ФЕДОР УГЛОВ
ВРЕМЕНА
Издательство ACT
Москва


ФЕДОР УГЛОВ
БОЛЬШАЯ
КНИГА
ХИРУРГА
ВРЕМЕНА
Издательство ACT
Москва


Углов, Федор Григорьевич.
У25 Большая книга хирурга / Углов Ф. Г. — Москва : Издательство ACT, 2019. — 1232 с. — (Большая биография).
ISBN 978-5-17-106086-2
Федор Григорьевич Углов — один из самых знаменитых русских хирургов XX века. Его уникальная хирургическая техника спасла жизнь тысячам пациентов. Академик Углов стал старейшим практикующим хирургом и сохранял свое мастерство до самой смерти, а прожил он сто четыре года.
Как многие талантливые люди Федор Григорьевич был талантлив во всем. Обладал он и удивительным даром рассказчика. В этой книге собраны его лучшие биографические романы «Сердце хирурга», «Будни хирурга» и «Под белой мантией». Эти произведения — бесценное свидетельство мужества самоотверженности и доброты врача. Их главные герои — пациенты. В каждой строчке чувствуется, как важна для доктора Углова каждая человеческая жизнь, как упорно, иногда почти без надежды на успех сражается он со смертью и побеждает ее.
Элементы автобиографии удачно переплетаются с элементами медицинского детектива и точным воссозданием жизни и быта советских людей. Книги академика Углова переведены на многие языки мира.
УДК 821.161.1-94 ББК 84(2Рос=Рус)6-44
ISBN 978-5-17-106086-2 © Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2019


СЕРДЦЕ ХИРУРГА


Сынок, делай людям добро.
Мама
Хирург должен иметь глаз орла, Силу льва, а сердце женщины.
Старинная поговорка
Глава 1 РОКОВОЙ СЛУЧАЙ
Бывает так: внезапный случай — и ты уже зависишь от него, он заставляет тебя принять неожиданное решение.
...То было на редкость ясное весеннее утро. После бессонной ночи, проведенной у койки тяжелого больного, оперированного мною, я возвращался домой. Дышалось легко, свободно, и хоть солнце еще не взошло, пряталось где-то за высокими домами — оно угадывалось в игре золотистых бликов, пробегающих по оконным стеклам, по тонкому утреннему ледку лужиц на асфальте.
Как волновал он, послеблокадный Ленинград!
Радостно было видеть бодрые, повеселевшие лица прохожих — без оружия, без противогазных сумок. Надписи на стенах зданий — с указателями ближайших бомбоубежищ, с предупреждением об угрозе артобстрела — были уже вчерашним днем, тускнели, не подновляемые за ненадобностью краской, и со спокойной деловитостью бежали по улицам автофургоны, помеченные такими будничными и такими дорогими словами: «Хлеб», «Продукты», «Овощи»... Где-то на втором этаже играли гаммы. Приподнято и, как мне казалось, с каким-то освобожденным чувством. Я остановился послушать, потом пошел дальше...
У трамвайной стрелки пожилая женщина в брезентовой куртке, по виду заводская работница или строитель, удерживала за плечи рыдающую девушку, а та вырывалась и сквозь слезы твердила: «Нет, нет, нет!..»
Я подошел к ним, спросил, не нужна ли помощь — я врач...
— Никто не поможет мне, никто! — крикнула девушка, и меня поразили тоска и отрешенность в ее глазах.
— Какая глупая эта девчонка, какая сумасшедшая. Ведь легла бы под трамвай, не окажись я на пустынной улице в этот момент, не помешай ей! — Женщина ругалась и в то же время успокаивала девушку, говорила, что теперь, когда одолели войну, ничего невозможного нет, можно поправить любую беду...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Да, да! — поддержал я, хотя по сбивчивым словам девушки, по затрудненному и специфическому дыханию и по гнилостному запаху изо рта уже понял, что толкнуло ее на такую ужасную попытку — покончить с собой; понял всю безнадежность состояния ее здоровья и все же сказал твердо: «Не делайте глупостей, мы вас вылечим!»
Назвал адрес нашей клиники — Института усовершенствования врачей, назначил время, когда прийти.
На что надеялся я, обещая незнакомой мне тогда Оле Виноградовой исцеление, избавление от невыносимых мук? Утешить ее, удержать от необдуманного поступка — это было, пожалуй, единственное желание. Ведь мы еще не делали операций, которые могли бы вылечить Олю, мы только нащупывали пути к ним.
Когда же девушка на следующий день пришла к нам, мы, подтвердив для себя клинически серьезность ее болезни, услышали горький рассказ-признание...
Какой может быть интерес к жизни, когда новый день встречаешь в страхе? Из месяца в месяц, из года в год...
Накануне Оля добилась приема у заведующей терапевтическим отделением районной поликлиники.
Та встретила холодно. Она понимала, что ничем не может помочь, и, наверное, от сознания собственного бессилия говорила резко, с досадой:
— Эффективных методов лечения вашей болезни нет. Но все, чем современная медицина располагает, вам назначим...
— Плохо мне, — еле сдерживая слезы, сказала Оля. — Это же невозможно — заживо гнить и неизвестно чего ждать! Ехала к вам, раскашлялась в трамвае — все сразу отхлынули от меня. Такой запах! И вы вот — я же вижу — отворачиваетесь... Как жить?
— Будьте терпеливы, — сказала заведующая, — вас, повторяю, лечат.
— А мне все хуже!
— А вы что ж — на чудо надеетесь?
Заведующая спросила раздраженно и тут же, стараясь смягчить свой безжалостный вопрос, поспешно добавила:
— Успокойтесь, Виноградова. Ступайте к своему участковому врачу — она поможет, сделает все, что в ее силах...
Домой Оля возвращалась, не видя дороги, не замечая ни встречных людей, ни звонкой весенней капели, ни поголубевшего, как бы раздвинувшегося от этой голубизны неба. Ей двадцать второй год, а вокруг — пустота. Эта проклятая болезнь! Она убивает не только организм; она убила все былые


надежды, мечты — об институте, счастливых днях, заполненных работой, отдыхом, когда можно пойти в театр или с компанией друзей уехать за город, в лес... Да только ли это! Как многообразна, содержательна жизнь... для других, но не для нее! Одна лишь Надя, любимая сестричка, утешительница, рядом...
Но почему же так, почему? Такая несправедливо тяжелая расплата за минуты давнего легкомыслия!
Ведь если припомнить, было как? С чего все началось?
...Светлый, солнечный день поздней осени. Оля вернулась из школы, пообедала в одиночестве — мама и сестра были на работе — и побежала к подруге, за два квартала, на их же улице. Побежала налегке — в плащике, босоножках, с непокрытой головой. А бурые листья срывались с деревьев и падали под ноги.
Они делали с подругой уроки; после русского взялись за математику: было две трудных задачи, решение никак не давалось — провозились до сумерек. А потом увлеклись изобретением причесок, смотрелись в зеркало — какая кому пойдет... Совсем стемнело, на улице поднялся ветер, по оконному стеклу ударяли капли дождя. Оля собрала свои учебники и тетрадки, из-за какого-то глупого упрямства не попросила у подруги чего-нибудь теплого, что защитило бы ее от дождя и ветра. Выскочила из подъезда, отважно бросилась навстречу непогоде.
Дома Олю, озябшую, посиневшую от холода, напоили горячим чаем, уложили в постель. Но в ночь у нее начался жар, температура поднялась до 40°, а к утру девушка впала в беспамятство. Врач признал у нее крупозное воспаление легких.
Болезнь протекала трудно. Лишь на восьмой день Оля пришла в себя, температура стала снижаться, хотя еще в течение месяца упорно держалась на 37,4—37,5°. И мучил кашель. Ни температуру, ни кашель, ни общее недомогание не могли сбить даже эффективные по тому времени лекарства и уколы.
Все же учебный год Оля закончила успешно, перешла в девятый класс. Чудесное лето с его живительным теплом и отрадным чувством свободы заставило позабыть недавние мрачные дни. Но лето промелькнуло быстро, а осенью, в пору холодных дождей, Оля, неведомо как простудившись, снова слегла в постель. Было обострение легочного процесса с повышением температуры и приступами кашля.
К желанному аттестату зрелости Оля шла через приступы болезни. В часы отчаянья поддерживала мечта: поступлю в медицинский институт, буду учиться, чтобы предостерегать людей от неожиданных болезней... Но все ее планы и налаженная жизнь семьи рухнули, сплетенные грозным словом: война! Отец в первые же дни ушел в народное ополчение и погиб.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO СЕРДЦЕ ХИРУРГА


Суровой блокадной зимой умерла от истощения мать, отдававшая часть своего полуголодного пайка ей, Оле. Практичной, волевой Наде каким-то образом удалось устроить сестру истопницей при военной кухне, и, вероятнее всего, только благодаря этому Оля перенесла блокаду.
Обострения болезни все чаще укладывали ее в постель — на длительное время. Возле была верная Надя, рвалась, тянулась из последних силенок — все для Оли, лишь бы Оленьке стало получше! Но болезнь неумолимо прогрессировала. Температура почти постоянно была повышенной, обильно выделялась гнойная мокрота с прожилками крови — до трех стаканов в сутки. Тяжелый гнилостный запах становился нестерпимым для самой себя, принуждал уединяться. Лежала, бездумно глядя в потолок, безразличная ко всему окружающему.
Однажды лучиком надежды промелькнуло сообщение, вычитанное в медицинском журнале. Оказывается, при такой, как у нее, болезни все же делают операции — разрезают гнойники. Правда, в журнале писалось, что после таких, даже успешно проведенных операций раны часто не заживают, остаются открытыми. И хоть страшно было представить себя на операционном столе — Оля побежала к хирургу. Тот внимательно осмотрел ее и, вздохнув, развел руками: операцию, которая нужна ей, — увы! — в Ленинграде не делают. Лучик надежды как мгновенно вспыхнул, так же мгновенно и погас...
А в тот день, когда Оля была у заведующей отделением районной поликлиники, она, вернувшись домой, из случайно подслушанного разговора узнала: Надя только из-за нее не выходит замуж за любимого человека, из-за нее жертвует своим счастьем.
Вот тогда-то я и повстречал у трамвайной стрелки отчаявшуюся Олю. И этот роковой случай стал для меня толчком к ускорению большой, дотоле неведомой работы...
Гнойные заболевания легких, хронические пневмонии с бронхоэктазами и абсцедированием, пожалуй, — самая мрачная страница в истории терапии и хирургии. Терапевтическое лечение давало лишь кратковременный эффект, и большинство больных погибали от интоксикации и амилоидоза почек.
В то время (вторая половина сороковых годов) лишь немногие хирурги осмеливались вскрывать абсцессы или же по частям извлекать изгнившее легкое. Смертность от таких операций была высокой, а у перенесших операцию часто оставались бронхиальные свищи или раны.
Сколько раз в военные годы мы с горьким чувством беспомощности стояли у постели раненных в грудь, не зная,


как им помочь. Они требовали операций, методика и характер которых были нам не ясны. Поэтому уже в конце войны, и особенно после нее, мы стали специально заниматься этой проблемой, много читали, экспериментировали.
Из отрывочных сведений, доходивших до нас, было известно: некоторых успехов в этой области достигли хирурги США. Крупицы их опыта были рассеяны по страницам специальных журналов на английском языке. Стало ясно: без хорошего знания языка не обойтись. И я обратился за помощью к Надежде Алексеевне Живкович. За счет скудного времени, что после работы оставалось на отдых, брал уроки — по полтора-два часа два раза в неделю. Заставлял себя всю литературу, в том числе и художественную, читать только на английском, со словарем, конечно; выписывал в тетрадь, особенно поначалу, чуть ли не каждое слово, узнавая значение этих слов на уроках у Надежды Алексеевны.
Помню, первую статью по хирургии легких, небольшую по объему, я читал ровно месяц, заполнив незнакомыми словами и непонятными оборотами речи всю тетрадь. Надежда Алексеевна, кажется, была довольна мною, как учеником, а я с радостью первоклассника воспринимал даже мало-мальскую ее похвалу... И совсем скоро читал уже не адаптированные, облегченные издания, что выпускаются как пособия для изучающих язык, а обычные книги на английском. И хорошо запомнил, как называлась первая из них — «The Scarlet Pimpernel». Роман из времен первой французской революции. Увлекательная по содержанию, она стала дорога мне: сдан экзамен самому себе — читать умею!
И чем больше я знакомился с литературой по лечению заболевания легких, тем настойчивее ощущал внутреннюю потребность вплотную заняться этой проблемой. Представлялось мне, что мы стоим на пороге ее решения — больше упорства, больше усилий... Порог переступить можно и нужно! От статей на английском перешел к немецким журналам — хотя с трудом, но справлялся сам; французские статьи переводила мне Надежда Алексеевна.
И началом в этом большом деле стала для меня осень 1945 года. В клинику поступила больная с множественными гнойниками в нижней и средней долях правого легкого. Чтобы вывести ее из тяжелого состояния, мы применили все, что было известно и доступно из консервативных и оперативных методов лечения. Решились даже на операцию: пересекли диафрагмальный нерв для паралича диафрагмы — в надежде, что, поднявшись, диафрагма будет опорожнять гной из гнойников легкого. Больной стало лучше, но болезнь не прошла, и гной¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА “1 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ники в легких остались. Чувствуя себя подготовленным к радикальной операции, я обратился к нашему руководителю Николаю Николаевичу Петрову с просьбой разрешить ее провести.
— Рано, папенька, рано, — сказал он. У Николая Николаевича было обыкновением называть своих помощников этим словом — «папенька».
Я, хотя досадовал в душе, понимал профессора: подобной операции мы не только никогда не делали, но даже не видели, как ее делают.
Веру Игнатьеву — так звали молодую, двадцати пяти лет женщину — мы лечили восемь месяцев, стараясь улучшить ее состояние то местным, то общим воздействием. Я, наконец, понял, что никакие консервативные меры больную не вылечат, и убедился, что теоретически (по книгам) и практически (на трупах и на животных) мною достаточно изучен этот вопрос. Николай Николаевич разрешил оперировать.
Наша первая операция (насколько мне известно, первая и в СССР) — удаление двух долей правого легкого — была сделана восьмого апреля 1946 года.
Сотни самых сложных операций были после, но эта, конечно, из незабываемых. Трудная сама по себе, она была еще и шагом в неизведанное...
Первое в жизни вскрытие грудной клетки, в то время как в памяти еще свежи сообщения, что какой-то больной умер от одного прокола плевры... Плевро-пульмональный шок!.. При одной мысли, что я должен широко раскрыть грудь больного, мое собственное сердце сжималось от страха... А тут еще сложность: оказалось, что я не могу вскрыть грудную полость. Она была в прочных спайках, почти в рубцах, и вся анатомия, которую я так тщательно изучал, изменилась до неузнаваемости. Надо подобраться к корню легкого, к его сосудам, но всякая попытка разделить спайки приводит к кровотечению.
Пишу эти строки и как бы заново переживаю свое тогдашнее состояние, все перипетии того дня!
Операция длится уже более двух часов. Наркоз не безукоризнен, местная анестезия из-за спаек малоэффективна. А мы между тем никак не можем обнажить сосуды, чтобы их перевязать. Сплошные рубцы. Чуть подашься к центру — того гляди перикард вскроешь, сердце поранишь. Пробуешь отделить спайки к периферии — задеваешь легкое, оно кровоточит. А к тому месту, где должны быть сосуды, никак не подобраться! Разделяя рубцы, можно легко поранить крупный сосуд, вызвать кровотечение... Как тогда его остановить?
Но сколько топтаться на месте? Не может же операция длиться без конца.


А тут еще, несмотря на непрерывное переливание крови, начало снижаться кровяное давление — грозный предвестник тяжелого шока!.. Прерываю операцию, даю больной отдохнуть, чтобы давление снова поднялось.
И опять все усилия напрасны — никак не могу обнажить сосуды. От сознания, что мне ничего не удастся сделать и больная погибнет на операционном столе, — я весь покрылся холодной испариной. Вся воля нацелена на то, чтобы сохранить самообладание, ясность мысли, твердость рук... Николай Николаевич, пристально следивший за операцией, отлично понимавший ее трудность и мою беспомощность в борьбе с этими спайками, тихо сказал:
— Что ж, папенька, не удастся, видимо, раздельно перевязать каждый сосуд. А больная может не выдержать столь затянувшейся операции. Придется корень легкого пересекать между зажимами небольшими участками и тщательно их прошивать. Иначе корень легкого в этих спайках вам, папенька, не разделить...
Как благодарен был я учителю, — искренне и глубоко переживал он и за больную, и за меня. И словно второе дыхание пришло, зажглась светлая искорка надежды... Действительно, почему не применить метод, не раз описанный в литературе? Он не совершенен — это ясно, но когда нет другого выхода, как быть?! Действовать!
Я стал захватывать ткань в том месте, где должны проходить сосуды, пересекать и прошивать. Постепенно, идя в глубь корня легкого, подобрался к крупному сосуду. Осторожно, затаив дыхание, освобождал его от рубцов.
— Осторожно, папенька, — словно уговаривал меня Николай Николаевич, и как я ни был в те минуты взволнован сам, чувствовал волнение своего наставника, — не порвите сосуд, не спешите... Пока все идет хорошо. Вы молодец, папенька...
Слова Николая Николаевича помогли мне собраться, еще осмотрительнее и в то же время увереннее продолжать операцию. И вот — наконец-то! — легочная артерия перевязана и пересечена. Важный этап пройден. Но подобных этапов в операции еще несколько.
Миллиметр за миллиметром шел я к нижней легочной вене и перевязал ее без осложнений. Остался бронх — в окружении лимфатических узлов и мелких сосудов. Его нужно обработать, чтобы не вызвать излишней потери крови. Давление и без того низкое... Пришлось второй разделать перерыв.
И вот последний этап — спайки. Они прочно держат легкое, к ним так трудно подойти, что пришлось дополнительно пересекать ребра и расширять рану, продлив ее от грудины
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Гj СЕРДЦЕ ХИРУРГА


до позвоночника. Весь мокрый от пота, я опасался, как бы под конец не ошибиться, не допустить непоправимое. Наконец, выделив доли из спаек, удалил их из плевральной полости. И впервые за много часов расслабил собственные мышцы. Все!..
Операция продолжалась четыре часа — долгих, как день. Не осталось, кажется, никаких сил, но расслабиться можно было лишь на секунды — перед нами лежал человек, в котором едва теплилась жизнь.
Я подробно рассказываю об этой операции и расскажу о некоторых других, потому что уверен: в книге о труде хирурга такие описания просто необходимы. Легко сказать, сделал операцию, но давайте хоть немного проследим, что же стоит за этими словами, постараемся понять, какова ответственность и та нагрузка, которая ложится на хирурга.
А пока — вернемся к рассказу о состоянии Веры Игнатьевой после операции.
Всю ночь и последующие трое суток мы не отходили от больной. Пульс у нее был сто шестьдесят ударов в минуту, слабого наполнения. Николай Николаевич Петров тоже днем и ночью по нескольку раз заходил в палату— давал советы, подбадривал нас. И сейчас, через годы, слышу глуховатый голос, чувствую успокаивающее прикосновение чутких пальцев. Как это важно, когда твой учитель вовремя оказывается рядом, душевным словом и мудрым замечанием поддерживает тебя!..
На восьмой день Николай Николаевич, осмотрев Веру Игнатьеву и выйдя из палаты, сказал мне:
— Ну, папенька, если ты и был грешен в чем — все грехи снимаю. Дело идет на поправку. Поздравляю!
А через два месяца Вера Игнатьева выписалась из клиники в хорошем состоянии. Температура была нормальной впервые за много лет.
Это была победа. Большая.
И хотя, вполне понятно, мы радовались ей, эта победа показала нам, как мы еще слабы, как мало умеем! В процессе операции выявились серьезные недостатки: и не только технические — операционные, но и диагностические, а особенно тактические. Было много неясного, как предупреждать операционные осложнения, как бороться с ними.
К этому времени стали вырисовываться контуры моей будущей докторской диссертации.
...Собрав всех нас, Николай Николаевич Петров распределял темы, говорил, кому написать журнальную статью, кто должен приступить к кандидатской диссертации, а кто — к докторской. Волнуясь, я ждал — что мне? На днях я сказал Нико¬


лаю Николаевичу, что хочу взять тему докторской диссертации по хирургии легких. Он промолчал. А сейчас, не дойдя до моей фамилии, закрыл совещание...
На другой день опять, как до меня дошел, — закончил разговор.
Подождав, пока все разойдутся, я попросил у Николая Николаевича разрешения поговорить с ним, вновь твердо повторил свое:
— Хочу разработать тему «Резекция легких».
— Какой вы, однако, настойчивый, папенька, — покачав головой, сказал Петров то ли с похвалой, то ли, наоборот, с осуждением. — Я ведь не специалист в этой области и не смогу быть полезным вам как руководитель.
— Сможете, — с невольным жаром и, вероятно, очень убедительно заверил я. — В специальных вопросах постараюсь разобраться сам, с помощью книг, а общее руководство и направление будут ваши, Николай Николаевич! Здесь вы мне дадите как никто другой.
Учитель думал.
— Ну вот что, папенька, — наконец сказал он, — два месяца сроку вам! Познакомитесь в основных чертах с состоянием этой проблемы, а потом скажете мне, какие вопросы подлежат разработке...
Для меня такой ответ учителя был как праздник. В назначенный срок я обстоятельно рассказывал Николаю Николаевичу о том, что в отечественной литературе совершенно не разработаны ни показания, ни методика, ни возможные осложнения при резекции легких.
— Как видите, Николай Николаевич, есть чем заняться, — закончил я как можно спокойнее, а сам в тревоге ожидал окончательного решения руководителя. — Клинику этого вопроса постараюсь дополнить экспериментами и анатомическими изысканиями...
Тема моей диссертации была включена в трехлетний план работы кафедры.
Однако хочу оговориться. О диссертации упоминается здесь только потому, что впоследствии в ней удалось обобщить определенный опыт, раскрыть новое направление в хирургии. Изданная отдельной книгой, она стала помощником в работе для многих хирургов... Меня же в тот период мало занимала чисто научная деятельность: интересовали и беспокоили люди, нуждавшиеся в помощи, люди, которых нужно было спасать.
После операции Веры Игнатьевой я с еще большей осторожностью стал думать о возможности новой подобной операции. До этого — пока изучал книги и экспериментировал на
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ГР СЕРДЦЕ ХИРУРГА


животных — думалось: сложно, но сумею! А оказалось: между экспериментом и книгой, с одной стороны, и операцией у больной, с другой, — дистанция огромного размера. Ведь по сути Вера Игнатьева осталась жива чисто случайно!
Прежде всего не было ясно: правильно ли мы ставили показания к операциям, правильно ли решали вопрос, кого надо оперировать, а кого лечить консервативно? Этот вопрос в отечественной литературе не был освещен, и я усиленно читал все доступное в библиотеках Ленинграда, особенно на английском языке. Затем, обобщив данные и свой скромный опыт, написал первую статью по грудной хирургии.
Другое, к чему я стремился, — постичь все детали резекции легких. Нужно заметить, что в те годы большинство хирургов отвергало турникетный метод операции, то есть пересечение всего корня легкого или доли его, пережатого турникетом. Указывалось на огромные преимущества раздельной перевязки элементов корня легкого или доли — каждого сосуда и бронха отдельно — метода трудного и неотработанного.
Сложным был и вопрос о разрезе. А ведь наилучший способ подхода к корню легкого имел большое значение для исхода операции... Поэтому, читая статьи разных авторов по методике резекции, я на трупах проверял рекомендации, вырабатывая свое суждение. Результаты поисков были представлены мною в виде обзора по методике резекции легких, опубликованного в «Вестнике хирургии».
Анатомический зал! Сколько часов проведено у его холодных столов, какие невероятные варианты возникали в голове, когда надо было приоткрыть завесу той или иной тайны... Здесь, работая на трупах, проверяя все известные по литературе разрезы грудной клетки для подхода к корню легкого, я выбрал тот, который показался наиболее целесообразным. Разрабатывая его, внес в его методику существенные усовершенствования, и, ставший обновленным, оригинальным, этот разрез вошел в печатные руководства, им пользовались многие хирурги.
Четырнадцать длинных месяцев с упорством сражающихся бойцов искали мы неизвестное в поставленной перед собой задаче: успешная резекция легких. Четырнадцать месяцев — от первой операции к следующей... И, право, не из-за любви к пышнословию вспомнил я тут про бойцов. У нас был именно передний край.
Разговаривая со мной, Оля Виноградова прикрывала рот платком, отворачивалась в сторону. Однако я все равно чувствовал тягостный запах гниения, и нужно было следить за


собой, чтобы случайно не показать этого, не обидеть ее лишний раз! На лице Оли были то отрешенность и безразличие ко всему, то вдруг оно искажалось глубоким страданием, душевной мукой, взгляд становился затравленным, жалким, и слезы, слезы... Человеческое горе во всей своей безысходности!
Как хотелось вернуть девушку в полузабытый ею мир земных радостей, в рабочий коллектив, к ее сверстницам... Но ведь нужно будет удалить все легкое! Операция, о которой ничего не сообщалось в отечественной медицинской литературе. Мы только знали, что попытки некоторых крупнейших хирургов сделать подобное или кончались печально, или сопровождались такими осложнениями, что они, по существу, сводили на нет результаты огромной, напряженной работы.
— Вы обещали мне, — говорила Оля, — обещали!
— Вашу болезнь без операции не вылечишь, — объяснял я ей. — А подобных операций мы пока не делали...
— Вы обещали! — твердила Оля в слезах.
— Сделать такую операцию — великий риск, — отвечал я. — Мы не можем идти на этот риск.
Однако в моем голосе, видимо, не чувствовалось категорического отказа, и Оля уловила это. Успокоившись, твердо сказала:
— Вы знаете, что я обречена. Если не будет операции — не будет никакой надежды на спасение. Умоляю — не отказывайте... Я все равно так больше жить не могу... И не хочу! Я опять... Я покончу с собой!
Последнее было сказано с такой осознанной решимостью, что я не сомневался: она исполнит задуманное.
— Хорошо, Оля, — ответил я. — Вы ляжете к нам в клинику на обследование... Не падайте духом.
Тщательно проведенное обследование подтвердило односторонний характер поражения. Правое легкое оставалось здоровым, а левое было полностью поражено мешотчатыми бронхоэктазами. Функция его была ничтожна. Оно представляло собою источник интоксикации и балласт для сердца. Ведь сердцу приходилось проталкивать кровь через нефункционирующее легкое.
Провели лечение, чтобы улучшить состав крови, уменьшить интоксикацию. Оля почувствовала себя лучше, мы увидели первую слабую улыбку на ее лице. Главное: она надеялась!
Меня же в то время смущало не только отсутствие хотя бы мало-мальского практического руководства по проведению подобной операции. Останавливала собственная неудачная попытка удалить правое легкое у больного. Такая попытка была, и хоть она принесла мне некоторую известность среди
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


врачей, но перед самим собой я должен был признать свою неподготовленность, понял, какие незапланированные, неожиданные трудности кроются в этой операции...
То была операция больного Рыжкова, сорока двух лет, поступившего к нам с множественными гнойниками правого легкого. Консервативное лечение не принесло ему облегчения, и Николай Николаевич Петров на этот раз уже сам посоветовал мне сделать операцию, тем более что общее состояние Рыжкова позволяло идти на риск.
Операция была назначена на 7 января 1947 года. При вскрытии грудной клетки мы обнаружили большое количество спаек, которыми все легкое фиксировалось к грудной стенке. С немалыми усилиями удалось подобраться к корню легкого, обнажить легочную артерию.
Огромный сосуд с тонкими стенками был перед моими глазами. Требовалось обойти его со всех сторон. Спайки мешали этому, а любое форсирование могло привести к разрыву стенок сосуда, и тогда — катастрофа. То были минуты сильнейших душевных переживаний и сомнений!
Бережно, с огромным трудом удалось обойти пальцем сосуд, провести лигатуру и перевязать его. И сразу — падение давления до угрожающего показателя! Прервали операцию и довольно долго ждали, прежде чем давление выровнялось. Однако при первой же попытке возобновить разделение спаек, чтобы обнажить другие сосуды, давление опять упало, и новый длительный отдых не дал ничего. Давление застыло на критических цифрах. А нужно было преодолеть еще и травматичные моменты — перевязать верхнюю и нижнюю легочные вены, перерезать и ушить бронх, разделить спайки между легким и плеврой. Разве Рыжков выдержит — при таком-то давлении! И невозможно ждать, когда оно поднимется, — сколько можно больному быть с открытой грудной клеткой?..
Что делать? Продолжать операцию — шок и верная смерть. А не продолжать нельзя. Из литературы я знал, что перевязка легочной артерии в эксперименте над животными заканчивалась некрозом легкого и гибелью подопытного. А у человека еще никто артерии не перевязывал... Никогда я не чувствовал себя таким беспомощным!
Вернулся в операционную отлучившийся ненадолго Николай Николаевич — потеснил нас, подавленно стоящих у стола, спросил:
— Сколько времени держится низкое давление?
— Около часа, — ответил я, — падение вторичное, почти не имеет тенденции к подъему...


— Кончайте операцию. Осторожно зашивайте рану, не прекращая борьбы с шоком.
— А как с легким? — взволнованно спросил я. — Легочная артерия-то перевязана!
— Выхода, папенька, нет, — сурово сказал Николай Николаевич. — Кончайте! Может быть, обойдется.
Последние слова учитель сказал уверенно и обнадеживающе. Зашили рану грудной клетки, приложили все свое умение, чтобы вывести Рыжкова из шока. К нашей радости и к удивлению, больной стал быстро поправляться, выделение мокроты прекратилось, температура была нормальная. Он пожимал мне руку, благодарил за избавление от страданий. Что я мог ему сказать? Объяснял сдержанно, что проведена лишь первая часть операции — перевязана легочная артерия, что, вполне вероятно, придется ему, Рыжкову, снова ложиться под нож...
— Конечно, конечно! — охотно соглашался он, полагая, что вся операция проходила по строго задуманному плану, радуясь, что уже после первого этапа он как бы заново вернулся к жизни — здоров, можно сказать. — Я понимаю, я готов!
Нужно отметить, что Рыжкова после операции мы наблюдали многие годы. Он чувствовал себя нормально, обострения легочного процесса у него не наблюдалось. Бесконечно благодарный нам, он охотно приезжал по вызову — для контроля или демонстрации. В свой последний приезд вдруг заявил мне:
— Не могу примириться, Федор Григорьевич!
— С чем же?
— Почему вас зовут доцентом, а не профессором!
— Рано мне в профессора, — отшутился я, невольно подумав при этом, какой нравственной перегрузки стоила мне операция Рыжкова.
— Не рано, — убежденно ответил он. — А если вам для звания профессора понадобится удалить мое второе легкое — я готовый, хоть сейчас!
Добрый человек! Говорил он это так серьезно, что похоже было — не шутит!
Операция перевязки легочной артерии у человека, от которой он не только не умер, но даже избавился от гнойного заболевания, произвела в медицинском мире громадное впечатление. Она обещала новые перспективы, новые открытия... В газетах писали обо мне, что я — «впервые в мире...» и тому подобное. Было, не скрою, лестно читать и слышать подобные слова, однако обострилось чувство ответственности. Хотел я для себя не случайных удач, а надежных результатов, добытых опытом, которые были бы уже системой...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Еще несколько раз применяли мы подобную операцию у других больных — уже сознательно, и, как ни странно, такого поразительного успеха, как в случае с Рыжковым, добивались не всегда. Забегая вперед, скажу, что позже я поручил разработать более детально эту проблему А. В. Афанасьевой в ее докторской диссертации, с чем она, по-моему, неплохо справилась. Тогда же мы долгое время не могли установить, почему легкое у больного не омертвело, в то время когда в эксперименте у животных оно всегда омертвевало. А суть была вот в чем... Перевязка легочной артерии приводила к резкому обескровливанию легкого, но через спайки с грудной стенкой образовывался коллатериальный (запасной) путь кровоснабжения, поддерживающий питание легкого. В то же время недостаточное кровоснабжение из-за перевязки главного сосуда приводило к сморщиванию легкого и постепенному запустению гнойных полостей. Так что, сделав эту операцию отчаяния по совету Николая Николаевича, мы — пусть и случайно, однако для пользы дела — получили хороший результат. Было основание радоваться этому? Разумеется.
Приблизительно в это же время ситуация, подобная нашей, возникла в операционной у А. Н. Бакулева, и он, как и мы, вынужден был непредусмотренно закончить операцию после перевязки легочной артерии. Его больной, как и наш Рыжков, почувствовал себя здоровым. Однако отдаленные результаты А. Н. Бакулев, к сожалению, не опубликовал... Вот что мы имели в своем активе в те месяцы, когда роковой, как я его окрестил для себя, случай столкнул меня и Олю Виноградову.
А к Оле все в клинике привязались.
Утром заходишь в палату:
— Здравствуй, Оля!
— Ой, Федор Григорьевич, а к нам на окошко птица садится!
— Какая же птица?
— Не воробей, но не хуже! Перышки чистит. Мы ее кормись
И ожившие глаза с надеждой смотрят на меня! Оля надеялась на нас, была уверена, что после операции к ней вернутся счастливые дни...
Операция состоялась 5 июня 1947 года.
Применили разработанный мною волнообразный разрез с пересечением ребер... Невероятного напряжения стоило освободить от спаек крупный сосуд, — это когда уже подошли к корню легкого, рассекли медиастинальную плевру. Сосуд нужно было отделить от окружающей ткани, обнести вокруг лигатуру и перевязать надежно, чтобы она не соскользнула. Делать это необходимо было с великой осторожностью, чтобы


нитка не перерезала тонкую стенку артерии, и это — в глубине, где так легко поранить аорту и легочную вену! Тут малейшая ошибка, неосторожное, нерассчитанное движение — и непоправимая беда. Я собрал волю, что называется, в кулак, старался ничем не выдать своего волнения. И мне, и неизменным моим ассистентам — Александру Сергеевичу Чечулину и Ираклию Сергеевичу Мгалоблишвили — необходимо было сейчас, как никогда, проявить все свои способности и умение.
В конце концов артерия была перевязана, прошита и пересечена; кровяное давление у Оли не упало, состояние не ухудшилось, и мы позволили себе сделать небольшой перерыв... Второй же этап операции при перевязке нижней легочной вены заставил пережить нас ужасные минуты. Из-за фиброза легочной ткани и смещения левого легкого в больную сторону эта вена оказалась глубоко в средостении, прикрытая сердцем и почти недоступная для хирурга. Чтобы ее обнажить, наложить на нее лигатуры, прошить и перевязать, ассистент, помогая мне, должен был довольно сильно отодвигать сердце вправо. Но сердце плохо переносит любое прикосновение, а тем более насильственное смещение...
Олино сердце тут же отозвалось дополнительными и неправильными сокращениями (аритмия), и врач, непрерывно измерявший по ходу операции кровяное давление, тревожно сообщил, что оно катастрофически падает. Сердце Оли грозило остановиться. И мы вынуждены были на какое-то время отступить, дать сердцу возможность выровняться...
Вновь ассистент отодвинул сердце для продолжения операции, и через несколько минут — новый перерыв. За ним — другой, третий... Сердце с каждым разом все труднее возвращалось к нормальной работе. Стремясь как можно быстрее закончить перевязку и пересечение вены, я вынужден был предостерегать себя от торопливости. Вена натянута, и если она выскользнет из лигатуры — конец... Остановить кровотечение из короткой культи нижней легочной вены практически невозможно.
Годы спустя, с приобретением опыта, мне, правда, удавалось это сделать. Однако что за мучения были!.. Но в тот день, несмотря на большой соблазн закончить операцию как можно скорее, у меня все же хватило выдержки и хладнокровия с особой тщательностью перевязать и прошить сосуд. А когда убедился, что перевязка сделана безупречно, пересек вену...
Операция продолжалась три часа сорок минут. Три часа сорок минут и почти два года работы над книгами, эксперименты над животными и анатомические изыскания... Три часа сорок минут за операционным столом плюс многомесячное
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ кЗ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
обдумывание каждой детали. И, конечно же, опыт первых трудных и весьма поучительных операций.
И длительная, самая тщательная подготовка больной, направленная на укрепление ее общего состояния. При поступлении в клинику Оля откашливала более шестисот миллилитров мокроты со зловонным запахом, а перед операцией — всего восемьдесят-сто миллилитров, уже слизисто-гнойной, без запаха, температура была стойко нормальной, улучшилась картина крови...
После операции покоя не наступает — ни для больного, ни для операционной бригады. Или, вернее, он приходит не сразу. Как только местное обезболивание перестает действовать, болевые импульсы с огромной операционной раны устремляются к мозгу, а это, как правило, вызывает падение у больного кровяного давления... Борьба за жизнь человека продолжается.
И в тот день — полутора часов не прошло, я отлучился, чтобы выпить стакан чаю, — ко мне прибежали с тревожным известием: Оле плохо!
Она лежала белым-бела, с очень слабым и частым пульсом, безразличная ко всему. Срочно ввели морфий, струйно начали вводить кровь, наладили дыхание кислородом... Розовели Олины щеки, стало ровным, хорошим дыхание... Двое суток мы не отходили от нее, пока угроза не миновала. А в последующие дни особое внимание обращали на то, чтобы рана и плевральная полость не нагноились.
Ведь тогда у нас не было никакого опыта выхаживания подобных больных после операции. Как горячо дискутировали мы, собираясь в ординаторской, как спорили, находя нужное решение! А порой, разгоряченные, все вместе шли в библиотеку — искать ответ в книгах.
Как сейчас помню раздумчивый кавказский голос Ираклия Сергеевича, его по-юношески пытливый взгляд, чистоту и доброту которого не могли погасить прожитые потом годы.
— Федя, а не лучше ли нам откачать всю кровь из плевры, чтобы случайно не нагноилась?
— А чем будет заполнена плевра, когда воздух всосется? — вступает в разговор Александр Сергеевич.
— Ну, диафрагма поднимется, ребра опустятся, постепенно чем-нибудь заполнится...
— Чем-нибудь она не может заполниться, — говорю я. — Туда, откуда всосется воздух, сместятся сердце и сосуды. А сосуды из-за смещения могут перегнуться, резко затруднят работу сердца.
— Подумать нужно, — не сдается Ираклий Сергеевич.


— Я согласен с Федей, что кровь откачивать не следует, — это опять Александр Сергеевич. — Кровь свернется и зафиксирует сердце на месте...
— А угроза инфекции?
— Угроза реальная, — соглашаюсь я с Ираклием Сергеевичем. — Будем на страже! Зато, если не откачаем кровь, позднее Оле будет легче...
— Это да, — кивает головой Ираклий Сергеевич. — Но надо думать, друзья, думать! Вы знаете, что Оля мне сегодня рассказала? Сон видела: луг в ромашках, и она бежит по нему. Бегу, говорит, Ираклий Сергеевич, бегу!..
И было славное чувство в душе: рядом с тобой такие же, как ты сам, увлеченные люди, они твои товарищи по работе, мы понимаем друг друга... Как много это чувство значит для дела и как часто нам в жизни не хватает его! Но в ту пору я был счастлив, что нахожусь среди хороших людей, что во главе нашего коллектива стоит мудрый и благородный во всех своих поступках Николай Николаевич Петров.
Не забудешь ту доброжелательность, с которой Николай Николаевич относился ко всем нововведениям, ко всем моим предложениям, направленным на разработку проблем легочной хирургии. Он лично не принимал участия в этих операциях, но часто успех нашей работы зиждился на вовремя поданном им совете. С бескорыстием большого человека все, что знал и умел сам, он щедро отдавал нам...
Не слышали мы от него упреков, когда случались неудачи. Николай Николаевич понимал, что они не от небрежения, а от недостатка опыта, на тернистой же тропе нового дела всегда поджидают непредвиденные неожиданности. Глубоко переживая наши неудачи, он в то же время оберегал нас от лишних эмоциональных потрясений, подбадривал и одновременно всем своим поведением показывал пример самого заботливого отношения к больным. Интересы больного человека ставились им превыше всего. И прогресс науки Николай Николаевич Петров прежде всего расценивал как помощь страждущему человечеству... В книге я еще не раз вернусь к этому дорогому для меня имени.
С Александром Сергеевичем Чечулиным мы оба были доцентами, но я заведовал отделением, а он исполнял обязанности заведующего клиникой. Однако за все годы нашей совместной работы Александр Сергеевич ни разу даже косвенно не подчеркнул свои формальные права давать мне те или иные указания... Его отношение ко мне и другим строилось на уважении, стремлении помочь в новых начинаниях, не было в нем ни зависти, ни боязни, что кто-то обойдет его. Это была, ко¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
нечно, школа Петрова. Александр Сергеевич беззаветно любил медицину, в совершенстве освоил профессию хирурга. Жаль только, что, будучи заядлым спортсменом, он отдавал своему увлечению слишком много времени, — докторская диссертация оказалась ненаписанной. И хотя он был прекрасным хирургом, опытным преподавателем, после того как ушел из института Н. Н. Петров, его не оставили заведующим кафедрой. На этот пост был избран другой, имевший степень доктора.
При всех моих операциях Александр Сергеевич ассистировал первым ассистентом, а вторым, как уже упоминалось выше, был Ираклий Сергеевич Мгалоблишвили, ныне профессор. В клинику он пришел с опытом, полученным на фронте. Энергичный человек, способный хирург, Ираклий Сергеевич защитил кандидатскую диссертацию и вскоре перешел в Военно-медицинскую академию, стал там доктором наук и занял кафедру хирургии в одном из периферийных вузов...
Благополучно законченная операция у Оли Виноградовой была для нас не случайной победой. Ей предшествовала двухлетняя кропотливая подготовительная работа. Операция положила начало более быстрому развитию этого раздела хирургии в клинике Н. Н. Петрова. Вслед за ней мы провели несколько подобных — по удалению долей легкого, затем по удалению всего легкого при абсцессе...
Интерес к работе клиники был необычен. Наши заявки на демонстрации и доклады в Хирургическом и Терапевтическом обществах принимались и включались в повестку дня сразу. Мы почувствовали даже то, что, вероятно, постоянно чувствуют удачливые люди искусства, — настойчивое внимание к себе со стороны других, ощущение внезапно пришедшей к тебе известности, чуть ли не славы. Однако когда серьезно работаешь и конца работы не видно, ты поневоле далек от праздного самолюбования. Были дороги теплота и уважение коллег, основанные на понимании твоих устремлений.
Запомнилось, например, такое. Однажды я услышал, как два хирурга средней квалификации обсуждали мое выступление и один, не видя, конечно, меня, сказал:
— А толковый этот парень Углов!
— Да, — согласился другой, — и молодой совсем!
Выглядел я тогда действительно молодо: черные волосы, невысокий рост, спортивная фигура. Рядом с Чечулиным и Мгалоблишвили, в которых было по сто девяносто сантиметров, как у хороших баскетболистов, я, конечно, проигрывал — не та солидность!
Да еще Н. Н. Петров как-то по-домашнему, сердечно называл меня всегда Федей, а Феде, замечу, было уже за сорок.


Возможно, мой внешний «несолидный вид» внушал определенное недоверие некоторых маститых хирургов, тоже в то время приступавших к освоению проблем хирургии легких. Лично же я с большим уважением относился к каждому из хирургов, кто работал в этой области. С удовольствием вспоминаю совместное выступление с Петром Андреевичем Куприяновым в Терапевтическом обществе.
Я демонстрировал двух своих первых больных — Веру Игнатьеву и Олю Виноградову. Обе чувствовали себя прекрасно. И все же было у меня некоторое ощущение робости. Еще бы — сам Куприянов, всесоюзная знаменитость, признанный авторитет, и я с ним... Попросил совета у Николая Николаевича. Тот внимательно, как на репетиции, прослушал мое выступление и сказал:
— Вам отводится для демонстрации семь минут, а вы, папенька, разбежались на целых девятнадцать. Вот это сократите и это... Кроме того, рекомендации излишне категоричны, а больных излеченных — всего двое. Хотя эффект разительный, но все же, Федя, — их двое, а не двадцать! Я советую вам никаких рекомендаций обществу не давать, а закончить свое выступление вот такими словами...
И Николай Николаевич привел их мне. На заседании общества, показав хороший результат операций у больных, раскрыв по клинической картине и по бронхограммам их состояние до операции, я закончил выступление следующим образом:
— Вместо выводов разрешите мне сослаться на слова одного французского философа, о которых мне напомнил мой учитель Николай Николаевич Петров: «Я ничего не предполагаю, я ничего не предлагаю, я только излагаю и прошу вас самих сделать вывод из изложенного».
Под аплодисменты я прошел на свое место, стал слушать доклад П. А. Куприянова. Он продемонстрировал больную, которой — приблизительно в то же время, что и я, — удалил левое легкое. Выводы его доклада совпадали с моими данными... И в дальнейшем наши выступления нередко перекликались, мы как бы дополняли друг друга.
Уже будучи заведующим кафедрой госпитальной хирургии 1-го Ленинградского медицинского института, я в 1951 году демонстрировал больного, у которого удаление пораженного раком легкого было произведено при внутриперикардиальной перевязке сосудов. Такая методика демонстрировалась впервые в нашей стране. Не было сомнения в ее прогрессивности: она расширяла технические возможности хирургов, способствовала увеличению операбельности таких больных... Поэтому на заседании общества слышались только одобрительные
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ГГ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
голоса. Лишь представитель клиники П. А. Куприянов сдержанно сказал, что они этой методикой не пользовались и что- либо говорить в ее пользу у них нет оснований...
Примерно через год я выступал уже с докладом на эту тему: сообщил о семнадцати операциях при раке легкого с внутри- перикардиальной перевязкой сосудов. Преимущества этого метода теперь уже доказывались на большом материале... В прениях взял слово Петр Андреевич Куприянов и, ссылаясь на меня, подтвердил надежность внутриперикардиальной перевязки сосудов легкого. Закончил он выступление неожиданным сообщением, что этот метод теперь широко применяется в их клинике.
— Мы с вами в одной упряжке идем, — сказал он мне с улыбкой во время перерыва. — А в упряжке должен быть надежный коренник. Так ведь?
Здоровье — это счастье человека. И нужно было видеть сияющие глаза Оли Виноградовой, слышать ее звонкий смех! Надя говорила мне, что забыла, как улыбается сестра, а теперь... Оля резвилась как маленькая — бегом, бегом, бегом... На четвертый этаж взбегала по лестнице, не чувствуя одышки, а ведь до операции на второй этаж поднималась с трудом, поддерживаемая нянечкой. Не было границ ее радости.
— Федор Григорьевич, — приметив меня во дворике, кричала она из раскрытого окна, — вы идете и ничего не видите!
— А что я должен увидеть?
— Все, что вокруг вас! — И смеялась.
И я, встряхнувшись, замечал, какой на самом деле хороший денек, небо высокое, чистое, много солнца и мягкой спокойной синевы...
Уже были в нашей клинике и другие больные, подобные Оле, гладко прошли операции и у них, они хорошо чувствовали себя в послеоперационный период.
Однако меня не покидало смутное ощущение тревоги: на первых порах нам посчастливилось, но знаем-то мы еще мало!.. Особенно заметно выявилось это, когда в клинику стали поступать больные с хроническими абсцессами. Их тяжелое состояние было серьезным препятствием для операции. У них так резко падало артериальное давление, что приходилось делать долгие перерывы в операции, а порой — просто немедленно прекращать ее, лишь бы снять больного живым со стола! Были случаи с печальным исходом...
Смерть больного всегда тяжело переживается хирургом, и вдвойне тяжелее, если происходит при разработке новых разделов хирургии. Тут и сам факт смерти человека, который


надеялся на тебя и к которому ты привык сам; тут и угроза успешному продолжению начатого тобой дела... Умрет больной во время операции или после нее — места не находишь, терзаешься, упрекаешь себя во всех возможных и невозможных ошибках и упущениях.
Не все способны понять, как сложен, а иногда и драматичен труд хирурга, прокладывающего новое направление в науке. Сколько обвинений и укоров летят ему если не в лицо, то в спину!
На одной из патологоанатомических конференций мы разбирали причину смерти больного, погибшего во время операции при раке пищевода. Вспоминая этот случай сейчас, четверть века спустя, невольно думаешь о том героизме, который проявили и больной и хирург: тяжелейшая операция проводилась под местным обезболиванием. Во время операции, при прохождении через левую плевру, пищевод можно было выделить лишь при условии, что опухоль не проросла правую плевру. Но знать заранее об этом хирург не мог. У больного правая плевра как раз оказалась проросшей опухолью и при выделении порвалась... Можно себе представить, что в эти минуты переживал хирург!
На конференции один из медиков-администраторов, уяснив вроде бы объективную картину случившегося, все же грозно изрек:
— Разговоры разговариваем. Не надо было рвать правую плевру — и все тут!
Сказано было так, что хирург чуть ли не обвинялся в том, что сознательно погубил человека. Как будто при подобной операции имелся другой выход!
Ужасно слушать несправедливые упреки, еще ужаснее оправдываться под их тяжестью... Мы старались на подобные мероприятия приглашать Николая Николаевича. Человек с непререкаемым авторитетом, он одним своим присутствием вносил успокоение в ряды ретивых администраторов.
О, эти печальной памяти так называемые лечебно-контрольные и патологоанатомические конференции былых лет! В какие судилища они превращались с их непременным стремлением во что бы то ни стало найти виновных! А коли виновного изыскивали — незамедлительно следовала административная санкция. И чтобы избежать неприятностей, хирурги всячески старались доказать, что всему виной одни лишь объективные причины... Это не шло на пользу делу: ошибки замазывались, когда на них нужно было учиться.
Николай Николаевич Петров постоянно внушал нам: при несчастном случае мужественно ищите, в чем ошиблись, не
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 большая книга хирурга
бойтесь этого! Поняв причину ошибки, вы не повторите ее в будущем, предостережете других...
— Николай Николаевич, вы считаетесь у нас в стране непревзойденным диагностом. Были ли у вас диагностические ошибки? — спрашивали мы у него.
— Были, — отвечал он. — Такие, что оказывались роковыми для больных. Неприятно вспоминать, но никуда не денешься...
— У нас при разборе врачей за ошибки сурово наказывают. Правильно ли это?
— Нужно наказывать за халатность, небрежность, — говорил Николай Николаевич. — А за ошибку, особенно при постановке диагноза, возьмется наказать лишь тот, кто сам у постели больного не решал сложных вопросов... Ошибка поиска — не ошибка от невежества и зазнайства. Это нужно различать.
...А мы мучились: что же делать с тяжелыми больными, у которых хронические абсцессы? Одна смерть, другая... Из- за этого может быть приостановлена вся наша так успешно начатая работа.
— Не брать на стол тех, для кого операция — непосильная нагрузка, — горячился Ираклий Сергеевич.
Поздним вечером, отдыхая, мы сидели в ординаторской.
— Отказывать несчастным в помощи? — возразил Александр Сергеевич. — У меня язык не повернется сказать больному: прощайте, мы вас выписываем, ничем помочь не в силах!..
— Друзья, — вступил в разговор я, — таких больных нужно готовить к операции, как готовили Веру Игнатьеву. Но положение их более тяжелое — что-то особенное требуется, искать нужно. Пенициллин на многих из них не действует. Так ведь? А что, если начать применять его местно?.. В очаг поражения.
— Это мысль! — живо отозвался Ираклий Сергеевич. — Ведь некоторые хирурги делают так — при маститах.
— Мысль, — задумчиво согласился Александр Сергеевич.
Сейчас может показаться странным: над чем бились! А тогда именно бились. В то время, не так уж и отдаленное от нынешнего, мы еще не умели справляться с угрозой воздушной эмболии, открытого пневмоторакса, кровотечения и некоторых других осложнений.
Взвесив все «за» и «против», мы пришли к единому мнению: поскольку ничто другое не помогает — вводить пенициллин прямо в легкое.
И был получен во многих случаях отличный результат. Тяжелые больные, которых длительное время лихорадило, после первых же уколов в легкое чувствовали облегчение, даже выделение мокроты у них исчезало, они легче переносили


операцию. Но не все! И вот с теми, кому не помогали внутри- легочные пункции, не знали, что делать. Отпустить из клиники — почти сказать: ты обречен, ты безнадежен... А среди таких — и это сознавалось нами с особой горечью — были дети. Поныне снятся их бледные личики с неизъяснимой печалью, рано уставшие глаза...
Запомнилась шестилетняя Валя.
Ее мать, психически ненормальная, привязала девочку к кровати и открыла форточку на всю ночь, — дело было зимой. Валя заболела тяжелой формой воспаления легких; после у нее было не менее тяжелое обострение. В клинику ее привезли чужие сердобольные люди. Нас, повидавших немало человеческих страданий, потрясла судьба этой девочки. Состояние ее было ужасным: левое легкое в гнойниках, постоянно повышенная температура, огромные выделения мокроты... В довершение всего в моче появился белок — первый признак начинающегося амилоидоза почек, а это — начало конца.
Я сам делал Вале уколы внутрь легкого — при тщательной местной анестезии, чтобы как можно сильнее пригасить болевые ощущения. Валя, поняв после первых же уколов, что от них ей становится лучше, шла в перевязочную без сопротивления, вела себя со взрослой рассудительностью...
— Немножко больно, зато потом будет хорошо — да?
Мы кивали в ответ: да, Валя, да, милая...
Меня часто не только что восхищало, буквально поражало сознательное отношение детей к своей болезни, понимание того, что все медицинские манипуляции, нередко болезненные, которые мучительно переносили даже взрослые, — необходимы, без них не обойдешься. В детях, которых коснулось горе, много мужества и терпения.
Пенициллин, вводимый Вале в очаг поражения, не помогал, интоксикация держалась. Девочка таяла на глазах. Я обратился к учителю:
— Николай Николаевич, а если девочке ввести однопроцентный хлористый кальций, как вы советовали делать при сепсисе?
Он задумался, ответил, размышляя:
— Что ж, это, вполне вероятно, даст результат... Ведь у таких больных нарушена проницаемость клеточной мембраны, особенно нервных клеток, нарушена и их функция. Попробуйте! Может быть, у подобных больных происходят те же процессы, что и при общем заражении крови... Тут, папенька, поле деятельности...
И мы решили применить Вале внутрилегочные уколы пенициллина с внутривенным введением больших доз одно¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА [X СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
процентного хлористого кальция. Девочка перенесла это вливание хорошо (а влили относительно большую дозу — сто миллилитров), но температура держалась. Тогда на следующий день — после обязательного предварительного контроля под лучами рентгена — мы ввели Вале внутрилегочно раствор пенициллина на новокаине.
К великой нашей радости, температура упала! Продолжая вводить кальций и одновременно делать внутрилегочные уколы, мы скоро добились значительного укрепления организма Вали, и операция по удалению у нее пораженного левого легкого прошла без осложнений. У постели девочки с охотой дежурили и врачи, и медицинские сестры. Через месяц уже можно было выписать нашу общую любимицу из клиники. Но никто за Валей не приходил, и мы задержали ее у себя еще на полтора месяца — пока длилось оформление в детский дом.
Испившая в детские годы горькую чашу до дна, Валя отвечала на нашу заботу любовью и лаской, и, право, до сих пор слышится мне ее трогательный голосок...
Нужно ли объяснять, что с этих пор у нДс в клинике метод борьбы с гнойной интоксикацией с помощью хлористого кальция и внутрилегочных пункций получил твердую прописку. А это — само собой, после опубликования в хирургической печати наших данных — привлекло внимание других медицинских коллективов. К нам приезжали, чтобы лично ознакомиться с методикой подобной подготовки больных к операции.
Правда, кое-кто из хирургов считал, что мы напрасно тратим время на такую подготовку, она не обязательна, когда врач в совершенстве владеет своей профессией... Такого мнения, например, придерживался Н. М. Амосов — хирург талантливый, однако человек несколько увлекающийся. Он писал, что безо всякой подготовки получает благоприятные результаты — гнойная интоксикация ему не помеха. Однако спустя некоторое время Н. М. Амосов признал, что все же в некоторых случаях он тоже находит нужным готовить больных к операции. И это признание только выгодно оттенило незаурядность характера и преданность науке блестящего хирурга и большого ученого...
Каких-нибудь два-три года прошло всего, а клиника Н. Н. Петрова стала известна в стране как один из ведущих центров торакальной хирургии. Наряду с лечением гнойных заболеваний легких мы уже принимали и больных раком легких. Николай Николаевич благословил нас на разработку очередной, совершенно новой проблемы — хирургии внутри- грудного отдела пищевода, и вскоре тут тоже были получены первые успехи. Обо всем этом и о другом, о нашем дружном коллективе энтузиастов, в котором каждый работал с един¬


ственной целью — спасти больного, еще будет рассказано в других главах. Мне же те годы особенно дороги потому, что именно тогда я становился на путь большой хирургии.
А начало пути, полного труда и дерзаний, проглядывается в далеких днях детства. Мои приятели по улице и школе хотели быть моряками и путешественниками, машинистами на не виденной нами железной дороге и знаменитыми сыщиками, с понятной мальчишеской легкостью меняя свои привязанности, наделяя себя новой мечтой... А я не помню, когда бы не хотел стать хирургом, твердо знал и стремился к одному — буду врачом, и именно хирургом. Так что начало всему — от порога отчего дома...
Глава 2 ДОМАШНИЕ ВЕЧЕРА
Мы жили в сибирском городке Киренске. На триста — пятьсот верст вокруг не было другого места, где бы еще имелась больница. И редкую неделю в нашем гостеприимном доме не останавливались на ночлег приехавшие издалека знакомые. «К доктору, — говорили они, — дал бы он облегченье!..»
Уважительно произносилось имя киренского хирурга Светлова. Руки у него, как я сейчас понимаю, были искусные, душа чистая, сострадательная к чужой беде. Он был из тех благородных русских натур, которые на заре нового, двадцатого века связали свою жизнь со служением простому народу, стремились в глухих, медвежьих углах нести людям знания, культуру, собственным примером учили добру и бескорыстию.
Какими счастливыми, буквально заново воскресшими уезжали в свои деревни после светловских операций наши гости! А однажды произошло такое, что вовсе укрепило мое желание — буду как Светлов!
...В деревне подрались парни. Местные задумали проучить пришлых, чтоб те не ходили к ним на вечеринки, не смущали девушек: пусть, мол, со своими красавицами веселятся! Обычная потасовка переросла в кровавое побоище. Среди пострадавших оказались мой двоюродный брат Петя и его дружок Василий. Брату нанесли сквозное ранение правого предплечья с перерезом двух нервов. Василия ударили ножом в шею, был, по-видимому, поражен крупный сосуд. Парень от потери крови несколько раз терял сознание.
В Киренск раненых привезли в тяжелом состоянии. Помню запрокинутое посиневшее лицо Василия, уложенного в телеге,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


его безжизненно свесившуюся руку. Петя запекшимися губами просил пить. Я, переживая, ходил под окнами больницы, было тревожно видеть через стекла мелькание белых халатов, но я все же верил: доктор Светлов поставит парней на ноги.
И после было радостно сознавать, что мои надежды оправдались. Я словно бы в самого себя поверил: можно научиться спасать людей!
Как-то вечером всей семьей мы читали вслух «Ущелье дьявола» Дюма. Там есть эпизод: внезапно заболела маленькая девочка, перепуганная мать бежит к врачу, но тот соглашается спасти крошку лишь при одном, унизительном для женщины условии... Слезы навертывались на мои глаза, я ненавидел этого бессердечного лекаря, был готов в те минуты мчаться туда, к бедной девочке, чтоб спасти ее.
Такие вечерние чтения были обыкновением в нашем доме. Сколько хорошего давали они нам, детям! С тех пор, например, наизусть помню поразившую тогда мое воображение поэму Пушкина «Братья-разбойники»... Заключенная в книгах великая сила, словно живительная кровь, переливалась в наши сердца.
Обычно в сумерки, как только отец, вернувшись с работы, отдохнет и закончит неотложные дела по хозяйству, а мы приготовим уроки, садились вокруг стола у зажженной лампы и допоздна читали вслух. Начинал отец, читал он с большим чувством. Особенно любили мы исторические романы. Они давали нам понимание того, как велика наша страна, как богата она интересными, даровитыми людьми, как нуждается в полезных делах! Слово Pom/л приобретало для нас конкретный смысл, было таким же близким и родным, как другие понятия — дом, мама, папа, товарищи...
Когда в книге попадались трогательные сцены, у отца заметно дрожал голос, а иногда он даже прерывал чтение, чтобы успокоиться. Человек трудной судьбы, испытавший унижения, несправедливость, он был чуток к горю других. А всегда так: страдания других лучше понимает тот, кто сам страдал. Вспоминаются строчки Ивана Никитина из его «Бурлака»: «Эх, приятель! И ты, видно, горя видал, коли плачешь от песни веселой!..»
Нередко в такие вечера мы слышали от родителей рассказы о минувших днях — они как бы служили живой иллюстрацией к узнанному из книг, дополняли их, заставляли нас задумываться над суровой правдой жизни. И снова хочется сказать, с нежной благодарностью вспоминая отца, маму: прекрасной школой воспитания были домашние вечерние чтения-беседы!
Вот отец, отложив в сторону книгу, задумавшись над судьбой литературного героя, говорит:


— Да, и ему пришлось хлебнуть мурцовки...
— А что такое мурцовка? — спрашиваем мы.
— Арестантская еда из крошек хлеба и сырой воды, — поясняет отец. — Мы на этапе только этим и питались...
— А что такое этап?
Отец отвечает строчками из Некрасова:
Под караулом казаков с оружием в руках Этапом водим мы воров и каторжных в цепях...
Он замолкает, тень нелегких воспоминаний набегает на его лицо.
— Папа, — спрашиваю я, — а как у тебя все это было?
И детское воображение уже рисует картину: под низким хмурым небом по чавкающей осенней дороге бредут закованные в цепи арестанты, их мочит дождь, ошметья грязи из-под копыт казачьих коней летят им в лица, и нет конца этому печальному пути, и вот уже кто-то из несчастных со стоном валится на холодную землю...
Семнадцатилетним юношей несколько месяцев брел по этапу мой отец.
Родился он в 1870 году, в семье потомственного пролетария, рабочего нижнесалдинских заводов (Нижне-Тагильский округ Пермской губернии) Гаврилы Тимофеевича Углова.
Заработок у Гаврилы Тимофеевича был ничтожный, а семья большая, и старшие дети — дочери, которых на завод не устроишь... Поэтому сын Гриша на одиннадцатом году пришел в заводской цех.
Четыре класса приходского училища (образование, которым в ту пору мог похвастаться редкий из рабочих), природный ум, бойкий характер способствовали тому, что мальчик в четырнадцать лет уже был умелым слесарем и токарем по металлу. А это определило к нему и отношение взрослых товарищей — вместе с ними он участвовал в тайных собраниях, где под руководством исключенного из университета за революционную деятельность студента читалась запрещенная литература, обсуждались меры борьбы с предпринимателями...
Так продолжалось до тех пор, пока в рабочей среде не оказался провокатор. И самое обидное, что предал всех человек, которого и подозревать-то не могли, — из пролетарской семьи. Он сразу же получил повышение по работе, открыто похвалялся своими «успехами». А у Григория Углова, у всех других провели обыски и тут же уволили с завода с «волчьим билетом».
Григорий Углов, темпераментный по натуре человек, забияка, участник слободских драк, вместе с другими подкара¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


улил провокатора, и они хорошенько проучили его. И хотя драки в слободе — явление привычное, дня без них не обходилось, в этом случае полиция вмешалась живо. Делу придали политическую окраску, состоялся скорый суд: ребят осудили на вечное поселение в Восточную Сибирь. Вначале острог, а потом и этап — под конвоем, в одной связке с уголовниками, убийцами, клеймеными разбойниками...
Здесь, в Сибири, отцу было разрешено жить в районе между Качугом и Витимом. Долго он скитался в поисках работы, кормился тем, что чинил по деревням посуду, нанимался пасти лошадей, помогал местным жителям в уборке урожая, а в длинные зимние вечера, когда на улице трещал жестокий мороз, становился даже сказочником — за умение живо, увлекательно и весело рассказывать получал кусок хлеба и возможность переночевать в тепле. Тут, конечно, выручала давняя привязанность к книгам, в рассказах был удивительный сплав когда-то вычитанного и приукрашенного собственной буйной фантазией...
Скитания продолжались до тех пор, пока не подвернулась удача: взяли масленщиком на пароход «Каролонец». Пароход, принадлежащий богатому судовладельцу, курсировал по широкой, неоглядной Лене. Теперь были постоянная работа и твердый заработок. А главное, пароход — это машина, механизм, это железо, то, по чему скучали руки отца — заводского человека. Летом — в плавании, а зимой, когда «Каролонец» стоял в затоне, Григорий Гаврилович Углов удивлял всех в мастерской умением исполнить любую, самую тонкую слесарную и токарную работу.
Осенью 1889 года «Каролонец» с большим грузом вышел из Витима. Внезапно начались ранние жестокие морозы, по реке навстречу плыла шуга, плицы колес, ударяясь о льдины, ломались, приходилось их чинить в ледяной воде. Ход был медленный, а всем — капитану, механику, матросам — хотелось дойти до Киренска, где жили родные. Но усилившиеся холода остановили реку, заковали ее в ледовый панцирь — помятый, ободранный пароход с большим трудом пробился к пристани Бабошино. До Киренска оставалось пятьдесят пять непреодолимых километров.
Пришлось зимовать в Бабошине. «Каролонец» поставили на прочные балки, ремонтировали, заменяли пришедшие в негодность части, красили... Хотя и долгим был рабочий день, но молодость брала свое — при первой возможности, особенно по воскресеньям, Григорий Углов с дружками уходил на гулянье в соседнюю деревню Чугуево.


Вот тут-то я и должен перейти к рассказу о своей матери, сыновнюю любовь и большое уважение к которой не стерли годы.
А рассказ о матери необходимо начать с далеких дней, на событиях которых — отсвет самой русской истории...
По реке Лене, дивясь ее простору и дремучей красоте таежных берегов, плыли на лодке три плечистых синеглазых и русоволосых брата Бабошиных: старший — Афанасий, средний — Иван, младший — Егор. В поисках лучшей крестьянской доли добрались они сюда из полунищей степной России... Во время ночных стоянок дикие звери непугано ходили вокруг их костра, а братья, еще боясь поверить в свое счастье, подбадривали друг дружку: тут не пропадем, тут жить можно!
Плыли неспешно, приглядываясь, где бы поселиться навсегда, чтобы не только для охоты раздолье нашлось, чтоб хлеб сеять можно было.
Осенью добрались до Киренска. Тут, в четырех верстах, закладывалась деревня Хабарово. Бабошины, мастера на все руки, решив подкопить деньжат, нанялись рубить, ставить и отделывать избы и зазимовали здесь. Когда прошумел ледоход, собрались в путь-дорогу, но средний, Иван, заупрямился: крепко держала парня местная красавица. Старший и младший, ругая и жалея Ивана, отплыли вдвоем...
Скоро ль, долго ль плыли, но однажды достигли такого места, которое очень им приглянулось. Небольшая быстрая речушка впадала в Лену, рядом голубело озерцо, где воду копить можно, а кругом нетронутый лес. Братья видели: мельницу поставить — места лучше не найдешь.
По речке жили тунгусы, промышлявшие охотой. Бабошины пошли к ним с поклоном — проситься в соседи.
В большом чуме собрались старики — сидели на оленьих шкурах, важно курили трубки с длинными тонкими мундштуками, смотрели на двух рослых молодых русских мужиков.
— Однако зачем пришли сюда? Для чего просили собрать старейшин?
— В соседи желаем.
— Однако что делать будете? Охотой не проживете, надо в тайгу далеко ходить, вы не умеете. А земли — хлеб сеять — нет. Мы зерно охотой зарабатываем, меняем... а вы что?
— А мы хлеб будем мельницей зарабатывать. Построим водяную мельницу, молоть станем — у хлеба без хлеба не останемся.
— Это какая такая мельница?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Гп СЕРДЦЕ ХИРУРГА


Тунгусы непонимающе переглядывались, братья — как могли, словами и жестами, — объяснили. Тунгусы наконец поняли, заулыбались, возбужденно заговорили на своем языке. Старшина сказал:
— Польза от вас, однако, есть. Оставайтесь. Будем давать наш хлеб молоть. Руками зерно мелем-мелем, долго, однако! На охоту ходить некогда...
И вскоре потянулись подводы с мешками к Бабошиным, или — как говорили местные — на Бабошиху. Так назвали мельницу, речку тоже стали звать Бабошихой, а когда по Лене пошли пароходы, другого имени для пристани не искали: Ба- бошино.
Так мои прапрадеды (по материнской линии) закрепили в Сибири свою фамилию.
А деда моего — уже внука старшего из Бабошиных, Афанасия, — звали Николаем Петровичем. Он рано остался вдовцом, с двумя малолетними детьми на руках — трехлетним Ефимом и двухлетней Настасьей, моей матерью.
До конца дней своих горевал дед по жене — Варваре Семеновне, и вся любовь тоскующей души была направлена на детей. Из-за них он не женился снова, попросил лишь своего брата Осипа, чтобы днем, когда занят работой, Ефим и Настенька находились бы под присмотром в братниной семье. Несмотря на уговоры Осипа и его жены, он каждый вечер, как бы поздно ни возвращался с поля или из леса, уносил на руках спящих детей в родной дом, говоря, что без них ему света нет.
Хотя и не знал Николай Петрович Бабошин грамоты, но человек был любознательный, впечатлительный — хотел он видеть дальше того, что окружало его, и поэтому в доме деда часто находили приют ссыльные, особенно политические. Совестливый, он ни в каких делах не шел на обман, на хитрость, и как ни тянулся изо всех сил, сколько ни работал — бедность не отступала. Забегая вперед, скажу, что «по наследству» перешла она и к сыну, Ефиму. Рано возмужавший в тяжелом крестьянском труде, что только ни делал он, чтобы выбиться из нищеты, даже уходил золото мыть на Бодайбинские прииски, но призрачная мечта о сытой жизни так и оставалась мечтой...
А Настенька, на которую отец молиться был готов, как две капли воды походила на свою покойную матушку. Уже с двенадцати лет девочка самостоятельно вела весь дом. Отец с Ефимом уходили корчевать пни, чтобы хоть добавочный кусок пашни отвоевать у тайги, а проворные руки Настеньки то на огороде мелькают, то в хлеву у коровы, то обед она стряпает, пол моет, белье штопает... Останавливавшиеся в доме ссыльные удивлялись: такая маленькая, ребенок еще, и столько у нее


забот, и поиграть-то с ровесниками некогда, жалко девочку! Некоторые из них, находившие тут приют и ласковое слово в трудную для себя пору, надолго задерживались, помогая Настеньке, как могли.
Впоследствии мать рассказывала нам про одного из таких — про каторжника Каллистрата.
Двадцать пять лет провел Каллистрат в сыром подземном руднике, прикованный цепью к тачке. Когда пришло желанное освобождение, не мог он уже выпрямиться в полный рост, не разгибались у него и пальцы на руках. Зайдя в ненастный день обогреться, он так и остался в доме Бабошиных навсегда, стал в семье своим человеком. И мать, вспоминая его, говорила: «Каторжником Каллистратушку называли, а добрее человека трудно было сыскать!» Несмотря на искалеченную жизнь, на болезни, он сохранил ясность души, способность к доброй шутке... Зайдут к повзрослевшей Насте подруги или знакомые ребята, а Каллистрат на глазах у них вдруг вытаскивает из Настиной постели сучковатое полено, говорит: «Капризная царевна заснуть не могла, когда ей под перину горошинку положили, а наша Настенька сегодня на бревне распрекрасно выспалась!» И заливается при этом веселым добродушным смехом, и всем другим весело...
Когда я слушал рассказы матери и отца про людей, подобных Каллистрату, зарождалось во мне желание пристальнее вглядеться в своих земляков, с невольным восхищением думал я о сильном и терпеливом русском человеке, достоинство и доброту которого не могут вытравить никакие невзгоды, самые тяжкие испытания.
С тех пор помнится мне одно стихотворение, неизвестно кем написанное, сложенное, возможно, в народной среде, — о характере истинного сибиряка. При всей непритязательности, внешней простоте этих строк в них, по-моему, очень верно подмечены и как бы сконцентрированы те душевные и деловые качества, что отличают русского человека:
Смелость, сметливость, повадка Ездить по стране,
Чистоплотность, ум, приглядка К новой стороне.
Горделивость, мысли здравость,
Юмор, жажда прав,
Добродушная лукавость,
Развеселый нрав.
Политичность дипломата В речи при чужом.
Откровенность, вольность брата С истым земляком.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 большая книга хирурга
Страсть горячая к природе От степей до гор,
Дух, стремящийся к свободе,
Любящий простор,
Поиск дела, жажда света.
Знать: да что? да как?
Стойкость, сердце золотое!
Вот наш сибиряк!
И это — умение с достоинством встретить и вынести любую напасть, желание помочь другим, охота к труду — были в нашей матери. Однако я, кажется, тороплюсь — нужно вернуться к тем дням, когда в деревне, под отцовской крышей, жила работящая, умная девушка Настенька. Впрочем, уже тогда, в семнадцать своих лет, за прилежность, скромность, за то, что с детского сиротского возраста, не жалуясь, а с улыбкой, самостоятельно вела она хозяйство, деревенские величали ее почтительно: Настасьей Николаевной. Даже на молодежных вечеринках парни обращались к ней по имени-отчеству.
Уже взрослым услышал я в деревне рассказ. Может, и ничего особенного в нем нет, так себе, крошечный эпизод, но в эпизоде этом, в том, что через многие годы остался он на памяти чугуевских жителей, ощущалась их уважительность, доброжелательность к Настасье Николаевне.
А дело было так. Чугуевских ребят и девчат пригласили на гулянье в село Горбово — по соседству, за пять верст. В разгар вечеринки вышло какое-то недоразумение, и серьезное: гор- бовские парни, вспылив, выскочили из избы на улицу, стали выламывать колья, грозились ножи в ход пустить. Гости же заперли двери на засовы, притаились: в чужой деревне — не в своей!
Выманивали, выманивали горбовские чугуевцев, но те отмалчивались. И вдруг в окно, разбив стекла, влетел конец огромного бревна, со свистом стал ходить по избе — от стены к стене. Ребята разбежались — кто в сени, кто на кухню. Девчата с визгом полезли под стол, под лавки, забились на печь. И только Настенька, выбрав момент, села на разгуливающее, сокрушающее домашнюю утварь бревно, оправила юбку и запела! Бревно вздрогнуло, покачнулось и замерло. За окном грозно спросили:
— Это кто сел на бревно?
— Я, — ответила Настенька и, обращаясь к главарю горбов- ских парней, шутливо-укоризненно сказала: — Это что ж, Василий Васильич, вы такую игру выдумали? От нее не весело, а один шум. И скучно нам: пригласили, а сами на улице развлекаетесь, гости-то без хозяев — это правильно?


Разбушевавшийся Василий, польщенный вниманием Настеньки, ответил ей вежливо, с готовностью услужить:
— Мы к вам, Настасья Николаевна, завсегда по-хорошему!..
А Настенька в этот момент шепнула своим, чтоб двери открыли, и бояться не нужно, а если не пустить Василия с дружками, они избу по бревнышку раскидают... Василий вошел, сняв шапку, поклонился и, чтобы показать, какие они тут, в Горбове, щедрые, гостеприимные, приказал своим приятелям:
— А ну на стол — конфеты, вино, орехи!
Настенька подругам шепнула: «Пойте!» А сама Василия за руку в хоровод ведет, говорит ему:
— Вино до следующего раза обождет. Попляшем, попоем да восвояси... С утра молотить, и кони голодные стоят, на них утром работать. Ждем вас у себя, Василий Васильич!
Тот чубатую голову склонил:
— Мы, Настасья Николаевна, с полным нашим удовольствием!..
Уехали из Горбова с миром, а в поле дали волю смеху: покаталась Настенька на бревне! И если б не это катанье, погуляли б колья по спинам чугуевских ребят и кого-нибудь домой изувеченным повезли...
Вот в ту пору на одной из вечеринок заприметил и полюбил Настеньку с первой же встречи Григорий Углов, гармонист, любитель помериться силой в драке, но и — знали все — мастер «золотые руки», умеющий, как никто другой, работать. Лихо носил он матросскую фуражку, ходил форсисто, дерзко и насмешливо поглядывал на других. Шел ему девятнадцатый год.
Зачастил Григорий в Чугуево! Настеньке тоже по сердцу был этот парень — белолицый, смелый, и лишь не нравилось ей, что охотлив он до пьяных гулянок, дебоширит, уж очень настойчиво, не стесняясь никого, преследует ее, в дом повадился ходить, с Ефимом для этого дружбу свел...
Заслал Григорий, как обычай требовал, сватов, но не тут- то было. Сама Настенька, покоренная преданной любовью Гриши, уже соглашалась на замужество, но отец со сватами даже разговаривать не стал, показал им от ворот поворот. Не мыслил он свою жизнь без дочери, не мог представить даже, что уйдет она из дома, а тут к тому ж и домогается ее пришлый, чужой человек, который хоть и мастеровой, но от земли далек, катается на пароходе вниз и вверх по реке, и неизвестно еще, куда он увезет Настеньку, будет ли она с ним счастлива... Нет уж!
Три года подряд — осенью, когда «Каролонец» становился на зимовку, и по весне, когда уходили в плаванье, — упрямо засылал Григорий Углов сватов в дом Бабошиных. Лицом по¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА $ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ g БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
чернел, про веселые песни забыл и не мог отступиться. Однажды, отчаявшись, пришел к закадычным друзьям Николая Петровича — Матвею Лаврентьевичу и Пелагее Ивановне, — сказал, что на колени перед ними упадет, только пусть помогут, сосватают Настеньку, а то уж и жизнь не мила... Но Николай Петрович и тут остался непреклонным, да еще строго выговорил своим друзьям, чтоб не сердили его, ничего с этой затеей не получится.
Однако Пелагея Ивановна, задобренная гостинцами Григория, женским чутьем понимавшая, что при такой пылкой любви дело нужно добром кончать, снова уговорила Матвея Лаврентьевича пойти к Бабошиным. Но Николай Петрович, когда они вошли в дом, на приветствие не ответил, полез на печь, лег там, отвернувшись к стене. Тогда Пелагея Ивановна тоже полезла на печь, повела с хозяином разговор о том, о сем — про цены на хлеб, про диких кабанов, что повадились из леса на огород бегать, урон от них большой, про погоду еще... Николай Петрович тоже понемногу разговорился. А сваха долго искала что-то у себя в карманах, нашла и протянула ему: «Поешь!» — и сама себе в рот положила. Николай Петрович пожевал, спросил: «Ты чего это, кума, чесноком меня кормишь?» — «Иль не вкусно? — ответила Пелагея Ивановна. — Хлебушком нужно заесть. Пойдем к столу». Так спустились с печи.
А за столом, продолжая разговор, Пелагея Ивановна неожиданно сказала: «Дай-ка руку, кум!» Николай Петрович, ничего не подозревая, протянул руку, Матвей Лаврентьевич быстро принял ее, а проворная сваха со словами: «Господи благослови!» — тут же разняла их руки. Николай Петрович на божницу взглянул, а там восковые свечи тихо теплятся. Выходит, ударили по рукам, у него взяли согласие на замужество дочери. «Настасья!» — закричал Николай Петрович таким голосом, что всем жутко стало, и зарыдал безутешно, уронив голову на стол...
Какие слова нужно найти, чтобы написать о материнской мудрости и материнской любви? Написать вообще о матери и, что самое трудное, о своей матери, которой обязан всем.
Передо мной — пожелтевшие странички писем былых лет. Вот неровные, торопливо бегущие строчки, выведенные рукой моей двоюродной сестры Ольги, дочери Ефима Николаевича. Женщина в годах, она возвращается памятью в незабываемые дни детства, и главное лицо в ее воспоминаниях — тетя Настасья, моя мать.
«Меня поражала всегда тишина в доме у вас, — рассказывает Ольга. — Никто никогда ни на кого не кричал, никто не


плакал, не жаловался. Все шло как хорошо заведенные часы: тихо, спокойно. Все работали по силе своих возможностей. У старших детей — большие работы, у младших — малые. Если сказали — вычистить двор, его сейчас же чистят, не оставят на потом, никто не убежит к соседям играть... Мои родители нередко посылали меня к куме Настасье, как говорила мама, на исправление поведения. Потом она спрашивала у тети Настасьи: «Ну, как моя дочь себя вела?» А тетя Настасья всегда хвалила меня и удивлялась, почему я непослушная дома. Скажет, бывало, маме: «Ты с ней будь ласковой, она и станет послушна».
Я называю тетю Настасью великой матерью. Сколько лет прошло, а помнится такая картина. Вы тогда жили у тети Нилы, была осень или лето, и мы с братом Колей ночевали вместе с вами. Мы на полу, вы на кровати, а у кровати висит зыбка. Я проснулась от тихого разговора. Тетя Настасья кормила ребенка. Потом она подошла к каждому, поцеловала меня, думая, что я сплю, кому подушку поправила, кому одеяло — ко всем прикоснулась, всех приласкала...»
Сколько волнующих воспоминаний вызывают у меня строчки этого письма! Ведь она, наша мама, совсем не ходила в школу, была неграмотной, но, обладая прекрасной памятью, легко запоминала содержание книг, что читались в доме вслух, неплохо знала историю русского народа, помнила даты важных событий, имена и дела выдающихся людей. Ее суждения были просты, человечны, поражали глубиной обобщений и своей безошибочностью. Особенно близко к сердцу принимала она судьбы своих односельчанок, в разговорах всегда защищала женщин и нам говорила: «Женская доля тяжелая, с положением мужчины не сравнить. Женщина, кроме большой работы, несет на себе заботу о семье, о муже, часто не слыша доброго слова. А даст она волю сердцу — тут ей позор и оскорбления ото всех!»
Однажды, бросив вызов деревенским порядкам, одна наша соседка ушла от мужа к поселенцу из ссыльных. По тем временам это был героический поступок. Вчерашние подруги плевали ей вслед, норовили за волосы ухватить, оскорбляли, как могли... И моя сестра Ася — ей было лет пятнадцать — сказала маме: «Аннушка казалась хорошей, а поступила так, что прощения ей нет!» Мама помолчала немного, словно раздумывая, сможет ли дочь понять ее, и ответила: «А ты, Ася, не чужим словам доверяйся, а сама подумай. Ведь Аннушка, живя с Макаром, ходила ежедневно в синяках, кроме ругани, ничего не слышала. Не жизнь у нее была, а мука. Вот она и потянулась к совестливому человеку... Ты, Ася, подумай!» — «Я поняла, мама», — сказала Ася, опустив голову.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ itj БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Позже, в 1919 году, хороший знакомый моей сестры попал в колчаковскую тюрьму. Мама напекла пирожков, положила еще кое-что из домашней снеди в корзинку и сказала расстроенной Асе: «Отнеси ему». Сестра, конечно, рада, но все ж говорит матери, как советуется: «Удобно ли? Ведь все будут знать: ходила в тюрьму на свидание с молодым человеком. Что скажут люди? Что он сам подумает?» — «Иди, — поторопила мать. — Лишь бы ты сама и я плохо не подумали. А он будет рад, что ты в беде навестила его, не боясь пересудов...»
Мать, с сочувствием и, как я сейчас могу судить, с большим пониманием относилась к политическим ссыльным, сознавая, что все их «преступления» — от стремления облегчить жизнь народа. Таких же взглядов, конечно, придерживался и отец. И нужно подчеркнуть, что политические, в основном незаурядные, интеллигентные люди, оказывали заметное влияние на местное население...
Хочется привести тут один случай, не очень значительный, но характерный для обрисовки личности политического ссыльного.
Мама и Ася были в лавке. Сестра примеряла суконную жакетку. Асе в ту пору исполнилось четырнадцать, и ей впервые покупали такую дорогую и красивую вещь. Жакетка так понравилась сестре, что она ни за что не хотела снимать ее. А у мамы при расчете, как на грех, не хватало на эту покупку двух рублей, — по тем временам деньги не маленькие. Она уговаривала Асю снять эту жакетку, примерить другую — подешевле, но Ася никак не соглашалась, слезы текли у нее по щекам. И вдруг один из покупателей подошел к приказчику и сказал: «Я доплачу недостающие...» Отдал деньги и поспешил уйти из лавки, так что мама и поблагодарить его не успела. А приказчик заметил: «Это политический-с!..» И кто-то из покупателей добавил: «Они с себя последнюю рубаху снимут, а помогут...»
Об этом случае не забывали в нашей семье. И мама, рассказывая о нем, давала нам понять: так должны поступать люди, вот вам пример для подражания...
И если тут уместно слово «везение», скажу: моим братьям, сестрам, мне крупно повезло, что наши родители ясно сознавали высокое значение образования, до нужды доходили, но нас, детей, учили, отдавая этому последние силы и заработанные в поте лица деньги. В редкой крестьянской или рабочей семье в те времена было такое. Считалось обычным: три- четыре зимы в школу побегал, писать, считать мало-мальски научился — чего же болыпе-то! Обувка дорогая, книжки дорогие, и в хозяйстве дел невпроворот. Девочек вообще в школу не пускали: вначале, подрастая, она по дому помогает, потом


и вовсе к мужу уйдет, а чтобы стряпать да детей нянчить, грамота ни к чему... Подобным образом, например, рассуждали в семье наших ближайших родственников — у дяди Ефима, родного брата матери. И я снова сошлюсь на одно из писем Ольги Ефимовны.
«Я расскажу тебе, — писала она с неизбывной горечью, — как, крадучись, стоя за спиной брата Николая, узнала я название четырех букв. Затем он стал учить дальше, и я запоминала другие. А мама, которая категорически запрещала мне смотреть в книгу, видя, что я все-таки учу буквы, стала сажать меня в подпол. Я оттуда хорошо слышала «зубрежку» брата и так, на слух, выучила азбуку. А написания букв, конечно, не знала. Тайно охотилась за букварем, но мама и Николай прятали его. И особенно — отец. Он сказал маме, что если я, не дай бог, выучусь грамоте, он прибьет ее, а Кольку заберет из школы.
Если мне все ж удавалось на короткое время завладеть букварем, я сломя голову бежала с ним во двор. Во дворе лежала старая таратайка без колес. Я приподнимала ее и ныряла под нее. Сперва ничего не видно — облако пыли окутывало меня, и когда оно рассеивалось, я, скорчившись, жадно разглядывала буквы. К каждой букве была картинка: У («усы»), О («оса»)... Картинки выручали! Дошла, помню, до рисунка, на котором изображен горшок с идущим из него густым паром, и растерялась: что это? — Г («горшок») или П («пар»)?
Писать об этом неприятно, но меня сильно били, а после порки ставили в угол, заставляя при этом держать в руках ухват или веник. Брата выводили к гостям, как будущего кормильца на старости лет, и школьными успехами его хвалились, а меня держали в подполе. Мелькала мысль: бросить все и бежать за тридевять земель из дома. Но я пересиливала себя... Помогли мне ссыльнополитические, жившие в нашей деревне две зимы. В Великий пост родители на семь недель уезжали в село, где была церковь, и я в это время бегала к ссыльным, а они помогали мне усваивать грамоту...»
Даже сейчас, по прошествии длительного времени, это правдивое, выстраданное повествование о судьбе крестьянского ребенка в дореволюционной России оставляет чувство щемящей тоски и боли. Перечитывая письмо Ольги, я мысленно кладу его в томик Чехова, раскрытого на страницах известного всем рассказа про Ваньку Жукова...
К слову сказать, Ольга Ефимовна уже при Советской власти получила неплохое образование. Стала зубным врачом, а кроме того, в ней сказалась и способность к литературе. Она опубликовала несколько сборников народных сказок.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ т БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Хоть обещал когда-то Григорий Углов любимой золотые горы — жизнь определяла по-своему. Не помню своих родителей в праздном отдыхе. Главное, что осталось от раннего детства, — это дороги, дороги...
Летом, в навигацию, пока отец ходил на пароходе, мы жили в деревне у двоюродной сестры матери, Неонилы Осиповны. Поздней осенью мать обряжала нас в дальний путь, и мы всем выводком отправлялись к месту стоянки парохода. А зимовки каждый год были в разных местах — в Усть-Куте, Витиме, на речке Маме, в низовьях Лены, где-то близ Олекмы...
Такой была жизнь семьи долгое время — с 1890 по 1915 год, пока отец не скопил денег на покупку домика в Киренске. В 1896 году родился мой старший брат Иван, за ним, в 1900 и 1901 годах, — сестра Васса и брат Павел, в 1904 году — я, спустя пять лет — Татьяна, а в 1914 году — Людмила. Всегда у матери, терпеливо следовавшей за отцом к очередному временному месту жительства, был на руках малыш. А надо только представить зимние дороги тех лет, те испытания и лишения, которые ложились на плечи путешествующих, особенно из бедной семьи!
У нас еще имелось преимущество: отец был водником, и мы хоть с трудом, но все же могли попасть на пароход, проходящий мимо. Но для этого приходилось днями ждать на берегу, по-цыгански сидя на вещах, боясь далеко отлучиться.
Как сейчас вижу холодную, свинцового отлива круговерть речной воды, с неба сыплется снежная крупа, и вдруг — чей- то взволнованный голос: «Пароход иде-е-ет!» Мы со своим скарбом грузимся в большую лодку, выгребаем на фарватер реки. Пароход, опасно подбрасывая на волнах нашу лодку, быстро проплывает мимо, и мама жестами тщетно упрашивает капитана прихватить нас с собой... Озябшие, подавленные, возвращаемся на опостылевший берег, не ведая, сколько дней и ночей ждать следующего судна. А где-то переживая, напрасно встречает пароходы отец...
Нередко, прождав несколько томительных дней на берегу, мы возвращались в деревню ни с чем — ни один из пароходов нас не взял, а больше уже не пойдут, река стала... Теперь нужно ждать, пока установится санный путь: поедем на лошадях. Мама вздыхает — дорого, и путешествие трудное, долгое, детей можно застудить — с нашими морозами да метелями шутки плохи! Но мне да и братьям с сестренками интересно. Сколько деревень проедем, сколько ночлегов впереди, и всюду разные, похожие и непохожие люди — будет чему радоваться и удивляться!
Из-за частых переездов поначалу в школу я не ходил: занимался с братом и сестрой дома. И лишь когда семья осталась


зимовать в Алексеевском затоне, приняли меня сразу во второй класс приходской школы деревни Алексеевки, это в четырех верстах от затона. Утром — мороз ли, пурга ли — мы, затонские, бежали учиться, а вечером, в сумерках, торопились обратно. Стужа стягивала лицо, через одежду добиралась до тела. Только бы не сбиться с дороги, не заплутать! Знали мы, как часто замерзают в наших местах заблудившиеся путники... Ласковыми и родными казались притягивающие к себе огоньки пяти затонских изб. Чуть поодаль от них стояли закопченные мастерские.
В самом лучшем доме жил капитан парохода по фамилии Ман, в семье у него было девять девочек и один мальчик. Другой дом занимал помощник капитана. Третий — машинист. В четвертом же половина (две комнаты) была отведена отцу — он тогда служил помощником машиниста; в другой половине жили масленщики, по двое в комнате. В пятом доме — чернорабочие. Тогда-то я и увидел, в каких тяжких условиях проходила жизнь этих бедолаг...
Работали они много, делали беспрекословно все, что прикажут, ходили в рванье, питались как арестанты, из одного котла, спали на деревянных нарах, кое-как прикрытых тряпьем. Мало кто обращался к ним по фамилии, еще реже — по имени-отчеству. Звали или по прозвищу или говорили: «Эй, ты!..» Был среди них пожилой человек с ввалившимися чахоточными щеками, которого называли Оська Трах-бах. Был Николай Голый, был Алешка Жижа — вялый, с развинченной походкой, неуверенными движениями рук. Может, тут вообще не знали их настоящих фамилий, их прошлого, — никому это и не нужно было. Спустя годы, читая «На дне» Горького, я мог себе сказать: такое я видел. И горьковские Васька Пепел, Клещ, все его босяки — это мои знакомые Оська Трах-бах, Голый, Жижа...
Кажется, единственный, кто в затоне говорил с ними как с равными, не подчеркивая своего служебного и прочего превосходства, был наш отец.
Отца мы видели только по вечерам да в воскресенье. На работу он уходил чуть свет. Шаг у него был скорый, стремительный — редко кто поспевал за ним. И хорошо помню руки его: в затвердевших мозолях, шершавые, как рашпиль, но сколько в них было нежности, тепла, когда они прикасались к нам!.. Отец по натуре был мягким человеком, сердобольным, но характер имел сложный, переменчивый, и лишь мамин такт смягчал его внезапную резкость. Случалось, выпивал, однако превыше всего ставил дело — не позволял себе из-за выпивки забыть про работу. При нас, детях, старался не курить, гово¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА rt СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 5^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
рил нам: «Я курю с детства. Из-за невежества, что вокруг меня было. Никто не подсказал: брось, мол, не остановил... А вам курить не советую! Но если все ж потянетесь к табаку, дымите при мне, обещаю, что наказывать не стану. Накажу жестоко, если узнаю, что тайком папиросками балуетесь!»
Такой педагогический ход оказался разумным. Никто из детей в нашей семье не стал курильщиком — ни тогда, ни будучи взрослыми. К слову заметить, и сам отец позже нашел в себе силы расстаться с курением. А что курение — большое зло, наносящее непоправимый вред здоровью, я, как врач, убедился на множестве драматичных примеров. Об этом расскажу в одной из последующих глав...
Отец был, как уже можно, наверно, понять из всего рассказанного, примерным семьянином. Ценил семейный уют, любил что-нибудь мастерить, строить, красить, лепить сибирские пельмени... За такими занятиями шутил или песни потихоньку напевал, знал их много. Но если уж из-за какой-то помехи вспылит, взорвется, тогда держись! Врезалась в память такая сценка... Отец в хлеву делал загородку для теленка, а я помогал ему: доски подавал. Работа подходила к концу, и тут попался брусок из сырого твердого дерева. Гвозди никак не хотели входить в него, гнулись — один, другой, третий... Отец терпеливо разгибал их, брал новые из коробки и так, и этак пытался приноровиться к упрямому бруску. Нет, все то же! И при какой-то очередной попытке, когда гвоздь от удара скрутился чуть ли не в спираль, отец вспыхнул и с яростью стал бить молотком не по гвоздю — по загородке! В минуту начисто сокрушил ее, ругаясь при этом самыми безобразными словами... После же сел на приступок, отдышался, угомонился и спокойно, с виноватой улыбкой начал всю работу сначала.
Бранные слова он произносил не часто, только при «взрывах», и ругался, что называется, на ветер, не адресуя их кому-либо конкретно. Мама очень переживала в такие минуты, старалась перед нами оправдать отца, говорила, что это у него от тяжелого детства, оттого, что гнали его по этапу, много издевались над ним...
...Время, время! Мы оглядываемся назад, на безвозвратно ушедшие годы, и в наших воспоминаниях возникает самое светлое время — негаснущее детство. Впечатления детских лет самые яркие, глубокие, и они во многом определяют то, какими мы становимся позже, в зрелую пору нашей деятельной жизни... Пишу эти строки, и хоровод трогательных видений мальчишеской поры кружит меня, их много! Что выбрать из них?


Пожалуй, наиболее глубоко запали в сердце четырнадцатый — пятнадцатый годы, как бы слившиеся воедино.
Слепит глаза река, а по ней вверх, к Киренску, плывут пароходы, баржи, мелькают весла, а вдоль берега, по дороге, идут подводы. Великое множество людей! Пьяно, под рыдающие звуки гармоней, несется песня отчаяния: «Последний нонешний денечек гуляю с вами я, друзья, а завтра рано, чуть светочек, заплачет вся моя семья...» Объявлена мобилизация: война с Германией. И черные платки скорбных старух словно угрожающе напоминают: быть беде в каждом доме, быть беде...
А потом она, наша река, ранней весной... Наводнение! Небывалое, такого и самые древние старики припомнить не могли... Гигантский затор льда протяженностью в несколько километров перегородил русло Лены, и буйная паводковая вода, неся поверху громадные льдины, хлынула на деревни, сокрушая избы, вырывая с корнем вековые деревья, срезая, как ножом, возвышенности. Наши дома стояли на круче, и льдины толкались буквально о порог, кипящие брызги летели в окна. Алексеевцы срочно собирали вещи, увязывали в узлы. Гнали скотину в лес, в горы... Со страхом и одновременно с восторгом смотрел я на разбушевавшуюся стихию: какая силища, какой простор!
Вперемежку со льдинами неслись печальные останки смытых поселений: звенья срубов, обломки изгородей, вздутые туши коров, кухонная утварь. Проплыл чудом уцелевший сарай с живым петухом на крыше... И вдруг увидели мы: на очередной громадной льдине едет скособоченная изба, а возле нее в тоскливой обреченности стоят маленького роста человек и собака. Ближе они, ближе... И хотя это грозило великой опасностью, лодку могло опрокинуть, затереть льдами, ударить о бревно, залить студеной водой, наши мужчины решили помочь несчастной (уже видели, что это девочка лет двенадцати). Я в последний момент изловчился и прыгнул в отходящую лодку.
Мы боролись с течением, отпихивали от бортов ледяные глыбы, а они таранили нас. Было жутко, но мы, трое мужчин и мальчик, могли надеяться лишь на себя. После, ночами, бессонно лежа с открытыми глазами, я восстанавливал подробности нашего поединка с бушующей стихией, и сладостное чувство победы, обретенной в суровой борьбе, впервые затронуло мое сердце...
И запомнилось, как в тот день возбужденно хватал всех за руки ссыльный поселенец из политических, как сияли его глаза при виде могучего половодья, и сколько порывистой страсти было на его худом, с рыжеватой бородкой лице, — не
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
забыть! Весело, убежденно говорил он, стараясь пересилить грохот реки:
— Так же неудержимо движение народных масс, товарищи! Мы увидим ее, революцию!
Глава 3 ПЕРЕД БОЛЬШОЙ ДОРОГОЙ
Революция пришла в одноэтажный Киренск без выстрелов, как праздник. Митинги, горячие речи, красные флаги...
Фабрик и заводов, кроме царского водочного заводика, у нас не было. Крупные богатеи жили далеко, в Иркутске, а мелкие торговцы-лавочники благоразумно отсиживались за прикрытыми ставнями, по-обывательски выжидая, что же будет дальше.
Три торжественных слова громко звучали на киренских улицах: свобода, равенство, братство! Особенно радостно было слышать и повторять их еще и потому, что в памяти многих не затухало эхо недавнего кровавого события — Ленского расстрела. Ведь Бодайбинские золотые прииски находились всего в четырехстах километрах от нас, и среди раненых, убитых, среди тех, кого после бросили в тюрьму, были родные и знакомые киренцев.
Оказалось, что в нашем городке долгие годы подпольно действовала большевистская организация, в состав которой входили ссыльные и передовые рабочие, учителя и служащие. Многие из них были удивительно молоды, как, например, наш восемнадцатилетний секретарь райкома партии Иван Васильевич Соснин, в то время, пожалуй, самый авторитетный человек в Киренске. Он и поныне в моей памяти, порывистый в движениях и твердый в словах, умевший не только говорить, но и слушать. Из его уст на общегородском митинге я, тогда мальчишка, впервые услыхал имя — Ленин.
Время, что и говорить, было бурливое, волнующее и опасное, особенно в те годы, когда на вершинах сопок и у города замаячили казачьи кони колчаковских разъездов... В нашей семье не утихала тревога за отца и брата Ивана. Хотя официально они и не состояли в коммунистической партии, но их сочувственное отношение к большевикам было всем известно.
О политических настроениях отца говорят, в частности, следующие строки из письма двоюродного брата Коли Ба- бошина. Он пишет: «Я очень любил дядю Григория и тетю


Анастасию. Дядю Григория видел в последний раз в Киренске в 1919 году летом. Тогда меня мобилизовали и везли колчаковцы. Я забежал к нему с парохода. Дядя Григорий взял меня за плечи и сказал: «Коля, убегай из этой гнусной армии при первой же возможности». Я ему обещал и, как только заехали за Кочуг, убежал в числе первых. Наказ дяди Григория выполнил».
Однажды брат Иван лишь по чистой случайности остался в живых.
...Тысяча девятьсот девятнадцатый год. Киренск занят белыми под командой полковника Еркамошвили. В городе введен комендантский час, по улицам ходят военные патрули, полевые орудия и пулеметы грозно нацелены на другой берег Лены — на ремонтные мастерские затона, на деревни Мельничная, Воронино, а также на деревню Бочкарево, расположенную вдоль реки Киренги. Там всюду большевики, их вооруженные отряды. Белые настроены нервозно, над каждым, кто кажется им подозрительным, вершится скорый суд и жестокая расправа...
В четырех километрах от города, в деревне Хабарово, тайно собрался крестьянский сход. Обсуждали один вопрос: как помочь красным? С деловыми предложениями выступил на сходе двадцатитрехлетний учитель Иван Григорьевич Углов... Разошлись, как и собирались, в полной темноте, а на рассвете в Хабарово ворвалась полурота белых. Потом узнали: на сходе незамеченным присутствовал переодетый офицер из семьи киренских мещан. Он немедленно доложил полковнику, что подстрекаемые учителем Иваном Угловым хабаровские мужики готовят лодки для красных.
Брат ночевал на сеновале. При аресте обнаружили у него браунинг, заставили одеться, и в сопровождении конвоя он был доставлен в штаб. Допрашивал его сам Еркамошвили. Полковник, как ни странно, был по образованию врач, но, видимо, забыл об этом — отличался жестокостью, кровь и страдания несли с собой его казачьи сотни. Он со своей частью уже однажды стоял в Киренске, потом ушел вниз по Лене, к Бодайбинским приискам, но, потрепанный в боях с красными партизанами, вновь вернулся сюда с надеждой пробиться в Иркутск. Полковник задал брату два-три малозначащих вопроса и сказал, что за сопротивление правительственным войскам, агитацию в пользу красных он приговаривается к расстрелу! Два казака-урядника тут же встали за спиной Ивана. Он мысленно простился с белым светом...
В этот момент в комнату вошла молодая женщина. Случайно взглянув на брата, она воскликнула: «Ваня, а ты что здесь
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
делаешь?!» Обняла, стала расспрашивать... Это была близкая подруга сестры Аси Шурочка Попова, дочь местной жительницы и политического ссыльного-грузина, из соображений конспирации принявшего фамилию жены. Шурочка, оказывается, недавно вышла замуж за полковника Еркамошвили, чего брат еще не знал.
Перейдя на грузинский язык, она стала что-то объяснять мужу, но полковник сердито отвечал: «Нет, нет!..» В это время в штабе появились уважаемые в округе крестьяне: узнав, что учителю Углову грозит расстрел, они составили прошение о помиловании, от имени нескольких деревень поручились за него. Полковник, прочитав бумагу, стал кричать на них, но, опомнившись, быстро взял себя в руки: положение было такое, что с местными жителями, особенно деревенскими, приходилось считаться. И Шурочка продолжала настаивать...
— В сорочке родились, молодой человек, — раздраженно сказал брату Еркамошвили. — Из дома не выходить, по вечерам вас будет проверять патруль. А мы тут посоветуемся...
Еще два раза арестовывали в ту пору брата, и при последнем аресте повезли его под стражей в Иркутск, но в дороге стало известно: Колчак разбит! Стражники из «добровольцев» разбежались по своим деревням, а брат и другие арестованные невредимыми вернулись домой.
На восемь лет был старше меня Ваня, мы, младшие, обязаны ему многим. Романтик по натуре, преданный революционным идеям, он всегда был для нас примером: вот как нужно жить и работать для общего народного счастья! Отказавшись от выгодных предложений, он поехал простым учителем в самое глухое, отрезанное бездорожьем место: учил грамоте крестьянских ребятишек, был пропагандистом народной власти. Сотни учеников Ивана Григорьевича, дети и внуки этих учеников трудятся сейчас в разных уголках страны, а сам он, после более чем полувекового учительствования, ушел на пенсию в семьдесят пять лет, отмеченный высокой наградой — орденом Ленина.
Он всем нам привил жажду знаний, а Советская власть дала возможность учиться. В результате все мы, дети малограмотного рабочего и неграмотной крестьянки, получили высшее образование, а сестра Таня стала профессором, заведующей кафедрой глазных болезней. Ей передались золотые руки отца. С редким искусством производит она сложнейшие операции на глазах. Отличается большой добротой души, завидной волей и самостоятельностью.
Именно пример брата, его влияние сыграли главную роль в судьбе моей старшей сестры Аси. Окончив гимна¬


зию в 1918 году, набрав чемодан книг, она бесстрашно поехала учительствовать в такое далекое село, где школьных учителей никогда и в глаза не видели, где вечерами еще сидели при лучинах и чужих людей встречали редко, при этом словно бы даже удивлялись, что где-то может быть совсем иная жизнь. Больше недели плыла она с провожатыми по несудоходной Киренге на узком неустойчивом стружке к месту назначения — в деревню Ключи (ныне Казачинско- Ленский район).
Рассказываю об этом, полагая, что хотя моя книга о труде хирурга, но хирург — человек со своим характером, взглядами, убеждениями, которые отражаются на его работе, и чтобы понять их, нелишни, по-моему, некоторые жизненные подробности, тем более что наше поколение несет на себе как бы отблеск тех суровых незабываемых дней. По существу, тогда закладывался он, наш характер...
В четырнадцать лет я остался в семье старшим среди детей, и поскольку мать тяжело хворала, а отец с утра до вечера был на работе, нелегкие домашние заботы легли на мои плечи. Зимой в легком пальтишке, в ветхих солдатских ботинках, таких, что подошвы ног примерзали к подметкам, я колол дрова, топил печь, с тяжелыми санками, на которых стояла бочка, ездил на реку за водой, — туда под гору, а обратно наверх, по скользкому льду...
Перед мысленным взором проходят картины детства. В сорокаградусный мороз или пургу, по крутому взвозу, занесенному снегом, напрягая силы, тяну я обледенелые санки, на которых стоит тяжелая бочка с водой. Я тяну санки рывками, отчего вода все время расплескивается, делая дорогу еще более скользкой. В одном месте я не удерживаю санки, они катятся вниз, и бочка опрокидывается, превращая скат в сплошную ледяную гору. Закоченевшими руками водворяю бочку на место и вновь направляюсь к проруби.
Сколько раз падала, обдавая меня студеными брызгами, проклятая бочка! Подниматься же с ней от реки нужно было не раз и не два — вода требовалась для семьи да еще для коровы.
В то голодное время, когда лавки закрылись, когда паек отец получал скудный и нерегулярно, корова была нашей спасительницей. Трудно было содержать ее, но и без коровы, особенно с малышами в семье, хоть пропадай! А как переживали за нее! Грянут жестокие морозы: как она там в хлеву? Кончится сено: где взять, чем кормить? И постоянное опасение было: сколько лихих людей развелось — уведут буренку со двора... По ночам с фонарем выходили смотреть: цела ли?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА rJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Kj большая книга хирурга
Летом же нужно было ехать в какую-нибудь дальнюю деревню — зарабатывать сено. Изъеденный в кровь гнусом, который в наших краях не давал жизни ни животным, ни людям, я косил, сгребал сено, возил его и помогал метать зароды.
Помню, как отправился в одну из таких заготовительных экспедиций по горной, порожистой Киренге за двести верст от дома, в деревню Вилюево... Птицей летел по бурной реке наш стружок — лодка, выдолбленная из целого дерева, легкая, но вертлявая, такая, что гляди в оба. Стоишь в ней с шестом в руках, и одна забота: не перевернуться бы, на мель не наскочить, на камень не налететь. Это — когда вниз, по течению. Если же против течения, с грузом к тому ж, — тут семь потов с тебя сойдет, нужно в совершенстве владеть искусством, как говорили у нас, ходить на шестах.
Во время стоянки я взобрался по крутому берегу наверх и замер, пораженный увиденной картиной! Синяя тайга оставалась справа, а впереди, в ярких цветах расстилалась равнина, залитая солнцем, как сказочный ковер она была брошена к подножию седых гор, четко выделявшихся на фоне ясного неба. Казалось, побеги сейчас по этой цветущей равнине — мои спутники не успеют чай на костре вскипятить, как я буду у горного хребта...
— Байкальские горы, — выслушав мои восторженные слова, пояснил шедший с нами на стружке местный крестьянин. — Однако, паря, бежать до них утомительно: триста верст с гаком будет. Кое-кто из наших зимой туда за соболем ходит.
Позже пришлось мне уехать из сибирских мест навсегда, увидеть разные края — юг и север, наши советские республики и заморские страны, многое меня восхищало своей красотой и неповторимостью, но где бы ни был я, где бы ни жил — любой чарующий пейзаж невольно сравнивал с сибирским, людей — со своими земляками, и выходило так: у вас хорошо, спору нет, но вы у нас побывайте! А у нас — это в Сибири.
В 1923 году я окончил учительскую семинарию, что примерно соответствует нынешней десятилетке. К этому времени детская мечта стать врачом оформилась в твердое решение: другого пути быть не может.
В сумерках, не зажигая света, мы сидим с отцом за столом, его руки устало лежат на скатерти, тяжелые, широкие в ладони, с расплющенными работой пальцами, темные от въевшейся в них металлической пыли. Я смотрю на них, слушая глуховатый, раздумчивый голос.
— Мне все труднее кормить семью, Федя. Но если хочешь в университет, не препятствую. Одного боюсь: как учиться-


то будешь, я помогать тебе не смогу. Был, Федя, конь, да, как молвится, изъездился. Рассчитывай только на себя.
— Папа, я справлюсь, — отвечаю ему, а горло сдавлено волнением и жалостью. — Справлюсь!
— Загадывал, что пойдешь ты работать, — говорит он. — Сразу бы нас двое, работников...
— Не могу без того, папа, чтоб врачом не стать...
— Тогда с Богом. — И его ладонь тихо ложится на мою руку. В этом жесте все — одобрение, понимание, прощение, отцовское благословение.
Через день, получив от отца бесплатный билет водника для проезда в Иркутск, с испеченными мамой подорожниками в котомке я отправился в путь. До Иркутска от нас насчитывалось тысяча сто километров. Сначала четверо суток на пароходе до Усть-Куты, затем столько же до Жигалово, а отсюда предстояло путешествие по Лене до Качуга на большой лодке, прозванной шитиком. Вверх по течению ее тащит идущая берегом пара сильных коней. Лошади перекладные — через каждые тридцать километров их меняют. Шесть суток потребовалось, чтобы наш шитик, одолев сто шестьдесят километров, причалил к качугской пристани. Хорошей была эта дорога для меня: новизна впечатлений, поразительная красота диких ленских берегов, ночевки у костра, разговоры со многими людьми и не покидающее ощущение, что с этого момента круто меняется вся моя жизнь.
Качуг встретил дождями, грязь здесь была такая густая, что того и гляди сапоги в ней потеряешь. До Иркутска от Качуга ходили обозы — иного транспорта не знали. Но мы, на наше счастье, застали тут грузовые автомобили — наверно, одни из самых первых в Сибири той поры. Сейчас новым космическим кораблям, пожалуй, не удивляются так, как дивились в сибирских деревнях этим грузовикам! Раскрытые рты, испуг, удивление на лицах людей. Коровы, заслышав рев моторов, очумело неслись от дворов куда попало, лошади рвались из оглобель, опрокидывали телеги. Все это я видел, сидя в кузове машины, радостный, несмотря на сумасшедшую тряску и то, что был весь заляпан дорожной грязью: то и дело приходилось соскакивать, подталкивать грузовик, подкладывать под его буксующие колеса жерди и доски.
На двадцать второй день пути я прибыл в Иркутск. Город поразил меня многоэтажными зданиями, широкими мощеными улицами, огромным количеством спешащих куда-то людей и множеством извозчичьих пролеток. «Ну, брат, — сказал я себе, — не пропасть бы!..»
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА У] СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ _к! БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Глава 4 В СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ
На удивление мне, председателем приемной комиссии оказался Иван Васильевич Соснин, бывший киренский партийный секретарь. Вряд ли он знал меня, но фамилия Угловых ему, конечно, была известна, и в том, что я сравнительно легко стал студентом, сыграло свою роль мое социальное происхождение. Вместе со мной на факультет пришли парни и девушки с заводов, фабрик, из деревень. Много было демобилизованных красноармейцев. Их потертые шинели, фуражки со звездочками, островерхие буденновки словно бы еще отдавали горьковатым пороховым дымом, напоминали о вчерашних смертельных боях на фронтах Гражданской войны.
А профессорско-преподавательский состав был, естественно, прежним. И хотя преподаватели утвердились в своем мировоззрении еще в предреволюционные годы, большинство из них действительно хотели помочь нам приобрести знания, но все же мы, пролетарская молодежь, долго ощущали отчужденность многих из них, граничащую чуть ли не с брезгливостью. Привыкшие к прежней студенческой аудитории, они иронично, а порой с нескрываемым презрением смотрели на нас, одетых в домотканые рубахи, гимнастерки и тяжелые сапоги, и, конечно же, особенно на первых порах, речь наша была груба для их слуха, а манеры — неуклюжи и резки...
Вот почему, учитывая сложность университетской обстановки той поры, партия посылала сюда опытных коммунистов, таких как Соснин. Отстаивая и проводя в жизнь партийную линию, они в своей работе опирались на авторитет и поддержку лучших представителей профессуры, которые без предубеждений отнеслись к новой власти, сочувствовали ее начинаниям и преобразованиям.
Но вместе с ними в университет попадали и дети торговцев, мелких промышленников, а то и крупных богачей. Быстро ориентируясь в обстановке, они поступали куда-нибудь рабочими и через год-два шли в университет под именем «рабочие», хотя вся сущность их оставалась мелкобуржуазной. Подделываясь под рабочих, они сыпали грубости, ругательские слова, приводя в смущение не только девушек, но и мальчишек из подлинно рабочей среды. Они были все «сверхреволюционными». Вежливость, природную русскую застенчивость они высмеивали как пережиток старого, а хамство и ругань выдавали за «пролетарский дух». Мы их долго не могли раскусить.


У нас, на медицинском факультете, заинтересованно, уважительно относясь к нам, читали лекции и вели занятия крупные ученые того времени: анатом Бушмакин, блестящие хирурги Сапожков и Щипачев. У каждого из них был свой характер, свои особенности и даже свои профессорские причуды, но всех их роднила преданность науке, желание учить молодежь, стремление подготовить для России как можно больше высококвалифицированных врачей.
Особой любовью пользовались лекции по зоологии и сравнительной анатомии Владимира Тимофеевича Шевякова. Их слушали затаив дыхание не только студенты первых курсов, которые проходили этот предмет, но и медики старших курсов и даже врачи. Это объяснялось не только тем, что лекции были блестящие, но и обаянием личности самого профессора. Он свободно владел основными иностранными языками, совершил кругосветное путешествие, бывал много раз в заграничных командировках. И весь этот богатый материал он использовал на лекциях, сопровождая их цветными рисунками, которые развешивал на стенах, или непосредственно рисуя на доске разноцветным мелом. Он страстно любил свой предмет и очень сердился на того, кто на экзаменах знал его плохо. Зато хорошие ответы приводили его в искренний восторг. Помню, выслушав мои ответы на экзамене, он встал, пожал мне руку и очень тепло поблагодарил за, как она сказал, «глубокое понимание вопроса».
Он, как и многие крупные ученые, имел некоторые странности. Он, например, не любил, когда его называли «товарищ». Обычное его обращение — «коллеги» или по имени и отчеству. И любил, чтобы к нему обращались так же. Один студент однажды на вечере в присутствии большого количества людей произнес подчеркнуто громко: «Товарищ Шевяков!» Ученый посмотрел на него сквозь пенсне и сказал: «Коллега! Я один раз в жизни был товарищем, когда при царе исполнял обязанности «товарища министра просвещения» (товарищ министра — эта должность соответствует ныне заместителю министра). Ретивый студент поднял шумиху, побежал в губком и т. д. Когда сообщили в Москву, то получили примерно такой ответ: «Прекратить. Это большой ученый, хотя и со странностями». Его приглашали работать в Англию, Италию, Германию, но он отказался, заявив: «Я русский и знания передам только русским. Мой сын, подававший большие надежды как ученый, погиб в Иркутске, и я буду работать в Иркутском университете до моей смерти».
И он действительно через несколько лет умер в Иркутске. Ему, как истинному патриоту, как крупному ученому России,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н] СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Q\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
были отданы большие почести. Чуть ли не весь город пришел хоронить его, заполнив все центральные улицы. Хоронили не только студенты, но и весь народ, отдавая должное своему славному сыну...
Казалось бы, скучная дисциплина — анатомия, а на лекции профессора Бушмакина, которые он читал для нас, приходили студенты выпускных курсов и даже врачи. Тесно становилось в аудитории, яблоку негде было упасть, локтями не двинешь, сжали со всех сторон, кто-то горячо дышит в затылок... Особая привлекательность этих лекций была в том, что профессор приносил с собой остроумно изготовленные им самим наглядные пособия. Так, объясняя тему «Проводящие пути мозга», он пропускал тонкие бечевочки через нарисованные крупным планом срезы головного и спинного мозга на различных уровнях, указывая центры, через которые они проходят. Тут уж можно было уяснить и осмысленно запомнить, а не механически зазубрить, что такое, например, «трактус-кортико-пон- тико-церебелло-дентата-рубро-спиналис».
Он очень умело вел групповые занятия в анатомическом зале. Каждый студент должен был тщательно отпрепарировать какую-то одну часть тела, но обязан был хорошо знать и другие, которыми в этот момент были заняты товарищи по группе. Все вместе, помогая друг другу, мы вечерами подолгу задерживались в анатомичке, и когда учеба на трупах подходила к концу, экзамен был сдан, профессор Бушмакин обязательно фотографировался с каждой группой отдельно. Эти фотографии мы, его бывшие студенты, храним как реликвию.
Запомнился профессор Щипачев, его высокая требовательность к проведению асептики при операциях. Больного тщательно мыли, закутывали в стерильные простыни и в таком виде ввозили в операционную. Здесь начинался целый ритуал, разработанный в подробностях: скрупулезно подготавливалось операционное поле, целая система щеток и разные антисептики пускались в ход при мытье рук... Сам хирург был молчалив — ни единого лишнего слова! И если вдруг он начинал тихонько напевать, мы понимали: профессору трудно...
Профессор Топорков часто любил повторять: «Что на мне нет белого жилета, я могу сказать. Но что у меня нет наследственного сифилиса — этого сказать не могу». В своих увлекательных лекциях он доказывал, что врожденный или приобретенный сифилис лежит в основе многих нервных заболеваний. Его лекции были хороши тем, что в них выявлялись слабые и сильные стороны противоположных методов и направлений, — они будили мысль, звали к самостоятельному поиску правильного решения.


В клинике нам пока ничего не давали делать самим: смотрите, вникайте! А нам представлялось: возьмем нужный инструмент, и пойдет дело... И когда выпадала такая возможность, откуда только брался страх, в мгновенье забывались все наставления, руки не слушались, не хотели делать того, что приказывала им голова. Нужно было учиться, учиться, и каждый день, проведенный под руководством ассистентов в клинике, был желанным.
Мучила латынь. Почти никто из нас, поступивших на медицинский факультет с рабфаков или приехавших из глухой провинции, латинский язык до этого не изучал. Сколько упреков было услышано нами, когда начались занятия по фармакологии и рецептуре!
Но уже первые месяцы, проведенные в университете, сделали нас во многом другими: более собранными, уверенными. Мы поняли, что, учась на врача, нельзя разбазаривать дорогое время — только занятия, только книги...
Не нужно, разумеется, думать, что не было у меня радостей, развлечений — все было! Однако в то горячее время, когда восстающему из разрухи молодому Советскому государству, как никогда, требовались свои надежные специалисты, мы сознавали: именно на нас очень надеются, нам строить социализм. Мы были чертовски боевыми, настырными ребятами: учиться — до темноты в глазах, спорить на диспутах — пока глотку не сорвешь, песни петь — пока все они не будут перепеты!
Хотя и голодно жили, но без уныния — с комсомольским задором. Стипендия была маленькая: на первом курсе — шесть рублей в месяц, на втором — восемь, а одни талоны на скудное месячное питание в студенческой столовой стоили четыре с полтиной. Повозишь ложкой в тарелке и вздохнешь тут же: то ли ел, то ли это показалось...
В Иркутске жила Ася, моя сестра, была она замужем за бывшим киренским фельдшером Алешей Шелаковским. Теперь Алеша тоже учился на медицинском факультете. Вместе кое- как перебивались. Да брат Иван, учительствовавший в деревне на Лене, раза два за зиму присылал немного денег. Голова от недоедания частенько кружилась, но все ж терпимо было.
Снимал я небольшую проходную комнатку у тихих, не мешающих моим занятиям людей, а соседом по квартире был работник милиции Гаврилов — человек начитанный, преданный своей опасной (особенно по тем временам) профессии. Бывал он в частых перестрелках с контрабандистами, проникавшими на советскую территорию через китайскую границу, бесстрашно ходил на обследование многочисленных в Иркутске той поры воровских и прочих притонов. Вспоминаю его
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 большая книга хирурга
потому, что однажды он предложил мне пойти вместе с ним к наркоманам.
— Тебе, Федор, как будущему медику, полезно на них посмотреть...
В ночной час мы свернули с широкой центральной улицы на узкую боковую, по ступенькам спустились к закрытой двери полуподвального помещения. На вопрос, кто стучит, заданный по-китайски, Гаврилов тоже по-китайски отозвался: «Четырехглазый». Нас тут же впустили. Оказывается, за круглые очки обитатели притонов окрестили милиционера Гаврилова «четырехглазым». В нос ударил тяжелый запах гнили и застоявшейся сырости. В огромной комнате плавал сине-желтый ядовитый дым; приглядевшись, я увидал много людей, в разных позах сидящих и лежащих на захламленном полу. Кое-кто из них спал, кое-кто бредил, бормоча непонятные фразы, другие с тупой полусонной отрешенностью смотрели перед собой и — было видно — ничего не замечали. Иные же с блаженным выражением на лице курили длинные глиняные трубочки, наполненные гашишем. Как после объяснил мне Гаврилов, за щепотку гашиша, вот за такой миг — посидеть с заветной трубкой во рту — тут готовы на любое, самое тяжкое преступление. Порок затмевает разум.
Среди всех особенно жалкий вид имели женщины, опустившиеся вконец, утратившие человеческий облик... Хозяин притона — толстый, с длинной черной косой и заплывшими глазками китаец — подобострастно отвечал на вопросы моего спутника. Гаврилов подошел к одному из обитателей подвала и попросил снять рубаху. Тот хотя и неохотно, но снял ее. Страшное зрелище представляло собой его тело, сплошь покрытое гноящимися струпьями. Это был морфинист, сам себе делающий уколы морфия. Так как при уколе шприц и игла, руки и тело не дезинфицировались, тут же возникало нагноение. Нагноения захватили спину, грудь, плечи... Еще ужасней выглядели у него ноги от паха до лодыжек — на них были огромные, незаживающие язвы. Зачастую морфинисты, подгоняемые нетерпением, вводят себе морфий прямо через одежду, не выбирая, где на теле здоровое место, где рубцы и струпья...
Гаврилов попросил снять кофточку молодую, но изможденную, с потухшими равнодушными глазами женщину, и она безропотно, без признаков смущения обнажила тело. Та же мрачная картина — язвы, сочащийся из-под струпьев гной... Мы осмотрели еще несколько человек, и я подметил: Гаврилова здесь слушаются, даже уважают и боятся, и нет у них ни сил, ни желания к сопротивлению.


На улице я вдохнул полной грудью свежий воздух, дышал и не мог надышаться. Гаврилов сказал мне:
— Скоро одним махом прикроем все притоны, но наркоманию сразу, конечно, не пресечем. Тяжелое наследие оставлено нам, и нужно лечить, лечить! Вы, врачи, Федор, должны многое сделать.
Потом спросил:
— Подгорную улицу знаешь?
— А что там?
— А частушку слыхал?
По Подгорной я иду,
Сворочу налево,
Ко милашечке зайду —
Кому какое дело!..
— Много разных песенок, — заметил я.
— А знаешь ли ты, что до революции на Подгорной чуть ли не у каждого дома красный фонарь висел?
— Вы меня извините, — сказал я, — у нас, в Киренске, красные фонари не горели, я не знаю, для чего их вешают...
— Святая наивность! — Гаврилов засмеялся. — Такой фонарь — знак публичного дома. И хоть сейчас фонарей не увидишь, публичные дома кое-где в городе содержатся. Опытные вербовщики ловят для них малолетних девушек, молодых женщин, попавших в беду... Удивлен? Вот и знай, какая громадная работа предстоит по оздоровлению общества. Уставать некогда, Федор! Зато завтрашний день будет светлым и чистым!
Мне неизвестно, как в дальнейшем сложилась судьба Гаврилова, но ярко запомнился он — один из энергичных тружеников первых лет Советской власти, посвятивший свою жизнь борьбе с самым темным и гнусным, что выплеснул на городские окраины, как накипь, погибающий капитализм.
Зима в Иркутске лютая — трескучие морозы, затяжные метели. Пообносившийся, одетый легко, бегал я на занятия рысцой. В аудитории, когда занимал свое место, долго дул на пальцы, они не слушались, не могли карандаш держать, а ноги нестерпимо кололи тысячи острых холодных иголок... С Алешей Шелаковским решили: как только сдадим весенние экзамены, поедем на реку Лену зарабатывать деньги на одежду и обувь.
Так и сделали... После утомительного пути до Качуга, отдохнув ночь, пошли искать себе работу. Алеше повезло сразу: его приняли на должность приказчика на торговый паузок (особой постройки карбас с высокими бортами и крышей),
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н] СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
он мог теперь спокойно и безбедно плыть до Киренска. Мы попрощались с ним, и я уже в одиночку продолжал толкаться среди пристанского люда, узнавая, где какие работники требуются. Выяснил, что самое подходящее для меня — наняться на сплав груженых карбасов.
Карбас — это нечто среднее между плотом и баржой. Квадратной формы, он сделан из толстых досок, ширина его семь-восемь метров, длина двенадцать-четырнадцать. Борта в нижней части обшиты толстыми бревнами, чтобы судно не боялось нечаянных ударов, а сбоку от карбаса, удерживаемая канатами, плывет по воде плица — полуметровой ширины доска в двенадцать метров длиной. Это приспособление для снятия карбаса с мели. На таких карбасах в пору весеннего половодья сплавлялась основная масса грузов для снабжения населения Ленского бассейна. Работа на них под силу лишь крепким, выносливым людям.
Два карбаса связывают кормой к корме, чтобы носами они смотрели в противоположные стороны, а спереди и сзади устанавливают по огромному веслу из бревна средней толщины. На каждом весле, послушные командам лоцмана, стоят посменно по четыре рабочих. Лоцманами, как правило, плавали местные крестьяне, хорошо знавшие фарватер реки, все ее капризы. От них главным образом зависел успех сплава, от их опыта и умения. А попадется горе-лоцман — рабочим мучение! Если опытный заставляет грести, лишь когда требуется, только в нужном направлении, то от бестолковых команд плохого лоцмана связка карбасов мечется от берега к берегу, гребцам передохнуть некогда, и смотришь — вынесло карбасы на мель! Значит, лезь в холодную воду, налаживай плицу, сталкивай связку с опасного места...
Правда, в таком случае лоцман стремился первым прыгнуть за борт, пример показывал, ведь на сплав нанимались отчаянные ребята, много среди них было уголовников, неизвестно откуда попавших в Сибирь людей... Им ничего не стоило схватить лоцмана за руки-ноги и силой бросить в воду: взялся, гляди в оба, не зевай, не пропускай мели-перекаты!
Вот на такую связку из двух карбасов попал и я. За дорогу до Киренска платили сорок или пятьдесят рублей, а до Якутска — все сто. Какие лица увидел я! Среди моих новых товарищей оказались два-три любителя острых приключений и бывшие заключенные, золотодобытчики-неудачники с Алдана и Витима и какие-то неопределенные личности, перед отплытием спустившие в кабаках последнюю одежонку... Густой мат летел с наших карбасов и уносился к берегам. Хорошо еще, что на Лене существовал железный закон — не брать в рот ни капли


спиртного, пока связка не дойдет до места назначения. По стакану водки для согревания получали, как исключение, лишь те, кто в холодной воде сталкивал карбас с мели...
В первый же день за то, что не употреблял бранных слов и ко всем обращался предупредительно-вежливо, я был прозван «мазунчиком» и «салагой», надо мной стали издеваться и даже грозились, если уткнемся в мель, бросить вместе с лоцманом за борт! Так уж почему-то водится в компаниях: не похож на всех, белая ворона, значит, клюй его, ребята!.. Слава богу, до вечера на мель не сели, остался я сухим, хотя несколько злых тычков в спину мне досталось. Я, признаться, упал духом и, когда в сумерках причалили к берегу, развели костер, стали ужин готовить, нахохленно сидел в сторонке. Багровые отсветы огня, молчаливая тайга за спиной, темное серебро реки и звезды, отразившиеся в ней, грубая речь моих спутников... Что это напомнило мне? Пушкина!
Я подвинулся ближе к костру и твердо, с большой выразительностью и жаром стал читать вслух. И угас разговор, всякий шум, только слышался мой голос:
Не стая воронов слеталась На груды тлеющих костей,
За Волгой, ночью, вкруг огней Удалых шайка собиралась.
Какая смесь одежд и лиц.
Племен, наречий, состояний!
Из хат, из келий, из темниц Они стеклися для стяжаний!
Слушали меня, да еще как!
Много раз декламировал я «Братьев-разбойников» со школьной сцены, пользовался успехом, но, наверное, никогда не был в таком ударе, как в тот вечер. Видел блеск горящих глаз, улавливал взволнованное дыхание вокруг себя. Слабело пламя костра, и никто не пошевелился, чтобы подбросить хворосту. Костер вскоре загас совсем. В полном мраке, окутавшем нас, лишь зловеще светились затухающие угольки, а я читал и читал:
Не он ли сам от мирных пашен Меня в дремучий лес сманил,
И ночью там, могущ и страшен,
Убийству первый научил?
О чем думали мои слушатели в этот момент? Скорее всего о своей бродяжьей судьбе, о той дикой силе, что подхватила их, заставила покинуть родной дом, очутиться среди глухой тайги. Куда дальше ведет дорога, куда? Пушкин волновал их
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
так, словно бы не поэму они слушали, а искреннее признание одного из своих братьев по несчастью.
С неослабевающим напряжением, как перед самой взыскательной аудиторией, я прочитал последнюю строку этой поэмы:
У каждого своя есть повесть,
Всяк хвалит меткий свой кистень.
Шум, крик. В их сердце дремлет совесть.
Она проснется в черный день!
Мои слушатели, как зачарованные, долгое время сидели неподвижно и молчали. Наконец старший из рабочих подошел ко мне и со словами: «Спасибо, друг! Вот ты, выходит, какой!» — крепко пожал мне руку. И другие тесно обступили, услышал я много добрых слов. Просили меня что-нибудь еще почитать... Снова вспыхнул костер, я запел песню, ее дружно подхватили:
Вот вспыхнуло утро, румянятся воды,
Над озером быстрая чайка летит...
Стоит ли говорить, что с этого дня отношение ко мне резко изменилось... А главное, все с нетерпением ждали вечерней стоянки, мы были уже как одна дружная семья, и я с воодушевлением, при общем одобрении, читал стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Кольцова, пересказывал удивительные истории из повестей Гоголя. Пели мы и старинные народные песни. И сколько раз после убеждался я в великой облагораживающей силе литературы: даже самые, казалось бы, черствые, загрубевшие сердца сдаются перед истинной поэзией!
— Ну, студент, — сказали мне при прощании мои товарищи по сплаву, — уважил ты все наше общество. Учись дальше, Федор, и людей хорошему учи!..
Расстались мы с сожалением и надеждой, что в будущих странствиях по Сибири когда-нибудь еще невзначай свидимся...
Отчий дом в Киренске после иркутской жизни показался мне маленьким, и я впервые подумал: к родителям старость подкрадывается, успеть бы сделать что-нибудь для них, не знавших никогда отдыха. И было так уютно, так славно сидеть за знакомым с детства обеденным столом, слушая неторопливые рассказы о киренских новостях...
И на следующий год, досрочно сдав экзамены, я так же, сплавным рабочим, добирался до родимого городка. А поскольку за спиной у меня было уже два университетских курса, киренский хирург Василий Дмитриевич Светлов охотно взял меня на лето дежурным фельдшером.


Ничего я еще толком не знал и не умел. Приободрил опытный фельдшер, дал некоторые советы. Да и сам я жадно присматривался, как он обращается с больными...
Однажды глубокой ночью, во время моего дежурства, привезли такого больного, что я не знал, чем помочь ему, а вызвать хирурга стеснялся: знал, что он поздно ушел из больницы, день у него был тяжелый. Родственники настаивали, чтобы я непременно пригласил Светлова, говорили, что больному час от часу хуже. Я это тоже видел и в конце концов, растерянный в своей беспомощности, сказал им: позвать доктора не могу, а если они хотят, пусть сами идут за ним...
Когда Василий Дмитриевич осмотрел пациента и сделал все, что требовалось, он, несмотря на поздний час, на то, что до крайности устал, посчитал нужным тут же побеседовать со мной. Он говорил, что мы — врачи, и этим уже все сказано. Я должен был не родственников посылать, а сам немедленно вызвать его, ибо промедление в помощи больному грозит непоправимым несчастьем... А что на свете невосполнимее человеческой жизни? Мне было стыдно, щеки мои пылали, и мудрые слова старого доктора памятны поныне...
Уверенность в себе появилась только после третьего года обучения, когда нас познакомили с клиникой некоторых заболеваний, прочитали нам курсы общей хирургии и терапии. И хотя слабой была эта уверенность, но крепло чувство: я — медик. Летом уже мог поступить на пассажирский пароход судовым врачом: снимал пробу кушаний на камбузе, следил за санитарным состоянием помещений, оказывал помощь при травмах, делал медицинский осмотр принимаемых на работу. И нравилось, когда ко мне обращались, называя доктором.
На несколько дней заглянул я в Киренск и, возвращаясь обратно в Иркутск, пообещал родным, что снова увидимся скоро, на будущее лето обязательно приеду работать в киренскую больницу уже опытным фельдшером, почти врачом. Однако обстоятельства сложились так, что в Киренск я вернулся только через семь лет.
В основе своей обучение будущей профессии в университете тех лет строилось так же, как это делается сейчас в нынешних медицинских вузах. Разумеется, мы получали для себя меньше специальной информации, чем может взять ее у преподавателей современный студент, — медицина-то за эти годы шагнула далеко вперед! Разница была в одном: мы учились в двадцатые годы, первые годы жизни Советского государства, когда шла борьба за новые отношения, за новую социалистическую культуру. Яростный отпор получали у нас любые по¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА У) СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ JK БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
пытки пригладить или незаметно протащить в студенческой среде буржуазные тенденции. Наверно, в чем-то мы бывали излишне категоричны, однако чаще всего такой категоричности в решении вопросов требовало само время.
Некоторую растерянность почувствовали мы, когда крикуны из «сверхактивистов» начинали издеваться над тем, что всегда было дорого и свято истинно русскому человеку: над Пушкиным, Лермонтовым, Толстым. Называли их дворянами и буржуазией и под треск «пролетарских» лозунгов требовали вычеркнуть их из учебников русской литературы. Особенно ясно обнажились позиции каждого, когда кое-где проросли и дали всходы семена троцкизма, и в университете закипели ожесточенные споры... Прикрываясь звонкой левой фразой, последователи Троцкого требовали пересмотра всего и вся, ставили под сомнение правильность ленинской позиции. Их нападкам, неприкрытой травле подвергались те, кто не поддавался «перевоспитанию», не признавал путаных тезисов Троцкого. И поскольку я был в числе непримиримых, то вскоре испытал на себе холодную расчетливость ударов троцкистской группки, занявшей руководящие посты в нашей университетской комсомольской организации.
Однажды после бурного диспута, на котором четко выявились политические позиции каждого из участников, меня вызвали на заседание комитета комсомола. С удивлением узнал я, что будет разбираться мое персональное дело, а больше всего удивился тому, что вести заседание поручено одному из моих частых противников по дискуссиям. Это был крикливый рыжий парень по фамилии Гросс. В его выступлениях мелкобуржуазные взгляды ловко маскировались высокими и дорогими каждому из нас понятиями: «революция», «диктатура», «интернационал», «социализм», — произносимыми к месту и не к месту через два слова на третье...
— Всех заботит грядущая мировая революция, — сказал Гросс, — а Углова волнует личное благополучие. Его летние поездки на Лену за длинным рублем я квалифицирую как шкурничество.
— Тебе штиблеты и модные штаны папа, наверное, купил, — ответил я. — А мне только тяжелый физический труд на речном сплаве дает возможность учиться зимой. Кроме того, там, среди рабочих, я никогда не забываю, что я — комсомолец.
— Кто за то, чтобы исключить Углова из комсомола? — словно не слыша меня, сказал Гросс. — Мотивировка: за игнорирование святых требований мирового революционного движения.
Сейчас, читая про это, кто-нибудь, вероятно, улыбнется: за такое обвинение и сразу исключить? Мне же тогда было


совсем не до смеха: можно было остаться за дверями университета, и понадобилось бы много времени, чтобы доказать свою правоту... Гросс со своими единомышленниками и рассчитывал на подобное. Лишь вмешательство партийного секретаря Ивана Васильевича Соснина помешало ретивым «активистам» расправиться со мною и другими комсомольцами...
А на четвертом курсе произошло памятное до сих пор, приятное событие — поездка группы отличников учебы в Ленинград. Нас было тридцать человек, и целый месяц провели мы в путешествии: две недели ушло на дорогу, другие две были отданы знаменитому городу на Неве... Он восхитил нас своей неповторимой красотой, величавой строгостью, и, уже тогда, еще не зная, что долгие годы буду жить здесь, я навсегда был покорен широкими проспектами, каменными набережными, удивительными мостами. Тут во всем ощущалось дыхание русской истории! Сенатская площадь, Петропавловская крепость, Смольный, Зимний... Был январь, город как бы плавал в синей дымке, нежданная оттепель убрала с улиц весь снег — лужи, лужи! Мы прыгали через них в разбухших от сырости сибирских валенках, лишь развевались полы наших солдатских шинелей и овчинных полушубков, и было такое чувство, будто мы внезапно встретились с весной. Это весеннее настроение мы увозили с собой в заснеженный Иркутск. Уже тогда, еще бессознательно, я попытался породнить их в самом себе -- мою Сибирь и Ленинград.
В поезде нам было не скучно: песни, шутки, забавные рассказы, споры, разраставшаяся день ото дня «Дорожная поэма» моего сокурсника и тезки Феди Талызина, в которой смешно изображался каждый из нас. Слушали Федю, хватаясь за животы, подсказывали ему удачные рифмы... В своей молодости, в светлых надеждах на будущее были мы пьяны без вина.
И когда сейчас вижу, как порой студенты, хорошие, умные ребята, собравшись вместе, почему-то заводят разговор о покупке спиртного, словно бы без этого немыслим отдых, мне становится грустно. Тяга к бутылке, желание непременно иметь ее в походном рюкзаке прежде всего замечается у молодых людей, предрасположенных к преждевременному постарению, а также с неустойчивой нервной системой, приученной к постоянному взбадриванию. А это уже не врожденное, наследственное, это от безволия — да простится мне такое слово — от распущенности.
...И вот мы в Иркутске. Днями позже я, как ответственный за поездку, делал о ней отчет на заседании университетского профкома. Во время выступления вдруг почувствовал, что смещаются лица, предметы, стены, сам я будто бы проваливаюсь
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Q\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
куда-то... Еле-еле доплелся домой, рухнул в постель и... очнулся только через двадцать четыре дня. Сыпной тиф!
После болезни ходил как призрак: слабый, истощенный, ветер с ног валил, и не успел прийти в себя — новая напасть! Стали выявляться признаки пиемии, то есть заражения крови, в различных частях тела возникли гнойники, по нескольку дней кряду держалась высокая температура. Вскроют гнойник — температура выравнивается, но спустя какое-то время обнаруживается новый гнойник. Опять операция, и после нее временное облегчение... При очередном высоком подъеме температуры, сопровождавшемся тягостными головными болями, профессор Николаева заподозрила воспаление среднего уха. Потребовался перевод в другую клинику, но никакого транспорта не было, и товарищи по факультету несли меня на носилках с одного конца города на другой...
Изможденный вконец, я приговаривался к страшному испытанию: нужно было долбить долотом мостовидный отросток моего черепа, искать там гной. По сей день не забыл чудовищную боль во время той операции. Когда хирург ударял по долоту, мне казалось, что он с размаху бьет молотком прямо по голове. Терпел на пределе, стиснув зубы, и, продержавшись несколько минут, просил: «Дайте отдохнуть!..» А потом — снова удар, удар, удар... Операция была сделана вовремя. Запоздай она, мог бы случиться прорыв гноя в мозг. Но, увы! — для меня тяжкие испытания на этом не кончились. Я должен был перенести еще две сложные операции и бесчисленное количество перевязок. И здесь мне хочется остановиться на важном вопросе хирургической практики, на необходимости щадящего отношения к больному.
Наверное, потому, что мне самому пришлось испытать сильнейшие боли, сам мучился, находясь на операционном столе, я всегда сочувствовал больным, переживал за них, всю свою хирургическую работу старался проводить так, чтобы до минимума свести ее травматичность, болезненность. Совсем безболезненных операций почти не бывает, однако сделать их терпимыми, легче переносимыми — это в возможностях врача, это должно быть его обязанностью, долгом.
Я, например, делаю прокол грудной клетки иглой в пят- надцать-двадцать сантиметров ребенку пяти-шести лет, ослабленному затянувшимся недугом, ввожу ему в абсцесс легкого раствор антибиотика, и ребенок в этот момент сидит спокойно, разговаривает со мной, даже улыбается. На следующий день он не боится идти в перевязочную, без слез и страха садится на стол для очередной пункции... Рассказываю об этом, естественно, не хвастовства ради, а чтобы убедить:


даже такую, сравнительно травматичную манипуляцию, как прокол грудной клетки, можно проводить безболезненно. Было б лишь сострадание в тебе и умение, доведенное до совершенства.
А ведь часто бывает, что боязнь боли, однажды испытанной человеком при лечении, останавливает его в другой раз своевременно обратиться к врачу. «Как вы запустили свою болезнь, — нередко приходилось говорить мне, — почему не пришли раньше?» — и слышал в ответ: «Врач тогда сделал мне так больно, что я решил: лучше умру, чем снова сюда, в больницу...»
Больной всегда чувствует, понимает: вот без этой боли невозможно было обойтись, а это — от плохих, неумелых или недобрых рук врача... «Теперь терпите — будет больно!» — говорит врач больному, тем самым расписываясь в своем неумении работать. Ведь сейчас в нашем распоряжении богатейший комплекс различных обезболивающих средств.
«Подумаешь, потерпеть не можете — нежности какие!» — заявляет другой. Этот даже не стесняется своего неумения, он нападает на больного, ничуть не озабоченный своей слабой профессиональной подготовкой.
«Повышенная чувствительность», «истеричность» — так иногда врачи определяют состояние своих пациентов, которые не могут терпеть боли. Спрашивается: а почему они должны ее терпеть? Только потому, что врач не захотел потратить несколько минут на обезболивание? И когда мы говорим: «добрые, нежные руки» или, наоборот, «грубые руки» — мы понимаем, что дело тут вовсе не в самих руках — руки выполняют волю сердца! Грубые руки у врача — это прежде всего грубое, не знающее сострадания сердце.
Ко мне как-то пришла больная со слезами на глазах и сказала, что нет сил терпеть грубость лечащего врача. Проводя ей бронхографию, он кричал на нее, ругался, не выбирая выражений, заставлял как можно больше высунуть язык, а у нее это никак не получалось, и он схватил ее за язык своими жесткими сильными пальцами так, что поранил корень языка о зубы.
Я посмотрел — на нижней поверхности языка у женщины действительно зияла большая рана. Отпустив больную, вызвал врача и заявил ему, что работать с ним не смогу, пусть подает заявление об уходе... И всегда, когда становился свидетелем жестокого или равнодушного отношения к больным со стороны своих учеников или подчиненных, я был беспощаден к ним. И раздумывая над тем, почему же среди врачей (в частности, хирургов) встречаются люди с грубыми руками и холодным сердцем, я выделил три причины:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 большая книга хирурга
1. Врач может быть беззлобным по натуре, даже добрым в каких-то житейских ситуациях, но у него самого отменное здоровье, он никогда ничем серьезно не болел и попросту не знает, что такое боль. Но это не значит, что врачу обязательно нужно пострадать самому, чтобы понимать боль других. Тысячи гуманных врачей никогда не испытывали на себе печальной участи своих пациентов, однако бережно, с пониманием обращаются с больными.
2. Врач может быть хирургом с такими неподготовленными для профессии руками, про которые в народе говорят: «Руки как крюки!» Не умея делать все хорошо и легко, он мало заботится о состоянии больного во время операции. Хоть как- нибудь получилось бы — о безболезненности и думать не приходится! Такие врачи напрасно пошли в хирургию, им следует как можно скорее менять специальность.
3. Врачом оказался просто черствый и грубый по натуре человек, которому чуждо любое страдание, кроме собственного. Такой патологический тип попадает и во врачебную среду, а ему в ней не место!
Впрочем, на страницах книги еще будут затронуты подобные вопросы с примерами из практики, а пока вернемся к событиям студенческих лет...
Операция на черепе, как я уже говорил, не дала никаких осложнений, не сказалась на слухе, я быстро поправлялся. И вдруг снова поднялась температура! Сначала думали, что это от какого-нибудь непредвиденного осложнения в ране: раскрывали ее, ковырялись в ней, причиняя мне сильную боль. Однако ничего подозрительного на месте операции не находили. А повышенная температура стойко держалась. Вызвали инфекциониста, и он признал: брюшной тиф!
Везти меня опять в тифозные бараки — слабого, не оправившегося от нескольких операций, нуждающегося в перевязках, — значило обречь на верную гибель. И тогда студенты на носилках по требованию Веры перенесли меня к ней в комнату, которую она только что получила для себя и ребенка.
С Верой Михайловной, а тогда, конечно, Верочкой, мы учились на одном курсе, в одной группе, и я в первый же свой университетский год потянулся к этой развитой, начитанной, умной девушке. Была она из интеллигентной семьи: отец — нотариус, мать — учительница, умела быть внимательной к людям, отзывчивой, прилежно относилась к любому делу, особенно к студенческим занятиям. С ней было интересно говорить о прочитанных книгах, о жизни — отличала ее уди¬


вительная способность находить красивое, прекрасное в будничном и, казалось бы, примелькавшемся.
К третьему курсу мы так привыкли друг к другу, что юношеские взаимоотношения постепенно переросли чуть ли не в семейные. Однако в молодости часто кажется: то, что есть у тебя сейчас, — это еще не главное, не настоящее, всему главному, настоящему быть впереди. Я хотел себя посвятить хирургии и никак не мог тогда совместить высокие мечты о будущем с суровой прозой семейной жизни, с ее первыми скучными и мелкими проявлениями... Женитьба представлялась чем-то обременительным, способным помешать в большой работе, которая в ту пору уже виделась мне подвижнической... Поэтому летом, уезжая на Лену, я поделился с Верой своими сомнениями, и она согласилась со мной — мы расстаемся без обид и упреков.
А поздней осенью, когда я вернулся с Лены, между мною, старшим братом и сестрой произошел такой разговор:
— У нас в семье никто никогда не поступал бесчестно, и мы, Федя, от тебя такого не ожидали, — сказал брат.
— Не понимаю. Говори напрямую!
— Почему ты оставил Веру?
— Вот что! Это уж мое личное дело...
— Нет, уже не личное. Если юноша оставляет девушку, когда она ждет ребенка от него, — это бесчестно...
— Вера? Ребенка? — в страшном смущении переспрашивал я, не понимая, почему Вера сама ничего не сказала мне об этом.
— Из-за гордости, надо думать, — пояснила сестра.
А брат сказал:
— Ты поставил Веру в ложное положение, и мы требуем, чтобы ты зарегистрировал брак. А после этого уже сами решайте: жить вам вместе или разойтись.
— Согласен с вами, — ответил я.
И хотя в то время гражданский брак был вполне признан в обществе, девушки считали, что они свободны в своих поступках, вольны жить как им хочется, не заботясь о загсовских бумажках. Я понимал живучую силу предрассудков, знал, что много упреков, обид и даже оскорблений может выпасть на долю той, которая осмелится родить незаконного ребенка... Я поспешил к Вере, переговорил с ней, и мы сходили в загс. А потом снова разошлись, каждый в свою квартиру. В дни зимних каникул Вера уехала к своей старшей сестре в Улан-Удэ, откуда вернулась уже с девочкой. Тут же узнала, в каком тяжелом положении я нахожусь, и со всей своей самоотверженностью
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бросилась ко мне на помощь. Имея грудного ребенка на руках, стала выхаживать и лечить меня.
Больным я пролежал около полугода, только к лету стал понемногу ходить.
И эти месяцы, согретые вниманием, заботой Веры, снова сблизили нас. Уже не могло быть никакой речи о жизни под разными крышами. Да и голосок дочурки, ее присутствие рядом, сознание, что этот маленький человек требует ласки, пробуждали неведомые дотоле отцовские чувства... Опять, забегая вперед, должен сказать, что, несмотря на наши частые разногласия, вызванные различием взглядов на некоторые вопросы, Вера Михайловна всегда вела себя благородно. Все мои братья и сестры любили ее за доброту и приветливость, и даже после того, как спустя годы мы разошлись, они продолжают относиться к ней как к очень близкому человеку. По окончании университета, работая, постоянно совершенствуя свои знания, Вера Михайловна стала опытным, высококвалифицированным врачом, кандидатом наук...
А тогда из-за моей болезни мы безнадежно отстали в учебе, предстояло остаться на второй год на четвертом курсе. Мое здоровье было сильно подорвано. Последствия тифа выразились в виде глубоких изменений мышцы сердца, в отсутствии свободной соляной кислоты в желудке. Непереносимыми стали физические перенагрузки, нужно было соблюдать строгую диету. А у нас — две скромные студенческие стипендии и маленький ребенок в семье, да еще при продовольственных затруднениях той поры!
Врачи, которые лечили меня, удивлялись: как смог перенести я такие тяжелые болезни и множество всевозможных осложнений после них. «Железный организм», — говорили они. И это было правдой. Я действительно рос крепким, здоровым, привычным к любому труду, с детства любил снарядную гимнастику: у нас дома всегда был турник, висели кольца, стояли во дворе пудовые гири. Мы с братьями рано начинали и чуть ли не позже всех заканчивали купальный сезон в нашей холодной реке, зимой по утрам выбегали из дома на улицу обтираться снегом, увлекались французской борьбой. Благотворно влиял на здоровье правильный режим питания: мама научила нас вставать из-за обеденного стола немножечко голодными. Придерживаясь этого правила всю жизнь, я с юности и до нынешних лет сохраняю нормальный вес и нахожусь, как говорится, в спортивной форме.
Единственно, что могло отрицательно сказываться на организме, — это отсутствие передышек в работе. В школьные и студенческие каникулы, в первые десять лет после окон¬


чания вуза я обязательно в отпускное время ради заработка устраивался на какую-нибудь временную работу: требовались деньги на срочные, безотлагательные покупки, росли семейные расходы... Только позднее я понял, что труд без отдыха губителен для здоровья, один раз в неделю и три-четыре недели в году интенсивного отдыха — это необходимость, пренебрегать которой рискованно.
— Что будем делать? — спрашивала меня Вера. — Ты как тень, слабый, а впереди суровая зима. Может, переведемся в Саратовский университет: климат на Волге мягче, и родственники мои там... Как, Федя?
Саратов нам понравился: просторный зеленый город, манящая к себе красавица Волга и очень современные университетские клиники, которые в Иркутске мы не могли даже представить себе.
Саратовский университет в то время считался одним из крупнейших. Авторитет его медицинского факультета поддерживался известными на всю страну именами, среди которых были Спасокукоцкий, Миротворцев, Разумовский, Какушкин, Николаев. Правда, Спасокукоцкого мы с Верой уже не застали, а Разумовский по преклонности лет отошел от активной хирургической деятельности, но в клинику ходил аккуратно как консультант. И прекрасными были лекции по хирургии профессора Миротворцева! Любили мы практические занятия в его клинике, всегда хорошо организованные, поучительные, неожиданные по своей новизне и смелости, — велись они блестящими хирургами: Самсоновым, Захаровым, Шиловцевым, Угловым...
Со своим однофамильцем П. Т. Угловым мне пришлось познакомиться... на операционном столе. Во время его дежурства меня привезли в клинику с абсцессом — последствием брюшного тифа. Вскрывая его под местным наркозом, он спросил: «Как ваша фамилия?» — «Углов», — ответил я. «Шутите», — усмехнулся он. «Да нет, — говорю, — на самом деле Углов. Ваш студент, к тому ж перевелся из Иркутска...» И тут же, во время операции, стали выяснять: не родственники ли? Оказалось, нет...
Запомнились занятия под руководством Н. В. Захарова. Отличный педагог, он поражал нас своей глубокой эрудицией, обширностью разносторонних познаний, а проводимые им операции, с точки зрения врачебного искусства, были образцовыми. Много хороших отцовских качеств переняла его дочь, тоже ставшая впоследствии видным хирургом, получившая профессорское звание, Г. Н. Захарова.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Клиника была передовой во всех отношениях, и, главное, в ее стенах работал дружный коллектив творческих, ищущих новое врачей. Здесь, например, они одними из первых стали применять переливание крови.
Однажды на лекции профессор, демонстрируя нам тяжелую обескровленную больную, объяснил, что при этом случае требуется операция, но при столь низком гемоглобине проводить ее рискованно: нужно перелить кровь. После его вопроса, кто из студентов согласится стать донором, я вышел вперед и предложил себя. Проверили мою кровь на группу и на совместимость — как раз то, что надо...
В клинике это была одна из первых попыток перелить кровь, и брали ее у меня не иглой, а с помощью канюли, для чего вену пересекали и затем перевязывали. Так я лишился правой локтевой вены, навсегда остался у меня на руке след — воспоминание о больной, жизнь которой спасла моя кровь. И свою теперь единственную вену на левой руке я очень берегу, чтобы не оказаться без вены в случае экстренной необходимости сделать какое-то вливание мне самому.
Тогда же проходили у нас занятия по психиатрии. Преподаватель читал лекцию по гипнозу, сопровождая ее показом больных. Люди, которых он нам демонстрировал, после первых же его слов впадали в глубокий гипнотический сон. «Это явление, — пояснял преподаватель, — называется «со- мнамбулизмус моментанус тоталис». Кто возьмется повторить мой эксперимент?» У большинства студентов ничего не получилось, мне же, точно воспроизводящему слова и движения преподавателя, удавалось усыплять больных так же быстро, как делал он сам. «Это оттого, наверно, что у нашего Феди темные глаза!» — крикнул кто-то из товарищей. «Посмотрите на меня, — преподаватель засмеялся, — у меня-то глаза голубые! Воля гипнотизера, переданная с соответствующей интонацией и с нужной решительностью, — вот что здесь основное...»
Позже я не раз пробовал гипнотизировать, и каждый раз больные у меня засыпали хорошо. Эта способность к гипнозу весьма пригодилась в будущей врачебной практике.
Учился я отлично, преподаватели ставили меня в пример другим, прочили мне твердое место в клинике, о котором мечтали многие выпускники, однако я всей душой стремился к работе где-нибудь на окраине, помня о том, что старший брат и сестра поступили таким же образом. Поеду туда, думал я, откуда до городских клиник далеко, где больные страдают без квалифицированной медицинской помощи, там я нужнее. Вера соглашалась со мной: только так! И в своем молодом порыве ехать в какое-нибудь Богом забытое место и в глуши быть


полезным страждущим сам для себя находил поддержку, раздумывая над судьбой отца.
Оканчивая медицинский факультет, я переживал, что безнадежно опоздал и уже ничем не помогу отцу. Он умер в год нашего переезда в Саратов, безвременно, пятидесяти восьми лет, и мне представлялось, как ждал он меня, мечтая, что я вот- вот получу диплом врача, приеду, вылечу его... Суровую школу жизни прошел он, и никакие лишения не могли убить его врожденной жизнерадостности, не заставили его пойти против совести. Нас, своих детей, он учил быть справедливыми и непримиримыми в борьбе со злом.
Он был из крепкой породы рабочих людей, и характер у него был истинно русский. В основе такого характера — любовь к народу, которая одних заставляет идти в ссылку, других, к примеру, всю жизнь бессменно дежурить в операционной. Да мало ли на свете дел, занимаясь которыми можешь стать по-настоящему необходимым людям, в самоотверженном служении народу откроешь для себя душевную радость, найдешь смысл всей своей жизни!
Я счастлив, что в год столетия со дня рождения российского мастерового Григория Гавриловича Углова родился его внук — Григорий Углов, в первых самостоятельных проявлениях характера которого уже замечается сходство с дедом. Кем он станет, гадать преждевременно, однако я очень хотел бы, чтобы были у него, как когда-то у деда, золотые руки. Жизнь продолжается в поколениях, и они несут в себе и развивают лучшее из того, что оставляют им отцы и деды.
И тогда, в завершающий год учения в университете, я думал, что где-то сейчас находятся тяжелые больные — ждут, ждут... К отцу я опоздал, здесь уже ничего не поделаешь, но скольким людям я смогу помочь! Ревностно без устали готовил себя для самостоятельной работы, аккуратно посещал каждую лекцию, какой бы скучной и необязательной ни казалась она, и не упускал ни одного случая первым выйти к столу в тот момент, когда вызывали студента для производства той или иной медицинской манипуляции.
Именно в те дни я хорошо освоил внутривенные вливания больным, а уже работая врачом на участке, овладел этой процедурой в совершенстве. Позднее, будучи в клинике Н. Н. Петрова, я удивлял его безошибочным попаданием иглы в вену. Умение точно и незамедлительно справляться с этой манипуляцией — первостепенная необходимость для врача. Ведь часто от того, попали ли в вену и как быстро, может зависеть жизнь тяжелого больного. И важно, конечно, убрать неприятные для пациента болевые ощущения. Поэтому в случаях,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ _?£ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
когда требуется толстая игла — например, для взятия значительного количества крови или введения большого объема лекарства, — пункцию вены следует проводить под местной анестезией. Совсем не трудно при помощи раствора новокаина получить небольшой кожный желвачок, через который игла пройдет безболезненно.
Разумеется, успешно овладевают даже простейшими манипуляциями, такими как эта, не сразу и лишь при сочувственном отношении к больному. Оно у меня, как я уже говорил раньше, было всегда, его диктовало мое желание скорее приступить к медицинской практике... И, сдав государственные экзамены, получив звание врача-лечебника, я с невольным трепетом взял в руки квадратик шероховатой бумаги с указанием места моей будущей работы. Там значилось: «К 1 июля 1929 года прибыть в село Кисловку Николаевского района Камышинского округа Нижневолжского края в качестве заведующего врачебным участком».
Глава 5 ПЕРВЫЕ ШАГИ
Село Кисловка оказалось крупным, жителей в нем было больше пяти тысяч, в основном выходцы с Украины. Говорили здесь на удивительном языке: малороссийские слова перемежались с мягко произносимыми русскими. Красили село сады, солнечно стояли в огородах желтые подсолнухи, и по вечерам весело звучали гармони парней, девушки пели задушевные украинские песни...
В день приезда в сельсовете мне указали дом, где была отведена для меня комната. Хозяева встретили радушно, тут же усадили за стол. А утром, когда я шел на участок, мужчины приветствовали меня поклонами, молча разглядывали, каков из себя присланный доктор. Из-за плетней наблюдали женщины. Я старался идти степенно, как и подобало мне по чину, успокаивая себя тем, что скоро многих буду звать по имени- отчеству, что везде хороших людей больше, чем плохих: приживусь, стану своим для кисловцев.
На участке, несмотря на ранний час, меня уже ждали. Крепко пожал руку фельдшер Павел Петрович, много лет до этого исполнявший обязанности заведующего. Он представил мне «персонал»: акушерку Веру Георгиевну и санитарку Нюру. Последняя тут же поспешила объяснить мне, что, по ее мнению, все болезни бывают от злости.


— Давайте тогда в работе не будем злиться друг на дружку, — шутливо сказал я, — чтобы самим не заболеть!
Мы посмеялись, и я понял: тут ко мне будут относиться доброжелательно. А это уже много значит!
Больница была на десять коек, имелось и родильное отделение, в нем ежедневно лежали одна-две роженицы. Поликлиника, в которой предстояло вести амбулаторный прием, состояла из четырех комнат: кабинета врача, зала для ожиданий, аптеки и процедурной. И мы сразу же распределили обязанности. Вера Георгиевна должна была регистрировать больных, а затем в процедурном кабинете проводить нуждающимся назначения врача. Ей в помощницы выделялась Нюра, которая за три года хорошо освоилась с перевязками, компрессами, ставила банки, следила за чистотой и порядком. А Павел Петрович должен был готовить в аптеке и отпускать лекарства по моим рецептам. В нужные, затруднительные моменты я всегда мог пригласить его помочь мне...
В первый же день, услышав о приезде «ученого» врача, на прием пришло столько больных, сколько я никогда больше на участке не видел. Небольшими группками ожидали они своей очереди на улице, на ветерке и каждого выходящего от меня встречали вопросом: «Ну как он — помог?»
Болезни были самые разнообразные, и я чувствовал себя в положении утопающего, брошенного в глубокий омут. Приходилось барахтаться! Тщательно расспросив пациента, я просил его выйти и подождать за дверью, сам же начинал лихорадочно листать привезенные с собой учебники и справочники, проверяя по ним точность своего диагноза, отыскивая, как правильно пишется обнаруженная болезнь по-латыни, какие и в каких дозах нужно назначить лекарства...
Впрочем, неуверенность прошла быстро. Прилежание и интерес к делу помогли обрести веру в свои силы.
Когда одолевали сомнения, так ли я определил болезнь, звал Павла Петровича. Моя откровенность, уважение к его опыту нравились старому фельдшеру, много дельного подсказывал он, и впоследствии я никогда не пренебрегал его советами, мы научились с полуслова понимать один другого. Когда рядом образованный опытный фельдшер — это сильно облегчает работу врача, особенно начинающего. Фельдшер может научить тому, что прошло мимо тебя в студенческие годы. В дальнейшей хирургической деятельности, например, меня часто выручали практические приемы, усвоенные от Павла Петровича или Алеши Шелаковского (Алексея Александровича!), тоже бывшего фельдшера. Часто лишь благодаря этим приемам, знанию фельдшерских секретов я не выбывал на не¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Гя СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
сколько дней из строя, когда, казалось бы, иначе и быть не могло, они давали мне возможность не прекращать занятий, делать операции.
Однажды, забивая гвоздь в стену, я промахнулся и со всего маху ударил молотком по тыльной стороне кисти, от острой боли искры из глаз посыпались! Находившийся рядом Алеша Шелаковский ощупал руку, сказал, что перелома кости, слава богу, нет, только сильный ушиб. Я с грустью подумал, что завтра руку разнесет и недели две работать не смогу... «Не дадим тебе от дела отлынивать», — засмеялся Алеша, принес банку с йодной настойкой и густо смазал ею всю мою руку — от кончиков пальцев и выше локтя... Проснувшись утром, я с удивлением обнаружил: ни боли, ни отека нет! И этот фельдшерский метод надежно помогал позже, я на себе убедился в его эффективности.
Когда у меня появляется какой-нибудь инфильтрат, гнойничок или фурункул, я, вспоминая добрым словом Павла Петровича, следую его давнему рецепту: прикладываю к больному месту ватку, смоченную чистым спиртом, и держу ее так минут сорок — шестьдесят, вечером и на следующий день повторяю эту процедуру. Процесс, как правило, приостанавливается, быстро купируется. Нельзя только на спиртовую вату накладывать вощанку или клеенку: это уже будет спиртовой компресс — возможен ожог.
Столь же успешно пресекаю в самом начале развитие панариция или флегмоны на руках, опять же используя совет из копилки фельдшерского опыта. Опускаю больную руку в такую горячую воду, как только можно терпеть, и по мере остывания воды добавляю в нее кипяток — в течение часа. После на больное место нужно наложить спиртовую высыхающую повязку на час-полтора, время от времени продолжая смачивать вату спиртом.
Конечно, любой практический совет необходимо всегда пропускать через призму собственных медицинских знаний. Как и врачи неодинаковы в своей профессиональной подготовленности, так и среди среднего медицинского персонала встречаются чудаки, чьи наставления нередко нельзя слушать без улыбки, и благо, если такие советы безвредны... Думая о достойном во всех отношениях Павле Петровиче, не могу не вспомнить другого фельдшера той поры — из соседнего села Солодушино, что находилось от Кисловки в шести километрах. Сюда на должность заведующей амбулаторным участком получила назначение Вера Михайловна. В помощниках у нее состоял бывший ротный фельдшер, пожилой человек с унтер-офицерскими замашками и зычным командным го¬


лосом. Когда больные собирались, он приказывал тем, у кого болит голова, отойти вправо, а остальным — влево. Первым давал аспирин, другим, всем без исключения, — касторку.
Поэтому в дни, когда Вера Михайловна почему-либо не могла вести прием больных, я вечером приходил в Солодушино и подменял ее. Легко шагалось берегом Волги, далеко к горизонту убегали желто-зеленые поля, предвечерняя сиреневая дымка ложилась на них, от речной воды веяло прохладой, было ощущение покоя, прикосновения к вечной земной красоте, обступавшей меня... И все же какое-то неясное томление закрадывалось в сердце, тревожило, и на смену тому, что было здесь, приходили видения отчего края: более могучая и своенравная, чем Волга, наша Лена, ее дикие, подминаемые величественной тайгой берега, а видимые глазом далекие заснеженные горы, неоглядный простор и родной сибирский говор на улицах и улочках нашего Киренска... Крепко жило это во мне!
В тот первый в моей практике амбулаторный прием в кабинете у меня побывало более шестидесяти человек — мужчины, женщины, дети, — и у каждого своя боль, свои страхи, свои надежды... Я был измучен до крайности, хотелось немедленно, тут же помочь каждому, всем, но как — этого доктор Углов еще толком не представлял, путался, устанавливая диагноз, боялся ошибиться — столько похожих симптомов у совершенно разных болезней! Рябило в глазах от судорожно переворачиваемых страниц справочников... Как на грех, после обеда Павла Петровича увезли в ближайшую деревеньку к лежачему больному, неизвестно было, когда он вернется...
— Доктор, мальчишка кровью исходит!
— Давайте его сюда.
Какая глубокая, зияющая рана! Занимает больше половины лба. Оказывается, верблюжонок копытом ударил. Надо срочно швы накладывать. Сумею ли? И ведь чего только ни пробовал на занятиях в университетской клинике, чему ни учился, а вот такое не приходилось делать, инструмент для наложения скобок никогда в руках не держал... Сам упустил или упустили нам показать? И что сейчас гадать, нужно делать.
— Нюра, готовьте инструмент!
— Сейчас, Федор Григорьевич. Аты, мальчик, не реви. Доктор поможет, выправит, крепше прежнего лоб будет!..
Операционного стола мы не имели: мальчика уложили на кушетку, и я попросил родителей держать его за ручки и ножки. Собственные руки дрожали, никак не мог захватить края раны пинцетом... Возился долго, с большим трудом, но все же
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 большая книга хирурга
справился — рана была обработана, кровотечение остановилось. Родители и родственники мальчика одобрительно переглядывались, а Нюра тайком, по-свойски, подмигнула мне: все хорошо, а ты боялся! Она догадывалась, как переживал я... Не обошлось в этот день и без курьеза.
В кабинет вошла молодая украинка и, озираясь на дверь, шепотом сказала: «Доктор, у меня низ болит...» — «Что ж, — отвечаю храбро, — раздевайтесь, ложитесь на кушетку, посмотрим, где там у вас внизу болит...» Она страшно смутилась, покраснела и показала пальцем на свой нос: «У меня, доктор, болит нис...» Тут-то я понял: нос!
Но так — суматошно, в растерянности — прошел именно первый день, а в последующие я быстро освоился с работой: не было нужды поминутно заглядывать в книги — ведь все в голове, нужно лишь сосредоточиться, вспомнить, я же это знаю!.. Стал быстрее и лучше понимать больных, как бы путано и нескладно они ни рассказывали о своих болезнях. Здесь, в Кисловке, сам себе говорил спасибо за то, что был прилежным и активным на факультетских занятиях, посещал все лекции, тщательно готовился к экзаменам! Приобретенные за годы учения знания оказались поистине бесценными. Однажды ко мне на квартиру — в комнату, где я только что сел за обед, — вбежал в испуге местный крестьянин со словами: «Помогите, жена умирает!» На его лошади быстро помчались на нужную улицу. В избе на полу в глубоком беспамятстве лежала женщина лет тридцати. Внезапная потеря сознания, тяжелое и прерывистое дыхание у больной заставили меня подумать об эмболии легочной артерии, тем более что ее муж объяснил: «Была хорошая, а тут грохнулась и лежит...»
По моему указанию женщину положили на телегу и осторожно повезли в больницу. Обеспокоенный, я сел рядом с нею и стал прощупывать пульс. Что это?! Состояние больной кажется опасным, а пульс — редкий, спокойный, хорошего наполнения. Может, это всего-навсего истерический припадок? Стал расспрашивать мужа о начале приступа, о том, что предшествовало ему, и он неохотно признался, что часом раньше больная поругалась со свекровью, была меж ними яростная перепалка, «как две гуски щипались...». Еще сказал, что жена после таких встрясок, случалось, падала, но быстро вставала, не как сейчас...
Мое предположение об истерическом заболевании вроде бы подкрепилось, однако я опасался: не ошибиться бы! Но пульс у женщины, когда приехали в больницу, по-прежнему оставался спокойным и редким. Тогда я решился применить гипноз. Положил руку на ее лицо, пальцами прикрыл веки,


стал произносить обычные для гипноза фразы: «Ваши веки припечатаны... вы засыпаете... так... сон ровный, без памяти, без сновидения... так... вы спите хорошо, но слышите меня и выполняете мои приказы... чувствуете себя хорошо... У вас ничего не болит... вы дышите ровно, спокойно... так, хорошо...» Больная продолжала дышать прерывисто и глубоко, но я не отступал: «Вот вы уже дышите совсем ровно... еще ровнее дышите, еще спокойнее... так... все хорошо!»
К моей радости, после повторных внушений дыхание женщины действительно выровнялось, и я, продолжая сеанс, уже не сомневался в его хорошем результате.
«Вы спите спокойно, дышите ровно, у вас ничего не болит... Правда, у вас ничего не болит?.. Вот и хорошо, что у вас ничего не болит, вы поправились и чувствуете себя здоровой... Сейчас вы проснетесь совсем здоровой... Я сосчитаю до трех, и вы проснетесь. Раз... два... три!» Больная открыла глаза, увидела меня, ничего не могла понять в страхе и удивлении: куда это попала?!
— Вы кто, дядька? Это чего еще такое?
Я успокоил ее, объяснил, вывел на крыльцо больницы, теперь уже к удивлению мужа и прибежавшей сюда расстроенной свекрови. Никак не ждали они, что все так легко и благополучно кончится. Свекровь бросилась целовать невестку, они сели на телегу и помчались к дому. Я смотрел им вслед и улыбался.
А спустя какое-то время муж этой женщины снова подогнал своего резвого коня к больничному зданию, вошел ко мне с петухом под мышкой, очень красивым, золотистой расцветки. Я наотрез отказался принять от него «гостинец», он упрашивал, и дело кончилось тем, что крестьянин выпустил петуха на больничном дворе, а сам уехал. И этот красавец с огромными шпорами и факельно светящимся гребнем долго жил при больнице, постепенно превратившись в мелкого попрошайку — клянчил у посетителей хлебные крошки и все, что у тех могло быть. Больничного петуха знало все село.
Кроме Кисловки, я обслуживал село Раздолье, в восьми километрах ниже по Волге. Ездил туда, проводил осмотры, приемы, выступал на собраниях с беседами на медицинские темы и по текущему моменту. Работал увлеченно, без устали, и вдруг грянул гром! Произошло несчастье, стоившее мне ужасных переживаний.
В амбулаторию принесли ребенка в тяжелом состоянии. Диагноз не вызывал сомнений — крупозная пневмония. Выписав рецепт на лекарство, я послал мать с ребенком в процедурную, чтобы акушерка, Вера Георгиевна, поставила ему на грудь банки.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


Как потом выяснилось, акушерка отлучилась по вызову роженицы, в процедурной оставалась за нее Нюра. Ставить банки она умела, делала это давно и, экономя скудные запасы спирта, использовала для этой процедуры... бензин. В тот день, занимаясь уже с другим больным, я вдруг услышал жуткие крики. Вбежал в перевязочную, увидел пламя на теле ребенка и на одежде Нюры. Схватив простыню со стола, быстро окутал ею малыша, погасил на нем пламя, помог Нюре... Оказалось, она нечаянно пролила бензин на тельце ребенка и на свой халат. Ребенок и так был ослаблен болезнью, а тут ожоги второй степени на спине и бедре! Как ни старались вырвать его у смерти — не получилось. Я смотрел на него и ничего не видел и не слышал... Рыдала Нюра...
А вскоре, по заявлению родителей, меня вызвали в районный народный суд, который присудил врачу Углову шесть месяцев принудительных работ условно. «За что?» — спрашивал я себя. Было неимоверно жаль погибшего мальчика, и в то же время я не мог взять на себя вину за его гибель. Решение суда казалось мне несправедливым. Неужели носить эту судимость, как темное пятно, всю жизнь? Почему? Несмотря на уговоры окружавших, что, мол, судебный приговор мягкий, пустяковый, а может быть хуже, я подал кассацию в окружной суд. Много дней и ночей прошли в мучительных раздумьях, пока ожидал повестку из Камышина.
На заседании окружного суда при полном зале праздных любопытных судьи, как мне казалось, задавали провокационные вопросы: не хотели толком разобраться — перебивали, не слушали объяснений, не вдавались в подробности... В моей уставшей от переживаний голове билась теперь одна лишь мысль: здесь меня не хотят понять, срок и тяжесть наказания будут увеличены, судимость станет моим вечным спутником, больные откажут мне в доверии, передо мной навсегда закроются двери в большую медицину... И когда объявили, что суд удаляется на совещание, я, не имея сил спокойно ожидать решения, выскочил на улицу, долго бродил по городу, полный самых мрачных предположений. Шли и ехали на подводах навстречу люди, у колодца смеялись девушки, где-то весело играл струнный оркестр — какое кому дело до меня!
Когда же я вернулся в здание суда, там уже никого не было. Побродив по комнатам, нашел хмурого пожилого человека, по-видимому, секретаря. Спросил его, какое решение было по делу Углова. Тот долго рылся в бумагах, затем недовольно сказал:
— Ходите тут, отвлекаете... Оправдали твоего Углова. Дело прекращено за отсутствием состава преступления.


Я выскочил из душного помещения на улицу, под высокое ласковое солнце, и прохожие, чудилось мне, — каждый из них! — смотрели теперь на кисловского врача приветливо. Домой летел как на крыльях. На смену многодневной апатии, угнетавшей меня, пришло хорошее настроение, желание работать, работать! Нужно расширить больницу, снабдить ее необходимым оборудованием, добиться увеличения персонала. Кроме журнала «Усовершенствование врачей», следует выписать другие периодические специальные издания, чтобы, живя в Кисловке, не отставать от нового, от всего, что волнует современную медицину... Роились в голове, обгоняя друг дружку, светлые мысли! Как давит на человека беда и как обновленно возгораются в нем творческие силы, стремление трудиться, когда все черное остается позади.
По-прежнему, конечно, было жаль погибшего мальчика, его измученное личико то и дело виделось мне, и внезапное душевное облегчение вновь уступало место скорби и трезвому укору совести: пусть для тебя это будет уроком на будущее, ты ответствен за все, что происходит в доверенной тебе больнице...
Нужно сказать, что этот трагический эпизод был встречен кисловцами с пониманием, не подорвал хорошего отношения к нам: по-прежнему у меня было много пациентов, ежедневно я мотался по вызовам, с большой нагрузкой работал Павел Петрович. В эти же дни на участке был еще один случай смерти больного — и никто нас не упрекнул и не мог бы упрекнуть за него.
Умер секретарь сельского Совета. Он ездил по деревням, в дороге заболел, надеялся, что отлежится, недомогание пройдет само собой. К нам его привезли с большим аппендикулярным инфильтратом. Во всех медицинских наставлениях утверждалось, что в таком состоянии больного ни оперировать, ни эвакуировать нельзя — может быть только терапевтическое лечение. Долгие часы мы с Павлом Петровичем проводили у его постели. В моменты просветления больной со слезами на глазах умолял нас спасти его. «Окончательную победу социализма в деревне хочу увидеть, — шептал он воспаленными губами. — В меня враги стреляли — не убили, а неужто так умру?..» Было тяжело слышать его еле внятный голос. Мы применили все, что рекомендовалось в учебниках, но перебороть запущенную прогрессирующую болезнь не смогли... И родные покойного после похорон пришли ко мне с теплыми словами благодарности за те бессонные ночи, что мы с Павлом Петровичем провели у его изголовья, за наши врачебные старания.
— Что ж, батюшка, — сказала мне мать секретаря. — Ты с нашим горем сам исстрадался, лицом почернел. Значит, тому
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ fCj БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
было быть, сильнее всех нас, значит, эта хворь оказалась. Что не оставил нашу семью в черный час — за это кланяемся...
Во время дальнейшей практики мне приходилось видеть различных людей, разное отношение с их стороны к нашему труду. Чаще всего человек понимает неоценимость усилий лечащего врача, направленных на сохранение здоровья, жизни, и сказанное им от всей души спасибо согревает уставшее докторское сердце... Однако я не раз сталкивался и с проявлениями самой черной неблагодарности, и она действовала удручающе: разве жестокостью отвечают на добро? Врач многие дни самоотверженно, бескорыстно находился у постели больного, переживал, старался помочь, облегчить боль, вылечить недуг, а ему после чуть ли не в лицо плевали! Бывало, повторяю, такое, причем от самых разных людей — от малокультурных и образованных, от рядовых и руководящих работников...
Не могу не вспомнить одну больную с митральным стенозом. Она приехала из Якутска в пятидесятые годы с парализованной правой половиной туловища (на почве перенесенной эмболии). Была у нее та стадия запущенности заболевания, которая относится к четвертой и даже пятой стадии: декомпенсация сердца, печень выступала из-под реберного края на семь-восемь сантиметров, синюшность, одышка, в легких, находящихся на грани отека, большие застойные явления... Ни в какой другой клинике ей не брались делать операцию. Но так как она приехала издалека и отправить ее назад значило бы обречь на неизбежную гибель в дороге, мы, несмотря на отсутствие у больной необходимого вызова и разрешения нашего главврача, приняли ее.
Несколько месяцев с помощью всех доступных нам средств выводили женщину из состояния декомпенсации, готовили к операции. И эта операция была невероятно трудной, с последующими осложнениями, которые потребовали напряжения сил всего персонала клиники. Достаточно сказать, что больная из-за парализованных дыхательных мышц умирала от дыхательной недостаточности и застойной пневмонии — и мы вынуждены были наложить отверстие в трахее, через специальное устройство попеременно дышали за больную в течение двух недель, день и ночь, вручную — аппарата для автоматической подачи воздуха у нас тогда не было! Не было в ту пору и специалистов-реаниматоров. Так что контроль за дыханием оперированной осуществляли те же врачи и медицинские сестры, которые при этом обязаны были выполнять свою основную работу в клинике. То был поистине героический, самоотверженный труд всего медицинского коллектива!


Ночь дыши за больную, а днем никто тебя не может освободить от прямых служебных обязанностей: ведь сколько еще критических пациентов в палатах!
И какой наградой всем нам были те дни, когда стало ясно: женщина поправляется, мы отвели от человека неминуемую, казалось бы, смерть. Через полтора месяца явления декомпенсации у нее исчезли полностью, ей было разрешено вставать и ходить. Но не тут-то было! Женщина, привыкшая к состоянию неподвижности, упрямо отказывалась подняться с постели. На наши уговоры, а затем категорические требования, чтобы она двигалась, в ответ нам в лицо вдруг полетели такая брань, такие оскорбления, что, признаться, мы растерялись. А дальше — больше: что ни день — слезы на глазах у нянечек и медсестер, их жалобы на то, что больная из Якутска не выполняет предписаний, интригует, перессорила всех в палате, грубит. Было больно и странно наблюдать такое... Однако мы еще не знали, что ждет нас впереди! Ко всеобщему изумлению коллектива клиники, эта женщина при выписке сочинила жалобу в восемь адресов — в министерство, редакции центральных газет, в самые высокие правительственные и партийные учреждения. В ней мы именовались «шайкой бездельников», «неучами», «врагами человечества». Сколько комиссий приезжало для проверки так называемого «заявления на врачей простой жительницы сурового Севера», сколько нервов было попорчено, сколько дорогого времени ушло на писание объяснений! И недоумение во взглядах моих подчиненных: почему?! Месть за доброту!
Давно это было, а помнится, как помнится любая незаслуженная, оскорбляющая лучшие твои чувства обида. Но, конечно же, намного сильнее память о другом — о проявлениях человеческого благородства. Именно об этом вспоминаешь, когда наваливается усталость и чьи-то необоснованные упреки догоняют тебя, как бы толкают в спину, требуют оправданий, когда оправдываться-то не в чем... Тогда и говоришь себе: а все же Россия стоит на порядочных, разумных людях, их великое множество, а тех, других, — единицы. На каждый плохой пример — десять хороших, и в них находишь утешение для себя и поддержку для своей дальнейшей работы.
Невозможно забыть, как при драматичных обстоятельствах увидел я всю глубину истинного русского характера одного из любимейших ленинградцами художников сцены — Игоря Олеговича Горбачева, ныне народного артиста СССР. К нам в клинику в состоянии крайней тяжести привезли его мать. Сложно было установить, что в данном случае: сочетание катастрофы в брюшной полости с присоединившейся пневмо¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
нией или только пневмония, симулирующая острый живот? Если это пневмония — операция противопоказана; если же первый вариант, несмотря на пневмонию, потребуется операция. Тщательная проверка всех данных и состояния больной убедила нас: тут худшее, чего опасались. А проведенная операция подтвердила: при тяжелой пневмонии острое воспаление поджелудочной железы с омертвением.
После операции в течение нескольких дней мы упорно продолжали бороться за уже обреченную жизнь... У нас осталось болезненное чувство вины перед сыном, который ни на час не уходил из клиники, с глубокой надеждой смотрел на нас, чувство вины, очень знакомое, думаю, большинству врачей: почему же мы оказались бессильными, все ли необходимое сделали для того, чтобы отвести несчастье?!
Игорь Олегович, горячо любивший мать, убитый безутешным горем, нашел в себе силы прийти ко мне, подавленному случившимся, поцеловал меня со словами:
— Спасибо за все, что делали для мамы. Вы так помогали ей, как, не знаю, сумел бы я помочь ей сам, будучи врачом... Я это почувствовал, это останется во мне на всю жизнь...
Слова большого русского артиста по своей великой искренности и жизненному пониманию чувств других людей были удивительно похожи на те, которые когда-то в Кисловке говорили мне, совсем молодому, начинающему врачу
По сей день мы дружим с Игорем Олеговичем. А когда однажды в новом спектакле ему пришлось играть роль хирурга, он не один час провел в операционной за моей спиной, стремясь постичь особенности нашей работы.
Разумеется, затрагивая тему взаимоотношений врача с больным или его близкими, я предполагаю, что сам врач в своем поведении должен быть на высоте. Он ни при каких, самых смягчающих обстоятельствах не имеет права на невнимание или резкость по отношению к больному или его родным. Ведь как бы родственники ни надоедали вопросами и «советами», как бы ни мешали они в самый ответственный час, следует помнить: они переживают за родного им человека. Вспомните свою боль, поставьте себя на их место!
Рассказывая о жизни и работе в Кисловке, и поныне живо, в подробностях помню деревню той бурной поры. Какие громкие и грозные голоса звучали тогда на ее улицах, какие страсти сталкивались, как мучительно зарождалась колхозная новь! Рушились вековые крестьянские представления, круто ломались прадедовские обычаи и традиции, и те, кем вчера помыкали, кого ни во что не ставили, твердо, властно заявля¬


ли свое право на землю, на свободный труд, в коллективном хозяйстве видели залог будущей справедливой, обеспеченной и культурной жизни. И, конечно же, в Кисловке были свои Давыдовы и Нагульновы, происходили события, очень похожие на те, что талантливо описаны М. Шолоховым в «Поднятой целине», Л. Сейфуллиной в «Перегное», С. Залыгиным в повести «На Иртыше».
Даже у нас в больнице не было тихо. И я, как врач, оказывался втянутым в разговоры и споры, ко мне обращались за советом и чтобы я рассудил... На всю округу людей с высшим образованием было раз-два, и обчелся. Пристально, с жестковатой требовательностью смотрели на нас и пореволюционному настроенные массы, и богатеи: а вы с кем? У меня, выходца из трудовой рабочей семьи, колебаний не было: я отнес в сельскую ячейку заявление с просьбой принять меня в партию большевиков. В октябре 1929 года получил кандидатскую карточку и первое партийное задание: выявить излишки хлеба у кулаков.
Когда мы пришли к одному из справных хозяев, упорно отказывавшемуся продать государству зерно, спрятанное в тайник, он, увидев меня, махнул рукой:
— Раз сам доктор тут, забирайте хлебушек. Он мне сына вылечил, другого на ноги поставил... Знали, кого послать, ему не откажешь.
И сам показал, где у него в сарае была зарыта пшеница...
Но это, естественно, случай из редких, или, как иначе любят говорить, не типичный. В классовых схватках никто не сдавал позиций добровольно — были поджоги и ночные выстрелы в активистов. Подметные письма с угрозами получал и я. Особенно обостренным было время выселения из деревни зажиточных хозяев, время, названное в нашей истории периодом ликвидации кулачества как класса. Кулаков отправляли в северные края, слезы и проклятия встречали нас на пороге жилищ, мужчины нередко хватались за топор или вилы: «Не пущу!» Тяжелыми были разговоры.
— За что так? — угрюмо спрашивал тот самый хозяин, что из-за уважения ко мне днями раньше открыл тайник с зерном.
— Стоите на пути сплошной коллективизации.
— А мы в сторонке, сами по себе, мы тихо...
— Середины нет, вопрос поставлен таким образом: кто не с нами, тот против нас! В сторонке — это тоже против...
Однажды по заданию партийной организации я готовил одну такую семью к отъезду: указывал, какие вещи взять с собой в дорогу, заполнял необходимые бумаги. Собирались тут молча, покорившись участи.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


Это была семья зажиточного крестьянина, пользовавшегося авторитетом в деревне, так как он сам и члены его семьи были всегда примером на любой работе. Может быть, поэтому за закрытыми воротами их двора собралась необычно большая толпа, в которой можно было видеть и бедно одетых крестьян. Толпа гудела, и я слышал бранные слова на свой счет. А когда вышел во двор, ворота под мощным нажимом растворились, и люди двинулись на меня.
Что было делать? Что мог я один против этой толпы, подогретой самогоном и злым шепотком: «Бить их, коммунистов!» Оружия у меня, конечно, не было, да и если было бы — не в нем сила.
Я медленно пошел навстречу толпе, засунув правую руку в карман. И, видимо, поразившись моему решительному виду, люди остановились, а я все так же продолжал идти на них, как до этого они шли на меня. И толпа попятилась, отхлынула за забор! Я затворил ворота и вернулся в избу — сборы заканчивались...
Тогда же секретарь партийной организации Кавун поручил мне съездить в деревню Александровку, что была в двадцати километрах от Кисловки. Там проводилось собрание, нужно было выступить в поддержку первых колхозников, дать отпор кулацким наскокам.
Когда я вошел в школьный класс, где проводилось собрание, долго не мог разобраться, что к чему. Удушливо плавал сизый табачный дым, в котором неясными пятнами проступали возбужденные лица, и такой галдеж стоял — слов не разобрать. Оказывается, кулаки взяли верх, было у них много подставных крикунов, и малочисленные голоса местных партийцев тонули в реве и гаме. Шум смолкал, как только начинал говорить кто- нибудь из подкулачников. Если же поднимался коммунист или кто-то из сочувствующих, тут же раздавались свист и грохот... Оценив обстановку, я выждал момент и громко сказал: «Товарищи, к вам обращается доктор!»
Слушали меня не перебивая, внимательно. А я говорил, что моя профессия — лечить людей, спасать их жизнь, но сейчас я приехал сюда, чтобы помочь правильно решить главный вопрос, тоже касающийся жизни людей: как жить завтра? Привел несколько примеров в поддержку линии деревенской партячейки. И я заметил, что настроение людей поднялось, сразу стало больше сторонников у бедняцкой части собрания. И хотя кулаки снова попытались испробовать прежний маневр — в беспорядочном шуме утопить принимаемую резолюцию, — этот маневр ничего уже изменить не мог... Необходимое решение приняли большинством поднятых рук.


Между тем на улице уже была глубокая ночь. Распрощавшись, я собрался в обратный путь.
— Мы вас не можем отпустить, — сказал мне встревоженный секретарь партийной ячейки, — только что узнали: кулаки готовятся отомстить вам, хотят встретить на выезде из деревни...
— Но мне нужно ехать, меня ждут в Кисловке...
— Не можем отпустить, — повторил секретарь и, обращаясь к членам ячейки, сказал: — Товарищи, кто за то, чтобы доктору Углову запретить отъезд из деревни по мотивам ненужности лишних партийных жертв. Прошу голосовать. Единогласно.
Мне оставалось только подчиниться... Поныне не угасает в душе чистота и суровость партийных взаимоотношений тех лет. Зримо видится первый партийный секретарь Кавун, беспощадный к врагам и внимательный к товарищам.
— Тебе, Федор Григорьевич, — говорил он мне, — нужно закаляться против излишней доверчивости, которой имеешь больше, чем следует. Товарищ, он всегда на равных с тобой, будет спокойно в глаза глядеть, а который вьется сбоку, беспричинно улыбается тебе, на его устах один мед и никакой критики и самокритики — ты такого научись распознавать!
Должен признаться, что в иные моменты я забывал напутствие Кавуна: не умел вовремя разглядеть зло, скрытое под маской доброты, жадность, выдаваемую за бережливость, подлость, замаскированную под благородство. После тяжело сыпались удары! Но один ли я такой? И не в нашем ли это национальном характере пытаться найти хорошее даже там, где никто другой его не видит?
Перенесенный мною три года назад тиф снова напомнил о себе. Я стал ощущать постоянное недомогание, меня знобило, было холодно даже сердцу. На врачебном консилиуме порекомендовали: поезжайте работать в южные районы страны. Была осень 1930 года.
Прощай, Кисловка! Прощай, моя первая «самостоятельная» больница! С грустью уезжал я отсюда, сознавая, что очень многое здесь мне дорого и сам я стал тут своим, чуть не полсела пришли меня провожать, кто-то совал в телегу, к моим чемоданам, узелки с вареными яйцами и пышками; хмурился, покашливал, переживая по-своему, мой славный помощник Павел Петрович. Мы обнялись, расцеловались.
А потом была железная дорога, мимо пробежали просторы Украины с пышными садами и белыми хатами, и вот он, юг, — высокое голубое небо, не виданные дотоле пальмы, завораживающая лазурь моря, гортанный говор на улицах... Я по¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 большая книга хирурга
лучил направление в село Отобая Гальского района Абхазии. Вручавший мне предписание веселый кавказец сказал:
— Будешь жить там как князь, дорогой, обещаю. Сам бы туда поехал, но куда тебя дену?! Поезжай ты!
Не знаю, что имелось в виду под ожидавшей меня якобы в Отобае «княжеской жизнью». Наверно, лишь то, что под больницу выделили дом сбежавшего князя. Просторный, он был сколочен из досок, давно не ремонтировался: в стенах зияли изрядные щели, гуляли сквозняки, во время ливней с потолка струилась вода... Камин, заменявший в доме печь, грел лицо, руки, но спина нещадно мерзла... Возможно, вот из-за таких жилищ, из-за сырого климата я встретил здесь столько людей с пневмонией, сколько не приходилось видеть даже в Сибири. В нашей больнице, во всяком случае, больные могли лежать лишь в теплое, сухое время года. В другие же месяцы главной работой были выезды на дом к нуждавшимся в лечении или скорой медицинской помощи.
Эти поездки, иногда ночью, в дождь, при сильном ветре, были как опасные приключения. Конь под тобой осекается, с трудом преодолевает горные ручьи, кручи, непролазную грязь. Твой спутник, суровый незнакомый человек, не говорит за всю долгую дорогу ни единого слова, а кругом — ни огонька, никаких примет близкого человеческого жилья...
Как-то повезли меня к больному ребенку за много километров петлевыми каменистыми тропами. У мальчика оказалась запущенная дифтерия, он погибал не столько от затрудненного дыхания, сколько от сердечной недостаточности. Я делал все, что мог, чтобы вывести малыша из тяжелого состояния, и видел: поздно, уже не спасешь... Несколько часов самых напряженных моих усилий не дали никаких результатов. А в соседней комнате собралось человек пятьдесят родственников, и как я только выходил, чтобы помыть руки или еще за чем- нибудь, наталкивался на мрачные лица. Признаюсь, было жутко и тоскливо. А вскоре убедился: ничто уже не поможет, мальчик умирает. Дыхание у него стало тихим, поверхностным, хрипы исчезли, личико вытянулось, нос заострился. Я приподнял веко и коснулся роговицы — ребенок не реагировал... От давящего чувства собственного бессилия, от усталости, от того, что я не оправдал чьих-то надежд, что мне могут не поверить, — подкашивались ноги.
Когда я проходил через комнату, где по-прежнему молчаливо сидели родственники, снова ощутил спиной тяжесть их взглядов. Они еще не знали, что все кончено... Во дворе я нашел своего коня, вывел его за ворота, и в этот момент в доме раздался страшный, душераздирающий крик. Я веко-


чил в седло и погнал коня прочь. Мне казалось, что здесь не поймут, почему невозможно было помочь мальчику, меня догонят и растерзают. И действительно, вскоре я услышал перестук подков за своей спиной, спешился, готовый к худшему. Но подъехавший человек сказал мне, что я напрасно столь поспешно покинул печальный кров: меня там уважают, и разве не все в этой жизни смертно — даже железо, даже камни и горы. А что лица у близких мальчика были мрачные — это ведь тоже объяснимо: умирал общий любимец, своя, родовая кровь... Человек проводил меня до Отобая, на прощанье почтительно пожал руку.
Этот случай лишний раз убедил меня, как авторитетно наше звание — врач. Везде, в любой обстановке.
Как и в Кисловке, в Отобае я был врачом по всем специальностям. Особенно много больных обращалось, повторяю, с пневмонией. Не знающие тогда про антибиотики и сульфаниламидные препараты, мы лечили их лишь тем, что было в нашем распоряжении. Назначалось камфарное масло под кожу, а при снижении температуры — отхаркивающее и банки... Возвращаясь мысленно к тем годам, я думаю, что опытом минувшего освещается настоящее и будущее. И медицина, чтобы достичь нынешнего уровня, должна была пройти через тот, кажущийся нам сейчас в чем-то примитивным период.
Но основное заболевание, с которым приходили ко мне, была малярия, вековая спутница тех мест. Она страшно изматывала людей. Худые, желтые, с огромной селезенкой, занимающей весь живот, измученные приступами лихорадки, они страдали невыносимо. Лечение знали одно — хина внутрь и в виде уколов. Последние действовали лучше, но были болезненны.
Всю тяжесть заболевания малярией я испытал на себе. Прицепившись, трепала она меня беспощадно. Странное и гнетущее чувство испытываешь, когда вдруг в жаркий летний день или в натопленной комнате тебе становится невыносимо холодно. Что бы ни надел на себя, во что бы ни закутался — спасения нет: лихорадка начинает трясти так, что зуб на зуб не попадает. О стакан с горячим чаем зубы стучат так, что боишься его разбить... Но и чай не помогает! И так с полчаса или немногим больше. А потом дрожь внезапно прекращается, и сразу становится тепло. Еще немного, и уже жарко! Весь в испарине, не знаешь, куда деться от навалившегося на тебя зноя; он давит, давит, и ты обливаешься липким потом... А через несколько часов, когда приступ заканчивается, во всем теле ужасная слабость, с трудом заставляешь себя одеться, двигаться не хочется: в постель бы, и лежать, бездумно лежать до утра...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


У меня признали сразу две формы малярии, в том числе самую тяжелую — тропическую. От приема больших доз хины я совсем оглох... Вот тебе и лечение солнцем! Приехал на юг укрепить здоровье, а приходится уезжать отсюда еще более ослабленным, чем был до этого. А главное, обдумывая первые годы своей работы, я с ужасом видел: знания ничтожны, я слабо разбираюсь в болезнях, мало что знаю о современных методах лечения, я врач по диплому, но сам себя назвать настоящим врачом пока не могу — нет на то права, совесть не позволяет... Нужно продолжать учиться.
Глава 6 ВРЕМЯ ВЫБОРА
И опять дорога... Впереди ждал меня Ленинград — прекрасный город, запавший в сердце с первой поездки в студенческие Годы. Под мерный стук вагонных колес думалось все о том же: как стать хорошим врачом, как стать умелым хирургом? Да что там умелым! Таким, как Щипачев, Миротворцев, Краузе, чьи смелые и блестящие по исполнению операции довелось мне видеть в университетской клинике. Или Разумовский... Он хотя1 и не оперировал тогда, но его присутствие на операциях, присутствие выдающегося хирурга, чувствовалось во всем... И как она ответственна, работа хирурга! Результат этой работы виден сразу: хирург отвечает перед больным, перед родственниками больного, перед своей совестью, наконец. А совесть — главный и беспощадный судья!
В университете я узнал про врача Василькову и ее драматичную гибель, случай, глубоко взволновавший меня.
Василькова была ассистенткой у профессора Разумовского, ей прочили великое будущее: она прекрасно справлялась с любыми сложными операциями, стояла на пороге обещающих самостоятельных открытий... И однажды к Васильковой с просьбой прооперировать ее обратилась подруга, другой ассистент клиники — Алмазова, у Алмазовой обнаружили какую- то опухоль в брюшной полости.
Решили оперировать женской бригадой и закрылись в операционной. Постучавшему в дверь профессору Разумовскому шутливо ответили: «Мужчинам вход строго воспрещен!» — «Но я уже давно не мужчина!» — отозвался тоже любивший шутить старый ученый. Он мог дать полезные советы, особенно при критической ситуации. «Нет, нет, — сказала Василькова, — только мы, женщины!»


У Алмазовой, когда вскрыли брюшную полость, выявилась большая киста яичника, наполненная гноем. Во время операции киста прорвалась, и гной проник в брюшную полость. Перитонит — и смерть. Все стремительно и непоправимо, как и бывает при катастрофах. А на другой день нашли мертвой Василькову: она отравилась морфием.
Это трагическое событие вызвало бурю дискуссий — в печати и на собраниях. Многие говорили, что для совершения подобного деяния необходимо наличие сильной воли и храбрости, так как самое трудное — победить могучий инстинкт самосохранения. Вспоминали «Страдания молодого Вертера», гибель шекспировских героев — Антония, Клеопатры, Ромео, Отелло, классические размышления Гамлета: быть или не быть? А я, слушая и читая про Василькову, думал о главном судье хирурга — его совести. И хотя понимал, что Василькова поступила опрометчиво, неправильно, ее последний поступок не только не уменьшил беду, а усугубил ее — вместо одной смерти теперь две, двух полезных работников не стало на земле, — все же внутренне восхищался благородством и душевной красотой врача Васильковой.
В общем, когда ехал из Сухуми в Ленинград, мысли мои были только о хирургах и хирургии. Я говорил себе: или сейчас, или никогда... Или сейчас я выберу врачебную специальность, стану совершенствоваться в ней, отдам ей всего себя, осуществлю золотую мечту детства, или останусь врачом вообще. Кое-чему, конечно, научусь, кое-чего достигну, вот только работа будет не по вдохновению, а так, как у многих, — исполнением обязанностей... Предстояло выбрать.
И в Ленинграде прямо с вокзала я пошел в горздравотдел, во многих кабинетах побывал, много слов выслушал, но своего добился: меня направили в больницу имени Мечникова — в клинику профессора Оппеля. До сих пор уверен, что это было самое ответственное решение из всех когда-либо принятых мною в жизни. Этот августовский день 1931 года официально приобщил меня к хирургии. Теперь уж навсегда! Вере Михайловне выписали направление на кафедру акушерства и гинекологии. Подняв на руки детей, мы пошли ленинградскими улицами. И солнце, чудилось, светило сильнее, чем когда-либо, приветливо сиял золотой шпиль Адмиралтейства, верилось только в хорошее, в то, что все прекрасное в жизни лишь начинается... Подмывало нетерпение работать засучив рукава! Ведь там, на периферии, самые большие операции, которые делал, — это вскрытие флегмоны да панариция. И делал- то их, признаться, так, как бог на душу положит, — чуть ли не в расчете на «авось». А теперь предстоит овладевать чудесами
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ KJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
высокого хирургического искусства. И где? В клинике самого Владимира Андреевича Оппеля!
Профессор Оппель в то время был одним из наиболее популярных хирургов-экспериментаторов. Он смело брался за «операции отчаяния» — за такие, которые хотя и были единственной надеждой на спасение больного, но в то же время из-за тяжести считались сверхопасными, практически безнадежными. Брался, и очень часто ему сопутствовал успех!
Как ученый, В. А. Оппель много писал по общим вопросам хирургии, по хирургии желудка, был ведущим специалистом в области военно-полевой хирургии. Его пытливый, беспокойный ум не мог мириться с простой констатацией фактов. Не разгадав сущности некоторых заболеваний, он привлек к себе в помощь эндокринологию, пытаясь — и во многих случаях не без успеха! — объяснить те или иные патологические расстройства в организме нарушением функции той или иной железы внутренней секреции. В частности, для объяснения сущности так называемой самопроизвольной гангрены, при которой наступает омертвение конечностей, нередко в самом молодом возрасте, он выдвинул теорию гиперфункции надпочечников. А для лечения такого заболевания предложил операцию удаления одного из надпочечников.
Эта теория вызвала бурные споры на страницах специальных медицинских изданий и на заседаниях Хирургического общества, на конференциях, где сам Владимир Андреевич Оппель демонстрировал во всем блеске свои богатейшие ораторские способности. Недаром на его лекции студенты, как говорится, валом валили, и многие опытные врачи считали за честь побывать на проводимых им практических занятиях. И ведь поныне теория гиперфункции надпочечников, предложенная В. А. Оппелем, имеет своих сторонников. Значит, с такой захватывающей убедительностью была она в свое время обоснована.
А эта теория, в которой В. А. Оппель выдвинул новый оригинальный взгляд на сущность заболевания, была не единственной у него. Так, например, возникновение анкилозирующего спондилоартроза, при котором происходит прогрессирующая неподвижность позвоночника, он объяснял нарушением функций некоторых эндокринных желез... И труды, написанные его рукой, читаешь с увлечением, поражаясь отточенности мысли и совершенству доказательств. Неудивительно, что под руководством такого большого ученого выросла плеяда крупных отечественных хирургов. В тот год, когда я робко вошел в двери клиники, здесь работали такие выдающиеся мастера


скальпеля, как профессор Назаров, профессор Самарин, доктор Торкачева, доктор Бок...
— Ну, Федя, — подбадривал я сам себя, — нам подкачать никак нельзя. Мы, сибирские, — гордые и упрямые, давай держаться!
Поражала клиника — ее масштабность, размах, совершенное оборудование. И поначалу я все же терялся — из убогой сельской больнички, и сразу сюда! Поражал и сам Оппель, неповторимы были его показательные операции. Демонстрируя свой точный глазомер и точность расчета руки, он одним движением скальпеля рассекал сразу все слои брюшной стенки до брюшины включительно. Правда, многие к этому относились неодобрительно. Николай Николаевич Петров, который был очень осторожным хирургом, внушал своим ученикам, что так делать не следует, здесь заложен ненужный риск для больного. И он рассказал, что однажды в его присутствии Оппель при большом разрезе, выполненном одним смелым движением руки, не только вскрыл брюшину, но и сделал надрез стенки тонкой кишки... Удивляло меня, что, будучи в обычных условиях человеком, в общем-то, выдержанным, корректным, на операциях этот большой ученый мог накричать на ассистентов, отшвырнуть в сердцах инструмент... Молодые врачи боялись ему ассистировать, и я тоже избегал этого, опасаясь, что в ответ на резкость сам отвечу резкостью и, конечно, тут же буду изгнан из клиники.
И ведь как заразительны дурные примеры! Боясь и в душе осуждая Владимира Андреевича за грубость, я наивно полагал, что таким, по-видимому, и должен быть стиль крупного хирурга. Иногда как в жизни получается? Его талант, его эрудицию, его глубокие знания, то есть лучшее, что я в нем видел, я не очень еще хорошо усвоил, а вот привычку кричать на своих помощников во время операции перенял быстро. И, уехав на самостоятельную работу, именно в этом качестве старался изобразить из себя маленького Оппеля. К счастью, в клинике Н. Н. Петрова, наблюдая своего нового учителя, я быстро освободился от этого недостатка. Здесь я пришел к убеждению: чем спокойнее работает хирург, тем успешнее и продуманнее действия его помощников, которые в экстренных случаях скорее найдут, как надо поступить. В этом я убеждался в дальнейшем не раз.
Однако вернемся к началу рассказа...
Как интерн — врач для черновой повседневной работы, — я был прикреплен к одному из ассистентов для обычного лечебного дела. До сих пор благодарю судьбу, что при таком
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА >4 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ JK БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
случайном распределении попал не к кому-либо, а именно к Марии Ивановне Торкачевой — искусному хирургу и талантливому педагогу. Ее одухотворенное лицо обращало на себя внимание среди сотен других. Будучи человеком сильной воли, она исключительно заботливо относилась к слабым, и чем тяжелее, безнадежнее был больной, тем больше привязывалась к нему, тем одержимее стремилась помочь, делая буквально невозможное. Требовательная к себе, она была беспощадной к нам, своим помощникам, ее распоряжения отличались четкостью и краткостью. Единственно, с кем она бывала безукоризненно внимательной, ласковой, даже многословной, по- матерински заботливой, — это с больными.
Помню, как к ней в отделение попал юноша с тяжелым септическим остеомиелитом (воспаление костного мозга) нескольких трубчатых костей. Ему делали бесконечное количество разрезов, долбили кость, у него было много свищей, из которых сочился гной. Ослабленного, истощенного, его считали практически безнадежным: все врачи клиники отказались продолжать лечение. И Мария Ивановна, взяв этого несчастного к себе, ухаживала за ним, как за собственным ребенком. Сама с ложечки кормила, приносила из дома вкусные и питательные кушанья, безропотно выслушивала его капризы, настойчиво добиваясь главного — поднять силы этого парня, разуверившегося во всем, ставшего озлобленным, добиться перелома в его болезни. И добилась! Не только перелома, а в конечном счете полного излечения.
С восторгом, даже — точнее — с благоговением смотрел я на Марию Ивановну, удивлявшую своей самоотверженностью и самопожертвованием. В ее отношении к больным я видел идеал йрача и сам старался всячески помогать ей, охотно выполняя любую черновую работу.
Но в своих требованиях к нам, особенно когда ей казалось, что мы недостаточно внимательны к больным, Мария Ивановна могла быть придирчиво-невыносимой. И однажды, выведенный из себя ее нападками, я в сердцах воскликнул:
— Что за скотское обращение!
— Вам не нравится? — тут же гневно ответила она. — Иначе не могу и не буду. Ради больных готова обращаться еще и не так. А если не хотите со мной работать — уходите! Скажу профессору — вас завтра же переведут к другому ассистенту.
Ничего страшного в том, что меня пошлют в другое отделение, не было: каждым отделением руководил опытный хирург — ассистент профессора, у которого тоже можно было многому научиться. Но я твердо знал, что такого отношения к больным, которое отличало Марию Ивановну, вкладываю¬


щую в работу всю себя без остатка, могу больше не увидеть. А я хотел походить на хирурга Торкачеву, овладеть великой и сложной наукой — любви к страждущему. И как мне .ни было в тот день обидно, я подкараулил вечером Марию Ивановну и попросил у нее прощения за свою вспышку. И боже, какой радостью засветились ее глаза, как обрадовалась она! Как все сильные люди, она была проста и душевна. Наверное, с той поры мы стали друзьями.
И сейчас, спустя многие годы, думаю: пусть не всегда у Марии Ивановны хватало выдержки и такта по отношению к нам, своим помощникам, в ее требовательности никогда не было мелочности, а за вспыльчивостью скрывалась заботливость. И она первая научила меня в сомнительных случаях ставить себя на место больного и тогда уж решать вопрос, как поступить... И хирургическая техника, которой я добился, была достигнута мною благодаря Марии Ивановне, вернее, тому, что с самого начала тщательно выполнял все ее указания и советы.
Не изгладится из памяти, как я под ее ассистенцией делал свою первую операцию — ампутацию по методу Шопара. Уже в ходе операции Мария Ивановна в строгой форме сделала мне несколько замечаний, говоривших о том, что она недовольна моей работой. А после операции мне был устроен лихой разнос: я, как выяснилось, не знаю анатомии. Я, оказывается, не умею держать в руках инструменты, не умею манипулировать, работать левой рукой, хорошо завязывать узлы — и вообще: хочу ли я быть хирургом?!
Я сидел красный, как после бани с парной, а Мария Ивановна продолжала обвинения — и все это громко, в сердцах, высоким голосом. А закончила угрозой: если я не приобрету навыки в хирургической технике, больше к операции допущен не буду. И практиковаться следует не на больных, а дома или в перевязочной. И должен избрать себе определенный метод завязывания узлов, освоить его в совершенстве, и так далее и тому подобное... Гнетущее чувство собственной неполноценности давило на меня, однако я сознавал: Мария Ивановна права. Обижайся не обижайся — права!
Как я должен был поступить?
Впрочем, для меня не было вопроса. А задал его сейчас, задним числом, лишь потому, что впоследствии сталкивался с удивительно странным (если не сказать сильнее!) отношением учеников к своим наставникам, таким отношением, что просто диву даешься. Для некоторых чуть ли не нормой стало: получил он замечание, сделан ему выговор за нерадивость или неумение — ах так, побегу с жалобой в верха! Меня обидели, но и я нервы попорчу! Мало ли что работать не умею, с обязан¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ностями не справляюсь — ты меня вот такого уважай!.. И начинает крутиться колесо никому не нужных, мешающих делу разбирательств и объяснений. И не хочет понять человек, что уважение других заслуживают хорошими делами, порядочным поведением, а нет этого — уважать не прикажешь. Никакая административная инстанция не поможет.
Был и в моей практике такой случай...
В то время, работая директором института, я пригласил в кабинет для беседы свою ученицу Н. Я ее знал уже лет пятнадцать, под моим руководством защитила она кандидатскую диссертацию, готовилась писать докторскую. По моей рекомендации была назначена ученым секретарем института. Но, вероятно, этот служебный пост вскружил ей голову, она позволила себе бестактные поступки по отношению к заведующим отделами, к научным сотрудникам. Ко мне на стол вскоре легли заявления, в которых указывалось на ее ни чем не оправданную грубость и высокомерие.
— Что с вами? — спросил я ее. — Разве так можно?
И, видя, что она упрямо не желает признать, что поступила бестактно, готова очернить всех, лишь бы самой выглядеть в выгодном свете, я вынужден был сделать ей самое серьезное внушение. При этом сказал, что грубость вообще недостойна женщины, тем более совершенно недопустима она, когда выполняешь обязанности ученого секретаря института. Я надеюсь, что больше не придется нам разговаривать на эту неприятную тему, но должен предупредить: повторится что-нибудь подобное, как директор, обязан буду принять строгие меры... Ничего не ответив мне, она вышла из кабинета.
Наутро раздались звонки из разных мест, задавался один и тот же недоуменный вопрос: что за конфликт в институте между директором и ученым секретарем? А вскоре для разбора этого «конфликта» прибыла целая комиссия... Моя же ученица продолжала работать рядом со мной, и в ее невозмутимых глазах таился вызов: поборемся?
Могло ли быть такое, когда я находился под началом Марии Ивановны Торкачевой? Со всей ответственностью можно сказать: нет. В среде хирургов господствует дух глубокой порядочности, презрения ко всякого рода низменным поступкам. Если бы, допустим, я позволил себе написать заявление на своего учителя — ни один бы из врачей не подал мне руки, я должен был бы покинуть клинику. Но и в другом коллективе я уже не мог бы рассчитывать на дружеский прием, даже там, где, возможно, не очень любили или совсем не любили моего учителя.
К сожалению, не все понимают, что, поддерживая кляузника или жалобщика, мы тем самым обрекаем его на гибель


как будущего специалиста. Сочувственно относясь к его необоснованным требованиям, мы как бы благословляем этого человека идти в науке легким путем, а разве легкий путь — особенно в хирургии — может быть? Невольно приходит на ум известное суворовское правило о том, что если в учении трудно — в походе будет легко. Но всегда ли следуем этому?
И тогда, молодой, неопытный специалист, я понимал, а вернее — чувствовал: Мария Ивановна желает мне только добра. В интересах достижения высокой цели я должен смирить гордыню, пусть мне говорится что-то в резкой форме, повышенным тоном: главное тут не форма, а содержание.
Попросив у перевязочной сестры основные хирургические инструменты, я в течение нескольких месяцев ежедневно кропотливо работал с ними дома, имитируя различные операции, приучал к ним не только правую, но и левую руку. Действуя хирургической иглой и иглодержателем, штопал чулки, обязательно помещая чулок в ящик стола, возясь с ним вслепую, чтобы научиться владеть инструментами в трудных условиях. Выбрал наконец и понравившийся мне метод завязывания узлов, стал практиковаться быстро и точно завязывать их. На это, забегая вперед, скажу, ушло целых восемь лет, причем тренировался ежедневно! Зато мастерства достиг. Во всяком случае, так отметил Н. Н. Петров. Учитель, помнится, делал резекцию желудка, а я ему ассистировал. Обычно он сам завязывал узлы. А тут, едва он успеет продернуть нитку и передать иглодержатель сестре, я уже мигом закончу узел. Он с удивлением посмотрел на мои руки и раз, и другой, а потом сказал: «Ну и зол ты, папенька, узлы завязывать!»
А Мария Ивановна после того памятного разноса доверила мне делать новую операцию при своей ассистенции ровно через три месяца. И на этот раз я уже не услышал от нее ни одного замечания. Бесценной наградой прозвучали для меня сказанные ею слова: «Совсем другое дело... Видно, что поработали над собой!»
Я не переставал тренироваться в освоении техники операций. Этому же позже настойчиво учил своих учеников. По одной операции, которую посмотрю, могу теперь безошибочно определить: тренируется ли этот хирург дома, совершенствуя свою профессиональную технику, или ограничивается лишь практикой на больных. Я знал студентов шестого курса, которые по умению, отработанному в домашних тренировках, стояли выше, чем хирурги с тремя годами практики. А чтобы в совершенстве отрепетировать тот или иной прием, его необходимо повторять тысячи и даже десятки тысяч раз. Дома у себя я могу это сделать за три-четыре месяца,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА i4 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 большая книга хирурга
если же буду осваивать его только на операциях, понадобятся годы.
Продолжая рассказ об уроках М. И. Торкачевой, хочу обратить внимание на то, чего уже касался в этой главе: на ее чрезвычайно бережное и уважительное отношение к больным. Мария Ивановна никого из больных, даже самых молодых, не позволяла себе звать на «ты». Не терпела, когда кто-либо обращался к пациенту развязно или со снисходительно-пренебрежительными нотками в голосе. Добивалась, чтобы мы, молодые врачи, разговаривали с любым больным как с самым уважаемым и дорогим человеком. Именно с тех пор я непреклонно следую этому хорошему завету и всегда пресекаю любую грубость или вульгарность в обращении с больными, если замечаю такое у своих подчиненных.
Как пошленько и жалко выглядит со стороны врач, позволяющий себе фамильярность с больными, граничащую с цинизмом. Недавно я с возмущением узнал, как вел себя во время обхода доктор Е. К. С-в. Обращаясь к пожилой женщине с заболеванием кишечника, он спросил ее: «Ну что, бабка, про ?»
Нецензурное, не употребляемое в обществе и литературе слово как бы повисло в тишине палаты. А «бабка» взглянула на С-ва испуганно-недоуменно и одновременно брезгливо и, ничего не ответив, отвернулась к стене. «Да, был стул», — поспешил сказать ординатор, готовый от стыда за своего старшего коллегу сквозь землю провалиться. Он-то знал, что «бабка» — видный ученый, профессор из Технологического института. И лишь на самодовольном лице С-ва не было и тени смущения...
Как самого молодого и самого безотказного, меня часто направляли в терапевтические и инфекционные клиники консультировать больных, когда оттуда приходило требование прислать хирурга. Сначала очень смущался, когда такие знаменитые терапевты, как, например, профессор Вышегородцева, спрашивали моего мнения, советовались со мной. И это, конечно, повышало чувство ответственности. Вечерами я уходил в читальный зал, долго сидел над книгами, конспектировал. Тут, под шелест переворачиваемых страниц, возникла у меня дерзкая мысль: сделать шажок в науку — описать несколько случаев гнойников прямых мышц живота при брюшном тифе.
Дело в том, что во время консультаций я встретил перенесших брюшной тиф больных, у которых образовался гнойник в стенке живота — у всех в одном и том же месте. В специальной литературе этот вопрос был освещен мало, можно сказать, поверхностно, и Мария Ивановна одобрила мое намерение: «Проблема в руки вам идет — углубляйте!»


Через несколько месяцев настойчивых занятий мой доклад был готов. Предложили заслушать его на заседании Оппелев- ского кружка. К тому времени Владимир Андреевич Оппель умер, и руководителем клиники стал Н. Н. Самарин.
Стоит ли объяснять, как волновался я в этот день, какие противоречивые чувства одолевали меня! Все ли согласятся со мной, что гнойники возникают вторично, а вначале имеет место гематома, которая, в свою очередь, образуется на месте перерождения мышц с последующим их разрывом и гематомией? Со всей тщательностью я приготовил препарат, где гематома прямой мышцы живота была показана как предстадия абсцесса.
Вопреки моим опасениям, доклад был встречен с интересом. Профессор Нечаев, крупный терапевт, сказал, что доклад доктора Углова относится к таким, после которых уходишь с ощущением приобретенной пользы, обогатившись какими- то новыми сведениями. И другие члены кружка сказали добрые слова в мой адрес. Все было как нельзя лучше, пока не заговорил профессор Самарин.
— Покажи препарат, — попросил он.
Я кинулся к тому месту, куда его положил, но его там не было. Выяснилось, что дежурный санитар выбросил его... в туалет. Я был подавлен.
— Даже одно это — отношение Углова к препарату — характеризует его как никудышного научного работника, — раздраженно заявил профессор Самарин. — И почему такое восхваление докладу? В нем, разобраться, нет ничего от науки, а из Углова, вижу, никогда толкового научного работника не получится. Крыльев для полета нет. Не получится!
Мария Ивановна пыталась меня утешить, говорила, что Самарин сегодня не в духе, от этого и его раздражение, на самом деле он так не думает. Я слушал и не слышал ее, ощущая, как от стыда, обиды, унижения горят мои щеки. Мнение руководителя клиники казалось мне убийственным, и, главное, где-то подспудно, глубоко в себе, я даже как бы соглашался с ним. И тут же решил: вернусь на периферию. Если не способен заниматься наукой, постараюсь быть хорошим хирургом. Просто хирургом.
Чуть ли не на другой день было объявлено, что горздравот- Дел проводит мобилизацию врачей-коммунистов для работы на Крайнем Севере. Я попросил записать меня добровольцем. Решил поехать на свою родину, в Восточную Сибирь, по условиям тоже приравненную к районам Крайнего Севера.
Так я поступил в распоряжение Ленводздравотдела, откуда тут же получил указание: до лета, пока не откроется водный путь, пройти курсы специализации по рентгенологии. Но за¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
нятия на этих курсах пришлось отложить: по приказу военкомата я был направлен на другие — хирургические. Это было как нельзя кстати! Я знал, что там, в Сибири, мне не с кем будет советоваться, должен буду решать все сам, операции предстоят разнообразные, самые ответственные, и я с жадностью слушал лекции, что нам читали, прикидывая при этом, как можно будет использовать полученные сведения при самостоятельной работе.
Хотя у нас читался курс военно-полевой хирургии, мы за три месяца прошли все основные разделы общей и специальной хирургии. Много внимания было уделено брюшной полости, а также травматологии, ортопедии, челюстно-лицевой хирургии, нейрохирургии. Каждое занятие возбуждало неслабеющий интерес: а что еще узнаю? Помогало то, что кое с чем я уже сталкивался в своей небогатой врачебной практике, а мысль о том, что в районной больнице мне предстоит встретить подобных больных, заставляла вникать во все тонкости: как поставить диагноз, как лечить, как делать операцию, какой должен быть наркоз, какая анестезия? И я так хорошо сдал экзамен, что получил единогласное одобрение строгой комиссии, а председатель, услышав, что я еду в глушь, с сожалением покачал головой: «С вашими способностями, батенька, вам в клинике работать. Другому б такое не сказал, а вам скажу. Голова светлая — многого Добьетесь!»
Припомнив хмурое лицо профессора Самарина, его саркастический голос, когда он говорил о моем докладе, я ответил:
— Спасибо вам. Но мой удел — практическая хирургия, и к этому я отнесусь со всей ответственностью. А к научной работе — пробовал — не способен...
С не меньшим интересом, не покидавшим меня в те дни душевным подъемом проходил я и курсы специализации по рентгенологии при кафедре профессора Самуила Ароновича Рейнберга. Здесь нас учили, что диагноз не может быть чисто рентгенологическим, он должен быть обязательно клиникорентгенологическим: детально знакомили с клиникой того или иного заболевания, дополняя ее сразу же рентгенологической картиной. И тут, внимательный, активный на занятиях, много читавший дополнительной литературы, я обратил на себя внимание профессора. Он был очень удивлен, что я не рентгенолог и не собираюсь им быть. Вызвал к себе и долго убеждал «не бросать рентгенологические способности на ветер...».
— Вы рождены быть рентгенологом, — доказывал мне С. А. Рейнберг. — Способных хирургов много, и неизвестно еще, будете ли вы способным среди них... А рентгенолог вы уже состоявшийся, да еще с божьей искоркой.


Но мой выбор был сделан, и ничто — ни похвалы, ни первые неудачи и лишения — не могло заставить меня колебаться, скрупулезно взвешивать все «за» и «против»... А рентгенология — я уже тогда понял — всегда будет оказывать неоценимые услуги в моей хирургической деятельности. И особенно пригодилась она мне, когда я стал заниматься хирургией легких и сердца. Умея читать рентгеновский снимок, я мог самостоятельно принимать то или иное решение, опираясь при этом еще на знание клиники, и мнение специалиста-рентгенолога было для меня любопытным и важным, но, признаюсь, не обязательным.
Прохождением курсов по двум дисциплинам, по существу, закончилась моя подготовка к поездке в Сибирь. Вещи было собрать недолго: все наше семейное имущество той поры свободно умещалось в одном чемодане. Другие же были заняты книгами, и в дороге эти огромные чемоданы по своей тяжести могли вызвать соблазн у любого вора!
А нужные книги я искал по всем ленинградским магазинам и, кажется, своими настойчивыми расспросами и тем, как жадно рылся в кипах старых медицинских журналов, изрядно намозолил глаза букинистам. Искал я книги по хирургии, которые бы помогли понять больного и поставить точный диагноз. Искал и те, в которых подробно описывались методика и техника операций. Ведь большинство операций, что ждут меня, я не только не делал, но даже не видел, как их делают. Слишком мало времени было отпущено мне на подготовительный период перед такой большой, желанной и одновременно пугающей работой!
И снова под несмолкаемый стук вагонных колес, в поезде, увозящем меня в край детства, было время крепко подумать: с чем же, как врач, я еду? Готов ли я к тому, чтобы уверенно стоять у операционного стола? Понимал, что надеяться могу лишь на самого себя...
Два года работы на участке ничего не дали с точки зрения хирургических навыков. Из неполных двух лет пребывания в клинике В. А. Оппеля я шесть месяцев провел на курсах, итого в активе чуть больше года обучения хирургии. Причем, как врач-интерн, я видел сравнительно много больных, которых надо было выхаживать, и почти не видел больных, которых надо было оперировать. Сам же за этот срок сделал полтора- Два десятка самых простых, маленьких операций. Конечно, не сбросишь со счетов те теоретические занятия, что проводили с нами ассистенты, те лекции, что читали В. А. Оппель, Н. Н. Самарин. В диагностике, в понимании больного они — надежное руководство, а вот вопросы показаний и методики
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ р БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
операций придется выяснять по книгам, которые, надрываясь от тяжести, тащу с собой за тысячи верст...
На станциях скапливалось много людей, нельзя было достать никаких продуктов. Металось страшное слово: «голод». Говорили, что где-то гнили овощи, мокло на снегу зерно, а люди пухли от недоедания. Сознание, что и я буду делить с народом его нелегкую судьбу, порождало гордость за себя, хотелось быстрее приехать на место и начать работу в больнице, лечить пока незнакомых мне больных, несчастных людей, живущих вдали от шумных дорог, совершенно не знающих о той большой медицине, к которой их Земляк только-только прикоснулся!
И я увижу после долгой разлуки маму...
Глава 7
СНОВА В РОДНЫХ МЕСТАХ, ИЛИ ХИРУРГ НА ДАЛЕКОЙ ПЕРИФЕРИИ
«Милый мой Киренск, я за годы нашей разлуки стал старше, а ты помолодел!..» Так я думал, со счастливым удивлением и понятной грустью разглядывая не забытые и в чем-то уже другие улицы родного города. Где былая тишина и вековечная невозмутимость? Она взорвана строительным грохотом, испуганно дребезжат оконца темных от старости домишек: на месте бывшего затона пароходчика Глотова забивают сваи, сооружают судоремонтный завод, которому уже подобрано звонкое, в духе времени имя — Красноармейский. А на площади вовсю гремит громкоговоритель, из его широкого раструба несутся бодрые марши и призывы и, конечно, новости со всей беспокойной планеты: с киренчанами говорит Москва. На здании клуба, который назван Народным домом, висит красочная афиша, приглашающая на встречу с ударниками производства.
И то, что Киренск всколыхнулся, как бы стряхнул с себя привычную дрему, и на его улицах стало много энергичных, очень деловых людей, и пионеры носят от дома к дому щит с надписью: «Пьянство — опиум для народа!», а девушки коротко подстрижены и ходят со стопками книг в руках — это тоже социализм... Это новый день, и он тут, в маленьком городе, почти поселке, затерянном среди таежных массивов, особенно заметен и радостен.


Я был назначен главврачом и хирургом межрайонной больницы водников. Больница обслуживала рабочих и служащих водного транспорта: вверх по Лене до Качуга — это восемьсот пятьдесят километров, и вниз до Олекмы — тысяча пятьсот километров. Ближайшее подобное медицинское учреждение отстояло за две с половиной тысячи километров — находилось в Якутске, и наполовину меньше было до Иркутска. В общем, сибирские масштабы! И мы еще, помимо водников, принимали в больницу крестьян многочисленных прибрежных деревень. Так что скучать некогда было. Впрочем, я опережаю события...
В день приезда в райкоме партии, куда я пришел стать на партучет, мне сказали:
— Считайте, что лично для вас сейчас нет более важной партийной задачи, чем обеспечить надежную охрану здоровья людей. Приехали вы не на готовенькое, придется начинать чуть ли не с нуля, да еще многое исправлять понадобится...
Тут же я узнал, с каким нетерпением меня действительно ждали, и в особенности потому, что к моему приезду вовсю развернулись события, начавшиеся два года назад. А было так...
Заочно, по телеграфу, в Киренск пригласили, как сам он себя рекомендовал, «крупного хирурга» по фамилии Кемферт. Он дал согласие приехать и принять больницу при условии большого персонального оклада, что и было обещано ему Лен- вод здравотдел ом.
Путь из Иркутска в Киренск доктор Кемферт проделал с большой помпой. На все крупные промежуточные пристани посылал телеграммы, что едет знаменитый хирург. Его встречали, он походя давал консультации, лилось шампанское, и все увесистей от подношений становился багаж «знаменитости». И в Киренске он отрекомендовался как хирург с семнадцатилетним стажем, а еще и специалист по ухо-горло-носу, при этом мимоходом заметил, что широко известен в научных кругах. Стало ясно, киренчанам повезло так, как никогда до этого не везло, в самом Иркутске, пожалуй, будут завидовать: не у них Кемферт, а здесь!
В только что построенной больнице водников не было ни мебели, ни аппаратуры — одни кровати да кое-что из инструментария. Кемферта это не смутило, он не стал утруждать себя хлопотами по приобретению всего необходимого — сразу же приступил к операциям. Операционный стол заменяла ему обычная деревянная кушетка, а в ассистенты он назначил приглянувшуюся ему молоденькую девушку, работавшую до этого кастеляншей.
К «выдающемуся специалисту» шли вереницей. И сам он любил быть на людях: каждую неделю в Нардоме читал «на¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
учные доклады», в которых рассказывал об удивительных случаях излечения им, Кемфертом, безнадежных больных. Такая самореклама, разумеется, на первых порах срабатывала безошибочно, и к Кемферту было доверие не только как к врачу — каждый считал чуть ли не за честь принять его за хлебосольным столом. Кемферт не отказывался.
Однако когда феерический бум первых месяцев угас, Кемферт стал виден в деле, киренчане призадумались. И было от чего! Лечение, назначаемое новым врачом, не приносило облегчения, кое-кто при таких сравнительно небольших операциях, как удаление грыжи, аппендицит, скончался под его ножом. Вызывало недоумение, что в операционную он никого, кроме кастелянши, не пускает, дверь держит на засове и еще одну девушку приблизил к себе: из простых санитарок перевел ее на должность операционной сестры, хотя она вряд ли могла отличить скальпель от зажима.
Несколько позднее, когда уже стала известной личность хирурга, этот факт был следующим образом отмечен в местной стенгазете. Перед кушеткой, на которой лежит человек с разрезанным животом, стоит кастелянша с большим кухонным ножом в руке. И внизу подпись: «Ничего не видно, братики, окромя сырых кишков!»
К этому времени на должность заведующего Ленводздра- вотделом назначили доктора Ивана Ивановича Исакова, человека умного, образованного, беспокойного и добросовестного в работе (позднее он стал профессором кафедры терапии Института усовершенствования врачей в Ленинграде). Он с тревогой прислушивался к тому, что говорили о Кемферте, и решил сам разобраться, в чем тут дело, и, главное, так, чтобы не обидеть Кемферта своей подозрительностью. Побаивался, что до хирурга дойдут слухи, он оскорбится не на шутку и уедет, а огромный район опять окажется без специалиста.
Поначалу Иван Иванович побывал на «научном докладе» Кемферта и сразу понял: доклад этот — не что иное, как набор громких случайных и заумных фраз, явно выписанных из разных книг: докладчик, видно, сам туманно представлял то, о чем говорит с трибуны. Тогда заведующий Ленводздрав- отделом познакомился с операционным журналом и обнаружил в нем такие записи, которые мог сделать лишь человек, знающий медицину понаслышке. Исаков немедленно послал официальный телеграфный запрос в один из городов Западной Сибири, где до этого, судя по документам, работал Кемферт: «Подтвердите» и прочее... Ответ пришел не из Отдела здравоохранения, а из... прокуратуры. Сообщали, что авантюрист Кемферт, выдававший себя за хирурга, объяв¬


лен во всесоюзный розыск — для привлечения к судебной ответственности.
И я, как говорится, попал с корабля на бал: толком не приступив к своим обязанностям, должен был участвовать в следствии по делу Кемферта в качестве эксперта. Оказалось, что этот проходимец уже неоднократно судился за подобные аферы — многих людей он лишил жизни, многим искалечил здоровье. Он не имел никакой медицинской подготовки и, если верить его «чистосердечному признанию», когда-то лишь состоял в помощниках у ротного фельдшера. В Киренске Кем- ферт «прооперировал» около ста человек, из них двенадцать сразу умерли, а у других возникло послеоперационное нагноение ран и остались свищи.
Натворил он бед и как «специалист» по ухо-горло-носу. Амбулаторно делал больным операцию, состоящую в следующем: ножницами надрезал одну из носовых раковин — оттуда начиналось кровотечение. Тогда он через нос вставлял зонд Блело- ка, привязывал к нему тампон и протаскивал его через ноздри из заднего носового входа к переднему. Кровотечение останавливалось. Через несколько дней он извлекал тампон, и на этом месте теперь образовывалось сращение носовой раковины с носовой перегородкой. Налицо были все «атрибуты» — кровь, боль, тампоны, перевязки, и все это подкреплялось «учеными» рассуждениями. И если больному не становилось лучше (а ему, понятно, не могло быть лучше) и он продолжал верить «врачу», Кемферт делал ему такую же операцию с другой стороны. Мне пришлось увидеть пациентов Кемферта, которые приобрели сращение носовой перегородки с носовыми раковинами с двух сторон, что очень затрудняло дыхание. В их числе были люди интеллигентные, разбирающиеся, казалось бы, в элементарных основах медицины. Один из них был учителем школы и свою доверчивость по отношению к Кемферту объяснял мне так:
— Он ведь, прохвост, чем нас брал? Красивой фразой! А сердце от красивой фразы сжимается, начинаешь сразу думать про иную жизнь, самому хочется говорить красиво, и вот таким манером, завороженный, плюхаешься в лужу. И лишь когда плюхнешься — тогда поймешь!
Трудно, особенно за давностью лет, оспаривать приговор суда, но и тогда, и сейчас этот приговор по делу Кемферта кажется мне неоправданно мягким. Дали ему, помнится, меньше пяти лет, а поскольку отбывал он наказание в Киренске, то мы узнали: «за примерное поведение» отпущен Кемферт Досрочно, не отсидев и половины срока. Население было возмущено таким милосердием суда по отношению к человеку, на
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
совести которого только в Киренске двенадцать погубленных жизней и большое число инвалидов. Для сравнения припоминали случай с юношей, укравшим тридцать семь рублей, — ему киренские судьи дали пять лет.
Нужно было бы на том заседании суда послушать женщин, которые стали вдовами из-за преступных действий этого лже- хирурга! Их слезы, вероятно, явились бы тем важным в судебном разбирательстве, даже решающим «вещественным доказательством», которое усилило бы меру наказания... А то ведь опять «щуку бросили в реку»: новый заведующий Ленвод- здравотделом рассказывал мне, что вскоре после выхода Кем- ферта на волю в Киренск поступил запрос: «Подтвердите, что у вас хирургом работал Кемферт». Тот, значит, снова взялся за старое. И позже я сталкивался с фактами, когда неучи выдавали себя за врачей, даже за хирургов, а скальпель — тот же нож, и человек, не умеющий им владеть, но бессердечно пробующий его на теле другого, доверившегося ему человека, — потенциальный убийца. Так, по-моему, должен рассматривать самозванцев на медицинском поприще Закон.
Надеюсь, теперь понятно, какое наследие получил я, приняв под свое начало больницу водников. При первом же знакомстве с ней, только-только после обхода присел отдохнуть в кабинете, который предстояло обживать, как на мой белый халат из щелей двинулись полчища клопов. Видя, что тут пахнет гигантским сражением, я временно оставил поле боя и уже на улице, примостившись на пенечке, прикидывал: с чего начать... Знал: впрягся — отныне ни сна, ни отдыха не будет, пока больница не станет именно больницей! Необходимо добывать медицинские инструменты, операционный стол. Но что тревожило больше всего — это отсутствие операционной сестры. Как без нее приступать к работе?
На другой день я и весь персонал больницы сменили белые халаты на рабочую одежду, вооружились вениками, ведрами, всем другим, чем можно было скоблить, чистить, уничтожать накопившуюся грязь. Провели полную дезинфекцию помещений, и тут же по моей просьбе из судоремонтных мастерских была прислана бригада маляров, штукатуров, слесарей-сантех- ников... Сделали реконструкцию операционного блока. Над потолком установили огромный бак, подсоединив его к «титану»: будет теперь у нас холодная и горячая вода! Из соседнего затона был подключен аварийный свет на случай выхода из строя основного. Наверное, и сейчас все такое в районных условиях дается нелегко, а тогда на дворе стоял, напомню, 1933 год, и любое незначительное техническое мероприятие вырастало в большую проблему.


Случайно узнал, что приехала в город и гостит у родных бывшая операционная сестра. Помчался в этот дом, отыскал ее, умолял прийти к нам хоть на три месяца, чтобы обучить профессии кого-либо из наших девушек, имевших за плечами лишь рокковские курсы. Дама оказалась строгой: при разговоре даже не предложила сесть, называла меня не по фамилии или по имени-отчеству, а молодым человеком, словно бы даже сомневалась, тому ли доверили работать главным врачом да еще хирургом. Но что была она первоклассной операционной сестрой, в этом я убедился на первой же операции. От ее строгих внушений плакала Дуся Антипина, которой наша нежданная спасительница помогала осваивать необходимые навыки. Жаль только, что учение у Дуси продолжалось недолго — ее наставница вскоре уехала, и мне самому пришлось завершать обучение нашей доморощенной операционной сестры: учить наматывать и готовить шелк и кетгут, учить названию хирургических инструментов и приборов, правильному поведению во время операции.
Позже мы послали Дусю Антипину в Ленинград, чтобы она поработала там в клинике под началом опытной операционной сестры, и вскоре я имел превосходную помощницу, с которой не знал забот все четыре моих киренских года.
А тогда в Киренске было не до сантиментов. Даешь, помнится, инструкции старшей сестре, она кивает, а ты видишь: ведь половину не поняла, опять не будет сделано как нужно! И я следовал совету профессора Оппеля, который учил, что при обходе больницы надо мыслить вслух. Заметил, что требуется устранить, переделать — тут же говорю об этом, не упуская ни единой мелочи, не откладывая ничего на завтра... Ежедневно проводил я такие обходы, обращая при этом внимание на санитарное состояние помещений. На виду у сделавших приборку в операционной я, прикасаясь носовым платком к предметам, находил, казалось бы, невидимую пыль: разочарованные сестра и санитарка начинали наводить чистоту заново. На первых порах, пока каждый не научился без подсказок четко выполнять свое дело, такое было необходимо.
Своими силами посадили у больницы свыше трехсот саженцев, которые прижились и уже на будущий год дружно зазеленели. Мне недавно написали, что и поныне шумит возмужавшей листвой больничный парк, и я очень рад, что всюду, где бы ни жил, остаются посаженные мною деревья.
Чтобы обеспечить больных мясом и молоком, мы создали свое подсобное хозяйство. Никто из персонала не освобождался от работы на этом внештатном участке, и, конечно, хирург Углов в вечерние часы и в выходные дни, надев перчатки, что¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Q БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бы не повредить руки, участвовал в заготовке сена. Потребовались лошади — завели их тоже. Одну — небольшую сибирскую лошадку — купили специально для разъездов: летом верхом, а зимой на санках. Выйдешь другой раз из операционной глубоким вечером, усталый, подавленный, скажешь кучеру: «Прохор, запрягите Малышку!» — и летишь по снежной дороге, под морозными звездами, в синюю даль.
Эх вы, сани! А кони, кони!
Видно, черт их на землю принес!
В залихватском степном разгоне
Колокольчик хохочет до слез...
Конечно, меня помнили, и я за несколько лет разлуки почти никого не забыл. И в новом свете теперь виделись мне судьбы земляков. Я уже для них был доктор, от меня ждали помощи, облегчения, сочувствия. «Ты же знаешь, Федор Григорьевич, как мы раньше жили, когда ты сам босиком бегал, шустрый такой был, в отца. Иль не поймешь нас?» И мне хотелось каждого понять, каждому быть полезным.
В один из первых дней пришли ко мне Степа Оконешников со своей матерью Иннокентьевной, и я с трудом узнал его: так он исхудал, такая печаль и мука были на когда-то веселом, пышущем здоровьем лице. В юности, несмотря на разницу в годах — он был старше меня, мы дружили, много песен вместе перепели. И я с завистью смотрел, как вились вокруг красивого, стройного Степы девушки, набиваясь на дружбу с ним. В шестнадцать-семнадцать лет почему-то было обидно, что самого природа высоким ростом не наделила.
А сейчас передо мной стоял больной человек, мало похожий на того, прежнего Степу. Вытирала концом платка слезы Иннокентьевна. И она — в тревоге за любимого сына — тоже сдала: не было прежней стати, дородности, румянца.
— Эх, Степа, — сказал я, чтобы как-то разрядить тягостную обстановку, — во сне, представляешь, снилось, как косили мы с тобой траву на монастырских лугах. Вот приехал — возьмешь снова в напарники?
Степа болезненно скривил губы и махнул рукой, ничего не ответив. За себя и за сына стала говорить Иннокентьевна. Печальный рассказ услышал я.
Как-то на Масленице Степа из Хабарова, где стоит их дом, поехал к приятелям в Киренск на паре резвых лошадей, чтобы повеселиться, покатать парней и девчат на расписных санках. В Хабарово он возвращался поздно ночью. Чтобы было легче управлять, выпряг молодую пристяжную и привязал к санкам сзади. Впереди бежал верный пес Полкан.


Вдруг коренная лошадь дико всхрапнула, с крупной рыси перешла на галоп, и Степа, обернувшись, увидел в ночной темноте злые, фосфоресцирующие огоньки. «Волки», — обожгла догадка. Ох, какая досада взяла: почему не прихватил с собой, не сунул под сено берданку! Теперь вся надежда на лошадей...
Несколько раз настигали волки, но бегущая сзади лошадь копытами отбрасывала их назад, а глубокий снег мешал стае забежать сбоку санок, навалиться на лошадей со стороны или спереди. А кони мчали подобно ветру. Бедный Полкан на какой-то миг поотстал — и тут же был разорван в клочья голодной волчьей стаей. Всего на две-три минуты задержала гибель Полкана серых хищников, но Степа уже успел подлететь к крайним хабаровским избам — и ожесточенный лай деревенских собак, и яркие в ночи огни заставили стаю круто повернуть прочь... Утром, прихватив ружье, Степа с товарищами сходил к месту гибели собаки: лишь следы крови да редкие шерстинки остались на этом месте. С ужасом подумал он, что, не задержи волков Полкан, не миновать бы, возможно, ему самому дикой смерти в поле. И хоть смелый он был человек, но, как признавался после, с этого случая что-то стронулось в нем.
Несколько дней Степа плохо спал, а через два месяца стал замечать тупые боли под ложечкой. Сначала не придавал им значения, но боли становились невыносимыми, особенно после еды. Чтобы пригасить их, вставал на колени, долго пребывал в таком положении, клал на живот чулок, набитый горячей золой и солью, начал пить соду. На какой-то момент отпускало, а потом — все сызнова. Не помогали полученные в больнице лекарства. Правда, врачи советовали ему бросить курить, но Степа считал, что курение тут ни при чем.
Неожиданно в Киренск приехал доктор Михаил Герасимович Ананьев, ученик профессора Мыша. Измученный страданиями, Степа Оконешников тут же пришел на прием.
— Ты язву желудка, голубчик, нажил, — сказал ему доктор. — Надо резать!
— Лишь бы потом не болело, — и со всей присущей ему решительностью Степа согласился на операцию.
Нужно заметить, что Ананьев, как и его учитель, в то время был принципиальным сторонником анастомоза [анастомоз — соустье] между желудком и кишкой как метода лечения язвы желудка. Тогда многие хирурги придерживались подобной точки зрения, хотя в медицинской литературе уже появлялись тревожные сигналы, что после таких операций, если у оперированного высокая кислотность желудочного сока, часто возникают так называемые пептические язвы анастомоза, то есть такая же язва, что была на желудке, появляется на ме¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ :=? БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
сте, где к желудку пришивается тонкая кишка. Больной снова подвергается ужасным болям, даже в большей степени, чем испытывал до этого, так как язва анастомоза часто проедает не только тонкую, но и толстую кишку. Новые свищи — новые страдания.
После выступления в печати Сергея Сергеевича Юдина, прислушавшись к его авторитетному голосу, большинство хирургов отказывались от подобной операции, перешли на резекцию желудка — более трудную, более опасную, однако исключающую подобные осложнения. При резекции желудка кислотность снижается и условия для зарождения пептической язвы исчезают. Но все же многие хирурги, в том числе и из клиники профессора Мыша, упорно стояли на своем. И в Киренске Ананьев при операции у Степана Оконешни- кова наложил анастомоз между желудком и тонкой кишкой.
Степа, по словам его матери, снова ожил. Чуть ли не год чувствовал себя совершенно здоровым, наслаждаясь жизнью и радуясь, что теперь-то он возьмет свое: не соблюдая диету, жадно ел все, что было недоступно во время болезни. И — снова боли, иного, правда, характера, чем были раньше. Опять пришлось вспомнить про строгую диету, но боли, затихнув ненадолго, возобновлялись пуще прежнего. Ананьева уже в Киренске не было, а «доктор» Кемферт, с важным видом обещавший вылечить Степу, все оттягивал время, пока не стало известно, что он уже сидит за решеткой...
Сообщение, что в Киренск возвращается Федор Углов и будет работать хирургом, Степа встретил с радостью. Правда, его брало сомнение: у каких врачей ни был, куда только ни ездил — не сумели помочь, а Федор что ж, сильнее всех других?!
И вот Степа передо мной. Что должен был я сказать ему? Операция, в которой он нуждался, неимоверно трудная и опасная. Ведь при пептической язве нужно сделать не только резекцию желудка, но вместе с желудком резецировать и подшитую к нему кишку. Удалив все это одним конгломератом, надо наложить новый анастомоз с оставшейся частью желудка. Некоторые хирурги решались на такую операцию, и у них она продолжалась по пять-шесть часов. При надежных ассистентах, в лучших клиниках страны! Мог ли я в Киренске дерзнуть на подобное?
Как только умел, утешал я Степу и Иннокентьевну. Назначил терапевтическое лечение: промывание желудка, строгую диету, грелки на живот, а главное — советовал запастись терпением. Я не отказал Степе в операции, но сказал, что для подготовки к ней требуются месяцы, нужно ждать. Степа протянул мне на прощание свою руку, и я почувствовал, какое


у него безвольное рукопожатие, и некогда сильная, упругая ладонь сейчас была дряблой и потной. Всем своим видом он показывал, что разочарован нашей беседой, но твердо пообещал: мои предписания будут выполняться.
В последующие недели я прочитал всю доступную мне литературу по желудочным заболеваниям, проработал операцию резекции желудка на трупе, сделал несколько операций на собаках, хотя для этого в больнице не было никаких условий. Серьезным препятствием являлось то, что мы не имели наркотизатора и хорошего наркоза. Я знал, что операции на желудке следует делать под местной анестезией, и понимал в то же время: если при наложении анастомоза обычной местной анестезии достаточно, то при резекции желудка, которая продолжается несколько часов, ее необходимо дополнить анестезией солнечного сплетения. Значит, надо овладеть методикой такой анестезии!
В эти дни моих мучительных размышлений привезли одного больного, машиниста парохода, у которого я обнаружил опухоль желудка. Подозрение было на рак. Вот она, первая в моей жизни операция резекции желудка! И делал я ее, хотя и старался совладать с собой, как в тумане. А может, так казалось мне после. Пять часов лежал больной на операционном столе, и я, как на исповеди, могу сказать: поначалу не был уверен, что все исполнил правильно, что все сшил как нужно. Однако, как потом выяснилось, не напортачил ни в чем, машинист поправился. Позже, встречаясь на улицах Киренска, он не раз уговаривал меня зайти к его теще отведать какой-то удивительной настойки, приготовленной на таежных травах, и, по-моему, так и не поверил, что хирург спиртного в рот не берет, посчитал, наверное, что я «побрезговал».
Следом за машинистом я оперировал больного с язвой желудка, и эту операцию, продолжавшуюся три с половиной часа, делал уже осознанно, продумав все до мелочей. А так как больных у нас было много, я иногда стал делать по две резекции желудка в день. Появилась уверенность, и, осмелев, я не отказывал в операции слабым больным, доведенным приступами язвенной болезни до последней стадии истощения и обезвоживания.
Вспоминаю одну женщину прямо-таки гренадерского роста, но весившую всего то ли тридцать шесть, то ли тридцать восемь килограммов. Она высохла, как мумия. Не только оперировать, к ней прикоснуться-то было страшно! Но как откажешь в операции, когда буквально через неделю-другую она может погибнуть от истощения? Стали готовить ее к операции, стремясь вначале добиться некоторого улучшения фи¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —‘ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Г-? БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
зического состояния внутривенными вливаниями физиологического раствора и переливанием крови.
Операция стоила нервов. Рубцевой стеноз привратника делал крайне затруднительным подход к двенадцатиперстной кишке, а кишку нужно было освободить от спаек, не повредив при этом поджелудочной железы. Попытки же отделить желудок вызывали обильное кровотечение... Провозившись час, я все же отошел от поджелудочной железы, пересек и с гарантией ушил культю кишки тремя рядами. После этого резецировал желудок, подшив к его культе тонкую кишку точно так, как это рекомендовано в учебнике Верещинского — одного из учеников Н. Н. Петрова. На все понадобилось четыре часа. И уже через год эта, казалось бы безнадежная больная, придя на осмотр, с гордостью демонстрировала нам, как она выразилась, «свои округлости», — прибавила в весе тридцать килограммов.
Мне было ясно: такого рода операции без переливания крови невозможны. Однако до этого в наших краях никто из врачей переливания крови в местных больницах не производил. А как делается оно — я знал детально: в клинике Оппеля и на курсах по специализации сам несколько раз переливал кровь тяжелым больным, научился определять, какой она группы. Лишь бы была сыворотка для такого определения да доноры бы имелись!
Смелость, говорят, города берет, и предприимчивость — не последнее дело в достижении цели. И я написал письмо в Ленинград, в Институт переливания крови, где когда-то учился на курсах, и попросил лично Антонина Николаевича Филатова прислать мне несколько ампул сыворотки для определения группы крови. Я видел уже тогда, что это умный, добросердечный человек, с великолепными задатками ученого, — неужели откажет он в просьбе своему недавнему курсанту?
Посылка с сыворотками и необходимыми инструкциями пришла быстро. Оставалось теперь организовать донорскую службу. И мы с Верой Михайловной направились на рабочие предприятия, в учреждения, провели беседы о необходимости переливания крови больным, о том, что быть донором почетно, причем это никоим образом не отразится на собственном здоровье. Добились разрешения вести оплату донорам из средств, вырученных нами за платные аборты, которые в ту пору были разрешены. В общем, дело сдвинулось! Создали донорский отряд, доноров вызывали в больницу по мере надобности, иногда даже в ночное время, в зависимости от того, какая у кого группа крови и в какой нужда была именно в этот день. Разумеется, это создало предпосылки для проведения


более крупных операций, таких как тотальная резекция желудка и резекция при пептической язве.
Однако Степу Оконешникова я продолжал держать на расстоянии, под различными предлогами тянул время, чтобы больше накопить опыта. Иннокентьевна даже попеняла моей матери: всех, кого попало, «режет» Федор, а вот про Степу забыл...
В наших местах была распространена зобная болезнь. Еще с детства пугающе запомнилась мне женщина, у которой зоб свисал едва ли не до середины груди. Естественно, ко мне в больницу потянулись больные с зобом. Пришлось опять призвать на помощь книги: в клинике Оппеля эти болезни встречались редко, и ни одной такой операции я не видел. Больные с небольшими зобами, которые я попытался удалить, излечивались. Самое трудное было в том, чтобы не повредить гортанный нерв, не лишить человека голоса. Но имеющий в руках нож когда-нибудь да обрежется!
Как-то поступил больной с большим зобом. Если ему приходилось ложиться на спину, он тут же начинал задыхаться: зоб давил на трахею и на сосуды шеи. Я сказал ему, что операция, безусловно, показана, так как зоб будет продолжать расти, но эта операция связана с риском для жизни. Больной, посоветовавшись с близкими, выразил согласие.
Сама по себе операция по удалению большого зоба сложна и требует исключительной точности: шея богато снабжена кровеносными сосудами, к щитовидной железе, которую предстояло удалить, подходят крупные артерии — их нужно осторожно обойти, перевязать и пересечь. Если произойдет ранение одного из сосудов или — тем более — отрыв его от крупного сосудистого ствола шеи, начнется обильное кровотечение, справиться с которым не так-то легко.
В данном случае зоб был, напоминаю, значительных размеров, сосуды крупные, и я, перевязав четыре сосуда, упустил из виду наличие пятой артерии, проходящей как раз в середине шеи к перешейку щитовидной железы. Да еще допустил неосторожность: когда пытался отделить среднюю часть железы, надорвал довольно крупный сосуд! Еле-еле остановил кровотечение.
Закончив наконец операцию, как обычно с введением в рану дренажа, я уложил больного в послеоперационную палату, а сам снова пошел к операционному столу. Не помню, сколько продолжалась очередная операция, знаю только, что когда я вернулся к первому больному, увиденная картина заставила меня похолодеть. Больной находился на кровати в по- лусидячем положении, обложенный подушками, с мертвенно¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 7^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бледным лицом, но в сознании, из-под его шейной повязки на постель, а оттуда на пол обильными струйками стекала кровь. По обе стороны кровати уже образовались красные лужи...
Немедленно перенесли больного в операционную, я снова раскрыл рану, сильно кровоточащую в глубине, и, поскольку все ткани уже были пропитаны кровью, немалых трудов стоило обнаружить, захватить и перевязать злополучный сосуд. Делалось все в спешном порядке, я нервничал... и опять допустил ошибку! Забыл про гортанный нерв, и, когда останавливал кровотечение, он, по-видимому, попал в лигатуру. Наступил односторонний паралич его с потерей голоса. Больной стал быстро поправляться, рана затянулась гладко, однако теперь говорил он шепотом. Правда, со временем голос разработался, но навсегда остался слабым и хриплым, и я сильно мучился из-за своего промаха, доставившего такие неприятности человеку!
А жизнь продолжала ставить перед молодым хирургом все новые и новые сложные вопросы. Воссоздавая сейчас в памяти то время, снова и снова готов говорить похвальное, благодарственное слово книгам! Всегда они были моими первыми помощниками и советчиками, в них я черпал силу и уверенность в часы невольного отчаяния, при решении запутанных проблем, когда никто другой не мог мне помочь. Книги, которые я привез с собой, с такой тщательностью подобранные в Ленинграде, превратились в неоценимое богатство. Они стали моими советниками и консультантами, друзьями при успехе и судьями при ошибках...
Как изменилось мое отношение к книгам! Когда был студентом и даже в пору моих занятий в клинике под руководством наставников, я считал, что почти все авторы излишне многословны: все можно изложить короче, без повторения похожих подробностей. Теперь же, когда все вопросы приходилось решать без подсказки со стороны и на все неясности ответ искался только в книгах, я уже сетовал, что авторы склонны излагать все в общих чертах, скупы на детали, а как важны самые мельчайшие подробности!
При подготовке к типичным операциям незаменимыми были руководства по оперативной хирургии и топографической анатомии Шевкуненко, а также Вира, Брауна, Кюмеля. А для развития широкого кругозора и клинического мышления, для воспитания способности быстрой ориентировки, умения сопоставлять факты и строить убедительную теорию диагноза помогало чтение монографий самых различных авторов, их научных статей. Все это в сочетании с напряженной практической работой незаметно прививало то, что называют


интуицией врача. И мне думается, что врачебная интуиция — это совокупность глубокой эрудиции, широкого кругозора, клинического мышления с индивидуальной способностью быстрого анализа наиболее важных решающих фактов.
Я встречал немало хорошо образованных людей, способных до деталей проанализировать явления, но не обладающих даром синтеза. Они не умеют из груды фактов выделить наиболее важные, не могут второстепенные явления оторвать от первоочередных и в результате, если они врачи, из бесчисленного множества симптомов различных заболеваний не в состоянии выделить те, по которым можно поставить правильный, во всем точный диагноз.
В Киренске мы с Верой Михайловной не могли себе позволить расслабиться, искать время для отдыха. Впервые я понял, какая громадная нагрузка и ответственность ложатся на специалиста, когда на сотни верст вокруг нет его коллег... Нередко приходилось не выходить из больницы с рассвета до рассвета, и не было сил дойти до дома: прикорнешь час-другой на казенной кушетке, ополоснешь лицо холодной водой — и снова за дело...
Вера тоже много работала в больнице, а свободные часы отдавала детям. Хорошо, что с нами в то время жила мама. Она всю работу по дому и заботу о нас брала на себя, создавая тот уют, без которого невозможна плодотворная работа. Бывало, чуть занеможется или случатся неприятности* мама уже около меня, то грелочку даст, то посоветует больное место «денатуратиком» натереть — ее излюбленный метод лечения. А то станет приводить из жизни факты, где справедливость обязательно торжествует. Я любил мамины разговоры. Они всегда были проникнуты любовью к людям и верой в справедливость. «Ложь и зло на коротких ножках ходят, а добро живет долго», — говорила она. От таких ее слов легче становилось на душе, быстрее забывались невзгоды.
Нельзя сказать, что все шло благополучно, без душевных встрясок, без крупных ошибок с роковыми исходами, когда не всегда можно было понять, из-за недостатка знаний это произошло или из-за чрезвычайно запущенной болезни, при которой и правильная тактика врача не давала возможности спасти больного.
Однажды рано утром ко мне домой позвонила дежурная сестра и сказала тревожно: принесли задыхающегося ребенка. Когда я прибежал в больницу, то увидел на руках у матери посиневшего младенца нескольких месяцев от роду. Или Дифтерит, или ложный круп... При подобных обстоятельствах спасти жизнь больного можно, если, не медля ни минуты, на¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ложить трахеостомию. «Буду оперировать!» — сказал я родителям. Они согласились неохотно, но ребенка отдали. Конечно, нужно было потратить еще минуту-другую, чтобы объяснить родителям всю сложность и опасность ситуации, полную безнадежность состояния ребенка без операции и огромный риск ее. Но я этого не сделал. Для спасения ребенка важна была каждая минута. Скорее в операционную!
Тот, кто в своей жизни делал или видел, как делают трахеостомию задыхающемуся ребенку, поймет меня. Я вынужден был оперировать без ассистента, помогала лишь операционная сестра, и не было ни времени, ни возможности дать ребенку наркоз или сделать хорошую анестезию. В распоряжении хирурга были считаные минуты. Нужно было через разрез на шее обнажить трахею, вскрыть ее и в отверстие вставить специальную трубочку.
От того, что ребенок задыхался, трахея непрерывно двигалась вверх и вниз — удержать ее было почти невозможно. Рана кровоточила, затрудняя мои действия. Вдруг трахея вовсе перестала прощупываться, а идти скальпелем глубже было опасно: легко можно поранить крупные сосуды, и тогда — смерть. Кое- как обнажил трахею, но она из-за ее непрерывного движения выскальзывала из пальцев. Удалось, захватив ее на какой-то момент острыми крючками, сделать разрез, воздух с шумом вырвался наружу, выбрасывая слизь и засохшие корочки. Надо было вставить в разрез трубочку, однако трубочек нужного размера под рукой не имелось. Не было у нас и специального инструмента для расширения отверстия. Когда я применял усилие, чтобы трубочка вошла, начиналась отслойка слизистой трахеи, а я знал, чем это грозит... Состояние ребенка оставалось тяжелым.
Как только мне все же удалось вставить трубочку, у ребенка начало сдавать сердце. Сыграли свою роль токсические явления, сопутствующие запущенной дифтерии. Действие дифтерийных токсинов приводит к раннему развитию дифтерийного миокардита, который часто и является причиной гибели ребенка. А в этом случае нельзя было сбрасывать со счетов продолжительность операции, из-за которой происходило дополнительное кислородное голодание мышцы сердца.
Я вышел из операционной совершенно обессиленный, с ощущением громадной нервной перегрузки, хотя вся операция заняла, оказывается, около получаса. Но некогда было думать о себе: все внимание ребенку — поднять его сердечную деятельность! Как могли, что имелось в нашем распоряжении — немедленно применили, но спасти ребенка не удалось. И только когда убедился, что все кончено, вспомнил о роди¬


телях, ужаснулся, как скажу им, что их маленького уже нет в живых...
Родители реагировали бурно, чуть ли не за грудки меня хватали, и я не вправе был обижаться: ими двигало горе. Отец ребенка, не удовлетворившись моими объяснениями, кричал, что у него брат служит в милиции, они не простят мне «убийства», упекут под суд. И как я узнал позже, они действительно жаловались прокурору, но, поскольку тот знал, как одержим я в работе, бережно относился ко мне. Настоящий партиец, он при подобных недоразумениях приглашал моего начальника, Ивана Ивановича Исакова.
Такое бывает не везде...
Увлеченный любимой специальностью, желанием помочь страдающим людям, я, если узнавал, что где-то живет больной, разуверившийся в медицине, просил обязательно показать его мне. Иногда, выяснив, где его дом, ехал туда сам, убеждал лечь в больницу. И не ради хвастовства замечу: мне порой удавалось излечить тех, кого другие врачи находили уже безнадежными.
Однажды мама сказала мне:
— Феденька, а ты помнишь Наташу Патрушеву? Степана Патрушева дочку?
— Как же, красавица, пела хорошо...
— Несчастье с ней большое, — вздохнула мама. — Бог весть во что превратилась ее былая красота. Встретишь — не узнаешь.
И я услышал драматичную историю Наташи, случившуюся с ней за время моего отсутствия в Киренске...
Высокая, стройная, с тяжелыми косами, перекинутыми на грудь, Наташа Патрушева была в Чугуеве первой во всем — по красоте, в работе, когда выходили в поле или на сенокос, в хороводе, где ее высокий голос выделялся среди самых сильных и звонких. Когда я видел ее, невольно вспоминал некрасовские стихи:
Есть женщины в русских селеньях С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц...
Вышла замуж она, к удивлению чугуевцев, за чужака, как было когда-то и с моей матерью, за Андрюшу Антипина, который после работы на Бодайских золотых приисках приехал в Чугуево погостить к приятелю. Сам он был из деревни Зме- иново, что стояла в двенадцати верстах от Киренска. Он увез Наташу к себе, и скоро у нее родился сын, а через два года — Дочь.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —■> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


Счастливой была жизнь Наташи и Андрея. Они ходили всюду вместе, словно боялись расстаться хоть на час, не обращая внимания на чьи-то завистливые насмешки: уже детей народили, а держатся за руки, как парень с девушкой! Андрей был ниже ростом, но она с такой любовью и гордостью во взгляде шла, бывало, рядом с ним по улице, словно возле нее сам Бова Королевич... И в хозяйстве у них все ладилось. Свекровь, и та в невестке души не чаяла.
Была Наташа беременна третьим ребенком, когда, забывшись, подняла мешок с зерном. Заныла вдруг поясница, появились сильные боли со схватками внизу живота. Две недели пришлось пролежать в постели, и, хотя боли прекратились, недомогание осталось. Да не было уж прежней силы и ловкости в работе. Чуть что возьмет потяжелее, боли снова, а то и кровотечение начнется. Сама-то крепится, виду не подает, а Андрей закручинился. Запряг лошадь и повез Наташу в Киренск, в городскую больницу. Дорога была мучительной для Наташи.
В то время в городской больнице работал хороший хирург — П. Г. Филатов. Посмотрел больную, определил, что носит она мертвого ребенка, назначил на экстренную операцию — кесарево сечение. Операция оказалась сложной для хирурга и тяжелой для Наташи: обнаружили приращение последа, пришлось его долго отделять. Это вызвало большую потерю крови у больной, и Филатов постарался скорее зашить рану, чтобы снять женщину со стола живой. Закончив операцию, начал бороться за ее жизнь. Несколько недель пролежала Наташа в больнице: было нагноение раны, разошлись швы. Хирург еле-еле предотвратил развитие перитонита. Ослабевшая, похудевшая, вернулась Наташа домой, и радостная, что опять все вместе — муж, дети, она!..
А вскоре у Наташи на месте разреза образовалась послеоперационная грыжа значительных размеров. Как ни перевязывала она себе живот, как ни бинтовала его, грыжа росла не по дням, а по часам. Вскоре Наташа уже ходила, как беременная на последнем месяце, а выпавшие в грыжевой мешок петли кишок ущемлялись, вызывая непроходимость кишечника. Стала Наташа приглашать к себе бабку-знахарку: та помнет живот, погладит — вроде бы легче сделается. Но с каждым месяцем приступы становились затяжнее и невыносимее. А живот вырос так, что не только со стороны, самой смотреть на него было страшно. Словно огромный камышинский арбуз привязали ей внизу живота... Опять поехали они с Андреем к Филатову.
Посмотрел Филатов Наташу, задумчиво походил по кабинету и решительно сказал, чтоб возвращались в свою деревню,


никакой операции делать нельзя, недопустимый риск: очень много внутренностей выпало в грыжевой мешок, вряд ли их вправишь на место. А если и удастся вправить, то где гарантия, что швы вновь не разойдутся? Филатов добавил, как в утешение, что у него у самого печень болит, приходится тоже мучиться, а что поделаешь? Нужно терпеть и даже в страдании радоваться, что живешь на белом свете...
Но какое уж тут утешение! С ощущением безнадежности, безвозвратно пропащей жизни вернулась Наташа домой, и этот дом, некогда веселый, шумный, песенный, гостеприимный, теперь словно беспросветная тьма окутала. Наташа стала затворницей, на глаза людям не показывалась. Живот продолжал угрожающе расти, было уже тяжело ходить, никакую работу делать не могла. Появилась у нее раздражительность и плаксивость.. Казалось, что муж из-за уродства больше ее не любит. И когда он по делам уходил из дома, ей чудилось, что он у соперницы. Андрей терпеливо сносил ее ревнивые придирки, утешал, как мог, понимая, что прежний легкий, милый характер Наташи испортила злая болезнь, и, даст бог, все хорошее еще вернется в семью — они молоды, не успели даже пожить...
Потом в Киренске появился доктор М. Г. Ананьев. Он больше часа внимательно осматривал Наташу и, вздохнув, сказал, что в здешних условиях такой операции не сделать, да вряд ли кто возьмется за нее даже в клинике. Слишком большой риск.
— Риск, риск! — вся в слезах воскликнула Наташа. — Я ведь согласна! Лучше умереть, чем жить в мучениях и на посмешище людям! Я расписку, доктор, дам, что если случится чего не так, вас никто винить не станет. Вот и муж здесь, он тоже подпишет. Правда, Андрюша?
Ананьев головой покачал: нет, нет и нет!
Была еще одна поездка к врачу — теперь уже не к простому, а, как говорили все, к «знаменитому», только что приехавшему в Киренск. То был, разумеется, Кемферт. Даже его нерусская фамилия внушала уважение: может, учился он за границей, где, пожалуй, учат лечить лучше, чем у нас? Но «доктор» Кемферт принял их холодно, был невнимателен, говорил туманно и высокомерно, а под конец, отказав в операции, отпустил в адрес Наташи плоскую, оскорбительную шутку. Наташа возненавидела и этого доктора, и всех других, уверилась, что спасенья ей нет, стала угрюмой, молчаливой, замкнулась в себе. И когда я прибыл в Киренск, она не стала обращаться ко мне, хотя и знала меня хорошо — наши семьи издавна были знакомы между собой.
Услышав грустное повествование о Наташиной судьбе, я, конечно, понял, чего мама хочет от меня. Всю жизнь с дет¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —* СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ства я слышал от нее: «Федя, старайся делать людям добро. От этого им легче и сам делаешься чище. Да и такое оно, добро: сделал его в одном месте, оно возвращается к тебе в другом, когда и не ждешь совсем...» Милая моя мама, ты сама была воплощением доброты и долготерпения, как большинство простых русских женщин, чья душевная забота всегда согревала их детей. Это матери дают своим сыновьям силу и уверенность, это они стоят у начала любого человеческого подвига, их голоса навечно закрепляются в сыновних сердцах...
В Киренске мать видела, как я живу, как работаю, ее глаза ласково смотрели на меня, и было бы горько заметить в них печаль или грусть, вызванную мною... И теперь мама как бы говорила: протяни руку несчастному человеку! На следующий день, после операций по поводу зоба и холецистита, убедившись, что больные чувствуют себя хорошо, я попросил Веру Михайловну подежурить возле них, а сам с мамой в санках, на Малышке, вечером выехал в Змеиново.
Завернувшись в тулуп, я правил лошадью, с наслаждением вдыхая свежий морозный воздух, а мысли были об одном: почему отказываются оперировать Наташу? Неужели нож противопоказан и я тоже вынужден буду отступиться?.. А как было бы хорошо вернуть ее к житейским радостям!
Двенадцать верст пролетели незаметно. Вначале погрелись за чаем у одних старых знакомых, а потом пошли к Антипиным. Они уже знали о нашем приезде в деревню, надеялись, конечно, что мы не обойдем их, ждали. Встретили степенно и уважительно, ни словом не обмолвились о своих бедах. Наташу действительно было не узнать: прекрасное лицо стало бесцветным, со страдальческими складками у горестно поджатого рта, и в глазах стыли невыплаканные слезы. Широкое, без пояса, платье скрывало ее фигуру, и все же живот, натягивая его, безобразно выступал далеко вперед.
На столе появились сибирские пельмени, и в разговорах за ними о том о сем незаметно пролетел час. Тут мама, ободряюще взглянув на Наташу, сказала:
— Я вчера своему Феде говорю: Наташа тебе хочет показаться, да плохо чувствует себя, не может приехать! А он мне в ответ: а у нас как раз лошадь застоялась, давай сами к Антипиным прокатимся, чай, не совсем чужой я для них... И впрямь: сколько лет-то дружили!
Наташа смутилась. Она понимала, что моя мама специально говорит так, чтобы облегчить возникшую неловкость, закрыть ей, Наташе, путь к отступлению. Ответила она тихо:
— Большое спасибо вам, да вряд ли нужно беспокоить Федю. Уже никто мне не поможет...


Губы ее задрожали, она, не совладав с собой, разрыдалась, уткнувшись лицом в мамино плечо. Мама гладила ее по волосам и тихо приговаривала:
— Ну что ты, Наташенька, не плачь. Федя поможет, он для тебя постарается. Ты же знаешь, как он любил твои песни слушать, влюбленными глазами на тебя смотрел... То-то молодой был, а так бы, смотришь, раньше Андрея к тебе посватался... Не плачь!
Я попросил разрешения осмотреть больную и, уйдя в другую комнату, тщательно обследовал ее. Не скажу, что без колебаний, но все же твердо решил: за операцию возьмусь! Наташа сначала не поверила, думая, что я говорю так, чтобы ее успокоить, а убедившись в серьезности моего заявления, снова разрыдалась... Условились, что она приедет в больницу и там будет определен срок операции.
После этого мы еще немного посидели за столом, затем мама, зная, что я беспокоюсь о своих больных, заторопилась в обратный путь. Малышка была накормлена, отдохнула, резво взяла с места. Антипины стояли на дороге и смотрели нам вслед. Я был в отличном настроении, вспоминая, какую радость смог вызвать в душе Наташи и Андрея, как светились этой радостью их глаза... И где-то далеко-далеко ворошилась тревога за исход намеченной операции: по силам ли ношу взвалил на себя?
А через три дня Наташа была уже в больнице, и мы с Верой Михайловной, неизменным моим ассистентом в тот период, стали готовить ее к операции. Приучивший себя с юности не тратить понапрасну время, я торопился: потерянные дни не возвращаются. Опять с головой ушел в книги, и чем больше читал, тем сильнее одолевали сомнения. Почти все авторы указывали на многочисленные осложнения при больших послеоперационных грыжах, которые не только сводили на нет весь труд хирурга, но нередко создавали угрозу для жизни больных.
Те из хирургов, кому попадутся на глаза эти строки, отнесутся, может быть, весьма скептически к моим переживаниям и сомнениям той поры. Мне и самому сейчас они кажутся чересчур преувеличенными. Однако необходимо сделать поправку на время: ведь в середине тридцатых годов любая резекция, Даже ранение толстого кишечника, являла собой серьезную опасность для жизни человека, — подобные операции были в процессе освоения, поисков. У больной с огромной грыжей, когда в грыжевой мешок вместе с внутренностями попала значительная часть толстого кишечника, возможность его повреждения при операции была реальной, и хирургу было от чего поволноваться! По сей день к нам в клинику поступа¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ют больные, многие годы живущие с подобными и другими, отравляющими их существование недугами, при которых хирурги лишь разводят руками... А тщательное исследование заболевания Наташи показало к тому же, что выпавшие петли кишок прочно припаяны к коже грыжевого мешка и отделить их будет непросто.
Опять же вопросы методики такой операции в литературе решались по-разному. Способов предлагалось много, но ни один из них не гарантировал, как во всем надежный. Наоборот, подчеркивалось: процент неудач при каждом методе высок. А тут, принимая во внимание необычные размеры грыжевых ворот, успех казался менее возможен, чем неудача. Страшно было подумать о том, что операция не получится. Если не удастся избежать ранения толстого кишечника, может быть перитонит со смертельным исходом. Если операционное вмешательство не даст результатов, грыжа образуется снова, и Наташа еще сильнее будет мучиться сама и мучить близких... А тут еще пугают размеры грыжевого кольца: не меньше двенадцати сантиметров в диаметре! Как стянуть края такого отверстия? Какие швы способны выдержать натяжение, возникающее при сшивании раны?
Обдумав все имеющиеся «за» и «против», я решил, что лучше всего применить способ ушивания грыжевого отверстия по Напалкову. Его сущность в том, что после иссечения грыжевого мешка сшиваются внутренние листки прямой мышцы живота, вторым же слоем сшиваются наружные листки, и на месте грыжевого кольца остается заслон из мышц, а не из рубцовых тканей. Я старался в подробностях припомнить такую операцию: когда-то видел, как в клинике Оппеля проводил ее сам Павел Николаевич Напалков, правда, не при большой грыже...
Переживала, беспокоясь за Наташу, за нас с Верой Михайловной, мама. Советовала не спешить, следовать мудрому правилу: семь раз отмерь — один отрежь... Но я уже говорил: подготовка подготовкой, а впустую тратить время было не в моих правилах. Ведь, кроме Наташи, в больнице находились другие тяжелые больные. И я назвал день операции.
— Наташа, — сказал я ей, — ты полежала, отдохнула, пора, что ли?
— А для меня, Федя, другого пути нет: или на тот свет, или здоровой домой вернуться, — твердо ответила она. — Я на тебя как на брата полагаюсь.
— Ладно, договорились, — старался я отвлечь ее от плохих мыслей. — Уж я к тебе потом снова на пельмени приеду, не поскупись, чтоб мне одному миска с верхом была!


— Федя, — вдруг тихо сказала она, — а ты ведь тоже боишься...
Хотел возразить, но вряд ли это получилось бы у меня,
и я только положил свою руку на ее: не волнуйся, все будет как надо.
...Сделав хорошую местную анестезию, окаймляющим овальным разрезом обошел весь грыжевой мешок у основания, вскрыл его с великой осторожностью в свободном от спаек месте. Оказалось, как и предполагал: петли толстой и тонкой кишок прочно припаяны к старому операционному рубцу, а кроме того, из-за частых ущемлений припаяны к самому кольцу... Было от чего ощутить холодок в позвоночнике! Разделить все эти спайки, пересечь рубцы, не поранив рубцово-измененной стенки кишечника, — задача не из легких. Все внимание сосредоточил на том, чтобы не ошибиться в тканях, не сделать ненужного разреза или разреза недопустимой глубины. Ведь здесь расстояние измерялось миллиметрами, и малейшая ошибка могла стать роковой.
Наконец все петли кишок и сальник были освобождены и вправлены в брюшную полость. Я знал, что мне ни на секунду нельзя позволить себе расслабленности или даже мимолетного успокоения. Вновь провел дополнительную анестезию, чтобы предупредить невольное напряжение мышц живота. Случись это — и опять выпадение внутренностей, новые трудности в ушивании грыжевого кольца. Но пока все шло предусмотренным порядком, и где-то в глубине сознания далекой искоркой промелькнула даже такая мысль: «Сложно, конечно, однако вполне доступно, не часто ли отказывают больным, где не нужно отказывать?» Ушил грыжевое кольцо, создав на его месте двойную белую линию и напалковский заслон из прямых мышц живота, а в самом конце операции, продолжавшейся около двух часов, наложил больной аккуратную круговую повязку — для ослабления напряжения краев раны.
Наташа держалась превосходно: сказался характер. Не услышал от нее ни стона, ни жалоб на боли. А когда вышел из операционной, увидел устремленные на меня черные глаза Андрея Антипина, показавшиеся мне дикими, чуть ли не безумными. Он схватил меня за руку:
— Как?
— Нормально, успокойся...
Не выпуская моей руки, бормоча что-то под нос, он потащил меня за собой во двор. Там возле распряженной лошади стояли его сани. Он покопался в них и вытащил ружье:
— Вот...
Я ничего не понимал. Знобкий ветер охватывал мою мокрую от пота рубашку. Все, как бывает после огромного ду¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NO СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Ы БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
шевного напряжения, виделось контрастно: чистый снег, белесое небо, черные вороны на заборе, заиндевевшая лошадь изумляли своим спокойным видом, своей невозмутимостью.
— Вот, — бормотал Андрей, показывая на ружье, — с собой привозил...
— Ну и ну! — сказал я, и мне чуть ли не до слез стало обидно. — Это, значит, привез, чтобы меня пристрелить, да? Случилось бы что с Наташей, и ты бы меня!
— Нет, — крикнул Андрей, — нет, это я себя хотел... Один бы тогда конец — и ей, и мне!
— Все равно дурак, — сказал я ему и, ощутив озноб уже во всем теле, пошел со двора в тепло.
А спустя три месяца Наташа и Андрей приехали к нам домой. Наташу словно подменили, а вернее, возвратилось к ней все ее прежнее. Помолодевшая, стройная, она опять стала жизнерадостной, веселой, ее искристый смех звенел в комнатах серебряным колокольчиком... Она низко, в пояс поклонилась мне и, бросившись на грудь, стала покрывать меня поцелуями. Смущенный Андрей пожал мне руку со словами:
— Никогда наша семья не забудет про это...
Наташа стала рассказывать моей маме, что недавняя болезнь кажется ей теперь кошмарным сном. Сейчас она, как все, хоть работать, хоть плясать. Боли прекратились, пока опасается поднимать тяжелое, но чувствует себя способной горы своротить, соскучилась по настоящей жизни! А мама смотрела на меня и тихо улыбалась. Она считала, что я просто постарался для человека, как и должен всегда стараться.
Если при проведении плановых операций у меня все же было время подготовиться к ним, то несравненно больше волнений и забот доставляли операции экстренные. Тут каждая минута на счету, опоздание равносильно смерти больного, и при постановке диагноза в книгах рыться некогда!
Когда спешишь в больницу по срочному вызову, имеешь самое смутное представление о том, что тебя ждет. Дежурная сестра скажет, что привезли тяжелого больного с болями в животе или груди, что доставили раненного в голову, что у женщины или ребенка хлынула кровь из горла, и ты бежишь оказывать помощь, лихорадочно припоминая все возможные при этом варианты заболеваний и травм... Кроме того, ведь никогда не знаешь, когда именно понадобится твоя помощь! Ты всегда, в любой момент, днем или ночью должен быть готов к этому. И никого не интересует, здоров ли ты сам, сыт или голоден, хорошее у тебя настроение или плохое, рабочий у тебя день или заслуженный выходной, успел ли ты отдохнуть


после утомительных операций или не было ни минуты для этого... Ты врач: иди и помогай больному!
В Киренске был в моей врачебной практике такой случай... Я лежал в постели с острыми, не отпускающими болями в животе. Такое бывало со мною время от времени как следствие перенесенного брюшного тифа. Вдруг звонок от дежурной сестры: привезли тяжелую больную, она почти без сознания, и тоже боли в животе! Я попросил Веру Михайловну срочно отправиться в больницу — она гинеколог, а также терапевта Ивана Ивановича, и буквально на подламывающихся ногах добрался туда сам. Диагноз был неясен: то ли перитонит, то ли внутреннее кровотечение. Все трое помылись, подготовились к операции. С большим трудом я сделал разрез. Внематочная беременность! Поручив гинекологу и терапевту закончить операцию, я, невыносимо страдая от боли, кое-как дотащился до кушетки и, рухнув на нее, потерял сознание. Естественно, врачи занялись мною лишь после того, как завершили операцию у женщины, убедившись, что опасность ей больше не грозит.
И сколько раз впоследствии мне приходилось стоять у операционного стола, когда сам сильно недомогал. Особенно давал о себе знать в работе (а ведь работа хирурга — это работа на ногах, да еще по нескольку часов кряду без отдыха) приобретенный мною в финскую войну анкилозирующий спонди- лоартроз, когда тяжкие боли не позволяют в момент приступа ни согнуться, ни разогнуться, сжимают тебя беспощадными железными клещами...
Рассуждая об этом, припоминаю еще один случай, не такой уж и давний, оставивший на душе горький осадок. Впервые, наверное, в жизни я вынужден был из-за болей в области сердца взять больничный лист. Боли одновременно терзали и плечо. Травматологи признавали, что это отложение солей кальция в суставной сумке. Я пришел в клинику для физиотерапевтической процедуры. В коридоре преградила мне дорогу заплаканная женщина:
— Профессор, сейчас оперируют моего мужа. Помогите его спасти!
Можно ли быть бесчувственным к горю?
Я прошел в операционную, и оказалось, как нельзя кстати. Доктора Богдан и Левашов никак не могли решить: продолжать операцию или зашить рану и снять больного со стола? Опухоль правого бронха представлялась им неоперабельной, они даже широко вскрыли перикард, чтобы убедиться в этом. Понятно, что мое неожиданное появление было встречено ими с радостью.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Может быть, Федор Григорьевич, не откажетесь надеть перчатки и попробовать?..
Ясно, что я не мог отказать своим помощникам, да и судьба больного, когда увидел его со вскрытой грудной клеткой, уже не могла быть мне безразличной. Надел стерильный халат и перчатки — прямо на немытые руки, с единственной целью подсказать, определить возможность удаления опухоли. Но, встав к операционному столу, я вынужден был отойти от него лишь тогда, когда убрал все легкое вместе с опухолью... А отсюда пошел в физиотерапевтический кабинет принимать процедуру. На минуту-другую после этого заскочил в свой кабинет за нужной книгой, раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и услышал недовольный голос:
— Как же понимать, Федор Григорьевич? Вы больны, на бюллетене, а оперируете! Непорядок! Неудобно говорить, но мы так полагаем, что вы или не больны, или не бескорыстно это делаете. Просим вас, чтобы впредь этого не было...
Я даже не обиделся на говорившего. Таким людям не понять хирурга, тем более работающего по призванию. Я ответил:
— Хорошо. Если при подобной ситуации потребуется моя помощь лично вам или кому-либо из ваших близких, а я буду иметь больничный лист, в операционную не зайду. Во всех остальных случаях действовал и буду действовать так, как подсказывает мне моя совесть.
Здесь, вероятно, уместно сказать, что редко к какому другому специалисту предъявляются столь высокие требования, как к хирургу. Он получает, как все служащие, зарплату, на него распространяются государственные законы о труде и отдыхе, он, в конечном счете, такой же, как другие, со всеми семейными заботами, увлечениями, слабостями... И в то же время должен при первом же сигнале броситься на помощь тяжелому больному, по сути ни на час не имеет права забыть, что он хирург — его оперативное вмешательство может понадобиться в любой миг, в самом неожиданном месте: на улице, в самолете, вагоне, на рыбалке, в кафе, на шумной автостраде...
На третьем году пребывания в Киренске мне пришлось срочно вылететь сначала в Иркутск, а затем в Ленинград. Единственным хирургом на всю округу остался мой ординатор ^ молодой, подававший надежды врач. За год работы в нашей больнице он неплохо освоил вопросы диагностики, стал делать довольно сложные операции до резекции желудка включительно, что по тому времени надо считать большим достижением. Я был доволен им и полагался на него.
В один из воскресных дней к нему издалека приехал товарищ, и они на радостях крепко выпили. А в этот момент позво¬


нили из больницы: привезли женщину с «острым животом», состояние очень тяжелое, нужна немедленная операция. У ординатора хватило сил лишь на то, чтобы непослушным языком ответить: «Плохо себя чувствую, оперировать не смогу...» Встревоженный И. И. Исаков прибежал к нему на квартиру и, конечно, все понял. Пришлось ему вызвать гинеколога, Веру Михайловну, они вдвоем прооперировали женщину, у которой оказался гангренозный аппендицит. Операция спасла ее от смерти. Это был выходной день. Но хирург всегда на вахте: к нему могут обратиться если не из больницы, то соседи, знакомые.
Общественность города была возмущена отказом хирурга оперировать, посчитав причину неуважительной, и вскоре ему пришлось подать заявление об уходе.
Я жалел тогда, что потерял толкового помощника, и думаю, что случившееся оставило у него незабываемый след... И в этом факте, разумеется, ярко проявилось отношение к врачу, в частности к хирургу... Но, предъявляя к нему самые высокие требования, общественность, по-моему, должна проявлять и большую заботу о нем, отвечающем за жизнь людей чуть ли не на каждом шагу. Здесь и материальные условия для хирурга, которые бы облегчили его бытовые нужды, дали ему возможность основное время отдавать своей сложной профессии, совершенствоваться в ней. Здесь и забота о его моральном состоянии, чтобы не тратил он нервы, как это бывает, на борьбу с чьей-то клеветой, придирками, даже травлей, чему нередко подвергаются способные хирурги. А ведь так, к сожалению, и бывает: чем талантливее хирург, чем смелее он в поисках и упорнее в своем желании облегчить человеческие страдания, тем больше всяких напраслин возводится на него. Тут и зависть бездарных, и желание иметь славу, ничем не заслужив ее. Да и просто чья-то враждебность, направленная на то, чтобы отнять у народа способного и полезного ему сына... Примеров всему этому бывало немало! Так или иначе, но мы Действительно часто наблюдаем, как хирург, разрабатывающий какую-нибудь новую трудную проблему, порой бывает больше занят тем, что отбивается от всевозможных нападок, от злобных наветов, которые возводятся на него и которые — увы! — далеко не всегда получают быстрый отпор со стороны общественных организаций. А ведь в итоге вся эта нервотрепка сказывается на больных: у взвинченного человека нет твердости в руках, а скальпель любит только твердые, спокойные Руки. Еще гениальный Н. И. Пирогов предупреждал: «...если хирург взволнован чем-то, что не имеет отношения к операции, он должен ее отложить. Это будет лучше для больного,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
так как хирург своим мастерством намного владеть перестает...» Выходит, бережное отношение к хирургу — это забота не столько о нем, сколько о больных людях!
Бесспорно, ведя речь о врачебном долге, мы отдаем себе отчет в том, что при необходимости чуть ли не каждый человек, особенно воспитанный в духе нашей советской морали, не посчитается ни с чем, чтобы оказать помощь другому. Но ведь такая необходимость бывает не ежедневно, она как случай, в то время как настоящий врач сам по себе всегда «скорая помощь». Его из постели поднимают, и он бежит к больному, и неизвестно, когда теперь сам заснет... Правильно говорил
В. 	В. Вересаев: «...Для обычного среднего человека доброе дело есть нечто экстраординарное и очень редкое; для среднего врача оно совершенно обычно».
Особенно тяжел труд хирурга на периферии, где он — единственный специалист на целый населенный район, иногда слишком большой, по территории не уступающий какому-либо маленькому государству. Так, в Киренске приходилось быть круглосуточным дежурным, даже круглогодовым! К нам редко обращались с незначительными травмами: если уж доставили, значит, серьезная опасность для жизни человека, нужно без промедления вступать в бой за него.
Вспоминаю Анкундинова Прохора, в те годы лучшего охот- ника-медвежатника в наших краях. Когда он из деревни приезжал в Киренск, шел улицами, громадный, сам как медведь, с лицом, обросшим густыми рыжими волосами, с рогатиной и ружьем за спиной да большим ножом на поясе, чуть ли не все выходили из домов смотреть на него, и лестно было тем, с кем он здоровался. Каждый — и стар, и млад — знал, что в свои сорок лет взял он в схватках тридцать девять медведей и искал встречи с сороковым. «Для ровного счету», — коротко пояснял Прохор.
Однажды он пошел на охоту, а за ним увязался Дмитрий Пушляков, болтливый, пустой мужичишка, который в деревне или когда выезжал на базар приставал ко всем с одной и той же похвальбой: «А давай на спор — четверть водки без закуски выпью!» И хотя сам Прохор временами лихо прикладывался к рюмке, но этого пустомелю не уважал и с собой в тайгу взял скрепя сердце, потому что у нас не принято отказывать кому- либо в компании.
Еще и тайга-то как следует не раскрылась перед ними, от деревни не успели отойти, шли не осторожничая, Прохор впереди, Митяй за ним, как произошло то, что Анкундинов впоследствии даже объяснить толком не мог. Споткнулся он о корягу, упал, а когда попытался встать, на нем сидел уже


матерый медведь. Вывернулся из-под него Прохор и увидел перед собой смрадную раскрытую пасть зверя, почувствовав, что сейчас рванет тот его за плечо, уловчился своей могучей рукой схватить хозяина тайги за ухо, оттянуть клыкастую морду от себя. Но на плече все же осталась кровавая отметина.
Огромной силой обладал Прохор, и, наверно, удесятерилась она в момент смертельной опасности. Железной хваткой держал он ухо медведя, отворачивая его косматую морду от своего лица, другой рукой защищался от когтистых лап. Все же медведю удалось зажать Прохора в объятьях, но тот по-прежнему оттягивал за ухо морду зверя, не давая себя укусить. Медленно двигались они, натыкаясь на пеньки, не желая в грозном единоборстве уступить один другому. Надеялся Прохор, что вот сейчас Митяй подскочит, всадит косолапому заряд — и дело будет кончено... Но Митяя след простыл: бросился он бежать в деревню и с криком: «Там! Там! Медведь!..» — нырнул в подполье. Ведром холодной воды окатили его мужики, чтобы привести в чувство, узнать, что с Прохором. Схватив ружье, помчались на лошадях к месту поединка, уже не рассчитывая застать охотника в живых.
Страшную картину увидели они. На тропе топтались большой лохматый медведь и окровавленный, в располосованной одежде Прохор, ощеренная в злобном оскале морда медведя была свернута Прохором набок — так и продолжал он ее удерживать. Племянник Прохора Егор подошел вплотную к ним и выстрелил в зверя. Тот, взревев, повалился на землю, увлекая за собой охотника, и судорожным движением лапы, впившись когтями в затылок Прохора, содрал ему всю кожу на голове, натянув ее, как чулок, на лицо.
Оба противника лежали на земле: медведь мертвый, а человек — неизвестно какой... Ничего не могли понять родные и земляки Прохора: вместо головы у него окровавленный шар, нет на нем ни лица, ни затылка — сплошная кровоточащая рана! Послушали — сердце бьется! Закутали истерзанную голо- ВУ Прохора исподними рубахами и, не теряя времени, помчали его на лошадях в больницу, благо до Киренска от того места было верст семь-девять... Я вел амбулаторный прием больных, когда мне доложили, что привезли человека, которому «мед- ведь голову откусил».
Размотав с головы Прохора рубахи, я содрогнулся: кожа, начиная с затылка, оторванная от спины, была вывернута на лицо, закрыла его до рта. Края раны были рваные, мятые, все в запекшейся крови, и хорошо еще, что кровотечение из крупных сосудов уже приостановилось. К счастью, медведь не нанес Прохору повреждений жизненно важных органов, но
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
у него были тяжелый шок и огромная встряска всей нервной системы — на грани катастрофы. Он никак не приходил в сознание — пульс был нитевидный, и мы боялись худшего.
Несколько часов ушло на то, чтобы поддержать в Прохоре еле теплившуюся жизнь: вводили морфий, обезболивающий раствор в рану, противошоковый раствор, переливали кровь. Эффекта почти никакого! Узнав от родственников, что Прохор хотя пил редко, но крепко, хмель на него долго не действовал, я сказал Дусе Антипиной, чтобы она приготовила раствор сорокапроцентной глюкозы с десятипроцентным спиртом. Влили ему внутривенно пятьдесят кубиков и тут же с облегчением заметили улучшение пульса. Вскоре поднялось кровяное давление. Снова стали переливать кровь, а через два часа опять ввели раствор глюкозы со спиртом — и медленно, постепенно давление стало выравниваться, появились рефлексы, первые признаки восстанавливающегося сознания.
Только после того, как давление пришло в норму, мы осторожно, чтобы еще раз не вызвать шока, тщательно все обезболили, обработали и, вывернув обратно скальп, ушили рану. Теперь главной задачей было справиться с нервным потрясением, вернуть Прохора к нормальным представлениям о жизни.
Несколько дней Прохор ничего не видел, но вскоре зрение восстановилось. Только был охотник все время мрачен и о чем- то часто задумывался... Через шесть недель мы его выписали. После мне рассказывали, что как только Прохор переступил порог своей избы, он снял со стены ружье и побежал к дому Дмитрия Пушлякова. Но тот уже знал, как трагично для него может окончиться встреча с тем, кого он бессовестно предал в минуту опасности, и заблаговременно скрылся куда-то, пропадал в бегах больше месяца. За это время родные того и другого уговорили Прохора не убивать Митяя, не сиротить его детей, не брать на душу грех. Отошло сердце у охотника, и ограничился он лишь тем, что в козырной праздник при всем честном народе набил Митяю морду и при всех заказал собственным детям никогда не водить дружбу ни с кем из рода Пушляковых...
Ко мне Прохор пришел через несколько месяцев. Ничего подозрительного в его состоянии я не обнаружил. Сказал ему на прощание:
— Ну что ж, крестник, возьмешь меня с собой на медведя? Никогда не ходил, хоть посмотрю!
Прохор поерзал на стуле, отвернулся, стал в окно смотреть и ответил — чувствовал я — с душевным волнением:
— Хоть обижайся, доктор, а такая теперь судьба у меня — ходить на зверя токмо в одиночку. Я тебе, если скажешь, живого его сюда приведу, но в тайгу, прости, не возьму...


Знаю, что Прохор Анкундинов жил долго, до последних дней охотился и с того памятного для него сорокового медведя увеличил их счет вдвое, но, говорили, оставался нелюдимым, в деревне его теперь видели лишь по престольным дням — не выходил из тайги...
Приблизительно в то же время был другой, закрепившийся в памяти случай с больным по фамилии Жиганов.
После нескольких трудных, затянувшихся операций я в три часа, не успев забежать домой пообедать, направился на другой конец города, в поликлинику, где вел консультативный прием хирургических больных. Их было очень много, я извинился за опоздание и, как только вошел первый пациент, с этого момента уже на целых четыре часа не знал передышки: осматривал, давал советы, писал назначения, делал амбулаторные операции... Когда же в семь вечера наконец карточки больных на моем столе иссякли, я снял халат и вышел в коридор с мыслью, что невыносимо хочется есть, нужно бежать домой. И вдруг увидел полулежащего на деревянном диванчике человека. Все мышцы его серого, без кровинки лица, казавшегося безжизненным, были напряжены, нос обострился. Я как взглянул на него, сразу же подумал: «лицо Гиппократа!» Так называют своеобразное выражение лица у больных с воспалением брюшины. И хоть до этого мне не приходилось видеть такое маскообразное лицо, в учебниках оно очень хорошо описывалось: я не сомневался в диагнозе.
Осторожно ввел больного в кабинет, потрогал его живот — он был твердый, как доска. Разлитой перитонит.
Жиганов кратко, прерывающимся голосом рассказал историю своей болезни. В нем уже чувствовалось то безразличие, в которое впадают больные перед концом...
Он живет в деревне Подкаменке, что в сорока километрах от Киренска вниз по Лене. Давно страдает болями в верхней части живота, усиливающимися при приеме пищи. В последнюю неделю боли стали особенно резкими, что и заставило ого поехать к врачу. Добрался до Киренска на попутной под- воде, на санях, к вечеру, на прием к врачу уже опоздал и пошел ночевать к знакомым за два километра от города, в деревню Мельничная. Перед рассветом, часа в три, почувствовал Резкую внезапную боль — «как ножом пырнули» (я про себя отметил: характерный симптом при прободной язве желудка — кинжальная боль). Знакомые сбегали за «знающим че- ловеком»: тот поставил на живот горшок, мял и давил живот, с помощью других ставил больного вниз головой, а ногами вверх и «потрясывал»... Ничего не помогло. Да и как могло помочь! Ведь делали все так, чтобы разнести инфекцию по всей
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
брюшной полости. Слушая Жиганова, я не знал, чему больше удивляться: терпению этого человека, который все стоически переносил, или невежеству тех, кто брался его лечить, ничего не смысля в этом. А поведение больного, его поистине невероятная выдержка с медицинской точки зрения были трудно объяснимы. Вот что происходило дальше.
Утром Жиганов, испытывая сильную боль в животе, пешком направился в больницу. Отдыхал через каждые пять- десять шагов и пришел туда уже после трех часов. В больнице дежурная сестра, прошедшая подготовку лишь на трехмесячных рокковских курсах, даже не взглянула на него, бросила небрежно на ходу, что хирурга нет, он в амбулатории и если больному нужно, пусть идет туда... И он опять пошел! Через весь город! Если бы я не видел перед собой Жиганова, навряд ли поверил бы в такое: как он мог идти с разлитым перитонитом?! Еще почти четыре часа на ногах, в ходьбе!
Операция, благодаря срочно принятым мерам, началась около девяти часов вечера, спустя восемнадцать часов после прободения. Известно, что при прободной язве желудка результаты операции находятся в прямой связи со временем, прошедшим после прободения. Если операция сделана в первые шесть часов, смертность колеблется в пределах десятидвенадцати процентов. При операции в первые двенадцать часов — смертность около пятидесяти процентов. Если же операция производится через сутки — почти все больные погибают. Так что операция через восемнадцать часов — это на грани возможного. Тем более что больному, вместо того чтобы предоставить покой, делали всевозможные дикие манипуляции на животе, ему пришлось много ходить...
При вскрытии брюшной полости было обнаружено большое количество мутной жидкости. Диагноз подтверждался. Следовало уточнить его причину. Стали исследовать желудок и в пилорическом [пилорический — выходной отдел желудка] отделе сразу же натолкнулись на язву. Была она диаметром около сантиметра, из нее обильно выделялось желудочное содержимое.
Тщательно осушили всю брюшную полость, обложили салфетками, стали язву ушивать. Ассистировала, как обычно, Вера Михайловна. Края у язвы воспаленные, отечные, при затягивании швов легко прорываются, а язва, и так большая, от этого становится еще больше... Пришлось приложить к ней кусочек сальника на ножке и ушить матрасными швами. Но как ни старались, все же просвет желудка сузили. Когда стали проверять, увидели: проходимость из желудка плохая. Если оставить так, у больного со временем разовьется органиче¬


ский стеноз, начнутся рвоты, и они или погубят его, или заставят вскоре же ложиться на повторную операцию.
— Нужно накладывать анастомоз, — сказала Вера Михайловна.
— Но мы не знаем, какая у него кислотность желудочного сока. Если она высокая, разовьется пептическая язва, как у Степы Оконешникова. Все равно будет мучеником!
— Где выход? Без анастомоза он погибнет. А мы назначим ему диету, будем давать щелочи, пептическая язва, смотришь, не разовьется... Во всяком случае, будет ли язва — это еще вопрос, а что он не перенесет операции без анастомоза — это почти точно...
Слова Веры Михайловны были убедительными, я и сам так думал, а наш диалог — это, как всегда, поиск лучшего варианта, желание проверить сомнения. Мы наложили больному анастомоз между желудком и тонкой кишкой, чтобы пища свободно проходила из желудка в кишечник, и через две недели Жиганов был уже выписан домой. Долго я наблюдал за ним, вызывая в больницу, опасаясь за него. Но, несмотря на весь драматизм случившегося с ним — до операции и во время нее, все обошлось как нельзя лучше. А судьбе было угодно, чтобы через годы я снова в операционной встретился с Жигановым, но не с ним самим, а с его братом. Но об этом после.
Обостренное чувство ответственности перед больным человеком, уважение к своей профессии заставили меня уже в Киренске полностью отказаться от вина... И в дальнейшем, я уже говорил, никогда не употреблял спиртных напитков и не верю утверждениям, что, мол, опытный хирург, будучи под градусами, сделает операцию так же хорошо, как и трезвый. Да и кто из нас захочет лечь под нож пьяненького хирурга или даже тогда, когда он просто с похмелья — с замедленной реакцией во всем, с неуверенными движениями рук?
Многочисленные опыты на животных, проведенные Иваном Петровичем Павловым, показали, что после сравнительно небольших доз алкоголя у собаки гаснут выработанные условные рефлексы и восстанавливаются лишь через шесть Дней. Опыты более поздних лет подтверждают отрицательное воздействие алкоголя на нервную систему. Машинистка, которой перед началом работы дали выпить двадцать пять граммов водки, делала ошибок на пятнадцать-двадцать процентов больше, чем всегда. Водители автомашин пропускали запрещающие знаки. Стрелок не мог точно поразить мишень... И это, замечу, особая тема, причем, считаю, государственной
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ w БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
важности. Мне не раз приходилось выступать по данному вопросу со статьями в прессе, и в какой-то степени это найдет отражение на страницах книги...
Пока же опишу одну сцену из той, киренской жизни.
...Был праздничный день, и у нас дома за щедро уставленным кушаньями столом собрались наши друзья. Всем хотелось повеселиться, встряхнуться: на смену надоевшим холодам пришла весна! Гости, разумеется, сразу же потребовали, чтобы я тоже пил. Я пробовал отшутиться, говорил, что и без вина в хорошей компании бываю как пьяный, но все были настойчивы, а некоторые с обидой отставили в сторону свои рюмки. Тогда я вынужден был перейти к серьезным объяснениям, стал ссылаться на то, что в любой момент может последовать звонок из больницы и я всегда должен быть трезв. Кое-кто отстал от меня, а самые упорные продолжали свое: рюмка-другая не помешает, и в больнице авось сегодня пройдет все благополучно. И — как по заказу! — раздался телефонный звонок. Дежурная сестра просила прибыть как можно быстрее: привезли раненного в живот, он в тяжелом состоянии.
Тут же, распорядившись по телефону, чтобы вызвали операционную сестру, я стал спешно одеваться. Внезапная мысль озарила меня: пусть со мной пойдут те, кто уговаривал меня сейчас пить, пусть посмотрят, что там, в больнице, происходит! Может, это убедит их сильнее, чем все мои слова. Трое согласились пойти со мной.
...Я готовился к операции, а друзья, надев халаты, маски и шапки, чинно и тихо встали у стены. На операционном столе лежал молодой человек, осунувшийся, бледный, — на обнаженном животе темнела большая рваная рана с запекшейся по краям кровью.
Вскрыл брюшную полость, обнаружил ранение печени, желудка и в нескольких местах — тонкого кишечника. Было много крови, она затрудняла работу... Приступив к ушиванию печени, вспомнил о своих друзьях, взглянул на них и попросил санитарку немедленно дать им понюхать нашатырного спирта! Лица друзей не отличались от халатов и белых стен, а один на подгибающихся ногах опускался на пол. Санитарка вывела их из операционной на свежий ветерок, и, придя в себя, они пошли догуливать, а я еще часа три находился возле раненого: его жизнь всецело зависела от тщательности произведенной мною операции и от своевременности и полноты противошоковых мер.
С этого дня друзья не только не понуждали меня пить, а, наоборот, взяли под защиту: всем другим доказывали, что хирург должен всегда находиться в «трезвом карауле».


Вспоминая сейчас те четыре года жизни в родном Киренске, могу сказать себе: для меня это было время накопления сил. Сын этой земли, я, вернувшись сюда, должен был многое как бы заново переосмыслить, многое для себя решить. По существу, впервые я так отчетливо понял, что есть просто работа, будничная, с похожими один на другой днями, и что эта же работа, если ты любишь ее и стремишься к большему, может быть пронизана ощущением твоей полезности народу, сознанием того, что можешь и обязан стать одним из тех, кто своими делами облегчит сотни и сотни человеческих судеб, поможет там, где до этого никто не мог оказать помощь.
Глава 8 ГОРИ, ЗВЕЗДА МОЯ
Хирург никогда не знает, какую задачу перед ним в любую минуту поставит жизнь. А если он к тому же один на большую округу, то вынужден оказывать неотложную помощь не только по своей прямой, но и по смежным специальностям. И для меня в этом отношении великим подспорьем были практические знания, полученные когда-то на курсах по военно- полевой хирургии. Я скрупулезно изучал там дисциплины, в которых был менее подготовлен, но которые могли понадобиться. В частности, с увлечением практиковался в клинике нейрохирургии. Ведь открытые и закрытые повреждения черепа и головного мозга бывают не только в военное время, значит, я и с ними столкнусь... И невозможно, конечно, было предположить, что мои скромные знания в этом деле понадобятся сразу же после трагических обстоятельств, происшедших в деревне Воронино.
Накануне Нового года в больнице было удивительно спокойно. Больные, которые чуть поправились, попросили их выписать, чтобы Новый год встретить в семейной обстановке. Те, кому предстояла плановая операция, решили поступить после праздника. Тяжелых больных не было.
Я сделал вечерний обход и с удовольствием подумал, что сегодня можно отдохнуть и повеселиться до утра.
Собралось много народу. По нашему сибирскому обычаю, гости пришли пораньше. Мужчины и женщины, вымыв руки, взялись за изготовление пельменей. Перемололи мясо, заправили нужным количеством перца, лука, соли и смешали с чистым снегом, чтобы пельмени были сочными. Женщины, под маминым руководством, готовили тесто. Это не простое
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
дело. Надо замесить муку на определенном количестве яиц и воды и очень долго уминать тесто, от чего зависит тонкость и крепость сочня. Когда все было заготовлено, двое стали раскатывать сочни, а мы уселись стряпать пельмени. Я с детства любил их делать. Они получались у меня аппетитными, и лепил я их быстро.
И тут наступило самое интересное. Мы начали петь песни, как принято на посиделках. Люблю я наши русские песни, и всегда они меня волнуют. И не только слушать, но и петь люблю, хотя большим голосом не обладаю. Хорошо и задушевно пела мама; от нее, наверное, и у меня любовь к песне.
Так с песней, с веселыми рассказами, с шутками да прибаутками быстро справились с работой, не позабыв в некоторые сочни вместо мяса подложить уголек или хорошую кучку перца «на удачника».
К полуночи все пельменное хозяйство было убрано, столы накрыты. На плите кипел пахучий наварный бульон. В хорошем настроении поднимаем новогодние бокалы: я хоть и поднимаю бокал, но, как всегда, «на всякий случай», не пью. Отодвинули столы, начались танцы.
В самый разгар веселья, в третьем часу ночи, раздался телефонный звонок. Тихо спрашиваю: «В чем дело?» Говорят: «В больницу привезли мальчика и девочку, у обоих разбиты головы. Дети без сознания». Даю команду: «Вызывайте старшую операционную сестру, разворачивайте операционную». Маме поручаю развлекать гостей, Веру прошу прийти через полчаса, когда все будет готово к операции. Не попрощавшись с гостями, чтобы их «не спугнуть», незаметно вышел в морозную ночь.
Мороз 40° — захватывает дух, а разгоряченному лицу приятно. В голове тревожные мысли: застану ли в живых детей и удастся ли их спасти? Ни тени сожаления, что оставил приятную компанию. Сколько раз в моей жизни прерывал я что- то приятное и бежал вот так же по вызову из больницы и никогда не жалел.
В больнице оказалось много народу. Те, что были трезвыми, поведали мне о трагедии, разыгравшейся в деревне Во- ронино.
От этой деревни до Киренска два километра. Вечером, под Новый год, пароходный масленщик Иван Воронин и его жена пошли к друзьям в город, а дома остались старик со старухой и двое детей: шестилетний мальчик и годом меньше девочка. Дед, сидя у печки, рассказывал внучатам сказки, а бабушка возилась на кухне. Вдруг дверь с треском распахнулась, и в избу вбежал пьяный человек.


— Где Ванька? — крикнул он. — Я его сейчас убью!
Подбежал к печке, схватил железную кочергу и, угрожая, стал размахивать ею. Дети заплакали, а старик подскочил к бандиту, попытался вырвать у него из рук кочергу, но тут же получил страшный удар по темени и упал замертво. Озверев, убийца кинулся на бабушку, заслонившую собой детей, проломил ей кочергой череп, а потом нанес два удара по голове мальчику и один — девочке... Затем выбежал на улицу, ворвался в соседний дом, там были мужчины: в завязавшейся схватке его убили.
Позже, при выяснении этого происшествия, мне сказали в прокуратуре, что преступление совершено человеком с приступами буйного помешательства. После длительного лечения в Иркутской психиатрической больнице он чувствовал себя хорошо и поэтому был отпущен домой. Но в последние дни снова стал заговариваться, к тому ж напился, убежал из дома — и вот непоправимая беда для семьи Ворониных...
Бабушка, как и старик, была без признаков жизни, а детей привезли к нам в больницу в тяжелом, бессознательном состоянии. Требовалось срочное хирургическое вмешательство. В три часа ночи они были доставлены, а в четыре я вошел в операционную. Вышел же из нее лишь в полдень.
Раны у мальчика и девочки оказались схожими, но положение мальчика было тяжелее. Рана проходила через всю теменную часть, шириной в пять, длиной в двенадцать сантиметров. Кости черепа были разбиты, мозг поврежден — кусочки мозгового вещества оказались на коже головы и на повязке. Обработав края раны, я уложил на место осколки черепной кости, сохранившие связь с надкостницей, промыл все дезинфицирующим раствором и попытался наложить швы на кожу. Однако сделать это полностью не удалось: кости черепа сильно раздались от удара, и, кроме того, уже начинался отек мозга. Рану закрыли повязками с вазелином, чтобы они не присыхали к мозговому веществу.
Подобная операция была осуществлена и у девочки — ее рану удалось ушить.
В ту пору не имелось тех могучих средств борьбы с инфекцией, что есть теперь. И мы с Верой Михайловной применяли все, что было в наших руках, лишь бы отстоять жизнь детей! Сразу же провели внутривенное вливание уротропина и рива- поля, сделали спинномозговую пункцию, с помощью которой Удалили спинномозговую жидкость с кровью, находящуюся под большим давлением. Эти пункции продолжали и в последующие дни. Однако, несмотря на принятые меры, внутри- Черепное давление у детей продолжало повышаться, отчего
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ <£> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
из раны стало выпирать мозговое вещество. И после, когда постепенно общее состояние детей улучшилось, они пришли в сознание, нагноения ран не было, мозговое вещество продолжало выбухать в виде шляпки гриба диаметром около восьми и высотой до четырех сантиметров.
Это выпирание мозга, о котором я читал в книгах и с которым пришлось теперь столкнуться, доставило мне много тревожных дней и бессонных ночей. Что тут предпринять? Удалить эту часть мозга — значит лишить ребенка каких-то важных мозговых центров... В то же время мозговое вещество, не покрытое ничем, кроме как грануляционной тканью, не защищенное костями черепа, может быть легко травмировано. И даже случайное давление на мозг приведет к смерти...
Какая неизбывная мука была на лицах Ивана Воронина и его жены! У меня создалось впечатление, что на протяжении долгих недель ни на час не уходили они из больницы. Бросив взгляд в окно, видел их напряженные, скорбные фигуры в больничном дворике, и тогда невольное сострадание охватывало мое сердце. Иван говорил мне:
— Федор Григорьевич, из меня будто душу вынули, а без души какая жизнь... У вас свои есть дети, понимаете такое... поставьте моих детей на ноги!
Более двух месяцев, ежедневно перевязывая раны детей, мы делали все, чтобы предупредить возникновение инфекции и перенос ее в глубокие слои мозга. Кропотливые старания увенчались успехом: выпавшая часть мозга все же сократилась и ушла внутрь черепной коробки. Настал день, когда счастливые, будто бы сразу помолодевшие Воронины забрали сына и дочку из больницы. У детей не было никаких нарушений ни со стороны психики, ни со стороны рефлексов. Поступили они к нам такими, что, казалось, никакой надежды на спасение нет, выписались в хорошем состоянии, когда в палатах на тумбочках стояли первые подснежники. Волновало лишь то, что у мальчика мозг оставался прикрытым только рубцом: положив на него руку, можно было прощупать пульсацию сосудов... Много раз напоминал я родителям, чтобы они берегли голову сына, в солнечные дни не пускали его на улицу без головного убора. К сожалению, отец и мать, обманутые хорошим состоянием детей, забыли об этой предосторожности: накануне моего отъезда из Киренска мальчик внезапно умер. Как оказалось, от солнечного удара: он чуть ли не полдня сидел на солнцепеке с непокрытой головой...
Все в больнице, и особенно мы с Верой Михайловной, горько переживали смерть этого мальчика. Столько душевных сил было отдано для его спасения два года назад! Утром мы при¬


ходили в больницу, и первый вопрос был: «Как дети?» Ночью я вставал, одевался и шел в кромешной тьме на больничный огонек — из-за них, детей Ворониных... Чем больше потратишь на что-то труда и нервов, тем дороже оно тебе! Скромная по результатам победа, но стоившая громадных усилий, всегда оставляет более глубокий в сердце след, чем значительная, не рядовая, но доставшаяся легко.
Точно так же и с деньгами. «Сорит» деньгами, тратит их неразумно обычно тот, кому они легко достаются. Деньги, заработанные тяжелым трудом, каждым человеком ценятся высоко.
Есть в индийском эпосе такая притча. Отец говорит сыну: «Ты уже большой — иди и заработай себе рупию» [рупия — индийская монета, равная приблизительно 50 копейкам]. Сын вышел из дому. Его встречает мать и спрашивает: «Куда ты идешь?» — «Я иду зарабатывать рупию, как приказал мне отец». — «Ох, сынок, это очень трудное дело — заработать рупию. Ты все силы свои измотаешь. На тебе рупию, и вечером скажешь отцу, что сам заработал». Сын день прогулял по улицам, а вечером приходит и подает отцу рупию. «Вот, отец, я заработал за день». Отец взял монету и, не говоря ни слова, бросил ее в камин. Сын довольно спокойно смотрел на действия отца. «Нет, — говорит отец, — ты не заработал этих денег. Пойди завтра с утра и сам заработай их».
На следующий день вышел сын на улицу в поисках работы. Встречает дядю. Тот же разговор, что и с матерью. Дядя пожалел племянника и дал ему рупию. Вечером отец спрашивает: «Ну что, сынок, заработал деньги?» — «Да, отец», — говорит сын и подает ему рупию, подаренную дядей. Отец взял монету и бросил ее в камин. Сын и на этот раз отнесся к действию отца довольно спокойно. «Нет, — говорит отец, — ты не заработал этих денег. Завтра встань рано утром и пойди на улицу. И принеси мне рупию, которую ты сам заработаешь».
Сын на следующее утро пошел на улицу и целый день таскал мешки, чтобы заработать деньги. Вечером, усталый, подал отцу рупию и сказал: «Вот деньги, которые я заработал». Отец взял монету и молча кинул ее в камин. Сын бросился к горящему камину, стал руками разгребать огонь, чтобы достать деньги. Отец посмотрел на сына и сказал: «Вот теперь я вижу, что эти деньги ты действительно заработал сам»...
Осенью 1935 года у меня заболели глаза, и поскольку в это время своего окулиста в Киренске не было, по настоянию Ивана Ивановича Исакова я на последнем гидросамолете, приводнившемся на вспененную гладь Лены, вылетел в Ир¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СО СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
кутск. Там заподозрили что-то неладное и порекомендовали поехать в Ленинград. Про себя я с улыбкой подумал: если все дороги, как известно, ведут в Рим, то лично мои — в город на Неве! Который раз уже судьбе было угодно, чтобы я очутился именно там...
Две недели провел я в глазной клинике, и так как начавшаяся в наших местах распутица не позволяла добраться до Киренска, еще на столько же задержался в Ленинграде. Ничего не забылось, ничего не выветрилось из сердца! Взволнованный, ходил по знакомым улицам и площадям, по гранитным набережным и словно бы даже боялся, что не все увижу, что- то останется скрытым от меня... В то же время понимал, что эта вынужденная задержка хоть и радостна, дает отдых для души и не занятых операциями рук, необходимо провести ее с пользой для своей больницы. Постарался обойти все нужные организации, все специальные магазины: приобрел богатый набор хирургических инструментов и большое количество резиновых перчаток. При бережном отношении их должно было хватить надолго.
А потом — восемь суток на поезде до Иркутска. Было время налюбоваться пейзажами, послушать, о чем говорят попутчики, а главное, поразмышлять о проделанной и будущей работе.
Люблю я, проезжая по родной земле, любоваться нашими просторами. Страна моя! Как дороги мне твои леса и рощи, луга и поля, деревни, села, города! Часто я задумываюсь над тем, что еще нам надо сделать, чтобы наш талантливый, добрый и трудолюбивый народ жил лучше, красивее. Сравниваю с тем, что видел в других странах, например в Америке. Я не однажды бывал в этой стране, посетил и север, и юг, и восток, и запад. Всякое видел там, но, как врач, обращал внимание прежде всего на то, что относится к культуре быта. Мне понравилось, что по всей стране там разбросаны водонапорные башни. Отдельные фермы отстоят друг от друга на многие километры, а между ними — водонапорная башня. Значит, есть и водопровод, и канализация, и постоянно обилие воды.
Нет нужды говорить о преимуществах нашей социальной системы — они бесспорны; речь о частном, о том, чего у нас еще, к сожалению, не хватает. Редки в сельской местности водонапорные башни, а они при нашем жестком климате особенно нужны. Без них не может быть на селе обилия воды, теплых туалетов, одним словом, того, что мы зовем высокой культурой быта.
В Ленинграде я побывал в нескольких клиниках и понял: не так далеко шагнула хирургия по сравнению с тем, что я делал у себя в Киренске. А при моих попытках посмотреть или хотя


бы узнать, как проводят операции при пептической язве (мне не давало покоя воспоминание о Степе Оконешникове), вовсе ничего поучительного для себя не получил. Лишь подтвердилось: такие операции исключительно редки, сопровождаются частыми осложнениями, смертность при них высокая.
...В Иркутске из теплого вагона выскочил на пятидесятиградусный мороз. Купил себе огромный овчинный тулуп и с ним уже не знал беды: не побоялся до Качуга ехать в кузове попутной машины, поверх груза. Лишь ветер свистел да поземка била в глаза! А от Качуга предстоял большой и утомительный, в восемьсот верст, санный путь. Порой мы ехали ночью, останавливаясь на отдых в крестьянских избах, в юртах у эвенков, на промежуточных станциях. Желанным при таких остановках был фыркающий самовар, хотелось посидеть у пылающего огня. Но не успеешь понежиться в тепле, снова в путь возница зовет. И опять зимняя дорога, скрипят завертки оглобель, покачиваются розвальни, как в лодке плывешь... Неторопливо бежит заиндевевшая лошадка, не из-за надобности, а от скуки покрикивает на нее крестьянин, нет конца и края сибирскому простору! На вознице собачья доха, которая теплее моего тулупа, и не валенки, как на мне, а оленьи унты, мягкие, способные выдержать любой мороз. Он невозмутим. А я, ощущая, как начинают покалывать ледяные иголки ступни ног и стужа незаметно пробирается под тулуп, соскакиваю с розвальней, бегу вслед за ними по накатанной дороге, а с огромных сосен тихо падает на меня колючий снег. «Не отстань, волки задерут!» — оглядываясь, смеется возница, и я, согревшись, снова бросаюсь в сани. Мечтай, дремли, думай...
Не отпускала мысль, что пора заканчивать работу в Киренске и возвращаться в Ленинград, именно туда! Надо пополнять знания, совершенствоваться в профессии, учиться. В Ленинграде убедился, что лучшая школа хирургии — в клинике Н. Н. Петрова. Попасть бы к нему!.. С какой ненасытной жадностью, как никогда, осваивал бы под руководством известного профессора тонкости хирургического искусства!
Думал так и уже знал, что придет срок — уеду, и было жаль порывать с Киренском, с больницей, в которую вложено много сил. Будет ли она столь же дорога, как мне, другому, кто займет мое место? Вот и сейчас я спешу туда, меня ждут: уже телеграфировали в Иркутск, спрашивали, скоро ли вернусь. Многие больные с нетерпением ждут операции. Странное дело... ждут °перации... ждут, чтобы лечь под нож... Как же надо страдать, чтобы ждать этого! Бедные люди... И среди них — Степа Око- нешников. Тянуть больше нельзя. А риск огромный.
Восемьсот километров санного пути заняли десять дней.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ji. СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Наутро пришел в больницу, будто не отлучался. Снова операции, амбулаторный прием, обходы, телефонные звонки с вызовами. Больных, ждущих операции, оказалось больше, чем я думал. В Иркутск ехать не хотят, говорят, там ничем не лучше, а дорога дальняя и дорогая. Помню, на первых порах еще ездили туда. Теперь перестали — значит, доверяют нашей больнице, ее авторитет поднялся.
В эту же пору, по-прежнему много оперируя, я получил для себя серьезный урок. Сколько их было в практике, и утешает лишь то, что все они в конечном итоге шли на пользу, оберегали от ошибок в дальнейшем!
В апреле в экстренном порядке я оперировал одного молодого, крепкого сложения рабочего по поводу острого аппендицита. Операция прошла без осложнений, и больной настолько хорошо себя чувствовал, что на другой день, увидев, что санитарка оставила посреди комнаты большую тяжелую лестницу- стремянку, соскочил, недолго думая, с кровати и вынес эту лестницу в коридор. Медсестра, заметив, что больной, только вчера прооперированный, несет лестницу, чуть дара речи не лишилась. Я сделал строгое внушение больному и, посмотрев, убедился: швы держат хорошо. А на восьмой день уже снял их. Обычно после этого выписка назначается на второй или на третий день, но тут больной так настойчиво просился домой, что я согласился его отпустить. Рана зажила гладким рубцом, беспокойства не вызывала.
Больной, как только я вышел из палаты, громко закричал: «Эх, а меня Федор Григорьевич выписал, выписал!» — и на радостях пошел плясать вприсядку... Тут же с ужасом почувствовал, что брюшная стенка у него лопнула и оттуда полезли внутренности. Он схватился рукой за рану и стал звать меня. Прибежав, я увидел, что из-под марлевой наклейки, поддерживаемой трясущимися пальцами больного, вываливаются петли кишок... Весельчака уложили на каталку и повезли в операционную, где я обмыл петли, обработал рану, иссек ее края и наложил новые швы. Сняли мы их ему с большим опасением лишь на десятый день. На этот раз все обошлось благополучно.
Этот случай, чуть не окончившийся гибелью человека, меня, однако, не насторожил. Я не задумался над истинной причиной расхождения швов, приписав все глупому поведению больного. Но через несколько дней произошло другое событие, которое уже заставило все понять...
Этот больной был с язвой желудка, и операция тоже прошла как нельзя лучше, на десятый день я уже снял швы. На месте раны остался не внушающий подозрения гладкий рубец.


Утром, при обходе, больной, лежа на кровати, спокойным голосом сказал мне: «Федор Григорьевич, наклейка что-то кровью пропиталась...» Я подошел и увидел большое кровянистое пятно, а сорвав наклейку, почувствовал дрожь в собственном теле: во всю длину разреза зияла рана шириной четыре-пять сантиметров, совершенно ясно проглядывалась печень, желудок, петли кишок... И сама рана была без нагноения и даже без воспаления, но с синюшными, слегка отечными краями.
Вот тут-то и осенила догадка. Авитаминоз! Цинга! Как я раныпе-то не догадался, ведь сейчас на Крайнем Севере весна! Самое время авитаминозных заболеваний. Повезло, что этот человек был спокойный, после снятия швов не ходил, иначе выпадение внутренностей у него было б сильнее, чем у предыдущего больного, у того, что с аппендицитом, этот тоже был на волоске от гибели! Костлявая уже в затылок ему дышала... Немедленно взяли на операцию, и новые швы со всеми предосторожностями были сняты у него только на пятнадцатый день. Все это время, чтобы рана зажила гладко и надежно, пичкали больного витаминами.
Впредь, когда дело приближалось к весне, мы не забывали о возможности авитаминоза у больного, — это спасало от повторения описанных выше случаев. Меня они научили на всю жизнь. Как несколько раньше, навсегда усвоен другой урок: никогда не ограничиваться осмотром только места болезни! Обязательно осмотреть всего больного! Этот урок был оплачен самой высокой ценой.
Меня пригласили в городскую больницу на консультацию: у больного «острый живот» [«острый живот» — заболевание, дающее картину остро-наступившей катастрофы в брюшной полости], состояние тяжелое, а хирурга нет. Картина «острого живота» при осмотре действительно была налицо, типичная, можно сказать, и я решил, что это заворот кишечника, а может быть, перитонит неизвестной этиологии. Как затмение нашло в тот момент: не стал обследовать сердце и легкие и, ничуть не сомневаясь в диагнозе, решил немедленно оперировать. А когда вскрыл брюшную полость, увидел: перитонита нет. Его симулировало вздутие кишечника, имевшее причину, находящуюся вне брюшной полости. Срочно зашили рану, стали принимать меры, чтобы как-то поднять потерянные больным во время операции силы, но... ничего уже не помогало — он Умер. Вскрытие же показало: была тяжелая левосторонняя пневмония с геморрагическим плевритом. Процесс в легком и плевре через диафрагму передавался на брюшину, создавая видимость грозного воспаления в ней. Прослушай я грудную клетку больного, было бы все по-другому. Конечно, этот чело¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ■£> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
век, учитывая его пожилой возраст, крайнюю ослабленность организма, умер бы, возможно, и от пневмонии. Но операция ускорила печальный исход.
Долгое время не находил я себе места. Как мог забыть, что вся картина «острого живота» часто вызывается изменениями в легких, плевре, даже — в сердце?! Об этом говорится в учебниках, предупреждали нас и на лекциях... Поистине: сам не обожжешься — не будешь знать, что такое боль! Это лишний раз подчеркивает, какая громадная ответственность лежит на хирурге: люди доверяют ему самое ценное, что есть у них, — свою жизнь. Даже в спешных усилиях, направленных на спасение больного, мы не должны быть торопливыми. Ошибки при операции ведут к непоправимым последствиям.
Порой хирург, чтобы спасти жизнь больного, советует ему ампутировать конечность. Можно представить, каких мук стоит человеку согласиться, чтобы у него отняли руку, ногу, а то и обе руки, обе ноги... Не всегда больной соглашается и — гибнет. Или соглашается после тягостных для него многодневных раздумий, доведя болезнь до критической точки, — и тут тоже печальный исход. Но бывает, что больной, наотрез отказавшись от операции, все же остается в живых. Это можно объяснить тем, что врач, боясь опоздать с операцией, предлагает человеку пойти на ампутацию, когда не все шансы на спасение конечности исчерпаны. Грань между «рано» и «поздно» почти незаметна, и так легко погубить больного, что хирург спешит отнять часть, чтобы не потерять все!
Человек, сохранивший, таким образом, ногу или руку, оставшийся в живых, всюду рассказывает о том, что врач ошибся и он, отказавшись от операции, только благодаря этому цел и невредим. И многие больные, слышавшие от кого-то, что так бывало, упорствуют, когда хирург настаивает на ампутации. Они не знают того, что о своей «победе» над врачом говорит один из ста упорствовавших, а те девяносто девять, что умерли, не послушавшись хирурга, — молчат, они не могут предупредить, что необходимо следовать совету специалиста-медика...
Когда я приехал из Иркутска, мама, едва дав мне с дороги переодеться и попить чаю, начала, как всегда, издалека:
— Ты, Феденька, знаешь учителя С., что живет на набережной?
— Конечно.
— Дочка у него...
— Дочку не помню. Скажи прямо: в чем дело?
Мама рассказала, что у восемнадцатилетней дочери учителя хотят ампутировать ногу, она лежит не в нашей больнице,


а в городской. Ее отец ждет не дождется, когда я появлюсь в Киренске, надеется на мою хирургическую опытность.
Не успели мы закончить разговор, как в дверь постучали, и вошел учитель С., до крайности расстроенный, с ввалившимися от горя глазами. От него я узнал, что произошло с его дочерью...
Нина только что окончила среднюю школу. Перед тем как ехать в Иркутск, сдавать экзамены в университет, родители послали ее на месяц в деревню. Пусть отдохнет, попьет вдоволь молока, наберется силенок!
В деревне Нину обрадовало, что тут много парней и девчат, приехавших на лето к родителям и родственникам. Сколотилась веселая, дружная компания: ходили в лес по ягоды, помогали копнить сено, устраивали вечеринки с играми, песнями, танцами. Навестил ее отец и тоже остался доволен: когда-то теперь будет у дочки беззаботная жизнь!
Отец уехал, а на следующий день, перед вечером, во время игры в горелки, Нина, убегая от ведущего, споткнулась, упала, сильно, до крови, содрав кожу на коленной чашечке. Ее подняли, стряхнули пыль с платья, посмеялись, как это у нее так получилось, и она со всеми вместе посмеялась. Хотела было сбегать домой, смазать рану йодом, смыть теплой водой грязь, но тут начались танцы — и она осталась. Нога ныла, но все же когда Нину приглашали танцевать, она не отказывалась. А потом вдруг в распухшем колене появилась такая боль, что пришлось просить подруг, чтобы проводили до дома... Ночью не знала, как удобнее положить ногу, нестерпимо болевшую, почти не сомкнула глаз. Наутро пришли товарищи и подруги, и Нина, чтобы не подумали, что она неженка, раскисла из-за пустяков, превозмогая усиливающуюся боль в коленном суставе, сходила с ними на реку, искупалась там, целых полдня провела на ногах, а вернувшись в дом — со слезами на глазах, ничком бросилась на кровать...
Проснулась она с температурой 39° и с такими болями в распухшей ноге, что у нее не было сил без стона терпеть их. Причем если до сих пор боли ощущались главным образом при ходьбе, то теперь не отпускали и при покое. Малейшее движение ногой — и приходилось сдерживать невольный крик... Родные стали уговаривать Нину срочно поехать в город. Но ей, с одной стороны, не хотелось так рано, до срока, покидать деревню и новых товарищей: отпустят ли ее сно- ва сюда из Киренска — не известно. А во-вторых, при одной мысли о предстоящей тряской дороге ей становилось плохо. Можно ведь попарить ногу в горячей воде, отлежаться, с кем ие бывает!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Но на другой день Нина уже металась в жару, часто теряла сознание. Вконец перепуганные родственники уложили девушку на носилки, донесли до реки, а там носилки установили на большой лодке, вверх по течению ее потянула лошадь. Сорок километров проделали за двенадцать часов, и стоит ли объяснять, как мучительны они оказались для Нины...
В Киренской городской больнице Нину осмотрел молодой, только что присланный сюда после окончания университета врач. И хотя был он неопытен, никогда не видел подобных заболеваний, все же сумел разобраться, что за болезнь у девушки... В рану на ноге у Нины попала инфекция, и развилось гнойное воспаление коленного сустава. Наполненный гноем, он не только причинял тяжкие страдания больной, но стал ещё причиной и источником общего заражения крови. В подобных случаях легче предупредить болезнь. Отнесись Нина к своей ранке более серьезно: тщательно промой ее, смажь йодом и положи спиртовую или просто стерильную салфетку (например, проглаженную горячим утюгом) и дай покой ноге — все бы обошлось благополучно. Бороться же с воспалением в суставе трудно даже в условиях лучших клиник, где способны сразу же оказать специализированную и высококвалифицированную помощь. Что уж тут говорить о небольшой больнице, где обязанности хирурга были доверены вчерашнему выпускнику вуза! Но парень, повторяю, оказался смышленым, все сделал как надо: проколол коленный сустав тонкой иглой и после откачивания гноя промыл антисептическим раствором. Нине стало легче, боли поулеглись, но высокая температура держалась.
Несколько дней откачивали гной, промывая затем коленный сустав, однако это уже не давало прежнего эффекта. Следовало бы наложить гипсовую повязку от лопаток до кончиков пальцев ноги, чтобы создать ей полный покой, но врач не умел этого делать, да, кажется, и не понимал, что такое необходимо. У девушки все чаще температура поднималась до 41°, а потом резко падала до 35°. Эти резкие перепады температуры сопровождались проливным потом. Врач рискнул сделать два разреза, чтобы выпустить гной, но при разлитом гнойном процессе в суставе они пользы не принесли.
Когда я после разговора с отцом Нины немедленно пошел в больницу, молодой врач, встретив меня, сказал с растерянным лицом:
— Тут, коллега, случай для профессора, а я что могу? В жизни всего лишь два аппендикса вырезал...
Нина лежала на кровати в полузабытьи: она только что перенесла сильнейший озноб и сейчас была вся в испарине.


На красивом лице дрожал нездоровый румянец, свойственный септическому процессу, а руки цвета белого мрамора были неподвижно вытянуты вдоль тела. Левая нога, закутанная в повязку, через которую проступало большое желто-красное пятно, покоилась на деревянной шине. Я взял руку Нины, проверил пульс. Девушка на секунду приподняла веки, взглянула на меня воспаленными глазами и тут же снова обессиленно закрыла их. Пульс был частый и малый, язык — сухой, дыхание учащенное. Рана, которую я осторожно раскрыл, тоже была сухая. Сомнений не оставалось: тяжелый сепсис — общее заражение крови!
Стало невыносимо жаль эту красивую, не успевшую познать радостей жизни девушку. Единственное, что могло дать некоторую надежду на спасение, — немедленная высокая ампутация, отсечение ноги выше коленного сустава. Об этом я и сказал родителям Нины, когда вышел из палаты. Матери стало плохо, пришлось приводить ее в чувство. Подавленно, со слезами на глазах стоял отец. Я опять, как можно мягче, старался разъяснить им безнадежность положения: ни при каких обстоятельствах ногу сохранить не удастся. А если все же сделать попытку сохранить ногу, нужно будет идти на иссечение всего коленного сустава. После этого девушке придется лежать в гипсе много месяцев, но нога все равно станет короче, не будет сгибаться. Самое же главное — операция тяжелая, сложная. Нине, до предела измученной, ослабленной септическим процессом, она не под силу, не перенесет ее. Даже ампутация очень опасна. Но она еще дает какие-то шансы на спасение жизни, а пройдет немного времени — этих шансов тоже не будет...
Кстати замечу, как тяжела, при всей ее неизбежности, обязанность врача: говорить близким суровую, подчас крайне жестокую правду! Долго и терпеливо разговаривал я с родителями Нины. Отец стал уже соглашаться со мной, но мать, рыдая, твердила: «Нет, нет!..» Настаивала на попытке сохранить ногу, пусть даже укороченную. И все втроем мы решили, что нужно прямо, ничего не скрывая, рассказать Нине. Пошли к ней в палату. Нина выслушала мои разъяснения удивительно спокойно, но сразу же заявила, что отнимать ногу не позволит — лучше умереть. Как мы ее ни убеждали, и мать в конце концов присоединилась к нам, девушка стояла на своем. Отец глухо сказал мне: «Что же, Федор Григорьевич, придется испытать судьбу. Тут такое дело, что против желания дочери не пойдешь, не простит она нам...» — и, тоже зарыдав, выбежал в коридор. Я понял, что выхода не остается, предстоит резекция сустава, хотя и видел всю опасность и даже безнадеж¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ность этой большой и травматичной операции. Нужно будет спилить все суставные концы костей, а делать это придется в гнойной ране. Для стока гноя необходимо произвести дополнительные разрезы сзади — со вставлением дренажей, и закончить операцию наложением огромной гипсовой повязки «от пятки до лопатки».
Как я и предполагал, операцию Нина еле перенесла. Чтобы вывести ее из глубокого послеоперационного шока, потребовалось повторное переливание больших доз крови. И, что самое обидное, усилия хирурга и страдания Нины на операционном столе оказались напрасными: общее септическое состояние продолжалось, все было по-старому — сухие раны ни имели ни малейшей тенденции к заживлению, высокая температура сменялась критическим падением... Чего только мы не предпринимали, какие антисептические вещества ни вводили, как ни старались поднять силы больной почти ежедневными переливаниями крови, Нина таяла на глазах.
Через две недели родители сами стали уговаривать меня произвести ампутацию, и чтобы я не спрашивал мнения Нины, они берут всю ответственность на себя... Я вынужден был им сказать, что слишком поздно: все резервы истощены, общее заражение крови ампутацией уже не остановить. Какое- то время до этого у нас была надежда — теперь она потеряна навсегда. Родители продолжали настаивать, и мне пришлось согласиться.
Ампутацию ноги Нина, конечно, перенесла еще тяжелее, чем первую операцию: на операционном столе у нее резко упало кровяное давление, которое нам удалось выровнять с неимоверным трудом. Долго не просыпалась она от наркоза. Когда же очнулась, слабым голосом позвала мать, долго держала ее руку в своей. Затем впервые за много дней попросила есть, но, съев две-три чайные ложки творога со сметаной, почувствовала такую усталость, что снова впала в забытье. У нас вспыхнула надежда на перелом... Однако к вечеру у Нины начался сильнейший многочасовой озноб с высокой температурой, пульс частил, доходя до ста пятидесяти — ста шестидесяти ударов в минуту, и сердечные, которые мы вводили, не действовали. Лишь к утру температура снизилась, но это сопровождалось резким падением кровяного давления. Его сумели поднять переливанием крови, но давление вскоре снова упало, и с каждым разом все сложнее было его восстанавливать. В сознание Нина не приходила. Очнулась лишь на третьи сутки, обвела всех нас, стоявших возле кровати, ясными глазами и снова позвала мать. Тихо сказала ей:
— Мама, мне совсем хорошо. И ничего не болит.


Я взял ее руку: пульс не прощупывался. Немедленно велел ввести сердечные, а сам попытался прослушать ее сердце: еле-еле ощущалось очень слабое биение такой частоты, что невозможно было сосчитать... Нет, ничего уже не могло помочь. Дыхание становилось все более поверхностным — реже, реже... Нина умерла.
Ее смерть поразила меня, уже тогда немало повидавшего за свою врачебную практику, какой-то своей особенно дикой несправедливостью. Она была так несовместима с этим милым, нежным существом, рожденным, казалось бы, для одних только радостей, для долгой жизни. И отчего все? Вначале глупая случайность, легкомысленное отношение к ране («И так заживет!..»), затем категорический отказ от ампутации, когда еще можно было на что-то надеяться. И вот трагический итог. Несколько дней ходил я под гнетущим впечатлением этой смерти — мне не хотелось никого лечить, ни на кого не хотелось смотреть...
Вообще-то поражение коленного сустава гнойным процессом по сей день составляет одну из самых трудных глав в хирургии. Тот из врачей, кому в военное время или в мирных условиях приходилось иметь дело с гнойным воспалением сустава, знает, какая непосильная задача — излечить такого больного хирургическими методами. И не менее ответственная, иногда со многими неизвестными задача — лечение туберкулезного гонита [гонит — воспаление коленного сустава], особенно в стадии обострения процесса. А мне в Киренске — задолго до описанного выше печального происшествия с Ниной С. — пришлось заняться такой больной. Тут я, оказывая хирургическую помощь, исправлял одно из многих преступных деяний Кемферта. Впрочем, расскажу подробнее...
Приблизительно за полгода до моего приезда в Киренск к Кемферту с просьбой выправить ногу обратилась женщина лет тридцати шести по фамилии Аникина. У нее был неподвижный коленный сустав, согнутый под углом. Из-за этого при ходьбе ей приходилось сильно наклоняться, припадая на уродливую ногу. Никаких болей в этой ноге она не чувствовала, все жалобы были лишь на то, что «...не гнется, проклятая, идешь будто пляшешь иль поклоны на сторону отвешиваешь!». Кемферт, не понимая сущности происходящего в коленном суставе процесса, решил распрямить ногу насильственно. Дал Аникиной наркоз, стал давить на ногу и в какой-то миг, поднатужившись... распрямил ее! Произошел разрыв сустава, а поскольку он уже был разрушен туберкулезом, голень при разгибании сдвинулась по отношению к бедру, и на смену прежнему пришло искривление ноги уже вбок. Дремавшая
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
в суставе туберкулезная инфекция вызвала тяжелое обострение туберкулезного процесса с повышенной температурой и нестерпимыми болями.
Аникина после дичайшей «операции» Кемферта не могла ни есть, ни спать и, тяжко страдая, проклинала своего «доктора». Она с трудом переносила прикосновение простыни, прикрывающей больную ногу, а когда ее перекладывали на кровати, от ужасной боли теряла сознание и, по ее словам, однажды пыталась даже наложить на себя руки: не видела никакого просвета впереди. Известие, что в Киренск едет новый хирург, да еще к тому же здешнего роду-племени, из семьи Угловых, вселило в нее маленькую надежду. И когда я принял больницу, мне первым делом показали эту больную. Как молила она избавить ее от страданий, на которые уже не осталось никаких сил!
Отлично сознавая, что назначать такую сложную операцию, которой никогда не только не делал, но и не видел, как ее делают, более чем рискованно, я все же должен был пойти на это. По обыкновению, призвал в помощники книги: необходимо было уяснить диагностику и методику операций при туберкулезном гоните. Большинство специалистов в то время высказывались за то, что подобным больным лучше делать резекцию сустава без вскрытия его (по Волковичу), чтобы не разносить туберкулезной инфекции в ране. Я так и поступил. Уложил отрезки костей в очень небольшом сгибании, зашил рану кетгутом и заковал ногу в глухой гипс. И на другой день больная заявила, что боли, терзающие ее, исчезли... Через несколько месяцев, после снятия гипса, мы убедились в хорошем стоянии костей, в их прочном сращении. Теперь у Аникиной было лишь незначительное укорочение ноги, которое исправлялось с помощью ортопедической обуви.
Аникина радовалась как ребенок, улыбка разгладила ее ранние морщины на лице, и не менее Аникиной радовался я сам!
Разумеется, подобные операции были нечастыми. Основное, что держало тогда в напряжении, — это желудочные болезни. Язва, а иногда и рак желудка, при которых все чаще приходилось делать высокие резекции, подготовили меня к тотальной резекции желудка. Надо сказать, это технически сложное дело, требующее соответствующего инструментария, освещения и, что важно, опытных помощников. И, конечно, собственного умения в сочетании с самообладанием, железной выдержкой.
Не изгладилась из памяти самая первая тотальная резекция желудка. Получилась она вынужденной и стоила мне огромной нервной встряски. Вот как было дело.


Проводя резекцию при высокой язве малой кривизны желудка, я старался пересечь желудок выше язвы, и когда на оставшуюся культю стал накладывать швы, ужас сковал меня! Оказывается, я накладываю швы на пищевод, это его я пересек. Отсечен весь желудок с двенадцатиперстной кишкой, и лишь культя небольшого участка дна желудка связана с селезенкой... Не оставалось времени для угрызений совести и раздумий: нужно было спасать чуть не погубленного мною больного. Хорошо еще, что хоть с опозданием, но заметил свою ошибку!
Пришлось удалить весь желудок и соединить пищевод с тонкой кишкой. Больной, пролежав нужное время у нас в больнице, был выписан в удовлетворительном состоянии. А я после этого поучительного для себя случая уже осознанно произвел две или три тотальные резекции желудка при раке его кардиального отдела.
Вот почему, думая о Степе Оконешникове, я полагал: многому уже научился. Пора, брат, пора! И дал знать Степе: пусть приезжает ложиться в больницу.
Когда Степу Оконешникова определили в палату, ко мне заглянула Иннокентьевна. Лицо у нее было тревожным и суровым.
— Надеешься, Федя?
— Не скрою: опасно...
— Ой, Федя, у матерей знаешь как? Иль до конца жизни можем молить Бога за спасителя, иль проклинать станем до гробовой доски...
— Я ведь в таком случае совсем могу не брать Степу на операцию.
— Нет, Федя, — твердо сказала Иннокентьевна, — ты бери, но помни!
Грешно было б обижаться на нее за такую прямоту: страдалец Степа — единственный сын, вся ее вдовья жизнь в нем.
И я начал готовить Степу к операции.
Первым делом заставил его бросить курить, строго пообещав: замечу с папироской — операции не будет. Назначил строгую диету, нужные лекарства. В первую же неделю — на удивление себе — Степа прибавил в весе. Вскоре ткани у него приобрели нормальную упругость, укрепилась нервная система, наладился сон... И хоть я уже не мог считать себя новичком в желудочной хирургии, в разные, самые запутанные ситуации попадал и выходил из них с честью, — не ожидал, что операция у Оконешникова заставит меня пережить страшные минуты, принесет ощущение своего бессилия и я на миг поду¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОЛ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
маю: стоило ли добровольно ставить себя в такое рискованное положение?
Началось с того, что долгое время мне не удавалось попасть в свободную брюшную полость. Пептическая язва пенетриро- вала, проникла в толстую кишку, образовав желудочно-тонкотолстокишечный свищ. Значит, пища из желудка поступала в верхний отдел тонкой, а затем оттуда в средний отрезок толстой кишки и был выключен из пищеварения значительный отрезок кишечника. Кроме того, язва проникла в переднюю брюшную стенку, образовав единый узел, в котором прочными спайками соединены желудок, петли тонкого кишечника, толстая кишка, сальник и брюшная стенка. А весь этот комплекс, в свою очередь, интимно припаян к печени, желчному пузырю, поджелудочной железе. Попробуй-ка все это разъединить так, чтобы не вскрыть просвета кишки или не поранить крупного сосуда! А без такого разъединения невозможно было понять, куда что проникает, — рентгеновского кабинета мы не имели...
Установив диагноз, я приступил к ликвидации патологических соединений. Отделил толстую кишку и, освежив край раны, ушил отверстие в ней трехэтажным швом. После тщательной дезинфекции начал резекцию желудка вместе с анастомозом... Если наличие спаек при обычной резекции затягивает операцию на час-полтора, то мощные сращения, когда к тому же нужно удалять и часть желудка, и часть тонкой кишки, удлиняют операцию на несколько часов.
Тут я не замечал времени. Некогда было хоть на минутку распрямить затекшую спину, дать отдых пальцам... Довольно много в последнее время оперируя на желудке, я стал проводить несложную резекцию его за два — два с четвертью часа и надеялся, что операция у Степы не займет больше четырех часов. На самом же деле с того момента, как я наклонился, делая кожный разрез, а потом выпрямился, наложив последний шов, прошло шесть с половиной часов. Они показались мне единым, не зафиксированным в сознании прочерком во времени — я их попросту не заметил. Лишь не отпускало сердце щемящее предчувствие возможной беды, и я всеми силами старался ее предотвратить...
Резекция требует перевязки и пересечения сосудов, идущих к удаленной части. Но все они в рубцах, припаяны к желудку, тонкой кишке. При разделении спаек легко поранить печеночную артерию, и тогда — омертвение печени, гибель больного. А отделение желудка от брыжейки толстой кишки грозит возможным ранением брыжеечной артерии, что сразу же вызовет некроз толстой кишки — и тот же печальный исход. Отделение желудка от поджелудочной железы способно привести к крово¬


течению из нее, которое трудно бывает остановить, или к повреждению вещества железы. При этом в послеоперационном периоде сок поджелудочной железы может истечь в свободную брюшную полость, и стенки желудка или кишки будут разъедены им... Словом, чуть на миллиметр-другой ошибись, и вряд ли успеешь снять больного с операционного стола. А ошибиться легче легкого: сильные спайки деформировали, изменили, нарушили и запутали топографию брюшной полости.
Ни на секунду не мог я ослабить внимание и, когда закончил операцию, был до предела выжат, смят: твердые ноги сразу стали ватными, а руки, наоборот, налились свинцом, каждое движение отдавалось болью в теле. Оставив Веру Михайловну и операционную сестру продолжать переливание крови и противошоковой жидкости, я вышел в предоперационную и прислонился к подоконнику. Мартовское солнце весело заглядывало в окно, прыгали по снегу отогревшиеся под его лучами воробьи; конюх Прохор во дворе чистил скребницей Малышку; с нашей санитаркой заигрывал красноармеец-отпускник в длинной кавалерийской шинели — пытался обнять, а она со смехом отталкивала его; прачка развешивала на веревке тяжелое мокрое белье, что-то кричала конюху, а тот сердито отвечал ей... Никому не было дела до меня! А мне-то казалось, что в эти напряженные шесть часов внимание всех должно было быть обращено на небольшое операционное поле, на котором с неизмеримыми, огромнейшими усилиями мы боролись за жизнь человека. И этот человек, главное, будет жить, скоро тоже выйдет на улицу, вот сюда, во двор, — и хватит солнца, снега, веселья, улыбок и человеческих слов и на его долю! Я вздохнул, улыбнулся и пошел в палату, куда уже должны были перевезти Степу Оконешникова.
Конечно, я был рад, что операция, несмотря на все опасения, прошла без осложнений. Честно говоря, не надеялся на это! Сам Степа, нужно отметить, проявил большую силу воли и выдержку. При наличии рубцов местная анестезия не всегда эффективна, и было ему, знаю, не раз очень больно, а он стона из себя не выжал. И теперь, после операции, находясь в полном сознании, он нашел в себе силы при виде меня улыбнуться бескровными губами и еще сказать неповинующимся, слабым голосом: «Не трусь, Федя. Я тебя не подведу...» Едва мог говорить, а сказал — и это после того, что ему пришлось вытерпеть! Не раз позже я вспоминал ту поразительную стойкость, с которой встречали муки и страдания мои земляки-сибиряки, как без жалоб и крика терпели они самую отчаянную боль. Такое вообще в характере русского человека, тем более Уроженцев сибирского края.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЛ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ил БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Однажды я оперировал одного девяностошестилетнего старика по поводу ущемленной грыжи. Возраст куда как почтенный! А болезнь была запущена, кишка уже омертвела, и мне пришлось, прежде чем ушить грыжу, резецировать петлю кишки. Операцию старец перенес, не проронив ни звука. Это было ночью. А когда наутро я зашел к нему в палату, опять на его лице не было заметно следов страданий...
— Как себя чувствуете? — спросил я.
— Жив, и ладно, — ответил он.
— На что-нибудь жалуетесь?
Он улыбнулся:
— Конечно, жалуюсь. Водки не дают!
И мне, признаюсь, было — не нахожу здесь другого слова — приятно оперировать своих земляков. Они относились ко мне не только с полным доверием, но и с любовью. Некоторые старые рабочие, машинисты и капитаны ленских пароходов ласково называли меня просто Федей или Григорьичем, подчеркивая тем самым, как я им близок по духу, что навсегда я для них, даже сейчас, выучившийся на хирурга, прежде всего сын любимого ими товарища — Григория Углова...
В один из дней, заканчивая резекцию желудка, я зашивал больному брюшную стенку. Обезболивание уже прошло, прооперированный мужчина, мучаясь, напрягался, и когда я с усилием стал стягивать края раны, он деликатно сказал мне: «Ты б полегче, Федя...» Чтобы отвлечь его разговором от болей, я спросил, почему он так по-свойски зовет меня. «А как же тебя звать? — даже удивился больной. — Мы с твоим батей сколько лет вместе на «Каролонце» ходили. Ты тогда до машинного вала рукой достать не мог...»
В тот день, когда я делал операцию Степе Оконешникову, произошел эпизод, подтвердивший, как уважают человека, когда он во всех своих делах и поступках остается для других именно человеком. Опять по-доброму, в критической для меня ситуации вспомнили моего отца... Но пусть все будет по порядку, а пока вернемся в послеоперационную палату к Степе Оконешникову.
Состояние его было удовлетворительным. Я сам наладил прибор капельного внутривенного введения физиологического раствора, с тем чтобы вводили его всю ночь, и спросил:
— Терпимо, Степа?
— Уж привык, — ответил он и повторил свое прежнее: — Не подведу, Федя.
Оставив возле него дежурную сестру, мы пошли завтракать:
У нас был установлен твердый распорядок, которого я придерживался все годы: в двенадцать часов дня — обязательно


второй завтрак. Если операция затягивалась, то, естественно, отодвигался и завтрак. Но как только она заканчивалась, мы непременно садились за стол. А потом снова к другому столу, операционному... Мама обычно приносила для нас кастрюльки с домашней едой. На этот раз она пришла с Иннокентьевной, нам были поданы великолепные сибирские пельмени, от которых дух захватывало.
— Постарался, Федя? — спросила Иннокентьевна.
— Постарался, — ответил ей.
— Я за твое здоровье свечку затеплила. Не поспешила?
— В самый раз, — шутливо отозвался я. — Вот посидим, покажу вам сына, надевайте белый халат и выхаживайте...
Вернулись к Степе, и опять я остался доволен им. Пульс надежный, живот мягкий, безболезненный, лицо спокойное. Иннокентьевна села на табурет возле кровати и напряженно замерла, как страж, с мукой и надеждой на лице пытаясь предугадать любое желание сына. Она верила, что все беды позади. А меня позвали к только что привезенному больному: на лесоповале он был придавлен падающим деревом, от вонзившихся в тело острых сучьев у него были рваные раны на спине и затылке.
Вышел я из больницы, когда уже смеркалось, сизоватая мгла окутывала дома и деревья, а через нее слабо пробивались с неба оранжевые звездочки. Захотелось стряхнуть тяжесть с плеч, расслабить нервы и мышцы. Прохор, угадав мои мысли, подвел Малышку, уже запряженную в санки. Я укрыл ноги медвежьей шкурой, тронул вожжами, и резвая сибирская лошадка вынесла на дорогу. Эге-ге-гей!.. Не помню, о чем я думал тогда, наверно, ни о чем... Только быстрая езда, снежная пыль в лицо, скрип полозьев, маняще светящиеся огоньки близких Деревень. И вот уже увязшие в сугробах избы Змеинова. Двенадцать километров, выходит, проскочил. Но заезжать к кому-либо, говорить с кем-то желания не было. Круто повернул назад, шагом, чтобы дать Малышке отдых, поехал обратно.
Был уже на полпути к Киренску, когда вдруг из стылых придорожных кустов к неторопливо бежавшей лошадке метнулись Две фигуры — один схватил ее под уздцы, другой, вооруженный шишковатой дубинкой, предстал передо мной. Я и опомниться не успел, как оказался в плену у полуночных молодцев, обтрепанных, с повязанными платками лицами, чтобы их не узнали.
— В чем дело? — спросил я, стараясь не показать испуга.
— Пальтишко на тебе справное, — хрипло сказал тот, что с Дубиной. — Кошелек небось есть. У такого начальника как Деньгам не быть!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LH СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Я не начальник, ошибаешься, друг. Врач. Хирург я.
— Смотри-ка, Жижа, — и мой допросчик простуженно засмеялся. — Тоже людей режет. Хирург! Может, в свою компанию возьмем?
«Жижа! — пронеслось в моем сознании. — Когда мы зимовали на Алексеевском затоне, в детстве, там был Алешка Жижа, из босяков, чернорабочий...» Я силился разглядеть того, кого приятель назвал Жижей и который в этот момент держал лошадь, но было сумеречно, лицо, и так закутанное, маячило неясно. Я решился, как можно спокойнее сказал:
— Что же это ты, Алексей, земляков посреди поля останавливаешь?
— Эге, да тут тебя, Жижа, знают! — растерянно изрек хозяин дубинки.
Жижа, всматриваясь, подходил ко мне. Видя его развинченную, как бы пританцовывающую походку, длинные, болтающиеся руки, я уже не сомневался — он! Хотя, конечно, стал стариком, или, вернее, выглядел стариком: вряд ли ему было больше пятидесяти — пятидесяти пяти.
— Чевой-то не признаю, — сказал он сердито. — У меня земляков пол-Расеи...
— Углов, — сказал я. — Григория Гавриловича с «Каролонца» сын.
— Ну! — не сдержал удивления Жижа. — Вот это, брат, встреча! Здорово, Углов! Ты какой же из сыновей?
— Федор.
— Ну, здравствуй, Федя...
— Здравствуй, Алексей.
— Мы, значит, Федор, вот так... ходим...
— Вижу. Помочь, может, чем?
Жижа рукой махнул, сказал только:
— Хороший у тебя папашка мужик. Жив?
— Нет, Алексей, умер.
— Царствие ему небесное... Пошли, Колдун. А ты, Федор, не поминай лихом. А?..
— Алексей, — крикнул я им уже вслед, — садитесь в кошевку, поедем со мной.
Они не обернулись. Таяли их сгорбленные фигуры в синих сумерках. Грустно стало у меня на сердце, подумалось, как много неприкаянных судеб на нашей большой земле, сколько горя хранит в себе сам Жижа и сколько горя от него может быть другим. Носит его, как песчинку, по глухим дорогам, где-нибудь настигнет жестокая, скорее всего насильственная смерть, а может, найдут на такой же дороге, вдали от жилья, окоченевшим, предадут земле, не ведая ни его имени, ни его


жизни, не зная, кому сообщить, кто мог бы пролить слезу по загубленной, а точнее, сгубившей себя душе...
Вот какой памятной историей закрепился во мне день операции у Степы Оконешникова. И было бы чем повеселить, повеселил бы, но правда жизни чаще всего сурова и неулыбчива, а в этой книге я во всем следую ей. Поэтому о Степе могу еще сказать, что через восемнадцать дней выписали мы его домой, и впервые за много лет он был прежним, как в юности: веселым, легким и острым на слово, жадным до работы, по которой соскучился. После его отъезда у меня осталось такое впечатление, что я сам выдержал большой ответственный экзамен.
А позднее, уже в Ленинграде, узнал, что год спустя Степа по мстительному навету был арестован, увезен в неизвестном направлении, и вскоре Иннокентьевне сообщили, что ее сын погиб. Когда же родным пришла бумажка о посмертной реабилитации Степы Оконешникова, могила самой Иннокентьевны к этому времени затерялась в густом многолетнем бурьяне.
Все это удручающе подействовало на меня. Безжалостные люди не только погубили Степу Оконешникова, они как бы надругались над всеми нами, кто вложил столько силы, энергии, труда, воли, столько сердечной теплоты, чтобы вырвать этого человека у опасной болезни, приобщить к нормальной жизни... Вырвали, дали здоровье — и вот вам!.. Это выглядело так уродливо, так расходилось с теми идеями гуманизма, которыми проникнута наша врачебная профессия!
Тут же я узнал о факте несколько иного характера, но также потрясшем меня. Оказывается, приблизительно в те же годы был взорван, причем с большим трудом, великолепный собор, стоявший на возвышенности и являвшийся украшением города. Как известно, древние зодчие на Руси славились умением не только творить чудеса по созданию дворцов и церквей, но и выбирать им место. Посмотрите на русские села, как великолепно на высоких берегах рек стоят стройные колокольни, изящно вписанные в ансамбль всей округи. Уберите эту церковь, и потускнеет весь вид села, сделается серым, будничным. Собор в Киренске, выстроенный более столетия назад на народные средства, в ознаменование победы русского воинства, был украшением города, и виден он был на много километров с пароходов и плотов, идущих по Лене. И мы можем только искренне сожалеть, что находятся люди, которые по соображениям, по-видимому, ничего общего не имеющим с антирелигиозной борьбой, губят прекрасные памятники истории. А. С. Пушкин писал:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЛ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ <=£ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
А в прозе он сказал: «Уважение к минувшему — вот черта, отделяющая образованность от дикости».
Православная церковь с древних времен была не только местом моления верующих, она долгое время оставалась единственным рассадником грамотности на Руси. Известно, что первая школа и первая библиотека у нас были открыты при Киево-Печерской лавре.
В стране создано Общество охраны памятников старины и культуры. Во многих городах старинные здания, церкви — в строительных лесах. Идет реставрация. Между тем ох как много прекрасных памятников было разрушено. Как ленинградец, с сожалением вспоминаю тот факт, что сравнительно недавно, в 1962 году, по неизвестным причинам был снят с охраны государством и снесен шедевр русской архитектуры — церковь на Сенной площади.
А в конце семидесятых годов взорвана великолепная церковь Бориса и Глеба, а несколько позднее — Синопская церковь, построенная на народные деньги в честь Синопской битвы, когда русские моряки покрыли себя неувядаемой славой.
Имеется немало фактов, когда разрушенный по чьей- то злой воле храм правительство вынуждено восстанавливать вновь, затрачивая на это миллионы рублей народных средств...
Бережное отношение к православной церкви нашего правительства и нашего народа объясняется не только тем, что в учении православной церкви нет человеконенавистничества, нет призывов против тех, кто придерживается другой религии, но и тем, что православная церковь помимо религиозной роли часто, особенно в тяжелую годину нашего народа, является центром, объединяющим народ для отпора врагу. Известно, что в деле сплочения всех русских сил в борьбе за освобождение нашей Родины от татарского ига церковь играла большую роль.
Во время Великой Отечественной войны служители Русской православной церкви проводили большую работу по сплочению всех сил не только внутри нашей страны, но и за рубежом на борьбу с фашизмом.
Я глубоко убежден, что разрушать церкви могут только исторически безграмотные люди или же религиозные фанатики-иноверцы.


Нужно учиться дальше. Если я останусь здесь, в Киренске, неизбежно буду повторять уже известное, получится затяжное топтание на месте. В хирургии есть высоты, и я чувствую, что способен их достичь.
Так размышлял я после четырех лет работы в родном городке. И знал, что уехать будет нелегко, хотя к этому времени как в нашей, так и в городской больнице появилось немало врачей — выпускников медицинских факультетов. Против будет Ленводздравотдел: не захочет расстаться с надежным специалистом. Станут возражать в райкоме партии: в крае важен каждый активный коммунист... Так оно и вышло! Изрядно помыкался, прежде чем получил разрешение отправиться на учебу. А ведь проработал я здесь не два года, как обязывал договор, а вдвое больше! И то, что в конкурсе больниц наша вышла на первое место в Восточно-Сибирском крае, ничуть не помогало ее главврачу. Наоборот, мне говорили: видишь, как прекрасно наладил дело, как же можно тебя отпускать?
И все же наиболее разумно подошли к этому вопросу в райкоме партии. Видя, что я настойчив и непреклонен в своем желании, первый секретарь, товарищ Перцев, решил так: если я поступлю учиться, они меня отпустят, снимут с партучета. Если завалюсь, то не должен искать там работу, а обязан возвратиться в Киренск.
Нужно ли объяснять, что, приняв столь важное для себя и неожиданное для других решение продолжать обучение своей профессии, я должен был многое твердо и бесповоротно переломить в себе. И надо, думаю, уметь это делать, чтобы плыть не по течению жизни, незаметно подчиняясь обстоятельствам, а смело и даже дерзко искать то, что считаешь главным для себя на весь отпущенный судьбой век.
В Киренске я имел устойчивое жизненное положение: завоеванный в трудах авторитет, полную материальную обеспеченность и, что особенно удерживало тут, интересную работу в больнице, созданной и оборудованной собственными руками. А чтобы поехать учиться, необходимо покинуть уютное, насиженное место, привезти трех детей в Ленинград, где никто не ждет нас, где нет квартиры и где придется обходиться скромной стипендией...
Все именно так, лазеек для каких-то компромиссов не оставалось. И не могло их быть! Все во мне тревожно кричало: уже топчусь, весь мой хирургический багаж исчерпан, если так будет продолжаться, завтрашний день станет походить на сегодняшний, а сегодняшний на вчерашний... Можно ли так?!
Могу заверить, что тогда я не думал быть ученым, в Ленин^ град стремился не для науки. Хотел пройти практический курс
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U1 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ СЬ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
усовершенствования, чтобы стать в хирургии подлинным мастером. Тем более что слова Н. Н. Самарина о моей неспособности к научной деятельности охлаждали от соблазнов описать какое-либо редкое заболевание. Однажды, например, поступил в больницу мальчик лет шестнадцати со множественным окостенением мышц. Такое заболевание во всей мировой медицинской литературе описано в единичных случаях. Однако помня о своей неполноценности для науки, прошел мимо этого факта, как проходил мимо многих других, не утруждая себя их всесторонним изучением.
Но сама работа в Сибири явилась хорошим стартом для всего дальнейшего. Хирургические навыки, приобретенные здесь, стали основой. Я ничему не переучивался после, лишь пополнял и совершенствовал уже имеющиеся знания. И еще чем можно было утешиться, покидая родные края (теперь уж навсегда!), — это тем, что за все время работы в Киренске я не сделал ничего такого, за что пришлось бы краснеть самому ли, близким моим... Чувство святой ответственности перед больным человеком, перед обществом, перед всеми, кто знал меня с детства, знал моих родителей, нашу семью, не покидало меня тут ни на мгновение. На глазах у киренчан я шел прямым путем моего отца — путем чести и труда. Я всегда придерживался материнского наказа: любить людей и делать им добро. Этим самым я, как мог, расплачивался со своим отчим краем за все, что он привил мне, за то, что наделил большой силой. И поныне я перед ним в неоплатном долгу, как и перед всем русским народом, сыном которого являюсь. Такое чувство заставляет меня не успокаиваться, подталкивает к новым делам: очередным операциям, от которых отказываются другие, работе над научными книгами, ко всему, что в конечном счете будет принадлежать народу.
А тогда, в свои тридцать два года, отправляясь из Киренска вверх по Лене, я не знал, что ждет меня впереди. Но в вышине надо мной сияла яркая путеводная звезда. Гори, звезда моя, не падай!
Глава 9 ПРИОБЩЕНИЕ К НАУКЕ
Плывет пароход, и все дальше, дальше убегают знакомые ленские берега. Притягательна сила живой, волнующей воды. Бурлящие волны, расходясь, стремительно откатываются назад, за ними не уследишь, и тут же идут новые, каждая из ко¬


торых подобна предыдущей и в то же время неповторима... Движущаяся вода — как пылающий огонь: трудно бывает оторвать взгляд от бушующей стихии. В огне, в переливающейся воде что-то вечное, дающее отдых напряженному сердцу, заставляющее тебя забыть все мелкое, наносное. Я прощаюсь с Сибирью.
Уходит от меня тайга, молчаливая, затаившаяся, холодком веет от ее дремучих, скрытых от любопытного взора лощин, которых так много в непроходимой чаще. И вдруг тайга, отступив от берега, широко расстилает просторный луг, весь в красных, белых и желтых цветах. Кажется, что на этот луг опускается отдыхать солнце — так оно золотисто и горячо искрится! И тут же фиолетовые блики ложатся на пароход. Подул внезапный ветер: оказывается, входим в скалистое ущелье. Высокие береговые камни поросли мхом, о них бьется прозрачная вода. А днем здесь, как вечером, сумеречно, прохладно. Выходим опять на простор. Машут нам руками деревенские мальчишки, близок душе вид обжитого человеком места, приятно смотреть на легкий курчавый дымок, струящийся из печных труб...
Долго это не уйдет из памяти, будет возрождаться в снах. И когда в газетах случайно наткнусь на знакомые сибирские названия, упомянут там какой-нибудь городок или нашу Лену — светло и с щемящей грустью отзовется это во мне.
...Когда после продолжительного путешествия прибыли в Москву, тут же пошли с Верой Михайловной разыскивать Водздравотдел — Управление Наркомздрава, которому подчинялись. Трое малышей находились при нас. Где их оставишь в незнакомом городе! Старшей дочери было девять лет, в младшей — всего два. Пришлось Вере Михайловне устроиться с ними на скамейке в скверике, а я вошел в здание, поднялся по лестнице на нужный этаж, разыскал необходимый кабинет.
Входил я в этот кабинет с чувством исполненного долга и, естественно, с надеждой, что буду тут понят. Ведь в свое время на работу в Сибирь мы с женой поехали добровольно, тогда как большинство отправлялись туда по мобилизации. Проработали на Крайнем Севере в два раза дольше, чем обязывал иас договор, и, наконец, у обоих имелись самые прекрасные характеристики, где, в частности, говорилось, что больница под моим руководством стала лучшей в крае... Значит, полагал я, не должно быть никаких препятствий для направления пас на учебу: ведь когда посылали в Сибирь, было обещано, Даже закреплено в договоре, что по окончании срока каждому предоставят место в аспирантуре, на кафедру по его выбору... А мы по всем статьям это заслужили!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ CTN большая книга хирурга
Однако по-другому думал начальник отдела т. Коган, с которым мне пришлось разговаривать. Выхоленный, надушенный, как женщина, он небрежно посмотрел на справки о проведенной в Киренске работе и, не стараясь скрыть зевоту, раздиравшую его скулы, спросил:
— Так чего же вы хотите?
Я объяснил, что согласно установленному порядку прошу дать путевки в аспирантуру: мне — в клинику Н. Н. Петрова Института усовершенствования врачей в Ленинграде, Вере Михайловне — в акушерско-гинекологическую клинику того же института.
Начальник постукивал короткими, поросшими черными волосами пальцами по столу и молчал. Потом, опять зевнув, сказал:
— Вы имеете желание, мы не имеем желания... А думаю я предложить вам, товарищ Углов, хорошенькое дельце. Назначим-ка вас на должность завводздравотделом в... — он сделал паузу, — ...в Печоре!
Я не мог поначалу слова выговорить: я ему про необходимость учиться, он мне сквозь зевоту — о продолжении работы на Крайнем Севере, в еще большей глуши, да не хирургом, а администратором! Глупый он человек, не знающий жизни, или, наоборот, меня за дурачка принимает? Я пристально взглянул на него, увидел в его выпуклых глазах затаенную насмешку. Сдерживая себя, насколько мог спокойно сказал:
— Мы с женой должны стать аспирантами, у нас для этого и так уже критический возраст. Напишите направления, как было обещано.
— Вы так, товарищ Углов, не разговаривайте, не советую. Сказано, в Печору, поедете в Печору. А потом посмотрим насчет вашей аспирантуры. В аспирантуру идти не один вы имеете желание, находятся и другие, между прочим...
— Что ж, — сказал я, — если вы представите мне конкурента, который больше меня проработал на Крайнем Севере, заслужил право, я уступлю ему свою путевку. Есть такой человек?
— Я вас через ЦК заставлю поехать в Печору!
— А я, пожалуй, прямо отсюда сам пойду в ЦК. Там объективные люди, рассудят, нужно ли мне учиться или нет, и кто из нас прав — тоже рассудят.
— Какой у вас горячий темперамент, — натянуто засмеялся начальник. — Никуда не ходите, нам не нужно этого. Но до завтра хорошенечко обдумайте мое предложение.
Я вышел из кабинета в таком возмущении, что не заметил в дверях девушку, которая вносила сюда на подносике стакан


чая и тарелочку с пирожками, нечаянно толкнул ее, и чай плеснулся на пол.
— Извините, — пробормотал я.
— Сибирский медведь, — раздраженно бросила она.
Это почему-то сразу развеселило меня. Я подумал: ну нет, будет как задумано!
И действительно, на следующее утро начальник отдела, не сказав ни единого слова и не посмотрев даже на меня, подписал нам направления в Ленинград. На вокзал помчались в самом радужном настроении.
С трепетным чувством входил я в здание клиники Н. Н. Петрова. Может покажется сентиментальным, но я уже любил своего учителя, еще не ведая, какой он человек. Мне было достаточно знать, что он мастер своего дела, великолепный хирург, многое давший людям и науке. А Николай Николаевич, разумеется, в то время не имел представления о новом аспиранте — провинциальном враче Углове.
Я сразу понял, что здесь, в клинике, все подчинено научной работе. Сам Петров не уставал повторять: для науки одинаково ценны как положительные, так и отрицательные данные. Лишь бы они были объективны, добыты честным путем, без натяжек и подтасовки фактов. И все в клинике — от руководителя до больничного ординатора — занимались разработкой научных вопросов. Хотел бы я этого или не хотел, но сама такая благоприятная атмосфера понуждала к занятию наукой, и в первые же недели в глубине души зародилось сомнение: а вдруг профессор Самарин ошибся?! Ведь тут, у Н. Н. Петрова, более молодые, чем я, и менее опытные как хирурги, ассистенты и ординаторы трудятся над кандидатскими диссертациями, успешно защищают их...
Быстро укреплялась во мне вера в себя, в свои способности к научной работе, и, право, чуть ли не наивными казались былые опасения, по-новому представлялся немалый практический опыт, накопленный в Киренске: сколько всего видел, сколько всего освоил! В клинике мне, как аспиранту, разрешалось оперировать при грыже или аппендиците. Я, имевший уже навыки в большой хирургии, в таких случаях охотно уступал свою очередь моим новым товарищам, тоже аспирантам, которые только и мечтали, как бы лишний разок постоять У операционного стола. Они верили и не верили, что я уже самостоятельно проводил десятки сложнейших операций, считали, что привираю... И боялся, что пока не продемонстрировал свои способности. А продемонстрировать их довелось лишь через полгода. Прослышав, что Углов отлынивает от лег¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЬ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ O' БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ких операций, Николай Николаевич порекомендовал дать мне возможность показать умение на желудочной операции. Когда больной с неподвижной опухолью желудка, которого я вел как ординатор, был доставлен в операционную, заместитель Петрова профессор А. А. Немилов внезапно предложил мне стать на место хирурга, а сам приготовился ассистировать.
Ни неуверенности, ни растерянности я не ощущал, было лишь легкое волнение, как всегда при экзамене. Когда вскрыл брюшную полость, стало ясно: большая опухоль тела желудка проросла в нижний край печени, что и делало желудок неподвижным. Я сказал профессору, что тут можно резецировать желудок вместе с краем печени. Александр Александрович согласно кивнул головой. При этом он думал, как рассказывал позже, что я, увидев сложность предстоящей операции, освобожу ему место, попрошу, чтобы он сам делал ее. Однако я без колебаний приступил к операции, успешно справился с ней, ни разу не обратившись к профессору за советом или специальной помощью.
Это было, конечно, не от чрезмерной самонадеянности, а от привычки, усвоенной на самостоятельной работе, где возле меня не имелось консультантов, советчиков, все приходилось решать самому. Я не брался за операцию, пока не продумал каждую ее деталь от начала до конца, не разработал тактику ассистента, которого затем подробно инструктировал, когда, что и как делать... Привыкнув брать всю ответственность на себя, я, естественно, научился обходиться без подсказки со стороны. Это сразу понял и одобрил Александр Александрович Немилов.
Тут я должен сказать о самом Александре Александровиче. Смелый хирург, отличный диагност, он ведал в клинике, по существу, всеми практическими вопросами, касающимися лечения больных, подготовки молодых аспирантов и ординаторов. Мы ценили его за справедливость: у него не было любимчиков и нелюбимчиков. Он с радостью отмечал наши успехи и вежливо, но твердо указывал на недостатки. Совершенно седой, хотя ему тогда едва перевалило за пятьдесят, с молодыми острыми глазами, он создавал вокруг себя обстановку жизнерадостности. Даже не очень-то прилежные при виде его невольно подтягивались, любое дело при нем шло споро и уверенно. С глубоким уважением относясь к Николаю Николаевичу, он всячески поддерживал его авторитет, и в то же время в нем не замечалось ни тени заискивания. Отношения Немилова и Петрова были теплыми, дружескими и одновременно чрезвычайно корректными, с соблюдением субординации...


В войну, в самое трудное время блокады, Александр Александрович ни на день не покинул клиники, да еще консультировал в больнице имени Софьи Перовской, в которой долго работал до прихода в клинику. В период всеобщего блокадного голода у него обострились приступы стенокардии, но, скромный и отважный по натуре, он в грозный час меньше всего думал о себе, о необходимости поберечься. Скончался внезапно, на работе, во время сердечного приступа. Его смерть мы все очень переживали... Об этом чудесном человеке у меня остались самые прекрасные воспоминания.
Тогда же, после первой моей операции в клинике, к концу которой, кстати, в операционную пришел Николай Николаевич и тоже наблюдал за моей работой, профессор Немилов заметил:
— На вас приятно было смотреть. Хорошие руки!
А Николай Николаевич, как позже узнал я от старшей операционной сестры Людмилы Николаевны Курчавовой, сказал ей:
— Как ты считаешь, Федя-то неплохой хирург? Дай-то бог, дай-то бог...
Вскоре после этого Николай Николаевич пригласил меня к себе в кабинет, стал подробно расспрашивать о работе в Сибири. А выслушав, предложил написать научную статью о деятельности врача на периферии.
— Не знал, не знал, что вы у нас, папенька, гигант, — пошутил он. — Такой опыт грешно за пазухой носить. Пусть читают, на ус мотают...
Предложение учителя обрадовало меня. Ведь и сам, разговаривая с аспирантами, а также с врачами-курсантами, приезжающими к нам из различных хирургических учреждений страны, я все больше убеждался: объем работы, проведенной мною в Киренске, необычен. И если рассказать о нем в печати, раскрыв условия жизни и те трудности, что встретит молодой врач, едущий на периферию, статья будет поучительной для многих. А все документы о проделанных мною операциях, весь фактический материал у меня с собой.
К тому времени, изрядно помучившись с жильем (не очень- то охотно пускали на квартиру с маленькими детьми), мы наконец получили комнату на Охте, в одном из бараков, построенных наспех для сезонных рабочих. Это было шаткое, сырое, полутемное сооружение. Но когда ничего другого не предвиделось, и такой дом почитался нами за счастье. Кстати, я прожил в нем до блокады, когда его разобрали на дрова.
• Дети, угомонившись, заснули, а я сел за статью. Через стенку было слышно, как шипел примус, кто-то громко играл
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СГ> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
на гармони, под окнами бранились подвыпившие соседи, а я увлеченно писал, заставив себя отключиться от всего другого. Наверно, с тех дней научился работать при любом шуме, приходилось порой писать выступления для научных конференций и статьи для журналов на каком-нибудь скучном, но обязательном собрании, под многоголосый говор, и сейчас уже настолько натренирован, что могу даже работать под грохот современного джаза... Эта привычка не обращать внимания на звуковые раздражители спасла мне в дальнейшем много дорогого времени.
Та статья — я ей посвятил несколько вечеров и ночей — получилась большой и, как мне думалось, очень убедительной. Подробно рассказав в ней об условиях, в которых довелось работать, об организационных мероприятиях, которые необходимо было осуществить до начала непосредственно хирургической деятельности, я, наконец, детально изложил вопрос желудочной хирургии... Николай Николаевич быстро прочел ее, вычеркнул все лишнее, сократив этим самым количество страниц чуть ли не вдвое, и сказал: «Хвалю, папенька!» — и порекомендовал послать статью в «Вестник хирургии им. Н. И. Грекова».
Вскоре меня пригласил к себе редактор этого журнала профессор Юстин Юлианович Джанелидзе.
— Мы послали вашу статью на рецензию профессору За- блудовскому. Он сомневается, чтобы в глуши, в Сибири, в районной больнице, смертность от резекции желудка была вдвое ниже, чем средняя по Ленинграду.
И добавил с легкой улыбкой:
— Профессор Заблудовский уверяет, что это выдумки барона Мюнхгаузена.
— Еще бы! — вскипел я. — Если б такую статью прислал вам профессорский сынок, сомнений не было б! А то какой- то Углов!
У Юстина Юлиановича от гнева лицо побагровело, и я уже был не рад, что сорвался.
— Вот что, молодой человек, — сказал он сердито, — за такие слова я должен был бы попросить вас из кабинета и в печатании статьи отказать... да-да! Но я хочу вам все же дать возможность доказать справедливость ваших данных. Пошлите свою статью по прежнему месту работы. Пусть там подтвердят или опровергнут ваши данные...
Несколько месяцев ходила моя статья в Киренск и обратно и на страницах журнала появилась лишь в 1938 году. Я смотрел на строгие печатные строчки, на свою фамилию, набранную полужирным шрифтом, и было тревожно-радостное ощуще¬


ние, что сделан первый шажок в большой работе. Даже пожалел на миг, что «Вестник хирургии им. Н. И. Грекова» не продают в газетных киосках: сколько людей лишены удовольствия собственными глазами увидеть «великолепную» статью Федора Углова! Несправедливо!
И был уже окончательно убежден: даже кандидатскую диссертацию сумею написать не хуже других. Но Николай Николаевич почему-то не спешил дать мне тему для диссертационной работы, а когда я робко заикнулся об этом и раз, и другой, он не прореагировал. Опять пал я духом, замкнулся, решив, что учитель считает меня еще слишком зеленым. И вдруг однажды, когда я на обходе докладывал ему о больной с тератомой [тератома — врожденная опухоль сложного анатомического строения] крестцово-копчиковой области, он сказал:
— Вот она, папенька, тема. Опишите данный случай. Разовьете, будет диссертация.
Мне было достаточно этих сказанных походя слов учителя. Собственной энергии не занимать! В основу работы положил статью самого Николая Николаевича, который еще в 1899 году писал о тератоме крестцово-копчиковой области, но многие вопросы эмбриогенеза оставались невыясненными, и во всей отечественной литературе я не мог разыскать ответа на них. Николай Николаевич дал мне записку к профессору Хлопину. Тот долго беседовал со мной, я даже устал его слушать, но, кроме уже известного мне, ничего не вынес из этого посещения. Как в стену уперся!
Стал читать статьи в немецких медицинских журналах, и однажды попалась одна, как раз по моей проблеме, но я никак не мог ее перевести! День бился, другой — ни в какую. Не помогла и учительница немецкого языка. А я, можно сказать, интуитивно чувствовал, что в этой статье как раз необходимая мне разгадка... Кто-то подсказал, что на Фонтанке живет немец-лингвист, в совершенстве владеющий родной речью. Поехал к нему, нашел нужную квартиру. Немец в драном халате и ночном колпаке на седой голове варил на кухне кофе. Пробежав глазами статью, он поднял кверху желтый от курения палец и со значением в голосе сказал:
— Это отшень трудный текст. Чтобы я прочиталь, нужен бутылка русский шнапс!
Намек, как говорится, я понял — куда как прозрачный! И когда через три дня снова наведался к своему переводчику, °н торжественно в обмен на бутылку протянул мне аккуратно переписанный перевод статьи: с грамматическими ошибками и стилистическими несуразицами, но в целом приемлемый. Прочитав, я возликовал: это действительно то, чего мне так
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СГ\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ On БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
недоставало. Теперь можно составить полное представление о сущности врожденной патологии — тератомы...
Отдавая много времени изучению медицинских источников., справочного материала, я стремился строить работу так, чтобы как можно активнее участвовать в жизни клиники и — лишь бы представлялась такая возможность — экспериментировать. С ассистентом А. Д. Картавовой вели опыты по клиническому и экспериментальному изучению внутривенного наркоза, испытывали и проверяли действие импортного и отечественного препаратов. Тут же, в экспериментальной лаборатории, я заинтересовался отравляющими веществами, действующими прижигающе и в то же время отравляюще на организм. Думал, что если при поражении конечности наложить жгут, то это, возможно, замедлит всасывание и человек не умрет... На кафедре токсикологии эта гипотеза показалась интересной, и в мое распоряжение предоставили токсический препарат. Вечера я проводил в лаборатории, а перед уходом домой успевал еще посидеть в читальном зале библиотеки, откуда, как правило, перед закрытием изгонялся уборщицей. «Сидит, сидит, — ворчала она, — а чего высидишь-то? Один вот так же сидел, теперь его поводырь водит. Иль глаз не жалко?»
Опубликованная в «Вестнике хирургии им. Н. И. Грекова» статья заставляла меня снова и снова возвращаться мыслями к своему злополучному докладу на Оппелевском кружке. Ведь тогда лишь один профессор Самарин отнесся беспощадно к нему, а другие — они, напротив... Было искушение порыться в старых бумагах, отыскать те давние листки, перечитать их. Я так и сделал. И показалось, что написано убедительно, ничего лишнего нет, не нужно даже править. Отдал машинистке перепечатать, а потом понес на суд Николаю Николаевичу. Он возвратил мне материал уже на следующий день со словами: «Я написал свое решение, рекомендую в печать. Посылайте в хирургический журнал».
Я будто внезапное помилование получил, вроде бы сняли с меня многолетний гнет, под которым ходил... Слово ранит и слово лечит!
Вскоре эта работа была напечатана в журнале, не устарела она нисколько, хотя писал ее шесть лет назад.
На предыдущих страницах я уже не раз говорил о том, что вначале под руководством Марии Ивановны Торкачевой, а потом в клинике Н. Н. Петрова учился бережному отношению к больному человеку. Именно с тех пор подхожу к любому больному так, словно бы мысленно ставлю себя на его место: а ка¬


кого бы отношения, будучи больным, хотел бы сам? И каждому врачу посоветовал бы такое...
Если больные, за которых отвечал, подвергались операции, я буквально не отходил от них, пока не наступало их выздоровление. Вспоминается случай...
Николай Николаевич оперировал молодую актрису из Казани по поводу рака прямой кишки. В ассистенты к себе он пригласил профессора Семена Абрамовича Холдина, а вторым ассистировал Александр Сергеевич Чечулин. Операция была тяжелой, травматичной, но тем не менее прошла без осложнений, больную отвезли в палату в удовлетворительном состоянии.
С. 	А. Холдин после операции сразу же уехал к себе в онкологический институт. Александр Сергеевич, еще где-то консультирующий как хирург и онколог, отправился из клиники вслед за Холдиным, забыв кого-либо предупредить о своем отъезде, оставив, по сути, прооперированную больную без должного присмотра. В клинике был заведен строгий порядок: всю заботу о больном в послеоперационном периоде берут на себя ассистировавшие на операции хирурги. Хорошо зная ход операции, они могут легче предусмотреть и распознать любое осложнение.
Я на этой операции присутствовал в качестве любопытного: видел от начала до конца. И перед тем как уйти из клиники, зашел в палату, где лежала больная. Меня интересовало, как будет перенесено ею столь суровое травматичное вмешательство. Мое появление в палате оказалось как нельзя кстати! Женщина лежала без признаков жизни — у нее развился тяжелый вторичный шок.
Я немедленно организовал внутривенное введение крови и противошоковых растворов, ввел ей морфий, витамины, наладил подачу кислорода, обложил холодное тело больной грелками... Немало усилий и времени понадобилось на то, чтобы У женщины снова появился пульс нормального наполнения, исчезла тахикардия, порозовело лицо и она смогла произнести первое слово.
В этот момент в палату вошел Николай Николаевич. Я в нескольких словах рассказал ему о состоянии больной и принятых мною мерах. По его глазам, излучавшим тепло, понял, что все мои действия одобрены... Благодарная улыбка учителя была для меня такой высокой наградой, что я в ответ на нее г°тов был не отходить от этой больной день и ночь.
Кстати, именно с ней связан случай, который в несколько кУрьезной форме подчеркивает наличие так называемой профессиональной памяти.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА <J\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >j БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Как-то год или два спустя А. С. Чечулин сказал Николаю Николаевичу:
— Приехала показаться артистка из Казани, которую вы оперировали на прямой кишке. Была, если помните, трудная операция...
— Не помню, папенька.
— Как же, Николай Николаевич! Такая красивая, молодая, с вьющимися волосами. Артистка, Николай Николаевич! Когда смеялась, две такие славные ямочки на щеках... Уж очень своего заболевания стеснялась!
— И рад бы, не припомню...
Александр Сергеевич указал еще на некоторые характерные приметы, по которым Николай Николаевич должен был бы понять, о ком идет речь, но и это не помогло...
А час спустя Александр Сергеевич смотрел больную в перевязочной, поставив ее в такое положение, в котором был виден послеоперационный рубец, а лица видно не было. В это время вошел Николай Николаевич.
— Вот та самая больная, о которой я говорил вам, — пояснил Чечулин.
Николай Николаевич взглянул на послеоперационный рубец и сказал:
— Ну, папенька, конечно, помню, как забыть! Нам еще стоило стольких трудов отделить кишку от тазовых органов. А после операции у нее развился тяжелый шок... У вас-то, думаю, это тоже на памяти?
— Еще бы, — ответил Чечулин и смущенно нагнул голову.
Так что у хирурга, как и у других специалистов, которым приходится вбирать в себя много профессиональных сообщений, сама кора головного мозга принимает меры против перегрузки излишней информацией. Отсеивая все ненужное, она в то же время крепко фиксирует то, что важно, что имеет значение для диагноза и судьбы больного. От того, насколько правильно и точно отбираются для запоминания факты, и зависят память, способности и интуиция врача...
В клинике Н. Н. Петрова я с ненасытностью наголодавшегося интересовался всем. За четыре года работы, когда был оторван от большой медицины, накопилась уйма вопросов... И как мне повезло, что теперь я возле мудрого человека, который является учителем в самом глубоком и светлом значении этого слова! Я упорно следовал за ним, чуть ли не по пятам всюду ходил, боясь что-то пропустить, чего-то не услышать. И он однажды шутливо сказал мне: «Отчего это ты, папенька, бродишь за мной, словно тень отца Гамлета?» Я лишь рас¬


терянно пожал плечами: как объяснишь жадное стремление знать, знать и знать\..
За время учебы в аспирантуре не пропустил ни одной лекции Николая Николаевича, всегда присутствовал на обходах больных, которые он проводил.
Как он умел быть со всеми вежливым, внимательным, заботливым! Нет, не то слово «умел»... Это составляло сущность его характера. Я никогда не видел его в раздраженном состоянии. Он был удивительно терпелив, даже когда больной «капризничал». Если кто-нибудь упрямо отказывался от операции, а она была необходима, Николай Николаевич не жалел ни времени, ни слов, чтобы убедить такого маловера, и тот в конце концов соглашался с профессором. На вопрос больного: «Что мне сделали?» — ни себе, ни помощникам не позволял ответить так, как нередко можно услышать от невежественных, грубых врачей: «Сделали то, что нужно!» Николай Николаевич обязательно разъяснял человеку особенность его болезни, значение тех мероприятий, которые уже осуществлены или готовятся. Он внушал нам: «Добивайтесь того, чтобы больной верил и охотно помогал вам. Болезнь — общий враг, бороться против нее должны совместно, плечом к плечу, и врач, и больной. Если же они станут действовать врозь или — что вообще худо — будут противодействовать друг другу, то им болезни не победить».
Ясно, что такое доверие к больному, правдивость по отношению к нему в ответ вызвала беззаветную любовь сотен излеченных людей: имя выдающегося русского врача Николая Николаевича Петрова с уважением произносилось в разных концах нашей необъятной страны.
А правдивость Николая Николаевича была поистине удивительной. В ней было что-то от благородного донкихотства и самой чистой веры во всесильность человеческой справедливости. Расскажу лишь об одном факте...
Однажды Николай Николаевич сделал операцию по поводу туберкулеза почки и удалил ее. Операция была тяжелая, больную после долго приводили в себя. А у самого профессора возникло неясное ощущение допущенного промаха: не оставил ли в операционном поле салфетку? Когда больная обрела ясное сознание, он пришел к ней и сказал:
““ Вы знаете, мамаша, у меня такое впечатление, что у вас в ране мы забыли салфеточку. Забыли и зашили. А это нехорошо, даже очень плохо. Как вы смотрите, если снова дадим вам наркоз, раскроем рану и поищем эту салфеточку?
— Что ж, — ответила больная, — раз считаете нужным, я согласна.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >J БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Так и сделали. После наркоза распустили швы, раскрыли рану, но никакой салфетки не обнаружили!
Через несколько лет эту женщину привезли в клинику на машине «Скорой помощи» с опухолью желудка, вызвавшей непроходимость. Николай Николаевич, как услышал об этом, сразу же воскликнул:
— Это моя салфетка!
Когда больной произвели резекцию желудка по поводу опухоли выходного отдела, вскрыли препарат, там и вправду была она, замурованная салфетка! Проникнув в забрюшинное пространство и в просвет желудка, она явилась причиной непроходимости.
Николай Николаевич сокрушенно руками развел, а потом задумчиво сказал:
— Разумеется, эта салфетка не могла исчезнуть. Только зачем она пряталась так долго?
А когда женщину выписывали из клиники, она, улыбаясь, спросила у Петрова:
— Может, Николай Николаевич, история со мной будет чем- то полезна науке?
— Разумеется, — согласился профессор. — Это наука. Мне!
Они расстались друзьями, у больной хватило воспитанности понять, что от оплошности никто не застрахован, а откровенность хирурга только укрепила и так высокое уважение ее к нему. Ведь в любой жизненной ситуации откровенность всегда требует ответной откровенности, и на этой основе вырабатывается доверие одного к другому...
И, конечно, там, в клинике, с первых же дней впитывая все хорошее, я стремился освоить главное — методику операций, которые проводил сам Николай Николаевич и его ученики.
После памятных мне «шумных» операций В. А. Оппеля я прежде всего был очарован той тишиной, тем спокойствием, что царили в операционной у Николая Николаевича. Даже в самые ответственные моменты операции его голос бывал ровным, мягким, доброжелательным по отношению к помощникам. Можно лишь было услышать:
— Папенька, вытри тут хорошенько... молодец! Папенька, не тяни — порвешь... Не отвлекайся, папенька...
Я уже писал, что спокойная обстановка при операции куда эффективнее той, когда хирург бывает несдержанным, заставляет нервничать ассистентов. Мне впоследствии говорили и наши врачи, и зарубежные коллеги, что, присутствуя на моих операциях, они поражались царскому спокойствию самого хирурга. Со временем, когда появилась опытная сестра, привыкшая к моей работе, я мог сделать трех-четырехчасовую


операцию, не проронив не единого слова. Такое спокойствие хоть и стоит хирургу дополнительной затраты воли, но, несомненно, благотворно сказывается на ходе самой операции, на работе всей операционной бригады.
Никогда не забывал я слов Николая Николаевича:
«За все, что происходит в операционной, отвечает хирург. Если чего-то нет, он виноват, что перед операцией не проверил. Если ассистент не знает хода операции, плохо ассистирует, тоже он, хирург, виноват: вовремя не научил... И так во всем!»
При операциях, которые проводил Николай Николаевич, поражали исключительная красота движений рук хирурга, четкость в работе, самое бережное, прямо-таки ласковое обращение его с тканями. Он брал в пальцы каждый орган, каждую петлю кишки так, будто они из самого тончайшего хрусталя. Никакого разминания, расковыривания тканей. Закончит, бывало, двухчасовую операцию, на органах никаких следов от его пальцев нет: все ткани нормального цвета, без кровоподтеков и измятин, как будто брюшная полость только что вскрыта... Он совершенно не переносил страданий людей, и его сердце, как самый чуткий барометр, моментально реагировало на чужую беду. Не мог терпеть, когда больной на операционном столе кричал. Немедленно отправлял кого-либо из нас узнать: «Кто это там оперирует по методу Малюты Скуратова? Попросите его прекратить безобразие!»
И когда Николай Николаевич оперировал, я, затаив дыхание, старался ничего из его действий не пропустить, запомнить каждую деталь. Большинство операций, наблюдаемых мною в тот период, я уже самостоятельно проделал в том же Киренске, учась, как известно, по книгам, в том числе и по написанным профессором Н. Н. Петровым. И, мысленно сравнивая технику и методику Николая Николаевича со своей, я давал себе жестокую оценку. Тогда еще подмастерью было Далеко до мастера! Вот здесь, оказывается, нужно было делать так, а в этом месте тоже необходим был совсем другой подход... И какая точность рук при быстрых манипуляциях!
Когда же в редких случаях мне вдруг казалось, что какой- то момент техники у меня лучше отработан, я не стеснялся показать его Николаю Николаевичу, спросить его мнение, зная, что он никогда не покривит душой, оценит объективно. И если у меня что-то на самом деле было лучше, так и скажет. Вслух, при всех.
Чтобы не пропустить ни одной операции учителя, я взял за правило являться в клинику раньше всех. Проведя обход больных, сделав перевязки, записав данные в истории болезней,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \J СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
я к началу операции бывал уже свободен... Это во многом способствовало тому, что за два с половиной года узнал все основные установки и правила клиники Н. Н. Петрова не хуже, чем любой его ассистент, проработавший тут добрый десяток лет.
Вот почему, когда в конце аспирантуры меня мобилизовали в армию и пришлось стать полевым хирургом, я с гордостью говорил своим боевым товарищам-военврачам, что являюсь учеником Петрова и представляю его школу. А это значило — уметь оперировать по Петрову и жить по Петрову.
Для врача-хирурга, понимал я, это был самый правильный путь.
Потому-то когда еще в первый год моего пребывания в клинике профессор А. М. Заблудовский сделал мне заманчивое и в чем-то даже почетное предложение пойти к нему ассистентом, я ответил, что остаюсь простым аспирантом у Н. Н. Петрова.
Кому не известны они, суровые житейские заботы, когда в семье у тебя маленькие дети и при скудных деньгах любая, самая необходимая покупка оборачивается проблемой! Аспирантские стипендии не позволяли даже концы с концами сводить. Заботы наплывали одна за другой.
«Уже осень, дожди холодные, а у дочек ботиночек нет...» — думал я.
«У тебя такой пиджак, ходить в нем совестно...» — говорила жена.
А спустя несколько дней напоминала: «Три рубля всего... Как их растянуть до получки?»
И я при напряженных занятиях в клинике, трудясь в поте лица над диссертацией, вынужден был искать себе оплачиваемую работу на стороне, по совместительству. Это съедало уйму драгоценного времени, но другого выхода у меня не было.
Однако, несмотря ни на что, кандидатскую диссертацию положил учителю на стол ранней весной 1938 года, через полтора года после того, как начал учиться в аспирантуре. Но у Николая Николаевича в то время оказались неотложные дела, и лишь осенью он одобрил мою работу, а позже, выступая на защите, дал ей самую высокую оценку, тепло отозвался о ее авторе. Ученый совет единогласно присудил сибиряку Федору Углову ученую степень кандидата медицинских наук. Поистине — терпенье и труд все перетрут!
Тут же, в пору летних каникул, мне предложили на два месяца занять место главного врача с совмещением обязанностей хирурга в больнице рабочего поселка Нива-Н, что поблизости от Кандалакши. Я согласился на это с великой охотой и вдруг


узнал: на имя директора Института усовершенствования врачей пришло указание откомандировать врача Ф. Г. Углова в распоряжение отдела руководящих кадров Наркомата здравоохранения. Я понял, какая опасность грозит мне: посадят в административное кресло, оторвав от больных и хирургии.
И, не оставив никому своего адреса, я срочно выехал в поселок Нива-Н.
Как волновалось сердце, когда делал первый обход больницы! Словно незабываемые киренские дни вернулись ко мне! Снова знакомая обстановка, по которой тосковал, — с полной самостоятельностью во всем, с обостренным чувством ответственности... И если в Киренске мне приходилось лечить рабочих затонов и судоремонтных мастерских, то здесь, на Ниве- 11, тоже были рабочие — со строительства электростанции. Первые же успешные операции на желудке, на щитовидной железе заставили людей поверить в меня, и немалую роль, конечно, играло мое кандидатство. Так уж бывает: не на профессиональное умение порой смотрим, а на титулы! И слава богу, когда второе подтверждается первым...
Диапазон операций был самый широкий, даже больший, чем в Киренске: в больнице не было акушера. В Киренске гинекологические операции выполнялись Верой Михайловной, а тут пришлось их делать самому. Опять книги! В них, как прежде, искал ответ на то, чего не знал.
Как-то ночью меня вызвали в родильное отделение. Туда поступила роженица в состоянии тяжелой эклампсии — с высоким артериальным давлением, рвотой, почти полной потерей зрения. Беременность — девять месяцев. Операцию нужно было делать немедленно.
Приказав сестре и моему помощнику, студенту четвертого курса, приехавшему на летнюю практику, готовить больную, я раскрыл учебник, чтобы познакомиться с методикой предстоящей операции. Там подробно описывалось несколько способов, но в заключение было сказано: на современном этапе лучшим из них при «кесаревом сечении» признан шеечный, то есть такой, когда для извлечения ребенка матку рассекают не в области дна, а шейки. Этот метод надежнее других спасает матку от разрывов при последующих беременностях.
Операцию осуществил без труда. Когда раскрыл матку, увидел торчащие ножки. Вынул ребенка, передал его сестре. Господи, еще одна пара розовеньких ножек! Извлек другого малыша и с опаской уже посмотрел снова: все ли?
В вестибюле нервно мерил пол широкими шагами высокий хУДой мужчина в форме младшего командира Красной Армий.
— Поздравляю с двумя чудесными сыновьями, — сказал я.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 'vj СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ \1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Она... она как?
— Вне опасности. Завтра сами поговорите с ней.
— Двое, доктор?
— Мальчики.
— Ух ты! Вот это да... Какой замечательный ты человек, доктор, сразу мне двух!
— Я, пожалуй, тут ни при чем...
— А все же! — засмеялся мужчина. С него сходило недавнее напряжение, мягко светились глаза. — Как звать-величать тебя, доктор?
— Федор Григорьевич.
— Будет тогда в самый раз! Одного сына, доктор, называю Ваней, чтоб не переводились на нашей Руси Иваны, а другого в твою честь — Федором. Пусть растут Иван Иваныч и Федор Иваныч Смирновы! На радость нам, на страх врагам!
Он с чувством пожал мне руку.
А через восемь дней крепенькие, звонкоголосые Иван Иванович и Федор Иванович вместе со своей счастливой матерью были выписаны из больницы. Запомнилось, что отец приехал за ними на бронированной военной машине с охапкой синих васильков в руках, и это тоже осталось в памяти — синеглазые малыши, синие полевые цветы, высокое синее небо... Какой сокрушительный ураган прошумит чуть позже над ленинградской землей, надо всей страной! Трудно гадать, уцелел ли в огненных битвах защитник Родины Иван Смирнов, но мне хочется верить, что его сыновья живы-здоровы, творят полезные дела, именно так, как загадывалось их отцом: «На радость нам, на страх врагам!»
...Не без сожаления покидал я эту больницу. Неизвестность тревожила. Сотрудники наркомата все же разыскали меня и на Ниве-Н: я получил телеграфное распоряжение оставить работу на участке и срочно выехать в Москву. Затем последовала еще одна бумага — опять на имя директора Института усовершенствования врачей: немедленно откомандировать врача Углова, с тем чтобы он прибыл в отдел руководящих кадров Наркомата здравоохранения точно 10 октября 1939 года.
А 9 октября я был мобилизован в армию.
Николай Николаевич Петров, написавший в наркомат ходатайство, чтобы меня оставили при клинике ассистентом, лишь сожалея руками развел... А мне тем более было тяжело расставаться с клиникой и со своим наставником, в котором я видел идеальный пример настоящего ученого, передово: го врача, великолепного человека. В известном руководстве о правилах поведения хирурга, написанном Николаем Никола¬


евичем, есть слова, хорошо отражающие, по-моему, сущность характера самого профессора Петрова. Вот они:
«В хирургии, как и в жизни, имеются два способа возвыситься над окружающими. Один способ заключается в непрерывном росте, в совершенствовании своих знаний, опыта, гуманного отношения к больным, в совершенствовании хирургической техники. Другой способ заключается в том, чтобы унижать и оскорблять других, с тем чтобы этим возвысить себя. Однако только первый способ украшает человека и возвышает его над окружающими».
Тут, думаю, комментарии не требуются.
И люди, что окружали Николая Николаевича, в большинстве своем отличались именно стремлением к профессиональному совершенствованию и высокой добропорядочности. Выше я рассказывал о профессоре Немилове. Много хороших слов можно сказать о профессоре Топровер и профессоре Ковтуновиче. Первый успешно разрабатывал методику лечения рубцовых сужений пищевода, предложил оригинальный способ желудочной фистулы. Второму принадлежат труды по вопросам кишечной непроходимости и онкологии... Большие надежды подавал заведующий отделением А. С. Федореев, защитивший в 1939 году докторскую диссертацию на тему о превращении язвы в рак. И, конечно же, его гибель на фронте в конце финской кампании была ощутимой потерей для отечественной хирургии.
Среди тех, кто, как и я, был предан врачебным идеям Н. Н. Петрова, кто любил его, снова должен быть назван А. С. Чечулин. О нем уже не раз упоминалось на страницах этой книги как о первоклассном враче и славном человеке. Что-то гусарское подмечалось в его облике, если, разумеется, этот эпитет применителен к особенной во всех отношениях профессии хирурга. Он был упорным, смелым, точным и бесстрашным в хирургической работе и в то же время не мог представить себя без шумных компаний с веселым застольем, на сумасшедшей скорости гонял на мотоцикле, в штормовую погоду выходил в залив на парусной лодке, превосходно танцевал, пел под гитару и, что прискорбно, уже тогда мог позволить себе выпить когда угодно — был бы повод!
Я с болью сейчас пишу про это, с болью и, не скрою, в назидание тем, кто небрежно относится к своему таланту, своим способностям. Ведь Чечулин, не обременяй он свой мозг винными парами, не окажись в конце концов в тягостном алкогольном плену, наверняка бы стал видным ученым в области хирургии. Все данные для этого у него были. Водка, к которой, по его признанию, он окончательно пристрастился в войну,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
помешала защитить диссертацию, помешала по праву занять место своего учителя, чтобы продолжить завещанную им работу. Табак, а курил Александр Сергеевич тоже без меры, привел в сравнительно молодом возрасте к раку легкого... Так погиб для науки, а затем физически ушел из жизни одаренный, чистой души человек. За свою многолетнюю врачебную деятельность я видел столько разбитых судеб, столько несчастий, виной которых были водка и никотин, что, поверьте, готов без устали кричать: опомнитесь, остановитесь, пока не поздно! Вы же не хотите, чтобы курил и пил ваш сын, почему же сами не откажетесь от этого? Безволие? Но где же ваш разум, голос рассудка?
Врач, поднимающий стакан с водкой или закуривающий папиросу, достоин осуждения вдвойне. Раз позволяет себе такое врач, на которого другие привыкли смотреть как на авторитет в вопросах профилактики здоровья, обесцениваются все призывы и предупреждения о вреде алкоголя и курения. Пример всегда сильнее слова.
Этому тоже учил Николай Николаевич Петров.
Глава 10 ТРУБА ЗОВЕТ
Повестка — срочно прибыть в военкомат, «имея при себе кружку, ложку, смену белья» — даже обрадовала меня. Теперь на законном основании я мог не появляться в наркомате, а в армии, думалось мне, продержат не больше двух-трех месяцев, как и бывает всегда на сборах. Опять же, надев военную форму, я останусь хирургом...
В военкомате оформили проездные документы до Пскова, и на другой день я уже докладывал о себе начальнику санитарной службы 25-й кавалерийской дивизии. А утром разбудила военная труба: построение... Начались армейские будни.
Оказалось, что в дивизию призвали «с гражданки» много врачей, фельдшеров и других медицинских специалистов. Нам поручалось организовать ДПМ — дивизионный пункт медицинской помощи. Его начальником был назначен доктор Лоцман, заместителем по политчасти — Алексеев, начальниками хирургических отделений стали Кодзаев и я.
Заместитель командира дивизии по строевой части приказал выбить из врачей «весь цивильный дух, научить их уважать армию» — и началась изнурительная маршировка по плацу. Часами мы ходили строем, отрабатывая строевой шаг, повороты,


ружейные приемы, умение по-уставному отвечать на команды... И хоть на наших петлицах были командирские знаки отличия — «кубари» и «шпалы», — гонял нас строем сержант. Его скрипучий голос: «Тяни носо-о-ок!», «Н-на-а-пррраво!» — рвал, казалось, ушные перепонки. После такой муштры мы обессиленно падали на холодную землю, и было не до медицины, лишь бы отдышаться!
Не знаю, сколько б продолжалось такое, не обрати внимание на врачей начальник штаба дивизии Индык. Он тут же распорядился составить программу занятий так, чтобы в их основу была положена подготовка по специальности. Сержанта от нас словно ветром сдуло. Все — врачи, фельдшеры, технический персонал — принялись за изучение необходимых основ военно-полевой медицины. А поскольку вскоре стало ясно, что одних теоретических знаний мало, нужна практика, а в дивизии ее быть не может — тут крепкий, здоровый, в основном молодой народ, — мы стали ездить в Псковскую областную больницу. Там только обрадовались этому, особенно нам, хирургам. Мы стали делать такие операции, на которые до этого больные нередко направлялись в Ленинград.
Узнав, что я из клиники Н. Н. Петрова, хорошо известного всем врачам — и военным, и гражданским, — ко мне прислушивались с повышенным интересом, постоянно спрашивали об установках Николая Николаевича по тому или иному вопросу, просили делать показательные операции по методике Петрова. Ведь, кроме всего другого, Николай Николаевич был одним из тех, кто закладывал основы русской военно-полевой хирургии. Его монография о лечении раненых на войне появилась в свет еще в 1915 году, и в 1939 году вышло несколько изданий ее — переработанных, дополненных новыми данными. Будучи в этой области признанным авторитетом, он и в мирное время часто читал лекции о лечении свежих и инфицированных ран, а также по другим вопросам военной хирургии.
Мне было поручено разработать расписание занятий с врачами и фельдшерами в полевых условиях. Оно было тут же утверждено в штабе дивизии. Чтобы приблизить нашу работу к боевой обстановке, мы выезжали в поле, ставили там палатки, имитировали действия не только эвакуационной гРуппы, но и хирургического отделения. Для проверки наших возможностей в операционной медсанбата взяли больного с аппендицитом из больницы, доставили его на военной санитарной машине в развернутый по всем правилам в лесочке ДПМ и оперировали в палатке... Все прошло организованно, но плану, без суеты, и самим было приятно: не зря едим казенный паек!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Наш медсанбат, хотя и находился при кавалерийской дивизии, коней не имел: люди и все санитарное оборудование располагались на машинах. Я, вспоминая резвую сибирскую лошадку Малышку, иногда просил кого-нибудь из сговорчивых строевых командиров дать мне боевого коня и далеко уезжал на нем. О чем только не думалось под звонкий перестук подков на пустынной настывшей дороге! Возвращался мыслями в клинику, видел себя среди помощников Николая Николаевича и уже твердо знал: даже если снова уеду на периферию, буду продолжать начатую научную работу. Без этого теперь не могу. Беспокоила нынешняя армейская неопределенность: нет, не на сборы меня призвали, и никто не мог ответить, когда демобилизуют и демобилизуют ли вообще...
Однажды ночью мы были подняты по тревоге, раздалась команда: «По машинам!» — и наш санбат двинулся в путь. Стояла глубокая зимняя ночь с яркой луной, с морозцем, с той удивительной тишиной, при которой шум моторов и людские голоса казались чуть ли не противоестественными. Покачивались в седлах конники, тонко звякали удила, поблескивало оружие. Из уст в уста передавалось шепотом одно слово: «Учения...» Ехали неизвестно куда, очень долго. На коротких остановках спрыгивали с машины, чтобы размять затекшие ноги, разогреться в движениях.
Ночь сменялась серым рассветом. Несколько раз над нами пронеслись эскадрильи самолетов. На повороте одной из дорог осматривали проходящую колонну командир дивизии и его заместители. Я узнал среди других начальника штаба Индыка в перетянутой ремнями бекеше, с тяжелым маузером и шашкой у бедра... У всех были озабоченные и встревоженные лица.
Наконец получен приказ остановиться и невдалеке от шоссе, в лесу, развернуть дивизионный пункт медицинской помощи. Только-только справились с самой большой палаткой — нашей операционной, по уже пробитой колее подкатил автофургон с красным крестом. Стали спешно снимать носилки с ранеными, ставить их прямо на снег. Стоны, ругань сквозь стиснутые зубы, алая кровь, проступающая через повязки... И — наша минутная растерянность: «Учения?! А вон еще машина с тяжелыми ранеными...»
— Этого на операционный стол! Этого —следующим... Живее!
Забегали санитары... Облаченный в стерильный халат, я натягивал резиновые перчатки. В палатке было холодно. Где-то далеко с протяжным вздохом рвались снаряды, а с неба падал на землю нарастающий рокот авиационных двигателей... В морозном воздухе повисло грозное слово: война. Война с финнами.


Впереди, за несколько километров от нас, шло жестокое сражение, и некогда было размышлять о внезапной перемене событий, о том, чем все это закончится. Мы, хирурги, работали не разгибая спины. Такое огромное количество раненых в первый фронтовой день! Пришлось установить три операционных стола: два хирурга оперировали, на третьем терапевт или стоматолог делали анестезию. И вскоре поняли: со все возрастающим потоком раненых самим не справиться — надо налаживать эвакуацию... Несколько дней слились в один, бесконечный и тяжелый. Как в калейдоскопе мелькали искаженные страданием и болью человеческие лица, слышались крики. Эвакуировали в глубокий тыл всех, кто мог выдержать транспортировку. Оставляли у себя лишь таких, кому без экстренного хирургического вмешательства грозила быстрая смерть. В основном это были раненные в грудь с открытым пневмотораксом.
Страшные рваные раны были у бойцов от финских разрывных пуль! Такие пули вырывают значительные участки тела, крошат кости, и если выстрел пришелся в грудь, ребра переломаны, через огромную зияющую рану проходит воздух, и когда он, особенно холодный, достигает плевральной полости, сразу же наступает тяжелый шок от раздражения плевры. Его так и назвали: плевропульмональный шок. Крайне тяжелое состояние раненого усугублялось постоянным засасыванием и выхождением воздуха через рану...
Чтобы справиться с таким шоком, мы после введения раненому морфия и переливания крови герметично закрывали рану. А сама операция, поскольку приходилось ее делать под местной анестезией, была очень болезненной. Между тем на нашем участке боевых действий из-за разрывных пуль 80—90 процентов раненых с проникающими ранениями грудной клетки имели открытый пневмоторакс.
Однажды к нам в медсанбат по пути в штаб корпуса заехал начштадив Индык. Он часто бывал у нас, и его помощь врачам — в обеспечении ДПМ дополнительным транспортом, в решении сложных хозяйственно-бытовых вопросов — всегда была скорой и ощутимой. И в дивизии, надо сказать, его любили за личную отвагу, веселый нрав, за заботу о рядовых кавалеристах. Сотни людей были в полках, и чуть ли не каждого Индык знал по имени или по фамилии, откуда родом, чем «знаменит». Это был умный командир, получивший закалку еще на фронтах Гражданской войны, и хотя сейчас он являлся начальником штаба дивизии, к нему очень подходило Утвердившееся в революцию звание комиссар.
— Тяжело, Федор Григорьевич? — спросил он меня.
Привыкаем, товарищ начштадив.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— К войне нельзя привыкнуть. Поэтому и нужна как можно скорее победа.
И, помолчав, сказал:
— Вас хвалят, и я поздравляю и благодарю от имени командования...
— Служу трудовому народу!
Он пожал мне руку, вытащил из-за отворота бекеши и дал сложенную вчетверо газету, затем своей легкой пританцовывающей походкой старого конника пошел к автомобилю.
Я развернул свежий номер дивизионки и сразу же наткнулся на крупный заголовок со своей фамилией. Пожалуй, это был самый первый печатный отзыв о моей хирургической работе. Снежинки падали на газетный лист, и я с волнением смотрел на заметку, в которой рассказывалось обо мне:
«ВОЕНВРАЧ УГЛОВ.
Страстная любовь к своему делу - вот особенная черта вра- ча-хирурга Углова Ф. Г. Не считаясь ни с каким временем, он сутками может находиться в операционной комнате, и никогда никто не услышит от него слова «устал»...
В 1939 году Родина призвала Углова в ряды Красной Армии. С какой энергией он приступил к новой и почетной для него работе! С первого дня он не только сам, но и подчиненных стал готовить к работе в боевой обстановке. Труды не прошли даром: люди, воспитанные Угловым, самостоятельно работают в боевой обстановке. Сам Углов сутками находится в операционной, проводя сложнейшие операции, отдает максимум знаний и энергии, чтобы сохранить жизнь и здоровье нашим доблестным бойцам. О замечательной работе врача Углова говорят бойцы и командиры, которые побывали на медицинском пункте! Они выносят ему свою сердечную благодарность за оказываемую помощь.
Так работает врач-большевик тов. Углов. Командование представило его к награде...»
Все-таки, оказывается, приятно, когда о твоей работе пишут чуть ли не высоким «штилем»! Правда, автор почему-то назвал нашу операционную «комнатой». А ею была продуваемая насквозь палатка, та самая, которую поставили в сугробах в первый день. Круглосуточно горели дрова в железной печке, была она раскалена до светящейся красноты, но холод по углам и особенно на полу все равно держался стойко. Когда часами стоишь у операционного стола, коченеют ноги. Позже я почувствую, что сильно застудил позвоночник — анкилози- рующий спондилоартроз! — и боли в нем, то затихая, то вновь усиливаясь, уже никогда не прекратятся, и по сей день они


мучают меня... Но вернемся к тому дню... С газетой, аккуратно упрятанной в карман гимнастерки, я поспешил в палатку, к операционному столу. Минул час, другой, и вдруг вбежал санитар и сказал, что привезли Начальника штаба дивизии Индыка, то ли раненого, то ли убитого.
Когда мы внесли начальника штаба в операционную, он был без сознания. Пульс едва определялся. На груди, в области третьего ребра, недалеко от средней линии, виднелось небольшое входное отверстие от пули. Выходного же не обнаружили. Значит, пуля застряла где-то в груди. Но где именно? Можно было лишь гадать, рентгеновского аппарата мы не имели.
Когда снимали с Индыка нижнюю рубаху, я случайно наткнулся пальцами на плотный узел под кожей. Осмотрел его, показал коллегам, и сошлись во мнении: пуля. Теперь направление пулевого канала известно.
Расстроенный шофер рассказал, как все произошло... Начальник штаба Индык попал под прицельный выстрел «кукушки» — финского снайпера, замаскировавшегося в чаще, на верхушке дерева. Тот пропустил несколько грузовых машин с рядовыми-водителями в кабинах, а как только на шоссе выскочила штабная «эмка», он выстрелил... Надо заметить, что «кукушки», в основном финские военнослужащие из фанатичных националистов, получившие превосходную снайперскую подготовку, доставляли нашим бойцам много хлопот. Но вскоре у нас появились отличные мастера по борьбе с ними — бывшие охотники, умевшие поражать белку и любого мелкого зверя в глаз, дабы не портить ценной шкурки. Были они, как правило, моими земляками — из сибирских мест.
...Пока начальнику штаба Индыку налаживали переливание крови, мы готовились к операции, обмениваясь суждениями.
— Следует торопиться, — говорил Кодзаев. — Судя по ходу пули, имеется сквозное ранение сердца или крупных сосудов, выходящих из него. В таком случае каждая минута на счету...
— Но раненый почти без пульса! — возражал доктор Будный, всегда крайне осторожно подходивший к каждой операции. — Он вряд ли выдержит... Нужно готовить. Тут спешка может привести к непоправимому. Как, Федор Григорьевич?
— Поддерживаю Кодзаева, — сказал я. — Плохой пульс может быть не только в результате шока, но и от внутреннего кровотечения. Пока не остановим кровотечение, вряд ли добьемся нормального давления. И ведь не исключено, что имеет место тампонада сердца [тампонада сердца нередко возникает пРи его ранении. Это сдавливание сердца кровью, скопившей- Ся в перикарде] — тоны очень глухие...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Пожалуй, — согласился Будный.
— Будем проводить противошоковые мероприятия во время и после операции... Есть другие соображения?
— Приступаем!
Откинулся полог палатки, и мы увидели каракулевую папаху и петлицы, шитые золотом. Приехал командир дивизии. На его осунувшемся, всегда волевом лице читались боль и тревога за жизнь боевого друга. Выслушав наш рапорт, он взял меня под локоть:
— Прошу лично вас делать операцию. Помните, взоры всей дивизии сейчас прикованы к вам...
Я, разумеется, понимал всю ответственность возложенного на меня дела, расценивал это как проявление самого высокого доверия... А ведь опыта в операциях на сердце у меня не было. И в учебниках по военно-полевой хирургии о таких ранениях написано мало, вскользь, поскольку подобные раненые в предыдущие войны считались безнадежными: или, обреченные, погибали сами по себе, или же, если ранение, на счастье, оказывалось не смертельным, в редких случаях поправлялись без хирургического вмешательства.
...После тщательной анестезии я сделал разрез параллельно третьему ребру с иссечением краев раны. Чтобы проникнуть в грудную клетку, ребро пришлось резецировать, причем его хрящевую часть. В современной грудной хирургии такое не допускается: сейчас уже известно, что хрящи ребер не восстанавливаются. Этот дефект остается у человека навсегда. Но тогда я этого не знал, да и не было ни времени, ни возможности думать над тем, что станется с ребром. Жизнь начальника штаба висела на волоске, все наши мысли и чувства были направлены на ее спасение. Однако, полагаю, для того времени и в той ситуации я поступил правильно. Именно благодаря иссечению ребра мы шли строго по ходу раны, практически внеплеврально, и опасность открытого пневмоторакса, при которой раненый с его слабым пульсом и состоянием шока наверняка бы погиб, исключалась.
При ревизии раны выяснилось, что пуля лишь на самую малость прошла выше сердца — через пучок крупных сосудов, пристеночно ранив один из них. Он кровоточил. Это было, в полном смысле слова, «счастливое ранение». На миллиметр в ту или другую сторону... и верная смерть. Будь не обычная пуля, а разрывная — тоже бы смерть.
В ту пору вскрытие грудной клетки представляло собой целое событие в медицинской практике, заключало в себе множество неизвестных, каждое из которых — реальная угроза для жизни больного. Ни у меня, ни у моих тогдашних


ассистентов Кодзаева и Будного не было никаких навыков во внутригрудных операциях. Кроме того, приходилось учитывать, что я, молодой врач, имевший скромное воинское звание, оперировал начальника штаба дивизии, а командир дивизии терпеливо сидел в соседнем отсеке палатки, ожидая исхода операции. Не удивительно, что я сильно волновался, хотя это не бросалось в глаза окружающим: к тому времени уже научился себя контролировать...
Так что для нашего медсанбата эта операция — в грудной клетке, в области сердца! — была выдающимся событием. Другого определения здесь не подберу. Оно не завышено.
Особенно напряженным моментом был тот, когда мы, следуя по ходу пулевого канала, вдруг увидели, что он идет около аорты, а из нее сочится кровь. А если тут рану сосуда всего-навсего прикрывает какой-нибудь сгусток, что нередко случается? Тогда как только я прикоснусь к нему, он отойдет, из аорты вырвется сильная струя крови... Попробуй тогда ее останови! Ведь аорта — самый крупный и самый мощный сосуд человеческого организма. А рядом с ним — легочная артерия. Тоже тончайшие стенки: малейшая неосторожность, и уже почти непоправимая беда... Затаив дыхание, слыша, кажется, не только как напряженно бьется собственное сердце, но и как тревожно стучат сердца стоящих возле помощников, я наложил на стенку сосуда два матрасных шва и осторожно затянул их. Кровотечение сразу остановилось.
Когда операция окончилась, я ощутил во всем теле такую слабость, что вынужден был сразу же попросить табуретку и сесть и какое-то время никого не замечал, ничего не слышал. Мне принесли стакан крепкого чая... А потом вошел комдив, я встал, он что-то говорил мне, но все слова прошли мимо сознания...
Две недели мы выхаживали начальника штаба в полевых условиях, а потом эвакуировали его в тыл, уже зная, что теперь- то он будет жить...
Через год я встретил Индыка, и был он в полном здравии, по-прежнему служил в армии. Попросив его показать мне след от операции, я увидел, что незащищенный край легкого при кашле заметно «толкается», как бы выпячивается между ребрами. Однако Индык ни единым словом или даже намеком не Дал мне понять, что он сомневается, так ли все сделал хирург. Человек большой внутренней культуры, он понимал, что врачи добились главного, спасли ему жизнь, выражать сомнения в их действиях по крайней мере бестактно... Он очень тепло, искренне благодарил меня.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Тут к месту должен сказать, что в медицинской практике нередко встречается такое: спасая жизнь человека, хирург вынужденно причиняет ему тот или иной частичный ущерб, то есть заведомо идет на определенную жертву ради спасения главного... И хоть не часто, но приходилось сталкиваться со случаями, когда прооперированный больной начинал преследовать хирурга, незаслуженно упрекая его в нанесении ущерба. Создавались комиссии, приезжали проверяющие, издерганный хирург вынужден был писать объяснения, доказывать, почему он в данной ситуации поступил именно так, а не иначе...
Вполне понятно, что на войне, где человек ежесекундно ходит под угрозой внезапной гибели, хирургу доверяют не меньше, чем тому же командиру дивизии.
Фронтовые будни продолжались. Морозы достигали сорока градусов. Руки от постоянного мытья, холодного воздуха и резиновых перчаток огрубели, и пальцы плохо сгибались... Двое, трое суток работаешь без сна и отдыха, пока не почувствуешь: уже предел, не только можешь задремать во время операции, но, что самое опасное, ошибиться, из-за крайне ослабленного внимания сделать что-то не так, раненый погибнет из-за тебя. Тогда идешь в свою палатку, падаешь как подкошенный на койку, а через час-другой уже будят: новая партия раненых! Вскочишь, не соображая, что сейчас — день или ночь, и хотя спал, не раздеваясь, в полушубке, все равно зуб на зуб не попадает...
Очень много поступало раненных в живот. После разрывных пуль при небольшом входном отверстии в брюшной полости было месиво из обрывков петель кишок, кусочков печени, крови, кишечного содержимого. Несмотря на то что большинство этих ранений были именно пулевые, мы редко наблюдали, чтобы кишечник имел какое-нибудь одиночное повреждение. Обыкновенно повреждений было множество, одно от другого располагалось на значительном расстоянии, и приходилось, как правило, проводить ревизию всего кишечника, что отнимало дорогое время и дополнительные силы. Из-за тяжести и множественности ранений процент смертности в этой группе раненых был удручающе высоким.
Другая категория — раненые с переломами костей. Тут мы первое время довольно широко применяли гипс. Однако вскоре убедились, что в зимних условиях в брезентовых палатках он плохо сохнет, ломается на месте суставов, крошится и практически своей функции — придать конечности полную неподвижность — не несет. Поэтому мы старались хорошо отработать технику наложения транспортной иммобилизации,


то есть создать полную неподвижность во время транспортировки...
Большие переживания доставляли нам раненные в голову с черепно-мозговыми повреждениями. Сложнейшие многочасовые операции, на которые затрачивались громадные усилия, в наших примитивных палаточных условиях не давали желаемых результатов. Могли ли мы после трепанации обеспечить оперированным абсолютный покой и эффективный, продуманный до мелочей уход? В лесу, на морозе, среди стонов, криков, рева моторов, всей нервозной фронтовой обстановки? Конечно же, нет... Поэтому обрадовало распоряжение, поступившее от главного хирурга армии: раненных в череп в медсанбате не оперировать, а срочно эвакуировать по назначению. Обрадовало тем, что отныне этой группе раненых будет оказываться стопроцентная квалифицированная помощь в стационарах.
Разрывные пули уродовали лица бойцов и командиров, тут тоже была для нас работа не из легких! Переломы челюстей, полное их размозжение, тяжкие повреждения мягких тканей. При этом очень часто — западение языка. Тогда только и гляди, как бы раненый не задохнулся. Приходилось изощряться, чтобы во время транспортировки как-то удерживать язык пострадавшего, вплоть до того, что подшивали его к коже груди.
Трудно было бороться и с кровотечением из полости рта и корня языка. Остановка кровотечения в таких случаях имеет свои сложности, справиться с которыми в полевых условиях почти невозможно. Под местной анестезией это сделать весьма трудно, а дать наркоз не представлялось возможным. Подобные кровотечения чаще всего угрожают жизни раненого, и поэтому нам приходилось применять перевязку наружной сонной артерии на шее. Операция, конечно, несложная, но предполагающая твердые знания и умение свободно ориентироваться в тканях и сосудах.
На шее, непосредственно под ухом, общая сонная артерия Разделяется на два сосуда: на наружную и внутреннюю сонные артерии. Первая снабжает кровью органы лица и шею, вторая — мозг. Если наружную сонную артерию можно пере- вязать безопасно, то перевязка внутренней приносит гибель вольным в пятидесяти — семидесяти пяти случаях из ста. Таким образом, задача заключается в том, чтобы не ошибиться, не перепутать артерии. А они приблизительно одинаковы и> расходясь под острым углом, вместе направляются кверху: одна чуть вперед, другая чуть назад... Единственный отличительный признак — это то, что от наружной сонной артерии отходят ветви, а от внутренней нет, вплоть до ее вхождения
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
в череп. Следовательно, прежде чем наложить лигатуру, необходимо обнажить артерию до места отхождения первой ветви и только после такого зримого подтверждения перевязать ее.
В клинике Н. Н. Петрова мне не раз приходилось видеть больных с опухолями корня языка и полости рта, у которых наблюдалось массивное, часто неудержимое кровотечение. Остановить его можно было, лишь перевязав наружную сонную артерию. Я делал это свободно. И все же была у меня одна больная, в случае с которой я снова убедился, как осторожно надо ставить диагноз при любой операции и как трудно заранее предвидеть ее исход, даже при всей безупречности исполнения.
Это была тучная женщина средних лет, страдавшая от рака полости рта и корня языка. У нее уже проявились метастазы в ребра и легкие и, кроме того, обильные кровотечения становились все чаще и все сильнее. Николай Николаевич попросил меня сделать ей операцию — перевязать наружную сонную артерию. Причем показательную операцию для большой группы курсантов и молодых врачей. Перед этим сам Николай Николаевич должен был прочитать лекцию, в которой обосновывал преимущества такой операции и ее относительную безопасность...
— Ты уж постарайся, папенька, — сказал он мне. — На днях наблюдал, проворно ты это сделал, чисто... А тут публика присутствовать будет!
...Была проведена тщательная местная анестезия, во время которой больная не только никак не реагировала на все наши манипуляции, но даже в конце концов без наркоза уснула. Тщательно отпрепарировав общую сонную артерию у места развилки, я продемонстрировал курсантам ту и другую артерии и место отхождения первой ветви наружной сонной артерии, выше которой по всем правилам наложил лигатуру. Операция прошла настолько гладко и четко, что я, обычно выискивающий в своих действиях шероховатости, на этот раз вслух сказал: «По-моему, лучше б я и не сумел!»
А больная после операции не проснулась... Это было настолько удручающим и непонятным, что все мы — и я в том числе — решили: в последний момент была перевязана все- таки не наружная, а внутренняя сонная артерия. Вскрыли: ничего подобного! Операция была произведена правильно, никаких нарушений в ее методике не имелось. А причины такой неожиданной смерти остались загадкой...
На Николая Николаевича эта смерть тоже подействовала сильно. Он хмурился, покашливал, в этот и последующие два- три дня был неразговорчивым, а на разборе операции сказал:


— Мы лишний раз убедились, как много неизвестного таит в себе каждая операция. И хирург обязан помнить, что в хирургии нет пустяков. Здесь все очень серьезно и всегда опасно. Помимо возможных ошибок и случайностей, от которых никто не застрахован, существует другое, о чем нельзя забывать: организм человека всегда индивидуален, изменчив и процессам изменчивости человеческого организма нет предела. Поэтому самая высокая требовательность к себе, постоянное совершенствование и строгое отношение к каждой операции, как бы она ни была отработана и известна, должны быть для хирурга законом!
И, вспоминая об этом здесь, в главе, посвященной дням финской кампании, я просто хочу подчеркнуть, что если неожиданностями и сложностями была наполнена работа в отличной, по-современному оборудованной и укомплектованной квалифицированными кадрами клинике, то можно представить, какие заботы ложились на плечи хирургов и младшего медперсонала в брезентовых палатках медсанбата, раскинувшихся под мглистым северным небом, утонувших в сугробах... Кроме огнестрельных повреждений, наблюдались самые разнообразные болезни, вызванные суровым фронтовым бытом, и, конечно, сотни тяжелых обморожений. Ведь при лютых морозах красноармейцы сутками находились в снегу, зачастую в непросыхающей одежде, с мокрыми ногами, не имея возможности разжечь костры... Впрочем, об этом много рассказано в книгах, повествующих о войне с белофиннами, а с чисто медицинской точки зрения этот вопрос освещается в специальных монографиях.
Однажды возле нашего палаточного городка раздалась сильная беспорядочная стрельба, и мы, хватаясь за пистолеты, выскочили наружу, думая, не окружены ли, не прорвался ли к нам неприятельский десант... Оказывается, из автоматов и винтовок, из чего только можно было, стреляли в небо бойцы комендантского взвода и оказавшиеся поблизости лыжники сибирского комсомольского батальона. Гремело ликующее «ура», •летели в воздух ушанки, люди обнимались... Мир! Войне конец!
Известие об этом было неожиданным, и наша тогдашняя радость не поддается описанию. Каждый как бы с удивлением и даже недоверием осматривал себя: вот я, целый и невреди- мый, а побывал среди тысячи смертей, и хотя втайне надеялся, что вернусь домой, но слепой огонь косил всех, не разбирая, и что ему было до чьих-то переживаний, ведь сколько их, то- варищей, осталось тогда лежать на снегу...
А у нас, в медсанбате, долгожданный день победы омрачился нелепой гибелью нашего товарища, штабного шофера
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Виктора. Это был шутник и храбрец, молодой симпатичный человек, в котором внутренняя культура сочеталась с российской бесшабашностью и удалью. В каких только переделках не побывал он с машиной, участвовал даже в вылазках в тыл врага, ночами уходил с разведчиками за «языком», и ни одной царапины не было ни на машине, ни на нем самом.
И вот в первый день мира и тишины начальник нашего ДПМ решил проехать на передовую (отныне уже бывшую передовую!), посмотреть, где шли бои, откуда к нам поступали раненые. К начальнику присоединился замполит. Они оставили машину на дороге, а сами поднялись на пригорок, по которому пролегал рубеж нашей передовой линии. Все трое: Лоцман, Алексеев и Виктор — любовались прекрасным ландшафтом. Вдаль убегала лесистая равнина, припекало весеннее солнце, но деревья еще стояли под тяжелыми шапками снега, и на белом поле там и сям чернели выбросы земли — следы от разрывов... Вдруг что-то легонько треснуло, будто веточку переломили, и Виктор, вскрикнув, повалился наземь. Он прижимал руки к животу, а через них текла кровь.
Как выяснилось после, выстрел был сделан «кукушкой» — финном, который, еще никем не предупрежденный о конце военных действий, оставался в засаде, продолжал по своему усмотрению сеять смерть.
Пуля, поразившая Виктора, оказалась разрывной, и как во всех подобных случаях, при небольшой кожной ране в брюшной стенке были множественные ранения толстого и тонкого кишечника... Что только не делали мы с доктором Кодзаевым, как не старались вырвать Виктора у смерти! Увы! На четвертый день он умер в страшных мучениях от острого перитонита.
Человеческая смерть по своей сути всегда бессмысленна, но погибнуть вот так, как Виктор, когда все радовались, что война позади, вдвойне обидно. А от живых жизнь требовала дел. Всех раненых, которые могли выдержать дорогу, мы отправили в госпиталь. Около нескольких нетранспортабельных организовали постоянное дежурство.
Армейский быт с фронтового перестраивался на мирный лад: подтягивалась уставная дисциплина, снова вводились всевозможные занятия, строевая и прочие подготовки. Но мы теперь, после нескольких месяцев поистине нечеловеческого труда, могли хоть отоспаться, побыть на свежем воздухе, увиДеть места, близ которых находились. Узнали, что в нескольких километрах поселок Питкерант, где небольшой лесопильный завод. Съездили туда, и меня поразил вид мертвого города: оставленные жителями пустые дома, хлопающие


на ветру двери и оконные рамы, жуткое подвывание ветра в трубах промерзших печей... Ни в одно из помещений мы не заходили — тут еще не побывали саперы, и случалось, что излишнее любопытство или желание взять на память какую- либо вещичку оборачивалось трагедией. Финны искусно и хитро минировали все, вплоть до какой-нибудь красивой детской куклы...
И странное дело! После того как стало уходить огромное фронтовое перенапряжение, мы, в течение этих месяцев забывшие о своих собственных хворостях и недомоганиях, вдруг снова ощутили их... Расслабилась нервная система, возникла необходимость дать отдых телу, спасти себя от немыслимого, всюду преследующего холода, прислушаться к тому, что происходит в собственном организме. У меня скрутило поясницу — ни согнуться, ни разогнуться, появились периодические боли в животе, и я вынужден был отказаться от армейского котла, искал для своего желудка, лишенного кислотности, пищу на стороне, что было нелегко. Лицо у меня приобрело серый, землистый цвет, я походил на старика. Во всяком случае, когда удавалось выбраться в город, в трамвае молодые и даже не очень молодые люди уступали мне место.
Не давала покоя мысль о том, что мы за фронтовую кампанию накопили ценнейший фактический материал, который на многие годы вперед может быть полезным отечественной медицине, разделам военно-полевой хирургии. Но, не будучи обработанным, систематизированным, он оставался мертвым капиталом. Несмотря на недомогание, я через своего непосредственного начальника, как и требовал устав, обратился к командиру дивизии с просьбой разрешить мне обработать данные, полученные за время боевых действий в нашем медсанбате. Разрешение последовало.
Вскоре я написал статью о работе хирургического отделения дивизионного пункта медицинской помощи, которую охотно опубликовал журнал «Военно-санитарное дело». С помощью фельдшеров своего отделения снял копии с трех тысяч карточек оперированных в медсанбате раненых. Изучал их всю весну и часть лета. Никогда с таким упоением не трудился для науки, как сейчас, по существу не имея даже большого простора для самостоятельных занятий. Товарищи-военврачи Добродушно подсмеивались надо мной, называя «Пименом-ле- тописцем», но относились уважительно: воля и трудолюбие всегда привлекательны для других. Готовя монографию о хирургической деятельности ДПМ, старался дать полную картину объема хирургической работы в нашем медсанбате, затрагивал вопросы эвакуации, терапевтической службы, отчетности
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ УО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
и высказывал соображения, основанные на врачебном опыте в боевых действиях.
Когда монография попала на отзыв профессору М. Н. Аху- тину, в то время признанному специалисту по военно-полевой хирургии, он отозвался о ней в похвальных тонах, порекомендовал к опубликованию. Мне же посоветовал собрать отдаленные результаты операций, обобщить их и на основе уже написанной работы подготовить докторскую диссертацию.
Я чувствовал себя полководцем, который надежно взял в осаду неприступную крепость. Время и новые усилия — крепость падет!
У меня имелись адреса почти всех раненых, и я написал им, вложив в каждый конверт анкету с просьбой ответить на все ее вопросы. И потянулись ко мне письма из разных концов страны... Бывшие бойцы охотно откликались на мой призыв, благодарили, что их помнят, интересуются состоянием их здоровья. Сотни судеб, сотни характеров, сотни почерков... Встречались и курьезные ответы. Вроде того, когда на вопрос: «Была ли вам сделана операция?», следовало: «Я действительно принимал участие в операции по взятию высоты 321».
За сравнительно короткий срок поступило тысяча двести ответов. В абсолютных цифрах этого материала было достаточно, чтобы делать выводы по некоторым вопросам. С душевной приподнятостью взялся я за обработку полученных данных, понимая их уникальность: подобных данных о раненых из одного медсанбата с отдаленными результатами в литературе еще не было. А кроме всего прочего, письма от демобилизованных красноармейцев, от незаметных героев зимних сражений, заставили меня как бы заново пережить недавнее: многое и многих я вспомнил, и, уже как бы со стороны, еще более ярко виделся особенный характер советского бойца. Даже у нас в медсанбате все, начиная от санитара и кончая пожилым военврачом, в самые черные часы опасности оставались твердыми, целеустремленными, предприимчивыми и до предела работоспособными. В грозную годину для Отечества русский человек преображается — приходят к нему собранность, дисциплинированность и, главное, высокое чувство личной ответственности за судьбу страны. Это подтвердили предыдущие войны, это ярко проявилось и здесь, в северных снегах, когда считавшийся несокрушимым финский железобетон дал трещины и развалился под напором красноармейских атак...
Как врач, я считаю, что наибольший героизм, исключительную силу духа и великое терпение продемонстрировали во фронтовых условиях раненые. Мороз, который иностранцы, оправдывая свои стратегические неудачи, величают со¬


юзником русских, на самом деле не щадит никого. Но наши бойцы стойко, без нытья переносили все лишения. Нужно было видеть, как организованно, с пониманием ждали своей очереди занять место на операционном столе вышедшие из боя раненые красноармейцы. Стояли и лежали на снегу перед входом в палатку, поддерживали ослабших, пропускали вперед тех, для кого минутное промедление могло стать роковым... А ведь у каждого — собственное страдание, собственная боль, которая способна подавить рассудок!
Не грех повторить тут, к месту, хорошие слова, еще сто лет назад сказанные отважным офицером российского флота, первым исследователем Аральского моря А. И. Бутовым. Характеризуя деловые качества русского человека, моряк-ученый писал: «...он сметлив, расторопен, послушен, терпелив и любит приключения — мудрено обескуражить его, он смеется над лишениями, и опасности имеют в глазах его особую прелесть».
Воспитанный на интернациональных принципах, я с детства с глубоким уважением относился к людям всех национальностей: тот, кто любит свой народ, не может не уважать другие народы. Я всегда любил и преданно люблю свой русский народ. И это не слепая любовь. Чем больше я его узнаю, тем преданнее к нему отношусь. Благородные качества русских превосходно воспеты еще Державиным:
О Росс, о доблестный народ,
Единственный, неповторимый,
По мышцам ты неутомимый,
По духу ты непобедимый,
Ты сердцем прост. Душою добр.
Ты в счастье тих, в несчастьи бодр.
И мы не знаем ни одного поистине талантливого русского поэта или писателя, который бы не любил свой народ, свою Родину. Ибо талант и предательство — несовместимы.
Русский народ во все века, а особенно в последние две вой- ны, финскую и Отечественную, продемонстрировал самые высокие и благородные качества, снискал себе уважение и любовь всех прогрессивных людей Земли. Только неумные люди и враги не понимают значения русского народа в жизни других народов нашей страны.
В сугубо научной докторской диссертации, которую я начинал готовить тогда, не допускаются лирические отступления. Наряду с производственными вопросами, столько мыслей и пережитых чувств просилось на бумагу, что, вполне веро- ятно, именно в ту пору в какой-то мере зарождалось то, что нынче нашло развитие в этой книге...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Светлым событием тех же военных дней, оставившим теплые воспоминания на всю жизнь, была поездка в Москву, в Кремль в числе награжденных бойцов и командиров. Ведь вручал нам награды народный любимец — Михаил Иванович Калинин.
Он вышел к нам, и мне было радостно, что не ошибся в своих предположениях: именно таким и представлял его себе! Худощавый, в скромной одежде, с белой бородкой клинышком, с лучистыми, располагающими к себе глазами, он разговаривал с каждым из нас с отцовской внимательностью, с желанием услышать что-нибудь важное для себя. Я видел это и, повторяю, радовался, потому что в Калинине угадывалось то, что и хотелось мне увидеть в старом большевике, — мудрость, доброту. Стихи рисовали образ Всесоюзного старосты:
К нему стучались днем и ночью,
И был для всех он как живой родник...
Из рук Михаила Ивановича Калинина я получил медаль «За боевые заслуги», и при всей скромности этой награды она мне очень дорога, так же как впоследствии станет дорогой медаль «За оборону Ленинграда». Горжусь ими не меньше, чем орденами.
В июне 1940 года меня демобилизовали, и я с опасением — буду ли принят? — появился в клинике. Мои армейские сапоги издавали в тихих белых коридорах такой пронзительный скрип, что я пугливо оглядывался... Откуда-то выбежал Чечулин, обнял, повел показывать другим. Он тоже лишь недавно сменил военное обмундирование на штатский пиджачок, а воевал в самом пекле: на Карельском перешейке.
И я думал, волнуясь: что ждет меня? Фактически через день-другой заканчивается мой официальный срок пребывания в аспирантуре. Будет ли вакантное место ассистента? Захочет ли Николай Николаевич взять именно меня? Ведь есть ординаторы, которые работают с ним уже по нескольку лет, тоже надеются, и он каждого из них знает больше, лучше, чем Федора Углова...
Петров встретил приветливо, расспрашивал, чем мне приходилось заниматься в медсанбате, но когда я, в свою очередь, спросил его: оставят ли меня в клинике? — неопределенно пожал плечами и пошел посоветоваться к директору института.
Неопределенность всегда томит, и я направился вслед за Николаем Николаевичем, сел в директорской приемной, стал ждать... Вскоре он вышел и, увидев меня, удивился:
— Опять ты, Углов, ходишь за мной как тень отца Гамлета! Узнаю, папенька, твою настойчивость...


— Места себе не нахожу, — признался я.
— Вот тебе подписанное ходатайство, поезжай с ним в Москву, к наркому. Будет у него хорошее настроение, даст разрешение, попадешь в неурочный час, ничего тогда, папенька, не поделаешь, все мы, понимаешь, под богом ходим, — шутливо напутствовал Николай Николаевич.
И я привез из Москвы приказ о назначении Ф. Г. Углова на должность ассистента в клинику Н. Н. Петрова. Когда ехал из столицы в Ленинград, неподвластная воле улыбка блуждала на моем лице, удивляя, вероятно, попутчиков по купе: что это, мол, за блаженный едет?! Знали б они, что значит для меня работать рядом с любимым учителем. Да еще после того, когда так истосковался по большой хирургии, по мирной хирургии...
Глава 11 ВЕЛИКОЕ ИСПЫТАНИЕ
Что за прекрасные дни были! На дворе стояло лето 1941 года, и я с увлечением писал последний раздел монографии: отдаленные результаты хирургической работы дивизионного пункта медицинской помощи. Уже точно знал: подобного исследования до сих пор не было. А значит, опыт, оцененный с помощью отдаленных результатов, будет иметь большее значение для выработки показаний и противопоказаний к той или иной операции на ДПМ и вообще в полевых условиях. В солнечном сиянии лета настоящее и будущее виделось только в радужных тонах.
Я наконец имел то, о чем еще совсем недавно мог только робко мечтать: место ассистента у Н. Н. Петрова. Кроме того, теперь твердо живу в Ленинграде, в городе, который при первой же встрече пленил меня неповторимой красотой, дал ощущение сыновней причастности к великим деяниям предков, утвердил во мне стремление в собственных скромных делах быть полезным народу.
И опять же: я пишу первую в своей жизни научную книгу, Плод накопленных наблюдений, изысканий, раздумий... Что еЩе нужно для счастья? Во всяком случае, остальное или приложится со временем, или будет добыто трудом... В это верилось.
Заветным местом стала Публичная библиотека. Приходил в ^е высокие залы прямо-таки с трепетным чувством: торже- ственно-деловая тишина, склоненные головы возле зеленых абажуров, легкий шелест переворачиваемых страниц, и кни¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ УО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ги, книги! Они не переставали манить к себе, и я часами готов был рыться в старых, желтых от времени фолиантах или листать еще пахнущие свежей типографской краской новые номера журналов, и с радостью неизбалованного золотодобытчика находил драгоценные крупицы — материал по интересующему меня вопросу... Невольно припоминал детство, живо рисовались картины минувшего, особенно вот эта: в доме нет ни керосина, ни свечей, а уже темно, и я лежу на полу, у дверцы горячей печурки, при слабых, неравномерных бликах огня жадно вчитываюсь в строчки книги. Отсвет пламени такой, что не вся страница видна, приходится передвигать ее и так и сяк. За окном вой пурги, стонут сгибаемые в три погибели молодые деревья перед крыльцом, и нет ничего чудеснее на свете, чем вот так, до бесконечности, лежать на животе перед печкой и смотреть в багрово озаренную книжную страницу...
Теперь, став ассистентом, я получил еще одно преимущество, к которому спервоначалу не мог привыкнуть: возможность спокойно работать весь вечер, не боясь, что тебя оторвут от занятий, срочно вызовут к больному. В клинике оставался дежурный врач, и в случае нужды он посылал за кем- нибудь из заведующих отделениями... Такого счастья я раньше не знал — ни будучи участковым врачом, ни в Киренске, ни на военной службе. Что омрачало мою нынешнюю жизнь — так это то и дело возникающие боли в застуженном позвоночнике. Состояние здоровья требовало хоть кратковременного отдыха, которого я, по существу, не имел с университетских лет. Поэтому по совету коллег-специалистов решил на месяц поехать в Крым, в Евпаторию, чтобы принимать там грязевые и рапные ванны. Железнодорожный билет приобрел на понедельник, 23 июня. А воскресенье было задумано провести с друзьями за городом.
Там, в зеленом окружении, в разгар веселья, и настигло, а вернее, с размаху ударило это слово: война! Показалось, что огромная скала, кренясь, валится на нас, закрывая солнце...
Люди бежали от реки, от леса к платформе, с трудом вталкивались в переполненные вагоны пригородных поездов, из уст в уста передавалось, что в 12 часов по радио будет транслироваться правительственное сообщение. И все было на лицах в тот миг: недоумение, растерянность, ожидание и решимость. Каждый знал, что война — это горе, но никто тогда, даже мы, недавние фронтовики, не мог предположить истинных размеров свалившегося бедствия... Пока же было ясно одно: все летит кувырком — заботы о лечении, мечты об отдыхе, спокойная работа, нормальная жизнь с ее будничными хлопотами и праздничными озарениями...


Нет, не было массовой паники первых дней, о которой, к своему удивлению, нет-нет да прочитаешь сейчас в каком- нибудь литературном труде. Та растерянность, что пришла к людям в первые часы известия о нападении фашистской Германии, тут же сменилась напряженной собранностью, стремлением найти свое место в строю защитников Родины.
Даже у нас в клинике те больные, что еще вчера лежали в расслабленном состоянии, полные сомнений в своем будущем, стали требовать немедленной выписки. Они быстро одевались и уходили домой, а многие сразу же шли в военкоматы. Огромная нервная встряска, высокое чувство ответственности, коллективизма оттесняли на задний план все сугубо личное. Какие болезни, когда смертельная беда нависла над всем народом! Только очень немногих, совсем недавно перенесших операцию, мы переводили в больницы, предназначенные для гражданских лиц, остальные торопливо выписывались. В короткие часы клиника была превращена в госпиталь, готовый принять раненых бойцов.
Я рвался на фронт. Но вновь надеть военную форму мне не пришлось, так как медицинская комиссия меня не пропустила. В госпитале мы получали обычную военную карточку. Вера Михайловна была мобилизована в первые дни войны и перешла на казарменное положение. Она работала в эвакогоспитале на Васильевском острове. Мы отправили детей в эвакуацию с базой ГИДУВа и трудились не покладая рук. Во время блокады Вера Михайловна как военврач 2-го ранга получала военный паек и никогда не съедала его сама, спася не одну жизнь и помогая мне тоже.
Странное состояние, в котором человек находится в период тяжелых испытаний, пока еще толком не изучено. Он вдруг обнаруживает в себе удивительную способность работать дни и ночи, недели без сна и отдыха. Приходит «второе дыхание», исчезают боли, которые досаждали до этого. Полуголодный, плохо одетый, человек стойко переносит такие тяготы, какие при мирной сытой жизни свалили бы его с ног в короткий сРок... Я видел тому множество примеров, испытал это на себе.
Меня, как уже говорили, тревожили сильные боли в позвоночнике. Кроме того, мучили гастрит и гепатит, оставшиеся после тифа со студенческой поры. И я раздумывал, что мне лепить сначала: спину или желудок? Однако, едва началась война, я словно бы забыл про все свои в общем-то не пустячные недомогания и стал есть грубую пищу таких сомнительных качеств, что в иное время тут же обязательно бы слег. А теперь — куда что делось! И позвоночник не напоминал о себе До окончания войны.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 40 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
О подобном же рассказывал мне инженер из Омска Борис Широков, с которым мы сразу после войны познакомились и подружились в южном санатории. Тогда еще совсем молодой человек, он приехал лечить ноги, суставы которых воспалялись при малейшем охлаждении. А на фронте он командовал ротой разведчиков, все четыре года редко когда ночевал под крышей, находился на передовой и в тылу врага, и, по его словам, «хоть бы разочек насморк схватил!». После демобилизации, полгода не прошло, начал болеть. «От маленького сквознячка простужаюсь, — жаловался он мне, — кутаюсь так, что перед стариками стыдно. А до этого сколько осенних рек форсировал, и хоть бы хны!»
Позже из письма его матери я с грустью узнал, что капитан запаса Борис Широков умер от крупозного воспаления легких, подхватив простуду жарким летним днем...
Кстати, он, Борис Широков, со своими бойцами участвовал в работе по маскировке исторических памятников Ленинграда. На наших глазах красавец-город одевался, как воин, в маскхалат: погасло под брезентом золото шпилей Адмиралтейства и Петропавловской крепости, укрывались статуи, зеркальные витрины магазинов закладывались мешками с песком, а стекло оконных рам перечеркнули узкие полосы бумаги, чтобы оно выдерживало вибрацию, вызванную недальними взрывами... На окраинах вздыбились «ежи», появились глубокие рвы на пути возможного танкового прорыва немцев. Затаившись, город был готов к отпору.
Сводки с фронта при всей их сдержанности несли в себе тревогу, но мы надеялись на мощное контрнаступление, которое остановит зарвавшегося врага и уничтожит его. А затем, конечно, окончательный разгром фашизма в его собственном логове... Об этом говорилось упорно: на работе, в очередях, ставших теперь обычным явлением, в трамваях. Вспоминали Кутузова, который продуманным стратегическим маневром завлек французов в глубь России, а затем нанес им сокрушительный удар. Бежали они теряя знамена, и черные вороны сторожили их гибель на долгих российских дорогах...
Однако долгожданного контрнаступления не было, и постепенно рушились наивные предположения о скорой победе. Становилось ясно: эта война не похожа на все предыдущие, она будет не на живот, а на смерть, до победного конца, и нам не на кого надеяться, кроме как на собственную силу и собственную сплоченность. Тут не на месяцы счет, а, скорее всего, на годы.
И ленинградцам, как никому другому, суждено было до конца испить горькую чашу войны, показав всему миру несгибаемость русского духа и крепость нашего патриотизма.


Враг стремительно приближался к городу. Зеленобрюхие самолеты с ненавистной свастикой на фюзеляже прорывались через заградительный заслон зенитного огня. Первые упавшие бомбы, их ужасающий свист, сизые султаны взрывов, разрушения, пожары, жертвы... Запылали Бадаевские склады — огромное зарево было вполнеба, в чадящем дыму гибли тысячи тонн продовольствия, предназначенного для снабжения ленинградцев.
На крышах госпиталей рисовали огромные красные кресты, надеясь, что это защитит от бомбовых ударов, — так рекомендовалось Женевской конвенцией! Но что было фашистам до международных договоров. Опознавательные знаки госпиталей, гражданских больниц, школ, наоборот, стали лакомой приманкой для воздушных пиратов: при поражении этих объектов они могли внести на свой личный счет наибольшее количество жертв.
В один из июльских дней спешил на работу, когда вдруг завыли сирены и диктор объявил о воздушной тревоге. Послышались частые хлопки выстрелов зенитных орудий, а в небо словно бы ввинчивался нарастающий гул чужих самолетов. Стало видно, как несколько бомбардировщиков со свастикой на крыльях, прорвавшись через оборонительное кольцо, угрожающе идут к центру города. Милиционеры и дежурные торопили людей пройти в бомбоубежища, а я что было сил побежал к госпиталю, поскольку находился уже на улице Салтыкова-Щедрина, совсем близко... Тут же увидел, как из многоэтажного здания Текстильного института на Суворовском проспекте, в котором разместился другой госпиталь, поднялись две красные ракеты. Диверсант подавал сигнал! Текстильный институт располагался совсем рядом с Главным военным госпиталем, и наш был тоже близко, всего в каких- то двух кварталах. Вражеский корректировщик, по-видимому, рассчитывал на разрушение сразу трех лечебных учреждений, только их, — ведь в этом районе не имелось никаких промышленных предприятий и военных объектов. Удар предназначался беззащитным людям!
Вбежав к себе в кабинет, я позвонил в отделение милиции, сообщил о ракетах, и не успел положить трубку на рычаг, как Два сильнейших взрыва, раздавшихся где-то неподалеку, встряхнули наше здание, треснули стекла в окнах, я едва устоял на ногах и, выглянув в окно, увидел смрадный столб огня как раз на Суворовском проспекте! Медленно оседали пыль и дым...
Позже я узнал о последствиях случившегося...
В этот час в вестибюле госпиталя собралось множество на- Р°Ду: пришли родственники и знакомые медперсонала, что¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бы навестить в воскресный день своих близких, дежуривших тут круглосуточно. Находились здесь и ленинградцы, желавшие побывать в палатах у раненых бойцов, в том числе юные шефы — школьники. Ходячие раненые тоже спустились сюда, в просторный вестибюль, в надежде кого-нибудь встретить, послушать разговоры, узнать новости... Когда завыла сирена, все столпились у лестницы, ведущей в подвальное помещение — в бомбоубежище. Сюда же начали сводить и приносить на носилках раненых с верхних этажей. И мало кто успел спуститься в подвал, да и тем это не помогло. Огромного веса и огромной разрушительной силы бомба, пробив все этажи, разорвалась прямо под вестибюлем, и огонь поглотил всех, кто находился здесь. Центральный и некоторые запасные выходы были завалены рухнувшими перекрытиями. Оставшиеся в живых на верхних этажах бойцы и медицинские сотрудники оказались отрезанными полыхавшим внизу пожаром. Некоторые из них начали выпрыгивать из окон и разбивались. Под леденящие душу крики, под треск всепожирающего пламени быстро работали спасательные команды, но не многих удалось спасти. Среди чудом оставшихся в живых была А. Д. Картаво- ва — ассистент нашей клиники, служившая в этом госпитале военврачом.
А налеты участились, становились ежедневными, приблизившийся враг принялся методично обстреливать город из дальнобойных орудий. После уничтожения Бадаевских складов был резко сокращен паек, и уменьшался он еще несколько раз: голод тоже двинулся в наступление на ленинградцев. Затягивалась петля блокады: уже невозможной стала эвакуация, поступление продуктов в Ленинград прекратилось, вышли из строя водопровод, канализация. На истощенных людей навалилась зима...
Я пишу эти строки, и самые противоречивые мысли и воспоминания теснят мою грудь, мучаюсь оттого, что нет тех слов, которые были бы способны выразить во всем величии подвиг ленинградцев. Невыплаканные слезы до сих пор живы в каждом из нас, перенесшем блокаду, по тем, кто не дождался торжества Победы. А тихая гордость, что при невероятных лишениях и испытаниях ленинградцы не склонили головы, служит утешением и опорой...
По сей день на Невском проспекте и в других местах Ленинграда можно увидеть сохраненные для потомков надписи блокадной поры, свидетельства тех суровых дней: «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна».
Сейчас, особенно для юных, — это уже история. Для нас же тогда это была сама жизнь: такие надписи-предупрежде¬


ния давали возможность спешившим на работу или на боевое дежурство людям придерживаться той стороны, где прямое попадание менее вероятно.
Однажды воздушная тревога застала меня на улице Пестеля. Тень от внезапно вынырнувших из-за туч самолетов хищно прошлась по асфальту и зданиям. Послышался пронзительный вой несущихся к земле бомб, казалось, они падают на голову. Я метнулся под арку большого дома, прижался к стене. Неподалеку ухнуло несколько взрывов. Потом все смолкло, лишь лихорадочно били зенитки да кроваво-багровые отсветы близкого пожара взметнулись над крышами. Я, держась поближе к домам, побежал к госпиталю, и не успел удалиться от арки на двести — двести пятьдесят метров, как услышал за собой почти слившиеся воедино два мощных взрыва. Упал, а когда, поднимаясь, оглянулся, здание, под аркой которого я минутами назад укрывался, лежало в развалинах, огонь пробивался сквозь пыльно-дымное облако...
В институт, где расположился наш госпиталь, за время блокады попало пять авиабомб и тринадцать снарядов. Пять раз в зимнее время все оконные стекла клиники вылетали полностью, многие вместе с рамами. Живописать, как это происходит, пожалуй, не нужно. Каждый даже при небогатой фантазии в состоянии представить... Могу только сказать, что, несмотря ни на что, работа не прерывалась ни на час, как, впрочем, и в любом ленинградском учреждении.
Первое время раненые сами просились, чтобы при налетах их уносили в бомбоубежище, а кто мог, на костылях, поддерживая друг друга, спускались туда сами. Это была очень тяжелая работа для медперсонала: по нескольку раз в сутки перетаскивать лежачих раненых с этажей в подвальное помещение, а потом снова поднимать в палаты. Порой только доставят сотни носилок с бойцами наверх, как через минуту-другую новое объявление о воздушной тревоге. Начинай все сначала! Но никто не роптал: надо так надо! А вскоре все и в госпиталях, и у себя дома устали бегать вверх-вниз. Даже смертельная опасность сделалась привычной, появился известный фатализм: если суждено погибнуть от бомбы, она достанет тебя всюду. Практически не существовало гарантированного, безопасного места. Кроме того, давала знать и самая обычная физическая усталость. Все были измотаны голодом. Но об этом чуть позже. Главное же, примеры убеждали: крупная бомба, как правило, пробивает все этажные перекрытия и чаще всего взрывается па уровне подвального помещения, там, где от нее прячутся. Как в случае с госпиталем, расположенным в Текстильном институте. А многие ленинградцы, распределенные по отря¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ р БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
дам самообороны, при звуках сирены обязаны были мчаться на боевой пост — на улицу, на чердак или на крышу. Какое уж тут убежище! И в большинстве своем это были подростки и женщины... С каким хладнокровием четырнадцати-пятнад- цатилетние девочки и мальчики, а также пожилые женщины во время налетов врага, когда на город сбрасывались десятки тысяч зажигательных бомб одновременно, боролись с ними! На высоте — под тобой лишь ненадежная, мокрая или заледеневшая кровля, постоянно уплывающая из-под ног, — зажигалку, разбрасывающую ошметья жирного огня, оттаскивали с опасного места, тщательно засыпали песком, успевали загасить пораженные огнем участки. Бесстрашие ленинградцев спасало город от страшных пожаров — налеты не давали немцам желаемых результатов.
Еще более коварными были артобстрелы. Снаряды влетали в окна, ударялись о мостовую, сея смертоносные осколки, оставляли зияющие дыры и трещины в самых прочных зданиях. После каждого такого артобстрела к нам привозили людей с оторванными конечностями, с тяжелыми ранениями груди или живота. Как-то доставили женщину, в комнату которой снаряд влетел через форточку. Он угодил ей в живот. Спасти женщину не удалось.
Понятно, что мы в госпитале все время были в центре событий. Раненые, как военные, так и гражданские, поступали к нам зачастую, что называется, с улицы, порой в очень тяжелом состоянии. И сразу доставлялись в операционную...
Так было с Юрием Георгиевичем Смоленским.
В тот вечер мы задержались в операционной дольше обычного. За день перенесли три мощных налета. Не успевали справиться с одной партией пострадавших от бомбежки, как привозили новую... И когда я, вымотавшийся окончательно, собирался отдохнуть, меня вызвали в приемный покой. На столе экстренной операционной лежал человек с окровавленной головой.
Как потом рассказывал Юрий Георгиевич, он в качестве дежурного штаба местной противовоздушной обороны объезжал на велосипеде свой участок, и на улице Салтыкова-Щедрина его настиг сигнал воздушной тревоги. Он поднажал на педали, рассчитывая, что проскочит в свой подъезд, как вдруг что-то с визгом пронеслось мимо него, ахнул близкий взрыв... Очнулся он на тротуаре, с тупой болью в голове, липкая кровь заливала глаза.
Все же Юрий Георгиевич нашел в себе силы подняться и медленно пошел вперед, то и дело вытирая текущую с головы кровь. Попытался нащупать нестерпимо ноющую рану, но


пальцы вдруг провалились в какую-то щель, и, казалось, нет у нее дна... Ему стало совсем плохо, стошнило, и он какое-то время стоял, прислонившись к решетке Таврического сада. Превозмогая боль, слабость, он заставил себя сдвинуться с места, пойти по направлению к Институту усовершенствования врачей, где был теперь госпиталь. Его увидели и помогли добраться до нас начальник районного штаба МПВО Сытинов и председатель райисполкома Шаханов...
Сняв с раненого пиджак и рубашку, мы промыли и очистили от кровавых сгустков его волосы, стали опасной бритвой снимать их вокруг раны. Волосы густые, жесткие, а бритва тупая, дерет нещадно, оставляет порезы, и из них тоже кровь...
— Братцы, нельзя ль потише? — мученически улыбаясь, просит раненый, и приходится удивляться, какое у него самообладание. — Ведь вы никак с корнем волосы выдергиваете?!
— Ничего, друг, терпи. Бритву не успеваем точить. Ты не первый...
— Вот когда встану, так и быть, наточу вам бритву.
— Другим, значит, легче будет. А ты пока терпи...
Едва успели обработать рану и я, надев перчатки, приготовился оперировать, где-то неподалеку под аккомпанемент зениток раздался сильный взрыв, и моментально погасло электричество. Вслед за этим последовало еще два или три взрыва... Похоже, что бомбы упали возле нашей электростанции. Мы стояли в кромешной темноте, боясь к чему-либо прикоснуться стерильными перчатками. Затем я распорядился, чтобы зажгли керосиновую лампу.
Свет от нее скудный, с трудом можно разглядеть след осколка — рвано-ушибленную рану, идущую вдоль теменной области длиной в пятнадцать сантиметров, шириной в четыре и глубиной — в три. Надкостница разорвана, а кость осталась целой. Если бы осколок отклонился всего на несколько градусов, быть бы непоправимому: оказались бы пораженными и кость, и содержимое черепа. Ничего не скажешь, повезло!
Смазав все операционное поле йодом, обложив раненого простынями, провожу тщательную местную анестезию. И проклятье! — опять взрыв, опять рядом. И в этот же момент диктор сообщает об артобстреле города. Снаряды падают в нашем Районе, мы слышим даже, с каким протяжным и противным свистом пролетают они над крышей. А раненый на столе, он теряет кровь...
— Скальпель, — говорю сестре.
Она протягивает нож, и в этот миг снаряд ударяет чуть ли не у стены: с треском разлетаются стекла в рамах, дрожит
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
пол. Скальпель из рук сестры падает на пол. Она вскрикивает в отчаянье:
— Это же последний стерильный! Остальные в обработке...
— Тогда дайте лезвие для безопасной бритвы, — прошу я, — но скорее!
В финскую кампанию мы часто пользовались этими лезвиями для обработки ран, и теперь, выполняя мое указание, операционная сестра на всякий случай держала их в баночке со спиртом... Зажав лезвие в длинный зажим, я быстрым движением обрезал самый край ушибленной и загрязненной раны. Из разреза началось сильное кровотечение, остановить которое можно было, только наложив швы... Раненый держался выше всякой похвалы — с долготерпеньем, присущим лишь волевым натурам. Он понравился мне, захотелось узнать, кто он... К этому времени в приемный покой доставили еще несколько человек, ставших жертвами артобстрела, — раненных в грудь, живот, с раздробленными конечностями. Предстояла большая работа. И закончили мы ее лишь поздней ночью.
Уходить мне было некуда: дом, где я жил, разобрали на дрова, книги и вещи нашли приют у родственницы. Оставаясь ночевать в кабинете, я решил перед сном наведаться в палату к нашему новенькому, чью рану приводил в порядок бритвенным лезвием при скудном свете керосиновой лампы. Как- никак мой крестник при особых обстоятельствах! Уже знал, что это инженер Смоленский Юрий Георгиевич.
Он лежал спокойно, в полном сознании, с пульсом хорошего наполнения. Шока нет, и это главное.
— Вам крепко посчастливилось, — сказал я. — На сантиметр поглубже, был бы задет мозг. В сорочке родились!
— А мне еще бабушка об этом в детстве говорила.
— Как чувствуете себя?
— Хоть сейчас на крышу, зажигалки гасить. Иль дрова грузить, тоже можно.
— Совсем скоро у вас будет такая возможность...
— Завтра? Так тогда я пойду!
И он сделал движение, показывающее, что тут же, немедленно встанет с койки... Да, оптимизма и твердости духа Юрию Георгиевичу было не занимать! И я рад, что судьба столкнула меня с этим человеком, дружбой с которым я дорожу поныне. Правдивый, наделенный большим чувством долга, отзывчивостью, глубоким патриотизмом, он живет так, словно бы все время боится, что им еще мало сделано полезного для людей. После войны Юрий Георгиевич много лет возглавлял трест строительства зеленых насаждений


Ленинграда, увлеченно работал над тем, чтобы в любимом городе было больше самых красивых парков, садов, скверов, шумящих листвой бульваров...
Как ни тяжелы и опасны были обстрелы и бомбежки, не в них заключалась главная причина страданий и смерти ленинградцев в затянувшиеся дни блокады.
Самым страшным врагом был голод. По своей поражающей силе он оказался результативнее снарядов и бомб. Костлявая рука его беспощадно тянулась к каждому защитнику Ленинграда. Первыми жертвами стали мужчины, занятые на тяжелых работах, затем — служащие, получавшие меньший, чем рабочие, паек, и пожилые люди, особенно из интеллигенции, плохо приспособленные к лишениям. И, наконец, так называемые иждивенцы, у которых паек был не просто маленьким, а крошечным... Каждое утро можно было видеть изможденных людей, везущих на саночках к кладбищу своих умерших родственников, зашитых в простыни. Вскоре все прикладби- щенские улицы были завалены трупами, лежащими на земле или на саночках. А позднее, когда голод уже властвовал вовсю, покойников просто выносили ночью во двор или куда-нибудь поблизости, лишь бы в сторонке от проезжей дороги. Не было уже сил даже зашивать их в простыни.
Я рассказываю об этом, а перед глазами хмурое зимнее утро, фиолетовые снежные тучи на небе, заиндевевшие каменные дома и чье-то слабое с хрипотцой дыхание то ли рядом, то ли сзади меня. Обессиленные люди, как тени, выскальзывают из подъездов и идут... Куда? На работу. Отечные, бледные до синевы лица, угасшие или, наоборот, лихорадочно светящиеся глаза; сгибает тяжесть противогазных сумок фигуры ...
Голод таил в себе ужас, не сравнимый ни с какой бомбежкой. Он был способен атрофировать рассудок, убить волю, нарушить реальные представления об окружающем. Многие голодавшие, находясь на краю гибели, утрачивали общечеловеческие понятия об отношении к близким, как бы нравственно слепли и глохли.
Тут вспоминается мой старый приятель, крупный ленинградский инженер довоенной поры Сергей Федорович С-в.
Когда ему предложили с семьей эвакуироваться, он отказался наотрез, заявив, что здесь похоронены его родители, °н сам не мыслит себя без Ленинграда и будет делать все возможное, чтобы помочь родному городу. С ним остались жена- учительница и девятилетняя дочь Танюша. Она родилась, когда в семье уже потеряли надежду, что появится когда-нибудь Ребенок, и потому отец и мать души в ней не чаяли.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Q БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Категорически отказываясь уехать на Большую землю, Сергей Федорович, разумеется, не мог даже предположить, какие трудности выпадут на долю семьи, никогда не имевшей никаких запасов впрок. И голод дал знать о себе тут же. Паек, получаемый по трем карточкам — рабочей, служащей и детской, — оказался более чем скудным. Первое время Сергей Федорович старался уменьшить собственную порцию и дать Танюше съестного хоть чуть-чуть побольше, однако вскоре стал страдать от дистрофии мучительнее, чем жена и дочь. У него появились отеки, слабость, боли в желудке, он едва мог встать на ноги, а спустя несколько недель уже не поднимался с постели...
Мне сообщили, что Сергей Федорович тяжело болен. Я понимал, что означает его болезнь и в каком лекарстве он нуждается. У меня не было возможности помочь ему чем-нибудь. Сам, как хирург, кроме рабочей карточки, ничего не получал, военный паек мне не полагался, хирургическим отделением в военном госпитале я заведовал, оставаясь лицом гражданским, в звании доцента. Все же за три дня, отказывая себе, набрал литровую банку каши и пошел с ней к С-ым.
Сергей Федорович, высохший, как скелет, но с толстыми отечными ногами, лежал на кровати небритый, закутанный в тряпье, и почти не обратил на меня внимания, когда я поздоровался и стал осматривать его. Даже это было больно сознавать: такой контраст по сравнению с прежним Сергеем Федоровичем, внимательным, предупредительным, всегда безупречно одетым!..
Жена и дочь тоже находились в крайней степени истощения: с такими же отеками на ступнях ног, но сознание и реакция на окружающее были у них нормальными. Я сказал, что принес им немного каши. Мать с дочерью страшно обрадовались этому, в глазах появился тот блеск, который можно наблюдать лишь у наголодавшихся людей, вдруг увидевших еду, и они уже не отрывали взгляда от банки, которую я вытаскивал из портфеля. Тем не менее они решили в первую очередь покормить Сергея Федоровича. «Вот, Сережа, Федя принес тебе поесть...» Больной сразу же оживился, руки у него затряслись, он замотал головой, во всем его облике появилось нетерпенье; попытался подняться, но не смог, и попросил посадить его за стол... Одной рукой он крепко прижал банку к груди, другой схватил ложку и стал жадно, не пережевывая, глотать кашу.
Жена и дочь с болью и жалостью смотрели на него, на то, как исчезает каша... Он, раньше такой самоотверженный по отношению к ним, такой любящий, сейчас не думал о них, не


желал понимать, что они так же голодны, им тоже нестерпимо хочется есть... А он даже вроде бы упивался возможностью в одиночку поесть сытно, как мечталось ему, наверно, уже давно...
— Сережа, ты бы Тане немного оставил, — робко сказала жена. — Кроме того, не ешь все сразу. Это вредно. Оставь половину, доешь потом.
— Нет! — каким-то изменившимся, резким голосом закричал больной, еще крепче прижимая банку к груди и стараясь трясущейся рукой захватить в ложку как можно больше каши. — Нет! Это мне принес Федя! Не трогайте! Мне!
Было ясно, что мы сделали большую глупость, отдав ему сразу всю кашу...
Доев до конца, он тщательно и очень долго осушал банку изнутри, засовывая в нее давно уже не мытые пальцы и облизывая их. Когда никаких следов от каши не осталось, он с сожалением повертел в руках уже сухую банку, и его интерес к окружающему моментально угас. Сонно пошатываясь, он от стола пошел к постели, с помощью Тани забрался на кровать, натянул одеяло на голову...
Я сидел молча, пораженный переменой, происшедшей с человеком. Если деликатнейший Сергей Федорович мог столь эгоистично поступить с женой и дочерью, которых очень любил и ради которых всегда был готов пожертвовать всем, — значит, наступила деградация психики, он находится на грани невменяемости.
К сожалению, я ничем больше не мог помочь ни Сергею Федоровичу, ни его семье и ушел от них в гнетущем состоянии. Сцена, увиденная в этом доме, когда больной человек хищно поедал всю пищу на глазах у таких же голодных членов семьи, не уходила из сознания. Как я узнал позже, Сергей Федорович вскоре умер, а жена и дочь, перенеся тяжелейшую дистрофию, все же пережили блокаду и остались живы. Танюшу, окончившую педагогический институт, я встречал в шестидесятых годах с мужем — морским офицером и белокурыми Дочками-близнецами. Ни я, ни она в разговоре не коснулись того памятного нам дня...
Запомнились мне еще несколько случаев, в какой-то мере характеризующих крайнюю степень физического и психического истощения, вызванного тяжелым, затяжным голоданием.
Женщина несет из столовой кастрюльку с супом. Скользко* Она падает, и чуть ли не весь суп выплескивается на дорогу. Сама женщина и бросившиеся к этому месту прохожие хватают грязный снег со следами супа на нем и с жадностью поедают его...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
...Стою в очереди в булочной. Хоть сам мало чем отличаюсь от остальных, не могу без душевных мук видеть до крайности изможденные лица. Даже дети как скорбные старички, с глазами, все повидавшими и уставшими от жизни.
Очередь небольшая, все хорошо видно. К чести нашей городской администрации нужно сказать, что в Ленинграде не было изнурительных очередей с многочасовым стоянием в них. Получали мы мало, но то, что нам полагалось, выдавали в срок и организованно.
Около прилавка, чуть поодаль от общей очереди, стоит подросток лет шестнадцати. Он завороженно смотрит на руки продавца, отвешивающего хлеб. Вдруг, улучив момент, хватает с весов небольшой, граммов в сто, довесок и тут же на глазах у оцепеневшей очереди вонзает в него зубы. К нему бросаются. Паренек падает на пол и, закрывая лицо руками, защищает его не столько от возможных ударов, сколько от того, чтобы не был отобран хлебный ломтик, который он продолжает откусывать и жевать... С большими усилиями отняли у подростка остатки довеска, а он отошел в сторонку и стал исподлобья смотреть на людей. Было видно, не потому досадовал, что досталось от продавца, а оттого, что не успел доесть кусочек хлеба...
Люди как-то быстро стали равнодушны к самому факту смерти. Она уже не казалась чем-то противоестественным в этой жизни, исчез известный мистический страх перед покойником. В некоторых семьях — я знал — делалось так... Когда кто-либо из членов семьи умирал в начале или середине месяца, родные старались скрыть это. Иначе, заявив о смерти, они обязаны были сдать продуктовые карточки скончавшегося. И чтобы сохранить их до нового месяца — до очередной выдачи карточек — мертвого держали в постели, закутав в одеяло. А чтобы не внушать подозрений, сами порой спали на той же кровати, под тем же одеялом.
Транспорт в блокадном городе не работал. Надев на себя все теплое, что только имелось, ленинградцы шли по улицам медленной, тяжелой походкой... Тот, кто споткнулся и упал, мог рассчитывать лишь на одно: его поднимут и поставят на ноги. Чем голодный поможет голодному? Нужна пища, а ее нет ни у кого. И если человек оказался не способным идти дальше, он сидел так, пока не подъезжала «Скорая помощь», вызванная по телефону кем-либо из прохожих.
Бывало и так: человек падает посреди тротуара и тут же умирает. Проходящие мимо остановятся, убедятся, что никакой помощи уже не надо, и, обойдя упавшего, прежним медленным и усталым шагом бредут дальше.


Верную гибель сулила потеря продовольственных карточек. При них, обеспечивающих хоть какое-то питание, люди ежедневно умирали сотнями, а когда человек лишался этого единственного источника для поддержания жизни, его тем более ничто спасти не могло.
Я знаю несколько таких печальных случаев. И первый из них связан с именем нашей медсестры Анны Федоровны Ба- хон, уже немолодой женщины, которую все мы уважали за старательность в работе, за отзывчивый, покладистый характер. Однажды она со слезами на глазах сообщила, что у нее украли хлебные карточки, а была лишь середина месяца. Две недели и без того истощенному человеку жить без куска хлеба! Как мы ни старались помочь ей, отдавая то суп, то второе, она слабела и за несколько дней до конца месяца перестала ходить в клинику. К ней послали другую медсестру. Та, вернувшись, сообщила о кончине Анны Федоровны...
Вскоре подобное же несчастье произошло с нашей санитаркой Наташей: она потеряла карточки в самом начале месяца, причем не только хлебные, но и продуктовые. В клинику Наташа пришла с закаменевшим лицом, с погасшими глазами, в которых были покорность судьбе и ужас. «Вот она, моя смерть», — шептала она.
Один из раненых, случайно узнав о Наташиной беде, собрал всех ходячих больных в большой палате и сообщил им об этом. Все удрученно молчали, пока наконец один из них, горевший в танке башенный стрелок, не сказал: «Я так думаю, славяне... Нас пятьдесят раненых, и каждого Наташа таскала на себе, за каждым ухаживала, как за братом. Возле тебя... и тебя!., и меня тоже, ночи не спала! Так ведь?» — «Так», — ответили раненые. «А неужели, — продолжал танкист, — мы, фронтовики, не выручим ее в момент смертельной опасности? Предлагаю ежедневно каждому выделять по пять граммов хлеба. Мы от этого не умрем, а Наташу спасти можем. Кто за это, прошу поднять руки!» Проголосовали единогласно и тут же поручили пожилому старшине быть исполнителем всеобщей воли. Все тридцать дней он аккуратно отрезал от каждого пайка по пять граммов хлеба.
Наташа осталась жива и после войны еще около тридцати лет работала санитаркой в ленинградских больницах.
Конечно, такие проявления благородства, высокое сознание, присущие советским людям, помогали ленинградцам выстоять блокаду. Я сослался на один эпизод, но, понятно, их было сотни, тысячи. Не зафиксированные ни в каких документах, чудесные проявления человеческой души озаряли те невыразимо трудные дни, и, как всегда, человек тянулся
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -е БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
к человеку, находя сочувствие и поддержку. Жили и умирали с мыслью, что город не будет сдан проклятому врагу, святой час возмездия и Победы придет!
А кроме голода, терзал еще один беспощадный внутренний враг — холод. Зима выдалась лютая, морозы начались рано и, почти не ослабевая, держались до весны. С одной стороны, в этом было свое преимущество: Ладожское озеро сковало льдом еще в ноябре, что позволило открыть по нему легендарную «Дорогу жизни». С другой стороны, жестокие холода навалились на ленинградцев, когда те остались без парового отопления, без дров, при бездействующих водопроводе и канализации. Было где морозу разгуляться в настуженном городе!
Из окон домов, как жерла пушек, высунулись трубы железных печурок самых различных конструкций, установленных в каждой квартире. Дровяной запас, имевшийся в городе, разошелся стремительно, и на топливо пошли деревянные дома, затем мебель, книги, подчас уникальной ценности. Но не было срублено ни одно дерево в знаменитых ленинградских парках и садах: их, по поверью, помнящих Петра, знавших Пушкина, ленинградцы оберегали с трогательным самопожертвованием, предпочитая умереть от холода, чем поднять руку на национальную святыню. Разве это тоже не убедительный факт человеческого благородства в самую невыносимую для жизни пору? Народ, способный на такое, бессмертен.
А я, как врач, наблюдал людей, которые, находясь у себя в комнате, закутанные во все, что только имелось в доме, обмораживали себе ноги до полного омертвения. Мне показывали черные пальцы, соединенные со стопой обнаженными сухожилиями...
Естественно, голод в союзе с холодом быстрее приводил к истощению нервной системы. Вот какую картину удалось мне увидеть в один из дней...
Посреди большой пустой комнаты, перед слабо горящей печуркой сидела женщина, во что только не одетая и чем только не прикрытая! Все, что можно было сжечь — мебель, книги, доски пола, — уже вышло дымом, а холод донимал, не отпуская. Он мутил рассудок, и без того ослабленный длительным голодом. Женщина жалобно сказала мужу:
— Ваня, мне холодно. У меня лед внутри. Подбрось дров в печку. Ты видишь, она гаснет...
Муж помутившимся взглядом осмотрел всю комнату, но не нашел ничего, что бы могло гореть.
— Лиза, потерпи. Мы все сожгли. Вечером выйду на улицу, что-нибудь, может, найду...


— Я не доживу до вечера! Я говорю тебе, во мне лед! Ты эгоист, Ваня, ты меня не жалеешь...
Муж схватил топор и начал рубить на дрова входную дверь, единственное, что в этой комнате могло гореть... Через несколько дней они оба умерли от холода и голода. Это были мои знакомые, с которыми я когда-то вместе учился в клинике Оппеля у Марии Ивановны Торкачевой.
Холод усиливал голод. Чувство голода было мучительным и постоянным. Оно держалось удивительно долго, даже когда в снабжении продовольствием произошли коренные изменения... Людей, впавших в тяжелое состояние от длительного недоедания, помещали в лечебные учреждения и осторожно начинали кормить небольшими порциями калорийной пищи. У больных постепенно восстанавливались утраченные или ослабевшие функции органов пищеварения... Но это, само собой, будет позже, а в первую зиму блокады голод унес многие тысячи коренных ленинградцев.
Об ужасных размерах катастрофы, вызванной голодом, мы смогли составить некоторое представление лишь весной, когда с первыми лучами апрельского солнца все, кто мог стоять на ногах и держать лопату, вышли на очистку города.
Убирали снег, грязь, мусор, восстанавливали дороги для проезда транспорта и... хоронили трупы. Количество их угнетало, оно не укладывалось ни в какие представления о возможных жертвах. Все кладбища и улицы, прилегающие к ним, были завалены мертвыми телами. Оказалось, что в квартирах огромных многоэтажных домов тоже лежат давно умершие. А в некоторых из них вообще не осталось ни одного живого человека. Мертвецы, мертвецы... Всех возрастов, в разных позах, но похожие одним — умерли от голода... Пустые грузовые машины въезжали во двор и отправлялись отсюда доверху нагруженные окоченелыми телами героев. Да-да, героев!
Сам перенесший блокаду, я могу свидетельствовать, что за все эти девятьсот жестоких дней ни разу ни от кого из ленинградцев не услышал, что лучше было бы сдать город, что это может принести облегчение... И ни один раненый или умирающий, к которым я по долгу врача приходил на помощь, не сомневался, что родной Ленинград выстоит.
Величественный подвиг ленинградцев, уже талантливо отображенный в десятках произведений, все же, на мой взгляд, еЩе ждет своего глубокого, самого полного и всестороннего раскрытия в той главной трагедийно-оптимистической книге ° блокадном Ленинграде, которая будет написана с художественной силой и страстью.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —* СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ г-* БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В военном госпитале среди раненых я встречал множество великолепных людей. Очень памятна мне сестричка из батальона морской пехоты Оля Головачева.
Студентка кораблестроительного института, Оля в первые же дни войны ушла добровольцем на флот, стала санинструктором, причем таким, что с одинаковым успехом вытаскивала раненых из-под шквального огня и вместе с «братишками» ходила в штыковые атаки. Небольшого роста, стройная, хорошо сложенная, она была на удивление выносливой, отчаянной и одновременно удачливой. Много месяцев провела она на передовой, в самом пекле, но на Оле не было ни одной царапины. В батальоне отчаянных и дерзких в боевых делах моряков Оля пользовалась такой любовью, что обидь кто-нибудь «сестричку», не сносить ему головы...
Однако везенье везеньем, а заговоренных от пуль нет. И Оля однажды, вытягивая на плащ-палатке с поля боя контуженого командира, попала под немецкую автоматную очередь. Капитан-лейтенант был убит, а Оля получила сразу четыре раны. Две пули глубоко царапнули кожу на груди. Третья прошла по подошве левой ноги, чуть не пополам рассекла стопу. Четвертой пулей была перебита плечевая кость и вырван значительный кусок мягких тканей. По счастливой случайности остались неповрежденными сосуды и нервы плеча. Так что имелась надежда на полное восстановление функций руки. Это мы поняли сразу же, как только Олю в тяжелом шоковом состоянии привезли к нам в госпиталь.
Когда девушка пришла в себя, она обвела нас внимательным взглядом и твердо сказала, что валяться в госпитале не намерена и хочет знать, как скоро ей можно будет вернуться на фронт. Этот вопрос так не вязался с ее нынешним опасным положением, что мы невольно улыбнулись. Она поняла это по- своему: что мы, дескать, снисходительно относимся к ней как к женщине, и снова резко заявила, что ее место в батальоне, она требует лечить как можно скорее... На предложение эвакуироваться ответила категорическим отказом.
Так мы познакомились с Олей Головачевой, и вскоре все в госпитале знали ее, и не было, пожалуй, палаты, где бы не радовались, когда появлялась она, жизнерадостная, веселая, готовая прийти на помощь каждому, кто в ней нуждался. Свое ранение Оля переносила стойко: много ходила, несмотря на большой, сгибающий стопу рубец. Долго не срасталась у нее плечевая кость. Несколько месяцев Оля носила свою руку поднятой до уровня плеча, на специальной шине, прибинтованной к туловищу наподобие крыла самолета. Костная мозоль не образовывалась. В ту зиму, когда от дистрофии в той или


иной степени страдал почти каждый боец Ленинградского фронта, раны вообще заживали медленно и плохо. У Оли лишь к лету стала определяться неподвижность отломков и возникла надежда на скорое выздоровление. Не переносившая бездействия, она помогала медсестрам в операционной и перевязочной, переписывала необходимые бумаги в госпитальной канцелярии.
Если в родном батальоне Олю ласково звали сестричкой, то у нас в госпитале за неунывающий и неугомонный характер, за морские словечки, которыми она пересыпала свою речь, за неизменную полосатую тельняшку ее прозвали «братишкой», чем Оля, кажется, втайне гордилась. Несколько раз с передовой к ней приезжали обвешанные оружием морские пехотинцы, и нужно было видеть Олю в эти минуты: таким восторгом и таким счастьем сияли ее глаза! Не было для нее ближе и роднее людей, чем они, окопные моряки, обветренные, суровые юноши. Это их немцы с невольной уважительностью и, конечно, со страхом величали «черными дьяволами», «черной смертью»...
Однажды теплым летним днем я приехал в госпиталь на велосипеде, и Оля попросила разрешения покататься на нем. Мне было приятно доставить ей хоть такое маленькое удовольствие, однако предупредил: будь осторожнее!
А вскоре Оля вошла в кабинет с серым, погасшим лицом, и я понял: что-то случилось!
— Говори, — тревожно заторопил ее.
— Штанина от брюк попала в цепь передачи, и я упала... прямо на больную руку... и что-то, Федор Григорьевич, хрустнуло. Боюсь, что это перелом на старом месте...
Ее побледневшие губы задрожали, можно было подумать, что она вот-вот заплачет... Но нет! Не из таких Оля, чтобы слезы показать.
— Вы простите меня, Федор Григорьевич, что я причинила вам неприятность...
Досадуя на себя, что так необдуманно позволил Оле сесть на велосипед, я пощупал пульс на ее здоровой руке, он был частый и малый. Значит, у нее от боли травматический шок, только силой воли она держится на ногах.
Обследование показало, что действительно при падении произошел повторный перелом на прежнем месте. При этом костной мозоли обычным путем получить уже не удастся. Выход один — помочь ее образованию при помощи жесткого медицинского способа... Дрелью просверлили несколько ды- Рочек, идущих через толщу мозоли, и ни звука, ни стона не проронила Оля сквозь крепко стиснутые зубы...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Т"» БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
За лето авитаминоз у Оли прошел, раны стали заживать быстрее, к осени она совсем поправилась, пролежав в госпитале почти десять месяцев. Мы расставались с грустью, как люди, которые стали друг для друга родными. Она попросилась в ту же часть, в которой воевала, и в ожидании отправки, живя в городе, ежедневно приходила к нам в лихо сбитой набекрень бескозырке, в бушлате и флотских клешах. А потом она уехала на фронт, и мы стали получать ее письма, очень живые, подробные, с увлекательными рассказами о фронтовой жизни. Мы уже знали, что отныне наша Оля не санинструктор, а боец разведроты.
Вот кусочек из одного Олиного «треугольника», помеченного жирным штампом военной цензуры «Проверено»:
«...На днях нас шестнадцать человек послали в разведку, с заданием добыть «языка». Темной ночью мы ползли через минные поля, сначала свои, потом немецкие, делая для себя проход, обезвреживая мины. Неслышно подкрались к фашистским окопам, увидели долговязого часового, и двое наших матросов в один миг заткнули ему рот, связали руки и ноги. Затем восемь человек остались здесь, наверху, сторожить и, если понадобится, прикрыть, а другие восемь (я в том числе) поползли к блиндажу. Там послышался разговор и один из немцев вышел из двери в темноту. Тут же ему зажали рот и заломили руки, потащили к своим, где уже лежал один связанный фриц. Так двух «языков», из которых один оказался офицером, мы приволокли в штаб, не сделав ни одного выстрела!»
В своих письмах Оля рассказывала об эпизодах боевой жизни, в них и намека не было на то, какие трудности она испытывала... Письма дышали ненавистью к врагу, в них с какой-то прямо-таки трепетной искренностью звучало огромное светлое чувство любви к родной стране. Я очень жалею, что не удалось сохранить их все: опубликованные, они могли бы стать интересным свидетельством минувших военных дней, показали бы бесстрашие и чистоту души одной из наших славных современниц, которая не мыслила своей судьбы в отрыве от судьбы Родины.
Мы настолько привыкли к Оле как к «братишке», что я, признаюсь, удивился, когда в очередном письме она вдруг сообщила, что полюбила «удивительного человека», он офицер и они собираются после войны пожениться. В ответном письме я пожелал Оле счастья, приписав, что наша общая просьба — беречь себя, не лезть безрассудно под пули... Неожиданно переписка оборвалась, и долгое время мы ничего не знали об Оле, пока однажды меня не вызвал из операционной фронтовой офицер, оказавшийся как раз тем самым человеком, о любви к которому писала Оля. Он сказал мне:


— Оля Головачева всегда говорила о вас с большой теплотой и благодарностью. Поэтому я посчитал своим долгом найти вас и сообщить, что она геройски погибла...
Как тягостно было услышать это! Никак не удавалось совместить в сознании смеющееся лицо Оли, ее задорный голос, ясную улыбку и вот это — весть о смерти... В голосе незнакомого мне старшего лейтенанта были печаль и глубокая тоска. Отвернувшись к окну, боясь, кажется, разрыдаться, он тихо проговорил:
— Как я боялся этого... Но разве она слушалась кого? Она сражалась за Ленинград.
Справившись со своим волнением, старший лейтенант рассказал о последнем дне Оли Головачевой.
В составе разведгруппы она была заброшена в ближайший тыл врага, и когда моряки, выполнив задание, двигались к своему переднему краю, у нейтральной полосы они неожиданно натолкнулись на немецкий заслон. Встретил их плотный автоматный огонь. Можно было прорваться лишь стремительным, отчаянным броском. И Оля вместе с боевыми товарищами пошла в рукопашную... Сраженную пистолетным выстрелом в упор, матросы все же вынесли ее из боя и похоронили флотского старшину Олю Головачеву как героя, с воинскими почестями. Тело девушки было прикрыто знаменем, и над земляным холмиком прозвучал прощальный салют...
В госпитале, нужно сказать, я не встречал таких, кто бы, получив ранения, умолял эвакуировать их из блокадного города или, поправившись, не просился бы снова на фронт, в свою часть. Многие попадали в госпиталь с тяжелыми ранениями по два-три раза и, встав на ноги, снова рвались на передовую... Только однажды я встретил симулянта, он ходил согнувшись и делал вид, что распрямиться не в силах.
Тщательно обследовав его с помощью различных приемов, мы убедились: отклонений от нормы нет, этот рыжий парень с выпуклыми глазами и покрасневшими краями век пытался нас обмануть. Сделав вид, что ему поверили, я попросил его лечь на живот. Ничего не подозревая, он совершенно свободно исполнил требуемое, тем самым полностью распрямив спину. Теперь-то уж не было никаких сомнений: сгибание и разгибание позвоночника у него хорошее.
— Встать на ноги! — сказал я.
Он встал с кряхтением, опять согнувшись.
— Разогнись!
— Не могу!
— Разогнись немедленно, — тихо, но грозно скомандовал я- — Иначе пойдешь под трибунал.


Он немного разогнулся.
— Еще! И еще... Вот так! Иди и доложи начальству, что здоров и просишь отправить тебя на фронт. Кругом, шагом марш!
И симулянт сразу стал прямым, стройным и зашагал в кабинет к начальнику госпиталя.
Это был совсем молодой, безусый парень, и я не оформил на него бумаги в военный суд, решив, что нашего урока будет достаточно...
Вот единственный случай за время моей госпитальной работы, за все четыре фронтовых года — единственный. А все другие ленинградцы, все бойцы, пришедшие издалека защищать наш город, которых я видел тогда, боролись и умирали как герои. Таким, в частности, был Гриша Захаров из Батуми. Бесстрашие и воинская смекалка позволили ему за год с небольшим пройти путь от взводного до командира стрелкового батальона. Он был прирожденный офицер, в котором бесстрашие, уже упомянутое мной, сочеталось с грамотностью, молниеносным умением ориентироваться в самой сложной обстановке и твердостью характера. Так писали о нем во фронтовой газете, которую мы читали в госпитале, когда он находился на излечении у нас.
При контратаке крупный осколок мины ударил его в левый бок, в нескольких сантиметрах от сердца, разорвав грудную мышцу, обнажив ребра и сосуды в подключичной области. Был он на волосок от смерти.
В медсанбате мышцу подшили к ребрам, но выздоровление раненого шло очень медленно, скорее всего из-за плохого питания на фронте в те месяцы. К нам в госпиталь его привезли с рубцующейся раной. Из-за боязни оторвать пришитую мышцу Гришину руку держали привязанной к туловищу. И рана рубцевалась так, что резко ограничивала движения руки.
А Гриша рвался на фронт.
Как сейчас вижу... Он сидит в кабинете напротив меня, в молодых, по-кавказски жгучих глазах огоньки нетерпенья, и это же нетерпенье во всем его облике, оно угадывается даже в нервном подрагивании тщательно выбритых щек.
— Когда же, Федор Григорьевич?
— Не скоро, Гриша.
— Убегу в свой полк... честное слово!
— Вернут. С такой же рукой не только воевать, работать хорошо не сможешь...
— Что же делать, Федор Григорьевич? — И уже мольба во взгляде. — Война-то идет, а я где?!
После тщательного обследования Захарова мы пришли к выводу, что при настойчивом желании и терпеливом отно¬


шении самого раненого руку можно попытаться разработать. А операция на этих рубцах грозит повреждением сосудов и тяжелыми нежелательными последствиями, риск почти без шанса на успех. Так что выхода два: или оставить все не трогая — Захаров будет демобилизован с инвалидностью; или же ему нужно, не щадя себя, разрабатывать руку, — и это единственная надежда на возвращение в строй. Так и объяснили Грише.
И он, усвоив приемы лечебной физкультуры, по многу раз в сутки, днем и ночью разрабатывал свою руку, до пота и крови, в полном смысле этого слова. От упражнений рубец лопался и рана кровоточила. Но Гриша, не давая заживать новой ране, настойчивыми тренировками разрывал рубец еще больше... Становясь к косяку двери, он, перебирая пальцами, тянул руку выше, выше. И вот уже она на уровне плеча, а через несколько дней он с восторгом показывал нам, что поднимает ее почти над головой. Но этого мало: руку нужно поднять выше головы без «почти» и — чтобы она встала вертикально!
Заходя в палату, мы видели, как Гриша, мокрый, с красным от напряжения лицом, старается распрямить руку так, чтобы поставить ее в вертикальное положение. Сколько упорства и какая выносливость! Он брал табуретку, с силой поднимал ее кверху, а затем рывком запрокидывал назад. От этих движений на расстоянии можно было слышать, как трещат рубцы его старых ран. А он не унимался... Кончив упражнения, от ужасных болей не знал, куда деть себя, но, отдохнув немного, опять светлел лицом и вновь продолжал упражнения... «Железный старший лейтенант» — так звали Гришу в палатах.
За каких-нибудь два-три месяца Гриша полностью разработал руку! Ранки постепенно затянулись нежным эластичным рубцом, полностью восстановилась функция легких... Гриша сиял, пел песни, и не было, казалось, человека счастливее его! А мне извиняющимся тоном говорил:
— Очень привык к вам, скучать буду, но ехать-то надо, понимаете, надо! Фронт-то как гремит, а!
В день отъезда он зашел проститься возбужденный, в тщательно подогнанной форме, с привинченными к гимнастерке °рденами.
— Разрешите, Федор Григорьевич, вас поцеловать...
Мы обнялись.
— Добился ты своего, Гриша...
— Я офицер.
— Теперь до победы!
— Оставляю вам адрес, чтоб встретились мы на Черном море...
— Приеду, спасибо.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —* СЕРДЦЕ ХИРУРГА


— А я сегодня от мамы из Батуми письмо получил. Хожу и улыбаюсь.
— Письму?
— Нуда! Как взгляну на конверт — маминой рукой написано. Она писала. Вот и улыбаюсь...
Потом я смотрел в окно, как шел он двориком, стройный, перетянутый портупейными ремнями, легкий в походке... А вскоре мы получили от него весточку: сообщал, что уже воюет, но теперь не батальонным, а в должности помощника начальника штаба полка. Письмецо дышало молодостью, разговор о серьезном перемешивался остротами и шутками. Я сразу же ответил ему. Но отозвался не Гриша, а его фронтовой товарищ. Он писал:
«Ваше письмо, товарищ Углов, уже не застало ст. л-та Захарова в живых. Горячо любимый всеми в полку, мой друг Гриша погиб две педели назад, в момент, когда к нашему КП прорвались фашистские автоматчики. Гриша организовал оборону, обеспечил выигрышное положение, и в ту минуту, когда поднимал группу защитников в контратаку, вражеская пуля сразила его. Подоспевшие к месту боя наши бойцы полным уничтожением фашистского десанта отомстили за смерть ст. л-та Захарова.
Друг Гриши Капитан Соловцов».
С печалью и грустью читал я сообщение незнакомого мне капитана Соловцова, а виделся Гриша, настойчиво, с одержимостью, превозмогая жуткую боль, разрабатывающий руку, чтобы защитить город Ленина, свою страну, а затем работать на мирной, отдыхающей от взрывов и огня земле... Было родственное в судьбах Гриши и Оли Головачевой, жизнь которых оборвалась в самом расцвете. И я рад возможности хоть вкратце рассказать о них — они достойны нашей памяти, как любой из тех, кто пал в борьбе с фашизмом.
Мне, кстати, сразу же после победного сорок пятого года довелось побывать в Батуми. И я, признаться, долго колебался, идти ли к несчастной матери Гриши Захарова, потерявшей своего единственного сына? Что скажу ей в утешение? Но все же решился... Отыскал нужный дом, стены которого были увиты гибкими виноградными лозами. На мой стук вышла немолодая грузинка, одетая во все черное. Это и была мать Гриши. Я назвал себя и тут же понял, что она хорошо знает мое имя. Но не оживились подернутые скорбью материнские глаза... Молча, со строгим лицом выслушала она мой рассказ, как ее сын лежал у нас в госпитале, как ценой невероятных


тренировок сумел добиться возвращения на фронт, как потом пришло к нам письмо от его сослуживца... Ни одного вопроса не было задано мне. Мать все хорошо знала, обо всем передумала, все было пережито ею... Некоторое время мы молчали. И в эти минуты очень уж громким и совершенно лишним казался шум улицы. Я, сославшись на занятость, сказал, что мне, к сожалению, нужно уходить, и тихо прикрыл за собой дверь...
Был жаркий южный день, когда в расплавленном небе плавало тоже расплавленное солнце, а синева у горизонта сливалась с лазурью моря, и белый пароход уходил вдаль. Белые аккуратные домики приморского города стояли в тени развесистых каштанов и густых акаций. Молодые, с загорелыми лицами моряки, позванивая медалями на ослепительных форменках, шли мне навстречу... И я думал, что совсем недавно здесь бегал черноволосый резвый мальчик по имени Гриша. А затем, уже юношей, он гулял тут под руку с любимой девушкой, и счастливая мать встречала его у калитки. Сын отвечал ей любовью, был светлым животворным лучиком в ее, в общем-то, нелегкой жизни: муж — заместитель начальника погранзаставы — погиб еще в двадцатые годы.
Бедная мать! При встрече со мной в ней боролись два противоречивых чувства: с одной стороны, природное гостеприимство требовало радушно принять меня, врача, который заботливо лечил ее сына; с другой, сердце говорило ей, что именно я своим лечением стал невольным виновником гибели Гриши. Зачем я старался? Чтобы вылечить и снова послать под пули?! Зачем же сам Гриша так изнурял себя, терпел боль и страдания? Чтобы никогда не вернуться в материнский дом?!
Я вышел к морю, сел на камень, смотрел на набегающие волны, слушал мерный шум прибоя... У моря чудный дар: возле него становишься собраннее и спокойнее, то, что до этого тревожило тебя, тут как бы становится яснее, недавняя тревога уступает место уверенности. Нет, думал я, Гриша Захаров иначе поступить не мог. Когда Отчизна в опасности, выгоды Для себя не ищут! И не она ли сама научила его главному: благородству, чистоте, тому, что в своей сыновней любви он был одинаково предан — и матери и Родине. И я, как хирург, по отношению к Грише и ко многим-многим другим всего-навсего лишь честно исполнял свой долг...
Во время блокады мы исполняли роль госпиталя глубокого ть1ла. У нас до полного излечения находились раненые, получившие первичную медицинскую обработку в полевых услови- ях. Одновременно в период оживления боевых операций мы сами находились на положении медсанбатов. Раненых бойцов


ФЕДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
привозили в наш госпиталь прямо из окопов или с плацдарма наступления...
Одним из таких экстренно поступивших был Василий Иванович Лебедев, чьи стихи обо мне впоследствии будут опубликованы в госпитальной стенгазете. Но о стихах позже.
Лебедева доставили, как говорится, чуть тепленького: в момент атаки он был прошит автоматной очередью, повредившей ему кости таза, мочевой пузырь, кишечник. За восемнадцать часов, которые прошли с тех пор, как его подобрали на поле боя, у солдата начались мочевые затеки, создавалась реальная угроза перитонита.
И Лебедев мне запомнился не только своими стихами, но и тем еще, что операция у него совпала с одной из наиболее мощных бомбежек.
Многое предстояло сделать: обнаружить раны мочевого пузыря, зашить их и наладить трубочку для оттока, обнаружить ранение прямой кишки и ушить его... Работа длительная, кропотливая! В самый разгар операции раздался сигнал воздушной тревоги. Но разве отойдешь от такого раненого! И мы продолжали работать... Сначала послышался лихорадочный перестук зениток, затем нарастающий рев авиационных двигателей, вой крупных бомб и близкие взрывы. Падают, проклятые, рядом и — все ближе! Вдруг одна из них взорвалась прямо на улице Салтыкова-Щедрина, метрах в двухстах от операционной: осколки стекол и щепки от рам со свистом полетели в нас и на лежащего на столе раненого. Мы невольно склонились над ним, закрывая операционное поле от смерча из дробленого стекла и кирпичной пыли. И тут же, через минуту, другой взрыв: комната закачалась, как корабль на волнах. Весь многоэтажный угол здания и вся наружная стена операционной кафедры неотложной хирургии, что находилась в соседнем крыле, отвалились, и операционная предстала перед нашими пораженными взорами как бы в разрезе, с выходом прямо на улицу...
А поблизости из воронки бил огромный, разбрасывающий брызги фонтан метра на три в высоту. Оказывается, бомба повредила трубопровод, снабжающий водой наш район. Стремительные потоки неслись по тротуару... И к слову заметить, долго нам после приходилось ходить с ведрами в руках в соседние здания, подземные коммуникации которых не пострадали.
...Но требовал внимания раненый, и мы, оправившись от потрясения, освободившись от осколков стекла и мусора, продолжали операцию.
Он, Лебедев, задал нам хлопот! В послеоперационный период долго выводили его из шока, а позднее зорко наблюдали за трубками, которые были вставлены у него для предупреж¬


дения затеков. Частые перевязки, многочисленные хирургические манипуляции, неослабное внимание к нему, пока через длительное время не наступило улучшение... Выздоровлению способствовали и природный могучий организм, и упорство самого Лебедева, его стремление во что бы то ни стало одолеть недуг. И как только он поднялся на ноги, мы увидели, что это за деятельный человек! Он органически не мог переносить безделья: красил и ремонтировал госпитальную мебель, делал дополнительную электропроводку, приходил помогать в операционной и перевязочной. В палатах по его инициативе были избраны старшие, которым вменялось в обязанность следить за порядком, чистотой, организацией помощи самым слабым.
Я думал, что Лебедев из фабрично-заводских мастеровых людей, но, как выяснилось, он учитель, считающий свою профессию самой главной и важной в жизни.
А рифмованные строки, что посвятил мне Василий Иванович Лебедев в стенгазете, тронули меня, конечно, своей сердечной искренностью, как трогает любое внимание, когда кто-то со стороны видит и одобряет твою работу. Такое внимание как награда. И, простится мне, что я не собственного восхваления ради, а как память о незабываемом прошлом приведу отрывок из стихотворного сочинения защитника Ленинграда Лебедева. Назывались стихи «Кто он?» и адресовались Ф. Г. Углову:
Он среднего роста, жгучий брюнет,
Всегда чисто выбрит, опрятно одет.
Тридцать шесть — его возраст. И он Как будто с профессией вместе рожден...
Сколько чудесных историй с ним связано,
Сколько людей ему жизнью обязано.
И так далее, строф двенадцать, в которых была «зарифмована» не только моя хирургическая работа в военных условиях, но — мимо чего никак не мог пройти учитель! — и педагогическая. Да-да, мы в самые тяжелые месяцы не забывали, что наш госпиталь открыт при Институте усовершенствования врачей: считали своим долгом вести занятия по специализации и усовершенствованию медицинских работников по хирургии, и главным образом по военно-полевой хирургии. Ведь фронт так нуждался в хирургах, умеющих в условиях медсанбата оказать экстренную помощь, поставить точный диагноз, установить показания для операции. В эту пору в клинике не было Николая Николаевича Петрова, он находился на Большой земле, в эвакуации. Его замещал И. Д. Аникин, который изредка читал
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ N0 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
лекции, а в практические дела не вмешивался, и по сути вся врачебная и педагогическая деятельность лежала на плечах доцентов и ассистентов, оставшихся по одному-два на отделение.
И мы, несмотря на нашу занятость в госпитале, наперекор блокадным лишениям продолжали заниматься научной работой. В первые месяцы, когда еще не было жестокого голода, и после окончания голодной зимы проводили серьезные клинические наблюдения и даже эксперименты. Я за годы войны опубликовал девять научных работ, главным образом о фронтовых ранениях в грудную клетку. Стремился разобраться сам и одновременно помочь другим врачам решить вопросы, которые ставила перед медициной война с ее жестокими средствами массового поражения.
Среди различных групп пострадавших на поле боя много хлопот и неожиданностей доставляли нам те, у которых были проникающие ранения грудной клетки, особенно после открытого пневмоторакса. Еще в финскую кампанию у некоторых раненных в грудь, задержанных в медсанбате на долгое время, мы наблюдали случаи расхождения швов и повторный открытый пневмоторакс. В блокаду же, когда скудное питание и авитаминоз мешали нормальному заживлению тканей, это стало обычным явлением. И такие раненые, по существу, становились мучениками. А вместе с ними мучениками были и врачи, не знавшие, как эффективно помочь подопечным, что же делать, когда у них раны расползаются... Долгие напряженные дни проходили, пока мы, повторно переливая таким раненым кровь, постоянно откачивая гной, налаживая дренажи, вновь и вновь ушивая рану, не выводили их из тяжелого состояния. Это при благоприятном исходе...
В эти же месяцы, выкраивая свободные минуты, я возвращался к страницам своей монографии, той самой — об опыте хирургической работы в условиях дивизионного пункта медицинской помощи. Под рукой были почти все данные отдаленных результатов, и я с увлечением изучал, систематизировал и описывал их. Такая сверхнагрузка — госпиталь, преподавание, научные занятия — помогала мне быть собраннее и тверже в блокадных опасностях. Во всяком случае, в часы невольного упадка или усталости (все мы люди!) я спасался ею, работой...
Еще до отъезда на Большую землю монографию успел прочитать Николай Николаевич, похвально отозвался о ней и написал письмо Петру Андреевичу Куприянову, ведающему делами медицинского издательства, с просьбой напечатать ее. Он указывал в этом письме-рекомендации, что хотя уже первые месяцы Великой Отечественной войны изменили многие наши представления о военно-полевой хирургической


деятельности, тем не менее опыт медсанбата с отдаленными результатами будет поучителен.
К сожалению, Куприянов, продержав рукопись у себя довольно долго, почему-то отнесся к ней более чем сдержанно, туманно ответив мне, что в настоящее время рекомендовать ее для печати не может. А так как его мнение в таких вопросах считалось тогда решающим, окончательным, книга света не увидела.
Не повезло монографии и после войны. Получившая высокие отзывы некоторых видных военно-полевых хирургов, даже главного хирурга нашей армии профессора А. А. Вишневского, она была отклонена Медгизом на том основании, что в портфеле издательства имеются десятки трудов по лечению раненых в Великую Отечественную войну: справиться бы с их изданием... А я, хотя и надеялся до последнего на выход книги, в которую вложил столько сил и труда, отнесся к этому «удару судьбы» в общем-то спокойно. Наверное, потому, что работа над первой в жизни книгой, сам процесс творчества, незабываемые минуты вдохновения дали мне много радости и, главное, научили, как нужно писать. Может, поэтому моя докторская диссертация и последующие монографии создавались на удивление легко, без натуги, с непокидающим ощущением душевного подъема. А кроме того, эта неизданная книга была моим добрым товарищем в дни блокады: сколько ночей, кутаясь в пальто, отгоняя назойливые мысли о еде, я провел над ее страницами!
Но даже в самую, казалось бы, безысходную пору, в последние месяцы 1941-го и первые месяцы 1942 года, особенно жестокие из-за страшного голода, в городе можно было услышать бодрое слово, веселую шутку и, конечно, песню. Ленинградцы держались, народ не поддавался унынию! Работали театры, в нетопленых концертных залах слушатели сидели в верхней одежде и рукавицах. И каждый праздник — та же встреча нового, сорок второго года — оставался праздником...
До конца дней не забыть этого первого военного Нового года! Истощенные до предела, измученные обстрелами и бомбежками, мы все же стремились отметить его как можно радостнее. Я был приглашен в гости своим давним другом Николаем Ивановичем Потаповым, работавшим на административно-хозяйственной должности в Пушкинском театре.
Поздно вечером я пошел в театр, в здании которого, в одной из комнат, отапливаемой небольшой печуркой, жили супруги Потаповы. В портфеле я нес немного хлеба и флакончик касторки. Катерина Тимофеевна приготовила деликатес тех Дней: замесила лепешки из жмыха пополам с отрубями. Поджаренные на касторке, эти лепешки божественно хрустели на
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ го БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
зубах! Были они микроскопических размеров, и каждому досталось по три штучки, ели, растягивая удовольствие... Кроме того, имелось немного разведенного спирта, сильно отдающего бензином, как раз по рюмке. Можно было сказать тост. А тосты произносились за Ленинград, за наших близких... И, придвинувшись вплотную к горящему огню, говорили, говорили, мечтая о том, как чудесно встретим первый послевоенный Новый год, какой разнообразный стол, не хуже довоенного, будет перед нами... Николай Иванович, оживившись, перешел на забавные театральные анекдоты, и мы так раскованно и заразительно смеялись, как давно никто из нас не смеялся!
Наша дружба с Николаем Ивановичем Потаповым, выдержавшая испытание блокадой, окрепшая в те месяцы, продолжается и поныне.
Блокада была снята в январе 1944 года. Это явилось для нас предвестником скорой окончательной победы. Многолюдней стало на улицах, возвращались те, кто находился в эвакуации. И хотя по всей стране жизнь тогда была одинаково трудной, люди чуть ли не везде жили впроголодь, приезжающие в город резко отличались от дистрофичных блокадников... И город быстро залечивал свои фронтовые раны, ленинградцы восстанавливали все, что поддавалось восстановлению без капитального строительства. Уже к концу войны не осталось ни одного дома со следами обстрела и бомбежки, и только сгоревший госпиталь на Суворовском проспекте долго являл собой печальный вид, мрачно возвышаясь полуразрушенными стенами со слепыми провалами окон. Его вернули к жизни лишь в пятидесятые годы.
В том, сорок четвертом, коренным образом изменилась тональность сводок Информбюро — теперь в них звучала спокойная уверенность в близкой гибели фашизма. И хотя смерть с не меньшим (если не с большим) ожесточением гуляла на просторах войны и десятки тысяч матерей и жен еще будут безутешно рыдать над свежими похоронками, страна уже налаживала мирную жизнь. До солнечной весны 1945 года оставались считаные месяцы...
Глава 12 КОМУ-ТО НУЖНО НАЧИНАТЬ...
Сразу же после победы началась перестройка всей работы клиники на мирный лад. Приехали из-за Урала и из среднеазиатских республик профессора и доценты. Многие же, осо¬


бенно кто помоложе, возвращались из армии. Госпиталь был закрыт, в коридорах института появились первые курсанты, прибывающие из разных городов страны для изучения вопросов мирной хирургии. Жизнь, как всегда, торопила: новые дни — новые насущные требования.
И все мы смотрели друг на друга чуть ли не с радостным изумлением: преодолели, выстояли! Только многих-многих нет с нами... Торжество и скорбь — они были рядом.
Война с фашизмом возвысила представление о России, о русском народе. Сделав их безгранично широкими и многообъемлющими. Русскими враги называли всех бойцов нашей многонациональной армии, одетых в краснозвездную советскую форму, кто бы это ни был: туркмен или армянин, бурят или представитель любой другой народности СССР. И вполне понятно, от силы и крепости, от сплоченности самого русского народа зависела целостность, а отсюда и независимость всей Страны Советов. Это тоже подтвердила война.
Я пишу сейчас об этом, думая, как важно воспитывать и развивать благородное чувство национальной гордости, любви ко всему родному, к лучшим народным традициям и обычаям в молодежи. В этом — преемственность отцов и детей, в этом залог вечной молодости нации.
...Среди раненых, которые после закрытия госпиталя дольше других оставались в нашей клинике, были те, у кого в легких сидели осколки. Вокруг осколка образовывался абсцесс, и мы понимали: вылечить можно, лишь удалив часть легкого. И другое понимали: мы к такому пока не готовы...
Именно к этому времени — в конце 1946 года — поступила в клинику Вера Игнатьева, которая нуждалась в большой и опасной операции — удалении части легкого. Тут мне приходится отослать читателей к первым страницам книги. Там, если помните, рассказывается про Веру Игнатьевну и про то, как я решился приступить к операциям, которые у нас в стране, если кто и пробовал делать, результаты получал неутешительные... Кому-то нужно было начинать! Тем более что проблема диктовалась самой жизнью. Ее ставили и продолжали ставить перед хирургом больные люди.
Правда, кое-кому это кажется странным и непонятным. Недавно рецензент Ю. Карелин, сам врач по образованию, в отзыве на мою рукопись так и написал: « Не потому же он занялся этой проблемой, что страдают люди от легочных болезней... Страданий и сейчас много, которые не лечатся хирургами...» Кстати, если быть точным, хирургом лечатся не страдания, а больные с их заболеваниями. Но суть тут не в точности сло- воупотребления, а в различии наших врачебных позиций.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ No БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
По мнению уважаемого рецензента, страдающие люди — это при разработке проблемы нечто второстепенное, не определяющее. Может быть, для кого и так... Для меня же, как я уже неоднократно подчеркивал в предыдущих главах, больной человек всегда был центральной, указующей фигурой. Только для его спасения шел я на освоение новых операций, если оказывалось, что в нашей стране такие больные не оперируются и никакой надежды у человека нет. Я не мог и не считал себя вправе беспомощно стоять у постели тех, кто обрекался на смерть из-за врачебного бессилия или неумения. В каждом случае проблема возникала передо мной не абстрактно, а конкретно — в образе определенного больного со своим именем, своей жизнью, своими горестями и надеждами.
Как уже рассказывал, подготовку к совершенно новой для себя операции начинал чисто теоретически — по отдельным статьям в наших и зарубежных журналах. Происходил, можно сказать, сбор золотых крупиц... Затем вел проработку техники операции на трупах и в эксперименте... А идя на саму операцию, отлично сознавал, что никто мне ни помочь, ни подсказать не сможет, я сам должен буду выпутываться из любого затруднительного положения.
Так, ради больных, которые к нам поступали и которых мы не знали, как надо лечить, я специально занялся изучением проблемы легочной патологии. А позже много труда потратил на разработку методики операций у людей, страдающих циррозом печени, слипчивым перикардитом и болезнями сердца.
Просматривая литературу по резекции легких, я невольно обратил внимание на несколько интересных статей и сообщений — особенно в американских медицинских журналах — по хирургии пищевода. Такие больные тоже приезжали к нам, и мы не знали, как радикально помочь им. Вставляли трубку для кормления в желудок и с чувством досадливой горечи на душе выписывали их из клиники... А люди готовы были на любую операцию — лишь бы был маленький проблеск надежды!
Тяжкие мучения от голода плюс непокидающий страх, что предстоит умереть голодной смертью, — вот удел больных раком пищевода. По мере роста опухоли перестает проходить густая пища, а затем и совсем жидкая... Что может быть ужаснее — при ясном сознании, при отчетливом понимании всей своей беды?
Однажды, когда я работал в Киренске, ко мне приехал из тайги, с охотничьего зимовья, седеющий, крайне истощенный мужчина и сказал, что несколько дней тому назад он проглотил кусок плохо пережеванного мяса и тот застрял у него в пи¬


щеводе. Он даже показал место, где его чувствовал... «А теперь, — жаловался приезжий, — не только ничего глотать не могу, чай не проходит... Ослобони, доктор, — просил он, — век буду за тебя Бога молить!»
Но что я, врач на далекой периферии, мог сделать? В то время операции на пищеводе не проводились даже в столичных клиниках... И как, с другой стороны, отпустить больного ни с чем? Это равносильно тому, что прямо сказать: иди и умирай! Может, попытаться извлечь застрявший кусок с помощью специальных щипцов, которые неизвестно каким образом оказались в нашем хирургическом наборе? Но придется орудовать вслепую, на большой глубине. И если вместо кусочка мяса захватишь кусочек стенки пищевода — это вызовет кровотечение или гнойное воспаление средостения. Что тоже приведет больного к гибели.
В подобных случаях хирург оказывается в сложном положении. Он хочет и должен помочь страдальцу. Однако операция хранит в себе угрозу смерти, и если больной действительно умрет, врача, возможно, не будут судить, но осуждать станут обязательно: не берись, мол, за то, что не умеешь! Так что отказать в этой ситуации легче. Хирург говорит, что техникой подобной операции не владеет, таких операций вообще не делают, а если делают, то лишь в специальных лечебных учреждениях, которые от нас за тридевять земель, и он, хирург, не может рисковать жизнью больного... Его поймут, с ним согласятся.
Когда же складывается ситуация, подобная той, о которой рассказываю, только собственная совесть да ответственность за судьбу больного толкают на поиски путей для спасения этого человека, заставляют идти на риск... И я тогда решил попытаться извлечь щипцами злосчастный кусочек мяса из пищевода, обрекавший таежного жителя на голодную смерть. При этом понимал, что если даже справлюсь с задуманным — для больного облегчение будет, скорее всего, временным. Если там в основе сужения пищевода образовалась опухоль, мы только отодвинем смерть, сделаем ее, может быть, не такой острой и жесткой.
В своих правилах хирургической деонтологии Н. Н. Петров писал, что вечной жизни мы больному дать не можем. «Наша задача заключается в том, чтобы продлить эту жизнь и сделать ее более приятной».
На сколько мы продлеваем жизнь — вопрос, конечно, очень важный. Но хоть на малый срок, как только позволяют наши вРачебные возможности, пусть на год, на полтора, пусть даже на неделю — это всегда благо. Спросите любого человека, что
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
он предпочтет: умереть сегодня или через неделю. Уверен, что любой выберет последнее. Этим и должен руководствоваться хирург в своих действиях у постели больного.
...Предупредив своего пациента-охотника и его родных о возможных осложнениях и опасности, получив от них согласие на операцию, я ввел длинные изогнутые щипцы в пищевод до того места, где конец щипцов уперся во что-то мягкое. Это мог быть кусочек мяса, но не исключалось, что это слизистая пищевода.
Щипцы шли назад вначале туго, но затем подались, и когда я извлек их — о радость! — на конце, между браншами, был зажат кусочек мяса величиной с небольшую сливу. Больной хриплым голосом попросил воды. Ему подали стакан. Он сделал вначале небольшой глоточек, подождал... затем глоток побольше, совсем большой... Несколько мгновений прислушивался, видимо, к тому, как жидкость проходит по пищеводу, и вдруг бухнулся передо мной на колени! Я от неожиданности так растерялся, что громко закричал на него: «Встаньте немедленно, а то милиционера позову!»
Этого больного я наблюдал несколько месяцев: чувствовал он себя хорошо, затруднений при глотании не ощущал. «Доктор, — говорил он мне, — я однажды в буран заплутал, замерзал, думал, что крышка, погиб, и не было так страшно, как от голода умереть...»
История хирургии хранит немало примеров, когда больные соглашались на любую операцию, зная, что надежда на благоприятный исход ничтожна. Самый маленький, крошечный шанс на спасение лучше, чем ничего... Серьезные же попытки избавить больных раком пищевода от страданий оперативным путем начались лишь в двадцатых годах нашего столетия. Однако все операции, как правило, кончались печально, и хирурги, предпринявшие их, после нескольких безуспешных попыток прекращали работу в этом направлении.
Наибольшее упорство в то время проявил известный немецкий хирург Зауербрух, руководящий клиникой в одном из городов Швейцарии. Он сделал сорок грудных операций на пищеводе, и все сорок его подопечных погибли. В швейцарский парламент поступил запрос: можно ли хирургу, в частности Зауербруху, разрешать проводить операции, от которых больные умирают? Парламент, обсудив этот вопрос, вынес решение в пользу врача. После этого Зауербрух осуществил еще несколько операций на пищеводе, и... прежний скорбный итог. От него, не выдержав поголовной смерти всех больных и травли, поднятой бульварными газетами, ушли любимые ученики — его постоянные ассистенты. Подавленный, разуве¬


рившийся Зауербрах вынужден был прекратить операции, так и не добившись излечения ни в одном случае...
Столь же печально окончились попытки операций при раке нижних отделов пищевода со стороны брюшной полости у нашего соотечественника профессора Сапожкова. Приблизительно такое же, как у Зауербруха, количество проведенных операций, и ни одного успешного результата. Профессор Сапожков, отчаявшись, также опустил руки. А отчаяться было от чего. Столько тратится сил, энергии, нервов. За каждой операцией — живой человек со своими надеждами, просьбами, с мольбой в измученных страданиями глазах — и все оказывается зря!
Обращает на себя внимание тот факт, что больные, хорошо осведомленные о гибели тех, кого оперировали раньше, не только продолжали давать согласие на операцию, но и настойчиво просили об этом. Какая же сила физических и моральных мучений должна быть у этих людей, если они, имея лишь малейшую надежду на излечение, решались на операцию. Вот почему, зная все это, думая над этим, я не мог пройти мимо сообщений о первых успешных операциях на пищеводе, проведенных хирургами США.
У американцев тогда уже при внутригрудных операциях было хорошо налажено обезболивание, а мы продолжали их делать под местной анестезией, что, разумеется, затрудняло работу хирурга и создавало дополнительные опасности для больного. Я старался прочитать всю доступную литературу по этому вопросу, и чем больше узнавал об удачах и просчетах, имевших место в освоение проблем хирургии пищевода, тем сильнее крепла во мне уверенность: этим можно заниматься в нашей клинике, я обязан попробовать... Николай Николаевич Петров, можно сказать, благословил: действуй! Было это так...
Среди других больных поступил в клинику шестидесятилетний инженер Н. И. Гущин, больной раком верхнего отдела желудка с переходом на пищевод. Причем захвачена уже была порядочная его часть. Обычно, если опухоль лишь достигла пищевода, мы удаляли желудок со стороны брюшной полости вместе с частью пищевода. Такие операции были уже обычными в практике Н. Н. Петрова и А. С. Чечулина. Но при распространении опухоли высоко по пищеводу больные признавались неоперабельными и выписывались домой. Так хотели поступить и с инженером Гущиным.
Когда я сказал больному, что операция не показана и ему придется уехать из клиники, он заплакал как ребенок, горько и безутешно.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Я понимаю, что такое не показана, — говорил он сквозь слезы. — Вы не хотите рисковать, а я дома умру голодной смертью. Ведь так? Я много читал о своей болезни, прежде чем решился обратиться к вам, я знаю, что медицина еще не очень готова к лечению таких, как я... Но попробуйте. Может, что выйдет, а не получится — судьба, значит, у меня такая. Ведь без операции конец близок. И не утешайте, нет, нет!..
Этот разговор с больным я передал учителю. Николай Николаевич пошел в палату сам.
— Вы настаиваете на операции? — спросил он.
— Да, — твердо ответил Гущин.
— А если мы вам поставим трубочку в желудок, чтобы вы могли питаться через нее? Это сравнительно безопасная операция, а от голода спасет...
— Нет, такое я считаю для человека противоестественным, — с прежней твердостью ответил больной. — Хочу есть нормально! И как бы трудна и опасна операция ни была, я готов к ней, и вот вам письмо, которое написал. В нем мое согласие, в нем все мои размышления на этот счет... Я, Николай Николаевич, уже прожил немалую жизнь и твердо осознаю, на что иду...
Николай Николаевич после твердого раздумья, обращаясь ко мне, сказал:
— Ну что ж, папенька, не возражаю: оперируйте его!
Вместе с Александром Сергеевичем Чечулиным мы тщательно, в деталях, обсудили весь план предстоящей операции, и когда, казалось, предусмотрели все возможные варианты ее, все осложнения, которые нас ожидают, пошли к учителю. Внимательно, не перебивая, выслушав нас, он долго молчал. Видно было, что мысленным взором как бы осматривал все операционное поле. Так командующий армией старается заранее предугадать исход небывалого доселе сражения...
— А что предпримите, если опухоль переросла в печень? — наконец спросил он.
— Если только край левой доли, иссечем его вместе с опухолью. А если окажется, что захвачен большой участок печени, от радикальной операции придется отказаться...
— Почему вы хотите оставить часть желудка, а не удалить его весь? Ведь операция от этого будет и легче и короче?
Я разъяснил, что, судя по отдельным сообщениям зарубежных хирургов, сохранение даже небольшой части желудка облегчает соединение его с пищеводом...
— Что ж, дерзайте, — напутствовал Николай Николаевич, удовлетворенный, по-видимому, нашим рассказом и ответами. — Когда-нибудь надо осваивать то, чего не умеем... Ни на


секунду не забывайте, какое значение будет иметь эта операция, если она удастся. Крайняя осторожность и одновременно уверенность должны быть сестрами в вашей работе. Теоретически, вижу, вы подготовлены, а уж что выйдет...
И он развел руками.
Остаток дня я посвятил разговору со старшей операционной сестрой Людмилой Николаевной Курчавовой. Блестящий специалист своего дела, она более двадцати лет работала с Николаем Николаевичем, понимала его не то что с полуслова — предугадывала каждое движение рук хирурга, безошибочно зная, какой инструмент подать в нужный момент... Она вместе с нами переживала за исход предстоящей операции, и сейчас мы советовались, что требуется подготовить к завтрашнему дню, стараясь не упустить ни большого, ни малого... Домой я уходил тоже, разумеется, захваченный думами о том же. Как тревожило оно, это слово: впервые... впервые!
Удаление части или всего желудка, как уже говорил, производилось в клинике нередко и обязательно со стороны живота. В случае с Гущиным нам предстояло идти через грудную клетку, так как опухоль, распространившись на несколько сантиметров по пищеводу, уходила в грудную полость. Удалить эту опухоль и восстановить проходимость пищевода и желудка можно было, следовательно, только вскрыв плевральную полость. То есть мы сознательно шли на открытый пневмоторакс, которого все хирурги боялись во все века! И к тому ж операцию предстояло провести без наркоза, без искусственной вентиляции легких, безо всего, что имеем сейчас и что позволяет делать раскрытие грудной клетки практически безопасным...
И не забыть, как собственное сердце сжималось тогда от самого обыкновенного страха: сумеем ли?! Нужны были немалые усилия воли, чтобы подавить этот страх, чтобы начисто исчез он, когда вся операционная бригада плотным кольцом °кружит лежащего на столе больного и предстоит сделать первый разрез...
Наутро, как всегда при большой ответственной операции, собрались все врачи клиники. Скамьи в амфитеатре операционной были тесно заняты врачами-курсантами. На меня и моих помощников — Чечулина и Мгалоблишвили — смотре- ли уважительно и... с сочувствием. Нашли вы, мол, для себя работенку, ребята, а вдруг да не по-вашему выйдет — на глазах У всех, а?! Даже Николай Николаевич то входил в операци- °иную, то выходил из нее, что свидетельствовало о его самом сильном волнении. И как только начали, он встал рядом, путь за мной, чтобы все хорошо видеть, и простоял так долгие пасы...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ OJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Сделали боковой разрез по ходу девятого ребра, которое тут же поднадкостнично удалили, зная, что оно снова восстановится (позднее мы научимся обходится без этого — не будем больше «ломать» ребра)... Вскрыли левую половину грудной клетки, и легкое, которое видим, сразу же перестало раздуваться: теперь больной дышит одним правым легким. И хотя мы старались впустить воздух в плевру медленно, через маленькое отверстие, тем не менее сердце, которое тоже видим, начинает биться поверхностно и часто, трепыхается, а сидящий у изголовья больного доктор В. Л. Ваневский с тревогой сообщает: давление упало до шестидесяти миллиметров — крайний предел шока, за которым следуют необратимые изменения. Прошу другого доктора, М. В. Троицкую, с которой, кстати сказать, проработали вместе почти всю блокаду, усилить подачу крови, ввести оперируемому противошоковые препараты. Тут же провели анестезию внутриплевральной полости и сделали перерыв, чтобы давление постепенно выровнялось... Николай Николаевич, с беспокойством спрашивавший Ваневского о давлении, давал советы и все время внимательно смотрел то на операционное поле, то на нас. Вот он знаком подозвал санитарку: та взяла чистую салфетку и, подойдя ко мне сзади, попросила разрешения вытереть пот со лба. Лишь теперь я почувствовал, что весь покрыт испариной, у моих ассистентов на лицах тоже крупные капли пота. И много раз еще нашей операционной санитарке Нюре приходилось с салфетками подходить к нам, сушить лица, но часто в ходе операции наступало такое напряжение, что нельзя было отвернуть лица от раны даже на две-три секунды...
Приподняв легкое кверху, подошли к средостению.
Самый центр человеческого организма... Дальше — позвоночник. Это место всегда было недосягаемо. Оно богато снабжено нервами, прикосновение к нему сразу же вызывает падение кровяного давления. Снова тщательное обезболивание, и с великой предосторожностью продвигаемся вперед... Нужно проникнуть внутрь средостения, освободить пищевод от окружающих тканей. А он густо оплетен крупными нервными ветками. Пересечем их — и как это скажется на больном?!
Опухоль, оказывается, распространилась по пищеводу на пять-шесть сантиметров выше желудка, дальше он чист. Значит, с этой стороны операция возможна. А как желудок? Новая анестезия средостения и диафрагмы, рассекаем диафрагму, ощупываем по очереди опухоль. Ясно: она захватила самый верхний отдел желудка, с печенью не спаяна, метастазов не видно... Что ж, операции быть! Слышу, как Чечулин, облегченно вздохнув, прошептал: «Ну, братцы, хоть не зря старались!»


Но самое сложное впереди.
Опять делаем перерыв в операции: давление у больного снова снизилось, и хорошо еще, что не так катастрофически, как до этого... Прикрыв рану салфеткой, ослабив ранорасшири- тель, садимся на подставленные нам табуреты. Николай Николаевич распорядился, чтобы принесли крепкого сладкого чаю. Нюра осторожно приподняла наши маски: мы с жадностью выпили бодрящий напиток... И за работу! Теперь самая длительная и опасная часть операции: следует освободить желудок ото всех связей, перевязать и пересечь идущие к нему сосуды, и все это в глубине, в тесной щели, где нет простора пальцам! А тут вновь тревожные сигналы от Ваневского: давление упало, зрачки расширились... Тяжелое кислородное голодание!
Разве передашь на словах все то, что чувствует хирург в такие моменты! Разве передашь степень его обостренного напряжения, напряжения мышц и нервов? Ни с какой другой не сравнима наша профессия. Недаром же во врачебной среде бытует вполне справедливая профессиональная поговорка: «Хирург умирает с каждым оперируемым больным...»
Четыре часа оперировали мы Гущина, и я, вкратце рассказав о каких-то моментах этой уникальной по тому времени операции, действительно не в состоянии описать на бумаге всю ее необычайность и все те огромные затраты душевных и физических сил, что взяла она у всех участников операционной бригады. Но это скоро забылось. Навсегда лишь осталось ощущение радости: мы выиграли бой! То, что, по существу, еще никому ни разу не удавалось, нами наконец было достигнуто. Больной после тяжелых для него послеоперационных Дней поправился, уже через неделю глотал сначала жидкую, а затем и густую пищу. Мы выступили с сообщением на заседании Пироговского общества с демонстрацией больного, и наша информация была встречена аплодисментами. Ведь сделан первый шаг в освоении трудного раздела хирургии! К этой поре, месяцами позже, сообщения о проведении подобных операций стали поступать и от некоторых хирургов Москвы...
Нужно было видеть счастливое лицо Гущина, когда мы про- вожали инженера домой! Сердечно поблагодарив каждого из нас, он все же не преминул... упрекнуть меня. Я, дескать, хотел ньтисать его из клиники без операции, на верную смерть, и было бы так, не уговори он меня оперировать его!..
Я понимал, достигнутое — только начало... По сути, при эт°и операции мы лишь слегка удалились от желудка, резекцию которого через брюшную полость успешно проводили
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ UJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
некоторые хирурги. Особенно профессор А. Г. Савиных из Томска славился своей виртуозностью в этом деле. Но через грудную клетку (что осуществили мы) производить такую операцию более надежно и радикально, это было бесспорно.
И другое представлялось бесспорным: операции на нижнем отрезке пищевода намного легче, чем в том случае, когда опухоль располагается высоко. Если опухоль образовалась на десять-двенадцать сантиметров выше диафрагмы, она оказывается прикрытой дугой аорты. Чтобы отсечь пищевод выше опухоли, нужно извлечь его из узкой щели, ограниченной той же дугой аорты, позвоночником и двумя плеврами, одна из которых уже вскрыта. Случайно прорвешь вторую плевру (а это очень легко сделать), у больного моментально наступит смерть от двухстороннего пневмоторакса... Если так же случайно поранишь дугу аорты, тесно спаянную с пищеводом, неизбежна гибель оперируемого от неудержимого кровотечения... И так на каждом шагу!
Пищевод, к примеру, благополучно отделен от окружающих тканей, предстоит отсечь его от желудка и протащить через тоннель, образованный аортой, позвоночником и плеврой. Но отсеченная, открытая часть пищевода, проходя по тоннелю, способна внести инфекцию в средостение. Медиастинит — гнойное воспаление средостения! Осложнение почти всегда со смертельным исходом...
Однако, допустим, мы благополучно протащили отрезок пищевода через тоннель... Что делать дальше? Сшивать с желудком? Но это под самым куполом плевры, почти у шеи! Дотянется ли туда желудок? Можно ли наложить соустье, удержатся ли швы? И как будет вести себя желудок в этом месте?
Вот они, вопросы, что мучили меня в те месяцы. Никто в нашей стране таких операций не делал — разъяснений ни от кого ждать не приходилось. Появляющаяся в журналах информация американцев была очень скупой: сообщали, что состоялась такая-то операция, несколько общих фраз о ней, нередко фотография прооперированного больного — и все.
И вдруг ободряющее известие от профессора В. И. Казанского! Им благополучно проведена операция, при которой он, удалив опухоль, концы пищевода вывел наружу: верхний — на шею, нижний — в брюшную стенку. Позднее оба отрезка нужно соединить с помощью трубки, сделанной из кожи... И нам попробовать так?
В это время мы приняли в клинику рабочего одного из ведущих ленинградских заводов Павла Ивановича Царькова, после бесед с которым я понял, какой это культурный, начитанный и во всех отношениях милый человек. Он, его жена


и дочь чудом выжили в блокаду, перенеся тяжелую дистрофию. Оправившись от нее, повеселели, в доме стало достаточно продуктов. Когда война уже кончилась, Павел Иванович стал замечать, что у него неладное с пищеводом: даже тщательно прожеванная и смоченная пища проходит с трудом... Врач заводской поликлиники не мог сказать ничего определенного, прописал какое-то лекарство, от которого сохло во рту и облегчение было незначительным и кратковременным. Он посоветовал обратиться к хирургу...
Хирург, внимательно выслушав, тут же направил Павла Ивановича в рентгеновский кабинет. Когда же врач взглянул на готовый снимок, от Павла Ивановича не ускользнуло, что глаза его дрогнули то ли в удивлении, то ли в испуге. Он долго молчал, глядя мимо своего пациента, рассеянно барабанил пальцами по крышке стола... «Вот что, товарищ Царьков, — наконец проговорил он, — как мужчина мужчине скажу: положение серьезное. Нужна операция. А возьмется ли ее кто делать, не знаю. Дам совет: попытайтесь обратиться к доценту Углову. Он недавно демонстрировал в Обществе больного с похожим заболеванием. Правда, с похожим, но не с таким. Сходите к нему!»
Все это я услышал из уст Павла Ивановича, когда он появился в моем кабинете.
При обследовании мы установили, что опухоль расположена в самом трудном для операции месте — в средней части пищевода, как раз на уровне дуги аорты. У Павла Ивановича уже еле-еле проходила в желудок вода. Николай Николаевич, беседуя с ним, сказал:
— Я, голубчик, таких операций не берусь делать, годы ушли... А доктор Углов, пожалуй, может попробовать.
И обратился ко мне:
— Ну что, папенька, ответим больному?
— Придется браться, — отозвался я, — выхода нет...
— Есть выход, — возразил Николай Николаевич. — Как другим: наложить трубочку в желудок...
~~ Нет, нет, — запротестовал Павел Иванович с той же горячностью, как когда-то не соглашался на подобное инженер Гущин. — Пусть Федор Григорьевич делает радикальную операцию. Я даю свое согласие!
За время подготовки Царькова к операции я не один вечер провел у его кровати. В разговорах с ним ярко вырисовывался самобытный характер кадрового высококвалифицированного рабочего, влюбленного в завод, в свою профессию. О заводе °н мог рассказывать часами как об удивительно прекрасном творении человеческих рук, пытливого человеческого ума.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ои БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Завод в его рассказах вставал как живой, постоянно работающий и развивающийся диковинный сильный организм, вся деятельность которого направлена на улучшение жизни, на «производство добра». Так мог говорить о своей работе лишь мастер.
Ежедневно к Павлу Ивановичу приходила его дочь Катя, лет девятнадцати, тоже заводская работница. По тому, какие книги она приносила отцу, замечалось, дома у Царькова знают толк в литературе. Помню, Павел Иванович обратил мое внимание на произведения Сергеева-Ценского.
— Почти ничего не читали? — изумился он и тут же досадливо свел брови: — Впрочем, не вы один... Многие мне так же отвечали. Странно, такой большой, глыбистый, можно сказать, русский писатель, такой патриот Отечества, а издают мало... Книги Ценского нужны народу, а до народа не доходят. Странно и обидно!..
По сей день я благодарен ленинградскому рабочему Павлу Ивановичу Царькову за то, что он открыл мне такого замечательного писателя, чьи произведения теперь в нашей семье — одни из самых почетных и любимейших. Это в самом деле писатель редкого таланта и высокого благородства — в смысле служения светлым идеалам...
Накануне операции отцу Катя сказала мне:
— Федор Григорьевич, ни я, ни мама даже представить себе не можем, что с папой вдруг что-то случится...
Я постарался успокоить ее. Но что мог обещать? Единственное, что владело мной, это страстное желание, чтобы Павел Иванович выжил, и я готовился быть ему помощником в этом...
Ассистировали, как я уже привык, Чечулин и Мгалоблиш- вили. Операция проходила труднее, чем предполагали, была травматичной, мы долго переливали больному кровь, чтобы предотвратить наступление шока.
Я не пошел даже ночевать домой, прикорнул в кабинете, то и дело заходил в палату, где лежал Павел Иванович. Какой наградой мне за все волнения была его слабая улыбка, которой он встретил меня уже на следующий день! Мы начали усиленно подкармливать его посредством трубки, введенной в желудок. Увидев ее первый раз, Павел Иванович прошептал с отчаянием:
— Я же просил, Федор Григорьевич, зачем мне такая жизнь — с трубкой?
— Она поставлена временно, — успокоил я. — Окрепнете немного, сделаем другую операцию, и будете глотать нормально.
— По-человечески. — Опять слабая улыбка тронула его губы.


Предстояло ждать, когда больной оправится, наберется сил.
Но выздоровление затягивалось... Температура, которая в первые два-три дня, как правило, высоко поднимается, должна иметь тенденцию к снижению. Но у больного она не только не падала, а, наоборот, каждый вечер подскакивала все выше. Стала ухудшаться кровь. Пугающе обнаружились признаки, свидетельствующие о возникновении опасной инфекции. И как ни был тяжел больной, пришлось взять его в рентгеновский кабинет. Здесь обнаружили в плевральной полости, на оперированной стороне, большое количество жидкости. В перевязочной, куда быстренько доставили Царькова, сделали пунктирование. Оказался гной. Эмпиема плевры! Досадное осложнение как результат нашей неопытности при такого рода операциях...
Приняли самые энергичные меры. Ежедневно производили проколы и откачивали гной. Но в нем уже были сгустки свернувшейся крови, и через иглу они не отходили. Пришлось резецировать ребро, вставить трубочку... Облегчения не наступало. Павел Иванович таял на глазах, и невыносимо мучительно было это видеть. В палате меня выжидательно встречали глубоко запавшие от горя и бессонных ночей глаза Кати Царьковой, дежурившей у постели любимого отца. Он и скончался на ее руках после трех месяцев нашей борьбы за его жизнь. И хотя я не услышал ни от Кати, ни от кого другого ни одного упрека, чувство вины не покидало меня.
И, бог ты мой, сколько раз бывало такое, уже писал об этом и, наверное, еще буду писать и говорить... Сердце хирурга в незаживающих рубцах и занозах, неспокойное оно и измученное...
Не покидали мысли: как мог не предусмотреть такого осложнения, почему не сделал того-то и того-то? Хотя по зрелом размышлении становится ясно, что всего предвидеть при подобной большой и сложной операции невозможно. Да и само это осложнение — не смертельное, оно поддается лечению. На Павле Ивановиче Царькове осложнение отразилось тяжело из-за недавно перенесенной дистрофии. У ослабленных больных, следует заметить, любое осложнение, как правило, приводит к печальному концу.
Но, конечно, никакие самоутешения не могли сгладить тягостного ощущения на душе от этой потери... Я снова с головой залез в книги, и чем больше читал и раздумывал, тем сильнее казалась мне необоснованной сделанная Царькову операция. В самом деле... Мы провели исключительно трав- Матичную и опасную операцию, от которой больной чуть не
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ оо БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
погиб на операционном столе и в первые сутки после нее. Что ждало бы его позже? В течение нескольких месяцев он бы питался с помощью трубки, а в это время слюна у него текла бы на грудь. И неопрятно, и тяжело для больного. Значит, нужна вторая операция: соединить отрезки пищевода с помощью живого тоннеля, сделанного из кожи. Однако по опыту подобных операций при ожогах мы знали, что они чаще всего заканчиваются неудачно, приходится повторять их... Допустимо ли такое для истощенных раковых больных? Вряд ли. А что это возможно, подтверждает опубликованное сообщение о подобной операции, сделанной американским хирургом Гарлоком. Правда, у него хороший интратрахеальный наркоз, которого у нас нет... Без него, естественно, будет в десять раз сложнее. Труднее, сложнее, но выполнимо. Должно быть выполнимо.
И я стал разрабатывать методику операций на пищеводе уже с учетом того, что она должна быть сделана обязательно в один этап.
Через несколько месяцев после смерти Царькова к нам поступил больной с точно такой же локализацией опухоли. Заручившись согласием самого больного и его близких, получив разрешение Николая Николаевича, мы в прежнем составе, той же бригадой, предприняли попытку одномоментной операции. Было невероятно затруднительно провести ее под местной анестезией: несколько раз кровяное давление у оперируемого падало до критической черты, мы вынуждены были делать длительные перерывы, повышая давление противошоковыми мерами: и в общей сложности операция заняла четыре часа. Завершив ее, буквально валились с ног от усталости. Но были удовлетворены: сделали все, что задумали. Удалили пораженную часть пищевода, вывели верхнюю его часть из-под дуги аорты, ввели желудок в плевральную полость и соединили его с пищеводом.
После операции, несмотря на то что были до предела измотаны, мы ни на час не оставляли больного — дежурили возле него. Он был в плохом состоянии. И как ни старались разными средствами придать ему силы — не удалось. Скончался на четвертый день... На вскрытии причину смерти установить не смогли. Операция была сделана правильно, все швы хорошо держали, пневмоторакса с другой стороны не обнаружили... Несчастный, видимо, умер от травматичности самой операции.
Очередная неудача к прежней горечи и прежним сомнениям добавила чувство уныния. Николай Николаевич тут же, на следующий день, распорядился выписать из клиники всех больных раком пищевода как неоперабельных.


Вечером мы вышли из клиники вместе с Чечулиным и долго шли молча, думая, наверное, об одном и том же.
— Как, Федя, не усомнился? — вдруг спросил он. — Не опустились руки?
— Как видишь, Саша, прежние они, — ответил я, показывая ладони.
— Выходит, повоюем?
— Иначе не мыслю.
— Тогда к твоим вот тебе моя рука! — Его рукопожатие было крепким, ободряющим, как обещание в трудностях находиться рядом.
А жизнь клиники шла своим чередом. Научные планы, обновляемые ежегодно, новые темы работ, новые поиски... Николай Николаевич, как всегда, строго требовал от нас лишь совершенно объективных данных, полученных на основе беспристрастного изучения фактов; не уставал повторять, что для науки одинаково важны как положительные данные, так и отрицательные — лишь бы они были точны и честны. Я после двух удачных операций (на легких — у Веры Игнатьевой, на кардиальном отделе пищевода — у П. И. Гущина) усиленно продолжал изучение этих разделов хирургии. Больных, которые настойчиво просили о таких операциях, в то время (1946—1947 годы) поступало в клинику много. Николай Нико- ^ лаевич, всячески поддерживавший наши начинания в хирургии легких и пищевода, стремился, с одной стороны, оградить своих учеников от неудач, с другой — вместе с нами искал пути к новым попыткам... Вопрос ставился так: на первых порах не нужно брать на операцию очень тяжелых больных. Неуспех при операции у них надолго отодвинет возможность оперировать более крепких людей.
Но одно дело планировать, сидя в кабинете или в библиотеке за книгой, другое дело — шумно врывающаяся в двери клиники сама жизнь. Она заставляет оставлять в стороне все холодные рассуждения, и мы поступаем так, как подсказывают нам чувства и совесть.
Так совершенно неожиданно для нас самих пришлось принять в клинику больного в крайне тяжелом состоянии...
Михаил Иванович Тропин работал бухгалтером в леспромхозе карельского поселка Лахденпохья. В свои шестьдесят лет °н не знал, что такое болезни, а если, случалось, подхватывал простуду, парился в собственной баньке и пил чай с малиновым вареньем, а потом укрывался медвежьей полостью... Наутро знакомой дорогой шел в контору. И когда подписы- вал документы на выплату кому-либо денег по медицинскому
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бюллетеню, качал головой, словно недоумевая, как это люди умудряются болеть. Казалось, что долгий и надежный век отпущен ему судьбой.
Но однажды, торопясь на службу, он проглотил кусок жесткого мяса, не разжевав его как следует. Проглотил и тут же почувствовал: кусок застрял в пищеводе. Стал пить воду, много пил, и в конце концов кусочек сдвинулся, прошел вниз, оставляя после себя след жгучей боли. Дня два после этого ощущалось жжение за грудиной. А потом все забылось, но, как оказалось, до поры до времени. Стал Михаил Иванович замечать, что боли, впервые возникшие в тот злополучный день, нет-нет да появляются. Особенно если случалось глотать что-нибудь твердое...
Когда я увидел его перед собой, он не ел и не пил уже восьмые сутки. Худой, совершенно обессиленный, с черными провалами глаз, он сразу же напомнил мне того таежного охотника из Киренска, у которого я вытаскивал из пищевода застрявший кусочек мяса щипцами... Но тут было пострашнее.
Сам повел его в рентгеновский кабинет к нашему доброму товарищу во всех начинаниях Андрею Андреевичу Коли- ниченко. Если того требовали интересы больного, интересы дела, Андрей Андреевич никогда не считался со временем, мог трудиться над рентгеновскими снимками и бронхограммами до поздней ночи. Они получались у него самого высокого качества, были безупречными. А ведь как много значит хороший снимок для правильного диагноза!
Тут, несколько отвлекаясь, я должен снова повторить: в клинике Петрова был завидный во всех отношениях, очень дружный коллектив, и все, от руководителя до рядовых ординаторов, отличались преданностью медицине, не за страх, а за совесть служили благородному делу лечения больных. Дух энтузиазма, творчества, большой уважительности друг к другу царил в то время здесь. Равнялись, разумеется, на Николая Николаевича, а он был к каждому из нас по-отцовски взыскателен и добр. Когда я прочитал у А. П. Чехова: «Профессия врача — это подвиг; она требует чистоты души и помыслов. Надо быть ясным умственно, чистым нравственно и опрятным физически», я прежде всего подумал о своем учителе. Всегда и во всем он был именно таким и того же требовал от нас. И я буду безмерно рад, если моя книга, помимо всего другого, станет служить доброй памяти Николая Николаевича Петрова — выдающегося русского хирурга, так много сделавшего для страдающих людей! Я оставляю за собой право еще — в каких-то других подробностях — рассказать об этом замечательном человеке.


...Тогда же, в рентгеновском кабинете, Андрей Андреевич, дав больному небольшой глоток жидкого бария, показал мне, что тот остановился в средней трети пищевода. Ни одной капли не прошло в желудок! Опухоль располагалась в самом опасном, самом неблагоприятном для операции месте. Вместе с Колиниченко и подошедшим сюда же Чечулиным мы долго сидели перед снимком пищевода. Было о чем поразмышлять... Ведь после двух неудач нам так хотелось подобрать для операции «удобного» больного! Случись, вслед за теми двумя, третья неудача — надолго, может, навсегда отодвинется разрешение этой задачи, которая пока еще была со столькими неизвестными!
Однако, когда я пришел к поджидавшему меня в кабинете Тропину, чтобы отказать ему в операции, увидел, что безысходность в его глазах при виде меня вдруг сменилась такой надеждой, что язык не повернулся передать ему наше решение. Сел напротив него и сказал:
— Михаил Иванович, операция на пищеводе сверхопасная. Она еще в хирургии не отработана. Ни у кого нет опыта. Вряд ли следует идти на такой риск.
— Хуже не будет, — ответил Тропин. — Если умру, мучениям конец. А так чего ждать?
— Я обязан сказать: почти никакой надежды, что удастся сохранить вам жизнь, — произнес я страшные по своей сути слова, давшиеся мне нелегко. Надеялся, что, может быть, они заставят больного отказаться от операции.
— Пусть, — отозвался он. — Вы сказали «почти»... Если есть хоть один процент из ста в мою пользу, делайте!
— Подумайте...
— А что мне думать? Даже если нет никакого «почти», все равно согласен. Буду надеяться на чудо. А без операции мрак впереди. Пустота. Муки. Столько-то дней и... вечная память, Михаил Иванович... Не так ли, доктор?
Что еще мог ему сказать? Он не хочет мириться с болезнью, з кто из нас поступил бы иначе? Разве я бы не просил хирурга вырезать опухоль, появись она у меня? Мы дорожим жизнью, потому что другой нам не дано...
Я отдал приказание в срочном порядке принять больно- г° Тропина в клинику, с тем чтобы в самые ближайшие дни сделать ему операцию. Оттягивать было нельзя. Он и так истощен и обезвожен до предела. Операция состоялась 3 июня 1^47 года. Каждый в клинике, и в первую очередь Николай Николаевич, знал о больном все: кто он, откуда, какова степень его заболевания. И каждый понимал: неудача надолго отодвинет разработку в нашей клинике вопросов хирургиче¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ского лечения рака пищевода. Учитель, когда я передал ему содержание нашего разговора с больным, сказал мне:
— Ты поступил как надлежит врачу.
Это было похвалой.
На операцию пошли все. Чувствовалось, что за меня переживают, я как бы держал экзамен и за себя, и за всех сразу. Чечулин и Мгалоблишвили подготавливали больного...
Операцию приходилось вести под местной анестезией, но на всякий случай подготовили наркоз, чтобы хоть на короткое время раздуть легкие, если вдруг прорвем правую плевру... Ах, нам бы интратрахеальный наркоз с повышенным давлением, под которым оперируют американцы! Но об этом можно лишь было мечтать... Опухоль у Тропина оказалась подвижной.
— И то хорошо, — проговорил Александр Сергеевич Чечулин. — Значит, расположена в стенке пищевода, не вышла за его пределы. Еще бы правая плевра была незадетой!
Осторожно освободив пищевод в нижней здоровой части, мы обхватили его тесемкой, пересекли все нервные и сосудистые нервы, ограничивающие подвижность, и, подтягивая за тесемку, стали освобождать пищевод в той части, где крылась опухоль. С особой тщательностью отделили весь пищевод от правой плевры и от всех других органов, в том числе и от дуги аорты. Первую часть операции, как молвится, слава богу, провели благополучно. И главное: выделили опухоль, не поранив правой плевры, чего так боялись! Теперь маленький перерыв, нужный для отдыха не столько бригаде, сколько больному, чтобы поднять снизившееся давление... Нам же по стакану крепкого чая.
Во втором периоде операции следует освободить желудок ото всех спаек и поднять в грудную клетку. Не работа — мытарство! Двое погибших от подобной операции больных стоят перед глазами! Не повторилось бы... Те погибли уже спустя какое-то время, в палате, а этот лежит сейчас на операционном столе, и одно плохо рассчитанное или неуверенное движение, какая-нибудь внезапная ошибка — быть беде.
Вот нужно перевязать левую желудочную артерию, а к ее основанию никак не подберешься. Дело в том, что, оперируя Гущина, я вскрыл грудную клетку в девятом междуреберье. Здесь же, зная, что опухоль расположена высоко, пошли через шестое. Это и затрудняет подход к брюшной полости.
Разъединив ткани, отодвинув печень и желудок, я прощупал короткий, но широкий сосуд. Работая в глубине, как в воронке, не имея возможности видеть этот сосуд, я находил не глядя лигатуры, с расстоянием между ними около сантиметра. Следовало рассечь его точно посередине. Взял длинные


ножницы, примерился, нажал, и сильная, показавшаяся мне жгучей струя крови ударила в лицо, залепила глаза. Ничего не видя, я просунул руку к артерии и, придавив ее к позвоночнику, остановил кровотечение. Повернул лицо к санитарке, продолжая сдавливать кровоточащий сосуд, выжидая, когда мне вытрут глаза и я снова смогу видеть... Как теперь наложить зажим на короткую культю сосуда, сократившуюся и ушедшую куда-то в глубь забрюшинного пространства? Медлить нельзя. А в это время В. Л. Ваневский тихо сообщает: «Давление упало, нужен перерыв!»
Я по-прежнему держу рукой сосуд, чтобы не было кровотечения. Мария Владимировна Троицкая принимает меры, чтобы упорядочить давление, Ваневский вводит сердечные и противошоковые растворы, а Александр Сергеевич — новокаин, чтобы умножить болевой рефлекс...
Появляется отлучившийся Николай Николаевич, подходит к операционному столу, смотрит на рану, говорит мне:
— Здесь очень опасно повторное кровотечение. Нужно постараться захватить сосуд под твоими пальцами, не отрывая их. Лучше всего, папенька, подойдет для этого кривой почечный зажим Федорова.
Как я сам не додумался!
Когда после определенных усилий удалось защелкнуть сосуд браншами зажима и я отнял свою руку, она словно закостенела от длительного судорожного сжимания. Впервые за много минут нечеловеческого напряжения можно было хоть ненадолго расслабиться... Я сел на табуретку, стоящую у стола, чувствуя невероятную усталость. Все эти тяжкие минуты тревожно жила во мне, пугающе давила одна и та же мысль: если больной погибнет на операционном столе, с какими глазами выйду из операционной?! Слышу мягкий голос Николая Николаевича:
— Отдохни, папенька, отдохни. С кровотечением справились, страшное позади.
После перевязки доставившей столько хлопот артерии желудок можно было ввести в плевральную полость без труда. Трудно другое — наложить соустье между культей пищевода и дном желудка. Самый ответственный этап операции! Вся эта работа проводится высоко в плевральной полости, выше дуги аорты, то есть почти у самой шеи. Неудобно манипулировать, а тут еще то иглы в иглодержателе вертятся, то нитка рвется, и начинай все сначала!.. Чувствую, как закипает раздражение, приходится мобилизовать всю свою волю, чтобы не сорваться. Это раздражение — результат только что перенесенного страха, вызванного недавним кровотечением у больного. Спо¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^. СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ■£■ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
койнее, спокойнее... Заставляю себя терпеливо и тщательно проводить один этап за другим — до наложения последнего шва... Все!
Больного повезли в палату, а я шел рядом, поддерживая капельницу — продолжали переливать кровь... Нагнал Николай Николаевич, внимательно посмотрел на меня, потом на больного, затем снова на меня и сказал:
— Досталась тебе эта операция, папенька. Вот гляжу и не могу определить, кто хуже выглядит: больной или хирург.
Между прочим, позже мне не раз приходилось слышать подобное от своих коллег. Говорили, что после тяжелой, многочасовой операции я — бледный, изнуренный — сам становлюсь похожим на больного. И я, наблюдая за работой многих хирургов, замечал такое же. Как-то мы с товарищем взвесились до операции и после нее. Потеря веса составила семьсот пятьдесят граммов, а это, по свидетельству специалистов, больше, чем теряет в горячем цеху литейщик за весь рабочий день.
К концу первых суток — после непрекращающегося переливания крови — давление у Михаила Ивановича Тропина держалось уже на нормальных цифрах. На четвертый день разрешили ему проглотить чайную ложку воды. С трепетом следили за тем, как она пройдет и что почувствует сам больной... Ведь если шов наложен плохо, жидкость вместо желудка попадет в плевральную полость, а это очень опасно. Нет, обошлось!
Через неделю Михаил Иванович начал глотать небольшими порциями жидкую пищу, через две — стал есть полужидкую, а вскоре — любую, не ощущая при этом никаких помех и болезненных явлений. Рентгеновское исследование показало, что барий свободно проходит по верхней части пищевода и впадает в желудок, целиком расположенный в грудной клетке. Однако в каком теперь месте находится его желудок, больной не ощущал. Тот, переместившись между сердцем и легкими, хорошо уживался с соседями, не причиняя им никаких неприятностей.
Когда мы через месяц выписывали Михаила Ивановича домой, он сказал мне:
— На чудо рассчитывал, а выходит, это чудо вы для меня про запас держали. Что же вам такое в ответ сделать?
— Уже сделали, Михаил Иванович!
— Не мог успеть... Что же?
— То, что живой, в добром здравии передо мной стоите!
Не скрою, прямо-таки с любовью смотрели мы друг на друга — исцеленный больной и врач. Для нас операция у шестидесятилетнего бухгалтера послужила началом плановой хирургии пищевода и плановой торакальной хирургии. Эта операция, как уже указывал, была осуществлена 3 июня 1947 года, а двумя


днями спустя мы удалили левое легкое у Оли Виноградовой (операция, о которой рассказано в главе «Роковой случай») и в эти же дни, 7 июня, успешно удалили нижнюю долю легкого Антонине Токмаковой... Таким образом, в начале лета этого года мы как бы завершили первый подготовительный период в развитии грудной хирургии. Имя широко известной в стране клиники Петрова засияло еще ярче...
Возвращаясь к Михаилу Ивановичу Тропину, должен сообщить, что через несколько месяцев мы пригласили его приехать, показали на заседании Пироговского общества, чем он был очень горд, говорил мне: «Вот, Федор Григорьевич, и я науке послужил!» Аккуратно, в течение семнадцати лет, он сообщал о своем здоровье, присылал мне поздравительные открытки к праздникам. Скончался же в семьдесят семь лет.
В последующие месяцы 1947 года мы провели в клинике еще несколько интересных и удавшихся нам операций, как на пищеводе, так и на легких. И это заставило некоторых моих коллег считать, что я еще не выбрал темы для докторской диссертации, не знаю, на каком разделе грудной хирургии остановиться. Советовали: «Бери пищевод!» Но я, отработав для себя технику резекций пищевода, понимал, что более сложная проблема — хирургия легких, в которой остается неясным целый комплекс вопросов. И хотя через год мне предстояло положить на стол Николаю Николаевичу диссертацию, не она волновала главным образом. Волновало то, сумею ли раскрыть тайны легочной хирургии. Ведь и здесь кому-то надо начинать и находить...
Ждала, сама собой, не диссертация, ждали страдающие люди. Ведь в течение многих десятилетий врачи были бессильны помочь больным с нагноением в легких.
Такие больные не могли избавиться от постоянного, раздиравшего их грудь кашля, выделяли много мокроты, порой с сильным неприятным запахом, который делал невозможным пребывание в одном помещении с легочником в течение даже нескольких минут... Терапевты считали этих больных безнадежными. Первое время, пока те чувствовали себя еще сносно и имели какие-то силы, их можно было поддерживать с помощью лекарств. Но месяц от месяца состояние ухудшалось, лечение становилось совершенно бесполезным. Истощенного, Доведенного до крайнего предела больного направляли к хирургу... Тот, если решался, мог в крайнем случае через грудную клетку вскрыть гнойник легкого. Но это облегчало страдание больного ненадолго. Незатронутые мелкие абсцессы, увеличились, возвращали больного к прежней черте. К тому ж рана,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
сделанная в легком, не заживала, из нее вытекал гной, к общему тяжелому состоянию присоединялась необходимость частых перевязок.
Все это принуждало хирургов отказываться от легочных больных, и те ходили от терапевта к хирургу и обратно, не находя для себя помощи и облегчения. А болезнь стремительно прогрессировала, чаще всего приводя человека к гибели в расцвете его жизненных сил.
Врачи сознавали, что только удаление всей пораженной доли или всего легкого может спасти больного от скорой неумолимой смерти. Но такие операции считались недоступными из-за их технической сложности и травматичности. Отпугивало то, что никто в этом деле не мог похвалиться удачами, хотя история легочной хирургии богата фактами исключительного упорства и настойчивости в поисках путей для решения этой проблемы. Тут прежде всего нужно назвать имя пионера этого раздела хирургии — профессора С. И. Спасокукоцкого, стремившегося раньше других овладеть методикой легочных операций. Он и его ученики Б. Э. Линберг и А. Н. Бакулев с упорством героев искали ключ к успеху, стойко перенося все невзгоды, что выпадают на долю первопроходцев, особенно когда не удается получить желаемого результата...
Вопрос упирался в техническую сторону такой операции. Как преодолеть ее сложности? Все это, как уже рассказывал, в полной мере пережил сам. Когда после упорной восьмимесячной подготовки сделал первую свою легочную операцию Вере Игнатьевой, должен был признать: этот успех — случайность, я пока еще совершенно не готов... Робкий лучик зарождающейся уверенности принесла операция у Оли Виноградовой, потребовавшая еще чуть ли не полутора лет кропотливой подготовки и непрестанного труда. Эта операция показала: в освоении техники резекции легких я на верном направлении, что хорошо подтвердилось в дальнейшем.
Так в хирургии легких для нас отпал как доминирующий вопрос о технике операции. Из-за него вся проблема скованно стояла, как река в ожидании ледохода. Лед тронулся, забурлила вода, все оживилось, пришло в движение. Освоена методика резекции легких, значит, пора решать все другие вопросы легочной хирургии. А их набиралось множество! Кое-что можно было почерпнуть из разрозненных сообщений в мировой медицинской литературе, но главное, бесспорно, — данные собственного опыта.
Зарубежные ученые не очень-то любят делиться своими достижениями. Чтобы по тому или иному вопросу извлечь из иностранных печатных источников рациональное зерно,


требуется прочесть горы книг и журналов. Может, покажутся интересными данные моей собственной практики, которые я сейчас приведу.
Начав разрабатывать проблему легочной хирургии в октябре 1945 года, я к тому же месяцу следующего года детально изучил 185 отечественных и 220 источников на английском языке. В дальнейшем, когда своя русская литература в силу ее доступности была прочитана во всем имеющемся объеме, я целиком занялся литературой зарубежных стран. Причем к этому времени уже научился читать по-английски, что называется, с листа, не пользуясь словарем. К декабрю 1947 года я прочитал 550 иностранных изданий, а к декабрю следующего года, как подтверждает запись на карточке, мною было освоено и зареферировано в общей сложности 290 наших и 950 зарубежных источников. Знания, почерпнутые в книгах и журналах, тут же проверялись нами в клинических условиях. Это давало возможность критически относиться к любым предложениям, отбирать для себя лучшее, а если же этого лучшего не оказывалось, создавать свое, такое, что наиболее полно отражало наши намерения...
Благодаря тому, что за короткий срок прочитал и осмыслил огромное количество литературы по малоизученной проблеме, я стал легче разбираться в вопросах диагностики, а несколько удачных операций закрепили мои практические навыки. После докладов и демонстраций на заседаниях Пироговского общества я получил определенную известность: теперь нарасхват приглашали на консультации к легочным больным, как в терапевтические, так и в хирургические клиники. Очень часто после подобных консультаций просили принять того или иного больного на операцию и, больше того, если это было в хирургической клинике, сделать показательную операцию у них. Такие операции я проводил в клиниках профессора Е. В. Смирнова, А. И. Ракова и других крупных специалистов Ленинграда.
В ту пору, надо сказать, и во многих других клиниках пытались освоить хирургию легких, были предприняты такие операции. К сожалению, почти везде они заканчивались плачевно, и после двух-трех неудачных попыток энтузиазм хирургов угасал, изучение особенностей легочной хирургии приостанавливалось. И не из-за того, конечно, что эти хирурги были менее способны тех, кто осваивал подобные операции. Дело в Другом — в необходимости большой и углубленной теоретической работы, которая должна предшествовать операциям, в изучении и разгадке тех особенностей и сотен мелочей, без знания которых хирург не может рассчитывать на победу.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Глава 13
ЖИЗНЬ ДИКТУЕТ
В более поздние годы кое-кто из моих товарищей-хирургов, приблизительно моих лет, говорил: «Тебе, Углов, повезло, что ты вовремя взялся за хирургию легких. Ты напал на «золотую жилу».
Вроде бы даже забылось, что эта золотая жила лежала на поверхности, требовала к себе внимания, взывала: у кого же хватит выдержки и сил заняться мною? И золотой она никогда не была, а когда только начинали, многое давалось в поте лица, в ущерб собственному покою и, конечно, здоровью.
Решение проблем легочной хирургии заняло у меня более трех лет напряженной работы, когда все было подчинено только этому — никакой расслабленности, никаких передышек! Работа у постели больного, в рентгеновском кабинете, в экспериментальной лаборатории, анатомическом зале, библиотеке и, само собой, в операционной.
А в это время и позже мною осваивались также другие разделы хирургии, находившиеся, можно так сказать, в зачаточном состоянии развития: цирроз печени, перикардит, хирургия сердца, гипотермия, искусственное сердце и др.
Только в клинике Куприянова П. А. в Ленинграде, Бакулева А. Н. и Лимберга Б. Э. — в Москве, да в двух-трех клиниках страны работа по хирургии легких продолжалась. Операции закрепились в тех клиниках, где им предшествовала большая теоретическая и экспериментальная работа. Меня всегда привлекали люди, страдавшие каким-то недугом, который излечить считалось невозможным. Мне хотелось вступить в борьбу с недугом и победить, увидеть улыбку тех, кто уже отвык улыбаться, у кого на лице уже давно только страдание и слезы.
Не всегда я побеждал, но никогда и не отказывал в помощи, пока не испробовал все возможные методы и способы излечения. И в этой непрестанной борьбе со смертью, в борьбе со страданиями я находил смысл своей жизни.
Как только из моих сообщений на заседаниях Хирургического и Терапевтического обществ, а также из журнальных статей врачи узнали, что больные, десятилетиями считавшиеся неизлечимыми, получают полное выздоровление, к нам в клинику хлынул поток страдальцев со всех концов земли русской с бумажками-направлениями и без оных! К счастью, благодаря авторитету Н. Н. Петрова и пониманию нашей работы в министерстве мы не были ограничены различными


формальными рамками приема больных. Руководствовались исключительно медицинскими показаниями. Если при амбулаторном обследовании устанавливали, что человек может быть подвергнут лечению в нашей клинике, принимали, не обращая внимания на то, откуда он приехал, имеется ли у него рекомендация-направление соответствующего медицинского учреждения или нет. Готовы были помочь каждому! Уверившиеся в своих технических возможностях, мы начали оперировать широко и смело. Но до поры до времени...
Очень скоро мы вынуждены были признать: не всех больных, оказывается, можем оперировать с разумными шансами на успех. И дело не только в технике. Именно те больные, которые особенно нуждались в операции, для которых жизнь с их запущенной болезнью представляла муку, именно они из-за общей слабости организма не в состоянии были перенести хирургического вмешательства. Для нас поначалу было непонятно, почему человек погибает после операции, когда у него удален болезнетворный орган — источник его мучений? Ведь он удаляется под наркозом или под хорошей анестезией?
На самом же деле (это мы уяснили позже) операция требует от всего организма человека затраты сил, даже когда она сравнительно небольшая и сделана под безупречно проведенной анестезией. На вопрос: «Вам больно?» — пациент отвечает: «Нисколько», хотя весь мокрый от пота. Испарина крупными каплями не только на лбу, на лице, но и на всем теле. О чем свидетельствует она? О затрате колоссальной физической и нервной энергии, которая как бы опустошает организм: после нее наступает слабость на несколько дней. Отсюда те грозные осложнения после операции, которые нередко на нет сводят все усилия хирурга.
Однако первые день-два общий тонус организма поддерживается напряжением нервной системы. Этим мы и пользуемся, чтобы создать предпосылки для более гладкого послеоперационного течения. А одно из самых коварных и частых осложнений — послеоперационное воспаление легких. Очень оно опасно, ставит человека на грань между жизнью и смертью, ближе к последней, когда захватывает больного с удаленным легким или частью его. В результате воспаления в оставшемся легком мы потеряли не одного больного. Понадобилось время, чтобы, наученные грустным опытом, поняли, что предупредить возможные осложнения можно, лишь заставив больных еразу после операции вставать с постели. Даже после тяжелых °пераций, в том числе и после удаления легкого, просили пациента уже к вечеру этого же дня пройти хотя бы два-три шага, а на другой день он уже должен был ходить...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Невероятная, казалось бы, вещь! После травматичной операции, когда у человека была настежь раскрыта грудная клетка, он в тот или на другой день ходит!
А между тем, если мы не поставим больного на ноги, когда он находится еще в состоянии нервного напряжения, у него на третий-четвертый день наступает такая расслабленность, что поднять его с постели уже не удастся очень долго. И тогда у неподвижного, поддавшегося слабости человека легко возникают в легких застойные явления, а отсюда и пневмония, и сердечная недостаточность — то, что нередко приводит к гибели...
Но к этому, повторяю, мы пришли не сразу. Долгое время вопросы назначения на операцию выливались в дискуссии, которые явились, кстати, хорошей школой для всех в клинике.
— А почему, папенька, вы считаете, что у этой женщины нельзя откладывать операцию? — обращается ко мне Николай Николаевич.
— У нее появились значительные изменения в почках, в частности большое количество белка в моче. Это говорит о начинающемся амилоидозе почек, а он, как известно, сам по себе не излечим. Так что женщина у порога гибели...
— Тогда почему, папенька, не берете ее на операцию немедленно?
Николай Николаевич, разумеется, сам отлично все понимает, но вокруг нас тесно сгрудились врачи-курсанты. Учитель хочет, чтобы они многое усвоили. Я охотно включаюсь в этот диалог, стараясь отвечать со школярской ясностью и подробно:
— У больной очень много гнойной мокроты, которая во время операции может залить здоровое легкое и тем самым вызвать его поражение. Кроме того, у нее очень плохая кровь из-за гнойной интоксикации, которая к тому ж сильно повлияла и на деятельность сердца...
— Всем понятно? — спрашивает Николай Николаевич курсантов и тут же начинает разъяснять сам: — Во время операции организм мобилизует все свои резервы для борьбы с травмой, а если они истощены, на что надеяться? — И вновь обращается ко мне: — Сколько времени ее готовите?
— Около двух месяцев.
— И что же?
— Почти не поддается нашим воздействиям.
— Вот тут и возникает сложность ситуации для хирурга. — Слова Николая Николаевича опять обращены к слушателям. — С одной стороны, нужно делать операцию для спасения больной. С другой — хирург не может пойти на это, потому что больная не выдержит ее...


— Но ведь риск в данном случае оправдан, — не совсем уверенно говорит один из курсантов.
— Оправдан, — соглашается Николай Николаевич. — Но если эта женщина после операции умрет, все такие же больные, что лежат у нас, будут выписаны, и мы тогда не скоро вернемся к подобным операциям... Значит, что? Пока операция осваивается, нужно стремиться не брать на стол очень тяжелых больных. Это не на пользу делу, бьет по хирургу, не несет, что главное, спасения данному пациенту. А мы и так уже, поспешив, потеряли несколько человек лишь потому, что реально не оценили их силы...
— Все же больные с гнойными заболеваниями легких лучше переносят операции, чем раковые?
— Да. Но только не тогда, когда нагноительный процесс зашел далеко и человек предельно истощен...
— И все-таки нельзя не учитывать, что некоторых больных с успехом прооперировали! — вставил Ираклий Сергеевич Мгалоблишвили, всегда активно настаивающий на проведении операции
— Этого мало, чтобы считать проблему решенной, — возразил Николай Николаевич. — А если сделаем две-три неудачные операции при нагноительных заболеваниях, вообще на долгие месяцы откатимся назад...
— А как же быть, если на операцию приходят только тяжелые больные, безнадежные для этого дела?
Николай Николаевич твердо отвечает:
— Временно отказывать в операции! Ради того, чтобы не оборвать на полпути великую работу.
Кто -то из самых дотошных врачей не унимается:
— Почему же лично вы, дорогой профессор, не выписываете домой всех тяжелых больных? Почему не выписываете, например, своего тезку Колю Петрова? Ведь куда как плох!
Николай Николаевич смущенно улыбается, теребит клинышек бородки, наконец отвечает:
— Действительно, почему? — И, не дожидаясь, что ему скажут, раздумчиво поясняет: — Я же в начале нашей беседы упомянул про сложность ситуации, в которой оказывается хирург. Одно дело утвердиться в необходимом правиле: на первых порах не рисковать. Другое — сама жизнь, что вокруг Нас, с ее горем. Мы же с вами не каменные! И все же, если не сожмем сердце, не позволим себе временно отказывать тяжелым больным, то потеряем возможность в будущем помочь с°тням, тысячам таких же нуждающихся... Правильно? Речь ТУТ о сроках...
Кто молчит, кто не слишком уверенно поддакивает.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LD СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ on БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Конечно, — заключает Николай Николаевич, — без операции именно у таких тяжелых больных проблемы не решишь, ибо в них, по существу, вся сложность вопроса... Однако следует, насколько по-человечески возможно, оперировать этих больных в более поздний период. Вот почему я не выписываю Колю... — Он снова улыбается и добавляет: — Да Коля к тому ж просто хороший мальчик! Как его выпишешь?!
Мы рассмеялись. Другого ответа и не могло быть. О, доброе сердце нашего учителя!
Тезка профессора Коля Петров попал к нам в клинику после следующих, тягостных для него обстоятельств...
В каникулы родители отправили его в деревню, и он был счастлив, что у него на этот раз такое чудесное лето: плавай, загорай, катайся на лошадях. Обещал новым товарищам — местным ребятам, что на будущий год снова приедет сюда. Накануне отъезда в город он после рыбалки возвращался с дружками межой пшеничного поля. Срывали колосья, разминали их в ладони, жевали мягкие, не успевшие затвердеть зерна. Небольшой колосок Коля зажал зубами, чтобы выбрать из него два-три оставшихся зернышка. В этот момент один из мальчиков, озоруя, сделал ему подножку, и Коля упал. Ничего страшного не было бы — он сам проделывал такие штучки с приятелями, но тут вдруг так сильно закашлялся, что не мог никак остановиться. Кашлял с надрывом, грудь, казалось, разламывало, а глаза, повлажневшие от невольных слез, готовы были лопнуть... Кашель сотрясал, скрючивал, бил его... Испуганные ребята подхватили Колю под руки и потащили к дому.
Вызвали фельдшера, он дал какое-то лекарство, но кашель, немного утихнув, не прекращался, а к вечеру поднялась температура. Срочно вызванные в деревню родители съездили в районный центр за врачом, тот определил у Коли правостороннюю нижнедолевую пневмонию.
Везти мальчика в город было нельзя. Мать и отец поочередно дежурили возле сына, и лишь через месяц температура стала снижаться, но все же оставалась в пределах 37,5—37,8°. Ребенок откашливал большое количество мокроты. Когда привезли его домой, самые авторитетные педиатры города в один голос подтвердили диагноз, поставленный районным врачом. Лишь через три месяца Коля смог выйти на улицу, а в середине учебного года появился в своем классе. Его едва узнавали, так он осунулся и побледнел. Коля с трудом дождался окончания уроков, а когда вернулся из школы, температура подпрыгнула к 38,3°. Почти месяц лежал он с обострением пневмонии...


Так началась для Коли Петрова жизнь с флакончиками лекарств на тумбочке, с лежанием в постели. И уже нельзя было лихо пробежать по ступеням лестницы, как когда-то бегал, только из окна или стоя в сторонке наблюдал за играми сверстников: он сильно уставал от уроков, от чтения книг, которые любил. Потел, кашлял. И лишь летняя поездка с мамой в Евпаторию, на море, приободрила, дала облегчение, температура там повышалась редко. Коля повеселел. А когда вернулся домой, сразу же началась очередная тяжелая вспышка пневмонии! За ней, в течение года, еще четыре обострения. Мальчик практически все время проводил в постели. В доме у всех опустились руки...
Три года без заметных сдвигов шло лечение Коли. Каким врачам его не показывали, куда не возили! А процесс прогрессировал: в моче появился белок, признак опасного осложнения — гнойной инфекции в организме. Кто-то подсказал родителям: ребенка может спасти лишь радикальная операция, попробуйте обратиться в клинику Петрова. И отец немедленно привез Колю к нам. Тогда-то мы и увидели его, исхудавшего до прозрачности мальчика, которому в четырнадцать лет можно было дать не больше десяти. Такая же, как у большинства маленьких больных, стыла в его карих глазах недетская печаль, смотрел он на нас строго и серьезно.
— Ну, папенька, на что жалуешься? — спросил его Николай Николаевич.
— Папенька — это вы будете, — ответил мальчик. — А жалуюсь на кашель и мокроту, которые мучат меня три года и два месяца...
— Долго, — сказал Николай Николаевич и ласково потрепал Колю по плечу. Мальчик, видно, понравился ему. Николай Николаевич попросил меня посмотреть ребенка, а потом рассказать ему, и вышел, оставив нас с Колей и его отцом. Говорил Колин отец глухо, с той скорбью, что давно поселилась в сердце и человек не видит возможности избавиться от нее...
— Пусть сам Коля расскажет, с чего началось...
Вот от Коли и услышали про колосок, который во время падения был зажат у него в губах.
— Ты выплюнул его?
— Н-не помню...
— Постарайся вспомнить. Это важно.
— По-моему, я вдохнул его... Да-да! Ведь кашель с того и начался, что я поперхнулся. Помню — так, так!
Почти не оставалось сомнений, что хлебный колосок, который Коля нечаянно вдохнул, застрял где-то в бронхах, явился причиной пневмонии и последующего нагноения в легком.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LT1 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ол БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
И другое было ясно: если колосок не вышел в начале заболевания с кашлем, теперь он уже окружен соединительной тканью и сам никогда не отойдет. А пока он в бронхах, нагноение будет продолжаться.
Что можно было сказать отцу? Как объяснить всю безнадежность положения сына? Без операции он обречен. А такую травматичную операцию мальчику трудно выдержать...
Рентгеновское исследование установило у Коли уплотнение всей нижней правой доли легкого с наличием мелких полостей. Причем верхняя и средняя доли были воздушны, а нижняя сморщена, тесно примыкала к средостению. Увидев это, я невольно вспомнил недавно оперированного взрослого больного, те трудности, которые возникли при перевязке нижней легочной вены, и катастрофу, связанную с этим. Не хватит ли с меня? Здесь будет не легче. Это бесспорно. Ведь к тому же приходится учитывать, что общее обезболивание поставлено у нас из рук вон плохо. Подобные операции делаем под местной анестезией. Разве сможет выдержать это ослабленный ребенок, которому не решишься сделать лишний укол, думая, что даже он будет для него опасен...
Попросив Колю подождать в коридоре, я, ничего не скрывая, не притушевывая, изложил все отцу. Тот ответил, что он понимает, но ведь и без операции выхода нет. Надо, надо же что-то делать, нельзя же смотреть, как ужасная болезнь съедает мальчика!
Он говорил по-прежнему глуховатым, ровным голосом, но сколько муки было в его словах!
Клиническое обследование подтверждало, что у мальчика поражена вся нижняя правая доля легкого, начался распад. Вряд ли удастся перевязать нижнюю легочную вену... Я мысленно видел ее перед собой — укороченную, плотную, с отечными стенками. Ведь на нее нужно будет наложить четыре лигатуры! Если бы можно было порекомендовать другого хирурга, который имел бы больший, нежели я, опыт в таких операциях, с радостью сделал бы это. Но кто возьмется? И, как всегда, я согласился. Не знал, как отнесется к моему решению Николай Николаевич, но он сказал: правильно...
Первое время при подготовке Коли Петрова к операции нам ничего не удавалось сделать. Мальчика лихорадило, пульс у него частил, мокрота по-прежнему отделялась обильно. Не раз главный врач, выступая на производственных совещаниях и указывая на непомерно затянувшийся койко-день, ссылался на Колю... Мы же продолжали упорно лечить его терапевтически. А не добившись результатов обычными мерами, вынуждены бьтли прибегнуть к введению антибиотиков прямо в гной¬


ную полость легкого, делая укол в грудную клетку (как делали девочке Вале, о которой рассказывалось в первой главе). В ту пору мы считали это рискованной процедурой, поэтому предварительно заручились согласием родителей Коли. И — нам на радость — общее состояние и состав крови у мальчика стали лучше.
По моей просьбе Николай Николаевич назначил день операции.
Мы за эти месяцы так привязались к смышленому и рассудительному пареньку, так близок он стал всем нам, что я не представлял себе, как отнесутся ко мне в клинике, если не справлюсь... Да что я! Коля... Он должен жить...
— Федор Григорьевич, я жду операцию и, по-моему, не боюсь, — сказал мне Коля утром этого дня.
Конечно, он боялся, как боятся ножа хирурга все, даже взрослые, бывалые люди, но, измученный многомесячными болями и кашлем, мальчик подбадривал себя, мечтая о скором выздоровлении.
Как я ни старался, операция, проходившая под местной анестезией, оставалась очень болезненной. Мощные спайки между легким и плеврой, а также между легким и диафрагмой не давали возможности подойти к корню легкого. Эти же сращения препятствовали проведению должного обезболивания. Однако мальчик держался героически. Время от времени я спрашивал его: «Как дела, Коля?» — или что-нибудь в этом роде. «Порядок», — твердо отвечал он. Но чем дольше продолжалась операция, тем слабее становился его голос... А она затянулась. Сращение между долями можно было разделить ножницами, иначе не подойти к междолевой щели. Не выделить ветви легочной артерии, не перевязать их. Они тоньше папиросной бумаги, нечаянно рассечь их или надорвать проще простого... Внимание и воля были собраны в кулак. А легочная вена, как и предполагал, оказалась короткой и отечной. Следовало бы во что бы то ни стало обнажить и обойти ее со всех сторон, после чего наложить четыре лигатуры, из которых две — поршневые. Протяженность вены всего один- полтора сантиметра, и если при ее пересечении нитка окажет- Ся близко к краю разреза, соскользнет, быть неудержимому кровотечению... Я чувствовал, что сам от напряжения весь м°крый до ниточки; слышал взволнованное дыхание своих
ассистентов.
Самый опасный момент наступил, когда при подходе к вене пришлось отодвигать рукой сердце мальчика. Оно не переносило таких насильственных действий, начинало работать с Перебоями, а затем совсем прекращало биться... Сразу же
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЛ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ on БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
останавливали операцию, давали сердцу отдых, заставляли его возобновить деятельность. И так несколько раз: начнем - остановимся, начнем — остановимся... Нужно было и строго следить за тем, чтобы сохранить силы мальчика, не дать им истощиться полностью в эти суровые операционные часы, целых четыре часа!
...Перечитав написанное, я закрываю глаза, и с сумасшедшей головокружительной быстротой проносятся в памяти мгновения той операции. Я даже в эти секунды ощущаю тяжесть в предплечьях, что накапливается, когда стоишь у операционного стола, и снова досадливое чувство: разве передашь все, что было в те часы, на бумаге?! Боль ребенка и свою собственную боль за него, колоссальную нагрузку, что висит в этот момент на тебе, и ту необъяснимую, близко присутствующую вину: а вдруг все кончится плохо — ведь работаем во многом пока вслепую, пока только ищем, надо б было подождать — и ждать нельзя!.. Подвластны ли перу все нюансы переживаний хирурга, занятого новой для него, неизученной в медицине операцией?!
Операция у Коли Петрова закончилась благополучно. Мы следили за его судьбой долго, и мне было известно, что он, окончив школу, поступил в университет, на один из гуманитарных факультетов. А несколько лет назад на перроне вокзала, когда я уезжал в командировку, ко мне подошел Колин отец, уже пенсионер. В те несколько минут, что оставались до отхода «Стрелы», он успел сообщить, что его сын учительствует на Северном Кавказе, на родине жены, и у него уже свои дети...
Было приятно услышать об этом.
За многие годы работы врачом у меня сложилось убеждение, что в медицинском мире нелепо на административные должности ставить несостоятельных в научном отношении людей. Нельзя подчинять человека с серьезными знаниями дилетанту. К сожалению, у нас еще встречается такое явление. Хорошо, если дилетант, допущенный к власти, обладает тактом и порядочностью. Но нередко невежда в науке не в меру наделен амбицией, болезненно самолюбив и обидчив. Он только и смотрит за тем, чтобы никто не посягнул на его права, не затмил бы его авторитет. Подлинный ученый, попав под начало к такому человеку, испытывает немалые неудобства, а порой ему приходится тратить больше сил не на дело, а на защиту дела.
В свое время меня поразила судьба замечательного ученого
В. 	Г. Старцева. Не зная его лично, но читая его теоретические работы, я испытывал чувство благодарности и восхищения перед человеком, который сумел многое сделать в развитии


учения И. П. Павлова, создал методику экспериментального получения болезней. Он экспериментально получил желудочную ахилию, гастрит, полипы, обосновал возможность получения рака желудка, гипертонии, инфаркта миокарда. Написал несколько книг, часть из которых переведена за рубежом. Его работы я изучил и советовал своим сотрудникам знать труды В. Г. Старцева. И однажды, попав в город, где он работал, решил сходить к большому ученому, выразить ему благодарность от всех врачей, которым так нужны его статьи и книги. И каково же было мое удивление, когда я увидел его в роли заведующего лабораторией, в которой и всего-то, кроме него, один сотрудник. Много лет он трудится в одиночестве, организует и проводит сложнейшие опыты и эксперименты на животных, пишет книги, утверждает свою теорию.
А в том, 1947 году, операция у Коли Петрова лишний раз подтвердила, что мы на верной дороге и останавливаться нельзя. Хирург способен избавить больного с хроническим воспалением легких от его мучительного, ведущего к гибели недуга! И если у этого мальчика причиной заболевания стало инородное тело, то у других тяжелое поражение легких наступало чаще всего как следствие перенесенного в детстве воспаления, которое лечили кое-как, не доводили лечение до конца. После повторяющихся обострений процесс, как правило, захватывал все легкое. Это было намного хуже, труднее поддавалось излечению, чем в случае с Колей Петровым.
И если мы, видя страдания больных с хроническими пневмониями, не могли отказать им и брали на операцию, то что же говорить о тех, у кого были хронические абсцессы! Если У первых болезнь протекает годами, то у больных с абсцессами она исчисляется месяцами: в полтора-два года сводит человека в могилу. Не специалистам, пожалуй, не определить разницы между теми и другими. Тот же кашель с отделением мокроты, те же крайние слабость и истощение...
В том же, 1947 году к нам каким-то чудом добрался — так °н был изможден и слаб — иркутянин Виктор Васильев. Двад- Цативосьмилетний, он походил на старика — морщинистый, Желтый. Военная, оставшаяся, наверно, с фронтовой поры, гимнастерка висела на нем мешком, и было удивительно ви- деть, сколько у него наград: чуть ли не полный набор всех имевшихся тогда боевых орденов! Хорошо воевал сибиряк.
Виктор рассказал, что в сорок пятом, когда их десантную часть перебрасывали с Запада на Дальний Восток, он вдруг в пути, в теплушке, почувствовал недомогание. Подумал, что пР°Дуло, и, выпив спирта, лег под ворох шинелей, надеясь °Тлежаться. Однако озноб и потливость не проходили, кру¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U"i СЕРДЦЕ ХИРУРГА


жилась голова. На остановке товарищи под руки отвели его в санчасть. Там сделали рентгеновский снимок, и Виктор был спешно снят с поезда, уложен в военный госпиталь. Семь дней он находился между жизнью и смертью, а на восьмой отошло с кашлем около литра гнойной жидкости и вроде бы немного полегчало, даже аппетит появился. Но повышенная температура держалась, остался изнуряющий кашель. Около двух месяцев пробыл он в госпитале и был отпущен домой с документами демобилизованного «по чистой»...
Как только приехал в Иркутск, к родителям, двух недель не прошло, снова пришлось ложиться на больничную койку с температурой под 40 градусов. В больнице при рентгеновском обследовании выявили множественные абсцессы левого легкого. И выписали лишь через месяц без заметного улучшения здоровья, почти в том же состоянии, что из госпиталя.
Через полтора года у Виктора пять раз было обострение, и пять раз он лежал в больнице по четыре — шесть недель. Сам видел, не по месяцам, по дням покидают его силы... Нечего было думать о какой-либо работе, уставал даже при чтении книг после двух-трех прочитанных страниц. Слыша, как сын кашляет, мать уходила в соседнюю комнату и там плакала. Собственная беспомощность терзала Виктора так же, как болезнь. Оставила его, перестала появляться в их доме женщина, которая писала ему на фронт. Жизнь для него, обессиленного, теряла смысл. Вот тогда-то он нашел в газете короткое сообщение об успешных операциях на грудной клетке в клинике Петрова, узнал, что их делает доцент Углов, и... тихо ушел из дома. Последние резервы организма были затрачены на дорогу до Ленинграда. И я, осмотрев его, понял: еще всего одна вспышка, и Виктор Васильев погибнет от сердечной и легочной недостаточности.
— Пути назад, товарищ Углов, мне нет, — сказал Виктор. — Поверьте солдату: это мой последний рывок...
Как уж тут было не верить! Виктора немедленно уложили в палату. А мне предстояло размышлять, что же делать... Операция у такого больного — выше наших возможностей. Большие полости в легком создают непреодолимое препятствие; его, кроме того, буквально заливает гноем, и если во время операции гной из больного легкого через трахею попадет в здоровое, быть пневмонии... Да и вообще при подобном физическом истощении вряд ли снимем его живым с операционного стола.
Думай, думай..
Начали лечить.


Переливали кровь, насыщали витаминами, выписали Виктору дополнительное белковое питание, давали лекарство для улучшения аппетита, даже достали специально для него редкий по тому времени пенициллин — вводили внутрилегочно. А через месяц больной заметно ожил: прибавил в весе, у него резко сократилось количество мокроты, улучшился состав крови. Момент для операции за все время болезни Виктора был наиболее благоприятный. И медлить было нельзя! Если начнется очередное обострение, оно моментально сведет на нет всю нашу подготовку, отодвинет возможность нового улучшения и, главное, отодвинет на неопределенный срок, а может, и насовсем саму операцию...
Не отходила от постели Виктора одна из самых молодых наших сотрудниц Лариса Степановна, его лечащий врач. Во многом, что больной быстро набрал силенок, была ее заслуга. Сам Виктор понимал это лучше других.
Столько операций уже описано на предыдущих страницах, что боюсь, не утомил ли читателя! Но ведь операции — наш главный труд, и моя книга — именно о труде хирурга. Полководец в деталях рассказывает о памятных ему сражениях, писатель об интересных встречах и событиях, рабочий в своих записках — о том, как шел от рекорда к рекорду. А врач, естественно, — о том, как спасал человека... Да еще когда это тоже не обычное, не будничное явление, а по своей сути рекорд, сражение! Так было с Виктором Васильевым.
Сращения легкого с грудной стенкой и средостением оказались у него настолько прочными, что ни на один сантиметр невозможно было продвинуться в грудь тупым путем — все приходилось резать ножницами. Я никак не мог попасть в слой между легким и плеврой: она была настолько крепко припаяна, что отделить ее от легкого не удавалось, и тут возможна эпиема (гной в плевре) — осложнение, от которого, если помните, погиб Павел Иванович Царьков.
Мои настойчивые попытки разделить сращения между легким и грудной стенкой привели к такой большой кровопотере и резкому снижению давления, что пришлось делать перерыв в операции. Ввели новокаин... Новая попытка... Опять давление катастрофически падает! И раз так, и два, и на третий... Хоть прекращай операцию, ничего не сделав для человека, — лишь бы живым вернуть его в палату! Иначе если не от шока погибнет, то от кровопотери... Как быть? Вижу над масками тревожные глаза моих помощников.
Решаюсь сменить тактику: перевязать кровеносные сосуды, а затем уж разделять спайки. К этим сосудам подойти трудно,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LD СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ON БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
неудобно и опасно — через узкую щель между легким и сердцем. Не дай бог там, в глубине, неосторожно поранить тончайшую стенку сосуда (я уже писал, что бывает при этом)!.. Затаив дыхание, перевязываю и пересекаю верхнюю легочную вену... В обычных условиях сначала перевязываю артерию, чтобы уменьшить приток крови к легкому, но здесь, в этом до предела суженном пространстве, до нее не добраться. Мешает вена, которую не отодвинуть, не обойти. Санитарка без конца стирает с наших лиц пот. Волнуясь, то заходит в операционную, то выходит из нее Николай Николаевич. Изредка слышим его подбадривающие слова. Лариса Степановна, присутствующая при операции, вдруг закрывает лицо ладонями, кто-то помогает выйти ей из комнаты — не выдержали нервы.
Очень неудобно лежит легочная артерия! Прямо под дугой аорты. Из-за развившегося нагноительного процесса в легком спайки между этими крупнейшими сосудами человеческого организма необычайно могучи: опять должны идти в ход ножницы! Но попробуй действовать ими почти вслепую, на глубине, через тесную щель... На миллиметр в одну сторону — поранишь стенку артерии, а в другую — аорту. Это для больного моментальная смерть. Никакого шва в такой глубине на аорту не наложишь, да и не успеешь. Самая крошечная ранка в ней — и струя крови в метр высотой в мгновение зальет твое лицо, глаза, все операционное поле...
А тут еще непредвиденная помеха! Огромный конгломерат лимфатических узлов, располагаясь в корне легкого, распространяется высоко между аортой и легочной артерией. Чтобы последнюю перевязать, узлы эти надо убрать. Но они прочно засели между сосудами и бронхами... Господи, как же здесь, как же здесь?! Собственное сердце при каждом движении ножниц замирает так, что физически ощущаешь его боль.
И какую выдержку проявляет Виктор! Ведь эта необыкновенно травматичная операция в то время осуществлялась под местной анестезией. Но при таких рубцах новокаин плохо проникает в глубину, мало действует... А больной молчит. Лишь раз я услышал, как он заскрипел зубами.
— Терпи, Виктор.
— Вы там вынимайте все. Ничего мне не оставляйте... кроме сердца!
Он еще пытается шутить!
Наверно, Виктор подсознательно понимает, что его самочувствие оказывает влияние на хирурга, и старается, чтобы в слабом голосе проявились нотки бодрости. Слышим:
— Все нормально, Федор Григорьевич, продолжайте...
И мы продолжаем... час... два... три...


Но когда боль длится долго, она становится непереносимой для организма. На этом основан опыт по получению экспериментального шока. Его добиваются у животного острой, резкой травмой: например, раздавливанием конечности. Сразу же артериальное давление падает до низких цифр, и если не принять соответствующих мер, животное погибает. Или же вы слегка ударяете молоточком по животу лягушке, и какое- то время она не реагирует. Но если это поколачивание продолжать долго, кровяное давление начнет падать и достигнет тех же критических цифр, что и при острой травме. Значит, продолжительность...
И у Виктора какое-то время давление стабильно, он терпит боль, отвечает нам, но травма продолжается — и давление катится вниз.
— Сколько? — спрашиваю у Ваневского.
— Восемьдесят. Хватит...
Опять перерыв — новое усиленное переливание крови, вводим раствор глюкозы со спиртом, противошоковые растворы. Через пятнадцать-двадцать минут Ваневский сообщает:
— Сто десять на семьдесят!
Операция возобновляется... Замолчавший было Виктор снова подает голос. Говорю ему:
— Еще немного, Виктор...
— Мне-то что, знай полеживай... Вас жалко!
Милый человек! Его раскрытая грудная клетка передо мной, и знал бы он, что врач, склонившийся над ним, в какие- то секунды холодеет от ужаса, что вот-вот тончайшая нить жизни оборвется, ничего нельзя будет поправить.
Наконец перевязана легочная артерия. Это шаг вперед. А нижняя легочная вена скрывается за сердцем, за его левым желудочком. Чтобы подойти к ней, нужно, как было и у Коли Петрова, отодвинуть сердце вправо. Прошу Александра Сергеевича сделать это как можно деликатнее. Но сердце реагирует на смещение так бурно, что я не успел подобраться к сосуду, провести под него нитку, а уже необходим срочный перерыв! Новая попытка подобраться к намеченной цели — тот же результат. И так до ряби в глазах: начали — приостановили, сно- ва начали. А когда удалось — не до передышки. Теперь надо Пересечь и обработать бронх. Тогда останутся одни спайки. Тут тоже требуется чуткость ювелира в пальцах: чуть ошибешься — гной из просвета бронха попадет в средостение и плевральную полость, начинается нагноение, и швы, которые мы накладываем, закрывая просвет бронха, разойдутся. Бронхиальный свищ! Осложнение, при котором в раннем по- слеоперационном периоде мало надежд на спасение больного.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА (J\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ сь БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Позвоночник у меня будто окостенел: не могу распрямиться. А конца операции не видно... Уступить бы кому-нибудь место, пусть другой продолжает. А самому бы выйти из операционной, медленно пройти по длинному коридору, выбраться на улицу, вздохнуть там полной грудью, долго стоять, подставив лицо ветерку... Но не бывает чудес, или, во всяком случае, если и бывают — лишь за стенами операционной. А тут ты как раз тот самый, от кого все другие ждут чудес... Не отвлекайся, будь весь внимание!
Когда в конце концов все же удалось отделить легкое от грудной стенки и все вокруг облегченно вздохнули, еще рано было радоваться. Это стало понятно, когда я взялся отделять легкое от диафрагмы. Хоть мы и пересекли больному дополнительно два ребра ниже разреза, диафрагма оставалась где-то очень глубоко, я никак не мог попасть в слой между нею и легким. А ведь требуется легкое отсечь. Но где? Если разрез пройдет высоко, то оставишь много легочной ткани, пораженной гнойными абсцессами, — это наверняка тяжелейшая эмпиэма плевры в послеоперационном периоде. Если же разрез провести пониже, чтобы быть уверенным в удалении всего гнойного участка, можно рассечь диафрагму и вскрыть брюшную полость. Тогда совсем смертельное осложнение — перитонит! Как в былине: направо пойдешь... налево пойдешь... везде одинаково! А прямо пойти — в данном случае попасть в слой — невозможно.
Решаю, что оставить часть легкого на диафрагме — меньшее зло, нежели ранение ее и вскрытие брюшной полости. Отсекаю его, как задумал. Виктор уже не отвечает на вопросы, он тихо стонет... За время операции ему перелили три с половиной литра крови, не говоря уже о противошоковой жидкости, витаминах, глюкозе и тому подобном. И все же к концу артериальное давление опустилось до 40—50 миллиметров ртутного столба — больной впал в глубокий шок! Больше пяти страшных часов шла операция. А закончили ее — новое испытание. 40—50 миллиметров — самый низкий порог жизни. За ним смерть. Такое давление, дай ему сколько-то продержаться, ведет к разрушению мозговых клеток, к гибели сердца, не получающих должного количества кислорода. Так что борьба за человека продолжалась с неослабным напряжением. Еще не скоро я смог позволить себе желанное — выйти на улицу вдохнуть в застоявшуюся грудную клетку добрую порцию свежего воздуха, а ведь она, грудная клетка, за эти часы не имела возможности ни разу расправиться. Ноющая тяжесть в позвоночнике, свинец в ногах.


То колоссальное внутреннее напряжение, во власти которого пребываешь в момент операции, долго сохраняется в тебе и после. Иной раз в этот же день переключаешься на другое, консультируешь больных, участвуешь в каком-нибудь совещании, вечером идешь в театр или кино... И все равно, ложась спать, чувствуешь мелкую, не покидающую тебя дрожь, хотя ты всячески стремился отвлечься от тех кошмарных часов операции, на которой, кстати, всех поражало твое царское спокойствие... И это при условии, что операция закончилась благополучно, больной жив. Тут волнение в конечном счете преодолевается внутренним удовлетворением и радостью, — человека спас!
Когда же из-за допущенного промаха или внезапного осложнения больной погибнет, волнение достигает предела, продолжается много дней. Как правило, в таком случае назавтра, а иногда и на большой срок хирург отказывается от операций, чтобы прийти в себя, настроиться на рабочий лад. Терзаясь, он ищет, ищет, стараясь уловить причину происшедшей катастрофы и обязательно отыскать повод для самообвинений... Поверьте мне: не только за ошибки, но и за те неудачи, в которых нет его прямой вины, хирург платит самой высокой душевной платой!
...Нет нужды, пожалуй, объяснять, как мучительно протекало выздоровление Виктора Васильева — мучительно для него и тревожно для нас. Чтобы предотвратить угрозу тяжелого нагноения плевральной полости, где осталась часть гнойного легкого, снова добыли правдами и неправдами большие Дозы пенициллина, вводили ему с помощью пункции. Лечащий врач Лариса Степановна носила из дому кастрюльки с вкусной, питательной едой. Виктор смущался, но был счастлив.
Через два месяца и восемь дней в хорошем состоянии мы выписали его домой.
Когда Виктор пришел ко мне прощаться, я заметил, что °н чем-то смущен.
— Говори, Виктор, — ободрил я его.
-Не знаю уж, как сказать...
— По-военному четко и ясно!
— Получается, Федор Григорьевич, я вам за все добро злом Должен ответить...
— Это как же?
— Хочу увезти Ларису Степановну с собой. Благословляете?
-Ну,- я лишь головой от удивления покачал, — лихой ты
Досантник, Васильев! Недаром вся грудь в крестах...
А теперь и в рубцах! — добавил Виктор. — Отпустите Ла- РИсУ со мной?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ O' БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— А не отпущу, разве послушаетесь! Но почему она с тобой не зашла?
— Боится, Федор Григорьевич...
Так увез от нас Виктор Васильев способного доктора, и оба они — хорошие люди, думаю, наверно, и сейчас живут в добром согласии. Сам Виктор приезжал в клинику по вызову через четыре с половиной года. Выглядел он превосходно, работал егерем в лесном хозяйстве. Ни кашля, ни мокроты, ни повышенной температуры за эти годы не было у него ни разу.
Возможно, сам Виктор по сей день до конца не осознал, каких мук (именно мук) стоило его возвращение «с того света» к жизни многим людям, и хирургу в частности. Ведь при любой такой, почти непосильной, операции врач, теряя свое здоровье, как бы отдает его спасенному больному. В этом определенная символика хирурга...
А операции в клинике, приостанавливаясь на какой-то незначительный срок, возобновлялись снова, и трагические ситуации при наплыве тяжелых и безнадежных больных, при отсутствии хорошего наркоза возникали чуть ли не каждый операционный день. На протяжении четырех-пяти лет. Это надо было выдержать. И не выветрятся из сознания минуты и часы той страшной опустошенности, которая возникала в моменты собственного бессилия у операционного стола. Сколько раз хотелось бросить все, лишь бы так близко не соприкасаться с ужасами и кошмарами самого безысходного человеческого горя! Нет, не то слово «соприкасаться»... Хирург брал это горе на себя, вступая в суровый и травматичный для своего сердца поединок...
Вот больной лежит на операционном столе без пульса, с едва заметными признаками жизни. Твои помощники хлопочут возле него, стараясь поднять кровяное давление. И ты, зажав кровоточащий сосуд судорожно сведенными пальцами, стоишь и не можешь ничего предпринять... Отлично знаешь, что и как нужно сделать, но... скальпель отброшен! Ведь еще небольшая дополнительная травма — и давление крови у больного перейдет критический рубеж, за которым уже небытие. Так мало надо, чтобы перешагнуть эту границу...
Еще молодым хирургом я как-то дежурил вместе с Г. А. Образцовым, тоже относительно молодым, но уже доцентом, доказавшим к тому времени свои выдающиеся хирургические способности.
Привезли юношу с резаной раной на внутренней поверхности локтевого сгиба, обескровленного до крайних пределов. Давление не определялось. И мы, естественно, начали энергичные противошоковые мероприятия: согрели раненого,


ввели ему морфий, стали внутривенно вливать физиологический раствор (кровь в ту пору почти не применялась). Очень медленно юноша приходил в себя, давление обозначилось на самых низких цифрах... Нам бы еще улучшить его состояние, но мы торопились: на плече у больного уже более двух часов лежал жгут — создавалась угроза омертвения руки. Надо было снять жгут, а для этого требовалось обработать рану и наложить швы. Поэтому быстренько провели местную анестезию, но, думается мне, не тщательно. Однако раненый почти не реагировал на наши уколы. И мы решили: раз он на боль не отзывается, можно в темпе иссечь края раны и наложить швы... Так и поступили, и вся эта операция продолжалась не больше пятнадцати минут. Когда же закончили ее, пульс, который к началу обработки раны уже ясно прощупывался, исчез полностью. Как ни старались восстановить сердечную деятельность раненого юноши, не смогли...
Небольшая дополнительная травма, дополнительная боль переполнили чашу переносимости. Наступили необратимые изменения в коре головного мозга и в сердце... Этот эпизод навсегда стал мне грозным предупреждением в работе. И в подобные критические моменты я старался ни одним лишним движением не усугублять состояние больного, зная, что малейшая неосторожность или поспешное действие хирурга способны погубить оперируемого человека.
Мысленно возвращаясь к тем годам, когда я не имел никакого опыта в производстве операций на грудной клетке, в выхаживании таких больных, и только искал подходы к этому, должен сказать самые теплые слова благодарности в адрес своих помощников в клинике Н. Н. Петрова, где, как уже, наверно, ясно читателям, в числе первых в стране закладывались основы грудной хирургии, создавалось учение о резекции легких. Они, мои товарищи, совершенно добровольно и бескорыстно, во имя служения медицине, вместе со мной терпеливо несли тяжелый крест — вырывали у смерти давно обреченных людей...
Прежде всего надо назвать Александра Сергеевича Чечулина и Ираклия Сергеевича Мгалоблишвили. Кроме них — Нину Даниловну Перумову, Марию Владимировну Троицкую, Нину Ивановну Ракитину, уже не раз упоминавшегося на страницах к«иги Владимира Львовича Ваневского, еще Андрея Андреевича Колиниченко и, конечно же, операционных сестер — Людмилу Николаевну Курчавову, безвременно ушедшую из Лсизни Анну Сергеевну Сергееву, палатных сестер Марию Александровну Афанасьеву, Веру Фалину, Наташу Алексееву...
Я склоняю голову перед ними.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ сь БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Глава 14
УЧИТЕЛЬ
Снова, как обещал, возвращаюсь к дорогому для меня образу... Все, что достигнуто мною в хирургии, я связываю с именем Николая Николаевича Петрова. Он закрепил и развил мои представления о назначении и долге врача, он отечески благословил на большие дела.
Надеюсь, что многими строками предыдущих глав уже как- то очерчен портрет этого замечательного сына России, и здесь я постараюсь дополнить и завершить его... Начну, пожалуй, с некоторых биографических данных.
Его отец был крупный ученый, генерал-полковник инженерной службы, руководил строительством Транссибирской железной дороги. Он дал своему сыну блестящее образование. Николай Николаевич с детства прекрасно знал несколько иностранных языков, в том числе классические — латинский и греческий. А позже, будучи избранным на кафедру Варшавского университета, изучил еще польский, да так, что свободно читал на нем лекции.
Военно-медицинскую академию он окончил с золотой медалью, а выполненная им к этому времени научная работа получила на конкурсе первую премию, что давало ее автору право на трехгодичную заграничную командировку для совершенствования знаний в лучших клиниках Европы. Естественно, что на родину Николай Николаевич вернулся, обогащенный опытом передовых ученых. Причем за границей он делал для медицинских журналов обзоры работ русских медиков, так что все лучшее из достижений отечественных хирургов ему тоже было известно. Возможно, именно с тех пор, когда Петров только-только перешел порог юности, уже мало было ему равных по эрудиции, знанию мировой медицинской литературы...
Недаром же одним из первых в России он стал разрабатывать вопросы раковых заболеваний и в 1910 году, совсем молодым человеком, издал монографию «Учение об опухолях» — книгу, подобной которой по самой теме и глубине исследования проблемы еще не знали... Эта книга, выдержав десятки изданий, превратится в незаменимое многотомное руководство для первых поколений русских онкологов. А Николай Николаевич, безоговорочно приняв революцию, уже в 1927 году создаст в нашей стране онкологический институт, работой которого будет руководить всю жизнь.
Он был рожден для медицины, и тут талант его не знал границ. Чем бы ни заинтересовался, что бы ни стал изучать,


обязательно создавал фундаментальное учение. В 1915 году, сразу же после начала мировой войны, он выпускает капитальный труд о лечении раненых на войне, первое в России всеобъемлющее руководство для врачей по военно-полевой хирургии. Эту книгу, как и «Учение об опухолях», впоследствии неоднократно переиздавали. На моей полке стоит экземпляр, помеченный 1945 годом. Его монография по хирургическому лечению язвы желудка была удостоена Государственной премии... Пол века возглавлял он кафедру хирургии в Институте усовершенствования врачей, подготовив десятки крупных специалистов — кандидатов и докторов наук.
Я, когда был принят в клинику, смотрел на Николая Николаевича как на какое-то высшее существо — не видел похожих на него! Им же, крупнейшим ученым, занятым тысячью важных дел, мое появление, само собой, никак не было замечено. Возможно, его потом забавляло, что я «тенью отца Гамлета» ходил за ним, с жадностью ловя каждое произнесенное слово. Но, скорее всего, на первых порах он с трудом мог выделить для себя из большого отряда ординаторов, ассистентов, других сотрудников клиники новенького по фамилии Углов... И много месяцев пройдет, прежде чем я с волнением в сердце услышу от него похвальные слова, вроде этих: «Ну и зол ты, Углов, узлы завязывать!» Или же, увидев, как я справляюсь с осложненной резекцией желудка, которая предназначалась для профессорских рук, скажет операционной сестре Людмиле Николаевне: «А Федя-то действительно неплохой хирург...» После этого снова на долгие недели и месяцы я будто бы не существую для него в клинике. И даже на четвертом году моей работы здесь, под его началом, он, похоже, долго колебался: кого же взять на вакантное место ассистента — меня или одного из тех ординаторов, которые уже имели кандидатскую степень...
Начало нашего общего сближения относится к блокадным Дням, когда Николай Николаевич еще не был эвакуирован на Большую землю, и с тех пор год от года наши отношения становились все теплее, все доверительнее. А тогда, в войну, Николай Николаевич часто болел: то у него была пневмония, то Долгое время его мучили приступы бронхиальной астмы. И он, видимо окончательно уверовав в мягкость моих рук и в мои знания, стал просить меня сделать ему вливания, провести ТУ или иную ответственную процедуру. Я начал бывать в доме Петровых. И каждый раз воспринимал такое приглашение как Награду за безупречную работу, за строгое соблюдение и про- ведение в жизнь принципов своего учителя. И как бы часто ни приходил сюда, никогда не покидало чувство скованности,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 0\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ СГ\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
даже робости. Вход в квартиру наставника был для меня как вход в святилище... Это на самом деле так, не преувеличиваю.
Однажды мне позвонила дочь Николая Николаевича Анна Николаевна. Голос тревожный, срывающийся. Сказала, что уролог сделал отцу операцию и он бредит, у него жар.
Немедленно помчался к Петровым и нашел, что у Николая Николаевича все симптомы общего заражения крови. Сразу же провел ему внутривенное вливание однопроцентного хлористого кальция, — эффективный метод борьбы с сепсисом, разработанный, кстати, самим Николаем Николаевичем. А кроме того, сделал перевязку, обеспечил лучшее опорожнение раны.
То были для семьи и для меня часы больших переживаний, пока Николай Николаевич на наших глазах не пошел на поправку... Потом шутливо он скажет мне:
— Отпугнул ты, папенька, белых ангелов от меня. А я уже видел их. Летают, такие маленькие, с недоразвитыми крылышками...
В глаза он называл меня «папенькой», «папашей», а иногда — «Углёв», копируя мое мягкое произношение буквы «л». В разговоре же с кем-нибудь обо мне называл неизменно-ласково «наш Федя», даже тогда, когда Феде перевалило за пятьдесят!
На мои первые операции на легких, на пищеводе, на средостении он смотрел с каким-то удивлением и восторгом, не скупясь на бесценные советы, стараясь в трудные минуты жизни ободрить и успокоить. Он чутко улавливал душевное настроение окружавших его людей. Сам же по натуре был исключительно скромный, не любил обращать на себя чье-то внимание...
И как-то заметна стала его беспризорность, даже какая-то неприкаянность, когда умерла жена — верный друг, милая, обаятельная женщина. Николаю Николаевичу тогда было уже семьдесят пять. Близкие ему люди настойчиво советовали покончить с одиночеством...
Прошло шесть лет. Однажды он объявил нам, что женится на матери ординатора клиники — Анне Ивановне. Остроумный, любивший веселое слово, он не преминул сказать: «Вряд ли в загсе был еще такой случай, чтоб жениху и невесте насчитывалось сто пятьдесят лет!»
Он прожил, окруженный вниманием и заботой, еще шесть лет, а после его смерти Анна Ивановна уже одна устраивала ставшие традицией в их доме встречи лучших учеников Николая Николаевича в день его рождения...
Я любил его с той застенчивой нежностью и преданностью, что бывает, наверно, лишь при сыновней любви. Мало кто из


учеников Николая Николаевича был так часто и так подолгу с ним, не уставая по многу раз слушать его лекции и беседы, сопровождать при палатных обходах, как я. И чем больше узнавал учителя, тем сильнее крепла моя привязанность к нему, тем ближе моему сердцу становился он.
...Вот Николай Николаевич заходит в отделение. Одно его появление само по себе уже радостно тут. Он за руку здоровается со старой няней, которая работает в клинике без малого четверть века; спрашивает медсестру о здоровье родственницы, которую та когда-то приводила к нему на консультацию; подходит к врачу, склонившемуся над больным, и они уже вместе решают, как лучше поступить в данном случае...
Он выходит в поздний час из своего кабинета, видит у дверей робко приподнявшегося со стула человека. «Вы ко мне?» И обязательно снова, уже с этим больным, вернется в кабинет, чтобы выслушать того... Сколько бы людей и откуда бы ни приезжали, никому он не отказывал в консультации. Часто можно было видеть, как, взяв под руку кого-нибудь из таких пациентов, он ведет его в лабораторию или рентгеновский кабинет и просит сейчас же сделать анализы или снимки.
Однажды, спустившись по лестнице в вестибюль, вижу: Николай Николаевич возвращается с улицы и обычным своим манером — под руку — ведет в клинику какого-то больного.
— Человек хочет попасть на прием к Петрову, а его не пускают, — пояснил он мне. — Что за глупости!
У себя наверху подробно расспросил приезжего, кто он и откуда, внимательно посмотрел результаты анализов и тут же сказал мне:
— Папенька, его надо поместить...
И сам впереди меня пошел в отделение.
— Кто сегодня дежурный врач? Вы? Примите этого больного...
— Но, Николай Николаевич, у него же нет никакого направления!
— Зато у него есть болезнь, которую мы должны лечить...
Было обычным: выходишь с Николаем Николаевичем из
кабинета, несколько человек кидаются ему навстречу... Они ищут его помощи, и он тут же, как я уже говорил, делает все возможное. Причем решит так, чтобы больному не приходилось снова «дежурить» у дверей... Нам же, бывало, в шутку скажет:
— Как всегда: я из кабинета, а они как львы на меня набрасываются!
И порой, задерживаясь в операционной, в палате, в перевязочной, просил:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >J БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Подойди-ка, папенька, к кабинету, посмотри: наверное, «львы» уже сидят там, ждут меня. Успокой, что я через полчасика буду...
Как и к пациентам, он был добр к подчиненным. Но если замечал с их стороны небрежное отношение к больным, не прощал. А когда из-за такой небрежности больному причинялся вред, был суров, даже беспощаден к любому, кто это допустил. Пух и перья летели с провинившегося, хотя разговаривал с ним Николай Николаевич не повышая голоса! И тому, если он все же не изгонялся из клиники, ничего не оставалось, как беззаветным трудом и заботой о больных добиться окончательного помилования... Интересы больного превыше всего! Так требовал Николай Николаевич от всех нас.
Ему совершенно чуждо было профессиональное самолюбие, вернее, то мелкое самолюбие, при котором многие ради «чести мундира» готовы пожертвовать интересами дела. И он, крупный ученый, родоначальник многих направлений в медицине, без колебаний обращался за консультацией к какому- нибудь совсем молодому специалисту, если узнавал, что тот хорошо разбирается в том или ином вопросе. И нам говорил: «Больному важно, чтоб его вылечили. А то, что сами это сделаете или пригласите сто человек для совета-помощи, ему все равно. Только вылечите!»
Конечно, во имя этого принципа он изменил свое решение, дал согласие ученику сделать ту операцию, которую до этого отказался провести сам, считая больного неоперабельным.
Такое произошло в случае с больным из Омска Георгием Васильевичем Алексеевым, врачом по профессии. И я расскажу об этом поподробнее...
Алексеев еще в юности приметил, что при неудачном повороте ноги у него возникала резкая боль и появлялось ощущение «ползания мурашек». Было это, правда, редко, да и боль тут же исчезала... Но шли годы, и наступило время, когда боль стала все чаще причинять страдания. Сам врач, Алексеев решил, что у него запущенный ишиас, предпринял лечение. Стало еще хуже... Тогда только Георгий Васильевич пошел к своему коллеге — терапевту, а тот, осмотрев его, показал невропатологу. Последний, узнав про «ползанье мурашек», про то, что Алексеев долго принимал физиотерапию и это не дало облегчения, пригласил для обследования хирурга, первым вопросом которого был такой:
— А вы рентгеновский снимок ноги и таза когда-нибудь делали?
— К стыду своему, я как-то об этом не подумал, — признался Алексеев.


— А без этого все наши рассуждения будут беспочвенны. Пройдите в рентгенкабинет...
Даже при беглом взгляде на снимок было понятно, откуда у Алексеева нарастание болей и усиливающееся ощущение «мурашек»: на задневнутренней поверхности бедренной кости, в области шейки бедра, сидела на широком основании крупная костная опухоль. Связь с бедренной костью была у нее глубокая, подход к ней — затруднителен, а близость опухоли к нервам, соседство с сосудами заставляло опасаться их повреждения при операции... Кроме того, неясен был прогноз: одно дело, если опухоль (костный экзостоз) не растет, тогда ее можно не трогать; другое дело, если она увеличивается, — тут требуется быстрое хирургическое вмешательство. И, наконец, следует определить: может ли эта костная опухоль, которая в настоящее время по всем признакам является доброкачественной, «озлокачествиться» и когда нужно ждать этой катастрофы?
Вот такие вопросы стояли перед консилиумом профессоров Омска, собравшимся обсудить способы лечения доктора Алексеева. Так как проблема костного экзостоза в ту пору в специальной литературе была со многими неизвестными, на консилиуме не пришли к какому-нибудь определенному заключению, постановив: ввиду трудности болезни Г. В. Алексеева и невозможности оказать ему помощь на месте направить больного в Ленинград, к профессору Петрову, чья эрудиция и диагностический талант хорошо известны в стране. И донельзя встревоженный Георгий Васильевич в этот же день отправился в далекую знаменитую клинику...
Я тогда не присутствовал на осмотре Алексеева, по, по словам больного, Николай Николаевич сказал в момент их первой встречи так: «Опухоль доброкачественная, медленно растущая. Скорее всего может превратиться в злокачественную, а когда — не установишь. Учитывая, что расположение °пухоли таково, что операция грозит ампутацией конечности и вообще сама по себе таит большую опасность для жизни, а состояние у больного в целом хорошее, он полностью работоспособен, от операции пока лучше воздержаться...»
Георгию Васильевичу было рекомендовано один раз в полсода делать снимки и замечать, нет ли изменений в величине и форме опухоли; кроме того, следить за состоянием ноги и интенсивностью болей. Если появятся существенные изменения, боли станут очень сильными, он должен будет приехать С1°да, в клинику, на операцию.
Алексеев вернулся домой, а вскоре разразилась война...
В 1944 году при очередном рентгеновском обследовании, проведенном после обострения болей, сомнений не остава¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
лось: опухоль увеличивается! Несмотря на трудности дороги военной поры, Георгий Васильевич едет в Москву, чтобы оттуда добраться до Ленинграда. Но в Москве ему сказали, что в Ленинград гражданскому лицу пока не попасть, да вроде бы и Петрова там сейчас нет, эвакуирован. Алексеев обратился к нескольким авторитетным хирургам Москвы. Те смотрели, качали головами и... советовали снова встретиться с Петровым.
В Омск Алексеев вернулся ни с чем, подавленный и растерянный. Продолжал ходить на работу, но постоянным его спутником стала хромота. А боли не отпускали, и опухоль была уже заметна на глаз...
Когда же война кончилась и дорога в Ленинград была открыта, он еще раз сделал снимок и сам с ужасом понял: теперь уже никакого выхода нет, как только лишиться ноги! Стало не по себе... Он, можно сказать, в расцвете сил, все земные радости тревожат его, впереди долгожданные мирные дни — и нате вам: сам должен положить на стол ногу, чтобы ее отрезали! Свою, собственную! Страшно подумать: как можно жить без ноги?! Другие, конечно, живут, но ведь они не по своей воле лишились конечности — война или несчастный случай... А у него отнимут ногу целиком, не оставив даже культи, протез, следовательно, будет очень неудобен, придется ходить как на ходулях... Может, опухоль прекратит свой рост?! Он готов мучиться, мирясь с болями, хромотой, лишь бы уцелела нога! Терзался, не знал, куда себя деть, с головой уходил в работу, старался все время быть на людях, но мысль, что ампутации не избежать, скоро опухоль, видно по снимку, перекинется на кости таза, оттуда может перейти на туловище и постепенно задавит его, не давала покоя. Плакала жена, настаивая, чтобы он немедленно ехал в клинику Петрова, а Георгий Васильевич никак не мог решиться. И дотянул до 1947 года.
К этому времени опухоль, захватив кости таза, слившись с ними, представляла собой единое огромное образование, из которого как бы торчала высохшая и согнутая в коленном суставе нога. Георгий Васильевич уже не мог ходить. Лежа в постели, с горечью думал о том, что ему не повезло и скоро придется проститься с жизнью. А ведь еще пятидесяти нет и жизнь — это особенно чувствуется в обреченном состоянии — так желанна! Может, попытаться? Ну отнимут ногу, а он останется жив. Ведь останется! На лыжах он бегать не собирается, велосипед — тоже не главное, танцевать — так он никогда не танцевал. А на работу ходить и домой возвращаться, к жене, к детям, можно и на костылях. Не он первый, не он последний. Зато будет жить! Вон еще детей нужно на ноги поднимать,


только-только на самостоятельную дорогу собираются выходить. Что же он натворил, чего ждал?!
И когда сослуживцы в который уже раз пришли к Алексееву по просьбе его жены, чтобы уговорить на поездку в Ленинград, он, к их удивлению, ответил, что готов ехать немедленно...
В вагон его вносили на носилках, а к приходу поезда в Ленинград была подана по телеграмме машина «Скорой помощи». Худой и бледный, небольшого роста, он казался совсем невесомым. Однако когда санитары подняли носилки, то удивленно переглянулись: можно было подумать, что под одеяло к больному положили добрый десяток кирпичей...
В нашей клинике к Алексееву, как к врачу, к собрату, понимая тяжесть его положения, все старались проявить максимум внимания. Сильно переживала за него заведующая мужским отделением Нина Даниловна Перумова — человек большой отзывчивости и доброты... После того как Георгию Васильевичу сделали рентгеновские снимки, все анализы его долго смотрел во время своего очередного обхода Николай Николаевич: сравнивал прежние и новые снимки, ощупывал опухоль, ногу, кости таза, расспрашивал... И, ничего не сказав, в мрачном настроении вышел из палаты.
Нина Даниловна спросила его:
— Что же будем делать с больным Алексеевым?
— К сожалению, придется выписать. Пусть возвращается домой. Запустил! Поздно!
— Но это значит, что отправляем домой умирать!
— Мы ему уже не помощники, — с грустью сказал Петров, и было понятно, как тяжко ему дались такие слова.
Обход продолжался... Все были мрачны, рассеянны, часто отвечали невпопад: думали о докторе Алексееве, о том, что от него ничего не скроешь, придется говорить жестокую правду. И о том думали, как несовершенна медицина, слаба хирургия — и они, врачи, острее других чувствуют это! Ведь тот же Алексеев лежит в полном сознании, с ясной головой, с желанием и дальше быть полезным обществу. Известно, что он отличный педиатр, стольких детишек вылечил, вернул к жизни... А ему самому сейчас, по существу, подписали смертный приговор: опухоль — и они бессильны перед ней! Уходят, уходят от него, скорее, скорее... А как завтра будут смотреть ему в глаза?
После обхода, через час-полтора, Нина Даниловна, которая, видно было, никак не могла успокоиться, зашла ко мне в кабинет, спросила:
— Федор Григорьевич, а вы смотрели Алексеева?
— Нет, — ответил я. — Но Николай Николаевич так тщательно его обследовал, что вряд ли мой осмотр повлияет на его решение...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— А все же посмотрели б! Такой камень на душе...
Мы пошли в палату. Алексееву еще не сказали о решении профессора, но он, кажется, догадывался: был в глубоком унынии.
Больше часа провел я у его постели. В диагнозе сомневаться не приходилось: костная опухоль переродилась в злокачественную, начала бурно расти, захватив не только всю бедренную кость, но и половину тазового пояса. Значит, речь могла идти не просто об удалении ноги, а вместе с половиной таза. Кости таза вместе с бедром удалялись бы таким образом, что от содержимого брюшной полости нож хирурга отделяла бы лишь тонкая брюшина, то есть разрез должен идти между подвздошной костью и брюшиной. В медицинской литературе эту операцию именуют так: ампутация интерилио-абдоминалис. Невероятно тяжелая, травматичная и сложная, она делалась очень редко. Известно было не так уж много случаев благополучного исхода при ней, причем только у самых видных хирургов мира.
А у Алексеева, помимо всего, дело осложнялось небывало огромными размерами самой опухоли. Она так разрослась, что уверенности не было: удалишь ли ее даже с помощью такой травматичной операции? Но, пожалуй, если очень продумать все, тщательно подготовиться, можно пойти на риск, зная, что в этом единственный шанс больного остаться в живых... Когда мы вышли из палаты, провожаемые тоскливым взглядом Алексеева, я так и сказал Нине Даниловне. А она тут же, что называется, ухватилась за это:
— Значит, можете взяться?
Я отвечал ей, а видел перед собой глаза больного:
— Если учитель доверит мне такую операцию, скажет, чтобы сделал ее, я согласен.
А у самого от собственных слов заныло под ложечкой. За что берусь?! Ведь до приезда в нашу клинику Алексеева смотрели многие крупные специалисты Москвы — хирурги и онкологи, и все дружно отказались делать операцию, посоветовали больному обратиться к Петрову, за окончательным, так сказать, решением. Николай Николаевич — хирург смелый и искусный, не любивший отказывать в операции, если имелась хоть маленькая надежда на спасение человека, категорически потребовал выписки больного домой... Выходит, он не видит разумного риска в этом случае. И как сказать ему, что я решился? Не оскорблю ли его этим? Не обидится ли он? Ведь несмотря на свои семьдесят лет, он полон сил, энергии, находится в хорошей хирургической форме. И сказать ему, что его ученик берется провести операцию, от которой он сам


решительно отказался и считает, что никто другой не сможет ее сделать, — не будет ли это неслыханной дерзостью или даже наглостью с моей стороны?!
Этими сомнениями я тоже поделился с Ниной Даниловной. Она успокоила, заметив, что мы привыкли слышать от Николая Николаевича лишь строго объективные суждения, на первом плане у него всегда интересы больного. Учитель должен понять. Нужно сейчас же, не откладывая ни на час, пойти и нему домой...
Квартира Николая Николаевича находилась в здании клиники. Он встретил нас в коридоре и спросил, не случилось ли чего... Ведь обычно мы старались не беспокоить его подобными вторжениями, позволяли себе это лишь при чрезвычайных обстоятельствах.
— Николай Николаевич, — сказал я, — мы к вам из-за больного Алексеева... Почему бы не сделать ему ампутацию интери- лио-абдоминалис? Ведь технически выполнить ее возможно!
— Нет, папенька, не тот случай... Больной из-за непосильной травматичной нагрузки погибнет на столе от шока.
— Но, Николай Николаевич, совсем не обязательно, что шок разовьется, — настаивал я. — Мы теперь научились его предупреждать, успешно боремся с ним при больших операциях в грудной клетке. Там ведь травматичность не меньшая, однако от шока в последнее время никто у нас почти не погибал...
Учитель задумался, какое-то время все мы молчали. Наконец он сказал:
— А кто же будет делать эту операцию? Ведь я же заявил, что отказываюсь...
— Если, Николай Николаевич, доверите и поручите мне, я готов.
Опять Николай Николаевич долго молчал, словно что-то взвешивал, проверял, и ответил так:
— Хорошо. Я. скажу больному, что отказываюсь от операции, а он как знает — согласится или нет!
— Зачем же, Николай Николаевич, так говорить больному? — возразила Нина Даниловна. — Это его расстроит... Может, скажете ему как-нибудь так... неважно себя чувствую, поэтому за операцию не берусь, но ее сделает мой ученик, который вполне подготовлен к этому... Так, по-моему, будет лучше, Николай Николаевич!
— Хорошо, — задумчиво проговорил он. — Я пойду поговорю с больным. Вы со мной не ходите.
Он спустился вниз, тоже, наверно, не меньше часа провел У постели Алексеева, один на один с ним, а вернувшись, коротко объявил:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Больной согласен. Когда подготовитесь, скажете мне.
И ушел к себе в кабинет.
А я тут же поехал в Публичную библиотеку, выписал все книги и журналы на русском и английском языках, в которых предполагал хоть что-нибудь найти по методике предстоящей операции... И знакомство с литературой еще в большей степени подтвердило, какую нелегкую ответственную ношу я добровольно принял на себя. Сравнивая известные у нас данные с теми, что почерпнул в зарубежных изданиях, окончательно убедился: этот вопрос нигде не считается решенным, такие операции единичны и смертность при них высокая; в основном от шока. Поэтому, вчитываясь в описание техники этих операций, воссоздавая ее мысленно, старался открыть для себя те моменты в ней, которые прежде других способствуют возникновению шока. Обратил внимание, что все хирурги пользуются при пересечении тазового кольца долотом. Удары молотка по долоту и... по кости. Удары... удары... А ведь это сотрясение, высокая степень травматичности... Не тут ли кроется один из основных шокогенных моментов? Надо подумать, нельзя ли обойтись без таких ударов. Например, пустить в ход проволочную пилу или коленчатую? Нужно проверить!
Поехал в анатомический зал, постарался на трупе осуществить всю операцию, не прибегая к долоту и молотку. Оказалось, можно! Коленчатая пила, проведенная через анатомические отверстия в кости, легко и быстро делает то, что достигается долотом с немалыми усилиями. Сама операция при этом, уже моем методе, легче и проще. Чтобы совсем увериться, провел на трупах еще несколько операций. Сомнений не оставалось...
Анатомический зал, библиотека... Две недели понадобилось мне провести в них (конечно, не в рабочее время), чтобы наконец мог сказать себе: теперь пора! Уже представлял всю операцию от начала до конца.
А где-то глубоко, как на дне узкого и длинного колодца, нет- нет да возникали тревожащие душу всплески... Это во мне. В моем сознании. Ведь в самом деле, почему это я вообразил, что смогу сделать операцию, которую фактически признал бесполезной мой учитель?! И что будет, если окажется, что я не рассчитал сил больного и своих возможностей? Больной погибнет на операционном столе...
Когда я поставил Николая Николаевича в известность, что могу провести операцию в любой день, он не стал задавать мне никаких вопросов. Уже на примере предыдущих операций убедился, что я готовлюсь к каждой из них основательно и со всей ответственностью.


В предоперационном заключении хирурга, которое зачитывалось на утренней конференции перед всеми врачами, я подробно объяснил показания и методику операции, те меры, что будут предприняты по обезболиванию, и коснулся возможных осложнений... Курсанты задали вопросы, на которые я ответил. Николай Николаевич сказал после этого, что операция поручена им Углову, что тот уже не раз проводил в клинике оригинальные операции самой высокой сложности, подтвердил на них свое мастерство... После этих слов учителя я вдруг почувствовал, какое облегченье принесли они мне.
После конференции, уединившись с Чечулиным, Мгало- блишвили и анестезиологом Ваневским, снова вкратце повторил предполагаемый ход операции, способы профилактики и борьбы с шоком. Потом пошли переодеваться и мыться... В это время в предоперационную, где мы готовились, зашел Николай Николаевич и тоже стал стягивать с себя рубашку. Выходит, решил мне ассистировать!
Наступил довольно неловкий момент. Я с периферийных дней привык оперировать самостоятельно, без подсказок, по заранее продуманному до мелочей плану. А когда тебе ассистирует старший, он обязательно будет довлеть, его суждения могут не совпадать с твоими, тебе придется работать по его указке, то есть в нарушение собственного плана, или вступать с ним в спор, что во время операции бестактно, недопустимо, вредно для дела... И я сказал учителю:
— Николай Николаевич, поймите меня правильно... Операция предстоит долгая и, боюсь, окажется утомительной для вас. Мы постараемся с ней справиться. Нам будет лучше, если вы, стоя за нашими спинами, поддержите советами...
Николай Николаевич взглянул на меня с недоумением, не сразу, кажется, поняв, что такое я ему говорю. Кто при трудной операции отказывается от ассистенции профессора! Обычно к этому стремятся, просят... Ведь ассистирующий профессор в значительной мере снимает ответственность с хирурга, перекладывает ее на свои профессорские плечи... Николай Николаевич продолжал смотреть на меня, а я ждал, что он ответит.
— Ты что ж, папаша, боишься, что я стану инициативу из твоих рук вырывать? — Он прошелся по комнате от стены к стене, постоял у окна, потом сказал: — А наверно, ты прав...
Я не уловил в его голосе и тени обиды. Надев снова рубашку, халат, он проследовал в операционную. И надо ж было слу- читься по горячим следам еще одной неловкой заминке: уже 3Десь, в операционной.
Шла подготовка больного на операционном столе. Нужно было наладить капельное переливание крови, и я еще до этого
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
распорядился, чтобы переливали в руку. Николай Николаевич, не зная о моем распоряжении, сказал Ваневскому:
— Переливайте в ногу...
Как можно мягче, переживая, что вот опять приходится идти наперекор учителю, я сказал:
— Николай Николаевич, разрешите, чтоб в руку...
— Да? — он вскинул седые брови и тут же, после небольшой паузы, успев, видимо, обдумать, почему я настаиваю на своем, обратился к курсантам: — С хирургом не спорят! Ему можно давать совет, но решает он, и никто не должен ослушаться или оскорбиться... Он отвечает за жизнь больного, вот откуда необходимость полной самостоятельности. Так что хирург волен послушать или не послушать нашего совета. А в данном случае Углов совершенно прав, что переливает кровь в руку. Ведь ногу придется ворочать, и система будет мешать в проведении операции...
И тут, как всегда, мой учитель на глазах у курсантов и многочисленных врачей, пришедших из других хирургических клиник посмотреть необыкновенную операцию, продемонстрировал величие и благородство истинного ученого. В нем никогда не было ни досады, вызванной ревностью к успехам других, ни зависти, ни, повторяю, ложного самолюбия. Большой хирург, он понимал любого хирурга с полуслова и, когда требовалось, охотно шел ему навстречу...
Больной уже спал. Владимир Львович Ваневский несколько дней затратил на добывание различных препаратов, способных усилить действие наркоза: ведь наркоз в ту пору был у нас очень несовершенным и сам по себе таил угрозу для больного. Если дать его недостаточно, разовьется шок; если С избытком — может быть интоксикация и наркозная смерть. Поэтому, чтобы уменьшить количество наркоза, договорились все время добавлять новокаин.
Накануне я тщательно разрисовал линии разреза с учетом того, чтобы хватило кожного лоскута для полного прикрытия той огромной раны, что образуется после ампутации ноги вместе с опухолью... И, сделав разрез, вначале небольшой, по намеченной линии, убедился, какую осторожность придется соблюдать. Сосуды, сдавленные опухолью у основания, были переполнены кровью. Разумеется, если бы я сразу осуществил большой, смелый разрез, окаймивший бы половину туловища, это было бы эффектно! Но пока возились бы с зажимами, больной потерял бы много крови. А впереди и так это ждало... Вот почему я начал с разреза небольшого, который, после того как останавливал кровотечение, тут же продолжал. И услышал за собой знакомый глуховатый голос:


— Правильно, папенька. И дальше так, шаг за шагом. Не на зрителей работай, а чтоб меньше крови...
Сантиметр за сантиметром уходя в глубь раны, достиг сосудисто-нервного пучка. Осторожно отодвинул вену и нерв, опасаясь при этом поранить тонкую стенку вены, подвел две нитки под артерию, крепко, но так, чтобы случайно не перерезать ниткой, перевязал ее и пересек между лигатурами. Ход моих мыслей не остался незамеченным, учитель сразу же прокомментировал:
— Обратите внимание, что хотя хирургу было очень неудобно действовать, рискованно даже, он все же сначала перевязал артерию, а не вену.
— Мы удивились этому, — ответил один из врачей-курсан- тов. — Зачем так осложнять для себя операцию? Перевязать сначала вену легче, проще, и, наверно, тот же результат...
— Вы ошибаетесь, — разъяснил Николай Николаевич. — Хирург поступил как нельзя лучше. Вы видите, как спались сосуды на конечности? Это потому, что, перевязав артерию, хирург прекратил приток крови и, оставив пока в неприкосновенности вену, сохранил отток... Таким образом, застоявшаяся в ноге кровь уйдет к туловищу, и хирург, перевязав вену и удалив конечность, может быть уверен, что больной потеряет минимальное количество крови.
Когда была пересечена и вена, а за ней нерв, в толщу которого я предварительно ввел новокаин, Ваневский, поймав мой вопросительный взгляд, успокоил:
— Все ваши манипуляции пока никак на давлении больного не сказываются. Оно стабильно, на нормальных цифрах.
А Николай Николаевич продолжал комментировать:
— Можете воочию убедиться, как важны при операции нежность в обращении с тканями и забота о сохранении крови в организме. Закончена очень травматичная часть операции, а больной, по существу, не почувствовал этого...
Не дыша, подошел я ножом к тонкой оболочке брюшины, за которой был кишечник. Чуть не рассчитай, и брюшная полость будет вскрыта, а это выпадение внутренностей и возможность перитонита... Нащупал крестец и то место, по которому Должно произойти пересечение кости. Бережно закрыв рану, повернули больного сильно на бок, и я начал новый разрез, постепенно подводя его к первому. Тут огромная опухоль, возвышаясь над тазовыми костями, затрудняла подход к тазовому кольцу. Не спеша, но в то же время не тратя даром ни одной Секунды, обнажил заднюю поверхность крестца и переднюю поверхность тазовой кости. Сестра от волненья, видимо забыв м°е предупреждение, подает долото и молоток.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \| СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Коленчатую пилу, — говорю ей.
Заметив удивление на лицах хирургов, Николай Николаевич пояснил:
— Хирург решил не прибегать к долоту и молотку из-за их травматичности. Он убежден, что лучше воспользоваться пилой. И сейчас это впервые проверяется на практике. Будем внимательны! Прав ли хирург?
Николай Николаевич, сам делая такие операции, тоже всегда пользовался традиционным инструментом. Но сейчас, хоть и доверял мне, все же не спешил с оценкой моего способа, ждал, как и остальные, что же будет... Повозившись некоторое время, я провел тонкую гибкую пилу через естественные отверстия в кости, осторожно перепилил нужное место, где подвздошная кость крепится к крестцу. Затем с той же осторожностью перепилил ветви лобковой кости.
— Давление нормальное, — доложил Ваневский. И тут учитель сразу же сказал:
— При пользовании долотом и молотком, нужно признать, этого бы не было. Давление обязательно упало бы до самых низких цифр. Можно поздравить Углова, что он нашел более щадящий и перспективный прием...
Несколько изменив положение больного на столе, я обнажил крупный седалищный нерв, обработал его и пересек, как и предыдущий до этого, лезвием безопасной бритвы... Теперь весь огромный, если не сказать чудовищный, опухолевый препарат держался лишь на мягких тканях. Следя за тем, чтобы как-нибудь концом перепиленной кости не поранить брюшину или крупный сосуд, я подсекал каждый участок, который был еще связан с туловищем. В этот момент двое врачей, помогая мне, приподняли опухолевое сращение, и оно оказалось как бы на весу, пока полностью не было закончено отсечение... Громадная опухоль вместе с костями таза и ногой лежала перед нами, пугая своими размерами. Николай Николаевич тут же вызвал муляжиста, чтобы запечатлеть эту редкость. Как мы узнали после, опухолевое сращение весило 29,3 килограмма. Почти два пуда!
Но нам — операционной бригаде — было не до муляжа.
Как и любая из ряда вон выходящая операция, эта тоже вымотала до конца: чуть ли не пар от нас шел — такие мокрые были, и ноги гудели, как после многокилометрового марша или восхождения на горный пик...
Но в глазах у каждого из своих помощников видел я не утомление, а ту высшую радость, что бывает у победителей. Ведь главное — весьма травматичная операция прошла без шока у больного! Как же, значит, мы старались, как слаженно и без¬


ошибочно действовали... Теперь все силы на предотвращение внезапных послеоперационных осложнений!..
Нет нужды тратить время и бумагу на описание тех чувств, что бурлили тогда во мне. Поединок выигран, и было такое ощущение, что словно бы раздались шире плечи, тверже стала рука, закалилась сильнее прежняя моя воля...
Уже через две недели все раны у Алексеева зажили, как мы, медики, выражаемся, первичным натяжением. Больной стал учиться ходить на костылях. К нему пригласили опытного специалиста с протезного завода. Несколько недель ушло на изготовление специального протеза, и за этот срок Алексеев полностью поправился, окреп и порой горько шутил: «Еще бы ноге вырасти, тогда хоть в футбол играй!» Иногда, дольше обычного задержавшись в кабинете, я слышал приближающееся постукивание его костылей, он просил разрешения войти, и мы разговаривали с ним. Георгий Васильевич признался, что слова Петрова о том, что сам он операцию делать не сможет и поручает ее Углову, были для него ударом. «Под ваш нож, поверьте, шел как ягненок на заклание... С такой, знаете, библейской покорностью!..» Говорил это и, покачивая головой, смотрел на мои руки. «Да что это вы?» — спросил я. «Удивляюсь», — ответил он и не стал ничего больше объяснять.
Перед тем как выписать Георгия Васильевича Алексеева из клиники, мы продемонстрировали его на заседании Хирургического общества имени Пирогова. После моего сообщения об истории болезни этого больного и о проведенной операции Николай Николаевич поднялся с места и сбросил с муляжа простыню, которой тот был прикрыт. В зале при виде гигантской опухоли раздались возгласы удивления. Как мог человек носить ее?! И тут же мы показали больного. Он вышел к присутствующим уже на протезе. Вопросы, и аплодисменты, и конечно, интерес к хирургу, простому доценту клиники... А тут еще Николай Николаевич подлил масла в огонь: в своем выступлении во всеуслышание заявил, что лично он отказался Делать операцию, а вот Углов взялся, и получилось хорошо. Закончил же так: «Будем помнить, товарищи, что в мировой сокровищнице науки второго подобного факта нет. Человеку отняли сорок процентов веса тела, а он остался жив!»
Алексеев уезжал домой с просветленным лицом, полный надежд жить и работать. А мы сильно переживали за него. Дело в том, что при тщательном гистологическом исследовании опухоли в ее глубоких отделах были выявлены участки злокачественного превращения костной опухоли. Больному, понятно, об этом не сказали, и потому каждое письмо от него — он нам периодически сообщал о своем хорошем само¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
чувствии — нас радовало. В глубине души надеялись, что его минует чаша сия...
Бодрые, жизнерадостные письма приходили из Омска четыре года, а затем их не стало. На наши неоднократные запросы в адрес самого больного и по месту его работы ответа так и не последовало. Поэтому, что произошло с Алексеевым дальше, сказать не могу.
Успех же этой операции, естественно, еще больше содействовал укреплению нашего авторитета. То и дело нас приглашали в другие больницы... А сами мы, несмотря на заметные достижения в овладении новыми разделами хирургии, продолжали испытывать трудности с обезболиванием, могли лишь мечтать о интратрахеальном наркозе, который в те годы уже получил самое широкое распространение на Западе. По- прежнему брали за основу местную анестезию, отнимавшую уйму времени и сил хирурга, всей операционной бригады, и все же не обеспечивающую надежной безболезненности. Считали, что нам повезло, когда удалось ввести в штатное расписание должность врача-анестезиолога, который с увлечением взялся за разработку вопросов анестезиологии. Им был Владимир Львович Ваневский, впоследствии ставший одним из ведущих специалистов страны.
В клинику, как уже говорил, шли и ехали отовсюду врачи, желающие учиться необыкновенным операциям, больные, которые уже отчаялись найти где-либо спасение для себя... Наши будни проходили в неустанных поисках, и в этом заключалась их суровая прелесть! Не успевали заглохнуть разговоры об одном открытии, как сотрудники клиники Н. Н. Петрова дивили медицинские круги другим открытием, не менее интересным и многообещающим. Именно в этот период наиболее ярко сверкнуло имя Александра Сергеевича Чечулина. Он блестяще освоил методику полного удаления желудка при раке верхнего отдела его и пищевода — при проходе через брюшную стенку. А кроме того, он разработал оригинальный, не похожий на известные разрез...
И, становясь старше, опытнее, я все глубже понимал ту роль, которую играл в становлении каждого из нас Николай Николаевич Петров. Его щедрые советы, высказываемые без желания навязать свою волю, были верным компасом при поиске и выборе наиболее правильного варианта... Эти советы нередко спасали больного и хирурга от катастрофы.
Помню, в первый послевоенный год к нам поступил больной, у которого после ранения в шею развилась большая арте- рио-венозная аневризма, то есть образовалось соустье между артерией и веной шеи. Аневризма своим непрекращающимся


шумом мешала человеку нормально жить, начинала сказываться на деятельности мозга и сердца. Я полагал, что справлюсь с операцией, как обычно, кропотливо готовился к ней. Однако в ходе ее при попытке подойти к сосудам возникло такое кровотечение, что стало ясно — больного со стола живым не снять... В этот момент в операционную вошел Николай Николаевич. Молча понаблюдав за моими безуспешными попытками одолеть кровотечение, он посмотрел на лицо больного, пощупал его пульс и сказал: «Здесь, папенька, ничего не сделать. Туго затампонируйте рану, остановите кровь тампонами и сшейте кожу над ними. Тампоны постепенно уберите... Сейчас обязанность у вас одна — чтобы больной жил!»
Я в точности исполнил совет учителя. Зашив редкими швами кожу нал тампонами, вышел из операционной походкой пьяного, шатаясь от нервного перенапряжения... Тампоны продержали у больного около двух недель, а когда один за другим их сняли, кровотечения уже не было, рана кожи вскоре зажила, аневризма исчезла, человек покинул клинику, довольный нами. Спустя несколько месяцев я продемонстрировал его в Хирургическом обществе, рассказав при этом, как помог мне учитель, вовремя подав рекомендацию...
Увидев меня в деле, у операционного стола, в серьезности моих хирургических намерений, Николай Николаевич стал очень внимателен и к моим научным занятиям. Спрашивал, в частности, не затягиваю ли я написание докторской диссертации. А я уже видел, что в назначенный срок — в два с половиной года — не укладываюсь. Разрабатывая проблему, еще не описанную в отечественной литературе, я, вполне понятно, стремился осветить все ее основные стороны. И так как сама Диссертация строилась на примерах из практики, лечебную и операционную деятельность я не мог оставить ни на один День. Каждого больного с заболеванием легких принимал в клинике лично и подробно расспрашивал, смотрел в рентгеновском кабинете, сам ставил диагноз, сам оперировал и выхаживал после операции. Поэтому те положения, что излагались мною в докторской, были бесспорны, их трудно было °провергнуть: черпал я все из жизни, подтверждал историями болезней. Попросил Николая Николаевича продлить мне срок сДачи диссертационной работы еще на полгода, познакомил его с планом своей докторской, и он был одобрен.
~~ Диссертация лишь узаконит то, что заслужил, — напут- СТвуя, сказал он. — Пиши не робея!
Овладевая новыми, не описанными в литературе методами, Когда не у кого учиться, до всего должен дойти сам, невольно
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
отказываешь кому-то из больных в операции. Человек уходит от тебя, и не видеть бы той безысходности, что на его лице, его понурой спины, когда он прикрывает за собой дверь! Укором совести стоит перед глазами несчастный человек, который надеялся на тебя, а ты ему сказал «нет».
Конечно, отвоевывать жизнь больного приходится пока не лучшими способами, дорогой ценой, удаляя больной орган. Куда было бы лучше, если бы с человеческим организмом можно было поступить как с машиной: пришедшую в негодность деталь заменяем новой! Но это вопрос будущего, и хирурги, разумеется, постараются его решить... Сейчас же нужно смелее делать то, что доступно нам, и пусть пожертвуем частью органа, всем им, зато сможем спасти человека от неминуемой гибели.
Многие из больных поступали в клинику в таком состоянии, что с первого взгляда было ясно: операции не перенесет... Но сказать человеку: иди и умирай, поскольку тебе не показана операция, — я не мог. И сам собой требовательно встал вопрос: а нельзя ли улучшить состояние больного, чтобы он выдержал операционное вмешательство, а дальше сама операция принесет ему облегченье?
Это оказалось сложным и трудным делом. Но первый же, начальный опыт подтвердил: предоперационная подготовка имеет громадное, иногда решающее значение для исхода операции. Мы увидели, что больные, которые считались абсолютно неоперабельными и которым до нас отказывали во всех клиниках, куда бы ни обращались они, после упорной, длительной, продуманной в деталях подготовки обретали силы, позволявшие им благополучно перейти с операционного стола в палату выздоравливающих... Я писал об этом в диссертации, в нескольких опубликованных журнальных статьях, хотя некоторые врачи, тоже занимавшиеся проблемами легочной хирургии, весьма критически, иногда и пренебрежительно относились к моим высказываниям по этому поводу.
А мы продолжали совершенствовать процессы подготовки больных к операции, добиваясь ее полной эффективности. Затрачивали на это много энергии, совершали ошибки, тут же, на ходу, исправляли их, и в конце концов создали стройную систему такой подготовки. Установили, что она должна быть не одинаковой для больных с бронхоэктазами и для больных с абсцессами легких.
Постараюсь объяснить это как можно проще.
При бронхоэктазах гной скапливается в расширенных бронхах, и чтобы освободить от него бронхи, нужно придать больному соответствующее положение... Этим мы и пользу¬


емся, проводя больному дренаж положением тела, что дает заметное улучшение общего состояния... А при абсцессах гной находится в самой ткани легкого и с бронхом сообщается плохо. Через бронхи — какое б положение пациенту ни придавали — его не удалишь. Однако, намучившись с такими больными, мы уже знали: пока гной не удалим, брать на операцию нельзя. У нас были случаи, когда операцию у подобного больного приходилось прекращать на полпути. Только вскрывали грудную клетку, давление сразу же падало до критических цифр и, несмотря на все наши воздействия, не поднималось... Если все же пытались завершить операцию при низком давлении, человека уносили со стола мертвым.
У нас возникла дерзостная мысль: попробовать через грудную клетку проткнуть легкое длинной иглой и гной откачивать через нее. Эта мысль страшила и манила. Ничего похожего мы не знали, и, как всегда, потребовались немалая воля и настойчивость... А осуществили — результат превзошел все наши ожидания! Иглой доставали абсцесс, оттягивали ею гнойные скопления, а потом вводили антибиотики... И когда тщательно отработали методику этого способа, сделали его практически безопасным, он получил постоянную прописку в клинике, обеспечивая отныне более гладкое течение операции, охраняя от многих осложнений.
А вопрос об осложнениях при внутригрудных операциях и, в частности, при операциях на легком, тоже совершенно не раскрывался в медицинской литературе ни у нас, ни за рубежом. Это в то время, когда про осложнения при операциях на брюшной полости имелись, например, целые тома! Поэтому, сам работая без подсказок, пережив не одну трагедию, совершив не одну ошибку, я стремился дать в своей диссертации практические советы хирургам, обращая их внимание на наиболее опасные ситуации. А ведь когда они возникают, время измеряется секундами, нужно сделать единственно верный ход...
К середине 1948 года я успел уже осуществить двадцать восемь резекций. Эти операции в некотором роде были уникальными. Вряд ли в то время какая другая клиника страны могла представить подобное количество наблюдений.
К этой поре мне уже можно было начать писать основные славы диссертации, но... не хватало времени! Продолжал мно- Го °перировать, а каждая операция и выхаживание больного п°сле нее заставляли проводить в клинике сутки напролет. А тут еще напасть: стало сдавать собственное здоровье, не да- Вали покоя боли в спине. Профессор Н. А. Новожилов, к ко- т°рому обратился, снова подтвердил диагноз хронического 3аболевания позвоночника, постепенно ведущего к сращению
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
позвонков между собой. Суровое эхо финской кампании! Профессор порекомендовал мне срочно ехать в Саки, куда я и отправился с тяжелым чемоданом, набитым книгами и тетрадями. В тетрадях были рефераты прочитанных работ и истории болезней оперированных мною людей.
С этим чемоданом, между прочим, связан любопытный эпизод... Трое попутчиков, что ехали со мною в купе, сошли глубокой ночью на какой-то станции. А под утро я услышал в купе какую-то возню, затем увидел, как молодой человек, тужась от тяжести моего чемодана, стаскивает его с верхней полки. Спустил чемодан на пол, покосился на меня: сплю ли?
— Поставь на место, — спокойно, но властно сказал я. — Сам снял — сам поставь!
— Хорошо, — отозвался молодой человек. — Если просите — я готов.
Через минуту мы сидели друг против друга. Молодой человек нервничал, но старался держаться с достоинством. Было ему не больше двадцати трех лет, одет прилично, лицом не глуп...
— Это что ж... профессия ваша? — спросил я. Он пожал плечами: понимай, мол, как хочешь.
— Надо бы сдать вас в милицию, — сказал я. — Но не верится, что вы... профессионал.
— Я?! — молодой человек, по-моему, даже обиделся. — Я вор в законе. «Мойщик» со стажем... «Мойщик», на нашем языке, — специалист по поездам, у спящих, так сказать...
— У вас тоже специализация?
— Еще бы!
На необщительность моего нового знакомого жаловаться не приходилось. Наоборот!.. «Освоившись», он говорил со мной уже «на равных», без тени смущения. Поинтересовался — так, между прочим:
— А в чемодане у вас что? Тяжел, черт!
— Книги.
Он в досаде хлопнул себя по коленям:
— Вот не повезло бы! Я уж раз обжегся на таком чемодане — в Рязани. Вскрыл, а там одни Библии. Поп вез. А вы кто — по культуре служите?
— Хирург.
— Это хорошо, — одобрил молодой человек. — Ваш брат и нас спасает. — Подумал-подумал и вдруг сказал: — Я тоже знаком с одним хирургом. Он из Ленинграда. Углов фамилия.
— Как интересно! — ответил я. — Я тоже немного слышал об Углове.


Молодого человека звали Анатолий Ч-н, и он рассказал про своего отца. Отец умирал. Уже не было надежды — и жена, мать Анатолия, повезла его из Мурманска в Ленинград. Доктор Углов удалил отцу часть легкого — отец теперь жив-здоров, по-прежнему работает военруком в школе, а в доме Ч-ных имя доктора Углова часто вспоминают...
Я вспомнил и больного Ч-на и, как всегда у меня бывает, тут же мысленно «воспроизвел» весь ход операции у него, нелегкий и опасный, как все подобные. Анатолий признался: дома, конечно, не знают о его преступном занятии, думают, что сын плавает матросом в Черноморском пароходстве. Он старается поддерживать эту родительскую веру в него: из портовых городов шлет открытки с красочным описанием своей «моряцкой» жизни.
Еще часа два разговаривали мы. Я назвал свое имя и старался убедить парня, чтобы он порвал с воровским миром, перешагнул со скользкой дорожки на прямой путь честной жизни: за плечами у него десять классов, он молод, силен, достаточно развит, — нужно учиться! Сколько хорошего, светлого вокруг нас, и одновременно сколько человеческой энергии, ума, самоотверженности необходимо, чтобы успешно преодолеть все то, что мешает людям в жизни. Например, болезни... По- моему, я тогда прочитал Анатолию целую лекцию о том, как хирурги ведут бой за излечение безнадежных больных, какие трудности встречают на пути. Он слушал внимательно, если было что непонятно — переспрашивал; и я, признаться, был в затруднении: что же мне делать с ним? Но Анатолий «распорядился» сам: извинившись, вышел покурить и больше не вернулся. Честно говоря, мне даже стало обидно, подумалось: сколько волка ни корми — он все равно в лес смотрит! К чему этому «профессионалу» все мои «добропорядочные» слова? И другое подумалось: как легкомысленно я поступил — везти с собой весь материал диссертации, подлинники этого материка! Не поймай я вора за руку — мне понадобилось бы два-три ГоДа, чтобы только восстановить утерянное!.. От одной этой Мысли холодок прошел по спине. Да еще хотел убедить в чем- то жулика! Не наивно ли?..
Но я ошибался! Добрые семена, брошенные даже на ходу, ^еэ длительной обработки почвы, тоже могут принести плоды. Лет семь спустя после этой истории Анатолий Ч-н прислал Мне письмо. Сообщал, что отсидел три года и там, в заключе- Нии, не раз возвращался в мыслях к нашей беседе, постепенно Приходя к твердому решению «завязать» с прошлым. А теперь, °*ончив училище, приехал по распределению в Карагандинскую область, будет работать и готовиться в институт. Как
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
было мне не порадоваться! И могу сообщить, что нынче Анатолий Владимирович имеет высшее образование и живет с семьей в полюбившемся ему Казахстане.
Вот этим незабываема для меня та давняя дорога в Саки. Там я принимал грязи с солнечным нагревом на весь позвоночник. Сами по себе грязи горячие, да еще солнце жарит, препротивнейшая, утомительная процедура! Во время лежания под грязевым одеялом спустишь с себя ведро пота, выходишь из грязелечебницы совершенно усталый, а работа ждет. Предстояло написать решающий раздел диссертации: клиническую часть, состоящую из шести глав. Времени на отдых не выкраивалось. Утешал себя одним: не привыкать!
Когда вернулся в Ленинград, оставалось сделать лишь последнюю главу, составить подробное заключение, написать краткие выводы и готовить оформление (рисунки, фото, таблицы). Этим занимался уже урывками: всецело находился в плену клинической работы, размах которой ширился месяц от месяца. Достаточно будет сказать: если с 1946 по конец 1948 года мы прооперировали 28 легочных больных, то за 1949 и начало 1950 года — уже 106.
В декабре 1948 года — точно в срок — я сдал свою докторскую диссертацию в Ученый совет, проработав над нею три года. Ее передали официальным оппонентам — профессорам Ю. Ю. Джанелидзе, В. Н. Шамову и И. Г. Шулутко. Двое первых были крупнейшими учеными и специалистами в области грудной хирургии. И. Г. Шулутко заведовал клиникой терапии ГИДУВа: на его глазах проходило все обследование и лечение легочных больных. Надо заметить, что В. Н. Шамов одним из первых в стране сделал операцию удаления легкого при брон- хоэктазах, а Ю. Ю. Джанелидзе к тому времени оперировал и на перикарде, и на сердце при врожденных пороках. Так что они не только теоретически были знакомы с операциями, подобными тем, что разрабатывал я.
Все три отзыва оказались написанными так, что лучшего желать было бы грешно...
Во время защиты я решил продемонстрировать больных, которым делал операции резекции легких. Часть их уже в состоянии выздоровления находилась в клинике, другие охотно приехали по моему вызову. Все они, понимая торжественность момента и его значение для меня, явились по-праздничному одетыми, подтянутыми, смотрелись со стороны как нельзя лучше... Когда я после доклада попросил ввести их в зал и они, все двадцать — по мере того, как называл фамилию каждого, возраст, болезнь и что сделано, — прошли перед взорами присутствующих, раздались аплодисменты. Выступившие же за¬


тем оппоненты характеризовали мою докторскую лишь в превосходных степенях...
А потом слово взял Николай Николаевич Петров. Его выступление растрогало меня и удивило. Учитель говорил обо мне так, что дай бог услышать подобное любому ученику от своего учителя, требовательного в деле и скупого на похвалу. Мне очень дорога эта коротенькая речь Николая Николаевича, и я осмелюсь привести ее здесь полностью. Вот она:
— Глубокоуважаемый председатель собрания, глубокоуважаемые члены Ученого совета, дорогой Федор Григорьевич! Моя роль в сегодняшнем выступлении состоит в том, чтобы дать общее суждение о диссертанте как о хирурге и человеке. Для суждения об этом в моем распоряжении имеется двенадцать лет наблюдений, так как Федор Григорьевич появился в ГИДУВе в 1937 году, после полутора лет работы в клинике профессора Оппеля и шести лет самостоятельной работы на периферии.
Когда вы, Федор Григорьевич, только что появились в Ленинграде и начали выступать в Хирургическом обществе, среди скептиков, которых всегда имеется немало, раздавались голоса сомнений: действительно ли результаты, о которых вы сообщаете, могут быть такими у молодого, начинающего хирурга? И вот результаты оказались неприятным образом (неприятным для скептиков) лучше, чем они предполагали. Теперь мы видим, что перед нами был не фантазер, не вти- ратель очков, а один из наиболее одаренных представителей молодого поколения нашей хирургической школы.
Появившись в Ленинграде, в моей клинике, и заинтересовавшись болезнью легких, вы, конечно, сразу убедились, что лечение этих болезней, сравнительно редко встречающихся (главным образом это были нагноительные процессы), ведется попросту плохо, а лечение рака совершенно отсутствует. Для того чтобы с успехом решить проблему этого тяжелого заболевания, нужна была инициатива, нужен был талант. То и Другое вы проявили и начали действовать в этой области отнюдь не как ученик, руководимый каким-то учителем, специалистом в этой области. Такого учителя при вас не было. При вас был лишь человек, который мог только давать вам советы, указания в области общей хирургии, но по легочной хирургии авторитета и компетентности не имевшего. Тем не менее это вам не помешало достигнуть тех результатов, о которых мы здесь слышали сегодня.
Поэтому я должен выразить вам русское спасибо от кафе- дРы, которой я более тридцати пяти лет заведую и которая за ЭТо время еще не была прославлена ни одним из своих сотруд- ников в такой степени, как она оказалась прославленной вами.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Спасибо вам от клиники, спасибо и от института, куда вы стали привлекать слушателей и больных.
Должен закончить свое выступление пожеланием вам дальнейших успехов, в которых, я думаю, теперь никакие скептики уже не могут сомневаться, и пожеланием, чтобы вы всегда оставались тем же простым, доброжелательным товарищем, каким вы были все это время!
...Слушая, что говорил обо мне учитель, я думал: пусть у меня, как и прежде, будут силы, я все их без остатка отдам медицине, больным людям. Я должен оправдать эти святые для меня слова Учителя.
Глава 15 ДОРОГИ ПРИХОДИТСЯ ВЫБИРАТЬ
Январь 1950 года опечалил нас, ленинградских врачей, известием о внезапной кончине Юстина Юлиановича Джанелидзе. Ушел из жизни крупный ученый, превосходный хирург, очень одаренный педагог, прирожденный организатор.
Как хирург, он прославился еще в молодости своей операцией ушивания раны сердца человеку, который прожил после этого много лет. Позднее вышла в свет его монография о ранениях сердца, долгое время остававшаяся единственным руководством по этой проблеме. Затем последовали другие монографии, в том числе монография по лечению бронхиальных свищей, уже посмертно отмеченная Государственной премией. Чуть ли не самым первым в стране он стал делать операции по поводу слипчивого перикардита, а также при незаращении боталлова протока.
Будучи одним из руководителей Института скорой помощи в Ленинграде, Ю. Ю. Джанелидзе провел немало всесоюзных конференций по узловым вопросам неотложной хирургии брюшной полости. Они привлекли внимание всей медицинской общественности, оказали благотворное влияние на развитие этого раздела отечественной хирургии...
Неоднократно он выезжал за границу с научными докладами. Последняя его поездка была в Соединенные Штаты Америки. Оттуда Юстин Юлианович вернулся, полный впечатлений от прогресса мирной хирургии, которого добились американские хирурги в послевоенные годы. Как позже рассказывала мне его ученица — Зинаида Васильевна Оглобли- на, — он выражал свой восторг, забывая порой оттенить те


благоприятные условия, которые хирурги США имели в годы войны. И на одном из заседаний, где Юстин Юлианович делился своими впечатлениями, вдруг поднялся молодой подполковник медслужбы С. и во всеуслышание обвинил Джанелидзе «в преклонении перед Западом». Не сделавший для хирургии и тысячной доли того, что сделал известный профессор, он резко, в патетической форме поучал Юстина Юлиановича «с должным уважением относиться к нашим выдающимся достижениям», «не позорить безответственными заявлениями форму, которую мы носим» и т. п.
Тут нужно заметить, что у Джанелидзе, как у главного хирурга Военно-морского флота, были на плечах погоны генерал- лейтенанта медицинской службы. Вспыльчивый по натуре, он в не менее резкой форме ответил на выпад подполковника, назвав его «формалистом», и добавил еще какое-то оскорбительное выражение. Тот подал заявление «в суд офицерской чести». Тогда это было модно: приказ о таких судах к тому же подписал Сталин — им сразу же придали большое значение. И Юстин Юлианович, самолюбивый, привыкший смотреть на все как бы с пьедестала, не перенес угрозы суда. Ему становилось все хуже. Так он и не поправился.
Потеря для отечественной хирургии была невосполнимой и, конечно, неоправданной. Здесь «принцип» был поставлен выше человечности и разума. В результате врач, не представлявший собой такой большой ценности для медицины, воспользовавшись стечением обстоятельств и нашими негибкими указами, погубил ученого,- который был очень полезен и многое еще сделал бы для страны. Тем более что со стороны подполковника была также допущена бестактность, но только в неподсудных выражениях.
Ю. Ю. Джанелидзе почти четверть века заведовал кафедрой госпитальной хирургии 1-го Ленинградского медицинского института. До него этой кафедрой шесть лет руководили Н. Н. Петров, а еще раньше — А. А. Кадьян. Все — выдающиеся хирурги, лидеры русской хирургической школы!
Естественно, что вокруг кандидатуры на эту должность начались большие споры. Но ни у кого не было сомнения, что возглавить ее должен хирург с именем, известным всей стране. Хирургическая молодежь, особенно работающая на этой кафедре, хотела иметь такого руководителя, который бы сам Деятельно занимался новыми проблемами медицины и поддерживал бы начинания молодых ученых... И поэтому ко мне пришли представители общественных организаций медицин- екого института и, сославшись на то, что директор института °бещает поддержку, посоветовали подать на конкурс.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В родной клинике мне было хорошо, я не хотел уходить отсюда, хотя приглашения перейти в то или иное место поступали постоянно, и Николай Николаевич советовал приглядеть самостоятельную работу, чтобы у меня, как у ученого, был больший размах... «Ты уже подготовлен к такому, — говорил он мне. — Отпускать жалко, а не отпускать — делу вредить!»
Избрание на ту или иную научную должность в нашей стране всегда считалось делом исключительной важности, и здесь часто скрещивались шпаги добра и зла. Еще Ломоносов, боровшийся со всякого рода авантюристами, приезжавшими за легкой добычей в нашу страну и так и не научившимися ее уважать, писал: «Вы, сидящие на шее приютившего вас народа! Почему вы относитесь без должного уважения к нашим правилам и обычаям?» Находясь в академии и ведя беспощадную борьбу с такими «иноверцами», он в конце концов добился очень многого в смысле объективной оценки соискателя на научную должность.
И тот факт, что наши научные учреждения, как правило, возглавляли крупнейшие представители русской науки, являлся выражением объективного отношения к выбору руководителя и залогом большой творческой работы того или иного учреждения. Достаточно указать на то, что директором Института физиологии в Ленинграде был И. П. Павлов, Института экспериментальной медицины — П. М. Быков, Института онкологии в Ленинграде — Н. Н. Петров, Института нейрохирургии в Ленинграде — А. Л. Поленов, Института нейрохирургии в Москве — Н. Н. Бурденко, Института скорой помощи в Ленинграде — Ю. Ю. Джанелидзе, а в Москве — С. С. Юдин и т. д. Этим и обусловливались высокий авторитет и передовая наука. И до сих пор там, где в руководстве научным учреждением стоит крупный ученый, там заметен прогресс этого раздела науки.
При избрании профессоров в вузы соблюдались принципы, по которым на эту должность выдвигались наиболее достойные. Во всяком случае, я никаких шагов не предпринимал, ни с кем не разговаривал и решил все пустить на самостоятельное течение. Слышал, что некоторые из конкурентов предпринимают энергичные меры в свою пользу. Я же не знал тогда, что надо делать, да и не хотел ничего предпринимать, тем более что в то время плохо представлял весь процесс избрания профессора и был глубоко убежден, что ученые изберут, несомненно, наиболее достойного.
И теперь, переговорив с представителями 1-го Медицинского института, я первым делом пошел со своими сомнени¬


ями к Николаю Николаевичу. Учитель сказал, что уже думал над этим и сам хотел посоветовать мне то же самое...
Я подал заявление. Этот шаг был расценен многими как вызов маститым хирургам. Ведь на конкурс подали заявление семь человек, и хотя мне шел тогда сорок шестой год, другие были значительно старше. Чуть ли не все они уже заслуженные деятели науки, а профессор Н. Н. Самарин — член-корреспондент Акажемии медицинских наук СССР. Мне говорили, что, когда он узнал про мое конкурсное заявление, засмеялся и воскликнул: «Вот здорово! На одно место конкурируем — Федька и я!»
А споры о том, кому возглавить эту кафедру, не затихали среди видных хирургов Ленинграда и Москвы. Мне о них рассказали много лет спустя, на съезде хирургов, — так памятны были те споры! Съезд состоялся в Ленинграде уже в конце пятидесятых годов. Тогда на одну мою показательную операцию пришли знаменитые хирурги из разных городов Союза, и среди них профессор Валерий Иванович Казанский. Когда вышли из операционной, я пригласил гостей в кабинет на чашку чая. Казанский, дав высокую оценку только что состоявшейся операции, сказал:
— Прошло достаточно времени, и мы видим: на место Джанелидзе был избран достойный кандидат. Между тем, признаюсь откровенно, мало кто из нас питал такие надежды при избрании Федора Григорьевича Углова... Я помню, собрались мы, человек десять хирургов, и стали между собой обсуждать кандидатов. Решение по конкурсу еще не было принято... При таком — в тесном кругу — обсуждении кандидатуры Углова лишь °дин Николай Николаевич Петров был за него, а остальные — Дружно против. А нынче мы видим, что Николай Николаевич был прав. И я рад, что мы тогда ошиблись, что вы, — Валерий Иванович обратился ко мне, — ...что вы оказались лучше, чем все мы о вас думали в то время...
Но это будет позже.
Подав заявление, я совсем не переживал — изберут или нет. Было скорее любопытно... К тому же я не имел ясного представления, что меня ждет. Четырнадцать лет работы с врача- ми-курсантами — разумеется, не то же самое, что занятия со стУДентами, да еще руководство кафедрой при этом! Но тактичный и мудрый Николай Николаевич, думая, что я очень Переживаю, зная закулисные разговоры недоброжелателей °бо мне, начал на всякий случай готовить меня к худшему. Он б°ялся, что провал будет воспринят мною слишком удручающе» выбьет из колеи, и говорил:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Vp БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Конкурировать надо смело, не боясь провала. Что такое провал? Это значит, что всем сразу не может повезти: везет кому-то одному. Я, например, проваливался не раз и не стал, по-моему, от этого хуже. В первом случае мы конкурировали с Владимиром Андреевичем Оппелем. Кафедру занял Владимир Андреевич, я пошел к нему старшим ассистентом и проработал у него пять лет.
В 1950 году меня направили на Международный конгресс по грудной хирургии в Италии. Это была одна из первых поездок русских ученых за рубеж после окончания войны. В то время во всем мире гремела слава русского оружия. Уважение к русским мы встречали повсюду.
Как-то я зашел в книжный магазин. Девушка, по-видимому дочь хозяина, узнав, кто мы, воскликнула: «О, русские! Сталинград! Ленинград! Как это прекрасно!»
К нам подходили целые делегации от рабочих, прогрессивной интеллигенции. Особенно торжественную встречу устроили итальянские партизаны. Оказалось, у них популярна наша «Катюша», и мы пели ее вместе — на русском и итальянском языке. По впечатлению из всех моих поездок за границу эта была, пожалуй, самой приятной, не говоря уже о ее научном значении.
А дома дела шли своим чередом.
В конце июня 1950 года мне сообщили, что я избран на должность заведующего кафедрой госпитальной хирургии 1-го ЛМИ.
Было радостно. Было грустно и страшновато... Радостно, что считают достойным. Грустно — что отныне прощай клиника, нужно уходить из-под крыла учителя.
Страшновато — ведь эта кафедра одна из ведущих в стране, к ней приковано внимание хирургической общественности. Справлюсь ли?
И это — справлюсь ли? — не давало теперь покоя. Необходимо направлять деятельность целого коллектива, подбирать темы научных работ, контролировать их, готовить к защите... И если молодежь не будет расти, цена тебе, как руководителю, ломаный грош, и те, кто ратовал за тебя, разочаруются... Именно в научном росте сотрудников видится лицо ученого. Как бы сам много ни работал, возможности одного резко ограничены по сравнению с возможностями коллектива. Рост самого ученого — в росте его учеников. Не так ли? А чтение лекций? В клинике их читал сам Николай Николаевич или его заместитель, доценты лишь иногда. Здесь же заведующий кафедрой должен вести весь основной курс лекций, устраивать


показательные занятия с группой, проводить разбор историй болезней и так далее и тому подобное. Ко всему прочему, придется читать лекции после Джанелидзе — прекрасного оратора.
Прежде всего, нужно подготовиться к первой, вступительной лекции, которой по традиции открывается лекционный курс профессора, впервые вступающего на кафедру. Обычно на эту лекцию, кроме студентов, приходят представители других кафедр, деканата, дирекции, партийного бюро... Похоже все это на своеобразный экзамен. По первой лекции будут судить о возможностях, культуре и подготовленности нового профессора.
Я понимал, что лекция должна быть глубокой по содержанию, правильно выдержанной в идеологическом и педагогическом смыслах и, главное, доходчивой и интересной. Прочитать ее нужно без шпаргалок, умело пользуясь фактами и чутко улавливая настроение аудитории. Лишь в этом случае признают эрудицию лектора...
Оставалось около двух месяцев... Я решил приятное совместить с полезным. Нагрузившись необходимой литературой, отправился в Анапу, чтобы там готовиться к лекции и перед началом учебного года отдохнуть у моря. А когда вернулся, сразу же поехал на дачу к Николаю Николаевичу, с душевным трепетом передал ему написанные листки. Он при мне прочитал их, одобрил, сказал, чтоб я не трусил: не боги горшки обжигают... «Действительно, — соглашаясь, подумал я. — Не боги!»
Сильно волновало еще одно — контингент больных. В клинике Петрова они были плановые, по «Скорой помощи» не поступали. Теперь же придется три-четыре дня в неделю дежурить по «Скорой». Тут нужно чуть ли не молниеносно поставить правильно диагноз, сразу наметить действия по спасению человека. А я уже со времени блокады отвык от этого. Значит, необходимо настроиться на экстренную диагностику. Не те- Ряя дни даром, стал читать книги, в которых рассказывалось об ошибках и опасностях при постановке диагноза, исследования по «острому животу» и другие.
Новая работа представлялась мне ответственным этапом в жизни, к тому же я ждал выхода в свет монографии по ре- зекции легких, сделанной на основе докторской диссертации. Ведь она была первым крупным исследованием в стране, освещающим эту проблему с самых разных сторон... Первого сентября я взошел на кафедру, имея монографию в руках, вступительную лекцию читал, видя перед собой сотни белых халатов и устремленных ко мне внимательных глаз... В ней
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 40 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
я, прежде всего, говорил о бережном отношении к больному как о святой обязанности врача.
Лекция, как видел сам и как мне после сказали, всем понравилась. А я, когда читал ее, имел дальний прицел, чтобы мои установки о бережном подходе к больному услышали не только студенты, но и присутствующие здесь же врачи клиники — не худо им сразу же знать мои требования...
Следовало мне вникнуть и в педагогический процесс, во все его тонкости. Молодые хирурги жаловались, что не имеют тем научных работ. Сразу же бросилось в глаза, что никто не производил должного отбора больных, много лежало таких, которые не требовали хирургического лечения, и в результате у хирургов не чувствовалось интереса к работе...
За полтора-два месяца, разобравшись в особенностях учебного процесса и в работе клиники, присмотревшись к сотрудникам, я решил перестроить всю деятельность кафедры. Прежде всего поставил на заведование отделениями энергичных людей, способных живо, творчески решать вопросы: доцентов
С. 	П. Иванова и А. В. Афанасьеву.
Сергей Павлович Иванов был исключительно обаятельной личностью. Скромный, спокойный, деловой, умелый хирург, имел большой педагогический опыт. Старый член партии, он не выносил никакой фальши, сам отличался кристальной честностью, пользовался доверием и авторитетом не только в клинике, но и в институте в целом. Вскоре он защитил докторскую диссертацию и стал вторым профессором. Но, к сожалению, заядлый курильщик, он через несколько лет умер от рака легкого.
Антонина Владимировна Афанасьева начинала свой путь в медицине с должности операционной сестры в клинике Петрова. Неутомимая, с твердым характером, она быстро прошла нелегкую дистанцию от медсестры до хирурга, успешно оперировала на брюшной полости, а затем овладела методикой внутригрудных операций. В шестидесятые годы, защитив под моим руководством диссертацию, она получила профессорское звание...
Сергей Павлович и Антонина Владимировна были надежными помощниками, поддерживали меня во всех начинаниях. А одной из первых задач была необходимость оживить хирургическую деятельность клиники. От этого, по существу, зависел уровень педагогической и научной работ.
Узаконили: в клинику принимать по строгим показаниям, только тех, кто нуждается в хирургическом лечении. Понятно, что тут же появились пациенты со сложными хирургическими заболеваниями. Они уже сами по себе заставляли наших


врачей как можно больше читать, думать, советоваться, дискутировать.
Как и предполагал, на первых порах мне было очень трудно устанавливать правильный диагноз и находить правильную тактику при острых заболеваниях брюшной полости. Ведь видишь больного всего несколько минут, а высказать твердое суждение обязан! И через час-другой твои слова, твой диагноз будут проверены в ходе операции. Ошибешься раз, второй — и непоправимо упадет твой авторитет во мнении сотрудников... Врач клиники, порой наблюдая больного несколько часов кряду, не может поставить диагноз. Что же тут скажешь, если наблюдаешь больного каких-то несколько минут?!
Однако должен сказать!
Для примера сошлюсь на историю, связанную с одним больным, которого дежурный хирург и заведующий отделением показали мне в поздний час, во время моего ночного посещения клиники.
— Больной доставлен «Скорой помощью» с диагнозом «острый живот» прямо с производства, — доложила мне Антонина Владимировна. — Собрались оперировать, но вот в сомнениях... Не все ложится в этот диагноз...
Смотрю больного: бледен, дышит прерывисто, тоны глуховатые, пульс частит, мягкий, в легких чисто, а живот напряжен настолько, что сразу же возникает подозрение на перитонит. Не прободная ли язва желудка?! Если так, немедленно оперировать. Напомню, что когда операция при прободной язве желудка делается в первые шесть часов, смертность составляет десять — пятнадцать процентов, после двадцати часов она приближается к ста процентам.
Однако торопись не спеша. При ошибочной операции смертельный исход не исключается. Ведь больного не первый час наблюдают такие опытные клиницисты, как Антонина Владимировна Афанасьева и Ирина Игнатьевна Рупеко. Они, взвесив все «за» и «против», не могут пока утвердительно ответить, что у больного, а я возле него пять минут. Но я — арбитр, Должен решить вопрос с исчерпывающей полнотой. На меня смотрят, от меня ждут...
Я сел на край кровати и положил больному на живот руку. Отвлекая вопросами, начал плавно и нежно, однако настойчиво надавливать на живот. Рука тут же встретила резкое сопротивление: живот напрягся, как доска. По-прежнему отвлекаю больного, что-то говорю ему, он отвечает мне, и чувствую, постепенно Моя рука уходит в брюшную полость глубже. Еще и еще... Такого пРи прободной язве не бывает — как ни отвлекай, живот оста- ется в стойком напряжении. Значит, что-то другое! Но что же?!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Более подробно расспрашиваю больного. Он рассказывает, что по профессии инженер, сегодня вечером у него был неприятный разговор с директором, по сути директор оскорбил его... А он, вдруг ощутив резкую боль в животе, не мог уже ничего ответить, сел в кресло, откинул голову на спинку и, чувствуя, что боль не проходит, попросил сослуживцев вызвать такси. Перепуганный директор тут же предоставил свою машину. По дороге домой ему стало так плохо, что пришлось доставить в больницу...
— А было у вас подобное раньше?
— Не такое, но было. Обычно, когда понервничаю, боли в сердце.
Что же делать? Оперировать?
А вдруг обнаружится, что никакой катастрофы в животе нет?! Отложить операцию? К завтрашнему дню разовьется перитонит, если это все же прободная язва... Но вряд ли!
— Как быть, Федор Григорьевич?
— А ваше мнение?
В ответ пожимают плечами.
— Делали больному электрокардиограмму?
— Но у нас же не было подозрения на болезнь сердца...
— А обратили внимание, что если больного отвлечь, он дает прощупать живот довольно глубоко? Следовательно, можем предположить, что причина напряжения мышцы брюшной стенки зависит от легких или сердца. Легкие при прослушивании чистые. Надо проверить сердце...
Немедленно сделали электрокардиограмму. Мелкоочаговый инфаркт! Если бы взяли на операцию, больной бы не выжил.
Такие истории в хирургической клинике, которую отныне возглавляю, чуть ли не ежедневны. Тут уж основная забота не об авторитете, профессорском престиже, как бы человека под удар не поставить, неприятностей для себя и своих сотрудников не нажить!
Поэтому в подобных ситуациях работа хирурга отчасти напоминает работу следователя-детектива... В описанном эпизоде все как будто было в пользу «острого живота» — призывало к срочной операции. Все, кроме одного симптома, не подходящего под общую картину. А что такое один симптом, когда десятки других подтверждают несомненность первого диагноза?! Пренебречь им? Но пренебрегли бы — прощай, человек!
Так и у следователя. Бывает, что все факты, казалось бы, изобличают человека в преступлении. Есть только маленькое, крошечное «но». И опытный следственный работник не


отмахнется от этого противоречия, как бы незначительно оно ни было. Все заново пересмотрит, переосмыслит, сопоставит, и смотришь, ниточка, потянувшаяся от этого «но», приведет к совершенно иному результату, чем предполагалось раньше.
А в клинике, если даже больного мне не показали и с ним произошла беда, все равно основную ответственность несет заведующий. С него спрос, по самому крупному счету платит он. Поэтому нужно было не только учиться самому, но и учить сотрудников. И я вскоре выступил с большой статьей в «Вестнике хирургии им. Н. И. Грекова», в которой обращал внимание практических врачей на симптомы, симулирующие «острый живот», но вызванные совершенно другими причинами. Статья стала настольным руководством для дежурных врачей нашей клиники, ее — чего я не ожидал — встретили с большим интересом в разных городах страны. Мне пришли письма с благодарностями, а из Донецка приехала доктор По- доненко за советом. Она сказала, что наблюдала много подобных больных. Нельзя ли на имеющемся материале написать кандидатскую диссертацию?
Познакомившись с черновыми набросками Анны Павловны Подоненко, я помог ей составить план диссертации, сказав, что если издать ее после отдельной книгой, врачи будут очень благодарны. И Анна Павловна успешно защитила кандидатскую, затем при моем содействии увидела свет ее монография, а позже под моим же руководством она защитила и докторскую на аналогичную тему. Сейчас она профессор, и я рад, что помог одаренному человеку войти в науку. От скромных занятий практического врача к известности ученого, труды которого нынче изучаются в медвузах страны.
Кстати замечу, что среди моих учеников немало таких, которые шли к ученым степеням, начиная рядовыми врачами. Помня, какой дорогой к науке двигался сам, я всячески стремился разжечь искорку интереса к тому или иному вопросу, если замечал ее у кого-либо из молодых. Если врач проявлял настойчивость, дело всегда заканчивалось успехом.
••.А примеров, когда хирург оказывается в крайне сложном положении, повторяю, бездна. Предельно выразительна в этом отношении старая латинская пословица: «Не тот хи- РУрг, кто сделал блестящую операцию, а тот, кто воздержался от ненужной операции!»
Приблизительно через полгода я окончательно уверился, что все направления деятельности кафедры мною полностью ^своены. Больше того, я вижу их в перспективном развитии. °тныне можно смело внедрять в работу клиники новые раз¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
делы хирургии. К этому, кроме всего прочего, принуждали, как всегда, больные! Многие из них, узнав, что я уже не работаю в Институте усовершенствования врачей, отыскивали меня в 1-м Медицинском. Поэтому с первых же операционных дней у нас пошли на стол больные с заболеваниями пищевода, с гнойными процессами и раком легкого. Эти операции привлекали внимание не только всех врачей нашей клиники, но и соседних клиник. Приезжали энтузиасты из других городов. С особым вниманием относились к таким операциям студенты.
Вполне понятно, что за состоянием работы в клинике, которой до этого многие годы руководил прославленный хирург страны Ю. Ю. Джанелидзе, ревниво следили в Ленинграде и Москве. Ревность эта была оправданной: не сданы ли прежние позиции? По-видимому, оснований для опасений мы не давали. Это в какой-то степени подтверждается письмом, полученным мною в ту пору от Бориса Александровича Петрова — широко известного в медицинских кругах хирурга, автора многих оригинальных работ по вопросам медицины. Он писал:
«...Очень рад, что удалось побывать у Вас в клинике, известной мне по прежним визитам. Ныне я с большим удовлетворением почувствовал в ней хороший, рабочий, полнокровный дух и понял, что она попала в руки настоящего хирурга. Как и говорил Вам, и сейчас повторяю, что Ваша работа у операционного стола производит цельное впечатление. Я радовался за русскую хирургию, которая цветет и развивается, находясь в твердых руках...
С уважением профессор Б. Петров Москва, 22 января 1951 года».
С трогательной отеческой заботой следил за моими делами Николай Николаевич Петров. Радовался успехам, печалился при неудачах. Он высоко ценил мои хирургические способности, считал своим долгом направлять их по единственно правильному руслу — на благо отечественной медицины. Это ярко проявилось в следующей истории...
Года через полтора после избрания меня заведующим кафедрой я получил лестное предложение занять должность, которую тоже на протяжении десятилетий занимал Ю. Ю. Джанелидзе: заместителя директора Института скорой помощи по науке. И как только я согласился на это, от Николая Николаевича мне принесли письмо следующего содержания:


«Дорогой Федор Григорьевич!
Вы достигли многого.
Идите дальше вперед теми же темпами, а если можете - еще больше усиливайте их.
Однако задумайтесь над тем, что распространение работы на два учреждения вредно для обоих этих учреждений и особенно вредно для самого совместителя.
Не берите совместительства с активной работой, а если уж взяли, то бросьте и сосредоточьтесь в одном месте, иначе Вы расколетесь и снизите уровень своей работы, а это будет очень жалко, потому что людей с такими способностями, как у Вас, очень мало и они обязаны развивать и еще раз развивать, но не распылять свои силы!
Ваш доброжелатель, гордящийся Вашими успехами
Н. Петров 1/Х 1952 г.»
Я принял совет-предостережение учителя и оставил совместительство, сосредоточив все внимание на делах клиники, объем которых рос как на дрожжах. Больных с заболеваниями легких и пищевода поступало все больше. Почти каждый операционный день я делал какие-нибудь внутригрудные операции. И вскоре услышал, что по клинике ходит шепоток: «Углов, кроме как на грудной клетке, ничего оперировать не умеет...»
Пришлось дать указание, чтобы мне готовили больных с самыми различными заболеваниями. В течение трех месяцев проводил показательные операции с обязательным присутствием на них всех врачей клиники. Неоднократно оперировал, начиная с грыжи и аппендицита и кончая тотальной резекцией желудка... Разговоры, конечно, тут же затихли, и я снова мог развивать тот раздел хирургии, который притекал меня тогда сильнее других, — хирургию легких. Ведь после выхода в свет моей монографии «Резекция легких» больные стали приезжать к нам из всех республик нашей страны, и требовалось совершенствовать уже найденное, искать новые, более оптимальные варианты успешного лечения...
В ту пору волновал вопрос о размерах удаляемой легочной ткани. Долгое время я, как, впрочем, и другие хирурги, оперировавшие на легких, резецировал или все легкое, или его Долю. Но случалось, когда у больного при полностью пораженной одной доле у другой бывал затронут лишь один из ее четырех сегментов. И тогда многие удаляли все легкое, опасаясь, что если оставить в неприкосновенности ту, с небольшим Поражением долю, процесс будет развиваться, потребуется
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ р БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
вторая, еще более тяжелая операция. И неизвестно, чем она кончится!
Так, в 1948 году в клинику поступил больной Пономарев, тридцати двух лет, с тяжелым легочным нагноением. При бронхографии, то есть при контрастном исследовании бронхиального дерева, у него появились крупные расширения бронхов (бронхоэктазы) нижней доли слева, а незначительные изменения в верхней доле распознаны не были. Это происходило в то время, когда опыт и знания в такого рода делах у меня лишь приобретались. Я пошел на резекцию только нижней доли, и хоть операция далась с трудом, больной поправился. Беспокоило, что выделение мокроты у него заметно снизилось, но полностью не прекратилось. Нужно было опасаться новой вспышки...
И через полтора года это произошло. Пономарев снова оказался у нас. Теперь обследование показало наличие крупных бронхоэктазов во всей верхней доле. Больной упорно настаивал на операции, а я колебался. А когда в конце концов решился, она, как и предчувствовал, стала роковой для Пономарева: пациент умер на столе от тяжелого шока.
Этот больной четверть века стоит у меня перед глазами. Как укор. Следовало еще перед первой операцией более тщательно провести бронхографию, чтобы понять, какие же изменения были у него тогда в верхней доле... Сейчас я отчетливо представляю, что у Пономарева бронхоэктазы поразили наряду с нижней долей легкого так называемый язычковый сегмент верхней доли, и требовалось за один этап — только так — удалить все это вместе. Конечно же, больной поправился бы, возможно, был бы жив-здоров до сих пор.
Поэтому я начал прежде всего подробно изучать структуру бронхиального дерева. Наверное, понятно, почему такое название — бронхиальное дерево? Бронхи делятся на мелкие, отходят от крупного ствола, как ветви у дерева... Такие ветви именуем сегментами бронха. Их при операции можно отсечь, не принеся вреда всему дереву. Но (всюду это «но»), если доли легкого разделены меж собой плеврой, то каждый сегментарный бронх, артерия или вена запрятаны в толще легочной ткани. Лишь отыскав их и перевязав, можно каждый сегмент удалить отдельно! А поскольку сегмент убрать сложнее, чем долю или даже все легкое, многие хирурги, видя, что, кроме пораженной одной доли, в другой есть изменения хоть в одном сегменте, резецировали все легкое. Меньше хлопот и надежнее! Однако для человеческого организма — особенно растущего! — немаловажно: будет ли у него удалено все легкое или только часть его... Последнее предпочтительней. В чем была сложность?


Первое: с помощью бронхографии точно определить, какие участки легкого поражены. Второе: после удаления доли легкого осуществить еще сегментарную резекцию, то есть убрать пораженный сегмент. Эта операция почти такая же сложная, как удаление доли. Следовательно, при одной операции хирург как бы делает две — обе одинаково большие и одинаково опасные. И вскоре я должен был пойти на это... Меня окольным путем разыскало письмо от некоей Косолаповой из Москвы. Она, купив мою книгу «Резекция легких», адресовала письмо в издательство с просьбой передать его профессору Углову.
В аккуратно написанных строчках был крик о помощи: спасите моего мальчика! Косолапова спрашивала, можно ли ей с сыном приехать...
Я как раз на несколько дней собирался в Москву, а поэтому послал Косолаповой открытку, что приблизительно в такой- то день и такие-то часы зайду к ним сам и посмотрю мальчика.
В прихожей меня встретили молодая женщина и высокий худенький подросток лет четырнадцати. От меня не ускользнуло явное недоумение, даже разочарование на их лицах. По- видимому, не такого профессора тут ждали! Ведь я выглядел намного моложе своих лет, а тут еще небольшой рост...
— Другим вас представляли у нас в семье, — смущенно и откровенно призналась Анна Ивановна. — Я, читая вашу книгу, 3 пытаясь представить, какой же он, этот ученый, невольно думала...
— ...что он обязательно старый, седой и борода у него или клинышком, или лопатой, во всю грудь, — шутливо докончил я.
— Именно так, — еще больше смутилась хозяйка.
Мне это было знакомо. Приезжает, бывало, какой-нибудь
солидный врач с периферии, постучит в дверь кабинета, скажет: «Мне бы профессора Углова...» — а сам смотрит через мою голову: не сидит ли он в глубине комнаты?
— Пусть вас не смущает моя «молодость», — успокоил я Косолаповых. — Пятый десяток размениваю, а профессора в этом возрасте, честное слово, бывают!
Шутил, чтобы у хозяев скорее исчезла неловкость первых минут. Затем попросил мать рассказать, как началось заболевание сына, как проходило, где и как лечили его...
Алеша, оказалось, в восемь лет тяжело болел левосторон- Неи пневмонией. Антибиотики только входили в практику, м мальчика вначале лечили по-старому: банки, горчичники...
смерти вырвали, но с тех пор температура стала упорно держаться на 37,3—37,6°. Не проходил кашель. Алеша жаловался,
Чт° у него мало сил. Резвого, цветущего мальчика словно подгнили. Теперь он был вял, апатичен, угас интерес к школь-
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ным занятиям, шумным играм. Мать — учительница — вынуждена была оставить работу, стала заниматься с сыном дома. Тянулся месяц за месяцем, год за годом, но улучшения не было. Даже, наоборот, усилился кашель, перепады в температуре участились. Вводимые в больших дозах антибиотики приносили облегчение лишь на короткий срок.
Анна Ивановна старалась разыскать и прочитать все, что касалось легочных заболеваний. Но знакомство с медицинской литературой утешения не давало; терапевтическое лечение в данном случае малоэффективно, а операция, которая нужна Алеше, пока не делается... Анна Ивановна не хотела верить хирургу и, прослышав, что операции на легких проводятся в клинике, добилась, чтобы сына взяли туда. Там установили, что у мальчика полностью поражены нижняя доля и часть верхней левого легкого, и сказали матери:
— Вашему сыну предстоит большая операция — удаление легкого. Мы опасаемся, перенесет ли такой ослабленный мальчик эту операцию. И воздерживаться от операции не советую: у ребенка начинаются изменения в моче. Подумайте... Сейчас Алешу выписываем, а осенью приходите снова, поставим вас на очередь...
Анна Ивановна увела сына из клиники в полном отчаянии. То, что услышала, поразило ее своей неумолимой жестокостью. Убрать все легкое! Следовательно, сын на всю жизнь, еще не начав ее толком, будет инвалидом. Доктор объяснил, что та половина грудной клетки, в которой удалят легкое, станет отставать в развитии. Значит, мальчику суждено быть кособоким. А главное, если даже идти на такие жертвы, то все равно мало шансов, что Алеша выдержит мучительную операцию... К тому же надо еще записываться в очередь, да и то осенью, и неизвестно, когда состоится операция. Как же быть, кто подскажет?
В эти дни тягостных размышлений Анне Ивановне и попала в руки моя книга «Резекция легких». Я, слушая грустный рассказ, рассматривал рентгеновские снимки и бронхограммы, сделанные, чувствовалось, опытным специалистом.
Картина вырисовывалась ясная. У мальчика типичное поражение нижней доли и одного сегмента верхней доли левого легкого. Ему предполагают удалить все легкое, потому что легочная ткань поражена в обеих долях. Однако, когда в верхней доле затронут лишь один сегмент, а остальные три не задеты, можно применить сегментарную резекцию. Ведь сохранить три крупных сегмента верхней доли — значит оставить ребенку почти половину легкого! Это имеет большое значение, так как оставшаяся часть легкого создаст нормальные условия для


работы сердца, не позволит ему сместиться. Левая половина грудной клетки будет развиваться как и правая, следовательно, исчезнет опасность искривления позвоночника, западения реберных промежутков, опасность появления той самой косо- бокости. Обдумав все, я сказал Анне Ивановне:
— Операция, конечно, неизбежна. Только она способна спасти мальчика. Может быть, удастся даже сохранить часть верхней доли легкого... Приезжайте в нашу клинику, там будем вместе решать.
Когда Анна Ивановна вместе с Алешей приехала в Ленинград, мы, обследовав мальчика, поняли, что он не просто слаб, а до крайней степени ослаблен. К операции придется готовить его долго, и все равно угроза для жизни останется большой. А если делать сегментарную резекцию, то есть практически делать двойную операцию — риск, естественно, также будет двойной. Удалить все легкое — обречь ребенка в будущем на инвалидность. Если мальчик не вынесет двойную операцию, мать может сказать: «Лучше б он жил инвалидом!» А не скажет, и без ее слов будешь мучиться. Так что, борясь за полное выздоровление Алеши, можно потерять... его жизнь. Что же: рискованные меры или надежные полумеры?
Между тем Анна Ивановна сдружилась с лечащим врачом Алеши Лидией Ивановной Краснощековой. А узнав ее ближе, была рада, что именно Лидия Ивановна, а не кто другой, лечит отныне сына: столько в ней доброты и беспокойства! Подвое, по трое суток не отходит она от больного после операции, пока не убедится, что плохому уже не быть, человек пошел на поправку... И тему для кандидатской взяла такую, что ближе всего ей: предупреждение операционных осложнений и борьба с ними... Ей можно доверить Алешу!
Я, замечу, тоже весьма уважал и ценил Лидию Ивановну за беззаветную преданность больным. И когда у меня был особенно тяжелый пациент, требующий самого тщательного ухода, я старался, чтобы он непременно попал к Краснощековой. Тогда можешь быть спокоен. Если над больным нависла угроза, Лидия Ивановна сама не своя ходит, а повеселеет тот, и она неселая! Как обязана медицина, ее прогресс таким вот, как Лидия Ивановна, врачам! Нет за ними великих открытий, есть Долготерпеливая работа, обеспечивающая подготовку и успех этих открытий в будущем... Они, по сути, труженики науки, без которых та не может быстро идти вперед.
Я видел тогда, как терзалась Анна Ивановна. Да и сам по- пРежнему находился в больших сомнениях. Обязан был поделиться ими с матерью Алеши, хотя это всегда невероятно тРУДно: говорить о возможности смерти. Мы долго с ней бе¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
седовали накануне операции. Я повторил, что без хирургического вмешательства Алеше надеяться не на что, но операция — надо правде смотреть в глаза — связана с риском для жизни. Кроме того, не исключается возможность каких-либо осложнений, способных после резко снизить эффект этой операции, а предугадать их нельзя.
— Все, что в моих силах, поверьте, постараюсь сделать, — сказал я. — Сделать как можно лучше.
Анна Ивановна, рассматривая рисунки в моей книге, говорила, что она знает теперь, как важно сохранить Алеше хоть часть легкого.
— Риск, Анна Ивановна, возрастает. Очень возрастает. Вы — мать. Как скажете, так и будет.
Я не торопил ее с ответом, понимая, как тягостно произнести ей «да» или «нет»... Наконец она ответила:
— Алеше нужно сохранить часть легкого! Нужно! Я полагаюсь на вас!
А на кого могу положиться я? Конечно, если операция удастся и Алеша станет здоровым человеком — он будет обязан этим не только искусству хирурга, но и матери, разрешившей врачу рискованную операцию. Она поступила разумно и ответственно, как вправе поступить лишь любящая мать... А если операция ускорит гибель Алеши? Простит ли мать хирургу? «Я полагаюсь на вас...» Как много стоит за этими словами для врача, для матери Алеши, для самого мальчика... Как тесно сейчас переплелись их судьбы!
Вполне понятно, что на операцию я шел с волнением. Думалось, что где-то в одном из коридоров клиники потерянно бродит сейчас Анна Ивановна. Ведь нет мук сильнее, чем муки матери, когда ребенок в опасности и сама она бессильна помочь ему!
Мое волненье, естественно, усугублялось тем, что я уже хорошо знал этих людей, привязался к ним. Все последнее время мы встречались каждый день. Я страстно хотел помочь им, вернуть счастье, похищенное злой болезнью.
Один крупный хирург писал в своих записках, что он старается не сближаться с больными, не привыкать к ним: в случае несчастья не так переживаешь... Бесспорно, в этом заключен определенный смысл. Однако я сторонник противоположного взгляда. По-моему, если хирург ближе знает больного, если тот стал роднее и дороже за время их знакомства, он с большим вниманием отнесется ко всем мелочам предоперационной подготовки и послеоперационного ухода. И в ходе операции перед ним будет не человек «без имени», а хорошо известный ему человеку без которого уже трудно представить существующий мир.


Алеша Косолапое, повторяю, стал для меня родным и близким. И в этом случае — как в ряде предыдущих — я ставил себя в щекотливое положение. Мальчика до меня смотрели в Москве, в прославленной клинике страны, и там не посчитали возможным запланировать операцию, которую я сейчас готовился провести. А ведь в техническом отношении специалисты московской клиники стоят чуть ли не на первом месте в Советском Союзе. Значит, были у них свои немалые соображения, которые помешали осуществить данную операцию. А может, лишь потому это, что пока считают себя неподготовленными? Ведь в отечественной медицинской литературе еще никто не сообщал, что подобная операция где-то проводилась...
Нет, по-моему, нужды подробно описывать операцию, давшуюся нам с большим трудом.
Замечу лишь, что это была не просто тяжелая легочная операция со всеми ее сложностями и неожиданностями, о которых уже рассказывалось на предыдущих страницах. Это, по существу, были две тяжелые операции за один раз, да к тому ж проводимые впервые — и не у взрослого человека, а у ребенка.
Читателям, наверно, небезынтересно узнать, как в дальнейшем сложилась судьба Алеши Косолапова?
Мы по сей день с ним добрые друзья: изредка видимся, изредка обмениваемся открытками к праздникам и торжественным датам. Так что я в курсе семейных дел Косолаповых.
Алеша, окончив десятилетку, задумал поступить в физико-технический институт, однако боялся, что не пройдет медкомиссию. К его радости, при просвечивании в рентген- кабинете ничего не заметили (значит, так хорошо расправилась оставшаяся доля!). А когда терапевт обратил внимание на рубец на груди, юноша слукавил: «Это я в детстве, падая с Дерева, напоролся на сучок...» И сейчас Алексей Иванович Косолапое — ведущий специалист одного из подмосковных заводов, отец двух детей. Анна Ивановна, разумеется, во внуках Души не чает и при наших встречах нет-нет да и скажет, что т°т незабываемый день был вторым рождением для каждого из их семьи.
А нам тогда на примере Алеши Косолапова стало ясно, что надо стремиться делать такие операции, которые дают наиболее полное выздоровление. Конечно, опасность при этом возрастает, ответственность и переживания хирурга становятся неизмеримо сильнее.
Риск — он есть всегда, как бы ни совершенствовали технику той или иной операции, какие бы защитные средства ни вырабатывали для предотвращения осложнений! При one-
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
рации у Алеши Косолапова мы шли на громадный риск, зато получили столь блестящий результат, о котором ни мы, ни его родные не могли и мечтать! И так в деятельности настоящего, мыслящего хирурга — постоянно. Каждый раз, решаясь на сверхсложную операцию, он стремится спасти человека и при этом отлично сознает: при неудаче придется пережить много тягостных минут, душевных терзаний...
Широким был диапазон вопросов, которые приходилось разрабатывать в клинике. Как обычно, они назревали с появлением пациентов, имеющих сложные заболевания, лечить которые пока не умели или лечили без должного эффекта... Любая из возникших проблем требовала квалифицированного, на современном уровне решения. И отдельные вопросы я поручал тому или иному сотруднику как тему для кандидатской или докторской диссертации. Понятно, что сам я обязан был находиться в курсе всех достижений медицины, быть подготовленным во всех ее разделах. Здесь к месту могу сказать, что под моим руководством защищено восемнадцать докторских и свыше шестидесяти кандидатских диссертаций на самые различные темы общей и грудной хирургии. А это значит, я должен был определить тему, помочь составить план, проверить, исправить, а порой полностью изменить направление работы, если видел, что диссертант сбился с правильного курса, и, главное, добиться того, чтобы эта работа действительно вносила бы вклад в медицинскую науку. Тут я, кажется, могу чувствовать себя удовлетворенным: ни одна из защищенных диссертаций моих учеников не была отклонена Высшей аттестационной комиссией, что подтверждает их активность и ценность.
Много внимания мы уделяли хирургическому лечению зоба: прооперировали более полутора тысяч больных, в том числе с внутригрудным зобом, при котором встречались все сложности и неожиданности, присущие операциям на грудной клетке. Проявили себя в лечении острого холецистита, кровоточащей язвы, некоторых эндокринных заболеваний, ставивших перед нами запутанные диагностические и тактические задачи. Особенно памятные волнения и трудности связаны с больными, у которых находили аденому паращитовидных желез. Ведь тут как: появится у человека опухоль с горошину, а таких дел натворит, разобраться, что к чему, невозможно...
Так, поступила в нашу клинику сравнительно молодая женщина с сильнейшими болями в ногах и во всем теле. Врачи, до этого неоднократно обследовавшие ее, не находили ничего патологического, считали, что она «типичная тяжелая ис¬


теричка». А когда она попала в больницу с переломом бедра, оказалось, что у нее многочисленные следы старых переломов ребер и других костей и к тому ж камни в почках. Внимательное изучение рентгеновских снимков костей этой женщины и общее обследование у нас в клинике показали, что у нее крайне мало кальция в костях, отчего они и хрупкие. Следовательно, в организме нарушен минеральный обмен, в частности — обмен солей кальция и фосфора. Постепенно мы пришли к заключению, что это заболевание паращитовидных желез — маленьких, с чечевичное зернышко железок, расположенных на шее ниже щитовидной железы. Не опухоль ли? Сделали операцию. Да, опухоль, чуть меньше горошины. И как только убрали ее, больная тут же, на операционном столе, заявила, что боли и скованность во всем теле, которые мучили ее много лет, совершенно исчезли!
Я поручил заняться этой проблемой высокообразованному, инициативному хирургу Александру Львовичу Стуккею. И он, заинтересовавшись такими больными, бог весть где их находил. Вылечит одного, на его месте лежит уже другой. Этот уйдет, третий на очереди... В то время как большинство хирургов в лучшем случае имеют опыт трех — пяти подобных операций, у Александра Львовича их было более сотни. Почему-то он не захотел оформлять свой опыт в виде специальной монографии и, человек щедрый, передал весь материал ассистенту Игнатьеву, чтобы тот сделал на этой основе свою докторскую.
Еще больше сложностей и, казалось, неразрешимых задач возникало у нас при диагностике и лечении больных аденомой поджелудочной железы. Известно, что последняя выделяет сок, необходимый для пищеварения. Но в толще этой железы расположена группа клеток (островки клеток), вырабатывающих инсулин, столь важный для углеводного обмена. Инсулин поступает непосредственно в кровь. Поэтому такие группы клеток и носят название желез внутренней секреции. Когда они работают нормально, организм снабжается инсулином в том строгом количестве, которое отвечает его жизнедеятельности. Но вот из этих клеток выросла маленькая °пухоль, всего-то с горошину! И человек в беде... У него теперь врабатывается в организме громадное количество инсулина, и он вызывает быстрое сгорание сахара в крови, нарушается Углеводный обмен. Что болезнь эта страшная, можно показать На примере одной больной с ленинградской фабрики «Красное Знамя». Назовем ее Сметаниной. Было ей в ту пору пятьдесят Пять лет.
Началось все у Сметаниной с внезапных приступов слабости и головокружения, которые порой заканчивались тем,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -е БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
что она теряла сознание. Обычно происходило это утром или, наоборот, в конце рабочего дня. Сначала изредка, затем чаще и чаще... В поликлинике при осмотрах и обследованиях ничего серьезного не находили. А приступы становились все более сильными и продолжительными. Нередко они были как припадки эпилепсии — с судорогами. После одного из таких, протекавших особенно бурно, Сметанину увезли в психиатрическую больницу. Там она пробыла несколько месяцев, и приступы по-прежнему мучили ее. Однажды, упав, она сломала себе ногу, и с этим переломом ее доставили к нам в клинику.
При обследовании больной был отмечен очень низкий процент сахара в крови. Когда же провели биохимические исследования с сахарной нагрузкой, выявили в крови высокое содержание инсулина. Это могло вызываться аденомой поджелудочной железы и другими причинами, определить которые весьма сложно. Практически нет таких данных, по которым можно было бы с исчерпывающей полнотой решить природу гиперинсулинизма. И все же после всестороннего обследования Сметаниной и неоднократных консультаций с крупнейшим эндокринологом страны Василием Гавриловичем Барановым мы убедились, что все беды больной происходят именно от опухоли поджелудочной железы. Следовало сделать операцию: поискать опухоль и, если удастся найти, удалить. А это — задача не из простых! Больная, заметив, что, поев сахару или чего-нибудь сладкого, чувствует себя несколько лучше, неприятные ощущения, досаждавшие ей, притихают, стала употреблять сахар без меры, по полкилограмма и больше в сутки. Естественно, располнела от этого выше всякой нормы. Полнота и постоянные эпилептические припадки у Сметаниной страшили нас. Вдруг мы не найдем опухоль или, что не исключается, причина кроется не в ней, тогда оперативное вмешательство, несомненно, ухудшит состояние больной и может повлечь за собой смерть. А тут еще неясен вопрос, как поступить с опухолью. Если удалить только самое опухоль, можно повредить протоки поджелудочной железы и вызвать расплавление окружающих тканей ее соком. Резекция же самой поджелудочной железы вместе с опухолью не всегда возможна, так как при расположении опухоли в головке надо удалить железу всю, что почти невыполнимо... Сто препятствий на пути!
Все же, учитывая полную безнадежность положения больной, бесперспективность любого терапевтического лечения, мы решили пойти на операцию. Это была единственная возможность, дающая хоть какие-то шансы на спасение Сметаниной от неминуемой гибели, избавление от тяжкого недуга,


приведшего ее, по сути дела, к деградации... И дочь больной, которой мы объяснили ситуацию, согласилась с нами.
На операционном столе, дав наркоз, мы все время внутривенно вводили больной глюкозу, чтобы предотвратить возможность припадка эпилепсии. Большое количество жира мешало мне подойти ко всем отделам поджелудочной железы, детально обследовать ее. При общупывании попадались плотные участки, похожие на опухоль. Я вырезал их, посылал на срочное гистологическое исследование. Ответ всякий раз был отрицательный. Наконец в хвостовой части железы удалось обнаружить опухоль с небольшую фасолинку: она по цвету и по плотности отличалась от вещества самой железы. Я ее иссек и также, в срочном порядке, отправил в гистологическую лабораторию. Оттуда сообщили: инсулома, то есть опухоль, вырабатывающая инсулин, причина всех несчастий этой женщины! Немедленно прекратили вводить глюкозу. Тут же проведенное исследование сахара крови показало, что он с сорока единиц, бывших до операции, подскочил сразу до двухсот восьмидесяти (вместо 80—100 по норме). Сомнений не оставалось: причина заболевания ликвидирована. Теперь, пока в организм инсулина поступает мало, а клетки лишь приспосабливаются, нужно временно вводить его под кожу...
На наших глазах человек переродился! Все неприятные ощущения у Сметаниной исчезли, судороги и приступы потери сознания остались в прошлом, не было уже чувства неполноценности, болезненности, приходила в норму психика... Женщина стала прежней Ольгой Кузьминичной, какой знали ее когда-то все на фабрике. Через месяц при выписке она обошла все наши кабинеты. Широко расставив руки, заключала каждого в свои объятья и троекратно целовала. «Я уж вас по- свойски, — говорила она, — как родственников. Пошли мои старые мученья вашим врагам, а вам — одну только сладкую жизнь!»
Кто-то из врачей тут же шутливо заметил: «Сладкую? Нет УЖ, Кузьминична, ни нам, ни вам избыток сахара ни к чему. Мало — плохо, сверх меры — тоже худо...» — «Само собой, само собой, — торопливо отозвалась Сметанина, — пусть тогда и сладкую жизнь враги себе возьмут! А мы лучше так остаемся, что имеем!..» Все рассмеялись...
^последствии подобными больными в клинике занималась Лидия Ивановна Краснощекова — обследовала их, ставила диа- Гноз, принимала активное участие в операциях. Десятки лю- Деи с такой болезнью обязаны операции своей жизнью. И хотя п°сле истории со Сметаниной мы уже смелее шли на опера- Ции, трудностей хватало. То вовсе невозможно было отыскать
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ г-* БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
опухоль, и мы зашивали рану, а потом через какое-то время, ввиду тяжелого состояния больного, снова предпринимали операционное вмешательство; то опухоль, к нашему удивлению, обнаруживалась где-то в стороне от поджелудочной железы; то она находилась в головке и не поддавалась удалению... Что ни больной — уникальный случай. Однако мы упрямо, снова и снова вели поиски... Так закладывался опыт.
Но основную проблему — операции на легких — я по- прежнему держал в центре всей работы клиники. За три года мы прооперировали больше двухсот пятидесяти легочных больных. Успех сопутствовал нам. К этому времени уже невозможно было приобрести где-либо мою книгу «Резекция легких», и издательство, учитывая настойчивые пожелания врачей и студентов медвузов, предложило мне подготовить переработанное и дополненное новыми разделами переиздание монографии. Оно увидело свет в 1954 году и было встречено самыми добрыми печатными откликами крупнейших наших хирургов Б. Э. Линберга и Е. В. Смирнова.
Я в это время при всей занятости организационными и общехирургическими вопросами в клинике уже искал подходы к разработке новых задач, что выдвигало перед нами время.
Глава 16 ИСКУССТВО БЫТЬ ХИРУРГОМ
Хирург живет в не покидающих его заботах и тревогах за судьбы больных. От волнений и забот, связанным с тем или иным больным, хирург, по существу, не бывает свободным ни один час.
Я только что закончил тяжелую операцию, мокрая рубашка липнет к спине, ноги чугунные... Принял душ, иду в кабинет, чтобы выпить стакан чаю. Не успел сесть за стол, расслабить тело, входит секретарша.
— Федор Григорьевич, вас срочно просят в операционную. Больному стало хуже.
Бегу в операционную. Больной бледен, пульс у него частит... Что это? Внутреннее кровотечение или вторично развившийся шок? Если первое, нужна немедленная операция; второе — ни в коем случае оперировать нельзя! Начинаем анализировать, сопоставлять все симптомы. Ошибиться это смерти подобно.
Разобрались... Справились... Состояние больного улучшилось...


Делаю обход. Заведующий другим отделением тревожным голосом просит срочно спуститься этажом ниже, в послеоперационную палату. Там больному, которому вчера удалили пораженное раковой опухолью легкое, сегодня вдруг стало катастрофически плохо. У него появляется пневмония в оставшемся легком! Очень коварное и опасное осложнение! Снова борьба за человеческую жизнь.
Поздно вечером пришел в клинику, осмотрел всех тяжелых больных. Слава богу, никаких ЧП, вроде бы все благополучно... Можно спокойно поработать и выспаться... Однако ночью будит телефонный звонок!
— Федор Григорьевич! Пожалуйста, придите в клинику. У больного митральным стенозом, которого намечали на операцию в конце недели, развился тяжелый отек легкого. По-видимому, придется делать экстренную операцию...
— Кровопускание проводили?
— Выпустили триста кубиков. Больному стало намного легче, но отек не проходит. До утра опасно оставлять. Может, целесообразнее сделать операцию в экстренном порядке? Операционная уже готова. Как, Федор Григорьевич?
— Хорошо. Сейчас еду.
Одеваясь, выхожу на ночную улицу, отпираю гараж, благо шофера не надо, с 1951 года сам вожу машину. Срочно еду в клинику, мысленно стараюсь предугадать: какие неожиданности могут быть при операции?
Неизмеримо возрастает ответственность хирурга, если °н является старшим в хирургическом коллективе, руководит всей работой врачей... Десятки глаз обращены на него, каждый его поступок, каждое решение в центре всеобщего внимания. Его слово тут — главное, мнение — окончательное. Иначе нельзя. Руководить должен один. Он обязан всех выслушать, но решать, как поступить, ему. И ответственность нести — ему. Остальные должны строго и четко выполнять его указания, подчиняясь им так, как, например, в армии...
Особенно это важно в операционной. Ассистент может что- то напомнить хирургу, что-то подсказать. Но не имеет права входе операции спорить, возражать, настаивать на своем, ему Необходимо лишь точно выполнять все распоряжения хирурга* Внимание того всецело направлено на больного, на спасение его жизни; внимание же всей операционной бригады Должно быть подчинено работе, действиям, распоряжениям хирурга. В этом залог успеха.
В хорошо слаженной операционной бригаде не обязатель- н° отдавать распоряжения голосом. Протянул хирург руку, и сестра должна вложить в нее тот инструмент, который ему
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Т-1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
в этот момент нужен. Хирургу потребовалась нитка, и она уже у него в руках... Хирургу плохо видно в верхнем углу раны, и анестезиолог уже направляет поток света как потребуется. Хирург взял в руки электронож, а ассистент без подсказки нажимает на кнопку включатель... И чем опытнее ассистенты и операционная сестра, чем более натренирован персонал, тем хирургу меньше приходится давать устных распоряжений. Все выполняется по его воле, выраженной действием его рук, направлением его взгляда... Но, конечно, несмотря набезмолв- ность работы во время операции, на кажущееся спокойствие, все здесь напряжено до крайнего предела. Каждый понимает: одно неверное движение из тысячи, которое он делает, — и может разразиться катастрофа. Надо ежесекундно быть наготове, если уже нельзя предупредить осложнение, то необходимо его как можно быстрее ликвидировать, не допустить, чтобы оно свело на нет все усилия бригады...
Из собственной практики знаю, что иногда, чтобы разобраться в болезни лишь одного больного, приходится проштудировать гору книг. И вопросы возникают повседневно: одни решаешь, а в это время встают перед тобой новые, более неотложные!
Так было все годы. Мы ставили перед собой какую-нибудь большую проблему, бились над ней месяцами, годами... Но жизнь-то не терпит долгих ожиданий. Больные совершенно другого профиля заставляли нас на какой-то срок прерывать работу над этой проблемой и заняться другой, злободневной, неотложной, с тем чтобы через какое-то время, справившись с ней, снова вернуться к прежней. А новые проблемы всегда предполагают новые знания. Значит, опять книги, библиотека... И конечно, разработка новых технических приемов для не изученных пока, таящих много неизвестного операций. Отсюда вновь занятия в анатомическом зале, в экспериментальной лаборатории и, главное, тренировка... Без нее новая сложная операция может пойти с частыми ошибками. А это — дополнительные жертвы, а может быть, и провал новой проблемы. Я много раз убеждался в обязательности тренировок для хирурга.
Кроме всего прочего, хирургия — не только наука, но и искусство. А в искусстве, мы знаем, тренировкам придается решающее значение. По существу, без тренировки, без постоянной шлифовки своих способностей не могут рассчитывать на успех певцы и музыканты, актеры и художники, писатели...
Отлично сказал об особенностях нашей профессии ее гениальный представитель — русский хирург Сергей Сергеевич Юдин. Позволю себя привести это высказывание целиком:


«...Все виды ремесел требуют особых навыков, но ни в одной отрасли человеческой деятельности не соединяется столько различных специальных свойств, как в хирургии. Тут нужны четкость и быстрота пальцев скрипача и пианиста, верность глазомера и зоркость охотника, способность различать малейшие нюансы цвета и оттенков, как у лучших художников, чувство формы и гармони тела, как у лучших скульпторов, тщательность кружевниц и вышивальщиц шелком и бисером, мастерство кройки, присущее опытным закройщикам и модельным башмачникам, а главное — умение шить и завязывать узлы двумя-тремя пальцами вслепую, на большой глубине, то есть проявляя свойства профессиональных фокусников и жонглеров. Ибо очень многие хирургические операции на конечностях уподобляются столярным работам, а многие случаи обработки и свинчивания костей требуют не только слесарных, а тонких механических приемов. Операции на лице, щеках, веках подобны художественным аппликациям или инкрустациям перламутром и драгоценными породами дерева, а глазные операции требует буквально ювелирной работы. Наконец, необычайная сложность брюшной топографии и патологии требует от абдоминального хирурга не только свойств, знаний и сообразительности архитекторов и инженеров, смелости и решительности полководцев, чувство ответственности юристов и государственных деятелей, высокого технического мастерства ориентировки, безупречной техники шитья и кройки и подлинного искусства при разгадке ребусов и китайских головоломок, каковыми представляются многие случаи кишечных узлообразований и заворотов».
Не худо бы тем, кто собирается стать хирургом, заранее знать эти, объемно и образно определяющие суть нашей работы слова С. С. Юдина. Знать, чтобы издали примериться: готов ли к такому? И если высверкнет в глубине собственного сердца: «Да, готов!» — иди, учись. Заколебался, сомневаешься, не уверен — лучше подбирай себе другое учебное заведение, которое ближе будет твоим привычкам и наклонностям...
Естественно, что все качества, необходимые, по мнению С- С. Юдина, хирургу, предполагают наличие любви к своей профессии и большой внутренней силы воли. Человек без- польный, зная пользу для себя утренней физзарядки, никогда не заставит себя делать ее. Хирург без воли с большей охотой отыщет любое другое занятие, чем будет настойчиво тренировать себя в отработке технических приемов. А некоторые вообще рассуждают приблизительно таким образом: «Тренировки для новичков! Не тренируюсь никогда, а ничего — °перирую!» Что тут ответить? Маляр тоже мажет красками,


-О
О
LQ
однако он далек от художника. И у нас оперируют многие, но лишь немногим удается добиться того, чтобы хирургия у них превратилась в искусство. А стоит ли говорить, что стремиться к этому должен каждый, ибо такое прежде всего в интересах больного и, конечно, в интересах хирургической науки.
Каждая операция сопряжена с риском для больного, и разница только в степени его. Что к любой, самой незначительной по объему и характеру операции надо относиться со всей серьезностью, не забывая, что в хирургии нет мелочей, нет пустяков, усвоено мною еще «с хирургических пеленок» < и закреплено собственным опытом. Это положение старался
о! никогда не нарушать. За свою многолетнюю хирургическую
§= деятельность я, несомненно, ошибался и в объеме операции,
х ив показаниях к ней, мог недооценить свои силы или силы
^ больного и тем причинить ему непоправимый вред. Но никог-
5 да не смотрел на операцию легкомысленно, всегда считал, что сс это вещь серьезная и опасная вне зависимости от ее объема.
=3 Среди хирургов существует такой афоризм: «Большая под¬
готовка — малая операция, малая подготовка — большая операция». Это значит, что если ты хорошо подготовился к операции, прочитал нужную литературу, продумал возможные 316 отклонения и осложнения и подготовил для этого необходимый инструментарий, пригласил — на всякий случай — нарко- т тизатора, сделал точно в нужном месте и нужной величины
§ разрез, — ты провел всю операцию так, она прошла совершен-
^ но гладко, как «малая операция».
О Но вот хирург решает, что операция для него пустяк, го-
ш товиться к ней не надо, что он из небольшого разреза момен¬
тально «выковырнет» то, что полагается, и быстро кончит операцию, «которую он уже делал много раз»... Но операция оказывается значительно сложнее, а хирург и вся бригада к этому не готовы — над больным нависает смертельная опасность ...
У меня перед глазами стоит хирург, с которым мне пришлось не однажды сталкиваться. Он был в молодости высокомерен, но с возрастом его высокомерие стало принимать уродливые формы, накладывало отпечаток на все его поступки, в том числе и на хирургическую деятельность. У больных он не вызывал доверия: надменный вид, закинутая вверх голова, важная походка. Ему пели дифирамбы — главным образом те, кто стоял по служебной лестнице ниже его и положение которых от него зависело. Товарищи, равные с ним по хирургическому рангу, относились к нему сдержанно, а подчиненные боялись его мстительной натуры. В нем не было


того внутреннего благородства, которое всегда встретишь у людей, сознающих собственное достоинство и уважающих других. Его высокомерие было не чем иным, как внутренней потребностью возвысить себя путем унижения другого. В одном он был искусный мастер: как-то удивительно ловко умел приспосабливаться к обстоятельствам, направляя их на службу своему благополучию.
Основу культуры человека, как известно, составляет вера в человека, в самого себя. В мире науки, и даже в гуманнейшей из научных сфер — медицине, порой встречаешь человека без идеала, не верящего ни в себя, ни в других. Относясь к окружающим людям, к их делам скептически, с иронией, такие люди всегда выступают не как критики, а как критиканы. Личное благополучие для них превыше всего, и ради достижения оного они подчас не брезгуют ничем.
К категории таких людей относится и мой коллега. Но в нашей профессии такие лихачи вынуждены сталкиваться с судьбами людей. Трудно всегда рассчитывать на удачный случай и постоянное везение. Хирургу требуются большие знания, большое искусство.
Вот как однажды случай наказал гордеца. Придя на работу, он увидел в своей приемной человека, перед которым в обычной обстановке заискивал, дружбы с которым добивался.
— Я к вам, — поднялся навстречу доктору пациент.
— Проходите в кабинет, я к вашим услугам.
Возраст пациента близился к шестидесяти, но этого не замечалось: столько силы, энергии, боевитости было в его коренастой, подвижной фигуре! Широкий в плечах, с борцовской грудью, он имел излишний вес, но полным не выглядел. Красиво посаженная голова на короткой шее, шапка густых волос с небольшой проседью подчеркивали волевой характер. Высокий лоб, выразительные глаза, решительные жесты — все говорило о недюжинном уме и большой культуре. Началась беседа.
— Уже давно у меня выделяется кровь, — начал больной. — Я не обращал внимания. Думал — геморрой. Много приходится сидеть. Пешком почти не хожу. Все на машине. Мой врач посылает меня к специалисту. Вот и пришел к вам посоветоваться.
— Ну и правильно сделали. Пройдите в соседнюю комнату и Разденьтесь. Я вас посмотрю. — Осмотрев пациента, ска- Зал: — Вам надо сделать небольшую операцию.
— Вот это новость! Что же у меня?
— Небольшой полип. Его надо удалить.
-Но я сейчас не могу лечь на операцию. У меня самый от- Ветственный момент в работе. Откладывать дела нельзя.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


— А вам и не придется этого делать. Это лишь звучит громко: операция. А на самом деле — пустяки! Мы сейчас же — в амбулаторном порядке.
— Ну, если так...
Из кабинета врача пациент позвонил на работу, сказал, чтобы дело без него не приостанавливалось, — пусть только помощники будут внимательны. И даже домашним решил ничего не говорить, чтобы не волновать «по пустякам» жену и престарелую мать.
Поскольку операция предполагалась амбулаторной, то ни особых исследований, никакой подготовки к ней не проводилось. У пациента заныло в груди: спешка. Все ли будет благополучно?
— А наркоз тут не понадобится? — спросил ассистент.
— Зачем? Убрать полип — всего-то! Сделаем под местной анестезией.
Сделав местную анестезию, хирург, как принято у нас говорить, подошел к полипу. И сразу же увидел, что картина более серьезная, чем он предполагал. Полип оказался не на узкой ножке, которую прошить легко, а на широком основании. Он выглядел как сосок, а его широкое основание глубоко уходило в подслизистый слой. Стенка полипа сильно кровоточила. И чем больше вытирали кровь, тем больше травмировали его поверхность.
Сомневаться не приходилось: при таком строении полипа прошивать его у основания бесполезно! Операция не принесет больному облегчения, наоборот — может спровоцировать превращение полипа в рак. Но в то же время убрать его вместе с основанием со стороны кишки будет, по-видимому, очень трудно. Неизвестно, на какую глубину он распространяется, — ведь рентгеновского исследования не провели, а пальцем — из- за мягкости стенки — ничего прощупать не удалось.
Хирург забеспокоился. Больной потерял уже порядочно крови, к тому же он заметно выражал беспокойство, постанывал, жаловался на боль — ведь местная анестезия не рассчитана на столь травматичные манипуляции.
— Обеспечьте больному переливание крови и дайте наркоз! — распорядился врач.
— Ответственного наркотизатора в больнице сегодня нет, — подавленно ответил ассистент. — У него грипп. Имеется только практикант...
— Хорошо, зовите его!
А пациент стонал уже громко, в какие-то моменты от нестерпимой боли и потери крови терял сознание. Скоро началось падение давления.


— Перенесите больного в операционную! И поскорее наркоз!
Практикант-анестезиолог стал готовить аппаратуру к наркозу... Бежало дорогое время.
Чтобы как-то выйти из положения, хирург решил ограничиться полумерой: прошить и отсечь сам полип, а основание оставить — с тем чтобы удалить его уже при другой операции, через новый разрез — сверху. Однако, как только он прошил полип и попытался его перевязать у основания, рыхлая ткань разорвалась, и полип здесь же, у основания, был срезан ниткой, как бритвой. Кровотечение — неудержимое! Попытки захватить кровоточащие места зажимами ничего не давали — ткань угрожающе расползалась.
Хирург растерялся. А тут еще практикант не справляется со своей задачей.
— Когда же, наконец, дадите наркоз?
— Не можем вставить трубку в трахею. Шея у больного толстая, короткая, голова совсем не запрокидывается назад. При таком положении ничего не удается сделать...
— Попробуйте через маску!
— Язык западает и закрывает гортань. Как только начинаем давать масочный наркоз — больной синеет...
И тут врач совсем теряет самообладание:
— Черт бы вас взял, таких помощников! Я не могу продолжать операцию под местной анестезией! Что угодно делайте, только дайте поскорее наркоз! Больной уже в шоке!
Хирург решается на отчаянный шаг — удаление всей кишки. И это все из-за полипа-то!
Сделав круговой разрез, он стал выделять опухоль снаружи — вместе с кишкой. Но она плотно примыкала к кончику, никак не поддавалась. Тогда хирург пошел на еще больший риск для больного: вскрыл ему брюшную полость и попробовал удалить кишку изнутри. На помощниках лица не было. Гнетущая атмосфера повисла в операционной. Интратрахе- альную трубку ввести так и не удалось. Не поступает в трахею кислород. Кислородное голодание и кровопотеря привели к развитию тяжелого шока. Сердце больного сдает, несмотря на могучий организм. А вдруг совсем не выдержит? От этой мысли хирург похолодел... Спокойствие его покинуло окончательно. Он понимал, что страшная беда нависла над... ним!
Надвигалась гроза! Слишком уж отчетливо предстанет перед всеми его легкомысленный поступок, который нельзя простить даже студенту-медику! Где, в чем, у кого он найдет оправдание своим действиям?!
Это же явится крушением всей его карьеры, которая так блестяще развивается у него... И что с ним произойдет? Ведь


ФЁДОР УГЛОВ м БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
когда он сам судил подобные дела — он был беспощаден, за ошибки в сто раз меньшие требовал самого сурового наказания, и ему нравилась эта роль — «неподкупного» ревнителя правды и «защитника» больных...
А сейчас? Здесь даже не ошибка... хуже! И никто другой не виноват — он один! Конечно же, его спросят: почему так произошло? И главное, кто делал операцию?
Из величественного, недоступного для окружающих, каким его все знали, он в считаные минуты превратился в жалкого, подавленного, несчастного, не знающего, что предпринять...
— Постарайтесь закончить операцию скорее, — робко заметил ассистент. — Трубку ввести никак не удается, а через маску давать наркоз трудно. И у больного совсем слабый пульс...
— Я не могу быстро кончить операцию! Она продлится долго. Пошлите-ка за анестезиологом в клинику Вознесенского!... Кстати... — хирурга осенило, — кстати, пригласите самого Вознесенского! Скажите, что я очень прошу его приехать!
Хирург понимал: при таком состоянии больного еще несколько дополнительных часов операции — ничего обнадеживающего!.. Западня! И он сам ее сделал! Он был достаточно опытен, чтобы осознать это. А сознавая, еще лихорадочнее уцепился за мысль спрятаться за спину Вознесенского. Ведь если будет известно, что больного оперировали два хирурга и один из них Александр Иванович Вознесенский, который весьма популярен как отличный клиницист, — тем самым суждения о необоснованной и совершенно неправильной операции будут смягчены. Спасение в нем, в Вознесенском... Лишь бы он появился, пока больной еще жив!..
И хотя хирург понимал, что лишний час пребывания больного на операционном столе только усугубляет и так роковое ее состояние, что вся надежда на спасение только в самом быстром окончании операции, в этом хоть маленький шанс, — он, затампонировав рану брюшной полости и рану в области кишки, отошел от операционного стола и стал, прохаживаясь, ждать приезда второго хирурга.
Проходит полчаса... час... Кровотечение продолжается. Все тампоны набухли. Но врач не подходит к больному. Лишь бы нашли Вознесенского. Конечно, отношения с Вознесенским у хирурга не очень теплые, больше того, между ними случались размолвки. Однако Александр Иванович из врачей-«рыцарей», ради спасения больного он обязательно приедет.
А тем временем Александр Иванович Вознесенский после напряженного рабочего дня был на пути к своей даче. «Волга», управляемая опытным шофером, шла быстро. Тем не менее


они заметили, что за ними, сев на «хвост», спешит другая машина — да еще сигналы подает! Вознесенский сказал водителю: «Сверните на обочину, пропустите! Надоело — без конца гудит!»
Как только освободили проезжую часть дороги, шедшая сзади машина сразу же обогнала их, затормозила, из нее быстро выскочила молодая женщина и подбежала к Александру Ивановичу:
— У нас тяжелый больной! Вас просят...
Александр Иванович пересел в другую машину...
Зайдя в операционную, он увидел хирурга, сидевшего у окна. Быстро осмотрел больного. По характеру операции он подумал, что она предпринята по поводу рака. И тут с ужасом узнает, что все это делается из-за полипа!
— В таких случаях лучше удалить кишку вместе с копчиком. Это менее травматично. Я всегда так делаю, — подал свой первый совет Александр Иванович.
— А я никогда копчик не резецирую, — буркнул под нос хирург, продолжая делать по-своему.
Александр Иванович недоумевал. Он видел, что только точное и сверхнежное обращение с тканями давало какие-то надежды на благоприятный исход, а тут — ни того, ни другого! «Зачем он позвал меня?» — пронеслось в голове. Он еще несколько раз пытался давать советы, но хирург молча упорно Делал по-своему...
На седьмом часу операции сердце больного остановилось... Александр Иванович, потрясенный, еще стоял некоторое время у операционного стола, затем, когда принятые меры по оживлению не дали результата, направился к выходу. В дверях он повернулся, посмотрел на хирурга и, ничего не сказав, вышел. Помимо хирургической, этот факт производит глубокое впечатление своей моральной стороной. Как и большинство преданных своему делу хирургов, я никогда не прельщался манящим шансом, спасая больного, поднять свой престиж и ни- к°гда не думал о нем. Поэтому особенно горько сознавать, что есть такие в нашей среде, которые о престиже думают боль- ще, чем о больном. Это глубоко осуждается всеми честными, -любящими свое дело хирургами, поэтому так потрясло всю Медицинскую общественность поведение хирурга и было тя- Жел° перенесено всеми нами. Во-первых, потому, что так глупо погиб большой человек, и, во-вторых, из-за недостойного по- ступка нашего коллеги-хирурга. Этот случай, хотя и прошло УЖе много лет, до сих пор в памяти всех, кто знал о нем. До СИх Пор он поражает всех своей дикостью и тяжелыми послед- СТвиями. Время не изгладило этого впечатления.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Конечно, этот случай исключительный и вряд ли он еще где-либо повторялся, но мы должны делать все от нас зависящее, чтобы такие случаи никогда не имели места.
Мы поражаемся, как много и упорно работает музыкант, прежде чем его допустят к самостоятельному концерту. Помимо теории музыки, он должен превосходно освоить элементы игры, а освоив, долго и неустанно тренироваться. Ни одному исполнителю не придет в голову, изучив ноты, выступать с концертом, не проиграв вещь десятки раз. Но у хирурга операция — это нечто неизмеримо большее, чем у музыканта. А потому и тренироваться перед ней он обязан не меньше, чем музыкант перед выступлением. Тем более что в нашем деле что ни больной — то своя особенность в операции. И необходимо предвидеть любое отклонение от типичного хода ее, подготовиться к борьбе с любым осложнением...
Мой добрый знакомый, народный артист СССР Борис Тимофеевич Штоколов рассказал о том, как он «жестоко» тренируется на протяжении почти двух десятилетий.
— Когда я поступил в консерваторию, — говорил он мне, — за пение имел пятерку. Через три года получал уже тройки. Я понял, что учат меня неверно, что надо работать над собой. Но как?
Он перечитал литературу по технике пения, познакомился со всеми методами и способами обучения и тренировки певцов. Больше всего импонировала ему система развития голоса Карузо. Последний полагал, что для сохранения и постановки голоса следует изменить положение отдельных органов глотки. В частности, нужно осадить корень языка, чтобы тот не стоял на пути звука и ротовая полость вместе с гортанью составляла бы единую трубу. Штоколов с упрямством одержимого надавливал на корень языка различными предметами, иногда травмируя себе эту область до крови, — и пел! Через десять лет такого потрясающего труда он добился того, что смог увидеть в зеркало свой надгортанник, уже не надавливая на корень языка. Еще пять лет тренировки — и увидел свои голосовые связки! Он показал мне их. Действительно: язык уходит куда-то глубоко на дно ротовой полости, и голосовые связки хорошо различимы. Невообразимо!
А Борис Тимофеевич, улыбаясь, говорит:
— Еще лет пять мне надо работать над собой. Только после этого могу считать, что тренировка в основном будет закончена — начнется истинное искусство...
Но уже теперь он добился того, что на сцене не думает о технике пения. Его мысли лишь о том, как глубже, сильнее передать чувства своего оперного героя. Его голос послушен


ему, как скрипка хорошему музыканту. Когда он поет — у него нет ни напряжения, ни усталости. Но народный артист, достигший больших высот в вокальном искусстве и доставляющий слушателям истинное наслаждение, считает, что он еще не достиг совершенства, и продолжает каждодневные изнурительные тренировки. Я спросил опытного специалиста по ухо-горло-носу:
— Видели ли вы когда-нибудь человека, который бы, открыв рот, показал вам свои голосовые связи — без всяких зеркал?
— Нет, таких людей я не видел, — ответил врач, наблюдавший на своем веку тысячи гортаней.
Пример Бориса Тимофеевича Штоколова мне импонирует, я люблю таких людей, ценю их за упорство, за вечное стремление к высотам, которые может и должен достичь человек.
Коллектив нашей клиники, занимаясь вопросами легочной, а позже и сердечной хирургии, ни на один день не отвлекался и от большой работы по лечению общехирургических, то есть обычных, не торакальных больных. А в болезнях обычных часто заключено столько неизвестных, что для достижения нужного результата требовалось мобилизовать все свои силы и знания. Особое же место в сложной и напряженной деятельности хирургической клиники — снова возвращаюсь к этому — занимали дежурства по «Скорой помощи»...
Врачи, и в частности хирурги, хорошо знают, что это за работа! И можно лишь удивляться, что она в здравоохранении никак не выделена, не регламентирована, а считается рядовой, что называется повседневной... Между тем каждое дежурство по «скорой» — это огромное истощение физических и душевных сил врача. Взгляните на хирурга (а я включаю сюда и акушера- гинеколога) в дни его занятости по «Скорой» после суточного пли даже двенадцатичасового дежурства. На кого он похож? Его работа не сравнима ни с какой самой изнурительной работой!
Прежде всего, здесь огромная моральная и юридическая ответственность, а условий для работы в том объеме, который предъявляет хирургу жизнь, у него нет.
В самом деле. Одновременно поступает несколько больных, тРебующих неотложного хирургического вмешательства. Но ВеДь каждая операция по «Скорой помощи» — это нечто непредвиденное, не предполагаемое заранее, и никогда нельзя сказать, сколько времени она займет. А другие больные — на °череди. И они такие, что промедленье, затяжка грозят серьезными осложнениями...
Утром же администратор, сам ни разу в жизни не испытавший, что значит дежурство хирурга по «Скорой помощи»,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ IV БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
будет по записям в истории болезни проверять, сколько времени прошло от поступления больного в приемный покой до операции, и ровным, бесстрастным голосом давать хирургу наставления. При этом никому, в том числе и этому администратору, нет дела до того, что дежурному врачу не создано элементарных условий для работы. Аптека в это время не работает, а иных лекарств оставляют на дежурство так мало, что не знаешь, как их поделить между больными. Врач не обладает способностями Иисуса Христа, который мог кормить массу людей пятью хлебами. Но это еще не самое высшее проявление бюрократизма...
Несколько лет назад чьим-то приказом было запрещено дежурному врачу отделения, в том числе и хирургу, во время дежурства питаться в больнице. Замечу, что питание дежурного врача в больнице — традиция русской медицины. Она была продиктована — если подойти к ней с самых высоких позиций — гуманизмом, ибо направлена для пользы больного, для пользы дела. Все те, кто дежурил но «скорой», знают, что день врача бывает так насыщен, настолько напряжен, что он чаще всего не может выкроить десяти минут, чтобы съесть готовый обед. Где уж там отлучиться в столовую или домой!
И вот этот приказ! Фактически во время дежурства врач обрекается на голодание, так как у него нет ни времени, ни возможности, ни морального права, чтобы покинуть тяжелого больного...
Отменив существующую традицию, забыли о том ущербе, который наносится здоровью врача или здоровью того же больного, которого врачу придется покинуть, чтобы где-то, может, далеко от больницы, отыскать столовую и съесть там тарелку супа. А если дежурит женщина-хирург, как она пойдет вечером искать себе ужин? Кстати, о женщинах-хирургах.
Тот, кому приходилось лежать в больнице, знает, как благотворно влияет на суровую атмосферу больничного уклада присутствие в палатах женщин-врачей. Однако мало кто знает, какую тяжесть несут они на своих хрупких плечах.
Хирургия — и это бесспорно — слишком тяжелый труд для женского организма. Изнурительные операции, не покидающая тревога за судьбу того или иного больного, необходимость все свободное время отдавать клинике, беречь руки, больше того, тренировать их... Легко ли женщине подчинить себя такому ритму? А если подчинит, великой силой воли добьется крупных успехов на хирургическом поприще и получит известность — это чаще всего значит, что принесена в жертву семья. Ведь воспитывать детей — это тоже огромный и, сказал бы, всеобъемлющий труд, который с полным правом можно срав¬


нить с таким же ответственным трудом хирурга. И попробуйте без ущерба для них обоих совместить эти два самоотверженных занятия!
Известно, что беременность, роды и кормление ребенка — сложный физиологический процесс, который отражается на психике женщины и приводит к глубоким физиологическим изменениям в ее организме. Природа так заботлива по отношению к потомству, что если у матери не хватает нужного для ребенка питания, получаемого из пищи, она отдает ему все необходимое из своих тканей. Поэтому если женщина во время беременности ведет напряженную умственную работу, если она врач и занимается операциями, дежурит, то есть тратит очень много энергии, которую не в состоянии пополнить достаточно калорийной едой и продолжительным отдыхом, она безвозвратно теряет множество клеток и тканей своего организма, которые, разрушаясь, идут на пополнение организма плода. А это, особенно при разрушении мозговых клеток, предполагает сильное истощение нервной системы.
При поступлении «срочного» больного счет времени идет на минуты. Ведь среди поступивших много таких, которых «с улицы» немедленно отправляют на операционный стол. К примеру, больных с желудочно-кишечным кровотечением.
Доставят такого обескровленного до крайней степени больного, и перед хирургом встают вопросы, которые нужно решить моментально. Откуда кровотечение? Из пищевода? Из желудка? Из кишечника? И что это — рак, язва, расширение вен пищевода, а может, нарушение свертывающей системы крови? И в зависимости от того, что у больного, надо назначить ему и соответствующее лечение. А как поставить диагноз, когда больной уже без сознания? Ни расспросить, ни обследовать его толком нельзя, да и некогда! Прежде всего — спасать угасающую жизнь!
Ночью звонит мне Антонина Владимировна Афанасьева:
— Федор Григорьевич, поступил студент с тяжелым желудочным кровотечением. Что ни делаем, кровотечение продолжается. Он обескровлен, может погибнуть.
— Сейчас приеду!
В клинике, несмотря на ночное время, больным заняты не меньше десятка врачей. Кроме Антонины Владимировны, 3Десь Татьяна Оскаровна Корякина, Ирина Игнатьевна Ру- Пеко, Лидия Ивановна Краснощекова, Валерий Николаевич рубцовский, а еще молодые врачи, которые пришли вечером к своим больным, да так и остались в клинике, захваченные Необходимостью помочь умирающему человеку, вырвать его Из лап смерти.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Больному в две вены переливали кровь. У кровати стоял таз, до половины наполненный алой кровью, и ею же облиты пол, простыни и даже и халаты врачей! Рвота кровью, как у нас, врачей, говорят, полным ртом, случается так неожиданно, что больной не успевает приподняться, чтобы сплюнуть ее в таз. Да и сил у него нет. Он в полубессознательном состоянии, в полной прострации, мертвенно-бледный...
— Какой гемоглобин?
— Сорок процентов.
— Сколько перелили крови?
— За вечер больше литра и продолжаем вливать...
Но результата пока нет. Ни в смысле остановки кровотечения, не в смысле возмещения кровопотери. Гемоглобин продолжает падать!
— Причина кровотечении? У него язва желудка?
— В анамнезе никаких данных на язву нет.
— Может, алкоголик?
— Отрицает. Да и сравнительно молодой еще... Двадцать восемь.
— Молодой возраст ни о чем не говорит. Возможно, начал пить рано.
— Нам, Федор Григорьевич, некогда было детально обследовать больного. Где уж тут!
— Делали промывание желудка горячим гипертоническим раствором?
— Спросите лучше нас, Федор Григорьевич, чего мы не делали! Все, что в наших возможностях, применяли, и все без улучшения.
— Что же все-таки подозреваете: что у больного?
— Здесь можно думать и о язве желудка, и о геморрагическом гастрите...
— А как свертывающая система крови?
— Патологии нет. И уже не знаем, как быть. Потому и позвонили вам...
— Проверьте еще раз состав крови.
Через несколько минут пришел ответ: тридцать два процента.
— Менее чем за один час гемоглобин упал на восемь процентов. Думаю, что больше ждать нельзя. Надо идти на операцию- Похоже, что это кровоточащая язва желудка!
Пока готовились к операции, попытался расспросить больного о его жизни. Но он настолько слаб, что добиться чего- нибудь невозможно. Язву желудка отрицает. На вопрос, пил ли он, качнул головой: «Нет»...


На операции при ревизии желудка явных указаний на язву не получили. Вскрыли просвет желудка, там язвы нет. Но вся слизистая — розовая. Во всех складках — кровь... Был заподозрен геморрагический гастрит, и больному резецировали желудок. Оперировала Татьяна Оскаровна Корякина, ассистировала Антонина Владимировна. К концу операции захожу в операционную.
— А вы печень смотрели? — спрашиваю.
— Нет, специально не обследовали.
— Посмотрите внимательно.
Широко раскрыли рану, подняли край печени. Ясно видна рубцово измененная ткань. Цирроз печени! Вот в чем причина кровотечения!
После операции кровотечение остановилось. Побеседовав с больным подробнее, мы установили следующее.
Леонид С., оставшись без отца с раннего детства, а без матери, когда ему не исполнилось шестнадцати, был прибран к рукам уличной компанией. Пить начал подростком и пил много. Как бы продолжалось дальше, неизвестно, не повстречай он Анну Изотовну — учительницу, самую близкую подругу матери, которую в детстве очень любил. Она привела его, опустившегося, перебивающегося случайными заработками, в свой дом. Надо думать, великих усилий стоило ей заставить Леонида отказаться от пагубной страсти... Но это факт: он не только порвал с прошлым, но и нашел в себе силы повторить учебные дисциплины школьного курса, поступил в институт.
Однако впереди, оказывается, поджидала расплата за бездумно проведенные годы... В его печени развились глубокие, необратимые изменения в виде рубцового сдавливания сосудов. В результате этого создался застой крови в брюшной полости...
Поясню.
Кровь от желудка и кишечника собирается в один крупный сосуд — воротную вену (вена Порта) и поступает через нее в печень. Там вена расходится на целую сеть мелких вет- Веи, и кровь, проходя через печеночную ткань, очищается от токсинов (ядов), которые всасываются из кишечника. Пройдя через этот печеночный фильтр, кровь вновь вливается в один СОсУД и идет в нижнюю полую вену, а оттуда непосредственно в сердце.
При циррозах печени, которые могут быть в результате Афонического отравления алкоголем или как следствие перенесенного воспаления печени (болезнь Боткина), возникает затруднение в прохождении крови через печеночный барьер: °на застаивается в воротной вене и ее ветвях. Давление в этих
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ м БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
сосудах, естественно, повышается, возникает гипертония или гипертензия, что получило название портальной гипертензии. Понятно, что скапливающаяся и застаивающаяся в сосудах брюшной полости кровь принуждает их расширяться, и часто не равномерно, а в виде узлов, наподобие варикозных узлов на ногах у некоторых людей. Стенки сосуда при этом истончаются, напрягаются, и достаточно небольшой травмы, а иногда это случается и без нее, происходит прорыв вены. Вот оно, кровотечение! И больше всего такому опасному расширению подвержены вены стенки пищевода... А так как давление в этих сосудах поднимается иногда в пять-шесть раз выше нормального, можно представить, какое тут обильное и неудержимое кровотечение!
Вот с таким заболеванием и поступил к нам Леонид С.
Болезнь свою он начал чувствовать года два назад. Появились тупые боли в животе, тошнота, исчез аппетит. Но он не придавал этому значения. Когда с помощью Анны Ивановны выбрался из омута, все вокруг казалось прекрасным, чистым, светлым! Учился с жадностью, рядом были друзья-студенты, он полюбил сокурсницу, и вечера были заняты поездками за город, театром, совместными походами в библиотеку...
Приступ случился совершенно неожиданно. Поднимаясь по лестнице, Леонид вдруг почувствовал, что в глазах потемнело, все помутилось, стало как-то очень нехорошо. Его стошнило, и он с ужасом увидел, что перед ним огромная лужа крови. Постоял немного, стараясь вернуть себе хорошее дыхание, и медленно пошел к двери. Позвонил... Анна Ивановна открыла ему и отшатнулась: Леонид был белее известковых стен. Анна Ивановна тут же уложила его в постель, вызвала «Скорую помощь». На следующий день рвота повторилась, и опять чистой кровью в обильном количестве. Снова «Скорая». На третий день — то же самое. Леонида привезли нам в клинику, где он, стыдясь, не сказал о своем пристрастии к водке. Ему, как уже известно, сделали резекцию желудка. Но на этом, к сожалению, все не кончилось..
На пятый день после операции у Леонида вновь возникло обильное кровотечение из вен пищевода. Справиться с ним не могли несколько дней. А когда кое-как остановили, через неделю оно вновь возобновилось. Так в течение месяца повторялось шесть раз и, несмотря на непрерывные переливания крови, привело больного к тяжелому обескровливанию. Количество гемоглобина упало до семнадцати процентов, нарастал асцит. Леонид, видели мы, на краю могилы, а остановить кровотечение никак не удавалось! Места себе не находили.- Тщательно взвесив все «за» и «против», пошли на другую one-


рацию: удалили Леониду селезенку. Этим самым, перевязав селезеночную артерию, уменьшили приток крови к пищеводу, снизили, следовательно, давление в венах воротной системы, и кровотечение наконец остановилось...
Трудно поправлялся Леонид после операции, медленно восстанавливались его силы. Больше двух месяцев пролежал он у нас в клинике. Анна Изотовна ухаживала за ним, как за сыном. И когда пришло время выписываться, взяла его опять к себе. В течение двух лет кровотечение у него не повторялось. И мы надеялись, что, может быть, ему повезло, операция предупредила дальнейшие осложнения. Но, к несчастью, чуда не произошло...
С дипломом молодого специалиста Леонид уехал в Карелию, женился там и понемногу начал забывать о своей болезни... Однако вскоре она дала о себе знать с новой силой: началось небывало мощное кровотечение. Леонида привезли в Петрозаводск, и там много дней и ночей врачи не отходили от него, а когда кровотечение приостановили, доставили его к нам в клинику.
Но чем мы могли ему помочь? Все виды операций, которые в таких случаях применялись хирургами, были уже сделаны: и резекция желудка, и удаление селезенки. На этом наши возможности кончились... А болезнь печени прогрессировала. Через некоторое время после поступления Леонида в клинику, когда мы еще не успели восстановить предыдущую кровопоте- рю, у него началась новая, и что мы ни применяли, ничего не помогало. Перелили ему огромное количество крови, несколько раз производили прямое переливание, вызывая донора прямо к больному, все безрезультатно! Гемоглобин падал, больной слабел, у него быстро развивался асцит... И при очередном приступе кровотечения мы уже справиться с ним не смогли, котя вливали кровь даже внутриартериально...
Леонид погиб.
Стояли перед ним, чувствуя себя, как всегда, виноватыми °ттого, что не в силах были предупредить печальный исход, и в то же время испытывали гнетущее чувство разочарования и горечи: более чем двухлетний наш труд, затраченный на восстановление здоровья этого еще совсем молодого человека, °казался бесполезным! Значит, это лишнее подтверждение, Что для подобных больных применяемые до сих пор операции малоэффективны, здесь нужен принципиально новый подход к лечению таких заболеваний. Если мы не разработаем и не применим метод новой, радикальной операции, больные будут погибать и дальше. Чтобы помочь этим мученикам, дать им твердую надежду на выздоровление, выход один: отвести за¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
стоявшуюся кровь в полую вену, минуя печень, только в этом случае давление крови снизится и кровотечение не повторится.
Эта идея — улучшение оттока крови из вен портальной системы созданием венозного свища между воротной и нижней полой веной — принадлежит русскому хирургу Н. Н. Экку, который высказал ее в 1877 году. Но от идеи до ее воплощения в жизнь дистанция огромного размера. Все попытки самого Экка и других врачей того времени оканчивались печально, больные погибали.
Но в 1913 году Н. А. Богораз опубликовал сообщение об успешных результатах трех операций, предпринятых им по поводу асцита и заключавшихся в анастомозировании верхней брыжеечной (ветвь воротной вены) и нижней полой вены. Лед тронулся! В 1925 году В. В. Крестовский, а в 1931 году Н. Н. Назаров повторили опыт Богораза.
Однако в полном объеме осуществить идею Н. Н. Экка удалось лишь в 1945 году хирургам СШАУипплю и Блейкмеру. Им помогли блестящие достижения в области анестезии, которым мы, советские врачи, тогда могли только завидовать... Ведь и время-то для нас какое было: война, послевоенные трудности, не до мирной хирургии!
Но известие о том, что кое-кто в США уже делает подобные операции, подталкивало: если есть успехи у зарубежных коллег, можем сами овладеть техникой таких операций. Причем действительность, как и прежде, диктует: обреченные ждут, торопитесь! Они настойчиво стучатся в двери клиники...
И когда я вплотную занялся изучением этого вопроса, увидел, что вся его сложность именно в технике самой операции, ибо она таит в себе тысячу непредвиденных случайностей, каждая из которых может свести на нет труд хирурга. Вот почему эта операция не получила развития, вот почему так мало хирургов, которые рискуют делать ее...
Ведь прежде всего нужно обнажить два крупных сосуда — воротную и полую вены. Оба диаметром в два-три сантиметра, с тончайшими стенками. Они все в спайках и даже при осторожном прикосновении кровоточат. А их следует приблизить друг к другу и сшить так, чтобы между ними образовалось отверстие. Но стенки вен, как уже отметил, очень тонкие: чуть натянул — рвутся. А если как следует не натянуть, они не прижмутся надежно друг к другу, и кровь между ними будет протекать наружу... И здесь, в труднодоступной хирургу области, при постоянной опасности, что вот-вот начнется кровотечение, предстоит наложить особой сложности сосудистый шов. И наложить не только точно, но, по существу, в считаные минуты!


И я при своем профессорском звании, когда умелость моих рук уже признана в хирургическом мире, решаю вернуться к старому — к методичным тренировкам, чтобы до тонкости отработать наложение сосудистого соустья на сходных тканях. Снова, как десять лет назад, беру домой весь набор инструментов, игл и ниток и, уединившись в кабинете, создавая заведомо затрудненные ситуации, имитируя обстановку операции, терпеливо накладываю анастомозы, используя для этого тонкие резиновые перчатки. Каждый вечер, проверяя, сколько это отнимает времени, отмечая каждую ошибку, каждую свою неточность и исправляя ее тут же, накладываю один анастомоз за другим. Это для меня правило: чтобы не ошибиться на операции, в эксперименте техника должна быть отработана в совершенстве, ибо во время операции работает напряженно мозг, а руки лишь исполняют его волю. Поток информации идет от мозга с невероятной быстротой; и руки должны успевать отвечать на распоряжения мозга. Их можно натренировать до такой степени, что у них не будет ни одного лишнего движения, и они, механически выполняя приказы мозга, станут даже сами экономить время на эти движения. Такое достигается многолетней тренировкой. Не работой, а тренировкой — дома и всюду, где есть хоть малейшая возможность!
И так продолжалось долгое время. Поужинав, я обычно говорил домашним: «Ну, я пойду пошью немного!» И однажды жившая у нас родственница, услышав, что я опять удаляюсь в кабинет шить, сказала мне с некоторой обидой в голосе:
— Что вы, Федор Григорьевич, каждый вечер что-то шьете и шьете... Неужели на работе не устали? Ученый, а чем занимаетесь! Я ведь неплохая портниха, и вкус у меня, говорят, есть, Давайте сошью что нужно...
— Спасибо, — как можно вежливее ответил я. — Но, знаете, я как-то привык сам...
И настойчиво продолжал добиваться быстрого и безошибочного выполнения всей этой процедуры. Десять, двадцать, пятьдесят, сто анастомозов... Они уже получаются хорошо. Но все же нет-нет да и возникнет какая-то заминка! То нитка запуталась, то стенки «сосуда» не очень тесно соприкоснулись, то края сосуда оказались не совсем точно вывернуты, не так, как Это полагается, то зажим расслабился, то нитка порвалась, то край стенки надорвался... А ведь за каждой такой неточностью при настоящей операции таится катастрофа! Там достаточно Злейшего отклонения, чтобы началось кровотечение, с ко- ТоРым можно не справиться. Только представьте себе, что сШивается стенка сосуда, которая рассчитана на давление в 100 миллиметров водного столба, а в нем давление 500 и даже
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ UJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
600 миллиметров! Она напряжена, раздута, истончена... Неправильно сделанный укол тонкой иглой может привести к полному надрыву стенки, и из сосуда начнется кровотечение под давлением, в пять-шесть раз превышающим обычное... Вот почему я не переставал ежедневно, по нескольку часов в день, совершенствовать технику предстоящей операции...
Двести анастомозов... Как будто все уже идет гладко. Но рано ликовать. Десять анастомозов подряд прошли после этого без запинки, а на одиннадцатом нитка запуталась... Выходит, не заслужил отдыха, надо продолжать... Триста анастомозов! Теперь уже идет отработка на скорость. Надо выполнить всю манипуляцию не только точно, но и стремительно. Новые, затраченные на это вечера, и новые рекорды!
А в то время как я тренировался, готовясь к операции, которую в нашей стране никто до этого не проводил в таком виде и которая одна только может избавить больного от кровотечения, в клинике уже шла отчаянная борьба за жизнь такого же, как и Леонид С., поклонника зеленого змия...
Это был больной Ш., тоже начавший пить с юношеской поры и не бросавший своей привычки до тридцати семи лет, пока не раздался грозный звонок — началось кровотечение.
Состояние, в котором находился Ш., было критическим. Гемоглобин опустился до самых низких показателей. Больному кровь переливалась и капельно, и струйно, а улучшения не наступало. И лишь после прямого переливания, повторенного несколько раз, кровотечение остановилось... Медленно приходило выздоровление. Но главное, надолго ли? До очередного обострения?.. И как только анализ крови показал приближение к норме, мы провели самое тщательное обследование, чтобы установить диагноз, уточнить: что же вызвало кровотечение?
При рентгеновском просвечивании, когда больному был дан глоток бария, диагноз уже не вызывал сомнений: крупные, варикозно расширенные вены пищевода свидетельствовали о застое в системе воротной вены. Портальная гипертензия!
Однако чтобы решить вопрос об операции, одного этого диагноза недостаточно. Необходимо еще знать, в каком месте препятствие: в самой печени или в одном из крупных сосудов воротной системы? Без этого на операцию не возьмешь. А чтобы уточнить это, надо ввести контрастное вещество прямо в сосуды брюшной полости! Но как?! Вскрывать брюшную полость?! Лишь в отдельных, самых крайних случаях хирург вынужден идти на такое. Если бы обойтись без ножа! И долго ломали голову — как. Наконец сошлись во мнениях: вводить в селезенку — это все равно что в вену воротной системы!


Остается лишь освоить методику пункции селезенки и введения туда контрастного вещества. Всего лишь!.. А ушли на это недели.
В итоге же на овладение всеми приемами исследования, на обработку техники операции, на эксперименты и на тренировку понадобилось целых восемь месяцев!
После всех уточнений диагноз больного Ш. был такой: цирроз печени алкогольного происхождения. Застой крови в системе воротной вены.
За эти восемь месяцев кровотечения у больного повторялись четыре раза, причем с такой силой, что для восстановления переливали ему кровь сорок семь раз, влив в него в общей сложности двадцать два литра! После последнего кровотечения прошло два месяца. Был июнь. Ш. чувствовал себя хорошо. Мы решили выписать его на все лето, сознавая, что еще не готовы к операции. Но когда заговорили о выписке, он вдруг взмолился:
— Очень прошу, Федор Григорьевич, оставьте меня тут. Тошно иногда от палатных стен, но покидать их страшно. Если выпишете, умру. Я уже снова угадываю в себе прежние ощущения, те же, что возникали каждый раз перед кровотечением. Не откладывайте, Федор Григорьевич, операцию. Погибну же без нее!
К этому времени я в деталях отработал весь ход операции в анатомическом зале. Потренировались на собаках. У себя дома я наложил анастомозов на перчатках более четырехсот раз... Но все казалось мало, еще мало! Планировал поработать над техникой операции все летние месяцы... Но больной в предчувствии очередного приступа. И он, конечно, прав: или надо ему делать операцию теперь, или она уже ему никогда больше не понадобится...
Собрали еще раз консилиум, чтобы обсудить ситуацию.
Антонина Владимировна Афанасьева, знающая хорошо, какие последствия может иметь такая операция, настаивала на том, чтобы отложить ее до осени:
— Время сейчас не подходящее! Скоро все врачи разъедутся в отпуска... Останется одна молодежь. И сейчас уже дежурить некому, не знаешь, кого ответственным назначить... А тут возле Ш. нужно будет целую бригаду дни и ночи держать!
— Медлить с операцией нельзя, нового приступа он не выдержит, — горячо возражала Татьяна Оскаровна Корякина. Она по моему поручению специально занималась такими вольными, много экспериментировала. Взявшись за изучение этого раздела хирургии, впоследствии добилась завидного мастерства в проведении подобных операций. Вначале делала их
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
под моим руководством, позднее стала успешно оперировать самостоятельно...
Высказались и другие. Мнения были самые противоречивые. Ждали, что скажу я.
— У больного признаки приближающегося кровотечения, выхода у нас нет. С завтрашнего дня готовим к операции!
Но сам я даже не мог представить, что ожидает нас впереди...
Отдельные сообщения по этому вопросу в американских журналах не давали никакого представления о методике. А об опасностях и возможных осложнениях во время такой операции почти ничего не говорилось. Однако между строк проскальзывало, что их немало. Да и не зря наши хирурги не берутся за эту операцию! Ведь среди них немало таких, которые обладают выдающимися техническими данными, работают в отлично оборудованных клиниках. Видимо, в операции заключены еще почти непреодолимые трудности... Но их по- настоящему нельзя понять, не столкнувшись с ними вплотную, в процессе операции. Что-то можно предвидеть, что-то до поры до времени скрыто...
Ясно, что трудности начинаются в самом начале операции. Воротная и полая вены расположены приблизительно по средней линии живота, в самом верхнем отделе его, под печенью. Со стороны брюшной стенки к ним не подойдешь... Тоже требуется подумать!
И в назначенный день и час, внутренне волнуясь, я вошел в операционную, где решалась судьба Ш.
Чтобы обеспечить себе доступ к воротной и полой венам, вскрыл плевральную полость по десятому межреберью. Затем пересек диафрагму и подошел к печени, которую, насколько можно было, поднял вверх и только тогда достиг пучка сосудов, в которых, тесно примыкая, спаянные друг с другом, расположились воротная вена, общий желчный проток и печеночная артерия. Тут — не ошибись! Случайное ранение печеночной артерии неизбежно приведет к омертвению печени и, как правило, к гибели больного. Повреждение желчного протока вызовет истечение желчи, а это — желчный перитонит и, как правило, тоже смерть. Воротная вена, напряженная до предела, лежит где-то под ними... Не повредив ни ее, ни соседей, надо освободить эту вену и от них, и ото всех спаек да еще подтянуть к себе — для длительной опасной манипуляции на ней!
Однако приблизиться к воротной вене — задача не из легких. Брюшная полость вся в спайках. Припаян сальник, закрывающий подход к печени. Припаяна сама печень к диафрагме и к передней брюшной стенке. Вокруг — целая сеть мелких


спаек. Все они пронизаны сосудами, под большим давлением наполненными кровью... Если только порвется даже самый маленький сосуд, начнется сильное кровотечение. А попробуй их не поранить, когда они окружают все как паутиной, нет из-за них никакого доступа к месту операции, пока не захватишь каждый зажимами, не пересечешь и не перевяжешь. Адова работенка! Стенки сосуда хрупкие: чуть подтянул его, он уже, смотришь, оторвался. И вот мучаешься, чтобы как- нибудь остановить кровотечение... Раз, другой, третий... Да будет ли когда-нибудь конец этому?! И семь потов сошло, пока приблизились к связке, где заложена воротная вена. Но как ее найти, чтобы не поранить капризное окружение?
Обнажаем крупный сосуд или не сосуд?.. Она — вена? Однако что-то не очень напряжена. Как узнать?.. Ничего другого не остается, пунктирую самой тонкой иглой... Прокол — и получаю желчь! Хорошо, что мы этот «сосуд» не сшили с полой веной!
Но где же воротная вена? По всем признакам должна быть здесь. Где же? Отодвигаем желчный проток резко влево, и под ним, тесно к нему прилегая и интимно с ним спаянная, лежит она — толстая, переполненная кровью... Я физически, всем телом, ощутил — чуть ли не с содроганием! — как она напряжена, к ней страшно прикоснуться! А ее ведь следует отделять от спаек, затем подтягивать вправо, для того чтобы вывести из-под желчного протока. И к тому ж надо будет наложить пристеночный зажим! А для этого потребуется полностью освободить даже концы ее, которые так прочно замурованы — один в ткани печени, другой в поджелудочной железе...
Мы все напряжены до предела. Затаили*дыхание. Тишина такая, что на уши давит. Работаем в молчании. Лишь инструменты изредка позвякивают. Из мелких ветвей вены сочится кровь. Терпеливо останавливаем ее. Само время как бы спрессовалось и стало недвижным...
Наконец под воротную вену подведены тесемки, которые Удерживают ее от выскальзывания в глубину. Предстоит еще один крупный этап в подготовке к самому сложному моменту: нужно отыскать, освободить от спаек и подвести к воротной вене мощный сосуд, расположенный где-то рядом, но в за- брюшинном пространстве. Для этого следует рассечь задний листок брюшины, а он весь пронизан сосудами. Снова борьба с кровотечением... Осторожно обнажаю переднюю стенку полой вены, затем ее боковую поверхность... правую, левую... Теперь тупо, кривым зажимом, освободил заднюю поверхность вены и, пользуясь зажимом, подвел под нее одну тесемку... вторую. Потянул за них, чтобы приблизить ее к воротной вене...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
И вдруг все операционное поле залила темная кровь! Моментально перестаю натягивать тесемки, прикладываю салфетки, чтобы остановить кровотечение, жду... Пять, десять минут... Снимаю салфетки. Кровотечение, слава богу, незначительное. Стараюсь определить причину и вижу, что при подтягивании я, что называется, с основанием оторвал довольно крупную ветвь, впадающую в полу вену. Зажим положить не на что! Прошу у операционной сестры Полины атравматическую иглу и стараюсь бережно наложить пристеночный шов... Это в глубине, а потому очень сложно. Но необходимо. Без этого продолжать операцию нельзя... Затрачено лишнее дорогое время. Когда же справились с кровотечением, сделали главное: подвели полую вену к воротной... Натяжение обеих вен значительное. Удержат ли их наши швы в таком положении? Не оторвутся ли?.. Операция в чудовищном напряжении нервов и сил продолжается уже около двух часов.
Смотрю на своих ассистентов... Антонина Владимировна, Татьяна Оскаровна и Инна Евгеньевна Депп. Все в нашем деле испытанные бойцы. Но и они уже устали от этой постоянной игры со смертью! А самое трудное еще впереди... Как хорошо, когда у тебя надежные помощники, понимающие твои устремления, готовые жертвенно работать ради того, чтобы завтра другие люди были бы ограждены, защищены от подобной опасности! Ведь эти операции своей основной тяжестью ложатся на них, моих помощников. А они порой сами уговаривают меня, ч+обы я брался за них. Почему?! Я часто задумывался над этим. И твердо знаю главное: конечно же, в первую очередь всеми их действиями руководит любовь к больному человеку, сострадание к нему. То, без чего не мыслю своей работы сам. А во-вторых, каждый из них врач, так сказать, божьей милостью, с природным дарованием, а отсюда эта неутомимость, стремление в своей профессии идти вперед, не успокаиваться на достигнутом... Сколько им, помимо всего прочего, достается из-за моего неуемного характера, а от них — ни упрека, ни жалобы, ни просьбы об отдыхе.
И где бы ни наблюдал я работу хирургов, будь то крупная клиника или сельская больница с одним-единственным хирургом, находящимся на постоянном дежурстве, меня всегда дивило и трогало это беззаветное служение больному человеку, опирающееся на преданность своей специальности. Когда бы ни пришел в хирургическое отделение, ты обязательно найдешь там не только дежурных врачей, но и тех, кто, отстояв вахту, никак не может покинуть своего больного, потому что ему вдруг стало хуже. Хирург никогда не уйдет от его постели, пока не убедится, что опасность миновала...


Вот и эти мои, трое ассистентов... У них вчера был свой, установленный графиком операционный день. После проведенных операций они задержались возле подопечных допоздна. А утром пришли в клинику рано в тревоге за прооперированных вчера больных и чтобы все приготовить вот к этой, небывалой для всех нас операции.
И сегодня, если все пройдет благополучно, вернутся домой к ночи. Уже видно, что больной, если он вообще перенесет операцию, будет настолько тяжел, что от него не отойдешь! А завтра у каждой из них — новые больные, новые операции, которые потребуют опять крайнего напряжения сил. Не знаю, как они выкраивают время, чтобы сбегать домой, чтобы тихо, спокойно, по-домашнему посидеть за обеденным столом. Ведь у каждой, естественно, семья с ее требовательными запросами, хлопотами, тысячью некончающихся мелких, но обязательных дел.
Вот почему на страницах этой книги я не раз уже подчеркивал, что профессия хирурга предполагает в самом своем содержании героику. И эти героические дела он совершает не в какой-то звездный момент своей жизни, а повседневно. Никто из людей не творит героические поступки каждый день. Никто, кроме хирургов!
Короткий перерыв в операции... Выпили принесенный крепкий чай и как будто немного отдохнули... А затем — самое ответственное: наложение соустья между сосудами. Все, что было до сих пор, — это только подготовка... Мысленно говорю себе: «Час пробил!»
За тесемки подтягивая воротную вену, накладываю пристеночный мягкий зажим так, чтобы часть стенки была отжата. Мягкие зажимы в то время не были еще сделаны специально Для сосудистой стенки, сами приспосабливали их для такой Цели и, чтобы они не соскальзывали, обматывали тонким слоем ваты... Второй пристеночный зажим положили на полую вену. Начинаем приближать их друг к другу. Натяжение большое! Нитки могут расползтись или порвут всю стенку сосуда. Пожалуй, следует фиксировать их так, чтобы во все время работы они, плотно прижатые друг к другу, были неподвижны. Руками тут не удержишь, и при малейшем смещении наш анастомоз разлетится. Поэтому концы зажимов скрепляем прочным резиновым кольцом, а бранши связываем толстыми нитками... Теперь, надеемся, наша система крепления выдержит, можно накладывать анастомоз.
Иссекаю небольшой участок стенки того и другого сосуда с Расчетом, чтобы соустье было около двух сантиметров в диа¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


метре. Сконцентрировав внимание до предела, начинаю накладывать сосудистый шов, тот самый, над которым трудился при долгих домашних тренировках. Они не прошли даром: шов идет гладко! Стежки ложатся в точном расстоянии друг от друга так, что внутренняя поверхность сосуда выворачивается. Однако, наложив шов на заднюю стенку, я заметил, что отжатая часть сосуда уменьшается. Она постепенно выскальзывает из мягкого зажима и того и гляди выскользнет совсем! Одна мысль об этом приводит в трепет. Ведь если отщепы придется снимать и перекладывать вновь, то наложенный край наверняка оторвется, а в сосудах образуется такой величины отверстие, что его зажимом не прикроешь. Начнется мощное кровотечение из двух огромных сосудов... Опять оно, теперь уже совсем близкое дыхание смерти!
Об этом, конечно, долго рассказывается, но в те мгновенья все решалось в секунды. Я видел: пока стенка не выскользнула, необходимо быстрей быстрого наложить второй ряд швов...
— Придавите зажим как можно сильнее, — говорю Антонине Владимировне, — и не отпускайте! Продержите хоть несколько минут! А вы, Татьяна Оскаровна, внимательно следите за мною, чтоб нитки не запутались...
Вот где сказалась тренировка на скорость! Буквально в две-три минуты я закончил наложение непрерывного шва на переднюю стенку сосудов... И несмотря на то что очень торопился, а Антонина Владимировна сжимала бранши до боли в суставах пальцев, стенка сосуда выскользнула из зажима — и последние стежки пришлось накладывать у самых бранш. Но все же шов был закончен! Наложив еще по два узловатых шва по краям, чтобы удержать анастомоз, я снял оба зажима... Началось обильное кровотечение... Мягко прижав к месту анастомоза марлевую салфетку, я упорно держал ее, хотя она моментально пропиталась кровью и кровь текла уже через край раны... Было ясно, что шов негерметичен. Но надо как можно дольше держать салфетку, чтобы остановить кровотечение! А когда минут через пять приподнял ее, анастомоз еще обильно кровоточил... Неужели все придется перекладывать?! Больной не выдержит столь продолжительной операции, которая тянется и так более трех часов!
Держу салфетку еще пять минут. Снимаю. Кровотечение меньше, но в одном месте, где мы накладывали швы уже вплотную у бранша, имеется небольшое отверстие. Вот в чем дело! Прижимаю его пальцем... В остальных местах анастомоз гер' метичен. Беру атравматичную иглу и осторожно, под пальцем прошиваю обе стенки матрасным швом. Затягиваю. Кровотечения нет...


Перед нами миниатюрный сосудистый шов, который во всем надежен. Это видно по тому, что все сосуды брюшной полости на наших глазах спались. А селезенка, которая была огромной величины и ее край заходил за среднюю линию и выступал в рану, исчезла из поля зрения. Я засунул руку и нащупал ее в левом подреберье. Она сократилась почти до нормы. Значит, анастомоз свою роль выполняет превосходно. Давление в сосудах брюшной полости снизилось до нормы. Кровотечения больше не должно быть!
Правда, не должно быть — это еще не значит, что его не будет! А вдруг соустье закроется тромбом?! Как нам предупредить это возможное осложнение? Давать противосвертыва- ющее лекарство? Но тогда может возникнуть кровотечение. Не давать лекарства — случайный тромб может свести на нет всю нашу работу! Некому подсказать, некому посоветовать. Эта операция долгое время будет не только первой, но и единственной в нашей стране.
Опять как былинный витязь на распутье...
Неясно нам и многое другое. Как вести больного в послеоперационном периоде? Какое лекарство давать? Как поведет себя печень?
На операции я видел, что печень резко изменена, склеро- зирована, функция ее, наверно, предельно снижена. Как бы не развилась печеночная недостаточность! Что надо делать, чтобы печень справилась с этой травмой? И наши опасения оказались не напрасными. На другой же день больной стал заговариваться, а затем впал в бессознательное состояние... Наступила печеночная кома... Две недели был он без сознания. Мы, признаться, никакой надежды на его выздоровление уже не питали. Однако делали все для его спасения с упорством несдающихся. И Ш. не только пришел в сознание, но начал быстро поправляться. Через два месяца мы выписали его в хорошем состоянии. Он ежегодно являлся к нам на проверку. Чувствовал себя удовлетворительно, кровотечение больше не повторялось.
В последний раз мы осмотрели Ш. через пять лет после °перации. Он ни на что не жаловался. Однако через два года Узнали, что у него, после того как он выпил водки, случился приступ печеночной комы, приведший к смерти.
Как часто бывает такое, когда ничем не оправданное легкомыслие или вредные привычки уничтожают то, чего с вели- наищим трудом добились мы, чтобы человек жил, творил на земле доброе, полезное, радовался этой жизни!..
Занимаясь проблемой циррозов печени, а также постоянно Встречаясь с тяжелыми травмами по «Скорой помощи», мы
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
убеждались, что вред, приносимый пьянством народу и государству в целом, колоссален. Было бы неправильно считать, что эта пагубная привычка касается лишь самого пьющего человека. Пьет, мол, сам себе хуже делает! Нет, пьянство, как сильнейший бациллоноситель, тянет свои щупальца к нашей юной смене. Из-за него происходят трагедии в семье, на производстве... Это социальное зло, с которым жестко и последовательно должны бороться общественные организации, каждый из нас.
Дарвин, учитывая все тяжкие последствия и особенно принимая во внимание его губительное действие на потомство, вынужден был громко заявить, что «привычка к алкоголю является большим злом для человечества, чем война, голод и чума, вместе взятые». Он и его последователи в своих трудах высмеивали экономистов, которые видели в продуктах спиртового производства источник народного благосостояния. Он писал:
«Сколько затрачивается энергии, земли и сил на добывание этого губительного продукта, не дающего никакого питания, не представляющего пользы, если не считать аптекарского и промышленного применения, но имеющего главной своей целью телесную и духовную порчу человеческого организма. Было бы смешно, если бы не было так грустно, следить за сосредоточенностью, с какой чиновники высшего ранга определяют доходы со спирта. Бюджет государства, как это ни необъяснимо со стороны, регулируется при содействии отравления народа алкоголем. Фактически соки и здоровье народа повергаются на алтарь Молоха, который взамен полученного разрешения питаться мозгами масс охотно предоставляет в распоряжение казны легко доставшиеся средства. Такой вид политической экономии заслуживает лишь названия «лжи и надувательства»...»
Известно, что Владимир Ильич Ленин призывал к беспощадному пресечению всех проявлений пьянства, учитывая, что оно несовместимо со светлыми идеалами революции и прогрессом, теми высокими задачами, которые стоят перед рабочим классом, перед трудящимися всей нашей страны. Ему принадлежат слова: «Я думаю, что в отличие от капиталистически х стран, которые пускают в ход такие вещи, как водку и прочий дурман, мы этого не допустим, потому что как бы они ни были выгодны для торговли, но они поведут нас назад к капитализму, а не вперед к коммунизму» [Ленин В. И. Поли, собр. соч., т. 43, с. 326].
А в новой Программе РКП (большевиков), принятой на VIII съезде партии в 1919 году, задача борьбы с алкоголизмом


была поставлена наравне с борьбой против таких социальных болезней, как туберкулез и венерические заболевания. В те годы была проведена огромная профилактическая работа, направленная против алкоголизма. Но успокаиваться на достигнутом рано!
И прежде всего не должны успокаиваться врачи, которые видят на каждом шагу тяжелые последствия пьянства и если уж не ведут противоалкогольной пропаганды, то хотя бы косвенно не оказывают разлагающего действия своим примером и своими неосторожными высказываниями.
В книге одного известного и талантливого хирурга без конца упоминается, что он перед операцией и после нее то пьет коньяк, то закуривает папиросу... Не боясь ошибиться, скажу, что немногие из молодых врачей будут такими талантливыми и работоспособными, как этот хирург, но легко могут перенять то, что он пишет насчет курения и выпивки... В этом случае, как и в других, хирургу всегда надо помнить об ответственности своих слов и личного примера!
Как-то во время одной из поездок я был приглашен в гости к видному пятигорскому хирургу. Среди других находился там наш молодой московский коллега. Сев за стол, он развязно стал похваляться своими способностями «не косеть» и начал пить водку чуть ли не стаканами. С удивлением посмотрев на него, я спросил:
— Послушайте, зачем вы так много пьете?
— А что тут такого? — вызывающе ответил молодой хирург. — Федоров тоже много пил! Не знаете этого?
— Знаю, — ответил я. — Только Федоров начал пить, когда он уже был Федоровым! А вы, простите, пока никто, а пьете, как Федоров. Кроме того, известно ли вам, что Федоров, начав злоупотреблять спиртным, умер в состоянии, близком к деградации, когда даже не узнавал своего лечащего врача. А ему было всего шестьдесят семь лет. Академик Павлов же умер в восемьдесят шесть от пневмонии. До самой смерти не утратил он ясный ум и прекрасную память. Он не пил! То же можно сказать и о многих наших крупных хирургах...
Молодой врач усмехнулся и продолжал пить... Как я с грустью узнал позже, хороший хирург из него так и не получился, х°тя работал он в такой клинике, где не стать хирургом было просто грешно...
Наши первые операции наложения сосудистого соустья (эту операцию называют «порто-кавальный анастомоз» — от латинского названия двух вен: воротная — «порта» и полая — «кава») произвели сильное впечатление на медицинскую об¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
щественность страны. Демонстрации больных на заседаниях научных обществ и статьи, рассказывающие о методике этой операции, встречались с большим интересом. И, конечно, после известия об успешных операциях при таком тяжелейшем заболевании в нашу клинику хлынул огромный поток больных людей. Они прибывали из ближайших районов, с Дальнего Востока и Севера, ища спасения от нависшей над ними смертельной угрозы...
Многие хирурги страны, воодушевленные нашим примером, начали овладевать методикой операции. К нам приезжали за опытом из других городов. А однажды мне позвонили из министерства и сказали, что через два дня нужно встречать крупного хирурга из Индии. Он хочет своими глазами увидеть операцию порто-кавального анастомоза. И поскольку в то время подобных больных у нас было много, такие операции мы уже делали часто, нам не составило труда назначить новую операцию.
Индийский хирург был с длинной седой бородой, в его словах и коротких суждениях чувствовались немалый опыт и большая культура. Он сносно говорил по-русски, и я был приятно поражен, увидев в его руках мою книгу «Резекция легких». Он пояснил мне, что русские книги читает без словаря и, кроме операции порто-кавального анастомоза, с удовольствием посмотрел бы и операцию на легких, если ее любезно согласится показать «в своем исполнении» автор понравившейся ему монографии... Просьба сопровождалась почтительными наклонами головы, приложением руки к сердцу. Я, естественно, мог ответить лишь согласием!
Первой операцией седобородый хирург из Кашмира остался очень доволен, сказав: «У нас в Индии это называют «золотой шов»!» После второй — на легком — попросил сделать на книге «Резекция легких» памятную надпись, которая удостоверила бы, что он в такой-то день и год присутствовал на операции «русского мастера» и видел его «поразительное искусство»...
Тогда я еще не знал, что придется и мне побывать на земле Древней Индии.
А пока, несмотря на хорошие результаты при такого рода операциях, мы не могли еще считать эту проблему целиком решенной. Тем более что из разных клиник приходили сообщения: хирурги, начавшие, как и мы, лечение циррозов печени, встречаются с большими техническими трудностями. Смертность при этих операциях оказалась очень высокой, и большинство хирургов тут же отказались от их дальнейшего проведения... Лишь несколько энтузиастов продолжали еле-


довать нашему примеру. Мы же, вплотную занятые такими проблемами, как хирургия легких и сердца, сами хотели бы отказаться от этих операций, ибо они требовали громадной затраты сил и времени, по существу отвлекали нас от того, что мы считали в своей работе главным направлением. Однако больные, несмотря на отказы, продолжали к нам поступать, и мы вынуждены были лечить их.
Нас ободряло, что, несмотря на все трудности, которые мы испытывали, операции анастомоза приносят большинству больных явное облегчение. Люди, годами истекавшие кровью, забывали, что это такое. У нас среди многих других был, например, больной, у которого кровотечение за десять лет повторялось четырнадцать раз. Перед тем как поступить в клинику, он уже не вставал с постели. И операция поставила его на ноги... Свой многолетний опыт в изучении этой проблемы мы с Т. О. Корякиной обобщили в совместной книге под названием «Хирургическое лечение портальной гипертензии». Она была первой монографией в Советском Союзе, посвященной хирургическому лечению этого заболевания.
Вполне понятно, жизнь на кафедре протекала разнообразно и многосторонне, и как бы много времени ни отнимали у нас операции и разработка той или иной проблемы, мы не забывали вести учебно-воспитательную работу среди сотрудников и студентов. И скажу, что мне всегда хотелось показать пример того, каким должен быть истинный хирург. Поэтому во время операции, какой бы тяжелой она ни была, у нас всегда поддерживались полная тишина и спокойствие. Сам проявляя образец выдержки, я требовал того же от помощников: чтобы хирург не кричал на ассистентов и сестер, не ругался, а если была нужда в замечании, делал бы его в вежливой форме. Это, конечно, избавляло операционную бригаду от излишней напряженности. Замечал, что собственное умение быть выдержанным не раз выручало меня в трудные минуты жизни.
Приходилось наблюдать, как при кровотечении, угрожа- юЩем жизни больного, хирург нередко теряется, начинает спешить; пытается захватить кровоточащий сосуд, а тот не поддается... В спешке и волнении повреждает соседний сосуд, кровотечение еще сильнее! Ассистенты в панике, суетятся, бестолково стремятся помочь хирургу, и вместо пользы от их Действий неразбериха еще больше. Ясно, что в такой обста- н°вке с кровотечением справиться не только трудно, но поч- ти невозможно. Именно в этот момент необходимо сохранять полное спокойствие и выдержку.
Помню свою показательную операцию в Тарту, когда по пРосьбе тамошних хирургов я оперировал шестилетнего
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ребенка с опухолью переднего средостения, которая была интимно припаяна к верхней полой вене. В одном месте ассистент, с которым мне до этого не приходилось вместе работать, подтянул к себе опухоль больше, чем это требовалось, а я не обратил внимания. И при ее отсечении ножницы прошли на какой-то миллиметр ниже дозволенного уровня, стенка верхней полой вены была поранена. Сразу же началось обильное кровотечение. Мои ассистенты лихорадочно бросились останавливать его, я же пальцем прижал кровоточащее место, спокойно сел на стул и отвел от раны их руки... Когда они, после некоторого удивления, успокоились, я освободил все окружающие ткани от салфеток, сгустков крови, раскрыл рану и взял в свободную руку наиболее удобный для захвата стенки сосуда инструмент. Все это сделал, не отпуская пальца. Затем, заняв наиболее удобное для себя положение, быстро оторвал палец и в тот же миг наложил на кровоточащее место зажим. А остальное было делом техники: завязал лигатуру и снял зажим. Кровотечение остановилось, и дальше операция уже шла без осложнений, окончилась как нельзя лучше.
Между тем, растеряйся хирург даже на какой-то миг, справиться с кровотечением было бы невероятно трудно или вовсе невозможно. Ведь подверглась непредвиденному ранению крупная вена в двух-трех сантиметрах от сердца. Стенка тонкая, при неправильном захвате она может легко разорваться. Пережимать ее, чтобы кровь не заливала операционное поле, слишком опасно. В нее же собирается кровь из мозга, и пережми ее даже на две-три минуты, венозное давление в мозгу увеличится в два-три раза. А это приведет к точечным кровоизлияниям в мозг. Так что поторопись хирург, не рассчитай своих действий, беды не миновать бы.
Когда мы вышли из операционной, нас встретили измученные неизвестностью родители. Первый вопрос: «Как наш мальчик?!» Мы ответили, что оснований для беспокойства нет, все прошло благополучно... А сам тут же невольно представил, что было бы, не сумей я справиться с кровотечением! Как бы мы сейчас смотрели в глаза отца и матери, потерявших сына из-за случайности в ходе операции — ошибки в расчете на один миллиметр! Этого так трудно избежать...
Врачи, ассистировавшие мне и наблюдавшие за операцией, после говорили комплименты по поводу моей выдержки и полного спокойствия. Но второго, я уже раньше объяснял, не может быть. И на этот раз, приняв ванну и ложась в постель, я невольно отметил легкий тремор рук, говоривший о волнении, которое не прошло за много часов и которого никто из присутствующих не заметил.


Помню и другое... Как-то прибегает ко мне в кабинет врач и просит срочно подняться в операционную. Я тут же иду туда... У операционного стола стоят бледные и испуганные две наши очень опытные женщины-хирурга, делающие самостоятельно все виды операций. «В чем дело?» — спрашиваю. «Сильное кровотечение, Федор Григорьевич, не удается остановить. Боимся потерять больного...»
Надев стерильные перчатки и стерильный халат, подхожу к больному, у которого раскрыта брюшная полость. В ране четыре руки лежат на целом ворохе марлевых салфеток, пропитанных кровью. «Где кровоточащее место?» Указывают. Придавив его пальцем, прошу врачей убрать руки. Сел удобнее и некоторое время так сидел, стараясь успокоить хирургов отвлеченным разговором... Убедившись, что мои коллеги несколько пришли в себя, начал одну за другой убирать салфетки. Затем взял хороший зажим и, быстро сняв последнюю салфетку, в мгновение захватил зажимом сосуд и остановил кровотечение. Наложив лигатуру и убрав руки, показал, что ничего опасного больше нет. Спросил:
— Можно ли мне уходить?
— Да, — несколько смущенно ответили обе, — дальше мы сами...
Сильное кровотечение вызвало у весьма опытных хирургов растерянность потому, что они поддались панике, оказались во власти сомнения и в какой-то мере самого обычного испуга.
Был и такой случай... Проводил показательную операцию на легких. Раковая опухоль располагалась в нижней доле и так близко примыкала к нижней легочной вене, что перевязать ее и наложить лигатуру — задача почти невыполнимая. Как ни старался, не удавалось! Надо полагать, некоторую роль тут играло еще то, что на меня в это время смотрели двенадцать пар глаз крупнейших хирургов мира. Больной, по существу, был признан неоперабельным, но мне казалось неудобным, нто зарубежным гостям ничего интересного не удастся показать в нашей клинике, поэтому и пошел на громадный риск...
В конце концов мне удалось перевязать и прошить вену, но, видимо, не очень точно, потому что когда пересек ее строго между лигатурами, одна из них соскользнула с сердечного конца сосуда, и началось кровотечение практически из самого сердца! Хуже нельзя было представить себе... Вот это отличился! Что же тут сделать — быстро и точно?! И я, вставив палец в сердце, тем самым остановив кровотечение, повернулся к гостям и сказал: «Господа, из-за технических осложнений мы На этом операцию закончим. Вы, пожалуйста, пройдите ко мне в кабинет, я минут через пятнадцать присоединюсь к вам,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
там продолжим дискуссию...» Они ушли. Это было, конечно, сделано затем, чтобы они не увидели смерти на операционном столе, если нам не удастся справиться с кровотечением. Мне приходилось наблюдать такое у некоторых хирургов за рубежом, и я знал, какое тягостное впечатление выносишь из операционной, как трудно потом разговаривать хирургу с хирургом — гостю с хозяином...
Но у меня палец в сердце, и только благодаря этому нет кровотечения! Как только палец уберу, кровотечение огромной мощности в несколько минут приведет больного к печальному концу. Между тем мой голос и мое поведение были настолько внешне спокойными, что никто из гостей даже не заметил, что произошла катастрофа. Они вышли из операционной с некоторым недоумением. Я же, оставшись с больным, прежде всего присел на табурет и постарался привести себя в полное душевное равновесие. Затем незанятой рукой расширил рану, освободил все окружающее операционное поле от салфеток и инструментов, взял кривой зажим и, обойдя им свой палец, находившийся в сердце, стал накладывать зажим прямо на стенку сердца, постепенно при этом извлекая палец. Когда он был извлечен полностью, кровотечения не последовало! Осторожно прошил это место со стенкой сердца и тщательно перевязал его, после чего зажим был снят... Больной перенес операцию хорошо и выписался из клиники в удовлетворительно состоянии.
А тогда, ровно через пятнадцать минут, я был у себя в кабинете. На вопрос одной из газет: «Что случилось?» — объяснил, что произошло кровотечение из нижней легочной вены и поэтому операцию пришлось прервать. «А что сейчас с больным?» — «Кровотечение остановлено. Операция окончена. Жизнь больного вне опасности. При желании можете его посмотреть...»
Гости — все до одного — бурно реагировали на мои слова. Честно признались, что ничего особенного в ходе операции они не заметили, а по виду хирурга не поняли, что случилось опасное осложнение, поставившее под угрозу жизнь больного...
Вот такое хладнокровие, умение в доли секунды перебороть внезапную растерянность, правильно оценить ситуацию я всегда пытаюсь воспитать в своих учениках. Доктор из Бухареста Лидия Попеску призналась мне, что в сложные, почти безвыходные моменты у операционного стола она заставляла себя вспомнить, как в подобном случае вел бы себя ее учитель Углов, и это помогало ей с честью выйти из затруднительного положения.


Кстати замечу, Лидия Попеску была прислана к нам из Румынии сразу же после опубликования наших работ по вопросам лечения рака легкого, пробудивших активный интерес к этой проблеме не только в Советском Союзе, но и в странах народной демократии. И я остался доволен ученицей: человек острого ума, высокой наблюдательности, завидного логического мышления, она за три года отлично справилась с темой, хорошо защитила кандидатскую диссертацию по отдаленным результатам при лечении рака легкого. Ее данные были настолько ценны, что при переиздании книги «Рак легкого» в 1962 году я счел необходимым сослаться на них в своих суждениях и рекомендациях... Позже Лидия Попеску стала доцентом торакальной клиники Бухареста, и не так давно она обратилась ко мне с просьбой стать ее консультантом при работе над докторской диссертацией, тоже по лечению рака легкого. Разумеется, я охотно откликнулся на такую просьбу: всегда радостно в учениках видеть продолжение своих собственных дел.
Моим учеником, защитившим у нас в СССР диссертацию, был и Войня Маринеску, ныне крупный румынский ученый, профессор, член Румынской академии наук. В своих трудах он неизменно отмечает, что высокие принципы врачебной профессии и интерес к медицинской науке были ему привиты в России, в частности на нашей кафедре.
Каждый из моих учеников, я уверен, никогда не забывает, помимо всего другого, о чувстве величайшей ответственности перед больным и перед своей совестью за установление правильного диагноза, ибо он — основная и самая первая необходимость в борьбе с любым недугом. Я всегда обращал внимание своих питомцев на то, что большинство трагедий, которые происходят у хирурга на операционном столе, связано, как и у любого врача при лечении больного, с ошибкой в диагностике.
Конечно, наша медицинская наука пока не столь совершенна, мы далеко не во всех случаях можем вылечить заболевшего человека. И добросовестный врач, если он вынужден говорить родственникам, что недуг их близкого неизлечим, помочь ему уже ничем нельзя, делает это с ощущением своей невольной вины перед больным... Но как же должен чувствовать себя врач, в особенности хирург, если он много лет отказывал человеку в операции, считая его неоперабельным, обрекая на страдания и муки, и все только потому, что не посудился внимательно обследовать больного, не поставил ему правильного диагноза?! Особенно недопустимо решать судьбу больного по присланным с ним бумагам, всецело доверяя тем,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
кто направил его на консультацию. Если вдруг окажется, что предыдущий врач не разобрался в диагнозе или, что, к сожалению, бывает, просто недобросовестно обследовал больного, ты, слепо согласившись с его мнением, не посчитав нужным осмотреть больного, не только подтверждаешь эту ошибку, но и усугубляешь ее!
Иногда, ограниченный во времени, читая присланные вместе с больным документы, думаешь, что ничего уже сделать нельзя. Нужно, пожалуй, сказать, что его принимать в клинику не следует, все равно вскоре выпишем ни с чем... Но, вовремя подавив в себе эту мысль, все же просишь прежде чем сказать суровое «нет», показать больного. И очень часто вместо этого «нет» с облегченьем на душе говоришь «да»... Сколько людского горя видел я из-за того, что врачи, прочитав диагноз на бумажке, приклеивали его к больному, как ярлык. И никто уже не считал нужным его проверить! И если этот диагноз был неправильным, он нередко совершенно безосновательно лишал человека возможности излечиться, обрекал его на пожизненное страдание.
Расскажу об одной из таких больных.
...Ольга Петровна П-о из станицы Вешенской Ростовской области стала замечать, что у нее угрожающе растет живот, становится больше, чем у беременной. Обратилась к доктору одному, другому, те давали лекарство, но пользы не было, наоборот, от непомерно раздувшегося живота уже и дышать ей стало трудно.
Тогда Ольга Петровна поехала в областной центр, где ее положили в больницу. Тут заведующая терапевтическим отделением, не проведя никакого обследования, а поставив диагноз только по внешнему виду, недовольно сказала:
— Зачем положили к нам больную с таким асцитом? У нее ж атрофический цирроз печени. Здесь лечение невозможно!
— Кровотечения у больной не было ни разу, — неуверенно возразил молодой ординатор, расспрашивавший до этого Ольгу Петровну.
— Цирроз печени может проявиться кровотечением или асцитом. У нее явно чисто асцитическая форма. Раз уж по- своевольничали, положили, надо будет выпустить жидкость из живота и больную выписать!
— Может быть, направить в центр на операцию? — опять попытался робко подсказать ординатор.
— Разве таких больных оперируют? У нее же огромный, чудовищный асцит. Неужели это не убеждает вас в том, что печень совсем пришла в негодность? — заведующая говорила укоризненно. — При такой печени вы надеетесь на возмоЖ'


ность операции?! Это у вас, конечно, от недостатка опыта... В общем, переведите больную в хирургическое отделение, пусть там сделают ей прокол и завтра же выпишут. Можно дать справку, что операции не подлежит...
Прокол делал хирург Андрей Иванович при хорошем обезболивании. Из живота выпустили большое количество жидкости, и Ольга Петровна через день была действительно выписана. Диагноз же и здесь не уточнили, в справке был оставлен тот, что поставила заведующая терапевтическим отделением... С того времени, в какое бы лечебное учреждение Ольга Петровна ни обращалась, врачи, взглянув на ее документы, сразу же находили, что больной ничем помочь нельзя.
А жидкость постепенно снова накапливалась, и вскоре живот достиг прежних размеров. Для Ольги Петровны наступили невыносимые дни... И хоть мучительно теперь переносилась ею дорога, нужда заставляла опять и опять выезжать в Ростов. Ляжет там на два-три дня в больницу, освободят ей живот от жидкости, и снова домой. Делал проколы тот же врач: тщательно обезболивал, и она их легко переносила. Но лечения никакого ей не назначали, и Ольга Петровна уже стала свыкаться с мыслью, что так отныне будет до конца дней, ничем, кроме проколов, помочь ее болезни невозможно.
Однажды, в очередной приезд в областную больницу, доктора Андрея Ивановича, что каждый раз приветливо принимал ее и откачивал жидкость, не оказалось на месте. Вместо него был другой врач, молодой, самоуверенный, с таким выражением на сытом лице, словно каждое его слово и каждый жест — это щедрая не по заслугам милость для окружающих.
— Зачем таких больных кладут в хирургическое отделение? — сердито спросил он, ни к кому не обращаясь.
— Эта больная поступает к нам часто. Ее вел Андрей Иванович. Он обычно выпустит жидкость, и она уезжает с облегченьем, — разъяснила старшая сестра.
~~ Зря только койку занимает, — проворчал врач. — Распорядитесь, чтобы приготовили троакар для прокола. Да поскорее! Я спешу.
Ольга Петровна, слышавшая разговор, внутренне напряглась. От этого сердитого человека не жди сочувствия!
И на самом деле врач, не проведя обезболивания, стал про- тЬ1кать ее живот толстым, как большой гвоздь, инструментом. Ольге Петровне было так больно, что она в какой-то миг невольно вскрикнула и резко отодвинулась от врача, оттолкнув ег° руку.
— Что вы делаете! — закричал он. — Сидите смирно. Иначе я Могу проткнуть вам кишку!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА -рь СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОЛ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Очень больно, доктор! В те разы ничего, а сейчас не могу... Вы ж совсем не заморозили то место, протыкаете живое тело...
— Не вам меня учить, — обрезал врач. — Я знаю, что и как надо делать. И вы обязаны терпеть. А не хотите, можете домой отправляться!
И он с прежней силой стал протыкать живот. Боль была нестерпимой, и как ни крепилась Ольга Петровна, все же невольно отстранялась от врача... У того ничего не получалось. Он злился, с еще большей настойчивостью старался получить жидкость. Измучился сам и совершенно измучил больную, которая была вся в слезах и тихо стонала. (Позже Ольга Петровна сама расскажет нам в клинике про это!)
— Вы что же, делаете прокол без обезболивания? — спросил врача заведующий хирургическим отделением, случайно вошедший в палату во время процедуры. И хотя говорил он тихо, отведя своего коллегу в сторонку, она слышала их разговор.
— Это же простой укол, — оправдывался врач, — просто капризная больная!
— А лично вам делали когда-нибудь подобный укол?
— При чем здесь мне...
— При том, что если вам, да-да, лично вам кто-нибудь вставит такую штуку в живот без обезболивания, всю жизнь, уверяю, будете помнить, каково это! А не поленились бы, ввели пять кубиков новокаина, больная сидела б спокойно, и вы давно уже были бы свободны...
Через некоторое время заведующий отделением сам тонкой иглой сделал обезболивание и свободно ввел троакар так, что больная почти не почувствовала... Но манипуляции молодого врача уже сделали свое дело... В животе у Ольги Петровны начались сильные боли, из-за чего пришлось пролежать в больнице около месяца. Подозревали повреждение кишечника. Сильно волновались за нее заведующий хирургическим отделением и вернувшийся из отпуска Андрей Иванович. Постепенно боли прекратились, но страх перед уколом остался. А через несколько месяцев живот вырос больше прежнего. Нужно было снова ехать в ростовскую больницу, но лишь подумает Ольга Петровна об уколе, о том, что, может быть, снова попадется ей тот доктор, как сразу появляется жгучая боязнь, отнимает силы и желание ехать. Ведь и так всякий интерес к жизни стал гаснуть. Была она высокого роста и широка в плечах, и тем не менее живот раздулся до таких пределов, что как бы занимал основное место в ней, вернее сказать, все остальное казалось подчиненным ему. Ребра от постоянного давления жидкости раздвинулись широко в сторону, живот


возвышался горой. Растянув до предела брюшную стенку, он вниз опускался почти до колен. Ольга Петровна с трудом могла сесть, потому что сразу усиливалась одышка. Ограничивала себя в питье, еде, не могла ничем заниматься — существовала как придаток к своему гигантскому животу... И так длилось целых тринадцать лет.
Однажды в станицу приехала погостить женщина из соседнего района, которая сказала, что у нее также был асцит, но ей сделали операцию, она поправилась, и теперь нет ни живота, ни болей. И назвала адрес нашей клиники. Впервые ожила надежда в Ольге Петровне: она немедленно поехала в областную больницу, стала просить там направление в Ленинград. Заведующая терапевтическим отделением отказала наотрез.
— При вашей болезни операция невозможна, — сказала она. — И не настаивайте: мы не можем послать вас!
— Но я мучаюсь столько лет! И вы ничем не можете помочь. Атам, говорят, помогают таким, как я...
— Вы верьте тому, что я говорю!.. Дам вам направление, получишь замечание. А зачем мне это нужно! И хватит, разговор будем считать законченным...
Сколько Ольга Петровна ни упрашивала, как ни молила, заведующая была непреклонна.
И Ольга Петровна решилась отправиться в тяжелое для нее путешествие на свой страх и риск без направления, рассудив, что если и в Ленинграде откажут в операции или лечении, тому, выходит, быть. А вдруг повезет: за что ей такие муки-то?! Даже в вагоне весь долгий путь она вынуждена была провести сидя: если пыталась прилечь, не хватало дыхания... Добравшись до никогда не виданного ею города на Неве, попросила постового милиционера объяснить, как найти нужную клинику, а когда тот посоветовал вначале устроиться в какой-нибудь гостинице, ответила ему: «Мне уж теперь, милок, ничего другого не осталось, как в этой самой больнице у входа поперек лечь, не перешагнут, пожалуй, заметят, возьмут... Мне лучше, чем больница, гостиницы нет!»
Про это тоже Ольга Петровна расскажет мне после, и про Все другое, что было с ней дальше, до первой нашей встречи.
В клинике ей сказали, что профессор будет консультиро- вать через три дня, тогда и приходите... А у нее уже не было сил ни отвечать, ни спорить, ни что-то доказывать, сидела На стуле и тяжело дышала. Час, другой... Пока не обратила на Нее внимание наша перевязочная сестра Анна Александров- На- Разыскала меня, сказала, что в вестибюле сидит больная с Таким невиданным животом, что вряд ли ее можно опери- Р°вать, но хоть утешить нужно. «Глаза у нее, Федор Григорье¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U~i СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
вич, такие, как с иконы снятые, одна мука в них. Взгляните, пожалуйста!..»
Когда больную привели ко мне в кабинет, я поразился: подобного живота я не видывал! Достаточно, наверно, сказать, что при операции, после уже сделанного прокола, у нее откачали еще более пяти ведер жидкости! И все тринадцать лет она носила в себе и на себе такую тяжесть... Врачи читали в справке диагноз цирроза печени и, естественно, находили, что операция тут невозможна, и никто из них не помыслил усомниться в правильности этого врачебного приговора! Но даже при беглом осмотре было видно, что далеко не все признаки подходят под указанный диагноз.
Я подробно расспросил Ольгу Петровну про ее болезнь, как она началась, как протекала, в чем, кроме внешних, видимых глазу проявлений, еще выражена... Рассказ женщины прерывался слезами... И все больше казалось мне, что здесь не цирроз печени. Когда же внимательно осмотрел больную, вообще не нашел ярко выраженных симптомов, способных убедить в этом диагнозе. Тут же, не откладывая, пошел с больной в рентгеновский кабинет, где подтвердилось, что у нее нет даже самого частого и самого главного симптома цирроза печени — расширения вен пищевода.
Но если не цирроз печени, тогда что? Слипчивый перикардит?
Однако рентгеновские снимки сразу же настроили против этого диагноза. При слипчивом перикардите всегда высоко венозное давление. Измерили его в лаборатории, и оно оказалось нормальным. Таким образом, отпал и второй возможный диагноз. Оставалось узнать, не туберкулезный ли это перитонит или какая-то киста брюшной полости, достигшая громадных размеров. Впрочем, возраст, при котором началось заболевание, а также отсутствие каких-либо признаков туберкулеза не подтверждают первого предположения. Если же это киста, то вопрос — откуда она исходит? Из яичника? Но яичники располагаются внизу живота, а здесь жидкость занимает всю брюшную полость. Мы положили больную на спину и приподняли ее таз, в результате чего вся жидкость должна была спуститься к диафрагме. Однако этого не произошло! Жидкость по-прежнему занимала равномерно всю брюшную полость, что-то ее удерживало. Вероятнее всего, она находится в каком-то резервуаре, который и не позволяет ей свободно разлиться, не отпускает ее из нижних отделов живота. А если так, наиболее приемлем диагноз кисты яичника огромных размеров, то есть заболевание, которое подлежит хирургическому лечению,


и операцию может осуществить хирург или гинеколог даже средней квалификации...
Все исследования, которые мы сделали в течение получаса амбулаторно, можно было бы провести в любом лечебном учреждении, если бы только врачи захотели этого, а не находились бы в плену у ложной справки, выданной невнимательным и самоуверенным доктором.
Операцию Ольга Петровна перенесла легко и выписалась донельзя счастливой от сознания, что ей уже не надо носить на себе многопудовый груз, она может свободно ходить и работать, ей не надо больше ездить в больницу, чтобы выпустить проклятую жидкость из живота... Однако у меня и моих товарищей по работе при виде этой женщины невольно возникало чувство неловкости и стыда за наших коллег, которые из-за невнимания и врачебной небрежности отравили этому человеку тринадцать лет жизни. Подумать только — целых тринадцать лет!..
И пусть читатель не подумает, что повествованием об этом самом эпизоде профессор Углов как-то пытается подчеркнуть свою исключительность: вот, мол, многие годы женщина страдала, никто из врачей не мог ей помочь, пока судьба не столкнула ее с ним! Как можно понять, в этом случае не было нужды в высоком хирургическом мастерстве, надо было всего-навсего усомниться и проверить. И рассказ о судьбе Ольги Петровны П-о лишь дополнительное подтверждение, как чужды (и опасны!) в нашей особенной работе небрежность и спешка, равнодушие и скоропалительность заключений...
А от Ольги Петровны стали аккуратно приходить в адрес клиники письма вот с такой, не меняющейся припиской: «Ростовская область, станица Вешенская, Мостовой переулок, дом 3-а, от исцеленной мученицы тринадцати беспросветных лет...»
Глава 17 БОЛЬНОЙ И ВРАЧ
Приходилось ли вам попадать в морской шторм? Да еще к°гда требовалось протянуть руку помощи погибающим на волнах... У меня было это однажды. Навсегда осталось в памяти, как наше суденышко в пене и брызгах стремительно взлетает на гребень грохочущего водяного вала, мы на мгновение видим даже светлую полоску далекого горизонта, видим обращенные к нам с надеждой лица людей, терпящих бедствие, и вдруг палуба уходит из-под ног, судно с высоты летит
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЛ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
в какую-то бездонную пропасть, ничего не различить, не понять, и лишь упорство в душе: снова наверх, чтобы была та, светлая линия горизонта, чтобы успеть спасти несчастных...
Я рассказываю это сейчас, вспоминая незабываемые годы тревог и волнений. Так же упрямо, наперекор преградам стремилось на помощь погибающим наше утлое, не оснащенное еще «навигационными» приборами медицинское суденышко. Мы то поднимались наверх, видели улыбки людей, то снова нас отбрасывало назад, в бездну человеческого горя и человеческих слез. Опять требовались месяцы настойчивого, казалось, беспросветного труда, чтобы наконец проглянуло желанное солнце...
А люди шли искать у нас помощи. В обычной, мирной, счастливой, в общем-то, жизни человек, заболев и ощутив близкую угрозу смерти, сразу же становится совершенно беспомощным, растерянным... Таким он появляется перед врачом. И от внимания врача, степени его гуманности и душевности, опыта, знаний, способностей зависит отныне судьба и жизнь заболевшего и, конечно, его семьи.
Для врача не важно (должно быть не важно!), что представляет собой человек, обратившийся за помощью: какого он роду-племени, кто по своему общественно-социальному положению, друг или недруг. Врач обязан встретить его одинаково приветливо и тепло. Перед ним больной, и этим все сказано. Необходимо как можно быстрее включиться в борьбу с недугом... Недаром же еще Гиппократ, указывая на качества, необходимые врачу, прежде всего выделял решительность и совестливость, склонность к суждению и изобилие мысли.
Кстати, в истории медицины немало примеров, когда врач оказывал срочную помощь своему врагу, или отвергнутому обществом преступнику, или попросту убийце. Это его профессиональный долг. Недаром же во время войны в медсанбатах раненый из рядов противника получал такую же помощь, как свой воин. Конечно, тут не приходится ссылаться на гитлеровцев, на их зверства по отношению к советским раненым бойцам. Это было попрание всех общечеловеческих норм, это был фашизм. Его отголоски, к общему возмущению всех честных людей, мы встречаем и в наши дни.
Я же хочу сослаться на один эпизод из истории хирургии, показывающий, как истинный врач способен забыть всю свою неприязнь к человеку, причинившему ему большое зло, если тот вдруг оказывается перед угрозой смерти... Его наблюдал С. Р. Миротворцев, крупный хирург из Саратова, во время своей заграничной поездки, и связан эпизод с именами известных немецких хирургов Кохера и Ру.


Ру долгое время был учеником Кохера, и тот многое сделал для него. Однако когда Ру покинул своего учителя, он — скорее всего из зависти — стал говорить о нем гадости, всячески поносил его. Учитель и ученик не только прервали взаимоотношения друг с другом — превратились в непримиримых врагов.
Вдруг Ру заболел. Сам поставив себе диагноз — рак желудка, — он распорядился, чтобы его старший ассистент назавтра сделал ему операцию. Тот, испугавшись такой огромной ответственности и одновременно переживая за своего шефа, этим же вечером поехал в другой город... к профессору Ко- херу! Сказал ему, что не надеется на себя и спасти его руководителя может лишь такой великолепный специалист, как он, профессор Кохер. Тот не колеблясь ответил: «Я не могу отказать больному в операции. Одно условие: что операцию делал именно я, больному не говорить!»
Когда профессору Ру дали наркоз, в операционную вошел поджидавший за дверью Кохер... А уехал он отсюда, пока больной еще не проснулся. И лишь через две недели тот узнал, кто же на самом деле оперировал. А узнав, тут же, как только позволили силы, поехал к Кохеру. В присутствии многих ученых Ру, обращаясь к своему бывшему наставнику, взволнованно сказал: «Вы всегда учили меня благородству и в этот раз опять преподали новый урок. Я глубоко сожалею, что вел себя по отношению к вам недостойно, и всю жизнь буду прославлять вас...» Встав на колено, Ру поцеловал Кохеру руку.
...На страницах этой книги я уже не раз подчеркивал, что высоким принципам гуманизма, присущим нашей отечественной медицине, я на первых порах, когда это особенно нужно, учился у М. И. Торкачевой, а потом закрепил их под началом Н. Н. Петрова. И всю жизнь стараюсь следовать их заветам.
Чувство бережного отношения к больному у нас, врачей, Должно быть, что называется, в крови. И очень важно, что- бы врач всегда ощущал доверие больного, его уважение. Это, кажется, понимают все врачи, но по-разному стремятся завоевать расположение своих пациентов. Есть такие, что сразу начинают с грубоватого панибратства, невзирая на возраст человека, на то, по душе ли ему такое обращение или действует на него отталкивающе... Другие, наоборот, сюсюкают: речь их строится на снисходительно-ласковой интонации («миленький», «хорошенький», «ты у нас чудо»). Тут фальшь видна за
Конечно же, доверительные взаимоотношения больного и врача могут держаться лишь на искренности, соблюдении Такта и предельном внимании друг к другу.


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Встречал я, к сожалению, и таких врачей, чья откровенность хуже зла. Больной слаб, организм его изношен, и врач, исследовав его, сочувственно вздыхая, говорит: «Да, укатали сивку крутые горки! Здесь уж ничего, брат, не поделаешь — годы и болезнь берут свое...» — или что-нибудь в таком духе. А то еще и добавит: «А вы что, надеялись вылечиться?» Больной подавлен, удручен, на самом деле начинает верить, что все его беды от старости, тут уж медицина не помощница, нужно смириться и обреченно ждать конца...
Следует ли объяснять, что такая позиция врача антигуманна и к тому ж его «диагноз» по своей сути неправилен. Большинство людей, даже в весьма преклонном возрасте, умирают все же не от старости как таковой, а от болезни. Следовательно, каждый человек, который обращается в лечебное учреждение, может получить помощь, способную уменьшить его страдания и продлить жизнь.
Разумеется, другой крайностью может быть неоправданный оптимизм, когда врач, пытаясь утешить больного, уверяет, что болезнь его — пустяки, сделают операцию, как рукой все снимет. А у человека заболевание крайне опасное.
Всегда необходимо, по-моему, объяснить больному, что болезнь требует к себе серьезного отношения как со стороны его самого, так и врача. Они вместе, локоть к локтю, обязаны сделать все, чтобы по возможности быстро и успешно справиться с нею. При этом в суждениях врача должен чувствоваться обоснованный оптимизм: правильное и своевременное лечение способно устранить любой недуг... Причем необходимо утвердить больного во мнении, что хотя каждая операция таит в себе опасности, но эти опасности несравнимы с тем, что несет в себе болезнь. А существующее в быту выражение: «С операцией не спеши, успеется!..» — в корне ошибочно. С операцией очень часто безнадежно опаздывают... Больному надо знать это.
А врачу, помимо всего, необходимо учитывать обостренность психики больного человека: ведь у того все мысли подчинены страхам и надеждам, вызванным внезапным заболеванием. Он даже не представляет себе, что кто-то сейчас может быть равнодушен к его хвори, невнимателен к нему. Метко подмечено в народе: «У кого что болит, тот про то и говорит». Никогда больной не простит врачу невнимания, и в какой бы форме оно ни было выражено, он заметит его обязательно.
В решении же жизненно важного вопроса — делать ли операцию? — большое значение имеет авторитет хирурга и разумная поддержка окружающих больного людей. Ни один врач, понятно, не застрахован от возможных ошибок... Больной,


прежде чем лечь на операционный стол, может, конечно, побывать у специалистов, послушать разных врачей, с чем-то согласиться, от чего-то отказаться... Однако советоваться нужно именно со специалистами! Ибо рекомендации профана могут привести к самым тяжелым последствиям. Пишу об этом сейчас, вспоминая, какие драмы разыгрывались на наших глазах, когда к нам в клинику поступали больные с диагнозом рака легкого, поступали большей частью тогда, когда мы были бессильны помочь им. Ведь рак легкого, как правило, первое время скрывается под маской обычного легочного заболевания. Чтобы выявить симптомы, характерные только для этого грозного заболевания, понадобится длительный, прямо-таки подвижнический труд клиницистов и рентгенологов.
Здесь создаются сложные психологические ситуации. Когда удается распознать рак легкого в начальной стадии, больной в этот момент чувствует себя хорошо, операция его страшит, он неохотно соглашается на нее, всячески затягивает время. Особенно если поддерживают его близкие, тоже опасающиеся плохого исхода от вмешательства хирурга, или «доброжелатели», подсказывающие, как лечить себя самому или знахарскими способами. А какова польза от самолечения, люди понимали еще в старину, когда медицина как наука лишь создавалась. Недаром же В. И. Даль включил в «Пословицы русского народа» такую: «Самого себя лечить — только портить».
И человек, надеявшийся непонятно на какое чудо, избегавший хирурга, вскоре подходил к такому рубежу, когда из- за запущенности болезни операция становилась или крайне опасной, или вообще уже практически невозможной. В это время в психике больного происходит коренной перелом: сильно страдая от своего заболевания, он настойчиво просит сделать операцию, теперь точно зная, что без нее дни его сочтены. Также прозревают и родственники, столь же настойчиво осаждают хирурга требованиями немедленно положить их близкого на операционный стол...
Как быть? Хирург в раздумьях... С одной стороны, разве Устоишь перед слезами, когда сам к тому ж только и хочешь избавить человека от мук? С другой стороны, надежд на успех мало и опыта нет...
На память приходит сцена из тех, уже далеких дней. Я помню все так, словно это было вчера.
• Рабочий судостроительного завода Николаев мог похвататься своей физической силой: дай ему подкову — разогнет. До пятидесяти пяти лет никаких больниц и поликлиник не
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЛ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


признавал. Был он заядлым курильщиком, дымил с малолетства, и так, что порой двух пачек папирос в день не хватало. Посмеиваясь над теми, кто говорил о вреде курения, выпячивал могучую грудь, бил в нее ладонью: «Сколько дыму заглотала эта бочка, и хоть бы хны!» И в семье не перечили: что толку- то, ему скажи, а он обругает и по-прежнему будет коптить...
Но вот жена стала примечать, что муж худеет, осунулся, спит плохо и, если раньше любил поесть, теперь к еде равнодушен. Настояла, чтобы он пошел к врачу. А тот, выслушав, направил в рентгеновский кабинет. Там отметили какое-то затемнение в нижней части легкого и послали в туберкулезный диспансер. Диагноз туберкулеза в диспансере отвергли, Николаев «по цепочке» был передан нам. При тщательном обследовании выявили: рак легкого! Причем нам было ясно: размеры опухоли таковы, что операцию, дабы не опоздать с ней, нужно делать немедленно. Об этом тут же сказали жене Николаева и его взрослой дочери.
Вышли они от нас, конечно, в смятении и первым делом поехали в заводскую поликлинику. Там врач — женщина добрая, отзывчивая, они знали ее давно, — внимательно прослушав Николаева, привычно похвалив его богатырское сложение, отнеслась к нашему диагнозу скептически. «Лечь под нож всегда время будет, — успокоила она. — Надо попробовать поколоться пенициллином и, главное, хорошее питание!»
Слова врача, которому в семье доверяли, сразу же погасили тревогу. Тут же Николаев стал ходить на уколы, и хотя после войны требовалось затратить немало усилий, чтоб иметь калорийное питание, отныне в доме всегда были на столе масло, сливки, мясо, белый хлеб... И Николаев быстро набрал утраченные было килограммы, заметно окреп, даже опять к папиросам потянулся. О нашем предостережении совсем забыли... До поры до времени, разумеется.
Месяца через два и Николаев сам почувствовал, что в легких неладно, не по каплям, а быстро утекает его завидная сила. По направлению поликлиники он попал к Александре Гавриловне Барановой, которая как раз в ту пору настойчиво создавала основы рентгенологической диагностики рака легких. Знаток своего дела, она, посылая больного в нашу клинику, вынуждена была с грустью признать: опухоль развилась до такой степени, что помочь человеку невозможно. Сама приехала к нам, и мы снова, теперь вместе, посмотрели Николаева в рентгенкабинете: да, поздно... Сказали, как водится, больному успокоительные слова. А без него все обстоятельно изложили жене и дочери. Их так потрясло наше сообщение, что мы и не знали, как их успокоить!.. Все же я нашел в себе


силы решительно сказать, что болезнь запущена, таких операций я никогда не делал, больной вряд ли сможет перенести ее — нет, нет, не могу!
— Поверьте, — продолжал я, — это тот случай, когда мы, врачи, пока бессильны. Как можно рисковать, чуть ли не наперед зная, что мы не в состоянии дать жизнь человеку?
— Но делаются же у вас разные операции! — вся в слезах воскликнула дочь. — У отца такие боли, что он, таясь от нас, в подушку кричит. Что лучше: ждать в нечеловеческих муках собственной гибели или умереть... даже умереть, но с надеждой, что может быть... может быть!..
Она зарыдала.
Неожиданно вошедший в кабинет Николай Николаевич поначалу лишь слушал то меня, то Николаевых. И вдруг сказал:
— Что ж, папенька, они, может быть, правы... Я разрешаю. Что ответишь?
Это были первые недели 1947 года. В моем послужном списке, напомню, значились тогда лишь операция у Веры Игнатьевой, закончившаяся успехом, как я считал, по чистой случайности, и операция у Рыжкова, которому мы только перевязали легочную артерию. И хотя разум предостерегал: ты еще не готов, умение твое в легочной хирургии на уровне подготовишки, в глубине души вкрадчивый и настойчивый голос подталкивал меня: смелость города берет, необходимо пробовать, сколько будем топтаться на месте, а Николаев, пожалуй, человек сильной воли и большого терпения... а вдруг... а вдруг...
И я дал согласие на операцию, проводить которую, само собой, предстояло под местной анестезией (сейчас как об этом подумаю, в дрожь бросает!). День тоже запомнился навсегда — 28 января. Был он вьюжный, с унылым подвывающим ветром, на окна операционной густо лепились рыхлые хлопья влажного снега. Осталось ощущение зябкости и сумрака, подавить которое не могли ни тепло нагретых батарей, ни мощный свет наших светильников...
Эта операция по своей технике и тем трудностям, что мы встретили в первые же минуты, когда вскрыли грудную клетку, похожа на уже описанные мною (как у Веры Игнатьевой, например).
Самое страшное началось, когда я пересек нижнюю легочную вену. Нитки, наложенные на центральный отрезок, вДруг соскользнули, и вырвавшаяся наружу кровь в доли секунды заполнила все операционное поле. Вена из-за непомерно большой опухоли, с кулак величиной, расположенной в ниж- Ней доле легкого, была натянута между сердцем и легким как
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U1 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ (У\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
струна, а после пересечения сразу же сократилась к сердцу. Ее культи с силой высвободились из ниток, завязанных со всем моим старанием и опытом! Смерть, все время витавшая над операционным столом, вдруг во всей своей обнаженности и неотвратимости встала между больным и мною... Надо быть хирургом, чтобы перечувствовать, испытать весь трагизм такого положения. Разве захватишь теперь сосуд, ушедший на заднюю поверхность сердца?! Послушные прежде руки будто одеревенели, и лишь колоссальным напряжением воли я заставил их снова подчиняться. Захватив пальцами кровоточащее место в сердце, я с помощью Чечулина пытался наложить кривой зажим прямо на его стенку, чтобы хотя так остановить кровотечение... Этого не удавалось сделать долго, но в конце концов зажим занял свое место, приток крови приостановился... я, наверно, заплакал бы, если бы никого не было рядом.
Сердце Николаева, остановившись, замолкло навсегда.
Мое собственное сердце словно положили в огонь, его беззвучный крик убивал меня.
Человек, доверившийся мне, погублен... Сколько бы утешительных причин ни находилось, чтобы оправдать себя, все оправдания шатки и сомнительны, когда ты виноват в смерти другого. Согласившись на операцию, ты уже этим самым что-то обещал больному, обещал и, выходит, обманул... Обманул, почти что предал... Зачем же мне все это, зачем?!
Как я сейчас выйду за дверь операционной, где в муках надежды ждут жена и дочь того, кто дорог им и любим ими?! Никто другой, а я должен буду сказать:
— Он умер...
...Часом позже я сидел в кабинете Николая Николаевича. Учитель, тревожно поглядывая на меня сквозь толстые стекла очков, убеждал:
— Николаев стоял у своей последней черты, ведь опухоль-то какая была! Он сам себе худо сделал: не пришел, когда звали, предупреждали... А сосуд, я видел же, никакие нитки не могли удержать...
— Не легче от этого, Николай Николаевич. Для меня, для всех нас, для нашей клиники важен был удачный исход. Иначе зачем было браться!
— Нет, папенька, неверно говоришь, — Николай Николаевич головой покачал. — Взялся, теперь тяни! Опустишь руки, найдутся, поверь, другие, кто настойчивее, крепче нервами будет. Должны же мы научиться... Но я уверен, ты сладишь с этим делом, вы, сибиряки, упрямые, и бог тебе все, что нужно хирургу, дал... Иди, папенька, отдохни малость, впереди


еще будет столько всего, что раскисать — непозволительная роскошь для нас. Сегодня, знаешь же, опять двое раковых больных поступили. Легочники... Ждут ведь, ждут!..
Я долго бродил по городу, даже зашел в кинотеатр. Менялись кадры, звучали голоса киногероев, вокруг меня перешептывались незнакомые люди, шуршали конфетными бумажками.
Свет в зале наконец зажегся, и я вышел в потоке зрителей на заснеженную улицу, только тут поняв, что смотрел на экран, а ничего, оказывается, не видел... Такое было знакомо, уже случалось. И дома, когда лег в постель, тоже повторилось знакомое — та самая нервная дрожь, о которой писал раньше. Избавлением от нее мог стать лишь сон, но он долго не приходил. Перед глазами стояли шагнувшие мне навстречу мать и дочь Николаевы, ужас и смятение на их лицах: они без слов в мгновенье все поняли...
Этот случай, оставивший глубокий след во мне на многие годы, а может, и навсегда, происшедший в 1947 году, в начале наших поисковых операций, заставил меня быть осторожным в подобный момент операции. В дальнейшем и у Оли Виноградовой, и у Коли Петрова, и у Виктора Васильева, и у многих других я тщательной перевязкой вены добивался благоприятного исхода. А это, как читатель видел, было нелегко. Нам грозила остановка сердца, а мы все же шли на его повторное смещение, лишь бы быть уверенным, что сосуд перевязан надежно.
И все же при опухоли легкого, когда она соприкасается с веной, эта процедура и позднее иногда не удавалась. Лигатура соскальзывала, и начиналось кровотечение из сердца. Но мы, уже наученные горьким опытом, нередко справлялись даже с такими осложнениями.
После неудачной операции в январе 1947 года только в апреле 1948 года мы повторили попытку удалить легкое при раке, расположенном на периферии. К этому времени нами был уже накоплен значительный опыт подобных операций при гнойных легочных заболеваниях. И эта прошла совершенно гладко. Мы даже сумели снять ее на кинопленку, чтобы показать врачам-курсантам. А когда позже смотрели эти кинокадры иностранцы, они в удивлении лишь головами качали: их поражало, что такую сложную операцию русские проводили под местной анестезией!
Теперь-то мы и сами вспоминаем тот период как кошмарный, не зная, чему больше удивляться: терпению больных или выдержке хирурга, который, производя столь тяжелую в техническом отношении операцию, должен был в процессе
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ СГ> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ее впрыснуть больному в операционное поле до трех литров раствора новокаина!
После первой удачной операции при раке легкого я, окрыленный этим, стал их проводить систематически, получая, как правило, неплохие результаты, если только операция делалась больному своевременно.
До сих пор помню врача В. Н. Г-на, заядлого курильщика, который, проходя рентгеновское обследование, нужное для оформления санаторной карты, выявил у себя круглое затемнение в легком. Он немедленно приехал ко мне. «Это, наверно, рак. Я ведь курю более тридцати лет. Федор Григорьевич, сделайте мне операцию!» При проверке диагноз подтвердился. Я удалил ему опухоль вместе с легким. Он поправился и приезжал к нам в хорошем состоянии и через три года, и через десять лет, уже пройдя черту шестидесятилетия.
Нет, думаю, необходимости объяснять, что при раннем выявлении опухоли и хирургу проще оперировать, и больной легче, без осложнений переносит операцию. К сожалению, такие больные встречались редко. А потому, особенно на первых порах, именно из-за того, что больные поздно обращались за помощью, возникали очень сложные, почти неразрешимые трудности, вынуждавшие меня иногда прекращать операцию, так и не удалив опухоли, ибо не было надежды, что снимем человека со стола живым. Ведь, кроме всего, тогда мне не у кого было учиться, не у кого спросить, как избежать той или иной опасности или как справиться с ней, если она случилась. Как и раньше, приходилось искать выход самому... Те же немногие пионеры этого дела, которые одновременно со мной разрабатывали проблему излечения рака легкого, находились в таком же положении, как и я. Что же касается молодых хирургов, то начиная с 1950 года у них долгое время единственным руководством была моя книга «Резекция легких». Вопрос об осложнениях при операциях, об ошибках и опасностях, предостерегающих хирурга, освещался мною довольно подробно, и не только на основании собственного опыта, но и на основании опыта других ученых, изучавших этот вопрос как у нас в стране, так и за рубежом.
Тогда же, в 1948—1949 годах, из-за нашей малоопытности, а главное, потому, что больные поступали в крайне запущенном состоянии, печальные исходы были не редкостью. И каждый из них на долгое время оставлял глубокий незаживающий след в душе хирурга. Я обязан был все перенести, выдержать, перестрадать в себе самом... И было ясно: многие из тех, что обращались к нам, приобретали болезнь из-за своего легкомыслия, из-за пристрастия к вреднейшей привычке — курению.


Увы, некоторые скептики, даже среди тех, кто имеет диплом врача, упрямо не соглашаются с научными доводами против курения, ссылаются на дедушку, который трубки изо рта не вынимал, а прожил семьдесят лет! Смешно даже опровергать наивность подобных утверждений. Мы, хирурги, знаем: каждый из курящих подвергается опасности получить рак легкого в двадцать раз больше, чем тот, кто не курит. И стоит подумать: не слишком ли высока цена этого удовольствия, если за него платят двадцатью, тридцатью годами жизни? Кроме того, неисправимые курильщики умирают в два-три раза чаще и от таких заболеваний, как инфаркт миокарда, язва желудка, бронхит...
Естественно, позднее обращение больного к хирургу, когда болезнь весьма запущена, а общее состояние организма от этого слабое, чаще влечет за собой различные осложнения во время операции, они тяжелее протекают и порой, несмотря на все усилия врачей, заканчиваются трагически... Вот почему много лет непрекращающихся поисков ушло у нас на то, чтобы научиться выявлять ранние признаки рака легкого, безошибочно ставить этот диагноз при самой ранней стадии заболевания.
В клинику между тем продолжали поступать не просто тяжелые больные, а к тому же длительно лихорадящие, у которых болезнь все время определяли как воспалительный процесс, а затем выяснялось, что в легких имеется раковая опухоль, воспаление же присоединилось позднее... И наоборот, встречались больные раком легкого, которые были в крайне опасном состоянии, но не из-за опухоли, а из-за гнойной инфекции, подключившейся к ней. И здесь механизм болезни сложен. Попытаюсь объяснить...
Опухоль легкого, закупорив бронх, приводит к застою мокроты в периферической части его. Мокрота, не находя выхода, нагнаивается. Таким образом, кроме опухоли, в легком образуется гнойник. Гной, всасываясь, дает упорную лихорадку, а иногда и вызывает заражение крови. Больной от этого настолько слабеет, что никакой операции ему сделать нельзя, хотя опухоль сама по себе может быть удалена. И если при гнойниках легкого мы его часто опорожняли путем пункции через грудную стенку, то при раке легкого долго не знали, как нам и быть... Казалось, что у таких больных пункция легких недопустима, так как можно разнести раковые клетки по ходу иглы.
Много раз продумывал я создавшуюся ситуацию и, видя полную безнадежность больных, которые на наших глазах таяли, как свечи, снова и снова мысленно представлял себе
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
положение опухоли и место, где происходил гнойный процесс... А почему бы нам не применить пункции, не вводить антибиотики в ту часть легочной ткани, которая лежит от опухоли к периферии? Опухоль расположена глубоко, ее можно не тронуть! Выбора-то нет! Самочувствие больных ухудшается катастрофически быстро, пройдет еще немного времени, и им уже ничем не поможешь...
В это время в клинику к нам поступил больной Георгий Николаевич Трофимкин, крупный инженер ленинградского строительного треста.
Решительный, даже волевой человек в делах, Георгий Николаевич только в одном не мог перебороть себя: отказаться от папирос. А курил с детских лет. И успокаивало, конечно, то, что при частых рентгенологических осмотрах ему говорили: «Дай бог всем иметь такие легкие, как у вас!»
В этот год рентгенолог осматривал его дольше обычного, а под конец вообще попросил задержаться — сделал снимки. Они выявили в нижней доле легкого какое-то уплотнение, про которое рентгенолог сказал, что оно ему не нравится. Георгий Николаевич обеспокоенно спросил: «Не рак ли?» — «Ну зачем же сразу о страшном думать», — ответил рентгенолог, и голос у него при этом был тусклый, взгляд тревожный. Так смотрят на безнадежно попавшего в беду, не зная, как ему помочь. Георгий Николаевич ощутил, как земля уходит из-под ног... Неужели?! Он теперь боялся даже произнести убийственное слово — рак. «Это конец», — сказал он себе. В пятьдесят шесть лет! За что такое наказание?! Он никогда ничем не болел! Неужели из-за папирос?!
Когда расстался с рентгенологом, шел бездумно, лишь бы куда-нибудь идти... И опомнился где-то далеко за городом. Было уже совсем темно. Вытащил спички, чтобы посмотреть, который час. Часы показывали десять, а у рентгенолога он был в четыре. Получается, что бродит шесть часов. Жена теперь беспокоится... Но что он скажет ей, детям?! Что же делать? Что ждет его?
Тихо побрел домой.
И вдруг яростно и бурно на смену прежним пришла другая мысль, и она показалась спасительной... А собственно, почему он себя хоронит? Можно же что-то предпринять. Наверно, с помощью операции избавляются и от этой страшной болезни? Пусть не надолго, на год, на два. Как хорошо прожить еще два года! А возможно, и больше! Если хирург искусен, он вылечит совсем! Не терять времени — вот что главное, и не раскисать. А вдруг у него никакой не рак... право, вдруг не рак?! Ведь рентгенолог ничего определенного не сказал, лишь стал очень озабоченным.


А когда Георгий Николаевич лег в терапевтическую клинику, там у него признали... воспаление легких! Это было так неожиданно и так ошеломляюще радостно, что он поначалу думал, что от него скрывают истинную болезнь. Но вскоре убедился, что никакого обмана нет. Стало смешно и неловко перед самим собой: как перепугался-то! Взрослый человек, руководитель большого коллектива, отец семейства...
И недели через две Георгий Николаевич уже был выписан домой. Уехал за город, на дачу. Отдыхалось хорошо и спокойно. И хоть дал жене слово, что с курением расстанется, выходил порой за калитку, «стрелял» у прохожих папиросы... Смущало лишь, что не покидала слабость, нет прежней бодрости в теле, и когда стал мерить температуру, оказалось, что вечерами она повышена. А буквально через полмесяца ему стало настолько плохо, что он снова был вынужден лечь в терапевтическую клинику. Тут опять начали лечить антибиотиками, и вроде бы наступило облегченье. Но все же была слабость и по вечерам держалась температура... Сделанные рентгеновские снимки выявили то же затемнение, с которым он поступил в клинику в первый раз. Уверенные в своем диагнозе, терапевты применяли все большие и большие дозы антибиотиков. И почти два месяца длилось так... Георгию Николаевичу было то лучше, то хуже, но наконец температура стала повышаться не только по вечерам, но и утром. День ото дня все выше. Тогда-то было решено показать больного опытному хирургу из соседней клиники, занимавшейся легочной хирургией. Тот сразу же заподозрил, что в легком опухоль, порекомендовал перевести больного в хирургическую клинику для дополнительного обследования и уточнения диагноза.
А Георгий Николаевич между тем стал совсем плох: даже перевод из одного медицинского учреждения в другое отнял, казалось, последние силы. В новой клинике он совсем перестал вставать с постели. Здесь видели, что больной не в состоянии будет перенести хирургического вмешательства. Поэтому когда диагноз — рак нижней доли левого легкого — был подтвержден, вопрос о назначении на операцию отпал сам по себе при одном взгляде на этого тяжелого больного... Все же созвали консилиум из представителей хирургической и терапевтической клиник, на котором единодушно признали, что, к сожалению, все сроки упущены, Георгий Николаевич Трофимкин из неоперабельных...
Днями позже по просьбе городских властей осмотреть больного был приглашен я. Предполагалось, что если еще °Дин специалист подтвердит невозможность операции в дан¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ (У\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ном случае, тогда ничего не попишешь, придется смириться с тяжелым приговором...
Мне, признаться, было не совсем удобно идти на консультацию в клинику, которой руководил известный специалист в области торакальной хирургии, и не по его приглашению, а по подсказке начальства... Однако я встретил тут самый теплый прием, мне подробно изложили историю болезни, показали хорошо сделанные рентгеновские снимки легких, представили больного. Тот был до крайности изнурен тяжелым недугом, сопровождавшимся упорной лихорадкой. Но отдаленных метастазов выявлено не было. Рентгеновские снимки показывали, что опухоль, располагаясь в нижнедолевом бронхе, привела к его закупорке. Общее тяжелое состояние в первую очередь вызвано задержкой мокроты в периферических отделах этого бронха. Я сразу же подумал, что если попытаться пункциями удалить застоявшийся там гной и ввести туда антибиотики, больной, возможно, почувствует себя лучше, а это — путь к операции. Мало шансов, но все же имеются...
Высказанные мною соображения были встречены врачами клиники с вежливым скептицизмом. И в конце концов мне прямо сказали, что они не верят в успех подобных пункций, делать их не будут, считая, что это небезопасно в смысле разноса раковых клеток... Мне ничего не оставалось, как записать в карточку больного, что тот может быть переведен в нашу клинику.
Георгий Николаевич дал согласие на перевод в другое место с равнодушием обреченного, лишь попросил разрешения несколько дней побыть дома... Я откровенно объяснил ему всю серьезность положения, только не назвал точно диагноз. Сказал, что попытаемся поднять его силы, чтобы сделать операцию. Георгий Николаевич кивал головой, а думал, чувствовалось, о своем. На что надеяться, когда от него отказывается прославленная клиника, где операции на легких делаются очень часто! Вновь его отправляют в другое место, а оттуда, пожалуй, передадут еще куда-нибудь, если, конечно, он еще протянет какие-то недели...
Когда в отличной, известной на всю страну клинике ему не могут помочь, разве в другой что-то сделают? Ведь возможности этой, очередной клиники никак не больше, а скорее меньше, чем той, из которой его сейчас переводят. Значит, смирись, Георгий Николаевич, это судьба...
С такими мыслями он и попросил разрешения побыть в семье несколько дней, чтобы проститься с родными и близкими. Домой его внесли на носилках, подняться по лестнице он уже не мог.


Какое-то время он пролежал в постели с закрытыми глазами. Жена и дети подумали, что он уснул, оставили в кабинете одного. И когда Георгий Николаевич очнулся, то увидел около кушетки любимого пса Аскольда; лежит овчарка и не спускает с хозяина глаз... С трудом поднявшись, Георгий Николаевич подошел к креслу, опустился на него. Собака тут же легла у ног, преданно ловя его взгляд.
— Ну что, Аскольд, плохи наши дела, — тихо сказал Георгий Николаевич.
Услышав голос хозяина, пес уткнул морду ему в колени. Хозяин погладил его, слегка потрепал по голове непослушной рукой.
— Да, не повезло мне. Останешься ты скоро один!.. Надежд, брат, никаких! — Георгий Николаевич высказывал своему бессловесному другу тягостные, не покидавшие его мысли. А потом сидел в кресле с закрытыми глазами, стараясь ни о чем не думать. Впереди было все мрачно и пусто. Пятьдесят шесть прожитых лет представлялись одним счастливым мгновением — было и не было; и как это несправедливо: ты готов жить, творить полезные дела на земле — но все!..
В это время вошла жена и хотела подойти к Георгию Николаевичу. Аскольд приподнялся и загородил собой хозяина. Шерсть у него на спине вздыбилась, и он, оскалив зубы, сердито заворчал на хозяйку, по сути на свою верную кормилицу — она его выхаживала с месячного возраста. Сейчас пес инстинктом чувствовал, что с хозяином плохо, он беспомощен и беззащитен — его нужно охранять, никого не подпуская к нему... Даже ее, Ольгу! И понадобились уговоры, чтобы Аскольд успокоился, позволил Ольге дотронуться рукой до плеча Георгия Николаевича.
Позже, когда я уже познакомился с семьей Трофимкиных, мне рассказали этот эпизод удивительной преданности собаки своему хозяину. Мне было интересно послушать такое потому, что я с детства держу и люблю собак и много раз убеждался не только в их преданности, но и в их понимании слов и дел своего хозяина.
У меня была очень хорошая овчарка, Акбар, которая, находясь около меня, всегда зорко следила за тем, чтобы меня никто не коснулся. Стоило моему знакомому, которого Акбар хорошо знал и уже к нему привык, положить руку мне на колени — он сейчас же вскакивал, брал зубами руку и не кусал, а только отводил в сторону, дескать, «не трогай моего хозяина». Как-то в мое отсутствие он приболел, жена покрыла его Моим старым пальто. Он положил голову на него и никому не °тдавал, пока я не пришел... Но еще удивительнее было до¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ СР> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
верие Акбара ко мне. Как-то он заболел и долго не мог поправиться. По совету ветеринарного врача мы стали ему делать уколы пенициллина. Акбар с первого же укола почувствовал улучшение. В последующие дни он сам по моему зову подходил и ложился, подставляя для укола заднюю часть. Когда надо было сделать ему переливание крови, т. е. взять у Акбара из вены и влить ему же внутримышечно, я это делал один без посторонней помощи, даже не надевая ему ни намордник, ни ошейник. А однажды, спустя какое-то время после болезни, уличный кот исцарапал ему всю морду в кровь. Акбар, загнав кота на дерево, подбежал ко мне, ткнул окровавленной мордой и тут же улегся, повернув ко мне спину: мол, давай, делай мне укол!
Когда Георгия Николаевича через несколько дней доставили к нам на носилках, не было сомнения, что у него уже тяжелое хроническое заражение крови, вызванное нагноением в легких. И нагноительный процесс явился результатом закупорки бронха опухолью. У меня не было сомнений и в другом, что пока не удалим гной из легкого, состояние Трофимкина будет ухудшаться и ни о какой операции говорить не придется. Естественно, я ощущал большую тревогу и ответственность за больного, отлично понимая, что делать ему пункции, от которых категорически отказались в столь авторитетной клинике, большой риск. Поэтому, посоветовавшись, решили пригласить для обсуждения создавшегося положения видных терапевтов своего института в надежде получить у них поддержку в нашем начинании. Но мы, оказалось, напрасно ее искали... На консилиуме разгорелся жаркий спор между нами, хирургами, и терапевтами, такой, когда обе спорящие стороны считают правыми лишь себя, не сомневаются лишь в себе, своем деле, своих рекомендациях.
— Мы настаиваем на операции, — после тщательного осмотра больного единодушно заявили терапевты. — Без операции он погибнет, и очень скоро.
— Но в таком состоянии больной не перенесет операции, — возразил я. — Сначала нужно уменьшить интоксикацию.
— Больной не поддается лечению антибиотиками. Здесь так: или оперировать сейчас же, немедленно, или уже считать его неоперабельным. Дальше ему будет еще хуже...
— А как вы смотрите, если станем вводить больному антибиотики внутрилегочно с помощью пункций?
— Как можно?! Пунктировать легкое, пораженное раком? Да что вы, не представляете, что ждет при этом?!
— Опухоль в центре и закупоривает главный бронх, — стара лея объяснить я. — К периферии от опухоли скапливается


мокрота, нагнаивается и вызывает лихорадку. Если мы будем вводить антибиотики в периферический отдел легкого, то опухоль, уверен, совсем не заденем...
— Федор Григорьевич, это абсурд...
И хотя терапевты так и не согласились с нами, мы с предельной ясностью видели: терять нечего, больному с каждым днем становится все хуже, и ни сульфамидные препараты, ни примененный внутримышечно пенициллин не оказывают на него никакого воздействия. Опробуем свой новый метод.
С большой осторожностью начал я делать больному вну- трилегочные пункции с введением больших доз пенициллина и стрептомицина. Переживал, мучился, ждал... Но день за днем — никакого результата! Я был подавлен, не зная, что и думать... Ведь были же блестящие результаты таких пункций при абсцессах легкого! Почему же по сути испытанный способ не срабатывал тут? До этого мы не сомневались, что успех будет. В какой-то степени выдали векселя... А теперь получается, что оплатить их не можем. Как довольны будут те, кто скептически относился к нашей новой затее!
Но и отступать, сдавать позиции без последнего, решительного боя также не в моих правилах.
Перебирал возможные варианты, сопоставлял, анализировал. Вспомнил девочку Валю, у которой также первое время не было никакого эффекта от этих пункций, и решил вводить больному внутривенно большие дозы однопроцентного хлористого кальция, хорошо зарекомендовавшего себя при других септических процессах. Это оказалось верным. После первого же вливания хлористого кальция температура у Георгия Николаевича упала и больше не поднималась... В это же время усиленно переливали больному кровь, вводили витамины, разработали улучшенное питание. И так — целый месяц, пока не стало видно, что больной окреп. Он прибавил в весе, стал самостоятельно ходить, у него исчезла одышка, улучшились кровь и все показатели деятельности сердца.
Несмотря на то что я имел уже большой опыт в хирургическом лечении рака легкого, все же на эту операцию шел с некоторым беспокойством. Тут, помимо возраста больного, имела немалое значение длительная лихорадка, долго мучив- щая его. И хоть сейчас ее не было, она не прошла бесследно Для организма... Наконец, сам факт, что от лечения Трофим- кина, по существу, отказались лучшие знатоки в этом вопросе, накладывал особую ответственность. Я, разумеется, не хотел Делать никому никакого вызова. Просто желал помочь больно- МУ> спасти его от неминуемой гибели, и мне казалось, что это в°зможно. Но невольно возникла такая ситуация, что попытка
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
успешно прооперировать Трофимкина расценивалась как вызов с моей стороны тем, кто не решился на это, и к операции — я знал — было приковано внимание многих людей. Понятно, что в случае неудачи меня могут справедливо упрекнуть, что я слишком самонадеян, что более благоразумные люди правильно решили, нужно уметь прислушиваться и так далее. А кроме всего прочего, если опытные специалисты той клиники не нашли возможным как-то облегчить участь Георгия Николаевича, даже не попытались вывести его из тяжелого состояния, значит, они предполагали в операции большие технические трудности... Держись, Углов!
К несчастью, так и оказалось: трудности дали о себе знать, едва вскрыли грудную клетку. Как бывает лишь в самых ответственных случаях, операцию я начал сам. Обычно же разрез грудной стенки делают ассистенты, чтобы тем самым сберечь силы хирурга: он приходит позднее и в самый напряженный момент будет еще не так утомлен... Сразу же увидел: легкое припаяно к грудной стенке очень прочно, это следствие тяжелого воспалительного процесса в нем. Стал терпеливо разделять все спайки, подошел к корню легкого. Опухоль, закрыв нижнедолевой бронх, распространялась довольно глубоко по главному бронху и придавливала левую легочную артерию. Хуже того — создалось впечатление, что опухоль прорастала в ее стенку. Явно встретим серьезное препятствие при выделении легочной артерии! А тут еще близкое соседство с аортой, с которой артерия тоже соединена прочными спайками.
Ассистировавшая мне Антонина Владимировна Афанасьева, увидев, что я долго и настойчиво ощупываю место соприкосновения опухоли с артерией, попросила разрешения проделать то же самое и, как опытный хирург сразу оценив обстановку, встревоженно сказала:
— Федор Григорьевич, не лучше ли вовремя остановиться и признать больного неоперабельным, пока не случилась катастрофа? Она здесь неминуема! Артерии от опухоли нам не отделить!
— Ну, Антонина Владимировна, как можно! — тут же возразил второй ассистент, Валерий Николаевич Зубцовский. — Если мы на это пойдем, те, кто отказывал больному в операции, засмеют нас!
— Если кто-то будет смеяться, подумаешь, какой грех! — отозвался я. — Об этом ли надо заботиться? Отказаться от операции — обречь человека на верную и очень скорую гибель без борьбы за его жизнь... А мы будем бороться! Как думаете, Антонина Владимировна, если вскрыть перикард, нам не легче будет?


— Вскрыть перикард так или иначе придется, без этого совсем будет трудно. Но поможет ли это, не уверена.
Вскрытие перикарда позволило ощупать артерию несколько выше. Но и там опухоль очень тесно прилегала к ней. Меня сейчас волновало одно: проросла ли опухоль в сосуд или только близко к нему примыкает? В последнем случае нам удастся их разделить, не нарушив целости его стенки, а если же она проросла, прорыва артерии не избежать!
Осторожно, строго контролируя каждое движение их пальцев, стал подводить бранши зажима под артерию, стараясь провести их между нею и опухолью. Но как только раздвинул бранши, чтобы отделить их друг от друга, началось обильное кровотечение. Неужели это конец всему?!
Чтобы понять трагичность создавшейся ситуации, нужно иметь в виду, что диаметр этого сосуда равняется двум с половиной — трем сантиметрам. А чем ближе кровоточащий сосуд к сердцу, тем меньше требуется потери крови, чтобы наступила остановка сердца. Здесь же кровотечение, можно сказать, прямо из сердца!.. Промедленье — это смерть! Левой рукой я схватил кровоточащий сосуд и, сдавив его, остановил кровотечение. Прикованный теперь к нему, с помощью Антонины Владимировны правой рукой высвободил со всех сторон верхнюю легочную вену, подвел лигатуры, перевязал, прошил и пересек ее. Доступ к легочной артерии стал удобнее, можно попробовать перевязать сосуд выше надрыва...
Взяв кривой зажим, я принялся подводить его под сосуд выше своих пальцев, чтобы там провести лигатуру, и в это время с ужасом почувствовал, а затем и увидел: надрыв в артерии увеличивается и вот-вот наступит ее полный поперечный разрыв! В силу эластичности стенок один отрезок, сократившись, немедленно уйдет глубоко под сердце, а другой — в ткань легкого, и из обоих отрезков начнется такое мощное кровотечение, которое не остановишь. Все будет залито кровью, и в ее быстро растущем потоке концов сосудов ни за что не найти и не зажать... Смерть больного вот она, ближе быть не может!.. Ощутил, как противный холодок страха и какой-то еще непонятной, пока смутной вины тут же завладел сознанием и телом. А мозг все же, не поддаваясь, где-то глубоко работает напряженно над тем, как же выйти из создавшегося положения, как спасти больного. На решение вопроса отводятся доли секунды...
И в самый последний миг, когда оба отрезка держались буквально на волоске, я чудом сумел подвести одну браншу зажима под сосуд и захватить его центральный отрезок. Пе¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \| СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
риферический же придавил пальцами, а потом также перехватил зажимом...
Вот это и называется «на волоске от смерти»! В первое мгновенье я сам никак не мог поверить, что удалось почти невероятное... Но раздумывать не приходилось, послабление себе давать было рано. Ведь больной, несмотря на то что мне удалось пережать оба отрезка сосуда, все же успел потерять очень много крови. Давление упало. Вообще, у тех больных, которые до операции долго и упорно лихорадили, сердечнососудистая система неустойчива: достаточно небольшой дополнительной нагрузки — и она может сдать.
Так получилось и у Трофимкина...
Прекратили операцию. Начали усиленно переливать кровь. Появилась возможность хоть немного прийти в себя... Все же смертельная угроза, что внезапно нависла над больным, стоила нервов! Чувствую в руках мелкую дрожь. Нужно скорее унять ее, ведь дальше работать! Попросил принести крепкого сладкого чаю... Выпил, не отходя от стола.
— Как давление?
— Быстро выравнивается, сто на семьдесят. Операцию можно продолжать.
Тщательно перевязал и прошил оба отрезка сосуда. Верхняя вена была перевязана, осталась нижняя. Момент опасный, но мы столько раз сталкивались с ним, что постепенно научились бороться с трудностями этого этапа... Прошу Валерия Николаевича встать по другую сторону стола и специально заняться сердцем: нежно обхватить его всей рукой и осторожно смещать, осторожно и сильно, вместе со средостением... Только так оно будет страдать меньше! А мы получим хороший доступ к сосуду. И хотя здесь спайки и отек окружающих тканей сильно мешали, все же удалось без осложнений перевязать, прошить и пересечь сосуд. Оставался один бронх, его обработка была самым легким делом в этой сложной операции. И что примечательно, закончили ее при хорошем давлении!
Операция у Трофимкина лишний раз подтвердила, что хирург обязан бороться за жизнь человека, даже когда все диагностические показатели восстают против этого.
Георгий Николаевич показался мне через год, затем через четыре. Был здоров и работоспособен. Последний раз он приезжал ко мне через семнадцать лет после операции, будучи, по его выражению, глубоким пенсионером. Он по-прежнему чувствовал себя хорошо, на общественных началах возглавлял одну из комиссий райисполкома, гордился тем, что его сын стал кандидатом технических наук... Такой свет и такую


жажду жизни видел я в его поблекших от возраста глазах, что не было мне большей награды, чем сознавать, что я причастен ко всему этому!
Наши работы по хирургии легких, публиковавшиеся в медицинской периодике, и наши операции у тяжелых, ослабленных больных, от которых зачастую отказывались другие хирурги, продолжали привлекать в клинику крупных специалистов из разных городов страны. Приезжали, чтобы посмотреть своими глазами, пощупать своими руками... Среди гостей был профессор Павел Иванович Страдынь — заведующий кафедрой хирургии медицинского института в Риге. Пытливо взглянув на меня при встрече, он сказал:
— Много читал написанного вами и не меньше слышал о вас. Теперь вот хочу самолично удостовериться!..
Невысокого роста, энергичный, с живым, цепким взглядом, Страдынь понравился мне. Облазил всю нашу клинику, всем интересовался, когда я делал операцию, смотрел, дотошно вникая во все ее детали. А уезжая, пригласил: ждем в Риге, просим прочитать лекции врачам Латвии и провести показательные операции.
Что ж, любая дорога — это хорошо. Она сулит открытия, неожиданные встречи, в дороге есть время осмыслить и пройденный путь, попытаться заглянуть в свое будущее. Под мерный стук колес легко, освобожденно думается, жизнь и события проходят перед мысленным взором ярко и впечатляюще. И я, когда ехал в Ригу, вспоминал, с каким душевным трепетом брался за проблему, которая в отечественной медицине еще никак не была решена. Причем брался, будучи лишь доцентом на кафедре, работая под началом руководителя, который при его громадном авторитете в науке сам с этой проблемой незнаком... Припомнил первые ощущения. С одной стороны, страх, что взваливаю на плечи непосильный груз, с другой — °бодряющие мысли о том, что иные же добивались при упорстве и воле намеченных рубежей. В медицине примеров этому пс счесть! И почему не быть тем, кто повторит путь многих своих предшественников — через дебри непознанного проложит первую тропинку... Дерзко, но есть в твоей жизни — цель, главное дело. Этому отныне ты подчиняешь всего себя. Радость и Жажда поиска, терпенье и терпенье! Уже позже попадутся мне на глаза очень правильные слова академика И. Курчатова: ^Делайте в своей работе, в жизни самое главное. Иначе второстепенное легко заполнит вашу жизнь, возьмет все силы, и до славного не дойдете».
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 'sJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Читая зарубежную медицинскую литературу, я видел, что кто-то уже имеет успехи в разделе грудной хирургии, и если такое удается за границей, почему не должно получиться у нас?!
И вот теперь меня уже приглашают, чтобы поделиться опытом с хирургами других городов. На конференции врачей Советской Латвии будет мой доклад о достижениях в легочной хирургии...
Конференция прошла очень живо, интерес к докладу был огромный, и в этот же день мне показали больных с заболеваниями легких. Одна больная с легочным нагноением подлежала операции — резекции доли легкого.
Через два дня в присутствии чуть ли не всех хирургов Латвии я успешно провел эту операцию. Дал подробные указания, как вести больную в послеоперационном периоде. Сам навещал ее по нескольку раз в день... А Павел Иванович Страдынь тут же показал мне еще одну больную, которая жаловалась на то, что как только поест, у нее сейчас же начинаются перебои сердца, вплоть до кратковременных аритмий. Терапевты же никакой патологии в сердце не находят...
Я попросил разрешения посмотреть больную в рентгеновском кабинете, чтобы проверить, не связано ли это с какой- либо патологией пищевода. При первом же глотке бария был выявлен крупный дивертикул пищевода, то есть выпячивание его стенки в виде кармана. При глотании пища затекает в карман и начинает давить на заднюю стенку сердца. Вот она, причина аритмии! И чем дальше так будет продолжаться, тем сильнее дивертикул станет беспокоить женщину. Без операции не обойтись...
Павел Иванович согласился с моими соображениями. Больше того, попросил сделать и эту операцию. На следующий день операция подтвердила диагноз. Дивертикул был отсечен и ушит, больная поправилась, перебои сердца исчезли.
После этого мне не раз еще представлялась возможность посетить Ригу и клинику профессора Страдыня, и я рад, что ближе узнал одного из лучших хирургов нашей страны. Мне было понятно его стремление тут же, немедленно внедрять в практику новые достижения медицины, как только он убеждался, что за ними будущее...
А я в тот период, работая над проблемой рака легкого, нередко попадал в сложную ситуацию этического порядка, особенно когда дело касалось лечения коллег — врачей по профессии.
Уже был накоплен весомый опыт в операциях на легких, когда в руководимую мною клинику приехал директор провинциального онкологического института Е. Б. Б-ов, тот самый,


что еще в 1949 году уговаривал меня перейти к нему в институт на должность заместителя директора по научной работе. Тогда я отказался от этого, но мы остались добрыми знакомыми. Б-ов нередко гостил у меня, мне тоже привелось бывать в его радушном доме. Веселый, жизнерадостный человек, он любил песню и шутки, умел рассказывать анекдоты, в компании с ним было весело! Но курил на редкость много и на все мои дружеские советы и укоры внимания не обращал, а однажды заявил, пожав плечами:
— И откуда вы, Федор Григорьевич, взяли, что от курения развивается рак легкого? Недавно я читал статью в зарубежном журнале, где говорится, что это еще никем не доказано!
— За рубежом статьи могут быть заказаны табачными монополиями, которые заинтересованы в сбыте своей продукции, в том, чтобы люди курили больше...
— Нет, Федор Григорьевич, вы меня не убеждайте! Сами не курите и не представляете, что это за удовольствие! Две-три затяжки хорошей папиросой, и настроение повышается!
Так было. А в этот раз он появился у меня расстроенный, отвечал на расспросы об институте и семье невпопад, рассеянно, затем решительно вытащил из портфеля рентгеновские снимки.
— Как думаете, что у меня? Не как товарищ товарищу ответьте, а как авторитетный специалист по легким — врачу...
— Более вероятным диагнозом является хроническая пневмония, — сказал я заведомо неправду, — но все же надо лечь в клинику для обследования.
При обследовании диагноз рака правого легкого уже не вызывал никакого сомнения. Но как уговорить Б-ова на операцию, не называя ему ужасной болезни? Долго ломал голову... Наконец сказал так:
— Диагноз не совсем ясен. Вероятнее всего, в легких воспалительный процесс. Но чтобы не прозевать что-нибудь страшное, нужно, думаю, обязательно сделать пробную операцию. В случае чего удалить одну верхнюю долю...
Б-ов, поразмыслив, согласился. На операции же обнаружилось, что опухоль перешла на главный бронх, нам ничего не оставалось, как убрать легкое целиком.
После операции — хочешь не хочешь — приходилось скры- вать правду и дальше.
— По всем признакам мы думали, что у вас рак, поэтому Решили убрать все легкое... Вы сами врач и, надеюсь, поймете нас: было подозрение, пошли на крайнюю меру, — говорил я Б-ву, мучительно переживая, что лгу, и утешаясь одним, что эта ложь — святая.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^1 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 'vj БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Что же показала гистология? — спросил хмуро Б-ов.
Не мог же я ответить, что гистологическое исследование
подтвердило: рак! Поэтому, переживая еще больше, сказал:
— На препарате рака не оказалось. Хронический воспалительный процесс! Вас можно поздравить, что наши подозрения гистологами опровергнуты окончательно...
Б-ов крепко задумался, а потом мрачно изрек:
— Как же, Федор Григорьевич? Рака нет, а вы удалили все легкое! Знал бы, лучше б к вам не приезжал!
Он уехал, не попрощавшись со мной, и после говорил про меня всякие неприятные вещи, где только и кому только мог. Между тем мы затратили на операцию много времени, сил!
Человек тучный, с превышением нормы веса больше чем на двадцать килограммов, он в послеоперационный период перенес тяжелую пневмонию (в оставшемся легком!), и, наверно, ясно, сколько труда вложил весь наш коллектив, чтобы выходить этого больного! В награду же одни упреки! И все из-за того, что не могли сказать человеку правду...
Б-ов прожил после операции свыше пятнадцати лет.
Оставаясь по-прежнему тучным, он, понятно, постоянно ощущал отсутствие одного легкого и, задыхаясь, каждый раз поминал меня недобрым словом. Умер же он от другого заболевания. И мне, разумеется, до конца его дней не удалось себя реабилитировать по соображениям той же этики...
Должен отметить, что проблемы хирургического лечения рака легкого в пятидесятые годы наряду с нами вели другие ведущие клиники страны. Так, в Москве, кроме А. Н. Бакулева и Б. Э. Лимберга, занялся вопросами легочной хирургии, много сделал в лечении и гнойных заболеваний, и рака легкого Виктор Иванович Стручков, блестящий общий хирург, имевший несколько монографий. Серьезно и результативно работали А. И. Савицкий, Е. С. Лушников и другие. Я уже не говорю об А. А. Вишневском, который хотя и переключился на хирургию сердца, все же операции на легких никогда не оставлял. А в Ленинграде успешно стал оперировать больных раком легкого профессор П. А. Куприянов со своими талантливыми учениками И. С. Колесниковым и М. С. Григорьевым. Сначала в Брянске, а затем в Киеве добился благоприятных исходов при операциях на легких профессор Н. М. Амосов, в Горьком — Б. А. Королев.
Я, чувствуя, что уже достаточно подготовлен к этому, решился приступить к изложению накопленного опыта в печати в виде монографии, тем более что подобных книг на русском языке еще не было. Писал эту книгу в течение всего 1957 года,


хотел, чтобы она была доступным практическим руководством для врачей. Поэтому старался как можно подробнее рассмотреть особенности ранней диагностики, на живых примерах показывал разнообразие клинических признаков этого заболевания и в то же время их закономерность, которую можно и нужно учитывать...
В 1958 году моя монография под названием «Рак легкого» вышла в свет. А чуть раньше, когда она была еще в наборе, на прилавки магазинов поступила книга на эту же тему, написанная признанным авторитетом в вопросах грудной хирургии А. И. Савицким.
Как ждали в медицинских кругах появления таких руководств, в какой-то мере, возможно, показало количество восторженных отзывов в прессе и поток писем, которые я, как автор, получал из разных уголков страны. Писали молодые и опытные хирурги, писали ученые, все единодушно отмечали, что подобные книги станут для врачей настольнымц, их нужно расценивать не только как научные исследования, но и как необходимые учебные пособия...
Высокая оценка моего труда со стороны видных ученых заставляла думать о том, что отдыхать некогда, нужно работать с прежней неустанностью.
А вскоре я получил первые экземпляры своей книги в переводах на другие языки мира.
Все это и обязывало, и в то же время давало ощущение удовлетворения прожитыми в поисках годами... Они прошли не Даром! В стране уже сотни людей, считавшихся обреченными, получили возможность жить без страха за завтрашний день. Операция на легких, по сути, уже не проблема, а работа врача. По книге теперь учится проводить такие операции хирургическая молодежь, она в состоянии продолжать и развивать это многотрудное и великое дело...
Так размышлял я во время первого моего гигантского воздушного скачка из России в Соединенные Штаты Америки, кУДа меня пригласили прочитать научные доклады и ознакомиться с работой ведущих американских хирургов. И здесь, в Бостоне, я получил телеграмму с сообщением, что за разработку вопросов легочной хирургии мне присуждена Ленинская премия.
Когда я приехал в клинику профессора Биичера, с которым познакомился еще во время его посещения Советского Союза, и показал ему телеграмму, он был очень удивлен, что в нашей стране так чтят ученых. И тут же послал за шампанским...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >j БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Глава 18 ОСВОБОДИТЕ СЕРДЦЕ!
...Уже несколько месяцев прикован к постели Павел Па- транин и так ослаб, что даже приподняться, взять со стола стакан с водой сил нет. А жажда мучает его невыносимо. Во сне, бывает, видит, что стоит он по колено в прозрачной воде и, зачерпывая ее пригоршнями, пьет-пьет и никак не напьется! А проснется, лишь маленькими глотками может пить ее... Желанная вода стала для него врагом: он и без нее весь отекает. У него скапливается жидкость в животе, в пояснице, в ногах. Откуда только берется! Посоветовали ему не пить, и он почти не пьет, хотя хочется нестерпимо. Иногда приходит мысль: плюнуть на все, припасть к ведру, не отрываться от него, пока не покажется донышко, залить горящее нутро, а после умереть. Он уже делал так, но смерти не наступало, зато ноги отекали, становились словно колоды, а живот раздувался, начинал давить, как неподъемный груз, дышать было невозможно... Стоит ли говорить, что после этого приходилось ограничивать себя в питье еще строже.
Однако самое ужасное в том, что усиливается одышка, накапливается жидкость и он все слабее ощущает биение сердца. Приложит руку к груди, а там тихо, никаких толчков, лишь что-то давит, давит... И одышка уже не только при ходьбе, но даже и в покое, вот как сейчас, когда он лежит на кровати.
Тихо в деревне в рабочий дневной час, и дома, кроме кошки, никого... Эх, встать бы, пойти на улицу, удивить отца и мать! Он так давно болеет, что уже забыл, когда был здоров. Что за жизнь, да в молодые годы! Все сверстники ребята хоть куда: шустрые, бойкие, скорые на дело и на забаву, как он сам когда-то был... Когда-то... Ведь с чего началось? Простудился. Такая простуда привязалась: дома лечили — не вылечили, потом в районный центр Бугульму возили, и там он пролежал несколько месяцев. И все равно года два покашливал, временами слабое стеснение в груди ощущал, но ничего — бегал! Считалось, выздоровел, колхоз послал на лесозаготовки.- Тяжела зимняя лесная работа. Он все время потел и сильно задыхался, а мужики подсмеивались: молодой, живее пошевеливайся! Совестился показать свою слабость: тянулся вровень со всеми. Ночью же в землянке прохладно, стужа под тулупом достает. И однажды поутру такая слабость навалилась, что ни в этот день, ни на другой встать не смог... Снарядили лошадь, отвезли его в больницу и держали там целых три месяца. Одг нако улучшенья не наступало, больше того — здесь впервые


врачи заметили у него жидкость в животе. И что только они ни предпринимали, но жидкости накапливалось все больше. Тогда и отправили его в областной центр, в Ровно, где сделали прокол живота... Павлу в тот день сразу же легче стало: дышать посвободнее, и пить он уже мог не очень остерегаясь. Но слабость не уходила, и домой вернулся с виноватым досадливым чувством, что не работник, не помощник отцу и матери... А вскоре навсегда, кажется, привязала к себе кровать. Третий год так. Родители снова возили в Бугульму. Там главный врач объявил им, что болезнь у Павла не поддается лечению — ни они, никто другой ничего тут не сделают.
Однажды к Павлу заскочили дружки, колхозные комсомольцы, возбужденные, радостные — страда, косовица хлебов! Каждый час на счету, ведь летний день год кормит. С завистью смотрел Павел на их разгоряченные лица, слушал их веселую речь. С ними бы сейчас в поле, возить на машине зерно, работать на току!
— Ну, Павлуха, не годится так недвижным лесным пнем валяться, — сказал ему секретарь комсомольской организации, товарищ еще с детских лет. — Так ты ничего не вылежишь. Надо действовать. Завтра отвезем тебя в Бугульму!
— Точно, Павлуха!.. Поедем!.. Больница — она на то и есть, чтоб лечить!., — дружно поддержали остальные ребята.
Павел слез не мог сдержать, растрогали и обрадовали слова друзей, но ответил с сомненьем:
— Бесполезно это... Мне сказали, что помочь не могут...
— Да когда это было?! Больше года назад! — возразили ребята. —Аты знаешь, как наука движется вперед? Семимильными шагами! Газеты читать надо! Теперь, может, что нашли против твоей болезни...
Утром, по холодку, подогнали телегу, устланную соломой, к избе Патраниных, перенесли в нее на руках Павла и выехали на большак... Совсем на немного хватило Павлу сил, чтобы полюбоваться простором, золотым разливом хлебов, высоким безмятежным небом. От тряски и толчков одышка стала мучительнее, злее. Как тряхнет, так, кажется, последний Дух из тебя вышибает... Хочется спать, но никак не заснешь. Словно чугунная плита на груди. Зря, наверно, согласился поехать — одно мученье. Ни с чем возвращаться назад... Как Давит тяжесть на грудь, как давит! А может, это его последняя Дорога в жизни?! Пусть... Устал. Очень устал. Обидно лишь, что т°лком не пожил, не порадовался, не узнал ничего, не сделал Сметного, отцу и матери не помог. Даже про любовь — какая она — слышал только, а сам ни с одной девушкой не дружил, не танцевал ни разу... Болел, болел. А до этого работал, и конца
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
работе не было — с детских лет! Мужиков-то в деревне не осталось, на фронт их забрали, и держался колхоз на женщинах и подростках... Отец с войны пришел без руки, с покалеченной ногой. Если бы он, Павел, был здоров, отец хоть отдохнул бы немного. Да где уж!.. И как подбрасывает телегу на ухабах, не вытерпеть. Дышать совсем нечем...
В Бугульме, в районной больнице, Павла сняли с подводы чуть живого. И поскольку он нуждался в постоянном врачебном наблюдении и уходе, его вскоре на санитарной машине перевезли в Ровненскую областную больницу. А состояние Павла ухудшалось. Отеки увеличивались, отечная жидкость скапливалась уже не только в брюшной, но и в плевральных полостях с обеих сторон. Он не мог лежать: как только прикладывал голову к подушке, начинался приступ удушья, кашель. Измученный от страданий, бессонных ночей, отечный, синюшный, Павел тупо сидел на своей койке, безразличный и безучастный ко всему... Ему регулярно делали пункции плевры и живота, давали мочегонные лекарства. Откачают несколько литров жидкости, освободят органы и ткани от затопления и сдавливания, и Павел может дышать несколько дней чуть свободней. Затем жидкость в полостях снова продолжает исподволь накапливаться, опять угрожая сдавить легкие, задушить больного. Тогда заново повторяли пунктирование, и организм Павла получал возможность какое-то время отдохнуть...
Так боролись врачи. Но, по существу, не за жизнь и даже не за ее продление, а за краткосрочное облегчение его страданий. Как могли, как умели. На последнем обходе заведующий отделением, осмотрев Патранина, выходя из палаты, сказал помощникам: «Здесь, скорее всего, цирроз печени неясной этиологии. Больной погибает. Можно, пока еще не поздно, запросить Ленинград, договориться с профессором Угловым о переводе больного к нему. Он занимается сейчас лечением циррозов печени...»
Так появился в нашей клинике с подозрением на цирроз печени двадцатидвухлетний Павел Патранин. На вид ему было много меньше. Не юноша, не мальчик: небольшого росточка, без растительности на лице, одутловатый, с большим животом. Дышал он часто и поверхностно. При дыхании напрягались у него шейные и грудные мышцы — верный признак тяжелой дыхательной недостаточности. И главное, даже при беглом осмотре больного можно было безошибочно сказать, что цирроза печени у него нет. При циррозе печень маленькая и не прощупывается, а у Патранина она большая, достигала пупка, легко прощупывалась, несмотря на жидкость. Тоны лее


сердца глухие, едва слышные: сердечный толчок не определялся. А венозное давление высокое, в четыре раза выше нормы. Рентгеновские снимки сердца показали, что оно плохо пульсирует; в некоторых участках пульсация совсем отсутствует; по бокам сердца видны отложения солей кальция... Картина сдавливания сердца! Диагноз не вызывал сомнения. У Павла Патранина — панцирный, или, как еще его называют, слипчивый перикардит.
Сущность болезни сводится к следующему... Из-за травмы, инфекции или туберкулезного процесса развивается перикардит — воспаление оболочки сердца (перикарда). Если у больного туберкулезный процесс — заболевание протекает не так бурно; если гнойный — более остро. При этом возникают известковые отложения в перикарде толщиной в несколько миллиметров, которые, как панцирем, покрывают все сердце, сдавливая его со всех сторон. Стиснутое сердце уже не может нормально выполнять свою работу. Оно теперь способно производить лишь небольшое сокращение и легкое расслабление, ни с какой нагрузкой не в состоянии справиться. Чуть что — одышка. Пошел быстрее — одышка, занялся какой-нибудь работой — тоже... И, конечно, сердечная недостаточность начинает вызывать застой крови в печени, в нижних конечностях. В результате увеличивается печень, отекают ноги, начинает скапливаться жидкость в брюшной полости. Как самая крайняя степень сердечной недостаточности — та же жидкость уже и в плевральных полостях... Лечение слипчивого перикардита — только оперативное.
Никакими лекарствами не удается размягчить или добиться рассасывания панциря. Однако иссечение перикарда — большая, сложная операция, и перенести ее в состоянии больной, у которого имеются хотя бы минимальные резервы сердца. Ибо чем операция тяжелее, тем нагрузка на сердце больше. А если операция вообще протекает не совсем гладко или после нее появятся осложнения?! Это ведь сильно увели- ЧИт нагрузку, потребует дополнительных резервных сил сердца. А откуда их взять, когда оно работает на самом крайнем пределе? Даже при полном покое не выполняет своей задачи, и гДе уж ему справиться с операцией!
Наши попытки улучшить деятельность сердца Патрани- на не увенчались успехом. Перевели его в терапевтическую клинику, специально занимавшуюся вопросами сердечной Недостаточности, в надежде, что там хоть немного подлечат °льного, создадут кое-какие условия для операции... Больше ДвУх месяцев пролежал в этой клинике Павел, и все мы видели: с°стояние его от недели к неделе хуже, ничего ему не помогает.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Сидя в кровати, ухватившись за ее края, он тяжело и часто дышал. Жидкость в животе и в плевральных полостях накапливалась катастрофически быстро, ее приходилось откачивать теперь уже два раза в неделю. Вместе с жидкостью больной терял большое количество белка, солей, витаминов. У него, следовательно, резко нарушался белковый, минеральный, витаминный и водный балансы, ему надо было переливать кровь, белковые препараты. А это увеличивало нагрузку на ослабленное сердце и тем самым декомпенсацию! Получался заколдованный круг, из которого, казалось, нет выхода.
Операция невозможна, а без операции никакие терапевтические средства не оказывали эффекта и не улучшали сердечной деятельности. Сердце, зажатое со всех сторон толстой броней, не могло увеличить свою работу, какие бы сердечные лекарства тут ни применяли! Находясь в жестоком плену, оно не способно было расправиться...
И в еще более худшем положении, чем был вначале, Павла Патранина перевели снова к нам, в хирургическое отделение. Мы знали: если выпишем больного домой или оставим здесь, в клинике, без срочной помощи, он умрет в самое ближайшее время. Как же быть?
После долгих размышлений, обсуждений, даже споров решили: придется все же пойти на риск, попытаться сделать операцию! Колебания лишь затягивают время...
Это был 1952 год. Тогда уже имелся некоторый, хотя весьма скромный, опыт хирургического лечения слипчивого перикардита в наших, советских клиниках. Были опубликованы статьи А. Н. Бакулева, Ю. Ю. Джанелидзе, в которых описывались клиническая картина, показания и методика операции. И я, как всегда, внимательно изучил всю доступную отечественную и зарубежную литературу по этому вопросу, вместе с помощниками провел много операций в анатомическом зале, где мы воспроизводили тот метод, который применяли наши хирурги. Он заключался в том, что все ребра вместе с их хрящами над областью сердца иссекались, и сердце таким образом обнажалось... После этого иссекали сам перикард.
Перенесет ли такое наш больной? Как его готовить к операции? Как выхаживать после нее?.. Десятки вопросов! А больной угасал на наших глазах, следовало торопиться. И мы назначили день...
Операция по своей драматичности представляла волную* щее зрелище даже в самом начале.
Накануне Павлу была тщательно откачана жидкость из брюшной и из плевральных полостей, однако он продолжал дышать часто и прерывисто, как после тяжелого бега, и со¬


вершенно не мог лежать. Когда пытались придать ему хотя бы полугоризонтальное положение на операционном столе, он сразу же, пробыв так одну-две минуты, начинал задыхаться. Пришлось оставить его в неудобном для нас сидячем положении, лишь слегка отклонив назад его голову. Конечно же, о наркозе и думать было нечего. Больной тут же бы задохнулся! Да и наркоз в то время, напомню, был у нас не совершенен. Поэтому вся операция проходила под местной анестезией...
За день до нее я долго сидел у постели Павла Патранина. Противоречивые мысли не давали покоя. Браться за операцию у такого критического больного — не безумие ли?! Ведь подобную операцию делаю впервые в жизни, с нее мы начинаем разработку новой для нас проблемы. И тут, как и при раке легкого, случись неудача — она надолго отодвинет проведение таких операций у нас в клинике. А Павел, он из безнадежных, силы организма истощены до крайности, сердце может сдать в первые же минуты... Операция же на несколько часов, да еще под местной анестезией!
По-другому подумаешь: что ждет его, если не будет операции? Самое большее он проживет еще несколько месяцев. Разумеется, при условии, что будет находиться у нас в клинике, станем выпускать ему жидкость почти ежедневно! А если выпишется, умрет через считаные дни.
Да и сейчас — не жизнь, а мука для него. Вот он, передо мною. Хватает воздух ртом, как рыба, губы, кончик носа, круги вокруг глаз, пальцы рук и ног — все синюшно! Тяжелое кислородное голодание!.. Сидит, полузакрыв глаза. Ему, видно, смертельно хочется спать, но уснуть не может. Во сне вспомогательная мышца расслабляется, а дыхательных, которые работают и во время сна, недостаточно, он сразу же, задыхаясь, просыпается... Перевести бы Павла в другую клинику, но кУДа! Эти операции в Ленинграде никто не делает. В Москву, к Бакулеву?! Павел же не доедет туда. Да и кто возьмет больного в таком состоянии!..
Возле меня в палате стоят и сидят врачи, мои помощники, которые отлично понимают всю ситуацию и также пережинают за больного.
— Так что же? — спрашиваю. — Да или нет?
Да, Федор Григорьевич! Надо оперировать! — в один го- л°с заявляют и Антонина Владимировна, и Нина Евгеньевна, и Другие.
Кроме моих непосредственных помощников, в палате в Этот час много молодых врачей, которые приняты в аспирантуру,
в клиническую ординатуру. Они с жаром включились в наши хирургические заботы, как и мы, находятся в клини¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ке чуть ли не круглосуточно, безропотно выполняя всю работу, в том числе и ту, которой обычно занимаются санитарки и уборщицы. Их, санитарок и уборщиц, постоянно не хватает.
Сотни молодых врачей работали со мной, обучаясь искусству хирурга. Некоторых имен я уже и не помню. Но забыть их благородный труд невозможно. Это в основном энтузиасты, из которых многие позже стали известными учеными, профессорами, крупными хирургами... Сейчас же молодые врачи вместе с нами, старшими наставниками, в мучительном ожидании: с каким общим решением выйдем из палаты? Они понимают, что если такой больной перенесет операцию, их ждут бессонные ночи и трудные дни возле его кровати. Понадобится огромнейшая затрата нервов, силы, воли, знаний, чтобы этот неизвестный им парень вернулся к жизни. Они готовы к такой борьбе...
— Завтра, — говорю я.
Мы стремились, чтоб Павел перед операцией хоть немного поспал. Поэтому, усадив его как можно удобнее и подведя к его ноздрям резиновую трубочку, через которую непрерывно подавали увлажненный кислород, сделали ему укол с двойной дозой морфия. Вообще-то мы неохотно прибегали к такому. Ведь больной может уснуть крепко и резко ослабить дыхание, а от этого кислородное голодание становится резче...
Но надо же человеку перед операцией поспать! И перед введением морфия приставили к Павлуше санитарку, чтобы не спускала с него глаз.
Хотя подобных операций я не только никогда не делал, но и не видел, как их делают другие, вся она от начала до конца стояла перед моим мысленным взором. Когда вошел в операционную, Патранин уже сидел на столе, слегка откинувшись назад и склонив голову набок. Бочкообразная, раздутая грудь его была обнажена и обработана. Он дышал подведенным к нему кислородом...
Начали.
Кровь у больного темная, густая. Это тоже признак тяжелого кислородного голодания тканей... Когда обнажили и уда' лили хрящи ребер и перед нами предстало сердце, мы поразились: оно было намертво замуровано в известковый панцирь! При постукивании по нему инструментом раздавался звук, как от удара по булыжнику. И не было заметно, чтоб серДИе билось. Лишь в одном месте его верхушка, высовываясь из панциря, слабо трепетала...
Как отделить этот панцирь от живой ткани сердца, чтобы не повредить ее, не поранить? Нож скользит по перикарду, как


по камню... Выбрал одно место, где нет кальциноза, тонкой иглой ввел новокаин, стараясь попасть точно в слой между сердцем и перикардом. Этим самым отделил один слой от другого, а затем осторожно рассек толстую стенку оболочки сердца. Под ней показалась белесоватая ткань мышцы. Тупо стал отделять перикард и рассекать его... Местами известковые бляшки буквально вросли в мышцу сердца... Оставлять ли их? И как глубоко они уходят в толщу сердечной мышцы? Иные поддаются, другие же, видно, только тронь — заденешь полость сердца, вскроешь ее. Поэтому кое-где пришлось оставить эти известковые пластинки.
Подошли к правому ушку... Стенка у него тончайшая, а к перикарду приросла так, что ничем не оторвать. Как ни старался, все же не рассчитал и надсек стенку предсердия. Сразу же по всему операционному полю — темная кровь!
Нежно прижал пальцем кровоточащее место так, чтобы случайно не расширить полученную рану. Я понимал, что значит для такого больного дополнительная потеря крови. Наложил шов и, пришив стенку предсердия к перикарду, тем самым закрыл источник кровотечения. С этим справился... Но основная задача — отделить перикард — не стала легче. В напряженном волнении, все время боясь, как бы не нанести сердцу новую рану, я методично шел к цели.
Когда отсек лоскуты перикарда, сердце на наших главах расправилось, забилось. Годами зажатое в каменном мешке, оно вдруг почувствовало свободу, налилось кровью, стало биться энергично и во всю силу!
Около трех часов прошло уже с начала операции. Несколько раз прерывали ее, чтобы поднять у больного давление. Он уже не отвечал нам — сидел в забытьи; ему переливали кровь, вводили сердечные и противоболевые растворы... Потерпи, Павлуша, выдержи, дорогой! Только выдержи! Твое сердце получило то, в чем оно так нуждалось!.. Но вот что плохо: оно Долго бездействовало, и мышца его истончена до предела, видно, как на наших глазах сердце расширяется... Оно растягивайся под напором хлынувшей в него крови, которая до этого Устаивалась в таких резервуарах, как печень! Теперь сердце перегоняет кровь через освобожденные от сдавливания со- СУДЫ, оно работает ритмично и свободно. Однако справится ли с такой нарастающей нагрузкой? Не наступит ли перерас- тяжение полостей сердца? Чем и как помочь ему?
Многое было для нас неясным. Вот и это: следует ли пере- ливать больному кровь? Казалось бы, нужно — для борьбы с нюком. Но, вливая кровь в сосудистое русло, и без того переполненное кровью, мы увеличиваем ее застой и дополнитель¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
но перегружаем сердце! Но как бороться с шоком, если нельзя переливать кровь? На этот вопрос ответа в медицинской литературе не было.
Все мы — ассистенты Лидия Ивановна Краснощекова, Лидия Антоновна Самойлова и я — буквально на ходу искали решение. Сошлись во мнении, что кровь все же переливать надо, но очень малыми дозами, медленно, капельно, чтобы этим самым свести перегрузку сердца на нет...
Павла Патранина сняли с операционного стола в полубессознательном состоянии, с частым нитевидным пульсом и низким давлением. Не позволяя себе ни минуты отдохнуть, мы упрямо продолжали борьбу за его жизнь... Дни и ночи буквально не отходили от него. До этого нам представлялось, что стоит лишь освободить сердце от сдавливания, оно, расправившись, работая свободно, быстро справится с декомпенсацией. Жидкость в животе и в плевральных полостях рассосется, печень сократится. Однако предполагаешь одно, а получается другое... Ничего подобного не произошло! Наоборот, жидкости стало накапливаться еще больше, у Павла увеличились отеки на ногах, печень раздулась. Больной буквально плавал в собственной жидкости, вместе с которой он терял белки, витамины, соли, содержащиеся в крови и тканях! Было от чего пребывать в тревоге, над чем поломать голову.
При таком переполнении организма жидкостью, при таких отеках категорически противопоказано внутривенное вливание любой жидкости или крови. С другой стороны, опыт убеждал нас, что потеря белка и витаминов вместе с жидкостью приводит к такому состоянию, когда пропотевание крови из сосудов происходит еще быстрее. И чтобы это уменьшить, нужно обязательно влить кровь или плазму...
Все, кто работал в клинике, жили теперь одним желанием — дать силы Павлу Патранину. День начинался вопросами о нем и заканчивался же этим... Все, кто что-нибудь вычитал новенькое, спешили ко мне, спрашивали, не применить ли еще вот это... Лидия Ивановна, имевшая наибольший опыт в выхаживании таких больных, не знала ни часа покоя. Вместе с ней бессменно дежурила около Павла наша перевязочная сестра Анна Александровна, бывшая фронтовичка, отличавшаяся как специалист двумя завидными качествами: стремлением принять на себя самых тяжелых больных, обязательно выходить их и умением мастерски проводить внутривенные вливания. Для Павла ее искусство безошибочно попадать иглой в невидимые вены особенно было необходимо...
Столь же беспокойными эти дни были и для Евгении Ивановны Нарбут, в обязанности которой входило обеспечивать


клинику необходимым количеством донорской крови разных видов. По первому требованию она доставала то, что нужно. Не знаю, как это удавалось ей, но мы всегда имели не только необходимую «чистую» кровь, но и с различными элементами: эритроцитную взвесь, лейкоцитарную массу, чистую плазму и тому подобное. Как раз до операции Патранину она по моей просьбе стала изучать действие плацентарной крови. Дело вот в чем... Когда родится ребенок, а плацента (детское место) еще не отошла, из сосудов пуповины можно получить около ста кубиков плацентарной крови. Эта кровь уже не принадлежит ни ребенку, ни матери — она выбрасывается. Между тем как по своему составу, так и по действию на организм больного плацентарная кровь в значительной мере ценнее всякой другой. А стоимость ее, понятно, ничтожна: нужно лишь научить опытную акушерку соблюдать строгую асептику... Так вот, в те недели, когда выхаживали Павла, Евгения Ивановна ходила по родильным домам и, сама дежуря там, приносила в клинику столько плацентарной крови, сколько нам требовалось. Мы надеялись, что, вводя ее Павлу, даем и его организму и белки, и витамины, и гормоны, которыми эта кровь необыкновенно богата.
Вскоре мы с удовлетворением отметили, что обозначился некоторый перелом в лучшую сторону... Слабый, но все-таки обнадеживающий! Однако ликовать было рано: Патранин был пока еще тяжел — недосмотри за ним или проявись какое-нибудь неожиданное осложнение, он может погибнуть.
В этот ответственный для больного (и для клиники) момент меня срочно вызвали в Москву — предстояла заграничная командировка. Ох, как некстати это было! Подробно проинструктировав сотрудников, как продолжать лечение Павла, я уехал из Ленинграда с беспокойством на сердце. А вернулся из командировки... лишь через два месяца. Сразу же, как только очутился в родном городе, поспешил в клинику. Был вечер.
Захожу в палату, где лежал Патранин. Там, на его койке, уже другой больной. С внутренним страхом, боясь услышать тяжелую весть, спрашиваю дежурного врача:
— А где же Патранин?
— Больной выписался и уехал домой, — бесстрастно и сухо, Как и бывает при докладе, ответил врач.
— Как это выписался? Он что, был совершенно в безнадежном состоянии?
Мы иногда выписываем больного по просьбе родственнике» если видим, что все наши средства лечения бесполезны и ему лучше последние дни провести в семье.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Нет, он вроде бы хорошо себя чувствовал. Но, впрочем, Федор Григорьевич, это не мой больной, и я точно сказать не могу...
Наутро мне сообщили, что Павел Патранин за полтора месяца окреп, ни на что не жаловался и был выписан домой по его настойчивой просьбе. Я очень был недоволен самостоятельностью своих помощников, считая, что отпустить из клиники такого тяжелого больного было легкомысленно; тревожась за его судьбу, тут же написал ему открытку с просьбой сообщить, как себя чувствует, и если плохо, пусть приезжает в клинику немедленно.
Ждал два месяца — никакого ответа! Вновь, в еще большей тревоге, запросил больного. И опять молчание. Для меня стало совершенно ясно, что Павла выпустили недопустимо рано и он погиб от сердечной недостаточности. И вдруг получаем письмо из Бугульмы. На конверте адрес Павла Патранина! Он писал: «Вы извините, Федор Григорьевич, что я не сразу ответил на Ваши письма. Дело в том, что меня дома не было, а мать неграмотная, не поняла, что к чему. Я два месяца работал на лесоповале, валил деревья, а потом еще неделю задержался, получив разрешение изготовить сруб для собственной избы. Наша старая обветшала. Сообщаю, что чувствую себя хорошо, отеков нет, одышки как не бывало. Я теперь свободно могу не только ходить, но и бегать так, что меня на машине не догонишь!..»
Через год Павел уже сообщал нам, что переменил профессию — теперь он каменщик! А еще через полгода, что «заимел себе молодую веселую жену», выучился играть на баяне, танцует, работает на стройке, ни на что не жалуется. Затем Павел приехал в клинику показаться. Это был совершенно другой человек, непохожий на прежнего Патранина! Бодрый, жизнерадостный, он все время шутил, рассказывал нам смешные истории, и чувствовалось, какая у него неуемная жадность к жизни...
Он уехал от нас в еще более радужном настроении, услышав после обследования, что сердце у него хорошее, никаких отклонений в организме нет.
Единственное, что беспокоило нас, — это то, что сердие теперь незащищенно билось под кожей. Случайный толчок или удар в грудь, и оно от ушиба может остановиться.
Способ операции, который мы применили у Патранина и рекомендованный в медицинских наставлениях, имел существенный недостаток. Поскольку хрящи ребер, будучи уда' ленными, вновь не вырастают, то, естественно, грудная клетка не восстанавливается. И сердце у выздоровевшего человека


остается прикрытым только кожей. Больные, которых мы успели прооперировать подобным методом, при выписке и повторных осмотрах единодушно заявили, что эта дыра в грудной стенке, практически незащищенное ничем сердце — их постоянная, не уходящая тревога. Они, как правило, приспосабливали для ношения на груди различные металлические или пластмассовые пластинки.
То обстоятельство, что больные при подобных операциях уходят от нас с сердцем, подверженным опасности быть ушибленным, сильно смущало меня. Такое ощущение было, что вроде бы мы виноваты в этом... И уже после самых первых операций я стал думать: а нельзя ли сделать такой разрез, чтобы он не калечил больного, чтобы грудная клетка восстанавливалась бы полностью?
И многих других хирургов, конечно, не удовлетворял этот способ. Некоторые, по сообщениям в журналах, применяли боковой межреберный разрез слева. Но, проверив его в анатомическом зале, я убедился, что он явно недостаточен — сковывает действия хирурга. Как, впрочем, и двухсторонний межреберный разрез с пересечением грудины. Он обеспечивает хороший доступ, но для ослабленных больных слишком травматичен.
Десятки вариантов перепробовал я в анатомичке и должен был признать, что разрез, который широко применялся нашими хирургами и который использовали мы, сам по себе хорош: при нем легче подойти к сердцу, он в сравнении с другими менее травматичен, его переносят даже ослабленные больные... Но нельзя ли сделать так, чтобы не удалять все эти хрящи и ребра, а лишь временно их приподнять?! Сохранить... Сделать как бы дверцу: открыть — откинуть, закончил операцию — закрыть... Начал искать. Я в конце концов нашел такой подход к сердцу, который обеспечивал сравнительно безопасное обнажение его и в то же время не лишал костно-хрящевой защиты. Но как этот разрез покажет себя на операции?
И вскоре представилась возможность проверить его на больном. И не один раз...
К нам поступил девятнадцатилетний студент Миша Ско- Робогатов.
Однажды он поздним вечером возвращался из театра с девушкой. Проводил ее до подъезда дома. Постоял, послушал, как стучат каблучки ее туфель по лестнице. Хотел уже было уходить, как вдруг услышал испуганный крик. Она звала на помощь!
Миша бросился вверх по лестнице и увидел, что двое бандитов, схватив девушку за руки, вырывают у нее сумку, снимают
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
часы... Завязалась драка. Те двое на первых порах опешили. Однако, поняв, что юноша один, никто из дверей квартир не выглядывает, не помешает им, выхватили ножи... Миша со всей силы ударил одного из них в подбородок, сбил с ног, но когда повернулся к другому — тот всадил ему узкую финку в грудь. Миша упал, обливаясь кровью.
Вызванная девушкой машина «Скорой помощи» отвезла Мишу в больницу, в хирургическое отделение. Там уже было приготовились его оперировать, но заметили, что кровотечение остановилось, давление выровнялось, пульс стал хорошо прощупываться. Нужно ли класть под нож?! Лучше подождать.
Так и поступили. И кровотечение больше не возобновлялось. Миша начал быстро поправляться, через месяц был выписан домой, появился в университете.
Однако тут же заметил, что ходить быстро не может, ступени крутых лестниц стали для него трудны, не покидают слабость, общее недомогание. Появилась отдышка и день ото дня она нарастала.
Дальше — больше. Стало трудно ходить даже по ровному месту, по тротуару, тянуло полежать, он задыхался, ноги отяжелели от отеков и рос живот! Врач нашел, что у Миши увеличена печень и имеется асцит. Налицо все признаки тяжелой сердечной недостаточности. Не прошло и года после ранения, а он стал, по существу, инвалидом...
К нам в клинику Мишу Скоробогатова доставили совсем ослабленным с диагнозом слипчивый перикардит. Он задыхался, уже лежа в постели...
При клиническом исследовании диагноз подтвердился. По- видимому, имело место проникающее ранение сердца. Кровь разлилась в перикард и не рассосалась. Кровяной сгусток постепенно превратился в рубцовую ткань и сдавил сердце. Кроме операции, больному нельзя было ничем помочь...
Я отлично сознавал, что Миша Скоробогатов, перспективный в прошлом спортсмен, работавший в легкой атлетике по программе мастеров, после операции, если провести ее по прежней методике, в какой-то мере останется инвалидом — придется защищать сердце металлической пластиной. Разработанный мною способ был лишен этого недостатка, но еще ни разу не применялся на человеке. Однако если моя методика на практике окажется такой, как мы ее предполагаем, то после операции Миша будет совсем здоров. Оправданно будет применить ее здесь? Думается, да.
Снова и снова занятия в анатомическом зале. Они подтверждали, что этот способ по всем показателям значительно надежнее всех известных до сих пор, при условии, если


получится! Может быть, он технически несколько сложнее, но зато результаты обещают быть несравненно лучшими. Главное же его достоинство — при нем не останется никакого дефекта в грудной стенке, сердце оказывается защищено ребрами и хрящами так же, как и до операции.
Через месяц после необходимой подготовки больной был взят на операцию.
Посмотреть ее пришли многие врачи из других клиник и все студенты-практиканты. Это было объяснимо: не так часто испытывался какой-то новый вид операции, особенно при таком тяжелом и малодоступном для излечения большинству хирургов заболевании, как слипчивый перикардит. Понятно, наверно, что сам я сильно волновался. Эту операцию, трудную, травматичную и опасную для больного из-за самых разнообразных и очень часто грозных осложнений, делаешь всегда в большом напряжении. Сейчас же предстояло испытать метод, который никогда никто не применял, который я сам предложил. И хотя очень тщательно отработал его на кафедре топографической анатомии, все же на человеке он делался впервые. Не только мною, но вообще впервые.
...Осуществив, как при прежних операциях, боковой разрез и обнажив грудину и реберные хрящи слева, я иссек под- надкостнично небольшие костные участки ребер с таким расчетом, чтобы через полтора-два месяца они восстановились. Взяв ножницы типа «гильотина», отсек левый край грудины, к которому были прикреплены хрящи 2, 3, 4 и 5-го ребер... Отсеченный край грудины вместе с хрящами ребер приподнял и всю эту часть грудной стенки запрокинул, как створку, налево. Получилось так, как мечтал! Не удалить грудную стенку, защищающую сердце, а только временно ее откинуть, чтобы обнажить сердце!
Передо мной лежало обнаженное, но почти неподвижное сердце, скованное толстым, как панцирь, перикардом... Дальше все шло, как и надлежало. Те же трудности, сложности и особенности такого вида операций. Правда, произошло и ЧП. В одном месте мой палец соскользнул с перикарда, вонзился в мышцу сердца и... прорвал ее. Палец оказался в полости сердца! Кажется, потолок операционной с размаху упал на меня, а пол под ногами зашатался... Потребовалось время, чтобы полностью вернулось сознание. Стоит мне изречь палец из сердца, у больного может начаться большое кровотечение. Поэтому, не вынимая пальца из раны, я взял Левой рукой иглодержатель с иглой (хорошо, что одинаково владею обеими руками) и осторожно обвел кисетный шов во- кРуг пальца... Попросив ассистента осторожно затянуть этот
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ЧЭ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
шов, только тогда медленно вытащил палец из полости раны сердца. Вернее, шов затягивался по мере извлечения пальца... Кровотечения не было. Осторожно, опасаясь допустить промах, иссек перикард где только было возможно. Венозное давление у больного упало с четырехсот пятидесяти до нормы, то есть до ста двадцати миллиметров водяного столба...
Костно-хрящевой лоскут был положен на место и подшит к грудине и ребрам. Рана ушита.
Миша перенес операцию хорошо, чувствовал себя спокойно, чего нельзя было сказать про самого хирурга! Едва я зашил рану, как сразу же заметил, что костный лоскут подпрыгивает при каждом биении сердца, как открытая форточка при ветре!.. Обожгла мысль: «Как же этот лоскут может прирасти к своему месту, если он каждую секунду смещается в ту и другую сторону?»
Попытался положить на створку какой-нибудь груз, чтобы удержать ее на месте. Но это не помогло. Наоборот, у больного от давления на сердце появились боли, ухудшился пульс. «Что делать? Как выйти из создавшегося положения? Неужели придется идти на новую операцию: удалять этот лоскут, оставив по прежней методике сердце обнаженным?»
Решил, что нужно понаблюдать день, два...
А Миша Скоробогатов радовал своим хорошим видом, легким, уже не затрудненным дыханием, заметно прибывали его силы. Он не обращал никакого внимания на подпрыгивающий костный лоскут, полагая, что так и должно быть, несказанно счастливый тем, что избавлен от одышки и тяжести в груди.
Приходило успокоение и ко мне. Видел, что день ото дня движение лоскута становится все меньше, слабее... А недели через две оно совсем прекратилось — лоскут лежал на своем месте, надежно прикрывая область сердца. Только при надавливании на него он слегка утопал внутрь, но тут же становился на место. А еще спустя две недели его уже нельзя было сместить, даже применив силу!
Идея оказалась правильной. Иссеченные участки ребер восстановились. Весь реберный каркас стал составлять единое целое. Грудина срослась, и грудь Миши Скоробогатова имела прежний, первозданный вид, остался лишь кожный рубец.
Метод успешно выдержал первый экзамен. Чуть позже ему предстояло держать такой экзамен в «далекой Индии чудес».
В ту же пору операции по новой методике окрылили нас. Однако выигранные победы заставляют строже взглянуть на достигнутое, и мы вынуждены были признать, что в этой про¬


блеме — лечении слипчивого перикардита — остается еще много неясных вопросов и рано объявлять о нашей полной подготовленности. Поэтому я поручил заняться этой проблемой, не отвлекаясь ни на что другое, ассистенту нашей клиники М. А. Самойловой. Она не только знакомилась с новинками литературы и отрабатывала многие вопросы в прозекторской, но и принимала самое активное участие в подборе больных, в их подготовке к операции. При всех операциях помогала мне, а в отдельных случаях оперировала сама...
Надо сказать, что такие больные вызывали большой интерес у многих хирургов. Помимо мною уже упомянутых статей А. Н. Бакулева и Ю. Ю. Джанелидзе, работы по этой проблеме были опубликованы Р. В. Богословским, который в 1955 году издал монографию «Слипчивый перикардит», А. А. Вишневским, Н. В. Антелава, Е. Н. Мешалкиным, В. И. Пипия, М. И. Коломийченко и другими. Из ленинградских хирургов подобные операции делали П. А. Куприянов, И. С. Колесников, М. С. Григорьев. И все они, как и мы в своей клинике, были убеждены: диагностика и хирургическое лечение больных со слипчивым перикардитом отличаются необыкновенной сложностью, бывает так, что один случай в каких-то важных проявлениях совершенно не похож на все предыдущие. Что ни больной — своя загадка!
Так, одна больная, Павлова Зинаида, двадцати шести лет, поступила к нам после того, как ей опытными врачами были сделаны четыре операции при неправильном диагнозе.
Шесть лет она мучилась от тяжелой сердечной недостаточности, вызвавшей большой асцит, прежде чем мы, удалив панцирный перикард, сделали ее совсем здоровой.
И мы при разработке этой, новой для нас, сложной проблемы — увы! — допускали ошибки, за которые больные расплачивались иногда своей жизнью. Лишь слабым утешением в таких случаях служило то, что и без нашей операции они были обречены...
Мы понимали, что эта проблема подлежит еще дальнейшему изучению, необходимо добиться максимальной безопасности таких операций. И мы, например, в некоторых случаях, чтобы уменьшить риск, разбивали теперь операцию на два этапа. За каждый этап из них убирали сравнительно небольшую часть перикарда, что больными переносилось значительно легче...
Широко же применяя свой способ доступа к сердцу, преимущественно у самых тяжелых больных, и сравнивая его с Другими разрезами, я окончательно убедился, что он выгодно отличается от прочих еще тем, что менее травматичен,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 'Х) БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
больные переносят его легче, смертность при нем меньше. Об этом свидетельствовали и отдаленные результаты.
Получив приглашение поехать в Индию, на Объединенный Всеиндийский конгресс хирургов и анестезиологов, я решил выступить там с докладом на эту тему. Ведь в Индии слипчивый перикардит наблюдается чаще, чем у нас, особенно туберкулезного происхождения.
В то же время анестезиологическая служба и операционная техника там не везде достаточно хорошие, поэтому вопрос о щадящей методике операции должен вызвать интерес...
Индия встретила синим-синим небом, удивительным многоцветьем красок и голосов, тем ярким сплавом восточной экзотики, которая мыслима только здесь, где тесно переплелись нестареющая древность и неоновые огни, и скорости нынешнего века... Впрочем, если писать о природных, исторических и социально-экономических контрастах этой страны или более или менее подробно рассказывать о всех заморских землях, где довелось побывать, понадобится отдельный том. Возможно, такая книга получится интересной (ведь каждый из нас видит мир по-своему!) и я когда-нибудь ее напишу, но сейчас вынужден остановиться лишь на деловой части поездки.
Мой доклад, как и ожидалось, вызвал оживленный обмен мнениями. Давая в своих выступлениях высокую оценку нашему методу, многие хирурги выражали желание посмотреть его в ходе операции.
Из Джайпура, где проходил конгресс, мы приехали вДели. Здесь по предложению президента конгресса профессора С.-К. Сена смогли осмотреть госпиталь для бедных, имеющий большое хирургическое отделение. В госпитале, показывая больных, профессор Сен обратил мое внимание на подростка лет пятнадцати по имени Келаш, у которого была типичная картина слипчивого перикардита.
Этот мальчик был сыном строительного рабочего. Большая семья, в которой, кроме него, старшего, имелось еще шестеро детей мал мала меньше, жила впроголодь. У них не было не только своей хижины, но даже какого-то определенного места жительства. Жили там, где отцу удавалось наняться на работу, ночуя то под открытым небом, то в какой-нибудь времянке, сооруженной из кусков фанеры, картона и кусочков жести от консервных банок. В лучшие времена отец зарабатывал по сорок — пятьдесят рупий в месяц. Это мизерные деньги. Достаточно сказать, что номер в гостинице стоит сорок — пятьдесят рупий в день! Отец же Келаша в иные дни совсем


не находил работы, и тогда у семьи подолгу не бывало даже горстки риса. В перенаселенной Индии найти себе постоянно оплачиваемое занятие, когда не имеешь твердой профессии, задача нелегкая...
Как-то, когда ему было лет двенадцать, Келаш сильно продрог в дождливую ночь и наутро не смог подняться с земли, на которой спал. Несколько недель с высокой температурой, впадая в бессознательное состояние, провел он на мостовой. Отец и мать были в отчаянье: ни работы, ни еды, ни теплой одежды, ни крова над головой... Все же мальчик пришел в себя, но у него болело в груди, была страшная слабость, он не в силах был ходить. Мать дежурила у дверей госпиталя для бедных, умоляя докторов принять сына, однако госпиталь был переполнен до отказа, и больные дожидались своей очереди по нескольку месяцев. В конце концов его приняли в терапевтическое отделение, стали обследовать и лечить. Диагноз для врачей был неясен. У мальчика, кроме всего другого, нарастала одышка при малейшей физической нагрузке... Но как только Келашу стало чуть лучше, он окреп немного, его срочно выписали из госпиталя. Койка нужна была другому, более тяжелому больному. И мальчик снова пришел под фанерный навес на окраине Дели... Родители тяжело переживали его болезнь: их старший сын, на близкую помощь которого надеялись, стал обузой. Он теперь не мог даже бегать по городу в поисках какого-нибудь приработка, не в состоянии был за мелкую монету поднести чей-нибудь чемодан, корзину с рыночными покупками или выполнять обязанности быстрого курьера. Келаш задыхался, ноги переставлял так, словно на них висели пудовые вериги...
А болезнь месяц от месяца прогрессировала. Стал увеличиваться живот, в нем скапливалась жидкость, затрудняя и без того тяжелое дыхание больного. Несколько раз, когда мальчик буквально погибал от удушья, мать подводила его к госпиталю, и они сидели у ворот многие часы, а иногда и дни, пока врач, который уже знал Келаша, сжалившись над ним, не брал подростка на несколько дней в отделение. Здесь ему откачивали жидкость, лечили как могли, подкармливали... И так прошло четыре года, мучительных для самого Келаша и для его семьи.
И вот этого мальчика, который и двух шагов не мог пройти, хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, я должен был оперировать.
Когда я, посмотрев снимки, согласился с диагнозом слипчивого перикардита, профессор Сен, обращаясь ко мне, сказал:
— Мы в восхищении от вашего доклада на конгрессе и были бы очень признательны, если бы вы оказали нам честь про¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА КО СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ УО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
демонстрировать в нашем госпитале свой метод операции при слипчивом перикардите. Мы сознаем, что болезнь мальчика запущена, тяжела для хирурга, но в своем докладе вы специально подчеркивали, что свой метод применяли именно у таких, трудных больных... Нам было бы очень полезно поучиться вашей методике, вашей технике, про которую знаем из прессы, из медицинских журналов. Поучившись у вас, мы, возможно, повторим эту операцию самостоятельно, она положит начало новому направлению в работе госпиталя...
Я понимал, что, соглашаясь на операцию, которую хотят видеть крупнейшие хирурги Индии, беру на себя громадную ответственность: ведь этим самым буду бороться не только за личный престиж, но и за престиж всей отечественной хирургии. Тут, в Индии, профессор Углов прежде всего представитель советской медицины. Вольно-невольно по моему умению станут судить, на что она способна... А условия, в которых предстоит работать, сплошная загадка. Мне не знаком ни один из здешних хирургов. Не знаю, как они оперируют и как будут ассистировать. Не знаю операционной сестры: как она подает инструмент, понимает ли по-английски? Да и вообще, каков здесь инструментарий, наркоз и так далее, наконец, достаточно ли надежно организован в этом госпитале послеоперационный уход за тяжелыми больными, сумеют ли они выходить этого мальчика после такой травматичной операции?
А отказаться от операции, поддавшись своим сомнениям, было бы по крайней мере странно, произвело бы, разумеется, плохое впечатление. Ведь многие известные хирурги, в частности Дебейки из США, уже проводили тут показательные операции... Так что взялся за гуж, не говори, что не дюж...
После обхода госпиталя меня отвезли в гостиницу, где на какое-то время можно было остаться одному и продумать предстоящую операцию. Она не смущала меня, я их уже делал немало. Не смущало и то, что за моими действиями будут наблюдать индийские коллеги. Не раз приходилось демонстрировать те или иные операции перед лучшими хирургами зарубежных государств. Накануне отъезда в Индию смотрели, как я работаю в операционной, гости нашего Всесоюзного съезда хирургов, и в их числе югославский академик Костич, профессор Хусфельд из Дании, виднейшие американские хирурги Свен и Дебейки, канадец Бигелоу, профессор Балиго из Бомбейского университета и профессор Давидар из Александрийского... Об этом писали наши газеты, и одна из статей, помню, называлась «Аплодисменты в операционной» — о том, как «двенадцать американцев, датчанин, югослав, индус», лучшие хирурги мира, не выдержав, нарушили священную


тишину операционной аплодисментами, восхищенные тем, как я провел операцию на сердце.
В таких репортажах и очерках авторы, как правило, дают самые лестные эпитеты моим рукам, называя их движения «артистичными», «ювелирными», «поразительными». Сам я, конечно, не могу судить, как мои руки выглядят со стороны. Во время операции работает напряженно мозг, а руки лишь исполняют его волю. Поток информации идет от мозга с невероятной быстротой, и руки должны успевать отвечать на распоряжения мозга. Их можно натренировать до такой степени, что у них не будет ни одного лишнего движения и они, механически выполняя приказы мозга, станут даже сами экономить время на эти движения... Такое достигается многолетней тренировкой. Не работой, а тренировкой — дома и всюду, где есть хоть малейшая возможность. Вот в этом случае говорят о технике и мастерстве. Руки сами по себе выполняют необходимые действия, и ты не думаешь о них, они не должны мешать тебе, отвлекать, ты им полностью доверяешь, а мозг в это время занят лишь самим смыслом и процессом операции, на ходу решая сложные задачи поиска и устранения причины, вызвавшей недуг! Только при этом, когда руки хирурга уподобляются рукам скрипача или пианиста, не думающих ежесекундно об их движениях, хирургия становится искусством, творчеством.
Я видел руки многих выдающихся мастеров хирургии, буквально художников своего дела... И самое сильное впечатление в этом смысле произвел на меня выдающийся русский ученый Сергей Сергеевич Юдин. Наблюдая, как он оперирует, я смотрел на его сказочно быстрые и нежные руки как зачарованный. Левая рука перехватывала быстро те движения, которые не успевала выполнить правая, а та дальше помогала левой... И так они работали дружно, споро, сноровисто, понимая друг Друга, как два ловких человека, выполняющих работу, данную на десятерых... Вот почему в одной из предыдущих глав я счел необходимым привести высказывание С. С. Юдина о том, какими качествами должен обладать истинный хирург. Уж он-то говорил об этом с предельной выстраданностью!
Большое впечатление производят также руки хирургов с мировым именем Дебейки и его ученика Куули. Американский ученый Дебейки, как я убедился, великий труженик. Начинает он операции в восемь часов утра (а на работу приходит в семь) и выходит из операционной только в шесть-семь вечера, проводя за один операционный день по семь-восемь крупных операций. Оперирует же пять дней в неделю. Как признался мне, всю жизнь спит по три-четыре часа в сутки. Мы встречались с ним много раз — и в США, и в Индии, и у нас
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 40 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
в России. Колоссальная работоспособность и удивительная скромность — это его характер. Последняя наша встреча была в 1971 году, на Международном конгрессе. Он рассказал, что работает над созданием искусственного сердца...
Конечно, необходимо заметить: слаженность в работе рук ведущего хирурга во многом зависит от качества инструментов, ниток, аппаратуры, от четкости действий всей операционной бригады, от опытности и умения операционной сестры...
Все это было у меня в Ленинграде. Здесь же, в Дели, — другие, совсем необычные условия... Лишь это и смущало.
Я вышел побродить по улицам. Гостиница находилась в Новом Дели, где каждый дом представлял собой как бы небольшое поместье, защищенное от любопытных взглядов живой изгородью из деревьев. Живописные, причудливой архитектуры особняки... В этой части города, которая по площади занимает приблизительно его половину, проживают только двести тысяч состоятельных людей, в то время как в Старом Дели — не один миллион жителей разных сословий.
И когда я достиг районов Старого Дели, меня поразила страшная скученность жилищ и теснота на улицах. По обеим сторонам главных из них — торговых — шли сплошными рядами мелкие магазины и лавочки, в которых чем только не торговали, начиная от золототканой парчи и кончая ржавыми гвоздями! От большой улицы разбегались то вниз, то в гору улочки мелкие, узкие, такие, что по ним не только на автомобиле — на тележке рикши не проедешь. А вдоль домов тянулась канавка с грязной и смрадной водой — в нее сливали отбросы прямо из дверей и окон...
Сновали люди, меж ними спокойно бродили коровы, собаки, кошки. Душно, много нищих, на всем печать бедности и нужды. Невольно думалось, какие громадные усилия понадобятся этому трудолюбивому народу и правительству Индии, чтобы поднять в стране уровень жизни, дать всем трудящимся вдоволь хлеба, обеспечить каждого надежной работой, предоставить молодежи возможность учиться... А пока чуть ли не у половины населения такая же горькая или чуть получше судьба, как у подростка Келаша, которого мне предстоит завтра оперировать.
Завтра, завтра...
Наутро за мной заехал ассистент профессора Сена и привез в госпиталь. Здесь провели в большую комнату, где находилось много народу. В основном это были, наверно, врачи, но сновали люди и без халатов, похоже, не из врачебного персонала. Причем комната выходила прямо в длинный коридор, где тоже прохаживались и стояли группками многочисленные люди


больные, родственники, служители. К моему удивлению, переодеваться в больничное белье пришлось прямо в этой комнате.
Готовясь сейчас к операции, я мысленно представлял себе весь ее ход и возможные осложнения. Для опытного хирурга операция не страшна. Страшны они, осложнения! И по тому, как он справится с ними, можно определить уровень хирургического мастерства. Ясно, что для оперирующего любое осложнение как экзамен, а держать его, когда на тебя смотрят тридцать пар глаз, отлично понимающих каждое твое движение, вдвойне ответственно.
Стараясь отвлечься от этих дум, я прислушался к разговорам вокруг.
— Русский у нас, этого еще не бывало! — говорил бородатый хирург в чалме и с плотно прижатой к лицу повязкой, указывающими на принадлежность к какой-то религиозной общине. — Я впервые вижу русского...
— А слышал его доклад на конгрессе? — спросил другой, одетый в европейское платье.
— Нет. Я не был в Джайпуре, выезжал в свою деревню, к больному отцу. О докладе читал в газете...
— Этот русский профессор предложил любопытную методику операции при слипчивом перикардите. Главное, что он сохраняет ненарушенной грудную стенку. Доклад докладом, но посмотрим!
— О русских пишут разное, — пробормотал тот, что был в чалме. — Однако они большой народ...
Он, кажется, понял, что я слышу и понимаю их английскую речь. Легким наклоном головы как бы поприветствовал меня и, увлекая за собой собеседника, прошел в операционную. И она, когда я появился там, была заполнена до предела: хирурги стояли вокруг стола в четыре-пять рядов. Кое-кто взобрался на скамьи и табуреты.
Операционная бригада, состоявшая из двух хирургов, операционной сестры и наркотизатора, напряженно ожидала начала...
Больной был усыплен, операционное поле подготовлено. Через слой нанесенного антисептического раствора проглядывал рисунок предстоящего разреза, намеченный мною в госпитале при первом знакомстве с Келашем.
Все почтительно расступились, и я занял свое место у операционного стола. Осмотрел инструментальный столик: ин- струменты, отобранные мною накануне, лежали в нужном Порядке. Обменялся первыми фразами с хирургами. Они и наркотизатор говорили по-английски, сестра только на языке хинди. Чтобы дать ей распоряжение, я должен был говорить
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
по-английски, а один из врачей тут же переводил. И наоборот, когда ей необходимо было что-нибудь сказать мне... Положение затруднялось тем, что названия далеко не всех инструментов я знал по-английски. К счастью, скоро почувствовал, что мои ассистенты были опытными специалистами: они с полуслова понимали меня и тут же дублировали мои распоряжения на хинди. Сестра выполняла все быстро и точно.
...Сделал кожный надрез. Брызнула темноватая кровь, обычная при плохом кислородном снабжении организма... Кровотечение следовало остановить тут же быстро и тщательно: еще до начала операции меня вежливо предупредили, что госпиталь не обладает большим запасом крови, желательно, чтобы операция проходила с ее минимальной потерей. Понятно, от этого и эффективность метода будет оцениваться выше...
Откинув кожно-мышечный лоскут, обнажил ребра и грудину слева. Предстояло выкроить из них створку... Сердце, открывшееся нашим взглядам, казалось неподвижным — его биение совершенно не замечалось. Захватив стенку перикарда двумя крепкими зажимами, я начал его рассекать. Легкими скользящими движениями проникал все глубже и глубже... 3... 5... 7 миллиметров толщины — и как будто нет этому конца...
— Я думаю, что это уже мышца сердца, — неуверенно и со страхом сказал первый ассистент.
— Нет. Еще не мышца, — ответил я и продолжал идти ножом вглубь.
Вот наконец показался тонкий слой клетчатки... А за ней и мышца сердца. Ввожу шприцем под перикард новокаин. Этим достигается его лучшая отслойка...
Ощущение такое, что весь стиснут чужими взглядами и чужим дыханием вокруг себя. Жарко... Внимание напряжено, как тугая звонкая струна, не оборваться бы ей внутри меня!.. Подхожу к крупным сосудам. Они сдавлены плотным фиброзным кольцом, словно удавкой. Показав его наблюдавшим врачам, пересекаю. Края кольца тут же расходятся в стороны, освобождая сосуды, и те, наполняясь кровью, начинают свободно пульсировать.
— Если вы удалите большую часть перикарда, но не освободите сосуды, вы не получите хороших результатов! — пояснил я наблюдавшим врачам. И добавил: — Это очень важная часть операции!
Хирурги проявили к этому моменту живейший интерес: заглядывали в рану и тихо, но возбужденно переговаривались между собой. Сердце теперь лежало полностью освобожден¬


ным от своих оков. Оно билось ровно и спокойно. Видно было, как хорошо сокращается его мускулатура.
— Как венозное давление? — спросил я наркотизатора.
— Оно все время медленно снижалось, — ответил тот. — Но как только вы пересекли фиброзное кольцо, спустилось до нормы. Сейчас оно — сто двадцать. А было более четырехсот.
— Не всегда мы получаем такой результат немедленно. Но этого пугаться не надо, — объяснил я. — Если вы освободите все части сердца, как это только что сделал я, давление снизится обязательно. Если не сразу, то постепенно. Но результат в любом случае будет хороший.
Взяв откинутую реберно-хрящевую створку, я закрыл ею обнаженное сердце, аккуратно прикрепив на своем месте отсеченные и временно откинутые ткани.
С неослабной сосредоточенностью следили индийские хирурги за каждым моим движением. Много раз, помимо меня, спрашивали они наркотизатора о состоянии больного. Оно оставалось стабильным, что красноречиво доказывало: операция не травматична и больной ее переносит нормально...
Когда она закончилась, хирурги подходили ко мне, пожимали руки, выражали удовлетворение виденным. Теплые слова, сердечные улыбки!
А на следующий день ассистент профессора Сена снова появился у меня в номере, и мы поехали в госпиталь, чтобы навестить Келаша. Он чувствовал себя хорошо, и как сказал мне ассистент, говоривший с мальчиком на хинди, тот уже замечает, что дышать ему стало легче... Откуда-то прибежали бойкие, как и в любой другой стране, корреспонденты индийских газет и стали настойчиво требовать, чтобы я дал интервью. Я ответил, что смогу поговорить с ними только через несколько дней, когда пройдет первый период выздоровления и мальчик будет вне опасности.
Через день мы выехали в Бомбей, куда меня пригласил профессор Балиго — крупный индийский хирург, председатель Общества индийско-советской дружбы. Там, по просьбе хозяина, я провел еще две операции: одну сделал девушке семнадцати лет при слипчивом перикардите туберкулезной этиологии, другую — удаление двух долей правого легкого при бронхоэктазах — молодому индусу.
В Бомбее, к нашей общей радости, встретились с профессором Дебейки, который также провел тут показательную °перацию — на аорте...
Я вернулся в Дели через восемь дней. К этому времени Ке- лащ совсем поправился и свободно, без одышки, уже ходил По палате и коридорам госпиталя. Рана зажила первичным
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
натяжением, асцит исчез, общее состояние улучшилось настолько, что мальчик считал себя совсем здоровым — улыбка не сходила с его лица.
Снова дежурившие в госпитале репортеры поймали меня, пришлось отвечать на их вопросы. Получилось что-то вроде пресс-конференции. После моего короткого сообщения по существу сделанной операции, о ее показаниях и особенностях мне было задано много вопросов, на которые я постарался ответить исчерпывающе. А на следующий день улетел на родину.
В Москве представитель МИДа, разыскав меня, вручил многочисленные вырезки из индийских газет — больше десятка, в которых рассказывалось о проведенной операции и о том, какое впечатление произвел на индийских врачей и журналистов русский хирург...
Газета «Статсман» под заголовком «Безопасные операции на сердце. Демонстрация техники советского хирурга» сообщала своим читателям, что новая техника операции при сдавливающем перикардите, разработанная профессором из России, «...уменьшает смертность в четыре раза по сравнению с другими радикальными методами...» А «Дели Индустан стандарт» озаглавила свой материал тоже подобным образом: «Операция на сердце — без риска». В «Таймс оф Индия» была помещена статья «Советский доктор разработал новый метод сердечной хирургии». В статье из газеты «Индиан экспресс» под названием «Русский эксперт объясняет новый метод сердечной хирургии», в частности, говорилось: «На вопрос, могут ли индийские хирурги применить этот метод при операции на сердце, профессор Углов сказал, что госпитали Индии имеют для этого все необходимое и хурурги могут легко предпринять подобные операции без какого-нибудь специального оборудования. Метод может стать популярным в Индии, так как это заболевание широко распространено в стране...» Большой обзор «О слипчивом перикардите» с моим портретом поместил журнал «Линк», подчеркнувший громадную пользу для индийской медицины «метода, предложенного русскими»...
Нужно, наверно, сказать, что снова в Индии я побывал уже в 1968 году, когда выдвинутый мною метод хирургического лечения слипчивого перикардита прошел долголетнее испытание временем, заслужил всеобщее признание. Собственный полученный опыт нашел отражение еще в 1962 году в специальной монографии, написанной в соавторстве с М. А. Самойловой.
И, конечно, как только я опять ступил на землю Индии, тут же спросил профессора Сена: знает ли он что-нибудь о судьбе Келаша?


Профессор ответил, что молодой человек (восемь лет минуло!) чувствует себя хорошо, работает с отцом на стройке где- то в окрестностях Дели, его постараются разыскать. Келаша нашли, и я увидел рослого, мускулистого парня с тяжелыми, рабочими руками и открытым, приветливым лицом. Лишь след от операции на груди — единственное, что напоминало ему о мучительных днях детства... При прощании он долго не выпускал моей ладони из своей, взволнованно говорил трудно дающиеся ему английские фразы, и не было сомнения, что он старается вложить в них самые глубокие чувства своего освобожденного сердца...
Однажды у меня на даче под Ленинградом собрались видные хирурги из нескольких стран. Все мы владели английским языком, и беседа шла непринужденно. Много курьезных случаев было рассказано из медицинской практики. Из отдельных случаев, эпизодов складывались картины быта и нравов. Многие истории вызывали грустные размышления, а один эпизод, рассказанный коллегой, поразил всех нас своим цинизмом. Видный хирург рассказал, как директбр департамента здравоохранения страны поехал с семьей отдыхать на берег Черного моря. Отдыхал он в летней резиденции недавно умершего руководителя страны. И вдруг к нему заявляется подчиненный — председатель правления южной республики, на территории которой отдыхал директор.
— Мой шеф, — заговорил председатель, — губернатор провинции, отстраняет меня от должности.
И тут же вынимает из портфеля пачку денег, кладет перед директором.
Пачка была внушительной. Директор дрогнул. И не вернул деньги, не прогнал посетителя. Сказал ему самоуверенно:
— Хорошо. А я оставлю вас на вашей должности!
Назавтра утром, хотя был воскресный день, проделал на
машине путь почти в двести километров и явился в частный дом губернатора.
— Я слышал, вы увольняете председателя...
— Да, — прервал губернатор. — Какие соображения будут у вас о новой кандидатуре? Судьбу старого председателя я решил, возврата к нему не будет.
С лицом, покрывшимся белыми пятнами, вышел от губернатора директор.
И начал выкручиваться. На следующий день рассказал председателю о неудачном визите к губернатору, но пообещал не остаться в долгу.
— Я вас проведу в академию членом-корреспондентом, — сказал директор.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Предложил ему подать документы в академию. Заверил, что ему удастся повлиять на членов академии. Но, на беду, о готовящейся акции узнал губернатор южной провинции, нажал правительственные педали и поломал постыдную затею.
Тогда директор медицинской службы государства решается поставить авантюриста во главе крупнейшего в стране научного учреждения — Института эпидемиологии и микробиологии. Но тут взбунтовались ведущие ученые, пригрозили учинить скандал. Директор отступил, но и на этот раз не сдался: из- ловчился-таки и отдал подопечному другой институт.
— Весь медицинский мир знает эту анекдотичную историю, потешается втайне над своим верховным жрецом, но помочь бедной науке не может, — закончил свой рассказ наш коллега.
Мы нередко читаем в газетах о финансовых злоупотреблениях, крупных аферах высших государственных чинов капиталистического мира. Случается, что в таких аферах бывают замешаны даже министры. В нашем сознании невольно возникает вопрос: как этот бесчестный человек с мелкой душонкой жулика мог достичь такого высокого положения в обществе? Ведь в советской стране, прежде чем выдвинуть человека на такой пост, он проходит тщательную проверку на других, значительно меньших постах. Его изучают, к нему присматриваются. И если уж человек проявил себя хорошим организатором, стал большим специалистом — только тогда ему доверяют дело большой государственной важности. Конечно, и тогда некоторых назначают не по заслугам, но это — исключение. Правило остается правилом, и мы к нему привыкли.
Как в нашей стране, так и за рубежом в каждой области науки существуют группы ученых и школы, проповедующие какую-то систему идей, принципов, практических методов. Общность взглядов объединяет ученых в боевой отряд, способный отстаивать свои научные идеалы. Борьба таких школ, групп, отрядов — явление естественное, так как в процессе этой борьбы и достигается прогресс в науке. Но случается порой и так, что группы создаются не на основе общности научных взглядов, а по признакам, далеким от науки. В некоторых странах активность таких групп принимает в наше время характер национального бедствия. В одной стране, куда я был приглашен для участия в работе хирургического конгресса, мне рассказали, как был назначен директор вновь отстроенного очень крупного онкологического центра. Группа дельцов, подвизавшихся в онкологии, поставила целью иметь на посту директора угодного им человека. Избрали кандидатуру заурядного ученого, пригласили его на рыбалку, устроили так,


что с ним все время была молодая красивая женщина. После этого последовала серия хитросплетенных интриг, приведших к разрушению семьи ученого. А там и женитьба на этой... красивой. И дальше, как по мановению волшебной палочки, бездарный вдруг становится гением, ему поют дифирамбы, его, не имеющего ни одной серьезной работы по онкологии, выбирают членом академии по онкологии, и вскоре он же становится директором Национального онкологического центра. И лишь немногие знали, что новоявленный «гений» имеет в своем багаже одну лишь небольшую теоретическую работу из области пластической хирургии — по кожной пластике, опубликованную более двадцати пяти лет назад.
Большие средства вложил народ в строительство онкологического центра, большие надежды возлагал на него, но беспринципный делец от науки наводнил учреждение такими же дельцами, как он сам, пустил под откос святое дело. В этом храме науки пользуется неограниченными правами его новая супруга, которая не только хозяйничает здесь как дома, но и третирует своего мужа, пользуясь поддержкой поставившей его группы дельцов.
Приведенные из рассказов зарубежных коллег примеры показывают, что там, где государство не обеспечивает полной бесплатной помощи больным, всегда могут быть факты, которые, по-видимому, исключаются в социалистической стране.
Глава 19 ЦВЕТ НЕСЧАСТЬЯ - СИНИЙ
Человеческое сердце... Его воспевали с древнейших времен лучшие поэты мира, оно стало символом неувядающей жизни, ее радостей и тревог.
На память приходят строки:
Ты острый нож безжалостно вонзал В открытое для счастья сердце.
«В открытое для счастья...» И если даже отвлечься от символики искусства, профессионально, по-врачебному взглянуть на сердце как на важнейший орган человеческого организма, бесспорность этой фразы не нужно будет доказывать. Сердце У нас для счастья, именно благодаря ему мы — это мы: ходим, Дышим, мыслим, существуем, в конечном счете! Как это здорово — жить на белом свете! Стоит сердцу нашему нарушить Четкую работу, и мир для нас опрокинут и смят...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
И нет ничего страшнее, когда человек в первые же свои дни на этой земле приходит в жизнь с сердцем, обрекающим его на страдания. Я имею в виду врожденный порок сердца.
Тут уж действительно жестокая судьба наносит удар, как бытует выражение, в самое сердце! Причем не только ребенка, но и в не меньшей мере в сердце родителей.
Можно ли помочь таким несчастным? Этот вопрос занимал умы хирургов чуть ли не на всем протяжении становления медицины как науки. Но сделано было мало. Мы почувствовали нетронутость этой проблемы, лишь только попробовали подступиться к ней в своей клинике.
Что такое врожденный порок сердца? Он возникает на самой ранней стадии развития человека, еще во чреве матери, при оформлении плода и его отдельных органов.
Под влиянием тех или иных причин происходит недостаточное или неправильное формирование некоторых отделов сердца. В результате этого кровь или не поступает туда, куда нужно, или, наоборот, поступает туда, куда не нужно, и тому подобное. И если дефект не исправить, неизбежна ранняя смерть ребенка. Так было десятилетия, столетия...
Лекарствами, конечно, порок не исправишь. А как оперировать на сердце? Разве можно прикасаться к нему? Врачей, наших предшественников, страшила, кажется, сама эта мысль. Страшила и представлялась дикой.
Хорошо известно изречение Бильрота: «Хирург, который зашьет рану сердца, потеряет уважение своих товарищей...» То есть коллеги сочтут его чуть ли не безумцем. И долгое-долгое время сердце оставалось единственным органом, которого боялся нож хирурга.
Но время шло. И постепенно, преодолев робость, хирург подобрался к сердцу. Сначала он зашил рану в нем. Затем иссек утолщенный перикард и освободил его... Стремясь укрепить границы завоеванного, он стал устранять пороки сердца, находящиеся сразу же за его пределами, такие как незаращение бо- таллова протока (соустье между аортой и легочной артерией) или сужение аорты. А позднее научился производить обходные шунты для исправления дефекта, заключенного в самом сердце! И, наконец, он проник в самое сердце!
Правда, легко об этом говорится, а на самом деле каждый этап отделен друг от друга многими годами, за ними подвижнический труд не только хирурга, но и экспериментатора, и физиолога, и инженера. Невозможно даже представить себе, сколько человеческой энергии, мыслительных и физических затрат вложено в эту новую область хирургии — хирургии серД'


ца. Здесь все было неизведанным, все предстояло создавать, что называется, на голом месте...
Мы начали разработку вопроса хирургического лечения врожденных пороков сердца еще в начале пятидесятых годов. Как и при решении других проблем, обратились к книгам. Мы узнали, что это далеко не редкое заболевание, но лечение его находится в стадии экспериментальной разработки. Лишь немногие хирурги делают попытки исправить порок хирургическим путем. Мы всем коллективом с головой ушли в разрешение этой сложной проблемы, проводя всю работу параллельно с лечением приобретенных пороков. Оказалось, что существует много форм врожденных пороков. Например: незаращение боталлова протока, каорктация аорты, дефекты межпредсердной или межжелудочковой перегородки, сочетание нескольких пороков одновременно и т. д. Десятки врожденных пороков, большинство из которых для их ликвидации требуют самостоятельной методики, своей аппаратуры и инструментов.
Вся работа хирурга проходит или внутри сердца, или на крупных сосудах, у места их выхода из сердца. В считаные секунды можно потерять ребенка.
Можно себе представить волнение, с которым мы делали первую такую операцию, и не только первую. И десятую и двадцатую операцию я делал, чувствуя такое напряжение во всем теле, от которого усталость остается на много дней.
Наиболее сложны для лечения комбинированные пороки, то есть когда у человека в сердце сразу несколько пороков. Примером может служить очень частое и, пожалуй, одно из самых тяжелых заболеваний сердца — тетрада Фалло (тетрада по-латыни четыре, Фалло — врач, описавший это заболевание). Наверно, уже понятно, что в данном случае — четыре порока в сердце одновременно!
При этом заболевании кровь почти не поступает в легочную артерию, где должна обогатиться кислородом, а венозная кровь, «перепутав» направление, поступает в аорту, отчего Дети становятся пугающе синими, с тяжелой одышкой, очень скоро погибают от сердечной недостаточности.
Опускались руки, приходило отчаяние — нет, напрасно стараемся, ничем здесь не поможешь! И все же искали, экспериментировали, опять шажок за шажком приближались к Цели... Зайдешь в палату, увидишь детей с темно-синими, Почти черными губами и ногтями, задыхающихся, не знающих, что такое смех, беззаботная детская игра, и снова воз- Р°ждается яростное желание помочь вернуть им улыбки, укра¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
денное болезнью детство! Слезы навертывались, когда видел, как какая-нибудь кроха, вся синяя, садится на корточки, долго сидит так, боясь сменить позу. Оказывается, если так сесть, то бедренные сосуды передавливаются и тогда больше крови идет к мозгу и сердцу — легче дышать. Или такая же маленькая девочка с темно-синими губами, страдая от одышки даже в покое, перед зеркалом мажет себе губы сметаной, чтобы они не были такими черными, стали бы «как у всех»...
С годами организм растет, но легочная артерия у таких детей остается неизменной — по-прежнему узкой. Следовательно, кислородное голодание увеличивается. Дети начинают страдать от приступов нарушения мозгового кровообращения — с потерей сознания. Все чаще и чаще. И наступает трагическая развязка.
Сложность же проблемы в том, что для радикального излечения больного ребенка надо осуществить внутрисердечную операцию, то есть такую, когда требуется не только открыть сердце, но выключить его из кровообращения и остановить. Однако в начале пятидесятых годов это было мечтой, той манящей и пока недоступной вершиной, которую мы видели, но не знали, как подступиться к ней. Тогда мы умели проводить лишь такие операции, которые могли в какой-то мере уменьшить кислородное голодание. Это, конечно, уже было благом для страдающего маленького человека: после удавшейся хирургу операции у ребенка исчезали одышка и приступы, он получал возможность жить хотя бы без больших мучений и угрозы скорой гибели. Но даже такие операции, осваиваемые нами, были технически трудны, представляли немалую опасность... И вполне понятно, высокая смертность при этих операциях пугала хирургов, и они неохотно шли на них. Зато родители, видя муки своих детей, понимая их полную обреченность, надеясь на чудо (как все мы всегда надеемся на лучшее), просили хирургов, настаивали: делайте! Или вы возьметесь, или наш ребенок погибнет...
Нам пришлось оперировать одного мальчика — Витю Горского.
Витя родился совершенно синим. Родители первое время еще надеялись, что синюшность пройдет, она из-за того, наверно, что ребенок, когда появился на свет, долго не дышал... Однако время шло — синюшность оставалась. Стало ясно: у мальчика врожденный порок синего типа.
После отец Вити расскажет мне, что мысли о болезни сына, о том, что ждет малыша впереди, не отпускали ни на минуту. Он чувствовал, что перестал быть хорошим работником, состояние удрученности, уныния не проходило. Ни он, ни его


жена уже не могли освободиться от невеселых дум. А Витя к тому же в моменты обострения болезни то и дело бывал на волосок от смерти. Рос медленно, развивался плохо, ходить начал только в два года, и то с большим трудом. Стоило ему сделать несколько шагов, как уже начиналась одышка! Мальчик, не понимая, отчего это, не хотел идти к матери, бежал от нее и... задыхался еще больше, падал, теряя сознание.
С кем только из врачей не советовались родители Вити, каким специалистам не показывали сына! Перечитали много медицинских книг по этому вопросу. И отлично понимали, что лишь хирург в состоянии помочь мальчику, такой хирург, который решится... Кто-то из врачей Калуги, из бывших моих студентов, посоветовал обратиться ко мне. И они, письменно испросив разрешение, приехали в клинику.
На Витю невозможно было смотреть без душевной боли. Шестилетний, он выглядел не старше трех-четырех лет. С синими, почти черными губами, с синими «барабанными» пальцами, словно бы расплющенными у кончика, как на руках, так и на ногах, такой слабый, что, кажется, подуй ветерок, он упадет... Постояв некоторое время, мальчик сразу же сел на корточки...
Мы немедленно приняли его в клинику и начали готовиться к операции, к той самой, которая хотя порок не устраняла, но обещала ребенку лучшее снабжение организма кислородом. Короче, нам предстояло увеличить приток крови в легкие, пустив ее из аорты прямо в легочную артерию, минуя сердце. Значит, надо накладывать соустье между этими двумя сосудами! Давление в аорте большое — вот кровь из нее и нагнетается в легочную артерию...
Операция эта из разряда сверхсложных. Если отверстие сделать крупным, крови из аорты в легкие будет поступать очень много, и тогда там, в сосудах, разовьется высокое давление, ребенок через несколько лет погибнет от склероза легочных сосудов. Если отверстие сделать маленьким, оно легко за- тромбируется или зарастет, и операция окажется бесполезной и Даже вредной... Как показал наш опыт, отверстие должно быть не больше и не меньше пяти-шести миллиметров в диа- Метре. Здесь уж хирургу нельзя ошибиться. Ни здесь, ни в чем Другом. Кроме всего, «синие дети» с их плохим кислородным снабжением вообще с трудом переносят эти травматичные операционные часы. Недаром тут смертность была устрашающе высокой.
Надо заметить, что, принимая в клинику таких больных Дотей, как Витя Горский, мы сразу же ощутили нехватку необходимой аппаратуры. И хотя трудно было, все же раздо¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -е БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бывали ее: я ездил в Москву, обращался к ленинградским инженерам, и находились истинные мастера, подобные легендарному Левше, способные выполнить наши сложные заказы.
Но сам по себе аппарат без человека, умеющего владеть им, еще ничто. А где взять такого специалиста, если в то время никаким штатным расписанием он не был предусмотрен?
Приходилось выкручиваться, идти на жертвы... На ставку врача-клинициста или даже ассистента брали медика, разбирающегося в аппаратуре, и, понятно, на плечи врачей-клини- цистов тут же ощутимо ложилась дополнительная нагрузка. Однако никто не роптал, все понимали: это временно, при успешном разрешении проблемы нам будут созданы лучшие условия...
К операции у Вити Горского я, как всегда, готовился много и упорно. Я понимал, что в данной ситуации существует огромная разница между тем, что делаю в анатомическом зале или в эксперименте и что будет в ходе самой операции, когда на столе больной человек. Первое, что заставляет сильно переживать хирурга и всю операцию проводить в большом напряжении, — это общее состояние ребенка. У него не хватает кислорода в обычных условиях, а при вскрытой грудной клетке, да при пережатой, хотя и частично, легочной артерии нехватка его достигает крайнего предела... А ведь в таком состоянии врач держит ребенка не один час, в то время как для него имеет значение каждая минута!
От кислородного голодания страдают все органы и ткани. Но главным образом и больше всего мозг и сердце. Поэтому, оперируя, мы все время следим за состоянием зрачков больного, которые, как в зеркале, отражают степень повреждения коры мозга. Если анестезиолог сообщает, что зрачки у ребенка расширяются или становятся неравномерными, мы вынуждены прервать операцию даже в очень ответственный момент, лишь бы дать возможность расправить легкое, на котором оперируем, и усиленной подачей кислорода под давлением уменьшить его дефицит в тканях... Одновременно хирург чутко наблюдает за показателями работы сердца. Заметив изменения в нем, тоже приостанавливает операцию и увеличивает подачу кислорода. Если этим пренебречь, сердце начинает работать с перебоями, и как бы хорошо ни сделали операцию, больной погибнет от сердечной недостаточности в послеоперационном периоде...
Таким образом, если даже не касаться техники, операция весьма ответственна, так как непредвиденные осложнения могут привести к самым тяжелым последствиям.


...Вскрыв плевральную полость у Вити Горского, я обнаружил большое количество спаек между легким и грудной стенкой. Эти спайки очень важны, они необходимы ребенку. В них проходят сосуды, которые частично переносят недостающую легкому кровь из тканей. Но хирургу во время операции они мешают. Не разделив их, нельзя подойти ни к легочной артерии, ни к аорте. А как только начинаешь эти спайки рассекать, из них обильно течет черная, густая, как сливки, кровь. Иногда остановить такое кровотечение почти невозможно: кровь льет, как вода из мокрой губки, которую сжимаешь в руке... Поэтому приходится тратить очень много бесценного времени на то, чтобы шаг за шагом пересекать спайки между зажимами и при этом осторожно прижигать их электроножом.
Легочная артерия совсем узкая — меньше одного сантиметра в диаметре, хотя должна быть по крайней мере в два раза шире... На нее нужно наложить зажим пристеночно, то есть так, чтобы, отключив часть просвета сосуда, сохранить в нем достаточной величины отверстие. Иначе мы полностью нарушим кислородный обмен через левое легкое. Но если отжать очень малую часть стенки сосуда, соустье наложить невозможно... Закрепив пристеночно кривой зажим-отщеп, мы больше чем вдвое закрыли просвет легочной артерии. Вся надежда на то, что быстро наложим соустье и тем уменьшим время кислородного голодания мозга! Но легко сказать «быстро»... А как это сделать, когда вся работа идет в глубине, чуть ли не на ощупь. А стенка легочной артерии тонка, как папиросная бумага, прокол ее самой маленькой иглой оставляет после себя большое отверстие, и ты каждую минуту боишься: чуть-чуть подтянешь ее сильнее, она расползется... А ведь еще предстоит стягивать этот непрерывно наложенный шов!
Когда наложил только половину швов, я вдруг заметил, что стенка аорты начинает выскальзывать из зажима. Если срочно пс исправить положения, оба сосуда, в которых сделаны от- Верстия, вот-вот освободятся от зажима, и тогда начнется из пих кровотечение...
Полина, вы какой мне отщеп дали?
— Новый, что вы сами отобрали...
Почему же не подали мне тот, что я всегда употребляю?
Вы же сами оба испробовали и сказали, что новый держит лучше.
Но теперь видите, как он держит?
Вижу, — отвечает она, а в глазах — обида и близкие слезы...
Великолепная операционная сестра, она без слов понима- ет Каждое мое движение, каждый жест. Ее за работой часто снимали на кинопленку иностранцы. Но она совершенно не
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА = СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
выносит замечаний, сделанных даже в мягкой форме. Она не возражает, не входит в пререкания с хирургом, нет. Она сразу же краснеет, как маков цвет, и глаза ее наполняются слезами. А тут и вовсе она ни в чем не виновата: это я, под влиянием внезапной тревоги, начал брюзжать...
— Что будем делать? — спрашиваю ассистирующую мне Лидию Ивановну.
Она отлично понимает надвигающуюся катастрофу.
— Надо переложить отщеп.
— Как просто!.. А вы знаете, чем это грозит?
— Знаю, — тихо отвечает она.
Мне, ей, каждому члену операционной бригады понятна та угроза, что нависла над ребенком. Из-за плохого качества инструментов, которые к этому времени наша промышленность еще не научилась делать надежно, вся операция и жизнь мальчика поставлены под удар. Предстоит наложить новый зажим, а старый снять. И все это делается на крошечных сосудах, в глубине, где ты работаешь вблизи сердца, легких... При снятии зажима можно нечаянно разорвать линию разреза, можно нечаянно дернуть за ниточку — и весь шов превратится в рваную рану... Но не заменить зажим нельзя. Бранши его находятся у самых краев разреза, и дальше уже нет места, куда вкалывать иглу. Все ушло под них, под зажимы! Новый следует осторожно наложить ниже первого. Чуть что не так, и начнется мощное кровотечение сразу из двух сосудов: из аорты и легочной артерии! С этим уже не справишься. Эх, Витя, Витя! Как же нам быть с тобой, дружок?! В мозгу лихорадочная работа: как избежать катастрофы?!
Сконцентрировав все внимание — упаси бог в чем-то ошибиться! — я быстро и точно наложил ниже основного зажима другой, очень бережно снял первый. Ассистенты и сестра замерли: будет ли кровотечение?
Обошлось! Вздох всеобщего облегчения пронесся по операционной.
Мы потеряли время... Спешно продолжаю накладывать непрерывный шов на переднюю поверхность анастомоза... Закончил наконец все швы. Осталось завязать последний узел, и — бывает же, что не заладится, — нитка шва, с таким невероятным трудом наложенная, вдруг лопнула!
— Что же вы, Полина, даете такие нитки на такой ответственный шов? Ведь теперь этот шов снимать и накладывать заново!
Полина молчит. Что может мне ответить? Не ее вина, что нитки плохого качества. Она дала лучшую.


— К счастью, Федор Григорьевич, нитка с переднего шва. Задняя же стенка ушита!
— Плохое утешение, Лидия Ивановна! У нас время на пределе. Мы давно уже должны освободить легочную артерию...
Слова произносятся, а руки работают, чтобы быстрее исправить дефект...
И вот все сделано, как требуется. Снимаю зажим, и сразу же сильное кровотечение между швами... Это пока ничего не значит. Необходимо выждать несколько минут, и только тогда поймем: удался или не удался анастомоз?
Положив на кровоточащее место сухую салфетку, твердо, но нежно прижимаю ее к месту анастомоза. Удручающе медленно тянется время, необходимое для остановки капиллярного кровотечения... Минута... Две... Три... Пять... Семь... Так хочется посмотреть, остановилось ли кровотечение. Но снимать салфетку нельзя. Нужна выдержка... Восемь... девять... десять!.. Можно, пожалуй, снять салфетку... И... перед нами миниатюрный, в несколько миллиметров длины шов! Но полной герметичности нет. Новая забота!
Несколько раз промокнув тампоном это место, я убедился, что кровоточит из стенки рядом со швом, где она прорвалась от укола иглы. О том, что отверстие закроется само по себе, и думать не приходится. Опять, значит, шов... Опять кропотливая, требующая идеального терпения и полной выдержки работа...
И этот шов наложен, затянут, как будто все в порядке... Кровотечение приостановлено. Собственные руки у предплечий отяжелели, гудят ноги, неприятное покалывание в пояснице. Выйдешь из операционной, и — по меткому народному выражению, словно на тебе черти воду возили. Да все в гору, бегом!
Производим туалет раны. Убираем все салфетки, чтобы случайно не оставить какую-нибудь из них в плевральной полости! Такое тоже случается. Борясь за жизнь больного в осложненных обстоятельствах, не всегда проследишь, куда Делась снятая с кровоточащего места салфетка. А она, возможно, забытая, лежит где-нибудь между грудной стенкой и диафрагмой, в виде небольшого комочка, похожего на кровяной сгусток. А потом будет одной из причин печального исхода...
У некоторых хирургов (как у нас, так и за рубежом) заведен следующий порядок... Салфетки распаковываются десятками. Перед
операционным столом стоит доска, на ней десять гвоз- Деи в ряд острием вверх. Как только салфетка выбрасывается, Санитарка сразу же нанизывает ее на гвоздь. Если все десять Гв°здей заняты, значит, все салфетки собраны.


ФЁДОР УГЛОВ -Г* БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Но если все же тампон останется в ране, кто тогда отвечает перед законом?
На моей памяти произошел неприятный случай с опытнейшим хирургом одной из ленинградских клиник. Тампон, оставленный в брюшной полости прооперированной женщины, был обнаружен там после ее смерти. Вполне допустимо, что больная погибла по другой причине, но, может быть, и тампон сыграл здесь свою отрицательную роль... Родственники женщины подали на хирурга в суд. На суде присутствовала вся операционная бригада.
Когда судья спросил, кто виноват в том, что салфетка осталась в операционной ране, встал хирург и заявил:
— Виноват в этом я. Как хирург, отвечаю за жизнь больного, за все течение операции, и если случилось такое несчастье, виноват только я!
Попросил слова первый ассистент и сказал:
— Хирург не виноват в том, что салфетка осталась в брюшной полости. У него была трудная и сложная операция, он с огромным напряжением делал ее, борясь за жизнь больной. Во время операции началось массивное кровотечение, от которого больная могла погибнуть в несколько минут. Он должен остановить кровотечение. Ему было не до салфеток. В том, что салфетка осталась в брюшной полости, виновным можно признать меня. Это я должен был следить за тем, что делается в операционном поле...
Но тут раздался голос операционной сестры:
— Хирург и его ассистент были заняты операцией! Когда она кончилась, врачи от усталости едва стояли на ногах. Напряженно и самоотверженно борясь за жизнь больной, они, конечно, могли недоглядеть за салфеткой. А я, как операционная сестра, должна была следить за этим, должна была вести салфеткам строгий счет. А поскольку этого мною не сделано и салфетка оказалась в ране, то виновата только я! Так и прошу суд считать...
Суд, как мне известно, прекратил дело за отсутствием состава преступления. Было лишь вынесено частное определение, которое призывало всех врачей «к большей профессиональной внимательности, которая обеспечивала бы предотвращение подобного впредь...».
Но вернемся к Вите Горскому.
В послеоперационном периоде мы справились со всеми осложнениями, и в конце концов мальчик поправился.
Уже в первые часы после операции губы у него стали не такими синими, на них местами обозначилась краснота. Когда же состояние Вити ухудшалось, губы снова синели, мы со


страхом думали, что анастомоз закупорился, вся операция окажется бесполезной...
Но с каждым днем с Витиного лица, с кончиков пальцев синева заметно сходила и вскоре исчезла совсем. Надо ли говорить, что родители от счастья были на седьмом небе, хотя, конечно, и понимали, что основное заболевание у ребенка все же не ликвидировано. Однако они, как и мы, надеялись, что сейчас, пока он маленький, хорошее снабжение организма кислородом поможет ему нормально развиваться, а там, надо надеяться, наука позволит исправить дефекты сердца более радикально...
Кстати, мы сами в ту пору, если еще не были готовы к проведению той или иной операции и знали, что никто в стране ее не делает, говорили больным: «Пока мы не можем вам помочь, но это только пока... Берегите себя, соблюдайте наши предписания и запросите нас через один-два года. Скорее всего, к тому времени мы уже освоим эту операцию. Хирургия сейчас развивается быстрыми темпами...»
И было не один раз, когда мы вначале вынужденно отказывали кому-нибудь в операции, а спустя некоторое время приглашали этого человека в клинику и благополучно излечивали от заболевания, которое несколько лет назад считалось вообще неизлечимым. Так и в этом случае. Твердо верили, что пока Витя будет расти уже в относительно нормальных условиях, в недалекие годы техника радикальной операции станет Доступной, и он будет излечен окончательно.
Прощаясь со мной, отец Вити Горского говорил:
— Да, Федор Григорьевич, в повседневности дел мы порой не замечаем, что имеем. Даже как-то перестаем понимать, что принесла нам Советская власть. Мой дед, по рассказам отца, надорвался и умер от непосильной работы на шахте капиталиста. Мой отец был матросом и получал тычки в зубы от владельца парохода. Лишь после революции он почувствовал себя человеком... И все равно был бы жив, удивлялся бы и радовался: его внука приняли в одну из лучших клиник страны, ег° обследовал, лечил и оперировал профессор... И все это бесплатно! Где еще такое возможно?!
Он произнес эти слова с таким искренним, почти детским восторгом, что я, взглянув на него, невольно подумал: впрямь невероятное становится у нас привычным. Не грех всем нам почаще задумываться над этим...»
Мне, к месту упомянуть, часто приходится бывать за рубежом. И я видел там, как болезнь лишь одного члена семьи приводила к полному ее обнищанию...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


Огромна плата за каждый день пребывания в больнице, за обследование и услуги. Особенно дорого стоит сама операция: отдельно оплачивается работа хирурга, ассистента, наркотизатора, операционной сестры...
Мне привелось побывать во многих странах, я наблюдал и изучал разные системы здравоохранения. Среди многих зарубежных коллег есть хирурги, которыми я восхищаюсь; встречается немало образцовых медицинских учреждений. И все-таки я могу с радостью и с чистой совестью заявить, что наша советская система здравоохранения — самая гуманная и человечная в мире. В частности, у нас нет и не может быть в сфере медицины крупных афер, повсеместного надувательства, финансовых махинаций за спиной больных. В мире, где царит капитал, подчас и страдания людские служат ареной жульничества и авантюр.
Витю Горского мы увидели лишь через двенадцать лет. Это уже был рослый, выше отца, юноша. Внешне он производил впечатление человека большой силы, крепкого телосложения. И действительно, состояние его здоровья почти все минувшие годы оставалось удовлетворительным. Однако последние два-три года принесли тревогу: при быстрой ходьбе у Виктора стала замечаться одышка и опять начали синеть губы. Они были не такими синими, как когда-то до операции, но все же внушали своим видом беспокойство: показывали на недостаточность соустья. Виктор, приехавший в Ленинград вместе с отцом, просил сделать ему радикальную операцию.
Мы посоветовали им обратиться в те специализированные медицинские учреждения Москвы, где такие операции делают чаще и где результаты лучше, чем у нас. Но отец Виктора решительно сказал, что никому больше доверить своего сына не может! Они уехали домой, попросив нас, чтобы мы вызвали их, когда сочтем себя подготовленными...
Много внимания в те годы было уделено мною лечению дефектов перегородок. Известно, что четыре камеры сердца — два предсердия и два желудочка — разделены на правую и левую половины так, что они между собой не сообщаются. В них разное давление. И если в перегородке имеется врожденный дефект (отверстие), возникает ненормальный сброс крови, перегрузка некоторых отделов сердца, что приводит к сердечной недостаточности и, как правило, к гибели больного.
А диагноз дефекта перегородок поставить весьма сложно. Для этого надо ввести во все полости сердца катетер и всюду исследовать давление и насыщение крови кислородом. Кроме того, как и при других пороках, здесь следует вводить коН'


трастное вещество и делать серии снимков. Чтобы овладеть такой методикой исследования, потребовалась не только уйма времени, пришлось одного из врачей освободить ото всех других дел, поручив ему лишь заниматься такими больными... Им был Сергей Сергеевич Соколов, который с первых же лет своей работы ассистентом заинтересовался этой проблемой, попросил у меня разрешения более подробно изучить вопрос о дефектах междупредсердной перегородки. Обладая хорошими задатками ученого, он, не давая себе отдыха, повел теоретическое и экспериментальное исследование этого трудного раздела хирургии, постепенно подготавливая почву для операции на человеке, в частности, по закрытой методике, поскольку аппарата искусственного кровообращения у нас еще не было.
Вскоре ему удалось разработать спиралеобразную иглу, которую мы несколько раз использовали на операции, однако у нас, как и у других хирургов, ободряющих результатов все же не получалось... Но серьезные наблюдения Сергея Сергеевича давали немалую пользу для понимания загадок проблемы.
...Надо научиться открывать сердце! Это стало задачей номер один. Над ней бились хирурги всего мира. Ведь чтобы открыть сердце, необходимо пережать все сосуды. Это значит, что к мозгу перестанет поступать кровь, и через три минуты смерть! А что можно успеть за три минуты?! Иметь хотя бы минут десять — пятнадцать!
Появились сведения о том, что если животное охладить, то мозг легче перенесет длительное кислородное голодание... Однако так ли поведет себя человеческий организм, можно ли его охлаждать? Если да, то до какой температуры и на какой срок? Появилась надежда...
Было установлено, что если охладить тело человека до +29-30с *, то при такой температуре сердце может быть безопасно выключено из кровообращения на пять-шесть минут. Это уже был бросок вперед! И с этого момента операции по ушиванию дефектов сердца стали производиться многими хирургами, в том числе и у нас в клинике. В некоторых случаях °ни заканчивались успешно. Однако смертность оставалась высокой, а хирурги за эти несколько минут испытывали нече- ловеческое напряжение, которое, поверьте мне, представить Даже нельзя...
Б ходе такой операции дорога каждая секунда! А тут то игла Вертится в иглодержателе и ты не можешь в глубине захватить нужной толщины край, то ассистент от волнения случайно выхлестнул нитку и она не затягивается... Или он, а может, ты сам сильно натянул нитку, и край надорвался, надо накла¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


дывать новый шов... А в это время, как удары молота по голове, отсчет анестезиолога: одна минута... две... три... четыре... Уже предел, нужно заканчивать, нужно оставить время на закрытие раны сердца... Пять!.. Все! Ты использовал время полностью! А ведь еще требуется наложить один шов и завязать нитки... Что делать?! Рискнуть растянуть операцию еще на одну минуту или на этом прервать ее и затем снова начать выключение?
После подобной пятиминутной операции выходишь из операционной, словно после пытки раскаленным железом...
Конечно, такая методика не удовлетворяла хирургов, поиски новых способов выключения сердца из кровообращения велись не ослабевая. Некоторые при этом направили свои исследования в сторону охлаждения организма до более низких границ, однако вскоре убедились, что сердце переносит это мучительно. Вот почему большинство ученых пошло по линии совершенствования аппарата искусственного кровообращения, который впервые — еще до войны — создал наш соотечественник С. С. Брюхоненко. Разработка и усовершенствование его модели позволили изготовить такой аппарат, который известен нынче под названием «искусственное сердце»... Он дал возможность отключать человеческое сердце и оперировать на нем практически без строгого лимита времени.
Одним из пионеров исследований по охлаждению был канадский хирург и экспериментатор Бигелоу, который бывал в нашей клинике, и я с ним не раз встречался во время зарубежных поездок. Он начал проводить свои опыты с молодняком животных, которые подвержены зимней спячке. Оказалось, что такие щенки могут быть охлаждены до температуры, близкой к нулю, с полным восстановлением всех жизненных функций после!
И в таком охлажденном состоянии они переносят операцию вскрытия сердца безо всякой аппаратуры. По мере же согревания организма его нормальные функции восстанавливаются... Надо ли объяснять, какую шумную сенсацию вызвали сообщения о результатах этих опытов!
Казалось, что найден путь к разрешению вопросов хирур' гического лечения многих заболеваний и особенно болезней сердца. Но, к сожалению, как показало продолжение исследований взрослых животных, а тем более человека, до таких низких температур охлаждать нельзя. Это равносильно гибели. Однако сама идея защитных функций охлаждения, поднятая на высоту Бигелоу, не утратила своего значения: хирурги стали стремиться использовать ее при операциях с искусственным


кровообращением, где оба эти фактора, соединенные вместе, оказались более эффективными, чем каждый из них в отдельности.
И у нас в клинике, как и в других, лишь после того, как мы освоили аппарат искусственного кровообращения, проблема лечения дефектов перегородок сердца и иных сложных пороков встала на прочную основу. На это ушло несколько лет. Я не хотел бы повторить их снова: боюсь, что вторая такая же нагрузка на собственное сердце вряд ли переносима. Впрочем, это, наверно, лишь кажется. Легких дней не было раньше, не будет их и позже...
Утром по вторникам я всегда делаю обходы с врачами и студентами. Здание нашей клиники старое, трехэтажное, и палат не хватает. Хорошо еще, что они большие, вмещают по восемнадцать коек. Из-за их перегруженности больные лежат даже в коридорах, как в госпитале фронтовой поры, и можно лишь радоваться, что коридоры широкие, светлые, с высокими потолками, надежным отоплением.
Две палаты, что поменьше других, — детские. Здесь лежат только детишки с врожденными пороками сердца.
Дети даже при своем жестоком заболевании остаются сами собой... Носятся по палате, выскакивают в коридор, запускают бумажного змея... Шум, крик, смех... И — слезы. Многие после вспышки «забывчивости» расплачиваются за нее болью. Другие, почувствовав одышку, садятся на какое-то время, затихают, а потом все сначала! Заметив в коридоре лечащего врача, Владимира Фадеевича Егиазаряна, они с ликующими возгласами бросаются к нему, что-то спрашивают, наперебой рассказывают... Детвора любит «своего» врача, ему даже прощаются все уколы и болезненные процедуры, вплоть до катетеризации. Молодой, черноволосый, подвижной, он любит Детей так, как может любить их добрый, открытый, доверчивый человек. Я знаю, что своих у него еще нет и он страстно мечтал о сыне...
— Дядя Володя, уколы сегодня будут делать?
— А мне?
— А мне уже их отменили, правда? — спрашивает шести- летний Дима, перенесший операцию, один из долгожителей палаты.
Нет, Димуша, еще не отменили. Три дня, а потом уже все! — говорит доктор и треплет малыша по волосам.
— А почему еще три дня? Дя-а-дя Володя-а!
— Потому, Димуша, что через неделю отправим тебя к маме с Папой. Ты уже здоров, но надо долечиться...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Другие смотрят на Диму с завистью: и операцию ему уже сделали, и домой вот-вот поедет: счастливчик!
Один из тех, кто сейчас страстно, до слез, завидует Диме, — тоже шестилетний Гена Жиганов. Он лежит на койке в углу, у окна, знает, что скоро ему сделают операцию, и это будет очень больно, и неизвестно, когда еще он уедет домой, а дом его - далеко-далеко отсюда... Последнее время Гена почти не встает с кровати, ему день ото дня труднее дышать. Я задерживаюсь у его постели.
Гену я уже знаю, и что с ним — тоже. Больше того, он мой земляк, из моего родного Киренского района. И это еще не все... Давайте вспомним фамилию Жиганов...
Тут нужно мысленно вернуться к одной из ранних глав книги. В ней, помимо всего прочего, я рассказывал о том, как на заре своей хирургической деятельности оперировал удивительного больного, поведение которого с медицинской точки зрения было трудно объяснимо. Он одолел большое расстояние пешком в тот момент, когда после прободной язвы у него образовался разлитый перитонит, и сама операция состоялась лишь спустя восемнадцать часов после прободения!
Этот больной, оставшийся, к счастью, в живых, носил фамилию Жиганов... Конечно, я запомнил его на всю жизнь!
И вот, спустя два десятилетия, ко мне в ленинградскую клинику приезжает могучий бородатый человек с мальчиком, говорит, что киренчанин, и... называется Жигановым! Стал расспрашивать. Выяснилось, что он родной брат моего «крестника», а мальчик — его внук.
— Мы, Федор Григорьевич, — говорил он, — когда нас беда коснулась, порешили, что нужно тебя разыскать. Ты нашу фамилию уже спасал, послужи, родимый, еще, просим... С Генкой-то три дня по Ленинграду ходили, пока твою больницу нашли. Да вечером было, не пущают... «Мне, — объясняю, — доктора Углова...» А они отвечают: «Профессор завтра будет!» Перепугался прямо, нашенский ты, а высоко взобрался, признаешь ли! Но Геннадий совсем у меня сомлел, еле пекает. Стали, однако, дожидаться тебя...
— Что же брат, как он? — спросил я.
— Брат, однако, жил бы поныне, — Жиганов вздохнул. — Да прошлую осень угорел в баньке и решил искупаться, чтобы угарную дурь согнать. А уже ледок закраины припаял, холодно... Искупался брат и в простуде умер...
Так я узнал про судьбу того памятного мне больного тридцатых годов Жиганова и познакомился с маленьким ГеноИ Жигановым.


Когда я осмотрел Гену, то сразу же подумал об аортальном стенозе. Но подумать — не установить!
— Гену готовьте к пункции левого желудочка, — говорю лечащему врачу. А у мальчика спрашиваю: — Соскучился по своей Подкаменке?
Мальчик кивает в ответ, говорит тихо:
— Дядь Федь, лечи скорей.
— Скоро, Гена, нельзя. Зато когда вылечишься, вот будешь с обрыва на санках кататься! Я ж знаю, где у вас ребята на санках катаются... Хо-орошее место!
— А мамка отпустит?
— Будешь здоровый, отпустит. Я ей письмо тогда напишу, чтоб отпустила.
— Напиши, дядь Федь!
В глазах у мальчика огоньки нетерпения... Сейчас бы ему туда, в свою Подкаменку, и бегом, как умеют без одышки бегать все остальные подкаменские ребята!
— Федор Григорьевич, — говорит лечащий врач. — Поступил Глебушка, о котором вы запрашивали. Как его обследовать и к какой операции готовить?
И Владимир Иванович зовет нас к постели малыша, приблизительно такого же возраста, что Дима и Гена, с синими губами и синими кончиками пальцев.
— Расскажите, что вам удалось узнать о ребенке?
— Основные жалобы на одышку. Он с трудом ходит, часто приседает.
— Покажи, Глебушка, — обращается врач к малышу, — как ты садишься?
Мальчик покорно поднялся на ноги, а затем присел на корточки.
— Эритроцитов восемь миллионов, — продолжает врач. — Гемоглобин — сто пятнадцать процентов...
— Что ж, как и предполагали раньше, тяжелая форма тетрады Фалло. Операция предстоит сложная. Пусть родители зай- Дут ко мне. Надо объяснить им, заручиться их разрешением на радикальную операцию.
Обход окончен. Даны последние указания, кому какие дополнительные исследования провести, кого и как готовить к операции...
Говорю, как в обычае у меня, твердо, уверенно, спокойно. Но в самом себе сейчас ничего подобного нет. Операции тако- г° рода только начинаем осваивать. Они пока почти что шаг в неведомое... Полученный недавно аппарат искусственного кРовообращения опробован в лаборатории, вроде бы неплохо показал себя и при первых операциях. Однако стопроцентной
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
гарантии не дает, и, главное, еще не чувствуем, что полностью освоили и этот аппарат, и методику операций... А больные прибывают. Сколько же можно ждать им!
Иду к себе в кабинет. Стрелки на двенадцати. Традиционный для клиники час второго завтрака. И мне кажется, что это хорошая традиция. Второй завтрак придает силы, закрепляет режим четырехразового питания, самый разумный изо всех, позволяющий избегать переедания и держать вес на одном уровне. А этим сохраняется и работоспособность...
За завтраком, конечно, мысли о проведенном обходе, о том, чтобы не упустить при подготовке к операциям какие- нибудь мелочи, которые вдруг окажутся чуть ли не решающими. Все будет зависеть от четкой работы аппарата, от нашего умения быстро прооперировать, чтобы кровь в аппарате не очень долго циркулировала, иначе гемолиз и тяжелые последствия!
Вот Гена Жиганов... У него стеноз аортального клапана. Это значит, что створки его срослись, оставив лишь маленькое отверстие. И наша задача — рассечь эти сращения, или комиссуры, как их называют. Тут предполагается точность самого высокого класса. Если ошибешься даже на миллиметр и вместо комиссуры рассечешь саму створку клапана, получишь несмыкание створки, то есть недостаточность клапана... А ведь предстоит вскрыть аорту и делать все не торопясь, рассчитывая каждое движение. Но когда вскрываешь аорту, отключаешь питание самого сердца, так как коронарные артерии, то есть артерии, снабжающие сердце кровью, отходят от аорты около самого клапана! И если кровь по этим сосудам не будет поступать в мышцу сердца долгое время, в ней произойдут большие изменения, сердце может не возобновить свою деятельность самостоятельно... Поэтому придется вводить в коронарные артерии канюли, а через них нагнетать кровь, богато насыщенную кислородом... Но канюли надо достать! Надо их где-то изготовить. Надо их приспособить к аппарату и так далее. Что ни операция — десятки самых неожиданных «но»!
После завтрака приглашаю Сергея Сергеевича Соколова.
— Нам нужно у Жиганова Гены измерить давление в левом желудочке, ввести туда контрастное вещество и сделать снимки. Вы уверенно себя чувствуете?
— Да. При первых исследованиях у больных осложнений не было. Но ведь, Федор Григорьевич, только осваиваем...
— А какая методика вами применяется?
— Наиболее безопасным считаю укол иглы под мечевидным отростком. Делается прокол стенки правого желудочка, затем


протыкается межжелудочковая перегородка, и игла попадает в полость левого желудочка...
— А почему не пунктируется сразу левый желудочек? — спрашиваю для того, чтобы лишний раз убедиться в теоретических познаниях своего помощника.
— Пункция левого желудочка дает довольно большое кровотечение в перикард, что может кончиться тампонадой сердца.
— Когда сможете заняться Геной Жигановым? Его готовим к операции.
— Тогда послезавтра...
Соколов ушел, но у меня успокоения нет. Очень травматичное исследование. Оно само по себе представляет угрозу для жизни. Думаю, что суждено перетерпеть моему юному земляку. Протыкать сердце толстой иглой! Но другого выхода нет... Иначе диагноза не поставишь.
От мыслей о Гене отвлекли родители Глебушки. У молодой женщины измученное, со скорбными складками у кончиков рта лицо; у отца во взгляде неуверенность и тоска... Прошу коротко рассказать о ребенке.
— Он родился синим, рос плохо, болел, — начала мать.
— У вас еще дети есть?
— У нас, если считать с Глебушкой, трое. Он последний. Мы не хотели больше иметь детей... Еще Аркадий последнее время стал крепко выпивать, — женщина кивнула на мужа и, уловив его протестующее движение, сердито прикрикнула: — Да, да! И не смотри на меня так. Я должна рассказать профессору всю правду. Думаю, что из-за этой проклятой выпивки и сын- то такой болезненный родился! Почему же остальные дети, когда ты еще не пил, нормальные?
— Вы о Глебушке, как рос он, — мягко попросил я.
— Простите, сейчас... Наболело все это! Поймите меня, профессор. А Глебушка, что ж, начал ходить поздно, после полутора лет. Повезли мы его в Камышин, там в больнице посмотрели и сказали, что у нашего сына порок сердца, очень сложный, и оперировать нельзя... Спасибо, что вы ответили нам на письмо, согласились принять...
— Он часто присаживается на корточки?
— Очень часто! Особенно в последний год. И сознание теряет тоже часто.
Мне пришлось объяснять родителям Глебушки, какое это тяжкое и плохо поддающееся хирургическому вмешательству заболевание. И мои откровенные слова подействовали на них Удручающе, особенно расстроилась мать, которая, получив наш вызов, воспылала большой надеждой на скорое и «простое» выздоровление сына. Все же не Камышин — Ленинград,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ rs> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
и письмо с приглашением подписывал профессор... Доказывается, не исключено самое плохое, о чем и думать-то страшно...
Я попросил их прийти с ответом на следующий день.
И после того, как принципиальное согласие родителей на операцию было получено, нам следовало провести специальные внутрисердечные исследования, чтобы окончательно уточнить диагноз, характер поражения, местоположение наиболее грубых изменений. Опыт показал, что наибольшее количество неблагоприятных результатов падает именно на тех больных, которые брались на стол с неуточненным или неправильным диагнозом. Поэтому самый точный дооперационный диагноз был для нас правилом. Для этого мы и разрабатывали сложнейшие способы диагностики, многие из которых сами по себе уже представляют сложную операцию, зачастую несущую в себе элементы опасности. И делаем мы эти сложные внутрисердечные исследования только после получения согласия на операцию, чтобы зря не рисковать.
Глебушке тонкий резиновый катетер был введен в вену бедра, а затем по нижней полой вене — в сердце. Там из различных отделов его были взяты порции крови и посланы в лабораторию для определения количества кислорода в них... Затем ввели в соответствующий отдел сердца контрастное вещество и сделали серию снимков из расчета шесть — десять в секунду. Тем самым мы сняли весь цикл циркуляции крови внутри сердца и выявили порок. Он оказался, как и думали, очень сложным; сужение легочной артерии, отверстие в межжелудочковой перегородке и отхождение аорты от двух желудочков.
На подготовку к этой операции ушло много дней. А клиника, естественно, продолжала жить напряженной жизнью. Три- четыре раза в неделю были плановые операции, не считая тех, что проводились экстренно — по «Скорой помощи». И каждый операционный день — это две-три операции на сердце или на легком!
Пока готовили Глебушку к ответственному, решающему для него дню, пока сами приготовились к нему, подоспело время оперировать Гену Жиганова.
Когда я вошел в операционную, Гена уже спал. Ассистенты тщательно вымыли операционное поле щетками с мылом и только после этого осушили и смазали его йодом. Такое делалось Гене не первый раз. За три дня до назначенного срока мы тщательно моем подобным образом кожу в области операции, дезинфицируем спиртом и обвязываем стерильными простынями... И не зря. Операция продолжается пять-шесть часов.


Все это время рана открыта, и микробы с кожи могут попасть в нее. Одноразовая обработка тут недостаточна. Убедились в этом после того, как стали изучать, откуда же у оперированных появляются нагноения раны, остеомиелит пересеченной грудины и даже гнойное воспаление средостения... Выяснилось: от недостаточной чистоты операционного поля!
Проволочной пилой была перепилена грудина, вскрыли перикард и, подтягивая за края разреза, приподняли сердце ближе к поверхности. В предсердие ввели трубочки из плотной резины диаметром около сантиметра, а оттуда в обе полые вены, которые после этого перетянули тесемками. Теперь вся кровь, предназначенная для сердца, с помощью этих трубочек пойдет в аппарат искусственного кровообращения...
В рассеченную же бедренную артерию ввели металлическую канюлю, которая с помощью специального отвода соединена с аппаратом, в нее будет нагнетаться кровь, предварительно насыщенная кислородом. Все трубки подключены к аппарату с величайшей осторожностью, чтобы, упаси боже, не попал в них воздух! Команда: «Приготовиться к пуску аппарата! Все зажимы в руки!» Три... Два... Один!.. Аппарат пущен. С этого мгновения работают два сердца. Второе, механическое, помогает больному, оно как бы «на страховке»... А через минуту полностью переключим организм ребенка на искусственное кровообращение.
Теперь нужно подойти к клапанам. Значит, прекратить к ним доступ крови. А добиться этого можно, лишь пережав аорту... После наложения зажима вскрываю ее продольным разрезом, с небольшим загибом в виде клюшки. Передо мной в глубине белеют створки клапана. Они сращены так, что осталось совсем небольшое отверстие — четыре-пять миллиметров в диаметре. И эти спайки между створками требуется рассечь, не допустив самой малейшей неточности! Она приведет к непоправимому...
Прошу ассистентов раздвинуть края разреза на аорте. Все равно увидеть что-либо невозможно! Где они, отверстия сосудов? Тем более что это только говорится — «сухое сердце»! На самом деле кровь из сердца поступает в таком количестве, что нужно все время отсасывать ее, а отсос тоже мешает хирургу...
Как ни стараюсь увидеть устья артерий, — не удается! А время идет, и вместе с ним нарастает кислородное голодание сердца. Говорю ассистентам, чтобы раздвинули стенки аорты как можно шире. Однако как только они попытались сделать это, края аорты надорвались, и еще, и в новом месте... Нет, так не годится! Сшить их будет очень трудно... Лихорадочно веду поиск, а в самом уже противный холодок: снимем ли Гену Жи¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА I4J СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ганова с операционного стола живым? Что же скажут тогда обо мне мои киренчане!
И когда наконец-то мне удается обнаружить устье левой коронарной артерии и ввести туда канюлю, гора с плеч! И сил словно прибавилось! Теперь начинаем, как мы говорим, коронарную перфузию, то есть вводим кровь в артерии, питающие сердце.
Предстоит рассечь спайки, связывающие лепестки клапана друг с другом. И снова замирает собственное сердце: только бы не ошибиться в направлении разреза и не отвернуть в сторону! Промахнулся — возникнет недостаточность клапана, а это столь же тяжелый порок, что и стеноз! Цвет же этих спаек почти не отличается от цвета створок, и вся работа идет где-то в глубине, в очень неудобных условиях — через трубку аорты!
Минута за минутой... Вот и створки освобождены. Ввожу туда палец. Он проходит совершенно свободно, а до этого и тонкий карандаш не прошел бы! Можно заканчивать операцию... Мальчик пока в терпимом состоянии.
Тщательно сшиваю рану аорты — два ряда швов! Перед тем как наложить последний из них, извлекаю канюлю и герметично ушиваю рану. Впрочем, герметично ли — это будет видно, когда откроем зажим... Открываем... По всей линии шва — профузное кровотечение! Прикладываю салфетки к месту разреза, затем начинаем отсасывать насосом — все равно упорно кровоточит!.. Герметичности не получилось. Досада на себя, усталость и увеличивающаяся тревога за судьбу ребенка. Хочешь не хочешь, снова придется пережать аорту и накладывать новый шов — уже П-образный! Причем делать это нужно быстро: коронарной перфузии нет, и время строго лимитировано! Становится понятной причина такого кровотечения: аорта, несмотря на то что принадлежит малышу, очень склеро- зирована (ведь ей приходится выдерживать давление в двести миллиметров ртутного столба!), и от каждого прикосновения иглой на ней сразу же образуется отверстие...
С трудом провел третий ряд швов и снова, сняв зажим, держу салфетки, теперь десять минут. Непосредственно на край раны положил еще кровоостанавливающую губку... Кровотечение уже не такое сильное, но все же в двух местах шва кровоточит сильно. Если накладывать еще раз зажим — можно повредить мышцу сердца. Так что? Ушивать на переполненной кровью аорте? Придерживая кровоточащее место пальцем левой руки, правой под ним накладываю матрасный шов. Один... Второй... У моих помощников над масками лица потные и серые. Такое же лицо, наверно, и у меня. Так измучились, что не только шутки, лишнего словечка никто не произнесет...


И когда все показатели деятельности сердца стали нормальными, отключили аппарат. Все в напряженном внимании. Каков будет результат нашей работы? А вдруг неудовлетворительный?!
Измеряем давление в левом желудочке. Нормальное! Первые оживленные фразы, чей-то негромкий смех... Это разрядка. И при взгляде даже на выносливого Егиазаряна подмечаю, что нет в его облике прежней порывистости, измотан вконец. Что уж тут говорить о Лидии Ивановне Краснощековой — одни потемневшие глаза на бледном, обострившемся лице...
Пошел к себе в кабинет выпить стакан чаю. Только расположился, бегут за мной из операционной. Сколько раз повторялось такое! Снова в операционную, тоже бегом.
Гена бледен — ни кровиночки.
— Давление?
— Шестьдесят!
— Введите внутриартериально кровь.
Владимир Фадеевич объясняет:
— После отключения аппарата сердце неплохо удерживало давление. И неожиданно без всяких причин давление резко упало!
— Не совсем без всяких причин, — говорю ему. — Левый желудочек привык работать при давлении в двести, и вдруг оно сократилось в два раза. Нет уже того раздражителя, понимаете?
После ста кубиков давление у Гены выровнялось.
Снова пошел в кабинет, допивать свой чай...
Дома появился где-то в десятом часу вечера. Лидия Ивановна и Егиазарян остались в клинике. Пожалуй, они не отойдут от больного всю ночь, дома их сегодня не дождаться. И я, ложась спать, бессонно думал о прошедшем дне, о Гене Жиганове, о том, что если все будет хорошо, мальчик уедет в наши сибирские края, станет бегать по той земле, по которой бегал когда-то мальчиком я сам, и впереди ждет его большая, огромная жизнь. Невозможно даже представить, как она сложится У него, чему он научится, какую пользу, в конце концов, принесет людям... Светлых дней тебе, Гена Жиганов!
А утром я с облегчением узнал: давление у мальчика ста- ло более устойчивым, все подтверждает, что состояние Гены улучшается.
И мы решаем уже вопрос о другом больном. Сейчас это десятилетняя Нина Смирнова из-под Астрахани.
Лидия Ивановна докладывает:
— Судя по газам крови в правом желудочке, по прохождению катетера и контрастного вещества, у девочки большой
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ KJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
дефект межжелудочковой перегородки и одновременно неза- ращение боталлова протока.
— Давление в правом желудочке и в легочной артерии сто десять при давлении в аорте сто двадцать, — сообщает свои данные Соколов.
Сомневаться не приходится: у девочки высокая степень легочной гипертензии (повышенного давления в легочной артерии). Это значит, что в легкие кровь поступает под давлением не в двадцать пять миллиметров, как при норме, а в сто десять. Сосуды легкого от этого склерозируются, и любая операция, по существу, оказывается уже бесполезной.
Все некоторое время сидим молча. Нину, которую отказались лечить местные врачи, как безнадежную, привезла мать. Нина — ее единственный ребенок. Болезнь девочки запустили: навряд ли мы что сумеем тут...
— Может, рискнем, Федор Григорьевич? — говорит Егиа- зарян и с надеждой смотрит на меня: он, успев привязаться к девочке, переживает за нее, как за родную.
Потом приходит мать. Плачет... Просит: «Ведь другого-то выхода нет, профессор!..» И мы, видя чуть ли не полную безнадежность операции, все же решаемся сделать ее, разбив на два этапа: в первом — перевязать артериальный проток, а после некоторого перерыва — попытаться закрыть дефект межжелудочковой перегородки. Обе эти попытки, разумеется, «операции отчаяния».
Мать горячо благодарит нас... За что?!
...Первую операцию Нина перенесла очень тяжело, но все же поправилась. Предстоял второй этап, который мы отложили на осень.
Однако — вспоминаю это сейчас с горечью — в назначенное время женщина с девочкой не приехала. А спустя несколько месяцев мы получили от нее письмо, где в оскорбительных тонах она упрекала нас в том, что мы на первой операции «допустили грубую ошибку», «перевязали не то, что надо»— Об этом, оказывается, ей «доверительно» сказал хирург В., к которому она обратилась, чтобы тот сделал ребенку вторую операцию. Нина ее не выдержала, умерла, и хирург, судя по письму убитой горем матери, не нашел ничего лучшего, как в своей неудаче... обвинить предыдущего хирурга! Он сказал, что мы якобы вместо протока перевязали легочную артерию!
Хотелось бы посмотреть этому негодяю прямо в глаза, сказать ему, что не ту профессию он избрал себе: у хирурга, как ни у кого, должны быть чистыми и руки, и совесть. Ведь и так не было почти никаких шансов на спасение девочки. Но матери хоть слабым утешением могло служить сознание того, что она


все сделала для спасения дочери. Своим же подлым поступком хирург лишил женщину последнего для нее утешения: не тем, дескать, врачам в самом начале доверила ребенка!
К счастью, такие хирурги встречаются не часто.
Высокое благородство, честность, правдивость, бескорыстие, гуманность, бережное отношение к больному, душевная красота — неотъемлемые качества русских хирургов. Важная привлекательная черта характера хирурга: чувство локтя, взаимопонимание и уважение к товарищу по работе. Хирург не может работать один... Результат его труда складывается из усилий нескольких человек, без которых он почти беспомощен... Это ассистент, операционная сестра, наркотизатор, второй ассистент и другие не менее важные помощники. И от их умения, настроения, отношения к хирургу как к человеку зависит не только слаженность действий самого хирурга, но нередко и жизнь больного... Кроме того, сам испив чашу горького труда и переживаний, отлично понимая, какие трудности испытывает любой другой его коллега у постели больного (решая вопрос о показаниях к операции) или у операционного стола (решая вопрос о жизни больного), хирург прекрасно понимает товарища по профессии и горячо сочувствует ему, если тот преданно и честно исполняет свой долг...
Ведь сколько пишут на нас различных заявлений и жалоб! И все потому, что хирург стоит в центре при решении наиважнейшего вопроса: или... или... жить или умереть! Кому-то всегда кажется, что при печальном исходе у больного виноваты лишь мы, врачи. И если бы не глубокое понимание дел и устремлений одних хирургов другими — наша страна могла бы преждевременно лишиться многих способных мастеров скальпеля, их незаслуженно отстранили бы от занятий. Поэтому хирург, выступающий в роли арбитра при разборе жалобы, обязан идти не на поводу измышлений и ошибочных суждений, а строго следовать истине!
Помню, в пятидесятых годах мне принесли на заключение несколько историй болезни умерших после операции у Ильи Израилевича Ташинского. В чрезвычайно трудных условиях Пятигорской больницы он начал разрабатывать сложнейший Раздел хирургии — резекцию пищевода при раке, и это в то время, когда такая операция делалась лишь в немногих клиниках страны. И вот на Ташинского поступило заявление, что °н «необоснованно губит людей»... Написали его невежественные люди или те, кто хотел свести с хирургом личные счеты.
Рассмотрев документы, я дал заключение, что хирург серьезно и на научной основе подходит к операции, а несчастные случаи, которых в хирургии, особенно при освоении
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ISJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ OJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
нового раздела, не избежать, зависят от тяжести состояния больных, от травматичности самой операции и в какой-то степени от несовершенства обезболивания... И — как вывод: не только привлекать Ташинского к ответственности, но даже чинить препятствий ему в продолжении таких операций ни в коем случае нельзя!
В ту пору с И. И. Ташинским лично знаком я не был, впервые увидел его много лет спустя... Время подтвердило, что мое заключение было совершенно правильным и полезным для нашего здравоохранения. Ташинский продолжал и дальше развивать хирургию, организовал у себя хирургическое лечение больных не только с заболеваниями пищевода, но и легких, и даже сердца! А дай я отрицательное заключение, пойди на поводу у кого-то, сколько больных лишилось бы квалифицированной помощи этого хирурга!
Разумеется, такая взаимоподдержка хирургов ничего общего не имеет ни с так называемой «кастовостью», ни с «защитой чести мундира». Хирург, давая объективное заключение о работе своего коллеги, как никто другой понимает все особенности и тонкости ее, все, что было на пути товарища по профессии, когда он стремился к успеху... Ведь согласитесь, навряд ли поймет, как тяжела для хирурга четырехчасовая операция, человек, не стоявший у операционного стола и десяти минут! Кстати, часто бывая за границей и встречаясь с учеными-хи- рургами разных стран, я убеждался в их глубоком уважении к хирургам других континентов, а значит, в их товарищеской солидарности... Об этом образно сказал знаменитый Дебейки: «Для меня хирург России или даже Китая ближе, чем терапевт Хюстона!» (Город, в котором он работает.)
Вот почему, наблюдая и постоянно ощущая высокое благородство огромного большинства хирургов нашей страны, особенно болезненно переживаешь отдельные проявления авантюризма, а иногда и подлости со стороны некоторых представителей нашей профессии. И должен сказать, что обычно это люди, которые хотя и обучались в России, но не поняли и не приняли ничего истинно русского...
Два известных мне хирурга находились, казалось бы, в дрУ” жеских отношениях, даже бывали друг у друга в доме. Когда же один из них сделался начальником, он, воспользовавшись незначительным поводом, создал коллеге такие условия, при которых тот уже не мог работать в прежнем объеме, почувствовал, что ему отрезаны все пути для какой-либо инициативы...
Оказалось, что первый, несмотря на свой новый высокий пост, был просто-напросто завистником. Сам оторвав¬


шись от активной хирургической практики, он не хотел, чтобы и другие успешно ею занимались. Грустно? Скорее прискорбно.
...Как только сердце стало «подчиняться» нам, мы, разгадав его первые тайны, решили разгадывать и другие. Мы хотели, чтобы оно лежало перед нами, «на хирургической ладони», доступное, покорившееся!
Подобно другим хирургам мира, мы искали эффективные методы остановки сердца. Провели сотни экспериментов...
Я уже говорил, что было установлено: наиболее успешный и удобный метод — общее глубокое охлаждение с применением искусственного кровообращения.
Надеялись, что такой метод поможет нам в борьбе за спасение жизни Глебушки. Как подсказывали результаты экспериментов на животных, чтобы остановить сердце, организм нужно охладить в пределах +10—12°.
Сейчас, задним числом, пишу об этом уже спокойно. А в те недели, когда завершалась подготовка к такой небывалой операции, ходил сам не свой. Рой сомнений преследовал неотступно, порождая страхи, которые в обычном состоянии и выдумать трудно! Снова и снова проверял, все ли учли мои помощники, хорошо ли отрегулирована аппаратура, ясны ли каждому предельно точно его обязанности в операционной... И день настал!
К аппарату искусственного кровообращения был подключен специальный теплообменник с жидкостью, способной охладить кровь ребенка при ее поступлении в артерии до +5—6 градусов. Подведенные к различным участкам тела специальные датчики показывали температуру. Наблюдавший за этим врач каждые две минуты сообщал: «В мышцах 23 градуса, в пищеводе 20, в сердце 18...» Через несколько минут: «В пищеводе 16 градусов, в сердце 13...»
Под влиянием охлаждения сердце мальчика начало сокращаться реже, реже, и вот оно уже просто фибриллирует, то есть дрожит мелкой дрожью, которая с каждой минутой все слабее... При температуре в 10° сердце стало холодным и неподвижным... Электрокардиограмма и энцефалограмма показывали прямую линию: никаких признаков жизни!
Это надо было видеть! Холодное, неподвижное сердце готово к операции... Оно не бьется!.. Разве это еще не смерть?! Сердце, всегда горячее, сейчас охвачено холодом. В него не поступает кровь, оно не гонит ее во все уголки человеческого тела! Если это не смерть, что же тогда смерть?! Мозг?! Но он тоже сейчас холодный и недеятельный?! На аппарате прямая
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
линия: биотоки мозга отсутствуют, никаких процессов в нем не происходит!
Со сложным чувством прикасаюсь к замершему сердцу ребенка, а сам ни жив ни мертв, в жутком напряжении: возвратим ли Глебушке остановленную нами же его жизнь? А если не сумеем? Ведь тут опять для нас все впервые...
Рассекаю стенку правого желудочка у места выхода из него легочной артерии. Она невероятной толщины. Мышца сердца образовала здесь как бы большой вал, затрудняющий проход крови и суживающий просвет легочной артерии! Его нужно иссечь... Да с такой высокой точностью, которой вообще требуют все сердечные операции. Здесь недопустимы никакие «чуть» (чуть в сторону, чуть глубже, чуть выше)! Если иссечь мало, сужение не будет устранено; если же много — поранишь аорту у места выхода из левого желудочка, поскольку валик располагается на межжелудочковой перегородке.
Справился. Однако не передохнешь! Впереди еще более трудная и более ответственная часть работы: устранить дефект — отверстие в межжелудочковой перегородке. Оно располагается глубоко под тем самым мышечным валиком, который хотя теперь и иссечен, однако представляет собой серьезное препятствие, как бугор на ровном месте! И чтобы обнаружить отверстие, надо с силой оттягивать этот вал крючками...
Отверстие оказалось большим: 2x3 сантиметра. Здесь нужна заплатка. Без этого его края стянуть невозможно. Но сердце уже давно не получает крови. Хотя оно и охлаждено, все Же сердечная мышца страдает от кислородного голодания, тем более что температура тела несколько поднялась. Даю указание вновь подключить аппарат и продолжить охлаждение...
Как ни растягивай края раны, все равно получается узкая трубка, в глубине которой не только нужно отыскать края дефекта, но и прошить их. Я должен буду наложить десять- двенадцать швов, каждый из которых сам по себе проблема. Ведь там, в глубине, так легко прошить совсем не то, что нужно! А если ты, допустим, ошибся и прошил нервные центры, нормальный ритм работы сердца будет нарушен. Придется все расшивать, удалять все нитки, так как трудно определить, который из швов прошел по нервным волокнам...
Но вот концы ниток с иголками выведены наружу и уложены в строгом порядке. Теперь выкраиваю заплатку из прочного и не дающего вокруг себя воспаления материала, в данном случае — дакрона. Через ее край прошиваются все двенадцать нитей... Теперь начинаем погружать заплату на место и один за одним завязываем узлы — в той самой, пугающей глубине. Завязать надо прочно, чтобы между стенкой и заплаткой не


было зазора. А натягивать нитку особенно сильно нельзя, можешь прорезать мышцу сердца или порвать нитку. Замени-ка ее тогда попробуй! Намучаешься и время потеряешь...
Наконец и это преодолели... Опять запускаем систему искусственного кровообращения, проверяем герметичность заплаты. Все хорошо. Поступления крови из левого желудочка в правый нет! Порок устранен! Теперь — ушивать рану сердца... Но не тут-то было! После иссечения мышечного валика попытки стянуть края раны приводят опять к сужению легочной артерии. Если сшить так, снова воссоздадим порок!
Как быть? Наверно, единственный выход — заплата. Выкраиваю ее опять из дакроновой ткани, вшиваю в край разреза мышцы сердца. Две заплаты в одном сердце! Но благодаря этому сужения нет.
В теплообменник вместо холодной была налита теплая жидкость +40°. Кровь, проходя через этот аппарат, нагревалась и, поступая в организм ребенка, согревала и его. Датчики стали показывать повышение температуры во всем теле. И тут же откликнулось сердце! Дернулось, задрожало, стало биться бурно, но не в ритме, а беспорядочно...
Один электрод аппарата в виде лопасти — прямо на сердце, второй подложен под спину мальчика... Электрический удар... Еще один! Не только сердце, но и все тело ребенка подпрыгнуло и раз, и два... Сердце перестало так бурно и неравномерно сокращаться. Оно остановилось и как будто бы на минуту задумалось: что же делать?.. Затем последовало небольшое, но правильное сокращение... еще... еще... и сердце энергично заработало, сохраняя свой нормальный ритм! Если б было можно — наверно, ликуя, мы закричали бы «ура!». Ведь могло быть и по-другому. На операции у прославленного хирурга из Бостона профессора Харкена я видел, как после внутрисердеч- ной операции с охлаждением сердцебиение у больного никак не хотело восстанавливаться. Харкен раз десять применял электрический удар: он делал его двойным и даже тройным, и лишь после такой усиленной бомбардировки, когда хирург уже был в отчаянии, сердце все же заработало и сохранило нормальный ритм...
Мы не спешим отключать второе, «искусственное» сердце. Требуется убедиться, нет ли каких дефектов, которые надо исправить... Мышца сердца Глебушки расправилась и действует хорошо, но кое-где нитки все же прорезались, так как °на, мышца, от длительного кислородного голодания стала Дряблой. Приходится наложить дополнительные швы... Вынужден взять капроновую ткань и, прошивая ее матрасным швом, заштопать кровоточащие места...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
И не скоро еще будет окончена эта операция! Принимаем меры, чтобы ребенок мог справиться с внезапной нагрузкой: сначала, перед введением трубок в сердце, вводим в кровь гепарин — вещество, препятствующее свертыванию крови. Иначе мальчик сразу бы погиб от тромбоза. Но теперь следует кровь привести к норме: поскольку тромбы образоваться не могут, возникает опасность неудержимого кровотечения... Вводим антагонист гепарина. Тот и другой надо применять в самой точной дозировке — с учетом и веса больного, и возраста, и длительности операции...
Аппарат отключен полностью, отсоединены все шланги, соединяющие его с ребенком. Зашиваем рану грудной стенки... К сердцу подведена трубка для контроля — не будет ли кровотечения? Прекратили наркоз — и ребенок проснулся. Он узнал нас! Мы это поняли по его глазам... Значит, со стороны коры головного мозга осложнений у Глебушки нет.
Но радоваться рано! По дренажу течет крови больше, чем полагается. Наверно, несмотря на холодовую защиту, аппарат работал все же дольше, чем его мог перенести организм ребенка, и кровь сильно травмировалась. Чтобы восполнить потерю, переливаем кровь капельно... Видим, что это полумера. Даю указание перейти на прямое переливание. Донор уже ждет...
Минуты тянутся томительно. Поможет ли?
Помогло! Спустя некоторое время кровотечение прекратилось...
Как много озабоченных, встревоженных людей находятся сейчас здесь, около ребенка! Поздний час, их рабочий день формально закончился давным-давно, и не всем обязательно присутствовать в операционной, помогать хирургу. Но тревога за судьбу мальчика (который никогда даже не будет знать их имен!) задерживает врачей тут. Каждый из них справедливо полагает, что в критические моменты операции он может понадобиться, хоть чем-нибудь да станет полезен... И я снова и снова с чувством восхищения и благодарности думаю о них — скромных и настойчивых тружениках медицины, так называемых рядовых хирургах, которых в наших клиниках и больницах сотни, тысячи, десятки тысяч. Рядовые — они творят не рядовое, а выдающееся с точки зрения человеческих отношений дело.
В те дни, когда у нас в клинике в мучительных поисках рождалась методика сложных операций на сердце, таких как у Гены Жиганова и у Глебушки, все силы отдавали этому Антонина Владимировна Афанасьева, Инна Евгеньевна Депп, Ирина Игнатьевна Рупеко, Татьяна Оскаровна Карякина, Лидия


Ивановна Краснощекова, Александр Александрович Воронов, Валерий Николаевич Зубцовский, Сергей Сергеевич Соколов, Владимир Викторович Гриценко и многие другие, чьи фамилии по праву должны быть на страницах истории советской хирургии — среди других, столь же достойных имен...
В операции по спасению Глебушки, не считая дежурных врачей, медсестер и санитарок, было занято тридцать семь человек! В самой операции и после нее, когда, казалось, дуновение слабого ветерка могло навсегда унести еле теплившуюся жизнь шестилетнего ребенка... Они, врачи, не только своими знаниями, но — что важно — теплом своих сердец, тем, что, не считаясь со временем, отрывая его от собственной семьи, собственных детей, выходили Глебушку, других, подобных ему... и разве не прав я, страницами раньше утверждая, что в профессии хирурга заложена героика, что хирург по существу, если он по-настоящему предан профессии, — человек подвига?
Если же мы снова коснемся материальной стороны того, что было затрачено на проведение, к примеру, операции у Глебушки, то, видимо, нет нужды доказывать, что сама она, уход за ребенком, кровь, медикаменты и все другое обошлось государству очень дорого, в кругленькую сумму.
А в какой-нибудь клинике США операция на сердце — только она одна (без платы за содержание в больнице, лекарство и прочее) — обходится больному в несколько тысяч долларов... Тому я был свидетелем сам. Там, за рубежом, особенно сильно ощущаешь святую силу гуманизма русской медицины. Этим гуманизмом была проникнута вся деятельность русских земских врачей, уезжавших в глухую провинцию для служения больному человеку. И мы, советские медики, горды тем, что в условиях социализма своим бескорыстным и беззаветным служением народу подняли этот гуманизм на новую высокую ступень.
Я могу сказать себе, что прожитые годы прошли не впустую: мне выпала счастливая доля быть в рядах тех хирургов, которые искали новые пути в борьбе за жизнь и здоровье людей, искали и находили их! Это горе и слезы больных заставляли нас осваивать неизведанное, решать как будто бы неразрешимый вопрос: как помочь им?!
К хирургу люди приходят, лишь когда отягощены своим недугом. Они знают, что исцеление им может дать только операция. А это значит: боль, дополнительное страдание и угроза смерти под ножом. Как рождение ребенка не может быть без родовых мук, так и исцеление у хирурга — без болей и страданий, как бы заботливо и гуманно хирург ни подходил к больному. Если же он плохо знает свое дело или попросту
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
груб, равнодушен — страдания и боли удесятеряются. Поэтому особенно важно, чтобы хирург был тверд, но нежен, решителен, но заботлив и настойчив, однако эта настойчивость была бы мягкой и доброй. Без любви к больному (о чем не устану повторять и повторять!) нельзя быть врачом и тем более хирургом. У такого человека никогда не будет удовлетворения в работе, больные ему станут в тягость, и, хуже всего, они не найдут в нем того, кого хотели бы встретить...
Шестьдесят лет моей работы в хирургии связаны с лечением больных, сраженных самыми различными недугами. Жизнь и страдания некоторых из них я постарался описать на предыдущих страницах. Однако самых несчастных людей увидел, когда стал заниматься проблемой операций при пороках сердца. Больное сердце делает людей настоящими мучениками. Об этом — следующая глава. Об этом и о многом другом.
Глава 20 БЕДНЫЕ ЛЮДИ
Сердце определяет активность человека. Ему, маленькому, неутомимому и чуткому труженику, до всего есть дело.
Знаток наших языковых богатств Владимир Иванович Даль в своем «Толковом словаре» объясняет, что сердце — «представитель любви, воли, страсти, нравственного, духовного начала...».
Недаром же про отзывчивого, внимательного человека говорят: «Доброе сердце!» А про бесчувственного — «жестокосердый». При страхе — «сердце сжалось, екнуло»; справилось со страхом — «от сердца отлегло»; грустно — «сердце ноет»; взяли верх страсти — «сердце не стерпело»; нас растрогали — «сердце растаяло»...
Наш язык этим самым отразил и закрепил великую деятельность и великое значение сердца в человеческой жизни. Ничто — ни события, ни сказанное слово — не проходит мимо него!
И как же невыносимо тягостно становится человеку, когда он вдруг ощущает: его сердце отказывается работать. Тут физические страдания безмерно утяжеляются угнетенностью, если допустимо так сказать, души... Прикованность к постели, страх перед будущим — и так месяцы, годы... А сознание ясное, желания те же — жить как все, работать, радоваться, быть полезным своим близким, обществу.


Лежишь, а впереди никакого просвета... Операция? Врачи отказываются. Если бы они согласились!
И это «если бы...» я читаю в глазах тех, кто лежит сейчас в палате, тревожно и выжидательно смотрит на меня. Палата женская, на восемнадцать коек. Восемнадцать страдалиц, которые уже разуверились в том, что им могут помочь. Всюду — в больницах больших городов, в известных клиниках, на которые они надеялись, — был один и тот же ответ: возвращайтесь домой, берегите себя, операция не показана...
Идет обход. Вот на койке больная из Ленинграда. У нее большая печень, асцит, синие губы. Разве можно такую оперировать?! Ординатор докладывает данные анализов. Слушаю. Сомневаться не приходится: чистый митральный стеноз. Операция как таковая возможна, однако ее не проведешь из-за крайне слабого общего состояния больной. Говорю:
— Вам надо еще полечиться, окрепнуть. А главное, спокойно полежать... Долго... Несколько месяцев.
— Но если я выполню все ваши предписания, сделаете мне операцию? Вы не откажетесь от меня?!
Голос вот-вот сорвется на рыдающий крик...
— Нет, не откажусь. Как только исчезнет жидкость в животе, уменьшится печень, приходите. Будем оперировать.
Больная из Иркутска. Она лежит у нас уже месяца два. Условно готовится нами к операции. Если выйдет, конечно, из тяжелого состояния... Впервые сегодня с удовлетворением отмечаю, что ей лучше. Асцит уменьшился, синюшность тоже. Однако она еще тяжела. Очень. Но все ж, пожалуй, можно рискнуть. Говорю Лидии Ивановне: «Готовьте к операции! Через неделю будем оперировать».
У женщины на бледном лице такое счастье, будто ее одарили чем-то необыкновенным. Радуются за нее другие женщины в палате — тут все давно перезнакомились, знают Друг о друге все... А я в тысячный, наверно, раз думаю, как желанна и неистребима тяга к выздоровлению: сказал, что станем оперировать, и это воспринимается больной как счастье. А ведь она приговорена моим решением к огромному риску. По существу, подвергается смертельной опасности! И ликует. Много лет пребывавшая вот в таком ужасном для нее положении, она надеется, что операция возвратит ей все, что было отнято болезнью. О том, что во время операции может случиться трагичное, она не хочет думать. Человек жив надеждой...
Подходим к больной из Риги. Эта у нас полтора месяца, и сдвигов в лучшую сторону нет. Асцит небольшой, но одышка, синюшность. Стараюсь говорить как можно мягче:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


— Мы решили, что операция вам не показана. Полечим еще терапевтически, а потом поедете к себе в Ригу, продолжите лечение.
В палате тишина, которая вот-вот взорвется... И горькие рыдания больной, всхлипывания уткнувшейся в подушку ее соседки.
Сажусь на край кровати. Начинаю уговаривать. Женщина перестает плакать, отвечает мне прерывающимся голосом, и я слышу то, что приходится выслушивать чуть ли не от каждого безнадежного больного: «Лучше смерть, чем такая жизнь, как у меня сейчас... Я так жить не хочу... И не могу... Я не поеду домой... Если вы меня выпишете, брошусь из окна вашей клиники... Нет, это не угроза!»
Конечно, я отлично понимаю, что значат слова «лучше смерть»... Этот прием (часто даже бессознательно) используют, чтобы получить согласие хирурга на операцию. На самом деле смерть всегда страшит человека в любом состоянии. И больные, говоря так хирургу, не думают о смерти. Жить, только жить! А хирург, соглашаясь оперировать, тоже думает, что ему удастся сохранить человеку жизнь. Лишь так... Весь вопрос в том, обоснованна ли эта надежда.
Хирург, который больше знает и больше видел, всегда ближе к истине, чем больной, у которого только личные эмоциональные переживания и надежда, зачастую призрачная... Конечно, мы знаем, что бывали и случаи самоубийств безнадежных больных. Но чаще всего кончали жизнь самоубийством люди, страдающие невыносимыми, доводящими до безумия болями и, главное, потерявшие всякую веру в свое излечение... Поэтому мы всегда стараемся сохранить у заболевшего человека луч надежды на будущее, даже когда отказываем в операции, как сейчас.
Тем не менее, как бы больная ни питала надежду на хороший исход при операции, она все равно понимает, что если категорически отказываются ее оперировать, значит, тут действительно риск огромный. И — уже знаю это наверняка — даже сознание такого риска, угроза плохого исхода не отпугивает больных! Потому что на самом деле в теперешнем состоянии жизнь их невыносима, каждый новый день приближает мучительную гибель...
Вот и эта женщина из Риги... Посидел около нее, подумал— Ведь правда, выпишешь, уже ничего не останется для нее в этом мире. А может, и исполнит свою угрозу... Еще раз просматриваю все анализы. Операция, разумеется, если предпринять ее, на грани невозможного. Разум подсказывает: «Нельзя...» — а сердце заставляет: «Соглашайся...»


— Хорошо, — говорю, — будем оперировать.
И в палате — улыбки. Словно солнце заглянуло сюда...
Я иду к себе в кабинет. Здесь на столе — утренняя почта, среди других писем такие, что словно бы продолжают только что закончившийся разговор в палате.
«Очень прошу сделать мне операцию на сердце. Я обращалась во многие клиники, но мне везде было отказано по тем причинам, что они такой операции не делали. Сделайте ее первый раз мне. Пусть будет неблагоприятный исход, но Вы на мне научитесь и сможете оказать помощь другому, такому же, как я, несчастному человеку!» (Г.К. Ж-ва, г. Черемухово) «Вы не представляете себе, как это мучительно всегда чувствовать, что ты задыхаешься... Что все время нарастает ощущение, как будто петля сжимается на шее... Медленно, но упорно... Все туже и туже... И нет никакого спасения... Впереди только смерть...» (С. К-ян, г. Сухуми)
«Я понимаю, что Вы не можете гарантировать мне жизнь. Но я умоляю: оперируйте! Еще пол года-год, и я перестану бороться. Сил никаких нет». (3. Б-н, г. Чехов Московской области)
Кстати, с этой больной из Риги через год у нас произошла такая встреча: по просьбе профессора П. И. Страдыня я ехал в Ригу делать доклад о хирургическом лечении пороков сердца. Дело это новое, мало кто к тому времени проводил подобные операции. Результат не во всех случаях блестящий, и терапевты, которые также были приглашены на доклад, я знал, выражали довольно упорный скептицизм. Поэтому я решил на докладе продемонстрировать эту больную, прооперированную за год до того и которая к этому времени должна была уже окрепнуть.
Я написал ей письмо и попросил перед докладом показаться мне. Устроившись в гостинице, я вышел в вестибюль, и вдруг молодая, интересная, красиво одетая женщина бросилась ко мне и на глазах у всех обняла, обливаясь слезами радости. Оказалось, что это моя больная,
На конференции врачей она рассказала, что до операции в течение пяти лет не могла от кровати до кухни дойти без Длительного отдыха. А сейчас может бегать, танцевать, выполнять любую работу...
Из болезней сердца митральный стеноз особенно мучите- Лен. При нем получается срастание створок клапана и сужение °тверстия между левым предсердием и желудочком. Из-за это- Го кровь застаивается в легких, а в левый желудочек и в аорту ее поступает меньше, чем нужно. Одышка давит человека даже в покое, а при малейшем напряжении она уже непереносима,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Ф* БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
быстро появляются отеки, жидкость в животе... Больные оказываются прикованными к постели на месяцы и годы.
Приведу письмо, которое прокомментирую позже, М. Г. Ду- кач из г. Марганца. Майя Григорьевна и поныне живет там на улице Кутузова, работает в домоуправлении горкомхоза.
Это письмо она прислала в клинику нашей операционной сестре, и я ссылаюсь на него здесь с согласия обеих женщин.
«...Мне вернули жизнь, на которую я уже не рассчитывала, дали возможность ходить, свободно дышать и радоваться. А какое это счастье — свободно дышать! Я не в силах высказать всей своей благодарности, всех чувств, владеющих сейчас мною. Ведь слова очень бедны по сравнению с тем, что чувствуешь душой! Очень благодарю за возвращение меня в семью.
Коротко напишу о себе и о своей болезни. Быть может, Вы прочитаете это мое письмо в палате для таких же больных, какой была я, и оно настроит их на надежду...
Выросла я в семье рабочего. В 1941 году отец ушел на фронт и не вернулся. Мать осталась с пятью детьми и всех воспитала. В 17 лет, в год окончания 10-го класса, я заболела вирусным гриппом. С этого и начались мои страдания.
Когда через три года вышла замуж и у меня была беременность в 4,5 месяца, я попала в инфекционное отделение с гриппом, так как он принял хроническое течение (у больной, возможно, был ревматизм, но его трактовали как грипп), и врач в первый раз сказал мне: «Когда это вы успели получить такой порок?» Я была очень расстроена. Мне запретили рожать, но я врачей не послушала: очень хотела ребенка и была еще глупа, не знала той опасности, которая ждет меня. Вернее, я знала, но не хотела о ней думать.
В 1958 году родился сын — 4 кг 100 г. Я лежала в больнице почти два месяца. После родов у меня приключилось воспаление легких с экссудативным плевритом. И только благодаря врачам Максимович Г. Б., Билюнасу В. И., Соловьевой В. В. я осталась жива. Эти люди в городской больнице прилагали все свое умение и душу, чтобы спасти меня, и это им удалось. Я им тоже обязана своей жизнью.
В 1960 году, после пребывания в Одессе на курорте, мне стало немного лучше. В то время я уже знала, что делают операции на сердце, и спрашивала врачей, но мне говорили, что операции еще только начали делать, и мне не советовали. А состояние все ухудшалось.
В июле 1962 года у меня был приступ отека легких. Это случилось дома, и мгновенно. У меня появилась рвота, и сразу начали деревенеть руки и ноги! «Скорая помощь» приехала сразу, но ни кислород, ни уколы — ничего не помогало... Меня


привезли в больницу, и я пролежала тут два месяца. Состояние здоровья оставалось очень тяжелым, и моя сестра дала телеграмму в Киев. Ей ответили, что больную можно привезти на консультацию, и были указаны дни консультаций. Но сразу я не поехала, потому что не могла, а когда немного поправилась, меня повезли на консультацию. Профессора мы не видели, а его сотрудники в операции отказали, говоря, что операции я не подлежу, что у меня недостаточность кровообращения III степени. В медицине я ничего не понимала, но знаю, что тогда у меня не было асцита и отеков. Именно после Киева я потеряла надежду на свое выздоровление и перестала лечиться. Вот тут и появились сильные отеки. Брат мой заставил меня отослать документы в институт Вишневского, но оттуда я получила ответ, что операции такие только начали делать и результаты мало удовлетворяют наших хирургов. Меня снова отвезли в горбольницу, где я пролежала в очень тяжелом состоянии. Все же доктора Литвинок В. П. и Соловьева В. В. снова приложили все свое умение для того, чтобы выходить меня, и они снова спасли меня от смерти. Но я чувствовала, что это ненадолго.
Вот здесь я и решила написать письмо Федору Григорьевичу Углову. Это была моя последняя надежда. Адреса я не знала и написала просто: Ленинград, исследовательский институт, профессору Углову. Про него я много читала в газетах и журналах, но что попаду в Ленинград, признаюсь, не думала. Ведь мне везде отказывали, и я просто написала, чтобы у меня была какая-нибудь надежда. Но ответ я получила: потребовали выписку, снимки и ЭКГ. А через 20 дней мне пришло письмо, что я подлежу госпитализации и могу приехать. Вы не можете себе представить, какая для меня была это радость! Я считала себя снова спасенной от смерти.
Я обратилась к моему лечащему врачу по месту жительства За направлением, но мне категорически отказали. «Мы ведь в*с не посылали туда и направления давать не будем, — сказала врач. — Если вы сами добились, то поезжайте без направления. Мы вас в Киев возили, там вам отказали в операции. В Москву вы посылали свои документы, тоже отказали. А сейчас в Ленинград! Вы, наверное, хотите, чтобы нас сняли с работы?..» Ь°т такой был неприятный разговор, кончившийся моими
слезами.
Направление мне дала в городской больнице врач Соло- Вьева. Ведь только она не соглашалась с диагнозом из Киева и г°ворила, что у меня стеноз.
И вот мы с мужем поехали в Ленинград. В вагон поезда муж вНосил меня на руках, идти я не могла, задыхалась.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В клинике нас в этот же день приняли на консультацию, но в госпитализации отказали. Я ведь за дорогу очень отекла, была страшной, раздувшейся и как старуха лицом. Здесь мне тоже сказали, что «вам операция не показана, у вас асцит».
И снова почва, на которой я держалась, полетела у меня из-под ног. Ведь это была моя последняя надежда, и вдруг и ее потерять! Вот тогда мы с мужем решили во что бы то ни стало увидеть самого Федора Григорьевича, и если он скажет, что мне не показана операция, я поеду домой и буду спокойно ждать смерти. Но у него приемные дни по средам, а мы приехали в пятницу, да к тому же Федор Григорьевич должен был лететь в Москву. Так мне сказали. Я очень опечалилась. Я была почему-то уверена, что мне должны сделать операцию. И нам повезло! Один мужчина, он, по-моему, работал в гардеробе, выдавал одежду, посоветовал мужу, что как Федор Григорьевич будет спускаться по лестнице, пойдет домой, подойти к нему и спросить его...
Так и сделали. Он меня выслушал и сказал, чтобы завтра я пришла к нему в кабинет и он сам меня послушает. Назавтра он принял нас, выслушал внимательно и сказал, что сейчас мне помочь нельзя ничем, потому что у меня асцит, что я должна ехать домой и лечиться. А потом, месяца через три, меня вызовут и сделают операцию. Я спросила: а показана ли мне операция? Он ответил, что мне обязательно надо делать операцию, но сначала надо подлечиться. Этими словами он как будто вылечил меня сразу. На его вопрос, почему раньше не лечилась, я рассказала, куда ездила и что мне везде отказывали.
Тут я стала очень просить, чтобы меня сразу положили в клинику, а потом прооперировали, а то я не доеду домой, такая беспомощная, и профессор согласился. Так я попала в клинику Федора Григорьевича Углова. Меня начали обследовать и лечить, но через 18 дней у меня начался смертельный приступ отека легких, и только благодаря тому, что я была здесь, в клинике, меня спасли. Уехала б отсюда, этого б письма сейчас не писала. Вы, конечно, помните все это. Сначала дежурный врач, а потом срочно приехавший мой лечащии врач, Егиазарян В. Ф., чудом вернули меня уже с того света. • И какое-то странное спокойное чувство было у меня: знала, что здесь я не умру. Я очень верила людям Федора Григорьевича, и моя вера не прошла мимо. Через три дня меня взяли на операцию, которая была трудной, но прошла хорошо- Как только я открыла глаза и увидела Федора Григорьевича, я очень обрадовалась. Я знала, что уже буду жить. После операции, конечно, в самом начале было тяжело, но потом все легче и легче. А через год я уже чувствовала себя совсем хоро¬


шо. У меня были, правда, обострения, но после лечения опять становилось хорошо.
Снова открыв для себя жизнь, какой она должна быть для человека, я поступила заочно учиться на бухгалтера. Сын мой учится во втором классе. Муж работает шофером и тоже учится. Я так рада, что уже не лежу в больнице по три месяца, как это было до операции! А Федору Григорьевичу сколько буду жить, столько буду благодарна. Ведь я после того, как должна была умереть, прожила вот уже три года так, как мне хотелось, и надеюсь жить дальше. А мне хотелось, чтобы сын мой подрос и чтобы я смогла свободно дышать и ходить так, как ходят люди, а не ползать. И все мои желания сбылись!»
Я привел это письмо полностью, опустив лишь два-три абзаца, в которых Майя Григорьевна слишком уж восторженно написала обо мне. Привел его как человеческий документ, искренности и суровой правде которого можно доверять. И еще потому, что оно во многих отношениях поучительно, перекликается с большинством других писем от больных, которые мы получаем сотнями.
Тут, в строчках М. Г. Дукач, наглядно вырисовывается отношение больной к операции. Ей отвечают из самых авторитетных клиник страны, что «операция не показана», не берутся ее проводить потому, что «результаты мало удовлетворяют... хирургов» (а это значит — очень высокая смертность), однако больная продолжает настойчиво искать того, кто все же согласился бы сделать ей эту операцию! И когда я сказал, что буду ее оперировать, она так обрадовалась, что, по ее признанию, хирург «как будто бы вылечил меня сразу...». Вот она, всесильность надежды у сердечных больных! Можно себе представить, как они страдают, если идут на смертельный риск с такой охотой!
Это письмо характерно и в другом отношении.
Женщина тяжело больна, по существу обречена. И она всюду ищет спасения. Слабо замерцала вера в избавление от не- Дуга: приглашают в далекую клинику. Она хочет ехать туда... Но нет! Ей не дают направления, и кто? Лечащий врач! Идет вопрос о ее жизни, но больная должна выполнять волю того, Кто далек от настоящего участия и заботы о ее судьбе! Не чудовищно ли?
У нас в клинике, как, впрочем, я думаю, и в других, суще- ствует неписаный закон: всех тяжелых больных, когда они на т°и самой грани — «или... или...» — полагается показать профессору.
К сожалению, по некоторым причинам, которые порой и объяснить-то невозможно, это правило иногда нарушается.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА _|^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
То ли врачи очень уверены в себе, считают, что они не могут ошибаться, и поэтому берутся решать за профессора; то ли они делают это по небрежности, пребывая в каком-то минутном равнодушии.
В письме М. Г. Дукач сжато изложена чуть ли не повесть о печальной судьбе больной женщины... Сколько мытарств, переживаний, слез, отчаянья, пока случайно больная не попала туда, где к ней более внимательно отнеслись и постарались сделать все возможное. И сразу судьба ее резко меняется! И это, конечно, не потому, что она попала именно ко мне, что я лучше других. Нет! Наверно, и у нас в клинике на каком-то этапе изучения подобных больных бывали случаи, когда поспешный отказ убийственно действовал на больного, он шел от нас еще куда-то на поиски другого, более сердобольного, по его мнению, профессора...
А молодые помощники обязаны не ограждать профессора от больных, чья жизнь находится в опасности, а при каждом случае отказа консультироваться со своим наставником. Ведь там, где ассистент видит всю тщетность хирургического вмешательства, опытный хирург может отыскать потаенный, скрытый резерв для проведения опасной, но все же дающей шансы на спасение человека операции...
Но вернемся к разговору о митральном стенозе. Сущность операции при нем заключается в том, что хирург, вырезая отверстие в ушке левого предсердия, вводит в него палец и, нащупав там суженное митральное отверстие, разрывает сращения между створками. Затем он зашивает отверстие в ушке левого предсердия. Кажется, все ясно и просто... Кажется!
К первой такой операции я начал себя готовить задолго до того, как к нам в клинику поступила больная с этим неду- гом. Читал, ходил в прозекторскую, работал в эксперименте... И все же никак не мог до конца отчетливо представить, как пойдет операция... Больные, которых я видел в терапевтических клиниках, были в крайне тяжелом состоянии. Как можно делать им какую-нибудь операцию? Как вообще можно сердие держать в руке, надрезать его, вводить в него палец и оно не должно остановиться?!
Установили контакты с терапевтической и кардиологи- ческой клиниками, чтобы совместно выработать показания к операции. Но пользы это не принесло. Там так же, как и у нас, не знали, каких больных можно оперировать, а какик нельзя. Терапевты советовали нам брать на операцию обре' ченных больных, тех, у кого уже не оставалось никаких резер' вов не то что для операции, для жизни. Но мы понимали: это грозит нам поражением.


И все же не устояли, согласились... В клинику была принята женщина лет тридцати пяти с одышкой, синюшностью, большой печенью, водянкой живота. Все свидетельствовало о последней стадии сердечной недостаточности... Забегая вперед, скажу, что таких больных мы не могли оперировать даже позднее, когда кое-чему уже научились и у нас был налажен хороший наркоз. А в то время наркоз у нас никуда не годился, и я думал, что, может быть, под местной анестезией операция будет для больной более безопасной. Так же, как при перикардите...
И сейчас, лишь вспомню ту, нашу самую первую операцию, мне становится стыдно за мои наивные суждения по поводу обезболивания... А готовился к ней, как и обычно, тщательно. Но, судя по тому, какую явно неоперабельную больную взялся оперировать, можно понять, что многое в этой операции казалось мне проще, чем предстало на самом деле! Возможно, виною тому два обстоятельства. Первое, что мне удалось с успехом прооперировать несколько столь же тяжелых больных при перикардите и я был более самоуверен, чем следовало бы. Второе, что в литературе совсем не освещались вопросы показаний, противопоказаний и осложнений во время таких операций...
Короче, взял я больную с митральным стенозом и стал делать ей местную анестезию, а женщина так плоха, что лежать не может — задыхается... Мне бы вовремя одуматься и отложить операцию, а я, придав больной полусидячее положение, продолжал начатое... Вскрыл грудную клетку и подошел к сердцу. Оно большое, но биение его слабое, еле заметное... Врач, сидящий у изголовья больной, с тревогой сообщил: «Давление резко упало, пульс почти не определяется!»
А я и сам по сердцу больной вижу, что у него затухающие сокращения... И как только вскрыл перикард и захватил в отщип Ушко, сердце остановилось! Сразу же начал его массировать, котя сознавал, что при суженном отверстии массаж цели не Достигнет... Одной рукой массирую, другой отсекаю верхушку Ушка и ввожу палец в предсердие! Впервые мой палец оказался в сердце! Как ориентироваться там, в глубине?! Предсердие большое, палец едва достигает его стенок. Нащупал какое-то °тверстие, решил: вот то, что мне надо... Начинаю надавли- Вать на край и понимаю: не то! Это устье одной из легочных Вен- Палец продолжает искать митральное отверстие... Вот °«о, наконец-то! Диаметром не больше, чем в полсантиметра! ^ ведь при норме должно быть около четырех сантиметров! Пробую разорвать комиссуры. Оказывается, это нелегко, сле- Дует употребить большое усилие, чтобы они поддались. Вот
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
разорвал одну, вторую... Чувствую, что отверстие расширено достаточно...
И в то время, когда палец правой руки работал в сердце, левая продолжала массировать его. А наложив зажим на ушко, я делал массаж уже двумя руками, энергично, упорно, без устали. Сердце молчит! Пропускаем электрический ток. Безрезультатно. Снова, опять ничего...
Более часа оживляли больную, однако работу сердца восстановить не удалось...
Все мы были потрясены этим, и целый год прошел, прежде чем оправились от переживаний того дня, стали думать о новой операции. За этот год я подробно изучил всю доступную литературу по митральному пороку и подверг тщательному анализу свою собственную ошибку. Мне стало ясно, что печальный исход был здесь почти неизбежен, если учесть уровень знаний, с которыми шел на операцию. Тут я, несомненно, находился в плену иллюзий, полагая, что эта операция во многом сходна с теми, что уже делал.
Однако в данном случае исключительно трудной была диагностика. И особенно сложно было отличить стеноз от недостаточности митрального клапана! Ведь у этих больных редко встречается так называемая чистая форма того или иного порока. Чаще всего бывает так, что ревматический процесс вызвал, с одной стороны, разрушение створок, с другой — их сращивание. Приходится говорить о комбинированном митральном пороке.
Когда же встает вопрос о хирургическом лечении, нужно твердо установить, что же тут преобладает. Это весьма важно. Если стеноз, надо делать операцию и рассекать комиссуру- Если недостаточность, больные подлежат терапевтическому лечению, так как в ту пору операции при этом пороке еще не делались...
Но чем больной тяжелее, чем болезнь у него более запущу на, тем труднее поставить правильный диагноз! Это стало для нас вскоре Проблемой номер один, над которой мы работали очень долго и в решение которой вложили немало усилий, энергии и нервов!
Чтобы точно определить, имеется ли преобладание стеноза, требовалось проникнуть в левое предсердие: измерить там давление и записать кривую его колебаний... Лишь такая запись покажет с большой точностью, надо ли брать больного на операцию. Но как проникнуть?! Таких путей нет. Некоторые хирурги за рубежом и у нас пробовали попасть в просвет левого предсердия длинной иглой через грудную стенку и плевральную полость, минуя легкое, пищевод и нижнюю полу*0


вену. Но этот способ, как постепенно выяснилось, давал очень много осложнений. А вскоре мы узнали, что в некоторых клиниках США испытывается трансбронхиальный метод пункции левого предсердия. У нас в стране его никто не применял. Сущность его заключалась в том, что больному под местной анестезией или под наркозом вводился бронхоскоп в трахею и там, у места его отхождения, стенка левого бронха протыкалась, и игла попадала в левое предсердие. Через полую иглу вводился тонкий катетер и с его помощью записывалось и измерялось давление...
Разумеется, это было крупным шагом и большим достижением в вопросах диагностики пороков сердца. Овладев этим методом, совершенствуя его, чтобы был еще безопаснее для больных, мы стали применять его широко. Однако и при нем случались серьезные осложнения.
Однажды вызывают меня в лабораторию. Один из врачей при проведении такого исследования, стараясь попасть в аорту, ввел тонкий катетер слишком глубоко, и катетер внутри сердца завернулся в виде петли, а при подтягивании образовал узел, который никак нельзя было извлечь из сердца!
— Попробуйте подтянуть иглу и катетер вытянуть через стенку бронха без иглы, — охваченный тревогой, посоветовал я.
— Пробовал, но узел не выходит!
Что делать? Идти на операцию и извлекать катетер, специально для этого вскрывая сердце?! Но ведь поданным исследования, эта больная операции не подлежит, а любое вскрытие грудной клетки и сердца в то время представляло большую опасность!
Врач еще раз подтянул... и вдруг катетер надорвался, да так, что небольшой его отрезок остался в сердце! Мы похолодели...
Несколько дней были начеку, готовые в любую минуту сделать женщине экстренную операцию... Однако, к нашему Удивлению, больная никак не реагировала на это осложнение. А в литературе мы нашли подтверждение, что такие осложнения уже наблюдались и тяжелых последствий не было. Это подействовало успокаивающе.
^ Продержав больную несколько недель в клинике, проведя еи курс терапевтического лечения, мы выписали ее домой... ВРачу же было дано указание все время вести за нею наблюдение. Однако он, получив два раза сообщение, что больная чувствует себя хорошо, перестал интересоваться ее судьбой. ^ через полтора года мы получили печальное сообщение, что Женщина умерла и патологоанатом, производя вскрытие, об- НаРужил в предсердии небольшой кусочек катетера...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Больная скончалась от ревматического процесса, но полностью исключить влияние катетера мы не могли. Это стало для нас грозным предостережением: видели, что нужно искать способы, исключающие повторение подобных трагических неожиданностей... Тем не менее, учитывая большое значение внутрисердечных исследований, этот метод не оставили, лишь продолжали его улучшать.
Однако по мере поступления к нам больных с более сложными заболеваниями и этот метод не мог полностью нас удовлетворить. Бывают такие случаи, когда нужно измерить давление как в правом, так и в левом предсердии... Ломали головы: как быть тут? И опять помогло сообщение в медицинском журнале: некоторые хирурги учатся проникать в левое предсердие через правое! Мы принялись сами изучать этот вопрос экспериментально и анатомически. Стало ясно, в некоторых случаях такой метод незаменим. А сущность его в том, что хирург берет иглу длиной шестьдесят один сантиметр со слегка изогнутым краем, одетую в тонкую резиновую трубку, и она вводится через правую бедренную вену до правого предсердия... Там резиновая трубка слегка подтягивается, конец иглы, следовательно, обнажается, и им осторожно нащупывают овальную ямку — самую тонкую часть межпредсердной перегородки. Легкое надавливание на иглу, и она протыкает перегородку, попадает в левое предсердие. Тогда-то по игле вводится катетер в предсердие, а оттуда — в желудочек, и так производятся все необходимые записи. Если надо, то через катетер можно ввести и контрастное вещество.
Сложно? Конечно. Зато все эти методы в сочетании с обычным выслушиванием тонов сердца (чему я вынужден был специально учиться) позволили нам поставить дело точного диагноза на довольно высокую ступень. Известно: кто хорошо диагностирует, тот хорошо и лечит!
В это время к нам в клинику поступила больная Татьяна Градусова двадцати лет. Общее состояние Тани было очень тяжелое. Поэтому мнение было одно: делать ей операцию на сердце ни в коем случае нельзя.
Таня рассказала, что давно чувствовала большую одышку, из-за нее оставила работу и редко выходила из дому. А в этот выходной, поехав с родителями на дачу, она решила немного покопать огород, но сразу же почувствовала себя плохо... Начался неудержимый кашель, появилась пенистая мокрота, которая через некоторое время перешла в кровохарканье.
Назначив ей сердечные, а также кровоостанавливающие, мы лечили ее два месяца, все время строго выдерживая в постели. Самочувствие Тани постепенно улучшалось, появилась


возможность обследовать ее более детально и глубоко. Выявили у нее резкий митральный стеноз. Излечение без операции невозможно. Отсрочка же приведет к тому, что бессилен окажется и хирург... Впрочем, даже теперь операция настолько опасна, что мы не решались за нее браться, не забывая про недавний печальный случай. Таня же и ее родители настаивали на операции, тем более что им и раньше говорили, что только она способна излечить... Однако я колебался, боясь повторения трагедии.
Между тем длительный постельный режим (уже шел четвертый месяц пребывания Тани в клинике) удивительным образом и, главное, неожиданно для нас сказался на девушке очень хорошо: у нее в покое исчезла одышка, не было уже жидкости в животе, резко сократилась печень, уменьшился отек легкого, полностью прекратилось кровохарканье. Мы были поражены таким действием постельного режима, потому что — по всем терапевтическим правилам — подобных больных следует, наоборот, быстро поднимать с постели, прописывая им активный режим.
Терапевты так и поступают всегда. Здесь же только длительный покой буквально изменил больную.
И опять не без колебаний я все же поддался на уговоры близких Тани и ее самой...
Никогда, кажется, не волновался так — места себе не находил. Порой ловил себя на том, что отвечаю кому-то, даю распоряжения, а в сознании, заслоняя все другое, она, предстоящая операция, — первая внутрисердечная, да еще после неудачной попытки!
...Легкое оказалось резко переполненным кровью. Плотное, как печень, маловоздушное. При попытке сдавить его почти не уменьшалось в объеме, а это затрудняло подход к сердцу! Само сердце увеличено, но сокращения у него хорошие. Спрашиваю у анестезиолога:
— Как давление?
— В пределах нормы. Снижение небольшое.
Это обнадеживает: само вскрытие обошлось без падения кровяного давления! Чтобы уменьшить реакцию сердца на прикосновение, ввожу раствор новокаина в перикард и некоторое время выжидаю... Затем вскрываю перикард. В разрезе показывается большое, напряженное ушко. Захватываю его зажимом за край, а на его основание кладу мягкий отщеп. Отсекаю край ушка... Каждое прикосновение к сердцу Тани вызывает во мне волну напряженного ожидания: а вдруг оно Становится?!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Все подготовлено к основной части операции — расширению отверстия... Снова спрашиваю:
— Как больная?
— У больной пульс частит! Давление снижается!
«Вот оно, — думаю, — началось!..»
Симптомы грозные, но остановить операцию нельзя. Пока отверстие не расширено, все наши мероприятия по поднятию сердечной деятельности будут бесполезны... Обрабатываю палец, смазываю его сначала йодом, а затем вазелиновым маслом, чтобы на пальце не образовались тромбы, вставляю его в предсердие... Никак не могу нащупать отверстие! И волнуюсь, и опыта еще нет... Вот, кажется, оно! Какое маленькое, даже кончик пальца не входит, не больше шести-семи миллиметров в диаметре!.. С силой надавливаю на его край, рву ко- миссуру... палец свободно проходит в отверстие... Может быть, надо расширить его побольше?! Но нет! Наркотизатор подает тревожные сигналы: давление упало совсем резко! Я и сам вижу, что сердцебиение очень частое, того и гляди перейдет в фибрилляцию, а за ней — остановка сердца... Извлекаю палец из предсердия, на ушко накладываю зажим и решаю сделать легкий массаж. Однако едва прикоснулся к сердцу, оно сразу же остановилось! Мелкие подергивания мышцы... Это смерть!
По-моему, кто-то из помощников даже вскрикнул. Мне не до эмоций. Что-то надо делать! Приступаю к массажу сердца. Дать питание мозгу, иначе через три минуты умрет кора, и тогда что бы ни делали, все будет бесполезно!
— Усильте подачу кислорода! Адреналин в сердце! (Это наше последнее средство!) Переливайте кровь сильнее! В две вены! Приготовьте введение крови внутриартериально!
Массирую пять... семь минут... Неужели и на этот раз смерть на операционном столе?! Теряем человека — и такой, значит, по только начинающемуся делу удар, что оправиться после него будет нелегко. Но главное, человек и жизнь, жизнь и человек... Таня Градусова! Еще секунды ее жизни. Уже секунды. Если не сделаю сейчас чего-то особенного, она умрет! Массаж не помогает. В подобных случаях некоторые хирурги применяют электрический разряд с помощью специального аппарата — дефибриллятора. Но у нас его еще нет... Что же делать? Что? И мгновенная, как озаренье, мысль: а если применить прямой электрический удар без аппарата? Такого никто еще не делал, невозможно предугадать, что из этого получится, но это лучше, чем просто смириться... Практически Таня уже несколько минут мертва, жизнь поддерживается только массажем!
Говорю анестезиологу:


— Срочно принесите электрические провода, зачистите их на концах... Заверните весь провод в стерильное полотенце, дайте мне!
Тот, кажется, понял, на что я иду, выполнил быстро и точно... Беру один конец провода с обнаженными усиками в руку, второй конец прошу вставить в розетку. Напряжение в электросети 127 вольт... Физиологическим раствором смачиваю салфетки и накладываю их на сердце Тани с двух сторон. К салфеткам прижимаю обнаженные провода.
— Со счетом три, — говорю наркотизатору, — включите рубильник и выключите как можно быстрее, через долю секунды! Поняли? Итак... приготовились... раз... два... три!
Электрический удар! Вспышка, ослепительные искры! Фибрилляций нет... А если сердце не фибриллирует, его уже никак не заставишь работать! Но что это? Легкое сокращение сердца! Второе... Через секунды — третье... И... сердце забилось! Бурно... весело (начал действовать адреналин)!
В операционной — тоже бурное оживление. Приведя свои нервы в порядок, тут же попросил всех успокоиться... Ничего не предпринимая, даю сердцу возможность поработать несколько минут вот так, в открытом виде. Что за чудесные мгновенья в моей жизни!.. Очень нежно прикасаясь, ушил рану ушка, перикарда и рану грудной клетки... Сердце Тани бьется без перебоев. Давление тоже держится. Усиленно подаем кислород, вводим обезболивающие, сердечные, кровь... Сокращения сердца полные, давление нормальное!
Когда состояние больной уже не внушало опасения, вышел из операционной, оставив там помощников и наркотизатора. Сил хватило на несколько шагов — до подоконника... Присел на него выжатый до предела и... такой счастливый, каким, наверно, давно не был.
Санитарка прямо сюда приносит мне чай.
— Шампанское не предусмотрели, — говорю ей. — Не чай, шампанское!
— Ой, Федор Григорьевич, вы ж не выпиваете! — смеется она.
— Мало ли что! Человек родился... Заново... во второй раз! Как же без шампанского?
— Нуда, — машет рукой пожилая санитарка, — они у вас тут каждый раз по новой рождаются... сколько!
— Нет, Васильевна, это не то, как всегда... это...
Как объяснишь?! На это ведь тоже силы нужны. Возвращать в операционную...
А наутро у больной внезапно выявляется картина послеоперационной пневмонии! Дополнительная нагрузка на больное
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
сердце, еще не оправившееся после операции и такого тяжелого испытания!
Много нелегких дней и ночей провели мы возле Тани, пока постепенно — очень медленно — она не стала поправляться. Через месяц уже понемногу ходила, а еще через полтора мы смогли выписать ее из клиники.
Как и другие — вышла от нас и... затерялась в оживленной людской толпе! Жизнь звала ее...
Правда, эту больную, Татьяну Градусову, мы не хотели терять из вида, и по нашим вызовам она много раз бывала у нас. Последний осмотр провели через шестнадцать лет с момента операции, день в день. Когда-то почти полный инвалид, нынче она в добром здравии, имеет мужа и детей, работает в одном из учреждений Ленинграда...
Когда осенью 1954 года я был на Международном конгрессе анестезиологов в Гааге и выступал с докладом об обезболивании при митральной комиссуротомии, то рассказал об операции у Татьяны Градусовой, сославшись на то, что аппарат испортился. Совершенно неожиданно для меня сообщение вызвало оживление в зале. Меня буквально забросали вопросами, а в конце дискуссии председательствующий, парижский профессор Югенар, сказал, что это единственный случай, ничего подобного в мировой медицинской литературе еще не было описано. Он дал высокую оценку находчивости хирурга и тепло поблагодарил меня за несомненную полезность сообщения...
По степени сердечной недостаточности хирурги подразделяют больных митральным стенозом на пять стадий. При первой стадии обычно не оперируют — из-за хорошего состояния самих больных. При второй и третьей, когда болезнь уже приносит мучения, операция показана и осуществляется с относительно небольшим риском: смертность около пяти процентов. Четвертая стадия — болезнь запущена, операция очень опасна: по данным разных авторов, смертность колеблется от пятнадцати до сорока пяти процентов. В пятой же стадии — крайняя степень сердечной недостаточности, и почти никто из хирургов в то время не брался таких больных оперировать. Между тем именно они страдали больше других и больше, чем кто-либо, нуждались в нашей помощи!
После первой успешной операции нам в клинике удалось провести еще несколько похожих — у очень тяжелых больных. И все с благоприятным исходом! В газетах «Известия», «Советская Россия», «Ленинградская правда» и других тут же появились репортажи о том, что мы оперируем тех, кого хирурги


других медицинских учреждений признавали неоперабельными... Эти статьи с громкими названиями вроде таких: «Возвращение к жизни», «Сердцу дали свободу», а также наши научные статьи, попадавшие к врачам далеких городов и окраин, создали нам большую популярность. Сразу же в клинику хлынул поток отчаявшихся в своем исцелении больных, как было до этого с легочниками. Кроме того, почта приносила сотни, тысячи писем с просьбами разрешить приехать на операцию! Каждый больной, как правило, о своей болезни писал подробно, поражая нас медицинскими познаниями. И поскольку у нас в штате не было секретаря, переписка с больными выросла в целую проблему. А не отвечать нельзя. Мы же понимали, с каким нетерпением ждали нашего ответа, выкраивали на это ночные часы да те редкие свободные минуты, что выпадали нам...
Конечно, тяжелые больные требовали к себе внимания в десять раз больше, чем обычные больные, и уход за ними должен был быть особенный, а штат оставался тем же самым! Когда в клинике один-два таких — это еще ничего. Но если тяжелых половина из общего числа больных, персонал сбивается с ног, на плечи каждого ложится столько дел и обязанностей, что работай по двадцать четыре часа в сутки — со всем не справишься. По этой причине, разумеется, кое-кто из медсестер и нянечек уходил от нас, искали для себя место поспокойнее. Оставались те, кто понимал большие задачи клиники и дорожил коллективом.
И мы теперь знали: чтобы вывести больных из тяжелого состояния, решающее значение имеет строгий постельный режим, причем такой, который проводится несколько месяцев, порой даже полгода и больше. Столь длительного режима нигде до нас не применяли и, вероятно, кое-кто вообще относился к нему скептически. Мы же находили в нем спасение Для больных и какой-то выход для себя...
И наша методика — а мы упорно и настойчиво применяли ее к тем больным, от которых отказались в других клиниках, — не только давала нам возможность брать их на операцию, но, что важно, позволила резко снизить смертность у этой группы. Достаточно сказать, что при четвертой-пятой стадиях заболевания мы снизили смертность уже к началу шестидесятых годов до тех цифр, которые обычно имели для больных второй и третьей стадии, то есть в три — пять раз!
Но чего все это стоило! Какого терпения, какой настойчивости! «Борьба с сердечной недостаточностью'— это не для хирургов. Наше дело лечить хирургическими методами. Если Может больной вынести операцию, брать его в клинику, не
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЛ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОЛ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
подходит — выписывать!» — так рассуждали многие хирурги. Так с упреком в голосе говорили мне даже некоторые из моих помощников, измученные некончающимися заботами по выхаживанию больных, когда, по существу, никаких особых условий для этого у нас не было. Большинство же отлично сознавало, что делаем, и лучшей наградой нам было то, что сотни людей, казалось бы совершенно безнадежных, мы возвращали к нормальной жизни! И если у нас, например, в 1961—1963 годах смертность больных при четвертой-пятой стадиях заболевания составляла всего шесть процентов, то в других лечебных учреждениях она доходила до сорока пяти процентов только при четвертой стадии. Это подтверждало: мы на правильном пути!
И естественно, вскоре мы имели все основания считать, что накопили хороший опыт в операциях при митральном стенозе. Многих хирургов отпугивали больные четвертой и особенно пятой стадии, поскольку при операции у них поджидали самые разнообразные осложнения.
Так, в сердце этих больных часто бывает склерозирован- ное ушко, войти пальцем в которое или невероятно трудно, или вовсе невозможно. Попытки во что бы то ни стало ввести палец оканчиваются разрывом ушка и предсердия с тяжелым кровотечением... Кроме того, у больных с запущенным заболеванием, как правило, комиссуры очень плотные и крепкие, никак не поддаются разрыву. Сильное же надавливание может привести к остановке сердца, работу которого не всегда после этого можно восстановить! Если же для разрыва спаек применить внутри сердца специальный нож, им легко рассечь не только комиссуру, но и створку клапана, что приведет к его недостаточности, то есть к тяжелому пороку! Есть чего бояться!
Но среди этих осложнений особенно опасны эмболии сосудов головного мозга. У больных, длительно и тяжело болеющих, часто образуются сгустки или тромбы внутри предсердия и ушка. А эти тромбы во время операции могут отскочить от стенки и, попав в сосуды головного мозга, привести к параличам, а то и к смерти больного! Такие осложнения, кстати, наблюдаются у больных и без операции. Но во время операции опасность неизмеримо возрастает... Причем это страшное осложнение обрекает человека если не на смерть, то на пожизненную инвалидность!
Понятно, при первых же наших операциях эта проблема встала в полный рост — приходилось искать пути для ее ре' шения. Поэтому испытывали и проверяли самые различные способы предупреждения, пока в конце концов не добились хороших результатов... Подготавливая больных к операции по


определенной схеме, давали им лекарства, снижающие свертываемость крови. Этим мы уменьшили количество эмболий в двадцать раз, что практически совершенно устраняло возможность такого рода неприятностей!
Когда меня пригласили участвовать в научной конференции торакальных хирургов в Филадельфии (1961 год), я прочитал там доклад на эту тему и поделился нашим опытом. Тут же доклад был напечатан в одном из ведущих американских журналов, и, возвратившись в Ленинград, я стал получать сотни писем от хирургов всех стран с просьбой выслать оттиски данной работы. Чувствовался огромный интерес к этой серьезной проблеме.
В нашей клинике свыше тысячи человек подверглись операции при четвертой и пятой стадиях заболевания. Домой они вернулись полноценными людьми.
И работа по усовершенствованию методов операции продолжалась не ослабевая. Оперировали мы теперь надежно, научились справляться с любыми осложнениями... А по мере того, как расширяли диапазон операций на сердце, к нам все чаще стали поступать или приходить на консультацию сердечники. Среди других появились больные с инфарктом или с сердцем в предынфарктном состоянии. И поскольку последних было особенно много, а лечить их и предупредить инфаркт почти никто не умел, нам пришлось изучить и этот вопрос. Мы стали применять загрудинные блокады и у многих сотен людей предупредили развитие такого грозного заболевания, каким является инфаркт миокарда.
Успехи в лечении подобных больных еще больше усилили поток желающих побывать в нашей клинике, сердце болело У многих, а участковые врачи не всегда могли поставить правильный диагноз. Вот и искали люди помощи у хирурга, полагая, что тот, кто может разрезать грудь и пощупать сердце Рукой, легче определит болезнь, чем тот, кто просто слушает трубочкой...
Глава 21 БЕРЕЧЬ, ЧТО ИМЕЕМ...
Многие годы больные с митральным пороком сердца, причем в четвертой или пятой стадии, были в центре внимания нашей клиники.
Подготовка таких больных к операции, как уже рассказы- валось, требовала долгих месяцев самого тщательного ухода
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЛ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
и квалифицированного лечения. А после операции, в силу разных осложнений, забот с ними было не меньше. Чтобы твердо поставить подобного больного на ноги, дать ему жизнь и освободить от страдания, нужно иметь громадное терпение и время.
Однако не каждый хирург может позволить себе такое: держать больных, не выписывая из клиники и не оперируя, по нескольку месяцев. Ведь он находится под неослабным контролем медицинских администраторов, которые, к горькому сожалению, за цифрами отчета порой перестают видеть людей и их нужды. Они начинают нажимать на хирурга, обвинять его в своеволии, требовать выполнения среднего койко-дня... Хирургу и так тяжко, он в постоянном нервном напряжении — ведь у этих больных в любой час дня и ночи могут возникнуть осложнения, которые потребуют немедленной операции или многочасовой борьбы за жизнь, а тут эти нападки! Как будто бы не несчастный, по сути обреченный человек занимает койку в палате, а он сам, хирург! Упрекают его.
Кроме того, сама хирургическая работа с этими больными часто не дает врачу удовлетворения из-за слабых результатов... У такого больного после длительного кислородного голодания наступают изменения в мышце сердца и в некоторых других органах. Операция сделана, с невероятными трудностями отверстие расширено, но у человека остаются почти те же явления сердечной недостаточности, что и до операции! И все потому, что сама мышца сердца пришла в негодность...
Можно было понять, почему большинство хирургов, которые занимались проблемой оперативного лечения митрального стеноза, отказывались от тяжелых больных. Работа затрачивалась огромная, применялись героические усилия, чтобы человека вылечить, а в итоге удавалось спасти лишь небольшой процент таких больных, да и то часть их ненадолго. А тут к тому же отсутствие понимания и поддержки со стороны администрации!
Хорошо еще, что союзным и республиканским министерствами руководили люди с государственным умом, такие как Е. И. Смирнов, С. В. Курашов, Н. А. Виноградов, В. В. Трофимов, которые шли навстречу новаторам, поддерживали наши начинания. Ни один из них, кстати заметить, не использовал своего служебного положения, чтобы в ущерб другим оборуД0" вать как нельзя лучше свою клинику, чтобы самому объездить весь мир... Они прежде всего стремились создать благоприятные условия каждому из активно работающих специалистов всем нам! Они заботились о развитии научного обмена между учеными разных стран, и это в немалой степени способство¬


вало тому, что в сравнительно короткий срок успехи нашей торакальной хирургии получили широкую известность.
Характерной особенностью русских ученых, поставленных на высшую административную должность, всегда являлась их скромность, глубокая внутренняя культура. Чем большими правами наделен такой ученый, тем скромнее он себя ведет. Это настолько вошло в традиции русской медицины, что всякого рода отклонения вызывают недоумение медиков.
Не так давно в кулуарах съезда одного общества участники его немало потешались над тем, как председатель, являвшийся одновременно и администратором, делая отчетный доклад о деятельности всего общества, в отделе достижений своей специальности свое учреждение, себя и своих сотрудников упомянул 23 раза. Все единодушно пришли к заключению, что этот человек от скромности не умрет.
1950 год... Меня несколько месяцев назад избрали заведующим кафедрой 1-го Ленинградского медицинского института. Звонок из министерства: просят приехать, имея на руках доклад по хирургии легких.
Только появился в знакомом здании, министр Ефим Иванович Смирнов принял сразу же. Приятно было слышать, с каким знанием министр говорил о моей работе, подчеркивая при этом, как она важна и какие надежды возлагаются на меня, как на ученого... Я узнал, что должен поехать в Италию для ознакомления с тем хорошим и новым, что достигнуто в развитии грудной хирургии итальянскими специалистами, в частности профессорами Долиотти и Вальдони. Вместе со мной поедет профессор Павел Евгеньевич Лукомский. Напутствуя, Ефим Иванович давал полезные советы, говорил, что если в ходе поездки возникнут какие-либо затруднения, нужно, не стесняясь, звонить сюда, в министерство. Поддержка будет оказана. Всю заботу о нашем путешествии он возлагал на своего первого заместителя Александра Николаевича Шабанова...
И действительно, Александр Николаевич сделал все, чтобы наша научная поездка за границу прошла как нельзя лучше, принесла пользу делу.
Конечно же, это памятно и можно лишь желать, чтобы всегда был такой стиль работы с научными кадрами, чтобы в министерстве умели видеть далеко и были бы осведомлены ° том, кто что делает, чем кому можно помочь...
Мы, хирурги того времени, нередко спорили между собой: нс лучше было бы, если бы руководителем Министерства здра- в°°хранения был тот или иной узкий специалист? Скажем, кРупный ученый-терапевт, хирург или представитель другой специальности? Спорить спорили, однако на этот вопрос, по-
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП СЕРДЦЕ ХИРУРГА


видимому, нельзя дать определенного ответа. Все зависит от личности, от масштаба мышления человека. Если он мудрого, незаурядного ума и совестлив (в большом значении этого слова!), при нем гармонично будут развиваться все разделы. Ведь мы знали, как тягостно бывает, когда администратором даже среднего звена становится специалист, влюбленный в себя, который хочет быть первым или, что еще хуже, единственным в какой-то области знания. Под руководством такого человека будет процветать в основном лишь подведомственное ему лично учреждение. А чтобы кто-то, не дай бог, не превзошел его, он, не будучи в состоянии сам подняться до высокого уровня, станет глушить и угнетать каждого соперника, лишь бы действительно выглядеть первым!
Так же удручающе действует на медиков и на развитие науки в целом тот факт, если во главе учреждений становятся безграмотные в медицинском отношении администраторы, без которых, к сожалению, мы почему-то еще не научились обходиться...
Русская медицина может гордиться, что сам социалистический строй, мудрые мероприятия партии и правительства создали все условия для ее развития и процветания. Наши достижения тут общеизвестны, признаны всем миром.
В работе хирурга трудности заложены не только в сложности самой операции, но и в том еще, что лечение больных требует больших затрат на дорогостоящие лекарства. Когда больных один-два на хирургическое отделение — это не так заметно. Но если их много — половина или даже больше, как бывало у нас в клинике, — затраты ложатся тяжелым бременем и на отделение, и на всю больницу в целом. Сразу же назревает конфликт между хирургом и главным врачом.
Если в лечебном учреждении главным врачом работает, как подразумевает само название должности, наиболее образованный, знающий и авторитетный клиницист, разбирающийся в вопросах лечения не только не хуже, но и лучше многих специалистов, он, конечно, найдет возможность и изыщет средства, чтобы помочь развитию нового, прогрессивного начинания. И мы помним немало таких главных врачей, чью подвижническую деятельность можно назвать образцовой. Такими в свое время были Г. Ф. Ланг, Ю. Ю. Джанелидзе,
А. 	А. Нечаев. По стилю работы, по эрудиции и клиническому подходу к решению административных вопросов близко к ним стоял П. К. Булатов, много лет работавший главным врачом больницы имени Эрисмана. Много и сейчас подобных энтузиастов. Однако порой можно видеть и другое, когда эту должность занимают лица, которые сами давно перестали


быть врачами. Освободив себя от прямой ответственности за судьбу больных, они волей-неволей теряют ту мягкость, гуманность и бережное отношение к заболевшему человеку, без чего врач становится просто чиновником, для которого главное — бумажки, цифры, проценты, бесстрастные показатели разграфленных ведомостей... И если чиновник-бюрократ нежелателен и даже опасен на любом месте, в медицине он нетерпим совершенно!
Хирургу, которому доверяют жизнь сотен людей, почему-то не могут доверить разумного права принимать тех больных, которых ему же предстоит спасать. Тут — принять или не принять — решает тот, кто порой ничего не понимает в болезни пациента, не знает, как делать операцию, руководствуется лишь инструкцией, да еще по-своему, по-бюрократически читает ее.
В одной крупной больнице был хороший главный врач- клиницист, понимавший нужды клиники, ставивший интересы больных, как и положено, на первое место. Внезапно сорокапятилетним он скончался. Это была большая потеря и для коллектива больницы, и для медицины вообще... Год там жили без главного врача, полагая, что если долго подбирают человека на эту должность, то хотят найти достойную замену. И каково же было удивление всех, когда в качестве главного появился Владимир Абрамович Крамолов, человек малой квалификации, с невысокими моральными устоями, не имеющий понятия о благородстве — столь важном свойстве врача. Он не был хорошим специалистом ни в одной области: немного занимался хирургией, немного — лечением ожогов, любил бывать на подхвате у какого-либо крупного администратора. И вдруг стал главным врачом большой больницы!
Поскольку он не обладал достаточной клинической подготовкой, высокой внутренней культурой, беспокойство врачей, их переживания за тяжелых больных ему были чужды и непонятны. На просьбу хирурга заменить оборудование для разработки новой проблемы, на одного-двух человек увеличить Штат он ответил: «Вы не можете без этого делать больших °пераций? А зачем их делать! И койко-день будет хороший, и экономия по всем статьям!» Тогда хирург спросил: «А что же будут
делать больные с болезнями сердца и легких? Их куда?!» На это Крамолов во всеуслышанье заявил: «За всех больных я не собираюсь сам болеть. Здоровья не хватит!»
Когда же, днями позже, хирург заметил ему, что в нынешних условиях вообще оперировать невозможно, Крамолов предостерег: «Если еще раз так скажете, мы совсем запретим Вам оперировать тяжелых больных, пока не будут созданы со- ответствующие условия. Раз нет условий, не оперируйте! Я не
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LH СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
настаиваю, между прочим... Ждите, когда эти условия у вас будут!»
Не подумайте, что здесь автор в плену художественной фантазии. Нет, Крамолов, к сожалению, не литературный образ, а реальный, живой субъект. Только фамилия несколько видоизменена.
К счастью, крамоловы — не везде! Даже можно сказать — они редки. Но там, где они есть, неуютно чувствуют себя и врачи и больные...
В той же клинике особенно не повезло уже немолодому, опытному хирургу. Хорошие хирургические способности сочетались в нем с огромной любовью к своему делу, и поэтому у него сразу же начались стычки с новым главврачом: ведь так много нужно было для больных, а попробуй добейся чего-нибудь у Крамолова!
Тот же, почувствовав неприязнь к хирургу, старался теперь возбудить ее в других, не стеснялся в присутствии остальных врачей, но, конечно, за спиной самого хирурга, говорить о нем таким примерно образом: «А что, он уйдет из клиники, так всем легче будет! На этом месте какой-нибудь безграмотный, бездарный фельдшер лучше, чем капризный талант!» Ему робко возражали: «Кто же тогда будет делать сложные операции, учить других?» Крамолов пожимал плечами: «А зачем нам это? Вам-то лично лауреатской медали все равно не дадут, чего переживаете? Не о чужом дяде думайте, о себе!» Когда же ему сказали, что хирург настойчив, не отступится, добьется, чтобы хирургическое отделение привели в надлежащий вид, главврач нашел «соломоново решение»: «А мы, пожалуй, препятствовать этому не станем. Поставим отделение на ремонт и будем ремонтировать четыре года! И договоримся с кем надо: пусть он даже все это время зарплату получает, а оперировать не дадим...»
И понятно, что крамоловы особенно резко нападают на тех, в ком заметны проявления способностей и самостоятельности. Вспомним хотя бы нашего гениального Пирогова Николая Ивановича. В каких только грехах его не обвиняли, чего ему не приписывали!
Гонение на талантливых людей, к сожалению, было во все века и во всех странах, но почему-то история этих трагедии ничему не учит людей. Говоря о драме Галена, Юрий Герман пишет в книге «Я отвечаю за все»: «Разумеется, если бы он был на две трети менее даровит, то жизнь его сложилась бы куда благополучнее для него самого... Но именно его гении объединил против него всех бездарных сукиных сынов той эпохи. Ничто так не объединяет сволочь, как появление ис¬


тинного таланта, грозящего своим существованием их благополучию...»
И дальше:
«Ведь завистники и клеветники, подхалимы и бездарности добились-таки изгнания Галена из Рима... А историки талдычат... что у него был «строптивый и тяжелый характер»...
...Те же самые объединенные бездарности добились того, что Гарвея объявили сумасшедшим...
...А Пастер? Банда карикатуристов и журналистов долгое время кормилась, глумясь над микробами Пастера! А он ведь читал газеты каждый день. И, конечно, Пастер сделал бы куда больше, сохрани он ту энергию, которая требовалась на борьбу с современными ему мракобесами, для дела...»
Правда, настоящего хирурга, даже когда его лишают привычных рабочих условий, невозможно оторвать от дела, без которого он не мыслит жизни. Он все равно найдет возможность в скромной обстановке работать с прежним упорством, отдавая знания, талант и любовь народу. Это, например, убедительно и наглядно доказал великий хирург нашего времени Сергей Сергеевич Юдин. Поставленный в невероятно трудные условия, лишенный, по сути, всего, что имел до этого, он продолжал упорно трудиться, создал творения, которые восхищают нас, хирургов, и которые стали ему долговечным памятником...
Огромного нервного напряжения стоит хирургу каждая операция, особенно сложная. У меня и, как видно, у других хирургов нередко случавшиеся во время операции осложнения зависели от неблагоприятных воздействий внешних факторов... Нервы хирурга надо щадить! Это в интересах больного человека.
Если же вернуться к началу разговора о должности главного врача в больнице, тут двух мнений быть не может. Главным врачом лечебного учреждения обязательно должен быть наиболее опытный, наиболее авторитетный и знающий врач- клиницист.
Хирурги всегда были в первых рядах ученых-медиков. Им, в силу самой их профессии, присущи стремление к разгадке тайн человеческого организма, быстрая ориентация, решительность, смелость и доброе сердце. Но и у хирургов, само собой, разные характеры. Одни более уравновешенны, другие, нто называется, безудержны в своем стремлении сделать все возможное и невозможное для больного... Не знаю даже, что и лучше.
Я много раз давал себе слово не брать тяжелых больных на операцию! Но всякий раз как-то получалось, что не выдер¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
живал слез, просьб и соглашался! И скажу, далеко не всегда это было оправданно. Однако совесть чиста: я спешил помочь страдающему человеку и все свое умение, всю энергию свою и всего коллектива клиники старался направлять на то, чтобы научиться оказывать помощь самым, казалось бы, безнадежным больным... и эта поначалу неравная борьба с тяжелым недугом борьба, продолжавшаяся долгие годы, приносившая нам немало горьких разочарований, в конце концов давала блестящие плоды.
При лечении больных с митральными пороками сердца мы также добились, что эти еще вчера считавшиеся обреченными люди стали переносить тяжелую операцию и возвращаться к жизни. Причем в нескольких случаях получили такие разительные, неожиданные для нас самих результаты, которые не только больными, но и врачами других клиник рассматривались чуть ли не как чудо!
Поэтому с полным правом могли сказать себе и другим, что решили еще одну чрезвычайно сложную проблему.
Но на все это ушло почти двадцать лет. Да каких!..
Учитывая, что подобный опыт был в какой-то мере успешен, мы решили обобщить его в монографии, посвященной осложнениям при внутригрудных операциях, опубликованной в соавторстве с моими многолетними сотрудниками
В. 	П. Пуглеевой и А. М. Яковлевой в 1967 г., под названием «Осложнения при внутригрудных операциях». Опубликованием этой книги мы делились опытом своей работы над труднейшими разделами современной медицины и хирургии, добыли секреты одного из труднейших разделов современной медицины.
И хирурги встретили монографию как книгу, не только желанную, но и долгожданную, так как подобных монографий не было ни у нас, ни за рубежом...
А мы в клинике уже находились в новом, очередном поиске. Начали работу по изучению недостаточности митрального и аортального клапанов. Здесь тоже таилось немало загадок, уже давно волновавших хирургов, и меня в том числе.
В чем тут дело, какова сущность заболевания?
Оно возникает, когда под влиянием инфекции происходит не срастание, как при стенозе, а разрушение створок клапана. Клапан не закрывается, когда нужно, что и приводит к недостаточности сердечной деятельности.
Такие больные столь же (если не больше!) несчастны, как и те, у которых митральный стеноз последней стадии.
Тут мне вспоминается следующая история, драматичная в своей основе и трогательная.


Как-то к нам в клинику приехала из Москвы студентка Клара М.
— Я прошу вас, профессор, — сказала она, — взять у меня сердце и пересадить его Розе, которая страдает неизлечимым пороком...
Заявлено это было так решительно и одновременно спокойно, что я невольно поразился и мужеству девушки, и чистоте и глубине ее любви к больной сестре.
Я постарался объяснить Кларе, что ее благородный поступок — не выход из положения. У хирурга нет ни морального, ни юридического права лишать жизни одного человека ради спасения другого. К тому же подобные операции вообще пока неосуществимы: забудьте об этом и лучше привезите Розу к нам в клинику, посмотрим ее.
Розе было двадцать пять, она тоже, пока была здорова, училась в одном из московских вузов. Сестры удивительно похожи друг на друга, как близнецы. Когда обследовали Розу, стало ясно: недостаточность митрального и аортального клапанов. Заменить их на искусственные — только в этом заключалось спасение больной. Но в то время о таком могли лишь мечтать!
Долго лечили Розу у себя в клинике, но не сумели даже заметно улучшить ее состояние. Убедившись, что большего сделать нельзя, что в данное время нигде ей радикально помочь не могут, мы вынуждены были выписать Розу домой. Не видеть бы тех слез, что были у Клары, когда она приехала за сестрой!
За судьбой этих девушек мы следили, надеялись, что придумаем что-нибудь, вызовем Розу в клинику. Но не успели ничего сделать. С год еще Роза помучилась и умерла от нарастающей сердечной недостаточности. Клара ужасно горевала, не подозревая, что ждет впереди ее саму... а судьба ее оказалась не менее трагичной, чем у сестры. У нее вскоре начался какой- то неясный воспалительный процесс в брюшной полости, се целую неделю лечили, пока в конце концов не догадались прооперировать. Тогда и выяснилось, что у нее кишечная непроходимость с омертвением стенки кишки. Операция была проведена с большим опозданием и не спасла девушку...
Пожалуй, встреча с этими сестрами, смерть Розы, когда я особенно остро почувствовал свое бессилие помочь таким больным, увидел их полную обреченность, ускорили мое желание усиленно заняться этой проблемой. Не желание, тут, вернее, была потребность, веление...
При стенозе основная сложность заключалась в тяжелом состоянии больного. Сама операция, когда освоишь ее, за Исключением отдельных случаев, технически не была очень сложной. Надо ввести в сердце палец, голый или оснащенный
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА <J\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ q\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
специальным ножом, и рассечь комиссуры... А при недостаточности клапана наряду с теми же заботами, касающимися тяжести положения больного, прибавляется еще и крайне сложная методика самой операции. Тут надо оперировать, только открыв сердце. А это значит — обязательно с аппаратом искусственного кровообращения. И мало того. Чтобы исправить недостаточность, нужно производить длительные реконструктивные действия внутри сердца. А такое в ту пору, учитывая сравнительно слабо отработанные аппараты, малую гарантию их надежности, сопровождалось частыми опасными осложнениями...
В это время в клинику поступила девушка с пороком сердца — Нина Калиничева.
— Направлена к нам с подозрением на стеноз, — объяснил мне Валерий Николаевич Зубцовский, — а все данные за недостаточность. И снимки, и контрастное исследование...
Валерий Николаевич — хороший хирург, внимательный, заботливый врач, один из тех, кого можно считать человеком долга, или, как мы порой говорим, обязательным человеком. Если ему что поручаешь, можешь быть уверенным, что все сделает четко и с душой. Окончив аспирантуру, он защитил диссертацию по диагностике рака легкого. Затем взялся за более трудную тему — хирургическое лечение недостаточности митрального клапана — и великолепно справился с ней, стал доктором наук. В клинике ни одного больного с недостаточностью клапана не готовили к операции, не посоветовавшись с ним.
— Что будем делать с больной? — спрашивает Валерий Николаевич. — Как раз тот случай, когда она настаивает на операции во что бы то ни стало... Пытался убедить, чтоб подождала, не слушает!
— Хорошо. Я подробно расспрошу ее сам, а после этого будем решать вопрос.
На другой день ко мне в кабинет зашла миловидная, стройная и высокая девушка с очень выразительными серыми глазами. Вместе с ней был молодой человек, попросивший разрешения присутствовать при беседе. Отрекомендовался кратко: Володя. Вначале девушка смущалась, говорила скованно, но мало-помалу я узнал следующее...
Нина Калиничева — студентка вечернего отделения текстильного института и работница фабрики «Волокно». ОД' нажды, катаясь на лыжах за городом, промочила ноги. А было морозно и ветрено, электричка почему-то запаздывала, при- шлось долго стоять на продуваемом со всех сторон перроне. После этого Нина несколько дней пролежала с высокой темпе¬


ратурой, да и на работу вышла, когда температура еще держалась наделении 37 градусов. Казалось ей, что слабости лучше не поддаваться. Не в постели, а в цехе она скорее пройдет. А в воскресенье вечером пришел Володя, пригласил в кино. Она еле дождалась конца фильма, не чаяла, как скорее вернуться домой. Пылало в жару лицо, во всем теле ощущалось недомогание, разламывало руки, ноги. Опять слегла — и теперь надолго. Высокая температура, потливость, неясные боли. «Скорая» увезла в больницу, где признали острый ревматизм с поражением клапанов сердца.
Вот так сразу: еще вчера здоровый человек, спортсменка, никогда ничем не болеющая, а сегодня, по сути, инвалид...
Острый ревматический процесс, который лечили в больнице, успел разрушить ее сердечный клапан. И отныне ее больное сердце все время о себе давало знать. Нарастала одышка, появились отеки на ногах, от чего они теперь казались тяжелыми, как будто налитые свинцом. Со страхом заметила, что растет живот. Врач, внимательно ее осмотрев, объяснил, что увеличилась печень и появилась водянка. Снова — больница, где пролежала два месяца. Покой подействовал положительно, но стоило выписаться, начать ходить — все неприятные признаки болезни появились снова. Опять в больничную палату! И так в течение года она побывала здесь четыре раза! Наконец после консилиума врачи объявили Нине, что их терапевтические возможности исчерпаны и они рекомендуют обратиться за помощью к хирургам. Это испугало очень, но и внесло какую-то надежду: пусть даже операция, но только бы вернуться к прежним, таким радостным, таким необыкновенно легким дням.
Все время старался находиться рядом Володя, поддерживал вору в выздоровление, был заботлив и внимателен, — и это тоже торопило Нину: она хочет быть здоровым, веселым человеком рядом с Володей! Как невыносимы уже белые стены больничных палат, этот преследующий всюду запах лекарств!
Я объяснил Нине, что такую операцию, которая нужна еи, мы еще никогда не проводили, а следовательно — риск тут °громнейший... Она не дала мне даже договорить:
— Я знаю это. Но я решилась!
И посмотрела на Володю. У того на лице была мука, кажется, боялся больше, чем она.
Так вошла в мою хирургическую жизнь больная Нина Ка- линичева, а вместе с ней — необходимость нового испытания... Покоя не было и не будет.
Я знал, что кое-кто уже пробовал вшивать больному кла- Паны, но сама конструкция их не была отработана. После со¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ сгч БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
общения об удачном вшивании клапана, как правило, быстро появлялось другое, что он уже пришел в негодность, его надо иссекать и заменять другим. Поэтому многие хирурги, будучи прекрасными техниками и имея современную аппаратуру, предпочитали делать реконструктивные операции на клапанах. Именно такую решили провести и мы, сознавая всю ее исключительную сложность и опасность...
Прошедшая курс нашего общего лечения, Нина выглядела хорошо (с учетом, конечно, ее болезни).
В день операции вся клиника — от хирургов до санитарок — была в напряженном ожидании. Знали, разумеется, и больные, что должно произойти сегодня, — у них свой телеграф, свои источники информации. Когда мы шли коридорами в операционную, ходячие больные стояли вдоль стен и смотрели на нас. Как сквозь строй!
...Широко раскрыв левую половину грудной клетки, мы во всю длину рассекли перикард и, потягивая за него, подтянули к себе правые отделы сердца. На них предстояла серьезная работа. Надо было рассечь стенку правого желудочка и ввести в него сравнительно толстую полиэтиленовую трубку, закрепить ее матрасным, а затем кисетным швом... Однако стенка очень тонкая, швы легко прорываются. Приходится все укреплять нейлоновыми пластинками. И так, помучившись, поставил трубки и в правый желудочек, и в бедренную артерию. Тем самым аппарат был подключен к больной и запущен... Теперь одновременно и параллельно работают два сердца. Это и хорошо и плохо, потому что сердце, работая, мешает хирургу проводить операцию внутри его, а искусственный аппарат, подавая кровь, все время заливает операционное поле!
Поворачиваем больную резко на правый бок, подходим к предсердию. Широко раскрываем его... Оно оказалось больших размеров. В глубине вижу утолщенные стенки клапанов. Передняя резко укорочена, сморщена. Из-за этого между створками образовалась довольно большая щель, которая зияет и не смыкается при работе клапана. Вот он, порок.
Пробую различными методами подтянуть одну и ослабить другую створку. Смыкания не получается... А уже израсходовано все допустимое тут время, я же не могу ушить щель, чтобы не сузить отверстие и тем самым не получить стеноза... Наконец, выбрав удачный вариант, наложил два восьмиобразных шва. Мне удалось укоротить удлиненную створку и несколько удлинить сморщенную. Получилось!
Теперь ушиваем предсердие. Здесь требуется большая осторожность, чтобы нечаянно не оставить в сердце малейшего пузырька воздуха. Иначе этот пузырек при работе сердца по¬


падет в кровяное русло, и, если окажется заброшенным в сосуд головного мозга, наступит эмболия — с такими же последствиями, как и эмболия тромбов... Поэтому, ушив стенку предсердия, поворачиваем сердце верхушкой кверху и, проткнув ее толстой иглой, выпускаем пузырьки воздуха, неизвестно каким образом задержавшиеся там. Но и это не все. Уже после того, как ушили сердце и убедились, что воздуха в нем нет, протыкаем толстой иглой еще дугу аорты... А после каждого прокола — кровотечение!.. Но мы идем на это.
И тут же стали отогревать больную, поскольку за время операции температура ее тела заметно снизилась.
По-прежнему работают два сердца! Снабжение кислородом хорошее. Не ожидал, признаться, что так будет. И вообще, внутренне готовился к более нервной встряске. Но и так в предплечьях ломота, глаза устали, хочется подышать свежим воздухом...
Даю команду отключить искусственное сердце. Оно работает семьдесят семь минут!
У входа в операционную преграждает дорогу бледный как полотно Володя. Улыбаюсь ему, и вначале неуверенная, а затем радостная, во все лицо улыбка мне в ответ...
Через месяц после операции все явления сердечной недостаточности у Нины исчезли, шум в сердце не определялся. Мы выписали девушку из клиники в хорошем состоянии. Володя, ее жених, объявил нам, что приглашает всю операционную бригаду на свадьбу, которая состоится не позже чем через месяц. Нина сияла...
Однако мы предупредили ее, что у нее может быть рецидив болезни и чтобы некоторое время она воздержалась от материнства, избегала излишних физических напряжений.
Наши опасения оправдались. Через год счастливой семейной жизни, когда Володя готовился поступить в аспирантуру, а Нина оканчивала институт, она опять стала замечать одышку и усталость. Снова появились отеки на ногах, затем начал расти живот за счет водянки и увеличения печени. Признак сердечной недостаточности!
Едва сдав государственные экзамены, Нина приехала к нам на консультацию. В глазах уже таилось предчувствие горя. Я постарался ее успокоить, но понимал: положение серьезное! При исследовании и катетеризации был установлен выраженный стеноз с большой недостаточностью клапанов. Крайне неблагоприятное сочетание пороков!
Назначили Нине лечение, прописали режим. Все это, конечно, были полумеры, даже меньше, чем полумеры... Но что могли мы сделать? Вставить новый клапан? Эта операция еще
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ O'* БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
хорошо не освоена, не приносит желаемого эффекта, поскольку нет клапана надежной конструкции. Требовалось время, и неизвестно, сколько его пройдет...
К счастью, общими усилиями сотен хирургов дело пошло скорее, чем можно было предполагать... Понадобились годы, но не десятилетия.
Вначале экспериментаторы стали создавать искусственный клапан по образу и подобию человеческого. Современный тонкий и прочный синтетический материал позволял сделать подобную конструкцию. И вшитые клапаны действовали, как я уже говорил, безукоризненно, полностью справляясь с задачей, но... недолго. Через несколько месяцев их створки, пронизанные кровью, утолщались, на них откладывалась известь — и они или становились неподвижными, или разрывались... Больные, если не погибали, вынуждены были идти на новую замену клапана... Опасно, мучительно и снова без гарантий!
Затем началось массовое увлечение вшивать больным «свиные» клапаны, то есть вырезанные у свиней и подвергнутые специальной обработке. Были созданы целые бригады для получения этих клапанов. Однако и тут ждало разочарование: та же недолговечность, ненадежность.
В конце концов наибольшее признание и распространение получил самый простой по форме и конструкции клапан из специального синтетического материала — протез в форме шарика. Мы также остановились на нем. Когда большая экспериментальная и клиническая работа в клинике по изучению вопросов охлаждения, остановки сердца и искусственных клапанов подходила к завершению, мы решились взять Нину на повторную операцию...
Всестороннее обследование больной показало, что клапан ее уже исправить нельзя, его надо иссечь и заменить искусственным — шариковым. Все это мы сказали Нине и Володе, и они на этот раз восприняли весть о необходимости операции очень тяжело. Мы дали им на размышление несколько дней. Они пришли с выражением согласия, но вид имели весьма удрученный... Да и как их было не понять: снова по канату над пропастью, снова рядом дыхание смерти... Мы и сами переживали, как никогда: дважды вскрывать серДДе для работы на клапанах далеко не обычное дело. У нас такое было впервые. Вшивание искусственного клапана сердца — это вершина хирургических возможностей. За ней идет уже пере- садка сердца, о которой в то время можно было мечтать лишь в экспериментальной лаборатории!


Помимо того, что такую операцию предстояло делать впервые, она будет производиться в неблагоприятных, осложненных условиях. Ведь сердце, на котором я собираюсь работать, уже один раз подвергалось операции! Каждый хирург знает, что вторично делать операцию на одном и том же органе несравненно сложнее, чем в первый раз. Здесь и образование спаек и рубцов, изменяющих состояние и цвет тканей, что затрудняет их распознавание; здесь и дополнительное кровотечение из этих же спаек; здесь и сращение с соседними органами и с грудной стенкой, а это требует иногда дополнительного времени для его отделения, что само по себе далеко на безопасно!
Тем не менее отступить, отказаться от операции я не мог. Прошло пять лет после той, первой. Если один год Нина чувствовала себя совсем здоровой, два года недомогала, то последние два была настоящей мученицей, страдала больше, чем перед первой операцией...
Надо сказать, что искусственный клапан в нашей стране в то время вшивали лишь немногие хирурги. Ни у кого из них не было большого опыта, и я не мог даже рассчитывать, что кто-нибудь из них возьмет мою больную, у которой на сердце уже была операция. Ты, Углов, делал первую, делай и вторую!
Как и в первый раз, осуществили тот же разрез и прежним способом подключили аппарат искусственного кровообращения. Затем, включив термостат, охладили тело больной до 22°. Тут нужно заметить, что после нескольких операций при глубокой гипотермии — с охлаждением до 10° — мы убедились, что всякого рода осложнения при этом встречаются значительно чаще, чем при умеренной гипотермии.
Сердце Нины, хотя и не совсем правильно, продолжало работать, что мешало нам... Решили остановить его с помощью электрического тока.
Этому тоже предшествовала большая работа многих хирургов мира, искавших наиболее простые, эффективные и безопасные методы остановки сердца. Было установлено, что, если к нему присоединить электроды от слабого электрического тока, оно сразу же перестанет сокращаться и вместо этого возникает мелкое и легкое дрожание отдельных мышечных волокон — фибрилл, отчего и само такое дрожание сердца называется фибрилляция. В функциональном отношении оно соответствует полной остановке сердца. Где фибрилляция — там смерть.
Ь данном случае мы так и поступили: присоединили элементы к левому предсердию и к левому желудочку и пустили т°к. В эту же секунду, не запоздав ни на миг, начал работать
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА (J\ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >j БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
подключенный аппарат. Он как бы подхватил работу сердца и стал ритмично, как и оно, нагнетать кровь по всем органам!
В аппарате пять-шесть литров. От многих доноров. Эта кровь должна быть совершенно тождественной той, что у больной. Ее взяли от двадцати человек, а проверили и испытали для этого не менее пятидесяти! Тоже большая работа, которая проводится целой группой врачей... Работа на первый взгляд незаметная, вроде бы и не имеющая прямого отношения к операции. И на самом деле — одна из самых важных, без которой ничего не сделаешь...
Холодное, неподвижное сердце безмолвно! Наверно — подумалось невольно, — в этот момент оно лишено тех эмоций, которые движут человеком... Оно беспомощно лежит в руках хирурга и ждет своей участи!
Широко раскрыв левое предсердие, я увидел, что весь клапан пронизан известковыми отложениями. Створки его неподвижны. Они срослись между собой и пропускают только небольшую струю крови, диаметром менее полсантиметра... Вот он, источник мучений Нины! Клапан нужно иссечь весь, но так, чтобы небольшой ободок от него вокруг отверстия остался. Иначе не к чему будет пришивать искусственный... А известковые отложения мешают. Они то и дело переходят на стенку предсердия. Не удалять их нельзя, а удалять — значит никакого края не оставить. Вот и лавируй тут, когда подобраться к отверстию и увидеть его можно, лишь если вывернуть сердце. Однако такая травма для него не безразлична, оно может не заработать вновь... Но вот створки клапана иссечены. Это сплошная известь, где самой ткани уже и не видно! Специальным инструментом измеряем отверстие и подбираем соответствующего диаметра шарик. Впереди — самая ответственная часть операции: вшивание клапана.
На большой глубине, когда с трудом видишь край отверстия, на него нужно наложить матрасный шов, причем не очень глубоко, иначе захватишь нервные пучки сердца и оно после не заработает, и так, чтоб шов был не очень поверхностным, иначе порвется... Точно на одном расстоянии ДрУг от друга, по окружности, должно разместиться шестнадцать швов! Концами ниток каждого шва клапан пришивается за ободок, тоже на одинаковом расстоянии. Пока клапан в ране. Но когда будут прошиты все швы, поставим его туда, где ему надлежит быть, и нитки завяжем. Так что главное — не перепутать ни одну нитку!
Пространство узкое, едва проходят пальцы, однако шов надо затянуть прочно. Если клапан прошит не крепко — возникает отверстие между ним и фиброзным кольцом сердна-


Кровь тогда будет проходить минуя клапан, а это в дальнейшем может привести к его отрыву, о чем в медицинской литературе уже сообщалось... Но если при завязывании узла нитку натянуть чуть-чуть больше, чем следует, она лопнет, и придется накладывать дополнительный шов в очень трудных условиях, когда клапан закрывает фиброзное кольцо... Главное же, повторяю, необходимо завязать так, чтобы не перепутать нитки — все шестнадцать пар! Нанизывая клапан на них, мы осторожно опускаем его в предназначенное ему место...
— Валерий Николаевич, фиксируйте клапан, но только одним пальцем, чтобы не загораживать мне доступ...
Почему-то одна нитка не тянется... Никак!
— Откройте операционное поле... Отодвиньте все кверху! Направьте свет точно на это место!
Ничего не видно! Нитка зацепилась, а за что — не могу увидеть. А увидеть надо, иначе шва не завязать...
— Валерий Николаевич, уберите свой палец на секунду... Хорошо... Теперь вижу! Дайте длинный пинцет...
Оказывается, одна нитка шва захлестнулась за продольную металлическую балочку клапана. Не распутай ее — остался бы дефект в шве, что в будущем привело бы к отрыву клапана...
Каждый узел затягиваю со страхом: вдруг порвется?! Так и есть. Нитка лопнула. Сердито гляжу на Полину.
— Почему не проверяете нитку, прежде чем подать ее? Вы видите, как мне трудно...
Полина молчит; знает, что в это время хирургу возражать не следует.
Что делать? Один узел остался незавязанным. Отсюда может начаться разбалтывание клапана... И когда все швы наложены, возвращаюсь к этой злополучной нитке. Лишние минуты!
...И вот наступает момент, когда снова накладываем на сердце электрод от тока высокого напряжения. Включаем Рубильник. Удар! Сердце вздрогнуло и... заработало: сначала неохотно и как-то неуверенно, а затем все энергичнее, так, ка* нужно! Честное слово, невозможно привыкнуть к этому, х°тя применяем такое уже много раз! То, чего люди боялись Во все века — остановки сердца, — хирург сейчас осуществляет По собственному желанию для блага больного. Сердце, остано- вись! Прекрати работу! Ты мешаешь хирургу исправить тебя, спасти твоего хозяина! И сердце послушно останавливается...
Оно не бьется пять, десять минут... Полчаса, час... А если надо, то и больше... В этой операции оно было неподвижным сто минут. Но вот хирург закончил самую трудную, внутри- Сердечную часть операции, зашил его и сказал: бейся, сердце!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
И оно послушно начинает свой нормальный рабочий ритм... Волшебная сказка наяву. А если без эмоций — это огромное достижение медицины, хирургии, большая победа ума и воли многих сотен и тысяч энтузиастов — хирургов, экспериментаторов, инженеров.
...Операция закончена. Извлечены все трубки, отключен аппарат... Но, как всегда, нам не до отдыха. Он будет еще не скоро. В самом сердце, внутри его, находится посторонний предмет. Как оно его воспримет?! На нем, как на всяком инородном теле, могут оседать сгустки крови, и не исключено, что они в виде тромбов попадут в сосуды, в мозговой, например. И тогда вся работа хирурга пойдет насмарку — больная погибнет. Выходит, надо давать противосвертывающие средства... Но они способствуют сильному кровотечению, и это тоже угроза для жизни! Так что — десятки подводных камней, которые надо предвидеть и вовремя обойти!
На этой операции, кстати, присутствовал наш мэр — председатель Ленсовета Александр Александрович Сизов. Он строил нашу клинику как начальник Главленстроя, а затем доводил строительство до конца уже в должности председателя горисполкома. Много сил вложил он в то, чтобы клиника была построена на современном уровне, чтобы врачи имели все возможности для развертывания большой хирургии сердца... Чтобы я имел удобное место для работы и приема многочисленных делегаций, он по своему проекту прекрасно отделал мне кабинет, и когда тот был готов, сказал: «Это лично вам подарок от города за ваш самоотверженный труд!..»
Что и говорить, очень редкое и приятное понимание заслуг хирурга!
Александр Александрович простоял за нашими спинами два с половиной часа и вышел пораженный. Спросил: «Неужели эта женщина будет жить после того, что вы делали с ее серд- цем?» Я ответил: «Мы постараемся, чтобы она была жива...»
И поздно вечером этого же дня, и много дней спустя он звонил нам, спрашивая: «Как больная?» И было радостно сообщать ему, что женщина поправляется, дело идет к выздоровлению...
Но это выздоровление не пришло само собой. Как почти после всех сложных, опасных операций, оно добывалось ценой бессонных ночей всего коллектива клиники, особенно операционной бригады, анестезиологов и реанимационного отделения... Сам я в эти дни не уходил из клиники до двенадцати часов ночи, то и дело навещал больную, обложенную то грелками, то пузырями со льдом. Вводились различные лекарства, кровь... И долго это было — состояние между жизнью


и смертью. В организме Нины, в составе ее крови произошли большие изменения. Ее собственную, родимую кровь смешали с чужой кровью — от двадцати доноров! И к тому ж около двух часов ее перегоняли из аппарата в организм и обратно!
Когда Володя увозил жену из клиники, все — и врачи, и больные — смотрели из окон им вслед. Шагайте веселее, дорогие люди, и... не возвращайся, Нина, сюда никогда! Я немного побаивался, как бы у Нины не приключилась эмболия, так как около клапана часто образуются тромбы. Поэтому назначили ей лечение на дому...
Через год, убедившись, что сердце Нины работает хорошо, лучше желать не приходится, уступили настойчивым просьбам обоих супругов, разрешили ей иметь ребенка. Через год она родила мальчика нормального веса. Сердце с новым клапаном прошло через новое большое испытание и выдержало его с честью!
Нина показалась через пять лет. По-прежнему чувствовала себя хорошо, сердце при прослушивании почти невозможно было отличить от других, обычных сердец. И только если приложить трубку и послушать очень внимательно, уловишь несколько необычный сердечный перестук: более грубый, более требовательный!
Пересадка искусственного клапана, которую стали делать во многих клиниках страны, позволяла надеяться, что это лишь начало... И вскоре появились сообщения о пересадке одновременно двух и даже трех клапанов!
А хирурги мечтали о возможности пересадки сердца! Ведь не всегда замена клапанов способна восстановить его деятельность...
Но дальше смелых экспериментов на собаках эти мечты не шли. Собакам же сердце пересаживали и в грудную клетку, и в область паха, и на место удаленной почки... и в качестве единственного, после удаления основного, и в помощь ему!..
И пересаженное сердце собаки жило, работало... Сначала несколько минут... потом час... два... затем сутки... месяц!.. Причем пересаживали и одно сердце, и вместе с легкими! Можно себе представить, сколько человеческого долготерпения было потрачено, чтобы добиться успеха даже в эксперименте! И технически операции удавались все лучше и лучше, °Днако по прошествии определенного времени сердце неизменно отторгалось... как бы отмирало в результате биологи- Ческой несовместимости тканей.
Казалось, надежда на пересадку сердца у человека закрыта За семью замками... И вдруг ярко блеснул луч этой надежды!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 'nJ большая книга хирурга
Где-то в Африке почти неизвестный молодой профессор Бернард, который приезжал в Москву учиться пересадке сердца у нашего ученого — одного из неистовых медиков-эксперимен- таторов, профессора Демихова, — с успехом пересадил сердце человеку от другого, погибающего от травмы... Больной умер через две недели... Тогда профессор предпринял вторую попытку — и... второй его пациент прожил более полутора лет!
Это событие огромного биологического и медицинского значения вызвало живейший интерес во всем мире и, более того, во многих странах — нездоровый ажиотаж... Стали пересаживать сердце часто. Были случаи, когда один хирург делал по две такие операции в день... Но больные — в массе — после пересадки погибали очень быстро. Некоторые же жили по шесть — двенадцать месяцев, а в единичных случаях даже больше.
Однако из-за высокой смертности после операций, малой продолжительности жизни большинства больных с пересаженным сердцем, а главное, биологической несовместимости, для подавления которой требовалось или мощное рентгеновское облучение, или прием специальных лекарств, которые в то же время делали человека беззащитным перед инфекцией, постепенно наступало охлаждение к такого рода попыткам... Но значительное отрезвление пришло после смерти человека, за жизнью которого с неослабевающим интересом следил весь мир!
Именно после кончины Блайберга, прожившего с чужим сердцем более полутора лет, выяснились интересные факты. Большую часть времени из прожитого после операции Блай- берг тяжело болел, фактически находясь все время между жизнью и смертью. Но поразительное заключалось в другом: сердце молодого негра, пересаженное больному, страдавшему тяжелым склерозом венечных сосудов, через полтора года оказалось... склеротически измененным больше, чем сердие самого Блайберга перед пересадкой! Это убедительно подтвердило, что стареет не только сердце, но и человек, что сосуды сердца изменяются и стареют одновременно со всеми другими тканями и органами! Поэтому больших надежд на замену старого сердца новым возлагать не приходится... Во всяком случае, до тех пор, пока мы не научимся менять внутренний состав тканей организма. Но при этом условии и сердце не будет стариться раньше времени!
Так что основную ставку надо делать на сохранение своего собственного сердца. Беречь, что имеем... А оно ведь страдает не только от пороков, которые мы научились лечить хирурги- чески. Большинство людей болеют и умирают от поражения


сосудов, питающих сердце. На это питание — сердца и мозга — идет до тридцати пяти процентов от общего количества всей крови в человеческом организме. Малейшие затруднения в кровоснабжении сердечной мышцы приводят к ее кислородному голоданию, отсюда боли в области сердца, грудная жаба, коронарная недостаточность. А затрудненное поступление крови к сердцу может быть вследствие артериосклероза с образованием бляшек, закрывающих проходимость сосуда, и в результате спазма сосудов. Чаще же всего оба эти фактора бывают неотделимыми.
И если обидно терять человека при наличии у него глубоких изменений в сердце, то несравненно тяжелее переживается потеря, когда оказывается, что был только спазм сосудов, а он обычно возникает в ответ на отрицательный психологический раздражитель.
Клевета, склока, несправедливая обида, черствость, нечуткость, а особенно грубость, хамство — все это вызывает те самые отрицательные эмоции, что губительно действуют на сердце человека.
И колоссален ущерб, что наносят отрицательные эмоции людям и государству в целом. Многие тяжелейшие заболевания, нередко заканчивающиеся инвалидностью, а то и смертью больного, возникают или развиваются только как следствие постоянных или очень тяжелых отрицательных эмоций. Им обязаны своим происхождением гипертоническая болезнь, грудная жаба, инфаркт миокарда и даже артериосклероз... Крупнейший кардиолог Г. Ф. Ланг писал: «Фактором, вызывающим гипертоническую болезнь, является перенапряжение и психическая травматизация эмоциональной сферы». В 1965 году сессия Академии медицинских наук, посвященная сердечно-сосудистым заболеваниям, полностью подтвердила мнение Г. Ф. Ланга, что перенапряжение нервной системы и отрицательный психологический раздражитель — ведущие факторы в развитии многих сердечно-сосудистых заболеваний. Здесь, на сессии, были приведены, в частности, такие Данные: инфаркту миокарда предшествуют — острая психическая травма в 20 процентах, хроническая психическая травма — в 35 процентах, перенапряжение в работе — в 30 процентах случаев. Таким образом, более чем в половине случаев возникновению инфаркта содействовал отрицательный психический раздражитель.
При этом не надо думать, что любое перенапряжение нерв- н°и системы, любые отрицательные раздражители предрасполагают к развитию тяжелых сердечных заболеваний. Вспомним блокаду, когда мы голодали, все время была угроза гибели
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
если не от голода, то от пуль и снарядов, а инфарктов тогда было не так много, меньше, во всяком случае, чем в мирные дни. Это подтверждают и сведения, которые я получил во время поездки во Вьетнам, охваченный войной. В ту пору вся страна подвергалась воздушным бомбардировкам, днем и ночью то и дело объявлялась тревога, всякое движение по дорогам возможно было только в ночные часы, смерть дежурила всюду, сея горе и страдания, а в госпитале больных с сердечно-сосудистыми заболеваниями было всего 5 процентов, больных с гипертонией — 1,9 процента, а больных с инфарктом миокарда зарегистрировано всего восемь за шесть лет!
Выходит, не всякий отрицательный раздражитель является причиной тяжких сердечных заболеваний! Губительно на сердце действуют, повторяю снова, грубость, хамство, недостойное поведение человека, низость, подлость и другие действия, которые ты чувствуешь себя бессильным остановить, а они возмущают все твое существо. Немалую роль также играет чувство страха. Но не страха перед смертью или страданием за правое и благородное дело, который порой может даже укрепить человека. А того страха за себя, за своих родных, когда сознаешь, что какой-то грубый и невежественный человек грозит тебе, может действительно сделать что-то плохое, хотя ты такого отношения к себе не заслужил, что этот человек несправедлив, но, пользуясь своим правом сильного, не только незаслуженно оскорбляет тебя, но может унизить и своими действиями причинить тебе и семье большой, непоправимый вред...
На административном совещании отчитывался ученый о работе коллектива. Разрабатывалась новая проблема, имевшая большое значение для медицинской науки и практики. Руководил совещанием администратор, который не любил, чтобы говорили о чьих-то достижениях. Поэтому он требовал от ученого, чтобы тот не излагал существа дела, а ограничился чисто административным отчетом.
Несмотря на то что ученый не выходил из лимита отведенного времени, администратор четыре раза его перебивал, так и не дав изложить перед аудиторией научную значимость вопроса. И как переживал этот ученый, для которого его работа была целью жизни?
Директор одного предприятия часто устраивал так называемые хозяйственные совещания, каждое из которых пре' вращалось в день разноса... Директор, не стесняясь женщин, сыпал нецензурными словами, метал громы и молнии. Пре' зрительные прозвища и оскорбления раздавались им направо и налево. Инженеры и конструкторы, начальники отделов


шли на совещание как на заклание, и многие уходили с него, держась рукой за сердце.
Разве могут такие мероприятия и вообще работа с таким руководителем пройти бесследно, не разрушить сосуды, не измотать сердце в самое короткое время? Люди в подобной обстановке преждевременно делаются стариками... Именно с этого предприятия после директорского разноса привезли в нашу клинику женщину — молодого инженера М. Я вынужден был обратить внимание партийной организации на недопустимость травмирования людей директором-самодуром, видя в этом свой долг врача.
Действие же отрицательных эмоциональных факторов не исчезает по окончании грубого разговора. Оно продолжается долгое время спустя, а утомленная переживаниями нервная система к тому же гиперболизирует все эти отрицательные эмоции, аккумулирует их, и если на такую болезненную нервную систему оказать новое отрицательное воздействие, оно уже будет воспринято человеком значительно серьезнее, чем, может быть, стоит того. В таких случаях при сравнительно небольшом раздражителе может возникнуть тяжелый приступ сердечной болезни, способный привести к гибели.
Подобных примеров, причем из жизни, можно привести множество. Но неизмеримо больше случаев, когда грубость и незаслуженное оскорбление не приводят к смертельному исходу или инфаркту, но все же не остаются без последствий. Каждое оскорбление, пережитый страх или унижение, неуверенность в завтрашнем дне порождают перемежающийся спазм сосудов, который в конечном счете создает условия для хронической коронарной недостаточности, близкого инфаркта миокарда. В других же случаях подобные отрицательные психологические раздражители вызывают общий спазм сосудов, который при длительном существовании или частом покорении выливается в гипертоническую болезнь, а она сама по себе уже серьезная угроза для жизни человека.
Мне, как врачу, часто приходилось видеть людей, на многие Месяцы прикованных к постели тяжелым недугом, причиной которого была чья-то грубость...
Многочисленные эксперименты показывают, что отрицательный психологический раздражитель оказывает свое вредное влияние даже на животных... Группе крыс вводился под к°жу никотин. Под его влиянием и вызванным им спазмом с°судов наступали глубокие изменения в конечностях: зверь- Ки начинали хромать, а затем и совсем теряли способность Передвигаться. У них появлялись отечность и изъязвления на к°нчиках лап... И когда крысам время от времени показыва¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ли кошку, то есть добавляли отрицательный психологический раздражитель (страх), у них наступал такой тяжелый спазм сосудов, что у большинства тут же образовывалось омертвление лапок, хвоста...
А мы говорим о человеке с его высокоразвитой и высокочувствительной нервной системой! Homo sapiens!
Очень сильно травмирует психику людей грубость, сказанная, что называется, мимоходом.
Вот почему, видя проявление всяких оскорбляющих человеческое достоинство действий, мы, врачи, предупреждаем: «Осторожно, сердце в опасности!»
А если сердце подготовлено предыдущими отрицательными раздражителями, если у человека уже замечаются частые спазмы коронарных сосудов, роковым может стать для него любой новый сильный раздражитель! В этом случае при больном сердце лучше слушать музыку, чем, например, смотреть футбольный матч, ярым болельщикам в особенности. По статистике, не было случаев смерти в филармонии во время концерта классической музыки, в то время как на стадионе, в момент футбольных «страстей», это бывает. И не так уж редко.
Один из таких эпизодов связан со знакомым мне человеком — врачом по профессии.
Это был мой бывший больной: когда-то я удалял ему нижнюю долю правого легкого по поводу рака. Приблизительно через три года после операции он почувствовал сильные боли в левой руке. Подумал о возможности метастаза и написал мне встревоженное письмо, прося разрешение приехать к нам в клинику из Ессентуков.
В Ленинград он прибыл в субботу утром. Я его посмотрел, ничего подозрительного не обнаружил и порекомендовал тут же лечь в клинику для всестороннего обследования. Место в палате для него уже было. Он согласился, но, помявшись, попросил отложить госпитализацию до понедельника. Оказалось, что в воскресенье футбольный матч, играет его любимая команда. Быть в Ленинграде — и пропустить такой случай!
А в воскресенье, в ночь на понедельник, он вдруг позвонил мне по домашнему телефону и сказал, что очень плохо себя чувствует, а в гостиничном номере один. Я ответил, что вьг зываю «Скорую помощь» и сейчас же позвоню в клинику. Надо ложиться туда немедленно! «Скорая помощь» тут же выехала, но в живых его уже не застала...
При обследовании никаких метастазов! Нет и инфаркта. Был тяжелый спазм коронарных сосудов, который все это время вызывал отраженные боли в руке, а после волнения на стадионе усилился и привел к печальному концу...


Знаю, что кое-кто готов мне возразить, но я уверен в правоте своего суждения: ажиотаж, который мы нередко наблюдаем вокруг футбола, нельзя назвать здоровым и тем более полезным. Футбол в смысле физического развития, что он может дать человеку, не отличается выгодно от других видов спорта, а в смысле красоты и эстетики явно уступает таким играм, как волейбол, баскетбол, теннис. И, право, приходится лишь удивляться, что футболу уделяют так много внимания и печать, и радио, и телевидение. Вот, скажем, о состоявшейся сложной операции, которая, как чудо, вернула человеку жизнь и здоровье, газета не считает нужным дать три-четыре строчки, а о том, что одиннадцать молодых здоровых ребят из одного города закатили мяч в ворота других, почему-то извещается весь Советский Союз, даже весь мир, и каждый из молодцов бывает назван поименно!
Мне думается, что поднимать ажиотаж по поводу и любого другого вида спорта вряд ли следует. Да и какой вид спорта, в том числе и футбол, нуждается в ажиотаже? Чтобы внести окончательную ясность, скажу: лично я за футбол, но против футболомании!
Кстати, если бы наша пресса, телевидение и радио хотя бы часть того времени и тех сил, что ежедневно отдаются ими футбольно-хоккейной теме, переключили на пропаганду медицинских знаний и борьбу с вредными привычками: пьянством, курением, грубостью и тому подобному, — пользы для народа было бы во сто крат больше! Поверьте, что даже пятиминутная беседа, допустим, о насморке, говоря спортивным языком, результативнее двухчасового ажиотажа вокруг того, куда загнали шайбу...
То же самое скажу и о шахматах. Это, несомненно, интересная и полезная игра. Но шахматы заслуживают столько же внимания, сколько и любая другая умная игра, предназна- ченная в итоге для препровождения времени. Не больше! Те Же, кто инспирирует повышенное внимание именно к этой Игре, знаю, указывают на то, что она якобы развивает математические способности. Пусть даже в какой-то степени так. Но постараемся вспомнить: кто из наших чемпионов, то есть наиболее выдающихся шахматистов, развил в себе математические способности настолько, что стал известным математиком? Мне такие шахматисты неизвестны. Да их и не может быть. Игра есть игра. И не надо из нее делать что-то сверхсе- Рьезное... Как бы ни убеждали столбцы газетных корреспон- Аенций, что в такой-то момент взоры всех тружеников мира пРикованы к шахматной доске в ожидании, какой ход изберет т°т или иной гроссмейстер, этому не веришь. Мир занят на¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
стоящей работой — производством хлеба и машин, лечением недугов и воспитанием детей, борьбой с нищетой и стихийными бедствиями. Именно этим он занят и на этом держится. Людям остается время и для игры, конечно, но возводить ее в ранг первейших наших забот нельзя.
И хочется предостеречь: берегите сердце, берегите мозг! Не засоряйте его! Пощадите ваши нервы! Не изнашивайте преждевременно! Помните, что это иногда может стоить вам жизни!
Итак, мы видим, что порой один только спазм сосудов ставит человека на край могилы.
А видеть такую смерть при хорошо проходимых, целых сосудах от спазма, после снятия которого сердце может быть вновь совершенно здоровым, обидно. И примириться с подобной смертью трудно.
Поэтому хирургов давно привлекала эта проблема, и они пытались по-разному воздействовать на нервные сплетения сердца с тем, чтобы прекратить поток раздражителей, идущих к мозгу.
Существует теория, что повторно возникающий раздражитель создает рефлекторную дугу: раздражитель — мозг — сердце. Эта дуга имеет ту особенность, что нередко самого раздражителя может уже не быть, а патологическая связь сохраняется. И если тут применить новокаиновую блокаду, она прервет эту дугу, что даст человеку стойкое излечение... Основываясь на таком понимании сущности патологического процесса, хирурги решили вводить новокаин в околосердечную клетчатку, в которой заложены крупные нервные центры. Опыт показал, что новокаин действительно при этом блокирует нервные центры, которые заведуют сосудистым тонусом, и надолго снимает сосудистый спазм.
Методика введения новокаина подвергалась значительным изменениям и усовершенствованию. Первое время это делалось с помощью операции: производился разрез кожи над грудиной, в кости просверливалась дырка, и через нее иглой новокаин подводился непосредственно к сердцу. Эффект, как правило, получался хороший, но сама методика была слишком сложна. Поэтому врачи стали высказывать многочисленные предложения подводить новокаин к сердцу с помощью лишь одной иглы...
Заинтересовавшись этим вопросом у себя в клинике, мы проверили все известные способы и нашли, что наиболее эффективен и сравнительно безопасен (при правильном про* ведении!) тот, при котором новокаин вводится через надгрУ'


динную ямку с помощью длинной иглы, изогнутой под тупым углом. В это же время мы установили результативность различных доз и концентраций новокаина для больных с различной степенью спазма. Убедились, что для получения стойкого эффекта нужна большая доза — от шестидесяти до ста двадцати миллилитров полпроцентного, а при хорошей переносимости и при тяжелой форме спазма — до восьмидесяти миллилитров однопроцентного новокаина.
Ликвидируя спазм, мы тем самым в значительной мере предупреждали возникновение инфаркта у больного и, снимая боли в сердце, восстанавливали трудоспособность, давали возможность человеку чувствовать себя здоровым.
Как-то ко мне обратился один старый партийный работник Константин Ионович Ф. с жалобами на то, что боли в сердце стали непереносимыми, он боится, что не сегодня завтра случится инфаркт. Дело было в санатории, где мы оба лечились.
Посмотрев Константина Ионовича, серию его электрокардиограмм, я без труда установил, что боли в сердце у него — результат спазма, что инфаркта еще нет, но изменения уже значительные и их можно трактовать как предынфарктное состояние.
Я предложил ему сделать загрудинную блокаду. Он согласился без колебаний. Обычно в клинике мы проводим такие блокады несколько раз, с промежутками в четыре-пять дней. Начинаем с более слабой концентрации и переходим к большим. Но тут мне уже предстояло уезжать из санатория, имелся в распоряжении всего один день... А помочь человеку хотелось!
Получив согласие местной больницы, уложил туда Константина Ионовича и сделал ему загрудинную блокаду однопроцентным раствором новокаина, сразу введя максимальную Дозу — восемьдесят миллилитров.
Больной перенес ее очень тяжело! Субъективно было ощущение сдавливания сердца, тяжести, головокружения. Объективно — у него была высокая температура, редкий пульс, рвота, то есть те явления, которые мы при обычной методике почти никогда не наблюдали. Кое-кто из персонала больницы поглядывал на меня чуть ли не с подозрением: положил профессор в палату здорового человека, а после укола вон что с ним происходит!
Но уже на другой день Константину Ионовичу стало луч- Ше> а к вечеру боли, которые много месяцев не покидали его, Исчезли совсем... Через год он сообщил в письме, что ничто его не тревожит и он вновь, охотно распрощавшись с пенси- °Нным положением, пошел на ответственную работу. Совсем НеДавно, а после той новокаиновой блокады минуло десять
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
лет, Константин Ионович приезжал в Ленинград, разыскал меня, и я узнал, что он перенес серьезную операцию и сердце вело себя безупречно. Обследовав его, я тоже установил, что никаких явлений коронарной недостаточности и спазма нет. Он и поныне, в семьдесят один год, чувствует себя здоровым человеком.
Подобные примеры многочисленны. И главное, все достигается простой и сравнительно безопасной манипуляцией, когда нет нужды в скальпеле.
А вопрос о хирургическом лечении коронарной недостаточности уже много лет не сходит с повестки дня.
Многочисленные способы операций были предложены и испытаны врачами всех стран. В последнее время хирурги стали применять большую и технически сложную операцию, создавая шунт между аортой и коронарной артерией сердца с помощью вены, взятой из ноги больного. Накоплен уже значительный опыт, имеются хорошие отдаленные результаты. Дебейки на недавнем Международном съезде кардиологов сделал блестящий доклад на эту тему, вызвав у делегатов восхищение смелостью человеческой мысли и безграничностью возможностей постоянно совершенствующейся хирургии.
Однако решить вопрос о показаниях к подобным операциям можно только после проведения контрастного исследования сосудов сердца. Следовательно, такие операции должны производиться лишь в специализированных медицинских учреждениях, занимающихся проблемами заболеваний коронарных сосудов, поскольку сама методика операции требует узкой специализации... А новокаиновая блокада, которая в огромном большинстве случаев дает положительные результаты на несколько лет, технически очень проста, ее можно делать людям даже преклонного возраста, причем при соответствующей подготовке врачей в любой клинике! К нам такие больные в поисках защиты от опасности, нависшей над их сердцем, идут один за одним, и мы никому не отказываем в помощи...
От тех же самых причин, что приводят к преждевременному износу сосуды сердца — в первую очередь мозга. Это не менее губительно для человека! Мне часто приходилось наблюдать больных, которые в молодом возрасте погибали или становились тяжелыми инвалидами от паралича... Установлено, что это заболевание возникает из-за тромбоза или поражения сосудов, питающих мозг.
Однажды ко мне пришел крупнейший наш терапевт и пр£' красной души человек Пантелеймон Константинович Булатов и сказал:


— Посмотри, пожалуйста, сына моего старинного приятеля. У него нарастают явления паралича. Ты ведь этим вопросом занимаешься...
Так оказался в нашей клинике молодой ученый-физик Юрий Рылевский. Не буду рассказывать о причинах, заставивших его на каком-то жизненном этапе сильно нервничать, переживать, испытывать глубокие нравственные страдания, обращаю лишь внимание, что это было.
Первые неприятные симптомы обозначались тем, что Юрий вдруг стал плохо спать, приметил возникновение провалов в памяти, у него участились головные боли. Врачи объяснили, что это начало гипертонической болезни, посоветовали меньше работать, больше отдыхать, бросить курить. Он и сам чувствовал, что это необходимо делать, но все откладывал на завтра... А голова уже болела чаще и сильнее, он поймал себя на том, что порой не может сосредоточиться, появляется туман в глазах. Были даже моменты кратковременной потери сознания.
А однажды, в самый обычный день, когда ничто не предвещало, что может быть хуже, он неожиданно упал, потеряв сознание, а когда очнулся, правая половина тела оказалась парализованной. Инсульт.
Через некоторое время появилась слабая чувствительность в непослушных теперь руке и ноге, можно было чуть- чуть пошевелить ими. Хуже обстояло дело с речью. Вначале не говорил совсем, затем еле ворочал языком: многие слова произнести ему не удавалось. Вызванный врач установил правосторонний гемипарез (неполный паралич) и порекомендо- вал дня три-четыре соблюдать строгий постельный режим, а затем лечь в больницу.
Однако за четыре дня пребывания дома Юрию лучше не стало. Наоборот, грозные явления нарастали: боль в голове Не проходила, он часто терял сознание, язык ему не повино- вался...
Мы в клинике сразу поняли, что у Юрия — картина продюсирующей закупорки внутренней сонной артерии. Было решено провести специальное исследование, чтобы проверить наше предположение, и если все было так, как думали, то уточнить место и распространенность блокирования артерии.
Больному через бедренную артерию ввели тонкий катетер в аорту, а с его помощью — контрастное вещество. Получи- Ли серию снимков. Оказалось, что заполнение левой общей сонной артерии запаздывает, а левая внутренняя сонная ар- ТеРия, идущая в мозг, закупорена полностью. Это значит, что Гемипарез будет прогрессировать и в любой момент может


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
наступить полный паралич! Посоветовавшись с родителями Юрия и с его женой, мы решили рискнуть и сделать операцию, которая сама по себе представляла большую опасность для больного.
В клинику приезжали научные руководители Юрия и его друзья, и у всех была одна просьба: спасите молодого, талантливого ученого, хорошего человека, отца маленьких детей!
В такой ситуации нет необходимости упрашивать врачей: мы и без того принимали все меры к тому, чтобы остановить дальнейшее развитие процесса, но удастся ли дать больному полное излечение?.. Старались понять, что закрывает внутреннюю сонную артерию. Тромб или облитерирующий процесс, т. е. утолщение стенки сосуда, которое закрывает артерию на всем протяжении и излечить которое практически невозможно. Подозревали и другое: у просвета внутренней сонной артерии возникла артериосклеротическая бляшка, которая и прикрывает его, приводя к ишемии [ишемия — местное малокровие, вызываемое закупоркой или сужением питающей артерии] мозга с соответствующими последствиями...
Такие больные уже поступали к нам: у них постепенно нарастали изменения в мозгу, и мы видели их страдания. Мы уже давно начали изучать эту проблему. Осваивали методику контрастного обследования сосудов, которые питают мозг. Я поручил ассистенту М. Г. Пушилову специально заниматься только ею как клинически, так и экспериментально. Он упорно осваивал методику контрастного обследования сосудов, питающих мозг. Ее надо проводить так, чтобы установить полную картину состояния сосудов и не нанести мозгу вред контрастным веществом, вводимым через эти сосуды. И конечно же, занявшись новой проблемой, мы стремились досконально изучить всю доступную литературу, освещающую сложность такого заболевания, методику хирургического лечения, профилактику опасных осложнений во время и после операции.
Терапевтическое лечение в таких случаях мало что дает. Только операция, сделанная вовремя, может принести реальную пользу. Но операция сложна, опасна для мозга, может причинить непоправимый ущерб. Ведь придется не только вскрывать сосуд, питающий мозг, и удалять причину, создавшую угрозу, но после этого нужно будет восстанавливать Ц^' лостность сосуда. Здесь много серьезных помех, и малейшая ошибка может кончиться гибелью больного на столе. А кроме того, чтобы при реконструкции сосуда не сузить его, надо вшить в разрез небольшую заплату. Но из какого материала. Лучшие результаты — при применении заплатки из вены, взя¬


той у того же больного... Так и поступили при оперировании Юрия Рылевского.
...Сделав разрез на шее, обнажаю сосуд, питающий голову и мозг. Освобождаю его выше и подхожу к тому месту, где сосуд разветвляется на два: один для лица, другой для мозга. Этот, последний, и надо проверить. Все манипуляции требуют особых предосторожностей. Чтобы вскрыть сосуд, нужно его пережать: иначе кровь все зальет и оперировать будет невозможно. Но пережимать сосуд нельзя даже на две-три минуты — наступит омертвение мозга, и тогда — смерть... Подвел под сосуд тесемочки. Подготовил полиэтиленовую трубочку, чтобы ввести ее в просвет сосуда и пережать его над ней — появится возможность работать, а питание мозга не нарушится... Единственное, что нам поможет.
Вскрываю сосуд. Он на самом деле закупорен тромбом, который образовался на небольшой артериосклеротической бляшке. От нее тромб потянулся в глубь сосуда по направлению к мозгу.
Бляшка вместе с тромбом была отделена от стенки сосуда и захвачена пинцетом. Осторожно потянул ее. За нею вытягивается сгусток крови (это и есть тромб!), уходящий далеко в полость черепа. Медленно и осторожно, затаив дыхание, продолжаю тянуть, боясь неосторожным движением оторвать тромб. Оторвешь — и захватить этот рыхлый, мягкий ком из крови будет уже невозможно! Он станет разваливаться и рваться от соприкосновения с любым инструментом...
Вытянул 3... 4... 5... 8... 10... 12 сантиметров! Тромб вышел полностью, не разорвавшись!
А как только удалил его, из просвета сосуда показалась алая артериальная кровь... значит, теперь сосуд проходим на всем протяжении! Позволил току крови смыть возможные мелкие тромбы, затем вставил в просвет сосуда тонкую полиэтиленовую трубку и зашил рану с помощью той самой заплатки из вены. Этим окончательно восстановил нормальный ток крови по внутренней сонной артерии, то есть обеспечил питание мозга.
•..Когда Юрий после операции пришел в себя, он обратил наше внимание на отсутствие головной боли, которая мучила его в течение последних недель и даже месяцев. Речь у него °тала значительно свободней и внятней, прояснилось сознание, постоянный туман и завеса, мешавшие зрению, исчезли...
Через десять дней мы разрешили ему ходить, а через три недели выписали из клиники. Отдохнув несколько недель Д°ма, а затем в санатории, Юрий Рылевский вернулся в свой НИИ полноценным человеком, таким, каким он был до болез¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ни. Этому в немалой степени способствовало и то, что Юрий бросил курить.
В нашей клинике курение строго запрещено всем без исключения, и за нарушение этого правила больной выписывается тут же, никакие просьбы и ходатайства не в состоянии нас разжалобить. И это правило, кстати, способствовало тому, что многие больные, пролежав в клинике месяц-полтора и вернувшись домой, не возобновляли дурную привычку, расставались с курением навсегда.
Сейчас, когда прошло уже несколько лет, Юрий Рылевский чувствует себя совсем здоровым, уже, вероятно, понемногу забывает о той катастрофе, которая когда-то чуть не погубила его в тридцать шесть лет... Его научные работы по одному из узких разделов физики известны тем, кто занимается в науке подобными проблемами. Таких операций — по защите мозга — мы проделали свыше пятидесяти. Были и блестящие результаты, как у Юрия, и даже лучше, но были и такие, где наша операция оказывалась бесполезной. Это случалось, главным образом, когда у больных процесс закрытия просвета сосуда шел по линии утолщения стенки не местно, а продолжался вглубь, до разделения сосуда на его мелкие ветви. Встречали и таких больных, у которых процесс захватывал почти все крупные сосуды, идущие к мозгу с обеих сторон, и где восстановить кровоток невозможно было ни путем удаления тромбов из просвета сосуда, ни путем обходных анастомозов. Самое большее, что мы могли тут сделать, — это провести операцию на симпатических нервных узлах шеи, что давало местное расширение сосудов в этой области и тем самым некоторое улучшение состояния человека... Но если тяжелое состояние и нависшая катастрофа зависели от какой-нибудь небольшой артериосклеротической бляшки, сидящей в просвете сосуда, мы с помощью деликатной операции возвращали больному потерянное было здоровье...
Наша клиника никогда не знала спокойной жизни, да и не хотела ее иметь!
Хирургия грудного отдела, пищевода; гнойных заболеваний легкого; рака легких; портальной гипертензии; слипчивого перикардита; врожденных пороков сердца (боталлов проток, коарктация аорты, дефекты межпредсердной и меж- желудочковой перегородок, тетрада Фалло); митрального и аортального стенозов; кроме этого — хирургия митральной и аортальной недостаточности; протезирование клапанов; аневризма аорты; закупорка сонных артерий; стенокардия; хирургия эндокринных заболеваний; освоение операций под искусственным кровообращением с гипотермией; с останов¬


кой сердца — эти и другие проблемы осваивали мы в послевоенные годы одними из первых в стране, а порой — самыми первыми. Каждый из этих разделов, как я старался показать в книге, приходилось начинать, по существу, с нуля. А после того, как мы убеждались, что вопрос освоен не только нами, но и другими хирургами, мы постепенно отходили от него и сразу же включались в разработку новой и, как правило, более трудной проблемы...
Результаты нашей работы мы не только освещали в специальной литературе и докладывали на международных конгрессах, а внутри страны — на съездах и конференциях, но не раз демонстрировали свои достижения на ВДНХ в Москве. Многие наши сотрудники имеют медали и дипломы выставки. Две золотые и серебряную медали получил и я.
Примечательным для меня стало последнее посещение выставки, когда я выступал там с лекцией, о которой на территории ВДНХ было объявлено по трансляции.
В конце лекции, когда ответил на вопросы и собрался уже уходить, ко мне подошел не молодой, но, видно, крепкого еще сложения человек. На пиджаке поблескивали боевые ордена и Звезда Героя Социалистического Труда.
— Здравствуйте, Федор Григорьевич! — сказал он. — Не узнаете? Конечно, сколько нас прошло-то, упомнишь ли всех! Не буду заставлять вас гадать. Из госпиталя я ленинградского... блокадного... Лебедев!
Это была радость. Конечно же, я сразу припомнил все, что было связано с этим раненым защитником Ленинграда, и, к его большому удивлению, даже процитировал стихи по памяти из стенгазеты, те самые, что он когда-то написал обо мне...
Отыскав тихое кафе, мы долго сидели с ним, вспоминая войну и блокаду. Он, оказывается, еще раз был ранен, но снова возвратился в строй и дошел до Берлина. А после победы сначала работал учителем, а потом его избрали председателем колхоза. «Справляюсь, по-моему, неплохо, — сказал он и покосился на лацкан пиджака, на свою Звезду Героя, потом добавил: — В ней, Федор Григорьевич, и ваш труд! Не ваши бы Руки, ничего бы не было...»
Разволновала эта встреча! Лебедев взял с меня слово, что я побываю в его волжском краю, и уж очень сокрушался, что Не приходилось мне в жизни по-настоящему рыбачить.
Расставаясь, мы вдруг выяснили, что хотя сейчас пойдем и в разные министерства, но — по одному делу! Он — просить Для колхоза строительные материалы, я — за тем же самым, Потому что начали возводить новый корпус клиники...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В течение семнадцати лет вся наша работа проходила в здании госпитальной хирургической клиники, выстроенной сто двадцать пять лет назад, когда хирургия не имела ни тех задач, ни тех возможностей, что нынче. В 1960 году, будучи на приеме у первого секретаря Ленинградского обкома партии Ивана Васильевича Спиридонова, я пригласил его приехать в клинику и посмотреть операцию. Он принял приглашение и через несколько дней, посмотрев операцию на сердце, сказал: «Ваше большое дело находится в вопиющем противоречии с той обстановкой, в которой работаете. Вам необходимо построить новую, современную хирургическую клинику...» А буквально на следующий день мне позвонили из Совета Министров РСФСР с просьбой представить свои соображения о проекте здания хирургической клиники... Так началось это строительство, которое в течение пяти лет потребовало от меня и всего коллектива громадного напряжения. Кто сам строил когда- либо, знает, что это за хлопотное дело! Мы вынуждены были даже пойти на недозволенное: одного из ассистентов обязали осуществлять неослабный контроль за качеством и сроками строительства. Остальные безропотно взяли всю его работу на себя, лишь бы скорее иметь хорошее здание для клиники! Часто устраивали воскресники и субботники, и по существу каждый рабочий день начинался у нас с обсуждения тех трудностей, которые встретились при строительстве вчера... Зато получили такое здание хирургической клиники, которым восхищались не только свои, но и зарубежные хирурги. Так, в отчете о поездке в СССР большой группы из Международного общества хирургов, опубликованном в бюллетене «Disease of Chest V.S», № 4, 1966 года, про нашу клинику говорилось: «Это великолепное здание, и, будучи оборудованным современной аппаратурой, оно имеет все необходимое для производства всех видов операций. Мы поздравляем Советский Союз и проф. Углова с полным окончанием строительства хирургического госпиталя...»
Особенно приятно было услышать самые добрые слова о клинике и нашей работе из уст американского профессора Ричарда Оверхольта — одного из пионеров освоения разделов легочной хирургии, ее отца, можно сказать. Когда-то, в конце сороковых годов, по статьям и книгам профессора Оверхольта я заочно учился методике операций на легких, они были первыми моими наставниками в новом, пугающе трудном и необходимом деле...
И вот этот всемирно известный ученый в Ленинграде. Он сразу же отказывается от поездки в другие города, каждый день с утра до вечера в нашей клинике!


Внимательно, пристрастно наблюдает за моими операциями, что-то не уставая записывает в блокнот, не стесняется спрашивать, когда тот или иной момент в работе хирурга и его ассистентов кажется ему непонятным...
Сердечно прощаясь с нами перед отъездом из СССР, Ричард Оверхольт скажет во всеуслышание, что за время, проведенное у нас, он многому научился. И повторит: многому!
Это заявит, подчеркиваю, звезда первой величины хирургического мира.
И разумеется, получая подобные отзывы, мы чувствовали законное удовлетворение и оттого, что именно в нашей стране строятся хирургические учреждения, которыми восхищаются хирурги мира, и оттого, что в планировании, строительстве и оборудовании имеется заслуга не только строителей, но и нас, коллектива клиники, и оттого, конечно, что достигли самого высокого уровня в работе: еще вчера ученики, мы уже стали мастерами.
В 1967 году на базе новой клиники был открыт Научно- исследовательский институт пульмонологии. Однако через несколько лет мы убедились, что создание терапевтического института на базе кафедры хирургии нельзя считать целесообразным. Но несмотря на это, коллектив института успешно решал вопросы, имеющие большое государственное значение и направленные на создание и развитие новой науки — пульмонологии. Тысячи больных потянулись к нам, потому что мы были единственным в стране институтом с таким профилем... Мой доклад о наших поисках и находках, сделанный на Международном конгрессе хирургов, вызвал живейшую дискуссию. Многие из делегатов после конгресса специально приезжали в институт, чтобы в деталях познакомиться с тем, как мы разрабатываем проблемы пульмонологии.
Президент секции США Международной корпорации хирургов Гарольд Холстранд, побывав в клинике и институте, рассказал об этом в бюллетене «International Surgery 54», № 2, 1970 года, где, в частности, писал:
«12 мая посетил 1-й Ленинградский медицинский институт и был приглашен на первое научное заседание, которое было открыто докладом профессора Углова Ф. Г. об оригинальных Работах по пневмонии...
На следующий день мы опять посетили этот институт. ^ этот раз мы имели честь наблюдать, как проф. Углов рейдировал аневризму левого желудочка под искусственным кровообращением. Техника и оборудование были высшего калибра, а руки проф. Углова были сказочно мягки...»
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Вскоре я получил от него письмо, в котором были такие строки: «Как президент секции Соединенных Штатов Международной корпорации хирургов и от имени всех наших членов, я хотел бы пригласить Вас участвовать в нашем очередном большом конгрессе, который состоится 20—25 ноября сего года в Лас-Вегасе, штат Невада... Гонорар, ассигнуемый каждому приглашенному из-за границы, составляет 1000 долларов в валюте США... Для нас было бы большой честью, если бы Вы приняли наше приглашение...»
Получив это письмо, я невольно вспомнил весь путь, который мне, русскому хирургу, пришлось пройти за четверть века, от первых статей американских хирургов, прочитанных мною в 1945 году, до этих дней... Тогда, читая их научные сообщения, я мысленным взором видел великолепные клиники, чудесные аппараты и самые дорогие инструменты — словом, все то, что спустя пятнадцать лет, в 1959 году, впервые увидел в клиниках США воочию. А в ту пору, когда сам начал работать над труднейшими проблемами хирургии, у нас ничего этого не было. Мы только что вышли из разрушительной войны, жили скромно, во многом ради завтрашнего дня отказывали себе. И работали всем на зависть самоотверженно, с тем терпением и той верой, что вообще присущи нашему народу, когда он за что-либо берется... И спустя годы американские хирурги поздравляют нас с уникальным хирургическим учреждением, восхищаются операциями русского хирурга и с огромным вниманием относятся к нашим научным изысканиям в вопросах, над которыми они начали работу много раньше нас!
Теперь они приглашают русского ученого к себе на конгресс, берут на себя все расходы по поездке, только чтобы послушать его два-три двадцатиминутных доклада. К сожалению, я не смог выехать на этот конгресс...
Полученные же нами в институте оригинальные данные по пневмонии создавали предпосылки для самых широких научных изысканий по этой важной для народа проблеме. И хотя я не был терапевтом, но мое знакомство с патологией органовдыхания и постоянное изучение всех новейших работ по данному вопросу помогли не только вникнуть в него, но и глубоко понять его слабые и сильные стороны. Я учил своих помощников необходимости раннего и точного диагноза, видя в этом залог успешного лечения человека, позволяющий часто не прибегать к хирургическому вмешательству. Там, где можно, лучше обойтись без скальпеля! И в этом была своя при' влекательная и полезная особенность: хирург, в совершенстве знающий свою специальность, ищет пути, когда при легочных


заболеваниях можно обойтись без операции; а если все же она необходима — провести ее с наименьшим риском...
Однако мне в самый разгар работы пришлось прервать ее и, оставив Институт пульмонологии, перейти на кафедру госпитальной хирургии № 2 1-го Ленинградского медицинского института.
Меня могут упрекнуть в том, что я в этой книге нередко отхожу от чистой медицины и рассуждаю на далекие, казалось бы, от моей профессии общественные темы. Мне кажется, что это естественно. Врач лечит не одного больного, а многих и из различных слоев населения, которые и составляют общество.
Здоровье — это могучий фактор, оказывающий свое влияние не только на отдельно взятого человека, но и на общество в целом. Нет здоровья — нет и счастья, теряется интерес и к самой жизни. Поэтому когда мы повторяем, что делаем все ради человека и во имя человека, то в этом комплексе забот о человеке забота о его здоровье должна быть на первом месте.
Глава 22 ПЕРЕОСМЫСЛИВАЯ ПЕРЕЖИТОЕ...
Вся жизнь хирурга заполнена тяжелыми переживаниями, и бывает, что по нескольку раз в день сердце его испытывает сильные волнения... Он переживает, когда назначает больного на операцию, сознавая, что она может кончиться печально. Его нервы до предела напряжены в течение многих часов в ходе операции. Несколько дней после нее он тоже в неуходящем беспокойстве. А ведь такой больной у него не один!
И всегда бывает печальная возможность несчастного случая не только во время операции, но и при различных обследованиях, возможность диагностической или тактической ошибки — собственной или помощников... Поэтому надо быть постоянно начеку! Кроме того, надо учитывать атмосферу сострадания и горя, которую приносят с собой в хирургическое отделение больные... Все это держит и твое сердце в состоянии смутной тревоги. И не день, не два, а многие годы.
Редко бывает, когда все спокойно и ни за кого не болит Душа. Чаще же одно тяжелое переживание наслаивается на Другое, они не дают расслабиться, чтобы свободно и радостно ВзДохнуть полной грудью... И это при условии, что в личной Жизни хирурга все хорошо. Если же напряжение усугубляют се¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА КО СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ мэ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
мейные неприятности, хирургу негде искать успокоения и сил для дальнейшей борьбы и труда. Работа и атмосфера, в которой он живет и трудится, создают богатые возможности для предъявления ему тех или иных обвинений. Было бы желание.
Моя личная жизнь складывалась не гладко. Занятый большой работой, сложными операциями, прикованный из-за этого «денно и нощно» к клинике, я, по существу, не имел нужного времени на устройство собственного домашнего очага... После того как расстался с Верой Михайловной, мне пришлось пережить немало глубоких разочарований, ошибок, даже обид, пока в мою жизнь не вошел добрый друг и помощник во всех моих делах — Эмилия Викторовна, тоже врач.
В последующие годы хирургическая и научная деятельность руководимого мною коллектива была особенно продуктивной. Мы очень близко подошли к разрешению ключевых вопросов легочной патологии. Наши сообщения привлекали внимание зарубежных ученых... И в это время выросла активность людей, которые во все времена вьются рядом с теми, кто создает что-то полезное для своего народа. В результате их «активной деятельности» мы вынуждены были писать объяснение за объяснением, доказывая в общем-то бесспорное... У меня ни Минуты свободного времени, в моем сознании мучительно рождается новая, важная для науки теория, я много читаю, оперирую, выезжаю во Францию, Италию, США, чтобы познакомиться с трудами крупнейших ученых мира, а в это время в институте комиссия за комиссией, проверка за проверкой... восемь за один год!
Вот в эти дни, когда искусственно был лишен возможности творчески работать на службе, я находил такую возможность у себя дома. Уверенный в своей правоте, я не поддался слабости, душевному унынию. Твердо решил, что буду работать дома с тем же увлечением и так же продуктивно, как раньше!
В творческом отношении у меня как бы наступила вторая молодость... А удивительно спокойная, умиротворяющая обстановка в семье, общность интересов с женой, взаимное уважение друг к другу, а также рождение сына создали такие условия, которые позволили мне легко и незаметно противостоять любым внешним неприятностям.
Прошло некоторое время... Ситуация прояснилась, правда в конце концов победила, и я с удовольствием вижу теперь плоды своего творческого труда. За два года я написал две большие книги.
Таким образом, благоприятная обстановка дома особенно важна для хирурга, у которого, как я говорил строчками выше, очень напряженная работа. И если кто-то создает ему еще до¬


полнительные трудности на службе и их невозможно сразу устранить, в семье он может найти и успокоение, и силы для того, чтобы продолжать оказывать больным людям помощь так, как он делал это в лучшую для себя пору.
Если же еще и бытовые события травмируют психику хирурга, перенапряженная нервная система может не вынести такой нагрузки, произойдет срыв, надлом... От этого пострадает он сам, пострадают и его больные.
Представим хотя бы следующую ситуацию, причем не с таким больным, что доставлен «Скорой помощью» и неизвестен хирургу, а с так называемым плановым, что лежит в клинике.
Молодую женщину с тяжелым митральным стенозом готовили к операции, в разгар подготовки, когда хирург считал, что оперировать еще рано, у нее начался отек легкого с инфарктом и пневмонией. Что делать? Брать в таком состоянии на операцию — подвергать больную очень большому риску. А не делать ее — женщина умрет от отека легкого.
Если хирург решился больную оперировать, а она умерла, те, кто не видел ее, но имеют должностное право судить хирурга, подчас поучают: «Кто же берет больных на операцию в таком тяжелом состоянии?! Зачем рисковать? Надо вначале вывести из тяжелого состояния, а уж тогда оперировать. Это грубая ошибка, только так ее расцениваем и предупреждаем вас...»
А если хирург все же стал рисковать, попытался вывести больную из тяжелого состояния консервативными мерами, но больная умерла, те же люди снова воспитывают хирурга: «В случае отека легких, раз создалась угроза, надо немедленно брать больного на операцию! В этом единственное спасение. Не сделали этого и допустили грубейшую ошибку».
А ведь врач боролся за то, чтобы человек жил. Кто, кроме близких скончавшегося, пережил столько же?! Не зря в некоторых странах существует закон, по которому действия и ошибки врача не подведомственны гражданскому суду. И ясно, что любые, даже мелкие придирки не могут не отражаться на психике хирурга, а следовательно, и на его работе. Бывает так, что перед тем, как тебе идти в операционную, кто- то позвонит и скажет что-то неприятное. И вот уже в какой- то миг мысли твои далеки от операции, и лишь силой воли заставляешь себя думать о необходимом. Обычно это удается, и, хоть на время операции, восстанавливаешь душевное равновесие, без которого нельзя ходить к операционному столу. Но если неприятные разговоры повторяются часто, помимо воли владеют тобой, может случиться, что в процессе работы они вдруг напомнят о себе, ты на секунду-другую отвлечешься —
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА v£) СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
и произойдет непоправимое... Может произойти! Вот что было однажды со мною...
На операционном столе — больной. Когда вскрыли ему грудную клетку, обнаружили: опухоль левого главного бронха проросла нижнюю легочную вену, доходит до левого предсердия... Есть от чего вздрогнуть! Чтобы удалить опухоль, надо отсечь и стенку сердца! Выдержит ли больной такую операцию?.. Возможно ли вообще технически осуществить ее?.. Чувствую, что не только удалить опухоль будет трудно, у больного не хватит сил вынести это... Однако, если признать его неоперабельным и зашить рану, опухоль, конечно, очень быстро совершит свое злое дело — человек погибнет. Но все же это будет позже... Не на операционном столе!
О, эти мучительные мгновения, когда надо решать: да или нет? Шансы на спасение — ничтожные. Изменяю ход операции, оставив самую опасную ее часть на заключительный этап, когда легкое — кроме вены — будет отдалено от сердца... Мелькнула мысль, что предсердие тут можно прошить механическим ушивателем, которым обычно прошивают корень легкого. Это, наверно, будет спасением для больного...
После, анализируя течение операции и свои действия, я мог восстановить, почему же великолепная, чудесная догадка не была мною реализована... В тот самый миг — рождения идеи — я, подняв на секунду глаза, вдруг увидел в операционной человека, который на днях совершил по отношению ко мне низкий поступок. В сознании пронеслось: «Зачем он сейчас здесь?» Переключившись на какой-то момент с больного на другой предмет, я... забыл о механическом сшивателе! Стал, как обычно, накладывать лигатуру на вену, фактически на стенку предсердия. Тщательно перевязал, прошил, еще раз перевязал... Сделал все, казалось, как надо. И вдруг, когда пересек вену, лигатура со стенки предсердия соскользнула, началось кровотечение прямо из полости сердца! Тот, кто хоть раз пережил нечто подобное во время операции, может себе представить положение хирурга в такие минуты!
Мощное кровотечение идет с задней поверхности сердца» подобраться к которому невозможно, зажима тут не наложишь! Сделал попытку рукой захватить стенку предсердия, чтобы так остановить кровотечение. Но оно в считаные секунды достигло таких размеров, что сердце на наших глазах опустело и — остановилось! Сокращения его прекратились. Через три минуты выйдет из строя и мозг!
Зажав одной рукой рану сердца, другой начинаю его массировать, чтобы поддержать питание мозга. Одновременно в три вены вливается кровь струйно. Сердце и аорта постепенно


наполняются кровью. Массирую три... пять... восемь... десять минут... Появились первые неуверенные сокращения сердца... Еще несколько массажных движений — и оно заработало!
Но рану сердца по-прежнему зажимаю рукой. Как только отпущу, опять возникнет кровотечение, и тогда вряд ли удастся восстановить работу сердца снова: после столь долгой остановки второй раз оно может не запуститься. Как же быть?.. Главное, к ране сердца не подберешься никаким инструментом...
Поэтому иду на расширение разреза грудной клетки. Пересек грудину, с помощью ассистентов вставил второй ранорас- ширитель. Другая рука, которая на сердце, от неудобного положения онемела. Но разжать пальцы не могу!.. Повернули больного сильно на правый бок и дополнительно вывернули сердце вправо, обеспечив тем самым более удобный подход к ране. Прошу дать мне специальный кривой зажим, который осторожно подвел под свои занемевшие пальцы, наложил на стенку предсердия... Угроза кровотечения ликвидирована!
Семь потов сошло, ощущение такое, что собственное сердце умирало, когда остановилось оно у больного! Теперь все позади. Будем выхаживать...
Через год, осматривая этого больного, увидев след необычного разреза с пересечением грудины, я вспомнил весь ход операции до мельчайших подробностей. И как бы снова пережил весь ужас своего тогдашнего состояния, когда держал в руках опустевшее сердце, не веря, что смогу вернуть его к жизни... Но почему в тот день соскользнула лигатура? Ведь техника легочных операций так отработана мною, что подобные осложнения — редкость. Ах да!.. И я не только восстановил в памяти причину этого осложнения, то, что отвлекло от операции, но Даже про механический ушиватель вспомнил и как забыл им воспользоваться...
У меня, как, видимо, и у других хирургов, нередко случавшиеся во время операции осложнения зависели от неблагоприятных воздействий внешних факторов... Нервы хирургов надо щадить! Это в интересах больного человека.
Хорошо понявший сущность нашей хирургической рабо- ты С. А. Борзенко написал в одном из очерков так: «Сердце, спасшее около трех тысяч сердец, должно быть неприкосновенным и охраняться законом...» Такому пожеланию можно только порадоваться!
По-разному хирурги подходят к операции. Это зависит от профессиональных и человеческих качеств хирурга...
Одни резко суживают показания к операции, применяя их только в наиболее благоприятных условиях, когда риск мини¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ v£> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
мален, успех очевиден. Другие же, наоборот, превращают порой операции в мало обоснованный эксперимент на человеке, полагая, что без этого невозможен прогресс в хирургии. Я же считаю, что ни первое, ни второе неприемлемо. Но вначале один, известный в истории медицины факт...
Когда у Н. И. Пирогова был поставлен диагноз рака верхней челюсти, лечивший его доктор Выводцев попросил сделать операцию знаменитого Бильрота... Тот, ознакомившись с состоянием больного, не решился на это. «Я теперь уже не тот бесстрашный и смелый оператор, каким Вы меня знали в Цюрихе, — писал он Выводцеву. — Теперь при показании к операции я всегда ставлю себе вопрос: допущу ли я на себе сделать операцию, которую хочу сделать на больном...»
Сообщая об этом, В. В. Вересаев спрашивает: «Значит, раньше Бильрот делал на больных операции, которых на себе не позволил бы сделать?» И добавляет: «Конечно, иначе мы не имели бы ряда тех новых блестящих операций, которым мы обязаны Бильроту».
Действительно ли прогресс хирургии невозможен, если придерживаться основного принципа гуманной медицины — не рекомендовать больному того, что мы, при соответствующей ситуации, не применили бы к себе?
Мой шестидесятилетний опыт в хирургии, в разработке ее новых разделов говорит о том, что соблюдение этого принципа не только не мешает прогрессу, но, наоборот, он будет достигнут с меньшими жертвами. Ибо чем осторожнее станет относиться хирург к предстоящей новой операции, тем тщательнее он подготовится к ней и тем больше шансов у него будет на благоприятный исход при его первой операции! Мне, считаю, очень повезло в жизни в том смысле, что принцип, к которому Бильрот подошел на закате своей хирургической деятельности, мною, благодаря моим учителям, был усвоен, как непреложный закон, на заре моей хирургической юности. Всю свою жизнь я старался не нарушать этот святой закон: не предлагать больному такой операции, которую бы себе не стал рекомендовать. И тем не менее это не мешало мне разработать или применить операции в неизведанных разделах хирургии!
Как же совместить стремление к прогрессу со строгим соблюдением принципов гуманизма?
Любая новая, не применяемая ранее операция должна рекомендоваться больному только по жизненным показаниям и при условии ее всестороннего испытания в эксперименте. Сам хирург обязан хорошо знать не только методику операции, но и те возможные осложнения, которые здесь могут встретиться, и уметь с ними бороться. Ему следует глубоко


и всесторонне изучить всю эту проблему теоретически и надежно освоить операцию практически как в анатомическом зале, так и в лаборатории. При такой подготовке и при условии, что без операции гибель больного неизбежна или излечение невозможно, любой, в том числе и сам хирург при соответствующих условиях согласится на риск, связанный с нею. И, следовательно, указанный принцип гуманизма не будет нарушен.
Воспитав в себе отношение к больному как к самому близкому мне человеку, я не чувствовал смущения, когда дело касалось операции моим родным. Лично я оперировал свою маму, брата, сестру и других дорогих мне людей. Мало того, если кому-либо из родных требовалась операция, техникой которой я владел не хуже другого хирурга, я всегда предпочитал делать ее лично, зная, что никто с такой тщательностью не отнесется к этой операции, как я сам... И это не самовосхваление, а объективные суждения о моих действиях и чувствах, о которых мне хотелось бы рассказать молодому поколению.
Очень сложный и ответственный момент — назначение на операцию. Часто для больного это вопрос жизни и смерти. И решение его в значительной мере зависит от того, насколько эрудирован, смел, активен, решителен и в то же время осторожен хирург, какова его техника.
Немало хирургов, даже способных, берут на операцию только больных с незапущенными болезнями. Операция здесь не очень технически сложна и, как правило, заканчивается благополучно. Следовательно, процент смертности небольшой, а отдаленные результаты хорошие. Хирурги пользуются славой, что у них все больные поправляются. Таким хирургам жить, несомненно, легче... Однако далеко не все идут по этому «надежному» пути! Как отказать больному в операции, когда в ней заложен единственный шанс на спасение его жизни?! Я лично на такое не способен.
Когда на первых порах мне удалось прооперировать несколько так называемых безнадежных больных, которым Другие хирурги отказывали в операции, подобные больные после этого буквально заполнили нашу клинику! На моих консультативных приемах скапливалось их так много, что некогда было свободно вздохнуть. А ведь условия, штаты, снабжение пс были рассчитаны на обслуживание подобных больных, да еЩе в огромной массе, и все шло за счет перенапряжения сил персонала. Это тоже надо учитывать. И поэтому я понимаю коллег, которые не берутся за новые и сложные операции, Зная, что условий для этого пока нет. Ведь штаты, снабжение Не рассчитаешь на обслуживание подобных больных. А на од¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 40 СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ном энтузиазме, без реальной поддержки воз в гору тащить тяжело. Знаю по себе. Надрывался сам, мучил помощников!
Разумеется, были и у меня такие больные, которым я отказывал, а другие брали их на операцию. Объясняется это тем, что не может быть хирурга, во всех вопросах одинаково сильного. В чем-то он разбирается лучше других, а в некоторых разделах медицины другие сильнее, чем он. Однако всегда при этом — «брать или не брать на операцию?» — я исходил из того, что передо мной больной человек, я должен руководствоваться исключительно его интересами, стремлением помочь ему, оставив в стороне все другое — престиж, честь мундира, свои удобства, свое собственное здоровье, наконец. И не всегда у больного, которого я в крайне тяжелом состоянии принимал в клинику, операция заканчивалась блестяще. Были и неудачи. И было их немало. Но когда мы получали отличный результат — это было нам вознаграждением за все переживания и часто нечеловеческий труд!..
Одна из частых причин, из-за которых медицинская помощь оказывается бессильной или малоэффективной и что всегда заставляло меня глубоко переживать за больного, — это запущенность заболевания. Позднее обращение к врачу при всех болезнях грозит невозможностью излечения. Но особенно оно опасно при опухолях. Нередко исключительно по вине больного, который вовремя не обратился к врачу, болезнь становится уже роковой.
Наблюдал я такое даже среди своих знакомых. На мои упреки, почему же так поздно они пришли ко мне, неизменно следовал ответ: «Не хотели вас зря беспокоить...» Поэтому всем, кого знаю, всегда говорю: «Я предпочитаю, чтобы ко мне обратились лучше десять раз зря, чем один раз поздно». Этого принципа придерживаюсь всю жизнь в отношении всех больных.
Сложен вопрос о том, сказать ли больному, что у него рак, или нет... С одной стороны, если не говорить, человек может отнестись легкомысленно к своему заболеванию, даже отказаться от операции, которая ему необходима. Но, с другой стороны, одно это слово — рак! — способно нанести большую психическую травму, которая оставит после себя длительный, а иногда и непоправимый след.
В одной знакомой мне семье, где супруги врачи, у жены была заподозрена опухоль. Ее положили в больницу, и хотя достаточных оснований для диагноза рака не было, врачи, боясь, что больная откажется от операции, сказали, что они уверены в этом диагнозе и боятся опоздать с лечением. Операция же показала, что рака нет. Но женщина была настолько убеждена


в этом диагнозе, что не поверила уже врачам и все время ждала смерти от метастазов... прошло почти двадцать лет, а она по-прежнему переживает и говорит о своей близкой смерти...
Таким образом, врачи своей ошибкой испортили жизнь этой женщине и всей ее семье.
И вопрос — говорить ли больному правду, когда он заболевает раком, — решается всюду по-разному. В некоторых государствах на Западе прямо объявляют больному, что у него рак. Это в какой-то мере продиктовано тем, что больной, зная правду, не бросит лечиться. В нашей, как и в некоторых других странах, принято скрывать... Что более правильно?
Проверка продолжительности жизни тех, кому говорят правду, и тех, от кого скрывают ее, не выявила существенной разницы. Следовательно, дело в том, как жизнь прожить! В страхе или с надеждой.
Если больной знает, что у него рак, он все время ожидает всяких неприятных осложнений, сильно беспокоится и чаще всего считает, что у него нет никакой возможности на полное излечение (хотя это и неправильно: при раке может быть полное выздоровление, если начать своевременно лечение и проводить его правильно). Если же больной не знает точно свой диагноз, он всегда будет надеяться, что у него не рак, что есть надежда на быстрое восстановление здоровья, конечно, при условии, что надо лечиться! Вера в это придает ему силы. «Надежда — лучший врач из всех, какие мне известны», — писал А. Дюма-отец. Ему вторил С. Цвейг: «Ни один врач не знает такого лекарства для усталого тела и измученной души, как надежда». Впрочем, еще задолго до них эту же мысль образно выразил Леонардо да Винчи:: «Где умирает надежда — там возникает пустота».
Вот сколько великих призвал себе на помощь, чтобы подкрепить бесспорность этой истины! Сам, как врач, я часто наблюдал, что человек надеется и тогда, когда надежда эта весьма иллюзорна. Он хочет надеяться, он ищет надежду, он выдумывает даже ее, делая вид, что верит, или на самом деле верит этому обману...
В клинике Н. Н. Петрова, помню, лежала женщина — опытный врач гинеколог-онколог. У нее была опухоль яичника, которую удалили, но года через два в брюшной полости появились множественные метастазы в виде плотных бугристых образований... Для всякого самого неискушенного в вопросах онкологии врача было ясно, что это метастазы и ничего другого и быть не может. Но женщине сказали, что это увеличенные лимфатические узлы на почве туберкулеза. Короче, туберкулезный лимфаденит. И хотя всем было ясно, что диагноз ни
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
на чем не основан, она в него сразу поверила и говорила всем, что у нее туберкулез лимфатических желез. До самой смерти она держалась такого мнения. И эта мысль утешала ее, вселяла в нее надежду и тем самым скрашивала последние дни...
По отношению хирурга к операции выявляется его профессиональная культура — эрудиция, характер, степень человечности...
И личный опыт, и знакомство с мировой медицинской литературой, и многолетняя работа редактором хирургического журнала, куда часто присылают статьи об ошибках и сложности работы хирурга, укрепили меня в убеждении, что каждая операция сопряжена с риском для больного и разница только в степени его. Что к любой, самой незначительной по объему и характеру операции надо относиться со всей серьезностью, не забывая правила, что «в хирургии нет мелочей, нет пустяков...».
Это положение, усвоенное мною еще с хирургических пеленок и закрепленное собственным опытом, я старался никогда не нарушать. За свою многолетнюю врачебную деятельность я, несомненно, ошибался и в объеме операции, и в показаниях к ней. Мог переоценивать свои силы или силы больного и тем причинить ему непоправимый вред... Но я никогда не смотрел на операцию легкомысленно, считал, что она, какой бы мелкой ни казалась, всегда серьезна и таит в себе угрозу для жизни оперируемого. Ведь нож идет в тело!
Любую операцию, если никогда не делал ее или делал очень редко и в деталях уже не помнил, обязательно тщательно изучал по книгам, чтобы как-то не ошибиться... Тем не менее даже при таком отношении к делу у меня были ошибки.
Не могу не вспомнить случай, когда мне пришлось оперировать отца нашей сотрудницы по поводу самопроизвольной гангрены. Она попросила меня провести эту операцию, хотя я ее делал исключительно редко, всего несколько раз. Причем случилось это, когда я был уже признанный хирург, академик, имел за плечами опыт многих тысяч сложных операций...
Отлично понимая, что любая операция будет успешнее осуществлена тем, кто имеет в ней больше опыта, я говорил, что лучше найти другого хирурга. Называл имена тех, кто доказал в этом разделе хирургии свое мастерство. Однако сотрудница настаивала, веря в мое умение, зная, как я отношусь к больному человеку... А у меня к тому же есть твердое правило: никому, кто меня просит, в операции не отказывать, тем более своим сотрудникам. И дал согласие...
Подготовившись по учебникам, я произвел одностороннее иссечение нерва. Операция прошла совершенно гладко. Боль¬


ной перенес ее хорошо. Боли исчезли, он выписался домой. Через год, ввиду того, что у него появились боли на другой стороне головы, он приехал ко мне снова и попросил сделать ему операцию на этой стороне... Сказав своим ассистентам, чтобы они хорошенько подготовились, так как сам в то время был очень занят, я, всецело понадеявшись на помощников, а также на свою память и большой опыт, вошел в операционную... И тут оказалось, что ни один из ассистентов не помнит точно направление разреза, а я тоже забыл уровень, на котором он делается! Начав производить его по памяти, которая, как тут же выяснилось, меня подвела, я сделал разрез не точно. В результате создал себе большие трудности, а главное, поставил больного перед опасностью плохого исхода... провозившись с операцией вместо тридцати минут почти два часа, я все же закончил ее благополучно, хотя могли бы произойти непоправимые последствия! Стоит ли объяснять, с каким настроением выходил я из операционной...
В данном случае я, как видите, изменил своему правилу — начинать операцию, только когда четко представляешь весь ее исход, — и тут же пришло возмездие... Но этот случай учит и другому: надо, чтобы и ассистент, который помогает во время операции, знал все детали ее так же, как хирург. Ведь может случиться, что хирургу станет плохо, ему придется отойти от операционного стола, как тогда? Если ассистент не сможет закончить операцию самостоятельно, будет поставлена под угрозу жизнь больного... Поэтому, если хирург убедился, что он сам или его помощники к операции не подготовлены, он поступит более правильно, если ее отложит.
В хирургии одинаково важно как производство всей операции, так и отдельных ее моментов, любой этап операции, проведенный неточно или небрежно, может привести к трагедии...
Я удалял больному легкое, пораженное раковой опухолью. Были большие технические трудности, и, когда обвел лигатуру вокруг легочной артерии, не мог ее завязать сам, так как одна моя рука была занята. Попросил сделать это своего ассистента — опытного хирурга. После прошивания второй лигатуры °н опять завязал нитку.
Завязывание нитки на крупном сосуде — один из самых ответственных моментов операции, и, как правило, я завязываю сам, доверяя лишь в исключительных случаях очень опытным ассистентам. Обычно после того, как ассистент завяжет первый узел, я беру у него концы нитей и, проверив прочность У3ла, затягиваю его до нужной крепости. Так делаю потому, Что при перевязке крупного сосуда можно или несколько не до¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ р БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
тянуть узел, тогда лигатура соскользнет, или перетянуть и тем самым перерезать стенку сосуда. В том и другом случае исход один: мощное кровотечение и нередко печальный исход. Но здесь, подчеркиваю, у меня рука была занята и, кроме того, надеялся на опытность ассистента...
Операцию закончили, удалив все легкое и произведя обработку бронха. Когда рана грудной клетки была уже зашита и я, сняв перчатки, выходил из операционной, анестезиолог вдруг заметил, что больной побледнел, зрачки его расширились и пульс перестал определяться. Кровотечение в плевральную полость! Раскрыли рану. Атам уже все заполнено кровью! Оказалось, соскользнула лигатура, завязанная ассистентом. Сердце и сосуды в короткий срок были обескровлены. Наступила остановка сердца. И что мы ни делали, восстановить его работу не удалось...
Была допущена, казалось бы, небольшая ошибка: ассистент не дотянул нитку, может быть, на один-два миллиметра. Для близких умершего, для меня, моего помощника это чуть не стало трагедией.
Возможность тяжелых последствий любой, самой «мелкой» операции наблюдательный хирург может видеть на каждом шагу. Кажется, чего проще — удалить бородавку! Есть ли еще операция более пустячная, чем эта? Однако если к ней отнестись несерьезно, поддаться самонадеянности или нарушить правило иссечения, то один шаг до катастрофы.
Между тем надо помнить, что бородавка при определенных условиях может превратиться в рак. Врач должен знать, когда это случается, и вовремя ее иссечь.
...У Нади Н. с детства на коже под правой лопаткой была довольно крупная бородавка, которая часто травмировалась, воспалялась, иногда кровоточила. Она пошла в поликлинику. Там молодой самоуверенный врач, осмотрев девушку, сказал, что операцию надо делать не откладывая. «Две-три минуты, и не будет вашей бородавки».
При этой «простой» операции хирург допустил грубую ошибку. Он сделал разрез так, что его нож прошел совсем рядом с бородавкой и тем самым нарушил так называемую ростковую зону. Операция как будто была сделана хорошо, и рана через неделю зажила. А еще через три недели вокруг разреза появилось несколько бородавок, а под мышкой образовался целый конгломерат увеличенных лимфатических узлов...
Надю Н. показали мне. При исследовании выяснилось, что эти лимфатические узлы содержат метастазы опухоли. Значит, в момент амбулаторного иссечения бородавка была уясе раковой опухолью и неправильным разрезом хирург спрово¬


цировал ее бурный рост и метастазирование. Я предпринял расширенную операцию, удалив все вновь появившиеся опухоли и метастазы под мышкой одним блоком. Но вскоре они появились в других местах. И менее чем через год Надя умерла от метастазов в мозг...
История хирургии содержит немало трагических ошибок при выполнении таких «обычных» и «простых» операций, как аппендэктомия и грыжесечение. Я однажды разбирал дело хирурга, который при операции по поводу аппендицита поранил подвздошную артерию, в результате чего больной чуть не погиб от кровотечения и потерял ногу. Известна и трагическая ошибка, которую допустил хирург, оперируя ребенка по поводу грыжи. Не разобравшись в тканях и сделав разрез очень близко к середине, он вытащил в рану penis, перевязал и отсек его вместо грыжевого мешка...
Конечно, далеко не всегда подобные ошибки — результат невежества или легкомысленного отношения к делу. Они могут быть из-за сложности анатомических взаимоотношений тканей, изменившихся под влиянием патологического процесса. И чем в большем душевном равновесии находится хирург, тем меньше ошибок. Однако редко какой хирург живет спокойно и без трудностей — слишком беспокойна и ответственна его профессия!
Тем не менее эти ошибки и опасности еще и еще раз подтверждают истину: «Большая подготовка — малая операция, малая подготовка — большая операция»
Но вот начинающий хирург решил проявить излишнюю самостоятельность там, где она не требовалась. Больной был с подозрением на хронический аппендицит и подлежал дополнительному обследованию... Но, оставшись за старшего, хирург решает, что ему и так все ясно: надо больного оперировать! Попросив сестру собрать самый минимум инструментов, решив к тому же показать перед коллегами и перед студентами свою виртуозность, он сделал маленький косметический разрез, однако в брюшной полости оказалось много спаек. Потянув кишку через маленький разрез, хирург надорвал ее стенку... возникла угроза воспаления брюшины — смертельного осложнения! Необходимо провести уже совсем другой разрез, а инструменты не приготовлены!
Пришлось, закрыв рану салфеткой, вызвать анестезиолога и Дать больному наркоз. Операционная сестра вынуждена была отобрать другие инструменты, чтобы их прокипятить... Хирург более получаса ждал, когда инструменты будут готовы...
Сделав же большой разрез, он с чувством испуга, стыда, Растерянности убедился, что операция должна быть значи¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
тельно сложнее, чем ему казалось, и к этой операции он не подготовился, не знает, как ее выполнить. Надо звать на помощь более опытного хирурга...
Так я оказался причастен к этой истории.
В результате операция продолжалась три часа и больной едва остался жив. И это лучший случай. А в худшем — хирург от проведенной таким образом «пустяковой операции» теряет человека. Меня, пожалуй, могут осудить за то, что я запугиваю людей. Прочитав это, они, чего доброго, станут отказываться от операции там, где без нее не обойтись. Думаю, что вся книга моя убеждает в обратном. Я только лишний раз подчеркиваю, что и врачи и больные должны знать: каждая операция все- таки зло, и оперировать надо только в том случае, когда зло, причиняемое болезнью, больше, чем зло от самой операции. При многих заболеваниях операция является единственным средством спасти больного. Мало того, часто лишь своевременная операция способна принести спасение, и поэтому очень важно не опоздать с ней, сделать ее вовремя. Об этом тоже надо знать и врачам и больным...
Так что я за осторожность, умение, чтобы делалось все по мудрой пословице: «Семь раз отмерь — один отрежь».
Конечно, ошибки в диагностике возможны и при самом добросовестном отношении хирурга к больному. А отсюда ошибки и в показаниях к операции, и в ее методике. Ведь наша медицинская наука на самом деле еще далеко не совершенна, а индивидуальные особенности больного и течения заболевания — безграничны. Не о таких ошибках размышляли мы до этого... А только о таких, где небрежность, халатность, легкомыслие, преступная самонадеянность, безразличное отношение к страданиям больного человека и нежелание затратить усилия, чтобы их облегчить. Вот что нужно истинной хирургии!
Подлинный хирург сам всегда тягостно переживает свою ошибку в диагностике, даже если не причинил больному никакого вреда, не допустил никакой технической погрешности... Он сделал ненужную операцию. И это уже тяжело сознавать.
Еще невыносимее бывает, когда хирург в подобном случае, не принеся никакой пользы своей операцией, допустит в ходе ее промах, который явится причиной гибели больного. Такие раны на сердце хирурга кровоточат долго, если не всю жизнь.
На меня произвел большое впечатление случай с больной Р., происшедший в одной из ленинградских больниц. Тем более что эту женщину я немного знал по ее участию в обще'


ственной работе. Р. когда-то, лет пятнадцать назад, перенесла инфекционную желтуху. После этого у нее остались ноющие боли в правом подреберье, которые то затихали, то снова обострялись. Когда она обращалась к врачам, ей ставили диагноз холецистита.
В последнее время боли усилились, и Р. легла в терапевтическое отделение, где в течение трех недель ее лечили от воспаления желчного пузыря и цирроза печени. Ей стало значительно лучше, хотя боли полностью не прошли. Как-то на одном из городских совещаний она сидела рядом с хирургом, которому и пожаловалась на эти надоедливые боли, добавив, что недавно выписалась из больницы...
— Приходите завтра ко мне, пообследуем вас... Мне кажется, вам нужно делать операцию, — сказал хирург.
— Что вы?! Как это операцию? Я и не думала никогда о таком. Ведь операция, чего доброго... умереть можно! А у меня маленькая дочь.
— Сразу же испугались! Операция небольшая, зато полностью избавит вас от болей. Я догадываюсь, в чем дело... В общем, жду!
Р. задумалась: может, в самом деле удалить желчный пузырь и избавиться от этих постоянных ноющих болей? И несмотря на то что мысль об операции страшила, она все же на следующий день пошла к доктору.
Тот бегло осмотрел и безапелляционно заявил:
— Диагноз калькулезного (то есть каменного) холецистита несомненен. Все боли от него. Ложитесь, завтра сделаем операцию.
— Без обследования?
— Диагноз-то ясней ясного! Чего еще обследовать? Разве в терапевтическом отделении поставили не такой же диагноз?
— Такой...
— Ну вот!
...Операция состоялась на следующий день. Она проходила под наркозом, и больная не знала, что ей сделали. Однако после того, как проснулась, ощутила сильные, все нарастающие боли в животе при частых позывах на рвоту. Начались подлинные мучения!
Во время же операции, вопреки ожиданию хирурга, камней в желчном пузыре не обнаружилось. Не было и воспаления в нем, лишь вокруг небольшие спайки...
Разделяя их, хирург допустил серьезнейший промах и довольно сильно обнажил и повредил поджелудочную железу. Кое-как прикрыв обнаженный участок, решил операцию на Этом закончить... Никакой пользы Р. она, разумеется, не при¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
несла, за исключением того, что было выявлено отсутствие камней и какой-либо опухоли. И могла бы эта операция не причинить особого ущерба, не ошибись хирург!
А теперь из поврежденного участка стал выделяться сок поджелудочный железы, который, как известно, разъедает все ткани, в том числе и самое железу. На этом месте образовался участок омертвения тканей, возникло нагноение...
У Р. поднялась температура, она впадала в беспамятство, кричала от болей.
Решено было сделать еще одну операцию: опорожнить гнойники и вставить дренажную трубку, по которой бы стекало содержимое... Но и после этого нагноительный процесс продолжался, причем, как и прежде, с изнуряющей температурой и жестокими болями.
Через несколько дней после этой, второй, операции хирург уехал на курорт, дав указания, как лечить больную... Но Р. уже ничего не помогало. Вскоре сок поджелудочной железы повредил прилегающие сосуды, началось кровотечение из свища, которое удалось остановить только повторными переливаниями крови. Однако все в клинике понимали, что это ненадолго... Собрали консилиум, сошлись во мнении: нужна еще одна операция, чтобы надежно предотвратить возможность повторения такого кровотечения.
Помощники хирурга надеялись дождаться приезда своего руководителя, чтобы он сам исправил положение... И лишь когда у Р. вновь внезапно открылось сильное кровотечение, ее в экстренном порядке взяли на операцию, но было уже поздно... На второй день после этой, третьей по счету операции Р. скончалась.
Для всех тех, кто видел Р. до болезни, казались несовместимыми эти два понятия: она и смерть. Настолько Р., молодая, красивая, была жизнелюбивой, веселой, умела радоваться людям, новым знакомствам, хорошим книгам, природе, всему, что окружало ее... И без операции она могла бы жить долго, так же радуясь и радуя других!
В данном случае была сделана не просто ненужная операция, а операция, ставшая роковой из-за допущенной врачом ошибки.
Тут хирурга прежде всего нужно упрекнуть за то, что он сам хорошо не обследовал больную, легко согласился с чужим диагнозом. Его следует осудить за недопустимую поспешность и за то, что он не объяснил Р., насколько серьезна эта операция. Ведь если бы он предупредил ее, что имеется определенный, даже значительный риск, Р. наверное не пошла бы на нее так доверчиво, сама бы настояла на детальном обследовании. А по¬


верив хирургу, что операция предстоит легкая, неопасная, Р., по сути, тоже поступила легкомысленно.
И какая расплата!
Подобное отношение хирурга к операции подлежит серьезному осуждению. Некоторые из коллег могут меня упрекнуть за то, что я много говорю об изъянах в нашей хирургической практике, даже указываю конкретные факты.
Тешу себя надеждой, что все же большинством буду понят. Теми, кто, как и я, болеют за нашу специальность, за чистоту нашего высокого звания. И не может быть никакого сомнения, что в огромном своем большинстве хирурги, работают ли в современной во всех отношениях клинике или деревянном здании сельской больнички, трудятся беззаветно, часто в очень сложных условиях, и в основном это люди, пришедшие в медицину по призванию.
Здесь и крупные хирурги с научными званиями, и заслуживающие не меньшего почета и доверия врачи-практики, которые, как правило, отменные диагносты, отличные техники. Их мастерству может позавидовать иной из профессоров.
О большой, благодарнейшей работе хирургов знают миллионы наших соотечественников, обязанные их врачебному искусству своей жизнью и здоровьем.
Среди достойных имен в многотысячном созвездии преданных своему делу хирургов могу назвать Евгению Эмилиевну Суни, ученицу профессора В. В. Успенского из Калинина.
В Ленинграде Евгения Эмилиевна долгие годы заведовала хирургическим отделением Института скорой помощи. Уже одна ее должность свидетельствует о том, каких возможностей этот хирург.
Привезли, помню, в Институт скорой помощи крупного уче- ного-математика профессора Воскресенского. Его все в городе знают, о нем беспокоятся, звонят хирургу. А Воскресенскому Далеко за семьдесят, у него очень слабое сердце и острый, тяжело протекающий холецистит. Кроме того, в плохом состоянии и вот-вот может прорваться желчный пузырь. Гной попадет в брюшную полость, и тогда смерть. Единственное спасение в немедленной операции. Но как ее провести: старое сердце Воскресенского и его до предела изнуренный болезнью °рганизм не выдержат...
И все же Евгения Эмилиевна идет на это! Героические — в полном смысле этого слова — усилия потребовались от нее, чтобы не только благополучно провести операцию, но, глав- н°е, выходить после нее больного. Многие сутки ни на час не °тходила она от Воскресенского, забросила семью, позабыла °б отдыхе — и совершила невозможное: сохранила жизнь чело¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
веку, когда все показания были за то, что он находится у своей последней черты...
О замечательном враче, энтузиасте своего дела Юрии Никитиче Мурашове из города Кричева Могилевской области рассказывала мне Клавдия Никитична Лазарева, мать которой тот оперировал по поводу рака желудка... Он блестяще сделал эту операцию за полтора часа! Сотни и тысячи людей в округе называют его спасителем... А он, бывший партизанский врач, скромный труженик, мало кому известен за пределами своего района. Но, судя по результатам и сложности операций, которые производит не имеющий ученой славы Мурашов, он, в силу своей талантливости и опыта, далеко впереди многих, даже тех, кто давно успел стать кандидатом или доктором наук, но мало искусен бывает у операционного стола...
И таких одержимых врачей-хирургов, как Евгения Эми- лиевна Суни, как Юрий Никитич Мурашов, в нашей стране, повторяю, тысячи. Вот почему еще более досадно, что в семье не без урода: нет-нет да и сталкиваемся с людьми, случайно избравшими нашу благородную профессию. И я не могу умолчать о них, как врач, не вправе затушевывать болезнь... А они — наша болезнь. Наше зло!
И общественность это должна понимать, содействуя, когда нужно, настоящим хирургам в их стремлении очистить свои ряды от таких недостойных звания врача.
Быть может, многим покажется странным и то, что я, хирург с опытом, часто говорю об опасности операции.
Эпизоды из моей собственной хирургической практики, воссозданные на страницах этой книги, убеждают, надеюсь, что операция — благо, поскольку она избавляет человека от мук или дарует ему жизнь. Однако при операциях почти неизбежен какой-то процент смертности. Пусть он далеко не большой. Но он есть! А за ним, за этим процентом, человек. И чем хирург опытнее и внимательнее, тем этот процент будет меньше.
Вопрос вопросов — правильный диагноз. Чем сложнее, опаснее заболевание, тем труднее поставить его точно. А он жизненно необходим! Вот почему врачи применяют самые различные, иногда очень сложные методы диагностики, лишь бы иметь перед операцией наиболее совершенный, твердый диагноз.
...И опять прошу понять меня правильно! Многие наши сложные хирургические методы исследования несут в себе какую-то долю опасности. В их разработке и развитии — много славных страниц самопожертвования со стороны пионеров этого дела. Так, чтобы добиться тех успехов, что мы сейчас


имеем при катетеризации сердца, многие врачи-экспериментаторы вначале испробовали этот метод на себе, доказывая его эффективность... Конечно же, они добровольно во имя науки подвергали себя смертельной опасности, потому что на первых порах применение этого метода держалось на риске... Постепенно, совершенствуясь, он действительно стал почти безопасным. Однако опять же «почти»! И задача каждого исследователя — исключить это «почти».
Между тем однажды один хирург, потеряв ребенка при катетеризации, спокойно сказал нам:
— Ну что ж... неприятно... Однако на столько-то исследований мы потеряли столько-то больных. Законный процент!
Помню, как взорвался я. Меня всегда глубоко возмущает такая философия. Этакий взгляд со стороны!
— Если бы в результате исследования погиб ваш собственный ребенок, считали бы, что тут законный процент?! — сказал я тому хирургу. — Остались бы так чудовищно спокойны? Сомневаюсь!...
Тот самый случай, когда хирург относится к больному как к материалу. Душевная черствость, скудость чувств.
Поэтому обращаюсь к молодым людям, раздумывающим о профессии для себя: если не чувствуете сострадания к больным, не идите в хирургию! А уж если так случилось, что поздно, после получения диплома, поняли свою ошибку в выборе медицинского профиля, то лучше избрать себе другую работу — в лаборатории, в прозекторской, у приборов... но не там, где непосредственно больные!
В хирургическом отделении должны работать люди с повышенной отзывчивостью на человеческое горе, готовые разделить его с больным, не щадя себя, помочь ему... Здесь наряду с хорошими врачами желательно видеть таких же знающих, грамотных в медицинском отношении и столь же сердобольных сестер, которые в случае нужды могли бы самостоятельно, в считаные минуты оказать помощь человеку, пока не подоспеет хирург.
Помню, еще в старой клинике у нас произошел случай, ° котором восторженно писали в газетах.
•..Больной Кронин, двадцати восьми лет, поступил к нам в тяжелом состоянии с диагнозом митрального стеноза. Месяца два мы его готовили, а затем взяли на операцию, которая пРошла без осложнений. А через три недели после нее он уже был в таком состоянии, что решили выписать домой.
Накануне выписки из клиники, в час, когда все врачи были на утренней конференции, Кронин сидел в коридоре возле Дежурной сестры и рассказывал ей о своей семье, с каким не¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
терпением ждут его возвращения жена и две маленькие дочки. Сестра, занятая каким-то своим делом, рассеянно кивала в ответ и не сразу поняла, что случилось... Кронин повалился на пол и умер!
Не растерявшись, сестра с помощью другой сестры тут же положила умершего на каталку, стала делать ему массаж сердца, ее подруга побежала за врачом. Первым ей на глаза попался доктор Сергей Сергеевич Соколов, ассистент клиники. Он бросился к месту происшествия и, сменив сестру, продолжил массаж, а та начала проводить дыхание «рот в рот». Прибежали анестезиологи и, срочно вставив трубку в трахею, дали наркоз и дыхание кислородом.
Убедившись в неэффективности наружного массажа, Соколов, не успевший даже помыть руки, быстро вскрыл грудную клетку Кронина. Сердце было неподвижно. Теперь — прямой массаж! К этому времени подоспела Лидия Ивановна Красно- щекова, за ней — другие врачи. Надели стерильные перчатки, обработали операционное поле, продолжали оживление...
Началась фибрилляция сердца! Стали производить электрическую дефибрилляцию... Оживляли целых пятьдесят минут! За это время электродефибрилляцию сделали десять раз. И на одиннадцатый сердце Кронина заработало!
Больной, побывавший на том свете, был возвращен к жизни, в хорошем состоянии он уехал домой к жене и дочкам...
Этот случай является уникальным со многих точек зрения...
Во-первых, на высоте оказались медсестры: именно благодаря их находчивости и грамотности не были потеряны те несколько минут, которые могли стать роковыми для больного, его мозга.
Во-вторых, удивительно то, что удалось не только восстановить деятельность замолкнувшего сердца, но и сохранить мозг! Ведь сердце не работало более пятидесяти минут. Значит, сестры, а потом врачи действовали точно, правильно и, главное, быстро! Кровоснабжение мозга осуществлялось тут за счет непрекращающегося массажа сердца.
В-третьих, поражает обстоятельство, что рана грудной клетки у Кронина хорошо зажила первичным натяжением. Мы думали, что после работы Соколова без перчаток, непро- дезинфицированными руками обязательно возникнет тяжелое нагноение. Соколов, понятно, вынужден был пойти на это, лишь бы выиграть минуту-другую драгоценного времени. И к счастью, рана не нагноилась. Можно предположить, что это произошло лишь потому, что Сергей Сергеевич по хирур' гической привычке держал свои руки в завидной чистоте.


Разве эта история не убеждает, что весь персонал клиники, который может встретиться с подобным осложнением у любого больного и в любой момент, должен работать четко и слаженно!
Вот почему в хирургическом учреждении, и особенно в клинике, вопрос о подборе кадров приобретает исключительно большое значение. У хирурга работа ежедневно как в боевых фронтовых условиях, и у него должна быть твердая уверенность, что каждое его распоряжение будет выполнено точно и в срок. Одним словом, рядом могут находиться только умелые, достойные, честные люди, болеющие за исход операции и за успешное лечение людей не меньше его самого...
Вот почему давно назрела необходимость пересмотреть в хирургических клиниках и учреждениях хирургического профиля порядок приема и увольнения врачей. Он должен быть особым. Это мнение многих ведущих хирургов, которые знают, что такое руководить хирургическим учреждением и как там складываются взаимоотношения. Вернее, как нужно, чтобы они с пользой для дела складывались.
В частности, затрагивает этот вопрос в своей книге «Мысли и сердце» академик Н. М. Амосов. Николай Михайлович рассказывает, что ему удалось отвоевать для себя следующее право: еще до поступления в клинику он предупреждает врача, что если они почему-либо не сработаются, вопрос об увольнении не будет разбираться в профсоюзном комитете: что одного его, Амосова, слова должно быть достаточно, чтобы врач покинул клинику...
В этом, несомненно, большой смысл, и, может быть, следует дать такое право каждому руководителю хирургического коллектива. Надо только представить себе, в каком положении оказывается больной в клинике, где работает хирург, не Доверяющий своим помощникам!
У меня, что отрадно, в течение многих лет не возникало такого вопроса... Как хирург, я настолько привык верить своим помощникам, что сама мысль о возможности какой-то лжи или фальши казалась мне дикой. Так было четырнадцать лет в клинике Николая Николаевича Петрова, затем около двадцати лет в своей клинике. И лишь потом этот вопрос вдруг встал Передо мной во всей его остроте. Ведь как бы ни был силен сам кирург, он может сделать больше или меньше в зависимости °т того, насколько умело подобрал себе помощников. А это Действительно проблема трудная для заведующего кафедрой, Руководителя отделения клиники, директора института.
Ты часто бываешь обязан в короткие сроки утвердить принятого на работу в должности, практически не познакомив¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ —; БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
шись с его истинными деловыми и моральными качествами. А уволить его, если он не оправдал твоих надежд, это уже задача! И получается: ошибся в человеке, не справляется он, как следовало бы, с обязанностями, ты обречен мучиться с ним много лет, а то и всю жизнь! Вмешивается инстанция за инстанцией, вплоть до суда. Все видят, что работник на самом деле никудышный, малых способностей и знаний, но... «нет оснований уволить». Абсурдно особенно в условиях хирургического отделения, где, как и Н. М. Амосов, я полагаю, должен действовать совершенно особый устав... Ведь тут не с бумагами и станками дело имеем — со здоровьем и жизнью людей!
А чем объяснить просчеты руководителя коллектива при подборе помощников? Мои, допустим, просчеты?
Конечно, главный бич — доверчивость, когда в каждом человеке хочешь видеть только хорошее... Сказалось здесь, возможно, и то, что я прошел школу двух таких корифеев науки, как В. А. Оппель и Н. Н. Петров, в клиниках которых глубокая порядочность, честность и правдивость считались само собой разумеющимися. Мне всегда казалось, что в хирургию идут лишь люди с высокими идеалами, не способные на низменные или тем более откровенно подлые поступки. И горько было открыть для себя, что я наивно заблуждался...
Еще вот что... Это должно быть правилом: прежде чем того или иного врача сделать своим помощником, убедись в его хирургических способностях! Обязательно.
Следует учесть при этом, что если хирург к сорока — пятидесяти годам не научился хорошо оперировать, перспективы стать мастером у него нет...
Как и в любом другом деле, у нас тоже опасны всякого рода подхалимы, а также люди, страдающие манией величия. Зазнайство, стремление пустить пыль в глаза, завысить результаты работы, пренебречь советами других специалистов — это лишь свидетельство ограниченности работника. Такой сотрудник при действительной неудаче способен пойти на всякие ухищрения, лишь бы замазать ее, а в итоге будут неприятности для коллектива в целом. Зазнайство приводит человека к злой ревности, когда ему начинает казаться, что успехи и удачи других — подножка его собственным делам. А отсюда недалеко до поступков, граничащих уже с преступлениями—
Однажды к врачу Н. обратилась бабушка маленького мальчика, оперированного по поводу аортального стеноза, попросила его показать ребенка профессору У.
— Зачем кому-то показывать? Я для вас что — хуже?
— Я не говорю, что вы хуже. Просто хочу, чтобы мальчика посмотрел тот, кто оперировал...


Врач усмехнулся и сказал:
— Вот простота! Ладно уж, открою вам глаза. Вы знаете, что профессор на вашем внуке проводил эксперимент? Он ему пунктировал левый желудочек, чего раньше никому не делал! Это вам, конечно, по секрету... Ну что, знаете?!
Старая женщина почувствовала неискренность врача, справилась с волнением, вызванным этим потрясшим ее сообщением, и ответила:
— Да, знаю...
— Откуда?!
— Профессор сам мне говорил...
Позже она спросит у хирурга, почему врач Н. так сказал и в самом ли деле ее внук был в роли подопытного... Профессор объяснит ей, что в тот период они действительно измеряли давление в левом желудочке путем пункции, однако метод проверен и апробирован в других клиниках, им широко пользуются. Приведет в доказательство письменные источники... Женщина уйдет от него совершенно успокоенной. А ведь мог бы произойти серьезный конфликт!
Однако годы спустя о разговоре бабушки и врача Н. узнал подросший внук. И он с тех пор, как только плохо себя почувствует, начинает сомневаться: что же ему в детстве делал хирург, не нарушил ли чего-нибудь в его организме?
Об этом юноша и поведал мне на консультативном приеме...
Не нужно объяснять, что подобное «откровение» — уже преступление. Не знаю, как с юридических позиций, а с нравственных, медицинских — совершенно так.
Как позже стало известно, врач Н., чья самовлюбленность перешла в разнузданность, докатился до того, что написал донос на своего учителя. Не было в клинике ни одного человека, кто не был бы поражен этим. Ведь профессор взял этого врача в клинику почти юнцом, дал ему знания. Благодаря его помощи тот быстро защитил диссертацию, за сравнительно короткий срок занял в коллективе высокое положение... Все видели, как много учитель делал для него... И вот итог! Разумеется, тяжело было профессору самому себе признаться: не т°го человека избрал в ученики, нельзя было зажечь огонь в сердце, которое не способно гореть.
Ученик в главном — в отношении к делу и людям — должен в° многом повторять тебя самого... Ученик — это продолжение и Дальнейшее развитие твоего искусства, твоих идеалов, а от- С1оДа вывод: безошибочно выбирай учеников!
История хирургии подтверждает, что ни один из тех, кто Чт°"То сделал для науки, для хирургии, не запятнал себя недо- ст°йными поступками. А если уж бывал недоволен чьими-то
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -г-4 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
действиями, излагал свои взгляды, свое возмущение открыто... В лицо.
Какими же качествами должен обладать молодой врач, чтобы из него со временем мог получиться хороший хирург? По каким признакам подбирать себе помощников? Это, естественно, вопрос не из легких, и вряд ли, отвечая на него, можно составить рецепт, приемлемый для всех случаев... Но кое-что из этих признаков является бесспорным.
Прежде всего хирург обязан быть хорошим общим врачом. А врач должен любить больных. Это основа основ.
Можно выявить в себе очень рано, есть ли в душе необходимое сострадание к несчастным, трогают ли тебя мучения другого человека. У каждого бывают больные родственники, товарищи или знакомые. И вот по своему отношению к ним во время болезни (становишься ли сердечнее, внимательнее или, наоборот, появляются равнодушие, раздражительность) можно понять, терпелив ли ты к больным, способен ли ради них пожертвовать своим спокойствием, своим временем, своей свободой, всем другим, что манит, что привлекает к себе...
И в студенческие годы будущего хорошего врача всегда отличает тяга подольше побыть возле кровати больного, лишь бы представился случай. Он стремится глубоко разобраться в сущности заболевания, изучить его. Невольно подмечаешь, что этому студенту с больным не скучно!
Можно предположить, что по окончании института больные также никогда не будут надоедать ему, не сделаются в тягость. Он весь — для них. Так что при желании идти в хирур' гию следует прежде всего прислушаться к своему сердцу— И лакмусовая бумажка здесь — ваше умение сострадать. Говорю об этом много, чуть ли не на протяжении всей книги, что лишь должно подтвердить важность моего довода...
Не менее обязательно для хирурга наличие хирургических способностей. Как человек, не имеющий дара к рисованию, не пойдет в художественную школу, как бы ни хотелось стать ему художником, так нельзя идти в хирургию тому врачу, кто не имеет соответствующих способностей, тех, что, как говорится, от Бога... Разобраться в этом молодой человек может сам или ему подскажут другие, более опытные врачи. Однако еде- лать это надо со всей добросовестностью, ибо весьма жалкое зрелище представляет хирург без способностей у операционного стола! Жалкое и тягостное... Плохо нарисовал или плохо спел — не беда. А плохо прооперировал — это уже трагедия.
Далее... Хирург обязан быть глубоко начитанным и образованным специалистом. Без этого, какими бы способностями он ни обладал, дальше техника — послушного исполнителя


распоряжений старшего — не пойдет. Несмотря на свои таланты, он станет допускать ошибки, так как они связаны с диагностикой, а умелым диагностом может быть лишь тот врач, который много читает, находится в курсе всех новых достижений медицины, следит за сообщениями в хирургических изданиях...
Одновременно хирургу нужно развивать свои руки непрерывной работой дома: тренироваться в пользовании инструментами, завязывать узлы, мегко и осторожно обращаться с тканями. Без такой домашней работы, без усиленной тренировки вне операционной он будет уподобляться музыканту, который играет только в редкие часы концертов, а в остальное время к инструменту не прикоснется. Как важны подобные тренировки, я уже на примерах доказывал раньше.
Как доказывал и другое: необходимость вежливого обращения со своими помощниками, операционными сестрами, санитарками, всеми теми, кто вместе с тобой борется за жизнь больного. Бестактность, грубость, неумение погасить свою внезапную раздражительность лишь осложняют и затрудняют обстановку в операционной, мешают гармоничному и четкому выполнению важнейшего и ответственнейшего акта хирургической работы, похожего на таинство, ибо, если подумать, это и есть таинство спасения человека и возвращения его к жизни.
Нет, думается, нужды специально объяснять, почему хирург обязан быть для своих подчиненных образцом в смысле безукоризненной честности, порядочности, исполнительности... И важно, чтобы он умел терпеливо выслушивать мнение своих помощников. Прискорбно наблюдать, когда старший хирург грубо обрывает ассистента, если тот в ходе операции пытается в корректной форме что-то подсказать. Мало того что это просто некрасиво, это вредно для дела.
Осуждал нетерпимость к советам младших Николай Николаевич Петров. Помнится, в связи с этим он приводил исторический пример, как Бельфлер сделал свою первую операцию обходного анастомоза при неоперабельном раке желудка. Увидев, что опухоль неудалима, Бельфлер собрался зашивать брюшную стенку, и в это время один из присутствующих вра- Чеи заметил: «А если попробовать подшить кишку выше препятствия, ведь тогда непроходимость будет ликвидирована?!» Хирург приостановил работу, подумал и, раскрыв рану снова, Наложил анастомоз, который впоследствии стали в подобных случаях применять все хирурги. Так что вот она, цена свое- временной подсказки!
Хирурги к себе и окружающие к нему предъявляют очень вЫсокие требования, и в хирургию могут идти только те, кто
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> СЕРДЦЕ ХИРУРГА


готов выполнить эти требования, хотя сулят они ему очень много труда, даже невзгод, а в ответ обещают лишь любовь больного человека, и то при условии, если труд хирурга будет приносить положительные результаты...
Настоящий хирург всю жизнь творчески растет, его способности резко индивидуальны и возрастом не ограничены. Ссылаясь вновь на Николая Николаевича Петрова, вспоминаю его афоризм: «У ученого нет возраста — есть молодость и старость». Один и в пятьдесят лет становится стариком, замирает в развитии, делается неспособным на смелый творческий поиск... другие и в семьдесят, и даже в восемьдесят лет активно творят, создают новое, энергично способствуют прогрессу науки. Таким был И. П. Павлов. Таким был сам Н. Н. Петров. Немало было и есть хирургов, которым в науке возраст не помеха: А. В. Смирнов, Е. В. Смирнов, Д. А. Арапов, А. Н. Филатов, П. Н. Напалков, М. С. Григорьев, М. И. Коло- мийченко, А. Н. Сызганов и другие. Из более молодых, тоже талантливых хирургов назову В. И. Стручкова, А. А. Вишневского, Н. М. Амосова, который, кстати, ради красного словца всегда любил величать себя стариком, Б. А. Королева.
Хирург должен уважительно относиться и к мнению человека, которого готовится оперировать. Каждый раз — подход строго индивидуальный! Ведь один из больных более возбудим, другой способен сохранять спокойствие в самых драматичных ситуациях, третий потерял веру в жизнь... И, в частности, при решении вопроса, кто будет оперировать, просьбу пациента необходимо учитывать. Достаточно поставить себя на место больного человека, чтобы понять, как это важно, чтобы операцию сделал именно тот хирург, которому ты доверяешь!
Продолжая размышления, каким должен быть хирург, не могу не сказать особое слово о хирурге-женщине.
Тот, кому приходилось лежать в больнице, знает, как благотворно влияет на суровую атмосферу больничного уклада присутствие в палатах женщин-врачей... Однако мало кто знает, какую тяжесть несут они на своих хрупких плечах.
Дети женщин-врачей и болеют чаще и серьезнее, чем дети женщин других специальностей; они часто остаются без материнского присмотра, находятся под угрозой возможного заражения каким-нибудь инфекционным заболеванием, с которым в больнице имеет дело мать... И не по этим ли причинам многие женщины-хирурги не имеют детей вообще или, в крайнем случае, не больше одного ребенка и, как правило, передают его на воспитание бабушке!


Говоря о том, что хорошо и что плохо для хирурга, нельзя умолчать... о пьянстве. В обывательских разговорах подчас это смакуется со ссылками на «пример». Не без улыбки припоминаю, как однажды один мастер ателье, разговаривая с моей женой, вдруг заявил:
— Вот профессор Углов! Он же столько говорил по радио и телевидению, что пить нельзя, а получилось что?!
— Что? — с недоумением спросила жена.
— Да ведь спился же он!
— Кто?!
— Да Углов!
— А вы сами когда-нибудь видели его?
— Нет...
— Взгляните тогда! Он сидит в вестибюле...
— Да разве это профессор Углов?! Тот самый, хирург? Я представлял его совсем другим!
— Да уж какой есть, но тот самый...
Многие также распространяют слухи, что я курю. Часто мои друзья и знакомые вынуждены оспаривать заявление «очевидцев», которые «сами видели», как Углов, «закончив лекцию о вреде курения, сразу же выходил в коридор и закуривал» или же после беседы о вреде пьянства «сразу же выпивал стакан коньяку...».
Немало и других сплетен распространяется про меня с энтузиазмом, достойным лучшего применения...
Все это, конечно, мелочи, и все же они невольно заставляют задумываться: зачем?., почему?., случайно ли имя ученого опутывается липкой паутиной лжи?..
Поначалу в какой-то степени даже забавным казалось, что про меня говорят всякие глупости: значит, я популярен. Но потом, сопоставив кое-какие факты, увидел: очень уж упорно распространяются про меня лживые слухи! И исходят они чаще всего от определенной группки людей, далеких от подлинных целей большой хирургии и гуманизма!
Что же касается выдумок насчет моего «пьянства» и «куре- ния», то здесь тоже может быть свой тайный резон: подорвав авторитет врача, много лет активно выступающего против па- губных для здоровья человека привычек, некоторым людям легче оправдывать этот свой порок.
В вопросах борьбы с алкоголизмом важную роль обязаны Играть мы, медики. Хирургам же, по моему глубокому убеждению, не только следует вести пропаганду против пьянства, Но и самим нужно воздерживаться даже от умеренного употребления спиртных напитков, какой бы повод для этого ни
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СЕРДЦЕ ХИРУРГА


выпадал! Ведь в любую минуту хирург может быть вызван к больному и вынужден будет делать неотложную операцию.
Теперь, когда я почти шестьдесят пять лет проработал врачом и хирургом, могу без колебания сказать: если бы довелось начать жизнь заново, обязательно стал бы хирургом. Только хирургом!
Со студенческих лет, а может быть и раньше, я сознательно люблю свою профессию, люблю дело, которому посвятил жизнь... Что бы я сделал, если бы мне предстояло начать жизнь сначала и снова готовиться быть врачом?
Как можно больше читал бы! Особенно в юношеские и университетские годы. Моя юность выпала на суровое, беспокойное время, не было у нас столько книг, сколько их сейчас.
Обязательно, еще будучи подростком, выучил бы один-два иностранных языка. Несмотря на такое желание, в свое время исполнить его мне не удалось, и это долго мешало в работе... Сорокалетним я изучил английский, и без знания его многого не постиг бы!
Наше поколение не имело тех замечательных условий для учения, что есть у молодежи нынче. И я с большой горечью замечаю, как некоторые молодые люди безрассудно разбрасывают самое большое богатство, которым они обладают, — время... А ведь что приобретаешь в молодости, тем будешь жить всю жизнь!
«Кто в молодости не связал себя прочными связями с великим и прекрасным делом или, по крайней мере, с простым, но честным трудом, — справедливо писал Дмитрий Писарев, — тот может считать свою молодость бесследно потерянной, как бы весело она ни прошла и сколько бы приятных впечатлений она ни оставила».
Вот почему, если бы начинал все заново, я провел бы свою юность в еще более упорных и насыщенных полезным чтением занятиях, стремясь приобрести навыки, которые, по мудрому народному изречению, «за плечами не носить», ими пользуешься в повседневной обстановке...
Так, в детстве благодаря отцу я приучил себя к физическому труду, изучил наиболее ходовые ремесла — столярное и слесарное, — и это умение постоянно помогало мне в быту и на работе, и, кстати, руки от подобных занятий становятся более ловкими.
Физическим же трудом надо заниматься всю жизнь, он успокаивает, облагораживает и вдохновляет человека! Для людей умственного труда он по своей пользе несравненен, его не в состоянии заменить никакие физические упражнения или спорт.


У хирурга много обязанностей, больше, пожалуй, чем прав. И тем не менее в хирургию непрерывным потоком идет молодежь. Почему? Да потому, разумеется, что молодость с ее энтузиазмом, с ее стремлением ко всему честному и справедливому, с ее желанием содействовать всяческому оздоровлению мира — одна из величайших сил прогресса. И в хирургии всегда можно найти место для претворения в жизнь своих стремлений к добру и правде, своих даже фантастических на первый взгляд замыслов исцеления человека.
Хотя и жизнь, и труд хирурга тяжелы, усыпаны шипами, все же, по-моему, никакая другая профессия не может приносить столько душевного удовлетворения, как профессия хирурга! Что может сравниться со счастьем, которое испытываешь, победив в поединке смерть? А зная и горячо любя свою профессию, я глубоко убежден, что подлинным хирургом может стать только человек с благородным и добрым сердцем.
о_
CL
X
Вместо заключения ft
Q_
КАК СТАТЬ S
ХОРОШИМ ХИРУРГОМ... 5^
В этой статье я буду писать о себе. Но это не значит, что я себя считаю хорошим хирургом. Об этом могут судить те, о!
кто видел мою работу. Но я могу утверждать, что я всю жизнь ^
стремился и учился быть хорошим хирургом, и я хочу сказать х
в этой статье, что я делал для этого, что думал об этом и что, ^
по моему мнению, нужно делать и чего не делать, чтобы стать ^
хорошим хирургом.
Для этого прежде всего надо быть хорошим, высокообразованным врачом. Но и этого мало. Нужно быть хорошим человеком. Плохой человек не может быть хорошим врачом, а тем более хорошим хирургом.
А что значит быть хорошим человеком?
Это значит быть умным, добрым, глубоко порядочным, честным, скромным, держать себя с достоинством, быть аккуратным, точным, твердо держать свое слово, быть вежливым, тактичным, нигде ни при каких обстоятельствах не произносить грязных слов, особенно неприличных слов. Любить л*одей, делать им добро и не делать зла.
Таким приблизительно я себе представляю хорошего чело- Века, который имеет моральное право быть врачом.
<
3
-О
[=;
О
LO


ФЁДОР УГЛОВ KJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Но чтобы стать хорошим врачом, и этого мало. Нужно иметь не только призвание, но и дарование, В свое время писатель Вересаев, врач по образованию, писал: «Врачом надо родиться. Если природой не дано — им нельзя стать, как нельзя стать певцом, не имея от природы голоса, или художником, не имея соответствующих способностей» В этом, безусловно, заложено много истины, особенно если говорить о хирурге. Но надо иметь в виду, что даже имея способности, хирург может достичь определенных высот только в том случае, если он к своим врожденным способностям и призванию добавит всестороннее образование, глубокие знания и упорный многолетний труд.
Только в этом способности могут получить развитие и сделать его хорошим врачом и хирургом.
Я глубоко убежден, что без этого любые способности могут зачахнуть, не принеся должных результатов.
По существу, эти слова можно отнести к любой специальности. Но особенно это важно знать тем, что собирается стать хирургом. Он должен быть мягким, тактичным, уметь расположить к себе больного.
Хирург должен обладать сильной волей и добрым сердцем. Всем своим поведением и отношением к больному он должен рассеять бытующее среди обывателей суждением, что хирург — это жестокий человек, не имеет никакой жалости к больному, что ему только бы резать, что он так привык к страданиям людей, что на их боль и жалобы не обращает внимания.
Надо сказать, что нет более ложного суждения о нашей профессии и характере хирурга, и наша святая обязанность всем своим поведением рассеять подобное предубеждение.
Конечно, оно не совсем безосновательно, так как среди нас, хирургов, встречаются иногда случайно попавшие на эту работу люди, которые производят манипуляции над больным под аккомпанемент таких криков и стонов, что мало кто может их выдержать.
Мой учитель Николай Николаевич Петров совершенно не выносил стоны и жалобы больных. Если кто из новых врачей делает, скажем, перевязку под стоны больных, он немедленно реагировал: «Иди, Углов, посмотри, кто там «работает» по методу Малюты Скуратова. Пусть немедленно прекратит это безобразие». Он очень строго следил, чтобы все манипуляции с больным проводились безболезненно.
Сущность хирурга довольно точно выражена старинной поговоркой: «Хирург должен иметь глаз орла, силу льва, а сердДе женщины».


Это значит, что он видит то, что для обычного глаза незаметно, он обладает силой и выносливостью, позволяющими ему много часов работать с огромным напряжением, не ослабляя своего внимания и точности, и в то же время иметь доброе нежное сердце, реагирующее на любую боль человека, которого он лечит.
Многолетний опыт убеждает меня в том, что доброта — это первое и неотъемлемое качество, без которого не может быть хорошего хирурга, так же как и хорошего человека, ибо злой не может быть хорошим. Зло и доброта — антагонисты Они несовместимы. Поэтому не может быть злым тот, кто избрал себе профессией делать людям добро, спасая их жизнь и неся им здоровье и счастье.
Есть мудрая народная пословица: «В мире зло недолговечно, а добро царит в веках». И действительно только доброе ценится и ценилось во все века. Великий русский поэт А. С. Пушкин писал в поэме «Анджело»: «Ни царская корона, ни меч наместника, ни бархат судии, ни полководца жезл — все почести сии — земных властителей ничто не украшает, как милосердие. Оно их возвышает». И в своей жизни он считал ценным прежде всего то, что он делал людям добро.
«И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал».
И если доброта является непременным качеством настоящего человека, мерилом его ценности для людей, то тем более это относится к хирургу, который, будучи на виду у общества, должен в силу своей профессии служить как бы эталоном доброты и человечности, по которому должны равняться остальные, которому стремилась бы подражать молодежь.
Чтобы приносить людям больше пользы, чтобы завоевать любовь и уважение окружающих, хирург должен быть прост и доступен для каждого. Зазнайство, высокомерие характеризуют людей мелких, неспособных подняться над своими эгоистичными чертами характера. Простота — важнейшая и самая красивая черта человека. Л. Н. Толстой писал: «Простота есть главное условие красоты моральной».
В другом месте он писал: «Сильные люди всегда просты», имея в виду духовную нравственную силу человека.
Рядом стоит вежливость, продиктованная уважением к людям. Тот, кто не уважает других, сам, как правило, не достоин уважения. Но вежливость ценна только в том случае, когда она Распространяется на всех. Если же человек вежлив с начальством, а фамильярен и груб с подчиненными, то характеризует себя с самой отрицательной стороны.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ N-> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Хороший хирург, как правило, скромен, скромность украшает любого человека и характеризует его с самой лучшей стороны. Она говорит о его уме и воспитанности. Народная мудрость гласит: «Можно быть скромным, не будучи мудрым, но нельзя быть мудрым, не будучи скромным».
Скромность является полной противоположностью зазнайству и высоко ценилась всеми выдающимися умами. Л. Н. Толстой писал: «Ценность человека можно выразить дробью, где в числителе то, что стоит человек, а в знаменателе — то, что он о себе думает».
Ценным свойством хирурга, как и человека вообще, является его бескорыстие. Известно, что любой талант, задавшийся целью не служить людям, а разбогатеть за счет своих способностей, как правило, погибает как талант, будь он то писатель, то музыкант или хирург. Конечно, бескорыстие не означает, что, скажем, хирург все должен делать бесплатно. Общество, государство обязано его благородный труд оценивать высоко и обеспечивать его настолько, чтобы его мысли, занятые спасением человека, не отвлекались на повседневные нужды, и он сам должен побеспокоиться, чтобы его семья была обеспечена. Это безусловно. Но если он поставит целью использовать свой талант для обогащения, если будет устраивать комбинации, направленные на получение незаслуженной награды, то он быстро сойдет на нет как специалист.
Каким бы знаменитым ни был хирург, но должен всегда в центре внимания держать больного человека и окружать его заботой. Когда человек болен, все его мысли сосредоточены на его болезни, и он считает, что все, с кем он общается, также должны думать о его болезни. Малейшее невнимание со стороны врача он рассматривает как личную обиду. И, наоборот, сочувствие, ласковое слово действуют на него как лечебный бальзам. Крупнейший русский психиатр профессор Бехтерев писал: «Если после разговора с врачом больному не стало легче, то это не врач».
Такое отношение к больному особенно важно со стороны хирурга, потому что больной должен будет доверить ему свою жизнь.
За свой долгий жизненный путь я убедился, что только тот достигнет вершин своей профессии и встретит любовь и уважение окружающих, кто сам с любовью и уважением будет относиться к каждому, кто к нему обратится. Кто бы он ни был: министр или хлебороб, академик или санитар, надо его встретить одинаково тепло, сердечно и доброжелательно. С детства мои родители учили меня делать добро (одна из первейших заповедей православия). Это наставление я старался


выполнять в течение всей своей жизни. А моя профессия врача открывала мне широкие возможности.
Придавая большое значение доброте при общении с больными, я старался и в книгах, и на лекциях студентам осветить эту сторону взаимоотношений между врачом и больным, подчеркивая не только медицинскую, но и нравственную сторону вопроса.
Мне представилась возможность не по книгам, а в самой жизни познакомиться с различными сторонами хирургической работы, начиная от небольшой участковой больницы и заканчивая руководством крупной клиникой в специализированном научном институте.
Это дает возможность понять труд и переживания хирурга, поставленного в самые сложные и непредвиденные условия.
Работая много лет на далекой периферии, оторванный от клиник и опытных товарищей на многие сотни километров, я на своем опыте понял, что хирург только тогда сможет преодолеть трудности и добиться успехов, когда он будет много и упорно работать, сознавая свою полную ответственность.
Он должен твердо знать, что профессия хирурга очень сурова по своей природе, она связана с травмой, кровью, болью, со страданиями людей не только от болезни, но и от действий хирурга, от его рук. Если это «умные», «добрые» руки — боль от их прикосновения будет незначительная, легко переносимая. Если же у хирурга грубые, «неумелые» руки, они усугубят боль и страдания больного. «Умные» и «добрые» руки хирурга — это не только от природы, но и от огромной работы над собой и над своими руками. Но, глазное, от доброго сердца, от любви к людям и к своей профессии. Любить не для себя, не для того, чтобы добиться славы. Любить ее нужно для людей, для больных, которых врач-хирург призван лечить.
Как и во всякой профессии, а может быть, даже больше, нем в любой другой профессии, чтобы быть хорошим специалистом, надо уже со студенческих лет проникнуться чувством глубокой ответственности перед больными людьми и понимать, что твои плохие знания, твои ошибки могут стоить больному жизни, и это чувство должно развиваться в будущем хирурге. Оно заставит его изучать все разделы одинако- Во хорошо, ибо тот студент, который желает быть хорошим хирургом и все внимание будет уделять только той дисциплине в ущерб другим, никогда не будет большим специалистом и чаще других будет совершать ошибки. Он должен учиться так, чтобы отлично знать все необходимые предметы.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ М БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В одном из регионов страны решили узнать, кто же из врачей чаще всего делает ошибки и как он учился. Оказалось, что 60% ошибок совершали врачи, которые, будучи студентами, учились на тройки. Если принять во внимание, что троечников у нас обычно не более 10%, то это значит, что они в 5—6 раз чаще совершают ошибки по сравнению с теми, кто учился хорошо.
Кроме того, надо напомнить, что образование врача не кончается получением диплома, по существу, настоящее врачебное воспитание и образование по специальности начинается лишь после того, как врач приступит к своей деятельности.
Здесь каждый больной должен вызывать у вдумчивого врача много вопросов, на которые он будет искать ответы в монографиях и журнальных статьях.
Если врач, получив диплом, оставит книги — он быстро превратится в плохого фельдшера и будет лечить по шаблону, часто не понимая, для чего даже то или иное лекарство. Если для любого врача книга — постоянный спутник до конца его дней, то это особенно важно для хирурга, решение которого часто должно быть срочным и безошибочным, и здесь лучше справится с задачей и больше пользы принесет тот молодой хирург, который, может быть, сделал всего 10 операций, но прочитал 100 книг, чем тот, кто сделал 100 операций, не прочитав ни одной.
Это не значит, что техника рук не имеет значения. Насколько это важно, я уже говорил. Техника рук имеет очень большое значение, но при условии, что они работают под контролем знания. И здесь повторюсь, что задача хирурга — иметь «умные» руки. И тренировать их не столько на больном, сколько дома, имитируя те или иные операции, развивая подвижность и ловкость пальцев. Чтобы уметь завязать узел в трудных условиях быстро и точно, надо эту манипуляцию проделать десятки и сотни тысяч раз. Если хирург будет этим заниматься только во время операции, ему потребуются для развития рук несколько лет. Если же он будет работать дома, он это же количество манипуляций проделает за несколько месяцев или недель, и руки его будут «умнеть» не по годам, а по месяцам и дням.
Подобные мысли, результат многолетнего «думания» над своей профессией, имеют отношение не только к хирургу. Они важны для людей всех профессий, желающих стать специалистами высокого класса и приносить максимальную пользу.
Постоянная работа над собой — это первое и самое необходимое условие становления хирурга. Это и доброе сердНе не оставят его равнодушным к страданиям больного с непонятным ему диагнозом, направят его ум и энергию на поиски новых путей и поведут к прогрессу медицины и хирургии.


Здесь я бы хотел еще раз подчеркнуть необходимость тренировки рук не у операционного стола, а задолго до того, как хирург подойдет к нему.
К этой мысли, к сожалению, я пришел не сам и не услышал ни разу, будучи студентом, я испытал это на себе. Расскажу об этом подробно, так как считаю это важным.
После окончания Саратовского университета я два года проработал на участке, где, кроме небольших флегмон, другой хирургии даже не видел. Приехав в Ленинград в 1931 году, я поступил интерном в клинику профессора В. А. Оппеля и был прикреплен к ассистенту Марии Ивановне Торкачевой, очень требовательной к врачам и очень заботливой к больным. После нескольких моих ассистенций ей на небольших операциях она поручила мне делать операцию самому. Помню, ампутацию по Шопару. Я тщательно подготовился к ней, прочитав всю доступную мне литературу по методике операции.
Мария Ивановна мне ассистировала. Во время операции она мне сделала несколько резких замечаний, а после пригласила к себе в кабинет и сделала настоящий разнос. Как я мог, мол, с такими руками подходить к операционному столу, не то что делать операцию. Что у меня не руки, а крюки, что с моими руками мне дворником нельзя работать, не то что хирургом, что я и узла-то завязать не могу. Я в страшном смущении робко спросил ее, когда же я мог выработать технику в руках, если я делал первую в жизни операцию.
«Это не важно, что первая, — резко ответила Мария Ивановна. — Техника отрабатывается дома. Без домашней работы вы никогда не сделаетесь хирургом». И т. д.
В тот же день, попросив у операционной сестры различные ходовые инструменты, я приступил к «штопанью рваных носков», помещая их в труднодоступные места и проверяя время, которое уходит у меня на каждую задачу.
Избрав понравившийся мне метод завязывания узлов, я постарался его закрепить и ускорить время его выполнения. С тех пор у меня годами на поясе была шелковая нитка, на которой я завязывал узлы в любых условиях, как только у меня освобождались руки. Три месяца не покладая рук каждую свободную минуту я «оперировал».
Три месяца даже не подходил к операционному столу. На четвертый Мария Ивановна дала мне опять какую-то операцию, а сама стала ассистировать.
Во время операции не сделала ни одного замечания, а после операции сказала: «Ну вот, совсем другое дело. Видно, что вы поработали над собой».
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ГО СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
А я продолжал работать дома. Через несколько месяцев я уехал в Сибирь и около четырех лет работал хирургом в межрайонной больнице водников в г. Киренске. Там я продолжал тренироваться дома и много оперировал, делая все обычные операции до тотальной резекции желудка включительно.
Постоянная тренировка рук и чтение литературы, которую перед отъездом из Ленинграда я постарался закупить, позволили мне самостоятельно делать операции, которые до меня в Киренске ни один хирург не делал и которые я даже не видел, как делают другие.
В 1937 году я поехал в Ленинград и поступил в ГИДУВ в клинику Н. Н. Петрова аспирантом. Копию операционного журнала я взял с собой. Н. Н. Петров просмотрел его и порекомендовал опубликовать эти данные в виде журнальной статьи.
Однако главный редактор журнала Ю. Ю. Джанелидзе вызвал меня к себе и сказал, что рецензент, профессор А. М. За- блудовский, сомневается в данных, считая, что «это выдумки барона Мюнхгаузена. Этого не может быть, чтобы где-то в сибирской глуши смертность при резекции желудка была в 2 раза ниже, чем средняя по Ленинграду». Статью послали по месту работы, откуда ответили, что все написано правильно. И она была опубликована в журнале за 1938 год.
В клинике я много читал, работал над диссертацией и не стремился делать операции, считая, что я их сделал достаточно.
Н. Н. Петров после просмотра моего операционного журнала, по-видимому, решил проверить, действительно ли я сам всех этих больных оперировал, и предложил мне провести осложненную резекцию желудка. На операции выяснилось, что опухоль желудка проросла край печени. Мне пришлось вместе с частью желудка резецировать и край печени. Операция прошла без осложнений и в обычное для клиники время.
Ассистировал мне профессор А. А. Немилов, а Н. Н. Петров только заходил в операционную и смотрел, как я оперирую. Он сказал старшей операционной сестре: «А у Феди, кажется, неплохие руки... Дай-то бог!» После операции А. А. Немилов сказал: «У вас хорошие руки. Приятно смотреть, как вы оперируете». А ведь все эти годы мне не у кого было учиться. По- видимому, я сам сделал свои руки «хорошими», и не только проведенными операциями, но и длительной тренировкой вне операционной. Я полагаю, что эта натренированность рук помогала мне осваивать все новые и новые разделы хирургии: операции на сердце при приобретенных и врожденных пороках, при аневризмах аорты, операции при окклюзии сонных артерий, вшивание искусственных клапанов и т. д. Учитывая


особую техническую трудность наложения порто-кавального анастомоза, я перед тем, как взять больного на операцию, дома на резиновых перчатках наложил почти 500 швов, и операция на человеке прошла совершенно гладко.
Имея уже значительный опыт в хирургии, я почти 10 лет продолжал тренироваться дома. По-видимому, моя техника рук привлекла внимание хирургов. От многих из них я слышал комплименты. Во время международного конгресса в Москве к нам в Ленинград приехали многие выдающиеся хирурги, и человек 20 присутствовали на моей операции на сердце. Когда я окончил операцию, они мне дружно аплодировали. Об этом даже в газете было опубликовано.
В журнале «Международная хирургия» 54 № 2 за 1970 год Гарольд Холстрэцц, главный хирург Флориды, писал: «В этот раз мы опять посетили клинику проф. Углова и были на операции по поводу аневризмы левого желудочка сердца. Оборудование было высшего калибра, а руки проф. Углова были сказочно нежны».
Индийский хирург, посмотрев мою операцию порто-кавального анастомоза, сказал: «У нас в Индии это называют “золотой шов”».
Мне трудно судить о моей хирургической технике, но если она действительно достойна внимания, то это, главным образом, потому, что я много тренировался вне операционной. И если на первой операции про мои руки говорили, что они как крюки, а в дальнейшем они исправились, то здесь, несомненно, я многим обязан домашним тренировкам.
Я это специально подчеркиваю, потому что об этом не говорят ни на лекциях по хирургии, ни в учебниках. А между тем в этом мы убеждаемся повседневно. И, скажем, хирург с 3—5-летним стажем без домашней тренировки в техническом отношении уступает хирургу с одногодичным стажем, если последний много тренируется дома. Поэтому, каким бы талантливым ни считал себя молодой хирург, я бы ему очень рекомендовал к своему таланту добавить серьезный труд по тренировке дома.
Но в то же время необходимо помнить, что техника рук котя и очень важна, но не единственный и не самый важный элемент в работе хирурга.
Самое главное, что должно доминировать надо всем, — это ■любовь к больному, это доброта, которую должен излучать хи- РУрг, забота о больном человеке, вплоть до самоотречения. ® этом жизнь и сущность русского врача.
Нельзя не сказать еще об одном обязательном условии. Что- бы надолго сохранить здравомыслие, работоспособность при
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ СЕРДЦЕ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
высоком качестве труда и уважение людей, хирург должен не пить и не курить.
Пьющие люди уверяют, что рюмка-другая не оказывает никакого влияния на работу хирурга. Это не только безграмотность. Это просто глупость, сказанная для самооправдания.
Многочисленными точными опытами почти 100 лет назад установлено и подтверждено жизнью, что даже дозы в 5—15 граммов алкоголя сказываются отрицательно на функции всех органов чувств, а отсюда и на точности движения рук, уже не говоря о точности мысли, а это может стоить больному жизни.
Надо помнить также, что частое употребление алкоголя, тем более в сочетании с курением, рано и очень резко истощает нервную систему и приводит к дрожанию рук. Между тем операция, проводимая дрожащими руками, производит гнетущее впечатление.
Если хирург, пока у него руки не дрожали, добился каких-то успехов, то он, начав пить и курить, быстро растеряет все достижения. Уже не говоря об уважении. Можно ли уважать хирурга, который по собственной глупости и безволию лишается своих навыков и создает угрозу для больного? У непьющих и некурящих хирургов руки не дрожат до глубокой старости.
Могу сказать в назидание молодежи, что я никогда не пил и не курил, всю жизнь не покладая рук работал и в 90 лет был занесен в Книгу рекордов Гиннесса как оперирующий хирург. Кроме того, за научные труды являюсь членом трех академий, а за публицистические книги и статьи избран в члены Союза писателей России.
Я очень настойчиво рекомендую, особенно молодым хирур" гам, прислушаться к моим советам. Уверяю вас, что вы об этом никогда не пожалеете.
Федор Григорьевич Углов


БУДНИ ХИРУРГА


Глава I
1
В редакцию журнала «Вестник хирургии» пришло письмо: «Более полутора лет нахожусь под следствием по делу смерти больной, которая в январе прошлого года была оперирована мною по поводу гангренозного, перфоративного, калькулез- ного холецистита. Во время операции возникло сильное кровотечение. Больная очутилась на грани смерти... Ее удалось спасти, но в брюшной полости случайно была оставлена марлевая салфетка — я и мои ассистенты не заметили ее.
В конце февраля того года больная в хорошем состоянии была выписана, но через семь с половиной месяцев после операции внезапно скончалась.
На вскрытии выявлен большой, шаровидной формы тромб, закупоривший весь просвет легочной артерии, что и послужило основной причиной смерти.
Одновременно с этим под печенью был обнаружен осумко- вавшийся тампон (марлевая салфетка). Перитонита не было.
Судебно-медицинская экспертиза, проведенная в нашем городе, дала заключение, что причиной смерти является тромбоэмболия легочной артерии и что оставленный тампон влияния на печальный исход не имел. Экспертиза же, проведенная в Москве, дала заключение, что причиной смерти явился случайно оставленный тампон.
Дело дважды прекращалось следственными органами на местах за неимением состава преступления.
Теперь мое дело находится в Прокуратуре Союза ССР, и я обвиняюсь в халатности. Мне угрожает исключение из партии, в которой я состою 30 лет, увольнение из института, где я проработал всю жизнь. Прошу высказать авторитетное Ваше мнение и мнение возглавляемой Вами редакции по моему делу.
С волнением и благодарностью ожидаю Вашего ответа.
Профессор Гафили».
Письмо было адресовано мне, редактору журнала. Вместе с заявлением профессор прислал протокол научно-клинической конференции, в которой руководитель клиники и его
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ UJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
сотрудники, тщательно изучив историю болезни и данные вскрытия умершей, установили, что смерть больной последовала от эмболии легочной артерии и оставленный тампон не имел отношения к печальному исходу.
В чем же дело? Почему Москва настойчиво требует нового и нового пересмотра дела?
Мы рассмотрели заявление профессора Гафили на заседании редколлегии и ответили ему, что редколлегия как официальный орган может высказать свое мнение по затронутым вопросам, если получит официальный запрос от учреждения, в ведении которого находится рассмотрение дела. Что разбор причин и последствий такого несчастья в хирургии, как оставление инородных тел в брюшной полости, всегда сложен, а квалификация его в юридическом плане требует всестороннего обсуждения и тщательного изучения обстоятельств дела.
Отослал я это письмо, а на душе как-то муторно. С одной стороны, дело идет о чести специалиста и, может быть, хорошего человека. А с другой, жизнь женщины, скорее ее смерть. А как расценить ошибку профессора Гафили? Хирургическое несчастье, халатность?
Долго меня мучила совесть, все порывался написать профессору другое письмо, но, как только я об этом начинал думать, тотчас возникал вопрос: а что практически я мог сделать для несчастного хирурга?..
К моему большому удовлетворению, получил уведомление от местной прокуратуры: я включен в состав экспертной комиссии по делу профессора Гафили и должен буду выехать на место для изучения обстоятельств происшествия.
Когда мы приехали в столицу одной из наших южных республик и приступили к изучению дела, передо мной предстала довольно сложная картина. Прежде всего я постарался как можно более обстоятельно познакомиться с профессором Гафили. Этот хирург оказался очень популярным и широко известным в своей республике. Он отличался хорошими мягкими руками и добрым сердцем. Все говорили, что он очень внимателен и отзывчив к больным. Его любили, доверяли и часто просили, чтобы именно он сделал операцию тому или иному больному. Он никогда никому не отказывал. При этом часто брался за такие операции, от которых другие профессора отказывались или у них были очень плохие результаты.
Больные и их родственники буквально боготворили хирур' га, гордились им, называли своим национальным Пироговым. Но среди его коллег были и те, кто ревновал, завидовал ему, а иногда и придумывал истории, которые бы могли скомпрометировать хирурга.


Но, как говорит русская пословица: «У лжи короткие ноги». Всякие наветы, пустая болтовня быстро забывались, а профессору Гафили приносили прочный авторитет его успешные операции, его человечность и отзывчивость к чужому горю.
2
В теплые июньские дни, когда солнце ласково светит, но нет еще изнуряющей жары, когда деревья покрыты сочными зелеными листьями, а поля душистыми цветами, так хочется поваляться на траве, послушать пение птиц, помечтать, отдохнуть от постоянной работы, хоть на время отвлечься от людского горя, от молящего взгляда больных и их родственников. Позади бессонные ночи, а впереди — новые тяжелые, уже запланированные операции. Хорошо бы хоть один день отдохнуть. Профессор давно мечтал выехать за город, но все что-то мешало. Да и жене и детям сколько уж раз обещал загородную прогулку.
— Завтра, — говорит он, обращаясь к жене и детям, — поедем за город. И целый день в нашем распоряжении!
— Да, уже давно пора, — сказала жена. — Я и не помню, когда ты ездил за город. Сам-то на кого похож, да и дети давно свежего воздуха не видели, мечтают о поездке.
— Ну вот и отлично! Значит, заслужили отдых! Сегодня же все соберите, чтобы утром пораньше выехать.
Все были счастливы, предвкушая удовольствие от предстоящей вылазки за город. С жаром обсуждали, куда лучше выехать и как лучше провести день. Все включились в подготовку. Кто побежал в магазин закупать продукты, кто замешивал тесто, чтобы взять с собою печенье собственного изготовления. Легли поздно: каждый по-своему мечтал о том, как он проведет завтрашний день.
Утром вся семья была в сборе. Профессор Гафили возился со своим «Москвичом», делая последние приготовления в дорогу.
А в это время недалеко от них, в новом доме на третьем этаже, молодая женщина Елена Петровна Заходилова гладила белье, то и дело высовываясь в окно, чтобы посмотреть, не случилось ли что с сыном, который играл во дворе. Отец был гДе-то там же, но он мог и не доглядеть за мальчиком... Поставив уже остывший утюг на окно, она пошла на кухню. Услышав какой-то шум на улице, подбежала и высунулась в окно. Утюг, стоявший на подоконнике, соскользнул и упал вниз. И надо же быть такому несчастью — упал прямо на голову сына!.. Голова
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U0 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
оказалась разбита. Ребенок впал в бессознательное состояние. Жизнь в нем едва теплилась.
Обезумевшие от горя родители, схватив на руки ребенка, понесли его на квартиру к профессору Гафили, благо он жил неподалеку. Профессор в тот момент выезжал из ворот. Взглянув на родителей, находящихся в невменяемом состоянии, он с сожалением и виноватым видом посмотрел на жену. Он мог, конечно, отослать пострадавших в дежурную клинику, но язык не повернулся сказать такое родителям. Тем более что он понимал и тяжесть состояния ребенка, и всю трудность предстоящей операции. Посадив несчастных родителей с ребенком в свой автомобиль, Гафили осторожно, но быстро доставил их в клинику.
Началась тяжелая борьба за жизнь мальчика. Надо было тщательно остановить кровотечение, сшить твердую мозговую оболочку, уложить на место все костные осколки и, обработав кожную рану, наложить аккуратно швы.
Пять часов продолжалась сама операция, а затем почти полтора месяца ежедневных забот и тревог за судьбу ребенка, находившегося между жизнью и смертью.
В конце концов победа оказалась на стороне врача.
Через два месяца счастливые родители увозили из больницы здорового сына. Они со слезами на глазах благодарили хирурга. Так семья Заходиловых впервые встретилась с профессором Гафили.
Супруги, оправившись от несчастья, вновь зажили спокойной, счастливой жизнью.
Заходилов — хороший мастер на производстве; он, как и профессор Гафили, большой любитель автомобильных путешествий. У них был дом, огород и сад. Фрукты и ягоды со своего сада водились у них круглый год, да еще на продажу хватало. Накопили средства, купили «Москвич». Каждое лето совершали поездки по стране, съездив в один конец, уже осенью обдумывали, куда поедут на следующий год.
И в этом году они уже загодя стали обдумывать предстоящий маршрут. На этот раз решили доехать до Сибири. По той дороге, по которой шли и ехали декабристы.
— Поедем, Саша, — говорит Елена Петровна, — поклонимся земле сибирской. Много горя повидала она, принимая лучших сыновей и дочерей России на тяжелую и суровую жизнь. Гибли наши деды в борьбе за лучшую жизнь, и должны мы чтить их память. Поедем, поклонимся сибирским местам, сходим на могилы тех, кто навсегда остался лежать в земле сибирской.
Так и порешили.


Муж, понимая трудность предстоящего путешествия, стал к нему готовиться. Вечерами же, после работы, они вслух читали книги о жизни декабристов, вместе с ними переживая их тяготы.
— Какая сила духа у русских людей и какая у них любовь к Родине! Есть ли где на земле еще такие люди?! — вытирая слезы, говорила Елена Петровна.
Чтение подобных книг еще больше укрепляло их намерение летом поехать в Сибирь.
Вдруг среди зимы у Елены Петровны возникли резкие боли в животе. Поначалу супруги не придали этому значения. Они знали, что у нее камни желчного пузыря, приступы болей возникали не однажды, но каждый раз, когда она примет желчегонное, ограничит себя в еде, у нее все быстро проходило.
На этот раз Елена Петровна поступила так же. Легче не становилось. Боли нарастали. Терпеть стало невозможно. Побежал муж в ближайшую телефонную будку, вызвал «Скорую». Приехала врач, молоденькая женщина. Потрогала рукой живот в нескольких местах, да так, что больная морщилась и стонала и уверенно заявила: «У вас острый холецистит. Немедленно в больницу! Вот вам направление в хирургическую клинику». И доктор уехала.
Супруги крепко задумались. Больница... Возможно, операция... Но может быть, можно обойтись без больницы?
Сбегал муж в аптеку, принес лекарства, которые знакомый аптекарь посоветовал попринимать, ушел на работу. Вечером застал жену в еще худшем положении. Боли усилились, лицо пожелтело, осунулось. А наутро муж позвонил на службу, сказал, что опоздает, и повез жену на такси в больницу.
Здание больницы только что отстроено, тут много этажей, светлые большие окна. Двор, правда, не приведен в порядок, но сделан по хорошему плану. На территории два пруда, где ребятишки из соседних дворов уже ловят рыбу.
Направление у Заходилова хоть и было, но жену пришлось поместить пока в приемном покое. Тут было много народа и все ждали доктора. К больнице то и дело подъезжали машины «Скорой помощи». Из них на носилках и просто с помощью санитаров больные поступали в приемный покой. Небольшая комната становилась тесной, а больные все прибывали. «Скорая» подвозила главным образом людей с травмами. Вот на каталке завозят мужчину, сбитого машиной. Он только что пришел в сознание, смотрит печально на толчею вокруг себя. К каталке подходит дежурная сестра и громко кричит на санитара, привезшего человека:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Куда ты везешь? Я же звонила, что у нас все места заняты! С травмами уже пять человек, а травматолог один. Они и так будут ждать своей очереди несколько часов! Везите в другую больницу! Я не приму!
— Куда же я повезу в другую больницу, когда у меня наряд к вам! Да и больной очень тяжел, он только что пришел в сознание!
— Я сказала, что принимать больше ни одного человека не буду! Что хочешь делай, куда угодно вези — я принимать не буду!
Больной лежит на каталке с широко открытыми глазами. Он болезненно морщится от каждого слова дежурной сестры. Ему плохо, голова болит. Были бы силы — встал бы и пошел домой. Но сил нет, и он слушает брань над своей головой. Наблюдала эти сцены и Елена Петровна. И от приема такого ей становилось больнее.
Обо всем этом потом рассказывал муж Елены Петровны За- ходилов. Он рассказывал мне как члену комиссии — «представителю свыше», разводил руками, недоумевал: «Как же так?.. Зачем же так грубо встречают пациентов в нашей большой, такой красивой и благоустроенной лечебнице?.. Государство не жалеет денег для народа, строит больницы, готовит врачей, а вот какие-то нерадивые люди не могут организовать прием, не могут хорошо встретить, обласкать человека в минуту, когда он особенно в этом нуждается?..»
— А что прикажете делать врачу? — оправдывалась дежур' ная сестра, сидящая за регистрационным столом. — Больных тридцать человек, а он один. Двое хирургов все время оперируют. Он должен и им помогать, и больных осматривать. Еще нет двенадцати часов, а нам прислали уже суточную норму. И видите: продолжают везти.
Заходилов мрачно стоял, прислонившись к стене, не вмешиваясь ни в какие разговоры. Он переживал за жену, которая — он знал это — сильно страдает и не имеет возможности даже прилечь.
Не дождавшись приема, взял документы, увез жену домой. Но болезнь не отступила.
Ночью жене стало совсем плохо. Муж побежал к профессору Гафили и разбудил его.
— Умоляю! Посмотрите больную жену. Может быть, можно ее оставить дома и не класть в больницу. Если же обязательно нужно ложиться, то возьмите ее, пожалуйста, к себе в клинику!
Профессор Гафили с трудом заснул в ту ночь. У него был тяжелый день, а вечером его вызвали в клинику, так как один из оперированных им больных отяжелел. Переживая за него,


он долго не спал, волновался, звонил дежурному врачу. Ночной визитер вызвал минутное чувство досады. «Ведь и та клиника, — думал он, — куда было направление, неплохая. Хирурги там хорошо делают подобные операции». Но он подавил в себе это чувство. Гафили всегда считал, что больной вправе выбирать хирурга, которому он может доверить свою жизнь.
Я тоже недоумеваю, почему больной не может выбрать по своему желанию хирурга. Больной лечится только у определенного врача по месту жительства. А если этот врач невежественный, грубый, часто делает ошибки и я не хочу у него лечиться? Почему я не имею права идти к такому врачу, которому я доверяю? Я имею право выбирать парикмахера, чтобы доверить ему свои волосы, имею право выбирать портного и не идти к тому, который плохо шьет и может мне испортить костюм. А вот здоровье свое доверяю тому, к кому прикреплен. Знаю, что хирург плохо оперирует, а вынужден доверить ему жизнь. Мне кажется, тут явная недоработка наших медицинских администраторов. Можно было извинить такое положение в первые годы и десятилетия Советской власти — мало было у нас врачей, не хватало больниц. Но теперь у нас есть все — и врачи и больницы. Медики вооружены первоклассной современной техникой и инструментами. Искусство наших врачей приобрело всемирную славу. О гуманном характере советского здравоохранения нечего и говорить — об этом теперь знают люди едва ли не всех стран. И если даже в наше время, даже в наших условиях встречаются несуразицы, о которых мы тут ведем речь, то, конечно же, они от нерадивости или от неумения людей, отвечающих за это дело.
У нас когда-то был издан приказ, по которому, чтобы поехать в другой город в какую-то поликлинику или к какому-то врачу, нужно направление республиканского министерства или облздравотдела! Это при наших-то расстояниях!.. Вот однажды я принимаю больного из другой области без направления, а мой вышестоящий начальник показывает мне инструкцию: нельзя! Больной говорит, что у него до районного центра 120 километров, а до областного — 400! Это ему за бумажкой надо ехать 400 километров, да еще с двумя пересадками. А у него больное сердце. Но ведь надо ехать, так как без направления из облздравотдела мы его принять не можем, Даже если у нас есть место. А может и такое произойти: приедет он в облздравотдел, а там ему скажут: лечитесь на месте.
Ну да ладно: отвлекся я от истории с больной. Итак, профессор оделся и поехал с Заходиловым.
Картина болезни оказалась тяжелой. Уступая просьбе ее мУЖа, дал направление в клинику. Тут же по телефону хотел
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ БУДНИ ХИРУРГА


распорядиться, чтобы готовили операционную, но оба супруга стали умолять полечить терапевтически.
Хирург сдался и по телефону назначил больной терапевтический курс лечения. На следующий день картина ухудшилась. Хирург вновь предложил неотложную операцию. Но ни больная, ни ее муж согласия на операцию не давали.
Прошло три дня. Тяжесть картины нарастала. В брюшной полости разыгрывалась катастрофа, больной с каждым часом становилось хуже, она начала терять сознание.
— Если вы не дадите согласие на операцию сейчас же, — предупредил родных профессор Гафили, — то завтра будет поздно.
Супруги согласились.
На операции был выявлен воспаленный, наполненный камнями желчный пузырь. Стенка его омертвела и в одном месте прорвалась. Перед хирургом предстала картина острого разлитого перитонита.
В этих условиях операция удаления желчного пузыря была трудной и опасной. Омертвевшие ткани расползались при прикосновении к ним. Когда хирург отделил шейку желчного пузыря от общего желчного протока, началось неудержимое кровотечение. Его не удавалось остановить ни зажимами, ни марлевыми тампонами. Врач убирал одни салфетки, клал другие, затем одну на другую. Кровотечение было настолько сильным, что больной пришлось переливать кровь одновременно в две вены. Но и это не помогало. Состояние больной быстро ухудшалось. Пульс частил, давление катастрофически падало.
В этих условиях глубокий наркоз был очень опасен, а когда наркоз ослабили и больная стала просыпаться, положение еще более осложнилось.
Был профессор Гафили опытный и искусный хирург, не раз он выходил из трудного положения, но здесь почувствовал, что почва ускользает из-под ног. Дрогнули руки, на миг усомнился в своих силах. Но, как часто случается в подобных ситуациях с людьми сильными, позвал на помощь всю свою волю. Прижав кровоточащее место сразу несколькими салфетками, попросил одного из помощников: «Срочно пригласите в операционную заведующего кафедрой!» Профессор Межуров по возрасту уж много лет не оперировал, но обладал большим хирургическим опытом и хорошим клиническим мышлением.
Межуров явился в операционную немедленно. С первого же взгляда оценив сложившуюся обстановку, понял, что, прежде чем удастся обычными мерами остановить кровотечение, хирург потеряет больную. Он сказал: «Наложите на кровоточа¬


щее место длинные зажимы и, не накладывая лигатур, оставьте их в ране. Когда угроза гибели отодвинется, мы решим, как окончательно остановить кровотечение».
Гафили так и сделал. Тремя зажимами остановил мощное кровотечение, а менее сильное остановил тампонами. Оставив зажимы и тампоны в ране, осторожно зашил остальную ее часть. Долго еще продолжал он бороться за жизнь больной...
На тринадцатый день после операции с соблюдением всех предосторожностей зажимы и тампоны были удалены. Кровотечение не возобновилось. Еще через несколько дней больная выписалась домой. Чувствовала себя здоровой. А еще через месяц супруги Заходиловы отправились в долгожданное путешествие по Сибири.
Осенью Заходиловы вернулись из своего путешествия веселые и довольные. Объездили почти всю Сибирь, купались в ее быстрых реках, загорали на горячем сибирском солнце. Побывали во многих исторических местах, связанных с именами декабристов.
Незадолго до наступления Нового года Елена Петровна Заходилова почувствовала недомогание. Муж вновь обратился к профессору Гафили. В тот же день профессор осмотрел больную и направил ее в свою клинику на обследование. Там во время осмотра в рентгеновском кабинете больная внезапно скончалась.
На вскрытии у нее обнаружили эмболию легочной артерии и тампон в забрюшинном пространстве. Воспалительных явлений вокруг тампона не было.
На научно-клинической конференции причина смерти больной Заходиловой подверглась всестороннему обсуждению. После сообщения профессора Гафили и патологоанатома, после многочисленных вопросов и обстоятельных ответов на них было сделано общее заключение, что причиной смерти больной Заходиловой явилась тромбоэмболия легочной артерии. Что же касается забытого тампона, то он влияния на исход болезни не оказывал и, как принято у нас, медиков, Сражаться, явился лишь патологоанатомической находкой.
Профессор Гафили тяжело перенес смерть Заходиловой. Пережив очень много во время операции и во время выхаживания больной, он невольно привязался к этой семье. Поэтому ему тяжело было разговаривать с мужем, объясняя ему причину печального исхода.
К счастью для него, Заходилов проявил полное понимание. Он и сам видел, как старался и как переживал хирург, борясь За спасение больной, поэтому он, не сделав никакого упрека, только заплакал и сказал:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Что же, видно, такова наша судьба.
Вскоре они снова случайно встретились. И снова сам по себе возник нелегкий разговор.
— Понимаю, профессор, — говорил муж, — знать, судьба такая. А вы что ж, вы все сделали для нашей семьи.
Профессор Гафили уехал в отпуск. Вернулся через месяц. В институте объявили конкурс на замещение вакантной должности заведующего соседней кафедрой хирургии, и Гафили решил принять участие в конкурсе. При этом он не знал, что там уже лежали документы хирурга той же кафедры, шансы у которого на избрание по всем показателям были ниже.
Не знал он и некоторых других обстоятельств...
Как-то вечером Заходилов сидел на скамейке у своего дома, предаваясь горьким размышлениям. Он думал о том, все ли было сделано с его стороны для спасения жены. И тут же себе говорил: да, конечно, он принял все возможные меры. Ведь операцию и наблюдение за больной вел один из лучших хирургов города. И профессор, и его помощники добросовестно делали все, чтобы ее спасти.
Заходилов не заметил, как к нему на скамейку кто-то подсел.
— О чем грустите? — тихо спросили его. Заходилов вздрогнул и посмотрел на незнакомца.
Это был человек средних лет с большими, слегка слезившимися глазами. Заходилов, у которого все болело внутри, чтобы облегчить душу, рассказал историю болезни и смерти жены.
Незнакомец внимательно слушал исповедь, время от времени покачивал головой:
— Ай-яй-яй, как нехорошо! Что же вы, так и не обжаловали действия профессора?
Заходилов удивился, возразил:
— Что же я на него буду жаловаться, когда он для нас все делал как для родных. Он сына спас...
— Да, конечно, он даже не пожалел для вашей жены салфеточку...
— Ну тут же несчастный случай. Да она, как мне говорили, и не оказала влияния...
— Это кто же говорил?.. А вот умные люди думают иначе. Вам бы следовало написать заявление. Долг перед светлой памятью жены требует. Пусть еще раз проверят, действительно ли это ошибка, или это тяжкое преступление...
Все смешалось в голове Заходилова. Он теперь и совсем потерял покой — ночей не спал, все думал: кто же виноват в смерти жены? И надумал... написать жалобу!


Так в прокуратуру поступило заявление Заходилова, в котором он обвинял профессора Гафили «в преступнохалатном отношении к его жене», из-за чего последовала ее смерть. И просил привлечь врача к ответственности.
От подачи заявления до работы экспертной комиссии, в которой я принял участие, прошло более двух с половиной лет. Это были годы тяжких переживаний и волнений для профессора Гафили. Работала экспертная комиссия, велись допросы, писались протоколы и т. д., что само по себе не могло не сказаться на хирурге, на твердости рук, на точности глаза... Больные же люди наперекор всей этой шумихе по-прежнему с той же любовью, с тем же доверием шли к нему (поразительно: больные никогда не ошибаются в оценке врача!). Они так же настойчиво просили хирурга, чтобы именно он делал им операцию. Другие просили за родных и близких.
Профессор же Гафили жил в большой тревоге: он теперь боялся за себя, боялся ошибиться. А какой хирург может быть гарантирован от ошибки или несчастного случая, когда приходится делать операции, от которых отказываются другие?!
К чести местной судебной администрации надо сказать, что они подошли к делу серьезно. Опросив всех причастных лиц, комиссия, а за ней и прокуратура не нашли состава преступления в действиях хирурга, и дело на него было прекращено. Так над головой Гафили, казалось, стало проясняться небо. Но нет. После того как стало известно о решении прокуратуры, хирург, подавший заявление на конкурс, выехал в Москву. Поездка оказалась не напрасной. Вскоре союзное министерство обратилось в Прокуратуру Союза с письмом о незаконном прекращении дела в отношении Гафили, мотивируя тем, что он при операции допустил преступную халатность. Прокуратура обратилась в Институт судебной медицины с просьбой дать ответ на вопросы, связанные с причиной смерти Заходиловой.
Прокуратура Союза отменила решение местных властей и поручила им произвести дополнительное расследование.
Местная прокуратура назначила новую комиссию, в которую опять вошли работники института, уже давшие свое отрицательное заключение. Но в комиссию были включены и Два новых члена. Судебный медик из другой области и я, как хирург и редактор хирургического журнала.
Итак, через два с половиной года от подачи заявления начала работать наша комиссия.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
3
Прежде всего я хотел познакомиться и поговорить с самим профессором Гафили.
Годы тревог и волнений не прошли для него даром. Он выглядел больным и усталым.
Сиротливо все это время было в доме Гафили. Жена, дети — все переживали за него. Жена старалась не показать своих тревог, но у нее так же появились и боли в сердце, и бессонница. Мужа она успокаивала:
— Не волнуйся, все пройдет. Знаешь поговорку: «В мире зло недолговечно, а добро царит в веках». Не может быть, чтобы в нашей стране не разобрались во всем по справедливости.
— Да, конечно, все так и будет! — быстро соглашался Гафили.
Так успокаивали они друг друга, стараясь глушить в сердце тревогу и даже вызывать улыбки, но тоска, как червь, подтачивала их здоровье.
Вызванный в нашу комиссию профессор подробно и обстоятельно изложил всю историю. Гафили не оправдывал себя. В нем проявилось благородное чувство врача, для которого интересы больного, заботы о его жизни и здоровье всегда были выше собственных интересов.
Оценив сложность и трагичность обстановки, в которой происходила операция, я понял явную натянутость предъявленного обвинения. Однако мои возможности были ограничены: я выступал в роли рядового члена комиссии — предстояло деликатно и умело разбивать гору обвинений. Да и сам факт наличия в нашей комиссии двух представителей этого института не предвещал легкого решения вопроса. Наверное, захотят защищать честь мундира и авторитет начальства. Ведь уже два раза выносилось решение о прекращении дела, но каждый раз вмешивались какие-то силы и дело о хирурге вновь закипало.
Я был единственным хирургом в комиссии, остальные — судебные медики.
Операционная сестра (она работала с профессором не более года) заявила, что в конце операции она установила недостачу тампона и сказала об этом хирургу. Но последний якобы не обратил на это внимания.
Два ассистента профессора отвергли это утверждение о недостаче тампона, они ничего не слыхали, иначе больную не выписали бы домой, пока тампон не был бы извлечен.
Мы обратили внимание на поведение второй операционной сестры — Тани.


В то время когда старшая сестра отвечала на наши вопросы, Таня сидела, опустив голову, и время от времени бросала на старшую сестру недоуменные взгляды. Наконец, когда почти все из присутствующих на операции высказались, она попросила слова.
— Я как помощница старшей сестры, — заговорила Таня срывающимся голосом, — в первую очередь должна была следить за тампонами. Но операция была так сложна... Мы вытащили все запасные биксы и в конце операции не имели никакого представления, сколько салфеток выдали на предоперационный столик к хирургу. Хирургам же, занятым спасением больной, тем более было не до них. Из всех участников операции я была, наверное, меньше всех занята, и я должна была думать об этом и следить за тем, чтобы салфетки где- нибудь не застряли. Но я, поддавшись общей тревоге за судьбу больной, совсем забыла о салфетках.
Поступок молодой сестры произвел на всех большое впечатление. Опустив глаза, с красными пятнами на лице сидела старшая сестра. Неловко себя чувствовали и некоторые представители комиссии, которые, по существу, вопреки здравому смыслу все обвинения профессора Гафили строили на показании старшей сестры.
Но нам было мало заявления второй сестры.
Следовало уяснить: что обязана была сделать старшая сестра, если на ее указание о недостаче салфетки хирург не реагировал? Правила внутреннего распорядка больницы гласили: она обязана была в устной или письменной форме доложить об этом заведующему отделением или главному врачу больницы.
Ни того ни другого старшая сестра не сделала.
Таким образом, отпал один из главных аргументов, на котором базировалось обвинение профессора Гафили.
Тщательно и объективно изучив все дело, проверив все препараты и историю болезни, комиссия установила, что оставление салфетки не оказало влияния на печальный исход, а, учитывая трагичность создавшейся во время операции ситуации, с^м факт оставления салфетки комиссия рассматривает как несчастный случай в хирургии, который, к сожалению, нередко бывает даже у самых опытных хирургов.
И хотя хирург несет ответственность не только за свои действия во время операции, но и за действия своих помощников, в Данном случае следует учесть исключительно сложную ситуацию, в которой оказались хирург и вся операционная бригада.
Сделав такое заключение, мы разошлись по домам. Я полагал, что основная работа закончена, но смутная тревога не
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
покидала меня. Когда мы собрались на следующее утро, представитель института судебной медицины заявил:
— Мы вчера вечером еще раз продумали наше заключение и пришли к выводу: не вносить в наше решение пункт о невиновности профессора Гафили.
Я возразил:
— А мы и не даем определения характера действия профессора Гафили. Мы даем определение случившегося факта. Учитывая характер и течение операции, трагичность ситуации и крайне сложное положение операционной бригады, мы определяем этот факт как несчастный случай в хирургии. Подобное определение никто, кроме нас, дать не может. Ни следователь, ни прокуратура, ни судья. Только мы, специалисты-медики, можем и должны это сделать.
Члены комиссии согласились со мной. Пункт, полностью снимающий с профессора Гафили обвинение в «преступнохалатном отношении», был принят.
Печальная история, однако, не прошла для профессора бесследно. Несмотря на молодой возраст (ему не было и 50 лет), он уже не только чувствует свое сердце, но оно стало болеть, мешало работать. Последнее же время боли не отпускали ни днем ни ночью. Он то и дело глотал валидол. Примет таблетку — на какое-то время отпустит. А затем опять те же боли. Наконец и валидол перестал действовать. Пришлось перейти на нитроглицерин. Временами ему казалось, что он потеряет сознание или упадет, не окончив операции.
4
Накануне нашего отъезда он мне сказал:
— Вот я и сам испытал, как реагирует сердце на неблаговидные поступки людей. У меня развилась стенокардия. Но я боюсь худшего. Уже не раз я мерил себе давление. Вижу, что оно начинает повышаться. Хорошо помню слова русского ученого Мясникова о том, что «гипертоническая болезнь, так же как и стенокардия, появляется в результате перенапряжения процессов торможения и психической травматизации эмоциональной сферы».
— А вы могли бы какое-то время не оперировать?
— Конечно, мог бы. Да как откажешь людям! Ко мне так много обращается больных. И вот еще что обидно: мало осталось людей, которые бы сохранили ко мне прежнее отношение. Многие из тех, которые считались друзьями и кому


я сделал немало добра, перестали не только заходить, но даже и звонить.
— Значит, плохие у вас были друзья. И жалеть о таких не следует.
— Вы правы. Я теперь их только и разглядел. Друзей-то, выходит, настоящих не так просто иметь. А уж если заимел друга — береги его, держись за него. Но нет ничего страшнее, как потерять друга. Ведь с потерей друга теряется и вера в человека. А без веры в человека и жить нельзя. Тогда и лечить человека не захочется. Зачем? Для какой цели?..
Я старался его успокоить:
— Теперь все станет на место: надо только обратить больше внимания на собственное здоровье. Систематически лечиться, съездить на курорт, отдохнуть. В случае надобности я готов предложить вам свои услуги.
Он был явно растроган вниманием, и лицо его озарилось приветливой, светлой улыбкой.
— Я хотел бы пригласить вас к нам в клинику, посоветоваться относительно больной девочки, уточнить диагноз и решить вопрос об операции, о которой вы уже давно писали. Может быть, вы согласитесь сделать ее у нас как показательную?
Я согласился, и мы дружески расстались.
Идя к себе в гостиницу, я все время думал о профессоре Гафили. Он мне нравился своим бережным отношением к больному, своей человечностью. Несмотря на такие переживания, он не обозлен, по-прежнему с любовью и заботой говорит о людях.
Вот, думал я, несправедливость отступила. Человек оправдан. Но кто вернет ему здоровье и силы? И думалось мне еще о том, как нередки у нас случаи бюрократического бездушия, преступной волокиты, наносящей ущерб и делу, и здоровью человека. Вот хотя бы и в этой истории. Ужалили человека, надломили здоровье — и ничего, будто бы так и надо. Никто не наказан, даже упрека никому не сделали, а человек надломлен. И какой человек!.. Да будь он здоровым, жизнерадостным — тысячам людей он подарил бы здоровье, трудоспособность, а иным и жизнь!..
Мне особенно понравилось, что профессор Гафили был спокоен, сдержан в суждениях, сохранял деловитость.
Отсутствие самонадеянности, цельность характера — это нсрта сильного, благородного человека. Мне было приятно сознавать, что мы оказали помощь именно такому человеку.
Сдержанность в суждениях и поступках, склонность к самоанализу, иными словами — отсутствие самонадеянности
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА -|^ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
вообще прекрасное достоинство человека, хирургу же оно просто необходимо.
Как мы условились с профессором Гафили, на следующий день я пришел в клинику. Мне показали девочку двенадцати лет, у которой с детства кашель с мокротой. У нее поражены нижняя и один сегмент верхней доли левого легкого. Требуется довольно деликатная операция. Надо удалить нижнюю и часть верхней доли. Остальная доля здорова, и ее требуется сохранить. Эту операцию я делаю с 1948 года и не раз об этом писал. Но она как-то плохо прививается в клинической практике — очевидно, из-за ее большой сложности.
Больная была подготовлена к операции, и мы решили провести ее, не откладывая.
Подавала мне операционная сестра Таня. Видно было, что она волновалась, но работала четко и быстро. Даже привыкший к слаженным действиям своих сестер, я не мог не обратить внимания на быстроту и точность ее движений.
После операции, которая прошла без осложнений, я спросил у Тани:
— Вы не собираетесь стать врачом?
— Да, хочу поехать в Ленинград и поступить в институт.
— И хорошо. А пока будете готовиться к поступлению в институт, можете поработать у нас в клинике. Место найдется.
— Большое спасибо за приглашение. А завтра приходите к нам в гости, — неожиданно для меня заключила она, смущаясь. — У нас будут врачи, сестры.
Мы согласились пойти вместе с профессором Гафили.
Вечером, оставшись один, я долго бродил по набережной. Перед глазами у меня был профессор Гафили. В клинике я видел, как он относится к персоналу и к больным и как к нему относятся люди. Он был со всеми приветлив, мягок. На сотруД' ников ни разу не повысил голоса. Это очень показательно. На младшего закричать не нужна большая храбрость. Повысить голос на того, кто от тебя зависит и не может тебе ответить тем же, — показатель распущенности, отсутствия самоконтроля и уважения к себе.
Больные его любят. Это видно по тому, с какой теплотой они о нем говорят и доверчиво идут к нему на операцию. Его авторитет очень велик. Некоторые пришли в клинику специально посоветоваться с профессором Гафили. И поступят они именно так, как он им скажет. Это несомненно!
Думал и о Тане. Она произвела на меня хорошее впечатление.


5
На вечере у Тани мне представили Юрия Нахватова, молодого и, как мне сказали, подающего большие надежды врача.
Таня дружила с Юрием.
Позже Таня рассказала мне некоторые подробности о своей дружбе с Юрием. Они познакомились в клубе на лекции «О любви и дружбе». Таня вместе с подругой пришла немного пораньше и села в первом ряду. Вскоре рядом с Таней сел молодой человек. Он был хорошо одет, с военной выправкой и, не представляясь, заговорил с ними. Спросил, как они понимают любовь в современных условиях.
— А вот мы послушаем лектора. Он нам расскажет, — смеясь, ответили подруги.
— Я могу вам сказать и без лектора: в современных условиях любви никакой нет. Я постарше вас, на себе испытал: сегодня ты вроде любишь, а завтра посмотришь — и нет ее, этой любви.
Девушки с удивлением посмотрели на незнакомца, но ничего не ответили. Начиналась лекция. Лектор в увлекательной и интересной форме рассказал о большой любви, которая нередко начинается с дружбы и продолжается всю жизнь.
Он приводил примеры хороших и плохих отношений между юношей и девушкой и настойчиво предостерегал от безрассудного растрачивания своей молодости, от пороков, от легкомысленных поступков, за которые приходится расплачиваться не только молодостью, но и всей жизнью.
После лекции молодой человек пригласил Таню танцевать. Поинтересовался, как ее зовут, и сам назвался: Юрий, врач- хирург.
— Итак, Танюша, какого же вы мнения насчет вечной люб- ви? — спросил он.
— Есть такая любовь! Должна быть. Только для этого надо по-настоящему любить, — с жаром ответила Таня, — чтобы были общие интересы, причем наполненные глубоким смыслом и направленные на большие дела.
Юрий слушал, снисходительно улыбаясь. Потом сказал:
— Не надо громких слов. Вы не на трибуне. Смешно и несовременно. Где вы видели такую любовь? В романах? В трагедиях Шекспира?.. Ныне век электроники и покорения космоса. Любовь? Не смешите!..
Таня вся вспыхнула:
Если вы не способны на любовь, так не расписывайтесь За Других.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА -|^ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ■£>■ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
И она, прервав танец, пошла и села в сторонке. Юрий последовал за ней. Почувствовав, что хватил через край, постарался обратить свои слова в шутку:
— Моя строгая повелительница сразу же сразила меня. Конечно, я пошутил, чтобы вас испытать. Сам я никогда так не думал.
Однако настроение было испорчено. Таня не захотела больше танцевать и пошла домой. Юрий, провожая ее, всячески старался успокоить, затушевать неприятное впечатление.
Так началось их знакомство. Юрий был к Тане внимателен, заботлив. Но она замечала в его отношениях к другим небрежность и даже надменность. Не было той простоты, к которой она привыкла у себя в семье, не было скромности в его словах. Наоборот, он часто и много говорил о себе, откровенно расхваливая свои достоинства.
Однажды Таня не выдержала и сказала ему об этом. Юрий не обиделся.
— Нет, — сказал он, — это не хвастовство, а искренность, отсутствие лицемерия. Я не ханжа, не умею притворяться, и к тому же мне очень хочется тебе понравиться. Разве можно осуждать за это молодого человека?..
Они встречались довольно часто, много говорили о любви, но все как-то абстрактно. Юрий ни одним словом не обмолвился о своих чувствах к Тане. Она же сама не могла дать себе отчет в том, как относится к Юрию. Есть ли у нее такое чувство, когда она могла бы сказать «люблю»?
После того как я пригласил Таню к себе в клинику, она в тот же вечер рассказала об этом своему другу. Юрий сидел задумчивый, рассеянный, а затем заговорил с жаром, что он не мыслит себе, как останется здесь без нее. Что жизни ему здесь не будет, он должен поехать с ней в Ленинград.
— А как ты смотришь, Таня, на то, чтобы нам пожениться и вместе поехать в клинику? Я бы поступил работать врачом, а ты сестрой. Ты будешь готовиться в институт, я тебе стану помогать.
Для Тани такое предложение было желанным. И она согласилась. Поэтому, когда я пришел в гости, Таня представила мне Юрия как своего жениха.
Я внимательно и даже с пристрастием посмотрел на него. Высокий, стройный, белокурый, безупречно одетый, в начищенных до блеска ботинках, с военной выправкой, он произвел на меня хорошее впечатление. Военная выправка у него еще сохранилась, так как он лишь недавно уволился из армии. Трудно сказать, как ему удалось демобилизоваться. Он был молод и здоров. Но на вопрос об этом он не ответил, а укрылся


за шутку. С работой у него в родном городе, где жили его родители и где его многие знали, почему-то не ладилось.
Было странно, что он работал то лаборантом, то поликлиническим врачом на полставки, а то на службе «Помощь на дому».
— Мечтаю о научной деятельности, — говорил он мне. — Да здесь же нет возможности для творческой работы. Вот дали мне тему по пересадке костного мозга. Два года я уже этим занимаюсь и не вижу результатов.
Он показал мне записки по своей теме.
— Тема действительно большая и трудоемкая. Она потребует много лет упорного труда. А то, что вами сделано, — говорю ему, — так это и началом назвать нельзя.
— Вот бы мне в клинику вашу попасть, — мечтательно заговорил Юрий, — я бы показал, на что способен. Вы бы не раскаялись, имея такого помощника.
Последняя фраза насторожила. Но хотелось помочь Тане, да и сам молодой человек мне нравился, и я подумал: если ему помочь, то из него получится неплохой хирург.
— Хорошо бы аспирантом к вам... — сказал Юрий, — я бы под вашим руководством и кандидатскую защитил.
— Дело не в кандидатской, а в знании. Но вообще-то мысль неплохая. Попытаюсь что-нибудь сделать для вас.
С тем мы и расстались.
Приехав в Ленинград, я позвонил в министерство, и мне дали дополнительно одно аспирантское место. Так Юрий пришел в нашу клинику.
6
Когда Таня с Юрием приехали в Ленинград, я им помог устроиться. Таня вскоре поступила в институт, но не в медицинский, у нас же продолжала работать на полставки операционной сестрой, главным образом на ночных дежурствах по «Скорой». Юрий закончил аспирантуру, работал у нас ассистентом.
Я в то время руководил клиникой и был директором Института пульмонологии — Таня работала со мной в клинике, а Юрий в институте.
На первых порах он производил неплохое впечатление. Был Расторопен и охотно выполнял всякого рода хозяйственные Поручения. Он как-то быстро входил в контакт с различными л*одьми и многого добивался. Когда нам надо было что-нибудь Достать из аппаратуры, он охотно брался за это и ехал с моим
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
письмом в Москву. Его поездки неизменно заканчивались успешно.
Однажды он сумел получить для института исключительно редкий и для нас особенно ценный аппарат.
— Как это вам удалось? — спросил я у Юрия.
— Пришлось прибегнуть к подаркам для девушек, сидящих в конторе. Аппарат был уже адресован в другой институт, но они его переадресовали.
— Это, знаете ли, нечестно — отнимать от другого института.
— Что вы, Федор Григорьевич. Хозяин этого института имеет большие связи и при содействии друзей забирает к себе почти все, что мы приобретаем за золото. Я нарочно зашел в его институт. Не только лаборатории, у них коридоры заставлены импортной аппаратурой. Многие аппараты стоят в упаковке, врачи жалуются, что у них склад, а не институт. Считают, что от такого института не грех что-нибудь позаимствовать.
— Все же, Юрий, я требую, чтобы вы получали только то, что отпускается нам на законном основании, — сказал я строго.
— Хорошо, буду стараться, — весело ответил Юрий, не чувствуя никакого раскаяния в совершенном поступке.
На различных врачебных совещаниях Юрий держался уверенно, безапелляционно высказывая свои суждения, которые могли быть приняты за эрудицию и опыт. Но меня каждый раз неприятно удивляло его нежелание с кем-то считаться или советоваться.
— А что нам с ним советоваться, — говорил он в ответ на предложение пригласить какого-нибудь специалиста на консультацию. — Что, мы сами не сможем разобраться?
Отрадно желание молодого научного сотрудника самому во все вникнуть, но я, к сожалению, не следил, как вел себя Юрий, отказавшись от консультации. Докапывался ли он до истины или оставлял вопрос открытым.
Тем не менее я часто его учил:
— Не надо стесняться приглашать любого специалиста для совета. Это не только не унижает вас, а, наоборот, возвышает. А главное, узнав что-то новое от консультанта, вы в дальнейшем легче разберетесь в подобной ситуации.
— Я не хочу терять авторитет у больных. Они обязательно скажут: «Сам ничего не знает, вот и зовет себе на помощь».
— Напрасно вы так думаете о больных. Для них хоть сто консультантов пригласите, лишь бы вылечили. Если же вы, не посоветовавшись ни с кем, не поставите правильно диагноза, не поможете больному, вряд ли он вас поблагодарит за такую самостоятельность.


Юрий молчал. И казалось, оставался при своем мнении. Это начинало меня беспокоить.
Однажды на утренней конференции он докладывал о больной, которую назначил на операцию. Я задал несколько вопросов по методике предполагаемой операции и сразу понял, что он к ней не готов и собирается делать заведомо не то, что нужно. Я сделал ему серьезное внушение и отменил операцию до полной подготовки к ней. На конференции, как всегда, было много врачей, студентов. Юрий, бледный как полотно, покинул зал. Потом выяснилось, что дома, раздраженный, скандалил с женой.
Однако через несколько дней, спокойный и сдержанный, пришел ко мне с другими вопросами. О случае на утренней конференции он как бы забыл и никогда не вспоминал. Вообще у него не было в привычке переосмысливать и возвращаться к старому разбору. Однажды долго с ним беседовал на эту тему. Он ушел от меня, не согласившись с моими доводами.
С каждым годом его отношение к товарищам менялось все резче. Он не проявлял элементарной скромности даже по отношению к врачам много старше его по опыту.
В его отчетах по работе лаборатории, которую ему поручили, он всячески выставлял свои успехи. На сделанные замечания о недостатках отвечал резко.
Несколько раз я вызывал его для разговора по этому поводу.
— Поймите, — говорил я, — скромность и простота — это самые важные качества человека, которые украшают каждого — от простого рабочего до министра.
Он слушал невнимательно и часто вставлял реплики, которые говорили, что мои слова до него не доходят. Я разговаривал с ним, наверное, больше, чем со всеми аспирантами, вместе взятыми, и чувствовал, что слова мои ударяются как о глухую стенку. Я беспокоился, что из Юрия не получится такого хирурга, какого бы мне хотелось иметь, но вопроса ° его уходе из клиники не ставил. Может быть, потому, что °н по-прежнему ездил в командировки, помогал оснащать лаборатории института нужной аппаратурой. Чего греха та- ить — клиницисты, да и вообще многие специалисты редко обладают способностями оснастить свое рабочее место необходимым оборудованием. Вся эта организация всегда падает на плечи одного директора или его заместителя, остальные только требуют, а не помогают. А некоторые вообще склонны к иждивенческим тенденциям — могут почти не выполнять необходимой работы и ждать годами, когда им доставят все г°товое, вместо того чтобы это время потратить на организацию производственного процесса.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U1 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Юрий был из числа тех немногих, которые могли, что называется, из-под земли достать необходимое оборудование не только для себя, но и для других. Неиссякаемая энергия, напористость и какая-то необъяснимая способность сговариваться с нужными людьми, все устраивать, все доставать помогали вновь отстроенному Институту пульмонологии обзаводиться самым современным, подчас очень сложным и дорогостоящим оборудованием.
Правда, Юрий прежде всего приобретал оборудование для своей лаборатории. При этом говорил: «У нас все же главная лаборатория — другие перебьются. У нас исследуется много детей, без точной аппаратуры мы не сможем ставить предоперационный диагноз...»
Однажды к нам поступил мальчик В. 10 лет с врожденным пороком сердца. Предварительное обследование показало: болезнь настолько запущена, что операция ему уже не поможет. Мы предполагали, что у ребенка большой дефект межжелудочковой перегородки. Вследствие того, что кровь поступала из левого в правый желудочек, давление в малом круге кровообращения, то есть в легочных сосудах, поднялось очень высоко и привело к склерозу их стенок. Если мы в этих условиях и устраним дефект, давление в сосудах легкого не уменьшится и ребенок останется в прежнем тяжелом состоянии. Риск же очень большой. Такие больные редко переносят радикальную операцию.
Окончательное решение вопроса возможно только после катетеризации, которая сама по себе в этих условиях рискованна и требует не только большой осторожности, но и тщательности при выполнении этой процедуры.
Юрий начал исследование. Не учтя состояния ребенка, он пошел на самое сложное обследование, хотя здесь можно было ограничиться и более простым и менее опасным. Он мог бы ввести катетер в сердце через вену и измерять давление только в правых полостях его — для больного так легче. Он же пошел в левые отделы, а это больные всегда переносят плохо.
В середине исследования у ребенка началась аритмия, то есть появился неправильный и неравномерный пульс. Молодой врач-наркотизатор, с тревогой сообщив о резко изменившемся пульсе, деликатно предложила:
— Может быть, нам прервать исследование?
Юрий с раздражением сказал:
— Может быть, вы станете на мое место и будете сами исследовать?
— Я просто хотела вам подсказать... — начала оправдываться доктор, смущенная его грубостью.


— Я не нуждаюсь в ваших подсказках.
Юрий чувствовал правоту наркотизатора, но обозленный тем, что не он сам это понял, продолжал делать по-своему.
Остановилось сердце... Юрий начал проводить реанимацию — безрезультатно. Ему бы позвать заведующего реанимационным отделением, что в двух шагах от него, или заведующего клиникой, кто тоже располагается на одном с ним этаже. Он этого не сделал, по-видимому решив, что сам управится не хуже других. Но оживить ребенка не удалось.
Тяжело мне было смотреть на горе матери.
Врач-наркотизатор, вся в слезах, на другой же день подала заявление об уходе.
— С таким человеком работать не желаю, — заявила она.
При разборе этого дела Юрий спокойно заявил, что на
столько-то исследований у нас столько-то смертельных исходов. Вполне допустимый процент.
— Как же вы плохо считаете, — возразил ему один доктор. — Если учитывать все ваши осложнения, они почти в 10 раз выше среднемировых, а оборудование у вас одно из лучших.
— Скажите, Юрий, — обратился я к нему, — а если бы на месте этого мальчика была бы ваша дочь, вы также считали бы, что это законный процент и не позвали бы в случае осложнений ни меня, ни заведующего реанимационным отделением?
Юрий молчал.
— Вот что, — продолжал я, — врачу жестокому и бездушному я не могу доверять больных. Ищите себе место.
Я возвращался домой из клиники с тяжелым чувством. Где, как и у кого Юрий научился такому бездушному отношению к больным? Я уделял ему внимания больше, чем другим, но Цели не достиг. Или здесь мое неумение научить, воспитать, или же гнилая сущность человека, о которую разбиваются любые благие намерения?
Вскоре после описанных событий мне сказали:
— А вы знаете, Таня с Юрием разошлись.
Это было для меня совершенно неожиданно. Мне казалось, что у них все в порядке и они живут счастливо.
Вечером, придя в клинику на вечерний обход и узнав, что Таня дежурит в операционной, я пригласил ее в кабинет.
— Правда, что вы с Юрием разошлись?
— Да, правда, — спокойно сказала Таня.
— А в чем дело? Что случилось?
— Да ничего особенного, Федор Григорьевич, не случилось. Юрий — неисправимый эгоист. Ему нет никакого дела до окружающих, в том числе и до родных.
— А у вас ведь дочь?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U1 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Дочь осталась со мной.
— Вы что же, поссорились с Юрием?
— Ссоры не было. Отчуждение началось сразу же после свадьбы. По существу, духовно мы никогда не были близки. Не так давно мы разъехались. Я сняла комнату и живу с дочкой. Юрий не захотел разменивать квартиру.
Затем, смущаясь, спросила:
— Вы, Федор Григорьевич, наверное, меня осуждаете, что я разошлась с Юрием фактически без серьезных оснований. Но я не могла переносить этого неуемного стремления к сытой жизни. Не могу я так... думать только о себе.
Подумав, она продолжала:
— Вы его совсем не знаете. Он совсем не тот, что представляется вам, хотя и вы уже давно отметили его эгоизм. Таня постепенно разговорилась. Ей, по-видимому, очень хотелось излить перед кем-нибудь свою душу. Я молча слушал. После операции чувствовал себя усталым, не хотелось никуда идти. К счастью, меня никуда не вызвали.
— Еще при первом знакомстве у Юрия проскальзывала другая натура — не та, что всем была видна. Для него и любовь — это чепуха, над которой он подсмеивается. Это какой-то странный, бесчувственный человек; для него ничего не значит — ни любовь, ни дружба, ни мать, ни дочь. А обо мне и говорить нечего. Вышло так, что защита диссертации у Юрия совпала с периодом, когда я находилась в родильном доме. Ссылаясь на занятость, он ни разу меня не навестил. Ну скажите, можно ли терпеть возле себя такого человека? Мало этого, но и мать его ни разу не пришла ко мне. Она все время помогала Юрию. Когда кто-то из хороших знакомых упрекнул ее, что вот, мол, невестка рожает, а она про нее и не вспомнит, свекровь ответила: «Невестка еще родит не одного ребенка, а мне важно, чтобы Юрий защитил кандидатскую диссертацию». Я ее не осуждаю. Она сама несчастна. Не понимает, что говорит. Эгоизм сына, проявленный ко мне, завтра падет на ее голову. Юрий не раз уже показывал свою нетактичность к матери, я всегда этим возмущалась. Ее слезы впереди, но, проливая их, она, наверное, не подумает, что сама виновата в воспитании сына. Да он и вас, своего учителя, предаст, если это ему будет выгодно, — добавила она с грустью.
...Таня ушла, а я еще долго сидел, обдумывая все услышанное. Да, она повзрослела, стала тоньше разбираться в человеческих отношениях.
А Юрий? Откуда у него такое? Казалось бы, из простой рабочей среды. Родители — труженики. Где он набрался этого высокомерия?..


7
Приведу некоторые подробности из жизни Юрия Нахва- това. У Федора Ивановича, рабочего табачной фабрики, и работницы ткацкой фабрики Пелагеи Васильевны Нахватовых родился сын, которого они долго ждали. Вся сила любви этих двух людей, проведших жизнь в труде и заботе, была обращена на их единственного ребенка. И не было такого желания, такого каприза дорогого дитяти, которого бы не исполнили родители. Забота матери часто переходила границы разумного. Едут они в трамвае. Юре уже семь лет. Он учится в первом классе. Учитель на первых уроках говорил об уважении к старшим, учил уступать им место, заботиться о них. Как только входит пожилой человек, будь то мужчина или женщина, Юра соскакивает, хочет уступить ему свое место. Пелагея Васильевна насильно удерживает мальчика на месте: «Ничего, он взрослый, постоит, а тебя могут зашибить». Когда кто-либо из сидящих говорил, что он уже большой, нехорошо останавливать ребенка в его добрых поступках, мать возражала: «Учите своих детей, а мы как-нибудь сами... обойдемся».
Родители старались ничем не затруднять сына, ничего ему не поручать. Лишь бы Юрочка был здоров и учился. И он, будучи способным мальчиком, имел хорошую память, учился неплохо. Всегда стремился выдвинуться среди других. И это стремление, конечно, похвально, если оно продиктовано чувством здорового соревнования, жаждой знания и успеха не только своего собственного, но и коллективного.
Дома им всегда восхищались, его постоянно хвалили и подчеркивали, что он лучше всех. В нем с малых лет крепло сознание превосходства над другими, это сознание вошло в кровь и стало затем главной чертой характера, его существом. На первых порах, еще маленьким, если он чего не знал, бывало, спросит:
— Мама, я схожу к Васе, спрошу его, как решается эта задача.
— Что ты, Юра, зачем тебе унижаться. Ты что, глупее Васьки, что будешь его спрашивать? Ты его спросишь по пустякам, а он вообразит, что он вообще умнее тебя.
Отец в этом вопросе придерживался других взглядов; оставшись наедине с женой, он говорил: «Что особенного, если мальчик обратится к товарищу за помощью? Вдвоем-то они скорее разберутся. А в другой раз Вася у Юры спросит — так они и будут учиться вместе». На это Пелагея Васильевна отвечала: «Юре ни к чему спрашивать у других. Пусть сам докапывается, а перед другими спину не гнет».
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U4 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Муж сдавался перед напором жены, хотя в душе был недоволен таким воспитанием сына.
Юрий и компанию водил только с теми ребятами, кто учился хорошо или чем-то особенным выделялся среди своих сверстников.
С раннего детства родные одевали его хорошо. Он к этому привык и постоянно требовал, чтобы его одежда была лучше, чем у других. Отец не обладал крепким здоровьем, но, чтобы иметь возможность дать сыну как можно больше, часто оставался на сверхурочную работу.
Он занемог, но болезнь отца не произвела на Юрия большого впечатления, во всяком случае, она не уменьшила его требовательности к родителям. Он снисходительно подтрунивал над ними: «Эх вы, старички квелые, изработались на своей фабрике».
Помочь им не старался.
Экзамен в институт он выдержал хорошо. Да и отметки у него были в школе неплохие, хотя круглым отличником, при всем его стремлении к этому, он так и не стал.
Будучи студентом, Юрий старался показать, что он из богатой семьи. Никому не говорил, что его родители рабочие. Любил угощать, особенно если это было выгодно. Не прочь был и сам кутнуть за чужой счет.
Жил в другом городе, писал родителям письма и в каждом просил денег. Но отец уже совсем не работал, а мать билась изо всех сил. Тогда он перешел на военный факультет. Здесь форма одежды красивая, полное обеспечение.
По окончании факультета его, сколько он ни старался, не оставили в Ленинграде, а отправили на Дальний Восток. Тут Юрий всерьез приуныл и решил во что бы то ни стало демобилизоваться.
Отцу к этому времени стало совсем плохо. Он писал, давал телеграммы, просил сына приехать, чтобы перед смертью повидаться. Юрий не приезжал, но решил использовать болезнь отца как повод для демобилизации. И хотя отец уже умер и его давно похоронили, Юрий все бегал по начальству, доказывая, что отец болен и нуждается в помощи.
Юрия демобилизовали.
К этому времени он еще больше уверовал в свои способности. Юрий приобрел опыт, умел, где надо, показать себя скромным и трудолюбивым.
На службе у него складывались двойственные отношения: с начальством — хорошие, с подчиненными — скверные.
...Но вернемся к моей беседе с Таней. Того, что я рассказал о Юрии, я, конечно, тогда еще ничего не знал. И потому,


выслушав печальную повесть об их несложившейся жизни с Юрием, почему-то пожалел его.
Назавтра я позвал Юрия к себе в кабинет. Он пришел притихший и молчаливый.
— Я не знал, что у вас тяжелое личное переживание. Может быть, этим и объясняется ваше поведение, которое всеми осуждено. Я не хочу добавлять вам горя. Надеюсь, что урок из случившегося вы извлекли достаточный. Поэтому можете оставаться в клинике и продолжать работать.
Он ушел из кабинета, не поблагодарив. Может быть, решил, что мы им дорожим как специалистом, а его развод использовали как предлог для отступления. Трудно сказать. Во всяком случае, никакого улучшения в его отношениях с больными и товарищами по работе у него не произошло.
Но я все же не терял надежды на то, что мне удастся сделать из него хорошего хирурга. По-прежнему помогал ему, часто приглашал в кабинет, подолгу с ним беседовал.
Как-то на днях я получил письмо от профессора Гафили. Он пишет, что вскоре после решения нашей экспертной комиссии республиканская прокуратура прекратила его дело «за отсутствием состава преступления». Он работает на прежней должности. Были за эти годы случаи, когда он мог подать на конкурс, но как вспомнит последствия своего первого заявления, так его в дрожь бросает. Подумает, подумает, да и не подаст. Работы у него много, больные его любят. Авторитет его вырос еще больше.
Пишет, что Заходилов боится ему на глаза показываться. Ему теперь стыдно не только перед профессором Гафили, но и перед соседями. И он, говорят, не раз горько сожалел о своем поступке. Надо было ему как-то обратиться к профессору Гафили, да не посмел.
Старшая операционная сестра также вынуждена была уйти из этой клиники, а в другое хирургическое отделение ее не взяли. Считают ненадежным человеком.
«Это хорошо, что Вы устроили судьбу Тани, помогли ей с учебой и работой. Я всегда высоко ценил ее достоинства как операционной сестры и как человека — уверен, что медицина в ее лице приобретет серьезного и полезного работника. В то же время хотел бы предостеречь Вас от ее мужа, Юрия Нахва- това. Я узнал, что он при Вас стал близким сотрудником и Вы ому во многом доверяете. Не в моих правилах чернить людей, порождать ссоры и неприязнь, но в данном случае я исполнен желания уберечь Вас от будущих горьких разочарований, ко¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U"l БУДНИ ХИРУРГА


торые — и я в этом убежден! — непременно наступят у Вас по отношению к Юрию Нахватову. Он груб и нечестен, завистлив и неблагодарен, то есть обладает как раз теми качествами, которые не украшают любого человека, а хирургу просто противопоказаны. Вы сделали для меня много добра, и я бы очень хотел, чтобы Ваши благородные дела ничем и никем не омрачались. Не доверяйте Нахватову, держитесь от него подальше — это Вам мой дружеский совет».
Прочитав письмо, я подумал: «Нахватов, конечно, не сахар, но не так уж безнадежно плох. Впрочем...»
Вспомнил ситуации, когда дурные свойства врачей, и особенно хирургов, приводили или могли привести к трагическим исходам. Особенно необходима в нашем деле честность. И это понимают все, кто хоть как-то соприкасается с хирургией. Был такой случай. По каким-то причинам операционная сестра не успела простерилизовать операционный материал. А когда хирург потребовал его, она побоялась сказать, что он нестерилен. Это грозило смертельным исходом больному и строгим наказанием не только сестер, но и самого хирурга. Каким-то чудом все обошлось благополучно. Сестра же, пережив этот случай, призналась во всем и подала заявление об уходе.
А грубость?..
Некоторые хирурги — даже известные! — во время операции кричат на своих помощников, в том числе и на женщин. Оскорбительные эпитеты слетают с их губ в адрес врачей, беззаветно отдающих себя тому делу, которому служит хирург. Некоторые оправдываются: «Работа нервная». Или: «Слишком велико бывает напряжение».
В одной из зарубежных клиник в предоперационной я увидел плакат: «Ваш характер никого не интересует. Оставьте его при себе!»
Прочитав его, я подумал: «Как хорошо, что здесь висит этот лозунг. В самом деле, почему это товарищи по работе и подчиненные должны видеть и терпеть невыдержанность характера того или иного работника? И неплохо бы такое объявление иметь во всех учреждениях, где сотрудники, чаще всего начальники, забывают, что они не в своей вотчине. На службе каждый человек должен быть выдержанным и спокойным».
Николай Николаевич Петров, наш крупнейший русский ученый и хирург, писал, что за течение операции ответствен хирург и он за все в первую очередь должен спросить с себя. Не хватает нужного инструмента — значит, ты перед операцией не проверил. Плохо помогает ассистент — значит, ты его вовремя не научил. И так во всем.


При хорошем отношении к делу у хирурга не будет оснований ругать, а тем более оскорблять своих помощников. Он будет предъявлять больше требований к себе, с большим уважением относиться к своим помощникам, и тогда он вправе рассчитывать на правдивость и честность в работе с их стороны.
Глава II 1
Товарищ Юрия Нахватова по работе Дмитрий Гусев едва помнил своего отца. Тот погиб на фронте, защищая Родину. Мать Дмитрия, Анна Ивановна, не вышла замуж — не хотела приводить в дом отчима — и всю нерастраченную любовь и нежность отдала своему сыну. Работа отнимала у нее много времени, и растить и воспитывать ребенка одной ей было трудно.
Дима рос бойким и смышленым мальчиком. Учился хорошо, но часто отвлекался от уроков. То займется купленным матерью конструктором, и его не дозовешься ни к обеду, ни к ужину. То начнет рисовать, и тогда только давай ему бумаги; а то увлечется книжками про путешествия, и Анне Ивановне стоит немало труда, чтобы отвлечь его от книги и заставить учить уроки.
Его выручали природные способности, быстрая сообразительность и цепкая память. Поэтому он часто радовал мать, принося хорошие отметки. Среднюю школу закончил хорошо, без труда поступив в медицинский вуз, закончил его с отличием, что дало ему возможность сразу же по окончании института поступить в клинику клиническим ординатором. После прохождения курса мы оставили его ординатором при клинике. Он довольно быстро освоил нашу медицинскую аппаратуру, которая с каждым годом становилась все сложнее, а специ- алистов-инженеров в штате клиники не имелось. И если бы не Дима, многие из наших аппаратов стояли бы без действия.
Анна Ивановна не могла нарадоваться на своего сына, справедливо считая, что во всех его успехах заложены ее труд и бессонные ночи. Ее беспокоили лишь два момента.
Первое, что Дима, взяв тему диссертации, над ней не работает. И второе — Диме уже под тридцать, а он и не заикается о женитьбе. А ей так хотелось бы понянчить внучат.
Все ее мысли были о Диме...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LH БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ СР» БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Он совсем о себе не думает. Случись что со мной, как он будет жить без меня?! — говорила она приятельнице.
Анна Ивановна всегда отличалась неплохим здоровьем и привыкла не обращать на него внимания. Поэтому, когда появились какие-то неприятные ощущения под ложечкой, она старалась не фиксировать на этом внимание, полагая, что это у нее «нервы шалят».
Наконец ей стало невмоготу, и она осторожно, чтобы не напугать сына, сказала ему, что у нее что-то побаливает живот. Дима испугался. Он и сам замечал, что мать побледнела и похудела. Но он так привык, что заботятся только о нем, а ему не приходится ни о ком проявлять заботы, что не обращал на это внимания.
Теперь же, когда Анна Ивановна пожаловалась на боли в животе, он, как врач, сразу подумал о возможности плохого. И, мысленно сопоставив факты, забеспокоился еще больше. Потом выяснилось, что первой мыслью его было бежать к профессору и обо всем посоветоваться.
В клинике у нас со времен Н. Н. Петрова был заведен неписаный закон: всех сотрудников и их близких в случае болезни показывать шефу. И он же, если было необходимо, делал операцию. Такое отношение к сотрудникам было естественным. Врачи и сестры, ухаживая за больными, часто перерабатывали, оставались около тяжелобольных сверх положенного времени, иногда сутками дежурили у них безвозмездно, и поэтому мы полагали, что каждый из сотрудников клиники своим самоотверженным трудом заработал себе право на то, чтобы его проконсультировал и прооперировал сам профессор.
Незадолго до этого у профессора с доктором Гусевым был довольно строгий разговор. Вызвав его к себе, шеф просил отчитаться о работе над кандидатской диссертацией. Оказалось, что Гусев ее давно в руки не брал, так как занялся каким-то новым аппаратом.
— Без этого аппарата мы не можем делать операции с искусственным кровообращением. Вся бригада меня торопит, а я никак в нем не разберусь. Вот и отложил свою тему.
— Послушайте, Дмитрий Иванович, — сказал профессор. — Так над темой не работают. Кандидатскую надо писать не более трех лет. Вы же взяли тему пять лет назад, а у вас и конца- краю не видно.
— Вот сделаю прибор и тогда возьмусь за работу. Обещаю вам.
— Ну смотрите. А то отниму у вас тему и передам другому, " пригрозил профессор шутя.


Весь разговор, хотя и в строгих тонах, был проникнут доброжелательством к молодому доктору. Шефу нравилась его увлекающаяся натура, нравилось, что он совсем лишен тех меркантильных соображений, которые толкают иных врачей поскорее написать кандидатскую, чтобы получать большую зарплату. Гусев же больше думал о текущих делах в клинике, чем о собственном благополучии. Однако строгий тон разговора Дмитрий Иванович воспринял как недовольство им, и, когда Анна Ивановна сказала ему про свою болезнь, он не пришел к шефу, чтобы проконсультироваться, а, встретив Юрия, высказал ему свои опасения и сомнения.
— Хочу посоветоваться с шефом, да не знаю, как пойти к нему. На днях так меня пробирал за мою диссертацию...
— И не ходи к нему. Я уверен, что он тебя не примет, он тобой недоволен и раздражен, — подлил Юрий масла в огонь.
— Как же быть? Ты знаешь, у мамы боли в подложечной области, а она все молчала. Я давно замечал, что она плохо выглядит и похудела. Но она ничего не говорила, и я ее не спросил. А сейчас вижу, что у нее какая-то нехорошая бледность. Боюсь, не опухоль ли. Может быть, придется делать операцию. Я хотел бы попросить шефа.
— Ну уж сразу и операцию. Пойдем к доктору Синицыну.
— Но ведь он же редко оперирует, все больше занимается хозяйственными вопросами. Как же ему доверить мать?!
— Зачем ты говоришь об операции? Давай сначала ставить вопрос о госпитализации и обследовании. А это как раз по его части. Кроме того, ты же знаешь, он оперирует на желудке...
Обследование, проведенное в клинике, показало, что У Анны Ивановны рак желудка. Нужна была большая операция. Дмитрий Иванович опять пошел советоваться к доктору Нахватову, полагая, что тот искренне желает ему помочь. На самом деле Юрий хотел показать, что можно и без профессора сделать хорошо. Доктора Синицына он попросил об этой больной шефу не говорить. Между тем сам доктор Синицын давно хотел сделать большую операцию и тем самым утвердить свою репутацию как высокоопытного хирурга.
Не проявляя серьезного интереса ни к хирургической, ни к научной деятельности, Синицын с завидным упорством защитил диссертацию и старался на хозяйственных вопросах показать себя нужным для клиники человеком.
Ему импонировала просьба Юрия. Он готов был проверить свои силы на большой операции. Мечтал о том, как все заговорят о нем, если мать доктора из клиники поправится. Вся сла- ва достанется ему одному. Юрий его всячески поддерживал. Когда встал вопрос об операции, доктор Гусев решительно
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СГ\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ O' БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
заявил, что он пойдет к профессору, своему шефу, и будет его просить.
На это Юрий по возможности спокойно заявил:
— Сходи, но думаю, что это бесполезно. Только вчера у нас был разговор с профессором об Анне Ивановне. Он сказал, что оперировать ее не будет, а поручит доценту или кому-нибудь из хирургов.
— А разве он знает, что она лежит в клинике? — удивился Гусев.
— Да, он знает, — решительно солгал Юрий.
— Почему профессор ко мне так относится? Я полагал, он сам прооперирует мою мать. Он же никому не отказывает, — с недоумением проговорил Дима.
О том, что мать Гусева лежит в клинике и ей нужна операция, профессор ничего не знал и был крайне удивлен, когда при обходе реанимационного отделения увидел ее уже после операции — резекции желудка, проведенной Синицыным с ас- систенцией доктора Нахватова. Операция продолжалась долго, проходила не гладко, и больная была в тяжелом состоянии. На вопрос шефа, почему ее не показали ему перед операцией и не посоветовались, все смущенно молчали.
2
Ложь чаще всего присуща людям самолюбивым, но слабым и ограниченным, нечистоплотным в нравственном отношении. Ложь — это большой изъян души, сердца, ибо без нравственной чистоты не может быть никакого чувства собственного достоинства. Благородный человек не унизится до лжи. Но иногда не сказать правду там, где ее нельзя говорить, не только не предосудительно, но и благоразумно. В то же время солгать — в любом случае низко и глупо. Умный человек найдет известные границы, «...по обе стороны которых не может быть ничего правильного» (латинская пословица). Эти границы ничем не обозначены, их может увидеть своим мысленным взором лишь человек честный, умный и смелый.
В сложной ситуации он проявит соответствующую гибкость, чтобы не прибегать ко лжи, ибо среди людей, обладающих высокой культурой, считается, что нет ничего более преступного, более низкого, чем ложь. Как правило, она является порождением злобы, трусости и тщеславия. Человек, пользующийся этим оружием для достижения своих низменных целей, никогда не достигнет желаемого. Временный успех, который ему удалось получить, очень быстро и очень часто кончается позором.


Как-то у нас лежал больной с неясным диагнозом. Это был средних лет мужчина, у которого уже длительное время были боли в области червеобразного отростка. Больного вел врач Н. Он чуть ли не в первый день безапелляционно заявил, что у больного хронический аппендицит, и собирался на следующий день взять его на операцию. Но заведующая отделением увидела, что симптомы болезни не укладываются в клиническую картину аппендицита. Она предложила отложить операцию и сделать тщательное рентгеновское обследование толстого кишечника. Больному провели исследование, сделали снимки, но рентгенологи в тот же день заключение по полученным снимкам не дали, обещали написать позже. В день обследования дежурил по клинике Н. Воспользовавшись правами ответственного, он решил прооперировать больного, не дожидаясь заключения рентгенолога. Когда он брал больного, другой врач ему сказал:
— Заведующая отделением не рекомендовала брать больного до рентгеновского исследования.
— Обследование было сегодня утром.
— Какое же заключение?
— Рентгенологи не написали. Но, судя по полученным снимкам, там все благополучно, противопоказаний к операции ап- пендэктомии у него нет.
— Все-таки нужно спросить заведующую. Можно ли брать больного, не дожидаясь заключения?..
Н. пошел в кабинет заведующей. Сестра сказала, что заведующая ушла домой. Н. вернулся и сказал:
— Буду делать операцию.
Тут надо сказать, что у некоторых хирургов существует повышенный интерес, какое-то чрезвычайное желание оперировать. И они с гордостью заявляют: «Я сделал столько-то аппендэктомий!» Или столько-то грыжесечений и т. д. Нередко повышенный интерес к технике операции наблюдается У тех, кто плохо оперирует. Они этим хотят как бы «набить» Руку, потренироваться.
Был у моего учителя Николая Николаевича Петрова помощник — уролог М. У него были на редкость плохие хирургические руки, и они сочетались с какой-то патологической страстью делать операции. Он был немолодой, много старше Н. Н. Петрова, но никогда не упускал случая прооперировать больного, особенно если больной лежал в его палате. Много Раз больные и их родственники просили меня, чтобы я сделал °перацию. Но я был на положении доцента и не имел права брать больных без разрешения врача, ведущего палату. Он же никогда не соглашался на это и обязательно оперировал сам.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 04 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Я часто ему ассистировал. И это были для меня поистине мучительные минуты. Душа разрывалась на части при виде его неловких, опрометчивых движений. Нередко вырывал у него из рук скальпель и спасал больного от неминуемой катастрофы. После таких операций я сам ходил больной и несколько дней вынужден был приходить в себя от этих душевных мук и потрясений. Мне такие хирурги непонятны. Я никогда не «жаждал» делать операцию. Я всегда хотел лишь одного — помочь больному, избавить его от недуга, спасти его, каким путем — это неважно. Если надо делать операцию, я легко иду на это. Если можно сделать все без нее — мне еще лучше. Я решительно не понимаю хирургов, которые любят делать операции. Не знаю, чего тут больше: неосознанного стремления удовлетворить жажду риска или плохо скрытого желания «блеснуть» хирургическим талантом и тем самым возвысить себя в глазах окружающих. Так или иначе, но в этом стремлении нет главного: заботы о больном, естественной для врача потребности излечить недуг, облегчить страдание.
В нашем случае врач Н. руководствовался именно этим противоестественным для врача стремлением во что бы то ни стало сделать самому операцию. Предосторожности же старших товарищей относил к робости, желанию перестраховаться, тянуть время. Затяжка с операцией его раздражала. Он все больше укреплялся в намерении доказать свою правоту.
Итак, во время своего дежурства, взяв в помощники студента 6-го курса, Н. стал делать операцию под местной анестезией.
Во время операции установил, что отросток запаян в какой-то конгломерат. Попытки выделить отросток ему не удались; он нервничал, кричал на своего ассистента, на сестру, на больного, который «дуется и не дает оперировать», и под конец, видя, что ему не справиться с операцией, вызвал заведующую отделением. Та приготовилась, надела перчатки и, только коснулась конгломерата, сразу же сказала: «Здесь рак слепой кишки. Надо делать расширенную операцию — удалить половину толстого кишечника. Здесь нужен наркоз и хороший наркотизатор, нужен целый набор инструментов, которые не подготовлены, и их надо готовить и стерилизовать, здесь надо не менее 1—1,5 литра крови — они тоже не приготовлены. Нужен дополнительно хороший ассистент».
Заведующая отделением вызвала старшую операционную сестру, доцента и попросила приготовить все необходимое.
Приехав в клинику, доцент убедился, что над больным нависла смертельная опасность. С большим трудом ему удалось спасти человека.


Я потом много думал над поступком врача Н. Передо мной по-новому предстала вся линия его поведения. Он всегда отличался излишней самоуверенностью, опасной для хирурга категоричностью выводов и суждений, при этом на редкость ленив и малоспособен. Ложь в его характере развивалась от наличия у него этих двух противоположных качеств. Как говорят в народе: не мытьем, так катаньем, не трудом, так обманом.
У нас иногда наказывают не лжеца, а того, кто ему на слово поверил. Нет более порочного метода воспитания, чем этот. Человек обязан верить другому человеку, и тот, который не верит, сам должен рассматриваться как непорядочный человек. Но в то же время лжец всегда должен нести наказание за ложь, где бы и в каком бы виде она ни проявлялась. Справедливое общество нужно строить на полном доверии и в беспощадной борьбе с ложью.
Будучи во Вьетнаме, я был свидетелем такого забавного инцидента. Инженер из одной европейской страны, обращаясь к вьетнамцу Нгуен Ван Хо, сказал:
— Пойдите, пожалуйста, на стройку и проверьте, кончили ли там возить песок.
Вьетнамец пошел, но посреди дороги встретил рабочего стройки Го Хин Лина, который ему сказал, что песок возить кончили. Вернувшись, Нгуен доложил:
— Да, кончили, мне сказал Го.
— А вы сами проверили?
— Да, — отвечает Нгуен. — Проверил, мне Го сказал, что кончили.
— А вы сами видели?
— Нет, не видел.
— Тогда сходите и проверьте сами.
Нгуен был поражен. Среди них услышать от товарища о том, что сделано, не менее надежно, чем увидеть самому, настолько невероятной для них казалась возможность неправды.
Бывая за границей и наблюдая за обычаями, я в некоторых странах заметил, что там очень часто в строго официальных, в том числе и денежных, документах верят на слово, сказанное Даже по телефону.
В Хьюстоне мне был выдан именной чек на 500 долларов. В банке у меня попросили «идентефикешен», то есть удостоверение личности. Но мы, приехавшие из России, все свои Документы оставляли в Нью-Йорке, в консульском отделе, так как внутри страны паспорта там никто не спрашивает. Я от- Ветил, что у меня удостоверения личности нет. Менеджер задумался. Как же быть?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 0\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О} БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Я звоню секретарю профессора Де Бэки и говорю: «Вива! Мне деньги не дают, потому что у меня нет «идентефикешен». Она сказала: «Дайте трубочку менеджеру». Тот взял трубку, и я слышу, как секретарша Де Бэки ему говорит:
— Это профессор, хирург из России, находится у нас в клинике при Бейлор-университете. Пожалуйста, выдайте ему деньги.
— Хорошо, — сказал менеджер и, не требуя от секретаря даже письменного заверения, по одному телефонному звонку выдал мне наличными 500 долларов.
В Америке, например, берут налог, исходя из тех данных, которые напишет сам клиент. При этом не требуется никаких документов. На чистом листе бумаги клиент пишет весь свой доход, а также тот расход, который не подлежит обложению. Например, на жену и на каждого ребенка по 600 долларов в год, какую-то сумму на секретаря и другие расходы. После этого клиент подводит итог и ставит свою подпись. С указанной итоговой суммы и берется налог.
— Но ведь вы можете какие-то доходы утаить и какие-то расходы написать зря.
— Да, конечно, и мне поверят. Но мы этого никогда не делаем. Почему? Если инспектор вздумает проверить правильность моих записей не только за этот год, но и за предыдущие годы и установит, что я какую-то сумму скрыл от налога и преувеличил необлагаемый расход, то с меня: 1) взыщут эту сумму, 2) взыщут проценты за все это время, 3) наложат на меня большой штраф и 4) обязательно посадят в тюрьму.
Или, например, у профессора Рандала, онколога из Нью- Йорка, у которого я был гостем, украли машину. Она была застрахована. Он позвонил в страховую компанию, заявил о пропаже, и ему в тот же день выдали новую. Я спросил его: «Но ведь вы же могли сказать неправду?!»
— У нас это исключено. Если страховая компания установит, что я сказал неправду, то с меня: 1) взыщут стоимость этой машины, 2) проценты с этой суммы за все время, 3) наложат большой штраф и 4) обязательно посадят в тюрьму.
Такое строгое взыскание за ложь очень дисциплинирует людей и дает возможность в обычной жизни и в деловых отношениях беспрекословно верить сказанному слову.
3
Рядом с правдивостью стоит другое красивое свойство человеческого характера — верность слову, умение выполнять обещание.


Во все века все народы с глубоким уважением относились к данному человеком слову. Нарушение его считалось самым низменным поступком, а человек, тот, кто изменил своему обещанию, считался ничтожным, достойным презрения.
Честерфильд в своих письмах к сыну об элементах нравственности еще в XVIII веке писал: «Ты, несомненно, знаешь, что нарушить слово — безрассудство, бесчестье, преступление. Это безрассудство, потому что тебе никто потом не поверит, и это бесчестье, а равно и преступление, потому что правдивость — первое требование нравственности, и никто не подумает, что не выполняющий свое слово человек вообще может обладать каким-либо другим хорошим качеством. Поэтому он навлечет на себя ненависть и от него отвернутся люди». (Выделено мною. — Ф.У.)
Среди русских людей во все века считалось, что нарушивший слово покрывает себя и свою семью позором. Поэтому в среде порядочных людей считалось неприличным брать расписки или письменные обязательства.
А насколько русские люди ревностно к этому относились, показывает следующий факт, описанный Н. А. Некрасовым.
Один зажиточный крестьянин, Ермил Гирин, стремясь помешать купцу-живоглоту купить мельницу, что явилось бы несчастьем для всей округи, обратился на ярмарке к народу с просьбой одолжить ему тысячу рублей, которые он обещал вернуть в следующую пятницу. Так как ни у кого из присутствующих столько денег не оказалось, решили собрать со всех, кто сколько может. Крестьянин брал деньги, но ни списка не составил, ни расписок не давал. В следующую пятницу крестьянин принес деньги и стал возвращать долги. Каждый подходил и говорил, сколько он одалживал. Столько он и получил. Ни один человек не спросил лишнего. Наоборот, кто-то не спросил свой рубль. И крестьянин долго ходил по ярмарке, призывая получить одолженные ему деньги.
Этот пример показывает, насколько правдив и честен Русский народ в своей натуре, насколько обязателен он в выполнении данного слова. Чем воспитаннее человек, чем выше ставит он свое человеческое достоинство, чем благороднее он, тем строже относится к своему слову, независимо от того, кому °но дано.
К сожалению, встречаются еще люди, которые мало ценят свое слово. А если такой человек окажется во главе государственного учреждения? Ведь в этом случае человек дает слово не только от себя лично, но и как руководитель учреждения. Тем самым он как бы ручается не одной своей честью, но и*че- стью своего учреждения, честью власти, которую он представ¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ СГ\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ляет. Вот почему слово, данное директором или начальником какого-то учреждения, должно быть не менее авторитетно, чем подписанный им документ. В жизни очень трудно иметь дело с людьми, которые бесцеремонно относятся к своему слову.
Помню, как мы строили клинику. Четыре года напряженной работы всего коллектива — мы всеми силами старались помочь строителям, устраивая субботники и воскресники, — завершались созданием клиники, которая отвечала элементарным требованиям кардиологического хирургического учреждения. Оставались некоторые недоделки, которые хотя и были не очень значительными, но для персонала клиники служили непреодолимым препятствием к началу работы. Казалось бы, еще месяц-два, и клинику можно принимать. К сожалению, недоделки оставались, а рабочие уже «перебрасывались» на другой объект.
Я — к начальнику строительства.
— Федор Григорьевич, не беспокойтесь. Мы вашу клинику сдадим в срок и в полном ажуре.
Однако срок прошел, а недостатки остались. Приходят строители, прорабы.
— Федор Григорьевич, надо подписать акт о приеме здания.
— Но я не могу подписать и принять здание с такими недоделками!
— Федор Григорьевич, обещаю вам, что через месяц все недоделки будут устранены. Вы только подпишите, иначе план не выполним, ребята премии не получат. Они обидятся, не захотят хорошо работать. А примете, мы через месяц подготовим клинику и сделаем ее как огурчик.
— Ну нет, товарищи, мы в таком помещении работать не сможем.
Начались звонки с разных сторон:
— Гарантируем: через месяц все недоделки будут устранены, клиника примет должный вид.
Я сдался и подписал акт приема здания.
Вспомнил свою поездку в Бразилию. Страна очень бедная и отсталая. Там в моем присутствии в столице принимали больницу. Десятиэтажное здание было подготовлено так, что хоть сейчас начинай операцию в любой комнате. Все было в абсолютной чистоте и приведено в готовность. Выключатели вмонтированы так, что стены можно мыть, не боясь короткого замыкания, а чтобы в темноте их не надо было отыскивать, кнопка светилась, и ее легко можно было увидеть. Мы спустились в подвальный этаж. Ни соринки. Ни одной обнаженной трубы. Все они покрыты жаронепроницаемым


материалом и пропитаны лаком, а краны краской, так что их можно мыть. Пол всюду имеет закругленные углы. Стены и пол сделаны из такого материала, что легко моются с помощью шланга, и сток воды идеальный, почти не требует применения тряпок.
Мы пришли вместе с администраторами, принимавшими эту больницу. Осмотрев здание, поднялись на верх, который предназначался для жилья нескольких хирургов-аспирантов, прикомандированных на три года. Комнаты со всеми удобствами, с холодильниками, уже стоящими у стен, были готовы для жилья. Но мало этого. Один общий коридор со стеклянной стеной был предназначен для оранжереи. И там уже были посажены цветы.
Разумеется, я ни на минуту не забывал, что нахожусь в капиталистической стране, где все блага создаются для имущих. Может быть, и в этой клинике будут лечить только состоятельных. И хозяева больницы, создавая для них удобства, рассчитывали на свои выгоды. Но почему бы и нам не отделывать с такой тщательностью все новые больницы, школы, жилые дома?.. Взяв курс на высокие темпы, мы подчас забываем о качестве, о добротности, о красоте. В годы первых пятилеток у нас был лозунг: «Догнать и перегнать Америку». Мы тогда открыто говорили: учиться у капиталистов, все хорошее перенимать у них!.. Теперь же во многих областях мы догнали и перегнали Америку, другие передовые страны капиталистического мира. Может быть, потому и считаем зазорным учиться у капиталистов. А между тем это неверно. Я часто бываю за границей, вижу там много хорошего — особенно в сферах производственных, технических, научных. Почему бы нам не перенимать у них все их достижения?..
Но что с нашей клиникой?
Прошел месяц. На объекте ни одного рабочего. Здание стоит, мы работаем в старом. Звоню.
— Да, Федор Григорьевич, виноват, немного задержались. Через месяц клиника будет готова.
Прошло еще три месяца. В клинике за это время не побывало ни одного рабочего. Пошел я к главному начальнику над всеми строителями.
— Что ж, Федор Григорьевич, придется въезжать вам в клинику с недоделками. Когда клиника начнет работать и будут видны все недостатки, нам будет легче заставить строителей Доделать.
— Но нам и так видны все огрехи.
Все же советую въехать в клинику. Иначе она может простоять целый год. Вы же подписали акт о приеме.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >J БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Но ведь вы же настаивали, обещали. Давали слово.
— Ну знаете... Что было, то было. А вот приняли. Работайте.
Начальник проявлял нетерпение. Получалось, что виноват
не тот, кто обманул, а тот, кто поверил. Хорошенькая «философия».
Рядовые строители, конечно, тут ни при чем, а вот руководители их посмеялись над моей доверчивостью, наказали меня за веру в их слово, их обещание.
Как-то я прочитал книгу современного сибирского писателя В. Шугаева «Деревня Добролет». Там тоже описан подобный факт.
Автор спрашивает заместителя директора по хозяйственной части крупного фарфорового завода в Сибири:
— ...И крупные были недоделки?
— ...Почти в каждом цехе... Приемочный акт изо всех сил сопротивлялись подписывать.
— Плохо сопротивлялись.
— Нет, брат, хорошо... Заставили подписать.
— ...Как можно заставить?
— А вот... вызовут в район или сюда приедут: «Товарищи, срок пуска под угрозой срыва... Ваши претензии обоснованы... недоделки можно устранить во время освоения».
Приезжают строители: «Ребята, заверяем, клянемся... Вы только примите».
...Приезжает областное начальство: «Вы подпишите, а строителям никто не собирается спуску давать».
Мы упорствуем... У начальства всех рангов иссякает терпение — грозовая атмосфера...
— Отстранить и разжаловать, что ли? — Примерно в этом духе...
— И вы, значит, дрогнули?
— Дрогнули.
— И дальше что?
— Строители на другой день в глаза смеялись: «Ну и губошлепы, — говорят. — Теперь подождете, походите».
— И во что же вам эта «дрожь» обошлась?
— На полтора миллиона продукции недодали.
Тот факт, что в нашем примере за спиной лжецов и обманщиков стояли люди, которых поставил народ для того, чтобы они защищали принципы справедливости, невольно вызывает мысли о том, что, по-видимому, в вопросах очковтирательства у нас кое-где заходят слишком далеко. А надо ведь так: «Не давши слово — крепись, а давши — держись», то есть в полной мере отвечать за данное слово вне зависимости от того, кому это слово дано.


Мне было особенно удивительно слышать о таком безответственном отношении к данному слову у сибиряков. Я рос в Сибири и знаю, как там относились к слову: невыполнение его было самым постыдным поступком. У нас в семье даже в шутку не говорили неправды.
Для благородного, культурного человека сказанное даже вскользь слово является законом. При этом он его считает таким же обязательным, как клятва, и выполнение его считает обычным, само собой разумеющимся делом.
Почти полстолетия я работаю врачом, и у меня не было ни одного конфликта с больным. А если и были жалобы и заявления со стороны больных или их родственников на клинику, то чаще всего это вызывалось нетактичным отношением к больному со стороны того или иного врача. Но и такие заявления были исключительно редки. И это в условиях большого размаха хирургической деятельности, большого числа новых, не- апробированных операций, которые нам приходилось делать. А тут еще и частая сменяемость врачей, проходящих ординатуру и аспирантуру.
Как правило, больные уходили спокойные и часто удовлетворенные вне зависимости от того, сделали ли им операцию или нет.
Тяжелое чувство неопределенности и беспокойства остается у больного, когда ни ему, ни родным не объясняется сущность заболевания, характер предполагаемых или осуществленных мероприятий.
Я всегда считал, что больной должен принимать активное участие в борьбе за свою жизнь и здоровье.
В самом деле. Человек болен. Он требует лечения. Участие больного в этом лечении — важный фактор, и не использовать его в помощь врачу просто недопустимо. Между тем больной, если он понимает в основных чертах сущность болезни и свое положение, более энергично будет помогать врачам в борьбе с недугом.
Я всегда ставил себя в положение больного. Разве был бы я спокоен, если бы мне сказали: вашу болезнь лечить — дело врача, а не ваше.
Умный хороший врач с глубоким уважением относится к каждому больному. Он никогда не скажет ему неправды. Иногда в интересах больного врач не может сказать всей правды. Но солгать больному бесчеловечно и часто опасно.
Задача состоит в том, чтобы сказать правду, изложить дело так, чтобы у больного остались от разговора не страх и уны- ние, а вера в благополучный исход.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Правдивость и честность — основа поведения хирурга как с больными, так и с товарищами по работе. Нельзя быть правдивым с одними и лжецом с другими. Как нельзя быть проходимцем и патриотом ни в одно и то же время, ни по очереди. То есть сегодня патриотом, а завтра проходимцем.
Несомненно, что со временем твердое слово начальника заменит многие документы и вера на слово поведет к упрощению в делопроизводстве, к вытеснению бумажной волокиты и бюрократизма.
Кстати сказать, в армии и на флоте свято поддерживается сила присяги.
За всю свою жизнь я видел ложь в разных ее проявлениях, и всегда на сердце оставалось от нее тяжелое, долго не проходящее чувство. И вот что еще характерно: с ложью всегда соседствует лесть, качество, которое идет у нас от рабства, от нищеты, нужды и угнетения, от тех времен, когда человек, чтобы спастись от голода, от смерти и унижения, вынужден был прибегать к последнему средству — к лести. В сущности, лесть — та же ложь, но еще со стремлением добыть для себя и близких своих различные выгоды и привилегии.
В детстве своем и затем в отрочестве, начиная жизнь среди мужественных и сильных сибиряков, я научился ненавидеть всякое проявление рабства, презирал лесть и обман. И может быть, от этих людей, не склоняющих ни перед кем головы и добывающих хлеб праведным трудом, пошло мое уважение к людям смелым и независимым, мое презрение к людям, с лица которых не спадает притворная улыбка. А такие люди встречаются — и нередко. И подчас даже умные почтенные люди не могут установить им подлинной цены, не замечают, как ловко устраивают они свои делишки за их широкой спиной.
Расскажу такой эпизод.
Однажды у меня на даче зазвонил телефон, и я услышал в трубке бодрый и приятный мужской голос:
— Федор Григорьевич, позвольте передать вам привет от моего шефа Петра Петровича. Вы знаете, как я вас обоих уважаю, и мне приятно выполнить это поручение.
То был москвич-архитектор, сотрудник учреждения, которое возглавлял мой старый друг, известный архитектор Петр Петрович. Мне не однажды приходилось бывать в учрежде" нии моего друга, видел я и этого архитектора. Он был высок ростом и, разговаривая, склонялся к нам, неизменно улыбаясь. «Вот приятный человек!» — подумал я, знакомясь с ним- Правда, настораживали его глаза — они не останавливались на одном месте, а все время куда-то уплывали, но деталь эта, едва


пришедши на ум, тут же забывалась. И сейчас, заслышав его голос, я живо представил улыбающегося москвича и сказал:
— Где вы остановились? Может, приедете к нам на дачу? Приезжайте, право, посидим за чаем, потолкуем.
Москвич не заставил себя упрашивать, и вскоре всей семьей мы сидели за столом, угощали гостя.
Он, как всегда, был корректен, наклонялся к каждому говорившему, согласно кивал и ворковал грудным низким голосом: «Да, конечно, вы правы, очень мило с вашей стороны».
Он, хоть и неохотно и с оговорками, но рюмки осушал до дна, и очень скоро лицо его, а затем и шея покраснели, глаза увлажнились, возбужденно заблестели.
Москвич много рассказывал из жизни архитектурной мастерской, давал меткие характеристики и хоть прямо о себе не говорил, но из рассказов его как-то так ловко выходило, что все добрые дела замыкаются на нем и что от него идут все прогрессивные начинания в мастерской Петра Петровича и чуть ли не во всей отечественной архитектуре.
— Вам повезло, — сказал я, увлекшись приятной беседой, — Петр Петрович большой души человек и авторитет, можно сказать...
— Э-э... — махнул рукой москвич. И глаза его как-то нехорошо блеснули. — Прошло время, Федор Григорьевич! Ваш друг Петр Петрович — вчерашний день архитектуры...
Этой его фразой я был оглушен. Как?.. Это Петр-то Петрович — вчерашний день? — хотел возразить гостю. Но возмущение было так велико, что мы не нашли никаких слов для возражения, а только переглянулись молча да плечами пожали. Я смотрел на москвича, ожидал разъяснения только что слышанному. Авторитет моего друга был общепризнанным, его даже явные противники признавали, а тут... его сотрудник и ученик!..
Видимо, и гость наш понял, что сболтнул лишнее, лицо и шея его покраснели еще более. Неловко как-то и виновато заговорил:
— Вы меня правильно поймите: шеф наш авторитет боль- ш°й, школа его всеми признана, я только хотел сказать, что Даже такие авторитеты ныне опровергаются.
— Кем? — спросил я с излишней строгостью. И хотел добавить: «Такими, как вы?.. Но ведь сами-то вы пока еще ничего не создали...» И хоть возмущение свое против гостя я сдержал, ио беседа наша расстроилась, нарушился тот доверительный Дружеский тон, с которым все мы садились за стол. И как ни старался москвич загладить неприятное впечатление от своих слов, беседа не клеилась. А я еще в душе досадовал и на друга
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 'nJ большая книга хирурга
своего, Петра Петровича, который не однажды характеризовал мне в радужных тонах своего сотрудника, расхваливал твердость его характера, принципиальность, нетерпимость к проявлениям модернизма в архитектуре, голого рационализма и безвкусицы. «Ну, погоди, — мысленно обращался я к другу, — вот приеду в Москву, расскажу тебе о твоем любимчике».
Но «любимчик» опередил меня, он сам первый рассказал Петру Петровичу о беседе, происшедшей у нас на даче. Только автором фразы «...вчерашний день архитектуры» он выставил меня, а не себя. И когда я приехал в Москву, Петр Петрович со своей неизменной добродушной шутливостью укорил: «Что же это ты своего старого друга в запас списываешь?..» И, видя мое недоумение, пояснил: «Вчерашним днем архитектуры меня называешь?..» Я был ошеломлен, обескуражен. Овладев собой, сказал: «Змею же ты пригрел у себя на груди. Мерзавец он, этот твой любимчик! И ты в другой раз приветы мне с такими людьми не посылай».
И рассказал, как было дело. Петр Петрович выслушал меня спокойно. Потом сказал:
— Я, Федя, знал, что ты не мог обо мне говорить такое. Догадывался и о том, что это он меня так характеризует, а потом одумался и начал путать следы. Мелкий человечишка — чего и ждать от него. Недаром из него и архитектор не вышел. В архитектуре как в поэзии: в сорок лет поэта нет и не будет. Так и тут. А ему уже скоро пятьдесят стукнет.
— Мелкий, мелкий, а какого черта за уши его тянешь?.. Он ведь начальник отдела у тебя, в любимчиках ходит. Извини, но я такого у себя в клинике не терплю.
— Знавал я и у тебя одного такого. Помнишь, доцент К.? Ты ведь тоже его за уши тащил, докторскую помог сделать, звания профессора для него добивался. А он как себя показал? Эх, Федор! Одинаковы мы с тобой оказались в этом деле. А почему? Да потому, что плохо понимаем людей. Все честные, порядочные люди тихо работают, сидят спокойно, на высокие должности не рвутся. А эти все перед глазами. Прикидываются хорошими, преданными... А доверься им, они тебя же и понесут... А мы обижаемся, что они нас критикуют.
— Критикуй, пожалуйста, но не за спиной.
— А он вот захотел за спиной — нельзя, что ли?
— Можно, конечно, а только не двоедушничай. В глаза и за глаза одно говори!..
— Да уж верно: в должности его не понизишь. Прав А. С. Пушкин, говоря: «Чины не дают ни честности плуту, ни ума глупцу ни дарования задорному мараке!»


Тут как раз во время нашего разговора в кабинет начальника мастерской вошел знакомый читателю москвич-архитектор и как ни в чем не бывало склонился учтиво, растянул улыбку до ушей, басисто проворковал:
— Здравствуйте, Петр Петрович, с приездом, Федор Григорьевич! Как доехали?
И, не дождавшись ответа, обратился к шефу. Говорил ему почти на ухо, в чем-то старательно убеждая его, доказывал. И, так же кланяясь, сладко улыбаясь, вышел из кабинета. Мы долго молчали, а затем я сказал:
— Ну ладно, ты обнимайся с ним, а мне его в гости не посылай.
— Я и не посылал его! Он сам тебя нашел. И в другой раз найдет. И ты будешь его вином угощать, вареньем собственного изготовления потчевать. И ничего, Федя, с такими не поделаешь. Потому как оружие их — лесть, а против лести редкий человек устоять может.
Да уж верно, лесть — оружие сильное. И люди, пользующиеся этим оружием, у нас еще водятся. Иногда мы видим человека, который, едва удостоив кивком головы подчиненного, «на полусогнутых» трусит за начальником. Находясь во главе учреждения, такой руководитель заведет порядок, когда его помощник или заведующий отделом без него не может решить ни одного вопроса. А все решается так, как подскажет начальство. В угоду ему подчиненный откажется от своего самого «твердого» и самого полезного для дела убеждения.
Какого бы ни был человек положения, он никогда не прощает небрежения своему человеческому достоинству, но и проявление к нему внимания, доверия ценит всегда очень высоко. Люди, грубо обращающиеся со своими подчиненными, думают, что они, посеяв страх, поднимут свой авторитет. А ведь те, кто от грубости впадает в страх и в рабское подчинение, — это люди, ничего не стоящие.
Еще Добролюбов писал, что «кротость, переходящая в робость, и подставление спины есть человеческое явление вовсе не природное, а часто благоприобретенное, точно так же, как и нахальство и заносчивость. И между обоими этими качествами расстояние вовсе не так велико, как обыкновенно думают. Никто не умеет так отлично вздергивать носа, как лакеи, ни- кто так грубо не ведет себя с подчиненными, как те, которые подличают перед начальством».
Угодничество — это самый большой враг прогресса. И те, Кто его прививает и культивирует, и те, кто угодничает перед начальством, одинаково недостойны и вредны.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ \J БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
К. Маркс на вопрос анкеты, что вызывает у него наибольшее отвращение, ответил: угодничество.
Иногда говорят: и рад бы проявить самостоятельность, да атмосфера в нашем учреждении не позволяет.
Да, конечно, бывают такие обстоятельства, при которых смелое суждение, достойное поведение сильно затруднено. И все-таки, если вы настоящий человек, вы всегда и останетесь таковым. Люди же, порождающие атмосферу угодничества, криводушия, совершают преступления, за которые рано или поздно приходит расплата. Ведь даже слабый человек имеет свою гордость. Принужденный к лести и криводушию, он чувствует себя униженным и пресмыкается до поры до времени. И как бы человек ни был низок душой, он человек и никогда не забывает этого своего высокого звания. Придет час, и он разогнет спину и выместит на обидчике все прошлые унижения. Взыграет в нем душа человека, поднимется гордость.
В повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба» есть место такое — Тарас перед боем обращается к воинству своему:
«Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чоботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело. Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество!»
Русский характер извечно славился свободолюбием, неприятием лжи, криводушия. Новый же строй жизни, демократический дух отношений в социалистическом обществе скоро полностью приведут к преодолению таких уродливых пережитков старого мира, каковыми являются лесть и угодничество.
Хотелось бы пожелать нашему молодому поколению: живите гордо и красиво, не склоняйте головы перед глупостью и подлостью — высоко несите звание человека! Ведь вы внуки тех, кто совершил Октябрьскую революцию, дети героев Великой Отечественной войны. Ваш старший брат Юрий Гага¬


рин первый среди людей преодолел магнитные оковы Земли и положил начало освоению космоса. Помните же, какую вы честь наследуете!..
Однажды я получил письмо:
«Здравствуйте, уважаемый Федор Григорьевич!
Я прочитала Вашу книгу «Сердце хирурга». Я читала ее в каждую свободную минуту и особенно обратила внимание на 95-ю страницу, где Вы так хорошо сказали, как надо чутко относиться к больным и даже к родственникам больных. Я неоднократно плакала, читая книгу. Почему же я Вам пишу? Я даже не знаю! Просто хочу излить свою горечь и поделиться как с человеком, имеющим доброе сердце. Меня постигло большое несчастье. 30 сентября 1974 года в нашей районной больнице умер мой муж. Я его доставила в больницу 29 сентября на «Скорой помощи». Он сам вошел в машину, сам сошел с машины, был совершенно трезв, давление при измерении было 140. Возраст его 33 года. Он был очень крепкого телосложения, летом загорал. Но вот у него начался приступ, он жаловался на сильную перепоясывающую боль в области желудка. В нашей больнице ему ввели по прибытии 1,5 литра физиологического раствора, потом снова физиологический раствор, но состояние мужа не улучшилось. На следующий день утром у него плохо прослушивалось давление, он жаловался на судороги в пальцах рук, холодел. Голова кружилась. Он уже не мог подняться с койки. Всю ночь не спал. Поставили ему диагноз: алкогольный интоксикоз, алкогольный психоз. Да, накануне мы были с 5 до 8 вечера на свадьбе, где он выпил, а 29 сентября муж спиртного в рот не брал. До 30 лет он вообще не пил вина. Внимания врачи ему не уделили, лишь медицинская сестра вводила физиологический раствор. 30 сентября вечером сестра по неопытности ввела ему в вену большую долю новокаина. Муж проговорил: «Я что-то пьянею» - и потерял сознание, затем вскочил и перебежал на противоположную койку, у него расстроился желудок. И вот дежурный врач B.C. стала его лечить против алкогольного психоза. Дали таблетку, сделали укол и дали полстакана жидкости - все против психоза. Состав лекарств мне неизвестен. Не посоветовавшись со мною, врач B.C. вызвала милиционера, и мужу надели наручники как сумасшедшему. Волоком его потащили в машину «Скорой помощи» - на глазах у всех больных. В наручниках врач B.C. додумалась везти мужа в психиатрическую больницу за 70 километров, а ключи от наручников увезли в милицию. После одевания наручников мужу в машине стало совсем худо. Он кричал со слезами на глазах: «Я задыхаюсь, я задыхаюсь, снимите наручники!» И тут же мертвый упал у моих ног в машине. Машина стояла у больницы, еще не успела даже отойти...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 'vl БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
И вот при вскрытии трупа судебно-медицинской экспертизой оказалось, что у мужа был приступ острого панкреатита с некрозом поджелудочной железы и перитонитом.
Вот от чего он погиб во цвете лет!..
Уважаемый Федор Григорьевич, мне очень горька эта обида. И передо мной как перед женой не извинились... А мне только говорят: мужа бы операция не спасла, все равно его нечем было лечить. Алкогольный психоз и белая горячка лечатся одинаково, как и острый панкреатит. Уважаемый Федор Григорьевич, прошу Вас убедительно, напишите мне всего две строчки, так ли это?..
Извините меня еще раз. Не решалась Вас побеспокоить, думала, меня поймут.
С уважением к Вам М. 3.».
Долгое время я находился под впечатлением этого письма, не зная, что и как ответить женщине. Оправдывать врача у меня рука не поднималась. Дополнительно обвинить его — это значило вызвать в сердце женщины дополнительные страдания. Между тем о характере его болезни я не мог судить на основании одного письма, не зная протокола вскрытия. Известно ведь, что больные с некрозом поджелудочной железы могут погибнуть в любой квалифицированной клинике при самом правильном, современном лечении.
Следовательно, не в смерти больного виновата врач B.C., а в том бездушии, которое она проявила к больному.
Я написал женщине письмо, стараясь успокоить ее, сказав, что своими терзаниями она мужу не поможет, что она должна подумать о себе и детях.
Обычно бывает так: ответишь и вроде как будто снимешь со своих плеч тяжесть. Но в этом случае я хоть и отослал письмо, но тревога в сердце оставалась. Я отлично понимал, что горе у женщины безутешное, и у меня все время держалось чувство досады на врачей и на медицинских администраторов, которые в этом печальном эпизоде, очевидно, во главу угла ставили заботу о престиже, чем желание помочь женщине. Ведь если бы кто из местных врачей или руководителей поговорил с ней тепло, душевно, разъяснил всю тяжесть болезни мужа, извинился бы за ошибку, за грубость — такое участие облегчило бы ее страдания и ей не потребовалось бы обращаться ко мне с письмом и искать у меня сочувствия.
Как часто больные и их близкие страдают не только от незнания и невнимания врача, но еще больше от его бездушия, от нежелания выслушать больного, внимательно расспросить родственников. Куда проще и легче приклеить больной ярлык


«истеричка» или, как в данном случае, «алкогольный психоз» и оттолкнуть от себя, надев еще и наручники. Как любят некоторые невнимательные и малоэрудированные врачи прикрывать свое незнание и нежелание разобраться в больном такими терминами, как «нервное» или «психическое» заболевание, которое, как они полагают, снимает с них ответственность и освобождает от многих хлопот.
Прочитав письмо, я не знал, чему больше удивляться: черствости или безграмотности двух врачей провинциальной больницы.
Бросается в глаза отсутствие у этих врачей веры больному. Они бы хоть подумали: зачем больной будет зря говорить? Если он жалуется на боль, не отмахивайся, а проверь и подумай, отчего она может быть.
Больной на второй день после обильной еды и выпитого вина жалуется на опоясывающие боли в животе.
Это же каждый студент знает, что здесь надо подумать о панкреатите! У больного слабый пульс, падает давление, он теряет сознание от ошибочно введенного внутривенно новокаина. Врач, вместо того чтобы исправить ошибку сестры, надевает больному наручники!
Да, бездушие — страшная вещь! Бездушный человек не может работать врачом! Но разве только врачом не может работать черствый человек?.. Нередко мы встречаем таких людей в своей повседневной жизни! Откуда они берутся, эти люди? Кто их воспитывает такими?..
Часто на обходах и на консультациях мой учитель Николай Николаевич Петров говорил помощникам: «Учтите, что к нам идут не ради удовольствия. К нам идут люди, отягощенные недугом. Они знают, что у хирурга они могут получить исцеление только через операцию, а это значит, как правило, боль, дополнительные страдания и даже угроза смерти от самой операции. Как бы нежно и заботливо хирург ни подходил к больному, все это остается. Оно только уменьшается, смягчается, но все равно остается».
Когда я повторяю примерно то же, мне иногда возражают:
— Вы упускаете из виду, Федор Григорьевич, что сейчас не прежнее время, теперь почти все операции делают под наркозом.
~~ Нет, я ничего не упускаю. Знаю, что операция может пройти безболезненно. Но возьмите вы подготовку к операции. Сколько раз больного уколют, прежде чем он уснет. А ведь Как, какими руками уколют? Я видел нередко слезы на глазах У больных, когда неумелые руки врача пытались сделать обычное вливание. А чего стоит человеку ожидание операции —
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \| БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
тревожные думы, сомнения? А после операции?! Недавно мне самому делали операцию под наркозом. Действительно, я ничего не ощущал, но, когда проснулся, я почувствовал такие нестерпимые боли, что тут же приказал сделать себе укол морфия внутривенно. А больной-то приказать врачу не может, он может только стонать и просить, и смотря на какого врача попадет. Не на всех эти просьбы и стоны действуют.
Я отлично на себе испытал, что значит «безболезненные» операции под наркозом. И это при условии бережного отношения к больному. А если со стороны врача нет такого подхода, то страдания больного удесятеряются. Вот почему я не устаю повторять: к нам идут не для удовольствия. К нам приходят люди со страданиями, и наша задача их облегчить, но не отталкивать больных от себя — мы, мол, этого не делаем!.. На такую отговорку вполне логичным будет вопрос:
«А почему не делаете? Почему одни делают, а вы не делаете? Ведь те, другие врачи, которые делают, они такое же образование получили, в тех же вузах учились. Так почему же они делают, а вы нет?»
Если уж ты вынужден отказать больному, то делай это не с пренебрежительным видом, как будто геройство совершаешь, а с чувством вины перед больным, с сознанием, что еще не научился тому, чему обязан был научиться. И долг твой помочь больному, отыскать такого врача, который лечит, а не отказывать и не отпихивать больного от одного врача к другому, как футбольный мяч.
Как-то в нашу клинику пришла старушка со сломанной рукой. Руку у нее хотели отнимать. Она пришла в клинику и попросилась на прием к профессору. Женщина рассказала: «Упала и сломала себе руку. Пошла в поликлинику. Там женщина-травматолог стала смотреть, щупать, вертеть руку так, что я от боли кричала и чуть не потеряла сознание.
Гипс накладывал молодой практикант. Делал он это как-то грубо, болезненно, а врач даже не подошла, не посмотрела. Пришла домой, а боли в руке не только не успокоились, а стали хуже прежнего. Всю руку страшно разламывало. К вечеру рука отекла и боли стали нестерпимы.
Позвонила в «Скорую». Там сказали: «Надо терпеть», — и повесили трубку.
Кое-как дождавшись утра, пошла в поликлинику. Врач- травматолог, даже не взглянув на руку, сказала: «Надо терпеть». С тем я и ушла. К вечеру, когда терпеть стало уже невозможно, пошла в больницу, в приемный покой, и стала просить дежур" ного хирурга посмотреть руку. Тот как взглянул, так и ахнул. Тут же сам осторожно снял гипс. Оказалось, там уже кожа


от давления омертвела. Хирург предложил положить меня в больницу, прямо без направления, потому что от того места, где омертвела кожа, пошло нагноение, воспалились отломки костей. Сейчас, говорят, собираются отнять руку, чтобы спасти жизнь», — вся в слезах закончила женщина.
Профессор набрал номер телефона хирургического отделения больницы. Сообщил свое мнение: «Жизнь больной вне опасности, и руку нет необходимости отнимать». Договорились о ходе дальнейшего лечения.
Так профессор и времени затратил немного, и больной оказал радикальную помощь.
4
Ехал я в троллейбусе к Московскому вокзалу. Против меня сидела молодая пара: ей лет двадцать, ему — чуть побольше. Они весело болтали, переговариваясь со стоящим рядом молодым человеком из их же компании.
К ним подошла старушка, встала, держась за ручку их сиденья. Молодые люди видели ее, но места не уступили. Юноша продолжал весело беседовать, а девушка еще крепче держала его под руку, как бы опасаясь, чтобы он не встал и не оставил ее одну. С соседней скамейки поднялся генерал и уступил женщине место. Все наблюдавшие эту сцену с упреком посмотрели на молодых людей, особенно на парня. Но ему и трава не расти: он по-прежнему был весел, продолжая разговаривать со своей подругой. Девушку, видно, тоже нисколько не волновало, что он не уступил место старушке, в то время как человек пожилой и заслуженный сделал это. Я подумал: «Вот с чего начинается в человеке грубость». И еще была мысль: «Если бы девушка была умней, она бы встревожилась. Но ее, по-видимому, не занимали высокие материи, она была счастлива, и больше ее никто не интересовал».
Большую ошибку делает эта девушка, прощая своему другу, может быть, жениху, бездушие к окружающим. Поступив так сегодня с посторонней женщиной, он завтра поступит точно так же с ее матерью, а послезавтра и с ней самой. Потом она будет искренне удивляться, почему он к ней так изменился, ведь раньше был такой внимательный. А того не понимает, что он и раньше был таким, да только она не замечала в нем Дурных качеств, была ослеплена любовью и бездумно прощала его недостатки — они казались ей невинными.
Грубость — это бескультурье, пробел в воспитании. И нередко женщина — мать, сестра, жена, претерпевая грубость от
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЕДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
мужчины, близкого ей человека, не задумывается над тем, что и сама повинна в отсутствии у мужчины вежливости и такта. Человек не рождается грубияном, хамство им приобретается, а подчас и прививается. Когда-то мать позволила своему ребенку проявить грубость, а сестра, невеста, наконец, жена благосклонно поощряли грубость близкого человека, проявляемую к другим, и возмутились лишь тогда, когда на себе ее испытали. Да поздно! Грубость стала чертой характера, оружием защиты и нападения.
Если бы девушка, как бы ей ни хотелось сидеть с молодым человеком рядом, возмутилась и сама встала, демонстративно показав его невоспитанность, он бы запомнил это, может быть, на всю жизнь и в другой раз так бы не поступал.
Зашел я как-то после занятий в студенческое общежитие, чтобы по просьбе моих молодых коллег рассказать им о работе на периферии. До начала беседы я походил по коридорам, зашел в некоторые комнаты. Мне понравились дружеская, непринужденная обстановка и товарищеские отношения между студентами, между юношами и девушками.
В то же время мне не нравилось, как некоторые из студентов называют друг друга: Танька, Манька, Ванька, Васька.
Спрашиваю одного студента:
— За что вы с таким неуважением относитесь к этой девушке, почему называете ее уничижительным именем?
Около нас остановилось несколько человек, они дружно заговорили:
— Что вы, Федор Григорьевич, это все любя, выражение нашей дружбы и симпатии.
— Странный способ выражать любовь и симпатию. Когда мне кто-то нравится, мне хочется назвать этого человека ласкательным именем: Танечка, Манечка... Ну, если не хотите при других говорить нежные слова, назовите просто: Таня, Маня. На русском языке это звучит так же ласково. Но... Танька, Манька, извините, по-моему, это неуважительно.
— Мы говорим так, а думаем друг о друге с нежностью.
Я не согласился. Сказал, что слова есть выражение мыслей. Как говорит человек, так и мыслит. Пусть даже какое-то время в его сознании происходит процесс подмены одних мыслей на другие. Но этот процесс искусственный, человек не заметит, когда он прекратится, и слова его будут выражать подлинные мысли. Но главное: почему к девушке, которую ты уважаешь и с которой дружишь, надо обращаться уничижительно? Когда человек кому-то симпатизирует или тем более любит, ему обязательно хочется назвать ее нежным, ласковым именем. И в русском языке имеются ласкательные имена. Очень неж¬


ные и красивые. Наш русский язык так богат, можно избрать так много красивых форм обращения. Зачем же выбирать столь унизительную? «Девушки и юноши! — сказал я молодым людям. — Не думайте, что это мелочь! Отсюда начинаются и нежность и грубость! Здесь зарождаются ваш характер, ваше отношение к человеку. Больше того: с таких вот мелочей формируется ваша личность».
Чтобы не сделать из молодого человека, когда он станет мужчиной, хама, мать и сестра, невеста и жена не должны прощать ни малейшей грубости, которая бы оскорбляла человеческое достоинство женщины. Тут нет мелочей. Создается атмосфера грубости между мужем и женой, и это автоматически рождает грубость у детей.
К нам в гости в Ленинград из Иркутска приехала пожилая учительница. Воспитанная в трудовой семье на славных революционных традициях, прекрасно знающая русскую классическую литературу, проникнутая с ранних лет идеей служения народу, она мечтала, когда кончит школу, поехать куда-нибудь в глушь, где никогда не было учителя.
Ей было семнадцать лет, когда она попросила послать ее в далекое село. Летом туда добирались только на маленькой лодчонке, а зимой на лошадях. Она была первой учительницей и единственным грамотным человеком в селе. Позднее окончила университет, работала директором школы.
Она мечтала побывать в Ленинграде. Ей всегда казалось, что в этом городе живут какие-то особые люди. И потому в общественных местах боялась сделать неловкое движение. Зайдя в трамвай и увидев, что все места заняты, нерешительно спрашивает кондуктора: «Скажите, пожалуйста, а куда можно поставить чемодан?» — «Ставьте хоть себе на голову!» — ответила девушка, которая по возрасту годилась ей во внучки.
За всю жизнь не слыхала она ни одного подобного слова. И вдруг от ленинградки, вчерашней школьницы, услышать такую, ничем не вызванную грубость?!
К сожалению, на этом не кончились ее злоключения. В магазине она заплатила за молоко, а когда получила сдачу, вспомнила, что ей надо купить еще сыру. Тут же протягивает деньги, а молодая кассирша: «Что вы сразу-то не думаете, что вам надо?!» — «Да я забыла, учтите мой возраст», — извиняющимся тоном говорит учительница. «Много вас тут проходит — всех извинять!»
Два случая. Других не было. Но они оставили тяжелый след в душе женщины. Она прожила в Ленинграде целый месяц. Побывала в театре, видела окрестности Ленинграда, на каждом шагу встречала образцы культурного и вежливого Отношения, что характерно для ленинградцев, но следы тех
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
грубых слов так и не изгладились у нее за все время пребывания в нашем городе.
Мелкие обиды и бестактности иногда ранят сердце не меньше, чем какие-то большие неприятности. Если же они повторяются несколько раз, то нервная система как бы устает и уже ненормально реагирует на раздражитель.
В одном университете на заседании ученого совета научный сотрудник в своей речи допустил бестактность в адрес уважаемого профессора, с которым до этого у него уже были столкновения. Профессор, выйдя на кафедру, в ответном выступлении сказал несколько слов, упал и умер. Жена профессора присутствовала на ученом совете, она подошла к научному сотруднику и воскликнула: «Это вы убили его!» Научный сотрудник, придя домой, принял какой-то порошок и отравился...
Так трагически закончился конфликт, вызванный всего лишь бестактностью.
Конечно, он произошел в обстановке нервного напряжения, усталости. Стоит, например, человеку хорошо выспаться, и он по-иному оценивает то, что вечером казалось ему непоправимым несчастьем. Отдохнувшая нервная система более правильно воспринимает тот же самый раздражитель. Вот почему русская пословица «утро вечера мудренее» находит свое научное объяснение.
Очень важно выработать в себе способность любые, даже самые крупные, неприятности воспринимать твердо, с достоинством, не показывая виду, что у тебя несчастье. Сам настрой человека, его поведение, слова — все может способствовать ослаблению его тяжелых переживаний. Верно подметил это Иван Саввич Никитин в своей замечательной поэме «Бурлак»:
Непогода ль случится и вдруг посетит Мою душу забытое горе - Есть разгул молодцу: Волга с шумом бежит И про волю поет на просторе;
Ретивое забьется и вспыхнет огнем!
Осень, холод — не надобна шуба! -
Сядешь в лодку — гуляй! Размахнешься веслом,
Силой с бурей помериться любо!
И летишь по волнам, только брызги кругом... Крикнешь:
«Ну, теперь божия воля!
Коли жить — будем жить, умереть — так умрем», —
И в душе словно не было горя!
Горе-то, конечно, осталось. Но человек своей волей, напряжением мышц отвлек внимание на борьбу со стихией и отвел от себя тяжелые думы. И горе как бы отступило.


Именно этим и объясняется известный афоризм: «Я не потому плачу, что мне грустно, а мне грустно потому, что я плачу».
Есть люди, которые в самых трудных, невеселых, а порой и драматических обстоятельствах умеют находить элементы оптимизма и даже смешного и, фиксируя на них свое внимание, отвлекают себя и окружающих от тяжелых дум.
Сергеев-Ценский в своей эпопее «Севастопольская страда» приводит такой эпизод. Хирург Н. И. Пирогов, проходя мимо барака с ранеными пленными французами, вдруг услышал дружный смех. Он был удивлен, так как обстановка не предрасполагала к какому бы то ни было веселью. Он зашел и спросил, в чем дело. Оказалось, что француз, у которого оторвало обе ноги, в комическом виде представлял разочарование своего сапожника, который лишился постоянного клиента.
Говорил он это так, что и сам раненый, и все его товарищи, несмотря на свои раны, дружно смеялись.
Несомненно, что у людей с подобным характером влияние отрицательных сторон жизни будет менее сильным, чем у людей с наклонностью к пессимизму.
Этим и объясняется, почему при одних и тех же условиях одни остаются здоровыми, у других развивается тяжелое расстройство нервной системы.
Физические нагрузки снимают нервное напряжение. И если человека неожиданно постигает потрясение, то в этом случае хорошо пройтись быстрым шагом до появления испарины или поколоть дрова, побродить по лесу, походить на лыжах. Неплохо также заняться любимым делом. Я лично, если у меня случается неприятность, сажусь за письменный стол и пишу. Сначала трудно сосредоточиться, но постепенно все куда-то отходит, и ты всецело погружаешься в любимое занятие. Оно настолько отвлекает, что уже через короткое время бывшие «крупные неприятности» становятся мелкими и ничтожными, и ты сам начинаешь удивляться, что они на тебя действовали.
У меня всегда вызывают чувство жалости люди, доставляющие другим неприятность своей грубостью. Это нищие духом люди, люди низкой культуры и небольшого ума. Ведь известно, что умный человек даже глупого не назовет дураком, глупый лее самого умного может унизить, оскорбить и назвать дураком, ибо глупость и грубость — родные братья, можно сказать, близнецы.
Мы, врачи, часто встречаемся с заболеваниями, вызванными грубостью и невниманием других людей. С грубостью надо бороться как с серьезным и опасным злом.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Мне кажется, что каждому надо начинать с себя. Когда кто- то к тебе обращается, надо прежде всего подумать, что этот человек ничуть не ниже тебя, наоборот, может быть, он и в умственном и в моральном отношении выше тебя. Может быть, завтра тебе придется обратиться к этому человеку. И если ты сегодня ему нагрубил, то какими глазами будешь смотреть завтра, зайдя к нему в кабинет? Если придерживаться правила разговаривать с любым человеком — с санитаром или уборщицей, с министром или с академиком — с одинаковым уважением, тебе никогда не будет стыдно за свое отношение к человеку. Умный, деликатный человек так обращается с другими, как бы он хотел, чтобы обращались с ним в подобной ситуации.
Как-то захожу в кабинет незнакомого мне директора ателье. Подхожу к столу. Сидящий за ним полный, важный гражданин на меня не смотрит, хотя я знаю, что он меня видит. Я стою, но сидящий занят своими бумагами или разговаривает по телефону и на меня никакого внимания не обращает. Выждав некоторое время, я называю себя. Человек на глазах меняется. Его каменно-неприступное лицо озаряется улыбкой. Он встает, здоровается и приглашает меня сесть, хотя перед этим я долго стоял перед его столом. Такой «дифференцированный» подход к посетителям характеризует натуру мелкую, невежественную, из тех, кто не любит и не уважает людей. С пренебрежением относится к человеку, но преклоняется перед званием, положением. А между тем как часто под скромной должностью, за внешним видом «простого» человека скрывается огромное богатство души, кладезь ума и духовной красоты.
Чем выше по служебной лестнице поднимается человек, тем больше у него «возможностей» выявить и развить отрицательные стороны своего характера. Только цельные натуры не поддаются соблазнам власти. Народная мудрость гласит: «Если хочешь проверить человека, дай ему власть в руки». Есть и другая поговорка: «Власть портит человека». Но последняя не совсем точна, ибо власть портит не всякого. Точнее другое изречение: «Власть делает великого человека еще более великим, а ничтожного еще более ничтожным».
Величие человека, облеченного властью, прежде всего проявляется в отношении к подчиненным, в заботах об улучшении условий их жизни, о росте своих сотрудников, в первую очередь наиболее трудолюбивых, одаренных. И наоборот: ничтожество власть имущего можно увидеть по тому, как он угнетает близких, чинит препятствия талантам. Ничтожество не терпит умных и смелых, принципиальных и самостоятель¬


ных. Такие говорят правду в глаза, не гнут спину, не льстят, разят сатирой пресмыкающихся у ног власть имущего.
Слабый и тщеславный, если он обладает властью, будет нетерпимо относиться к подлинным авторитетам, людям, освященным славою. Он будет настойчиво бороться с ними, стремясь их обесславить, унизить, оклеветать, а затем и совсем снять их с работы, поставив на их место таких, которые по развитию не выше его самого.
Так и создается уровень учреждения — не выше его руководителя. Явление это распространенное, оно давно замечено народом: «Каков поп, таков и приход».
Когда я был директором Института пульмонологии, к нам в Ленинград приезжало много зарубежных ученых, занимающихся лечением легких. Из одной маленькой страны приехало сразу пять ученых в ранге профессоров. В беседах с ними я заметил, что четверо ученых серьезно разбираются в проблемах пульмонологии, сами производят довольно сложные операции на легких, а пятый почти ничего не понимает в заболеваниях, больше интересуется административными делами. Как-то за столом один профессор, кивая на него, сказал: «Начальником нашим будет, вот департамент организуют...» В другой раз мне одному разъяснил: «Свой человек в политических сферах, в начальники его прочат».
Долгое время от этих профессоров я получал письма, с удовлетворением следил, как в своей маленькой развивающейся стране они внедряют советские достижения науки о лечении легких. Но потом они перестали писать — сначала один, затем второй, третий... А тут мне вышла поездка в эту страну. И я узнал печальную историю: профессор, ставший администратором, постепенно удалил с поля деятельности видных ученых своей страны. Одного довел до инфаркта, другого заслал в провинциальную больницу. Пусть не маячит перед глазами, не заслоняет его имени. Между тем в стране этой сильно распространены легочные заболевания. Ничтожество, пробравшись к власти, не посчиталось со страданиями народа, устранило людей, которыми гордилась национальная медицина, и поставило на их места жалких льстецов, ненужных и бесполезных для медицины.
А. С. Пушкин зло высмеивал тех, кто так беззастенчиво относится к людям, прославленным своими делами. Он писал:
«Уважение к именам, освященным славою... первый признак ума просвещенного. Позорить их дозволяется токмо ветреному невежеству, как некогда, по указу эфоров, одним хиосским жителям дозволено было пакостить всенародно».
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Оружие слабых поражает сильных.
Грубость, жестокость — это орудие людей слабых, никчемных, оно, как правило, своим острием направлено на образованных, умных, добрых, то есть на сильных.
5
Во время обхода мне показали вновь поступившего в клинику больного, мужчину средних лет.
— Что у вас болит? Когда вы заболели?
Лечащий врач представил мне картину заболевания. Больной в последнее время много работал, часто нервничал. Вчера почувствовал резкую боль в животе — его привезли в клинику.
Прощупывая живот, заметил небольшое вздутие и значительное напряжение брюшной стенки. Надавливание отзывалось резкой болью. Были симптомы, указывающие на раздражение брюшины, что заставляло предположить катастрофу в брюшной полости. Здесь мог быть и острый панкреатит, то есть воспаление поджелудочной железы, а возможно, и прободная язва желудка. Если в первом случае надо быть наготове, чтобы в любую минуту идти на операцию, то во втором ее надо делать немедленно. С такими сомнениями врач и заведующая отделением Антонина Владимировна, также очень опытный врач-хирург, обратилась ко мне.
«Посмотрите, пожалуйста, больного. Не знаем, что делать. То ли оперировать сейчас, то ли отложить до утра», — сказала мне Антонина Владимировна. «Я считаю, что надо немедленно брать на операцию, — предлагал лечащий врач. — Как мы будем выглядеть, если прозеваем перитонит и прооперируем больного поздно?» — «Это правда, — согласился я, — опаздывать ни к чему, но нам нужно помнить и другое правило хирурга: «Не тот хирург, кто сделал блестящую операцию, а тот, кто воздержался от ненужной операции». Сделать операцию там, где не нужно, часто не менее опасно, чем не сделать там, где нужно. Поэтому прежде всего надо поставить правильный диагноз. Мне уже сказали, что при волнении у него часто возникали боли, но только в области сердца. Я подумал, что, может быть, и сейчас у него та же картина, только боли отдают не в грудную клетку, а в живот, что иногда бывает.
Я попросил врачей оставить нас с больным одних, сел к нему на кровать и сказал:
— Расскажите, пожалуйста, кто вас вынуждает нервничать, почему у вас болит сердце? Только при этом не волнуйтесь, помните: это нужно для определения вашей болезни.


Некоторое время взгляд больного был устремлен в потолок, потом он посмотрел на меня дружески, доверительно, стал рассказывать. И передо мной предстала следующая картина.
Валентин Петрович Бродин, инженер научно-исследовательского института, часто в ущерб своему здоровью, пренебрегая интересами семьи, работал над созданием новых способов расширения производства бумаги.
По характеру был отзывчивым и добрым. Его уважали и любили в коллективе. Но с начальством он не всегда ладил. Когда учреждением руководил большой специалист, он прислушивался к возражениям Валентина Петровича, понимая, что они продиктованы интересами дела. Но вот этот руководитель вышел на пенсию, и его место занял человек со вздорным характером, применявший метод «жестокого администрирования». Валентин Петрович на первом же совещании высказал свою точку зрения, которая не совпадала с мнением нового руководителя, и получил замечание в грубой форме.
В своем отделе Валентин Петрович не позволял с подчиненными не только грубости, но и повышенного тона. Он ненавидел нецензурную ругань, буквально физически не мог ее переносить. И когда начальник на директорском совещании позволил себе в присутствии женщин нецензурную брань, он встал и сделал директору замечание. Директор осекся, промолчал, но злобу затаил. На следующем совещании снова пустил в ход нецензурную брань. Валентин Петрович встал и, ни слова не говоря, вышел из кабинета.
После подобных сцен он часто приходил домой держась рукой за сердце. Дома заботливая жена, зная мужа, быстро его успокаивала; даст валерьянки, таблетку валидола, и к утру боль в сердце проходила.
По опыту мы знаем, как часто неприятный разговор, сцена в быту, на работе бывает причиной серьезного заболевания сердца. Ведь оно, беспокойное, на все реагирует. Ему, вечному труженику, до всего есть дело...
В тот день с новым начальством был у Валентина Петровича крупный разговор. Начальник совершенно незаслуженно оскорбил инженера и даже пригрозил, что уволит, хотя Бро- Дину до пенсии осталось работать года два.
Валентин Петрович прекратил разговор и молча опустился в кресло. Он почувствовал резкую боль в животе. Посидев немного, он попросил вызвать такси, хотел ехать домой, но боли так усилились, что он, махнув рукой, сказал товарищу, провожавшему его, чтобы везли в больницу.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ УО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Поблагодарив Бродина за откровенный рассказ, я предложил врачам немедленно начать специальное обследование.
Установили, что у больного мелкоочаговый инфаркт. Мы воздержались от операции, чем, безусловно, спасли больного. Потому что любая операция для больного с инфарктом смертельно опасна.
Из этого эпизода видно, что черствое отношение к человеку, грубость, бестактность, бранные слова не так безобидны, как могут иногда казаться.
Как правило, расхождение во мнениях, особенно в пустяках, отчуждает лишь мелкие души и совершенно не оказывает влияния на широкую, красивую натуру, на умных, деловых людей, которые подбирают себе в помощники людей инициативных, умеющих отстаивать свое мнение и самостоятельно решать все вопросы. Некоторые «начальники» полагают, что управлять надо «жестко», держать всех в страхе и подчинении. Но это как раз и воспитывает подхалимов. Настоящий руководитель не нуждается в грубости, чтобы управлять учреждением, и, наоборот, чем вежливее он сам с людьми, с которыми он общается, тем выше поднимается его авторитет и тем лучше работает его учреждение.
Возвращаясь к Бродину, надо сказать, что через полтора месяца он в хорошем состоянии выписался домой. Так благополучно закончился для него конфликт с начальством на этот раз. Но надолго ли он поправился, будет зависеть не только от начальства, но и от него самого.
Надо научиться спокойнее реагировать на всякие раздражители. Кроме того, надо уметь выслушивать мнение других. А если ты возражаешь против мнения другого, если ты с ним не согласен, возражения должны быть учтивыми и проникнутыми уважением к тому, кого оспариваешь. Независимо от того, разговариваешь ли ты со старшим или младшим по должности или по возрасту. Высказывая свое мнение, вежливый человек обязательно добавит: «Может быть, я не прав, но такие-то факты говорят...» или: «Я не уверен, но мне кажется...», «Я склонен думать, что...» и т. д.
И ни в коем случае не изменять своего тона и не переходить на резкость, если с твоей точкой зрения оппонент не согласится. Надо уметь уважать мнение другого, как бы оно ни расходилось с твоим.
Особенно это надо помнить молодым. Жизнь показывает, что со временем, когда становишься старше или просто опытнее, то, что казалось непреложной истиной и что ты доказывал, что называется, «с пеной у рта», со временем представится в другом свете, и ты посмеешься над своей наивно¬


стью. Соблюдая такт и вежливость, оппоненты обогащаются в споре. Если же проявлять в споре неразумное упрямство или нарушить правила вежливости, то здесь легко перейти к отчужденности и даже к ссоре. Нельзя допускать, чтобы спор и ссора становились бы непримиримыми из-за ненужных вспышек гнева.
В разговорах и поступках очень важно сохранение такта.
В споре он состоит в том, чтобы отвергнуть мнение своего оппонента, не обидев его, и так, чтобы человек почувствовал себя тебе обязанным. А если же тебе не удалось переубедить товарища, собеседника, отнесись спокойно к этому факту, заключи беседу примерно такими словами: «Ну хорошо, ты, конечно, вправе оставаться при своем мнении. Но мне кажется, со временем ты по-иному отнесешься ко всему тому, что я тебе говорю».
В дискуссии большое значение имеет умение говорить логично, красиво, обладать ораторскими способностями. Но решающую роль играет знание вопроса, эрудиция.
Как-то на заседании хирургического общества был сделан доклад по онкологии. Его делал один из учеников Н. Н. Петрова, работавший под его руководством. В прениях выступал крупный хирург. Он подверг резкой критике какие-то положения докладчиков, и, так как он обладал великолепными ораторскими способностями и говорил красиво и убедительно, казалось, что докладчику не оправиться от такого «удара». Тогда слово взял Н. Н. Петров. Ни к кому не обращаясь и ни одним словом не опровергая оппонента, он обрисовал дело так, что выступление хирурга выглядело не только неправильным, но и совершенно безграмотным. Все были поражены таким оборотом дела, и оппонент вынужден был тотчас же взять слово и долго и пространно объяснять, что он, по-видимому, неправильно выразился, если его не так поняли, что он совсем не то хотел сказать и т. д. И долго после этого заседания У всех было какое-то чувство гордости за человеческий ум, за эрудицию, против которых оказывается бессильным любое самое блестящее ораторское искусство.
Воспитанный человек никогда не будет безапелляционным в своих суждениях. Чем он больше знает, тем терпеливее относится к мнению других, даже в тех вопросах, в которых он является специалистом.
В свое время, работая на периферии главным врачом больницы, я всегда внимательно слушал, когда кто-либо из сестер ияи санитарок давал совет. Нередко бывало так, что какая- нибудь опытная санитарка подскажет тебе то, чего нет ни в каких руководствах.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА v£> БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Некоторые самовлюбленные молодые люди в споре со старшими и более опытными заменяют логику мышления стремлением приписать своему оппоненту «устарелость», «допотопность» взглядов, козыряют своей ученостью и т. д., что особенно наглядно показывает их плохое воспитание.
Плохо характеризует человека также то, если он без уважения отзывается о работе своего коллеги. В этих случаях он больше роняет свой престиж, чем престиж коллеги. Особенно важно ни при каких обстоятельствах не опускаться до грубости, которая очень тяжело ранит самолюбие человека.
Если пуля, выпущенная врагом, может повредить часть тела, то грубое слово попадает в сердце и нередко валит человека наповал.
Многочисленные эксперименты показывают, что отрицательный психологический раздражитель оказывает свое вредное влияние даже на животных. Большой группе крыс вводился никотин под кожу. Под влиянием никотина и вызванного им спазма сосудов наступали глубокие изменения в конечностях. Животные начинали хромать, а затем и совсем не могли ходить. У них появлялись отечность и изъязвления на лапах. Если к этому давалась еще пища, бедная витаминами, все явления ухудшались, язвы увеличивались, отек нарастал.
А если к крысам время от времени подпускать кошку, то есть добавить отрицательный психологический раздражитель (страх), появляется такой тяжелый спазм сосудов, что у большинства животных наступало омертвление пальцев, лапок, хвостов.
Что же надо знать о стенокардии и инфаркте?
К нам в клинику нередко привозили больных, у которых предполагалась какая-то катастрофа в брюшной полости, а на самом деле у них оказывалось больное сердце. Особенно часто врачи ошибались в тех случаях, когда они не расспрашивали больного о том, что предшествовало появлению резких болей. Если боли появлялись после неприятных разговоров, обид, оскорблений, унижений, страха, клеветы, грубости, несправедливости и других психологических травм, надо обязательно подумать о сердце. Не ими ли вызвана эта грозная картина? Ибо сердце раньше других и сильнее других реагирует на неприятности. «Сердце заныло», «не стерпело ретивое (сердце)» и много других выражений у русского народа говорят о том, что этот факт давно уже был отмечен. Среди болезней сердца, которые чаще всего возникают или усугубляются от неприятностей, надо в первую очередь назвать стенокардию, или коронарную недостаточность, которая может закончиться инфарктом.


Сердце, работающее непрерывно, требует усиленной подачи кислорода, что осуществляется с помощью крови, поступающей в него через так называемые коронарные сосуды. Мозг и сердце — главные потребители крови. Несмотря на их небольшой объем, они берут более УЗ всей крови, и малейший недостаток в снабжении кислородом этих двух важных органов сразу же сказывается головными болями или обмороком в одном случае, болями в области сердца, то есть стенокардией, — в другом.
Недостаточное поступление крови к сердцу — коронарная недостаточность — чаще всего бывает из-за сужения коронарных сосудов и наблюдается при их склеротических изменениях. Поэтому и коронарная недостаточность чаще случается у людей более старшего возраста.
Изменения в сосудах бывают различного характера: или сосуд равномерно суживается на всем протяжении, или появляются отдельные склеротические бляшки на стенке сосуда при относительно малых изменениях в остальных ее частях. Однако даже одиночная бляшка, прикрывая просвет сосуда и создавая затруднения току крови к сердцу, может вызвать тяжелую картину коронарной недостаточности. При этом, если просвет сосуда закрывается полностью или происходит разрыв сосуда, наступает ишемия, то есть обескровливание какого-то участка сердца с последующим омертвлением его, то есть инфарктом. Если участок обескровливания большой — инфаркт может привести к смерти больного. Когда же больной поправляется, омертвевший участок сердца замещается рубцом, что обнаруживается на электрокардиограмме.
В последние годы стенокардия и инфаркт наблюдаются У сравнительно молодых людей, у которых при исследовании ни общего склероза коронарных сосудов, ни склеротических бляшек не обнаруживалось. Поэтому не всегда наличие стенокардии говорит за коронаро- или кардиосклероз.
Чем же в таком случае можно объяснить коронарную недостаточность, стенокардию и даже инфаркт миокарда? В настоящее время твердо установлено, что вся эта грозная картина может наблюдаться от спазма коронарных сосудов. При этом если склероз существует, то спазм усиливает коронарную недостаточность, а там, где склероза нет, спазм сам по себе может вызвать всю картину инфаркта до печального исхода включительно.
Отчего же наступает спазм сосудов сердца? От различных хронических заболеваний сердца и сосудов, переутомления, нарушения режима.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ vp БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Резко сказываются на сердце, вызывая спазм его сосудов, психологические раздражители, переутомление, недосыпание, расстройство нервной системы и особенно курение. Человек, у которого нервная система расстроена и имеет место спазм сосудов, начинает курить больше, чем обычно. А никотин сам по себе — яд, вызывающий тяжелый спазм сосудов. И хотя закурившему кажется, что ему от папиросы становится легче, на самом деле каждой папиросой он еще больше ухудшает свое положение, усиливая имеющийся у него спазм сосудов. Большое значение имеет нарушение режима, и в частности нарушение режима питания. Злоупотребление жирной пищей, переедание и полнота приводят к увеличению в крови холестерина и протромбина, предрасполагая организм к развитию склероза, увеличивают возможность закрытия просвета сосуда при спазме.
Вот почему при появлении болей в области сердца надо не только принимать валидол, но и продумать весь свой распорядок дня: режим, питание, отдых. Надо бросить курить и пить, наладить сон, установить более строгую диету, попринимать успокаивающие теплые ванны и провести лечение, способствующее снятию спазма и улучшению питания мышцы сердца.
Сюда входит курс внутримышечных уколов новокаина, кокорбоксилазы, витаминов и т. д. по назначению врача, а главное, необходимо принять все меры к тому, чтобы оздоровить обстановку, вызывающую стенокардию, или выработать в себе устойчивость и умение не реагировать бурно на неприятности. В остром случае, когда возник неприятный факт, который может привести к стенокардии, очень хорошо физическими упражнениями, физическим трудом, ходьбой, прогулкой и т. д. отвлечь свое внимание от неприятных дум. При желании и настойчивости это удается.
Глава III 1
Часто отчуждение, а то и вражда наступают в результате мелких ссор и случайных недоразумений.
Есть у меня два хороших друга, известные, выдающиеся артисты, живут они в разных городах. У них много общего: одно амплуа, родственность талантов, взглядов, духовных интересов. На сцене они исполняют роли классических героев.


Они и выглядят под стать: высокие ростом, с гордой осанкой, красивые. Природа наделила их большим талантом перевоплощения, да к тому же каждый из них прекрасно образован, много и упорно трудится над проникновением в образ, над ролью. Несомненно, оба они одарены от природы. Но больше обязаны высоким положением в искусстве своему труду, обширным всесторонним знаниям. Я не встречал историка, философа, ученого, который бы так увлекательно, как они, мог бы рассказывать о людях и событиях нашей отечественной истории. Они могут рассказывать, как, в какой обстановке жили цари, что им подавали на стол, какую одежду они носили, как обращались с ближними и народом. Знают они жизнь простолюдинов, монахов, служивых людей.
Я люблю бывать на спектаклях, в которых играют эти артисты. Много раз я видел спектакли с их участием, но никогда не упускаю случая пойти еще и еще и каждый раз получаю большое наслаждение.
Все бы хорошо, все нравится мне в моих друзьях-артистах, но стал я замечать, что при встречах, в застольных беседах они никогда не говорят друг о друге ни плохого, ни хорошего, хотя, конечно же, знают один другого, учатся другу друга. Пробовал затевать разговоры с одним о другом — деликатно уходят от беседы, отмалчиваются. «В чем дело? — думал я. — Какая кошка между ними пробежала? Уж не ревность ли к громкой славе товарища, не зависть ли черная?.. Но нет, — гнал я от себя эти мысли. — Не могут такие замечательные люди предаваться низменным чувствам. К тому же оба они ничем не обижены: звания носят самые высокие, наградами отмечены тоже высшими. Нет, тут что-то другое».
Окольными путями слышал: недобрые люди их умело ссорят. Одному между делом сообщат: «Твой приятель-то, знаешь, что о тебе говорит? Талант твой на убыль пошел. Диапазон игры уж не тот, образа не создаешь». Встретив другого, тоже походя обронят: «А твой-то коллега комиком тебя называет». Удивится артист: «То есть как это комиком?» — «А так, — веща- ет «доброжелатель», — в комедиях, говорит, ему играть, престарелых дам тешить». И капают яда потихоньку, капают. А капля, она, известное дело, камень точит. Им бы объясниться, поговорить... Что это, мол, ты на меня наговариваешь? Лучше УЖ в глаза скажи. Может, у меня и впрямь нелады с ролью получаются? Тебе со стороны виднее, да ты совет дай, что делать, научи. Нет же, как-то встретились на гастролях, поздоровались, погуляли у всех на виду — дескать, ничего, как видите, Дружим, но тепла в разговорах не было, холодок так и сквозил между слов.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 40 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ УО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Одному из них я как-то сказал в застольной беседе: «Коллегу вашего недавно видел, привет вам передавал. Между прочим, он находит, что за последние два-три года вы сильно развили свой талант. Так и говорит мне: «Талант у него от бога».
Сказал я это между прочим, не придавая значения разговору. И собеседник мой, казалось, оставил без внимания мои слова. Однако, когда, провожая гостя, я довел его до калитки, то он, уже открывая дверцу автомобиля, спросил меня:
— Вы это правду сказали, Федор Григорьевич?
— Это вы о чем?
— Насчет таланта.
— A-а! Ну конечно! Он очень высоко вас ценит! Приятель кивнул мне, улыбнулся. Глаза его блеснули радостью.
— Спасибо, — сказал он на прощанье и уехал. При очередной встрече с другим артистом я применил тот же нехитрый прием.
— Вы вот, вижу, недолюбливаете Н., — начал я издалека, — а он к вам очень тепло относится и, я считаю, верно об игре вашей говорил.
— Это любопытно! — вскинулся мой приятель. — А ну-ка, Федор Григорьевич, что же он там о моей игре вещает?
— А говорит, игра у вас в последние годы стала душевнее. Раздумчивость появилась, образ лучше раскрываете, замысел драматурга умеете постичь.
Артист оживился.
— Да? — спросил он, недоверчиво глядя на меня. — Неужели? Мне ведь все время только и говорят, что о его пренебрежении ко мне. Салонный артист, дескать, я, был талант, да весь вышел.
Артист долго молчал насупившись. Потом сказал:
— Спасибо вам душевное за весть такую. Я ведь его, черта, вон как люблю, да все казалось, что он-то меня... Впрочем, ладно. Вот скоро мы встретимся, потолкуем.
Так, применив нехитрый, почти детский прием, «святую ложь» или «ложь во спасение», я не только примирил двух выдающихся деятелей искусства, но и сделал их снова друзьями. Они теперь охотно встречаются друг с другом, обмениваются советами, помогают один другому. И от этого выигрывают не только они лично, но и, смею надеяться, искусство в целом.
Об этом способе налаживания взаимоотношений между людьми мне подсказала моя сестра, Васса Григорьевна. Ее назначили директором школы, где был недружный коллектив учителей. Когда она пришла в школу, учителя приходили к ней и жаловались друг на друга, говоря, какая та или другая учительница плохая и как она себя плохо ведет.


Сестра внимательно, но спокойно слушает, а потом с некоторым недоумением и даже сожалением говорит:
— Вы вот про Марию Ивановну тут столько плохого наговорили, а она только что была у меня и хвалила вас, что вы и умная, и тактичная, и уроки так хорошо ведете.
Учительница, смущенная, выходит из кабинета.
Так, разговаривая со всеми, сестра постепенно добилась не только прекращения ссор, но и взаимных симпатий между учителями, создав хороший, дружный коллектив.
По-разному люди воспринимают критические замечания. Чем выше интеллект, тем терпеливее человек относится к критике. Образцом в этом отношении может служить А. С. Пушкин. Он писал: «Читая разборы самые неприятные, смею сказать, что всегда старался войти в образ мыслей моего критика и следовать за его суждениями, не опровергая оных с самолюбивым нетерпением, но желая с ним согласиться со всевозможным авторским себя отвержением».
Чем величественнее человек, тем он с большим вниманием относится к критике, самой для него неприятной, потому что его не покидает стремление к совершенствованию. И наоборот, чем ограниченнее способности, тем нетерпимее отношение к справедливым замечаниям, даже высказанным в самой доброжелательной форме.
Обижаться на совет, на сделанное замечание или упрек могут только неумные люди, ибо обидчивость — самозащита ограниченности. А прибегать к оскорблениям в подобных случаях недостойно человека. Персидская мудрость про таких говорит: «Дурак в словесном споре изнемог, кулак закончить спор ему помог».
Свое достоинство человек сам ставит под сомнение, если он нарушает правила общения между культурными людьми. Так, например, некоторые, желая посмешить других или просто позабавиться, позволяют себе, будучи в одной компании, пересказывать то, что видели или слышали, будучи в другой, высмеивая кого-то или ради смеха извращая слышанное. Такое поведение человека в обществе создает ему репутацию болтуна.
Точно так же уважающий себя человек не позволит себе слушать, а тем более пересказывать чужие слова, скрывая говорившего. Со сплетнями дело обстоит так же, как с воровством: укрывателя краденого считают таким же негодяем, как и вора; передающего чужие сплетни таким же сплетником.
Некоторые люди любят говорить о себе и своих делах. Нередко это деятельные, способные люди, которые много Делают в своей области. Увлекаясь делом, они с энтузиазмом
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА КО БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
рассказывают о своей работе, стараясь показать ее ценность. Постепенно увлекаются и теряют над собой контроль.
У меня есть хороший знакомый, молодой ученый, несомненно, талантливый и трудолюбивый. Он честный и бескорыстный человек, отдающий всего себя науке. Когда он начинает говорить о своих работах, его слушаешь с удовольствием. Но в течение ряда лет, сколько бы мы с ним ни встречались, он ни о чем другом никогда не говорит, кроме как о себе и своих делах. Он никогда не спросит ни о чем другом, что не имеет отношения к его работе. И в конце концов при всей занимательности темы его надоедает слушать.
Или другой, который начинает с того, что делает мне комплимент, что вот, мол, благодаря мне он так вырос, что теперь добился того-то, сделал то-то, удивил людей тем-то и т. д. Можно долго слушать этого человека, но тема у него одна и та же, по существу, самовосхваление. И, как правило, заканчивается тем, что, поблагодарив меня за то, что я уже сделал для него, обращается с новой просьбой такого же характера. А начинает-то с того, что соскучился и зашел проведать.
Надо воспитать в себе правило — как можно меньше говорить о себе и никогда самому не начинать эту тему. Если же по ходу разговора приходится сказать что-то о себе, надо стараться не употреблять ни одного слова, которое прямо или косвенно было бы воспринято как похвала себе или напраши- вание на похвалу. Некультурный человек даже мнимое свое достижение превозносит до высоких степеней. А главное, он делает так, что его начинают превозносить другие, обычно его подчиненные или находящиеся от него в зависимости.
Однажды к руководству лечебным учреждением пришел человек, который всегда производил впечатление нескромного. Сделавшись руководителем, он через несколько месяцев стал заявлять, каких крупных успехов он добился. Присутствовавшие на заседаниях врачи из других учреждений смущенно закрывали глаза, когда он то и дело заявлял: «Я сделал то-то, я открыл это, я впервые произвел то-то и т. д.» Некоторые его сотрудники быстро усвоили эту его слабость и начали превозносить своего начальника так, что ни одно выступление не обходилось без дифирамбов ему. Врача, наиболее «отличившегося» на этом поприще, он быстро выдвигал на более ответственную должность. Вскоре начальник потерял всякий контроль над собой и стал невыносим в обществе.
Трагичность ситуации в том, что такие начальники перестают замечать унизительность положения, в которое они ставят себя и подчиненных. Есть восточная пословица: «Достоин тот презренья и хулы, кто непомерно жаждет похвалы».


Как правило, это ведет к застою и даже развалу работы. Когда научным учреждением руководит человек талантливый и специалист в своем деле, ему не надо ни прибегать к грубости, ни унижать кого-то, ибо унижают других лишь те, кто этим стремится возвыситься.
Николай Николаевич Петров на лекциях часто говорил: «В хирургии, как и в жизни вообще, существует два способа, чтобы стать выше окружающих. Один из этих способов, более трудный, состоит в том, чтобы самому подняться как можно выше в своих знаниях, в своей технике, в своей добросовестности к делу; другой способ, более легкий, основан на стремлении унижать и устрашать людей вокруг себя. Однако, — добавлял он, — только первый способ действительно возвышает человека и делает его более ценным для коллектива».
2
Напрасно в наше время некоторые иронизируют над «хорошим воспитанием», оно нам в социалистических условиях столь же необходимо, как и во все другие периоды человеческого бытия.
Что же надо понимать под «хорошим воспитанием»?
Хорошее воспитание — это такое, которое человек получает в здоровой трудовой семье, в школе, где работают умные честные учителя, в пионерской и комсомольской организациях и в вузе при наличии соответствующих воспитателей, в хорошем трудовом коллективе.
Могут возразить, что, мол, не каждый молодой человек попадает в благоприятные условия, где он может получить хорошее воспитание. Жизнь складывается по-разному. Верно. Но если молодой человек захочет, он может добиться этого путем самовоспитания. Много читая и наблюдая за поведением различных людей в обществе, такой человек сумеет сам взрастить в себе хорошие качества и добьется того, что другие получают в семье или школе. Было бы желание и настойчивость.
Я часто задумываюсь о природе взаимоотношений между людьми, о сущности характера человека. Почему иногда люди, живущие в одной и той же социальной среде, одного и того Же общественного положения и материального достатка ведут себя по-разному, совершенно неодинаковы в вопросах чести, благородства и обыкновенной человеческой порядочности.
Тут невольно стоят у меня перед глазами два человека — оба солидные, уважаемые, достигшие немалого общественного положения.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Расскажу о них по порядку, но тут же оговорюсь: во всех примерах, которые я здесь приводил, инициатива знакомства принадлежала пациентам: ко мне обращались с просьбой о помощи, и так завязывались знакомства. Отношения врача и больного — их нельзя назвать вполне независимыми. Здесь же инициатива была за мной: я прочитал только что вышедший роман из современной жизни и был приятно изумлен замечательной книгой. В ней было так много верных наблюдений, такие правдивые характеры обрисованы автором!.. И главное — никакой навязчивости, никакой риторики — жизнь как она есть.
— Вот книга! — сказал я друзьям, собравшимся у меня однажды вечером. — Ну автор! Да откуда он знает мир науки, нашу братию, ученых?! Верно, и сам побывал в нашей шкуре.
— Петр Трофимович-то? Да нет, он вроде бы не был ученым, — сказал профессор литературы, знавший автора. — Зато в жизни своей он, как говорят у вас, Федор Григорьевич, в Сибири, хватил мурцовки. Родился в бедной крестьянской семье, рано осиротел, мальчонкой поступил на завод... Характер, конечно, личность! В годы войны танковой ротой командовал, от Москвы до Берлина дошел, два ордена Славы имеет.
Много еще говорили об авторе. Его знал не один профессор — и другие были о нем наслышаны, и каждый сообщал о нем какие-то живые, интересные детали, И мне захотелось познакомиться с ним. Я уж хотел просить профессора свести меня со столичным писателем, но тут же решил: при очередной поездке в Москву сам позвоню Петру Трофимовичу и скажу о своем желании выразить ему лично мнение о прочитанном романе.
Так и сделал. Мне ответил приветливый и, как мне показалось, несколько восторженный голос:
— Федор Григорьевич!.. Как же! Читал вашу книгу «Сердце хирурга». Ах, хорошо, что вы позвонили! Да заходите, если желаете, ко мне.
Петр Трофимович говорил весело, возбужденно. Мне его несколько возвышенная речь показалась даже искусственной, несерьезной.
Я пригласил его к себе в гостиницу — предложил пообедать в ресторане, но заметил:
— Мне, право, неудобно отвлекать вас.
— Какие пустяки! К врачу обычно очередь выстаиваешь, а тут врач сам приглашает. Я с удовольствием.
И мы условились пообедать в ресторане «Москва».
Признаться, меня обрадовала такая легкость, с которой ко мне устремился Петр Трофимович. Он как-то сразу, в одну ми¬


нуту, поколебал мое представление об именитом писателе как о важной персоне. К тому же я знал, что Петр Трофимович не только автор нескольких романов, но и еще главный редактор серьезного издания.
Встретились в номере гостиницы: я не ожидал увидеть простого, даже, казалось, нарочито опрощенного мужчину средних лет, одетого аккуратно и без претензий на моду. У него и манеры, и речь, и костюм, и галстук — все было грубоватым. Он имел лишний вес. Жена моя, Эмилия Викторовна, тоже врач по профессии, про такого сказала бы: «Полтора ведра воды по своей охоте носит», то есть на десять-двенадцать килограммов весит больше нормы. А мы, врачи, знаем, как излишний вес вредит сердцу, при заболеваниях осложняет борьбу организма с недугом. Иной раз хирургам из-за чрезмерного ожирения больного приходится отказывать в операции. Вот почему при встречах с незнакомым человеком невольно обращаешь внимание на его комплекцию.
— Как здоровье, как самочувствие? — спрашиваю Петра Трофимовича.
— Наверное, этим вопросом вы встречаете каждого своего знакомого?
— Не каждого, но многих.
Разговор у нас поначалу не клеился, мы оба смущались, и, может быть, он уже пожалел, что так быстро согласился на встречу с незнакомым человеком. Однако я заговорил о его книге, и беседа наша оживилась. Мы ее продолжали и в ресторане, куда спустились пообедать. Но тут к нам неожиданно подошел тучный, с багровым мясистым лицом человек в замшевой куртке и распростер над столом руки:
— Трофимыч! Да как ты тут очутился!
И, скользнув по мне беглым неприязненным взглядом, сел напротив Петра Трофимовича и крикнул официанту:
~ Поди-ка сюда, братец!
И когда тот подошел, показав на наши блюда, сказал:
— Мне то же самое притащите. Да поживее! А сверх того бутыль водки. Пшеничной, разумеется.
Меня поразила бесцеремонность подсевшего к нам багроволицего, я с любопытством поглядывал на Петра Трофимовича, а он бросал на меня виноватые взгляды, словно хотел сказать: «Не обращайте внимания — такой человек».
Выждав удобный момент, представил мне незнакомца:
— Вот вам, Федор Григорьевич, известный поэт, мой приятель.
Поэт повернулся ко мне, наклонил голову, выжидая, когда назовут и меня. И по мере того как Петр Трофимович пере¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
числял мои титулы, поэт оживлялся, в его бурых глазах вспыхнули интерес и любопытство. Он привстал и, протягивая мне руку, назвал себя. И подвинулся ко мне ближе, заговорил как со старым знакомым:
— Мне вас бог послал, Федор Григорьевич. Жену надо посмотреть. Занемогла. Не откажите, Федор Григорьевич!
— Да, да, конечно. Я — пожалуйста.
Заметил, как покраснел Петр Трофимович, ниже склонился над тарелкой.
Поэт еще более оживился. Разлил водку. Поднимая рюмку, сказал:
— Поднимем, братцы! Вздрогнем!
И одним глотком осушил рюмку. Петр Трофимович тоже выпил и сосредоточенно принялся за еду. Он, видимо, привык к поэту, не удивлялся его развязной речи, я же был огорошен этой демонстративной бесцеремонностью.
Беседы между нами никакой не было. Говорил один поэт. Говорил шумно, уверенный, что каждым словом одаривает нас, как рублем! И речь его была жесткой, энергичной. Он раздавал характеристики людям, событиям, фактам.
— Вчера Николай новые стихи читал. Дрянь стишата!.. — И к Петру Трофимовичу: — А Николка, божий человек, у вас в любимчиках ходит. Напрасно! Талантишкоу него мизер, кот наплакал.
Меня тоже не оставил без внимания:
— У вас, Федор Григорьевич, по слухам, затор в медицине: рак не можете одолеть. Ученых тьма, а рачок процветает, потому как леность мысли и круговая порука.
По-моему, оба мы — и я, и Петр Трофимович — выглядели беспомощно и глупо. Участвовать в разговоре нам было трудно; да, видно, обсуждение или дискуссия и не предполагалась нашим собеседником. Он в свои короткие фразы и вопросы и ответы на них включал одновременно. В другое время я таким собеседником возмутился бы, не стал бы слушать его сентенции, но здесь я чувствовал себя не столько хозяином, сколько гостем, к тому же я ожидал какой-то инициативы со стороны Петра Трофимовича, но он, хоть и несколько смущался за своего приятеля, слушал его равнодушно и даже как будто бы с удовольствием.
Впрочем, мало-помалу и мы втянулись в разговор — ухитрялись по ходу беседы вставлять междометия, а то и по нескольку словечек — поэт воспламенялся от наших слов и говорил еще горячее.
— А вас, Федор Григорьевич, к себе зову. Недуги одолевают. Сплю плохо. С чего бы это?


— Трудно так сразу...
— С вечера засыпаю быстро. Отговорю по телефону вот с ихним братом... — он кивнул на Петра Трофимовича, — с редакторами. И валюсь пластом. А в три часа просыпаюсь. И хоть тресни, глаз не сомкну.
— Телефонные разговоры на ночь, возбуждение... — пытаюсь подать совет, но поэт продолжает:
— А то вот еще поясница примется. О-о-о!.. Боли адские. Вы бы меня посмотрели.
— Пожалуйста. К вашим услугам.
— У жены моей букет болезней. И не перечтешь...
— Пожалуйста. Посмотрим, пообследуем...
— И теща нездорова. Мается, бедная...
Поэт перечисляет всех своих родственников, жестами изображает их страдания — и разговор о каждом заканчивает энергичным словечком; при этом об эстетике и деликатности он мало заботится, крутые словечки его напоминают мне какой-то профессиональный жаргон — не то сплавщиков леса в Сибири, не то беглых бродяг; они так же вот одним крепким полубран- ным словцом умели обрисовать свое положение или давали характеристики людям. Я в конце беседы с поэтом уже не пытался давать советы, не говорил «пожалуйста», а лишь кивал да все чаще поглядывал на Петра Трофимовича, который слушал его снисходительно, с затаенной, едва сдерживаемой улыбкой.
Но вот мы отобедали и стали прощаться.
Вернувшись в номер, я растворил балкон и стал смотреть на площадь, прилегающую к гостинице. К машине, стоявшей неподалеку от входа в гостиницу, направлялись двое. Без труда узнал в них Петра Трофимовича и поэта. Петр Трофимович шел прямо, широким, уверенным шагом, а поэт трусил за ним и все говорил, говорил — он то наклонялся к спутнику, то забегал вперед, заглядывая в лицо Петру Трофимовичу, и тогда походил на сытого, дорого одетого лакея. Он поспешно растворил дверцу машины, а сам забежал с другой стороны, сел за руль. Они уехали, а я еще долго смотрел им вслед и думал о своих новых знакомых, о Петре Трофимовиче и о его приятеле, имени которого я тут приводить не стану, и не потому, что °пасаюсь его неудовольствия, чьей-то молвы, — нет, я слишком его мало знаю, чтобы выносить резкое, отрицательное сужде- ние. А именно такое суждение мне хочется высказать об этом человеке. И разумеется, не по одному только впечатлению от первой встречи.
В тот день, оставшись один в номере, я больше думал о по- Эте, чем о Петре Трофимовиче, с которым давно хотел познакомиться. Меня поразило явное пренебрежение, с которым


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
оглядывал меня поэт в первые минуты нашей встречи, до тех пор, пока, представляя меня, Петр Трофимович не назвал мои титулы — академик, директор института... и так далее. Поэт при этих словах преобразился, поднял на меня милостивый взгляд, и в его неспокойных глазах замелькал огонек приязни. Впрочем, он хоть и обращался ко мне с вопросами, но вся его беседа, жесты, поза, особенно когда он заговорил с Петром Трофимовичем, выдавали в нем угодливость, прикрываемую нарочито упрощенными грубоватыми словами. Я, конечно, им не возмущался, я жалел поэта. Льстивую душонку горько видеть и в рядовом человеке, а когда порок этот замечаешь в человеке заметном, становится больно.
Я всегда ценил в человеке независимость характера, умение ни в чем и ни при каких обстоятельствах не уронить чувства собственного достоинства.
А еще мне нравится в людях простота. Простота, безыскусственность — первые свойства, которые свидетельствуют о красоте человека, его силе. Я недавно прочитал небольшую книжку личного шофера В. И. Ленина С. К. Гиля «Шесть лет с В. И. Лениным». Одна глава в этой книге так и называется: «Скромный и простой», в ней Гиль пишет:
«Владимир Ильич... никогда и ничем не выделялся из толпы, одевался чрезвычайно скромно, в обращении с сотрудниками и подчиненными был естественно прост.
Крестьяне-ходоки, приходившие к Ильичу за сотни, даже за тысячи километров, волновавшиеся перед входом в кабинет Ленина, выходили из него ободренными, повеселевшими.
— До чего прост, до чего добр! — говорили ходоки. — Вот это человек!
Мне неоднократно приходилось наблюдать, как тихо и незаметно появлялся Владимир Ильич на многолюдных митингах, как скромно пробирался он на сцену или подмостки, хотя уже через минуту тысячи рук восторженно аплодировали ему, узнав, кто этот небольшого роста человек в старомодном пальто и обыкновенной кепке».
В поэте же меня поразило не столько отсутствие скромности и простоты, сколько, повторяю, угодливость.
У меня в тот день были другие дела, требовалось дописать статью в журнал, но я не мог не думать о поразившем меня наблюдении. Казалось бы, чего он мне — встретились и разошлись и никогда больше не увидимся, но нет: мне все вспомИ' налась беседа в ресторане, слышался голос поэта.


Позвонил своему старому знакомому литератору, когда-то лечившемуся у меня.
— Ах, так вы познакомились с Карпом! Кто же его не знает!
— Карп? Почему Карп?.. Да нет же... — Я назвал фамилию.
— Ну верно! Он и есть. Да только мы называем его Карпом. Почему?.. Не знаю. Может, оттого, что он жирный, как карп, и благополучный, и скользкий — не знаю, да только Карп да Карп — так и называем. Черт знает как, но умеют люди! Я вот не умею, и Петр Трофимович не умеет. Рекламы у него нет, зато читатель. Уж читатель у него есть. А письма, письма... Пусть он вам письма читателей покажет. Эх, Федор Григорьевич! Для нашего брата сочинителя благодарственное письмо от читателя важно. Получишь такое — и небо золотым покажется. Писатель ведь не критику, а читателю душу свою несет. А Карп — он что ж, он для своей потребы живет, он жир нагуливает. — Литератор вздохнул в трубку, а затем, как бы извиняясь за резкие суждения, и уже менее воодушевленно продолжал: — Карп, конечно, поэт, но в прошлом писал неплохие стихи, бичевал пороки, отрицал чего-то, утверждал — у него были идеалы. Теперь не то, стихи у него пошли пресные. Лежат его книжечки в магазинах. В дружбу лезет только к сильным мира сего — особенно главных редакторов обожает. Да и с Петром Трофимовичем он рядом потому же. Вот не будет Петр Трофимович главным редактором, и Карпа след простынет.
Это уж так! Давно замечено.
Жестокий суд произнес над Карпом мой бывший пациент, но вскоре случай меня убедил в справедливости его слов. Приехал я во второй раз в Москву и вновь позвонил Петру Трофимовичу. Тот обрадовался моему звонку и пригласил меня к себе на дачу. Дача у него небольшая, но уют- пая, с хорошо спланированным участком. Я попал в дачный писательский городок — здесь поблизости находилась и дача Карпа, и некоторых других известных и малоизвестных литераторов.
Пожалуй, с час, а то и два мы с хозяином гуляли по усадьбе, сидели в кабинете, и только потом я узнал, что супруга Петра Трофимовича Нина Андреевна больна и лежит тут же, на даче, в своей комнате. У нее болело в области живота, и приезжав- щие каждый день врачи «Скорой помощи» не могли установить характер болезни. И на этот раз, посмотрев на часы, Петр Трофимович сказал:
Извините, Федор Григорьевич, сейчас к моей жене примет «Скорая помощь» — вы не беспокойтесь, пожалуйста.
И рассказал мне о болезни жены.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Да как же это мы, гуляем, а в комнате жена больная лежит. Что же вы мне-то об этом не говорите?
Тут как раз подошла «Скорая помощь», и я не стал мешать двум молодым женщинам-врачам делать свое дело. Сидя с Петром Трофимовичем на террасе, мы ожидали, когда от Нины Андреевны выйдут врачи, чтобы поговорить с ними. И когда они вышли, я представился, спросил об их заключении. Твердого мнения у них не было: то ли холецистит, то ли почка... Врачи терялись в догадках. Я пригласил их к больной, и мы вместе стали осматривать Нину Андреевну. Действительно, картина была сложная и противоречивая.
Установили диагноз калькулезного холецистита, то есть воспаление желчного пузыря с наличием в нем камней.
Что нужно знать о холецистите? Острый холецистит чаще всего встречается у лиц с повышенным весом. Это подтверждает мнение ученых, что калькулезный холецистит возникает в результате нарушения обмена веществ, имеющего место там, где люди употребляют в обильном количестве жирную пищу, ведут сидячий образ жизни, где отсутствует физическая нагрузка, имеет место снижение мышечного тонуса.
Из этих факторов наибольшее значение имеет переедание и полнота.
Возникновение камней в желчном пузыре отягощает картину и приводит к появлению резких болей.
Считается, что боли эти возникают в момент прохождения камня по желчному протоку. Иногда этот камень застревает в протоке, в результате чего боли почти не прекращаются, а застрявший камень может привести к таким осложнениям, как флегмонозное или даже гангренозное воспаление желчного пузыря, а если камень застревает в общем протоке, то возникает желтуха.
Радикальным лечением калькулезного холецистита, протекающего с осложнением, является удаление желчного пузыря. Там, где нет показаний к операции, лечение направлено на снятие воспалительного процесса и спазма, который и обусловливает схваткообразные боли.
Для снятия последних мы часто прибегаем к новокаиновой блокаде, то есть введению новокаина в вену или к нервным сплетениям брюшной полости. Последнее лучше всего осуществляется с помощью так называемой околопочечнои блокады.
Ввиду того что Нину Андреевну больше всего беспокоили боли, я сказал врачам:
— Давайте сделаем больной новокаиновую блокаду. Облегчим боли, усилим ее организм.


Врачи ответили:
— Это сложные уколы на большую глубину, они у нас делаются, но только в стационаре и хирургами.
— А я что же, не хирург?
Врачи улыбнулись, стали приготовлять инструмент.
Я тут же сделал двустороннюю блокаду, после которой больная почувствовала заметное облегчение. А через два-три часа ей уже стало так хорошо, что она засобиралась вставать с постели, чтобы приготовить нам ужин и угостить нас на радостях. Но я удержал Нину Андреевну, сказав:
— Вам нужно серьезно лечиться. Предлагаю лечь в больницу.
— Нет, не желаю.
— А я настоятельно рекомендую. И предлагаю сделать это сегодня.
Через час из клиники пришла машина, и Нину Андреевну увезли. С ней поехали подруга-соседка и приехавшая к тому моменту ее дочь, и она отговорила нас сопровождать ее.
Вечером Петр Трофимович хлопотал над приготовлением ужина, а я сидел на крыльце и бездумно смотрел перед собой. Вдруг посередине улицы, не взглянув в сторону дома Петра Трофимовича, протрусил сгорбленный, углубленный в свои мысли Карп. У нашей калитки он заметно прибавил ходу, как бы стараясь проскочить незамеченным. Я чуть его не окликнул, но вовремя удержался. Сказал вышедшему из кухни Петру Трофимовичу:
— Тут Карп проходил. Даже не взглянул в нашу сторону.
— А... Он туда ходит, вон в тот рыжий дом. Там новый редактор журнала живет — тот, что на мое место назначен. А я роман пишу. Попросил, чтобы меня отпустили из журнала.
3
Не могу не рассказать тут о другом человеке, с которым свела меня судьба.
Как-то по делам Института пульмонологии мне надо было сходить к члену академии Кондратьеву Кириллу Яковлевичу. Так как вопрос, с которым я пошел, касался работы лаборатории катетеризации, я взял с собой двух сотрудников, молодых специалистов по инструментам и приборам. Нас принял че- л°век средних лет. Поднявшись нам навстречу, он тепло поздоровался с нами, пригласил сесть. И сам не садился, пока мы не расположились в креслах. Вопрос, с которым мы к нему °братились, он решил тут же, при нас. Вызвал сотрудника,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
изложил ему суть дела, и, пока тот пошел исполнять, мы по настоянию хозяина ожидали его в кабинете.
Всем нам бросилась в глаза корректность этого человека. За то время, пока мы сидели в его кабинете, он разговаривал по телефону, к нему заходили люди — со всеми он был вежлив и внимателен. Я не мог не заметить, с каким вниманием наблюдали за ректором пришедшие со мной два молодых специалиста. Они, конечно, много слышали о нем, знали, что К. Я. Кондратьев — большой ученый, автор крупных работ в области изучения атмосферы и влияния ее составных частей на климат Земли. Их поразила простота и человечность Кирилла Яковлевича. При этом не было в его словах, поступках ничего от позы, рисовки, которые нередко встречаются у людей, занявших не по заслугам высокий пост и желающих во что бы то ни стало производить хорошее впечатление. Нет, Кирилл Яковлевич вел себя и просто и естественно, так, что верилось: такой он и дома и с друзьями.
Вот зашла пожилая, скромно одетая женщина. По- видимому, она не совсем хорошо себя чувствовала. Встав навстречу, он подвел ее к столу, поставил стул и помог сесть. Женщина от волнения долго не могла говорить, вытирала глаза платком. Он терпеливо, участливо ждал, пока она успокоится, а заметив, что она никак не может прийти в себя, позвонил секретарю и попросил принести стакан чаю и поставил перед женщиной.
Оправившись, она изложила свою просьбу. Невольно прислушиваясь, я уловил, что женщина пришла не по адресу, ей надо было обратиться к кому-то другому, но ректор, выслушав ее, позвонил в несколько адресов и добился положительного решения вопроса.
Затем к нему пришли сотрудники его кафедры. Один из них, похоже, допустил какую-то большую ошибку. Кирилл Яковлевич, указывая на ошибку, не распекал сотрудника, а выразил сожаление и попросил найти выход из положения.
В кабинете стояло несколько шкафов с книгами. Тихо, чтобы не отвлекать разговаривающих, мы подошли к шкафам. Большинство трудов составляли исследования верхних слоев атмосферы. Тут же была целая полка книг К. Я. Кондратьева. Автор один и тот же, а названия книг разные. И книги солидные, многие изданы за рубежом.
Когда Кирилл Яковлевич, освободившись, подошел к нам, я спросил:
— Когда вы успели написать столько книг?
— Вы знаете, мне нередко задают этот вопрос, — улыбаясь, ответил он. — Я обычно отвечаю, что для этого надо больше


сидеть за письменным столом. Я бы, может, и больше написал книг, да вот видите... профессиональная болезнь. — И он показал довольно внушительную мозоль на ногтевой фаланге третьего пальца правой руки — свидетельство большой и длительной работы за письменным столом.
— Однако, — сказал я, — чтобы столько написать, надо еще и много знать. Экспериментировать! Вы же еще так молоды.
Он улыбнулся и перевел разговор на другую тему.
Вошла секретарь и доложила, что заместитель министра просвещения, находившийся в университете, просит разрешения зайти попрощаться.
— Пожалуйста, пригласите его, — попросил Кирилл Яковлевич.
— Разрешите нам выйти, чтобы не мешать вашему разговору.
— Не беспокойтесь, пожалуйста, он зайдет на минуту, только попрощаться. У него было дело к академику Л., и сейчас он собирается уехать. Заместитель министра, сравнительно молодой человек, держался просто и с большим уважением к хозяину. Ректор принял его очень вежливо, с доброй улыбкой. Но эта улыбка и эта вежливость были нисколько не больше, чем те, что были у него при встрече с той незнакомой ему женщиной.
Когда, провожая гостя в соседнюю комнату, Кирилл Яковлевич вышел, один из моих спутников негромко продекламировал:
— Украшен разум скромностью обычно,
И добротой украшено величье!..
— Вы, конечно, заметили, — сказал я, — что женщина обратилась не по адресу. Как бы на его месте поступил другой? Пожалуй, мог бы сказать, что это меня не касается, и она ушла бы не только разочарованной, но и совсем больной. А он, потратив десять-пятнадцать минут, помог ей, и она ушла от него счастливая, благодарная.
Но вот решили и наш вопрос. Уходя, мои спутники спросили у ректора:
— Кто эти люди? — показали на портреты, висевшие на стене. — Мы знаем одного только Менделеева.
— Члены ученого совета университета, но только бывшие. Менделеев проработал в университете чуть не пятьдесят лет. Математики Ляпунов и Чебышев — основатели так называемой Петербургской школы математиков, химик Лебедев — изобретатель синтетического каучука, физик Теренин и многие Другие.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -е БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Кирилл Яковлевич с уважением относится к своим учителям, предшественникам. Недаром Александр Сергеевич Пушкин писал: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие». А Карамзин говорил: «Государственное правило — ставить уважение к предкам в достоинство гражданину образованному».
4
Не так давно я получил письмо из Киренска, моего родного города. Писали ребята той школы, где я учился.
«Уважаемый Федор Григорьевич!
Пишут Вам мальчишки из города Киренска, что расположен на реке Лене. Недавно мы прочитали в нашей районной газете «Ленинские зори» статью о Вас, о Вашем труде и решили написать Вам письмо.
У нас в школе много мальчишек. Многие хорошо учатся, активно участвуют в жизни школы. А вот некоторые учиться не хотят, в школу ходят лишь бы отсидеть, плохо ведут себя, нарушают дисциплину, хотя мечтают стать летчиками, врачами, космонавтами.
Федор Григорьевич, у нас к Вам просьба: скажите нам, что надо делать .сейчас мальчишкам, чтобы стать потом уважаемыми людьми, настоящими мужчинами? Напишите, пожалуйста, какой случай Вам запомнился на всю жизнь, когда Вы были мальчишкой. Как Вы дружили ? Кто у Вас считался настоящим мальчишкой, за что? Чем Вы занимаетесь сейчас? И еще, Федор Григорьевич, просим Вас отправить нам Вашу фотографию.
У нас в конце декабря в школе будет проходить слет мальчишек, где мы поведем разговор о том, что надо делать мальчишкам уже сейчас, чтобы стать настоящими мужчинами.
Ждем с нетерпением ответа.
С уважением, мальчишки киренской восьмилетней школы №3».
Признаться, письмо это меня немало озадачило. Мальчишкой я был так давно, что решительно забыл особенности психологии этого возраста, интересы ребячьего племени. С педагогикой как наукой тоже незнаком. Однако отвечать нужно. И я стал перебирать в памяти своих друзей, знакомых —людей, которые мне импонировали своими достоинствами, которых можно было бы поставить в образец ребятам. Вспомнил Кондратьева, московского писателя Петра Трофимовича, таких


людей, конечно, встречалось много в моей жизни, о каждом хоть садись и пиши книгу, но надо быть писателем, чтобы высветлить в человеке главное, изобразить черты его характера. Вот хотя бы и Кирилл Яковлевич Кондратьев — как рассказать о нем? Да и никаких подробностей из его жизни я не знаю.
Вот так ребята поставили передо мной серьезную задачу. Вроде бы пустяк дело — написать письмо школьникам, а поди ты напиши.
Как раз в то время позвонил мне мой добрый знакомый, профессор русской литературы Петр Сазонтович Выходцев.
— Федор Григорьевич, — говорит он, — не можете ли вы посмотреть моего друга — профессора Зубова Владимира Ивановича. Что-то у него не в порядке. Не то печень, не то сердце.
Профессора Зубова я не знал в лицо, но добрую славу о нем, порой восхищенные отзывы слышал давно. Да, в Ленинграде он человек почти легендарный.
Я не стал откладывать надолго посещение больного и в ближайшее время, созвонившись с Владимиром Ивановичем, поехал к нему на квартиру. Дверь открыл молодой человек высокого роста, крепкого сложения. Предложив мне раздеться, он крикнул: «Папа, к тебе!»
В переднюю вышел коренастый человек на вид чуть более сорока лет. Он протянул руку, но не точно по направлению ко мне, а несколько в сторону. Поздоровавшись, я внимательно посмотрел ему в глаза. И понял: он ничего не видит...
Я был поражен. Как! Неужели этот человек, сделавший так много в науке, слепой?!
И вот мы сидим за столом. Я узнаю печальную историю.
...По лесу идет 14-летний мальчик, почти юноша, коренастый, крепкий, как молодой дубок. Это Володя Зубов. Мимо его любознательного взгляда ничто не проходит незамеченным. Около ямы от взорвавшейся бомбы он видит блестящий предмет. С интересом разглядывает, вертит его в руках. А что там, внутри? Все так прочно сделано, не разберешь. Но вот лежит какая-то металлическая скоба, а вот и камень. Сейчас °н докопается до сердцевины. Узнает, что это такое... Удар камнем... Взрыв... И окровавленный мальчик упал на траву.
Долгие месяцы и годы лечения... Впившиеся в лицо осколки повредили глаза, веки. Глаза подлечили, зрение понемногу начало восстанавливаться. Но раны вокруг глаз, рубцуясь, выворачивали веки, и ресницы то и дело ранили глаза... Несколько лет продолжалась борьба врачей с тяжелым недугом. Мальчик мужественно переносил многочисленные операции, Перевязки, помогая врачам... Но все оказалось напрасным. К 18 годам Володя Зубов совсем ослеп.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ г-; БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Несмотря на болезнь, операции, перевязки, боли и страдания, Володя не прерывал учения. Среднюю школу он закончил с отличием и поступил на первый курс физико-математического факультета Ленинградского университета. Через четыре года блестяще закончил пятилетний курс университета и был оставлен при кафедре. А еще через год защитил кандидатскую диссертацию. Через три года — в то время ему было двадцать шесть лет — он представил оригинальную работу в качестве докторской диссертации.
Его избрали заведующим кафедрой прикладной математики. В то время у руководства университетом в Ленинграде уже стоял Кирилл Яковлевич Кондратьев. Как большой ученый, он сразу же оценил не только научное, но и государственное значение открытий Зубова. Был создан целый новый факультет прикладной математики — процессов управления, деканом которого стал профессор Зубов. Правительство, заинтересовавшись работами молодого ученого, специальным решением субсидировало его научные изыскания. За 15 лет профессорской деятельности, к 45 годам своей жизни, он опубликовал 14 книг, из которых многие были переизданы за рубежом. Министерство высшего образования вынесло специальное решение о переиздании всех книг профессора Зубова. В 1968 году за работы по теории автоматического регулирования он получил Государственную премию.
Осмотрев его, я заметил явно выраженные признаки стенокардии. Предложил ему лечь в клинику.
Больному у нас с каждым днем становилось лучше И вот мы его выписали, и он вновь принялся за свою многотрудную работу.
Растет новое поколение Зубовых. У Владимира Ивановича шестеро детей. Два старших сына учатся в Московском университете на физическом факультете. Он решил: «Пусть учатся в Москве, чтобы не говорили, что в Ленинграде их папа тянет». Только один из сыновей поступил в Ленинградский университет и учится отлично.
Супруга его, также математик, старается не отставать от мужчин. Несмотря на большую семью, она сама защитила докторскую диссертацию.
Я люблю эту семью и бывал у них не раз. Хлебосольные и приветливые, у них стол всегда накрыт, и всегда у них народ. Приходят ученики, товарищи по работе, друзья. И всем у Владимира Ивановича найдется и доброе слово, и приветливая улыбка. Какой неугасимый огонь самых благородных человеческих чувств горит в сердце этого необыкновенного человека!


Глядя на детей Владимира Ивановича, разговаривая с ними, зная, что они хорошо учатся, я подумал: какое счастье, что им есть с кого взять пример.
Сколько в этом человеке заложено неиссякаемой энергии, трудолюбия и любви к людям! Но все это на фундаменте больших знаний. Ведь он всю жизнь учился отлично, а главное, он и сейчас продолжает учиться. Без труда даже большой талант завянет, а труд любые способности развивает.
5
Воля, трудолюбие, упорство... Черты характера замечательные, они прежде всего отличают настоящего мужчину, но мои киренские ребята хотят иметь и многие другие достоинства, они хотят быть и честными, и волевыми, и красивыми душой — одним словом, людьми достойными, благородными.
Но что же такое честность? Какие свойства человека составляют понятие благородства?
Вопросы нелегкие. Горы книг написаны о честных, благородных людях. И каждая эпоха, каждый небольшой отрезок времени вносят свои поправки в эти понятия.
У нашего поколения — у меня лично — тоже сложились свои понятия о честности и благородстве.
Честный человек никогда не воспользуется служебными правами, чтобы поставить себя в какое-то исключительное положение, не станет злоупотреблять своей должностью, чтобы создать себе какие-то особые условия. Распоряжаясь государственными средствами, благородный человек не позволит сделать для себя и для своего учреждения больше, чем для других. Точно так же благородный человек, обладая властью, не станет себя восхвалять за заслуги, даже если они и действительно были. Он скромно умолчит о них, выставив вперед других.
Как-то на заседании одного общества председатель, обладающий к тому же и административными правами, делал отчетный доклад. В разделе о достижениях он себя, своих сотрудников и свое учреждение упомянул 23 раза. Слушатели не возмущались. Они смеялись, то есть выражали крайнюю степень осуждения такой саморекламы.
Во всех делах благородный человек показывает человеческое достоинство, не унижается и тогда, когда его жизни грозит опасность. В трудные минуты и проявляются все стороны характера.
Был у меня пациент Миша Скоробогатов. Вот какую историю мы узнали о нем.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —* БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Миша учился в 10-м классе. Он хотел быть инженером. Все свободное время отдавал чтению. Особенно любил Пушкина. Он и сам пробовал писать стихи, да ничего не выходило.
В школе Мишу любили за готовность помочь товарищу, за то, что не обижал младших, был обходителен с девочками.
Когда сверстники пытались рассказать что-нибудь нехорошее о той или иной ученице, он всегда резко прекращал подобные разговоры.
Ребята после такого «внушения» начинали относиться к нему со смешанным чувством недоумения и уважения.
Мишу таким воспитывали в семье. Отец говорил ему: «Ты бы не хотел, чтобы кто-то обидел твою сестру, и ты не позволяй сам и не давай другим обижать девушку. Она тоже чья-то сестра, дочь, будущая невеста, жена, мать детей. А что может быть прекраснее и дороже для человека, чем мать?» Эти слова, а главное, личный пример отца и вся домашняя атмосфера, проникнутая уважением к женщине, воспитали в Мише отношение к девушке как к другу, товарищу, который лучше, чище, прекраснее и в то же время физически слабее, чем мальчик, и требует нежного обращения, заботы и защиты.
В этом отношении они придерживались противоположных взглядов со своим одноклассником Борисом Поляковым, парнем способным, но удивительно циничным. Борис хорошо одевался, умел бойко и красиво говорить, на вечерах был постоянным конферансье, и чувствовалось, что девушки ему симпатизируют. В их классе выделялась внешностью и способностями Ира Смирнова. Мальчики наперебой старались привлечь к себе ее внимание, но она никому не отдавала предпочтения. Может быть, только Мише; ей нравилось его скромное и простое отношение к девушкам; она чувствовала, что это у него искренне. Миша не думал ни о каком ухаживании, но, если случалось, что им было по пути, он охотно провожал ее до дома. Между тем Борис все настойчивее приставал к Ире. Где бы она ни была, кто бы ее ни окружал, он обязательно подойдет и вмешается в разговор. Веселыми шутками, анекдотами он старался занять ее, что ему нередко и удавалось.
Ира как-то странно относилась ко всему этому. С одной стороны, она не останавливала Бориса, когда тот вмешивался в ее разговор с кем-либо из ребят. Но с другой стороны, она и не реагировала на его ухаживания. Не искала встреч с ним. По- прежнему тянулась к Мише. Однажды после школьных танцев Ира попросила Мишу проводить ее. Но едва они отошли от школы, их догнал Борис и всю дорогу рассказывал какую-то забавную историю.


Подойдя к дому Иры, ребята обычно прощались с ней и слушали, как она быстро взбегала на свой третий этаж. И на этот раз они постояли некоторое время и послушали, как стучат ее каблучки по ступенькам лестницы. И только что собрались уходить, как вдруг услыхали испуганный крик. Ира звала на помощь! Миша бросился вверх по лестнице и увидел, что двое бандитов, схватив девушку за руки, вырывают у нее сумку, снимают часы.
Миша, не задумываясь, бросился на них... Завязалась драка. Те двое на первых порах опешили. Однако, увидев, что юноша один и никто из дверей квартир не выглядывает, выхватили ножи. Миша со всей силы ударил одного из них в подбородок, сбил с ног, но, когда повернулся к другому, тот всадил ему узкую финку в грудь. Миша упал...
Все это произошло в считаные минуты. Борис так и не появился.
Вызванная машина «Скорой помощи» отвезла Мишу в больницу. Дежурный хирург, осмотрев рану и заподозрив ранение сердца, приготовился оперировать, но, заметив, что кровотечение приостановилось, давление выровнялось, пульс стал хорошо прощупываться, решил с операцией подождать.
Кровотечение не возобновилось, состояние оставалось хорошим. Миша начал быстро поправляться. Через месяц он был выписан из больницы и пришел в школу. Только сохранившаяся еще бледность указывала на недавнюю драму.
Борис как ни в чем не бывало подошел к Мише: «А ты знаешь, старина, я ничего не понял, зачем ты побежал наверх. Решил, что ты хочешь сказать что-нибудь Ире наедине, и, чтобы не мешать тебе, пошел домой. И вдруг узнаю, что там у тебя стычка произошла. Жаль, что меня там не было. Я бы им показал. Уж я бы постоял за друга!» Миша с удивлением смотрел на Полякова. Если бы тот честно сознался, что струсил и сбежал, он, может быть, даже и извинил его, но слова Бориса, произнесенные с таким невинным видом, сбили с толку Мишу. Ничего не сказав Борису, он отошел от него.
Ира также не упрекала Бориса и не стала слушать его объяснения. Она теперь только держалась от него подальше. Зато к Мише относилась с большой теплотой, даже с нежностью. Она в больнице у него была не один раз. И когда он пришел в школу, Ира обрадовалась, бросилась к нему, и было видно, как она счастлива видеть его здоровым.
Они стали часто вместе ходить домой. Борис пытался к ним присоединиться, но Ира теперь относилась к нему неприязненно. Миша с Ирой никогда не говорили о Борисе, только


один раз Миша сказал: «Поляков собирается быть врачом. То- то будет врачевать!»
Миша был счастлив сознанием, что помог Ире, и совсем не думал о том, какой ценой обошлась ему эта помощь, тем более что боли в области сердца исчезли и ему казалось, что болезнь его прошла. К сожалению, это оказалось не так. У него действительно было ранено сердце, и кровь частично вылилась наружу, а частично залилась в перикард, то есть в оболочку сердца, и это способствовало остановке кровотечения. Жизнь его, таким образом, была спасена без операции. Но кровь, заполнив оболочку сердца, свернулась и стала постепенно прорастать сосудами, превращаясь в рубец, сдавливающий сердце. Возникло заболевание, которое носит название «сдавливающий перикардит». Миша вскоре стал замечать, что он не может бегать. Побежит Ира от него и скажет: «Догоняй». А он сделает несколько быстрых шагов и останавливается. Затем обратил внимание, что ему трудно подниматься по лестнице. Через какое-то время появились все признаки тяжелой сердечной недостаточности. Не прошло и года после ранения, а он стал, по существу, инвалидом. Родители забеспокоились, положили Мишу в терапевтическую клинику. Там признали у него цирроз печени и перевели в нашу клинику.
Это было в начале 50-х годов. Мы разрабатывали две проблемы: портальная гипертония как результат цирроза печени и слипчивый перикардит. В том и другом случае имеет место асцит. Поэтому эти заболевания часто ошибочно принимали одно за другое.
Занимаясь той и другой проблемой, мы без труда поставили диагноз слипчивого перикардита и стали готовиться к операции. Миша Скоробогатов мне хорошо памятен потому, что на нем первом я применил метод операции, разработанный мною при этом заболевании.
Дело в том, что хирурги того времени и я на первых порах применяли такой разрез, при котором для обнажения сердца удаляли все ребра и грудину. После операции освобожденное от сдавливающего перикарда сердце оказывалось не защищенным грудной стенкой и было прикрыто только кожей. Любой неосторожный толчок в грудь мог привести к остановке сердца и смертельному исходу. Разработанный мною способ был лишен этого недостатка, но он еще ни разу не применялся на человеке. Если моя методика на больном окажется такой, как мы предполагаем, то после операции Миша будет совсем здоров и может не опасаться за свое серД' це: оно окажется защищенным ребрами и их хрящами так же, как и до операции.


Посмотреть операцию Миши пришли врачи и студенты не только нашей, но и из других клиник. Интерес врачей был понятен: не так часто испытывался новый вид операции, к тому же на сердце, к которому у хирургов сохранилось особо бережное отношение. Я очень волновался. Опасную для больного операцию я всегда делал в большом напряжении. А тут предстояло испытать метод, который никогда никто не применял. И хотя я очень тщательно отработал его на кафедре анатомии, все же на человеке эта операция делалась впервые. Имя Миши Скоробогатова было в клинике у всех на устах. Сама же операция запомнилась мне не только тем, что она делалась впервые, но и потому, что во время нее случилось осложнение, которое чуть не стоило юноше жизни...
В одном месте при отделении утолщенного перикарда от мышцы сердца мой палец случайно соскользнул с перикарда и, прорвав сердечную мышцу, проник в полость сердца... Можно себе представить мое переживание в этот момент. Потребовалось время, чтобы полностью вернулось самообладание. Палец в сердце... Стоит мне его извлечь, как кровь зальет все операционное поле, и не найдешь места, куда накладывать швы. А бывает и так: струя крови высотой более метра зальет глаза тебе и твоим помощникам, и пока тебя вытирают, больной может уже погибнуть от кровотечения.
Я взял левой рукой иглодержатель (хорошо, что при операции владею обеими руками) и осторожно наложил кисетный шов вокруг пальца. Поручив ассистенту затягивать кисет, я одновременно извлекал палец. Кровотечение было остановлено.
Операция прошла так, как я себе и представлял. Миша перенес операцию хорошо и чувствовал себя спокойно, чего нельзя было сказать про самого хирурга! Едва я зашил рану, как сразу же заметил, что костный лоскут, наложенный мною на область сердца, «подпрыгивает» при каждом биении сердца, словно открытая форточка при ветре. Обожгла мысль: «Как же этот лоскут может прирасти к своему месту, если он каждую секунду смещается в ту и другую сторону?»
Попытался положить на «створку» какой-нибудь груз, чтобы удержать его на месте. Но это не помогло. Наоборот, у больного от давления появились боли в сердце, ухудшился пульс, появилась аритмия. «Что делать? Как выйти из создавшегося положения? Неужели придется идти на новую операцию: удалять этот лоскут, оставив, как при прежней методике, сердце обнаженным?!»
Решил, что нужно понаблюдать день, два. А Миша Скоробо- гатов радовал своим хорошим видом, легким, незатрудненным Дыханием, снижением венозного давления — важнейшим при¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> БУДНИ ХИРУРГА


знаком освобождения сердца от сдавливания. Юноша не обращал никакого внимания на подпрыгивающий костный лоскут, полагая, что так и должно быть, и был несказанно счастлив, избавившись от одышки, от тяжести в груди, от сознания, что все страшное уже позади.
Приходило успокоение и ко мне. Видел, что день ото дня движения лоскута становились все меньше, слабее. А недели через две они совсем прекратились, лоскут лежал на своем месте, надежно прикрывая область сердца. Только при надавливании на него он слегка утопал внутрь, но тут же становился на место. А еще спустя две недели его уже нельзя было сместить, даже применив силу.
Идея оказалась правильной. Иссеченные небольшие участки ребер восстановились. Весь реберный каркас стал составлять единое целое, и грудь Миши Скоробогатова имела прежний, «первозданный» вид.
Метод выдержал испытание и был повторен еще у нескольких десятков больных с таким же успехом, прежде чем ему предстояло держать экзамен в далекой Индии. Но об этом я подробно рассказывал в книге «Сердце хирурга».
Миша Скоробогатов полностью поправился. Он много лет был у нас на виду. Мы знали, что он окончил институт и стал хорошим инженером. Что любовь и дружба с Ирой у них продолжались. Они поженились, растят детей, и, сколько мы их ни наблюдали, они жили счастливой, дружной семьей.
Так хорошо закончился у Миши его благородный поступок, и я рад, что имел возможность помочь ему в беде.
Кстати замечу, что благородный поступок Миши побуждал меня и со своей стороны проявить все возможное и невозможное для его спасения. Я, конечно, и в любом другом случае делаю все для больного, но здесь у меня был дополнительный стимул для поиска путей успешной операции. И хоть я перед тем проделал большую подготовку для испытания на практике нового метода операции, но появление в тот момент в клинике Михаила Скоробогатова, юноши с романтическим, благородным характером, его пример, его красивая душа побудили и меня смелее пойти на трудный для меня шаг в хирургии. И сейчас, когда уже прошло с той памятной операции столько лет, я испытываю большое чувство удовлетворения и гордости от сознания того, что метод мой, внедренный и в нашей стране, и во многих странах мира, освобождает сотни и тысячи людей от страданий и постоянного страха за безопасность сердца своего и за свою жизнь.
Благородство — наиболее замечательное качество человека, качество, в какой-то мере врожденное, но главным образом


приобретенное путем самовоспитания и воспитания семьей, школой и окружающей средой.
Благородство как свойство души и характера высоко ценилось в людях с древних времен. До нас дошли свидетельства историков и писателей о поступках людей их времени, которые выдавались за образец поведения. Можно привести рассказ о полководце Сципионе, жившем за 200 лет до нашей эры. Он прославился войнами в Африке, завершившимися победами над Ганнибалом. Он покорил большую часть Испании, о нем среди его современников распространилась большая слава. В то же время победы не испортили его характера. И в доказательство историки приводят такой эпизод. В Испании среди взятых в плен оказалась юная принцесса редкой красоты, которую, как ему сообщили, скоро должны были выдать замуж за одного знатного соотечественника. Сципион приказал, чтобы за ней ухаживали и заботились не хуже, чем в родном доме, а когда разыскал ее возлюбленного, отдал принцессу ему в жены, а деньги, которые отец прислал, чтобы выкупить дочь, присоединил к приданому.
Римский историк Валерий Максим писал об этом: «Прибыл юноша, подобный богам, и покорил всех не только силой оружия, но и щедротами своими и благодеяниями».
Конечно, с точки зрения современной морали, особенно нашей, социалистической, юный полководец не совершил ничего особенного. Он поступил так, как и должен был поступить всякий порядочный человек. Но для того времени, для нравов и обычаев тех лет это, конечно, был поступок, в котором сказалось его величие и благородство. Недаром оно и поразило так его современников.
Благородство мы встречаем и в повседневной жизни.
Много лет я жил на Петроградской стороне. На одной со мной лестнице жили Георгий Филимонович и Тамара Ивановна и их дочь, теперь уже врач, а тогда она была еще в пеленках. В 50-х годах, когда я начал оперировать сердечных больных, мне посчастливилось с помощью операции спасти таких тяжелых больных, от которых другие хирурги отказывались, как °т безнадежных.
Известие об этом быстро распространилось, да и газеты °б этом писали, и больные потянулись ко мне. Но у нас медицинскими администраторами заведен такой порядок, что без направления из облздрава больных принимать нельзя, а облздрав, бывает, направление не дает. Что делать больному Человеку? Попросит, побьется да наконец плюнет и едет полуживой на свой риск и страх искать спасение в Ленинграде. Найдут меня, а я уж на себя принимаю удары администрато¬


ФЁДОР УГЛОВ N0 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ров, кладу таких больных в клинику и без направления, если вижу, что отказывать им нельзя. Но бывали случаи, когда я уезжал в командировку. Придут больные в клинику, директора нет, а без направления администрация не принимает. Что делать? Подождут, подождут они меня и пускаются на розыски моей квартиры. «Дом закрыт, — отвечают соседи. — Углов уехал в командировку». А у больных и сил нет идти еще куда-то. Да и куда пойдешь?
Тамара Ивановна раз выйдет на площадку, второй раз. Больная сидит и плачет.
— Вы что никуда не идете?
— А куда мне идти? Меня никто не принимает. Вся надежда была на Углова. Поможет — буду жить. Откажет — поеду умирать.
— Но он в командировке. Неизвестно, когда приедет.
— Когда-нибудь да приедет. Все равно, кроме как к нему, мне не к кому идти.
— Вы бы хоть гостиницу сняли. Ведь он может не приехать много дней.
— Боюсь, что там мест не окажется. Да мне и до гостиницы не дойти. Я и сюда-то дошла еле-еле со слезами. Пока шла, сто раз отдыхала.
— Ну заходите ко мне. Отдохните, переночуйте, а там видно будет.
Так передавала мне Тамара Ивановна свой диалог с больными, которые, прожив у нее недели две, в конце концов дождутся меня и попадут в клинику. И таких случаев за время нашего соседства было не один и не два.
С виду несколько даже грубоватая, Тамара Ивановна обладала исключительной отзывчивостью и не могла пройти мимо бедных людей, не сделав им доброго дела. Кажется, это простое дело, а многие ли из вас приютят совершенно чужого вам человека на много дней, да еще такого, за которым надо все время ухаживать? Какое же надо иметь доброе сердце и как любить людей, чтобы поступать таким образом!.. Но Тамара Ивановна не исключение. Совсем недавно я узнал, что моя новая соседка по подъезду, где я сейчас живу, много раз повторяла то же самое, что и Тамара Ивановна.
Елизавета Григорьевна случайно проговорилась жене, когда я долго отсутствовал. Жена сказала, что, когда меня нет, ей приходится в день отвечать на 40—50 телефонных звонков. А Елизавета Григорьевна и говорит ей: «А когда вы уходите, то отвечаю и я».
— Как? — удивилась жена. — Случайно к вам попадают?


— Нет, узнают телефон соседей. А то и просто звонят в дверь и спрашивают, где Углов, не знаю ли, когда будет. Однажды неделю жила у меня женщина с больным ребенком. Худенький он, посиневший, с одышкой. Как не приютить было?
Неотъемлемое качество благородного человека —доброта, ибо лишенный доброты — это пустой, никчемный человек. Благородный человек любит людей и борется за их счастье. Он активный борец против зла и, делая людям добро, ничего не требует взамен, ибо доброта бескорыстна, и только такая доброта достойна человека. Доброту и милосердие А. С. Пушкин почитал превыше всех других достоинств человека.
В поэме «Анджело» он писал:
Поверь мне... ни царская корона,
Ни меч наместника, ни бархат судии,
Ни полководца жезл — все почести сии —
Земных властителей ничто не украшает,
Как милосердие. Оно их возвышает.
Наша специальность ответственная, и когда под угрозой оказывается жизнь больного, к хирургу предъявляются особые требования. Если каждый человек должен обладать положительными качествами, то хирург обязан их иметь в большей степени, чем другие, иначе он не должен идти в хирургию. И история хирургии знает немало примеров высокого благородства хирургов.
Сама наша профессия предъявляет к хирургу такие требования, которые подразумевают благородство его характера. В самом деле, если в больницу приведут того, кто когда- то оскорбил или обидел хирурга, хирург не будет таковым, если, позабыв обиды, не сделает для него всего того, что предпринял бы для спасения своего близкого человека. Да и сама жизнь, и труд хирурга с бесконечными бессонными ночами, с полной отдачей всего себя интересам больных людей, изнурительные операции, изматывающие сердце и отнимающие здоровье, разве все это не является примером благородства?
И как приятно сознавать, что наши гуманные поступки всегда находят самый теплый, самый искренний и душевный отклик у людей.
Николай Иванович Пирогов, как известно, был первым, Кто применил эфирный наркоз на человеке. Испытав его в многочисленных экспериментах, а затем и несколько раз па человеке, он решил показать ученым и студентам Медико-хирургической академии его благодетельное действие при операциях.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Собралась полная аудитория, и здесь Николай Иванович стал давать наркоз солдату, которому предстояла операция.
Но кто-то подменил склянку и подсунул хирургу недоброкачественный эфир. Когда Пирогов кончил операцию, он увидел, что солдат не дышит и сердцебиение едва заметно. Он применил все средства оживления. Долго трудился над больным, прежде чем ему удалось восстановить сердцебиение и дыхание. Солдат был спасен. Наутро Пирогов, делая обход, подсел к солдату и спросил его о самочувствии. А солдат и говорит:
— Вы уж, Николай Иванович, извините меня, что я доставил вам вчера столько хлопот, так подвел вас.
Пирогов улыбнулся:
— Ничего, брат, все обошлось. Это не ты доставил мне много хлопот, а кто-то другой.
По-видимому, есть какие-то общечеловеческие свойства, моральные качества, которые необходимы, чтобы быть человеком. Каждый юноша, вступая в жизнь, должен проверить себя, обладает ли он этими качествами, по праву ли он носит высокое звание человека.
Важной чертой характера благородного человека является простота. Лев Николаевич Толстой несколько раз высказывался по этому вопросу. Простота есть главное условие красоты моральной. Сильные люди всегда просты. Карл Маркс считал, что из всех достоинств наиболее ценным является простота.
Благородные люди просты и скромны. Известно, что чем человек бесталаннее, тем больше он говорит о себе. В русском народе давно замечена эта закономерность. «Пустая бочка сильно гремит». И наоборот, незаурядные люди как полноводные реки — их жизнь течет без шума, не привлекает к себе внимания, ведут они себя скромно. При этом чем талантливее человек, тем искреннее он считает, что ничего особенного он не делает. И почти всегда скромность прямо пропорциональна талантливости.
Скромность и простота усиливают все другие хорошие стороны характера и располагают людей к себе.
В воспитании человека немаловажное значение имеют природные качества человека. Большой ум, как правило, соединен с большим благородным сердцем. Люди же со средними и малыми способностями, с неустойчивыми чертами характера легче склоняются к неблаговидным поступкам.
Большое значение имеет окружающая среда. Вот, например, в наш Военно-Морской Флот разные люди приходят. А наденут форму моряка, и законом жизни для них станут честность, храбрость, патриотизм, благородство.


Но вот человек попадает в среду людей, которых скрепляет пьянка, бесстыдство, сквернословие. Иные это даже называют дружбой, требуют соблюдения их «законов». Они стараются друг перед другом выставить себя героями, щеголяют непотребными делами, совращают девушек, устраивают дебоши.
Думал я о роли школы в воспитании человека, учителей, наставников, семьи, матери, отца...
Наконец решил написать письмо киренским мальчишкам.
«Дорогие ребята из далекого родного мне Киренска!
Дорогие мои земляки!
С большим интересом прочитал ваше письмо и отвечаю на него через вашу местную газету, ибо то, что волнует вас, видимо, полезно прочесть и другим подросткам.
Вас интересует моя биография - мой путь в науку. Постарайтесь найти книжку В. Я. Дягилева «Волшебник в белом халате», и вы узнаете, насколько этот путь был тяжел и радостен, ибо трудности не ослабляют дух, а усиливают его.
Что надо делать мальчишкам, чтобы стать настоящими мужчинами, уважаемыми людьми? - спрашиваете вы.
Прежде всего надо помнить наказ В. И. Ленина молодому поколению: учиться и учиться. При этом учение надо понимать не только в буквальном смысле, то есть посещение школы, но и учиться у жизни, учиться всему хорошему, всему, что может в трудную годину помочь преодолевать препятствие. В семье Угловых мальчишек с малых лет учили делать все по дому. Наравне с девочками мы мыли полы, стирали белье, ходили на реку и в проруби полоскали его. Я умею жать хлеба, косить сено, молотить, доить корову. Подростком я освоил столярное дело. У отца, Григория Гавриловича, по профессии слесаряу научился орудовать напильником, молотком и зубилом. Все это мне пригодилось в жизни.
Чтобы стать подлинным мужчиной, надо с юных лет воспитывать в себе высокие качества настоящего человека. Прежде всего не врать и крепко держать данное слово. Слово русского человека всегда высоко ценилось. В прежнее время не брали расписок, достаточно было только слова. Не обижать женщину, не оскорблять ее. Надо приучать себя с глубоким уважением и нежностью относиться к женщине. Она мать или сестра твоя или другого такого же, как ты, она под сердцем носила тебя, и ее молоком ты вскормлен. Со дня рождения она учила тебя добру, оберегала твой покой, из-за тебя недосыпала и недоедала. Так как же ты можешь сказать своей матери, или матери твоего друга, или девушке, будущей матери, грубое слово?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ БУДНИ ХИРУРГА


Настоящий мужчина никогда не осквернит свой язык дурным, нецензурным словом. Да и слова эти достались нам от татарского ига, когда дикие захватчики издевались над нашим народом, выкрикивали бранные слова.
Подобные слова и по их происхождению, и по существу противны русскому народу, они оскверняют наш великий красивый русский язык, язык Ленина, Толстого, Достоевского. Никогда не употребляйте подобных слов и боритесь за то, чтобы и другие их не произносили.
Мне всегда были отвратительны нецензурные слова, и я ни при каких обстоятельствах не произношу их.
Однажды, будучи юношей, я попал в компанию отпетых хулиганов и рецидивистов. Вместе с ними сплавляли карбас из Качу га до Якутска. Они матерились, курили, пили и за то, что я не ругался вместе с ними, относились ко мне с подозрением и даже с презрением, грозили сбросить меня в воду. В один из вечеров, когда все собрались вокруг костра, я попросил минуту внимания и продекламировал им поэму А. С. Пушкина «Братья разбойники». Это произвело на них сильное впечатление. Парни, способные руками гнуть подковы, слушали с напряженным вниманием. Они прониклись ко мне уважением, и уже никто не требовал, чтобы я вместе с ними ругался, но, наоборот, при мне не употребляли мерзких слов.
Каждый вечер они просили меня что-нибудь рассказать, и я декламировал им стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Никитина, которые тогда знал наизусть и сейчас не забыл.
Настоящий мужчина с уважением относится к старшим и к своим учителям. Тот, кто без уважения относится к своему учителю, тот плохой человек. Учитель твой самый близкий друг. Надо с малых лет приучать себя к уважению к взрослым. Когда в избу входит старший, надо встать. Нельзя разговаривать со старшим, держа руки в карманах. Это признак неуважения и бескультурья.
Настоящий мужчина должен быть сильный и волевой. И как сильный духом, как человек с добрым сердцем и с чистой совестью, он никогда не обидит младшего и не даст его обидеть другому.
Человек непременно должен быть добрым. Злые обычно слабые, безвольные, никчемные людишки.
Надо стремиться делать людям добро.
У моей матери, Анастасии Николаевны, была одна мера: добро или зло. Этой мерой она судила события, людей, их поступки. Мать учила своих детей: «Не бойтесь делать людям добро - оно вернется сторицей. Зло порождает зло. Добро родит добро. Кто посеет ветер - пожнет бурю. Хотите, чтобы люди к вам хорошо


относились, любили вас, -любите их, делайте им добро, w в ответ вы получите только хорошее».
Из-за любви к людям я и стал врачом. Ведь самая гуманная профессия на свете - это профессия врача.
Любовь к матери - самая сильная любовь, о ней написаны величайшие произведения искусства. Но есть в мире другая, может, не менее преданная любовь - любовь к родине. Неспроста люди называют родину матерью. Испокон веков любят свою Родину русские люди. Да и как ее не любить. На земном шаре нет страны более обширной, богатой, более красивой, чем Россия.
Но любовь к Родине требует прежде всего дисциплины - повиновения законам отечества.
Мужчина должен быть сильным и настойчивым в достижении цели, но он не должен быть упрямым и мелочным. Надо много и упорно трудиться с юношеских лет. Маркс писал, что талант - это девяносто девять процентов пота и один процент способностей. Значит, чтобы достичь каких-то высот в жизни, нужно упорно работать. Вспомните, как много трудился В. Н. Ленин, как настойчиво и упорно работал А. С. Пушкин.
Надо ли играть и веселиться? Конечно, надо. Обязательно занимайтесь спортом. Но всегда помните мудрую русскую поговорку: «делу - время, а потехе - час». Игра и веселье - это только отдых, а основное занятие человека - труд.
Вы спрашиваете: как мы дружили в свои молодые годы ? Трудно ответить. С тех пор прошло много лет. Одно несомненно, что в дружбе нашего времени верность другу, верность данному слову ценилась как высшее проявление дружбы. Измена и ложь были несовместимы с дружбой. Лгать считалось настолько позорным, что до восемнадцати лет я даже в шутку не говорил неправды. Когда стал постарше, я мог шутя что-то выдумать, но серьезно никогда неправды не говорил. А если я сказал «честное слово», то меня можно было убить, но данное слово я бы не нарушил.
Этих правил я придерживаюсь всю жизнь.
Вы спрашиваете: чем я занимаюсь сейчас?
Как вы знаете, я хирург, заведую клиникой, лечу людей, а еще читаю лекции в Ленинградском медицинском институте и редактирую журнал «Вестник хирургии».
Когда я получил ваше письмо, я оставил все дела, чтобы написать вам, потому что очень хочу вам добра и каждому из вас желаю стать значительным, интересным человеком. Но вы должны знать: мальчик становится мужчиной не тогда, когда расквасит нос товарищу, а когда поднимет платок, оброненный соученицей. Юноша становится мужчиной не тогда, когда он закуривает первую папиросу или выпивает запретную рюмку


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
водки, а когда приносит матери первый рубль, заработанный собственными руками.
Я уверен, вы обязательно добьетесь своего и станете настоящими мужчинами, настоящими людьми, которыми Родина будет гордиться. Помогите тем, кто, как вы пишете, «не хочет учиться, плохо ведет себя, нарушает дисциплину». Разъясните им, что если они мечтают стать летчиками, врачами, космонавтами, то единственный путь к этому лежит через труд и учебу. Путем труда шли к своей цели все великие люди. И просто хорошие люди тоже идут по жизни через труд и учебу. Иного пути в природе нет.
Наша Родина дает своей молодежи все. У вас школы, лучшие университеты, клубы и библиотеки, заботливые учителя. Родина за все свои заботы требует от молодежи только одного - уважения, любви, защиты.
Будьте здоровы, мальчики! Желаю вам здоровья, успехов в труде и учебе. Желаю вам стать настоящими мужчинами.
Углов».
6
Скромность и простота, вежливость, доброта, верность, деловитость, трудолюбие и другие высокие качества... Где их взять, как добыть? Или, может быть, они даются человеку от рождения в виде некоего небесного дара?..
А. 	С. Пушкин писал, что независимость, храбрость, честь, благородство — качества природные, но образ жизни может их развить, усилить или задушить. Нужны ли они в народе так же, как, например, трудолюбие? Нужны, ибо они оплот трудолюбивого класса.
Эти качества каждый обязан развивать в себе, так как воспитанный человек бывает устойчив к отрицательным соблазнам, в то время как невоспитанный легко воспринимает все плохое.
Хорошо об этом сказал Шекспир в трагедии «Гамлет».
Но как вовек не дрогнет добродетель,
Хотя бы грех ей льстил в обличьях рая,
Так похоть, будь с ней ангел лучезарный,
Пресытится и на небесном ложе,
Тоскуя по отбросам.
Хорошее воспитание проявляется не в низких поклонах, не в превращении вежливости в фетиш, но в учтивом поведении человека, показывающем его уважение к людям, в при¬


ветливости, в доброжелательности, в простоте и скромности, в отсутствии стремления выставить себя.
Лишь эгоистичные люди воспринимают внимание к себе как должное и не считают, что они должны поступать так же. Надо научиться слушать других. В умении выслушать других часто сказывается весь характер человека. Многим хочется, чтобы их выслушали, и иногда это для них важнее конкретной помощи. Надо уметь выслушать со спокойным лицом, явно доброжелательно и ни в коем случае не показывать, что ты устал или что тебе надоело. Иногда люди рассказывают о своих бедах, неприятностях, нуждах. А их не слушают. Конечно, им становится обидно. Некоторые, вместо того чтобы смотреть в глаза и внимательно слушать, вперят взгляд в потолок или куда-нибудь в угол, глядят в окно, перелистывают бумаги, роются у себя в столе. Это может глубоко ранить собеседника.
В трагедии Шекспира «Гамлет» Полоний, провожая сына Лаэрта в Париж, дает ему следующие советы:
Держи подальше мысль от языка,
А необдуманную мысль — от действий.
Будь прост с другими, но отнюдь не пошл.
Своих друзей, их выбор испытав,
Прикуй к душе стальными обручами,
Но не мозоль ладони кумовством С любым бесперым панибратом. В ссору Вступать остерегайся; но, вступив,
Так действуй, чтоб остерегался недруг.
Всем жалуй ухо, голос — лишь немногим;
Сбирай все мненья, но свои храни.
В этих коротких строках Шекспир преподал важные советы людям своего времени.
В наших, социалистических, условиях, где гуманные мотивы положены в основу взаимоотношений между людьми, вопросы воспитания и самовоспитания человека приобретают исключительное значение.
Пренебрегать, а тем более высмеивать хорошее воспитание и благородство могут лишь люди, ограниченные от природы. Лишь те, кто не любит людей, не желает им добра, всеми сила- ми будут стараться развенчать и опошлить эти святые правила и само понятие о благородстве.
Н. 	В. Гоголь писал, что в русском человеке есть удивительная черта, которая изумляет всех честных людей; это — чувство благородства, настоящего, нравственного благородства, которое в двенадцатом году заставляло их нести все в жерт- ВУ> — все, что было у каждого за душой.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ N0 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Воспитанный человек всегда с глубоким уважением относится к своим родителям, и не только будучи юношей, но и став немолодым и уважаемым человеком. В целом ряде наших произведений великолепно показано, как малообразованная, а то и совсем неграмотная мать делает внушение уже немолодому сыну, прославленному генералу или ученому, и как этот генерал почтительно выслушивает свою мать и благодарит за совет.
Подобное отношение к родителям — лучший показатель высокой культуры и большого ума человека.
Вполне возможно, что молодому человеку или девушке кажется, что родители, давая советы, бывают не правы. Но нельзя к советам старших относиться без внимания.
Воспитанный человек терпеливо умеет выслушивать рассуждения легкомысленные, неосновательные и даже наглые и в любом случае сумеет возразить тактично, необидно.
Человек воспитанный и разумный может, например, спешить, но он никогда и ничто не делает наспех, так как он знает: все, что делается наспех, неизбежно делается плохо.
Дурно поступают, когда при разговоре удерживают собеседника за пуговицу или за руку. Если человек не желает слушать, не нужно его удерживать, лучше придержать язык.
Благородство присуще нашим людям, оно во всех наших устремлениях, во всех делах прошлого, настоящего, в наших планах на будущее.
Глава IV 1
Подлость и благородство, дружба и предательство. Сколько существуют на земле люди, столько они и задумываются об этих взаимоисключающих свойствах человеческой природы, о причинах, побуждающих человека поступать низко или совершать красивые, возвышающие душу поступки...
Я не беру на себя труд дать сколько-нибудь полное изображение этих свойств человеческой природы, но расскажу здесь о некоторых фактах, которым мне привелось быть свидетелем и которые больно меня задевали.
Жизнь клиники постоянно сталкивала нас с больными, чьи страдания были результатом их отношений с людьми, а иногда и с друзьями.
Однажды ко мне в кабинет зашла Таня. Я не видел ее после нашего последнего разговора уже несколько месяцев. Она вы¬


глядела хорошо. Грустное выражение, которое долгое время не покидало ее лицо, исчезло. Но она была явно встревожена.
— Что случилось, Таня?
— Федор Григорьевич! Мужа моей подруги разбил паралич. А ему всего тридцать шесть лет. У них ведь двое детей. А что будет с Галей, если Юрий умрет! — говорила она растерянно, что ей было несвойственно.
— Подожди, Таня, расскажи понятней, что случилось с Юрием и почему тут какая-то Галя; он что — женился на Гале и имеет от нее двоих детей?
— Ах, нет, извините, пожалуйста, — смутилась Таня — Это не мой Юрий. Это совсем, совсем другой человек. Он муж моей лучшей подруги — Юрий Рылев. Его разбил паралич!..
— Но при чем же тут я? Его надо к невропатологу!
— Федор Григорьевич, — вдруг серьезно заговорила она. — Посмотрите его. Вы же оперируете на сердце, на сосудах. И знаю, что вы собираетесь оперировать на сосудах мозга. Может быть, эта операция и спасет Юрия. А без операции он погибнет. Он и так уже без сознания. Рука и нога почти не действуют. Понемногу мне стало яснее.
— Хорошо, — говорю. — Покажите мне вашего второго Юрия! На одного я уже насмотрелся. Давайте буду смотреть другого!
Таня улыбнулась.
— Нет, Федор Григорьевич, это совсем другой. Ни чуточки не похож на моего... На бывшего моего, — поправилась она. — Этот человек — полная противоположность Юрию, которого вы знаете. Он лежит у профессора Булатова. Пантелеймон Константинович просит вас посмотреть его.
Из дальнейших разговоров с Таней, из рассказанного Пантелеймоном Константиновичем, который оказался старинным другом отца Юрия, тоже врача, а также из подробного рассказа Гали — жены Юрия я узнал его печальную историю.
Затем я попросил показать мне Юрия, и вместе с Пантелеймоном Константиновичем мы вошли в палату.
Там лицом к стене лежал человек с темно-русыми волосами. Когда он повернулся к нам, я увидел совсем молодое бледное лицо, черты которого исказила болезнь. Нижняя губа слегка °твисла, нижнее веко опущено. Речь невнятная, правая рука и нога неподвижны.
Это был Юрий Рылев, ранее красивый человек, высокого Роста, с правильными чертами лица, — молодой преуспевающий ученый, недавно защитивший докторскую диссертацию.
Еще в средней школе товарищи и учителя заметили его способность быстро решать сложные задачи. Впрочем, и по Другим предметам он учился отлично и закончил школу с зо¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ оо большая книга хирурга
лотой медалью. Юрий успешно выдержал приемный экзамен и, несмотря на очень большой конкурс, был принят на физический факультет университета. С первых курсов учился на пятерки, одновременно посещал научный кружок. За время пребывания в институте написал две научные работы и выступил с докладом на заседании научного студенческого общества. Способного студента оставили в аспирантуре. А через три года он уже защитил кандидатскую диссертацию и был оставлен на кафедре ассистентом.
Отец Юрия, профессор, был крупным ученым-медиком. Семья жила в достатке, но он поддерживал в ней атмосферу деловитости и бережного отношения к деньгам. Денег отец давал сыну столько, сколько ему было надо, но каждый раз требовал подробный отчет о расходах. Отец говорил, что деньги достаются тяжелым трудом и к ним надо относиться с уважением. «Ты же, — говорил он Юрию, — своих денег еще не имеешь. А к чужим деньгам порядочный человек относится особенно строго». Когда Юрию нужно было купить одежду или особенно книги, отец давал безотказно столько денег, сколько требовалось. Но заранее заявил сыну, что на табак и вино он не даст ему ни копейки. Сам профессор не курил и не пил, с сожалением смотрел на курящих и особенно на пьющих и часто беседовал с Юрием на эту тему.
Мальчик умом понимал, что отец был прав, и долго не поддавался уговорам своих друзей.
Между тем у курящих ребят есть какая-то страсть обязательно научить этой привычке своих сверстников. Я помню, в деревне товарищи часто уговаривали меня взять папиросу в рот: «Да ты хоть попробуй, ну возьми просто в рот и пусти дым». Я брал у них папиросу, вставляя в рот зажженным концом, и начинал дуть. Дым выходил из мундштука наружу. «Ты затянись», — уговаривали ребята. «Нет, глотать дым не буду»- Даже когда стал постарше, стал в таких случаях отговариваться: «Не хочу портить ваших папирос». — «А ты испорти, мы не возражаем». — «Ну хорошо, давайте испорчу».
Я брал папиросу, рвал ее на мелкие части и бросал. Затем, обращаясь к товарищу, говорил: «Ну давайте еще одну папиросу испорчу!» Ребята отставали. Ненадолго. Затем снова уговаривали меня. Но я все же выдержал и не закурил.
Юрий же в конце концов поддался на уговоры и начал курить. Скоро пристрастился к этому и стал курить много, чем сильно огорчал своего отца.
У них в семье уважалась трудовая дисциплина. С раннего возраста Юрий был приучен прибирать за собой и помогать взрослым во всех домашних делах.


Отец и мать любили повторять, что всякий труд благороден и никакой работы стыдиться не надо. Поэтому мальчик помогал матери мыть посуду, готовить пищу, стирать белье, мыть пол... Делал он это все легко, быстро и, выполнив поручения отца и матери, бежал к себе готовить уроки. С охотой читал. Пушкин был его любимым поэтом и писателем, он с ним не расставался.
Отец его, когда Юрий был еще совсем мальчиком, помогал ему в выборе книг, рассказывал о жизни писателей, о судьбе и истории особенно выдающихся книг и произведений. Так, Юрий еще в школьные годы прочитал произведения Ломоносова, Державина, Жуковского, Крылова, Белинского, Добролюбова, Герцена. Затем перечитал всю классическую литературу: Толстого, Достоевского, Тургенева, Гончарова, Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Чернышевского. Знал он и наших лучших современных писателей, особенно тех, которые писали о жизни своего поколения, создавали в своих книгах широкую и верную картину современной жизни.
Многие стихи Пушкина, Лермонтова и Есенина Юрий знал наизусть и любил их декламировать в кругу друзей.
Подлость, обман и ложь Юрий презирал с детства, и часто в школе на него обижались ребята, когда он честно сознавался в том, что они вместе с ним натворили. На первой странице записной книжки он написал фразу, неизвестно откуда взятую или пришедшую ему на ум: «Благородство окрыляет, подлость ползет и жалит».
Отец его любил медицину, считая, что это самая благородная и самая нужная для людей профессия. Хотел и сына приобщить к ней, но тот с раннего детства увлекался математикой. И хотя Юрию очень не хотелось огорчать отца, он вежливо, но твердо настоял на своем. Профессор смирился с решением Юрия и стал ему оказывать всяческое содействие.
Юрий много и упорно работал, мало отдыхал, почти никогда не использовал свой отпуск, а отдохнет недельку и опять сидит в библиотеке. А то вернется в лабораторию и не выходит оттуда по нескольку дней.
Но однажды ему предложили путевку на Южный берег Крыма. И он поехал отдыхать. Этот отпуск остался у него в памяти на всю жизнь как нечто самое светлое и приятное. Тут на юге, он встретился с Галей Петруниной, бывшей в то время студенткой университета. Они все время были вместе, ходили на экскурсии, взбирались на гору Ай-Петри смотреть восход солнца. А когда настало время прощаться, он продал свой билет и купил другой — до того города, где жила Галя. Придя к ее родителям, попросил у них руки дочери.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ U) БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Родителям Юрия Галя понравилась — скромная, умная, деловая, хорошая хозяйка. Она искренне полюбила Юрия и эту любовь перенесла и на его родителей: стала им ласковой и послушной дочерью.
Через год у Юрия и Гали родился сын, а еще через год — дочь. Галя взяла академический отпуск, а когда дети немного подросли, стала заканчивать учебу. Жизнь всей этой большой дружной семьи протекала счастливо и безоблачно. Юрий продолжал научные изыскания. В тридцать три года он сделал важное открытие в своей области, за что ему была присуждена степень доктора наук. Он работал помощником заведующего кафедрой, хотя не только сверстники, но даже работники значительно старше его оставались на должности ассистента.
Кому-то из них не нравилось столь быстрое продвижение коллеги. Что делать? Самое лучшее в этом случае, конечно, и самому побыстрее добиться успехов, но этот путь труден, не каждому по плечу; и завистник избирает второй путь. И вот в дирекцию института поступает анонимное заявление, в котором Юрий обвиняется в аморальном поведении. Директор назначил комиссию. «Тут же явная клевета!» — сказал один из членов комиссии, едва дочитав письмо. «Не спешите, — возразил директор. — В письме никто не оспаривает научных достижений Рылева. Речь идет о моральном облике ученого. Надо проверить факты».
Комиссия установила, что факты не подтвердились. Тем не менее Юрия вызвал директор и сказал:
— Я пригласил вас, чтобы предупредить о необходимости строго держать себя. Вы на виду, на вас смотрят студенты.
— Но ведь факты не подтвердились, — сказал Юрий.
— Верно, факты не подтвердились, но дыма без огня не бывает. Раз пишут, значит, вы даете повод. Я вас обязан предупредить.
Юрия предупредили, а того, кто написал явную клевету, не предупредили. Безнаказанность подогрела его, и вскоре появилось новое письмо. И была назначена новая комиссия, новые разборы. Между тем Юрий находил в себе силы работать. Сообщил об интересных опытах своих исследований. Утверждая свои принципы в науке, он опровергал других, теснил их авторитеты — наверное, и того, кто писал на него анонимные письма.
Вечером — звонок в квартиру Рылевых:
— Галя, это ты? Не стану называть свою фамилию, но поверь, я тебя уважаю, мне тебя жалко.
— А что меня жалеть? У меня пока все идет хорошо.


— Ты или глупенькая, или сознательно закрываешь глаза. Твой Юрий давно уже имеет...
— Оставьте меня в покое! Я не хочу вас слушать.
— А ты и не слушай, а позвони ему в лабораторию и узнай — один он там или с девочкой?..
Трубка повешена, а Галя в сильном смятении. Неужели это правда? Нет, не может быть! Это клевета!.. А что, если все же позвонить?..
Та, что позвонила, знала распорядок дня Юрия. В тот час он беседовал с аспиранткой. Галя набрала номер лаборатории, и, как на грех, взяла трубку аспирантка. У Гали екнуло сердце...
Будучи от природы человеком порядочным, Юрий легко верил людям. Легковерность присуща честным натурам. Потому их так легко ссорить между собой.
Как ни знали друг друга люди, как ни верили они своим друзьям и близким, клевета разъедала их взаимное доверие. В сердце заползли подозрения, сомнения, в конце концов они приводили к неприязни.
Жизнь Юрия превратилась в сплошную пытку. Бесконечные вызовы, объяснения мешали работать, расстраивали все планы. Среди членов комиссии, среди начальников, приглашавших Юрия на беседу, были разные люди: чаще всего умные, понимающие; с ними было легко разговаривать, но встречались и недоброжелатели. Во главе одной комиссии был именно такой человек. Он по заявлению, еще до прихода в лабораторию уже составил мнение о виновности Юрия и задавал вопросы и записывал только то, что могло укрепить его в заведомо ложном убеждении. Говорит ли ему Юрий или заведующий кафедрой, или кто еще из тех, кто болеет задело, он демонстративно не слушает, перебивает. На одну сотрудницу, которая положительно оценивала и работу, и поведение Юрия, он даже закричал.
Конечно, выводы этой комиссии были строги и несправедливы.
Положение Юрия еще более осложнилось.
Слабые люди в подобных обстоятельствах выбиваются из колеи, начинают пить. Другие ударяются в меланхолию, а то и в панику. Наконец, третьи, напрягая все силы против клеветы, не теряют самообладания, продолжают работать, но при этом их психика испытывает такие перегрузки, что приходит постепенно к полному расстройству. Чаще сдают сердце, со- СУДЫ или нервы.
Юрий Рылев принадлежал к последней группе. Продолжая работать, он почувствовал сильные головные боли. Обратился к врачу. У него признали начало гипертонической болезни,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ UJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
посоветовали меньше работать, больше отдыхать, бросить курить.
Он и сам чувствовал, что все это ему надо сделать, но не мог нарушить привычный строй жизни. На это тоже нужны были силы.
И вот однажды утром Юрий, как всегда, встал рано и сел за письменный стол. Собрал нужные тетради, книги, разложил их перед собой, но сосредоточиться не мог. Головная боль, не покидающая его несколько месяцев, после сна становилась легче, и он пользовался утренними часами, чтобы хоть немного поработать. Но вчера он расстроился и спал плохо. Приходил заместитель директора.
— На вас опять заявление, — сказал он не то с досадой, не то с раздражением. — Вот читайте.
В заявлении была явная чушь, и тем не менее у него в голове появились такие спазмы, что он перестал читать и сжал руками виски. Когда боль уменьшилась, он посмотрел на подписи: среди других фамилий он увидел фамилию своего... товарища. Глазам не верил: Герман Михайлов!
Ничего не сказав, Юрий вернул заявление. Весь день он был рассеянным, ни с кем не говорил, а если с ним разговаривали, отвечал невпопад. Голову разламывало, долго не мог уснуть. Чередой проходили воспоминания о многолетней дружбе с Германом.
В студенческие годы они почти все время занимались вместе и часто ходили вдвоем. Герман бывал и в доме Рылевых. Юрий также нередко заходил к нему домой. Жили Михайловы хорошо, можно сказать, богато. Герман всегда имел карманные деньги, хотя родители его вроде бы не занимали больших должностей. «Бережливые люди», — думал Юрий, восхищаясь их способностью создать в доме такой уют и порядок.
Герман был веселый, не лишенный обаяния молодой человек. Он был прост в обращении с людьми, быстро сходился с товарищами, особенно с девушками. Правда, Герман иногда вольно и неуважительно отзывался о них, но Юрий относил эту черту своего товарища к некоторой раскованности поведения, которую Герман проповедовал.
Герман Юрию сразу понравился. Разбитной, бойкий на язык, он был находчив и смел. Умел высмеять товарищей и даже учителей, но делал это всегда так, что сам оставался в стороне. Напишет какую-нибудь пакость про учительницу и подсунет записку товарищу. Тот прочтет, посмеется и передаст другому- Когда до учителя дойдет, про Германа никто и не вспомнит.
Юрий искренне смеялся над выдумками Германа и даже прощал ему привычку прятаться за спину других. Юрий сам


так поступать бы не стал, но к своему другу относился снисходительно.
Иногда Юрия коробило циничное отношение Германа к девочкам. Но последний всегда находил оправдание своим словам и поступкам. Сам Юрий к девочкам относился чисто, оберегал их от грубости ребят, защищал от обидчиков. Циничное отношение Германа к девушкам продолжалось и позднее, когда они стали студентами.
В университете он открыто ухаживал за студенткой Надей Васильевой, дочерью известного в городе ученого. На людях заискивал перед ней, а за глаза однажды сказал Юрию: «Влюбилась как кошка, не отвяжешься». Юрия коробило от таких слов, и он тут же выговаривал: «Во-первых, нехорошо говорить так о девушке, с которой ты дружишь. А во-вторых, похоже на то, что ты в нее влюбился и не отпускаешь ее ни на шаг!»
Дружба Германа с Надей продолжалась долго. Они вели себя как муж и жена и всем говорили, что, как только кончат институт, зарегистрируются. Однако уже на 4-м курсе Герман стал избегать Надю, которая побывала в больнице и вышла оттуда бледной, осунувшейся, грустной.
Вскоре узнали, что Герман женился на другой студентке. Юрий возмутился поступком товарища.
— Ты опозорил девушку, так не поступают порядочные люди.
Герман молчал.
А когда Юрий особенно стал допекать его, с виноватым видом заявил, что его родители не захотели, чтобы он женился на Наде Васильевой.
— Ну, брат, — воскликнул Юрий, — ты и показал себя. И лицо свое, и характер. Это подлость вдвойне. С тобой и знаться не следовало бы.
Они долго не встречались. Но постепенно Юрий потеплел, и они снова стали дружить.
По существу, Юрий и Герман были разными во всем. Юрий был трудолюбив, Герман уклонялся от труда, особенно чернового, физического. Он считал физическую работу «божьим наказанием». Юрий был скромен, Герман бесцеремонен и часто лгал. Для Юрия данное им слово — закон, для Германа ничего не значило нарушить свое слово. Более того. У него была даже своя философия на этот счет. Он считал, что толь- Ко то слово надо выполнять, которое ты дал своему близкому человеку. Если же человек далек от тебя, то выполнять слово чеобязательно.
И несмотря на полную противоположность характеров и взглядов, они много лет дружили, да так, что друг без друга
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
не обходились ни одного дня. Особенно до окончания средней школы. После десятого класса пути их разошлись. Юрий пошел на физико-математический факультет университета, Герман — на литературный.
Но, поступив на разные факультеты, они оставались друзьями и по-прежнему часто ходили друг к другу в гости.
Юрий искренне и тепло относился к своему другу. Он верил в большую мужскую дружбу и даже идеализировал ее. Он очень жалел, что им не пришлось на фронте доказать, что значит их святая дружба.
Юрию нравилось, что Герман всегда охотно его выручал. Понадобится ли ему какая-нибудь книга, Герман всегда ее достанет. Если Юрию понадобится приобрести что-либо модное из одежды — и тут Герман придет на выручку.
С возрастом Юрий все больше видел в своем друге недостатков, но он многое умел прощать людям — может быть, слишком многое. Думал, что это все шелуха, наносное, пройдет немного времени, Герман возмужает и дурь из него вылетит. Юрий пуще всего боялся проявить свою неверность в дружбе. В его записной книжке сохранилось немало высказываний мудрецов о дружбе...
Для истинных друзей Ты жизни не жалей.
Но отличать умей От недругов друзей.
«Что же Герман? — думал Юрий, размышляя над письмом. — Или он всегда был недругом, а носил личину друга, или он забыл святой закон дружбы и предал товарища? И не только предал. Он как бы всадил ему в спину нож в такое трудное время...»
Вспомнилось изречение, которое он много раз читал: «Как в дружбе, так и во вражде поставь определенные границы доверчивости твоей и неприязни, пока тысячу раз не проверишь человека. Пусть первая не доходит до того, чтобы стать опасной, а вторая — непримиримой. В делах могут быть очень странные превратности...»
Перевел эти мысли на Германа. «Может быть, я напрасно доверился ему и открыл перед ним свое сердце, как перед братом? А чем он заслужил такое доверие с моей стороны?..»
Открыл книгу, начал читать:
«Не доверяй всем тем, кто выказывает тебе чрезмерную любовь, едва успев познакомиться с тобою и не имея на то достаточных оснований. Будь также осторожен с теми, кто


смущенно признается тебе, что повинен во всех основных человеческих добродетелях, которые он именует слабостью». «Странно, — подумал Юрий. — Это явно как будто с Германа списывали. Он с первых же дней, еще не узнав меня, выказывал свою любовь и преданность. А уж о своих добродетелях он говорил всем и каждому и нисколько этим не смущается. Почему это так, я ведь это все читал. Почему же я на это не обратил внимания? Наконец, за что я уважаю Германа?..»
Вспомнил, как Герман, будучи аспирантом, опубликовал подборку своих стихов. В глазах многих товарищей — всех, кто знал Германа, его престиж резко поднялся. В душе и Юрий восхищался талантом товарища, хотя стихи его многие находили бесцветными. Он, конечно, обладал способностями, но для развития ему не хватало упорства, трудолюбия. Только трудолюбие, доходящее до одержимости, поможет развить природный дар.
Примером этому являются все наши выдающиеся ученые, писатели, поэты. И лучший образец — А. С. Пушкин. При его могучем поэтическом даровании он обладал феноменальной работоспособностью. О его трудолюбии говорит и его словарный запас. Как известно, он составляет 22 тысячи слов и не имеет себе равного. А ведь чтобы эти слова употреблять, надо знать их значение.
Народная мудрость гласит: «Человек неталантливый, но трудолюбивый может достигнуть большего и принесет народу пользы больше, чем человек талантливый, но нетрудолюбивый».
Расхваленный сверх меры, Герман зазнался, перестал трудиться. Его всюду представляли талантливым поэтом, а на самом деле он писал пустые, ординарные стихи. Вскоре его перестали хвалить, но, привыкший к лести, он решил, что его затирают. Окружил себя такими же, как он, неудачниками, недовольными всем на свете. Они вместе пили, хвалили Друг друга, говорили, что их не понимают, и... опускались все ниже. Перед посторонними выхвалялись, старались блеснуть ученостью. А люди этого не любят, воспитанный человек придерживается правила: носи свою ученость, как носят часы, — во внутреннем кармане, и не вынимай их только для того, чтобы показать, что они у тебя есть. Юрий продолжал верить в способности друга, но часто ему говорил: ты мало работаешь и много говоришь о своем таланте.
Герман раздражался при таких замечаниях; особенно же его бесило трудолюбие Юрия. Тот не щадил себя на работе
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ БУДНИ ХИРУРГА


и на глазах у всех вырастал в большого ученого. И чем дальше продвигался Юрий, тем сильнее завидовал ему Герман.
Талантливый человек порадовался бы успехам своего друга, ибо мера талантливости прямо пропорциональна благородству характера человека, его порядочности. Но Герман превратился в завистника.
«Неужели зависть? — пришла вдруг догадка Юрию в горестные минуты размышления над письмом. — Зависть, это низменное чувство, водило его рукой... Что же другое могло побудить на такой низкий поступок?»
Юрий так был потрясен предательством товарища, что не мог ни делать ничего, ни думать ни о чем. В жизни своей он встречал немало неудач, неприятностей — нередко приходилось ему сталкиваться с заведомой ложью, неприятием его идей, мыслей. Жизнь есть жизнь, даже у самого удачливого человека хватает огорчений и непредвиденных затруднений. И он всегда терпеливо, не теряя достоинства и такта, преодолевал всякие препятствия, проявлял завидное терпение и упорство в достижении поставленных целей. Неудачи не обескураживали его, он не терялся, не терзался сомнениями и тем более не впадал в панику. Сам себе любил повторять: «Это естественно, этого следовало ожидать — легких побед не бывает. Случаются, конечно, легкие удачи, но они редки, на них нельзя рассчитывать». Так он мысленно рассуждал сам с собой, готовя себя, свою психологию к труднейшим делам, к решению таких задач, которые потребуют все больших и больших сил. И верил, знал: такая философия помогает ему, служит подспорьем в решении научных задач, в преодолении мелких и крупных жизненных неурядиц. Но здесь он сник: предательство товарища его как обухом ударило. Враз, в один миг обрушился целый мир привязанностей, надежд, воспоминаний. Зашаталось главное, что держало его в жизни: вера в людей. Думалось невольно: «Если уж товарищ так поступает, то что же другие?.. Что же они такое — люди?.. Стоит ли для них трудиться, тратить так много сил?..»
Грустные это были мысли, тяжкие...
Он помнит, как Герман чуть не втянул его в одну компанию. Он обратил внимание на то, как настойчиво эти люди уговаривают новичков следовать их примеру и, если кто отказывается, поднимают того на смех как «труса» или как «святошу»- Чаще всего это пустые, никчемные люди, которые мнят о себе много и хотят быть на виду. Однако, не имея возможности блеснуть перед своими друзьями какими-то высокими и благородными поступками, они стараются превзойти друг друга в пошлости.


В этой компании, Юрий заметил, широко распространены выражения: «действовать как мужчина», «говорить как мужчина с мужчиной» и т. д., что чаще всего значит действовать грубо, говорить нецензурными словами и т. д. Но Юрий с детства, еще от отца усвоил, что вульгарность речи есть признак вульгарности и заурядности. В этой компании он совсем не видел людей, которые бы проявляли спокойную уверенность и невозмутимость в сочетании со скромностью.
Быстро раскусив сущность ребят, составлявших эту компанию, ясно увидев их пустоту, Юрий покинул их и больше туда не возвращался.
Но он хорошо помнит, что даже среди этих людей измена и предательство по отношению к своему другу считались самым постыдным поступком...
У Юрия разладился сон. Иногда целую ночь напролет не смыкал глаз. Он лежал, погасив свет, а мысли одна другой печальнее неслись в его разгоряченной голове. Как ни старался, как ни убеждал себя Юрий, он не мог унять возмущение вероломством Германа. В течение стольких лет так хитро и коварно играть роль товарища!..
Бессонные ночи отрицательно сказались на здоровье Юрия. Однажды к утру он почувствовал, что его голову сдавливает тисками. Попытка встать с постели кончилась тем, что он чуть не потерял сознание и вынужден был снова лечь. Только после того как он почувствовал, что не может даже поднять головы, он позвал отца и все рассказал ему.
Отец сильно забеспокоился. Созвонившись со своим институтским товарищем, профессором Булатовым, он попросил его приехать и проконсультировать сына.
Они оба долго его обследовали, но установить причину болезни не могли. Порекомендовав больному покой, решили наблюдать, как потечет болезнь дальше.
Следующую ночь Юрий провел так же беспокойно. Принял большую дозу снотворного, забылся ненадолго тяжелым сном и проснулся весь в поту. Головная боль усиливалась. Утром он попросил его поднять. Но когда Юрия поставили на ноги, он тут же потерял сознание. Его уложили в постель, сделали укол. Долгое время Юрий не приходил в сознание, а когда очнулся — правая нога и рука не слушались его. Инсульт!..
Стали растирать руку и ногу. Постепенно появилась слабая чувствительность и легкие движения в руке и ноге. Но он не мог говорить. Речь потом хоть и возвращалась, но была не- в«ятной.
Снова позвали профессора Булатова. Он поставил диагноз правостороннего гемипареза (то есть неполного паралича),
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U0 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Ф- БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
порекомендовал положить больного в клинику. За это время Юрию опять стало хуже. Наметившееся было улучшение в движениях конечностей и в произношении слов вновь сменилось ухудшением состояния. Головные боли нарастали. Больной часто терял сознание.
Галя и Таня не отходили от больного. Как только Пантелеймон Константинович Булатов упомянул, что он хотел бы проконсультировать больного со мною, Таня тотчас же прибежала ко мне. Поняв из ее сбивчивого рассказа трагичность ситуации, я, отложив все дела, пошел в терапевтическую клинику, где лежал Юрий. Пантелеймон Константинович вместе с отцом Юрия подробно рассказали мне ход заболевания. Требовалось срочно установить диагноз и наметить лечение, пока не наступил полный паралич.
Что здесь могло быть? Кровоизлияние в мозг? Но в этом случае у больного не наблюдалось бы периодов улучшения и ухудшения, был бы стойкий паралич. Пока же заболевание шло наподобие перемежающейся хромоты, которая случается при сосудистых заболеваниях нижних конечностей. Может быть, и здесь дело в сосудах, питающих мозг? А если так, то что именно явилось причиной паралича: спазм, закупорка, тромб или разрыв сосуда?
Несомненным для меня было одно: болезнь явилась результатом перенапряжения нервной системы, вызванного конфликтной ситуацией, искусственно созданной его недругами. Подобные явления существовали во все времена.
Страх перед голодной смертью, холодом, перед грозными явлениями природы, любовные драмы, смерть близких, наконец, встречи с врагами, соперниками, схватки с ними ставили человека на грань крайнего психического напряжения. Как правило, в эти моменты он действовал: кидался в драку, убегал, догонял, строил преграды, добывал пищу. Психическое напряжение спадало, нервы находили разрядку.
В наше время в большинстве случаев в моменты эмоциональных нагрузок, даже самых крайних, человек вынужден «включать тормозную систему», то есть стараться в любых обстоятельствах сохранить спокойствие. «Казаться улыбчивым и простым — самое высшее в мире искусство» (С. Есенин). О человеке, умеющем держать себя в постоянной, подобающей его личности форме, обычно говорят: человек культурный, воспитанный, волевой — этот лица не уронит, ведет себя с достоинством и т. д. И это, конечно, правильно. Такое поведение соответствует самым высоким понятиям о морали современного человека, его нравственности, поведении. Но в этих случаях нагрузку на себя принимает нервная система. Однако наши не¬


рвы, как и все на свете, имеют определенный запас прочности. Постепенно этот запас иссякает, и появляются аномалии, болезни, которые являются прямым или косвенным следствием перенапряжения нервной системы. Таких аномалий много, их не счесть; трудно найти в организме участок, который бы не находился в зависимости от состояния нервной системы и на который бы перенапряжение или стресс не действовали.
Тяжелый стресс возникает под влиянием чрезвычайных раздражителей: сильная интоксикация, инфекция, ожоги, травма и т. д.
Если в результате «чрезвычайного раздражителя» возникают повреждения или «поломки» в виде различных патологических процессов, развивается усиленная деятельность всех механизмов, приспосабливающих организм к новым условиям.
Стрессовые воздействия ведут к глубоким нарушениям функций всех систем и органов, которые мобилизуют свои силы на борьбу с раздражителями. Возникает усиленная деятельность сердечно-сосудистой системы, нервной системы, всех эндокринно-гормональных механизмов. Надпочечники выбрасывают в кровь большое количество адреналина. Последний вызывает бурный спазм сосудов, что ведет к усилению деятельности сердца, легких, печени, к чрезмерному расходованию энергетических ресурсов.
При длительном или очень интенсивном действии раздражителя адаптационные способности организма могут оказаться недостаточными или быстро израсходованными. Это приводит к потере или истощению возможностей к сопротивлению, к развитию дистрофических расстройств, возникновению заболевания и даже к гибели организма.
Дальнейшее развитие этого вопроса, в частности русскими учеными, с точки зрения учения И. П. Павлова о нервизме, показало, что стресс может возникнуть не только от каких-то физико-химических воздействий на организм, но и от психической травмы в виде грубого слова, неприятного сообщения, тяжелого горя.
Отсюда появился новый термин «психоэмоциональный стресс», который может производить не меньше разрушений в организме, чем действие любых физических агентов.
Большую работу проделал профессор В. Г. Старцев, который в течение двадцати лет экспериментально изучал этот вопрос на обезьянах. Он доказал, что психоэмоциональный стресс сопровождается глубокими сдвигами во всех физиологических системах: возбуждение, изменение электрокардиограммы, сердечного ритма, артериального давления, состава крови, уровня сахара в крови, гормональной картины,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
желудочной секреции. Ему удалось доказать, что только тот психоэмоциональный стресс приводит к болезни, который повторно прерывает естественное, нормальное возбуждение какой-либо системы. Для обезьян мощным психоэмоциональным стрессом является придание ей неподвижности, так называемый иммобилизационный стресс. Но могут быть применены и другие виды стрессов, как, например, увод от самки или ловля убежавшей из вольера обезьяны. И если нормальное пищевое возбуждение, то есть обычную еду, повторно прерывать иммобилизационным или другим стрессом, это приведет к хроническому нарушению условных пищевых рефлексов, к желудочной ахилии, к предраковым заболеваниям желудка.
Применение усиленной работы сердечно-сосудистой системы при пятиминутном преследовании обезьянки с последующей ее иммобилизацией приводит к гипертонии и инфаркту миокарда. При комбинации сахарных нагрузок с иммобилизацией развивается сахарный диабет и т. д. То есть экспериментально доказана возможность возникновения тяжелых заболеваний различных систем и органов под воздействием психоэмоционального раздражителя.
Данные, полученные на обезьянах, помогают нам найти объяснение причин возникновения целого ряда заболеваний человека под влиянием психоэмоциональной травмы.
Можно легко представить, что если обычный прием пищи будет прерван каким-то неприятным телефонным разговором или ссорой, например между супругами, то сразу же нарушается нормальный пищевой рефлекс, желудочный сок перестает вырабатываться, наступает расстройство функции пищеварения. Повторные психоэмоциональные стрессы во время приема пищи могут привести к тяжелому расстройству функции всего пищеварительного тракта с последующим органическим заболеванием.
Если повторно во время энергичной деятельности сердечно-сосудистой системы будет иметь место психоэмоциональный стресс, может возникнуть серьезное заболевание сердечно-сосудистой системы. Если в рабочем коллективе, скажем, начальником создана нездоровая обстановка, то уже при приближении к кабинету начальника у подчиненного будет сердцебиение, «как после десятикилометрового пробега». И если при такой возбужденной работе сердечно-сосудистой системы возникнет психоэмоциональный стресс, это неизбежно скажется на функции сердечно-сосудистой системы. При повторных стрессах в подобной ситуации возникает тяжелое заболевание в виде стенокардии, инфаркта или гипертонии.


Большое значение на силу воздействия психоэмоционального стресса оказывает психологический настрой человека, при котором возникает стресс.
Если человек, уже идя на работу, думает о ней с неприятным чувством, если у него при одной мысли о своих сослуживцах болезненно сжимается сердце, в этих случаях стресс окажет более сильное воздействие, чем на человека, идущего на работу как на праздник.
Приведенные нами краткие данные показывают, что здоровая обстановка на службе и дома, взаимное уважение и бережное отношение друг к другу, к человеческому достоинству товарища по работе и семье часто предохраняют или резко снижают степень воздействия на человека любого психоэмоционального стресса.
Очень важно отношение человека к раздражителям, умение относиться даже к очень неприятным явлениям как можно проще, легче, не придавая им особого значения, не отводя им в своем сердце много места. Тут надо подключать интеллект, ум, развивать в себе способность самоанализа, самоконтроля, самонастроя. Надо постараться воспитать в себе не только способность «казаться улыбчивым и простым», но и быть таковым.
Слабости людей, их пороки, встречающиеся еще некрасивые поступки, взрывы нетерпимости следует воспринимать спокойнее, как нечто такое, что не вами заведено и вы одни не сумеете это исправить. На мой взгляд, тут необходимо выработать в себе некоторую снисходительность к подобным поступкам, умение понять и, может быть, извинить минутную слабость человека, особенно близкого вам. Разумеется, я не призываю к всепрощению, не советую подставлять левую Щеку, если вас ударили по правой. Нет, конечно, за всякую подлость, хамство человека следует наказывать, ставить его на место — иначе он распояшется и будет еще больше приносить людям зла.
Но ограждать свое сердце, свою нервную систему, свое здоровье от неприятных раздражителей — этому следует научиться, это необходимо для здоровья.
Юрий Рылев, всецело занятый наукой, не смог оказать сопротивления неблагоприятным раздражителям, и возникший в результате внутреннего конфликта психоэмоциональный стресс оказал губительное влияние на его сосуды в самом от- ветственном месте, на сосуды, питающие мозг.
Что мне было делать? Казалось бы, чего проще ответить, что это не по моей специальности. Что надо проконсультировать и лечить у невропатолога и т. д. Но можно ли было
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
так ответить, когда все здесь присутствующие отлично понимали: только какое-то чрезвычайное вмешательство может предупредить катастрофу. И столько было в их лицах горя и мольбы, что я тут же решил, что надо сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти Юрия.
Я распорядился перевести больного в нашу клинику и срочно провести ему специальное исследование.
Надо было ввести контрастное вещество в аорту, с тем чтобы оттуда оно попало в сосуды, снабжающие кровью мозг. И в этот момент произвести серию снимков.
На рентгеновских снимках оказалось, что левая внутренняя сонная артерия, питающая левую половину мозга, закупорена полностью. Это значит, что очень скоро гемипарез перейдет в полный паралич. Есть ли надежда восстановить проходимость сосуда, а тем самым питание мозга, можно сказать лишь во время операции, которая сама по себе представляла большой риск.
Надо было вскрывать сосуд, питающий мозг. А если не удастся восстановить его проходимость? А если наступит разрыв сосуда и его надо перевязать? А если начнется большое кровотечение, которое не удастся остановить?
Я знаю по прежнему опыту, как опасно иметь дело с сосудами на шее! Ведь если из-за возникшего кровотечения придется перевязать сосуд, питающий мозг, то в большинстве случаев наступает смерть. А к этому надо быть всегда готовым. Более того. Если для работы на сосуде мне придется его пережать даже временно, то и это уже большой риск, ибо если пережатие продлится более 3—4 минут, то наступит кислородное голодание и гибель мозга с тем же печальным исходом. Наконец, больной столь ослаблен, что может не перенести такую операцию! А как я выйду из операционной, как буду смотреть в глаза отцу, жене, его друзьям? Не лучше ли отказаться от такой рискованной операции, которой я еще не делал, хотя давно уже и готовился к ней?!
Все эти сомнения я изложил перед Пантелеймоном Константиновичем и членами семьи Юрия. Видя совершенно безнадежное состояние больного, они сразу же согласились на операцию.
Я решил делать ее тотчас же, вечером, не дожидаясь утра, так как каждый час тут мог иметь решающее значение. Когда я вышел из палаты, где лежал Юрий, за мной следом вышла Галя.
— Федор Григорьевич, — сказала она со слезами на глазах," сделайте так, чтобы Юрий остался жив. Если он умрет, я так¬


же не буду жить. Ведь в его болезни виновата прежде всего я, и этого я себе никогда не прощу.
Надо сказать, что, как только обнаружилось у Юрия столь серьезное заболевание, Галя не находила себе места от тяжелых переживаний, беспокойства за судьбу мужа и постоянных упреков себе, что она своими глупыми ревнивыми подозрениями подливала масла в огонь, который сознательно разводили недруги Юрия.
Уже с первых жалоб его на головные боли, которые — она это хорошо видела — он тщательно скрывал, она вдруг сразу испугалась за него и как будто другими глазами посмотрела на все, что делается вокруг.
Увлеченный своей работой, ничего не подозревая, он старался оправдываться, «вины не зная за собой» и чувствуя, что его оправдания оказываются шаткими перед хорошо подтасованными «фактами», нервничал, тяжело переживал свое бессилие.
Когда Галя увидела, что муж уже почти разбит параличом, что к этому все идет, что над ним нависла смертельная опасность, чувство собственной вины стало мучить ее.
Тяжело переживал болезнь своего любимого ученика и руководитель кафедры, слишком поздно понявший всю несложную механику хорошо задуманной травли молодого ученого. Со всех сторон нам звонили, обращались лично, прося сделать все возможное для спасения молодого ученого, сына, мужа, отца маленьких детей!
Но нас не надо было ни о чем просить. Мы и без этого принимали все меры к тому, чтобы спасти Юрия.
Очень сложно было определить место поражения сосуда, вызвавшего паралич. Процесс мог быть внутри черепа. И тогда наше хирургическое вмешательство было бы бессмысленно. Хорошо, что у Юрия была выявлена закупорка внутренней сонной артерии, и это давало какую-то надежду. Но что за процесс в сосуде? Может быть, полное заращение просвета сосуда, как мы говорим, его облитерация, и тогда мы бессильны помочь больному. Если же окажется артериосклеротическая бляшка, прикрывающая просвет, тогда есть надежда, что мы ее удалим и восстановим проходимость сосуда.
Но тут мог быть и тромб, закупоривающий сосуд и уходящий глубоко в полость черепа. И тогда все будет зависеть от того, удастся ли извлечь тромб из сосуда. Словом, была сотня различных ситуаций, в каждой из них Юрия подстерегала смертельная опасность, а меня полная неудача.
Мне предстояла одна из тех операций, которые тяжело отзываются на моем собственном состоянии. Несколько часов
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -F^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
я буду стоять у стола и испытывать сильнейшее нервное напряжение. В случае благополучного исхода меня ждет много беспокойных дней и бессонных ночей послеоперационного периода. В случае неудачи... Еще более изнурительные часы, когда вся нервная система будет напряжена до предела. А умри больной? Нередко бывает так: вначале просят, умоляют, на любой риск согласны, а умрет больной, и разговаривать с хирургом не хотят, а кто грозит, заявление пишет. Все ведь бывало в жизни.
Так не лучше ли сказать, что я этих операций не делаю, что я не хочу рисковать, и выписать больного?
Читатель, конечно, скажет: «Что вы, как можно? Ради человека надо идти на риск».
А многие ли из вас, дорогой читатель, ради человека идут на риск? Не чаще ли мы встречаем такое отношение — лучше я уклонюсь, зато мне спокойнее будет.
Очень многие и уж слишком часто и у нас употребляют слово «нет», хотя оно нередко означает бегство с поля боя.
Было бы очень хорошо, если бы каждый на своем посту отвечал бы за слово «нет» еще больше, чем за слово «да». Тогда бы у нас реже наблюдались случаи бездушия, бюрократизма, невнимательного отношения к человеку. Тогда бы и вышестоящим организациям меньше пришлось бы разбирать жалоб и решать вопросов.
Итак, операция!..
Вскрыв участок шеи, я обнаружил артериосклеротическую бляшку. Она полностью закрывала просвет сосуда, питающего мозг. От бляшки вверх по сосуду шел тромб длиной в 12 сантиметров. И он тянулся до внутримозговых разветвлений сосуда. Бляшку убрали сравнительно быстро, но тромб... Длинный, рыхлый, он все время грозил разорваться. Я тянул его и чувствовал, как лицо мое заливает потом.
И когда вытянул, сразу же восстановилось нормальное кровоснабжение мозга...
После операции больной проснулся быстро. Когда он совсем пришел в себя, первое, на что обратил наше внимание, — это перестала болеть голова. Речь значительно улучшилась. Заторможенные движения стали более активными. Сознание прояснилось. Постоянный туман и какая-то завеса, которая появлялась перед глазами, исчезли. Зрение стало четким.
Юрий быстро поправлялся. Через десять дней мы разрешили ему ходить, а через три недели он выписался из клиники. Отдохнув несколько недель сначала дома, а затем уехав вместе с Галей в санаторий, Юрий вернулся в институт полноценным работником.


2
После того как Юрий Рылев выписался из клиники, я долго думал о нем и других больных, которые были поставлены на грань катастрофы не каким-то несчастным случаем, не болезнью от каких-то микробов, не от врожденных недостатков. Нет. Их болезнь так же, как тяжелое состояние на грани инфаркта у профессора Гафили, есть результат действий других людей, в том числе таких, которые назывались друзьями, добрыми знакомыми.
Я вообще высоко ценю крепкую дружбу, особенно если эта дружба основана на общих жизненных целях, на родстве высоких благородных помыслов. К сожалению, и среди мужчин, даже очень уважаемых, встречается немало людей, преследующих в дружбе только свои, эгоистические цели. Такие люди ненадежны, на них не стоит и рассчитывать. Они вас не предавали, не делали вам зла, но они и помнят о вас лишь в тех случаях, когда вы им нужны. При этом они сами по себе могут быть и неплохими людьми, но у них, по-видимому, превратное понятие о дружбе.
У меня есть хороший знакомый, инженер, с которым мы встречаемся хоть и редко, но с удовольствием. Это большой специалист в своем деле, эрудированный человек, приятный собеседник. Но он может многие месяцы не звонить. А если позвонит, значит, я ему понадобился. То у него «маленькую пневмонию» обнаружили — надо посоветоваться и подлечиться, то какие-то непорядки в почках нашли — надо бы провериться, то дочку надо проконсультировать.
Встретимся, подлечимся, проверимся, и вновь на много месяцев приятель и голоса не подает.
А тут как-то вернулся в город из длительного путешествия и звонит. Спрашивает о здоровье, о том, как провел лето, рассказывает о том, где был и что делал это лето. Разговор идет Долго, и никаких намеков на необходимость подлечиться, посоветоваться. «Вот, — думаю я, — вспомнил обо мне! Соскучился и звонит, чтобы поговорить». Только я этак подумал, а он «под занавес» и говорит: «А вы помните название лекар- ства для лечения моей поясницы? Когда мы этим займемся?!» У меня так все и оборвалось. Вот ведь как, даже один раз не Одержал! Я, конечно, и виду не подал. Назначил время, удоб- н°е для нас обоих.
Еще более характерную историю рассказал мне мой друг Иван Владимирович. Работал он собственным корреспондентом «Известий» в Донбассе. Там познакомился с местным писателем, уважаемым в городе человеком. Как-то звонит этот
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА _|^ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Ф> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
писатель Ивану Владимировичу и ведет с ним примерно такой разговор:
— Как живешь? Как здоровье? Над чем работаешь? Как чувствует себя супруга? Как дочка?., и т. д. — А под конец: — Не можешь ли поговорить с начальником шахты — пусть мне отпустит угля.
— А сам-то?
— Мне он может отказать, а тебе не посмеет. Тут ведь все законно...
— Ладно, поговорю.
Проходит какое-то время. Вновь звонит приятель. Говорит те же слова: «Как живешь? Как здоровье? Над чем работаешь?»
И под конец: «Не можешь ли поговорить с таким-то? У них там доски бросовые есть. Они им ни к чему, а мне на даче са- раюшечку пристроить...»
«Ладно, поговорю».
Проходит время, снова телефонный звонок. И снова приятель:
«Как живешь? Над чем работаешь?..»
«Хорошо работаю, и жена чувствует себя хорошо и дочка... А тебе, наверное, нужно что-нибудь?»
«Да вот, видишь ли, кирпича не хватило...»
Разумеется, такие отношения ничего общего с дружбой не имеют. Мои друзья усвоили совсем другой модус: телефонный звонок. Говорит Николай Иванович... Или Юрий Георгиевич... Или Иван Владимирович, или еще кто...
— Федор Григорьевич, как здоровье? Нормально? Может, нужно чего? Мы давно не видались.
— Спасибо, все нормально, а повидаться бы действительно нужно.
Когда я в отъезде, позвонят домашним, спросят, что да как, когда приедет Федор Григорьевич.
А если за чем-нибудь обратишься, то от них за многие годы я не услышал слова «некогда» или «нет».
Иногда отлично знаю, что другу моему некогда. Что земля у него горит под ногами. Спросишь:
— Вы спешите? Вам некогда?
— Да нет, — отвечает, — все нормально. Никуда я не тороплюсь.
Большое впечатление производит на меня отношение к своим друзьям со стороны Кирилла Яковлевича Кондратьева... Зная объем его работы, его занятость, я всегда с восхищением слушаю, как Кирилл Яковлевич спрашивает, все ли в порядке, не нужна ли помощь. А тут на днях я сломал себе поперечный


отросток позвонка и вынужден был лежать, к тому же правой рукой я не мог писать. Вынужденное бездействие для меня было невыносимо. Уже через несколько часов после травмы позвонил Кирилл Яковлевич, справился о здоровье, спросил, не нужна ли помощь.
— Я скоро приеду навестить вас.
Приехал ко мне на дачу. Сидит минут сорок, час. С улицы доносится сигнал машины. Я смотрю на него. А он спокойно говорит:
— Это такси. Я же с ним договорился, а он меня выдал.
Оказывается, он не мог отпустить машину, так как в городе
у него (а приехал ко мне на дачу) срочное совещание.
А на следующий день позвонил и говорит:
— Вы сейчас работать не можете, так вам самое подходящее поговорить с кем надо. Вы как-то хотели встретиться с работником нашего университета. Как вы смотрите, если завтра мы с ним подъедем к вам и вы сможете выяснить с ним все вопросы?
— Это очень хорошо, — говорю я. — Но зачем же вам-то ехать ко мне на дачу, тратить время, которого у вас всегда в обрез?
— Ну, об этом вы не беспокойтесь, мне полезно отвлечься немного от своих книг.
Я-то знаю, какая это жертва для столь активного ученого, который дорожит каждой минутой, а тут надо потратить несколько часов.
— Кроме того, — добавляет он, — у нас в Комарове есть хорошая медсестра. Если вам нужны какие процедуры, вы скажите, мы вам ее пришлем. Только позвоните.
Когда мы выразили свою признательность за такое внимание, Лариса Георгиевна, его супруга, говорит:
— В этом нет ничего особенного. У нас такое правило: если Друг заболел или с ним случилась какая неприятность, мы все считаем, что это ЧП номер один. И все мы бросаемся ему на помощь, оставляя свои повседневные дела.
Как бы хорошо, если бы все люди взяли себе на вооружение такое правило. Чудесные у нас люди, но вот этого, очень важного, свойства — заботы и внимания друг к другу — иногда недостает. Я же после знакомства с Кондратьевым никому не поверю, если он скажет, что у него не было времени позвонить и справиться о здоровье друга... Уж если Кирилл Яковлевич с его феноменальной загруженностью находит для этого время, то о других и говорить нечего. И за всех тех, кто, подобно мне, имеет таких чудесных, бескорыстных друзей, можно только порадоваться.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА _|^ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ on БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Глава V
1
В памяти моей вереницей проходят молодые люди. Юноши и девушки... Как по-разному складывалась у них жизнь, хотя большинство из них горели одним и тем же огнем любви к Родине, к людям, стремились к тем же благородным идеалам.
Далеко не все из них достигли вершин. Многие застряли в начале пути, разменяв свои годы на пустяки, с другими жизнь обошлась жестоко; третьи сдались, добровольно отказались от борьбы; четвертые по разным причинам не смогли добиться серьезных результатов, не устроили личного счастья — обозлились на весь свет, стали угрюмыми, сварливыми.
Причин этих много. В одних случаях легкомысленный поступок, небрежность или бравирование мнимыми достоинствами служат началом непоправимых последствий. В других — влияние дурных товарищей; в третьих — искреннее непонимание того, что избранный образ жизни не только обедняет ее, но делает малополезной и неинтересной...
Близко соприкасаясь с людьми в минуты, когда они волею обстоятельств ставятся на грань, отделяющую жизнь от смерти, я убедился, что стоит иногда пересилить себя, не поддаться слабости — и можно предупредить роковой исход.
Я убежден, что молодежь в основной массе своей талантлива. И мы знаем, какие героические подвиги совершала она в тяжелые периоды жизни нашей Родины, как славно трудится молодежь в мирное время, «превращая сказку в быль». И мне больно бывает смотреть, как иные молодые люди нередко безрассудно ведут себя, прожигая лучшие годы. В каждом таком случае страна, может быть, теряет большой талант, большого мастера и во всех случаях верного мужа, заботливого отца, полезного гражданина. И среди причин, стоящих на пути к гармоничному развитию личности, к полноценной отдаче своих способностей Родине, наконец, к личному счастью и счастью своей семьи, надо прежде всего указать на пристрастие к алкогольным напиткам.
Видится мне такая картина.
По железнодорожному полотну из Приозерска шел, спотыкаясь и покачиваясь, молодой человек, почти мальчик. Это Геннадий Л., семнадцатилетний студент технического института. Его красивые белокурые волосы растрепаны, хорошо сшитый костюм выпачкан. Он шел, что-то бормотал себе под нос, старался ступать на деревянные шпалы. Но они были на


разном расстоянии друг от друга, поэтому его шаг, и без того неуверенный, казался издалека совсем неестественным. Споткнувшись, он падал, но тут же поднимался и шел дальше.
Возвращался он с попойки. Приехал в Приозерск к товарищу по группе справлять его день рождения. Были мальчики и девушки из их группы. Было много вина и водки, была хорошая закуска. Геннадий старался показать себя «настоящим мужчиной» — много пил.
Отец его, инженер, и мать, преподавательница, души не чаяли в своем единственном сыне. Они снисходительно относились к его «шалостям» и сами не прочь были выпить — правда, только в компании и в меру. Сын, глядя на родителей, тоже не отказывался от рюмочки, особенно если в доме были гости. Ему нравилось это состояние, когда он чувствовал себя сильным и храбрым, когда голова слегка кружилась и хотелось делать что-то необычное.
Однажды — ему в то время было пятнадцать лет — Геннадий пришел домой пьяный. Родители не слишком его бранили.
Словом, в гостях у друга он даже бравировал своим опытом. Девушки с удивлением смотрели на него как на бывалого человека.
Потом они отправились на станцию, чтобы проводить Асю К. Пришли поздно: Ася побежала и успела вскочить в последний вагон. Геннадий на своих непослушных ногах не догнал поезда. Это разозлило его, и он заявил, что пойдет до станции Кузнечная пешком. И чем больше его уговаривали «не делать глупости», тем решительнее он настаивал на своем.
Геннадий был хороший спортсмен. В нормальном состоянии пройти любой маршрут составляло для него одно удовольствие. Но сейчас ноги плохо слушались и тяжесть в них нарастала.
Вместе с этим в голове все настойчивее прояснялось сознание того, что он поступает глупо. Вспомнилось лицо Володи — он удерживал Геннадия, а когда тот вырвался из рук друга и пошел, то краем глаза увидел, как покачивал головой Володя и снисходительно улыбался: что, мол, поделаешь, если человек пьян. Володя бывает во всех компаниях, веселится не меньше других, но спиртного не пьет. Вначале к нему приставали с рюмками, уговаривали, но он твердо скажет: «Пить не стану». И товарищи отставали. Авторитет его от этого не падал, наоборот, вырос. Он учился на «отлично» и читал много.
— Нет. Я должен бросить это глупое бравирование! — говорил себе Геннадий, размышляя и о поведении Владимира.
В голове шумело, мысли путались — он не заметил приближающейся сзади электрички.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ on БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Почувствовал страшный удар в спину — и потерял сознание.
К нам в клинику его доставили через час после травмы в тяжелом состоянии, совсем без пульса, с наложенными на бедра кровоостанавливающими жгутами. Обе ноги были настолько исковерканы, что о сохранении конечностей не могло быть и речи.
С большой осторожностью отняли ему обе ноги: одну выше, другую ниже коленного сустава. И потратили много сил, борясь за его жизнь.
Геннадий молча, героически переносил боль. Он ни разу не застонал, что невольно внушало к нему уважение.
После операции юноша вел себя мужественно. Убитых горем родителей утешал, даже шутил, говоря, что случай отнял у него ноги, зато ума прибавил.
Потом попросил товарищей принести ему книги, стал усиленно заниматься.
Выписавшись из клиники, Геннадий освоил протезы и еще упорнее стал учиться. Отметки у него все пять лет учебы были отличные. К рюмке он не прикасался.
Вот уже много лет я наблюдаю за жизнью Геннадия: он стал доктором наук, крупным ученым, женился, имеет детей. И хоть сам никогда не говорит о своем увечье, но я часто думаю: почему Геннадию потребовался такой тяжелый урок, чтобы понять элементарную истину?..
В нашей клинике только за один последний год побывали сотни людей, получивших травму в пьяном виде. Как же дорого они обходятся государству! А если учесть инвалидов и калек, которые пострадали по вине пьяных, то только одна эта сторона превращается в огромное зло для народа. По данным Всемирной организации здравоохранения, алкоголь служит основной причиной смерти в 50 процентах случаев во время автомобильных катастроф. Если же принять во внимание, что смерть от автомобильных катастроф стоит на втором месте среди всех причин смерти человека, уступая только сердечно-сосудистым заболеваниям, то уже одна эта цифра должна заставить насторожиться каждого.
Но судьба Геннадия еще не самая страшная. Бывают последствия пьянства, которые можно считать хуже смерти.
...Вася Боев никогда в жизни не видел своего отца. Он родился в августе 1941 года, когда отец его, офицер Советской Армии, сражался с фашистами, защищал Родину.
Последнее письмо отец прислал из Киева... Других известий о нем не получали. И Вася только видел во сне, как отец качает его на ноге, а он, захлебываясь от радости, крепко


держится своими маленькими ручонками за крепкие мужские руки.
Мать, учительница, с утра до вечера в школе, а ребенок сначала на попечении соседок, а затем предоставлен сам себе.
Еще до того, как пошел в школу, выучился курить. И сколько его мать ни уговаривала, упрекая памятью отца, который не курил и которому было бы горько сознавать, что сын курит, ничего не помогало.
Учился Вася плохо. Отмечено, что дети, рано начавшие курить, проявляют меньше способностей к учению, чем некурящие. Приготовление уроков каждый вечер составляло настоящую муку для матери.
Из класса в класс Вася переходил с трудом. К восемнадцати годам едва окончил восемь классов и пошел работать учеником электрика. С ранних лет пристрастился к вину. Напрасно мать упрекала его и молила не пить. Однажды, когда он явился домой сильно пьяный, мать наутро заявила: больше она терпеть этого не будет, и если он так с ней поступает, пусть идет куда хочет — она от него отказывается.
Вместо того чтобы извиниться перед матерью, зная ее мягкий характер, он заявил: «Хорошо! Я ухожу и больше в дом не явлюсь!» — и хлопнул дверью.
Не выдержав характера, мать бросилась за ним:
— Вася, Вася, вернись, не уходи!.. — Догнала сына, схватила за руку.
После этого Вася совершенно распоясался, стал часто приходить домой пьяным, издевался над матерью.
На работе больше двух месяцев не задерживался.
Потом его призвали в армию. Там он служил хорошо, писал Домой хорошие, ласковые письма. Мать была на седьмом небе. Вновь возродилась мечта дать Васе высшее образование.
Вася вернулся из армии подтянутый, веселый, ласковый. Мать на радости купила ему бутылку водки, позвала знакомых и угостила сына и гостей на славу. Поднимая первую рюмку, Вася сказал хороший тост, при этом добавил, что за два года это его первая рюмка. К несчастью, она оказалась не последней; с нее начались прежние пьяные истории. И вновь глаза матери не просыхали от слез. Не зря говорится, что сколько мужчины выпили водки, столько их матери и жены пролили слез.
Как-то привел в дом девушку и сказал:
— Это моя жена — Катя.
Она училась в техникуме. На шею матери сели уже двое, так как Василий по-прежнему денег на питание не давал. С месяц пожили спокойно, а затем он взялся за старое. Жена плакала,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U~i БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ большая книга хирурга
а он, пьяный, кричал на нее и несколько раз сильно избил. Катя ушла из дому и подала на развод.
К этому времени с большим трудом он закончил вечернюю школу. Поступил в техникум. Однако бесконечные пьянки мешали учиться, он так его и не закончил.
Как-то Василий Иванович, уже солидный мужчина, выглядевший старше своих 28 лет, привел в дом девушку и заявил:
— Это моя жена — Вера.
Вера оказалась хорошей, скромной девушкой, которая стала настоящей дочерью матери Василия. Вскоре они стали вместе проливать слезы над пьяницей — мужем и сыном.
У Веры должен родиться ребенок. Ее заранее положили в больницу, так как беременность протекала тяжело.
Роды у Веры проходили негладко. Врачи отметили удивительное для ее возраста явление: почти полное отсутствие схваток. Пришлось форсировать роды.
Ребенок родился слабеньким, почти не кричал и, прожив несколько часов, умер. Исследовав ребенка, врачи обнаружили у него микроцефалию. Врожденное уродство, когда у ребенка оказывается непропорционально маленький мозг. От греческих слов: «микро» — малый, «цефал» — мозг. Это значило, что, если бы он остался жить, он был бы полным идиотом.
...Через полтора года Вера родила второго сына. На этот раз он оказался здоровеньким: отец, тяжело пережив трагический случай, совсем прекратил пить. Но когда Василий увидел хорошего, здорового мальчишку, то на радостях решил задать пир. Пригласил всех своих закадычных друзей, и они до поздней ночи пили, гуляли. Когда мать и жена стали урезонивать его друзей, он накричал и на мать и на жену. А заметив, что его друзья уходят, бросился их догонять. Обе женщины, выйдя вскоре вслед за ним, найти его не смогли. А утром Василия доставили к нам из вытрезвителя в бессознательном состоянии. У него оказался перелом основания черепа. Как и где это произошло, никто не знал. С большим трудом нам удалось спасти ему жизнь. Но оказалось, что мы напрасно старались. У него случились необратимые повреждения головного мозга, и он на всю жизнь остался идиотом...
Но как ни тяжелы последствия травм, полученных в результате пьянства, каким бы бременем ни ложились они на плечи государства, как бы ни ломали они судьбы отдельных людей, травматизм как последствие алкоголизма представляет собою далеко не самое худшее зло.
Алкоголь резко изменяет психику человека, нередко начисто вымывая в нем все то, что отличает его от животного.


Вот страшный пример, который на всю жизнь остался в моей памяти.
Архип Тряпкин ребенком остался один, без отца, рос в бедности. Пятнадцатилетним юношей пошел на шахту работать. От поселка Раздольного до шахты было не близко, но юноша твердо решил стать шахтером, чтобы иметь специальность и обеспечить мать хоть под старость лет. Работал он прилежно и в двадцать лет был уже на хорошем счету. Однако вскоре его рост прекратился. Дело в том, что с первых же дней пребывания на шахте он попал в среду таких рабочих, которые считали за правило, выйдя из шахты, выпить. Архип сопротивлялся, но ему говорили: «Что, тебя рюмка водки алкоголиком сделает, что ли? Рабочему человеку надо выпить «с устатку», чтобы лучше поесть, сил понабраться».
И действительно, выпивая с товарищами по полстакана водки, Архип не чувствовал к ней никакого влечения и с удовольствием бы не пил, если бы товарищи не настаивали. Однако постепенно водка стала его привлекать, и он уже сам не забывал выпить перед едой.
К двадцати годам он уже пил наравне с другими, много пьющими рабочими и насмехался над новичками или теми рабочими, которые категорически отказывались пить.
Когда в двадцать два года Архип женился, то попробовал бросить пить. Но не смог. И продолжал пить больше, чем прежде. Начались скандалы в семье. Жена, кроткая женщина, умоляла своего «Архипушку» не пить, но ее просьбы и его обещания действовали один-два дня. У них долго не было детей. Когда же родился сын, Архип на радостях напился так, что чуть не умер. Пьяным забавлялся с ребенком, да так, что у жены каждый раз сердце замирало от страха.
Однажды он пришел, как всегда, пьяный — сын его спал. Отцу же захотелось поиграть с малышом. Жена загородила дорогу, но Архип ее отстранил. Когда жена стала тянуть мужа за рукав от кроватки, Архип с силой оттолкнул ее, да так, что она ударилась головой об стенку. Началась потасовка; пьяный отец выхватил из кроватки мальчика, но тот упал на пол и насмерть разбился.
Мать тут же сошла с ума...
Так выглядит пьянство, когда оно переходит границы, а где лежат эти границы — никто не знает, и каждый пьющий думает, что это его не касается. Между тем из тех, кто так самоуверенно похваляется, выпивая очередную рюмку водки, нередко и получаются алкоголики и преступники, теряющие человеческий облик.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U1 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОЛ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Не могу судить о всех молодых людях нашего времени, но многие из тех, с которыми я знаком, взяли себе за моду курить и выпивать спиртное. Таким образом они как бы утверждают себя в жизни, заявляют о своей взрослости, о праве «на все удовольствия и блага жизни». И если им говорят о ложности такого самоутверждения, о вреде курения и пьянства, они воспринимают это как посягательство на их свободу и самостоятельность. Мне кажется, тут виновата не одна только молодежь, а взрослые, подавшие дурной пример детям, не сумевшие вовремя внушить им отвращение к самым вредным и дурным привычкам, которыми поражена едва ли не треть всего человечества.
Молодой человек, впервые потянувшийся к водке, должен знать: ни один из тех, кто выпивает первую рюмку водки, не собирается быть пьяницей, а тем более алкоголиком.
Алкоголь — это наркотик, обладающий не только огромной разрушительной силой, но и имеющий в себе свойство развивать пристрастие к нему. И чем раньше будет выпита первая рюмка вина, тем раньше и тяжелее скажутся ее последствия. Для мальчика или девочки 14—16 лет рюмка сухого вина не менее пагубна, чем для взрослого бутылка водки. И можно только удивляться ограниченности иных родителей, учителей, когда они не понимают этого. Как назвать действия директора одной из музыкальных школ в Ленинграде, который при организации школьного вечера «планирует» количество вина на вечер из расчета по бутылке на каждого подростка?
Чем раньше начнет пить человек, тем больше у него оснований стать алкоголиком в расцвете творческих сил. Каждый, конечно, говорит о себе: «Я выпью сегодня, а завтра не буду, я не то что другие — этому зелью не поддамся». Между тем у пьющего человека очень рано слабеет воля, и он уже не в силах преодолеть свою страсть, хотя все еще продолжает похваляться, что он в любой момент, как только захочет, бросит пить. Но в том-то и дело, что он уже не может «захотеть». Наоборот, у него все сильнее развивается желание выпить. И он быстро катится вниз, пока с ним не случится катастрофа.
Есть люди, которые рассуждают примерно так: «Плохо, если человек не умеет пить, если он напивается до свинства, но если пить понемногу и не часто — это ничего. Есть же пословица: «Пей, да дело разумей». Или: «Пьяный проспится, дурак — никогда». Да, такие пословицы есть, и родились они, очевидно, в ту пору, когда народ не знал еще всей пагубы, заложенной в спиртных напитках. С тех пор далеко шагнули и сознание народа, и наши сведения о вреде алкоголя. Ратовать в наше время за умеренное, «культурное пьянство» равно¬


сильно призыву «культурно» употреблять морфий или гашиш. Ныне наукой доказано, что алкоголь такой же наркотик, только с более медленным инкубационным периодом.
Лучшая профилактика привычки к выпивке — полный отказ от употребления вина с юношеских лет. Поверьте мне. Те, кто ни разу в жизни не напивался, кто всю жизнь воздерживался от употребления алкоголя, ни разу в жизни не пожалели об этом. Миллионы же пьющих горько сожалеют и раскаиваются в своем пристрастии, но чаще всего это раскаяние у них бывает бесполезным.
Борьбу с пьянством наша молодежь должна начать с борьбы за будущих людей, за безалкогольную свадьбу.
Борьба с пьянством — это ведь борьба за будущее здоровое поколение людей. Достойный подражания пример подали Саша Маюров и его невеста Валя, о которых С. Шевердин написал в «Молодом коммунисте».
«Саша Маюров, комсомольский работник, студент, лектор. И конечно, смельчак. Это он сыграл трезвую свадьбу, да еще в ресторане, да и трезвенников среди приглашенных было меньшинство, а весело и радостно было всем. Именно радостно, потому что для хмельной кутерьмы слово «радость», по-моему, малоподходящее. Саше, конечно, повезло, потому что и Валя, тогда невеста, а теперь жена его, тоже была убежденная трезвенница. Так что молодцы оба. Ведь ясно, чтобы провести трезвую свадьбу, победить бытовые предрассудки, от них потребовалась огромная убежденность в своей правоте».
У Пушкина можно встретить стихи периода его молодости, когда он писал: «Что смолкнул веселия глас?.. Раздайтесь Ьакхальны припевы... полнее стакан наливайте...» Можно подумать, что Пушкин проповедует пьянство. Но прочтите все внимательно: как заканчивает Пушкин:
«Да здравствует Разум!» Это значит, что люди собрались не Для пьянства, а для обсуждения волнующих проблем, а поднятие бокалов — лишь дань традиции, создающей атмосферу непринужденной дружеской беседы.
Алкоголизм расстраивает здоровье миллионов людей, увеличивает смертность при целом ряде заболеваний, является причиной многих физических и психогенных болезней, дезорганизует производство, разрушает семью, резко увеличивает преступность и в значительной степени подтачивает моральные устои общества. Однако и это еще не самые тяжелые по- следствия пьянства. Самым большим злом для любого народа и человечества в целом следует считать появление высокого процента умственно неполноценных детей.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ОП БУДНИ ХИРУРГА


Несмотря на столь губительные последствия, немногие представляют себе это зло в его полном объеме. И странно смотреть, как беззаботно к этому относятся многие люди.
Происходит это потому, что расплата приходит позднее, а вначале имеет место кажущееся веселье и хорошее настроение. И многие люди, для того чтобы повеселиться, расслабиться, мысленно отойти от повседневных забот, употребляют вино или водку, и без этого они даже не мыслят себе ни отдыха, ни развлечений.
Действительно, вино или водка (это все равно, дело только в количестве выпитого в пересчете на градусы), принятые в компании в небольших дозах, развязывают язык, снимают скованность и создают впечатление веселья у людей с заторможенными реакциями. Алкоголь действует прежде всего на высшие центры психической жизни, в частности на центры внимания и самоконтроля. При опьянении утрачивается рассудочность действий, обдуманность поступков, а отсюда излишняя болтливость, легкомысленные поступки, чувство самодовольства.
Здесь нет и не может быть настоящего веселья, после которого остаются приятные эмоции. Это поступки людей под наркозом, вслед за которым приходит посленаркозный период. Веселье и смех у трезвого человека переключают нервную систему на радостное настроение. При этом у молодых людей, а также у людей с сильной нервной системой и волей переключение и настрой наступают легко и быстро без всякого алкоголя, и прибегать к нему — это только портить себе отдых и веселье.
Смех, шутки и хорошее настроение без вина во сто крат ценнее, чем так называемое «веселье», достигнутое приемом алкоголя. В первом случае они благотворно действуют на нервную систему и способствуют продлению жизни.
Во втором — это нездоровое перевозбуждение нервной системы, вредное само ро себе и ведущее неизбежно ко второй стадии, к посленаркозному действию, то есть к угнетению нервной системы.
Герцен по этому поводу писал:
«Вино оглушает человека, дает возможность забыться, искусственно веселит, раздражает; это оглушение и раздражение тем больше нравится, чем меньше человек развит и чем больше сведен на узкую, пустую жизнь...»
Иным это утверждение великого русского писателя и мыслителя может показаться сомнительным, могут сказать: «Та¬


лантливые люди тоже пьют, а иногда и спиваются». Верно, нередко можно встретить и талантливого, и образованного человека, увлекающегося выпивкой. Но Герцен говорил о типическом, о наиболее характерном, о том, что чаще всего встречается. И тут он, конечно, прав. Среди менее образованных и развитых людей чаще встречаются запойные пьяницы. И тут правомерно будет сказать, что пьянство чаще всего идет от бескультурья, от слабости интеллекта, от неспособности уяснить всю глубину вреда, заключенного в алкогольных напитках.
В старые времена немало способных людей спивалось и гибло раньше времени. Их сломила безысходная нужда и неравная борьба с голодом и нищетой. Как они ни бились, они везде встречали суровый отпор, отбрасывающий их на мрачное дно общественной жизни, обрекавший на вечную работу без цели, съедавший ум вместе с телом.
Но это время миновало. Талант и настойчивость у нас пробьют себе дорогу к сердцам людей, если человек будет упорно бороться и трудиться, а не станет свои первые же неудачи и трудности заливать водкой.
Некоторые полагают, что если человек не напивается допьяна, то это безвредно и на работе не сказывается. Это неверно. Опыты академика И. П. Павлова показали, что у собаки, получившей даже небольшую дозу алкоголя, рефлексы резко снижаются и приходят к норме только на шестой день. Это значит, что человек, пьющий хотя бы раз в неделю, все время находится под вредным влиянием наркотика, и если проверить его реакции с помощью точных приборов, они окажутся сниженными и процент ошибок у него будет в этот период больше, чем в трезвом состоянии.
И, по существу, тот, кто пьет часто, практически никогда не смотрит на жизнь трезвыми глазами.
Необходимо категорически отвергнуть мнение о том, что алкоголь в ряде случаев полезен, что он является питательным веществом, что он может быть применен с лечебной целью.
Еще в 1912 году И. П. Павлов говорил о необходимости исключения алкоголя из употребления и считал смехотворными «научные» утверждения о пользе небольших доз его.
Пироговский съезд врачей в 1915 году принял резолюцию, в которой дал научное обоснование вреда алкоголя с медицинских позиций. В этой резолюции сказано: 1) нет ни одного органа в человеческом теле, который бы не подвергался разрушительному действию алкоголя; 2) алкоголь не обладает ни одним таким действием, которое не могло бы быть достигнуто Другим лечебным средством, действующим лучше, полезнее,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LH БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
безопаснее и надежнее; 3) необходимо исключить алкоголь из списка лекарственных средств.
Что касается питательности алкоголя, то в нем действительно содержится значительное количество калорий, однако эти калории идут не на созидание, а на сгорание за счет неразумного употребления энергии.
При приеме алкоголя его действие не ограничивается только тем, что приводит человека в состояние эйфории, когда тот воспринимает окружающее в розовых тонах. У алкоголя есть другая сторона — его непосредственное действие на ткани и органы человека. Принимаемый систематически, он разрушает все органы и системы, и в первую очередь мозг, так как последний насыщается этим ядом в большей степени, чем другие органы, и неизбежно приводит к деградации умственных способностей человека. О концентрации алкоголя в мозгу говорят данные вскрытия лиц, погибших в состоянии алкогольного опьянения. Если принять концентрацию алкоголя в крови за 1, то в печени его будет 1,48; в спинномозговой жидкости — 1,59; в головном мозгу — 1,75.
Можно часто услышать, что вот человек пьет, а какой талантливый!..
Может быть, у этого человека и есть выраженные способности, но у него не хватило ума, чтобы понять, насколько он сам добровольно губит свои способности. И мы почти не знаем людей, которые бы много пили и в то же время, прожив долго, оставили бы после себя могучий след. Чаще всего они губили свои способности и быстро выходили из строя. Если же они благодаря своим способностям что-то и создавали, то очень рано гибли. Не надо забывать, что способности человека принадлежат не ему одному, а народу, сыном которого он является. Поэтому в силу сыновнего долга каждый талантливый человек обязан беречь свои способности, а не сжигать их в винном угаре.
Дрожание рук, которое мы часто наблюдаем у алкоголиков, есть одно из многих проявлений тяжелых изменений во всей центральной нервной деятельности человека, в его психике. Изменяется характер, появляются низменные инстинкты. Высшие ассоциативные центры, являющиеся более чувствительными к вредным агентам и менее устойчивыми к их воздействию, разрушаются раньше. Остаются низшие центры. Вот почему пьяницы — обычно грубые, с низменными наклонностями люди, которые поражают ограниченностью мышления. Среди пьяниц чаще всего встречаются нарушители трудовой дисциплины, прогульщики, лодыри. У этих людей ослабевает воля. Стремясь выпить, они могут попрошайничать, воровать,


способны на любое тяжелое преступление. Постепенно они опускаются, превращаются в подонков общества. Многие из них кончают жизнь в психиатрических лечебницах.
Как известно, среди психических заболеваний, вызванных алкоголем, наиболее типичными являются: 1) белая горячка, которая характеризуется галлюцинациями, повышением температуры, повышением кровяного давления, дрожанием рук и всего тела; 2) корсаковский психоз, проявляющийся расстройством памяти, потерей ориентировки, понижением интеллекта, потерей трудоспособности; 3) запой.
Даже от пятидесяти граммов водки у человека затрудняется восприятие, мышление, понижается внимание, движения становятся менее точными, резко снижается работоспособность, хотя выпившему кажется, наоборот, что сил у него прибавилось. Исследования показали: если трезвый человек вытягивает, например, на силомере сто тридцать килограммов, то через два часа после приема ста граммов водки — только сто восемь.
Особенно стойко снижается работоспособность при систематическом употреблении даже небольших доз алкоголя. Был проведен такой опыт. Две группы молодых, здоровых людей выполняли сдельную работу. Одним разрешили пить пиво, другим — только безалкогольные напитки. У группы людей, употребляющих пиво, резко снизились заработки, и они попросили не давать им пива. Тогда пиво стала получать другая группа, и у нее сразу же снизились заработки из-за снижения работоспособности.
Доказано, что прием 30—50 граммов водки снижает интеллектуальные способности человека на срок от нескольких часов до одного-двух дней. Даже при выполнении таких простых задач, как счет устный или письменный, 20—25 граммов алкоголя ведут к снижению темпа работы и увеличению количества ошибок. У наборщика скорость набора уменьшалась на 15 процентов, а количество ошибок у машинисток возрастает на 20 процентов.
Уменьшая мышечную силу, алкоголь в то же время нарушает координацию движений. Прием даже малых доз алкоголя нередко ведет к браку в работе, к тяжелым авариям...
Хорошо сознавая, что во время операции ничтожная ошибка может повести к трагедии и гибели больного на операционном столе, я за всю жизнь не нарушил правило: не только в день операции, но и накануне ее ни разу не выпил глотка вина и всегда ложился вовремя спать, чтобы к операции быть совершенно свежим и бодрым. Вообще же в застольях отпи- ваю из рюмки самую малость, чтобы не вызвать нареканий соседей по столу и не выглядеть белой вороной. Те, кто при¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Ch БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
сутствовал на операции, особенно на сердце или на легких, видели, как хирург в глубине проходит ножницами между двумя крупными сосудами. Они в спайках, их отличить от рубцов почти невозможно, но если отклонишься своим разрезом хоть на один миллиметр, то поранишь сосуд и это может привести к катастрофе. Что, если бы руки хирурга дрожали, внимание рассеивалось, мышцы рук уставали, как часто его операции кончались бы трагедией!
А другие профессии? То и дело мы узнаем, что совершил аварию шофер, который накануне выпил. Значит, у него нервная система еще не пришла в норму и реакция оказалась замедленной, движения не столь быстры и не так точны. Чехословацкие ученые провели наблюдение над частотой аварий у пьющих шоферов. Оказалось, что прием кружки пива увеличивает аварии в 7 раз, при приеме 50 граммов аварии чаще в 30 раз, а у выпившего 200 граммов водки аварии в 130 раз чаще, чем у трезвых шоферов.
В опытах на животных к молоку, которым поили собак, прибавляли алкоголь в небольших дозах, но длительное время. У них развивались тяжелые заболевания внутренних органов. Так, одна собака в опыте, продолжавшемся несколько месяцев, получила в общей сложности два литра спирта. Когда животное погибло, то на вскрытии выявили большие изменения в печени, почках, в желудке и особенно в сердце. Прибавление водки в пищу у молодых щенков вызывает резкое замедление физического и умственного развития и отставание от своих сверстников.
Мне как врачу приходилось наблюдать трагедии, явившиеся в результате употребления алкоголя, особенно в юношеском возрасте.
К нам в клинику поступил Сергей Н. Ему едва перевалило за двадцать, а у него уже был цирроз печени с тяжелейшим желудочным кровотечением. Он рано начал употреблять спиртные напитки. По-видимому, именно у молодых печень легче подвергается тяжелому отравлению, и как следствие этого — гепатит, то есть воспаление печени с исходом в цирроз, когда печеночные клетки заменяются рубцом.
Так было и с Сережей. Он сын родителей, живущих в достатке. В детстве ни в чем не знал отказа. Тратил денег, сколько хотел. Но если отец иногда пытался ввести какую-то дисциплину, то мать и особенно бабушка так на него набрасывались, что тот предпочитал уходить от домашних ссор. С четырнадцати лет Сергей уже попивал коньяк. С шестнадцати — ходил в ресторан. Учился он плохо, в институт поступил не сразу.


Когда Сергею исполнилось двадцать два, родители устроили именины. Сережа собрал своих друзей, и они пили всю ночь.
Утром у него появилась неудержимая рвота. Сначала пищей, а затем чистой кровью. Его срочно отвезли в больницу, где, несмотря на все меры, кровотечение продолжалось. Несколько дней врачи боролись за его жизнь, часто теряя надежду, что можно спасти больного. Наконец удалось остановить кровотечение. Сергей начал постепенно поправляться. Врачи серьезно предупредили его, что пить ему совсем нельзя. Месяца два он воздерживался, а потом, видя, что все идет хорошо, снова начал пить, как и раньше. Через год кровотечение повторилось. Оно было сильнее, чем в предыдущий раз, для спасения Сергея потребовалось больше крови, времени и сил. Наконец кровотечение остановилось. Больной стал поправляться. Выписался он из больницы только через два месяца после остановки кровотечения.
На этот раз не только отец, но и мать и бабушка просили и умоляли его не пить. Но он привык не обращать ни на кого внимания и делать так, как хотел. Поэтому снова пренебрег мольбами родителей.
Через год — новое кровотечение, еще сильнее, чем прежде. В этот раз его доставили в нашу клинику.
Несмотря на то что мы ввели ему более двух литров крови, наступил тяжелый коллапс, то есть резкое падение сердечной деятельности, когда пульс и давление не определялись. Гемоглобин снизился до 27 процентов. Мы начали переливать ему кровь сразу в две вены. Постепенно пульс и давление восстановились. Но кровавая рвота и кишечное кровотечение продолжались еще восемь дней. Даже после того, как кровотечение остановилось, общая слабость нарастала. Появился асцит — жидкость в животе — первый признак тяжелой печеночной недостаточности.
Пять недель мы принимали все меры, чтобы вывести Сергея из тяжелого состояния. Постепенно он начал поправляться. Только через три с лишним месяца больной наконец окреп настолько, что его можно было выписать из клиники. Но родители боялись брать сына домой. Они понимали, что в любой момент кровотечение может повториться и на этот раз его вряд ли можно будет спасти. Мы не могли не согласиться с ними; известно, что восемьдесят процентов больных с циррозом печени умирают в течение года после первого желудочного кровотечения.
Зная о тех операциях, которые мы делали подобным больным, родители попросили пойти на этот шаг.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА (J\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Задача была трудная. Слишком тяжело пострадала печень у этого молодого алкоголика. Трудно ей будет справиться с работой после операции, которая сама по себе представляла для него очень большой риск. Словом, как это часто случается в нашем деле: и отказать нельзя, и шансов на удачу мало. Я прямо сказал об этом родителям. Отец ниже опустил голову, отвернулся, и было видно, что решать судьбу сына он предоставлял матери. А мать без колебаний взмолилась: «Федор Григорьевич, верим вам, верим...», — и, видя, что я ее не совсем понимаю, продолжала: «Сделайте операцию, ради бога, не отказывайте, не убивайте нас!..» И зарыдала.
Что же оставалось делать! Я согласился.
При этом заболевании происходит сморщивание печени и кровь из желудка и кишечника, в нормальных условиях проходящая через печень и очищающаяся, здесь задерживается и очень медленно и с большим трудом проходит через печеночный фильтр. В результате давление крови в сосудах брюшной полости повышается в пять-шесть раз. Сосуды не рассчитаны на такое давление, и при малейшей травме, а то и без нее возникает кровотечение... Чтобы предупредить повторное кровотечение, надо снизить давление в сосудах брюшной полости (так как из всех этих сосудов кровь собирается в одну большую вену, которая называется воротной, — она как бы является воротами для вхождения в печень). Но как это сделать? Это возможно только путем наложения соустья между воротной и нижней полой веной, расположенной в забрюшинном пространстве.
Освободить эти два крупных, диаметром от полутора до двух с половиной сантиметров, тонкостенных сосуда — большое испытание для нервной системы хирурга. Стенки всех малых ветвей, впадающих в эти две вены, истончены и напряжены. При малейшем к ним прикосновении они рвутся, и оттуда начинается кровотечение, остановить которое каждый раз — проблема. Даже подойти к этим сосудам, и то невероятно трудно. Достаточно сказать, что мы, чтобы подойти к сосудам, расположенным в брюшной полости, вскрываем грудную клетку, поднимаем печень вверх и подходим к сосудам сзади и сбоку.
Наложение сосудистого шва — целая проблема. Стенки вен тонкие, как папиросная бумага, они рвутся иногда от одного неосторожного укола, а тут надо наложить десятка полтора швов и стянуть стенки сосудов, чтобы их сблизить, но ни в коем случае не разорвать. Здесь опасности поджидают хирурга на каждом шагу. А ведь может быть и так, что после этой операции, сделанной правильно, больной погибает.


Почему? От почечной недостаточности, которая возникает у этих людей вследствие длительного алкогольного отравления. И вот хирург затратил много сил, умения, измучил всю операционную бригаду, а больной погиб. И хоть смерть его последовала не по его вине, каково хирургу встречаться с его родными?
Чтобы не подумал читатель, что я преувеличиваю трудность операции, скажу, что в нашей стране мы имеем немало блестящих хирургов и талантливых ученых, которым так же, как и нам, не хотелось бы говорить больному «нет». Однако несколько лет наша клиника оставалась единственной в стране, где производились эти операции.
У Сережи операция окончилась благополучно. Через два месяца он выписался из клиники в хорошем состоянии. Показался мне через три года. Кровотечения за все это время ни разу не было. Пить он бросил. Окончил институт. Женился. Имеет ребенка.
Проблема алкогольного цирроза печени продолжает волновать мировую медицинскую общественность. В 1975 году Всемирная организация здравоохранения опубликовала отчет по вопросу растущей опасности алкоголизма. В этом отчете циррозу печени уделено большое внимание. Приводятся данные по двадцати пяти странам, из которых видно, что там, где потребление алкоголя надушу населения наивысшее (Франция — 24,66 литра), там показатель смертности от цирроза печени в десять раз выше, чем в стране с наименьшим потреблением (Финляндия — 4,16 литра). При этом никакой разницы нет, употребляют ли в данной стране крепкие или слабые напитки.
Столь интенсивное внимание Всемирной организации здравоохранения к алкогольным циррозам печени не случайно. Каждый такой больной обходится государству в столь большую сумму, что в целом это наносит огромный ущерб бюджету. Например, по данным той же организации, от 10 До 15 процентов госпитализированных больных страдают от заболеваний, вызванных, потреблением алкоголя. Более 40 процентов общей суммы, выделенной для нужд здравоохранения, расходуется на лечение этих больных. Страшная сумма, которая должна заставить задуматься каждого, кто хотя немного думает о благе народа.
По существу, у человека нет такого органа, на который бы Не распространялось губительное действие алкоголя. В частности, пьющие люди болеют пневмонией в 3—4 раза чаще, Чем непьющие. Точно так же и туберкулез легких, особенно
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА (J\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ СЬ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
в более старшем возрасте, значительно чаще у тех, кто злоупотребляет алкоголем.
Вредное действие алкоголя на желудочно-кишечный тракт общеизвестно. У лиц, злоупотребляющих водкой, рак желудка встречается гораздо чаще, чем у трезвенников или пьющих слабые напитки. В Америке была проведена большая кампания за употребление более слабых спиртных напитков. Американцы стали пить виски, сильно разводя его содовой водой. В результате у них резко сократилось количество больных раком желудка.
В настоящее время доказано, что алкоголь способствует гипертонической болезни. Учитывая степень распространения этого заболевания, тяжесть течения и последствия его, алкоголь и в этом случае оказывается очень вредным и опасным агентом.
О действии алкоголя на сердце общеизвестно. Так называемое бычье сердце бывает у людей, пьющих слабые спиртные напитки, но в очень больших дозах.
Сердце, желудок, печень, сосуды — все это в равной степени страдает от алкоголя. Но, как было сказано раньше, наиболее тяжелые последствия алкоголь оказывает на мозг.
Один шведский ученый пишет: изменения структуры головного мозга возникают не только у закоренелых алкоголиков. Они могут проявляться уже после нескольких лет регулярного употребления спиртного. Наблюдения, проведенные на 20 пациентах клиники по лечению алкоголизма при Каролинской больнице в Стокгольме, свидетельствуют, что у всех обследуемых установлено уменьшение объема мозга, или, как говорят, «сморщенный мозг». Младший из них злоупотреблял спиртными в течение четырех лет, остальные в среднем в течение 12 лет.
У всех были обнаружены явные признаки атрофии мозга.
Изменениям подвергалась кора головного мозга, где происходит мыслительная деятельность, осуществляются функции памяти и т. п. Однако у разных пациентов эти изменения были обнаружены и на разных участках коры. Все двадцать подверглись также психологическим тестам. У пятерых из них отчетливо проявилось снижение мыслительных способностей. У 19 пациентов изменения произошли в лобной доле, и у 17 — в затылочной («Дагенс нюхетер», Стокгольм).
Естественно, неизбежно возникает вопрос: есть ли шансы на улучшение деятельности мозга у человека, прекратившего употреблять спиртные напитки?
На этот вопрос, как считают некоторые специалисты, следует ответить положительно.


Мозг и вся нервная система при постоянном употреблении алкоголя резко страдают, а изменения в психической жизни человека возникают рано и прогрессируют быстро.
Сначала снижается внимание. Пьющий с трудом сосредоточивается и при выполнении задания допускает много ошибок.
Затем замечается ослабление памяти. Был у нас один научный сотрудник, который очень часто пил. Несмотря на хорошее образование, он ничего не мог запомнить, хотя ему было сорок-пятьдесят лет, то есть он находился в самом расцвете умственной деятельности. Что бы ему ни поручили, он доставал книжечку и записывал. Если не запишет, все сразу забудет.
Умственный кругозор пьющего человека суживается, интересы ограничиваются. Пьяница даже при всем желании не может отвлечься от вина и хоть в шутку, но постоянно упоминает о бутылке: она у него все время на уме. У пьющего утрачивается логичность, умение схватить самое главное. Эти качества заменяются шаблонными фразами, эффектными выражениями, употребляемыми не всегда к месту. Все мышление становится поверхностным, способность к синтезу исчезает.
Я знал научного сотрудника, который больше 10 лет работал над докторской диссертацией. Провел массу экспериментов, прочитал гору литературы, благо хорошо знал два или три европейских языка и в переводчиках не нуждался. Про- фессор попросил его принести план диссертации. Он принес написанное убористым почерком на 12 больших листах. Просмотрев, профессор убедился, что знаний много, но синтез их отсутствует. Он не может из имеющейся горы фактов извлечь самое главное. Профессор тут же, исходя из записанного, составил план диссертации на одной странице. Через два года, защитив диссертацию, научный сотрудник сказал своему руководителю:
— Если бы вы мне этот план составили раньше, я бы уже Давно был доктором наук.
То есть у человека еще сохранились аналитические функции мозга, а синтез — высшая способность мышления — был Уже значительно ослаблен.
У алкоголика сильно страдает критическое начало. Он перестает правильно понимать обстановку, оценивать свое поведение и свое положение. Отсутствие самокритики объясняется состоянием эйфории, в котором часто пребывает алкоголик, даже вне опьянения.
Воля ослаблена. Алкоголик легко подпадает под влияние Порочных людей, совершает непозволительные действия, которые до начала пьянства никогда бы не совершил. Он склонен
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОХ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ко лжи, обману. В далеко зашедших стадиях ложь доходит до опасного вымысла, который находится на границе с нарушениями психики.
Алкоголик редко доводит задуманное дело до конца. Он может чем-то загореться, за что-то взяться, но при первой же трудности отступает. У него нет ни сил, ни желания ее преодолеть.
В далеко зашедших случаях меняется характер алкоголика. Он становится легковозбудимым, злобным, упрямым и жестоким, иногда доходит до бешенства. Так деградирует личность.
Если в таком состоянии человек и бросит пить, полного выздоровления не наступает.
У людей, много пивших и даже уже покончивших с этой привычкой, рано наступает так называемое старческое слабоумие. По-видимому, вследствие повышенной концентрации алкоголя в головном мозге происходит более быстрое разрушение клеток, отчего деградация умственных способностей начинается раньше.
По данным Всемирной организации здравоохранения, число случаев смерти от разных причин у лиц, неумеренно потребляющих алкоголь, в три-четыре раза превышает аналогичный показатель для населения в целом. Средняя продолжительность жизни советских людей — семьдесят два года, пьющих — пятьдесят пять лет.
Вот какой ценой покупается «удовольствие» приложиться к рюмке.
Итак, вино — большое зло для человека, но если бы зло, причиняемое этим напитком, касалось только того, кто пьет!..
Увы, водка причиняет не меньшее, а, пожалуй, большее зло семье, детям пьющего, коллективу, где он работает, обществу, в котором живет, государству, народу, к которому он принадлежит. Пьянство — бич человечества. Все выдающиеся люди Земли резко отрицательно высказывались против этой пагубной привычки.
«Опьянение есть добровольное сумасшествие». Аристотель.
«Вино мстит пьянице». Леонардо да Винчи.
«Из всех пороков пьянство более других несовместимо с величием духа». Вальтер Скотт.
«Люди впускают врага в свои уста, который похищает их мозг». Вильям Шекспир.
«Употребление спиртных напитков скотинит и зверит человека». Ф. М. Достоевский.


Подобные высказывания можно было бы продолжать без конца.
Французский врач Деммэ длительное время наблюдал за потомством в десяти семьях алкоголиков. За двадцать восемь лет в этих семьях родилось пятьдесят семь детей, из них двадцать пять умерли до года, из тридцати двух оставшихся в живых пять страдали эпилепсией, шесть — тяжелой водянкой головного мозга, двенадцать детей росли беспомощными идиотами, и только девять детей были здоровыми и нормальными.
Не каждый выпивающий является алкоголиком, но даже умеренное употребление спиртных напитков не проходит бесследно для его потомства.
Ребенок, родившийся от таких родителей, возбужден, плохо спит, часто вздрагивает во сне, всего пугается. В дошкольном возрасте такие дети капризны, неуравновешенны, порой необузданны, жестоки. В школе учатся плохо, на уроках невнимательны, страдают недостатками памяти, хуже других успевают. Взрослыми они становятся тяжелыми невропатами. Поэтому уже сто лет назад было высказано положение, которое позднее полностью подтвердилось, что неумеренно пьющий производит на свет психопатов, а умеренно пьющий дает потомство невропатов.
Кроме того, у пьющих родителей дети часто рождаются с различными уродствами и мучаются всю жизнь, расплачиваясь за грехи родителей. «Пьянство — причина слабости и болезненности детей», — писал Гиппократ.
Как острое, так и хроническое отравление алкоголем действует в высшей степени губительно на зародышевую плазму. Под влиянием алкоголя внутренние элементы зародышевой клетки подвергаются глубоким изменениям, которые кладут начало наследственным вырождениям, или дегенерациям.
Конечно, способности противостоять действию спиртного или позыву пить могут передаваться в силу объективной наследственности, но не это вызывает алкоголическое вырождение. Повторяю, оно зависит только от повреждения алкоголем зародышевых клеток.
Если же человек вследствие алкоголизма своего отца стал слабоумным или эпилептиком, то он обнаруживает тенденцию передавать свое слабоумие или эпилепсию потомкам, хотя сам может совершенно не употреблять спиртных напитков.
Величайшие русские ученые — Д. И. Менделеев, С. П. Боткин, И. М. Сеченов, И. П. Павлов, В. М. Бехтерев — проводили исследование действия алкоголя на живые организмы и убедились в огромном вреде, причиняемом им всему живому. Беременным морским свинкам в течение некоторого времени
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >J БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
давали маленькие порции алкоголя. Из 88 детенышей, рожденных ими, 54 погибли сразу же после рождения. К корму беременной собаки в последние три недели до родов подливали немного водки. Собака ощенилась шестью щенками, но трое из них оказались мертвыми, а остальные — хилыми и больными.
Врачами всех стран отмечено, что дети пьющих родителей развиваются физически и умственно неполноценными, а родившиеся нормальными отстают в развитии, чаще заболевают, труднее переносят болезни. Большинство таких детей погибает в самом раннем возрасте.
Это обстоятельство заставило Дарвина, Конте и других крупнейших ученых высказаться весьма категорично: привычка к употреблению алкоголя вредит человечеству больше, чем война, голод и чума, вместе взятые.
Ученые следующим образом объясняют влияние алкоголя на потомство:
1. 	Действие алкоголя идет по двум направлениям: первое — алкоголизм у мужчин сопровождается глубокими изменениями в половой сфере, включая импотенцию, уменьшение продукции спермы и даже атрофию семенников.
Группа ученых из Нью-Йорка опубликовала результаты проведенного ими исследования, предлагая по меньшей мере частичное объяснение этого явления. Так, было установлено, что алкоголь действует на печень таким образом, что это приводит к уменьшению выработки мужского полового гормона — тестостерона.
В первые пять дней испытуемые, которые во время исследования находились в клинике, совсем не употребляли алкоголя. У них проводился ряд диагностических тестов, направленных на определение исходной функции печени и других органов, один из тестов представлял собою биопсию печени, во время которой крошечный кусочек этого органа брался при помощи полой иглы, вводимой через брюшную стенку. Изучая образец ткани, врачи смогли измерить активность специфического фермента печени, разрушающего тестостерон.
В течение следующих четырех недель каждый испытуемый находился на индивидуальной диете соответственно весу его тела. В качестве одного из компонентов этой диеты он выпивал незначительное количество спирта, разведенного во фруктовом соке до крепости вина.
Через 18 часов после того, как месяц «пьянства» был закончен, исследователи произвели дополнительную биопсию печени. Было обнаружено, что уровень фермента, разрушающего тестостерон, возрос от 2 до 5 раз. Анализ крови подтвердил снижение уровня циркулирующего тестостерона,


указывая на отсутствие компенсаторного выделения гормона у испытуемых. При алкоголизме поражение печени может быть стойким, но у участвующих в эксперименте выявленный эффект после прекращения потребления алкоголя оказался обратимым.
2. 	Второй путь воздействия алкоголя на потомство — это прямое влияние на зародышевую клетку. Когда человек находится в алкогольном опьянении, все клетки его организма оказываются насыщенными этим ядом, в том числе и зародышевые клетки, из которых при слиянии мужской и женской клеток зарождается человек. Если зародышевая клетка, будучи отравлена алкоголем, в то же время отделится от телоноси- теля, она оказывается поврежденной и обусловливает начало дегенерации. Если именно в этот момент произойдет ее слияние с другой зародышевой клеткой, даже неотравленной, а еще хуже, если также алкоголизированной, то произойдет накапливание дегенеративных свойств клеток, что и дает начало появлению отрицательных свойств в будущем организме.
Отравление, которое может повредить зародышевую клетку и послужить началом дегенеративных качеств, происходит от многих ядов, действующих разрушительно на цитоплазму и ядро живых клеток, но в практической жизни такое отравление наблюдается чаще всего при алкогольном опьянении.
Ученые подвергли статистической обработке материал, полученный при всенародной переписи в Швейцарии в 1900 году, при которой было выявлено девять тысяч идиотов; оказалось, что почти все они были зачаты в период сбора винограда и на масленице, когда всего более пьют. Максимум нормальных зачатий приходится на начало лета — период наибольшей трезвости.
Русский народ, как, впрочем, и многие другие народы, веками придерживался традиции: на свадьбах молодые не брали в рот капли спиртного.
К сожалению, в последнее время у нас стали забывать эту традицию.
Недавно мы с женой ехали четыре дня в поезде до Иркутска. Рядом с нами поместилась молодая женщина с двумя мальчиками. Одному лет шесть, другому года четыре. Младший был бойкий, смышленый, правильно говорил, даже пробовал читать. Старший же был вял, говорил мало и невнятно. Когда мы познакомились с ним поближе, оказалось, что он резко °тстает от среднего уровня ребят. Ему уже пора идти в школу, а он еще плохо произносит самые обиходные слова.
Мы заинтересовались ребенком, я деликатно расспросил сто мать о том, когда была свадьба, пили ли они вино и когда
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
родился ребенок. Оказалось, в день свадьбы жених ее сильно напился, и она, поддавшись уговорам приятелей, также выпила. Их первенец родился через девять месяцев после свадьбы.
Насмотревшись на горе родителей, у которых рождаются дети-идиоты, я тяжело переживаю, когда вижу пьяных жениха и невесту.
2
К нам в клинику поступил больной мальчик шести лет. Его привела молодая интеллигентная женщина Надежда Щеглова. Со слезами на глазах она просила вылечить ее ребенка. Это ее единственный сын. Роды были неблагополучные, она долго лежала с осложнением, и врачи сказали, что детей у нее больше не будет. Она очень любит детей, не мыслит своего существования без них. Но у нее, к сожалению, только один, и тот тяжело больной. «Помогите, пожалуйста, — попросила она. — Если ребенок не поправится, я этого не перенесу».
И она рассказала свою историю жизни и замужества.
Надя Щеглова родилась в семье военнослужащего. Отец, кадровый офицер, всю войну провел на фронте. Был ранен, контужен, но оставался в строю и после войны в чине подполковника продолжал служить в воинских частях. Он часто менял место жительства, поэтому его жена, хотя и имела педагогическое высшее образование, не работала, а все свои знания, всю нежность души отдавала детям: Наде и ее старшему брату.
Надя росла в хорошей среде, развивалась успешно. В семнадцать лет она поступила в институт. Там встретила и полюбила однокурсника — Виталия, который был старше ее на десять лет, так как до поступления в институт служил в армии и несколько лет работал на производстве. Он также учился хорошо, хотя и совмещал занятия с работой. Окончив институт, решили пожениться.
Перед отъездом сыграли свадьбу. Виталий на свадьбе много пил и раз чуть ли не насильно заставил пить Надю.
Отец и мать почти не пили, печальными глазами они смотрели на Виталия, который вел себя недостойно, говорил глупости.
На следующий день, проснувшись, Виталий сразу же попросил опохмелиться. Надя тревожно спросила мужа: «Уж не пьешь ли ты?» — «Да, — сказал Виталий, — выпиваю».
Потом они уехали на юг. У них были деньги, и Надя заметила, как Виталий по вечерам, после прогулки, обязательно заглянет в кафе и выпьет бутылочку вина. Наде это не понра¬


вилось, но на ее намеки, деликатные замечания муж не обращал внимания.
Осенью они уехали на Урал, и оба поступили работать.
Нередко Виталий приходил домой выпивши.
Однажды Надя решилась на серьезный разговор с мужем. Он ее успокоил, говоря, что выпивки нужны для дела, что ему ничего не стоит бросить и не пить совсем. Надя несколько успокоилась, но потом убедилась: пьянство — хронический порок Виталия.
Надя написала матери письмо и попросила совета; не лучше ли ей приехать к родителям и пожить у них несколько месяцев без мужа.
У нее подходило время декрета.
Виталий отнесся к отъезду Нади спокойно. На прощание сказал: «Даю тебе слово — пить без тебя не стану».
И в тот же день напился.
Такое бесцеремонное отношение к данному слову — плохой признак. Оно говорит, с одной стороны, о безволии человека, которому нельзя доверять, а во-вторых, дурная страсть зашла так далеко, что он уже находился у нее в плену.
Вскоре Надя поняла, что ее присутствие около Виталия бесполезно; она осталась у родителей.
Роды прошли трудно.
Ребенок родился синим, долго не брал грудь, сосал плохо и все время кричал. Придя в себя, Надя обратила внимание на ненормальную синюшность и на странный бессмысленный взгляд у ребенка. Когда она выписывалась, ей сказали, что У ее мальчика врожденный порок сердца и водянка головного мозга. С этого момента все ее мысли, вся ее жизнь сосредоточились на одном: как вылечить ребенка?..
Она, как только окрепла, понесла его к одному доктору, к другому, повезла в областной центр, затем в Москву. Везде ей называли тот же диагноз, но помочь не могли.
Ребенок рос, сильно отставая в физическом и, главное, психическом развитии. Когда ему было два года, ей сказали, что У него резко выраженная дебильность и одновременно порок сердца. Полагая, что психическая отсталость есть результат порока сердца, она просила сделать операцию на сердце. Но в то время мало кто делал такие операции.
Надя не успокаивалась, всюду писала, всюду ездила, просила, умоляла сделать ребенку операцию.
Виталий к тому времени совсем спился. Несколько раз его увольняли с работы. Он шел на другую, но и там вел себя по- прежнему. К Наде относился равнодушно. Узнав, что его ребенок так тяжело болен, он сначала забеспокоился, даже кое-
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ >1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
куда съездил вместе с Надей, чтобы договориться с врачами. Но вскоре охладел и предался еще большему пьянству. Всем теперь говорил: «Пью с горя».
Так прошло шесть тяжелых лет. Мать по-прежнему жила надеждой на излечение ребенка, зная, что детей у нее не будет. Нет и не будет семейной жизни. Выхаживая сына, забыла себя и даже свою специальность.
В таком состоянии она обратилась к нам.
После обследования было установлено, что у ребенка сложный двойной порок, незаращение межжелудочковой и межпредсердной перегородки. Требовалась большая, еще достаточно не отработанная операция, сопровождающаяся высокой смертностью.
Но главное — у ребенка был врожденный идиотизм резкой степени. Этот порок никакая операция устранить не могла.
Все это мы объяснили Наде как можно деликатнее, но в то же время достаточно твердо. Дали понять, что лучше всего ей отдать ребенка в дом для подобных дефективных детей, а самой разойтись с Виталием, хорошенько полечиться и выйти замуж — может быть, у нее будет еще ребенок.
Она сидела молча. Инстинкт матери боролся в ней с голосом разума — видно было, что она не может ни отдать ребенка, ни лечиться сама. Но мы продолжали ее убеждать.
— Скажите, — неожиданно спросила она, — пьянство мужа могло отразиться на ребенке?
— Да, несомненно, — ответил я. — Имело значение и другое: в день свадьбы не только он, но и вы были нетрезвы.
Она молча кивала головой.
— Да, да! Я так и думала. Я давно уже решила, что это моя вина... тут больше моей вины. Я не хотела пить, но Виталий... он настаивал. Ну ладно. Вот и расплата.
Я пытался смягчить ее терзания.
— Конечно, и ваша выпивка могла играть роль, но главное — это систематическое пьянство мужа. Поэтому, если вздумаете выходить замуж, не повторите свою ошибку. Не выходите за пьяницу.
— А как их узнаешь? Они ведь так часто врут!
С этим мы и расстались. Я никогда больше не видел Надю, и она мне больше не писала. Но трагедия женщины врезалась мне в память. И сейчас, спустя много лет, передо мной стоит ее страдальческое лицо с безнадежным, обреченным выражением в глазах...
Такова расплата за выпитое вино в день свадьбы. Столь же тяжело может откликнуться употребление вина беременной и кормящей женщиной. Описано немало случаев тяжелых от¬


равлений младенцев, вплоть до появления судорожных припадков, оттого что кормящая мать употребляла вино («чтобы увеличить отделение молока»?!) не только в день кормления, но и накануне.
Наука установила, что детская смертность в районах, где женщины пьют вино, значительно меньше среди детей, искусственно вскармливаемых, чем среди тех, кто питался материнским молоком.
Таким образом, дети алкоголиков еще до рождения и сразу появившись на свет уже испытывают на себе влияние алкоголя, причем нередко в такой степени, что все это делает их несчастными на всю жизнь. Если дети не погибли в раннем возрасте или не стали полными идиотами, они все равно не имеют никаких шансов на счастливое детство. Нет необходимости описывать горестное положение детей в семье алкоголика. Оно достаточно красочно описано в художественной литературе. Причем самое мрачное описание драматических сцен, происходящих в семье пьяницы, не в состоянии в полной мере представить то трагическое положение, в котором оказываются дети при наличии пьяницы отца. Там же, где пьют оба родителя, там детям хуже, чем быть круглыми сиротами.
Но даже и там, где отец, что называется, «пьет умеренно», дети испытывают на себе с ранних лет весь гнет этой страшной привычки.
Дело не только в материальной стороне дела, хотя и это отражается на детях со дня рождения. Пьющий отец предпочитает купить пол-литра, чем детскую игрушку или художественную книгу своему ребенку. Но самое главное, дети, которым так важна сердечная теплота и забота отца как старшего Друга и защитника, видят и слышат или глупый смех и браваду, или отупелый взгляд и пьяную болтовню, а то и скандалы и драки в семье. Вместо того чтобы в выходной день пойти с детьми в кино или в музей, отец идет в ресторан или зовет Друзей к себе, и они в течение многих часов набивают тянущиеся к знаниям любопытные головки детей всякой пьяной болтовней, плоскими шутками, а то и того хуже. Детям нужно читать, готовить уроки, а тут «назидательные» речи, которые невнятно бормочет пьяный отец, или песни подгулявшей компании, а то и драки, и буйные эксцессы. И ведь это все часто в той же комнате, где дети должны заниматься и спать. Какие тут уроки! Какой тут нормальный, здоровый сон?! Группа учителей, изучавшая, как отражается пьянство родителей на Успеваемости детей, установила, что в 36 процентах случаев причиной отставания школьников был алкоголизм родите¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \| БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
лей, а в 50 процентах случаев — частые (по мнению взрослых, «невинные») выпивки и вечеринки дома.
Дети любят подражать взрослым, особенно родителям. Отец или мать — это первые люди, на которых детям хотелось бы походить. Но что они видят? Часто вместо красивого, благородного человека, которым в мечтах они представляют своего отца, перед их глазами встает эгоист, вымогатель, грубиян, вконец опустившийся человек.
Но если у детей нет хорошего примера, то ведь они могут подражать и плохому. И вот в семье пьяницы вырастает сын, похожий на отца. Какое приобретение для общества! Какую женщину, подобно его матери, «осчастливит» он сам!
Но не это еще самое страшное наследие, которое достается детям от пьющих отцов! Самое тяжелое — это деградация умственных способностей, которая наблюдается у детей алкоголиков, если они даже и родились физически нормальными. При клиническом изучении нервно-психического развития 64 детей, родившихся от отцов, систематически пьянствовавших не менее четырех-пяти лет до рождения детей, установлено наличие умственной неполноценности у всех этих детей, даже при удовлетворительном физическом развитии. При этом выявлено, что чем больший «алкогольный стаж» имел отец, тем резче проявлялась умственная отсталость у его ребенка.
В. 	М. Бехтерев предупреждал, что бедность и преступление, нервные и психические болезни, вырождение потомства — вот что дает алкоголизм.
Не менее, если не более тягостно положение жены пьяницы. Рождаются дети, мать берет на себя все грубости, всю дикость, а иногда и беспричинную жестокость, чтобы оградить от этого своих детей. Она следит за учебой детей, заботится о том, чтобы они были чисты, здоровы, хорошо воспитаны. Она должна накормить детей и пьяницу мужа. На него ей смотреть противно, а она вынуждена говорить так, чтобы хоть в какой-то мере сохранить у детей чувство любви и уважения к отцу.
Часто женщины, больные из-за неудачного брака, с горечью говорят: «О какой любви или даже уважении можно говорить, если каждую неделю, а то и каждый день видишь эту бессмысленную от водки физиономию, слышишь всякую чушь, которую он несет заплетающимся языком?»
До замужества та или иная женщина привыкла быть в обществе веселых, жизнерадостных друзей и подруг, она много читала, часто бывала в театре и кино! Девушкой мечтала о красивом, сильном, благородном спутнике жизни, о том, как она


будет ходить с ним к родным, к друзьям, в театр, кино... как ее муж будет блистать остроумием, как он всем будет нравиться. А вот вышла замуж, и ей не только не хочется куда-то идти с пьянчужкой, ей стыдно признаться, что ее муж совсем не тот человек, о котором она мечтала.
Жизненный опыт, откровенные разговоры с больными убеждают в том, что даже большой и искренней любви может оказаться недостаточно для образования прочного союза и семейного счастья, если супруги, и особенно муж, не проникаются чувством ответственности за семью и за будущих детей.
Любовь и брак только в том случае принесут радость и счастье всем членам семьи, когда супруги, и в первую очередь муж, окажутся достаточно умны, тактичны, заботливы и добры, если они с самого начала будут строить свои взаимоотношения не на эгоизме, не на стремлении выставить себя на первое место, но на искреннем и полном альтруизме, на стремлении все сделать для счастья и радости близкого человека.
Пренебрежение этим обстоятельством очень нередко приводит к разрушению семьи, даже возникшей в результате большой и искренней любви. Тут не остается следа и от простого доброжелательного отношения друг к другу. К тому же скоро в результате пьянства появляются и болезни, расстройство нервной системы.
3
Как-то я по просьбе директора школы пошел на встречу с будущими выпускниками средней школы. Я прочитал им небольшой доклад о болезнях и операциях на сердце, рассказал о труде врача-хирурга и ответил на вопросы школьников. Когда беседа кончилась, ко мне подошла худенькая, с печальными глазами девочка и робко спросила, не мог бы я посмотреть ее маму.
— А что с ней?
— У нее болит сердце.
— А отчего же оно болит? — спросил я, предполагая заранее, что у матери порок сердца, который требует операции, или какое-то терапевтическое заболевание. По-видимому, вопрос я сформулировал не совсем правильно, потому что девочка вся зарделась и сказала:
— Я думаю, что оно у нее болит от папы. Он каждый день пьет и огорчает маму.
Девочка, можно сказать, уже поставила готовый диагноз.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 'vj БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Хорошо, — сказал я, — пусть мама придет ко мне в клинику, и пусть она захватит анализы и документы о болезни, если она где лечилась.
И указал адрес и часы.
В назначенное время ко мне пришла еще совсем молодая женщина. Ей было лет 35—36. Жалобы на боли в сердце, отдающие в руку, в лопатку, — типичные жалобы для стенокардии. Но кроме того, она сказала, что полгода назад у нее был приступ, который сопровождался потерей сознания с последующим парезом верхней и нижней конечностей, затруднением речи. Все эти явления прошли быстро, но она в больнице пролежала более двух с половиной месяцев.
Это было уже много серьезнее. Здесь могла речь идти о тромбоэмболии или кровоизлиянии в мозг. Случается такой приступ или от болезни сосудов сердца, но может быть самостоятельным заболеванием.
Я попросил женщину раздеться по пояс. Вся она была покрыта розовыми и бледными пятнами. Признак резкого расстройства нервной системы. Проверил ряд рефлексов — они отсутствовали. Да, тут все говорило о тяжелом истощении нервной системы типа истерии.
Я послушал ее. Тоны сердца были чистые, ясные, не было ни тахикардии, ни перебоев. Стало ясно, что боли в сердце вызваны не органическими, а чисто неврогенными факторами. Отсюда и причины паралича выглядели иначе. Известно, что болезни, вызванные истерией, могут симулировать самые тяжелые органические заболевания. Проверив анализы, заключения врачей, лечивших женщину от паралича, сопоставив их с теперешним состоянием, я убедился, что и болезнь сердца, и паралич — все ее состояние находится в связи с тяжелым расстройством нервной системы.
Я стал подробно расспрашивать женщину, предупредив ее, что она должна говорить мне всю правду, — тогда только я смогу назначить ей верное лечение.
— На службе у меня все хорошо, — начала она свой рассказ. — Я инженер, заведую отделом. У меня прекрасные отношения с сослуживцами, начальство относится с доверием, меня часто отмечают за хорошую работу, и на службу я хожу легко, свободно и с охотой.
Это очень важно было знать, так как служебные отношения часто отражаются резко на всей нервной системе человека. Не от одного я слышал, что у него такой начальник, что он на службу идет как на заклание. Здесь же со службой все в порядке.
— А как у вас в семье? — продолжал я расспрашивать.


— У меня муж, дочь, которую вы видели; мы имеем неплохую квартиру, со всеми удобствами. Живем в относительном достатке.
— Кто ваш муж?
— Муж тоже инженер, работает на заводе.
— Каковы у вас отношения?
— Обычные. Он тихий, не скандалит...
Несмотря на успокоительные слова, чувствовалось, что она тут что-то недоговаривает.
— У вас не бывает ссор, недомолвок?
— Как не бывает? Все, все бывает, разве без этого прожить? Но я думаю, что мы ссоримся не больше, чем другие.
Женщина замолчала, на глазах у нее навернулись слезы. Затем, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, она сказала:
— Нет, не все у нас благополучно. Мы поженились по любви и несколько лет прожили счастливо. Муж тихий, спокойный, ко мне относился бережно и почти не пил. Любил меня, а в дочурке и сейчас души не чает. Но несколько лет он пьет систематически. Сначала, когда я попыталась его упрекать, он отговаривался тем, что это нужно ему по службе. В то время по глупости я не поставила ему ультиматума и упустила время. Теперь, наверное, уже поздно.
— Что же, он часто напивается, скандалит, устраивает дебоши?
— Ничего этого нет. Он не теряет рассудка, не напивается допьяна. Но пьет он ежедневно, и я всегда вижу перед собой пьяного человека. Не помню, когда я говорила с ним трезвым.
— А как он к вам относится?
— Хорошо, по-доброму, без скандалов... Мы уже несколько лет живем как добрые соседи... — закончила она с горечью.
— Каковы ваши супружеские отношения?
— А никаких. Я же сказала, что мы живем как добрые соседи.
— Чем же это вызвано?
— Какое чувство может возникнуть у меня, когда я вижу эту полупьяную, блаженно улыбающуюся физиономию.
Она заплакала.
Положение мое оказалось сложным. Вся ее тяжелая болезнь была результатом семейного конфликта, и именно конфликта интимных сторон брака. Болезнь серьезная. Один раз она чуть не привела к стойкому параличу. И может привести и к параличу, и к тяжелой сердечной недостаточности, к гипертонии и т. д.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Медикаментозное лечение без налаживания семейной жизни будет малоэффективно. Это ясно. Но какой тут можно дать совет, когда у них далеко зашло. Прописав ей полный курс медикаментозной терапии, я все же сказал ей:
— Без налаживания интимной стороны вашей семейной жизни ваше лечение не будет эффективным. Как это ни сложно, как это ни трудно, все же проявите настойчивость, постарайтесь, чтобы он бросил пить, подлечился и попытайтесь наладить здоровую интимную жизнь. Это будет очень важным моментом в вашем лечении.
— Я постараюсь. Я все понимаю. Не знаю только, удастся ли...
С этим она ушла.
Я долго находился под впечатлением этой тяжелой истории. Вот вам пример, когда человек на службе считается полноценным работником. Да и в семье для посторонних все вроде выглядит прилично. И каждый скажет: он же не алкоголик! Он пьет умеренно! А вот к какой семейной трагедии приводит его «умеренная» выпивка. По существу, семьи нет. Девочка, судя по ее словам, не только не любит — она ненавидит отца за его пьянство, ибо она инстинктивно чувствует, что в этом причина болезни матери. Жена презирает мужа. Где же тут семья?
И конечно, с ее стороны было бы куда более разумным, если бы она в самом начале его пьянства поставила ему ультиматум и ушла. У нее, может, была бы нормальная жизнь. А что ее ждет в дальнейшем с таким мужем? Ничего, кроме неприятности и болезней. Неудивительно, что очень многие наши женщины предпочитают жить одинокими, чем с такими мужьями.
Там же, где муж настоящий алкоголик, — там вся жизнь для женщины превращается в трагедию. Ничего светлого, ничего радостного не остается у нее. Жизнь и счастье женщины оказываются растоптанными пьяным сапогом глупого и безвольного мужчины.
Из-за ослабления своих потенциальных возможностей алкоголик перестает доверять своей жене, так как его мучают болезненные подозрения, что жена ищет себе мужа «на стороне».
Ослабление внутренних тормозов, атрофия высших чувств и полное отсутствие критического отношения к себе, к своим поступкам устраняют все препятствия к проявлению бешеных вспышек ревности, которые в грубой форме обрушиваются на жену, превращая жизнь жены и детей в сплошной ад. Скандалы и драки в доме становятся обычным явлением, так как


алкоголик в пьяном бреду в каждом шаге жены усматривает ее измену: если она с ним ласкова — значит, она старается его задобрить, чтобы он ничего не заметил. Если она невнимательна и холодна — это потому, что она любит другого и ей до мужа нет дела. Если она куда-то соберется уходить, например в магазин за продуктами, — это только предлог. На самом деле она спешит на свидание. Если жена никуда не собирается уходить — она условилась устроить свидание дома и только ждет, когда муж уйдет...
Такое поведение мужа-алкоголика быстро приводит к полному угасанию чувств у жены. Часто уже в ранней стадии алкоголизма мужа жена испытывает отвращение к нему и его ласкам. Этому способствует психическая травма, возникающая у нее при виде пьяного мужа, являющегося домой в жалком, отталкивающем виде. Ее охватывает брезгливость, которую она не в силах преодолеть. Если же муж в таком виде начнет приставать к жене с претензиями на ласки, то отвращение жены достигает такой силы, что начинает доминировать над всеми другими чувствами. В результате она будет питать отвращение даже и к трезвому мужу.
4
Как-то дежурный по клинике мне доложил: приехала женщина из Челябинска. Говорит, что у нее болит сердце, просит, чтобы посмотрели. Я дал распоряжение обследовать ее. Затем посмотрел электрокардиограмму. Изменений не было. Врач ей сказал, что сердце у нее здоровое, что нет необходимости отнимать время у профессора, а она настаивает. Говорит: «Не уеду, пока меня не посмотрит профессор».
— Если женщина ехала так далеко, — сказал я заведующему отделением, — то, наверное, у нее были на то причины. Приглашайте больную.
В кабинет вошла молодая женщина — на вид ей не было и сорока лет. Я попросил ее рассказать о своей болезни.
— Я приехала к вам, потому что у меня все время болит сердце. f{ ничего делать не могу, а если чуть поволнуюсь, то совсем все бросаю, держусь за сердце руками.
— Обращались вы к местным врачам?
— И к местным, и к районным, и даже в область ездила. Сделают электрокардиограмму и, как ваши помощники, скажут, что сердце у меня здоровое. И отказываются лечить.
Я послушал больную. Особых изменений не было. Неболь- Щая глухость тонов и несколько учащенное сердцебиение.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Попросил помощников сделать ей баллистокардиограмму, которая лучше всего определяет состояние мышцы сердца.
Через полчаса врач и больная вернулись. В руках у врача был сверток бумаг. Кривые, полученные при записи исследования мышцы сердца, показали значительные отклонения от нормы. Специалист сделала заключение: у больной третья-четвертая степень изменений.
— Расскажите нам о себе подробнее, — обращаюсь я к больной.
— Я обладала удивительным здоровьем. Студенткой была спортсменкой-разрядницей и не раз брала призы. Вышла замуж, родила сына и все же спорт не бросала и на здоровье не жаловалась.
Но вот мой муж начал пить. С этого времени начались все мои беды. Однажды я простудилась. Мне врачи рекомендуют лежать, а я не могу. Муж приходит пьяный, мальчик в таком возрасте, что его страшно оставлять одного с пьяным отцом, вот и не лечилась. Но это все прошло. Я крепкая. Поправилась. Хуже другое. Мальчик подрастал, ему нужны были книги, одежда, а муж все пропивает.
Однажды сын, уже шестнадцатилетним мальчиком, поссорился с пьяным отцом, и тот выгнал его на улицу, на мороз и долго меня к нему не выпускал. А когда я наконец вырвалась, мальчик был чуть жив. Он сильно застудился, и у него получилось осложнение на ухо. Из ушка стала выделяться жидкость. Сходит в поликлинику, дадут какие-то капли, вроде получше, а совсем не проходит. Надо бы везти его в город, но не на что, да и боюсь мужа одного оставить — все пропьет. В прошлый год у сына обострились боли в ухе. Сходил он к врачу. Выписали какие-то лекарства, а он их не заказал. «Купил лекарство?» — спрашиваю. Сын мнется: «Оно очень дорогое. Сейчас у меня нет денег, вот заработаю — куплю». — «Нет, не надо ждать. Надо купить сейчас же. У меня есть немного спрятанных от отца денег».
— Но, — продолжала женщина, — у моего мужа на деньги какое-то исключительное чутье. Куда бы их ни прятала, он обязательно найдет и пропьет. Так и в тот раз, денег не оказалось. Лекарство мы не купили, а через некоторое время боли стали меньше, хотя совсем не прошли. Летом сын со своими товарищами поехал на стройку. Писал хорошие, бодрые письма. И вдруг телеграмма от начальника отряда — сын внезапно скончался. На вскрытии — гнойник в среднем ухе, который прорвался в мозг...
Женщина долго молчала, закрыв глаза рукой. Молчали и мы.


— С того времени, — продолжала она, — сердце, которое лишь изредка беспокоило меня, теперь уж не отпускает.
Мы приняли больную в клинику и долго лечили. Месяца через полтора она, уезжая, зашла ко мне в кабинет, где я вместе с другими врачами принимал больных.
— Мне стало лучше. Спасибо вам. Но совсем боли не прошли. Как вспомню про сына или про ту обстановку, что ждет меня дома, опять сердце заболит.
Помолчала. И затем снова заговорила, вспоминая прошлое:
— Пил он и до свадьбы, но пил немного и слушался меня. Бывало, скажу ему: «Довольно», он и рюмки не возьмет. Любил меня очень. Мне бы тогда быть понастойчивей да требовательней, он бы и совсем бросил пить. А я все уступала да все прощала.
Однажды, еще до рождения ребенка, пришел домой совсем пьяный. Мне бы уйти от него да предупредить строго, что если повторится, то жить с ним не стану, а я, глупая, сапоги с него снимала да ухаживала. Он куражится, а я уговариваю. Ну он и обнаглел. Убедился, что со мной можно не считаться. Вот и получила, что заслужила, — с горечью добавила она и, смахнув слезу, простилась и вышла.
Мы сидели, удрученные драмой женщины.
— Печальная история, — сказал я врачам. — А для нас еще и поучительная. Вот она заявила, что у нее болит сердце. Но местные врачи не нашли изменений в ее сердце и признали ее здоровой. Некоторые из вас тоже ей не поверили. А не подумали о том, зачем здоровый человек поедет за тысячу километров в больницу? Если бы она была здорова, она бы поехала в Петергоф, пошла бы в Эрмитаж, Русский музей, а она часами сидит в больнице, ожидая приема врача. Разве это не убедительное доказательство, что женщина больна, что сердце у нее болит, оно ее тревожит настолько, что она оставила пьяницу мужа в квартире. Она знает: муж может все пропить, °н может поджечь квартиру. И все-таки приехала. Разве это не доказательство, что она больна?
— Но может быть, Федор Григорьевич, сердце у нее не такое уж и больное, а просто «нервное», и сама она истеричка, — заметил один молодой кандидат, недавно успешно защитивший Диссертацию.
Я возразил:
— А разве нервное сердце не больное? Оно человека беспокоит, оно не дает ему жить и работать. Другое дело, что мы не Умеем ни диагностировать, ни лечить «нервное» сердце. Так при чем же тут больной? Зачем же на него взваливать наше невежество?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Мы, конечно, не все знаем, не все умеем, но уж, во всяком случае, проявить к больному максимум внимания мы можем, и мы это обязаны делать. Здесь же, как вы сами убедились, больная оказалась более права, чем врачи. И достаточно было сделать дополнительное исследование, чтобы в этом убедиться. Почему мы не торопимся сказать, что мы еще недостаточно грамотны в медицине, чтобы поставить более или менее сложный диагноз? Зато торопимся оттолкнуть больную словами: «Вы здоровы». Или: «Мы этого не делаем», «Мы это не лечим», «У нас нет условий для лечения таких болезней» и т. д. Скажут так больному и спокойны — считают, что они сделали свое дело. Теперь больной как знает, так и поступает, а мы свое дело сделали. И ведь это не только медицины касается.
Скажи «да» — это значит тебе надо что-то делать, давать какие-то распоряжения, что-то писать, кому-то звонить. А тут еще начальник может сделать недовольную мину: дескать, много на себя берете, и так у нас дел хватает. А произнести короткое «нет», и не будет виноватых. Вот уж где оправдывается поговорка: «На нет — суда нет». Я бы только ее переделал на другую: «За «нет» — суда нет». А жаль. Если бы за каждое «нет» несли ответственность, не приходилось бы вот так людям попусту ездить за тысячи километров.
Вот так сама собой возникла в моем кабинете беседа об этике врача, о его долге, о долге любого работника, ответственного за судьбы других людей, за судьбу порученного ему дела.
И никто мне не возразил. Слишком очевидны были доводы.
Любой пьяница — это обуза и позор для семьи, даже если он в нетрезвом виде и ведет себя «нормально», то есть не буянит, не устраивает скандала. Пьющий человек, как правило, плохой производственник. Загляните в его трудовую книжку. Редкий долго задерживается на одном месте. Чаще всего он уже успел поменять несколько служб. И чем больше человек пьет, тем чаще он меняет место работы. Нередко в трудовой книжке, чтобы с пьяницей не судиться и не делать скандала, администрация пишет: «По собственному желанию». На самом деле это увольнение за пьянку. И очень плохо делают руководители, не отмечая того, что человек заслуживает. В сущности, они обманывают государство.
Поступай они честно, пьяница был бы поставлен в такое положение, когда он или должен бросить пять, или его никуда не примут на работу. Посмотрите на выпившего человека во время работы, и вам станет противно находиться рядом с ним. У пьяного все валится из рук, мешается чистое с грязным, дельное с мусором, и его пребывание на работе не только бесполезно, но и очень вредно во всех отношениях. А сколько


брака, сколько несчастных случаев, в том числе и с человеческими жертвами, на производстве бывает по вине пьяниц! Причем страдает не только и не всегда пьяный, а нередко совершенно трезвый, ни в чем не повинный человек.
От пьяного страдает общество. Огромное большинство преступлений, самых тяжелых, совершается в пьяном виде. Л. Н. Толстой писал: «Девять десятых из всего числа преступлений, пятнающих человечество, совершается под влиянием вина».
Разврат, обман, подлоги, поджоги, насилия, развращение малолетних и, наконец, убийства, иногда чудовищные, — вот путь, которым идет по жизни пьяница. Нередко он и сам трагически погибает или заканчивает жизнь самоубийством.
Проблема пьянства — проблема мировая. Вот данные по некоторым странам: по состоянию на 1962 год в Америке насчитывалось 90 миллионов человек, употребляющих спиртные напитки. Из них хронических алкоголиков 5 миллионов 732 тысячи человек. В 1973 году это число выросло до 9,6 миллиона человек. По терминологии американцев, свыше 13 миллионов граждан Америки относятся к категории сильно выпивающих.
В Америке, как, впрочем, и в других капиталистических странах, процветает так называемый «менеджерский алкоголизм» — употребление вина в сфере деловых людей. Югославский ученый по этому поводу пишет: «Проблема алкоголизма деловых людей специфична в связи со специфичностью отношений, господствующих в капиталистическом обществе. Практика показывает, что при всех деловых встречах обычно употребляются алкогольные напитки. Учитывая, что таких встреч у деловых людей бывает по нескольку в течение одного Дня, то получается, что деловой человек вынужден в течение Дня несколько раз выпивать хотя бы по рюмочке».
Второй контингент — может быть, более значительный — бездомные, неустроенные люди, не имеющие работы, жилья, выбитые из колеи жизни. Американский криминолог Т. Плаут так описал это явление: «Напиваясь, эти отбросы общества выползают из своих трущоб на светлые улицы цивилизованного города и тотчас же попадают в тюрьму за пьянство и затем снова выбрасываются обществом в те же трущобы. Количество бездомных алкоголиков в американских городах катастрофически растет».
Во Франции в издательстве «Деноэль» вышла книга Франсуа де Клозе «Ложь Франции».
Сколько же во Франции алкоголиков? — задается вопросом автор. И приводит цифры из различных официальных ис¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
точников. По данным Национального института статистики и экономических исследований, число алкоголиков во Франции превышает 6 миллионов, что составляет 18 процентов взрослого населения. Это один мужчина из каждых четырех и одна женщина из каждых двенадцати.
По свидетельству автора, во Франции алкоголь вызывает четверть несчастных случаев на работе, сорок процентов дорожных происшествий и убийств.
Многочисленные болезни, которые вызывает алкоголизм, приводят пьяниц в больницу. Госпитализация одного больного алкоголика обходится в 2,5 раза дороже, чем госпитализация больного, не подверженного алкоголизму. В общей сложности пьянство поглощает 42 процента бюджета государственных больниц в Парижском районе, который между тем не относится к числу наиболее «пьющих».
Автор среди прочих причин распространения дурной страсти называет и такую, как доступность спиртного. Он говорит, что во Франции не только не ведется борьба с этим злом, а напротив, для него создаются все условия. Существует баснословно широкая сеть бистро да плюс многочисленные рестораны, случайные буфеты. Благодаря этой общенациональной системе, которой нет равных во всем мире, всегда можно быть уверенным, что найдется под рукой стакан вина. Не говоря уж о том, что оно продается свободно везде и в любой час и что алкогольные напитки дешевле всех прочих. Обычное красное вино стоит в два или три раза дешевле, чем содовая вода, кока-кола, фруктовый, сок, минеральная вода. Правительство сделало яд доступным для любого кошелька, введя более высокие налоги на воду, чем на вино.
Ко мне из-под Читы приехала совсем молодая женщина.
Она прочитала мою книгу «Сердце хирурга» и написала письмо с просьбой принять ее. Не дождавшись ответа — я был в отпуске, — приехала в Ленинград. Ее принял один из моих помощников и направил в Институт нейрохирургии на консультацию, поскольку она жаловалась на приступы эпилепсии. В институте ее обследовали, признали эпилепсию неясного происхождения и прописали ей ряд противосудорожных средств.
С этими данными она вновь пришла в клинику с надеждой на то, что я тоже смогу ее посмотреть. Я был дома, секретарь позвонила и доложила, что меня ждет женщина и не хочет уезжать, пока я ее не посмотрю.
Я попросил ее к телефону и просил завтра под вечер прии- ти ко мне на квартиру.
При встрече она рассказала мне свою историю.


Ее отец, крестьянин-сибиряк, отличался богатырским сложением и крепким здоровьем. Он был в колхозе на хорошем счету, работал бригадиром. Колхозники, и он в том числе, помимо земледелия и скотоводства, занимались охотой, и будущий отец Груни (так зовут мою больную) был еще с юношества заядлым охотником.
Спокойный, рассудительный, непьющий, он был видным парнем и в двадцать лет женился на девушке из того же колхоза.
В 1941 году, когда он, тридцатилетний, ушел на фронт, у него было уже пятеро детей. На фронте он показал себя прекрасным солдатом, не раз отличался в боях, награждался медалями, орденами. Два раза был ранен, один раз контужен, но каждый раз, поправившись, возвращался на фронт.
После войны, вернувшись в колхоз, начал пить, да так, что знавшие его односельчане с горечью удивлялись, как сник и опустился некогда красавец мужчина, богатырь и лучший работник на селе.
Дети его сначала учились в деревне, а затем и в областном городе. Он оставался с женой, которая извелась, глядя на опустившегося мужа.
Совершенно неожиданно, в возрасте, когда никто этого не ожидал, она принесла шестого ребенка. Это и была наша Груня, которая родилась уже от пьяницы отца. И в то время как все ее пять братьев и сестер отличались завидным здоровьем, она росла девочкой слабой и больной.
Отец продолжал пить не переставая. У него все чаще появлялись галлюцинации, и однажды после очередной пьянки его нашли в сарае повесившимся на 57-м году жизни.
Груне в то время было 15 лет. Она сильно переживала за отца, которого продолжала любить, и в день похорон с ней случился приступ тяжелой эпилепсии с длительной потерей сознания.
Придя в себя, Груня ничего не помнила, а ей не сказали о приступе, и она постепенно оправилась от удара, нанесенного смертью отца. С тех пор приступы стали повторяться приблизительно раз в год.
В 17 лет Груня вышла замуж, и ко времени приезда у нее было уже двое детей. Однако приступы эпилепсии не прекратились после замужества, как надеялись местные врачи, а продолжались — сначала раз в год, потом все чаще и чаще, в последнее время один раз в месяц. Главное же, они сопровождались все более тяжелыми судорогами, и все дольше Груня оставалась без сознания.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Выслушав больную, я склонялся к выводу: недуг молодой женщины — следствие алкоголизма отца.
После тщательного обследования Груни мы назначили ей полный курс лечения, который она должна будет проводить ежегодно.
Через два-три года просили показаться нам вновь.
Наши ободряющие разговоры, наш оптимизм передались и ей. Она уже не смотрела на будущее так мрачно, перестала говорить о самоубийстве, а обещала аккуратно выполнять все наши назначения. С тем мы ее и отпустили.
У Леонида Андреева есть прекрасный рассказ «Жизнь Василия Фивейского» — тяжело он действует на психику человека, но сила правды, изображенной в нем, неоспорима, как неоспоримы и его высокие художественные достоинства.
Поскольку он имеет прямое отношение к нашей теме, позволим себе привести из него один эпизод:
«К ночи попадья напилась, и тогда началось для о. Василия то самое страшное, омерзительное и жалкое, о чем он не мог думать без целомудренного ужаса и нестерпимого стыда. В болезненной темноте закрытых ставен, среди чудовищных грез, рожденных алкоголем, под тягучие звуки упорных речей о погибшем первенце у жены его явилась безумная мысль: родить нового сына, и в нем воскреснет безвременно погибший. Воскреснет его милая улыбка, воскреснут его глаза, сияющие тихим светом, и тихая, разумная речь его, — воскреснет весь он в красоте своего непорочного детства, каким он был в тот ужасный июльский день, когда ярко горело солнце и ослепительно сверкала обманчивая река. И, сгорая в безумной надежде, вся красивая и безобразная от охватившего ее огня, попадья требовала от мужа ласк, униженно молила о них...»
Попадья все больше предавалась пьянству и в то же время мечтала о ребенке.
Наконец мечта ее сбылась.
«На крещенье, ночью, попадья благополучно разрешилась от бремени мальчиком, и нарекли его Василием. Была у него большая голова и тоненькие ножки и что-то странно-тупое и бессмысленное в неподвижном взгляде округлых глаз. Три года провели поп и попадья в страхе, сомнениях и надежде, и через три года ясно стало, что новый Вася родился идиотом.
В безумии зачатый, безумным явился он на свет».
В то время когда Леонид Андреев писал этот рассказ, не было серьезных научных исследований о влиянии алкоголя на


организм, но писатель, зорко видевший жизнь, верно подметил часто наблюдавшееся явление и средствами художественного слова поведал людям то же, что и подтвердила в наши дни медицинская наука.
Я мог бы продолжать рассказы о печальной судьбе людей, унаследовавших от пьющих родителей тяжелые недуги. Таких больных я много встретил на своем врачебном веку, и, может быть, оттого во мне развилось такое отвращение к пьянству. Много раз я выступал со статьями в газетах, в том числе в центральных, обращался к людям по радио, с экрана телевизора с рассказами о вреде пьянства. Да что я! Все лучшие умы человечества восставали против пьянства.
Известно, что В. И. Ленин был ярым врагом алкоголя. Он считал, что преодоление возможности пьянства является одним из самых главных мероприятий по защите здоровья рабочего класса и всего народа. Владимир Ильич беспощадно боролся со всеми проявлениями пьянства, считая, что оно несовместимо с революцией, прогрессом и высокими задачами, стоящими перед рабочим классом и трудящимися нашей страны.
Глава VI 1
Я был в Пушкинском театре. Смотрел «Перед заходом солнца» с участием Симонова. Я любил этого артиста, могучий талант которого сказывался буквально в каждой вещи, где он играл. Один уважаемый мною театральный деятель говорил о Симонове, что это настоящий русский самородок, который не кончил никакого театрального института, но игра которого является образцом для любого актера.
В пьесе «Перед заходом солнца» он особенно был хорош, и мы всей семьей смотрели этот спектакль не один раз.
В перерыве, прохаживаясь по коридору, я увидел Николая Ивановича Потапова и его супругу Екатерину Тимофеевну, моих блокадных друзей. Николай Иванович почти сорок лет работает в Пушкинском театре, но, будучи заядлым театралом, часто посещает свой театр в качестве зрителя. Симонова он так же, как и мы, очень любил и старался не пропускать пьесы с его участием. Мы нередко ходили в театр вместе. В этот раз мы пошли одни и очень обрадовались, когда в перерыве встретили его. Они с женой стояли в фойе и разговаривали
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ )D БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
с актером этого же театра, игру которого я видел не раз. Николай Иванович представил нам его: «Это Иван Петрович — наш актер, которого вы не раз видели на сцене. Один из тех, кто создает славу нашего театра».
— Ну, ну... зачем так громко, — смутился мужчина, здороваясь с нами. — Рядовой актер, не больше.
— Не надо скромничать, — возразил Николай Иванович. — Федор Григорьевич сам видел вашу игру и не раз отзывался о ней с восторгом.
Через короткое время Иван Петрович извинился и попросил разрешения отойти.
— Хочу покурить, пока перерыв не кончился. Когда он ушел, Николай Иванович с сожалением сказал:
— Хороший человек, талантливый актер, но папиросы изо рта не выпускает. Мы все его отговариваем, но бесполезно. Весь желтый, непрерывно кашляет, а курить не бросает. Хоть б вы на него как-нибудь повлияли, — обратился он ко мне.
— Здесь я бессилен. Ума и воли добавить человеку не смогу. Да и такта тоже. Только что познакомился с новыми людьми и, не сказав им пары слов, бросает их и бежит покурить. Но ничего не поделаешь. К сожалению, курцы почти все такие. А курить он бросит, конечно, когда его болезнь за горло возьмет. Да только вот беда: тогда уж это может оказаться поздно.
Мое предсказание, к несчастью, оправдалось скоро. Николай Иванович позвонил ко мне в клинику и попросил проконсультировать актера.
— У него температура и кашель. Лечится дома. В больницу ложиться не хочет. На днях заметил прожилки крови в мокроте. Испугался и попросил меня позвонить вам...
— Приходите с ним в клинику.
На следующий день Николай Иванович привел в клинику больного. За полтора-два месяца, что прошли после нашей встречи, он заметно побледнел. Кожа лица приняла желтоватый оттенок. Послушав больного, просмотрев анализы и снимки, я уже не сомневался в диагнозе, который представлялся мне в весьма мрачном свете.
Иван Петрович смотрел на меня выжидающе.
— Я рекомендую вам лечь в клинику для обследования.
— А что у меня?
— Сейчас еще не могу сказать твердо, что именно. Одно несомненно: болезнь серьезная. Вы давно курите?
— Лет тридцать пять.
— И много?


— Да, я злостный курильщик. Редко обхожусь одной пачкой сигарет в день. Как правило, выкуриваю две. А это имеет какое-то значение при моем заболевании?
— Полагаю, что ваша болезнь и есть результат курения. Но это мы уточним при обследовании. Должен предупредить: может встать вопрос об операции.
Иван Петрович да и Николай Иванович были подавлены. А когда актер ушел, Потапов, провожая меня до машины, спросил:
— Что вы подозреваете, Федор Григорьевич?
— Я почти не сомневаюсь, что у него рак легкого. Притом довольно запущенный.
— А есть какая-нибудь надежда на выздоровление?
— Предстоит большая операция. Надо будет удалить часть, а то и все легкое. И это в лучшем случае.
— А что же в худшем?
— Операция может оказаться технически невыполнимой или бессмысленной из-за распространения ракового процесса на соседние органы.
— Федор Григорьевич! Это что же: уже доказано, что рак легкого от курения развивается?
— Не только от курения. Но те, кто много курит, заболевают раком легкого в двадцать раз чаще, чем некурящие. Поэтому мы можем смело сказать, что рак легкого в основном развивается на почве курения.
Николай Иванович переживал за друга.
— Сколько я ему говорил: «Брось курить!» А он все отшучивался. Вот и дошутился. Плохо убеждал.
— Нет, Николай Иванович, дело не в вас. Волевого и умного человека и убеждать не надо. Ведь сейчас наукой доказан вред курения. И очень многие медики расстались с этой пагубной привычкой, особенно ученые. Раньше, лет двадцать —двадцать пять назад, на конгрессах почти все делегаты во время перерыва ходили с папиросами. Теперь лишь немногие курят. Знают: слишком тяжелые последствия возникают от табака. Достаточно сказать, что, помимо различных международных конгрессов онкологов и фтизиатров, обсуждавших эту проблему, Всемирная организация здравоохранения в 1974 году посвятила проблеме курения обширнейший доклад, подводивший итог многолетней работе ученых всего мира. Установлено, что невинная на вид папироса, являющаяся для многих вначале забавой, а затем удовольствием, превращается со временем во врага, отнимающего здоровье у каждого, кто не сумел вовремя °Думаться. По данным Всемирной организации здравоохра¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ МО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
нения, курящие умирают от пневмонии в десять раз, от язвы желудка в шесть раз чаще, чем некурящие.
Однажды я получил письмо от моего друга из Бостона (США), профессора Ричарда Оверхольта, одного из крупнейших специалистов в области легочной хирургии, с которым мы знакомы с 1950 года, когда впервые встретились в Риме на Международном конгрессе специалистов по легочным заболеваниям. Вот что он пишет:
«Дорогой друг!
Я пишу Вам, потому что чувствую необходимость сделать что-то для того, чтобы остановить непрерывный похоронный звон, причиной которому - сигареты, и защитить право некурящих дышать воздухом, не загрязненным опасным табачным дымом.
Немногие понимают, насколько смертоносен сигаретный дым. Только в этом году он убьет свыше 300 тысяч из нас, что в шесть раз больше, чем число погибших в течение всех лет войны во Вьетнаме.
300 тысяч - это много, но величину этого числа невозможно осознать, пока вы, подобно мне, не разделяете страдания и слезы своего ближнего, который безвременно умирает. Представьте, что должен чувствовать я как врач у постели человека, который задыхается, а я не в состоянии помочь ему, потому что его легкие, сгнив, вышли из строя.
Да, умирают тысячи. И каждый из них кем-нибудь любим. Они проводят свою жизнь, с трудом дыша в кислородных палатках, под тяжелым бременем платы за медицинское обслуживание, в то время как табачные фермеры и фабриканты сигарет продолжают свой обычный бизнес.
Ситуация действительно страшная, хотя небезнадежная. Вот почему я бы хотел, чтобы Вы присоединились ко мне в поддержке организации «Наступление на курение и здоровье», которая борется против табачных интересов, предпринимает легальные действия для создания территории для некурящих на всех самолетах, в автобусах, поездах и других общественных местах, а также запрещения дорогостоящих реклам, соблазнительно взывающих к молодежи.
Может быть, Вы желаете знать, являются ли территории для некурящих делом, о котором стоит беспокоиться?
Отвечаем на это: «да». Позвольте мне как врачу объяснить Вам, что дышать сигаретным дымом вредно. Если мы хотим жить, мы должны иметь для дыхания чистый воздух. Многие научные и медицинские исследования, включая доклад главного


хирурга США, продемонстрировали, что вдыхание чужого сигаретного дыма опасно для вашего здоровья.
Наша организация будет работать над достижением следующих целей...
1. Осуществить учреждение территорий для некурящих в ресторанах, отелях, на спортивных аренах и в других общественных местах и обеспечить защиту некурящих рабочих на их рабочем месте.
2. Запретить обман сигаретной рекламы и ее процветание. Мы должны остановить наступление рака и эмфиземы, имеющих место из-за того, что людям вещают о сигаретах с гигантских рекламных щитов, с обложек книг, которые читают дети, в рекламных программах телевидения.
3. Сделать сигаретные компании юридически ответственными за многие тысячи и миллионы смертей, потерю трудоспособности и разрушения, которые они вызывают каждый год.
Искренне ваш
Ричард Оверхольт».
Ричард Оверхольт, как и большинство хирургов мира, ярый противник курения. Во время одной из наших встреч он меня спрашивает:
— А как вы думаете, что стоит папироса?
— Я никогда не покупал папирос, но думаю, что она стоит у нас одну-две копейки.
— Я имею в виду уже выкуренную папиросу.
— Выкуренная папироса, по-моему, ничего не стоит.
— Ошибаетесь! Выкуренная папироса стоит курящему пятнадцать минут жизни!
— Неужели так дорого? Откуда у вас такие сведения?
— Я недавно вернулся из Англии. Королевское общество врачей специально изучило этот вопрос. Они взяли сто тысяч людей некурящих и такое же количество курящих. В остальном обе группы были одинаковы по возрасту, по месту жительства и по занятиям. Оказалось, что средняя продолжительность жизни курящих на несколько лет меньше, чем некурящих. Разделив разницу лет на количество выкуренных за тридцать — тридцать пять лет папирос, они установили, что каждая папироса обошлась им в пятнадцать минут.
— Эти данные опубликованы? — поинтересовался я.
— Да, в одном из научных журналов.
— Удивительно, что и до сих пор некоторые врачи скептически относятся к данным о вреде курения, ссылаясь на какие-то научные работы, опубликованные у вас в стране.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— А у нас есть немало врачей, работающих в табачных компаниях. К сожалению, некоторые из них продают не только свое врачебное время и знания, но и свою врачебную совесть...
У нас в клинике курить запрещено, но сколько еще таких клиник и больниц, в которых курят и врачи и пациенты. Как же там чувствуют себя некурящие больные? Особенно легочные. Они и без того кашляют, а тут еще табачный дым. У больных с бронхиальной астмой на почве табачного дыма развивается такой приступ, что их приходится из палат доставлять в реанимационное отделение.
2
Иван Петрович поступил в клинику через два дня. А еще через неделю он был взят на операцию... К сожалению, оправдались мои самые мрачные предположения. Рак легкого оказался запущенным, далеко зашедшим, и технически было невозможно спасти больного даже ценой удаления всего легкого.
В медицинской науке есть много работ, которые доказывают вред курения. Ученые брали 200—300 тысяч человек, близких друг к другу по возрасту, занятиям, бытовым условиям. Разница только в том, курят или нет. Оказалось: среди некурящих рак легкого встречается 12 раз на сто тысяч человек. Среди тех, кто выкуривает пачку сигарет в день, — 112, а из тех, кто выкуривает две пачки, — 284.
Также доказано, что табачный деготь, введенный экспериментальным путем животным в легкие или на кожу, во всех случаях вызывает рак.
По моим личным наблюдениям в клинике, как правило, раком легкого болеют те, кто много и долго курил.
Многие мужчины, здоровые и цветущие, в 45—50 лет заболевали раком легкого и погибали потому, что они курили 30—35 лет.
Наилучшие результаты мы получали там, где мы оперируем в бессимптомной стадии, то есть когда рак обнаруживают при случайных или профилактических осмотрах. Вот почему курящие люди, особенно после 40 лет, не реже чем один раз в год должны проходить профилактические рентгеновские осмотры.
Чем же все-таки объяснить, что эта с виду невинная забава получила такое распространение? Ведь в ней, особенно вначале, нет ничего приятного. Человек набирает полный рот дыму и потом вдыхает его. У него горечь во рту, а запах для


окружающих противен даже на расстоянии. И с ним невозможно разговаривать. Можно только удивляться непритязательности девушек и женщин, целующих курящих мужчин. Что же касается курящей женщины, то я всегда, и в пору моей молодости, испытывал дрожь в теле от одной только мысли ее поцеловать. Ведь поцелуй должен доставлять и чувственное и эстетическое наслаждение. А о каких чувствах, и тем более эстетике, может идти речь, когда ты приближаешься к губам, от которых идет запах разложения? По утрам курящий человек встает с ощущением дурного запаха во рту. И он это ощущение и запах не в состоянии удалить, как бы ни чистил зубы и как бы ни полоскал рот.
После десяти-пятнадцати лет пагубная привычка курильщику становится в тягость, но к тому времени власть папиросы как наркотика столь сильна, что она преодолевает и рассудок. Может быть, в затяжных случаях наступает деградация умственных способностей, когда человек перестает понимать элементарные истины, понятные всем, но не понятные курящему.
Длительное время курение считалось безобидной привычкой, так как расстройство организма и болезни, связанные с курением, наступают не сразу, а через пятнадцать-двадцать лет курения. Научных исследований по этой теме не велось, вызванные табаком болезни приписывались другим, более поздним факторам. Но и сейчас находится еще немало людей, даже среди врачей, которые делают вид, что им не ясно влияние курения на здоровье человека. Обычно такие защитники табака, не имея в своем распоряжении серьезных научных данных, все, как один, ссылаются на «дедушку», который якобы «не выпускал трубку изо рта и прожил до семидесяти лет». Вот этот бедный «дедушка» и выставляется всеми против бесспорных научных данных. Но никто не знает, сколько бы тот прожил, если бы не имел пагубной привычки. Не знают, как отравляли ему и окружающим его людям жизнь, настроение и здоровье папиросы.
В настоящее время установлено, что курение вызывает преждевременный износ сердца, сосудов, мозга и других жизненно важных органов.
О влиянии табака на сердце говорит, например, такой эксперимент: изолированное сердце кролика ритмично работает благодаря тому, что через сосуды, питающие сердце, непрерывно проходит специальный физиологический раствор, приближающийся по некоторым признакам к крови. Но если взять папиросу, вытряхнуть из нее весь оставшийся табак, а на папиросную бумажку капнуть этого раствора и с бумажки эту
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
каплю ввести в систему, снабжающую сердце физиологическим раствором, сердце остановится.
Резкое влияние табака на сердце человека в какой-то мере смягчается компенсаторными механизмами, которые мобилизуются организмом для борьбы с вредным реагентом. Тем не менее его влияние остается и постепенно приводит к преждевременной дряхлости, инвалидности и приближению ранней старости.
Врачи часто советуют больному бросить курить. Тот, кто не прислушивается к таким словам, нередко погибает. Но некоторые живут долго и бахвалятся, что вот, мол, врачи мне рекомендовали бросить курить, а я не бросил, и вот видите — жив!
Так случалось во время войны с раненым. Ему говорят: надо ампутировать ногу, а он не согласен и погибает. Но иногда раненый, которому хотели отнять ногу и не отняли, остается жив. Это может произойти потому, что порой трудно бывает определить точно момент, когда можно спасти жизнь раненого ценой отнятия ноги и когда уже и это бывает поздно. И вот, чтобы не опоздать, врачи иногда предлагают отнять ногу, пока она еще сохраняет жизнеспособность, боясь опоздать. И в этих случаях может получиться, что раненый отказался отнять ногу и не погиб. Он затем всю жизнь говорит об ошибке врача и своей «победе» над ним. Но 99 из 100, которые, не послушав решения консилиума и отказавшись отнять ногу, погибли, — те уже не говорят о своей ошибке и «победе» врача. Они молчат и никому не скажут, что надо слушать совета врачей и разумно подходить к их рекомендациям.
Так и с курением. Но многие из тех, кто, не послушав нашего совета, продолжал курить, уже давно молчат. А вот оставшиеся в живых посмеиваются над врачами.
В табаке содержится никотин — чрезвычайно ядовитое вещество. Выкурив пачку сигарет, человек поглощает смертельную дозу его. Но пачка выкуривается не сразу — у человека вырабатывается некоторая устойчивость к яду.
О вредном действии никотина на центральную нервную систему можно судить по действию первой выкуренной папиросы: тошнота, рвота, холодный пот, иногда потеря сознания — вот симптомы, которые говорят об отравлении клеток мозга.
Одна выкуренная сигарета увеличивает пульс на двадцать ударов в минуту, поднимает давление на несколько десятков миллиметров, понижает кожную температуру. Эти изменения держатся около тридцати минут.
Таким образом, в течение дня сердце постоянно получает дополнительную нагрузку, которая со временем приводит к заболеванию.


При вдыхании табачного дыма сосуды сужаются, и ток крови по ним замедляется, а в некоторых случаях даже на какой- то момент приостанавливается. Замедление тока крови в сосудах сердца проявляется коронарной недостаточностью, то есть приступом болей в области сердца. Поэтому курение, как правило, усиливает или вызывает приступы коронарной недостаточности. У многих больных эти приступы сразу исчезают, как только они прекращают курить.
Всемирная организация здравоохранения, изучая вопрос о роли табака, обнаружила, что курящие умирают от коронарного тромбоза на четыре года раньше, чем некурящие.
У людей с болезнью сосудов курение вызывает их резкий спазм, в результате чего любое лечение будет бесполезным, если больной продолжает курить.
Для таких больных даже пребывание в атмосфере табачного дыма может оказаться губительным. Опыты с такими больными показали, что затягивание даже незажженной сигаретой приводило к заметному уменьшению тока крови в пальце. Иногда у этих больных во все время курения наблюдалось полное прекращение тока крови в подногтевом ложе. Температура пальцев рук и ног снижалась до шести градусов.
Интересно отметить, что употребление любого фильтра в сигарете не предупреждало уменьшения тока крови и снижения температуры тела.
Сосудорасширяющие средства обычно не помогали.
Алкоголь временно расширяет сосуды, и можно подумать, что курение и алкоголь друг друга нейтрализуют. Но нет, человек может напиться допьяна, и это не предупредит спазм сосудов, вызываемый никотином.
Статистика говорит: смертность от сердечно-сосудистых заболеваний среди много курящих в два раза выше, чем среди некурящих.
Табак пагубно влияет и на желудочно-кишечный тракт.
Курящие иногда говорят: курение делает пищу более вкусной. Конечно, если предварительно наполнить рот какой-либо горечью, то после этого самая обычная пища покажется вкусной. На самом деле курение снижает аппетит. Давно замечено: бросивший курить начинает прибавлять в весе. После прекращения никотиновой интоксикации все обменные процессы улучшаются, лучше усваивается потребляемая пища.
Пагубное влияние табака особенно убедительно выявляйся на женском организме: на деторождаемости, на детях. К ФРГ при обследовании более чем 4 тысяч женщин установлено, что частота холодности и безразличия, бесплодия, мен- струальных расстройств, самопроизвольных абортов и так
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА v£> БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
далее среди женщин курящих встречается почти в три раза чаще, чем среди некурящих. У курящих женщин коэффициент смертности детей в первые три года также значительно больше, чем у некурящих. В Калифорнии при обследовании 7499 женщин было установлено, что преждевременные роды у курящих женщин наблюдаются почти в два раза чаще, чем у некурящих. При этом оказалось, что частота преждевременных родов стоит в прямой зависимости от интенсивности курения женщин. Так, например, среди женщин, которые выкуривают по 35 сигарет в день, преждевременные роды наблюдались почти в 3 раза чаще, чем среди тех, кто выкуривает 15 сигарет в день. Было выявлено, что никотин, всасываясь в организм, вызывает сокращение родовой мускулатуры женщин, спазм гладких мышц матки.
При выкуривании беременной женщиной одной сигареты сердцебиение плода увеличивается на пять ударов в минуту. Было проведено наблюдение над кроликами, когда крольчихи вдыхали табачный дым, равный 20 сигаретам, выкуриваемым человеком вдень. При этом оказалось, что у маток, вдыхавших табачный дым, мертворожденные встречались в 10 раз чаще, чем у вдыхавших обычный воздух. Кроме того, у родившихся живыми вес был на 17 процентов меньше, чем в норме.
Мыши, находившиеся в комнате с табачным дымом, не размножались в течение года, в то время как контрольные размножались нормально.
Отсутствие размножения среди экспериментальных животных вызвано атрофическими изменениями в органах размножения.
Многие самки крыс, находившиеся в атмосфере табачного дыма, страдали от временного бесплодия и абортов, имели большое количество мертворожденных плодов.
Курение табака сказывается отрицательно и на половой функции мужчин. Уменьшение половой активности у мужчин в 30 и 40 лет часто вызвано чрезмерным курением табака. Полагают, что одна из причин этого заключена в тех токсических изменениях крови, которые оказывают вредное влияние на образование половых гормонов.
В Англии были обследованы 500 мужчин, бывших заяд- лыми курильщиками, но полностью прекративших курить. Оказалось, что чем дольше продолжалась их привычка курить табак, тем более выраженным было снижение их мужской активности.
Если курение табака столь резко влияет на организм взрослого, то вполне понятно, что на юношеский организм его действие еще губительней.


С целью выяснения действительной опасности для юношества этой привычки в американских школах подвергли тщательному изучению 21980 подростков обоего пола, в том числе 11070 мальчиков и 10910 девочек. Курящие оказались меньше ростом, чем некурящие, объем груди и экскурсия грудной клетки у них меньше, отстают они и в умственном отношении. Подбрасывающий мяч при игре в бейсбол после выкуривания двух сигарет теряет на 25 процентов мячей больше, чем контрольный.
Процент курящих детей выше в тех семьях, где подают пример оба родителя. Привычка эта у мальчиков чаще там, где курит отец, а у девочек — если курит мать.
Отмечено, что курящие юноши не проявляют большого интереса к спорту; они избегают трудных в умственном отношении задач, например в математике, обнаруживают малоактивный интерес к школьной и социальной жизни, они меньше склонны вникать в жизнь и интересы своих друзей. Много курящие юноши на вид старше своих одноклассников. Они не имеют тех запасов жизненных сил и той выносливости, которая свойственна юности, и поэтому нередко оказываются позади товарищей их возраста.
Надо удивляться родителям-курцам, особенно образованным, какой пример они подают и на что толкают своих детей! Это же можно сказать учителям, воспитателям, комсомольским и пионерским работникам и, конечно, врачам!
Мой отец, рабочий-слесарь, говорил с нами так: «Курить очень вредно. Я имею эту привычку, но очень сожалею об этом, так как отвыкнуть не могу. (Кстати сказать, потом он бросил курить раз и навсегда.) Вам я курить не советую. Но если вы все-таки решитесь на это, курите при мне, и я вас наказывать не буду. Если же вы будете дымить тайно от меня, я вас очень сильно накажу». При отце курить было стыдно. Без отца — и страшно и стыдно. В результате все мы, трое сыновей и три Дочери, не стали курить.
Плохую услугу оказывают народу некоторые легкомысленные литераторы, деятели кино, театра; часто можно видеть, как герой кино или пьесы в трудные минуты жизни глубокомысленно затягивается папиросой. Плановые организации, торговля увеличивают планы производства табака, рекламируют папиросы. Пожалуй, ни один товар не имеет такой красивой упаковки, как сигареты. Тут мы, пожалуй, можем посоревноваться с табачными компаниями Запада.
Можно ли бросить курить тому, кто уже привык к табаку? Безусловно, можно, надо только хорошо захотеть.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Надо повести всенародную борьбу с этой вредной привычкой.
Застрельщиком и вдохновителем в ней должен стать наш славный комсомол. Кому, как не ему, прежде всего следует подумать о судьбах молодежи, о судьбах людей, которым принадлежит завтрашний день.
Но пропаганда — это полдела. Нужны и другие радикальные меры. Как врач, как хирург, видевший много горя от курения, я хотел бы высказать некоторые свои соображения об этой вредной привычке.
Некоторые курильщики могут сказать: «Это мое личное дело — может быть, я и отравлюсь, но зато получаю удовольствие». Но никотин есть наркотик, и, как всякий подобный препарат, например морфий, героин, должен быть категорически запрещен. И дело это вовсе не личное. Общество хочет видеть своих членов здоровыми и работоспособными. Мы должны думать не только о себе, но прежде всего о народе, нашем государстве, о его будущем. Пока курят взрослые и свободно продается табак, трудно бороться с курением детей и подростков.
Обычно курить начинают очень молодые люди. Мальчик начинает курить для того, чтобы казаться более взрослым, больше для фасона. Затем человек постепенно привыкает к табаку, становится наркоманом. Ловушка захлопнулась на всю остальную жизнь. Говорят, что нетрудно бросить курить. Это верно, если перед нами серьезные и волевые люди. Однако безвольные не отказываются от сигареты даже после того, как у них появлялись серьезные расстройства сердечной деятельности и врачи категорически требовали оставить эту вредную привычку.
Следовательно, основная задача в борьбе с этим злом в государственном масштабе состоит в том, чтобы не дать папиросу молодому человеку, перекрыть дорогу для вступления в ряды курильщиков все новых и новых молодых людей, прервать цепную реакцию распространения курения, остановить заразу! Нужно лишить возможности курильщика, в особенности начинающего, получать сигареты.
Мне иногда говорят: «Вы, Федор Григорьевич, слишком строго судите курильщиков и любителей выпить. Привычки эти дурные и даже вредные — с этим никто не спорит, но они слишком долго укоренялись в людях, чтобы покончить с ними разом. Максимализм в таких делах излишен».
Да, это верно, я это вижу: мои суждения о пьянстве и курении бывают резкими, категоричными, но я их не считаю чрезмерными. Более того, я заметил, что хирурги, специализирующиеся на легочных болезнях, охотно разделяют самые


максималистские мнения по борьбе с курением и пьянством. И это естественно и закономерно. Если другие люди только слышат — и иногда краем уха — о пагубе никотина и алкоголя, то хирурги, вторгаясь скальпелем в область легкого, своими глазами видят страшный след, оставляемый в организме этими агентами. Что же до меня, то я не только в течение ряда лет руководил Институтом пульмонологии, но и с молодых лет изучал природу рака легких, разрабатывал методику операций при этой болезни, которая, как я уже говорил раньше, встречается у курильщиков в двадцать раз чаще, чем у других людей. Протест против никотина и алкоголя у меня, можно сказать, профессиональный, выстраданный в процессе труда и раздумий над судьбами людей.
Впрочем, я знаю и другое правило: плох тот ученый, который полагается только лишь на собственное мнение. Способность слушать других и критически относиться к своим выводам — пожалуй, основная черта исследователя.
Что же думают по поводу курения мои коллеги — отечественные и зарубежные?
Не буду тут называть фамилии, но приведу наиболее распространенные мнения врачей и ученых, с которыми я встречался в нашей стране и за границей и с которыми у нас велись беседы на эту тему.
Вот одно мнение: «Для борьбы с курением нет другого способа, как повысить цены на табак и папиросы в 20—30 раз, а затем вовсе прекратить производство табака государством».
«Люди будут сами выращивать табак», — возражают на это.
«Нужно запретить частным лицам посадку табака на приусадебных участках. Нам ведь важно, чтобы дети и юноши не начали курить, а если каждая папироса будет стоить хотя бы 50 копеек или рубль, то вряд ли наши дети начнут курить!..»
Говорят, что в таком случае люди, привыкшие к табаку, начнут употреблять сушеную траву и другие суррогаты. Но, во-первых, это долго продолжаться не может, так как человек при таком курении не будет получать наркотик, из-за которо- го он, собственно, не расстается с сигаретой. Второе — и это главное — такой способ будет применяться только старыми Звядлыми курильщиками, которым нужно чем-то заглушить Развившуюся у них потребность в наркотике, но не молодыми, еЩе не курившими людьми следующего поколения.
Другие полагают, что начнется контрабандный ввоз из-за границы, а также подпольная продажа табака. Но, по-моему, это возражение неосновательно. Например, в Ленинграде выбривается за год около 5 миллиардов папирос! Такое количество табака провезти контрабандой или вырастить тайно
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ р БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
невозможно. Во всяком случае, мальчишкам такой «редкий и драгоценный» продукт не достанется.
Заметим, между прочим, что условия для борьбы с посадками табака частными лицами несравненно более благоприятны, чем в случае борьбы с производством алкогольных напитков, которые в отличие от посадок табака можно готовить тайным образом в закрытых помещениях.
Нередко высказывается мнение: государственная казна в случае прекращения производства табака потерпит большой урон.
Надо быть экономистом, чтобы знать эту проблему. Но мне кажется, что в социалистическом государстве найдутся средства для сбалансирования этих временных потерь — временных потому, что в случае решительных мер должны высвобождаться производственные мощности, посевные площади и люди, занятые сейчас производством табака и табачных изделий.
Но вот еще одно мнение: резкое прекращение выпуска сигарет может подействовать подобно гидравлическому удару и вызвать нечто вроде шока у курящих.
Да, конечно, с этим нельзя не считаться. Но мне думается, при наличии мощных средств пропаганды — газеты, радио, кино, телевидение — можно решить и эти вопросы. Надо надеяться на ум народа — народ всегда верно оценит мероприятия, направленные на его пользу.
На мой взгляд, необходимо на каждой этикетке всех табачных товаров указывать:
а) количество никотина;
б) опасность раковых субстанций в табачном дыме.
Многие считают, что должно быть официальное запрещение пропаганды табачных товаров в устном, письменном и графическом виде, как прямое, так и косвенное. Хорошо бы сделать табачные киоски и магазины труднодоступными для покупателей. Убрать все табачные киоски с тротуаров, с людных мест, удалить их от школьных и детских учреждений.
Необходимо приближать то время, когда наши дети и внуки с недоумением будут читать в книгах о том, как их деды — замечательные во всех отношениях люди! — пропускали через легкие ядовитый дым.
Глава VII
Чем небрежнее относятся к машине, тем скорее она выходит из строя. А человек?! К нему-то отношение должно быть гораздо бережней.


Для бесперебойной и длительной работы важнейших органов человека необходим режим, то есть последовательность труда и отдыха. При отсутствии отдыха происходит переутомление, а затем и болезнь.
Болезненные изменения обычно наступают не сразу. Благодаря компенсаторным механизмам организм выправляет все нарушения, но проходят месяцы, иногда и годы, и наступают необратимые изменения.
Режим имеет особенно большое значение для людей умственного труда, где переутомление приводит к истощению нервной системы. Для предупреждения его необходима смена впечатлений и разрядка. Например, после работы за письменным столом сходить в кино или театр, пройтись быстрым шагом по улице, поработать физически, поделать какую-нибудь домашнюю работу, погулять с ребенком или даже просто почитать книгу. Все это лучше, чем ничегонеделание, потому что, ничем не отвлекаясь, человек умственного труда, и «отдыхая», продолжает обдумывать свою работу. Отвлеченный каким-то занятием, мозг отдыхает полнее. Хорошую разрядку дает общение с природой, пребывание на свежем воздухе. Кто свой выходной день проводит за игрой в домино или преферанс или целый день сидит около телевизора в душной комнате, тот оказывает своим сердцу и мозгу плохую услугу. Дело в том, что в обычных условиях мы часто дышим воздухом, относительно бедным кислородом. Человек может этого не чувствовать, а сердце, например, или мозг это ощущает и по-своему реагирует. Первое — тахикардией, а второй — головными болями.
Длительное кислородное голодание постепенно приводит к органическим изменениям мышцы сердца, поэтому надо, чтобы периоды кислородного голодания сменялись периодами полноценного снабжения кислородом. Человек, пробыв Целый день на свежем воздухе, особенно в лесу, где кислорода значительно больше, чувствует себя вроде бы несколько опьяненным, ибо в это время все его мозговые клетки как бы омываются.
В поддержании здоровья и длительной активной жизни большое значение имеет сон как самый ценный и необходимый отдых.
Продолжительность сна у человека колеблется в зависимости от характера и интенсивности труда, возраста, а также и от индивидуальных особенностей. Можно воспитать в себе привычку спать больше или меньше в каких-то пределах, но в среднем для взрослого человека продолжительность сна составляет 6—8 часов. При этом люди напряженного умственного труда должны спать, как правило, больше, чем люди,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
занимающиеся физической работой. Есть люди, например американский врач, профессор Де Бэки, которые спят всю жизнь по 4—5 часов, сохраняя полную работоспособность при очень большой и напряженной работе. Но это, по-видимому, врожденная способность, ибо Де Бэки говорил мне, что и отец его спал очень мало.
Для активной жизни имеет значение не только продолжительность сна, но и его время. Наиболее полезным является ночной сон. Но если в силу профессии человек вынужден работать ночью, достаточный дневной сон также полностью освежает человека. Суточный сон может быть непрерывным в течение 7—8 часов или же в два, а иногда и три приема. То есть человек, поспав 4—5 часов, встает, работает какое-то время, а затем снова ложится спать утром или после обеда.
Трудно сказать, что лучше. Многие спят днем и интенсивно работают остальное время. Я же привык спать ночью не менее 7—8 часов. Днем же никогда не сплю и даже не ложусь. Этих часов сна мне достаточно, чтобы сохранить полную работоспособность до ночи.
Режиму сна надо уделять большое внимание и при его расстройствах принимать меры к восстановлению.
В этом отношении бессистемный прием снотворных мало помогает. Чтобы наладить сон, снотворное лучше всего принимать следующим образом: за 15—20 минут до сна принять снотворное, запить его теплой водой и лечь в постель. При этом обычно наступает сон. В последующие 5—7 дней в то же самое время повторять прием лекарств. Через 5—7 дней необходимо лечь в постель в то же самое время, но лекарства не принимать, а только выпить теплой воды. Обычно, если рефлекс уже образовался, сон наступает даже от приема воды. Если нет, прием лекарства продолжить еще 3—4 дня.
Для устранения бессонницы очень важно отрегулировать время отхода ко сну. Большую пользу оказывают теплые ванны — ровно в 36 градусов по Цельсию, принимаемые непосредственно перед сном в течение 15—20 минут. Однако, чтобы они оказали действие, их надо принимать систематически и длительное время.
Для хорошего отдыха большое значение имеют физические упражнения всех видов, особенно прогулки. При этом будет более полезным, если они целенаправленны. Например, ходьба на работу и обратно, до станции, до магазина и т. д.
Я хотел бы обратить внимание молодежи на важность соблюдения режима с раннего возраста. У молодых людей создается впечатление, что любые нарушения режима никаких последствий не дают. На самом деле частое и длительное на¬


рушение режима, особенно если оно сочетается с вредными привычками и различными злоупотреблениями, рано истощает компенсаторные механизмы, и к зрелому возрасту такой человек придет уже с резко изношенным организмом.
Режим в жизни человека не есть что-то такое, что лежит бременем и мешает жить свободно и весело. Режим — это прежде всего разумная смена труда и отдыха, сохраняющая бодрость, силу и здоровье и делающая жизнь интересной и приятной.
Отрицательный раздражитель, если он имеет место на фоне систематического нарушения режима у людей среднего возраста, значительно чаще приводит к спазму всех сосудов или — избирательно — сердца, мозга, почек.
Здесь надо вовремя разобраться и поставить правильный диагноз. Ошибка в диагностике может иметь двоякие последствия. Или диагноз сосудистых изменений не будет выявлен, лечение не предпринято — и это поведет к необратимым последствиям. Или же эти изменения будут интерпретированы неправильно, будет поставлен более грозный диагноз, и может быть предпринята ненужная операция, которая сделает человека инвалидом, а то и кончится печально.
Именно таким образом чуть не получилось с одним моим знакомым профессором. Утомленный напряженной работой до предела, он тем не менее не позволял себе даже кратковременного отдыха. Появились боли в сердце. Лечится на ходу, а сам работает много, несмотря на плохие условия.
В последнее время к болям в сердце присоединились боли в области почки. Последние так быстро нарастали, что выступили на первый план и стали невыносимыми. Он звонит мне с тревогой, просит посмотреть.
Я посмотрел больного и его снимки. В одной из почек были выявлены глубокие изменения, весьма подозрительные, похожие на опухоль. При такой картине, не уточнив причины, оставить больного без дальнейшего обследования и лечения значило обречь его на самое плохое. Я созвонился со своим Другом, хирургом-урологом, прекрасным клиницистом — профессором Ключаревым Борисом Васильевичем. Последний немедленно его принял. Увидев снимки, забеспокоился и назначил новые обследования, для чего положил его в специальный институт.
В конце концов удалось установить, что изменения в почках того же характера, что и в сердце, — сосудистого происхождения. Необходимо соответствующее лечение, отдых, расслабление от постоянного напряжения... Мы амбулаторно провели ему энергичное лечение, после он на лето уехал в творческую командировку, отвлекся, отдохнул от постоянной работы, за¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
тем взял отпуск, съездил к матери в деревню и вернулся в Ленинград совсем здоровым, полным энергии и сил.
В среднем возрасте при напряженных темпах жизни и при наличии отрицательных раздражителей особенно страдает сердце. И, как можно было убедиться по ряду примеров, изложенных в начале книги, непринятие вовремя профилактических мер может кончиться инфарктом.
Инфаркт, как я уже рассказал выше, это омертвение какого- то участка сердца, которое может быть в результате разрыва, закупорки, а то и просто в результате длительного спазма сосуда сердца. И чтобы не допустить кровоизлияния или закупорки сосуда при спазме, мы можем его снять с помощью новокаиновых блокад и полностью восстановить его проходимость. Но это надо сделать до того, как наступил инфаркт. Поэтому я говорю больным: «Лучше прийти к врачу десять раз зря, чем один раз поздно».
Обратившись своевременно в поликлинику, больной может быть полностью избавлен и от болей, и от угрозы инфаркта. И многим больным, вовремя жалующимся врачам на боли в области сердца, нам удавалось не только снять боли, но и предупредить развитие инфаркта.
Молодые люди, читая эти советы, наверное, думают: «Зачем это он нам все говорит? Ведь книга адресована молодежи, а нам это не грозит!» На это я отвечаю:
— Во-первых, в наше время инфаркты у молодых даже со смертельным исходом не такое редкое явление. Во-вторых, здоровье надо беречь смолоду. И в-третьих, молодость, к сожалению, скоропреходящая пора, и очень быстро у вас настанет зрелый возраст со всеми заботами, неприятностями и часто болезнями. Так вот, чтобы эти болезни в зрелом возрасте не наступили или чтобы они не были столь тяжелыми, подумайте о своем организме своевременно.
Даже металл и тот не только изнашивается, но, как выражаются металлурги, «устает». Так что же говорить об организме человека?
Директор завода шампанских вин сообщил мне интересную подробность: на каком-то этапе вино перевозится из другого города. И если по прибытии вина ему не дадут «отдохнуть» три недели, шампанского не получится.
Даже для вина требуется длительный отдых. А разве людям он не требуется? Только что вернулся человек из командировки. Там у него была напряженная работа, волнения, беготня и, может быть, недосыпание. Дома ему бы обязательно надо несколько дней отдохнуть, чтобы привести свою нервную систему в порядок. Но где тут?! Он, едва сойдя с поезда, иногда


не заходя домой, уже бежит на работу и с головой погружается в новые заботы и волнения. Разве это не работа на износ? Разве это не варварское отношение к своему здоровью? При этом нельзя думать, что забота о здоровье есть чье-то частное дело. Мы все — сыны и дочери своей Отчизны, принадлежим ей. И для нашей Родины далеко не безразлично, уйдем ли мы из жизни в 40 лет, когда мы еще только набираем опыт и только частично его отдаем другим. Или же мы сможем передать сполна свои знания, опыт следующему поколению. По существу, ранний износ — это есть украденные годы наиболее интенсивного и полноценного труда, создающего богатства для народа. И ведь что характерно. Те, которые создают что-то ценное, они-то как раз и работают до самозабвения, не считаясь со здоровьем. И люди выбиваются из строя в расцвете творческих сил. Мне часто хочется сказать этим людям: берегите себя! Занимайтесь профилактикой! Не относитесь небрежно к своему здоровью. Научитесь спокойно принимать удары судьбы. Борьба есть борьба. Жизнь есть жизнь.
Кроме режима труда и отдыха, для сохранения работоспособности человека большое значение имеет также режим питания. Многие люди слово «поправился» отождествляют со словами «прибавил в весе». Можно часто услышать, как человек, вернувшись с курорта, желая показать, что он хорошо отдохнул, заявляет, что он «поправился на пять кило».
На самом деле полнота не есть признак здоровья. Наоборот, она снижает сопротивляемость организма, и полный человек легче заболевает каким-нибудь недугом и труднее его переносит по сравнению с человеком нормального или даже пониженного веса.
Эти данные были установлены и затем неоднократно проверены не только медицинскими, но и страховыми учреждениями на Западе. Они установили закономерность: человек после 40 лет, если он весит больше положенного веса, при прочих равных условиях проживет меньше, чем тот, кто имеет свой нормальный или даже пониженный вес.
В Америке, например, при страховании жизни человек платит дополнительную страховку за каждый килограмм лишнего веса.
Что же считать за нормальный вес? Для разных народов он несколько различен. Для нашей страны можно считать за нормальный вес количество килограммов, равное росту за вычетом 100. Например, если у человека рост 160 или 170, значит, нормальный вес для одного будет 60, для другого 70 килограммов.
Для людей более высокого роста вычисление веса идет из расчета роста минус 105 или даже 110. Например, для человека
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ростом в 180 нормальный вес будет 75 килограммов, а при росте 195—85. Точно так же и возраст требует некоторого снижения веса для нормальных показателей. Например, после 60 лет человеку ростом в 175 лучше иметь вес 70, чем, например, 80, то есть не только не полагается добавка на возраст, но, наоборот, на возраст полагается дополнительная скидка веса.
Это очень важно каждому соблюдать, так как излишний вес не дает человеку никаких преимуществ, принося в то же время сердцу дополнительную нагрузку.
Полнота снижает функции всех органов, и прежде всего сердечно-сосудистой системы. Вместе с увеличением жира под кожей идет нарастание его в грудной и брюшной полостях; сердце и его оболочка пронизываются слоями жира, что затрудняет работу нашего «мотора». Скопление жира в брюшной полости поднимает диафрагму, а вместе с ней и верхушку сердца, что приводит к перегибу сосудов и дополнительному затруднению в работе сердца.
У полных людей изменяется состав крови, нарастают сверх меры холестерин и протромбин, что способствует появлению артериосклеротических бляшек и повышенной свертываемости крови. А это, как известно, предрасполагает к инфаркту. У таких людей нарушается обмен веществ и образуются камни желчного пузыря. И чаще всего операции приходится делать именно этим полным людям, имеющим лишнего веса по 20—30 и более килограммов. Тут уже не приходится говорить о технической стороне дела, так как хирургу оперировать полных — сплошное мучение. Делается разрез значительно больше обычного, иначе будешь оперировать как в узкой воронке. Все ткани, все сосуды заросли жиром. Прежде чем подойдешь к нужному месту, намучаешься. И попробуй отличить сосуд от общего желчного протока, когда все это пронизано слоями жира. А ведь ошибка хирурга часто может стоить больному жизни.
Мне пришлось видеть операции, которые проводил профессор Тунг у вьетнамцев на печени и желчном пузыре. Он их делает часто, так как там распространяются паразитические заболевания печени, требующие операции, и я был восхищен прекрасным видом всех сосудов и протоков. На них не было ни грамма жира. До чего просто и легко работать хирургу. Да и больные во много раз легче переносят такие операции, чем у нас.
Но технические трудности хирурга при операции у тучных больных — это очень малая часть тех трудностей, которые испытывают сами полные больные во время и после операции.
Чтобы операция прошла без легочных осложнений, больному надо часто садиться, вставать, ходить. Худенький человек


все это легко проделывает сам, а если не может, няня его посадит. Если же прооперированный имеет лишних 30—40 килограммов веса, он лежит совершенно неподвижно. Он не только сесть или подняться — он повернуться не может. Попробуй его посадить. А уж о том, чтобы поставить, нечего и думать. Вот и лежит такой больной пластом, неподвижно. А там, где нет движения, там развивается послеоперационная пневмония, которая резко отяжеляет состояние больного, затягивает течение болезни и нередко является причиной печальных исходов, хотя операция и сделана правильно.
А именно у полных часто приходится прибегать к операциям на желчных протоках, так как у них резкое нарушение обмена и изменения в составе крови.
Хирург, увидев тучную больную, со страхом думает о том, что ждет его и весь персонал во время операции и после нее. Он понимает, что для полного человека операция представляет большую опасность. И охотно идет на поводу у больных, которые просят его полечить без операции. Но лечение без операции не помогает. Больному становится хуже, возникает угроза перитонита. И хирург вынужден брать больного на операцию в еще более неблагоприятных условиях.
Так возникают различные осложнения. Но сложность с полными людьми заключается не только в том, что они часто заболевают воспалением желчного пузыря, пневмонией и т. д. Главное — у тучных людей резко снижаются защитные силы организма, и любая травма или заболевание у них протекает тяжелее и дает больше осложнений.
Это особенно демонстративно выявляется при операционной травме. У тех больных, у кого вес намного больше нормального, на 15—20 килограммов, даже такая сравнительно небольшая операция, как удаление червеобразного отростка или ушивание грыжи, становится опасным вмешательством, создающим прямую угрозу для жизни. А о более крупных операциях и говорить не приходится.
К нам поступил Андрей Белов 30 лет. Это было в конце 40-х годов. Мы уже делали десятки операций на легких и на грудном отделе пищевода. Поэтому вскрытие грудной клетки У нас было освоенной операцией. Больной поступил с какой-то неясной опухолью в грудной клетке. То ли это был рак легкого, который, хотя и редко, встречается в таком возрасте. Может быть, это была доброкачественная опухоль легкого. Но так как, судя по словам больного, она у него растет, что отмечено и на повторных снимках, он и поступил к нам на операцию.
Молодой человек был очень толстый. Вес его превышал нормальный более чем на 25 килограммов. Было странно ви¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ —* БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
деть молодого человека с таким огромным лишним весом. Он рассказал, что во время блокады и после нее он очень голодал. Его мать, вернувшись из эвакуации, поступила в столовую поваром. Она каждый день приносила домой в судках первое и второе. Кроме того, стали давать хороший паек. Затем и совсем отменили карточки. Но мать продолжала носить обеды. И так как она была сыта, то все доставалось сыну. Не выбрасывать же продукты. Вот он и ел. Да и мать все время приговаривала: «Ешь, сынок, поправляйся. Вдруг опять голод!..»
...Опухоль росла, и ждать похудения было опасно.
Вскрыли грудную клетку — сердце стало резко сдавать. Давление упало, пульс зачастил. Едва сумели определить, что опухоль бугристая и что потребуется удалить все легкое. Из-за резкого падения давления приостановили операцию и стали ждать, все время переливая больному кровь и вводя сердечные препараты. Однако пульс не улучшался, давление не поднималось. И сколько мы ни старались, нам не удалось наладить работу сердца. Больной умер на операционном столе от одного вскрытия грудной клетки.
Мы получили большой урок. С тех пор по возможности стараемся не назначать операции больным, вес которых уж слишком превышает норму.
Но однажды мы вынуждены были отступить от этого правила и намучились всей клиникой.
Было это уже в конце 50-х годов. К нам поступил мой хороший знакомый, рентгенолог, профессор, директор одного научно-исследовательского института — крупный и тучный мужчина. У него было 20 килограммов лишнего веса. Приехал он посоветоваться относительно какого-то неясного затемнения в правом легком. Диагноз рака легкого не вызывал сомнения. Надо было делать операцию. А как ее делать, когда лишний вес 20 килограммов? У нас все эти годы перед глазами стоял больной Белов, который в 30 лет погиб от одного только вскрытия грудной клетки.
Но ждать, когда больной похудеет, и на этот раз мы не могли. Скрепя сердце взялись за операцию.
Операцию больной перенес не так уж плохо. Но вот в послеоперационном периоде мы и хлебнули горя.
По правилам уже вечером больного надо было поднять с кровати и поставить на ноги, но это оказалось невозможным. Он не только стоять, но и сидеть не мог — валился как сноп. Как мы ни мучились, как ни старались, а случилось то, чего мы боялись. Воспаление в оставшемся легком. И вот тут-то нам пришлось ворочать больного, ставить банки, горчични¬


ки, делать дыхательную гимнастику — все это с усилиями всех работоспособных людей клиники и со страшными стонами больного.
В конце концов он поправился и уехал домой. Но прошло после этого 20 лет, а он мне все памятен — с таким трудом далась нам операция!
Мне опять могут возразить молодые люди, что, мол, это нас не касается, так как юноши и девушки часто бывают очень худенькими и даже мечтают о том, чтобы пополнеть. Здесь уместен тот же ответ: молодость быстро проходит, а в вопросах полноты большую роль играют различные, в частности гормональные, факторы. Стоит девушке выйти замуж и принести ребенка, как вопрос о полноте встанет очень остро. В период кормления молодая мама должна усиленно питаться, чтобы обеспечить нормальный рост ребенка. Это же самое надо иметь в виду и в период беременности.
Пищи должно быть не только достаточно, хотя и не очень обильно, чтобы ребенок не был слишком большой и полный, но она должна быть и разнообразной, чтобы все необходимые составные части, из которых будут формироваться все органы и ткани, были бы в пище. В частности, все необходимое для создания мозга. Если в пище будет чего-то не хватать, ребенок возьмет это у матери. Природа заботлива по отношению к потомству. В связи с этим в период беременности и кормления ребенка женщина не должна выполнять интенсивную умственную работу, так как это может привести к истощению ее нервных и мозговых клеток! Если молодая женщина в период беременности не должна очень много есть (достаточно, но не много!), то в период кормления она, как правило, и ест и пьет обильно, чтобы было достаточно молока ребенку. И в этот период она обычно сильно полнеет. У нее происходит изменение фигуры и отложение жира в определенных местах. После того как женщина прекращает кормление, она обнаруживает, что у нее лишнего веса 10—15, а то и более килограммов. Если она сразу же не обратит на это внимания и не сбросит этот вес в течение одного-двух лет, он уже закрепится и перед вами будет совсем молодая женщина со значительным лишним весом.
От чего зависит увеличение веса?
Многие склонны объяснять это нарушением обмена веществ. Однако в большинстве случаев никакого нарушения обмена веществ нет, а есть простое несоответствие между количеством потребляемой пищи и расходом энергии. Проще говоря, имеет место переедание.
Такое определение обычно встречается с недоверием. Начинаются уверения, что он ест мало, что его знакомые или
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ —‘ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
родные едят больше, а все равно не полнеют и т. д. Может быть, это и так, но тем не менее факт переедания остается. Без переедания нет полноты. Даже при нарушении обмена веществ только переедание приводит к полноте. При этом у разных людей по-разному. Одним, чтобы пополнеть, надо много переедать. Другим даже легкое переедание сразу же скажется увеличением веса.
Но как знать, сколько надо есть?
Человек, как правило, не задумывается над тем, сколько он потратил энергии и сколько ему надо съесть. Заложенные в мозгу специальные центры подсознательно регулируют взаимоотношения между потреблением пищи и расходом энергии. Пищевой центр, заведуя аппетитом, нормализует эти взаимоотношения, поддерживая вес в стабильном состоянии.
Однако эта корреляция может нарушиться, например от избыточного употребления пищи. Какое-то время компенсаторные механизмы будут защищать организм от полноты. То есть человек вроде и много ест, а не полнеет. Однако, если это переедание будет продолжаться долго, компенсаторные механизмы могут быть истощены и регулировка нарушается. Человек начнет полнеть.
Полнота может быть и в результате уменьшения затраты энергии. Например, человек длительное время занимался физическим трудом или спортом или много ходил и тратил на это много сил и энергии. И хотя у него был хороший аппетит и он много ел, оставался в прежнем весе.
Но вот он перестал заниматься физическим трудом или спортом, перестал ходить пешком, стал ездить на машине. Аппетит же сохранился тот же. А если еще и калорийность пищи повысилась, то вот вам и предпосылки для полноты. Предупреждать полноту следует диетой.
При этом большое значение имеет возраст. Во-первых, после 40 лет происходит постоянная смена привычек. У некоторых людей появляется наклонность к покою. А тут еще и обменные процессы несколько снижаются, а аппетит сохраняется. Вот вам и полнота.
Нарушению корреляции между потреблением и расходом в немалой степени способствует нарушение режима питания. Например, вместо четырех- или, как минимум, трехразового питания он ест только два раза: утром и перед сном. Сильно проголодавшись, он незаметно для себя съест больше, чем нужно, а съеденная перед сном пища легко отлагается в виде жира. Поэтому при том же количестве пищи, но при неправильном режиме питания человек может полнеть.


Переедания, хотя бы они и чередовались с периодами недоедания и даже голода, не могут не внести нарушения в физиологические функции организма, приводя к утомлению и ослаблению его компенсаторных механизмов, регулирующих все обменные процессы.
Иногда мы становимся свидетелями тяжелого заболевания человека, основной причиной которого явилось разовое переедание.
Недавно у нас в клинике лежала больная с обострением холецистита. Это была полная женщина, очень любившая вкусно и сытно покушать. Мы ее полечили, посадили на диету, и ей стало совсем хорошо. Наметили ее на выписку.
Накануне вопреки назначенной ей диете она разложила перед собой снедь: селедку, свинину, жирную сухую колбасу и другие продукты, принесенные ей тайком сердобольными родственниками, и собралась поесть.
Соседи по палате стали ее уговаривать, убеждая, что это ей вредно.
— Что вы, у меня единственное удовольствие в жизни — это хорошо и вкусно поесть. Зачем я буду лишать себя этого?! — И она основательно поела.
Ночью у нее развился тяжелый приступ гнойно-некротического панкреатита. Несмотря на экстренно проведенную операцию и принятие ряда мер, спасти ее не удалось.
Накормить гостей сытной, вкусной пищей, приготовленной в обильном количестве, — это традиция многих народов. Однажды я был приглашен в одно горное селение в Грузии. Получилось так, что в этом селе было три или четыре человека, которым я делал операции. Они и уговорили нас с женой приехать к ним в гости.
Подъезжая к дому одного из моих пациентов, мы увидели, как несколько мужчин разделывают туши быка и барана, зарезанных специально к нашему приезду. Из них были наготовлены самые разнообразные и очень вкусные кушанья. Я приехал, будучи на диете, и попросил хозяев дать мне черничного киселя. Они мне его разыскали, но в то же время так настойчиво угощали, что мне было неудобно отказываться от их национальных кушаний. После этого угощения я вынужден был несколько дней выдерживать почти голодную диету, чтобы не разболеться.
У нас, русских, также существует испокон веку традиция накормить своих гостей, что называется, до отвала.
Хозяйка, встречая гостей, считает своим долгом приготовить как можно вкуснее, лучше и больше. В результате при¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -г* БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ход гостей, как правило, означает обильную еду в течение нескольких часов, заправленную соответствующим количеством алкогольных напитков. Если же за столом окажутся любители выпить, то они после нескольких рюмок становятся не только неинтересными собеседниками, но и просто нетерпимыми для трезвых. Обильное угощение отзовется различными недомоганиями, обострениями гастритов, холециститов, панкреатитов.
Несомненно, эта традиция становится в тягость многим людям, и она в какой-то мере тормозит общение друзей. Иной раз и зашел бы на огонек к старому приятелю, да знаешь, что причинишь хозяйке много беспокойства, а с другой стороны, и сам лишний раз не пригласишь друзей, зная, что жена будет не один день занята приготовлением обеда, да и во время пребывания гостей она большую часть времени будет находиться на кухне.
Бывая за границей, я замечал, что иностранцы угощают очень скудно: кофе с крошечными бутербродиками. Или какой-то напиток, алкогольный или безалкогольный, с пластинками сухого картофеля или орехами. А если и устроят обед или ужин, то все это в очень маленьких дозах.
Я знаю одну очень культурную семью, где гостям могут подать сыр или колбасу куском, батон хлеба и нож около них. Кто хочет, может себе отрезать и сделать бутерброд, а не хочет — никто не неволит. При этом точно известно, что это люди щедрые и такое угощение не от скупости.
Может быть, не надо впадать в ту или иную крайность. В то же время, мне кажется, настало время изменить наши традиции, отказаться от обильной еды при встречах, от соревнования, кто лучше угостит. Сделать всякое угощение необременительным для гостей и неутомительным для хозяев. Полностью исключить алкогольные напитки при встрече гостей и думать о том, как бы эти встречи сделать интересными.
Борьба с полнотой должна идти по двум направлениям — увеличению расхода энергии и уменьшению потребления. Первое достигается физкультурой, ходьбой пешком, на лыжах, купанием, походами по грибы, всеми видами физической работы.
Однако самое важное — уменьшение потребления: уменьшение ее количества и изменение качества за счет увеличения белков, уменьшения жиров и углеводов.
Есть надо четыре раза в день небольшими порциями. Вечерняя трапеза — самая скромная и не позднее восьми часов вечера. Восточная мудрость гласит: «Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, ужин отдай врагу».


Чтобы держаться определенного веса и не полнеть, надо не переедать и помнить народную мудрость: «выходить из- за стола всегда немножечко голодным». Опыт показывает, что уже через пять минут чувство голода сменяется чувством удовлетворения с полной работоспособностью. Наоборот, если человек выйдет из-за стола сытым, у него через несколько минут появится чувство пресыщения, появится желание полежать и резко снижается работоспособность. При наклонности к полноте надо систематически взвешиваться не реже чем раз в неделю и регулировать питание, нормализуя свой вес.
Все это относится не только к зрелому возрасту, но и к юношам и даже к детям.
Во время своего пребывания в Горловке мы посетили одну семью, где мальчик 13 лет выглядел как взрослый располневший мужчина. Когда мы сели за стол, он ел больше, чем каждый из нас. Причем никто его не ограничивал. В свое время, когда у мальчика только начала выявляться склонность к полноте, отец хотел ограничить ему количество съедаемой пищи. На него набросились мать и бабушка: «Что ты, зачем ограничивать? Ест, и слава богу. Пусть больше ест. Быстрее расти будет». И он начал расти, но не столько в высоту, сколько в толщину. Когда уже и женская часть семьи стала проявлять беспокойство и попыталась ограничивать, это оказалось не так просто. Мальчик старался есть, когда дома никого не было. Попытки ограничить его питание были слабыми, они не дали сразу нужных результатов, и все от него отступились. При нас он ел сколько хотел, и то, что он съедал, вызывало беспокойство.
Сейчас этот мальчик без лечения уже не сможет прийти к норме. Во всяком случае, здесь нужен такой строгий режим и порядок, которого в данной семье, по-видимому, не достичь.
Уменьшая количество пищи для похудания, надо следить за тем, чтобы белков было не меньше 80—100 граммов в день (в 100 граммах мяса или рыбы содержится приблизительно 20 граммов белков). При этом пища должна быть более разнообразной и богатой витаминами.
Разнообразить пищу надо для того, чтобы человек имел возможность получать так называемые незаменимые аминокислоты (составные части белка), которые крайне необходимы, но содержатся в самых разнообразных продуктах. Из различных видов белковой пищи наиболее ценным и полезным является творог.
В настоящее время излишний вес не говорит о благосостоянии. Он говорит о том, что нет должной заботы о культуре
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -е БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
тела. Если ожирение не приняло патологических размеров, то изменением режима питания, ограничением пищи и увеличением физической нагрузки можно привести свой вес к норме.
Если обычным путем не удается снизить вес, можно прибегать к различного рода диетам.
При этом лечение голодом нерационально и даже, более того, вредно. Дело в том, что у человека ежедневно разрушаются белки, которые требуют обязательного пополнения, иначе они будут изъяты из тканей и органов самого человека, в том числе и его мозга.
Чтобы этого не было, при любой диете надо съедать не менее 250—300 граммов белковой пищи. Поэтому здесь более целесообразна так называемая «восточная» диета, которая состоит в следующем:
8 часов — чашка чая или кофе + кусочек сахара.
11 — одно крутое яйцо + 8 черносливин.
14 — 200 г отварного постного мяса или сарделек + 100 г гарнира (капусту или морковь) + 1 апельсин или яблоко.
17 — 30 г сыра + 1 апельсин или яблоко.
20 — стакан простокваши или кефира.
Питье не ограничено. Такое питание продолжается десять дней. Если строго соблюдать диету — человек теряет в весе четыре килограмма.
Через 3—4 месяца диету можно повторить.
Стройным, здоровым, работоспособным может и должен быть каждый. Для этого ничего не требуется, только забота о своем теле, что является необходимым требованием для каждого культурного человека.
И очень важно: сдержанность в еде нужно воспитывать в себе смолоду. Именно смолоду закладываются все привычки, все увлечения, все пристрастия, которые в пожилом возрасте, сформировавшись, станут характеристикой человека, составной частью личности.
Глава VIII
В период созревания организма юноша и девушка инстинктивно стремятся найти себе пару, найти объект для своего чувства. При этом нередко физическое влечение превалирует над психологическим, и молодой человек или девушка не за-, думываются над тем, насколько избранник достоин их чувства. Этот период чреват многими ошибками, если у того или дрУ"


гого не хватит ума, чтобы не поддаться чисто физическому влечению.
Чем ниже интеллект, тем слабее контролируется чисто физическое влечение, тем менее устойчив молодой человек в моральном отношении. Если же у юноши недостаточно развито чувство человеческого достоинства, внутренней совестливости, он будет стремиться к отношениям, которые не связывали бы его, не были бы для него обременительными.
Вместо того чтобы свою любовную энергию переключить — сублимировать на какой-то полезный умственный или физический труд, он будет добиваться внебрачной любви. И чем ниже его моральные устои, тем с большей силой он будет склонять свою партнершу, нередко прибегая к обману и ложному заверению в любви и преданности.
Впрочем, нередко бывает и так, что, уверяя девушку в своей любви, юноша в тот момент и не лукавит. Но впоследствии у него может наступить охлаждение к своей партнерше. Покидая ее, он рассуждает примерно так: если с ним она пошла так быстро на любовную связь, то, значит, легко изменит с другим. У девушки же первая любовь оставляет глубокий след, и охлаждение друга она воспринимает как трагедию.
Наши народные традиции требуют от юноши и девушки сохранения целомудрия до брака, а брак совершать только после длительного и всестороннего знакомства жениха и невесты. У нас веками существовал обряд обручения, который почти за год предшествовал свадьбе. В течение этого года молодые люди считались женихом и невестой и ближе узнавали друг друга.
Внебрачные же любовные отношения всегда осуждались.
Молодежь должна сознавать, что, помимо подрыва моральных устоев, безответственное отношение к вопросам брака и семьи станет источником целого ряда личных трагедий, причем не только юноши и девушки, но и ребенка, который может родиться от подобной связи. Хуже, когда ребенок родится у родителей, которые еще сами не вышли из юношеского возраста и не располагают возможностями для воспитания. Это может серьезно повлиять на дальнейшую жизнь ребенка, а для женщины приведет порой к потере физического здоровья.
Девушки должны понимать, что молодые люди, мотыльками перелетающие с одного цветка на другой, убоги духом, не способны познать глубоких чувств, которые возможны только при взаимной любви, основанной на уважении, дружбе и абсолютной честности. На обмане строят жизнь лишь эгоисты, сами неспособные на большое человеческое счастье и, как правило, приносящие несчастье другим.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ —t БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
«Человек своего счастья кузнец». Девушки должны помнить, что они могут стать жертвами пустых людей. Прежде чем связать свою судьбу, надо постараться узнать человека: его характер, интересы и особенно интеллект. Ибо ум и пошлость несовместимы. А если это глупый человек, то уж совсем безнадежно, ибо:
Гром побед отзвучит,
Красота отцветет,
Но дурак никогда и нигде не умрет.
Высокое, прекрасное чувство рождается только при альтруистической любви. Она свойственна людям благородным, с высокими моральными устоями, с сознанием человеческого достоинства.
Наибольшее количество неудачных браков часто связано именно с тем, что у некоторых мужчин физическое влечение берет верх над высшими чувствами и внутренними тормозами, которые развиты у человека тем слабее, чем менее он склонен к альтруистической любви, чем ниже его внутренняя культура.
Сила психологического компонента влечения зависит от степени развития самой психики. Чем она более развита, тем сильнее эмоциональная сторона влечения. И у людей с хорошо развитой психикой эмоциональный компонент превалирует над всем остальным. Надо сказать, что у женщин сила психоэмоциональных факторов в этом значительно больше развита, чем у мужчин, поэтому недостойное поведение мужчины очень сильно оскорбляет женщину, надолго глубоко ранит ее. Всякого рода конфликты, связанные с неблагородными поступками мужчины, оставляют в психике женщины тяжелый след, даже нарушают ее здоровье, особенно нервную систему. Неврозы, неврастения, вплоть до психических расстройств, встречаются у женщин чаще, чем у мужчин, именно как результат психической травмы, вызванной грубым поведением любимого мужчины.
Деликатность, тактичность и даже нежность требуются от мужчины, если он, вступая в брак с любимой женщиной, не может в данное время его узаконить формально по тем или другим причинам. Мужчина должен помнить, что женщина при этом оказывается в более бесправном положении, чем он, и последствия такой любви ложатся тяжелым бременем на плечи подруги значительно больше, чем его. Кроме того, нельзя забывать и чисто моральный фактор, когда общественное мнение в силу сложившихся традиций к поведению людей предъявляет высокие требования и часто осуждает женщину


значительно больше. И если женщина, пренебрегая всем, идет на незарегистрированный брак, то это, как правило, говорит о силе ее чувств.
Вот почему мужчина обязан проявлять в отношениях с любимой чувство большой деликатности.
Если же такой брак строится на основании доверия и любви с одной стороны и одновременно на обмане и низменных, животных чувствах — с другой, то вопрос уже выходит за пределы человеческих отношений между порядочными людьми. Обман во всех случаях есть признак низости и подлости.
Неблагородное отношение к женщине характеризует мужчину и как человека. Ибо человек не может быть подлецом в одном и благороден в другом. Если в нем есть человеческое достоинство, он сохранит его и дома, и на службе, и при заключении деловых контактов, и в любви.
Полная эмансипация женщины в нашей стране достигнута и тем, что она получила экономическую независимость от мужчины. Сейчас мужчина не поставит женщину в безвыходное положение, оставив ее одну с ребенком, как это было прежде. Однако некоторым мужчинам все еще кажется, что они осчастливят женщину, если усыновят их же собственного ребенка, родившегося до того, когда брак не был еще зарегистрирован. Женщина, доверившись мужчине без оформления брака, вправе рассчитывать на деликатное к ней отношение. Вот одна история, когда этого не случилось, и сколько страданий она принесла молодым людям.
Георгий Стуканин работал на заводе токарем пятого разряда. До армии окончил техническое училище, в армии служил в танковых частях, работая механиком. Руки у него были золотые: за что ни возьмется, все у него спорится. Вернулся из армии, поступил на завод. Парень он видный, хорошо зарабатывал. Девушки на него заглядывались. Но он серьезно ни за кем не ухаживал. Как-то не находил себе по сердцу.
Однажды заметил он в своем цехе красивую и очень скромную, державшуюся с достоинством девушку Зину. Она со всеми была ровной, спокойной, не важничала, но и не фамильярничала. Придет на работу — и сразу за свое дело. Понравилась она Георгию. Стал он проходить мимо нее специально, чтобы заметила. А она ни на кого не смотрит и его не замечает. Выходят они с завода после работы. Он говорит: «Пойдемте в кино». А она: «Да билеты трудно достать». — «У меня билеты есть». — «Тогда с удовольствием. Я кино люблю». С того времени они всюду ходили вместе. После кино или театра он провожал ее до дома. Она пригласила его домой: «Заходите, я познакомлю вас-с мамой».


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Обстановка в доме была скромной, но очень уютной. Мать держалась приветливо, но также с достоинством. Попотчевали они гостя ужином, напоили чаем, и он за приятной беседой засиделся допоздна.
После этого он часто заходил к ним, и как-то вечером, когда мамы не было, он признался, что любит ее, и они в первый раз поцеловались.
А когда через некоторое время мама заболела и легла в больницу, Георгий попросил Зину разрешения остаться у нее. Она с испугом посмотрела на него. В ней боролись два чувства. С одной стороны, девушка любила его и видела, что и он ее любит. С другой стороны, она хотела, чтобы это было по- настоящему, чтобы они сходили во Дворец бракосочетаний, чтобы была свадьба...
Зина молчала.
— Ведь я же тебя люблю не просто так, а как жену, и беречь тебя буду, и ухаживать как за женой. А свадьба и загс — это ведь чисто формальное дело...
Зина согласилась, и после этого у них наступило несколько медовых месяцев. Они были счастливы любовью и заботой друг о друге.
Как-то сидели они, счастливые, обнявшись, в ее комнате. Целуя его, она сказала ему на ухо: «Гоша! А у меня будет ребенок», — и в этих словах звучало счастье и гордость.
Но для Гоши это было неожиданно и, по-видимому, не входило в его планы. Он сразу стал каким-то растерянным: «Как же так?»
— Это совсем неожиданно! Ты что же со мной не посоветовалась? — лепетал он.
А Зина сидела спокойная, улыбающаяся. При мысли о том, что у нее от любимого человека будет ребенок, она вся расцветала. Он, взглянув на нее и увидев ее улыбающуюся, без тени беспокойства и сомнения, озлился и на себя, что он так растерялся, и на нее, что она оказалась выше его.
— А что, если я с тобой не зарегистрируюсь? Не очень смешно тебе будет? Как ты будешь тогда жить?
Тяжелое чувство обиды и горечи наполнило ее сердце. Все светлое и счастливое исчезло как дым. В сердце вместо радости и любви — одна горечь и неприязнь. Даже какое-то брезгливое чувство. Она встала, посмотрела на него с презрением и сказала:
— Так вот ты какой?! Не ожидала я! Уходи от меня! Не нужен мне ни ты, ни твоя регистрация.
Тут только дошло до Георгия, как обидел он Зину. Стал ее успокаивать, сказал: погорячился от неожиданности... А она


как бы и не слышит. Слова его все в ушах звенят и как плетью хлещут.
Ушел он от Зины в тот вечер как побитый. Дома рассказал все родителям. А те, вместо того, чтобы его осудить, стали ругать Зину, которую и в глаза не видели.
— Подумаешь, зазналась, — заговорила мать. — Должна бы в ноги поклониться, что такой парень согласен с ней зарегистрироваться, а она еще нос воротит. Подумаешь, обиделась. Знала, что делала, когда до свадьбы гуляла с парнем. Теперь и отвечай.
— Гоша же, наверное, обещал жениться, — не очень уверенно вставил отец Георгия.
— Мало ли что парень наговорит, а ты сама думай, — опять заговорила мать.
Но тут уж отец, коренной питерский рабочий, заговорил:
— Нет, мать, ты в этом не права — не то время. Теперь, брат, полное равенство и свобода. Сейчас слово рабочего человека должно быть вернее документа. Кому бы он это слово ни сказал: товарищу, или подруге, или даже незнакомому. Слово есть слово, хоть умри, а выполняй. Язык не балаболка. За то, что сказано, надо головой отвечать. Надо знать цену слова.
Теряя веру в слово, мы мельчаем. Чуть что — подавай бумагу. А слово? Оно должно быть крепче бумаги, в нем честь человека. Иногда слышишь: «Мало ли что я говорил. А где бумага?» Нет, я так понимаю: если парень девушке обещал жениться — это закон. И тут Гоша не прав. Зря обидел девушку.
Несколько дней в душе Георгия происходила борьба. За эти дни он не видел Зину. Но ясно почувствовал, что любит ее, и отец прав, и он зря обидел Зину.
В то же время какой-то бес глупого самолюбия все время копошился в нем и мешал ему поступать правильно, по- рыцарски, по-мужски. Прийти, извиниться искренне, честно, попросить прощения и, сделав все по закону, наладить жизнь еще лучше, красивее.
А червь глупого самолюбия точил: «Я же мог отказаться от регистрации, и никто бы мне ничего не сделал. Почему же она придралась к моим словам? Я же правду сказал: как бы она стала выкручиваться, если бы на моем месте оказался нечестный парень? Почему же она это не оценила и, несмотря на мои извинения, остается холодной и безразличной?»
А голос рассудка его резонит: «Разве так извиняются? Надо извиняться всей душой, без оглядки и без снисхождения к себе. Ведь она же действительно обиделась крепко. Еще бы. Сам все время твердил о любви, а как до дела дошло, то и сама выкручивайся!»
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Во внутренних переживаниях и сомнениях пролетело несколько дней. Наконец голос разума и совет отца взяли верх, и он решительно пошел к Зине и уговорил ее пойти в загс. Но девушке явно было не по себе от этой регистрации, которая проходила в какой-то спешке, как-то украдкой, вроде какое-то нехорошее дело делают или нехороший поступок покрывают.
Зина не чувствовала никакой своей вины. Она глубоко, искренне полюбила этого человека и хотела иметь от него ребенка.
Конечно, было бы хорошо воспитывать его в дружной семье. Но в крайнем случае она и одна воспитает малыша. У нее неплохая специальность, да и мама поможет.
Рассуждая так, Зина чувствовала себя свободной и независимой. Она жалела свои разбитые мечты, свою разбитую любовь, но не боялась остаться одна. И самое главное — она не хотела никаких суррогатов, никакой замены любви. Или любовь чистая, красивая, преданная, какая у них была все эти месяцы, или не надо никакой.
Она понимала, что для ее будущего ребенка важна регистрация. Но Зина не испытывала большого счастья от этой процедуры. Ее вид и довольно безразличное отношение к регистрации опять стали злить Георгия. Она должна быть счастлива, что он их «общую вину» как бы взял на себя. И ее скучный вид, отсутствие любви и внимания к нему раздражали Георгия. Углублялся внутренний конфликт, возникший в результате полного непонимания со стороны юноши женской психологии, которая значительно более сложна, нежна, легче ранима и труднее восстанавливаема, чем у мужчин.
Известно, какие это деликатные чувства — влечение и любовь и как часто под влиянием различных недоразумений и супружеских конфликтов исчезает любовь и появляется равнодушие, возникает неприязнь и даже враждебность. С течением времени муж и жена могут стать чужими людьми, живущими вместе только из-за детей или каких-либо деловых соображений. Как часто мы встречаем случаи холодности и даже отвращения к мужу из-за отсутствия культуры чувства в браке, из-за отсутствия культуры отношения к жене, непонимания и нежелания понимать особенности ее психики.
У мужчины, когда появляется влечение к жене, легче проходит чувство обиды, если даже конфликт не разрешен. У женщины все происходит иначе. Она не станет нежна к мужчине, если у нее сохраняется чувство обиды или досады на мужа. Для женщины необходимо какое-то время, чтобы «остыть»» чтобы забыть оскорбление или какой-то несправедливый упрек. И если мужчина хочет, чтобы у жены восстановилось


нормальное отношение к нему, чтобы она простила ему, стала ласковее, нежнее, он не должен быть мелочным, не должен придираться к ее отдельным словам, сказанным, может быть, сгоряча.
И не обижаться, не создавать новых поводов для конфликтов, если, несмотря на все старания мужа, холодность жены все же сохраняется. Такова сложность женской психологии. И не новым конфликтом, а только большей нежностью, деликатностью и вниманием он может восстановить хорошие любовные отношения.
Георгий никогда не задумывался над тем, как тяжело было Зине услышать жестокие слова от человека, которого она так искренне и горячо любила. Он не знал, что обида оскорбленной любви очень долго держится в сердце женщины, и мужчина, если он настоящий мужчина, если он рыцарь, а не мелочный и пустой эгоист, должен своим отношением, вниманием, проявлением любви и заботы загладить конфликт и восстановить былые отношения. Если же он мелочен и себялюбив, то робко, через силу произносит слова извинения, и, если женщина сразу же не кидается ему на шею, забыв все обиды и даже грубость, он моментально снова «лезет в бутылку», усугубляя возникший конфликт и увеличивая трудности его преодоления.
Именно таким мелочным эгоистом показал себя Георгий. Уговорив Зину пойти на регистрацию, он рассчитывал, что Зина сразу же все простит и станет к нему по-прежнему нежна и внимательна. Не понимая, что Зине меньше всего нужна эта регистрация, на которую она пошла только ради ребенка. Ей нужна была его любовь, его чувство, которое он трусливо боялся показать из опасения, что она «зазнается» еще больше и «сядет на него верхом». Он поэтому так «робко» и вел себя с ней. Сделает шаг к ней навстречу, а сам несколько раз оглянется — не лишний ли шаг шагнул? Короче, Георгий не показал широкой русской натуры, которая так хорошо выражена в стихотворении:
Коль рубить, так уж сплеча,
Коль ругнуть, так сгоряча,
Коли драться — драться смело,
Коли бить, так уж за дело,
Коли пир, так пир горой,
Коль любить, так всей душой!
И уж если ты понял, что виноват, и пошел просить извинения, то надо делать это без оглядки. А Зина принадлежала именно к таким натурам, которые не хотят ничего половинча¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ho БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
того, ничего вполсилы, особенно когда дело касается чувства. Поэтому регистрация не растопила льда, появившегося между ними. Не сблизила их и свадьба, которую Георгий приурочил к какому-то празднику.
Обстановка на свадьбе не была торжественной, чувствовалась скованность. И свадьба прошла совсем не так, как мечтала Зина. Девушка сидела грустная, молчаливая. Георгий же злился, что она все еще чем-то недовольна. Он, кажется, все сделал, что положено с его стороны: и зарегистрировался, и свадьбу сыграл. А она все еще дуется. Это его злило, было досадно перед своими ребятами, перед девчатами, которым, он знал, что нравится и они с радостью пошли бы за него замуж. А Зина недовольна. У нее вид такой, что она делает снисхождение ему, что выходит за него замуж.
Так, не попытавшись ее понять, не поговорив с нею откровенно обо всем честно и прямо, самокритично и мягко, он своей свадьбой не только не приблизил Зину, но, может быть, даже отдалил от себя. Надо сказать, что очень часто происходит глубокий разрыв и разбивается жизнь двух любящих существ, хороших и честных людей, только потому, что они вовремя и откровенно не могут выяснить возникшие между ними недоразумения. И все это потому, что ни один не хочет начать разговор первым, а если и заговорит, то не бывает откровенным до конца.
В этом отношении мужчина должен сделать первый шаг, хотя бы он и чувствовал себя уязвленным, а жену неправой. Дело в том, что понять женскую психологию нам, мужчинам, часто бывает очень трудно. Правильно или неправильно, но она-то твердо уверена, что она права. И с ее точки зрения, может быть, так и есть. А может быть, если объективно рассудить, она и права, а он ошибочно это все себе представил. Без откровенного большого разговора выяснить этого нельзя. А оба супруга молчат, потому что никто не хочет начать разговор первым, чтобы не показать, что он не прав. Кто-то из них робко пытается начать разговор. Но другому этого мало. Он хочет полного признания своей вины со стороны супруга или супруги. Та же, не чувствуя своей вины, не хочет идти на полное самобичевание и замолкает. Игра в молчанку про- должается. Конфликт нарастает и может кончиться полным разрывом двух любящих существ, которые потом всю жизнь будут жалеть об этом.
На свадьбе Георгий, подвыпив, нетактично реагировал на молчаливую грусть Зины и даже оскорбил ее. Зина еще больше замкнулась и, поселившись в семье Стуканиных, чувствовала себя одиноко. Георгий чувствовал себя обиженным и почти не


разговаривал с Зиной. Мать тоже то и дело ворчала на свою невестку и всем была недовольна. Только отец Гоши старался смягчить общую тяжелую обстановку. Пытался заговорить как ни в чем не бывало, рассказывал о новостях на заводе, пытался шутить, но его никто не поддерживал. Прожив в доме мужа несколько недель и не дождавшись с его стороны ни откровенного признания, ни искреннего раскаяния в своей грубости и не видя выхода из создавшейся обстановки, Зина ушла к матери. Ее поступок еще больше обозлил Георгия. «Ничего, — говорил он про себя, — небось как нужда тебя схватит за горло, придешь к мужу, поклонишься».
Но Зина не пошла к мужу. Она ждала, когда он одумается и придет к ней. А не придет — значит, не любит. В таком случае и жалеть нечего.
Находясь в родильном доме, она все ждала записки от Гоши. Но записки вместе с передачей приходили только от мамы. Она же и пришла за нею в день выписки. Напрасно искала Зина глазами мужа. Георгия не было. Его мелкое самолюбие оказалось выше общечеловеческих норм поведения, когда друг, если он действительно друг, в минуты опасности забудет все разногласия и протянет руку помощи. А ведь роды всегда таят в себе угрозу, и не для одной, а для двух жизней, и каждая женщина это очень хорошо чувствует. Освободившись от бремени, она, ослабевшая, но счастливая, нуждалась в поддержке сильного и умного друга, который с благодарностью отнесется к ней за тот труд и боль, которые женщина принимает на себя, беря ответственность за них обоих. И только мелочные эгоисты могут думать в этот момент о своих обидах. Мужчина с богатой внутренним содержанием натурой всем этим пренебрегает полностью и без остатка. Он придет к своему другу Щедрый своей добротой, все простивший ей, даже если она в чем и была виновата, за подвиг, который совершает женщина, производя на свет человека, за великое таинство рождения новой жизни. Каким же надо быть маленьким человечком, чтобы не подняться выше своих обид даже в такой ответственный Для жизни женщины момент!
Мало того. Она своими усилиями, своими муками производит на свет его ребенка, а он в это время рассчитывает и скрупулезно измеряет, чья вина больше.
С горьким чувством растущей обиды и боли приехала Зина в дом Стуканиных; сюда ее привезли мать и родители мужа, желающие помирить молодых супругов. Конечно, если бы Зина не любила, если бы она не мечтала восстановить семейную жизнь, она бы не поехала к Георгию. Но тот расценил это по-своему и ждал ее «полного и чистосердечного
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА I4J БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ KJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
раскаяния». Ни разу не подошел к ней как человек, как друг, как сильный мужчина. И осталась она в доме мужа как чужая. Проходили дни, недели, месяцы, а они не становились ближе.
Зина не выдержала и, взяв ребенка, снова уехала к матери. Георгий, вместо того чтобы побеспокоиться о ней, о ребенке, опять решил ее «проучить» и ждал, когда «нужда» снова ее приведет к нему. Он не помогал Зине в воспитании сына.
Прошел год. Гнетущая атмосфера была в доме Зины. И в этой атмосфере рос и развивался их сын, не зная ласки отца, не видя улыбки матери.
Георгий не женился. Он все еще любил Зину и не мыслил себе жизнь с кем-либо, кроме нее. Не думала о замужестве и Зина. Чувство к Георгию у нее почти прошло. Слишком велика была горечь обиды. Но как подумает она, что у ее сына будет отчим, который, быть может, невзлюбит его и испортит ему жизнь, так сразу же отгонит всякие мысли о новом браке. А сватали ее многие... Да и немудрено. После родов она поправилась, похорошела еще больше. И многие весьма достойные мужчины пытались за ней ухаживать, но она никому не уделяла внимания.
Лишь инженер, средних лет мужчина, не имевший детей и три года назад потерявший жену от болезни сердца, упорно продолжал оказывать ей внимание, не претендуя на взаимность.
Он нередко заходил к ней домой, подолгу разговаривал с ее мамой, любил играть с ее ребенком, который быстро привязался к нему и охотно шел с ним гулять.
Зина с доброй улыбкой смотрела на этого человека, и у нее иногда появлялась мысль связать с ним свою судьбу. Подала заявление на развод с мужем. Георгий же не мог примириться с тем, что Зина уйдет от него навсегда. И он не давал согласия на развод...
Шли годы. Однажды, проходя мимо дома, где жила Зина с матерью, он увидел, как его жена шла с каким-то мужчиной, который держал за руку его сына. Он был поражен увиденным, тяжелое чувство безвозвратной потери охватило его. Он чуть не бросился к ним... Но, сдержав себя, подумал: а что он им скажет?..
Георгий пережил мучительные дни. Он понимал, что в нем заговорила ревность, которая захватила все его существо и затуманила рассудок. Много раз он порывался бежать к Зине, но останавливался. Тяжелое чувство какой-то безысходности не покидало его. Он плохо спал, ничего не хотел есть и чисто механически поглощал то, что давала ему мать.


Как-то у Георгия сильно заболел живот. С трудом передвигаясь, он пошел на работу и пробыл там весь день. Обедать не мог. Его тошнило, и боли не отпускали. Кое-как пришел домой и лег. Мать забеспокоилась, хотела вызвать «Скорую», но сын не разрешил: «Не могу я сейчас лечь в больницу. У меня срочная и ответственная работа. Денек завтра отлежусь, а потом пойду на завод. Позвоните мастеру, скажите, что я прошу разрешения завтра не выйти на работу, не совсем здоров».
Назавтра боли усилились. Но и в этот раз он не разрешил вызвать «Скорую». На третий день температура поднялась высокая, он стал заговариваться. Вызванный участковый врач, молодая, недавно окончившая институт, подумала, что у него, может быть, тиф. Попросила вызвать инфекциониста. Тот, посмотрев, велел срочно вызвать хирурга. Только на четвертый день болезни Георгий был доставлен в нашу клинику, где у него был признан острый аппендицит с инфильтратом и прорывом его в брюшную полость. Картина острого перитонита аппендикулярного происхождения.
Георгия немедленно взяли на операционный стол. Был удален гангренозный перфоративный отросток, удален гной, и операцию закончили оставлением тампонов в брюшной полости.
В первые дни была реальная угроза его жизни. Больной метался в бреду. От него не отходили ни на минуту.
Сразу же после операции ко мне подошла молодая женщина и, отрекомендовавшись его женой, попросила разрешения посидеть около больного. Трое суток она почти не отходила от него. Когда же опасность миновала, женщина перестала Дежурить, но каждый день приходила в клинику, расспрашивала врача и сестру о самочувствии больного.
Когда Георгий стал поправляться, я сказал как-то вскользь, что жена сидела у него трое суток, не отходя.
Стуканин удивился.
— Нет у меня жены, — резко сказал он. — Это, наверное, была мама.
— Ну, брат, я, наверное бы, отличил маму от жены. Ты говоришь, что у тебя нет жены, а она сказала, что жена, и так за тобой ухаживала, как дай бог, чтобы мать ухаживала за своим сыном.
Больной задумался и не сказал ни слова.
Когда он уже совсем стал поправляться, я, проходя по вестибюлю, увидал Зину. Поздоровался с ней. Она, спросив о состоянии здоровья Гоши, попросила:
— Вы, пожалуйста, не говорите ему, что я около него дежурила, не надо!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Вы поздно меня предупредили. Я уже сказал.
— Это очень плохо, — с какой-то болью сказала она и печальная вышла из клиники.
На следующий день я позвал к себе в кабинет больного, усадил его и сказал:
— Если это не секрет, расскажите мне, что у вас с вашей женой.
— Такими вещами я ни с кем не делюсь, — сказал он задумчиво и даже мрачно. — Но я знаю, что вы спасли мне жизнь, и я обязан сказать вам все, о чем вы спрашиваете.
И он подробно рассказал мне историю их печальной любви. Я слушал его, не перебивая и ни о чем не расспрашивая. Да этого и не надо было делать. Страдая молча, про себя, не имея возможности ни перед кем излить свою душу, он изложил мне всю картину настолько подробно, что я ясно представил себе всю их драму.
Как можно тактичнее я постарался раскрыть перед ним психологию женщины, ее переживания, ее желание иметь хорошую семью, а не формальное право называться женой.
— Вы же, вместо того чтобы проявить эту любовь, решили показать характер, причем показывали его даже тогда, когда Зина и ваш ребенок подвергались смертельной опасности. Ведь роды бывают и неблагополучными, когда и роженица и ребенок могут погибнуть.
— Я как-то об этом не подумал, — мрачно сказал Георгий.
— А вот Зина в минуту опасности пришла к вам на помощь и трое суток не отходила от вас. И тем, что остались живы, вы в значительной мере обязаны ей. В тот переломный момент, когда чаша весов жизни была неустойчива, любой недогляд мог привести к печальному исходу. Она же не смыкая глаз следила за каждым вашим движением, выполняя каждое ваше желание, выраженное губами или движением руки. Вы же в трудные минуты ее жизни старались «показать характер», копались в мелочных обидах. Если у вас есть характер, то показывайте его перед тем, кто сильнее вас, кто враждебен вам, кто причиняет вам или вашим близким зло. Перед любимой женщиной показывают характер только слабые, бесхарактерные люди, робкие перед сильными и перед начальством и грубые с женщинами и с подчиненными. Это все закономерно. И вы оказались в рядах слабых и безвольных людей. А вы ведь танкист. Вы обязаны были сделать это. Не зря говорится: «Кто самый сильный из людей? — Тот, кто сильней своих страстей!»
Вы проявили полное отсутствие душевной чуткости и теплоты по отношению к любимой женщине, оказавшей вам


доверие, которого вы не заслуживали. И девушкам можно только настойчиво советовать — не доверяйте таким людям, как Георгий Стуканин, иначе наживете много неприятностей. Так, что ли, Георгий Стуканин? — спросил я, чувствуя, что после этого разговора его отношение к самому себе, а следовательно, и к Зине, изменится.
Так оно и получилось. Зина приехала за ним на машине. Привезла его домой к родителям, постелила постель, уложила, подоткнула одеяло, подставила к кровати столик, стул, поставила стакан с водой, собралась уходить. Он ее остановил, задержав ее руку, посадил около себя и, не щадя себя, высказал все, что пережил за эти годы. Он просил у нее прощения, обвинял себя в жестокости, черствости, в непонимании душевных переживаний друга.
Он действительно был не прав с самого начала и до конца. Он просит у нее прощения за это горе и те переживания, которые он доставил ей за эти годы. И если у нее сохранилось еще чувство любви к нему, он просит ее остаться. Он сделает все от него зависящее, чтобы сделать ее счастливой...
И Зина осталась.
Глава IX 1
Стало модным решать самостоятельно, без совета с родителями и старшими, вопрос женитьбы или замужества.
Разумеется, мы не за то, чтобы эту важную проблему жизни молодых людей решали за них родители. Нелепость такой постановки вопроса очевидна. Тем более если молодые люди полюбили друг друга. Ну а если у девушки или у юноши нет твердого убеждения в том, что их взаимное влечение и есть настоящая любовь? Или возникают сомнения иного порядка?.. Тут-то как раз и может оказать неоценимую услугу совет отца Пли матери, особенно если в отношениях с родителями есть Доверие и взаимное уважение.
Опыт, приобретенный родителями, поможет сделать правильный выбор, убережет от ошибки, которая порой дорого стоит.
Расскажу одну историю.
Люба Авдеева шла в медицинский институт по призванию. Она хотела быть врачом, педиатром. Ей нравилось лечить детей, которых она очень любила и постоянно возилась с ними. Поэтому для нее не было вопроса, в какой вуз посту¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ои БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
пать. В средней школе она училась хорошо, а последний год, заранее узнав программу для поступления в медицинский вуз, упорно готовилась.
Три экзамена выдержала на 5 и только один на 4. Это оказался проходной балл, и Люба, счастливая, пошла на первое занятие. Она была записана в группу, где было три мальчика, остальные девочки. На собрании группы представитель деканата сказал, что старостой группы назначается Олег Мо- рев. Поднялся высокий парень с шапкой волос темного цвета. Большие карие глаза прикрывали воспаленные веки. Он носил бакенбарды. Они старили парня, придавали некоторую таинственность. Он поднялся с места и заговорил с группой как старший с младшими. Молодые, скромные студенты, плененные властным тоном и жестами, тихо сидели, считая, что лучшего старосты им не надо.
— Нам крупно повезло, — говорили они между собой — Этот наладит дисциплину. Видать, развитой. С ним не пропадем...
Олег действительно держался уверенно, независимо и даже покровительственно. На зачетах он не всегда отвечал на вопросы, но как-то умел выходить из трудных положений и оценки получал неплохие.
— За солидность, — шутили студенты между собой. Олег был хорошо одет, всегда имел при себе деньги, что поднимало его авторитет в глазах ребят и в какой-то мере привлекало девчат.
Но никому в группе Морев не отдавал предпочтения. Любе это нравилось. Она вообще не любила повес.
После первой же встречи, расставаясь, Олег упросил Любу прийти на свидание на следующий же день и сам явился к назначенному часу безукоризненно одетый, с букетом цветов. Люба встретила его приветливо, расспрашивала о занятиях, о школе, которую окончил, об институте. Держала она себя просто, свободно и легко. Олег по-своему расценил ее манеру держаться — взял за руку, попробовал привлечь к себе. Люба так на него посмотрела, что он быстро отпустил руку. Они про* должали встречаться, но Люба не позволяла Олегу переходить черту дружеских отношений. Однажды он решил применить силу. Люба вся сжалась, сказала спокойно, ледяным тоном:
— Отпусти!
И две недели не выходила к нему, не отвечала на записки- А когда, уступив его домогательствам, снова пришла на свида* ние, то заявила: «Никаких вольностей не позволю, а будешь хамить — уйду навсегда». Олег растерялся. Несмотря на свою молодость, он был опытным ловеласом, обманул не одну Де' вушку, а тут — нате, подумаешь, краля!


В душе хоть и возмущался, но виду не подавал. Любу, дочь известного профессора, упускать не собирался. Войти в дом к профессору, уважаемому человеку, живущему в достатке, жениться на его единственной дочери — что может быть лучше? Все имущество профессора, библиотека, редчайшие книги, которые он уже разглядел, бывая в доме Авдеевых, — все это перейдет к нему. Нет, за это стоит бороться.
И он решил переменить тактику. Он притворился страстно влюбленным в Любу. Сидел около нее задумчиво, часто вздыхал и непрерывно говорил ей, что он без нее ни жить, ни дышать не может. И Люба стала привыкать к его поклонению и постепенно привязалась к Олегу. Он был ей нужен, необходим. Интуитивно чувствовала она какую-то фальшь в словах своего воздыхателя, порой ей было неприятно его слушать — и в такие минуты она хотела порвать с Олегом, но не хватало на это сил. Есть в женской природе такие свойства, которые ни уму, ни сердцу не подвластны.
Но, к чести нашей Любы, скажем: у нее хватило и ума, и здравого смысла окончательно не запутаться в хитро расставленных сетях.
Я всегда с ранней моей молодости восхищался русскими женщинами и много читал о их муках, подвигах и достоинствах. Классические слова великого нашего певца Некрасова о русской женщине волнуют нас и поныне, ибо она за это столетие ничего не потеряла из своих великолепных качеств, а наоборот, обогатилась, получив образование и приобщившись ко всем сторонам государственной и политической жизни.
Есть женщины в русских селеньях...
Пройдет — словно солнце осветит!
Посмотрит — рублем подарит!..
Светлый образ русской женщины покоряет. А ведь она в то время была крепостной крестьянкой. Тот же Н. А. Некрасов 0 ней скажет:
Три тяжкие доли имела судьба,
И первая доля: с рабом повенчаться,
Вторая — быть матерью сына раба,
А третья — до гроба рабу покоряться,
И все эти грозные доли легли На женщину русской земли.
Декабристки, оставляя дворцы и роскошь, шли в Сибирь За своими мужьями и женихами, разделяли с ними все тяготы каторжной жизни.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UО БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ UJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Когда иркутский губернатор, имея наказ чинить препятствия женам, едущим к своим мужьям, упрекал княгиню Трубецкую: «И что ж? Бежите Вы за ним, как жалкая раба!» — она гордо ему отвечает:
Нет, я не жалкая раба,
Я женщина, жена!
Пускай горька моя судьба - Я буду ей верна!
О, если б он меня забыл Для женщины другой,
В моей душе хватило б сил Не быть его рабой!
Но знаю: к родине любовь Соперница моя,
И если б нужно было, вновь Ему простила б я!..
А. С. Пушкин восхищался подвигом декабристок:
Поверьте, душевной такой чистоты Не стоит сей свет ненавистный!
Блажен, кто меняет его суеты На подвиг любви бескорыстной!
Русская женщина и в годины бесправия и произвола, и на вершине общественного положения, и в крепостном подчинении всегда стояла рядом с мужчиной не как раба, не как вещь для удовольствия, не как фетиш, который на словах превозносили и преклонялись, а наделе ни во что не ставили, — нет, она всегда была как друг и товарищ мужчины, во все периоды жизни народа.
Иные циники любят злословить о непостоянстве характера женщины, о якобы ее извечной тяге к любовным приключениям, к неверности. Ничего нет отвратительней этой невинной с виду, но в сущности мерзкой клеветы.
2
Нашим юношам и девушкам надо знать о тех обычаях и традициях, которые веками создавались в русском народе и которые помогали воспитывать наших людей благородными и честными. Так, у нас утвердилась хорошая традиция, говорящая о глубокой внутренней культуре народа: во все века, даже во время крепостного права, отношения между мужчиной и женщиной, мужем и женой, юношей и девушкой — всегда складывались на принципах равенства и глубокого взаимно¬


го уважения. Особенно трогательным всегда было отношение юноши к девушке. Оно говорило о чистоте его помыслов и искренности их отношений. Приходится лишь удивляться, откуда наши предки, в основном неграмотные люди, жившие в бедности и бесправии, — откуда они черпали эти светлые понятия, которые и поныне, в век сплошной грамотности и культурной революции, могут явиться образцом для нашей молодежи.
Вспомните, с какой нежностью в украинской песне батрак обращается к своей любимой девушке. Он просит ее выйти в «гай», но, чтобы она не намочила ножки и не простудилась, он ей говорит: «Я ж тэбэ ридную аж до хатыночки сам на руках виднэсу!»
Какое бережное отношение звучит в этих словах по отношению к своему любимому другу, более хрупкому и нежному созданию, которое он, как физически более сильный, обещает беречь и защищать. Он бережет ее как друга, товарища по работе, свою будущую подругу, с которой ему идти рука об руку всю жизнь, как будущую мать своих детей.
Перечитайте Шевченко, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого, пересмотрите всю нашу классическую литературу, и вы увидите, как в ней воспеваются и как бережно охраняются великолепные народные традиции в отношениях между юношами и девушками. Сколько в них светлого, чистого, святого. Все это наше, родное, что дорого каждому русскому человеку и что почитается и высоко ценится народами братских республик и всей земли.
Пренебрежение и нападки на нравы и обычаи, какими бы «модерными» фразами все это ни прикрывалось, есть чуждое нашему народу, вредное для нас и для наших взаимоотношений с другими людьми.
Юноша физически сильнее, выносливее девушки. Так создала его природа. Девушка же, наоборот, нежнее, ласковее, слабее. И он, как рыцарь, как джентльмен, должен всегда это помнить. Тот, кто обидит, оскорбит девушку, допустит недозволенное, тот покроет себя позором, и каждый, кто имеет х°ть каплю мужской гордости, осудит его.
Существуют во всем мире хорошие традиции, по которым мУЖчина оказывает знаки уважения женщине. Они основа- ны на отношении человека к тому, что всего дороже для него. ^ Для любого человека самым дорогим человеком является М*ТЬ, и не отдать должное матери, не поклониться ей до земли Может только плохой человек. Оказывая другой женщине зна- Ки уважения и преклонения, он оказывает их чьей-то матери Или будущей матери...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Каждый, уступая место женщине или оказывая ей другие знаки уважения и внимания, подумает о том, что другой мужчина или юноша сделает так же по отношению к его матери, сестре, жене.
По тому, как ведет себя мужчина, а особенно юноша, по отношению к женщине или девушке, можно безошибочно судить о его внутренней культуре.
Русские традиции, если к ним внимательно присмотреться, разумно направлены на защиту женщины как основы народа. Народ, который не бережет женщину, обрекает себя на постепенное вымирание. Потому-то как в прежние века, так и ныне государственный ум проявляется прежде всего своим отношением к женщине и будущему потомству.
У наших людей во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной всегда над внешними проявлениями своего преклонения и симпатии к женщине превалировало внутреннее чувство уважения и заботы о ней. И в наше время, когда женщина не только юридически, но и суровой жизнью доказала свое равенство с мужчиной, наша задача заключается в том, чтобы эти новые отношения закрепить, облагородить и сделать их традициями. И пусть никого не смущает тот факт, что некоторые женщины, получив образование, какое-то время не работают, а отдают себя семье и воспитанию детей. Образованная женщина, если она уделит больше внимания детям, принесет пользы, может быть, не меньше, а больше, чем выполняя ту или иную работу на службе. И если русская мать, будучи в своей основе неграмотной, воспитывала детей с прославленным «русским характером», то можно не сомневаться, что, получив образование, русская женщина в вопросах патриотизма, любви к Родине сделает еще больше. Примером тому являются наши выдающиеся люди прошлого, наши писатели, ученые, полководцы, педагоги, врачи. Все они в то время воспитывались образованными матерями, и какие это были патриоты!..
Однако я отклонился от своего рассказа.
Олег обхаживал не одну только студентку своего курса, но Люба ничего не знала о его похождениях. Да никто ничего об этом и не говорил. Как опытный человек, Олег никого не посвящал в свои интимные дела и свое отсутствие в группе или в общежитии объяснял «работой в библиотеке». Да Любе и некогда было слушать чьи-либо пересуды. Она была активным, деятельным человеком в жизни. Такой она проявляла себя и в группе, где для нее забот было хоть отбавляй. Но еШе больше внимания и душевных сил отнимали у нее личные не¬


урядицы — две истории, случившиеся в это время с близкими людьми. А надо сказать, что чужую боль она переживала едва ли не сильнее, чем свою собственную.
Первая история — с младшей двоюродной сестрой Машей.
Когда Люба заканчивала второй курс, к ним приехала Маша — поступать в Ленинградский институт культуры. Это была способная и серьезная девушка, учившаяся только на «отлично». Приехав заблаговременно, она все время готовилась и считала, что имеет шансы на успех. Однако на первом же экзамене по русской литературе она получила двойку.
Вторая история случилась с подругой, комсомолкой их курса Галей. Среднего роста, тоненькая как былиночка, она выглядела подростком. В детстве Галя болела туберкулезом легких, и поэтому, несмотря на трудности с общежитием, ей дали отдельную маленькую комнатку. Она училась с первых же дней очень хорошо. Отличалась не только кротостью, но и удивительной добротой. Несмотря на свою болезненность, она никогда о себе не думала, и ее постоянно можно было встретить или в профкоме, или комитете комсомола, где она хлопотала за кого-нибудь. Она была из культурной семьи. Мать — врач, отец — педагог. Жили беспечно, часто привозили ей продукты или лакомства — то сами, то через попутчиков, и у Гали всегда было что-нибудь вкусное. Но сама она плохо ела и все, что ей присылали, раздавала подругам и товарищам, которые любили заглядывать к ней и часто набивались в ее комнату до отказа.
Скоро в комнате у Гали появился студент Кирилл. Он был некрасив, и непонятно, почему пользовался успехом у девушек. Держался он независимо, к месту говорил о своих победах в спорте, а если среди слушательниц была Галя, то красочно Живописал, как эта победа трудно ему давалась.
Галя вскоре почувствовала, что она встретила человека, которого искало ее сердце. И Кирилл сумел быстро ее в этом убедить. Он был внимателен, говорил девушке комплименты — за- ворял в своей готовности делать все для своей возлюбленной.
Был на курсе другой студент — Сережа, молчаливый, не- сколько замкнутый юноша. Он учился хорошо, имел первый Разряд по спорту, но никогда не говорил о своих победах. А в присутствии Гали он и вовсе лишался дара слова и толь- Ко краснел, когда она его о чем-то спрашивала. Виделись они РеДко, тогда как Кирилл заходил к Гале чуть ли не каждый День. Будучи сама от природы правдивой, она не могла и представить, что ей говорят неправду. В своих мечтах она таким и представляла своего будущего мужа. Он всех остроумнее,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LO БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ OJJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
всех сильнее. Кирилл ей казался идеалом мужества, идеалом мужчины.
Она впала в ошибку, которую совершают многие мечтательные, правдивые и красивые натуры. По своей молодости Галя еще не знала, что истинное мужество, благородство, храбрость, одаренность всегда сочетаются с простотой, скромностью и даже некоторой застенчивостью. И эта скромность, как правило, увеличивается, если у юноши появилось глубокое чувство к девушке. Даже если у кого-то и есть некоторая бойкость, она чаще всего сразу пропадает, когда юноша искренне влюбляется.
Отсутствие скромности, стремление похвастать своими успехами характеризует человека пустого, болтливого, а если он хвалится своей храбростью — то и труса. Об этом великолепно рассказано в классическом произведении двух русских гениев — в опере «Руслан и Людмила» Глинки по поэме Пушкина. Там Фарлаф —
«Крикун надменный,
В пирах никем не побежденный,
Но воин скромный средь мечей» —
типичный хвастун, пустой, никчемный, да еще и презренный трус. А послушайте вы арию Фарлафа — там сто слов в минуту, и все сплошь хвастовство, а на деле — испугался первого встречного всадника и бежал, пока не упал в канаву.
Истинное чувство всегда молчаливо, истинная храбрость всегда скромна. Не буду говорить о других национальностях, у меня нет достаточных знаний для характеристики других народов, но для русского человека скромность всегда характерна. Все герои наших былин и песен невелеречивы, скромны, и Сережа, который искренне и глубоко любил Галю, был из породы тех самых умных и сильных людей, которые не любят громких слов, не выставляют себя напоказ. Но Галю соблазняли внешние эффекты, она не разглядела человека и полюбила Кирилла. Деликатные намеки подруг на его истинные достоинства не достигли цели, она уже слепо шла за своим кумиром.
Кирилл, добившись любви Гали, стал ее эксплуатировать. Он жил в ее комнате, заставлял готовить для него пищу. Галя все делала с восторгом, всячески ухаживала за ним. И чем больше подчинялась его прихотям, тем капризнее он становился. Вскоре ее унижения были замечены друзьями. Она быстро теряла авторитет. Опустела и ее комната, мир суживался, она хуже училась, часто плакала. Между тем Кирилл являлся к ней все реже. А потом вдруг он перевелся в другой город-


Подруги решили, что для Гали это счастье, но Галя думала по-иному: она не смогла вынести удара, приняла большую дозу снотворного. К счастью, врачи ее спасли.
Оправившись физически, она оставалась грустной, одинокой, ни с кем не хотела встречаться. Узнав, где он учится, написала ему письмо, но ответа не получила.
Года через два в этот город приехала баскетбольная команда, в составе которой был Кирилл. Он никого не спросил о Гале, не сделал попытки встретиться с ней. Галя, которая ждала Кирилла и думала все ему простить, после его отъезда слегла, тяжело заболела, у нее открылось легочное кровотечение. Машина «Скорой помощи» доставила ее к нам в клинику. Мне и моим сотрудникам ее болезнь доставила много хлопот — трудно и необычно протекала; я много часов провел у ее койки — тут-то и узнал ее невеселую историю.
Со временем Галя сумела преодолеть муки неразделенной любви. Постепенно она снова стала общительной и веселой, выправилась в учебе. Удалось нам одолеть и ее хворобу. Но горькое чувство обиды, какой-то оскверненности, какой-то вины перед собой и друзьями у нее осталось. По-разному относятся девушки к измене друга, который оказался непорядочным человеком и совратил ее. Переживает ли эту разлуку девушка так тяжело, как Галя, или несколько проще смотрит на это — все равно такая внебрачная любовь оставляет в душе обманутой девушки тяжелый, неизгладимый след. Она все время чувствует себя униженной, она, как птица с подрезанными крыльями, не чувствует сил и способности летать высоко.
Даже если после этого она искренне и глубоко полюбит кого-то и выйдет замуж и, может быть, будет жить счастливо, воспоминание о предательстве сохранится у нее навсегда. Даже если она будет безупречно верна своему мужу, чувство вины и какого-то бесчестья у нее останется. Не зря русская пословица говорит: «Береги честь смолоду».
Это имеет большое значение как для девушки, которая Должна беречь себя для мужа неприкасаемой, так и для юноши, который должен не запятнать себя постыдным и бесчестным поступком. Не забывает о таком своем поступке и мужчина, если он, конечно, в основе своей порядочный человек.
В наше время, когда женщина приобщилась к образованию и к активной общественной жизни страны наравне с мужчи- н°й, она тем более стала его другом, с которым идут рука об Руку и в горе и в радости. В суровые для нашего народа годы °па ни разу не подвела мужчину и, если надо, — гибла с ним Рядом как героиня.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ БУДНИ ХИРУРГА


Вот почему наша женщина заслуживает того, чтобы мужчина не только любил и уважал ее как друга, как подругу, но и берег ее.
Подлинная эмансипация и равноправие женщины состоит в том, чтобы обладать равными с мужчинами социальными правами, чтобы не было привилегий для одного пола и не ущемлялся другой. Но это не значит, что эмансипация должна привести к маскулинизации, то есть уподоблению мужчине. Подлинное равенство должно уважать существование физиологических и биологических различий. Подлинная эмансипация состоит в том, чтобы освободить женщину от всего того, что мешает ей развиваться в соответствии с ее особыми психическими и биологическими потребностями и особенностями. В частности, учитывая, что физически женщина более слабая, а психически легко ранима, мужчина обязан ее оберегать не только от физических перегрузок, но и от моральных стрессов, которые женщина переживает много тяжелее.
Иногда «охотники за девушками» прибегают к имитации любви. Они идут на то, что обманывают девушку в ее самом светлом и дорогом для нее чувстве — чувстве любви. Играя в любовь, используя эти свойства девушек, ловеласам нередко удается обмануть их цельную, здоровую натуру.
Но здесь мы закончим историю Гали. В минуту самых тяжелых переживаний первым ей подал сильную и верную руку Сережа. И будем надеяться, что он поможет ей сгладить и залечить наболевшую рану.
Мы вернемся к Любе. В то же самое время, но при несколько других обстоятельствах у нее тоже развивалась любовная история...
В конце второго года упорного ухаживания за Любой Олег стал настойчиво просить выйти за него замуж. Она сначала отказала, но в конце концов уступила, сказав, что ответит после совета с родителями.
Олег уговорил девушку пойти в загс на предварительную запись. «Там дают большой срок на обдумывание — мы всегда можем отказаться», — говорил он. Люба пошла.
В загсе Олег держался развязно, даже нахально, и не только с сотрудниками, но и с ней. И это Любе не понравилось.
Расставшись с Олегом, Люба долго сидела, задумавшись, в своей комнате, а потом пошла к отцу — решила посоветоваться с ним. У них с отцом всегда были теплые, дружеские отношения. Она любила отца за его ум, доброту, за его неизменно хорошее отношение к людям, за справедливость, за его глубокое знание жизни и своего предмета — русской литературы-


3
Олег часто приходил к Любе домой; отец видел, что между ними завязываются отношения несколько большие, чем дружба. Но он верил своей дочери, надеялся, что ни на какой безрассудный поступок она не пойдет, и не хотел вторгаться в ее внутренний мир и влиять на ее решения. В то же время он беспокоился за дочь, боялся, что она поверит этому человеку, будет обманута.
В кабинете отца не было. Люба удивилась и забеспокоилась. В вечернее время он всегда был дома. Она пошла в комнату матери. Та сидела с повязанной головой и глазами, красными от слез. Сердце Любы болезненно сжалось от предчувствия несчастья. И первая мысль — это упрек себе, что она, увлеченная любовью к Олегу, совсем не думала ни о здоровье, ни о возможных переживаниях родителей.
— Где папа? — спросила у матери. — И что с тобой? Почему ты плачешь? Да отвечай же, где папа?
— Папу увезли в больницу.
— В чем дело? Что случилось?
— Он уже давно переживал, глядя на твою любовь к Олегу. А когда он услыхал, что ты пошла в загс, ему стало плохо. Я вызвала «Скорую помощь», и его отвезли в больницу.
— Но ведь я же пошла в загс на предварительную запись. Это же еще не брак.
— Все же так с родителями не поступают. Если мы тебе доверяем, то и ты должна к нам относиться с доверием.
Люба пошла в клинику. Это была наша клиника. И хоть мы, как правило, принимали только хирургических больных, но нам привозили иногда и с болезнями сердца, не требующими °пераций.
Я был еще в клинике, когда мне сказали, что привезли на «Скорой» больного с сердечными болями. Распорядившись срочно сделать необходимые анализы и электрокардиограмму, я решил, не уходя домой, посмотреть больного сам.
Так я познакомился, а затем и подружился с этим замечательным человеком, большим русским ученым, талантливым литературоведом и критиком.
При мне ему сделали обезболивающие уколы, и боли в сердце прошли. Прослушав его и посмотрев принесенную электрокардиограмму, я убедился, что у больного ничего опасного Нет; у него был кратковременный спазм коронарных сосудов, ^покоив больного, я задержался у его постели, разговорился с ним. Тут как раз и пришла Люба. Порывисто подошла к отцу,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бросила на меня вопросительный взгляд. Я успокоил дочь, она присела к нему, стала извиняться за причиненную боль.
— Оставим этот разговор. Он здесь неуместен, — спокойно сказал отец, — да я тебя и не осуждаю. Узнав, что это предварительное посещение загса, я успокоился.
Через несколько дней отец был выписан из клиники. Он очень тепло прощался со мной и взял с меня слово, что я обязательно побываю у них.
Вскоре я познакомился со всеми членами этой семьи. Профессор рассказал мне, что через несколько дней после выписки из клиники Люба пришла к нему в кабинет и откровенно рассказала о своих взаимоотношениях с Олегом. Он слушал ее внимательно, не перебивая.
— Мне кажется, что он прямой, честный и очень любит меня, — говорила Люба.
— А ты? Ты любишь его? — спросил отец.
— Я часто сама задавала себе этот вопрос и не могла ответить достаточно ясно. Я не знаю, что такое любовь, и я ее никогда не испытывала. Олег мне нравится, мне с ним хорошо. Но если его долго нет, я не могу сказать, что схожу с ума. Во всяком случае, у меня к нему хорошие, дружеские чувства. Надо же мне выходить замуж. Такой любви, как у Олега ко мне, наверное, не будет, а ведь это самое главное.
— В этом вопросе, — сказал отец, — мне очень трудно и слишком ответственно давать советы. Представь себе, я посоветую тебе выйти замуж за Олега или, наоборот, скажу, чтобы ты не выходила. Ты меня послушаешь и будешь несчастна. И я себя буду потом упрекать, и ты будешь винить меня.
— Нет, папа. Ты этого не бойся. Я никогда не стану тебя упрекать, что бы ни получилось. Ты только скажи мне откровенно все. Я верю в твое доброе сердце, в твой ум, знание и понимание людей.
— Хорошо. Начнем прежде всего с тебя. Замужество должно быть финалом проявления глубоких чувств, связывающих двух преданных друг другу людей. Только при этих условиях замужество приносит истинное счастье. Любой брак, не связанный истинным чувством, представляет собой вульгаризацию семейной жизни, лишает людей возможности испытать высокие и прекрасные чувства, сталкивает их с пути нормального развития. Чувства должны быть глубокими и сильными — в истинной любви нет места для сомнений.
При этом совершенно неправильно представление о том, что были бы хорошие отношения, а любовь придет, по рус' ской пословице: «Стерпится — слюбится». Пословица отражала философию и психологию прежнего времени, когда браки


сплошь и рядом были по расчету. В тех условиях женщина, а подчас и мужчина, чтобы сохранить семью, должны были терпеть. В наше время положение другое; ныне, когда речь идет о соединении двух грамотных, высокоразвитых существ, браку должна предшествовать большая духовная близость, люди должны быть соединены узами больших и красивых чувств, прежде чем они подумают о возможности совместной жизни.
В случае обратной очередности, когда молодые вступают в брак, еще не зная, сколь близки они друг другу духовно, трудно ожидать рождения любви. Обычно такие союзы не создают условий для всеобъемлющей духовной близости и никогда не принесут полного семейного счастья. Брак без любви — это очень плохое дело. Настолько плохое, что Л. Н. Толстой назвал брак без любви — ты извини меня — проституцией.
— Но мне кажется, что я люблю Олега.
— Когда ты на самом деле кого полюбишь, тебе ничего не будет казаться. Ты будешь твердо знать, что ты этого человека любишь, и именно только его одного. А ты дружишь с Олегом два года и еще не уверена, любишь его или нет. Пожалуй, я не ошибусь, если скажу: у тебя нет никакой любви к этому человеку. И это очень хорошо. Твое сердце оказалось умнее тебя, и оно лучше разобралось в человеке, которого ты за два года никак не сумела распознать.
— Но он же горячо и искренне любит меня, а ведь ты мне как-то говорил, что на большое чувство способны лишь хорошие, правдивые люди.
— То, что я говорил раньше, я и сейчас тебе могу подтвердить. Но этого человека ты совсем не знаешь. Да, впрочем, ЭТО и немудрено. Из твоих слов, да и по собственному наблюдению, мне уже был давно понятен этот человек.
— Но ведь в правдивости и искренности его чувства ко мне и у тебя, наверное, нет сомнений.
— Нет, доченька, есть у меня и в этом сомнения. Боюсь, что в его ухаживаниях есть еще и какие-то другие расчеты. При этом ради достижения своих личных целей он превратил в игру такое святое чувство, как любовь. И какое счастье, что ты не обманулась в этой игре и не влюбилась в него. У тебя бы все равно наступило прозрение и отрезвление, но уже тогда Расставаться с ним было бы сложнее.
— Зачем ему нужна эта игра?
— Войти в семью профессора, имеющего большой авторитет в городе, неплохой достаток и великолепную, почти уникальную библиотеку, где он становится наследником всего Этого. Это уже одно само по себе неплохо для человека, меч¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА -fs. БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
тающего прежде всего о личном благополучии. Этот человек из тех, которые живут сегодняшним днем. Они не верят ни во что святое и признают одного лишь бога: наживу. Как сами они говорят? «На наш век хватит, а после нас хоть потоп». Мы, атеисты, не верим в загробную жизнь, но мы верим в бессмертие добрых дел, в бессмертие добра, и каждый из нас, кто имеет сердце, хотел бы внести свою лепту в общую копилку добра. При этом не столь уж существенно, оценят ли наши добрые дела при жизни или после смерти.
Из истории известен пример с адмиралом Ушаковым. У адмирала было очень ценное предложение, выполнение которого принесло бы славу России. Но чтобы оно наверное было выполнено, он предлагает графу Потемкину, чтобы он внес его предложение от себя. Последний удивился и спрашивает: «Тебе-то какая польза от этого? Ведь никто не будет знать, что это твоя идея».
«Это неважно, — говорит Ушаков. — Важно, чтобы это было сделано и принесло бы славу России. А потомки разберутся».
Или вспомним, что говорил А. С. Попов, величайшее изобретение которого чиновники старой России не хотели признавать:
«Я русский, люблю все русское и рад, что, если не сейчас, то потомки наши поймут всю сущность и значение для человечества нового средства связи».
Так вот этот Олег твой усвоил в жизни совсем иные понятия, иные принципы.
Люба сидела страшно расстроенная. Когда она ходила в загс, ей все это казалось как-то несерьезно, и к Олегу она относилась так же, как будто все это была игра. Теперь же, когда все перед ней раскрылось и она почувствовала, что нарисованный отцом портрет Олега верен, ей стало жаль и себя, и мечты, которой она предавалась так долго.
У нее не было основания не верить отцу; сколько она себя помнила, отец всегда был прав. И даже очень умные люди, ученые приходили к отцу советоваться с ним и всегда с уважением относились к его словам. Наконец, его статьи, книги... Он так тонко и глубоко разбирал сущность литературных произведений, характеры нарисованных там людей... Так неужели же отец ошибся в оценке Олега?..
Она сидела, облокотившись на стол и опершись на руку> и тихо плакала. Слезы ручьем текли по ее щекам. Люба вообще-то почти никогда не плакала, а тут почему-то никак не могла сдержать слезы.
Отец молчал: не мешал дочери выплакаться. Затем, тронув дочь за плечо, сказал: «Я могу только повторить, что я сказал


вначале. Ты взрослая и вправе сама решать свою судьбу. Но я знаю, что ты будешь несчастлива. Мало этого. Я бы очень не хотел иметь у себя такого зятя. И если все же ты решишь вопреки моему совету соединить с ним свою судьбу, ты сделаешь несчастной не только себя, но и нас с матерью. По существу, мы не только не приобретем себе сына, как мечтали, но и потеряем свою дочь, ибо, выйдя замуж за этого человека, ты крепко испортишь наши отношения.
Наплакавшись, пережив в себе большую внутреннюю борьбу и успокоившись, Люба сказала:
— Спасибо тебе, папа, за твой откровенный разговор. Я всегда знала, что у тебя найду такой совет, который не получу нигде.
На следующий день Олег явился к Любе самоуверенный и развязный. Он считал, что наконец-то он добился самого главного — любви Любы и ее согласия на брак. Все остальное уже зависело от его ловкости и настойчивости. По прежнему опыту зная, что влюбленные девушки охотно уступают просьбам возлюбленных и чем просьба звучит настойчивее, тем скорее она выполняется, он решил, что ему можно и с Любой не церемониться. Подсел к Любе вплотную, стремясь ее поцеловать. Люба отклонилась от его поцелуев, но ничего не говорила. Он же смотрел на нее как на свою жертву и, не понимая каприза, снова подступился к девушке, но она решительно встала и отошла к окну.
— Олег, у тебя все зубы здоровы? — спросила она совершенно спокойно и как бы с заботой.
На какой-то момент он смутился, но затем оправился и развязно сказал:
— У меня такие зубы, что я монету могу перегрызть.
Люба ничего не сказала, продолжая наблюдать за Олегом.
Последний почувствовал что-то неладное и, желая закрепить право над будущей женой, подошел к ней и настойчиво стал привлекать ее, стараясь поцеловать.
Люба уклонилась от его ласк.
— Почему ты отказываешься меня поцеловать? Что ты корчишь из себя недотрогу? Ведь я же тебя целовал! Ты же моя Жена?
— Нет, Олег, я еще не жена твоя и неизвестно — буду ли я ею.
— Как это так! Ты же дала мне слово. Ты отказываешься от своего же слова? Где же твоя хваленая принципиальность?
— Зачем ты, Олег, так грубо со мной разговариваешь? Я тебе слова не давала. Я дала предварительное согласие. А окончательное обещала дать позднее.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -£• БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Но мы же с тобой были в загсе! — настаивал он, желая сыграть на ее правдивости, вспоминая, как она говорила, что никогда на ветер слов не бросает.
— Мы были в загсе на предварительном собеседовании. Нам советовали хорошо все обдумать, принять окончательное решение и через три месяца прийти с ним в загс опять...
4
И все-таки Люба вышла замуж за Олега. Как это случилось и почему — ни я, ни мать, с которой я разговаривал позднее, понять не могли. Чем и каким образом Олегу удалось переубедить Любу и добиться согласия на брак вопреки логике, советам родителей и даже собственному разуму — трудно себе представить...
Тогда же я потерял их из виду. Не знаю, как они жили первое время. Но через два года меня потрясла весть о внезапной смерти профессора, Любиного отца. Его везли в машине «Скорой помощи» в нашу клинику, и он по дороге умер от инфаркта. В тот же день я позвонил на квартиру профессора. Мне ответил бодрый голос молодого мужчины. Между нами произошел такой диалог:
— Кто звонит?.. Академик Углов? Что вам нужно, товарищ академик?
— Я бы хотел поговорить с хозяйкой — Марией Фоминичной.
— Я здесь хозяин! А Марии Фоминичны нет дома.
— Хорошо. Позовите, пожалуйста, Любу.
— Люба убита горем. Вы же знаете, что у нас произошло большое несчастье. До свидания.
В трубке я услышал короткие гудки. Признаться, я растерялся. Знал, что Мария Фоминична страдала гипертонией, — такие люди особенно тяжело переносят нервные потрясения, при этом у них нередко в эти минуты случается гипертонический криз, а то и паралич. Я бы хотел помочь жене профессора, но как это сделать?..
В то время у меня было много дел, в том числе неотложные, горячие. Только сразу после похорон я сумел навестить семью профессора... Был почти уверен, что Марии Фоминичне нужна помощь. И не ошибся. Она лежала в кабинете мужа и мучилась головными болями. Пришлось вызвать из клиники сестру, мы сделали ей уколы, приняли неотложные меры. И как только ей стало легче, она протянула ко мне руку, сказала:
— Пойдите посмотрите, что они там делают?


Просьба мне казалась странной, неуместной для горестного момента, я забеспокоился: уж не нарушилась ли умственная деятельность, но просьбу поспешил исполнить. Оставил с Марией Фоминичной сестру, сам пошел осматривать квартиру.
В гостиной у стеллажей с книгами увидел любимое кресло профессора; на спинке висела кожаная куртка Олега, на сукне сиденья резко выделялись пыльные следы подошв. На верхних полках порядок был нарушен, книги вынимали и затем складывали как попало. Вспомнил, как показывал мне эти фолианты профессор, как бережно вынимал он их и затем вкладывал на свои места. Библиотека у него была уникальная — более 15 тысяч томов, и многие книги редкие, в том числе с автографами выдающихся писателей, критиков, ученых.
Прошел в комнату молодых — там, у окна, точно каменная, сидела Люба. Меня она увидела, но не обернулась, а лишь отстранилась к окну, давая понять, что мое вторжение для нее нежелательно. Мне стало неловко, и я сказал:
— Вашей маме плохо.
— Знаю.
— Мы ей поможем. Не нужно ли что сделать для вас?
— Не нужно.
— А где Олег? — спросил я и почувствовал бестактность вопроса. Она не ответила, и я удалился.
В коридоре со мной заговорила незнакомая женщина:
— Вы доктор? Хорошо, что приехали. Я уж замоталась с ними.
Схватила меня за рукав, горячо зашептала:
— Она-то, Мария Фоминична, за мужнин архив боится и за книги. Умирал-то муженек в машине, у нее на руках. И сказал будто бы: «Архив верным людям отдай, а книги — в Пушкинский дом, в Академию наук!..» Ну а он-то, молодой хозяин, как только профессора похоронили, так и объявил: «У меня завещание на руках. Библиотека мне отписана». И бумагу Марии Фоминичне сует — подпись там профессорская, самоличная. До того ли ей, сердешной, в такую минуту, а как глянула на подпись — на диван повалилась, точно птица подстреленная.
— Извините, я что-то не понимаю: какая подпись?
— Ах, ну как же вы не поймете! Подпись профессора. Библиотеку, значит, можно сказать, все свое богатство, он зятю завещал, Олегу.
— Не может этого быть! — не скрыл я удивления.
— Да, выходит, может. Подпись-то самоличная, доподлинная. Мы что же, почерк его, что ли, не знаем!
Вместе со словоохотливой соседкой я зашел к Марии Фоминичне. Ей стало лучше, она смотрела на меня заплаканными
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
глазами, но в них я уже видел интерес к жизни, к событиям, которые вокруг нее происходят.
— Бог с ней, с библиотекой, — слабо махнула она рукой. - Я за архив боюсь. Увезут меня в больницу, а он все растащит, растрясет. Тут и рукопись книги последней, двадцать лет над ней муж работал, хотел уж в издательство отдать.
Помолчав, горячо заговорила:
— Федор Григорьевич, не перенести мне смерти мужа, свалюсь я, чует мое сердце, свалюсь. Соберите бумаги, увезите к себе. Иначе Олег... дьявол этот... все по ветру развеет.
— Но ведь Люба... Дочь.
— Что Люба! Ума лишилась, характера. Ходит словно тень по квартире. И учебу бросила. Все погибло, Федор Григорьевич.
С тяжелой думой выходил я из квартиры профессора. Больше всего меня поразило его завещание. «Впрочем, что я знаю о жизни этой семьи? — подумал я, стараясь привести в порядок расстроенные нервы. — Чужая душа — потемки».
С тем я снова погрузился в свои повседневные дела.
Прошло с полмесяца, и мне позвонил коллега — директор известной в Ленинграде клиники по лечению сосудистых заболеваний. Он сообщил, что у него лежит Мария Фоминична и что он хотел бы проконсультироваться по поводу нее со мной.
В тот же день я сидел у больничной койки Марии Фоминичны. Она неплохо себя чувствовала, но в ее взгляде я прочел отрешенность, смертельную тоску.
— Я умираю, Федор Григорьевич, хотела бы с вами проститься. Мой муж очень любил вас, но поздно встретился с вами.
— Что это вы говорите, Мария Фоминична! Мне лучше знать состояние вашего организма, позвольте уж мне выносить приговор. Я просмотрел все ваши анализы, послушал врачей — ваше состояние нехорошо, но оно и не вызывает серьезных опасений. Сейчас только был консилиум, мы назначили курс лечения.
— Нет, Федор Григорьевич, — заговорила убежденно Мария Фоминична. — Мою болезнь вы знаете лучше меня, но мое состояние... извините, оно безнадежно.
Вздохнула глубоко, продолжала:
— Я не смогу вынести всего, что происходит: Олег начал распродажу библиотеки, Люба в шоке, никого слушать не хочет.
Мария Фоминична говорила спокойно, в голосе ее слышалась выстраданная убежденность. Впервые я видел неприбран-


ной ее красивую голову с черными, не тронутыми сединой волосами. Темные глаза ее поблекли.
— Жалко Любашу, сломалась она, цель жизни потеряла, целыми днями сидела дома. Там, в институте, у этого мерзавца другая завелась...
Я постарался отвлечь ее от невеселых мыслей, стал говорить о средствах медицины, которые существуют против гипертонии.
— Но вы нам должны помогать, — говорил я больной. — Вам надо рассеяться, прервать цепь раздражителей, куда-нибудь уехать...
Мария Фоминична была непреклонной. И я решил ее оставить, подумать на досуге, как можно помочь этой еще нестарой женщине, потерявшей всякое желание бороться за жизнь.
Из клиники поехал к бывшему своему пациенту — видному юристу. Рассказал ему историю с завещанием профессора по поводу его личного уникального собрания книг.
— Тут что-то неладно, — заключил я свой рассказ. Приятель записал координаты Олега, сказал:
— Хорошо, проверим.
Признаться, я ничего не ждал от этого визита, но домой поехал успокоенный. Кажется, все сделал для семьи, которая мне не была близкой, но которую я уважал.
На следующий день у меня была трудная операция; я вернулся с нее в кабинет усталый, опустился в кресло и тут увидел на столе записку, подтвердившую мои самые худшие опасения.
«Завещание профессора исследовано криминалистами. Оно оказалось фиктивным, почерк подделан».
Я хотел было ехать немедленно к Марии Фоминичне, но решил применить психологический прием: послать ей письмо и эту записку. Так и сделал. А вечером, вернувшись домой, узнал, что звонила Мария Фоминична, сказала: будет звонить еще...
5
Лидия Петровна воспитала сына без мужа, трагически погибшего на военной службе. Сын Коля учился на третьем кУрсе политехнического института. Все годы Лидия Петровна Работала сверхурочно. Частые дежурства по «Скорой помощи» °тнимали много времени. Но она всегда старалась находить время, чтобы проверить, выучил ли сын уроки; когда оставалась на ночное дежурство, звонила, чтобы узнать, поел ли, в°время ли лег спать. А утром телефонным звонком будила его в школу.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ £ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Так и довела его до института.
Теперь, будучи студентом, Коля старался, чем возможно, помогать матери. Летом каждый год ездил в стройотряды, зарабатывая себе на одежду и обувь.
Однажды Коля пришел домой и смущенно заявил матери:
— Мама, я женюсь!
Мама в тон ему и говорит:
— Что же, сынок, поздравляю; на ком же ты собираешься жениться?
— Есть у меня знакомая девушка, закончила десятилетку, в вуз не поступила, но пока не работает.
— На что же ты собираешься жить?
— На стипендию. Да ты помогать будешь!
— Нет, сынок. Если ты решил обзавестись семьей — значит, собираешься жить самостоятельно. И я рада этому. Пока ты один и учишься, я чувствую моральную обязанность тебе помогать. Но раз ты женишься, ты отделяйся и живи самостоятельно. Я тоже буду жить самостоятельно — может быть, я еще выйду замуж.
Сын задумался и ушел, ничего больше не сказав. Через несколько дней он опять подошел к матери и уже другим тоном, не так бодро, сказал:
— Мама! Я решил пока не жениться. Подожду до окончания института, когда стану на самостоятельный путь.
— Что же, сынок, может быть, ты и правильно поступил.
Сын окончил политехнический институт и поступил
в аспирантуру. После окончания института жениться он сам не захотел. Разочаровался в своей избраннице, которая оказалась ленивой, неряшливой, учиться не стала, а с работой не ладилось.
Коля был благодарен матери за урок. Через три года, когда полюбил по-настоящему, он понял, какую непоправимую ошибку совершил бы он, женившись раньше, по первому непроверенному чувству, не зная хорошо ни себя, ни свою под- ругу.
Эта история, касающаяся одного моего знакомого студента, обошлась без родительского конфликта и окончилась благополучно. Возможно, рассудок Коли победил потому, что не было у него сильного чувства, а возможно, воспитан был так, что привык доверять авторитету своей матери, уважать ее.
Прислушавшись к ее совету и не женившись на девушке, которую, как ему казалось, он любил, он силой воли заставил себя переключить свой ум, желания и любовную энергию на то дело, которому он посвятил себя, то есть на учебу.


Незадолго до этого мать с горечью говорила, что он реже сидит за книгами, перестал ходить в Публичную библиотеку. После же того, как он решил не жениться, он об этом честно сказал своей девушке и постепенно, тактично прекратил с ней свидания. И это сразу же сказалось на его учебе и на отметках. Он стал одним из лучших студентов на курсе. После окончания института ему предложили место в аспирантуре.
За три года он подготовил и защитил кандидатскую диссертацию.
Но это случай идеальный. Не всегда подобные конфликты так просто разрешаются. В наше время, когда все процессы претерпевают бурные изменения, подвергаются также серьезным испытаниям и традиционные отношения отцов и детей. Иные отцы считают, что их дети инфантильны, ко всему безразличны; работают без инициативы, у них нет того энтузиазма, который был так характерен для поколения тридцатых годов и времен Великой Отечественной войны. Дети же нередко говорят: «Наши отцы мыслят категориями дедовских времен, они не видят и не понимают нового времени».
Один молодой человек мне говорил об отцах:
«Они сами работают ненаучными, старыми методами и нам не доверяют, опекают, навязывают свои идеи».
Говорил он раздраженно, нарочно резко. Он, видимо, хотел вызвать меня на спор.
На Западе эти наши взаимные претензии — иногда случайные и вовсе не типичные для всего нашего общества — иные социологи стремятся выдать за конфликт отцов и детей, имеющийся якобы в Советском Союзе. Но никакого конфликта тут, разумеется, нет, а споры отцов и детей, их взаимные претензии и даже элементы отчуждения, носящие, впрочем, временный характер, были и будут, так как в этом проявляется поступательное движение жизни, вечный прогресс наук и общественных отношений.
Один зарубежный коллега жаловался мне на своих четверых взрослых детей.
«У меня собственная клиника, — говорил он, — я хотел передать им свое дело, а они все четверо отказались учиться в медицинских колледжах. Им, видите ли, не нравится профессия врача».
Супруга его поддержала:
«Как это может не нравиться профессия врача? Я этого не Понимаю».
Коллега показал мне журнал, в котором он подчеркнул сло- ва из социологического исследования:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
«Дети не всегда бывают искренни и откровенны с родителями. Как показал выборочный опрос, с 12 лет дети решают свои проблемы сами, без родителей — в 52—55 процентах случаев, а в 16—19 лет — в 90—93 процентах случаев. В 22—24 года - 76 процентов юношей идут за советом и ищут помощи не у родителей, а у товарищей и у подруг».
Потом мой коллега, профессор медицины, и его супруга, домохозяйка, рассказывали, что большинство их друзей и людей, кого они знают, не хотят отпускать от себя взрослых детей, боясь, что без родительской опеки они пропадут, «наделают глупостей» и т. д. А дети до 30 лет, как правило, не желают жить в одной квартире с родителями и даже в одном доме или соседних домах. Многие хотят жить «как можно дальше от родителей».
Видимо, проблема сильно занимала профессора. Он достал из письменного стола тетрадь, прочел:
«Нынешняя молодежь привыкла к роскоши. Она отличается дурными манерами, презирает авторитеты, не уважает старших. Дети спорят с родителями и изводят учителей».
И, откинувшись в кресле, едва сдерживая улыбку, спросил у меня:
— Как вы думаете, где и когда сказаны эти слова?
Я сказал:
— В известной мере, их можно отнести к любой стране — в том числе и к нашей.
Профессор рассмеялся и сказал:
— Да это же Сократ!.. Он написал это более двух тысяч лет назад!
В советских условиях молодежь всех поколений имела и имеет все основания для глубокого и искреннего уважения старших. И это стало нашей славной традицией.
Старшее поколение советского народа приняло на себя самые тяжелые удары судьбы. Оно испытало ссылку, каторгу, голод, холод, гражданскую войну.
Второе поколение, также уже ставшее старшим, перенесло все ужасы Великой Отечественной войны, блокаду, оккупацию, голод, холод, неимоверные трудности в тылу, ранения и смерть друзей и близких на фронте. Люди этого поколения должны почитаться как герои. Как же не уважать таких отцов? Ведь миллионы из них и поныне носят в себе осколки и пули, рубцы от бывших ранений.


Затем идет поколение людей — они уже тоже стали отцами, которые подняли страну из развалин, в невероятно трудных условиях практически заново создали нашу индустрию и сельское хозяйство. Покидая родные места, эти люди ехали в Сибирь, на Урал, на строительство гидростанций, новых дорог, заводов.
Все наши старшие поколения заслуживают уважения, и поэтому народная традиция — уважение к старшим — подлежит строгому соблюдению, и пренебрежение этим плохо характеризует юношу.
Требуя уважения к себе, старшее поколение также должно с большим вниманием и доверием относиться к юношам и девушкам.
Юность наших старших поколений совпадала со всеми периодами невзгод нашей страны. И теперь молодежи достаются трудные этапы больших строек, больших социальных преобразований. Молодежь преобразует целину, покоряет природу, ежегодно работает в строительных отрядах, и нет случая, чтобы наши молодые строители работали плохо, без энтузиазма. Наша молодежь заслуживает того, чтобы к ней относились с большим доверием, то есть доверяли бы молодым людям ответственную работу.
Не надо бояться так называемой «несерьезности» молодых людей, возможных ошибок. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Надо опасаться людей, которые из-за боязни ошибок предпочитают тормозить любое дело, а не тех, кто в процессе кипучей деятельности совершает ошибки, видит их и на ходу исправляет. Молодость задорна, она смело идет на риск, но без риска подчас не бывает открытий, смелых свершений.
Надо больше доверять и давать инициативу в руки самой лее молодежи. Доверие к молодым надо проявлять уже в семье и с ранних лет приучать их к самостоятельности.
Бывая за границей, я обращал внимание на то, что многие мои коллеги, начиная с колледжа (соответствует приблизительно нашему 8-му классу), а то и раньше, отправляют детей Учиться в другой город, посылая им на жизнь строго лимитированные средства, хотя сами живут обеспеченно и имеют Многокомнатную квартиру и соответствующие учебные заведения в своем городе. После окончания учебного заведения Дети, как правило, живут отдельно от родителей.
У одного моего доброго знакомого, крупного американского хирурга, дочь, окончив высшее учебное заведение, работает в том же городе, что и родители, но живет отдельно от них, снимая комнату на двоих с подругой и платя за угол половину своей зарплаты, хотя у родителей свой особняк, где не менее
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LH БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ on БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
10—12 комнат, с несколькими ванными и т. д. Дочь живет исключительно на свою скромную зарплату.
Они дарят дочери подарки, но своеобразные. Например, брали дочь в свою поездку в Россию и оплачивали ей все расходы. Когда она выходила замуж, они ей дали хорошее приданое.
Такое отношение к детям, стремление с молодых лет приучить их жить самостоятельно, избавлять от повседневной опеки имеет свои положительные стороны.
Конечно, родители, если могут, должны помогать детям и советом, и, может быть, материально, но не глушить их инициативу, не подменять их. Опыт показывает, что наибольшего, в смысле своего развития и в смысле пользы для своего народа, достигают именно те, кто в молодости не рассчитывал на помощь родителей, а пробивался в жизни самостоятельно, преодолевая все препятствия на свой страх и риск.
Конфликт между физической и социальной зрелостью усугубляется еще и тем, что юноша, созрев физически, стремится к любви, он хочет иметь свою семью, подобно упоминаемому ранее студенту Коле, а его материальные и социальные условия еще не позволяют ему обеспечить жену и детей.
Конфликт, если он затягивается на долгие годы, для юноши чреват и некоторыми опасностями. С возрастом у него появляется вполне законное желание жить полноценной, наполненной приятными эмоциями жизнью. Вместе с тем надо помнить, что наслаждение — это тот подводный айсберг, о который разбивается нередко жизнь молодых людей. Стремясь получить радости любви, молодые люди иногда не думают, какой ценой они получаются и какими последствиями кончаются для них, особенно для девушек.
Никто не станет возражать против наслаждения. Без него жизнь неинтересна и пуста. Вполне законно, что каждый юноша любит жизнь и хочет, чтобы она была полна радостей. Но надо правильно понимать это слово. Нередко юноша, вместо того чтобы сообразоваться со своими собственными вкусами и наклонностями, слепо принимает за наслаждение то, что этим словом обычно называют циники. И если жизнелюбцем называет себя кутила, пьяница, распутник и сквернослов, то такая «радость жизни» ничего, кроме разочарования и горя, неиспорченному юноше не принесет.
Чем выше поднимается человек в своем интеллектуальном развитии, тем меньше его удовлетворяют чисто физические наслаждения, тем чаще он находит радость в жизни и наслаждение в удовлетворении своих духовных и эстетических стремлений: в интересной, творческой работе, в музыке, в искусстве, в интеллектуальном росте и особенно в добрых делах.


Где же компас, который направит юношу на верный путь? Туда, где он не станет аскетом и ханжой и в то же время не скатится к подлости и грязи. Здесь компасом должны служить прежде всего собственное сердце и ум человека. Остерегайтесь советов случайных людей, а думайте сами, умейте отличать действительно умных, сильных людей, жадно беседуйте с ними, слушайте себе на пользу их речи. Если перед вами девушка и вы решаете, как с ней поступить, спросите себя: как бы вы хотели, чтобы другой юноша поступил с вашей сестрой? Не будет ли тебе самому стыдно, если ты так поступишь? Если не свернешь с пути чести и человечности, не пойдешь по пути лжи и обмана ни в прямом, ни в замаскированном виде, если не придется тебе краснеть за себя, значит, ты поступаешь честно и твое наслаждение не куплено ценой твоего бесчестья и чьего-то горя.
Еще в довоенные годы, когда я приехал в Ленинград из Сибири и снимал угол у добрых людей в многонаселенной квартире, я невольно стал свидетелем одной любовной истории, которую хотел бы рассказать. Это история первой любви чистого, благородного юноши Миши, жившего со мной по соседству и порой заходившего ко мне как к человеку молодому и чем-то его привлекавшему.
Родители Миши были актерами. Мать — драматическая актриса и хорошая пианистка, отец работал в кино. Вместе они закончили театральный институт, там же встретились, полюбили друг друга и уже больше ни на день не расставались. Вместе в разъездах и заграничных командировках, вместе воспитывали детей в стесненных квартирных условиях — двух сыновей, Мишу и Олега. С ними жила мать мужа. На пятерых у них была комната в двадцать квадратных метров.
Семья чистая, светлая, даже несколько с патриархальным уклоном, который, видимо, в нее внесли потомственные сибиряки — родители жены — и петербургские родители мужа. Заглянешь в эту семью на минутку, да так и засидишься, уходить не хочется — тепло, уютно. Отец все время ходит неслышной поступью, и голоса его почти не слышно — все предоставляет высказываться гостям. Мать заботливо напоит чаем с вареньем и тоже тихо, незаметно сядет у края стола и слушает всех, а кто-то из ребят сыграет на пианино.
В их тесной комнате умещалось и пианино.
Впрочем, Миша больше любил скрипку; он уже учился в специальной школе — по классу скрипки, но для гостей на ней играть не любил.
Я не однажды видел, как он, тренируясь, играл на скрипке разные упражнения. Волосы рассыпались по лицу, большой
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LH БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОЛ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бледный лоб, упрямо сжатые углы рта, подбородок прижат к скрипке, а смычок и пальцы легко бегают по струнам. Мне было приятно на него смотреть. Я любил Михаила и верил, что он станет большим музыкантом.
Брат его, Олег, был на десять лет моложе Михаила, но тоже увлекался музыкой, ходил в музыкальную школу.
Их мама, Алла Петровна, нередко обращалась ко мне как к врачу, и на этой почве у нас иногда возникали с ней откровенные разговоры.
Как-то я оторвался от соседей и с год с ними не общался. А однажды Алла Петровна пришла ко мне за каким-то советом, и между нами завязалась беседа.
— Позавидовать вам можно, Алла Петровна, — говорю я, — таких орлов воспитываете.
— Ох, как это трудно, знали бы вы только, Федор Григорьевич! Вот Миша сейчас заканчивает музыкальную специальную школу, ему так много приходится заниматься, ведь собирается в этом году в консерваторию поступать, а он только недавно выздоровел.
— А что с ним было?
— Сразу и не объяснишь.
Миша смутился, но был спокоен и не останавливал мать.
— Года два назад — Мише тогда семнадцатый год шел — стала я замечать, что ходит он очень грустный. Спрашиваю, что с ним, — молчит. Стал худеть, осунулся, бледный. Я решила его обследовать. Сводила к врачу. Сделали рентген — ничего. Анализ крови показал небольшое малокровие. Аппетит плохой, проверили желудок — тоже ничего. Но чувствую, что парня что-то точит. Пошли к невропатологу. Тот говорит — он у вас переутомлен. Много занимается. Ему бы отдохнуть да больше бывать на свежем воздухе. Вот близятся зимние каникулы, пусть возьмет да и поедет на загородную турбазу, покатается на лыжах. Аппетит появится, отдохнет, и все восстановится. Это у него астения от переутомления в период гормонального роста.
Перед каникулами Миша совсем сник. Поздно приходил домой со школы — он учился во вторую смену, подолгу не мог уснуть. Все лежит неподвижно с открытыми глазами. Я извелась, тоже не сплю. В слезы, чтоб никто не видел. Отец успокаивает: «Да пройдет у него. Это переходный возраст. А может быть, что неладно в школе? Ты сходила бы узнала».
Прихожу в школу, спрашиваю у Мишиного преподавателя. Светлана Александровна говорит, что все в порядке. Занимается прилежно, играет, как всегда, лучше всех, с душой. Она им довольна. Только какой-то он молчаливый и грустный стал.


Думала, может быть, что дома. Расспрашивать не стала, нужно будет — сам скажет.
Наступили зимние каникулы. Несмотря ни на какие уговоры, Миша за город на лыжные прогулки ехать отказался. Решил заниматься на скрипке в школе, в своем классе. Дома, говорит, ему мешают, отвлекает младший братишка. И вообще он привык заниматься после уроков в школе.
Мы с мужем расстроились. Ведь теряется единственная возможность отдохнуть Мише и побыть на свежем воздухе. Каникулы проходили у нас в доме напряженно. Миша возвращался уставший. Он очень похудел. Я старалась его подкармливать то блинчиками его любимыми, то пельменями. Все равно ел равнодушно и неохотно. К концу каникул он немного оживился, даже повеселел. И вдруг за два дня до начала занятий пришел бледный, с темными кругами под глазами. Глаза лихорадочно блестят...
«Что случилось?» — спрашиваю с замиранием сердца.
«Да так, ничего. Каникулы нам продлили из-за эпидемии гриппа».
«Ну и что же из этого? Ты-то почему так расстроен?»
«Да нет, ничего. Просто я устал», — как всегда, отмахнулся Миша.
И тут вдруг внезапное подозрение охватило меня. А не девчонка ли здесь виною? Спросила осторожно. Вижу, как из бледного стал весь красным. Что-то буркнул себе под нос и засопел, склонившись над тарелкой.
У меня немного отлегло от сердца. Ну, думаю, из всех зол все-таки наименьшее. Не стала его донимать расспросами, отошла и потихоньку стала успокаиваться.
Прошел еще месяц. То ли я теперь смотрела на сына другими глазами, но мне казалось, что Миша немного ожил и смотрит веселее. Возвращаюсь однажды домой, готовлю ужин, жду Мишу. Муж всегда поздно приходит после съемок, к часу ночи. Вдруг телефонный звонок. Берет трубку соседка и просит меня к телефону. Сказала, что звонит какая-то дама и просит «Мишину маму». Я подхожу, слушаю.
«Вы будете Мишина мама?» — проговорил женский голос.
«Да, это я».
«С вами говорит мама Иры. Вы, наверное, слышали от сына это имя. Мне кажется, я почти уверена — Миша влюблен в Ирину. Из этого, как я полагаю, ничего хорошего не выйдет. Они слишком разные».
«Ну, а ваша дочь, что она думает по этому поводу?» — стараясь быть спокойной, спросила я.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U1 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
«Моя дочь очень скромная, вообще мне ничего не говорила».
«Откуда же вам все это известно?»
«Мне сказал друг вашего Миши — Аркадий. Он бывает у нас и по секрету от Иры мне сказал, что Миша ее преследует. Он приходит к нашему дому перед тем, как Ирочке нужно выходить в школу, провожает ее издали, чтоб она не заметила, и то же самое делает, когда она идет из школы обратно. В школе часто смотрит на нее и краснеет. Дочь ничего не говорит, потому что пока ей нечего сказать. Нам все это очень не нравится. Мой муж адвокат, и мы строго воспитываем свою дочь. Я понимаю Мишу, он растет в семье артистов, где царит простота нравов...»
Голова моя закружилась, гнев застил глаза, застучало в висках, но я изо всех сил старалась отвечать спокойно и сдержанно:
«Вы совершенно не знаете нашу семью!»
«Ну, хорошо, хорошо, я не хотела вас обижать. Я только разъяснила сущность вопроса. Знаете, что я хочу вам предложить, — перешла она на миролюбивый тон. — Вы ничего не говорите своему сыну. Пусть Аркаша будет за ними следить и нам докладывать, как будут развиваться события. А мы сумеем вовремя принять меры. Это даже будет интересно».
«Какая низость! — в сердцах вырвалось у меня. — Шпионить за собственными детьми. Как вам не стыдно мне предлагать такое? Так вот знайте. Я приложу все усилия, сделаю все возможное, чтобы Миша ничем не обеспокоил вашу дочь. Это я вам обещаю».
Повесила трубку, взглянула на себя в зеркало и ужаснулась: бледная, с красными пятнами на щеках, на лбу и шее. Я разрыдалась. Потом спохватилась. В углу сидел Олежек, тоже бледный, он испуганными глазами смотрел на меня: видимо, чувствовал беду и тоже готов был расплакаться. Я обняла его, успокоила и снова отправилась на кухню готовить ужин. Надменный голос незнакомой женщины стоял в ушах. Ныло и сосало где-то под ложечкой, в руках не могла унять дрожь. Вздрогнула, когда щелкнул ключ в дверях и вошел Миша. Бодро, улыбаясь, поприветствовал нас с Олегом. И вдруг такая обида охватила меня, что я снова чуть не расплакалась.
«Миша, мне надо с тобой поговорить».
«Что-нибудь случилось, мама?»
Мы прошли в комнату. Я, стараясь быть спокойной, дословно передала ему телефонный разговор. Миша покраснел и нахмурился.


«Ну, Аркадий! Мерзавец! Все разболтал. А я ему так верил».
«Миша, тебя волнует только этот вопрос? Неужели тебя нисколько не волнует то, что ты предал нас с отцом, доверился приятелю, который над тобой насмехается и разбалтывает все твои тайны, а матери ты не доверил, допустил, чтобы меня так грязно оскорбили. За что? За то, что я так измучилась в догадках, что сердце изболелось, глядя на тебя. Думала, болен ты. По ночам плакала. Ах, Миша, Миша! Как больно ты меня ранил, как обидел! Разве бы я разнесла твою тайну, если бы ты мне доверил. Отцу бы даже не сказала».
Миша сидел растерянный, молчал, потом поднял глаза, вижу, в них слезы.
«Мамочка, прости меня! Я тебе все, все буду рассказывать. Мне очень нравится Ира, я так хочу с ней дружить! Но она дразнит меня, посмеивается, называет «длинным» из-за моего высокого роста и убегает, не дает даже пройти с ней рядом».
«Миша, оставь ее».
«Мама, ну сама-то она ни при чем. Все этот негодяй Аркаш- ка виноват. Ира ведь ничего не знает».
Долго я убеждала Мишу, призывала к чести, к достоинству, самолюбию — ничего не помогало.
«Мама, она такая нежная, красивая. Какая-то необыкновенная, с загадочными темными глазами, как у мадонны Рафаэля. Одета всегда красиво и изящно. Все наши мальчики в нее влюблены. Она хорошо играет на фортепиано».
Мне было очень тяжело. Я впервые почувствовала, что моего сына ожидает большая беда. Он серьезно и наивно, по- мальчишески, влюблен. Он готов отдать всего себя, все свои нежные, пылкие чувства, а что может дать ему взамен эта равнодушная кокетливая Ира, мама которой убеждена, что актеры — это развращенные люди?
Мишино чувство оказалось глубоким и сильным. Он и делился со мной будто бы, рассказывал, что бывает в обществе Иры, в компании ее товарищей, иногда они вместе ходят в кино, на концерты. Но все же я чувствовала, что Миша не все рассказывает мне, что-то утаивает. С Аркадием у него дружба расстроилась, но тот все вертелся на глазах у Миши, навязывался ему в друзья.
Во всем мне помогала советами моя подруга Лидия, мы вместе ходили в театр и всегда старались брать с собой Мишу. Подолгу с ним беседовали о задачах, стоящих перед ним, приводили примеры о том, как мальчишки, влюбленные в его возрасте, раскисали, переставали заниматься и утрачивали навсегда возможность проявить свои способности.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U4 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
«Жалко будет, если ты, Миша, не разовьешь свой талант. Не по-мужски это, — заканчивала всегда беседу Лидия, — мы от тебя так много ждем».
Миша молчал, не возражал. Занимался он много и серьезно, но преподаватель говорила, что играет он холодновато, хотя техника исполнения все время улучшается.
Концертные выступления Миши проходили всегда успешно, но получал он почему-то все чаще четверки.
«Чтобы был всегда в тонусе», — говорила его преподаватель Светлана Александровна.
Меня это беспокоило. Я много времени отдавала Мишиным занятиям. Сижу и часами слушаю, как он играет, поправляю, обращаю его внимание на неровности, вялость, отсутствие выразительности, заставляю его повторять, пока не почувствую, что тот или иной отрывок звучит хорошо.
Миша всегда прислушивался к моим замечаниям. Чутьем улавливал, что я права, и так уж повелось у нас, что он всегда любил играть в моем присутствии. Так я и работу свою оставила и посвятила себя семье, а в основном Мише; теперь, конечно, уже Олегу.
В прошлом году Миша учился в девятом классе. Его одноклассники готовились к встрече Нового года и собирались дать концерт своими силами. Как-то пошла я в школу поговорить со Светланой Александровной. Ее в учительской не оказалось, и я решила поискать Мишу, спросить у него о ней. Подхожу к его классу; слышу прекрасную скрипичную каденцию и аккомпанемент на фортепиано. Дверь тихонько приоткрыла и вижу: в середине класса стоит Миша, взволнованный, раскрасневшийся, с опущенными глазами. За фортепиано сидит в полупрофиль Ира и аккомпанирует. Исполняют Моцарта. Ира была эффектна. Пышные вьющиеся волосы обрамляли ее длинное лицо. Тонкий с горбинкой нос придавал ей властное и даже немного хищное выражение.
«Мишель, ты опять здесь фальшивишь, — капризным тоном остановила игру Ира, — тебе трудно аккомпанировать, вот Аркадию мне всегда легче, он очень ясный и понятный, ты же все время мудришь».
И, глядя на расстроенного Мишу, проговорила с томной улыбкой: «Ну ладно, будем продолжать».
Я ушла, оскорбленная за Мишу и расстроенная. Дома спросила, как у него дела.
«Хорошо», — вяло ответил он.
Я не знала, о чем говорить, и не стала его донимать расспросами. Перед Новым годом Миша носился как на крыльях, при¬


мерял разные маски, рисовал плакаты и много играл. Говорил об ответственности за концерт.
На встречу Нового года он надел свой черный костюм, бе- лую рубашку с черной бабочкой, начистил ботинки. Заметно было, как он взволнован. Наконец, собравшись, взял скрипку и ушел.
Мы с мужем встречаем Новый год всегда дома, в компании нескольких друзей. Так было и на этот раз. В час ночи сын вернулся — бледный, расстроенный. Я сделала вид, что не заметила его состояния, пригласила к столу поужинать с нами вместе. Он отказался. Когда все ушли, он мне вдруг сказал:
«Мама, Ира оказалась очень подлой. Дружила со мной и одновременно целовалась с Аркадием. Я сам видел. Застал их в темном классе. Когда я ей признался в любви, она ответила, что любит меня. Как же так можно?»
Я старалась его успокоить.
«Ничего, все это у тебя пройдет. Она недостойна твоей любви».
«А Аркашка-то, вот мерзавец! Прикидывался другом...»
Несколько дней Миша не брал скрипку в руки. Меня это стало тревожить. Наступили зимние каникулы, но на этот раз Миша в школу на занятия не ходил.
Однажды вечером сидели за телевизором и смотрели концерт Валерия Климова. Сколько чувств в исполнении, какая безукоризненная и виртуозная техника и в то же время сколько нежности и грациозности! Божественно играл Климов. Мы смотрели и слушали как зачарованные. Я тайком следила за Мишей. Он волновался, жадно привстал к экрану, изредка глубоко вздыхая.
На следующий день, наскоро позавтракав, Миша взял скрипку и играл шесть часов подряд. После обеда он снова играл до вечера. И так каждый день.
Настроение у него постепенно улучшалось. Стал собраннее, играл сам, в одиночестве. Я следила и слушала. Даже не Делала замечаний, когда слышала фальшивые ноты. Думала: «Пусть разыграется».
Через месяц Светлана Александровна объявила Мише, чтобы он готовился к ответственному ученическому концерту, придут преподаватели из консерватории, от мнения которых будет зависеть дальнейшая судьба учеников. Программа скрипачей сложная — произведения Баха.
Подготовка к концерту стоила многих волнений. Миша го- ворил, что перед исполнением у него пересохло во рту и замерло все внутри. Но после первых же аккордов скованность прошла, и, увлекшись, он забыл о присутствующих.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 0\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Но всех присутствующих игра Миши заинтересовала. После концерта многие подходили и поздравляли Светлану Александровну с успехом ее ученика. В комиссии одобрительно, а в зале с восторгом смотрели на Мишу.
«Молодец! Спасибо! — шепнула ему Светлана Александровна. — Завтра поговорим о некоторых твоих ошибках».
6
Упорная, хотя и очень осторожная, направляющая работа матери стала давать свои результаты. Многочасовые ежедневные занятия, чтение и игра с листа, выступления на концертах, прослушивание лучших музыкальных произведений, а главное — тренировка постепенно отвлекали Мишу от мыслей об Ире. Он стал правильно понимать ее поступки, и в душе его происходила своеобразная переоценка ценностей. Он уже не краснел при встрече с ней и не искал этих встреч.
Но зато все то прекрасное и богатое, что было в нем пробуждено его светлым красивым чувством, он направил на музыку. Он работал как одержимый. Мать не могла нарадоваться, глядя на сына, всячески ему помогала. Она вновь стала его незаменимым помощником и советчиком во всем.
Я близко сошелся с семейством артистов, стал часто бывать у них и с удовольствием слушал разные истории из жизни людей искусства.
Между прочим, узнал историю Светланы Александровны — учительницы Михаила. Природа щедро одарила ее музыкальными способностями, она много трудилась, готовя себя к исполнительской деятельности. Однако ей не удалось добиться серьезных успехов, и мечтам не суждено было осуществиться. А виной тому случай, а вернее — человек, встретившийся ей на жизненном пути и сумевший погасить — может быть, помимо своей воли — все ее святые порывы и высокие мечты.
История эта тоже любовная и, как мне кажется, тоже поучительная для молодых людей.
Постараюсь изложить ее так, как она мне запомнилась из рассказов моей милой и доброй соседки.
Обаятельная, жизнерадостная Светлана пользовалась уважением у своих однокурсников и учителей.
От поклонников отбою не было. В ней нравились ребятам увлеченность, целенаправленность и разум, который ей подсказывал, что ей больше всего нужно и на что у нее есть способности. Общительная и добрая, она всегда была готова по¬


мочь товарищам делом или советом. Училась у профессора X. Он был ею всегда доволен.
Ребята наперебой ухаживали за Светланой, каждый старался перед нею сострить, обратить на себя внимание. Больше всех добивался ее внимания пианист Дима. Он нравился Светлане, и у них уже начинала завязываться дружба. Но тут появился другой пианист, Роман. Обыкновенно, когда Светлана играла, он стоял в углу комнаты и слушал. Внешность у Романа была неприметная: средний рост, рыжеватые волосы, он был медлительным и выглядел сутуловатым. Острый, цепкий взгляд обнаруживал в нем наблюдательность и силу характера. Когда он подолгу, серьезно и внимательно смотрел, Светлане чудилось, что в нем таятся большой ум и недюжинный талант музыканта. «Он очень умный», — думала она об этом человеке.
Однажды Роман сказал, что был бы счастлив заниматься с нею вместе и они бы могли составить прекрасный ансамбль пианиста и скрипача.
Роман втайне лелеял мечту жениться на талантливой скрипачке, сопровождать ее в гастролях, аккомпанировать — и гонорары совместные, и семья неразлучная.
Светлана подавала большие надежды, а кроме того, она ему нравилась.
Несмотря на все свои усилия, Роман не смог добиться взаимной симпатии со стороны Светланы, хотя она по-прежнему смущалась и краснела под его долгим пронзительным взглядом. Конечно же, всему виной был Дима, он мешал. И все-таки Роман решил своего добиться.
В то время Светлана готовилась к конкурсу пианистов и скрипачей имени П. И. Чайковского.
На отборочной комиссии при прослушивании претендентов она не была допущена к участию в конкурсе.
Расстроенная, опустошенная вернулась Светлана домой. У подъезда ее встретил спокойный и задумчивый Роман.
Казалось, что его взгляд все видел, все понимал и сочувствовал. И она не выдержала, рассказала ему все, чем наполнена была она и что выстрадала. Роман внимательно выслушал, ни о чем не расспрашивал, а когда она совсем умолкла, многозначительно произнес:
— Вы, верно, забыли, что таланты редки. Вы хороший, но °быкновенный музыкант — запомните это и не забирайте лишнего в голову.
Так, в одну минуту он опустил ее с небес на землю, убил Мечту — и Светлана склонила голову.
А через несколько дней, провожая Светлану домой, Роман Становился у освещенного подъезда и, глядя на нее в упор,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СГ\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ сь БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
сказал: «Светлана, я предлагаю вам стать моей женой. Я знаю, за вами ухаживают красивые, сильные парни. Они вам многое обещают. Я некрасив, не силен физически и ничего вам не обещаю. Единственно, в чем могу уверять, — это то, что вы никогда не будете знать нужды. Прежде чем мне отказать, подумайте серьезно о моем предложении...»
И Светлана согласилась.
Свадьбы пышной не было. Был скромный вечер на квартире у Романа. Друзей Светлана не позвала, за исключением двух близких подруг. Родители не пришли — они были против ее брака с Романом. Были незнакомые люди — друзья Романа, его родные и трое музыкантов. Они много пили, ели и, охмелев, говорил Светлане: за Романом не пропадешь.
На душе у Светланы было тоскливо, что-то внутри точило и мучило.
На следующий день после свадьбы Роман заявил, что они должны вместе много работать, готовиться к концертной деятельности. Работа Светлану увлекла, так как занятия в консерватории давно закончились и она не представляла, что будет делать дальше. Роман советовал не спешить устраиваться на работу. «Нужно присмотреться, сориентироваться», — говорил он.
Между тем сам Роман времени даром не терял, он всюду бегал, хлопотал, что-то узнавал. Как-то, придя домой вечером, заявил Светлане, что они должны усиленно готовиться к концерту, который они будут давать совместно, солируя оба.
Но уже при выборе произведений они сразу же разошлись. Ему нравилась легкая западная музыка «для эффекта у молодежи», как он любил выражаться.
Светлану, привыкшую к классической музыке, особенно к музыке Глинки, Мусоргского, этот репертуар раздражал, и она никак не соглашалась. Появилась первая трещина в их отношениях.
С трудом отобрали такое, с чем согласились оба, хотя, конечно, ей пришлось уступать больше.
Но ничего хорошего из этого начинания не получилось. Роман не смог подготовиться для сольного выступления, а аккомпанировать он не хотел, да и не мог. Он так играл, что полностью заглушал скрипку. Тогда он решил организовать свой не то оркестр, не то джаз под названием «Аэлита» с электрогитарой и другими атрибутами современной джазовой музыки*
Светлане отводилась довольно скромная роль, причем произведения, которые она вынуждена была играть, ничего общего не имели с теми, которые она изучала в консерваторий и к чему лежала ее душа.


Промучившись какое-то время, она заявила решительный протест, сказав, что такую музыку она не признает.
«Я мечтала о настоящей, большой музыке, а здесь...»
Роман взорвался:
«Я тоже мечтал, что буду иметь жену — настоящую музыкантшу, а получил недоучку, которая не прошла даже отборочную комиссию на конкурсе, а воображала из себя чуть ли не гения!..»
Это уже было оскорбление. Светлана решила порвать с Романом, но как это сделать? К тому времени у нее родился мальчик — вылитый отец. Большая, обставленная дорогой мебелью квартира, была машина, дача... Наконец, домработница. В сущности, Роман выполнил, что обещал, — создал для нее роскошные условия жизни. Ничего другого он ей не обещал. Так в чем же она его винит? Музыка не та? Так ведь и музыку он выбирает для той же цели — обогащения.
И Светлана смирилась. Правда, ей не удалось заглушить тоску по высокой, настоящей музыке. С завистью смотрела она на Диму, который в материальном отношении жил скромно, но который шел и шел вперед в овладении русской и зарубежной классикой. Уже после ее свадьбы они, встретившись, поговорили и разошлись чужими. Дмитрий не простил ей предательства.
Иногда, в минуты отчаяния, когда она окончательно убеждалась, что пропадают ее способности, погибает ее музыка, ей хотелось все бросить и уйти. Но... удобства жизни, накопленные ценности держали, с горечью признавалась себе, что победить себя не умеет. Но и музыку Романа не приняла. Однажды, после очередного скандала, бросила джаз и определилась преподавателем в музыкальную школу. «Я хоть другим передам свою любовь к большой музыке», — утешала себя.
История невеселая, но, как мне кажется, в тех или иных вариациях довольно часто повторяющаяся в нашей жизни. В погоне за быстрым успехом, за удобствами быта гибнут не только таланты, но нередко и сами души — все самые светлые порывы сердца.
Обе истории очень характерны для молодого переходного возраста. Как Миша, так и Светлана находились во власти охватившего их энтузиазма, творческого порыва, который, за- владев человеком, не только отвлекает от всяких мелких дел, По нередко выносит человека к вершинам его специальности. Но примерно в это же время — то есть в возрасте 16—18 лет — Происходит созревание организма и значительная перестройка не только физического состояния, но и психики юноши
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА OV БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
(и девушки, конечно). Этот период является периодом переломным и во многом определяет те пути, по которым пойдет дальнейшее развитие молодого человека.
На его пути появляются соблазны, которые раньше его не трогали. В это-то время со стороны учителей и родителей должно быть проявлено максимум настойчивости и такта, чтобы помочь молодому человеку развить в себе внутренние тормоза, отвлечь свое внимание от чувственной сферы до полного созревания организма. Иначе энергия, истраченная на любовные переживания, будет отнята от мышц, от мозга и связанной с ним высшей нервной деятельности. Чем лучше формируется кора головного мозга, а вместе с ней внутренние, продиктованные разумом тормоза, тем легче будет юноше овладеть дальнейшим развитием своих чувств и направлять их по разумному руслу.
Можно считать установленным, что чем развитее интеллект, тем крепче его внутренние тормоза.
Для этого всей системой воспитания необходимо создать возможность для разрядки любовной энергии и превращения ее в творческую.
У Миши была большая опасность того, что захватившее его чувство направит всю творческую энергию, все мозговые силы на любовь, поставив под угрозу не только учебу, но и сами способности. Раннее увлечение любовными похождениями тем и опасно, что оно может отнять мозговую энергию от полезного дела и не даст молодому организму возможности накопить необходимый для жизни умственный багаж — больше того, может привести к антисоциальным поступкам.
Развитой интеллект, а вместе с ним и развитые внутренние тормоза позволяют молодому человеку переключить энергию, скрытую в различных влечениях, желаниях, на другие жизненные потребности, более важные с точки зрения иерархии человеческих ценностей.
Почти каждое более или менее серьезное достижение в любой области человеческой деятельности связано с необходимостью ограничения потребностей в сфере влечений и страстей в пользу развития духовных ценностей или ради достижения поставленной цели.
Так, например, спортсмены, которые стремятся добиться высоких результатов, отказываются от удовлетворения некоторых желаний и влечений.
Подобным же образом сублимируют свою энергию ученые, работающие над важными проблемами. Эти проблемы поглощают деятельных людей до такой степени, что работа становится для них самым важным в жизни, и ради нее они


ограничивают, а иногда и отказываются от удовлетворения на какой-то период времени других потребностей.
Таким образом, задача воспитания и самовоспитания заключается в том, чтобы энергию нерастраченных чувств направлять.
Это значит, что энергия молодых людей, стремящихся иметь свою семью, но не могущих это осуществить, может быть с успехом переключена на учебу, на творческую работу, на спортивные игры, на физический труд.
Прежде всего надо знать, что половое воздержание безвредно и что природа разумно заботится о том, чтобы накопившаяся излишняя энергия нашла себе выход. У юношей, у которых организм переполняется любовной энергией, не находящей выхода, возникают сновидения, во время которых они переживают любовный экстаз. Являясь заменой любви, эти сновидения облегчают возможность одинокой жизни. Будучи безвредными, они не должны смущать или служить источником сомнений и угрызений совести, ибо это не зависит от сознания человека и регулируется природой.
Самым важным отвлекающим фактором при этом является труд, особенно любимый. Наибольшее удовлетворение и счастье в жизни познает тот, кто сумеет воспитать в себе трудолюбие и деловитость. Труд — это стимул и источник жизни и прогресса, без которого человек не может идти вперед.
Труд необходим для душевного здоровья человека так же, как чистый воздух для его физического состояния.
Это высшее, доступное человеку на земле и достойное его счастье. Самое большое богатство, которое можно получить в наследство, — это трудолюбие. Оно дает возможность человеку создавать то, что другому, лишенному этого качества, недоступно.
Трудолюбие легко позволяет переключать все виды энергии на творчество.
Для отвлечения юноши от раннего увлечения любовными чувствами, тормозящими и часто убивающими его способности, важно с юношеских лет развивать в нем деловитость, приучать все делать быстро, точно и в любых условиях.
В нашей семье, например, не было специального места для занятий. Мы готовили уроки где только можно, часто в суто- л°ке и суете быта. Это приучило меня заниматься творческим тРУДом в любых условиях.
Мы приучены были также все делать быстро. У нас в семье Не было слова «сходи», а только «сбегай». И шагом пойти выполнить распоряжение у нас было невозможно. Такая привыч¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА <3\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ка все делать быстро и точно впоследствии очень пригодилась мне в жизни.
В молодости всем нам кажется, что у нас впереди уйма времени, которого хватит и на работу, и на безделье.
Это глубокое заблуждение, в котором люди очень скоро начинают раскаиваться. Но потерянного времени уже не вернешь. Поэтому блажен тот, кто вовремя оценил это богатство и всю жизнь относился к нему бережно. Как правило, такой человек успевал сделать в своей жизни что-то полезное, за что ему были благодарны современники и даже потомки. В Англии есть поговорка: «Береги пенсы, а фунты сами о себе побеспокоятся». Эту поговорку лучше переделать, говоря: «Береги минуты, а часы сами о себе побеспокоятся».
Некоторые люди, в том числе и молодые, после обеда, развалясь в кресле и позевывая, убеждают себя, что сейчас у них нет времени заняться чем-то серьезным; будет больше времени, они и «возьмутся за ум». Такие рассуждения — величайшее препятствие на пути к знаниям и ко всякому большому делу.
Точно так же многие не занимаются ничем серьезным потому, что у них «нет соответствующих условий».
Как-то мы пришли к одному молодому инженеру, который живет с женой и ребенком в хорошо обставленной, со всеми удобствами двухкомнатной квартире. На вопрос, занимается ли он научной работой, он с искренним удивлением сказал: «Что вы, а где заниматься? Ни места, ни условий для работы у меня нет». Я подумал о том, как в наше время, да и позднее аспиранты и молодые специалисты частенько в одной комнате, со многими детьми с успехом занимались серьезной научной работой. Да и сам я, помню, будучи в аспирантуре, жил с тремя детьми в двух небольших комнатах без всяких удобств. Это не помешало мне досрочно почти на коленях написать диссертацию и защитить ее.
Быть деловитым — это значит беречь не только свое, но и чужое время. А это требует быть точным и при посещении собраний или заседаний. Отсутствие такой деловитости и аккуратности со стороны отдельных людей приводит к тому, что другие, поистине деловые и аккуратные люди, теряют много времени на ожидание неделовых людей.
Надо приучать себя смолоду быть быстрым и прилежным во всех, даже незначительных, делах, не откладывать на завтра, что можно сделать сегодня. Надо преследовать свою цель упорно и неутомимо, и пусть всякая новая трудность или даже неудача не только не лишает тебя мужества, но, напротив, еще больше воодушевляет.


Один из моих друзей рассказывает: если неудача меня постигает, я тотчас же сжимаюсь, силы во мне прибавляются, я начинаю работать с остервенением. В такое время делаю в два-три раза больше, чем в обычное.
Известно, что человеку настойчивому удается очень многое из того, что другому достичь не представляется возможным.
Деловой человек никогда не будет много говорить, особенно пустых (хотя бы и так называемых красивых и громких) слов. Выступления такого человека, как правило, коротки, деловиты, конкретны. Если ему нечего сказать, он будет молчать, а не выступит только ради того, чтобы «что-нибудь да сказать».
Быть деловым — это значит читать много, быстро и уметь улавливать главное. Очень важно не тратить времени на чтение пустой и ненужной литературы. Надо научиться распознавать и читать только умные книги. Имеются в виду не только научные, но и художественные, которые написаны с умом и приносят пользу.
А. С. Пушкин писал: «Чтение — вот лучшее учение... Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная».
Заметьте: «великого», а не рядового, ординарного.
Если каждому деловому человеку ясно, что не стоит вести и слушать пустые разговоры, то уж читать пустые книги и подавно.
«Если позволительно смеяться над пустыми людьми, то, вероятно, позволительно смеяться и над пустыми книгами... Если позволительно говорить: “Не стоит вести и слушать пустых разговоров”, то, вероятно, позволительно и говорить: Не стоит писать и читать пустых книг”», — учил Н. Г. Чернышевский.
С. Вавилов добавлял: «Необходимо всеми мерами избавлять человечество от чтения плохих, ненужных книг».
«Дурные книги могут так же испортить нас, как и дурные товарищи» (Г. Филдинг).
«Дурная книга сообщает превратные понятия и делает невежду еще невежественнее» (В. Белинский).
Читать полезные и не читать пустые книги, концентрировать свою энергию на том, что скорее всего приближает вас к Цели, — это тоже своего рода сублимация жизненных ресурсов и энергии, это тоже деловитость.
Я, конечно, не хочу сказать, что все время надо заниматься только делом. Необходимо занятия чередовать с развлечениями, которые не только не мешают делу, но, наоборот, помогают ему.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ ON БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Человек, энергично поработавший день, получит гораздо больше удовлетворения вечером, наслаждаясь отдыхом и приятной компанией, чем тот, который весь день бездействовал. Более того, человек, который целый день занимался наукой или каким-либо другим любимым делом, окажется более чутким к красоте природы, к остроумному слову или хорошей игре, чем тот, кто целый день бездельничал.
Вся психология праздного человека характеризуется равнодушием и инертностью, и его удовольствия столь же вялы, сколь и беспомощны все его дела.
Надо только иметь в виду, что деловитость, даже в удовольствиях, проявляется с достоинством. Человек, полюбив, может во многом измениться. У него может закружиться голова, но человеческое достоинство, порядочность, честность во всем он сохранит всегда. Если же он, получая удовольствие, опустится до положения животного, то он опозорится, ибо рядом с наслаждением часто стоит бесчестье, и достойный человек не перешагнет недозволенной границы.
Важной составной частью деловитости является целеустремленность.
Каждый разумный человек ставит перед собой конкретную задачу, более важную, чем просто пить и есть. Он хочет приносить пользу своему народу, Родине, и в этом, если возможно, так или иначе находит удовлетворение.
Глава X 1
Алла Петровна Елисеева, передавая свой разговор с Ириной мамой, с горечью сетовала на то, что нередко приходится слышать разговоры о безнравственном поведении артистов.
— Мне кажется, — говорила она, — в неправильном представлении некоторых наивных зрителей о нашей жизни в значительной степени виноваты те режиссеры, которые в своей работе часто склоняются к примитивному натурализму, а от него легко скатываются к пошлости. Вы бы знали, как часто артисты спорят с режиссерами. И чем талантливее актер, тем чаще он противится вульгарщине. Что же касается красивой и чистой любви, то мне кажется, что и в нашей актерской среде она встречается не реже, чем у других. Да вот, если хотите, я вам расскажу одну историю.


В одной из комнат общежития театрального института жили четыре студентки. Приехали они из разных городов, но всех их объединяла любовь к искусству. Это было в начале пятидесятых годов. Время трудное, голодное. Стипендия маленькая, но все четверо учились самозабвенно, и веселые, жизнерадостные девушки жили одной дружной семьей.
Студенты часто заглядывали к ним — в их комнате всегда было много гостей.
Среди ребят, приходивших к ним, Петя Ржанов всем девушкам особенно нравился. Он лучше всех учился на курсе. Красивый и статный юноша, Петя был на редкость скромен и застенчив. Бывало, просидит вечер, и никто его не заметит — сидит в уголке с девушкой, помогает ей в занятиях. И никого из девушек не отличал своим вниманием. Единственное, что они заметили: Петя никогда не подходил к Поле Абросимовой —девушке с красивыми темными волосами, заплетенными в толстую тугую косу. Поля относилась к Пете равнодушно, училась она хорошо, в помощи не нуждалась.
Скоро девушки узнали, что Поля выходит замуж. Все радовались предстоящему событию, помогали подруге готовиться к свадьбе. Петя в эти дни реже заходил в комнату, был рассеян, весь как-то сник, осунулся, но эту перемену в нем никто не заметил, а кто и обратил на нее внимание, не придал ей значения.
После свадьбы Поля ушла жить к мужу. Изредка она навещала подруг, но визиты ее были все реже и реже.
Несколько месяцев Поля упивалась своим счастьем. Молодой муж не уставал говорить ей о своей любви, и она платила ему таким же чувством. Весной они в разных группах уезжали на практику. Ей казалось, что она эти два месяца разлуки не переживет. Муж твердил о том же.
Получилось так, что в одной группе с ним поехала лучшая подруга Полины, и Поля, утешая мужа, говорила, что с ее подругой ему будет не так скучно, как ей, уезжающей без знакомых.
Осенью Полина узнала, что муж ей изменил с той подругой. Не говоря ни слова, она взяла свои пожитки и ушла в общежитие.
Потрясенная двойной изменой, она теперь считала, что всякая личная жизнь для нее кончена — отныне она всю себя посвятит театру.
А Петя по-прежнему приходил к девушкам, помогал им готовиться к экзаменам, зачетам, слушал магнитофонные записи. И, как всегда, был со всеми ровен, никого не выделял, ни па кого не засматривался. Однако девушки стали замечать, что
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СХ\ БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Петя побледнели похудел. Он производил впечатление не то больного, не то истощенного человека. Но и в этом не видели ничего необычного. Время тяжелое, голодное. Работали же все много. Учителя, влюбленные в свой театр, часто до поздней ночи занимались со студентами.
Однажды Петя вошел в комнату девушек какой-то страннорешительной походкой. Глаза его смотрели вперед и, казалось, ничего не видели. Узнав, что Поля в числе других девушек находится в прачечной при общежитии, он, не говоря ни слова, направился туда, решительно подошел к Поли, сказав: «Поля, я тебя люблю», упал на пол без сознания. Девушки принесли его к себе в комнату и вызвали врача. Врач признал: тяжелое нервное и физическое истощение. И предложил доставить юношу в больницу. Но нет. Девушки не хотели его отдавать в больницу. «Мы его сами выходим», — заявили они врачу.
Они по очереди дежурили около Пети почти всю зиму. И Поля вместе с ними. Петя поправился, пошел на занятия. Во время болезни он от своего курса не отстал — девушки ему помогали.
Пока Петя был болен, Поля не заговаривала с ним. Когда же он окреп, Поля, оставшись с ним наедине, сказала: «Я получила такой удар от любимого мужчины, что, по-видимому, не в состоянии никого полюбить». Петя спокойно ответил: «Ничего, я подожду». Все девушки переживали за своего любимца. Но, боясь спугнуть зарождавшееся чувство нетактичным вмешательством, молчали. На последнем курсе Поля вышла замуж за Петю. Получив назначение, они вместе уехали на Дальний Восток.
Прошло пятнадцать лет.
На одной из улиц Москвы Настя Смирнова, одна из девушек, живших в комнате с Полей, встретила Петю. Она обрадовалась ему как родному.
«Я знаю: ты пошел в гору, снимаешься в кино, а как Поля?»
«Поля-то? — Глаза Пети засветились любовью. — Да хорошо живет. У нас мальчик. Уже большой. Из-за него на время оставила работу. Но мы не жалеем. Живем небогато, но безбедно, а главное, в мире и согласии».
Настя порывисто обняла Петю и крепко поцеловала. «Спасибо тебе за любовь твою».
— Вот ведь... как умеют любить артисты, — заключила свои рассказ Алла Петровна.
Я же мог бы добавить, что пример не менее красивой и проданной любви являет собою и сама чета Елисеевых. Алла Петровна и Олег Николаевич встретились студентами. Несколько лет они крепко дружили — так, что их редко видели


в одиночку. И эти годы студенческой дружбы, длинные вечера в кругу начинающих свой путь артистов, мечты о будущей жизни и работе были для них незабываемыми днями юности, светлой дружбы и любви. Перед окончанием института они поженились и уехали в один из периферийных городов. Затем их пригласили в Ленинград. Он стал работать на киностудии, она — в театре. У них родился сын, его с малых лет приобщили к музыке. Затем родился второй сын, и мать целиком посвятила себя мужу и детям. Во все время их любви и дружбы они не обидели друг друга недоверием или подозрением, и к этому не было никаких оснований. Как я писал, их любовь и дружба не угасли за двадцать лет совместной жизни — наоборот, в отношениях друг к другу появилось больше заботы и нежности. В основе их супружеской жизни лежит готовность бескорыстно действовать на пользу другому, не считаясь с личными интересами, — это-то обстоятельство, на мой взгляд, и создает основу для долгой и прочной любви.
2
Когда придет время, юноша и девушка полюбят друг друга и будут организовывать семью; счастье и крепость ее не в малой степени зависят от того, с каким моральным багажом придут они к ней. Если оба сохранили свою чистоту, если не запятнали себя нечестным или легкомысленным поступком, если они искренне и глубоко полюбили друг друга, если они честны и открыты друг перед другом, у них имеются все предпосылки к тому, чтобы быть счастливыми, чтобы семья приносила им радость и удовлетворенность. Но даже и при этом условии имеются только предпосылки для счастья. А будет ли это счастье, зависит от обоих супругов. Любовь и семья накладывают на них, особенно на мужчину, огромную ответственность.
К любви нельзя относиться легкомысленно. Любовь — это большое чувство, при котором происходит как бы слияние Двух душ, причем ни одна из них не теряет своей свободы, в этом чувстве разумно сливаются влечение и дружба. При этом любовь тем сильнее и крепче и дает больше радости, чем разумнее сочетаются эти два чувства, как в воздухе в разумной пропорции сочетаются кислород и азот, И если те же составные части будут соединены неправильно, какая бы составная Часть ни превалировала, воздуха, настоящего, которым можно Дышать и быть здоровым, не получится. Так и в любви. Если 3Десь будет превалировать физическое влечение, такое чув¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ \1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ство будет приближаться к животному; там, где превалируют дружба и уважение, но нет или слишком мало влечения, там может легко наступить охлаждение и останутся лишь привычки, которые никогда не могут заменить любовь. Точно так же и дружба. Это чувство — очень важная составная часть любви. Но заменить любовь она не может и поэтому не может принести истинного счастья.
Любовь — деликатное и нежное чувство. Тот, кто самонадеянно считает, что «она меня любит, куда она денется!» — тот глубоко ошибается. Чувство легко может угаснуть, а при неправильном поведении супругов — одного или обоих — смениться равнодушием и даже враждебностью. И тому и другому это может причинить не только тяжелые моральные, но и физические страдания.
К нам в клинику поступила Аня С., 26 лет, с резкими болями в пояснице. Рентгеновские снимки крестцово-поясничного отдела позвоночника показали абсолютную норму. Не было ни малейших отклонений в стоянии тел или дужек позвонков, которые бы могли объяснить эту боль. Пригласили невропатолога. Он тщательно обследовал больную и заявил, что вся соматическая нервная система в порядке. У больной оказался выраженный невроз, но никаких причин для болей в пояснице он не нашел. Мы позвали опытного гинеколога. Нам известно, что при неправильном положении тазовых органов, при спайках, при воспалительных процессах могут возникать сильные боли в крестцово-поясничном отделе.
Гинеколог после тщательного обследования больной «никаких отклонений от нормы» не нашел. А между тем боли эту молодую женщину беспокоили, и она очень страдала. Фактически она была почти нетрудоспособна. Вернее, могла все делать, сгибаться и разгибаться, но все это с болями, которые не прекращались и в покое.
Несмотря на то что мы ее обследовали уже почти две недели, использовали все наши диагностические и консультативные возможности, диагноз не был поставлен. Приглашенный очень опытный ортопед-травматолог высказал предположение, что, может быть, здесь имеет место подвывих межпозвоночного диска, — в этом случае стоит пойти на операцию. Мы с этим не согласились. Во-первых, никакой травмы в анамнезе не было, а во-вторых, сама по себе такая операция может стать источником дополнительных болей из-за возникновения спаек. У нас не было никаких оснований думать о подвывихе мениска, и этот диагноз мы также отвергли. Между тем у женщины боли продолжались, а мы не могли понять причины их возникновения. Мало этого. Мы пробовали применить ей


различные виды физиотерапии, но никакого эффекта не достигли.
И как всегда, трудные ситуации с больными не давали мне покоя. Во что бы то ни стало я должен был докопаться до причины болезни.
Как-то вечером я позвал больную в кабинет и попросил рассказать о себе как можно подробнее.
Она мне рассказала, что два года назад она по страстной любви вышла замуж за молодого человека. Она его уже давно знает и глубоко уважает как хорошего, открытого, очень порядочного человека.
— Я уверена, — сказала она, — что он меня любил, когда женился, и продолжает меня любить. Однако, — продолжала она, — я глубоко несчастна, и мне кажется, что я и больна-то потому, что у меня несчастная любовь. У нас общая специальность, мы вместе работаем, у нас одинаковые увлечения и убеждения. Мы можем считаться идеальной парой. Муж, правда, несколько раздражительный человек, но я, понимая его слабость, стараюсь ему уступать, и у нас, как правило, дело до конфликтов не доходит. И все же... И все же я не могу считать, что я счастлива. Более того, я очень, очень несчастна...
И она заплакала.
Я дал ей возможность успокоиться, и она продолжала очень застенчиво, тщательно подбирая деликатные слова:
— Я очень любила его и очень хотела его любви. При виде его, при его прикосновении к руке или щеке я вся трепетала. Мне так хотелось его нежности и ласки... Однако муж совсем не обращал на меня внимания. Ему были безразличны мое состояние и мои ощущения. Он, не сказав мне ни одного ласкового слова, не приласкав меня, отвернувшись к стенке, засыпал. Пробовала я ему незаметно подсовывать популярные книжечки, где сказано, как муж должен проявлять к жене нежность и ласку, как он должен заботиться о том, чтобы она была счастлива вместе с ним.
Прочитав одну-две страницы, он откладывал брошюру в сторону. И все шло по-старому. Как часто я ночами плакала: и тяжко мне, и больно, и злость на него с каждым разом все сильнее разгоралась. А потом стали появляться боли в пояснице. Сначала не резкие, а затем все сильнее и сильнее. Я и грелку приложу, и мази разные раздобуду — ничего не помогает.
Вместе с болью нарастало раздражение, чаще вспыхивали ссоры. Будучи горячим, несдержанным, муж не скупился на оскорбления. У меня стало подниматься кровяное давление. В еще больше злилась на мужа и часто плакала.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 'nJ большая книга хирурга
Я тоже стала раздражительной, и конфликты дома у нас почти не прекращаются.
— Почему же вы не разойдетесь, если жизнь ваша так безрадостна?
— Я часто думала об этом. Но знаете, как ни странно, я все еще люблю его, и как подумаю, что уйду от него, жизнь не мила мне становится.
— Почему же вы не поговорите с ним откровенно, что вы страдаете и отчего?
— Много раз намекала я ему и так и этак. Но он ничего не понимает. А так прямо ему сказать я не в силах.
— Может быть, вы мне разрешите с ним поговорить?
Она обрадовалась.
— Я была бы вам очень благодарна. Я давно думала обратиться к врачу, но тоже стеснялась.
После разговора с больной для нас картина заболевания становилась более или менее ясной. Случаи серьезного заболевания нервной системы и гипертонии как результат неправильной семейной жизни мы наблюдали не раз. Но у этой больной, помимо гипертонии, выявились тяжелые боли в пояснице. Нам известно, что в поясничном отделе спинного мозга заложены соответствующие центры. Возможно, что имевшие место приливы без соответствующих отливов приводили к застойным явлениям в этом отделе спинного мозга и как результат этого — боли, которые не проходили от обычных методов лечения.
Нам известно также, что целый ряд заболеваний может быть в результате неправильной супружеской жизни.
Здоровая и счастливая жизнь в браке определяется многими биологическими, психологическими, экономическими и другими факторами. И от интимной жизни супругов во многом зависит прочность и счастье семьи.
Невозможность нормальной семейной жизни (например, при жизни в одной комнате с уже большими детьми, с родителями) или неумение ее наладить может стать причиной заболевания обоих супругов или стать причиной развода.
Очень отрицательно на совместной жизни сказывается эгоизм супругов. Эгоист способен любить другого человека, но лишь потому, что эта любовь доставляет радость ему, в то время как он совершенно равнодушен к чувствам другой стороны. В интимной жизни эгоизм оборачивается стремлением удовлетворить лишь собственное желание, не считаясь с перо- живаниями супруги. Эгоистический подход в этих вопросах чаще встречается у мужчин, которые или не разбираются в желаниях и особенностях характера своей жены, либо про*


сто не интересуются ими и, подобно супругу Ани С., озабочены лишь удовлетворением собственного желания. Такое отношение очень быстро может привести к вторичной холодности женщины и даже к возникновению у нее физического отвращения к столь равнодушному и эгоистичному мужчине. Физическое отвращение, в свою очередь, сказывается на ее характере, на ее отношении к мужу. Это часто вызывает конфликты в доме и нередко приводит к распаду семьи. Поэтому оба супруга, если они дорожат семьей, любовью и друг другом, должны полностью избавиться от своих эгоистических черт и все взаимоотношения строить на альтруистическом подходе в совместной жизни.
Альтруизм, то есть бескорыстное стремление делать добро людям, имеет исключительно большое значение в браке. По существу, настоящая любовь есть альтруистическая и заключается она в стремлении создать счастье любимому человеку, даже ценой жертв со своей стороны. Сознание того, что любимый человек счастлив, может быть источником глубокого удовлетворения и счастья для любящего. Для того чтобы брак был счастливым, оба супруга должны проявлять альтруизм во всех сторонах семейной жизни. Каждый из супругов должен заботиться не о себе, а о другой стороне, и таким образом обе стороны будут окружены вниманием и лаской при максимальном моральном удовлетворении. Этим повышается общий уровень культуры брака, что положительно сказывается на всех сторонах жизни супругов и на их детях.
Альтруизм особенно необходим в интимной жизни супругов. Каждый из них должен думать и все делать для того, чтобы Доставить счастье, радость и максимальное наслаждение не себе, а своей супруге, и, проявленное с обеих сторон, оно приведет к максимальному удовлетворению супружеской жизни обоих супругов. Особенно мужчина обязан проявить альтруизм в этом вопросе и считать за счастье не свое собственное наслаждение, а ту радость и счастье, которые он доставил супруге.
В древности у народов Востока мужчинам даже предписывалось, прежде чем думать о собственном наслаждении, Добиться максимального наслаждения со стороны супруги. Ь принципе такой точки зрения должен придерживаться в браке каждый мужчина, а сознание счастья, испытываемого женой, приводит к повышению удовлетворения и счастья У самого мужчины.
Для создания гармонической семейной жизни и счастья обоих супругов большое значение имеет взаимная нежность супругов. Чем больше нежности во взаимоотношениях между
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
супругами, тем выше культура их совместной жизни и крепче супружеская связь.
При этом имеется в виду не показная нежность, когда супруги называют друг друга самыми ласкательными, уменьшительными именами, расставаясь на два часа, целуются так громко, что соседям слышно, а на самом деле изменяют один другому на каждому шагу, и, по существу, каждый живет своей жизнью. Говоря о нежности, имеется в виду искренняя нежность, которую человек питает к любимому человеку, и важно, чтобы при взаимоотношениях с ним не прятал ее куда-то, не боялся, что ее кто-нибудь увидит и не поймет, а во всем старался проявить ее тактично, с любовью и заботой.
В нежности нуждается прежде всего женщина, которая лишь в атмосфере чуткости, внимания, заботы и нежности со стороны мужа может обрести нормальные условия для развития и расцвета ее физических и эмоциональных возможностей. Многие женщины заявляют, что именно отсутствие нежности со стороны мужа их больше всего угнетает и лишает их всякого желания и влечения.
При этом мужчина должен помнить, что женщины более впечатлительны и легче ранимы, чем мужчины. Простое повышение голоса или вскользь сказанное резкое слово, на которое мужчина не обращает внимания, надолго оставляет в сердце женщины тяжелый след, и ей необходимо длительное время, чтобы избавиться от неприятного переживания. Мужчины не должны этим ни пренебрегать, ни смеяться над этим. Так устроена женщина, и мужчине ее не переделать, а надо принимать ее такой, какая она есть. Так же, как женщина принимает нас, несмотря на то, что многое, может быть, в нас ей кажется недопустимым.
С другой стороны, даже небольшое проявление внимания, какой-нибудь мелкий подарок, говорящий о том, что муж ду- мает о ней, может надолго привести женщину в хорошее настроение и доставить ей радость. Некоторые мужчины специально настраивают себя на равнодушно-безразличный тон из тех соображений, что якобы внешнее проявление чувств свидетельствует о слабости, что оно подрывает его авторитет и делает смешным. Нет ничего более ошибочного и вредного для культуры совместной супружеской жизни, чем такое мнение, так же как опасение женщин, что нежное отношение к мужу вредит ее человеческому достоинству.
Надо сказать, что в жизни все обстоит как раз наоборот. Если муж после первых дней женитьбы и любовных ласк пе; рестает проявлять нежность и внимание к жене, то он сразу же ставит под угрозу их совместную жизнь. Женщина очень


болезненно к этому относится, считает, что муж ее уже охладел к ней, может быть, даже разлюбил. Она чувствует себя одинокой и покинутой. Будучи обиженной его равнодушием, она сама перестает быть нежной, не реагирует на его желания, старается его как-то уколоть, обидеть. Если муж, не поняв жены, начнет реагировать на ее поведение резко и жестко, будет грубо предъявлять свои супружеские права, не стремясь добиться ее расположения и нежности, — конфликт неизбежен, а он может привести к разрыву.
Поэтому в супружеской жизни нежность, забота и внимание должны быть постоянными спутниками обоих супругов. Надо до минимума ограничить вспыльчивость, полностью исключить из взаимоотношений жесткость или приступы гнева. Эти моменты, даже мимолетные, наносят, особенно женщине, глубокую эмоциональную травму, загладить которую потребуется много времени.
Это надо помнить обоим супругам именно в наше время, когда у каждого на работе немало травмирующих психику моментов. Они оба приходят домой, что называется, накаленные, на пределе. И достаточно проявить какую-нибудь бестактность или просто невнимание, как возникает почва для конфликта. Повторные недоразумения охлаждают чувство, притупляют желания, а это, в свою очередь, вызывает раздражительность и создает условия для новых конфликтов.
У женщины, живущей в постоянном страхе перед новыми скандалами, еще не успевшей забыть обиду, нанесенную ранее, всякие попытки мужа к интимным отношениям, особенно если они проявляются недостаточно деликатно, могут довольно рано вызвать физическое отвращение к нему... Глубоко ошибочно мнение некоторых мужчин, что любые недоразумения можно уладить, «приласкав жену». Врачебный опыт и откровенные признания женщин говорят, что заранее не подготовленная всем строем отношений женщина может испытывать °т внезапно вспыхнувшей нежности мужа еще большую к нему неприязнь. Всякого рода грубость, нежелание считаться с эмоциями жены, подобно мужу Ани С., не только приводят к тяжелым расстройствам в здоровье женщины, но и глушат всякую любовь, вызывая чувство досады и отвращения.
Точно так же и женщина в ласках должна быть особенно нежна к мужу. Рассуждения о том, что проявление нежности г°ворит о якобы легкомыслии, что в это время она должна быть холодна и сдержанна, ни на чем не основаны и приносят Несомненный вред супружеским отношениям.
Необходимо помнить, что все то, что встречается повседневно, может притупиться и постепенно смениться при¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ \j БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
вычкой. В любви и браке это очень опасная вещь, и поэтому оба супруга должны все время думать о том, чтобы нравиться своему мужу или жене. Очень плохо делают те супруги, которые вскоре же после свадьбы считают возможным при жене оставаться небритым, неопрятно одетым. Это очень скользкий путь, ведущий к охлаждению. Особенно женщина должна быть в тонусе, чтобы муж всегда ее видел интересной, красивой, жизнерадостной. Надо, чтобы муж, взглянув на свою занятую чем-то жену, невольно каждый раз любовался ею и думал о том, что бы сделать, чтобы она с еще большим желанием стремилась быть с ним нежной и ласковой. Нельзя мириться с тем, чтобы у супругов рано наступила привычка и спокойствие. Это обязательно приведет или к разрыву, или такому охлаждению, что жизнь вдвоем им будет неинтересной.
Для поддержания красивых супружеских отношений очень важно, чтобы между мужем и женой была полная откровенность, основанная на взаимном доверии. Когда появляются у каждого из них «свои» «маленькие» секреты — это уже начало к охлаждению. Лучше выдержать какой-то неприятный разговор, а потом примириться, чем все время держать что- то про себя, чтобы, не дай бог, жена или муж не узнали бы. Отсутствие доверия или искренности обедняют супружескую жизнь и делают ее малопривлекательной.
Доверие между супругами возможно только тогда, когда каждый будет уверен, что он не встретит насмешки, осуждения или тем более грубости и оскорблений. Случись так, и это навсегда закроет двери к откровенным разговорам. Особенно важны доверие и откровенность между мужем и женой, когда речь идет об их интимной жизни. Аня С. тяжело страдала от эгоизма своего мужа. Ей очень хотелось подсказать мужу, как он должен себя вести, чтобы и она была счастлива. Но она постеснялась быть до конца откровенной с ним, не могла доверчиво ему все рассказать как своему самому близкому и дорогому другу. По-видимому, она не была уверена, что он ее откровенность поймет правильно, она опасалась, что встретит насмешку, непонимание, а то и грубость. Или же он начнет ей читать мораль, что в этом вопросе действует не меньше, чем грубость. А между тем если бы такая доверительность и откровенность была бы между Аней С. и ее супругом, которые вообще-то оба были хорошими людьми и любили друг друга» то Аня не страдала бы так тяжело два года ее супружеской жизни и не заболела бы.
Во всяком случае после нашего разговора с мужем Ани отношения у них изменились. А разговор-то наш с ним был очень простой. Вызвав его к себе, я сказал ему, чтобы он в супруэке-


ской жизни думал не о себе, а о супруге, а она в свою очередь будет думать о нем, а не наоборот, когда каждый думает только о себе. В последнем случае это будет эгоизм, который неизбежно приведет к распаду семьи. Забота же о другом укрепляет семью. Я спросил его:
— Вы счастливы с супругой?
Он ответил:
— Да, конечно.
— А ваша супруга?
— Я не сомневаюсь, что и она счастлива.
— А вы ее хоть раз спросили об этом?
— Зачем спрашивать? Это и так видно — она не спорит со мной, не ругается.
— А в интимной жизни у вас все благополучно?
— Да, конечно.
— А у вашей супруги?
— А я ее никогда не спрашивал, но думаю, что тоже.
— А вы хоть раз интересовались или побеспокоились, чтобы она была счастлива?
— А раз я счастлив, то и она должна быть счастлива.
— Это рассуждения настоящего эгоиста. Вы как мужчина и любящий муж должны были отвечать как раз наоборот: я счастлив потому, что счастлива жена. А вы ее об этом ни разу не спросили и ни разу не поинтересовались, есть ли У нее желание и счастлива ли она от ваших ласк? А это и есть эгоизм, который в брачной жизни ведет к распаду семьи, а в ряде случаев — к болезни жены, как это случилось с вашей супругой.
— Так в ее болезни, выходит, я виноват?
— Только вы, и никто другой. Своим эгоизмом, полнейшим невниманием к чувствам и настроениям жены, полным отсутствием желания и каких-либо попыток сделать так, чтобы она была счастлива в семейной жизни, вы привели к тому, что она всерьез заболела, и в течение всех лет замужества она не только не была счастлива, но все время страдала, хотя и любила и продолжает любить вас.
— Что же я должен был делать?
— Прежде всего не быть эгоистом, не думать о себе, а только ° супруге, как думает она о вас. И считать себя счастливым, только видя счастье и радость жены, а для этого во всех вопросах, в том числе и в интимной жизни, заботиться только о ней. Только в этом вы как настоящий мужчина познаете счастье семейной жизни и будете цементировать свою семью, а не разрушать ее, как это делает неизбежно каждый эгоист.
— Почему же она мне ничего не говорила?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— А вы ее не спрашивали никогда, потому что никогда этим не интересовались. Вам было хорошо, а о ней вы не думали. Пусть будет счастлива тем, что вам доставляет удовольствие.
Если говорить откровенно, то чаще всего именно своим эгоизмом мужчина разрушает свою семью или приводит к тому, что семья значится формально, а каждый из супругов живет своей самостоятельной жизнью. Зачем вам нужно было, чтобы жена вам сказала, что у нее не все благополучно? Разве вы не понимаете, что это слишком деликатный вопрос? Это мужчине-то трудно сказать, а женщине с ее природной застенчивостью — просто невозможно. А косвенно она вам на это намекала, давала даже читать брошюры, но вы от всего этого отмахивались.
Да, кстати, советую вам внимательно прочитать те брошюры, которые вам давала жена. В них, если они написаны умным врачом, можно узнать много такого, что важно знать обоим супругам.
Месяца через три мы вызвали Аню С. для контроля. Она сообщила, что все боли в пояснице у нее исчезли. С мужем живут в любви и согласии. «Мужа как подменили. Он сейчас так внимателен, заботлив и нежен, что я боюсь остаться у него в долгу, хотя и стараюсь не отстать от него».
Конечно, прочность семьи и счастье супругов зависят не только от интимной стороны их жизни. Она очень важна, но, как я говорил и ранее, она одна, какое бы удовлетворение ни приносила даже обоим супругам, не может дать истинного, большого и прочного счастья. Последнее возможно только при сочетании удовлетворения от физической близости с душевным расположением. Только та любовь будет прочна, которая покоится на взаимном доверии, уважении и дружбе и приносит полное удовлетворение в интимной жизни. Общность интересов, взаимная любовь и уважение не менее важны для прочности брака и счастья семьи. Более того, счастье, испытываемое супругами, в значительной мере зависит от эмоционального союза двух людей. Поэтому интимную жизнь нельзя принимать как единственный фактор во всей совокупности супружеской жизни. Он действительно важен, как один из основных, но лишь в сочетании с психологическим фактором он обеспечивает гармонию в супружеских отношениях.
Важная роль здесь принадлежит личной культуре супрУ' гов, а также умению выработать у себя сильные психические и моральные тормоза, которые помогают одному примириться с некоторыми недостатками другого.


Для нормальной супружеской жизни большое значение имеет чувство взаимного уважения, доверия и понимания, усиленное чувством любви и искренней дружбы.
Большое значение для интимной жизни имеют чувства, которыми руководствуется человек в обществе, ибо они находят отражение и в супружеской жизни.
Человек с хорошо развитым чувством уважения к людям и ответственности перед ними таким же проявит себя и в личной жизни.
Если же перед нами человек безответственный, равнодушный к чужим страданиям, нечестный и легкомысленный в общественных делах, он таким же окажется и в личной жизни.
Любовь должна быть основным фактором, объединяющим в браке двух людей. Там, где не соблюдено это правило, не будет почвы для последующего полноценного развития личности обоих супругов. Любая женитьба или замужество «на деньгах», «на квартире» со временем обязательно приведет к семейной катастрофе.
С другой стороны, выбор супруга, основанный только на интимной стороне взаимоотношений, тоже предвещает мало хорошего, поскольку такой брак не обеспечивает ни мужу, ни жене возможности выхода за рамки одиночества, не способствует развитию собственного «я». При таких браках супруги быстро наскучивают друг другу, и общность их расстраивается. Супруги, прожив несколько лет, вдруг осознают, что они совсем чужие.
При браке имеет значение и интеллектуальный уровень супругов. Слишком большая разница нередко плохо сказывается на семейной жизни и часто приводит к разрывам.
Но основное для прочности брака — это искренняя любовь и дружба. Это взаимопонимание и снисходительность друг к Другу, умелое, тактичное поведение в различных ситуациях супружеской жизни. Взаимопонимание позволит каждому из супругов высоко ценить достоинство другого и терпимо относиться к недостаткам.
Мужчина в особенности должен беречь и охранять любовь и уважение к жене, борясь со всякими проявлениями собственного эгоизма. Он должен как рыцарь несколько идеализиро- вать жену, всегда держать ее на пьедестале.
Когда я молодым врачом работал в Грузии, там от кого- то, то ли от местного учителя, то ли от фельдшера, слышал Небольшое стихотворение, в котором, может быть, не было большого поэтического мастерства, но заключалась извечная мУДрость народов всех наций и всех времен:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Я спросил на вершине,
Поросшей кизилом:
«Что мужского достоинства Служит мерилом?»
«Отношение к женщине», —
Молвило небо в ответ.
«Чем измерить, — спросил я У древней былины, —
Настоящее мужество В сердце мужчины?»
«Отношением к женщине», —
Мне отвечала она.
«Чем любовь измеряется Сердца мужского?» - «Отношением к женщине!» - «Нету мерила такого!» - Возразили служители Мер и весов.
Чувство любви и нежности, которое испытывает мужчина к невесте, к жене, — это чувство красивое, оно облагораживает и самого мужчину, делает его лучше. Не надо ни упрощать этого чувства, ни растрачивать по мелочам — наоборот, тщательно оберегать, лелеять, поддерживать. Утраченное не вернешь, а сохранить можно на всю жизнь.
Не делайте ничего такого, чтобы жена, женщина была как бы в подчиненном положении. Делайте так, чтобы она была как бы выше вас. Этого мужчина бояться не должен. Как не должен стремиться подчинить ее своей воле. Там, где один подчиняет другого, там быстро кончается любовь как с той, так и с другой стороны.
Женщина, жена, невеста в первое время, пока еще порыв любви не притупился, никогда не должна забывать, что она сильна не столько своей любовью, сколько умением поддерживать любовь мужа. Но не уступками его слабостям или порокам, а только настойчивой борьбой за свое достоинство, за честь и достоинство мужа. Здесь никакой порыв любви не должен ослаблять требовательность.
Например, жених курит, а она хочет, чтобы он бросил. Этого надо добиться, пока он жених, и этим будет проверяться его любовь. Мужчина ради любимой женщины пойдет на любые жертвы, тем более на такую, которая направлена ему же на пользу. Но он слаб и просит ему уступить. «Я брошу постепенно, — говорит он, — вот увидишь!» И если невеста не добилась своего, то женой она будет уступать все больше и больше.
Все это очень тонкие психологические вещи, и надо бережно относиться и охранять их от всего грубого, наносного.


Положим, муж оскорбил жену, обидел ее. И, попросив извинения, вечером претендует на ласки. Как бы жена сама ни была настроена, она не должна уступать. Иначе грубость, оскорбление, обида закрепятся, они как бы узакониваются. Наоборот, под влиянием нахлынувшего чувства он делается более ласков, нежен, он может, должен (при настойчивости и такте жены) попросить прощения, извиниться. Тогда все недоразумения выясняются, у них обоих возникает друг к другу и благодарность и уважение. Он извинился, а она простила, и их любовь и ласки принесут им не горечь, а чувство радости и счастья, укрепляющее их любовь.
Особенно женщина должна бороться с пьянством своего мужа, ибо любимая женщина может сделать все. Уступи она в это время, и, если он слабый человек, он будет алкоголиком. Когда я вижу, что молодая женщина или девушка ведет под руку совершенно пьяного человека, при этом улыбаясь или заигрывая с ним, я с горечью думаю о том, как непростительно легкомысленно ведет себя она.
Если он позволил себе напиться при молодой жене или невесте, это должно рассматриваться как серьезное событие. Ни о каком смехе, ни о каких поблажках здесь не может быть и речи. Не положи жена этому конец, и перед ней открывается судьба жены алкоголика.
Женщина должна постоянно заботиться о том, чтобы она была любима. Это искусство, которому женщина должна научиться, ибо оно не так часто бывает врожденным. А там, где любовь, там и влияние. Ни на какие уступки, особенно в интимной жизни, жена не должна соглашаться. И уж, конечно, нельзя позволить мужу ударить себя. Женщина должна помнить, что, если она простит хоть один удар, она будет бита постоянно. И пусть она себя не утешает мыслью, что она ответила добром на зло и этим его перестроит. Нет! Хулигана этим не перевоспитаешь. Тут нужны самые решительные меры, вплоть до развода. Иначе семья все равно распадется, но женщина будет бита неоднократно.
3
Зашла ко мне как-то Таня. Я ей обрадовался. Мы редко с ней встречались, а после того как Юрий перешел от меня в Другое учреждение, Таня и совсем о себе не напоминала. Пожив некоторое время одна, без Юрия, она потом уступила Просьбам Юрия и вновь соединила с ним жизнь.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— После ухода из вашей клиники, — рассказала она, — Юрий попал в сложную ситуацию. Его новый руководитель, зная, как вел себя Юрий у вас, всем говорил:
«Если он так поступил с первым своим учителем, он так же поступит и со мной».
Вначале новый руководитель понизил Юрия в должности, а затем и совсем удалил от себя.
Спесь с Юрия слетела. Он стал внимательнее ко мне, стал больше заниматься дочкой.
— Ну, а вы сами как к нему относитесь?
— Я устала от одинокой жизни, решила терпимее относиться к его характеру. Жизнь наша стала налаживаться. Юрий знал, — продолжала она, — что у меня большая дружба с Ры- левыми, слышал, что за мной ухаживал один инженер, и потому ревниво относился к нашим отношениям с Рылевыми, которые меня познакомили с инженером. Но я работала в лаборатории, находившейся в ведении Рылева.
Как-то я с разрешения Юрия устроила вечеринку у себя дома. Пришли Юрий и Галя Рылевы, пришло еще несколько инженеров. Некоторые с женами, некоторые одинокие. Среди них был и тот... инженер, старший научный сотрудник, интересный, умный, эрудированный человек.
Получилось так, что он сел со мной рядом и красиво, тактично ухаживал за мной.
С этого вечера Юрий терроризировал меня, говоря всякие гадости в адрес инженера. Спустя полгода я решила опять пригласить своих сослуживцев на мой день рождения. Муж предупредил: «Не вздумай пригласить инженера». Но как же я могла его обделить вниманием, тем более что он был другом Рылевых? Не пригласив его, я обидела бы людей, дружбой которых я очень дорожу.
Когда Юрий увидел этого инженера, он помрачнел и весь вечер не отходил от меня, не давая мне возможности не только с ним, но и ни с кем другим танцевать. Он ходил за мной на кухню, а когда я возвращалась к гостям, садился около меня. Несколько раз оборвал меня, заметив, что я посмотрела в сторону инженера.
Словом, он этот вечер превратил в сплошное издевательство надо мной. Мне было стыдно за своего мужа и неудобно перед гостями. И я вздохнула с облегчением, когда гости ушли.
Однако мои мучения только начинались. Муж изводил меня своей ревностью. Целый день звонил на работу, справлялся, на месте ли я. Отлучусь куда-нибудь — и тут же упреки, скандалы с приступами ревности. Сумочку мою проверяет, в карманах


шарит — все ищет письма от любовника. Он, как сыщик, следит за мной. И очень часто, выходя от знакомых или из магазина, я вижу его высокую фигуру, прячущуюся за спины прохожих. Он мучает меня своей ревностью и мучается сам. А между тем нет никаких оснований подозревать меня. Я была верна ему и до замужества и во время совместной жизни. И даже в тот период, когда мы жили отдельно, у меня никого не было.
Я и сейчас очень строго себя держу. Даже не из-за Юрия. Я просто берегу себя. Не хочу пачкать душу легкомысленным поведением. Я бы ушла от Юрия, но мне совестно людей — ведь расходились уж однажды.
Отношение к ревности разное. Многие считают, что это вполне нормальное чувство. Любящий человек может одновременно и доверять, и мучительно ревновать подругу. И с этим можно согласиться. Близость любящих существ требует полной интимности, доверия и целомудрия, а представление о прежней близости любимого существа с кем-нибудь другим нередко вносит разлад в любовное настроение, порождает известное отчуждение. Подобная ревность может быть названа в какой-то мере естественным человеческим чувством. Поэтому-то всякого рода добрачные связи кладут тем больший отпечаток на жизнь и любовные чувства супругов, чем сильнее их любовь; чем дороже им супруг, тем неприятнее и тяжелее воспоминания о его прежних увлечениях. В то же время ревность, в ее некрасивых и часто отвратительных проявлениях, можно рассматривать как противоположность любви, как эгоизм, как наследие животного чувства и варварства. Истоки ревности уходят в те времена, когда все добывалось грубой силой. Ловкость и сила боролись друг с другом, мужчине приходилось ревниво следить за тем, чтобы другой не похитил его любимую хитростью или силой. Отсюда возникали вспышки злобы в моменты приближения соперника. Жестокость, вызванная мужской ревностью, поистине не знает предела. Достаточно сказать о железных поясах с замками, попадающихся и ныне в музеях древностей, поясах, которые средневековые рыцари, отправляясь на войну, надевали своим женам, чтобы успокоить свою ревность. К слову сказать, эти дикие меры, как гласит история, часто не достигали цели. Оскорбленная Жена снимала мерку с ключа и посылала своему другу. Так что Железные замки не в состоянии защитить от измены в такой степени, какую гарантирует глубокое и искреннее чувство любви и уважения к мужу или жене.
Ревность часто превращает брак в ад. Она нередко развивается у мужчин болезненно — до полного помешательства, аУ мужей-пьяниц обнаруживает переходы к душевной болезни.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
При резко выраженных, а тем более патологических проявлениях ревности жизнь женщины превращается в сплошную пытку. Постоянные подозрения, оскорбления, грубости, издевательства, угрозы, обида вплоть до убийства — вот следствие этой отвратительной страсти.
Если же и можно говорить о том, что патологическая ревность — это тоже проявление любви, то любви сугубо эгоистичной, собственнической, скорее животной. Она является ярким свидетельством низкой культуры, отсутствия самовоспитания и внутренних тормозов, чрезмерно развитого эгоизма и себялюбия, слабой воли и полного отсутствия искренней альтруистической любви и уважения к объекту ревности.
Если патологическая ревность у любого человека чаще всего выглядит отвратительно и вызывает неприязненное отношение к ревнивцу, то ревность алкоголика — это нечто ужасное для женщины. Вряд ли есть необходимость приводить примеры из практики. Они встречаются на каждом шагу и объясняются тем, что эти люди очень часто и очень резко страдают от рано появившейся слабости при интимных отношениях. И чем дальше заходит этот процесс, тем резче нарастает склонность к ревности, которая выражается враждебностью алкоголика к собственной жене, подозрениями в неверности.
Это составляет характерный комплекс симптомов алкоголизма, известный в науке как «синдром Отелло».
Из-за ослабления своих потенциальных возможностей алкоголик перестает доверять жене, так как его мучают болезненные подозрения, что жена ищет себе мужа «на стороне».
Юрий Нахватов — человек образованный, у него уже докторская диссертация была подготовлена к защите, но его слабая внутренняя культура стала причиной дикой ревности, которая и привела к разладу семьи.
Что же мог я посоветовать Тане? Если бы Юрий был алкоголиком, эти безобразные проявления ревности были следствием алкоголизма, можно было бы порекомендовать принудительное лечение. Но здесь не было болезни. Была распущенность, полное отсутствие тормозов, эгоизм и чувство собственника.
— Здесь, Таня, только два выхода: или уходить от такого мужа, или сделать все так, чтобы у него не было никаких предлогов для ревности. Возможно, вам стоит уйти с той службы, где вы поневоле встречаетесь с инженером. Постарайтесь, чтобы каждый ваш шаг был на виду у мужа. Может, он успокоится и перестанет вас терроризировать.


— Я тоже так думала. Я даже себе новое место подыскала. Но вот беда: неприязнь к Юрию не покидает меня даже и тогда, когда он спокоен.
— Может, со временем пройдет и это чувство.
— Не знаю. У меня нет желания, чтобы это чувство проходило. Единственное, что меня еще удерживает около него, — это дочь. Из-за нее я и вернулась к Юрию. Но он не способен и на любовь к дочери. Он любит только себя.
Через полгода, а может, и больше Таня пришла ко мне вновь, еще более расстроенная.
— Вы извините меня, что я прихожу к вам только с одними неприятностями.
— Ничего не поделаешь. Такова судьба наша. Когда у людей хорошо, они про нас забывают. А как только у них что случается, бегут к нам. Так мы и живем всю жизнь в атмосфере горя и болезней. Неплохо бы, конечно, чтобы люди о нас вспоминали и когда они здоровы.
— Я вынуждена была уйти с прежней службы, поступила на новую. С тем инженером не встречалась, Рылевых попросила, чтобы они не говорили мне о нем, особенно при муже. Никуда без Юрия не ходила, и в конце концов он успокоился. И с этой стороны у нас все хорошо.
— Тогда в чем же дело?
— Ревность прекратилась, а отношения не наладились. Я не могла преодолеть того чувства неприязни и даже отвращения, которое у меня возникло еще в то время, когда он терзал меня сценами ревности. Я бы ушла от него, да как подумаю о дочери, как представлю, что ей всю жизнь будут говорить, что отца нет, что он ушел или мы от него ушли, так сердце холодеет. Так и продолжала жить.
— А что же еще-то случилось?
— Даже неудобно и говорить. Правда, в вашем отношении ко мне есть что-то такое, что вызывает на откровенность, и я чувствую, что вам можно рассказать то, что никому другому ни при каких обстоятельствах не сказала бы.
— Ну расскажите откровенно, что вас волнует или смущает.
...Я никого не знала до Юрия. Он уже дружил со многими
Женщинами и откровенно мне признался, что у него были Добрачные связи. Я ему все это простила. Но меня крайне возмущало, что, оказавшись сам не так уж чист передо мной, столь безудержно и грубо ревновал меня. Но я думала, что, Может быть, теперь он ведет себя безупречно, и часто была снисходительна, когда он, не считаясь с моим настроением, претендовал на ласки. И вдруг я узнаю, что он часто устраи¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
вает любовные свидания то с одной, то с другой женщиной без разбора.
— Но может быть, это просто наговор на него?
— Нет, я бы не стала так говорить, если б сама не убедилась Я перед своей совестью, перед дочерью хочу оправдаться, поэтому мне нужны факты, а не слухи.
— Именно факты?
— Да, конечно. Он по пути к приятелю забежал к женщине на любовное свидание.
— Да что вы, Таня!..
— Он сам потом хвастливо признался в этом своему другу; а что он был у этой женщины, мне также известно, и это было проверено по телефону.
— Ну и ну! Удивили вы меня с вашим Юрием. Я не был о нем высокого мнения, но никогда не думал, что он пал так низко.
— Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался.
— Он спрашивает, почему вы к нему изменились?
— Я все ему сказала... Думаете, смутился хотя бы? Нисколько! «Подумаешь, — говорит, — для мужчины такая связь меньше значит, чем для женщины поцелуй. Я их, этих женщин, — говорит, — не любил и не полюблю. Я люблю только тебя». Можете себе представить подобный цинизм?
Я, конечно, знал, что многие мужчины, ревностно требуя верности от жены, считают: для мужчины подобные связи незазорны. Но по мере роста культуры таких «умников» становится все меньше, а уж философия Юрия — она просто беспрецедентна по своей наглости. Сам мучает жену ревностью, а себе позволяет такое.
К сожалению, подобный эгоизм и неравноправное отношение к добрачным связям и изменам со стороны мужчины можно встретить и до сих пор.
Одна наша молодая доктор рассказала, что она года за три до окончания института полюбила студента, и они в течение всех этих трех лет любили друг друга, и их любовь и дружба доставляли им много радости. После окончания института они поженились. Так как оба были отличниками, при распределении остались в Ленинграде. Ее родители, обеспеченные люди, приобрели им двухкомнатную кооперативную квартиру» и молодые устроились на хорошую работу по специальности. Казалось бы, жить да радоваться. Муж старше жены на шесть лет. И она хорошо знает, что у него были добрачные связи, и не допытывалась, не упрекала жениха. Видела, что он искренне любит ее, и без колебания вышла за него замуж. Однако конфликт вспыхнул уже в первую брачную ночь. Муж решил, что


его избранница не девушка. На все ее уверения, что она никого не знала до него, говорил ей: «Лжешь!»
Он как врач и культурный человек должен был знать, что анатомические вариации, травмы, несчастные случаи и другие факторы иногда вносят нарушения в природное строение организма, и здесь необходимо верить человеку.
Кроме того, унизительно и безнравственно тиранить свою подругу за ее прежние увлечения, если они даже и были. Тем более, что и сам он не святой.
Муж доктора проявил настоящий психологический садизм: потребовал от жены, чтобы она покаялась в своих грехах. Когда же она его стала уверять, что он у нее первый мужчина, что она сама не понимает причины этого недоразумения, он твердил: «Ты лжешь! Признавайся во всех своих грехах».
Так началась их супружеская жизнь. Он был с нею груб, резок. Прежней внимательности и нежности как не бывало. Конфликт с мужем привел ее в состояние глубокой угнетенности. Она потеряла интерес к жизни, к работе, к домашним делам, часто плакала. У нее действительно никого не было, и она понятия не имеет, почему у нее так получилось. Ей даже приходила в голову мысль признаться в том, чего не было, лишь бы в доме наступили мир и согласие. Но только она была уверена, что мир не наступит, а скандалы приобретут другой характер, быть может, еще более тяжелый. Его постоянные скандалы, обвинения ее в том, чего она не совершила, убивали ее любовь к нему, и она все чаще ловила себя на мысли, что муж становится неприятен.
После того как доктор откровенно все мне рассказала, я попросил разрешения поговорить с ее мужем. Она обрадовалась. Я пригласил его к себе и деликатно разъяснил этот вопрос. Я рассказал, что анатомические особенности бывают очень вариабильны и нередко обычных признаков девственности можно и не обнаружить, хотя девушка и была непорочной. Помимо врожденного отсутствия этих признаков, наблюдаемых не так редко, могут быть различные причины их нарушения травматического и медицинского характера. Манипуляции такого вида, проведенные в детстве, приводят к нарушению природной структуры очень легко и для девушки остаются незаметными.
В ряде стран, например в Индии, Бразилии, нередки случаи полного отсутствия признаков девственности, и объясняется это тем, что матери в этих странах столь энергично подмывают маленьких девочек, что все анатомические признаки оказываются полностью уничтоженными уже в раннем Детстве. Наконец, признаки девственности часто встречаются
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VD БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
в столь рудиментарном состоянии, что не препятствуют брачной жизни.
Кроме того, для культурного человека унизительно и безнравственно так категорически и столь грубо требовать того, чтобы жена не имела добрачной связи, хотя к себе этих требований он не предъявляет. Подобное отношение к женщине всегда унижало ее, а теперь, при полном равенстве, такая постановка вопроса недопустима.
Известно, как тяжело переживали русские девушки в старое время, когда они после брачной ночи должны были перед всеми родными продемонстрировать свою непорочность.
У меня в памяти остался рассказ Наташи Петрушевой, которую я оперировал по поводу гигантской грыжи живота. Она мне рассказала, какое унижение в молодости перенесла она в связи с этим обычаем.
Она была на редкость красивой и развитой девушкой. На работе ли, на вечеринках, Наташа везде выделялась, и все у нее получалось ладно и красиво. С ребятами она держала себя свободно, шутила, смеялась, но ни один из них не посмел сказать про нее что-нибудь вольное. Много было у нее женихов. Но ей никто не нравился, и она заявила родителям: «Будете отдавать против моего желания — из дома убегу, а замуж за нелюбимого не выйду». Совершенно неожиданно полюбила паренька из другой деревни, приехавшего погостить к приятелю на месяц.
По обычаям — сваты, свадьба...
После первой брачной ночи ее отец, суровый и мрачный старик, потребовал, чтобы она вышла к ним и его родным, показала сорочку со следами непорочности.
Не смела она ослушаться своего грозного отца, вышла из спальни, заливаясь слезами стыда и унижения. А вернувшись к себе в комнату, бросилась на кровать и весь день проплакала. Андрей, муж ее, скромный, умный парень, который сам протестовал против этого, никак не мог ее успокоить.
На другой же день попросила, чтобы муж увез ее из родительского дома, где так бесцеремонно отнеслись к ее девичьей стыдливости.
Она рассказывала мне это уже взрослая, имея детей, — и все равно переживала.
Это настолько унизительно и тяжело для девушки, что некоторые женщины, борясь за свое равноправие, требуют, чтобы эти признаки уничтожались хирургическим путем еще в детстве, чтобы женщина, как и мужчина, ни перед кем не отчитывалась.


Обо всем об этом я рассказал цивилизованному ревнивцу. И закончил словами:
— Если не верить человеку, не надо с ним жить, а если верить, надо верить во всем. Иначе нельзя. В чем-то верю, а в чем-то нет. Если так, то, значит, никакой веры нет. А без веры друг другу жить нельзя.
Муж доктора слушал меня с виноватым видом: не перебивал, не возражал. Расстались мы с ним хорошо. Я потом слышал, что жизнь у них после нашей беседы пошла на лад.
Нетрудно было понять настроение Тани. И у меня на душе было горько. Всегда тягостно сознавать свое бессилие. Чуяло мое сердце: Таня не уйдет от мужа, она из тех, кто живет для других, — она будет нести свой крест ради дочери.
Не однажды я встречал таких женщин на своем жизненном пути.
У меня была больная с легочным кровотечением, Екатерина Ивановна, — ее я длительно наблюдал, а затем и оперировал. Она мне рассказывала, как ее муж, Павлик, изменяет ей на каждом шагу. Екатерина Ивановна была очень красива, стройна, все у нее в руках спорилось. Тип русской красавицы, которую воспевали наши поэты от Державина до современных. Глядя на нее, я часто думал: как она могла переносить и прощать грязные любовные похождения мужа-пьянчужки.
Он ее мог оскорбить, даже ударить, он ей прямо говорил о своих любовницах, а она ему все прощала и не уходила от него, хотя сама она, с ее золотыми руками, жила бы одна куда лучше, чем с мужем.
Мы все, знавшие ее, возмущались ее рабской покорностью, полным самоунижением, попранием ее женской гордости и человеческого достоинства. Советовали ей бросить мужа и жить самостоятельно. Но она нас выслушивала, соглашалась, но потом говорила: «Нет, я своего Павлушу не оставлю».
Конечно, в наш век полной эмансипации и высокой культуры такие женщины встречаются все реже. Чаще мы встречаем гордых, самолюбивых, с высокими идеалами, со своими твердыми понятиями о морали и нравственности. Такие женщины по станут терпеть унизительного отношения к себе. Да они и из чувства физической брезгливости не допустят к себе нечистоплотного аморального человека.
Одной из причин, часто приводящих к разрушению семьи Пли превращению ее в формальный союз двух чуждых друг Другу существ, является измена.
Помимо чувства любви и нормальных отношений в интимной жизни, от измены человека должно удерживать сование ответственности за сохранение семьи. Измена может
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
привести к полному прекращению супружеских отношений или к внутреннему разрыву и катастрофически сказывается на чувстве любви, уважения и дружбы, без которых невозможна нормальная семейная жизнь.
Среди причин развода больше половины опрошенных женщин указывают в анкетах на измену мужа. Легкомысленное, я бы сказал, безответственное, отношение мужчин к побочным связям сохранилось еще от того периода, когда женщина как домохозяйка была в полной экономической и социальной зависимости от мужа.
Он полагал, что, если жена и узнает о его поведении, ей некуда будет деться. Сейчас положение женщины изменилось. Она стала независимой и экономически, и в социальном плане. Современная культурная женщина не станет переносить того унизительного положения, в которое ее ставит измена мужа. И она разводится с ним.
Женщина не так просто идет на измену, если ее семейная жизнь приносит ей полное удовлетворение и счастье, если с мужем у нее имеется хороший контакт, доверие и понимание. Она труднее идет и на разрыв, так как для нее семейная жизнь имеет большее значение, чем для мужчины, который может скорее найти удовлетворение в своей служебной или общественной жизни. Для женщины без семьи не может быть полного счастья.
Я был хорошо знаком с одной женщиной-хирургом, которая считалась неплохим специалистом. Девушкой она полюбила на фронте молодого офицера и вышла за него замуж. Они жили очень дружно, угнетало только отсутствие детей. В тяжелый период войны рискованно предохранялась от беременности, а потом очень хотела стать матерью, но не могла. Она была стройной, красивой женщиной, всегда одевалась со вкусом и неизменно пользовалась успехом у мужчин. Вела она себя вроде бы скромно, хотя близко знавшие ее говорили, что у нее был роман и что об этом романе знал муж и тяжело переживал измену. Впрочем, внешне их отношения казались нормальными. И когда его перевели в другой город с большим повышением, она, хоть и неохотно, но оставила службу в Ленинграде и поехала с мужем. На новом месте они имели уютную квартиру, обставили ее роскошно. Зашел я как-то к ним: хрусталь, ковры, так все чисто, красиво, что не знаешь, куда ступить. На ковер она не разрешала стать в ботинках, попросила надеть тапочки. На диван, прежде чем сесть, подложила салфеточку.
Однако супружество их продолжалось недолго. Через два года после переезда муж ее, еще совсем молодой человек, умер


от разрыва внутримозговой аневризмы. Очевидно, сказались длительные душевные страдания. Года через два я навестил ту женщину вновь. Она не вышла и не собирается выходить замуж. Вся ее жизнь сосредоточена на воспоминаниях тех счастливых дней, когда они жили с мужем. В комнате я хотел было снять ботинки, но она запротестовала: «Не снимайте и не обращайте на вещи внимания. Нечего их беречь! Они нас переживут. Вот я все берегла, Васе ступить на ковер не разрешала, а вот ковер и сейчас как новенький, а Васи уже давно нет. Не надо беречь вещи, надо больше беречь друг друга. До меня, к сожалению, это слишком поздно дошло!..»
Если мужчина любит искренне и нежно, то измена супруги может очень резко сказаться на всей его жизни и деятельности.
Я хорошо знал и сейчас знаю человека, который несколько лет назад перенес эту драму.
Павел Иванович Матвеев родился на Урале. Он успешно сдал экзамены в Литературный институт и с первого же курса выдвинулся в ряды лучших студентов. Он писал стихи и прозу, пробовал себя в литературной критике. Мечтал по окончании института, а может быть, и ранее написать книгу о Есенине, опубликовать книгу своих стихов. Однако началась Великая Отечественная война, и Павел, бросив учебу, ушел на фронт.
Много горячих верст прошагал он по дорогам войны. Но даже в самое трудное время не расставался со своим дневником. Писал стихи и заметки о фронтовых буднях, никуда не посылал свои произведения. Изредка читал написанное товарищам — они воспринимали его стихи с восторгом. Несколько объемистых тетрадей носил за спиной, в вещевом мешке, и думал: вот кончится война, обработаю стихи, покажу профессиональному поэту, а уж затем, если посоветует, отнесу в журнал.
В жарком бою Матвеева контузило, а когда в медсанбате °н пришел в себя, не было с ним вещевого мешка. Ничего не Жалел солдат из потерянного: ни теплого белья, ни даже писем от близких, жаль было своих тетрадей. Когда окреп, сколько ни пытался, не удалось найти дневников. Сказали ему: всякого рода тетради со стихами и сочинениями передают фронто- вым корреспондентам. Пробовал обратиться в газету, писал в политотдел армии — никто не знал о судьбе его дневников. Несколько месяцев спустя, во время затишья, принес товарищ военную газету — и к Павлу: «Помнишь, до ранения ты читал стихотворение и говорил, сам сочинил». В газете за подписью Корреспондента и писателя помещено было его стихотворе- нне. И ни одним словом не упомянуто, что оно найдено в вещевом мешке раненого.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА кО БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ vp БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Что он мог сделать? Чем доказать, что это его стихи?
Затаил под сердцем обиду, носил ее всю войну. Закончив воевать, вернулся Матвеев в свой институт. Вся грудь в орденах, весь изранен, но тяжелее всего рана в сердце.
Он, конечно же, с тех пор написал много новых стихов, не однажды печатал их в газетах, и даже в толстом журнале была напечатана подборка его фронтовой лирики, но ему все казалось, что таких стихов, которые были у него раньше, он написать никогда не сможет.
С жадностью учился, в трудах затягивалась душевная травма. Но однажды попалась ему книга стихов.
Много в ней было стихов незнакомых, между прочим, неплохих стихов, но встретилось и его собственное, самое любимое.
С волнением прочитал его раз, другой...
Оно, мог ли он ошибиться! Стал листать сборник. Вновь стихи незнакомые, а между ними — его, тоже очень дорогое! И так он встретил несколько своих стихов, в них не было изменено ни одного слова. Не надо было ни с чем сверять, он помнил свои выстраданные на войне стихи наизусть.
Посмотрел в начале книги, в конце — не было никаких указаний на то, что эти стихи взяты из дневника раненого солдата.
Вновь и вновь читал он свои стихи.
Читает Павлуша, и слезы текут по щекам. И радостно ему, и больно, что имя над ними стоит не его.
Первая мысль, которая возникла, — поехать к этому человеку, сказать, что это он, Павел, написал стихи, что он жив и хочет восстановить свои права. Но тут же остановил себя. Разве человек, позволивший себе такую подлость, способен будет на благородный поступок? Надо идти заявить о плагиате. Но какие у него доказательства? Так ведь каждый может заявить! А чем докажешь! И кому скорее поверят: известному ли писателю или безвестному студенту?..
Пометавшись из стороны в сторону, решил, что всякие попытки доказать свой приоритет бесполезны. Надо смириться с этой потерей как с непоправимым несчастьем. Разумом все обосновал, а сердце не хотело смириться. Оно болело, и ныло, и не давало Павлу покоя. Ночью не мог уснуть: смотрел в потолок, продолжал мысленно убеждать кого-то.
Через несколько дней его привезли в клинику. Врачи раз* вели руками: не понять, почему у молодого человека такая грозная предынфарктная картина?..
Я был в том городе на конференции и в порядке взаимного визита осматривал клинику, когда мой приятель, ее заведУ'


ющий, указав на больного, сказал: «Вот интересный случай: предынфарктное состояние у студента».
Я посмотрел на электрокардиограмму — удивительное несоответствие между хорошей работой сердца, звучными чистыми тонами и картиной сильнейшего кислородного голодания сердца. Налицо тяжелый спазм сосудов, питающих сердце. Не склероз, не воспаление стенок сосуда — только спазм. Но ведь и он может привести к инфаркту и к гибели человека!..
— Разрешите мне после обеда побеседовать с молодым человеком наедине, — попросил я своего приятеля.
После обхода я подошел к больному и сел на край кровати. Больные, что лежали на соседних койках, вышли, и мы остались вдвоем.
— Скажите мне, что вас волнует? — сказал я как можно мягче.
— Ничего. Я совершенно спокоен, — раздалось в ответ, но в голосе чувствовалась скрытая боль.
— Мой вопрос не праздное любопытство. Он продиктован желанием помочь вам. Я хочу выяснить причины болезни.
Павел долго молчал, в нем боролись два чувства: с одной стороны, не хотелось кого-то посвящать в эту историю, а с другой стороны, он понимал, что вопрос идет о его здоровье и жизни.
Наконец он произнес:
— Как бы вы вели себя, если бы у вас украли самое дорогое, плоды вашего многолетнего труда?..
— Конечно, я бы страдал от такой потери. Но расскажите мне подробнее, как это случилось.
И он поведал мне свою историю.
— Вы лишились части своих стихов, но у вас есть талант, — сказал я в утешение.
— Обидно, что к человеку пришла слава за чужие стихи.
Да, конечно, сознавать такую несправедливость очень
обидно. Но очень скоро этот человек пожнет и бесславие. 0т него будут ждать других стихов, а он дать их не сможет. Пройдет время, и кончится поэт. И все поймут, что он не поэт и никогда им не был. Вы же будете писать и напишете много Других стихов, у вас появятся книги, вы станете большим, Настоящим поэтом, и слава ваша будет расти. Как же вы об этом не подумали, а полностью отдали себя во власть уныния? И вот результат — сердце не выдержало...
Павел успокоился, повеселел, ободрился. Спазмы в сердце Уменьшились. На следующий день я сделал ему загрудинную блокаду, а через три дня повторил ее. Боли полностью исчезли. г*а электрокардиограмме исчезли все явления спазма сосудов
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ Ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
и коронарной недостаточности. Когда я уезжал, он пришел меня провожать веселый, жизнерадостный. Между прочим, мне сказал: «Мне никогда не было так легко, как теперь. И дело не только в том, что мое сердце не болит. Я смелее смотрю в свое будущее, мне кажется, я сумею сделать что-то важное и хорошее». Он смущался. И, боясь, что его обвинят в нескромности, краснел. Мне понравился этот молодой человек, я еще раз пожелал ему больших успехов в литературе и на прощанье высказал просьбу прислать мне свою первую книгу, а также и все последующие «толстые фолианты». Я так и сказал: «толстые фолианты». Ему это понравилось, он еще раз улыбнулся и обещал прислать мне свои произведения. И действительно, через год или два он прислал мне книгу стихов, в которой большую часть занимал раздел фронтовой лирики. Стихи мне понравились. Помню, о них был хороший разговор в печати, кажется, велась дискуссия, читатель искал его книгу, о ней я отовсюду слышал хорошие отзывы. Мне было приятно сознавать, что Павел Матвеев, совершивший немало подвигов на фронтах Отечественной войны, стал заметным человеком в литературе, добился успехов в нелегком литературном труде. Грела мысль и о том, что встретился с ним в трудную для него минуту жизни и оказал ему помощь не только медицинскую, но и добрым словом, нехитрым, но очень важным для него житейским советом. Примерно в это время Павел встретил красивую девушку, Наташу, и полюбил ее, и они поженились. Вскоре его пригласили в Москву, предложили ответственную должность в одном издательстве. В очередной свой приезд в столицу я позвонил ему, мы встретились и долго беседовали как добрые старые друзья. Он посвятил меня в свои дела, планы. Паша писал стихи, поэму, печатался в журналах, редактировал других поэтов, помогал им войти в литературу или утвердиться в ней.
По совету друзей начал готовить новый поэтический сборник — и весь ушел в эту радостную работу, а между тем над ним все ниже сгущались тучи. Кто-то из обиженных им написал анонимку жене. Не помогла. Семья была крепкая, спаянная взаимной любовью, дружбой, взаимопониманием, детьми. - Но анонимщик был не из тех, которые легко отступали. Он избрал другой ход: «случайно» познакомился с женой Павла Ивановича — с Натальей Алексеевной и так же «случайно» стал встречать ее по дороге на службу или домой. Он пел дифирамбы ее красоте и с «горечью» сетовал на ее мужа, который не ценит ее, никуда не водит, сидит сам за книжками и у молодой жены губит лучшие годы жизни без радости и развлечений.


Мужчина был молодой, видный и говорил красиво. Наталья Алексеевна, жена поэта, и не заметила, как попала в его искусно расставленные сети, яд сомнений вселился в ее душу. Она стала упрекать мужа, повторяя слова «друга», капризничала, а вскоре стала плакать. Возникли первые конфликты. Тут, конечно, есть немалая вина и Павла Ивановича; ему бы расспросить, разузнать, уделить жене больше внимания, но он хотя и был обеспокоен поведением жены, но по-прежнему много работал, готовил свою очередную книгу стихов. А тут «приятель» признался Наталье Алексеевне в «жаркой любви». Она изменила мужу, с которым в любви и согласии прожила многие годы...
Павел Иванович, узнав об этом, был потрясен. Да как же это так! Преданный и любящий друг, с которым было пережито столько радости, счастья и горя, с которым вырастили двух детей, вдруг наносит удар в спину. Дети уже большие, дочь — на стороне отца, сын — на стороне матери (зачем отец так беспечно относился к семье, не уделял матери должного внимания!..).
Тянулись дни горестных переживаний, мучительных раздумий. И не было просвета, облегчения. А тут еще работа. Подходили сроки сдачи поэтического сборника в издательство, надо было торопиться с подготовкой стихов. А стихи, как на грех, не шли на ум; как он ни бился над слабыми строчками, они не улучшались. Горестные думы вышибли все вдохновение, поэзия в таком состоянии не давалась.
Прошли сроки, сборник лежал на столе, началась канитель с разводом. И когда Наталья Алексеевна была полностью свободна, ее «друг», который так добивался ее любви, который «жаждал» соединить их судьбы и жить одной семьей, едва Наталья Алексеевна развелась, перестал к ней показываться. А затем прислал письмо, что его срочно переводят на работу в Другой город. Словом, чтобы она его не искала и о нем не Думала. Павел Иванович узнал об этом: ко всем прочим не- взгодам прибавилась еще и обида за честь и судьбу жены — она была оскорблена в своих чувствах, унижена, брошена — было Жаль ее, но Павел ничем не мог помочь человеку, которого еЩе вчера он любил всем сердцем и защищать которого был готов от любой напасти. Окольными путями слышал о ее готовности к примирению, но он не мог ничего с собой сделать, его сердце не могло простить измену.
Шло время. Женщины не обделяли Павла Ивановича вниманием, были среди них и такие, которые нравились ему. Особенно одна молодая поэтесса. Как-то вечером она позвонила Яо телефону и предложила послушать ее стихи.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Я приеду к вам домой, — сказала поэтесса. И она приехала. И засиделась допоздна.
После чтения стихов потекла беседа доверительная, почти интимная.
— Так тяжело одинокой женщине, — говорила она, — так хочется иметь около себя большого, сильного и ласкового друга...
Они договорились, что поживут вместе, присмотрятся друг к другу и, если убедятся, что им вместе хорошо, зарегистрируют свой брак.
И тут... случилось так, что Павел Иванович ощутил предательскую слабость... Вообще-то в этом нет ничего странного, с точки зрения медицины вполне понятное явление. Слишком велика была эмоциональная травма слишком он был издерган и переутомлен напряженной работой... Отнесись он к своей неудаче спокойно, попривыкни к своей новой подруге, и у него все бы пришло в норму. Тут главное — не предаваться панике, не считать себя больным, а сохранить спокойствие. Но он растерялся, даже испугался своей беспомощности. А тут и стыд примешался, чувство неловкости перед молодой женщиной. Он знал со слов товарищей, что женщины не прощают мужчинам их слабости.
И на самом деле, в этот сложный для мужчины психологический момент многое зависит от того, как поведет себя женщина. Будь с ним умная, деликатная и, главное, любящая подруга, а не эгоистка, она бы отнеслась к его конфузу просто, спокойно, сказала бы: «Не огорчайся, ты переутомился, у тебя это пройдет». А еще лучше — не придать этому факту значения, не обратить внимания. Все бы потом наладилось.
Но его новая подруга была не из деликатных. Не скрывая разочарования, она стала высмеивать неудачника.
Ко всем прочим психическим нагрузкам прибавился этот сильный эмоциональный стресс.
Павел Иванович потом много отдыхал, лечился, но страх перед новой неудачей не проходил. И что хуже всего, сник, угас весь жизненный тонус, поубавилось творческое вдохновение. Он продолжал работать, писал стихи, но прежнего сильного чувства, свежей, оригинальной мысли он сам в них не находил. Он даже на какое-то время бросил писать совсем. В такой-то жизненной ситуации я зашел однажды к нему в его одинокую холостяцкую квартиру. Не сразу и даже не при этой нашей встрече он рассказал мне историю последних лет своей жизни. И началась длительная упорная работа его близких людей, в том числе и мне пришлось принять в ней участие; мы общими усилиями вернули Павла к творчеству,


и прежний жизненный тонус в нем почти полностью восстановился, но это уже другая история, я бы не хотел здесь ее рассказывать.
Глава XI 1
Во все века семья служила мощным фактором развития человека и общества. Это среда, в которой складываются отношения между людьми, в которой протекает большая часть их личной жизни.
Одной из самых важных и ответственных обязанностей семьи является воспитание детей. От родителей во многом зависит личное счастье будущего человека, полноценность его будущей семьи, а отсюда в значительной мере его ценность для общества.
Здоровье семьи и общества — это разные вещи, хотя и связаны между собой.
Любовь и взаимное уважение между супругами — залог счастья человека. Без них счастья не будет, даже если у человека все хорошо на службе, его уважают, у него есть друзья и, самое главное, он здоров. Болезнь — несчастье. Она старит и убивает человека. К счастью для нас, мужчин, наши женщины очень часто, почти всегда, в период болезни мужа, как бы ни была она тяжела и длительна, проявляют удивительный такт, нежность и заботу и искреннюю любовь к своему больному другу. И мне всегда бывает радостно смотреть на таких Женщин и гордиться ими. Они никогда не покажут вида, что они устали, измучились, исстрадались, и терпеливо сносят капризы больных мужей, сохраняя к ним любовь, уважение и верность. Видел я немало и таких семей, где тяжело больная Жена, особенно с пороком сердца, годами оказывается прикованной к постели, а муж терпеливо исполняет домашние работы, ухаживает за детьми и ни разу не упрекнет жену, не намекнет на свою усталость.
Там, где нет любви и уважения, болезнь чаще приходит, бы- стрее развивается, хуже поддается лечению и раньше сводит человека в могилу. Перед моим мысленным взором как живой стоит мой добрый знакомый Василий Васильевич, директор мУзея. Удивительно скромный и нетребовательный в своих Опросах, он при наших встречах ни разу не пожаловался на свое недомогание. Между тем вид его внушал серьезные опа¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
сения. Я не однажды приглашал его прийти ко мне в клинику на обследование, но он уверял, что чувствует себя хорошо. Я продолжал настаивать.
— Хорошо, — сказал он однажды. — Сначала вы придете ко мне на работу, я покажу вам музей, а потом и я к вам приду.
Мы с женой не стали задерживаться с этим визитом. То, что нам показал Василий Васильевич, произвело большое впечатление. Наш новый друг был не только умелым администратором, но и заботливым хозяином, тонко чувствующим красоту, хорошо знающим историю культуры.
В фотолаборатории, альбомы архитектурных ансамблей, произведения знаменитых и неизвестных русских зодчих. «Я вам покажу сооружения, которые украшали наш город, но которых теперь нет. Их снесли, разрушили...»
Василий Васильевич показал нам фотографии бывших церквей, построенных в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях, надгробные памятники выдающимся полководцам, ученым, писателям...
— Вот написанные мною статьи в газеты и журналы в защиту памятников старины. Одни мне сочувствуют, помогают, другие... — махнул он рукой. — И говорить не хочется.
Потом зашли к нему в кабинет: маленькая комната, заваленная вещами, бумагами, фотографиями. Здесь же стоял и диван, заменявший хозяину кровать.
— Вы и спите тут? — спросил я.
— Да, иногда приходится.
— У вас семья?
— Да, есть семья, — как-то неохотно сказал он. — Вот завтра приду к вам в клинику, там и расскажу.
На следующий день я узнал от Василия Васильевича историю его болезни, которая в какой-то мере явилась и историей его жизни. С первых дней Великой Отечественной войны он ушел в ополчение, оттуда перешел в действующую армию и пробыл на фронте до Победы. Дважды был ранен, но каждый раз возвращался в строй. После войны вернулся в Ленинград и не застал ни жены, ни дочери. Дом разрушила бомба. По слухам, жена с дочерью эвакуировались, но поезд был разбит с воздуха. Все попытки найти следы близких оказались напрасными. Много лет Василий Васильевич жил один — все казалось, что жена с дочкой найдутся.
Когда ему было уже за пятьдесят, он встретил женщину, которая внешне напоминала его жену. Она была лет на дваД" цать моложе его.
Вторичный брак не принес счастья Василию Васильевичу* Эта женщина только внешне походила на его первую супрУ'


гу. Квартирные неустройства ее раздражали, она все время ворчала, требовала, чтобы он ходил по начальству, добивался хорошей квартиры. Дома она заняла всю площадь, выжив его из спальни и из кабинета. Постоянные ссоры с женой держали его нервы в неослабевающем напряжении.
Установлено, что неблагоприятные факторы быстрее приводят к возникновению болезни у тех, у кого нервная система в постоянном раздражении.
Василий Васильевич уже давно страдал язвой желудка. Это и понятно: режим питания не соблюдался в течение многих лет, не наладился он и при новой жене. Но теперь к этому присоединилось еще и нервное напряжение. Боли усилились. Появились симптомы, которые мы называем «желудочный дискомфорт».
Долго мучился Василий Васильевич, наконец не выдержал и четыре года назад обратился к хирургу. Его положили в больницу, прооперировали: оказался рак желудка. Известие об операции и о болезни не произвело на его жену никакого впечатления. В больницу она не ходила, а когда муж вернулся, делала вид, что не замечает его. Он же, едва выйдя из больницы, вновь погрузился в свою работу.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я.
— В последние месяцы все хуже и хуже. Пропал аппетит. И самое скверное: стало трудно глотать.
Мне стало страшно за моего нового друга. Это симптом распространения опухоли на пищевод. Операция уже невозможна.
Сделали рентгеновский снимок. Картина на нем предстала хуже, чем я предполагал. Появился рецидив опухоли желудка, так как Василий Васильевич не обращал на себя внимания, к врачу не ходил, опухоль достигла больших размеров, срос- лась с печенью и распространилась вверх по пищеводу. Любая попытка операции лишь ускорила бы печальный исход.
Я положил его в клинику. Пригласил профессора Русанова, который по праву считается одним из лучших специалистов хирургии желудка и пищевода. Александр Андреевич очень внимательно обследовал больного и также заявил, что сделать что-либо невозможно. Между тем в клинике я постарался создать Василию Васильевичу такие условия, чтобы он мог не т°лько лечиться, но и работать. Вечером оставлял ему ключ от с&оего кабинета, и он там занимался. Хорошо подобранная ди- ета, лечение, витаминизация, переливание крови и белковых препаратов заметно улучшили его общее состояние. У него Повысилась работоспособность, вернулся интерес к жизни
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
и работе. Однако заболевание прогрессировало. Постепенно пища совсем перестала проходить. И жил он только на вливаемых ему белковых препаратах и крови.
Да, это был человек замечательной силы духа. Отлично сознавая, что у него сочтены не только дни, но и часы, он продолжал работать, торопился подготовить материалы для разных учреждений, отстаивал, защищал от разрушения памятники старины.
Крест свой нес до конца. В последний раз зашел ко мне в кабинет, сказал: «Спасибо вам, спасибо...» И вышел. А вечером сказал: «У меня нет больше сил». И затих. Потерял сознание. И к ночи умер.
За многолетнюю жизнь врача я много раз видел, как умирают люди. Недюжинные натуры, борцы и герои встречают свой смертный час с достоинством, без истерики.
Меня всегда восхищала красота души русского человека. Его мужество простое, непоказное — он живет скромно, без претензий и с достоинством встречает смертельную опасность и саму смерть. Поэты и писатели разных эпох оставили нам много прекрасных описаний мужества и душевной красоты, проявляемых нашим народом в минуты опасностей.
Вот строки из «Василия Теркина» Александра Твардовского:
Был в бою задет осколком,
Зажило — и столько толку.
Трижды был я окружен,
Трижды — вот он! — вышел вон.
И хоть было беспокойно
Оставался невредим
Под огнем косым, трехслойным,
Под навесным и прямым.
И не раз в пути привычном,
У дорог, в пыли колонн,
Был рассеян я частично,
А частично истреблен...
Но, однако,
Жив вояка,
К кухне — с места, с места — в бой.
Курит, ест и пьет со смаком На позиции любой.
М. Ю. Лермонтов живо и ярко обрисовал душевное состояние русских солдат накануне боя в Отечественной воине 1812 года. В то время как в стане неприятеля накануне боя


солдаты бравировали своей храбростью, старались показать себя равнодушными к предстоящему бою — смеялись, громко шутили:
Но тих был наш бивак открытый:
Кто кивер чистил весь избитый,
Кто штык точил, ворча сердито,
Кусая длинный ус.
В простом русском крестьянине поэт разглядел величие души народа. А вот что писал А. С. Пушкин: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского унижения в его поступке и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Никогда не встретите вы в нашем народе того, что французы называют un badaud [фр. ротозей], никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому!» Так наш великий поэт писал о русском народе сто пятьдесят лет назад.
Каким же кощунством выглядит в наше время изображение русского народа некоторыми западными писателями как грубого и невежественного народа, которому якобы чужда человечность, который ничем как только пьянством и развратом не отличается.
Желая намеренно оклеветать советских людей, умалить их роль в победе над фашистской Германией, сейчас многие западные писатели стремятся представить образ советского воина в превратном свете: изображают его бесчинства на территории других стран, жестокость, склонность к насилию, разврату. Клеветы более чудовищной нельзя и вообразить. Весь мир знает о благородстве советских людей, совершивших великий подвиг во время Отечественной войны, заслонивших грудью не только свою землю, но и принесших освобождение многим странам Европы. Никому не удастся ни умалить, ни тем более очернить наш подвиг в годы Великой Отечественной войны.
• •Василий Васильевич был истинно русским человеком. Он До последнего часа писал статьи, деловые бумаги, просьбы — °тстаивал все, что дорого каждому патриоту нашей Родины, — и умер на посту, как солдат.
Жена его пришла в клинику через много дней после смерти Усилия Васильевича. В первый и последний раз. Потребова- лись какие-то документы.
Мне было трудно разговаривать с ней спокойно.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
2
Хочется мне рассказать и другую историю.
...Я знаю эту женщину давно, еще с довоенных лет. Во время блокады погибла почти вся ее большая семья. Чудом остались живы она сама, маленький сын и бабушка.
У мальчика Сашки еще долго было одутловатое лицо и восково-бледная кожа — следы перенесенной дистрофии. Возможно, в блокаду он простудился. У него так и остался кашель.
Елена Аркадьевна ко мне пришла с Сашей и попросила его посмотреть. Мы нашли у него полное поражение левого легкого, в котором под влиянием хронической пневмонии развились расширения бронхов. В этих расширенных бронхах, бронхоэктазах, как мы их называем, мокрота скапливается, нагнаивается и плохо откачивается, что создает постоянный очаг интоксикации. При этом заболевании человек все время чувствует недомогание: слабость, субфебрильную температуру, плохой аппетит, отсутствие работоспособности.
Все эти явления были у мальчика давно, и он бы, наверное, уже погиб, если бы не самоотверженный труд бабушки, которая в нем души не чаяла и всю себя посвятила внуку.
И на этот раз вместе с Еленой Аркадьевной и Сашей пришла его бабушка. Она не хотела оставлять внука у нас, и нам пришлось уговаривать ее.
— Я бы давно его привела к вам, — говорила Елена Аркадьевна, — но, как только я упомяну о хирурге, бабушка дрожит от страха.
Когда были установлены бронхоэктазы, захватившие все легкое, я позвал маму и бабушку, показал им бронхограммы и сказал, что ничем, кроме операции, Саше помочь нельзя.
Бабушка ударилась в слезы и заявила, что согласия на операцию не даст и об этом напишет письменное заявление. Мать, конечно, тоже была убита горем, но согласилась на операцию. И мы уже вместе стали уговаривать бабушку.
Сошлись на том, что мы будем пока лечить Сашу терапевтически, улучшим его состояние и, когда подготовим к операции, вернемся к этому вопросу снова. Более месяца мы лечили парня и добились хороших результатов. У него исчезла мокрота, появился аппетит, улучшился состав крови. Он прибавил в весе и за много лет впервые почувствовал себя здоровым.
Основным методом лечения, давшим такой результат, был так называемый постуральный дренаж, то есть дренаж по¬


ложением тела. Несколько раз в день мы укладывали Сашу то на живот, то на бок поперек кушетки, заставляя его опускаться с нее вниз головой и кашлять. Мокрота, которая, как в мешках, находилась в расширенных бронхах, стекала вниз, и больной ее легко откашливал. Освободившись от нее, он сразу же испытывал облегчение. У него исчезла слабость, появился интерес к жизни.
Такое состояние Саши лишний раз убеждало, что если удалить больное легкое, то парень будет чувствовать себя совсем здоровым. Но бабушка расценивала иначе. Она сказала: «Так, как вы его лечите, я тоже сумею его лечить — и не надо подвергать мальчика риску операции».
Как мы ни бились, пришлось отпустить Сашу. Он окончил среднюю школу, затем институт, стал инженером, но по- прежнему, как в бытность мальчиком, всецело находился под покровительством бабушки.
Елена Аркадьевна, много лет пробыв без мужа, погибшего на войне, вышла замуж, переехала в Москву. Бабушка Сашу не отпустила, и он оказался в еще большей от нее зависимости. Но Саша не тяготился этой опекой. Ему было приятно ни о чем не думать, ни о чем не заботиться. Он и женился на девушке Люсе, кажется, потому только, что Люся нравилась бабушке. Люся и сама, выйдя замуж без любви, оставалась к нему равнодушной. Постепенно для Саши создалась ситуация, от которой он тяжело страдал морально. Жена явно им пренебрегала, так как у него дурно пахло изо рта. Она стыдилась, что ее муж больной, и ни за что не хотела пойти с ним ни в кино, ни в театр. Когда же он пытался опуститься вниз головой, чтобы откашлять мокроту, она над ним посмеивалась. Он старался при ней этого не делать, отчего состояние его ухудшалось.
Прошло несколько лет. К заболеванию легких у него присоединились боли в сердце. Врачи признали стенокардию. Настойчиво рекомендовали поехать на курорт. Он звал с собой Люсю. Та отказывалась, а он без нее ехать не хотел.
Наконец, когда боли стали нестерпимы, он поехал один. Там он ходил как отрешенный, ни о чем не хотел думать, ему не хотелось жить.
Курорт ему не помог.
Вернувшись, он узнал, что Люся подала на развод. Алек- сандр равнодушно отнесся к уходу жены.
В свои тридцать пять лет он чувствовал себя стариком и не Хотел думать ни о жене, ни о семье. Он углубился’в себя, думал т°лько о болезни. Однако лечиться к врачам по-прежнему не щел. Не обращал внимания на окружающих его женщин.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Впрочем, одна из сотрудниц, Анюта, понравилась ему. Как- то шли с работы пешком, и он узнал историю Анюты. Семнадцатилетней девушкой она полюбила одного парня. Он долго обманывал ее, а затем женился на другой. После такого удара Анюта на какое-то время возненавидела всех мужчин.
— Теперь я к вашему брату потеплела, — сказала Анюта, смеясь, — и вот, как видите, иду с вами рядом.
Рассказ Анюты произвел на Александра сильное впечатление.
— Вы не должны ожесточаться, — говорил он ей. — Такие мужчины скорее исключение, чем правило. Да и какой это мужчина?..
Он горячо говорил об этом еще и потому, что сам был предан женщиной. И он тоже рассказал свою историю Анюте.
С того вечера началась их дружба, а потом и любовь. Они поженились. В течение нескольких лет предавались счастью, ни о чем не задумываясь. Жена знала о его болезни, заботилась о нем, поощряла все виды борьбы с нею - и он чувствовал себя неплохо. Но у них не было детей. И со временем это стало тревожить Александра. Он подозревал в бесплодии жену. Однажды сказал ей:
— У нас нет детей, это плохо. Ты бы сходила к врачам.
— Я ходила, — спокойно возразила Анюта. — У меня все в порядке. Дело за тобой.
И тихо, боясь обидеть мужа, проговорила:
— Может быть, твоя болезнь легких сказывается.
Саша был поражен. У него никогда и не являлась подобная мысль.
Тут же отправился к врачу. Ему сказали: постоянная интоксикация со стороны легких угнетает гормональную функцию. Весь организм к этому адаптировался, но зародившиеся клетки не могут сопротивляться.
— Надо убрать легкое, — заявили ему.
Так, спустя двадцать лет, Александр и Елена Аркадьевна вновь явились в мой кабинет. С ними была и Анюта.
С того времени хирургия легких сделала большие успехи. Но и болезнь Саши не стояла на месте. Сделав анализы, я при* гласил Елену Аркадьевну и Анюту.
— Видите эти снимки? В левом легком нет здоровых участков. Оно все состоит из рубцов и полостей, в которых застаивается и нагнаивается мокрота. Она всасывается в кровь и, как яд, отравляет все клетки организма. Ни один орган в теле такого больного не может работать нормально, так как все они отравлены. Однако хуже всего приходится мозгу и сердцу. Эти два органа, по весу составляющие сравнительно небольшу10


часть веса человека, потребляют почти половину всей крови, исходящей из сердца. А раз они получают больше крови, то им достается и больше токсинов. По существу, они всегда находятся в состоянии интоксикации.
Но этого мало. Сердце проталкивает кровь через оба легких. А одно из них не функционирует, оно не снабжает кровь кислородом. Следовательно, через него она проходит впустую, и сердце половину своей работы производит напрасно. Можете себе представить, сколько бесполезного труда оно совершает!
Сосуды легкого находятся у него под сердцем. Чтобы к ним подобраться, надо рукой смещать его вправо. А разве оно, такое слабое, выдержит столь сильное давление рукой?!
— А что же делать, Федор Григорьевич?
— Мы и должны сейчас решить, что делать. Такой продолжительный срок болезни приводит к резким изменениям стенок сосудов. При перевязке, если не рассчитать силы, такой сосуд можно ниткой перерезать, как бритвой. А там — неудержимое кровотечение!..
— А вы скажите своим помощникам, чтобы они не очень крепко затягивали, чтобы не перерезать сосуд.
— А если не очень крепко затянуть, лигатура может соскользнуть, и те же последствия, если не хуже...
Долго она сидела задумавшись, а затем сказала:
— Все равно надо рисковать. У него сейчас единственная надежда на операцию.
— Скажу вам по совести, Елена Аркадьевна, что если двадцать лет назад я сам настаивал на операции, то сейчас, отлично понимая ее необходимость и даже неизбежность, не хотел бы я за нее браться. Может быть, вы пойдете к другому хирургу?
— Что вы, Федор Григорьевич! — взмолилась она. — Об этом не может быть и речи. Он вам верит. Только вам. Уж не откажите по старой дружбе.
— А если случится самое плохое?
Елена Аркадьевна долго молчала, а потом тихо сказала:
— Что бы ни случилось, упрека не услышите. Вы же советовали делать ее раньше...
Ладно, бог даст, обойдется. А как считает Анюта?
Я думаю так же, как Елена Аркадьевна.
Саше мы не стали излагать всю опасность операции. Мы, квк правило, больных стараемся не пугать, но родственникам всегда говорим всю правду.
На операцию я шел с волнением.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
То, что я встретил, превзошло мои ожидания. Грудная полость была вся в рубцовых спайках. Чтобы войти в нее, надо было каждый сантиметр пути отвоевывать. Сосуды в спайках мелкие, захватить их и перевязать трудно, вся поверхность кровоточит. Мы потратили много времени, чтобы раскрыть рану грудной клетки и подойти к легкому. А тут предстояло самое трудное: высвободить легкое из спаек и подойти к его сосудам и бронхам.
Как я и предвидел, рубцово-сморщенное легкое перетянуло сердце в больную сторону, и оно прикрывало собою все сосуды легкого и бронхи. Когда мы, рассекая рубцы, подошли к тому месту, где должны быть сосуды, оказалось, что сердце «лежит» на них и к ним не подойдешь, пока резко не оттянешь сердце вправо. Между тем сердце «не любит», когда его трогают. На каждое прикосновение оно отвечает аритмией. А тут мы вынуждены его смещать в сторону, и довольно сильно. Как только в первый раз ассистент попытался отодвинуть сердце вправо, оно дало такие перебои, что наркотизатор с тревогой попросил приостановить операцию. Он опасался, что может наступить остановка сердца.
После перерыва в операции ассистировавший мне опытный хирург, который, правда, редко мне помогал, еще осторожнее обхватил рукой сердце, стал отодвигать его вправо. Пока он двигал лишь слегка, сердце как-то терпело. Однако до сосудов было еще далеко. Чтобы к ним подобраться, надо было отодвинуть сердце много правее. Но для значительного смещения сердца на него надо было давить сильнее, а при этом перегибались крупные сосуды, что сразу же сказывалось перебоями. С трудом подойдя к легочной артерии, я обвел ее ствол лигатурой и, так как мои руки были заняты тем, что я отодвигал окружающие ткани, попросил ассистента завязать узлы. «Смотрите не перетяните ниткой сосуд. Силы-то у вас много», — говорю ему.
Наложили одну лигатуру, вторую. Пересекли сосуд. Все спокойно. Кровотечения нет.
Стали перевязывать другие крупные сосуды. Так, постепенно, шаг за шагом, все время сдвигая сердце вправо, мы перевязали и пересекли сосуды, прошили и пересекли бронх...
Отделив легкое от спаек с грудной стенкой, мы его удалили. Все это заняло почти четыре часа. Больной потерял немало крови. Мы усиленно переливали ему кровь, но больной лежал бледный, с давлением на невысоких цифрах.
Сделали небольшой перерыв, и снова за работу. Наконец стали закрывать грудную клетку: сшили ребра, мышцы, за¬


канчивали швы на коже. Я уже собрался снимать перчатки, как наркотизатор с тревогой сообщил:
— У больного исчез пульс!..
Я взглянул на лицо. Оно было мертвенно-бледно!..
— Внутреннее кровотечение! Срочно раскрывать грудную клетку!
Несколькими движениями скальпеля пересекли все нитки. Раскрыли плевральную полость. Она вся была полна крови!.. Сердце было неподвижно.
Какой же сосуд кровоточит? С какого сосуда соскользнула лигатура?
У меня все время где-то подсознательно держалась тревога за легочную артерию, которую не сам перевязал.
Нередко, когда мои руки заняты, ассистент завязывает первый узел. Но я тут же беру концы и, дополнительно их натянув, проверяю прочность наложенного узла. Только в исключительных случаях, проверенному ассистенту, я доверял завязывать все узлы, не проверяя их. Здесь же мне ассистировал опытный хирург. Я положился на него, а кроме того, по техническим причинам проверить его узел я не смог. На всякий случай предупредил, чтобы он не перерезал сосуд, то есть чтобы он не очень крепко пережимал его. И меня не покидала тревога: достаточно ли прочно он затянул узел?.. Я сразу же направил руку к тому месту, где должна быть культя легочной артерии, и, обхватив весь этот участок сердца, крепко сжал рукой. Ассистенты вычерпали кровь. Кровотечения не было. Значит, я пережал то, что надо. Второй рукой в очень неудобных условиях начал массировать сердце. После нескольких массажных движений работа сердца восстановилась. Теперь необходимо заменить мою руку зажимом. Это непросто. Может опять начаться кровотечение, и второй раз его не остановить. Держу сосуд. Спрашиваю:
— Как больной?
— Пульс появился, но нитевидный.
— Налаживайте переливание крови и во вторую вену! Лейте кровь струйно!..
Постепенно давление стало подниматься, у меня же онемела рука, не было сил сжимать кровоточащий сосуд...
Убедившись, что кровь подают в две вены, что давление стало получше, место, где располагалась культя легочной артерии, я сжимал пальцами. Взяв в другую руку зажим, я подвел его бранши под пальцы, сжимающие культю сосуда, и зажал замок зажима. Кровотечение остановилось. Теперь можно сПокойно продолжать оживление, ибо прошло то, что было с больным, — клиническая смерть.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -е БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Когда увидели, что никаких признаков кровотечения нет, мы зашили грудную клетку.
Саша был молодой, он осилил сложную операцию, перенес тяжелый послеоперационный период и через месяц выписался домой. К концу пребывания в клинике Саша сказал, что он никогда не чувствовал такой легкости в дыхании, такой бодрости и такого прилива сил, как сейчас. И этому нетрудно найти объяснение: удалив легкое, мы не только убрали очаг интоксикации, но и освободили сердце от половинной бесполезной работы.
Прошло несколько лет. Как-то на днях приехала в Ленинград Елена Аркадьевна и зашла в клинику. Она рассказала, что у Саши с женой все хорошо. У них двое детей, живут они дружно и счастливо.
«Да, — подумал я, — нелегко мне далась операция, но привела-то его ко мне Анюта. А ведь могла это же самое сделать и его первая жена. Ну пусть не было у них любви, но должно же быть чувство семейного долга, наконец, простое человеческое участие!..»
Жизнь нередко показывает, что хорошая, дружная семья, основанная на взаимной любви и уважении, на честном, правдивом поведении супругов и на заботе друг о друге, — такая семья не только приносит радость и счастье, но и способствует сохранению здоровья каждого из них.
Мне не раз приходилось отмечать, что человек, у которого на службе нервозная, травмирующая психику обстановка, скорее заболевает сердечным недугом, если у него в семье не все благополучно.
В здоровой любящей семье он быстро отвлечется, его покинут мрачные мысли и спазм сосудов сердца сменится расслаблением. При плохой же семейной обстановке служебная нервозность дополнится новыми раздражителями и приведет к инфаркту или гипертонии.
На примере Василия Васильевича мы видели, что отсутствие любви и внимания со стороны жены, неустройство быта способствуют тому, что болезнь оказывается запущенной. В семье, где царят любовь и забота, один из супругов скорее, чем сам больной, заметит: с его другом что-то неладно, появилась какая-то нездоровая бледность или быстрая утомляемость. Обеспокоенный, он немедленно отправит его к врачу, и заболевание будет выявлено заранее. Где же нет любви и взаимного уважения, там лучше не иметь семьи.


3
У некоторых людей в наше время существует превратное понятие о морали. Они строго осудят человека, если он разошелся с женой или с мужем. Но мягче отнесутся к мужчине, который имеет любовницу, а то и двух. Мне же кажется, куда честнее разойтись, чем изменять другу, предавать его тайно и постоянно.
Энгельс писал: «Развод при отсутствии любви — это благо для них и для общества». Вот почему постоянной заботой каждого, кто желает сохранить семью, должна быть забота о поддержании любви, о том, чтобы любовь не замещалась просто привычкой.
Кто не мечтает о любви на всю жизнь, но, к сожалению, в жизни бывает и иное. Недаром народная мудрость гласит: «Жизнь прожить — не поле перейти». Формальное сохранение семьи, на мой взгляд, ханжество, которое причиняет страдание всем и не приносит удовлетворения никому. Многие, стремясь формально сохранить семью, когда между супругами нет ни любви, ни дружбы, ни элементарного уважения друг к другу, делают это ради детей. Нередко ради детей отказываются соединить свою жизнь с другим, любимым и достойным человеком, особенно когда дети-подростки «категорически возражают» против этого. И женщина остается одинокой, уступив мнению ребенка.
Выиграет ли кто от этого? Как правило, все проигрывают, и в первую очередь дети.
Нередко, став взрослыми, они спрашивают:
— А почему ты, мама, вторично не вышла замуж?
— Ты же мне запретила, сказала, что если выйдешь за этого чужого дядю, то я от тебя уйду.
— Что же ты, мама, меня, дуру, слушала? Разве я, несмышленыш, что-нибудь понимала? Ты должна была это решить сама и никого не спрашивать. Теперь вот и остаешься совсем одна. Я ведь уезжаю вместе с мужем. Как же ты одна-то?
Не лучше бывает и в том случае, если родители, став давно чужими друг другу, продолжают жить в одной квартире. Дети при такой ситуации страдают больше, нежели живя с одной матерью или с отцом. Здесь они постоянно в напряжении, в горе — они чувствуют обман и тяжело его переживают. Дети видят значительно больше, чем мы думаем. Неискренность, а иногда и враждебность родителей тяжело отражается на их неокрепшей и чувствительной нервной системе.
Дети, лишенные нормальной, здоровой обстановки в семье, впоследствии, сами став родителями, часто оказываются
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ —‘ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
неспособными создать полноценный домашний очаг и достойно воспитать себе смену. Возникает порочный круг причин и следствий, которые снова и снова становятся источником драматических ситуаций.
Отсутствие знаний, неумение обращаться с детьми, а также ненормальные условия жизни часто приводят к тому, что родители, сами того не желая, наносят детям душевные травмы, искривляя всю их последующую жизненную линию. Так, жизнь родителей в одной комнате с детьми при их неосторожном поведении может причинить ребенку тяжелую травму, если он станет нечаянным свидетелем их интимных отношений. Такая картина для ребенка — огромное потрясение, которое может отрицательно сказаться на всей его будущей жизни.
Некоторые родители, желая предупредить девушку от преждевременных соблазнов, убеждают, что чуть ли не каждый мужчина — ее враг, который думает лишь о том, чтобы ее обесчестить. Возникающие у нее очень сильные тормоза могут сделать девушку на всю жизнь холодной. Между тем как устойчивость к соблазнам может быть сформирована нормальным путем, путем воздействия на разум, а не на чувство страха.
Бывает, что эмоциональная травма, перенесенная дочкой в результате откровенно «легкого» поведения ее матери, может впоследствии сказаться на ее отношении к семейной жизни. Если она любит своего отца и испытывает за него обиду, когда слышит презрительные отзывы о своей матери, то в результате у девушки возникает такое сильное внутреннее предубеждение к любым проявлениям семейной жизни, что даже любовь к мужу не в силах преодолеть это состояние.
Случается, что родители, не доверяющие друг другу и питающие взаимные подозрения в изменах, тайком поручают ребенку следить друг за другом. Выполнение подобных поручений детьми приносит двойной вред.
Внушаются подозрения по отношению к ближайшим людям, а кроме того, наблюдения за конфликтной ситуацией нарушают нервную систему детей. Если, например, ребенок выследил отца и «доказал» его неверность матери, он встает перед проблемой: сказать матери и выдать отца (которого он любит так же, как и мать) или не сказать ничего, а стало быть, сделаться соучастником отцовской измены, оскорбительной для матери? Такого рода конфликтные ситуации впоследствии превращаются в источник весьма болезненных воспоминаний детства и становятся причиной негативного отношения к браку или, что еще хуже, к собственной жене или мужу.
На мой взгляд, ненормальная семейная жизнь, измена, конфликты, а тем более скандалы или полное равнодушие


и фактическая отчужденность в семье действуют на ребенка гораздо отрицательнее, чем развод с сохранением человеческих и даже дружеских отношений со старой семьей. Поэтому не столь очевидно, как считают некоторые защитники сохранения формальной семьи, что хуже для ребенка: остаться ли без одного родителя или потерять уважение к обоим и жить в отравленной атмосфере лжи и равнодушия.
Я знаю молодую чету, которая живет в постоянных распрях. У них есть сын — умный, любознательный мальчишка. В младенческом возрасте, видя ссору родителей, он плакал, а подрос — стал горько задумываться. Однажды, уже будучи учеником первого класса, он молча слушал взаимные оскорбления отца и матери, потом вдруг тихо, со слезами на глазах сказал: «Не ссорьтесь, пожалуйста!»
Родители являются для детей тем миром, из которого они черпают примеры для своих поступков, и тем эталоном, по которому строятся затем взаимоотношения мужчин и женщин.
Невротическое состояние, развившееся в ранней стадии из-за неурядиц в семье, часто затем продолжается и в зрелом возрасте. Оказывается, что среди людей, страдающих различными расстройствами в интимной жизни в зрелом возрасте, большой процент составляют те, кто родился и вырос в семье, не отличавшейся согласием между матерью и отцом.
Мудрые, нравственно чистые люди совершают порой истинно героические поступки ради сохранения семьи. Врезалась в память история, которой я был свидетелем в годы войны. Алексей Николаевич Скобелев, коренной ленинградец, пошел на фронт с первых же дней войны, оставив дома любимую жену и двух детей. Однажды с группой товарищей он вышел на ответственное задание в тыл врага. Нанесли подробную схему оборонительных сооружений фашистов и уже почти вернулись к своим, но у переднего края нашей обороны Алексей Николаевич задел спусковое устройство мины. Взрывом залепило лицо, резануло по рукам...
Отнесли его в медсанбат — там ему сделали операцию. Зрение, к счастью, сохранилось, а руки ампутировали почти по локоть. К нам в клинику его доставили уже после операции. Раны заживали медленно. Он ходил сам не свой. Его семья лсила в двух кварталах от нашего госпиталя. И он узнал, что ясена его и дети живы, выстояли самое голодное время. Но он ° себе не сообщил, не зная, как жена отнесется к нему, калеке. Мы не раз беседовали с ним и убеждали его, что жена будет Рада возвращению в семью мужа и отца. Но он не соглашался па то, чтобы вызвать жену.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА БУДНИ ХИРУРГА


ФЁДОР УГЛОВ -Т-* БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Я попросил Наташу, санитарку, жившую в соседнем со Скобелевым доме, осторожно разузнать, что там, в семье Алексея Николаевича.
Наташа пришла в палату и сказала:
А я, Алексей, видела твоих — Нину и ребятишек. Голодное время пережили, теперь хорошо у них...
Алексей Николаевич какое-то время молчал, а потом глухо проронил:
— Что же говорит Нина?
— Говорит, что давно от своего Алеши писем не получает. Очень, говорит, переживаю, места себе не нахожу...
— Надеюсь, не сказала, что я здесь и какой я калека?
— Как же могу! Раз нет твоей воли на это, я разве буду встревать... Но напрасно ты так, Алексей. Нина ждет, страдает. Позвал бы на свидание!
— А что хорошего она увидит на свидании? — с болью и даже со злобой, так не свойственной его характеру, выкрикнул Алексей Николаевич. И добавил с горечью: — Какой я теперь для жизни человек?
— Нина замечательная женщина, — продолжала Наташа, — такую поискать... Как уж она мне говорила про тебя, Алексей! Слышал бы! Лишь бы, говорила, своего Алешу хоть одним глазочком увидеть...
— Хватит, — оборвал Алексей Николаевич, лег на койку и отвернулся к стене.
Не то что он в ней сомневался. Вспоминая их красивую, полную любви и счастья жизнь, он был уверен, что жена примет его по-прежнему. Но чувство неполноценности, сознание того, что он калека, а она, молодая, красивая, будет жить с ним из жалости, угнетало его.
Наконец нам удалось уговорить Алексея Николаевича, и мы послали его жене письмо с просьбой прийти к нам в госпиталь. Она прибежала, запыхавшись, возбужденная и испуганная. Я завел ее к себе и начал исподволь беседу. В конце спросил: «Как вы отнесетесь, если муж ваш вернется домой полным инвалидом?»
Она сидела на краю дивана, едва дыша: была уверена, что ее подготавливают к чему-то страшному. «Скажите, — тихо спросила она, — он жив?» — «Да, жив», — отвечаю. «Это правда?» " робко и с каким-то тайным испугом спросила, взглянула мне в лицо. «Да, правда». — «Ну слава богу», — облегченно сказала она и перекрестилась, хотя, как говорил Алексей Николаевич, она была неверующая.
«Где же он? Могу ли я на него посмотреть?» — «Да, можете. Но я хочу вас предупредить, что у него нет рук. Вы, пожалуй¬


ста, не испугайтесь этого и не фиксируйте на них внимания, а то ему будет тяжело».
Она стояла бледная, неподвижная, смотря в угол своими ничего не видящими глазами. Нет рук?! Как же так? Тех рук, которые так ловко и красиво умели все делать. Как же он, ее бедный Алеша, будет обходиться без рук? За что же это?..
Наконец она очнулась от своих горьких мыслей и спросила: «Куда мне идти, чтобы увидеть Алешу?» — «Никуда не надо идти. Он сам придет к вам». Я оставил ее в кабинете и сам пошел в палату к раненому и сказал ему: «Вас жена ждет в моем кабинете». Он быстро вскочил на ноги, бледный, слегка пошатываясь, пошел навстречу своей судьбе.
Свидание было трогательным. Вначале Алексей Николаевич чувствовал себя очень неловко, не зная, куда девать культи рук. Но она была к нему так ласкова и заботлива, с такой нежностью гладила его голову, прижимая к своей груди, так остроумно и просто рассказывала про дела их сына, который вместе с сестренкой готовился встретить отца, что он даже забыл о своих руках. Она же ни разу не упомянула об этом, и только когда культя его правой руки оказалась около нее, она ее нежно погладила и поцеловала. От этого поцелуя он весь как-то напрягся, невольно вспомнив о своем уродстве. «Вот что, Нина, — тихо, но твердо сказал он. — Подумай хорошенько. Может быть, нам лучше сразу разойтись, чтобы тебе всю жизнь не мучиться и не жалеть, что ты живешь с калекой. Я тебя заверяю, что осуждать тебя не буду и все пойму правильно».
Она обняла его и нежно приблизила к себе. «Что ты, Алеша! Как можешь так говорить? Ведь у нас дети. А как им без отца? Ведь если они просто будут слышать твой голос, то и это большое счастье для семьи. А что касается меня, то как ты можешь во мне сомневаться? Я тебя еще больше теперь люблю. Разве ты виноват, что с тобою случилось несчастье? Хороша бы я была, если бы друга своего в несчастье бросила. А ты разве бросил бы меня, случись со мной такое?»
Алексей Николаевич никак не ожидал такого вопроса и невольно задумался. Потом твердо сказал:
— Нет, я бы тебя не оставил.
— Ну вот видишь! А почему же ты считаешь, что ты лучше меня? Ты не способен на плохой поступок, а я, выходит, способна? Нет, Алеша. Мы будем жить вместе до конца.
Вскоре Алексей Николаевич выписался из госпиталя и вернулся домой. Я несколько раз встречал его и во время и после войны. Дети растут, жена работает, ему тоже в артели инвалидов нашли подходящее дело. Мне не раз приходилось видеть,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> БУДНИ ХИРУРГА


когда тяжелый инвалид возвращался домой и жил без любви и внимания... Нередко в такой обстановке бывший воин терял интерес к жизни, спивался, опускался. Иное наблюдалось в семье Алексея Николаевича. Когда бы я ни зашел к ним, я заставал хорошее настроение, веселый, непринужденный смех. Сын его не спускал с отца влюбленных глаз, гордясь им, героем войны. Они с отцом очень дружили, и он с восторгом старался своими маленькими ручонками заменить руки отца. Нина с нежностью ухаживала за мужем.
Русская пословица говорит: «На миру и смерть красна». Тем более на миру скрашиваются все несчастья. И таким миром для человека как в радости, так и в горе является прежде всего хорошая, дружная семья.


ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Глава 1
ТОЧКИ ОТСЧЕТА
X
<
CL
>N
CL
X
X
Как-то мне позвонили из редакции «Правды»:
— У нас к вам просьба — проконсультировать и, если будет нужно, положить в клинику нашего сотрудника. Вы, наверное, слышали о Сергее Борзенко? Известный журналист, писатель,
Герой Советского Союза. Он сейчас находится в правдинской §
больнице. lq
— Хорошо, завтра я собираюсь быть в столице и смогу по- §
смотреть его. с=
...В палате я увидел высокого, крепкого сложения мужчину с добрыми, голубыми глазами. Пожимая мне руку, он улыбнул- 819 ся. И было в его облике, улыбке что-то такое, что сразу располагало к нему, создавало впечатление, что мы давно знакомы. <
Однако у меня появилось и чувство тревоги: настораживали напряженность больного, частые глубокие вздохи. Одышка в покое — признак тяжелой сердечной и легочной недостаточ- ^
ности. Значит, дело зашло далеко. х
— Расскажите, что у вас болит и когда вы заболели? — за- х
Дал я стандартный вопрос, желая выяснить сущность болезни <
и знать, как сам больной ее представляет. ^
— В моем теперешнем состоянии никого винить нельзя, §
кроме самого себя. Слишком небрежно относился к своему ю
здоровью, считал, что его ничем не сломить,
— Нет, Сергей Александрович! Болезнь сильнее любого богатыря, если только ее недооценить и дать ей развиться.
С нею, как со всяким злом, надо бороться, пока она не укоренилась, не перешла в необратимую стадию.
О себе он поведал следующее.
Болен давно. Пожалуй, несколько лет, с временными облегчениями и частыми обострениями. Врачи признавали воспаление легких. Лечился в стационаре, но каждый раз, не закончив курса, выписывался, чтобы уехать куда-нибудь на Длительный срок. То на Дальний Восток, то на Байконур, то


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
на военные маневры (интерес к армии не ослабевал ни на минуту). С повышенной температурой ему приходилось ночевать в палатках, под открытым небом. И неизменно — рецидивы воспаления легких.
Сомнения не было: картина хронической пневмонии.
Просматриваю снимки, анализы, внимательно выслушиваю пациента и отмечаю, что здесь предугадывается нечто более грозное, понять которое при беглом осмотре трудно. Необходимо тщательное обследование. И главное — надо правильно лечить пневмонию, чтобы после устранения ее симптомов лучше могло выявиться основное заболевание.
Сергея Александровича перевезли к нам в Ленинград, в Институт пульмонологии.
В каждодневном общении перед нами открылась незаурядная личность — с цельным, мужественным характером при внешней застенчивости и великой скромности. И в необычайной для себя обстановке Борзенко не мог обходиться без дела (мы постарались создать ему условия для творческой работы), жил заботами и думами о человеке, шаг за шагом вникал в проблемы клиники.
— Кого вы сегодня оперируете? — спрашивал он меня, когда я утром заходил к нему в палату.
— Девочку Люсю, вы вчера с ней беседовали. Предстоит операция с аппаратом искусственного кровообращения.
— Можно посмотреть?
— Пожалуйста, если вам будет не трудно выстоять.
Позднее он долго говорил с матерью девочки и с ней самой.
Потом еще не однажды — одиннадцать раз — присутствовал
на моих операциях. Обстоятельно разговаривал с врачами, сестрами, с родственниками больных. Все записывал в блокнот.
Я любил приходить к нему в конце дня, когда в клинике становилось тихо.
Много услышал интересного.
Родился Борзенко в 1909 году в Харькове. Мать — учительница, отец — фельдшер. В пятнадцать лет остался круглым сиротой. Учился в фабзавуче харьковских трамвайных мастер' ских, работал электриком в депо. Закончил вечернее отделение городского электротехнического института. Рано начал писать стихи, сотрудничал в заводских многотиражках, пока не сделался постоянным корреспондентом областной газеты. Изъездил всю Украину, своими глазами видел свершения первых пятилеток, хорошо знал стахановцев Донбасса, строителей Днепрогэса. В двадцатилетием возрасте, будучи уже зрелым по мысли, взялся за историко-революционную эпопею


«Какой простор!», которую открывал роман «Золотой шлях», но опубликовал его только после победы над фашизмом.
Грянула Великая Отечественная война. Он добровольцем уходит на фронт в составе редакции армейской газеты «Знамя Родины» и, выполняя ее задания, часто оказывается на самых ответственных участках боевых действий наших войск. С августа 1944 года — корреспондент «Правды». Вместе с передовыми частями Красной Армии 22 апреля 1945-го вошел в Берлин.
В сборнике очерков «Герои битвы за Кавказ» есть материал, посвященный самому Борзенко. Что же главное захотели отметить в нем товарищи? Лучше, чем они, я не скажу, а потому приведу цитату:
«Мужество журналиста на войне многомерно. Прежде всего нужна гражданская смелость, чтобы через газету говорить солдатам правду, какой бы она горькой ни была... Журналисту нужна и воинская отвага, потому что настоящий военный журналист пишет свои репортажи не с чужих слов, а с места событий... Он искал интересных встреч с интересными людьми, а они никогда не отсиживаются в тиши...
В первых же боях он убедился, что на войне надо быть прежде всего солдатом, а потом уже журналистом... И он учился быть солдатом. И стал им».
Сергей Александрович принимал участие в боях с немецкими танками, когда необходимо было развеять миф о непобедимости врага, ходил в рейды по тылам противника, вместе с разведчиками брал «языков», присоединялся к диверсионным отрядам, отправился с легендарным десантом на Малую землю и провел там свыше полугода. Это он оставил нам такие строки: «Малая земля стала родиной мужества и отваги. Со всех сторон спешили сюда отчаянные души, горевшие неугасимой ненавистью к врагу. Тот, кто попадал на Малую землю, становился героем. Трусы или умирали от разрыва сердца, или сходили с ума. Здесь не было ни одного метра, куда бы не свалилась бомба, не упала бы мина или снаряд. Фашистские самолеты и пушки вдоль и поперек перепахивали клочок земли, на котором не осталось ничего живого — ни зверей, ни птиц, ни деревьев, ни травы. Никого, кроме советских воинов». Плечом к плечу с ними сражался и Борзенко.
Он был награжден двадцатью боевыми орденами, не счи- т*я медалей. Первому среди журналистов и писателей ему Присвоили звание Героя Советского Союза. Произошло это в 1943 году, когда освобождали Крым.
Мне довелось познакомиться с текстом наградного листа. Там говорится:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
«В ночь на 1 ноября 1943 года писатель армейской газеты «Знамя Родины» майор С. А. Борзенко высадился с десантом 318-й Новороссийской стрелковой дивизии на крымской земле. В силу сложившихся обстоятельств ему пришлось руководить боем. Вместе с офицерами и солдатами С. Борзенко отбивал гранатами танки противника, которым удалось прорваться на 100 метров к командному пункту. Были дни, когда бойцам приходилось отражать контратаки противника по 17—19 раз, и всегда вместе с ними находился писатель С. Борзенко».
Текст скупой, без эмоций, что характерно для официальных документов. Куда больше поводов к раздумьям и восхищению человеческим духом дает очерк самого Борзенко «Пятьдесят строк», где он вывел себя под именем Ивана Аксенова.
«Армия готовится к прыжку через Керченский пролив, и теперь понаедет уйма корреспондентов из фронтовой газеты, из Москвы. Только кто из них отважится идти с первым броском?» — раздумывал Аксенов незадолго до того момента, как его вызвали к редактору.
— Товарищи, получен приказ, — сказал редактор. — Одна из дивизий нашей армии должна форсировать Керченский пролив, ворваться на берега Крыма, захватить плацдарм. Кто из вас добровольно, — он с нажимом повторил, — добровольно пойдет в десант?
Вызвался Аксенов. Среди сотрудников как-то само собой загодя решилось: в десант идти ему.
— Десант выходит в море завтра в полночь. Я оставляю, майор, на первой полосе пятьдесят строк и не буду печатать газету, пока не получу эти пятьдесят строк... Понятно? Отправляйтесь в Тамань к полковнику Гладкову. Он назначен командующим десантом, — закончил редактор.
В Тамани Аксенов узнал, что полку, который будет осуществлять прорыв, придается батальон морской пехоты. Во всяком наступлении кто-то идет первым; даже если наступает армия — сто пятьдесят тысяч человек, — кто-то идет первым. Такая задача стояла перед батальоном моряков. А уже по их расчетам, мотобот с корреспондентом должен был причалить третьим. Однако во время операции два передних мотобота потопили вражеские снаряды, и суденышко с Аксеновым первым подошло к берегу, заносимому ослепительной метелью цветных трассирующих пуль...»
Сергей Александрович рассказывал мне:
— Едва достигли мы середины пролива, как фашисты, по- навесив ракет, обрушили на нас шквальный огонь из дальних и ближних орудий. Лишь немногие плавсредства достигли


крымского берега — но и здесь нас обстреляли из окопов и оборонительных прибрежных укреплений. Зацепились на каком- то пятачке, огляделись. Оказалось, что среди высадившихся нет никого из командиров подразделений — или погибли, или не смогли пробиться. Из живых я самый старший по званию, и руководство операцией надо брать на себя. Отдаю приказ: «Резать проволоку! Приготовить гранаты!»
А вот — снова факты из очерка.
«На берегу, скользком от крови, корреспондент палил из автомата, бросал гранаты, дело дошло до пистолетной стрельбы, затем, вспомнив, что его задача — написать пятьдесят строк, с нетерпением ожидаемых в редакции, забежал в горящий дом и при свете пылающей крыши на разноцветных листках какой-то немецкой квитанционной книжки, попавшейся под руку, написал заметку «Наши войска ворвались в Крым». Он описал все, что увидел в бою, назвал фамилии двенадцати матросов, храбро сражавшихся рядом с ним. Заметку завернул в тонкую противоипритную палатку, чтобы бумага не размокла в воде, отдал связному, и тот увез ее на последнем мотоботе, отчалившем на Тамань.
Опубликовав драгоценные сведения, газета «Знамя Родины» точно указала: «В ночь на 1 ноября. Берег Крыма (материал доставлен связным рядовым И. Сидоренко)».
Сведениям этим, как выяснилось позже, действительно не было цены. В штабе, на Большой земле, напряженно ждали сообщений от десантников, а они все не поступали. Рации не работали, их разбили, прорваться обратно сквозь сплошной огонь, видимо, никто не мог. О судьбе десанта неоднократно запрашивала Москва.
...Забрезжил рассвет, наступило утро, из тумана выглянуло бескровное солнце, осветило суда, понуро возвращавшиеся на таманский берег. К разбитому пирсу подошел искромсанный снарядами сторожевой катер. С залитой кровью палубы поспешно снесли раненых, затем окровавленные тела убитых, бережно опустили мертвого начальника переправочных средств Героя Советского Союза Сипягина. Последним, пошатываясь от горя, на берег сошел мокрый с головы до ног, бесконечно усталый Гладков, в отчаянии схватился за непокрытую голову, с тоской подумал: «Лучше бы меня убили».
— Товарищ полковник, вас просит к себе командующий Фронтом...
...Подпрыгивая, «Виллис» мчался вдоль моря, мимо покрытых зелеными сетками тяжелых батарей. Глядя на пушки и горы стреляных гильз, полковник внутренне содрогался. Если солдаты не зацепились за крымский берег — тысячи сна¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ го БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
рядов выпущены зря. Если?.. Он не мог ответить: зацепились или не зацепились? Из-за сильного огня катер, на котором он плыл в Крым, вынужден вернуться, вернулся командир полка, вернулись штабы.
Машина подошла к дому. У крыльца толпилась дюжина корреспондентов. Часовой, почтительно козырнув, открыл заскрипевшую дверь, и Гладков очутился в полутемной комнате, среди военных разных рангов. За столом, заваленным картами и донесениями, в шинели, накинутой внапашку, сидел бритоголовый маршал Советского Союза.
— Вернулся? — укоризненно спросил он, не подавая полковнику руки.
— Так точно, — ответил Гладков.
— Высадились наши войска на крымский берег?
— Не знаю. — Гладков покраснел, готовый провалиться сквозь землю.
— А кто знает? — повысил маршал сорванный на телефонных разговорах голос...
— Видел на том берегу автоматные вспышки, слышал разрывы гранат, — сказал полковник.
— Твои люди высадились, а ты не смог, — сказал маршал и прикрыл выгоревшими ресницами серые, усталые глаза.
Гладков тоже закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникло только что пережитое. Бурное, холодное море. Гибель судов, рвущихся не то на своих, не то на чужих минных полях. Плотная завеса заградительного огня, словно дождь, соединившая небо и землю, сквозь которую ничто живое не способно пробиться. Удар снаряда в катер, режущий свист осколков, наповал сразивших Сипягина и офицеров дивизии. Объяснять все это маршалу не имело смысла. Полководец не понял бы его, как он сам не понял бы младшего по чину офицера, не выполнившего задания...
Вошел дежурный офицер и отрапортовал:
— На проводе Ставка Верховного главнокомандования. Запрашивают: высадились ли наши войска в Крым?
— ...Москва ждет, что я скажу?.. У моего дома собрались корреспонденты всех газет. Что я скажу? Что ты побоялся подойти к берегу? Да?
— Не знаю, что им сказать, — тихо проговорил Гладков. " Только я не боялся...
Скрипнула дверь, и в ней, как в раме, возник высокий молодой полковник. В поднятой руке его, словно голубь, готовый вырваться, белела газета.
— Ура, товарищи! Наши на том берегу!
Наступила пауза.


— А ты откуда знаешь, начальник политотдела? — с облегчением и недоверием спросил маршал.
— Как откуда? В газете написано.
— Постой-постой, в какой газете? Что написано?
— В нашей, армейской, «Знамя Родины».
— Ну-ка читай, — попросил маршал, доставая из футляра очки в золотой оправе.
— Заметка называется «Наши войска ворвались в Крым», — громким голосом отчетливо прочел начальник политотдела.
— Ничего не скажешь, заголовок хорош, — хором подтвердили корреспонденты, под шумок протиснувшиеся в комнату.
— А может, он с этого берега накропал? Знаем этих борзописцев — все могут выдумать, фантазии у каждого хватает на десятерых, — сказал маршал повеселевшим голосом.
— Э нет! Я знаю Ваню. У нас была беседа перед десантом. Да и под заметкой написано: берег Крыма, — уверенно ответил начальник политотдела.
— Когда они успели?.. Ведь с тем берегом никакой связи... Оттуда ни слова... А тут газета, и с такими подробностями! — завосхищались вдруг офицеры и генералы.
— Товарищ маршал Советского Союза, — сразу оценив изменившуюся обстановку, попросил полковник Гладков, — разрешите отправиться на ту сторону пролива и принять командование над высадившимися войсками!
— Да-да, дорогой, езжай. Ни пуха тебе ни пера. — Маршал поднялся, пожал руку полковнику, обнял его и торопливо пошел в аппаратную.
— ...Ставка? На проводе командующий фронтом... Наши войска ворвались в Крым... Ворвались в Крым, говорю... Да, ворвались и успешно продвигаются вперед...»
Сергей Александрович вспоминал:
— Окопавшись на захваченном участке в ожидании подкрепления и подвоза боеприпасов, мы готовились к отражению контрнаступления. Оно не заставило себя ждать. Враг хотел во что бы то ни стало сбросить в море и уничтожить десант. Атаки следовали одна за другой. На горстку бойцов обрушились танки, самоходки, самолеты. Бушевал сплошной огонь. Люди гибли у меня на глазах.
Настал такой момент, когда оставшиеся в живых решили пойти в открытую атаку, чтобы с честью умереть в последнем бою, — не было ни патронов, ни возможности обороняться.
Мы поднялись и пошли с песней. И в эту критическую минуту с Тамани раздались залпы дальнобойных орудий. Противника охватило замешательство, а тут показались и наши Подкрепления. Осуществлялся приказ Сталина — бросить все
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
силы на расширение крымского плацдарма. Мы отбивали у фашистов новые и новые позиции.
О десантной операции в Крым, — заключил Сергей Александрович, — писали в общем-то немного, но героизма солдат и офицеров хватило бы на несколько романов...
Он говорил не о себе — о других, а то, что прошел бесконечно длинные дороги войны, не прячась от опасности, жил с народом на одном дыхании, вроде бы само собой разумелось.
Материалы Борзенко, подчеркивали его товарищи, отличались исключительной правдивостью. Никакая выдумка, никакая фантазия никогда не заменит достоверности факта, живого примера. Он умел видеть то, что могло поразить воображение, чувствовать красоту и величие человеческого духа. Подтверждение этому он находил и на театре военных действий в Корее в 1950—1953 годах, и когда началась отечественная летопись освоения космоса, и в мирных буднях. В поисках именно достоверности факта он не переставал колесить по стране: «Передо мной текли реки людей...»
Разумеется, тут я попытался обобщить все, что мне удалось узнать о Борзенко — писателе и человеке. Лишь малую долю информации дал он сам. Больше я основывался на собственных впечатлениях, да еще помогли его сборники повестей и рассказов, предисловие к книге «По дорогам войны», написанное сыном — Алексеем Борзенко, опубликованные свидетельства очевидцев.
2
В Институте пульмонологии Сергею Александровичу с каждым днем становилось лучше. Этому, конечно, способствовали его оптимизм и жизнелюбие. Когда ни спросишь: «Как себя чувствуете?» — он ответит: «Прекрасно! Вы так лечите, что у вас нельзя не поправиться».
И все-таки нас тревожили большие цифры РОЭ (реакция оседания эритроцитов), что свидетельствовало о торможении защитных процессов в организме. И мы снова подвергали Борзенко обследованию и лечению.
А Сергей Александрович, чувствуя себя бодрее, все глубже вникал в наши интересы.
— Великолепную клинику построили! Все продумано. И оборудование у вас, как мне кажется, первоклассное.
— В клинике была острая необходимость.


— Да, я знаю, вы не имели подходящих условий для сложных операций.
— По существу, не было никаких условий, и если мы что-то делали, то только благодаря энтузиазму врачей. Наша больница основана 125 лет назад, когда операции по поводу грыжи и аппендицита считались опасными и сопровождались высокой смертностью. Резекции желудка совсем не производились. А мы стали оперировать на легких и сердце. Это все равно что заводу вместо зажигалок на той же базе пришлось бы выпускать блюминги. Много мы хлопотали, добивались. Спасибо секретарю обкома Ивану Васильевичу Спиридонову.
— Я слышал о Спиридонове, — в раздумье проговорил Сергей Александрович. — Расскажите, пожалуйста, что он за человек, в чем выразилась его помощь?
О Спиридонове все ленинградцы очень хорошо отзывались. Его не просто уважали — его любили.
Мне пришлось пойти к нему в связи со строительством клиники. Позвонил и попросился на прием. Он сказал: «Заходите». И назначил день и час.
Во время нашей беседы внимательно слушал. Перебивал редко, чтобы задать уточняющие вопросы. И почти все мои предложения записывал в тетрадь. Вывод был краток:
— Постараемся удовлетворить ваши просьбы.
Прощаясь, я пригласил его посетить нас. Спиридонов ответил: «Приду обязательно».
С тем мы и расстались.
Через два-три дня мне сообщили: Иван Васильевич приедет посмотреть операцию.
Мы не думали, что визит секретаря обкома повлечет за собой столь важные последствия. И все же с некоторым волнением ожидали его. Меня не смущал посторонний: я уже привык оперировать в присутствии студентов, аспирантов, учеников, врачей из других клиник, городов и стран. Случается, операцию смотрят крупные специалисты. Неизменно сосредоточиваюсь, весь внимание, слежу за каждым своим движением, чтобы не ошибиться, не сделать неверного хода. Я забываю 0 том, что происходит вокруг меня. Тут помогает чувство высочайшей ответственности перед человеком, который доверил тебе свою жизнь.
Операция проводилась по поводу митрального стеноза. Риск был очевиден. В тот период, когда обезболивание еще не было безупречным, подобная операция могла кончиться трагически даже на операционном столе.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ м БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
От молодой женщины, решившейся на крайний для нее шаг, ничего не скрывали. Последние годы болезнь приковала ее к постели. Муж, ребенок совершенно заброшены, и она хотела любой ценой поправиться — не столько ради себя, сколько ради них. «Самый печальный исход, — говорила она, — лучше моего теперешнего положения. Я хоть не буду балластом для близких».
Мы рассказали Спиридонову об этой пациентке довольно подробно, чтобы он видел не просто хирургическое вмешательство, а стратегию, призванную вывести женщину из безнадежного состояния. Показали рентгеновские снимки и объяснили сущность нашей операции на наглядных таблицах. Мои помощники надели на гостя халат, белые матерчатые сапоги и посадили на скамью амфитеатра.
Больной вскрыли грудную клетку, обнажили сердце, захватили ушко левого предсердия легким кривым зажимом и отсекли верхушку настолько, чтобы через это отверстие вошел палец. С помощью расширителя, введенного через другое специальное отверстие в стенке левого желудочка, разорвали комиссуры (спайки), суживающие клапан, и восстановили надлежащее сообщение между предсердием и желудочком, то есть ликвидировали стеноз, или сращение створок, — последствие ревматического процесса.
На каждое наше прикосновение сердце отвечает дополнительными сокращениями, но если прикосновения мягкие и непродолжительные, а наркоз хороший, то быстро возвращаются и нормальный его ритм, и нормальная работа. При этом обычно большого кровотечения не бывает, но все же мы допускаем кратковременное выплескивание крови прямо из сердца, что, естественно, производит впечатление даже на специалиста, а на непосвященных людей — тем более!
Иван Васильевич наблюдал молча, не отрывая глаз. Когда же операция кончилась, он так же молча направился в мой кабинет. Скоро и я пришел. Нам подали чай.
— То, что вы делаете, — сказал он, — находится в вопиющем противоречии с имеющимися условиями. Нужно создать коллективу благоприятную обстановку.
Как мне потом стало известно, вернувшись к себе, он сразу связался с Советом Министров РСФСР, и в тот же вечер к нам позвонили из Москвы:
— Просим вас срочно представить свои соображения по строительству новой клиники госпитальной хирургии. Вопрос будет рассматриваться на ближайшем заседании...
Посещение секретаря обкома оставило неизгладимый след в памяти, и не только тем, что он так живо откликнулся на


наши нужды. Иван Васильевич был прост, вежлив и тактичен со всеми, вплоть до санитарки. Он по-настоящему ценил труд других, понимал его значение. Сам был доброжелателен, спокоен, пунктуален и настойчив в делах. Добившись в Совете Министров республики разрешения на новую клинику, позднее наведывался на строительную площадку и, если встречались заторы, препятствия, помогал их устранять.
Мне пришлось быть с ним на XXII съезде партии как делегату. И здесь в нем сказывалась государственная мудрость в сочетании с удивительной скромностью и человечностью. На строительство клиники ушло шесть лет. Все эти годы мы продолжали напряженно работать. Не хватало кадров, аппаратуры, инструментария... Однако, несмотря на трудности, упорно продвигались вперед.
При слипчивом перикардите предложили свой метод, который был продемонстрирован, в частности, в Индии. Впервые в нашей стране осуществили методику операции при циррозе печени. Освоили целый ряд разделов хирургии сердца и сосудов.
Мне выпала счастливая судьба быть в числе тех, кто не ограничивается легкими, проторенными дорогами, а ищет новые пути в борьбе за жизнь и здоровье людей. Это трудный путь борьбы и надежд, путь успехов и поражений, поисков и разочарований. Не всегда мы пользовались помощью и поддержкой тех, кто обязан это делать. Но всегда нам сопутствовали участие и симпатии больных людей — тех, кого мы стремились избавить от страданий. Горе и слезы больных — вот что заставляло хирургов идти неизведанными дорогами и искать способы лечения многих трудных, неизлечимых заболеваний. Как и каждый человек, врач может сказать, что его рабочий День кончился, что он идет домой; он может сказать, что вообще эти болезни в настоящее время еще не лечатся, и спокойно отдыхать в кругу семьи или друзей, забыть о больных, Ждущих от него помощи. Однако многие врачи, в особенности хирурги, этого не делают. Зайдите в клинику почти в любой операционный день. Зайдите поздним вечером — у постели больного увидите не только дежурного врача. Здесь найдете и лечащего врача, и ассистентов хирурга, которые принима- ли участие в операции, и наркотизатора — он давал наркоз больному, и уж, конечно, встретите вы здесь самого хирурга. Все они у постели тяжелобольного, проверяют его пульс, Давление, считают число дыханий, делают анализы состава Крови, для чего специально просят лаборантку задержаться после работы. Завтра, как всегда, с утра у них напряженный День. И за проведенные у постели больного часы и сутки им
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 0О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
никто не платит сверхурочные. Да, впрочем, они и не думают об этом. Их интересует судьба человека. Его надо спасти во что бы то ни стало. А завтра другой больной пойдет на операцию, они и за него будут так же переживать, так же часами находиться у его постели, чтобы не пропустить какое-нибудь осложнение, вовремя его ликвидировать.
Таков труд врача, и таковым он был во все времена. Конечно, не будем говорить о людях, случайно оказавшихся на службе медицины. Они тоже есть. Я говорю об энтузиастах, хирургах-новаторах, врачах-исследователях — подвижниках, посвятивших себя трудному, но благородному делу.
Наша клиника институтская, в ней лечебная практика соединена с научным поиском. У нас стараются свято сохранять традиции отечественной медицины.
К нам идут люди, отягощенные недугом. Они знают, что исцеление может прийти только через операцию. Сознание этого приносит им дополнительное страдание, они обеспокоены еще угрозой смерти и от самой операции.
Нынче много делается для обезболивания, уменьшения травматизма хирургического вмешательства, и все-таки исцеление человека хирургом не бывает без болей. Поэтому особенно важно, чтобы хирург был тверд, но и нежен, решителен, но заботлив, чтобы он был настойчив, но настойчивость его была бы проникнута гуманизмом. Нельзя идти в хирургию врачу, равнодушному к страданию больных, видящему в больных материал для научных исследований или путь к славе. В терапии, неврологии, может быть, это и не так заметно. В хирургии же это просто невозможно.
Если больные хирургу в тягость — операции у него не будут получаться, даже если он одержим в исследовательской работе. Смертность у такого хирурга будет большая. Это хирурги без призвания. Их прельщает слава, ради которой они готовы рисковать жизнью больного, лишь бы набить руку. Они не тяготятся жертвами. Но они и не знают постоянного глубокого удовлетворения от своей работы, которое испытывает врач, любящий больных, как своих близких. Последнему неважно — редкая ли это операция или ординарная, принесет ли она ему славу или никто на нее не обратит внимания. Ему важно то, что он с помощью этой операции спас конкретного больного, вернув его в семью и рабочий коллектив. В этом и есть смысл и радость нашей профессии.
За долгую практику я видел множество людей, сраженных тем или иным недугом. Но болезни сердца явно стоят особняком, не говоря уже о том, что они держат печальное первенство среди прочих причин смертности.


Мы знаем по опыту, как чутко реагирует сердце на все события жизни, на каждое сказанное слово. Поэтому нет ничего удивительного в том, что «отказы» сердца тяжело отражаются на всем организме, на психике заболевшего. Он остро переживает ограничение, а то и полную потерю активности.
Человек прикован к постели. Сознание ясное, он привык и хочет трудиться, приносить пользу. Но... вынужден лежать. Зачастую сердечные больные не могут даже двигаться. И не день, не неделю, не месяц. Несколько лет. Чем дальше, тем хуже. И если другие боятся хирурга, стараются обойтись без него, то такие больные всегда настаивают на операции. Они знают: другого выхода нет, это их последняя надежда.
Помню нашу первую операцию по поводу митрального стеноза в то время, когда наркоз был еще несовершенен. Опасаясь осложнений, решили оперировать под местной анестезией. И допустили очень большую ошибку.
Больная — у нее четвертая-пятая стадия сердечной недостаточности — при вскрытии грудной клетки стала задыхаться, состояние сердца резко ухудшилось. Нужно было вспомогательное дыхание, которое возможно при наркозе и невозможно при местной анестезии. Сердце, едва мы к нему прикоснулись, остановилось. Прибегли к массажу и в перерывах делали свое дело.
Закончили операцию, но деятельность сердца восстановить не смогли.
Мы были потрясены происшедшей на наших глазах катастрофой.
Повторилось то, с чем неоднократно сталкиваешься при разработке новых операций. Пока читаешь, экспериментируешь, все кажется простым и ясным. Когда же перед тобой ослабленный человек, резервы которого истощены до предела, картина во многом меняется.
Роковой исход при применении нового способа всегда ложится тяжким моральным бременем и на самого хирурга, и на весь коллектив. Как бы ни утешало сознание того, что положение больного было безнадежным, от этого не становится легче. Неудача порой надолго отбивает охоту к дальнейшим поискам — превалирует психологический фактор.
Перед врачами постоянно встают вопросы нравственного характера. Например, показания и противопоказания. Кого класть на операционный стол, чтобы проверить выбранный метод? Надежнее — более легких больных, это ясно. Но если человек чувствует себя сносно, он не согласится на неизведанное испытание, да и лечащий его терапевт будет против, и он по-своему прав. Пойдут на операцию, что называется,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ UJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
безоглядно те, кто иначе не имеет шансов выжить. Но они слишком слабы, и риск для хирурга велик. Получается заколдованный круг: или иди на риск, или брось, отступись от того, чего еще никто не делал.
А как же с прогрессом медицины? И как быть с несчастными, поставленными судьбой на край могилы?..
Прошли месяцы упорного, напряженного труда, прежде чем мы отважились на второй подобный шаг.
На этот раз, конечно, отказались от местной анестезии. Тщательно проверили действие внутритрахеального наркоза. Скрупулезнейшим образом отработали анатомическую часть. Уделили пристальное внимание предоперационной подготовке.
С волнением готовился я ко второй операции.
Легко определил место сужения. Разорвал комиссуру. Палец вошел в левый желудочек... От повторных попыток еще больше расширить отверстие мы тогда отказались: длительные внутрисердечные манипуляции могли вызвать остановку сердца.
Теперь, анализируя свои ощущения, понимаю, что это расширение не было оптимальным. Но оно оказалось достаточным, чтобы состояние больной значительно улучшилось. В то же время наше вмешательство было не очень травматичным, и послеоперационный период протекал гладко.
Первый благоприятный исход окрылил. Мы шли теми же путями, что и прочие ищущие хирурги как у нас в стране, так и за границей. Ценный опыт по хирургии митрального стеноза накопили клиники А. Н. Бакулева, П. А. Куприянова, А. А. Вишневского.
Это было начало 50-х годов, когда отечественная хирургия (что нелишне снова напомнить) еще не располагала хорошим оснащением и наркозной аппаратурой и условия работы были гораздо хуже, чем у наших коллег на Западе, которого почти не коснулись разрушения военных лет. И все же энтузиазм, неистощимая энергия врачей и сама система советского здравоохранения, доброжелательное отношение со стороны не только центральных, но и местных органов власти стимулировали новаторский поиск — особенно в сердечно-сосудистой хирургии.
За первой успешной операцией последовали другие. Больные, узнав о том, что у нас осуществляются такие операции, стали приезжать в клинику и самостоятельно, и по направлению врачей. Из других городов поступали сотни писем с просьбой о стационировании. Их авторы старались подробно описать свою болезнь, чтобы облегчить постановку диа¬


гноза. Прочесть все эти письма одному было уже не под силу. Между тем заведующему кафедрой, профессору «личный» секретарь не положен по штату.
По моему глубокому убеждению, политика экономии лишь тогда приносит полновесные плоды, когда учитывается не только очевидный сиюминутный, но и отдаленный результат. А разве не бывает так, что мы выигрываем в мелочах и проигрываем в главном? Сократили в больницах, по существу, свели на нет институт санитаров. И бывает, что человека чудом возвращают к жизни (врачи вложили в уникальную операцию или в какое-либо реанимационное мероприятие все свое умение), а он, переведенный потом в общую палату, лишается надлежащего ухода... Избавились от «лишней» единицы в штатном расписании клиники, но тем самым обнаружили... непозволительную расточительность в использовании высокой квалификации специалистов. Вместо того чтобы заниматься наукой, консультировать больных, производить операции, они вынуждены тратить дорогое время на нехитрую техническую работу...
Трудно заподозрить капиталистов в нежелании считать деньги. И совсем не случайно они допускают определенные расходы, чтобы обеспечить рациональное, четкое разделение труда. Это неизменно окупается конечной пользой.
В 60-х годах я побывал у профессора Де Беки в Хьюстоне, в Бейлор-университете, в хирургическом департаменте. Профессору «приданы» 5 ассистентов и 13 секретарей. Руководит ими так называемый хозяйственный ассистент. И каждый до отказа загружен конкретными неотложными делами. О такой армии помощников пока не стоит и мечтать, но наличие хотя бы одного секретаря при заведующем кафедрой резко повысило бы объем и качество научной продукции и самого ученого, и возглавляемого им коллектива.
У нас переписку с больными и разными учреждениями вела особо выделенная для этого группа врачей. Из письма °ни должны были уловить суть, затем коротко доложить профессору и правильно ответить адресату.
Ввиду того что сведений, сообщенных в письмах, не хватало, мы просили прислать данные анализов, рентгеновские енимки, медицинское заключение и выписку из истории болезни. Все это внимательно изучалось, а уж потом высылалось разрешение приехать в клинику. Однако заочно, по бумагам, никогда не удавалось точно определить состояние больного. Как правило, в действительности картина была значительно хУже. Случалось, что люди появлялись без приглашения — °бычно с тяжелой сердечной недостаточностью, которая
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
усиливалась в дороге. Создавалась сложная ситуация: оперировать нельзя, так как требуется двух-трехмесячное стационарное терапевтическое лечение, и не положить в клинику нельзя — не бросить же в беде.
Вот и думай, как поступить. Госпитализировав неоперабельного больного, ты тем самым надолго блокируешь место, лишаясь возможности кому-то помочь немедленно. Здравый смысл и логика подсказывают: целесообразно отказать. Но как откажешь задыхающемуся человеку, как отправишь его обратно? Ведь он может умереть, не добравшись до дома!..
Так жизнь ставила перед нами, казалось бы, взаимоисключающие задачи.
Мы очень тщательно осматривали и обследовали всех на амбулаторном приеме. Нам помогала администрация института; доброго слова заслуживают сердобольные сотрудники клиники, которые нередко предоставляли кров тяжелым больным, чтобы те могли отдохнуть, прийти в себя.
При пороке, подлежащем хирургическому исправлению, мы иной раз брали больного и в неоперабельном на тот момент состоянии, надеясь улучшить его предоперационной подготовкой и со временем сделать операцию.
Чтобы была понятней деятельность нашей клиники, расскажу о двух характерных примерах.
з
Большая, дружная семья была у Василия Карповича Соловьева. Трех сыновей и трех дочерей подарила ему жена Федосья Гавриловна. Сыновья молодцы, как на подбор. Дочери скромные, разумные, работящие. В колхозе Соловьевы были на хорошем счету. Василий Карпович, помимо сельского хозяйства, и по плотницкой и по столярной части мастер. Такими вышли и сыновья. И если сперва, пока дети были маленькие, трудно было отцу с матерью их прокормить, одеть, обуть, то как стали подрастать они, семья зажила исправнее.
К 1941 году братья и сестры, кроме младшей — Маруси, уже работали. Дом полнился счастьем. Но вот разразилась война, и не было в нашей стране семьи, которая в той или иной мере не пострадала бы от нее. Тяжкое горе принесла она и Соловьевым. Все три брата с первых дней ушли на фронт, и все трое сложили головы, защищая Родину.
Потеряв сыновей, Василий Карпович не мог находиться в родном доме. После войны оставил он колхоз и пошел на производство, благо давно его приглашали на фабрику. Жили


они с пятнадцатилетней Марусей. Через два года младшая дочь заболела суставным ревматизмом. Мать по совету врачей делала ей соленые ванны, и месяца полтора спустя болезнь вроде бы поутихла.
Соловьевы уехали в Иркутск. Маруся окончила курсы бухгалтеров, поступила на завод. Вышла замуж, родила сына. Все было спокойно в течение шести лет. Однако потом стала замечать Маруся, что быстро устает и сердце бьется ненормально. Появился кашель, усиливавшийся при ходьбе. Обратилась в больницу. Там признали порок сердца и одновременно обострение ревматизма. Лечили долго, но облегчения не добились. Выписали. Началось сердцебиение, колющие боли в сердце. За два года Маруся много раз лежала в больнице. Чувствует себя сносно; выйдет домой, на работу — ей опять становится плохо.
В двадцать восемь лет получила инвалидность. Но это было бы еще полбеды. Мучила одышка. Опухали ноги. Увеличилась печень, скапливалась жидкость в животе. Чуть подвигается, и сейчас же заболит грудь, не продохнуть, тут же — кашель, а за ним — кровь. Весь ее дневной путь — от кровати до дивана. И как пройдет, долго отдышаться не может.
Сколько врачи ее ни наблюдали, какие лекарства ни давали, улучшения не наступало. А однажды от какого-то укола сердце так заколотилось, что она надолго потеряла сознание.
Невыносимым было ощущение, что нельзя вдохнуть глубоко. Казалось бы, ничего не пожалела, только бы раз вдохнуть полной грудью.
Проходили дни... Недели... Месяцы... Никакого сдвига.
Послали запрос в Москву. Но в письме указали: недостаточность митрального клапана. А про стеноз не упомянули. И из Москвы пришел отказ: таких операций не делают. Было это в 1958 году.
Сообщение привело Марусю в отчаяние. Надежда, которая затеплилась в ее душе, опять рухнула.
Семья страдала вместе с нею. Спасибо сестра, приехавшая в Иркутск, помогала. Иначе было бы совсем невыносимо.
Но жить так хочется!.. Ведь ей всего двадцать восемь, а сыну восемь. Он нуждается в матери! У нее хороший, заботливый муж. Ни словом не упрекнет!.. Навещают и сослуживцы.
Как-то прибежала подруга и принесла газету с сообщением °б операциях на сердце, производимых в Ленинграде. Маруся с Жадностью прочитала статью, разволновалась. Попросила Подругу пойти в поликлинику, настоять, чтобы оттуда отпра- вИли документы в Ленинград. Однако подруге сказали, что не вИдят оснований — лечить могут и в Иркутске. Маруся сама
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
пошла в поликлинику. Уговаривала, умоляла, показывала газету... Никто не слушал. Тогда Маруся потребовала выписку из своей истории болезни, снимки. Ей охотно все это отдали.
Появившаяся надежда удесятерила силы молодой женщины. Решили они с мужем сами адресоваться в Ленинград. Но куда? Точного адреса у них нет. Город-то большой! Обратились в облздравотдел. Атам, по-видимому, устыдились. Говорят, давайте мы отошлем.
Ждали с нетерпением много дней. Наконец дождались вызова на обследование.
Приехала к нам Маруся в очень тяжелом состоянии. Декомпенсация: асцит (водянка живота), резко увеличенная печень, одышка, большие застойные явления, синюшные губы, мерцательная аритмия и тахикардия. Пятая стадия заболевания, когда большинство хирургов отказываются делать операции, и не только потому, что опасно. Вмешательство может уже не принести желаемых результатов. И в сердце и в легких развиваются изменения, которые после операции не исчезают. Почти никаких шансов на успех. Надо было искать новые пути спасения человека, оказавшегося в таких обстоятельствах.
Прежде всего необходимо знать картину болезни. А для точного диагноза нужно снова и снова учиться слушать сердце, различать малейшие отклонения от нормы. Опыт убедил нас, что как бы богато мы ни были оснащены всевозможной диагностической аппаратурой, обычное врачебное выслушивание никогда не потеряет своего значения. Поэтому мы старались овладеть этим искусством, чтобы раз от разу безошибочнее разбираться в звуковой сердечной полифонии.
В отношении Маруси выбрали поэтапную тактику: сначала преодолеть декомпенсацию, а затем попробовать лечить хирургически.
Существует закон Стерлинга. Он гласит: сила сокращении мышцы сердца впрямую зависит от степени наполнения его полостей, то есть чем больше крови в него поступает, тем сильнее оно сокращается, чтобы вытолкнуть ее. Этот орган обладает огромными резервами — может активизировать работу в семнадцать раз. Но закон Стерлинга говорит и о дрУ' гом. Сердце сохраняет свою силу до определенного предела, а за ним следует обратное явление: чем больше наполняется оно кровью, тем слабее мышечные сокращения, тем меньше возможностей выбросить поступившую кровь. Графически такая зависимость изображена в виде дуги, до вершины которой действует первая половина закона, после вершины — вторая.
Продумав положение Маруси, мы пришли к заключению, что именно здесь следует искать ключ к решению проблемы*


Вершина кривой — начало декомпенсации. Больной противопоказаны любые дополнительные усилия, что только увеличивает сердечную недостаточность. Чтобы улучшить деятельность сердца, надо сократить его физическую нагрузку. При митральном стенозе даже небольшая нагрузка может вывести сердце из стадии компенсации на много месяцев. Иными словами, нужен строгий постельный режим.
Было у нас наблюдение. Из Чкалова приехала женщина с митральным стенозом. Раньше из писем мы знали, что у нее нет декомпенсации, а у себя на приеме обнаружили выраженную сердечную недостаточность. Видимо, так повлияла на нее дорога, волнения и пр. Больную положили в терапевтическую клинику. Через три месяца, убедившись, что состояние ее хорошее, что она перенесет операцию, мы дали указание перевести ее к нам. По недосмотру врачей женщине пришлось пройти пятьдесят метров пешком, и этого было довольно для того, чтобы уже на следующий день ей стало хуже. Вновь ее поместили в терапевтическую клинику. И лишь после двух с половиной месяцев упорного лечения удалось ликвидировать последствия ее короткого пешего маршрута.
Этот и подобные факты убеждали в том, что при митральном стенозе чрезвычайно вредны такие, казалось бы, незначительные напряжения, как вставание с постели или несколько шагов по комнате. Потому-то мы взяли себе за правило для столь тяжелых больных полностью исключать всякую физическую нагрузку, неукоснительно соблюдать постельный режим на долгий срок. При должной настойчивости реально Добиться успеха.
Кроме строгого постельного режима важно создание соответствующей внутренней среды в организме. При длительном нарушении всех обменных процессов происходят глубокие изменения в белковом, солевом, витаминном балансе. И хотя по всем канонам терапии внутривенное вливание жидкости противопоказано, мы, чтобы выровнять обменные процессы, Широко применяем переливание крови или белковых препаратов малыми дозами.
Эти мероприятия при одновременном очень осторожном назначении сердечных средств давали весьма обнадеживающие результаты. Целый ряд больных, которые годами не выудили из состояния декомпенсации, постепенно расстава- лись с ним, и их можно было оперировать. Если же пациенту двух-трех месяцев явно не хватало, мы выписывали его домой с Условием продолжать придерживаться строгого постельного режима, пока не исчезнет асцит, сократится печень, умень¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


шится одышка, пропадет синюшность губ. Тогда и операция возможна.
Вся эта работа была уже у нас отлажена к тому времени, когда в клинику приехала Маруся Соловьева.
Врачи понимали, что у Маруси дела обстоят скверно, что для подготовки к операции потребуется по крайней мере полгода, а то и год. Нечего было и думать сразу же отправить ее обратно для самостоятельного применения рекомендуемой нами методики. Она непременно погибла бы в пути.
Приняли в клинику и стали лечить. Поддавалась лечению Маруся с трудом. Все же через три месяца она уже была способна перенести дорогу. Вернулась к нам снова, пролежав дома полгода. Правда, путешествие опять ухудшило ее здоровье, но не в такой степени, как прежде. Мы вновь уложили Марусю на два с половиной месяца.
Операция выявила редчайший стеноз: отверстие менее 0,5 сантиметра в диаметре вместо 4 сантиметров по норме. Сердце несколько раз было близко к тому, чтобы остановиться. Приходилось делать массаж. Сросшиеся створки клапанов надо разделить, а они пальцем не разрывались. На этот случай подошел бы комиссуротом — острый нож, который разрезал бы спайки, соединяющие створки и закрывающие отверстия. Но такой нож — целая проблема. Над ней хирурги всех стран бились много лет. Ведь нож должен пройти точно по комиссу- ре и не подсечь саму створку, иначе она будет болтаться, как тряпка, и не задержит кровь, то есть не выполнит функции клапана. Между тем внутри сердца, когда там «орудует» один палец, так легко ошибиться. Тогда возникает недостаточность клапана — новая болезнь, не менее тяжелая и трудноизлечимая.
Предлагались разные образцы комиссуротомов, но они не получили признания.
В нашей клинике использовали комиссуротом, помещаемый под ногтем указательного пальца. Укреплялся он на кольце. Чтобы кольцо вместе с ножом ненароком не соскочило и не осталось бы в сердце, оно привязывалось на длинной крепкой нитке. Этим ножом мы надавливали на комиссуру, слегка разрезая ее, редко повреждали створку. Естественно, нужна была ювелирная сноровка.
С помощью нашего ножа удалось полностью рассечь комиссуры и открыть отверстие до нормы. Маруся остро реагировала на хирургическое вмешательство. У нее развился послеоперационный психоз на фоне выраженной сердечной недостаточности.


Психоз у подобных больных — нередкое явление. Мозг, так же как и сердце, длительное время испытывает кислородное голодание от ненормального поступления крови. А тут прибавляется операция, и психика не выдерживает.
Две недели Маруся была невменяема, говорила невпопад, ее одолевали разнообразные страхи. К тому же нарастала легочно-сердечная декомпенсация. Расширив отверстие, мы пустили ток крови в тот отдел сердца, который ряд лет «пустовал» и «бездействовал». В непривычном для него режиме ослабленное сердце не справлялось с нагрузкой. Очередной этап борьбы против недостаточности велся в новых условиях исправленного порока.
Постепенно мы одолели декомпенсацию, прошел и психоз. Но две недели наши утренние конференции открывались сообщением о состоянии Соловьевой.
Через полтора месяца после операции Маруся покинула клинику... Из дома она писала, что здоровье ее с каждым днем улучшается, что она прибавила в весе 15 килограммов к своим прежним 45 (в период болезни ничего не могла есть из-за чувства переполненности желудка).
Из писем мы знали, что Маруся целые дни проводит на воздухе, начала быстро ходить, избавилась от одышки, от мучившей ее жажды из-за необходимости все годы почти не потреблять питья. Исчезли отеки, приобрела обычные размеры печень. Наконец Маруся ощутила себя совсем здоровой и пошла работать по своей специальности — бухгалтером. Несколько лет ни разу не была на больничном. Однако, дважды переболев гриппом, вновь почувствовала неладное с сердцем, обратилась к врачам. Те заподозрили рестеноз, возврат прежнего заболевания.
Так Маруся опять попала к нам. Была подвергнута всестороннему исследованию, в том числе и катетеризации. Тонкий катетер, «направленный» в полость сердца, помог измерить Давление. Выяснилось, что имеются рецидив старого порока Да еще стеноз другого клапана. После соответствующей подготовки Марусе сделали операцию по исправлению одновременно двух пороков. Она с ней справилась и спустя полтора Месяца уехала домой.
Истек год. Все было благополучно. И в дальнейшем мы исправно получали письма от Маруси. Правда, по ее словам, Пошаливали нервы, но это и неудивительно. Столько лет страдать, дважды перенести операцию на сердце!..
Маруся Соловьева — одна из многих, возрожденных искусством хирургов. Судьба ее «товарищей по несчастью» не менее красноречива.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
«Ленинградская правда» как-то поместила маленькую заметку: «У Людмилы Иосифовны Соколовой хорошая улыбка, веселые глаза. Но эта жизнерадостная молодая женщина не может говорить о недавнем без слез. Не от горя, а от большой радости.
«Я просто воскресла, — говорит она с волнением. — Нет слов, чтобы выразить всю глубину благодарности людям, вернувшим меня к жизни».
Болезнь сердца подкрадывалась к молодой учительнице незаметно. Еще в институте в Муроме ей стала мешать быстрая утомляемость. Дальше — хуже. Всякое движение вызывало головокружение и боль в груди. Пришлось расстаться со школой. Людмилу лечили, но никакое лекарство не помогало. Она слегла. Появились отеки на руках и ногах, развивалась водянка...
Невыносимо тяжело оказаться полным инвалидом в расцвете лет. Четыре долгих года Людмила была недвижимой. Родные считали ее обреченной, написали брату в Ленинград: «Приезжай проститься с сестрой». А брат при встрече с Людмилой сказал: «Не отчаивайся, еще не все потеряно. Есть у нас в городе клиника, где спасли не одного такого больного, как ты». Возникла цель, родилась надежда.
...Скрупулезно обследовав пациентку, врачи предложили операцию. Людмила согласилась без колебаний. Впоследствии ее вызывали в Ленинград, чтобы проверить, как идет выздоровление. Остались довольны. Людмила возобновила преподавание в школе.
Я уже упоминал, оглядываясь на годы, когда утверждалась отечественная кардиохирургия, что в нашей стране заболеваниями сердца занимались ряд ведущих клиник и институтов, руководимых крупнейшими специалистами в данной области. Общим девизом было гуманное, бережное отношение к каждому больному, стремление предпринять все для его спасения, сколько бы труда и времени это ни стоило.
4
Наши достижения при операциях на сердце, не уступавшие таковым у хирургов, работавших в специализированных, хорошо оборудованных институтах, позволяли надеяться, что вновь возведенная клиника станет центром сердечно-сосудистой хирургии в северо-западном регионе СССР. Этого же мнения придерживались местные власти и в Академии медИ' цинских наук. В «Ленинградской правде» была опубликована


статья, ратующая за необходимость открыть «свой» кардиологический институт. Первый секретарь Ленинградского обкома партии Иван Васильевич Спиридонов, помогая строительству клиники, тоже советовал более «полновесно» использовать ее базу.
Принятая ориентация предопределяла и научные интересы сотрудников. Большинство из них изучали сердечно-сосудистую патологию, готовились к защите докторских и кандидатских диссертаций. Наладились связи с кардиологическими терапевтическими клиниками как Ленинграда, так и других городов. Мы затратили немало энергии, чтобы оборудовать новое здание самой современной аппаратурой.
Когда же наконец клиника была построена и оснащена, ее передали в ведение не республиканского, а союзного Министерства здравоохранения. Последовал приказ: организовать при нашей клинике Институт пульмонологии.
Поначалу этот приказ ошеломил. А как же быть с жизненной потребностью — обеспечить высококвалифицированной помощью население весьма обширной территории? Ведь помимо Ленинграда и округи к нам примыкали Новгородская, Псковская, Мурманская, Архангельская области, Карельская АССР. Шутка сказать! Как же оставить их без кардиологического центра?..
В течение долгих лет мы в невероятно трудных условиях разрабатывали важнейшие проблемы врожденных и приобретенных пороков сердца, и в частности хирургии митрального стеноза четвертой-пятой стадий. Больные в этих стадиях, как видно из приведенных выше примеров, требовали особого подхода, длительной подготовки, очень щадящей хирургической техники и внимательного послеоперационного наблюдения.
Мы прошли путь напряженных поисков, прежде чем утвердилась наша методика борьбы с сердечной недостаточностью и люди, выведенные из состояния декомпенсации, переносили Радикальную операцию с минимальным риском. По нашим Данным, процент летальных исходов у подобных больных не превышал аналогичных показателей для больных средней тяжести в других клиниках.
Мы стали производить операции по вшиванию искусственных клапанов и совместно с одним из научно-технических институтов совершенствовали клапаны.
Сформировался сильный коллектив кардиологов, приобретена первоклассная диагностическая аппаратура для распознавания самых сложных пороков — и вдруг: Институт пульмонологии! Значит, предстояло разрушить надежно отлаженный
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА _|^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Ф- БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
механизм. Пульмонология в основном наука терапевтическая, а у нас хирургическая клиника. Свыше пятнадцати лет она специализировалась по своему профилю, завоевала признание. Где же логика?..
Мысли эти будоражили, не давали покоя. Было обидно за зря потраченный труд — ведь сколько ждали новую клинику, какие надежды с ней связывали! Я отправился в Москву. Хотел убедить руководителей министерства, чтобы они отказались от намеченной ломки, оставили у нас все как есть. Много я потратил пыла на доказательства, но мне неизменно возражали: «Институт пульмонологии тоже нужен».
Позиции, занятой министерством, видимо, способствовало то обстоятельство, что наряду с сердечной я занимался и легочной хирургией. К тому времени были известны мои монографии «Резекция легких» и «Рак легкого» — последнюю перевели на ряд иностранных языков, она служила учебным пособием для студентов. Я был удостоен Ленинской премии, мне вручили диплом доктора наук многие зарубежные институты. В министерстве говорили: «Вам одинаково близка и эта область хирургии, так что организовывайте пульмонологический центр в стране».
Делать нечего. Как специалист по лечению легких я не мог отрицать важность и этой проблемы: заболевания дыхательных путей — вековой бич всех народов мира. Трудно только было понять, почему понадобилось допустить ставшие теперь непроизводительными расходы и почему решение, идущее вразрез с нашими выношенными планами, было принято так поздно...
Меня назначили директором института на общественных началах, одновременно я оставался заведующим хирургической клиникой. Усилия врачей и всего персонала пришлось резко переориентировать.
Нас ожидала большая организационная, научная и кадровая работа. Требовались лаборатории, без которых институт не выполнил бы свои функции, но которые не предусматривались проектом. Среди них центральное место отводилось лаборатории физиологии дыхания. Времени, сил, волнении стоили розыски изготовителей и поставщиков необходимых приборов и аппаратуры. Расчеты на министерство не оправдывались. Наши заявки не удовлетворялись.
Врач Дегтева и инженер Каретин, отвечающие за технику, настойчиво рекомендовали мне заключить договор о создании лабораторного комплекса по исследованию легких. Нашелся и «исполнитель» — заведующий экспериментальной лаборато¬


рией одного из технических институтов, пообещавший нам нечто необыкновенное. Деловой, энергичный, с лауреатским значком на груди, он вызывал доверие. Мы соблазнились, подписали договор, однако по-прежнему упорно добивались импортного оборудования. Через год выяснилось, что наш исполнитель ничего не сделал, но запросил новые ассигнования. Мы собрали комиссию, убедились в бесперспективности дальнейшего сотрудничества и расторгли договор. Неприятная история. К сожалению, в семье не без урода. Не знаю, за что этот деятель получил регалии — может быть, и заслуженно, но совершенно очевидно, что, столкнувшись с хозяйственным поприщем, он превратился в дельца. И даже если «старался» не ради себя, а на благо своего учреждения, все равно обман остается обманом...
Благодаря тому что мы не прекращали параллельных хлопот в разных инстанциях, драгоценное время упущено не было.
Откликнулось наконец и министерство. В итоге у нас появились превосходные лаборатории и возможность всесторонне обследовать любого сложного легочного больного.
5
Легочных заболеваний много. Туберкулез и рак находятся в поле зрения целой сети соответствующих институтов и диспансеров. В ведении Института пульмонологии оказалась группа так называемых неспецифических заболеваний — это хронические пневмонии, бронхит, абсцесс, бронхиальная астма и некоторые другие. До недавнего времени они основательно не изучались, хотя частота их возникновения вызывала тревогу. Хроническая пневмония встречалась чаще других, а у людей в пожилом возрасте составляла половину всех неспецифических легочных заболеваний. Картина эта наблюдается сотни лет, но не получила исчерпывающего медицинского описания. В отечественной литературе существовало свыше 40 названий этой болезни, такая же разноголосица мнений по существу ее патологии. Пульмонологам трудно было разобраться в терминологии внутри страны, ученые мира тоже по-разному понимали друг друга, а практическому врачу тем более было непонятно, о чем идет речь, когда одно и то же обозначается совершенно различно.
На Западе термин «хроническая пневмония» применяется редко, его заменяют хроническим бронхитом и эмфиземой, °бъединяя в общее понятие — хронические обструктивные
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ -4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
заболевания легких. Подобному принципу абсолютно необоснованно следуют и некоторые советские авторы.
Отсутствие единого взгляда на проблему не может не породить неразберихи в оценке причин возникновения, патогенеза, диагностики хронической пневмонии, ее места в ряду других неспецифических болезней легких.
С первых же дней работы института стало ясно, что пульмонология потребует от нас на 80 процентов знаний терапевтических, чтобы внести свой вклад в эту область медицины, наметить пути консервативного лечения. И только 20 процентов оставалось на родную и близкую мне хирургию легких в тех случаях, когда терапия не давала результатов.
Мы начали чуть ли не с нулевого цикла. Главные силы сосредоточили на хронической пневмонии.
Выяснили, что среди населения нашей страны сердечнососудистые заболевания и болезни органовдыхания стоят почти на одинаковом уровне; по последнему поводу в поликлинику обращается примерно седьмая часть городских жителей. При этом надо учитывать наклонность к хроническому процессу, в связи с чем нагрузка поликлиник увеличивается. Летальность же при таких болезнях в стационаре по удельному весу сравнима со смертностью при атеросклеротическом кардиосклерозе.
Сотрудники института, анализируя статистику в Ленинграде, установили, что частота легочных заболеваний за период с 1958 по 1963 год удвоилась. Аналогичную тенденцию подметили и зарубежные ученые.
По данным американских авторов, в США насчитывалось около 4 миллионов легочных хроников, ряды которых постоянно растут. Страховые компании свидетельствуют: эта группа больных занимает второе место по величине суммы выплачиваемых ей пособий. Отмечено: курение усугубляет опасность смерти от бронхогенного рака в 15—20 раз, вероятность заболеваний хронической пневмонией — примерно в 3 раза. Число ее жертв в зависимости от возраста колеблется от 27 до 53 процентов. А если прибавить сюда значительную часть больных бронхиальной астмой, в основе которой лежит хроническая пневмония, то процент будет еще больше.
Прежде чем приступить к лечению и профилактике, нам нужно было попробовать решить самый трудный вопрос: что рождает и в чем заключается недуг, поражающий миллионы людей?
Мы тщательно обследовали полторы тысячи больных тяжелой формой хронической пневмонии, забрав их из терапевтических клиник. Для этого провели свыше 5 тысяч бронхогра'


фий (контрастных исследований бронхиального дерева) и не менее 6 тысяч бронхоскопий (визуальных осмотров бронхов). Подвергли контрастным исследованиям и сосуды легкого, изучили сотни анатомических и гистологических препаратов, иссеченных на операциях, результаты многочисленных биохимических и других анализов. За короткое время накопили уникальный материал. Пришли к выводу: хроническую пневмонию обусловливает нарушение дренажной и вентильной функций бронхов; изменения в бронхах развиваются сегмен- тарно, в определенной последовательности; отсутствие лечения или неправильная терапия вызывают расширение бронхов, то есть бронхоэктазию; склероз и эмфизема легких — не самостоятельные заболевания, а следствие хронической пневмонии. И так далее.
Наши сообщения на заседаниях научных обществ неизменно выслушивали с исключительным интересом и вниманием.
Теперь уже на научной базе в институте разрабатывались оптимальные методики, утверждалась целая система профилактики, своевременного и правильного лечения острой и затянувшейся стадии преимущественно за счет локального воздействия на патологический процесс.
Прежде всего больные с хронической пневмонией стали обязательно проходить через бронхографию. Это нововведение на первых порах некоторые терапевты восприняли как кощунство. Только постепенно врачи примирились и перестали бояться такой манипуляции. Между тем бронхография позволяет выявить, какие изменения происходят в бронхах, когда затруднено их опорожнение.
Дело в том, что с течением болезни увеличиваются бронхиальные лимфоузлы: с одной стороны — из-за поступающей внешней инфекции, а с другой — из-за бессистемного, бесконтрольного и обильного применения антибиотиков. Задержка в опорожнении бронхов от скопившегося там секрета усиливает воспаление и очаги инфекции, которая становится пусковым механизмом очередных обострений.
Мы выбрали стратегию — введение антибиотиков или антисептиков непосредственно в бронхиальное дерево.
Если изменения в бронхах были значительными, рекомендовали хирургические методы — экономную резекцию сегментов легкого.
Известие о возможности хирургического лечения людей, страдающих хронической пневмонией, восприняли с недоверием. Однако на ряде фактов мы убедили скептиков, что стоим на верном пути.
Вот один из первых наших пациентов.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА _|^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ фь БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Витя Комаров родился крупным, здоровым мальчиком. У него в срок прорезались зубы, и он начал рано ходить. Когда Вите исполнился год, родители пригласили надень рождения гостей. Среди прочих пришла женщина, больная гриппом, и поцеловала ребенка. На следующее утро у Вити обнаружился насморк, а еще через сутки температура подскочила до 39,5. Врач поставил диагноз — тяжелая правосторонняя пневмония.
Постепенно опасность миновала, но кашель и небольшая (37°) температура держались долго. Мальчик испытывал слабость, часто ложился на пол, хотя раньше был очень подвижным.
Родители усиленно кормили сына, поили рыбьим жиром и под конец успокоились, полагая, что со временем все пройдет.
Через год он опять простудился. Вывели гулять в теплую погоду, а тут хлынул дождь. Витя промок, и картина повторилась — насморк, затем жар, правосторонняя пневмония.
Снова банки, компрессы, антибиотики. На этот раз острые явления прошли быстро, но мучили субфебрильная температура, кашель и слабость.
После этого обострения родители уже заволновались не на шутку. Летом увезли сына в деревню, где он пил парное молоко, ел свежие яйца и все дни проводил на воздухе. Заметно окреп, поздоровел.
Осенью последовала новая простуда. Проделали полный цикл лечения по поводу пневмонии.
Из года в год ничего не менялось, кроме того, что кашель, слабость и изредка подъемы температуры не проходили даже тогда, когда не было обострений. Витя был бледен, худ, легко утомлялся. Старался не играть с ребятами, так как сильно потел и задыхался, не мог постоять за себя.
К пятнадцати годам, когда мальчика впервые нам показали, он перенес шестнадцать обострений хронической пневмонии. В промежутке между приступами жаловался на недомогание, общую слабость и почти непрекращающийся кашель, правда без мокроты. Рентгеновский снимок, сделанный в поликлинике, никакой патологии не выявил.
Но частые обострения не могли быть без какой-то серьезной причины! Чтобы определить ее, мы произвели двустороннюю бронхографию и обнаружили изменения в одном из сегментарных бронхов. Он был утолщен и мешковидно расширен. Вот в чем загвоздка! Пока этот дефект не устранен, вспышки неизбежны. Нечего было и думать в такой стадии добиться успеха терапевтическими средствами. Единственно, чем можно предупредить рецидивы, — это удаление не¬


большого участка легочной ткани вместе с «испорченным» бронхом.
Свои выводы мы изложили родителям Виктора. Они запротестовали. Как же так? При воспалении легких и вдруг — операция?! У сына эти пневмонии бывают каждый год. Что же, каждый раз оперировать? Мы объяснили, что возник опасный незатухающий очаг. Если от него избавиться, есть надежда, что повторные пневмонии исчезнут. Родители согласились.
Мальчика прооперировали, убрав ему лишь среднюю долю. Все обошлось благополучно, наши расчеты оправдались. Больше воспалением легких он не болел. Температура оставалась нормальной. Кашля, мокроты, слабости не было.
Подобных «простых» больных оказалось не много. У людей, страдающих хронической пневмонией, как правило, поражен не один, а несколько сегментов легкого, причем обычно вначале поражается средняя доля справа или слева, а затем захватывается и нижняя доля. Нередки случаи, когда легкие атакуются с обеих сторон, а изменения в бронхах настолько значительны, что тут терапия уже бессильна — необходима рука хирурга. Но встречаются процессы и обратимые — тогда реально помочь лекарствами. И точно определить, в каких случаях пораженную часть легкого можно оставить, а в каких надо убрать, часто бывает невозможно. Поэтому при решении вопроса об операциях на легких мы часто попадали в сложное положение. С одной стороны, чем радикальнее будут удалены все участки пораженного легкого, тем надежнее и устойчивее будет выздоровление. С другой — чем экономнее будет резецировано легкое, чем больше легочной ткани останется у больного, тем легче ему будет дышать, тем полноценнее его жизнь после операции. Но в природе заболевания нет тех четких границ, которые бы так явно отличали здоровое от больного. Имеются промежуточные стадии, где восстановление деятельности еще возможно. Но отличить эту ткань от той, которую °здоровить уже нельзя, часто бывает невозможно. Конечно, хирургу легче при малейшем сомнении убрать все подозрительное. И это мы делаем без колебаний, когда дело касается °пухоли. Однако при воспалительных заболеваниях такой решительный подход может привести к тому, что слишком много будет удалено легочной ткани и больной после операции будет страдать от дыхательной недостаточности.
Такие затруднения особенно часто встречались у нас при Двусторонней хронической пневмонии в далеко зашедших стадиях. Здесь проще сказать: вас оперировать нельзя, у вас слишком распространенный процесс. Хирург, отказав больно¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
му, избавляет себя от многих тревог, но не всякий может это сделать. Как трудно подобное сказать пострадавшему больному! Поэтому там, где есть хоть какая-то надежда, мы старались с помощью двусторонних операций избавить больного от страданий. Не всегда наши настойчивые попытки приносят исцеление больному, но всегда доставляют хирургу много переживаний. Подобные случаи особенно ярко подчеркивают, как нелегок труд хирурга...
Света М. в три года перенесла воспаление легких в тяжелой форме. Шел 1959 год. Время для страны все еще было трудное, родители не имели возможности летом свозить ее на Южный берег Крыма, и у девочки, которая вроде бы и поправилась, сохранились остаточные явления пневмонии. Она покашливала, у нее часто бывала повышенная температура, она легко простужалась и все годы росла бледной и худой.
В 9—10 лет она перенесла несколько раз рецидив пневмонии, с которой практически больше не расставалась. Хроническая пневмония, захватившая несколько сегментов в обоих легких, не покидала девочку, то затихая, то обостряясь. Длительный воспалительный процесс в легких привел к глубоким изменениям в бронхиальном дереве с обеих сторон, но особенно слева в нижней доле. В 1961 году, не у нас в клинике, ей была сделана операция удаления левой нижней доли.
Здесь была допущена ошибка, на которую мы указывали еще в 1950 году, но которая проникала в сознание легочных хирургов очень медленно. Еще в конце 40-х годов нами, как и некоторыми хирургами на Западе, указывалось на то, что поражение нижней доли левого легкого всегда сопровождается поражением язычковых сегментов верхней доли того же легкого. Поэтому, удаляя левую нижнюю долю, обязательно надо одновременно и удалить язычковые сегменты. Позднее, в Институте пульмонологии, мы не только подтвердили правильность этого положения, но и на тысячах примеров доказали, что сам разрушительный процесс в левом легком начинается с язычковых сегментов и лишь позднее этот процесс переходит на нижнюю долю. Если и ныне с этим положением не все согласны, то в 50-х и 60-х годах правила удалять вместе с нижней долей и язычковые сегменты придерживались далеко не все торакальные хирурги. Поэтому тот факт, что Свете была удалена только нижняя доля, в то время не считался ошибкой, но это сказалось на всей последующей ее жизни.
В течение семи лет после операции девочка чувствовала себя удовлетворительно, хотя кашель у нее оставался и она, как и до операции, чаще, чем ее сверстники, переносила пр°' студные заболевания. Врачи все время признавали у нее хро*


ническую пневмонию в стадии затихания. В 1969 году, то есть в девятнадцать лет, она перенесла очень тяжелые обострения хронической пневмонии, после чего впервые у нее отмечено было кровохарканье. Тогда же, при более детальном обследовании, были обнаружены мешетчатые расширения бронхов (бронхоэктазы) в язычковых сегментах. То есть выявлено то, что должно быть удалено еще при первой операции. Но длительное существование воспалительного процесса в язычковых сегментах не было безразличным для остальной части легкого. Инфекция попадала и в другие отделы легкого. Поэтому при исследовании было обнаружено расширение бронхов уже и в нижней доле правого легкого. Процесс делался двусторонним, что резко ухудшало прогнозы и затрудняло радикальное лечение больной. Учитывая провоцирующую роль мешетча- тых бронхоэктазов язычковых сегментов слева, в 1969 году ей была сделана в том же учреждении операция — удаление язычковых сегментов. Уже на следующий год у нее вновь возникло обострение хронической пневмонии с длительным и тяжелым течением. В том же учреждении ей предполагалось удалить нижнюю долю правого легкого, но в связи с резким ухудшением состояния операция не была предпринята. В течение последующих пяти-шести лет у нее по два-три раза в год наступали тяжелые обострения пневмонии.
В 1976 году — двадцати шести лет — Света поступила в нашу клинику в тяжелом состоянии с очередным обострением. После длительного и упорного лечения нам удалось вывести ее из тяжелого состояния и провести всестороннее обследование. При этом была выявлена печальная картина. Поражены оказались оба легких, но слева изменения были более резкими, особенно в переднем сегменте оставшейся верхней доли. Мы Долго думали над тем, что же нам делать. Справа неблагополучно. Там поражено несколько сегментов, причем во всех долях. Но поражения не очень резкие, бронхоэктазы цилиндрические, которые не так часто ведут к тяжелым осложнениям. В оставшейся левой верхней доле поражены все сегменты. Но в задних — цилиндрические расширения бронхов, а в переднем — мешетчатые, то есть такие, которые особенно часто при любых неблагоприятных обстоятельствах дают обострения. Конечно, по всем правилам надо удалять всю левую долю. Но, Учитывая поражения с другой стороны, мы решили убрать только тот сегмент, где бронхоэктазы мешетчатые.
Операция протекала тяжело. После двух предыдущих операций в плевральной полости образовались мощные спайки, Разделение которых — целая проблема. С большим трудом нам Удалось осуществить задуманное, и все оказалось напрасным.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ on БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Оставшийся сегмент, скованный спайками, практически не функционировал, а измененные бронхи были только источником новых обострений. Поэтому через полгода пришлось пойти на новую операцию. Все эти месяцы она температурила и не выходила из тяжелой интоксикации. Сердце, отравленное и истощенное высокой температурой и непрекращающим- ся воспалением легких, начинало сдавать. Это и заставило нас идти на операцию в самых неблагоприятных условиях. При перевязке сосудов и бронха наступила остановка сердца. Целый час продолжался его массаж, который с целым комплексом других мероприятий в конце концов восстановил его работу. Целый час жизнь в этом теле, и особенно в мозгу, поддерживалась массажем. Собственных сокращений сердца не было.
Нет ничего удивительного, что в послеоперационном периоде целый месяц у нее имела место легочная и сердечная недостаточность. Все же больная поправилась и через месяц выписалась домой. Она пришла к нам на контрольное обследование через пять лет. За это время у нее были небольшие обострения, но в целом она чувствовала себя неплохо, хотя и не работала по инвалидности.
Нам удалось сохранить ее жизнь, добиться того, что обострения у нее стали реже и более легкими, но мы не могли вернуть ей полную работоспособность. И это понятно. У нее осталось одно легкое, в котором тоже поражено несколько сегментов.
История жизни и болезни этой девушки поучительна и драматична. Она в три года перенесла тяжелое воспаление легких. После этого она длительное время требовала врачебного наблюдения, и для нее было очень важно, чтобы она два-три летних сезона провела на Южном берегу Крыма. Она все время кашляла, у нее часто были простуды, но она после этого ни разу всерьез не лечилась, не обследовалась. Она вновь попала под наблюдение врачей уже в десять лет, когда в ее легком развились тяжелые, необратимые изменения. Операция, пережитая ею в одиннадцать лет, не была сделана достаточно радикально. Почему? Здесь очень сложный комплекс вопросов. Ей удалили нижнюю долю, а надо было убрать еще и часть верхней. А это значит, что ребенку надо сделать вместо одной практически две большие операции. Ребенок ослаблен. Хирург решает, что лучше убрать не все, но ребенок останется жив, чем удалить все больное, а он не перенесет операцию- Но если бы девочка после операции была направлена на курортное лечение, особенно на Южный берег Крыма, и если бы она провела такое лечение повторно, то очень может быть, что на этом бы весь процесс в легких и остановился. Но этого


не случилось. Ни на какой курорт девочку не послали. А ослабленный операцией организм девочки не мог справиться с находившейся в нем инфекцией, и это привело к тяжелому поражению обоих легких.
Таких примеров, когда из-за отсутствия санаторно-курортного лечения у больных детей, перенесших тяжелую пневмонию, развивались осложнения, которые в дальнейшем требуют операции, мы видим на каждом шагу. Мы отлично понимаем, что сама операция не только несет за собой угрозу для жизни, но и оставляет нередко тяжелые последствия. Вот почему мы так болезненно переживаем, что на Южном берегу Крыма, в самом эффективном курорте для легочных больных, детской службе не уделено то внимание, которое необходимо, с моей точки зрения.
Второе, что невольно напрашивается, — это необходимость дополнительного лечения взрослых больных, перенесших легочную, да и сердечную, операцию.
Вопрос о реабилитационных учреждениях давно поднимается учеными всех стран, в том числе и у нас, и разрешается очень медленно. А между тем такие учреждения разгрузили бы наши больницы, и особенно хирургические отделения, поскольку из-за их отсутствия хирурги вынуждены держать послеоперационных больных дольше, чем этого требует хирургическое лечение. И в этом отношении наши санатории Должны быть особенно целенаправленны на лечение послеоперационных больных, перенесших тяжелые операции. У нас нередко путевки на курорт, где должны лечиться больные после операции, выдаются за хорошую работу совершенно здоровым людям как премия. Здоровые люди тяготятся санаторным режимом, им бы туристическую путевку или в дом отдыха, в они в санатории томятся, скучают и только нарушают режим. Необходимо более целенаправленное и целесообразное распределение нашего санаторно-курортного фонда, чтобы помочь более полно восстановить здоровье больных после лечения в больнице или после операции, чем мы в значительной мере сократим у больных такие страдания, которые выпали надолю Светланы.
Ценность наших предложений — не в расширении оперативных вмешательств, а, наоборот, в изыскании более щадя- Щих способов лечения.
Как я упоминал, очень заманчиво было попытаться напра- вить лекарства по точному адресу — прямо в бронхиальное Дерево. Мы разрабатывали, испытывали, проверяли те или иНые методики и убедились, что эффективность их различна, Но все же они лучше, чем внутримышечное введение антибио¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ ил БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
тиков. Так мы подошли к санации — очищению и промыванию бронхов.
Систематическое лечение хронической пневмонии местным воздействием давало впечатляющие результаты. И сейчас уже вряд ли найдутся специалисты, которые станут отрицать перспективность найденного нами метода.
6
Среди многочисленных легочных больных отдельное место занимают больные бронхиальной астмой, а поскольку в институт присылали самых тяжелых, нам вскоре пришлось вплотную столкнуться и с этой проблемой.
В своем большинстве наши пациенты страдали астмой, спроецированной хронической пневмонией при глубоких изменениях бронхиального дерева. Следовательно, кардинальное излечение было возможно только оперативным путем. Такое решение тоже поначалу вызвало волну скептицизма среди медиков.
Существуют две точки зрения на этимологию бронхиальной астмы. Одни ученые, в основном западные, считают заболевание чисто аллергическим: дескать, под влиянием неведомых причин в организме повышается чувствительность, например, к запахам, что и приводит к спазму бронхов. Особенно затрудняется выдох. Спазм продолжается от нескольких часов до нескольких дней, и, если не принять неотложных мер, человек может погибнуть от удушья.
— Доктор, он задыхается! — часто, взывая о помощи, обращаются к врачам.
По данным других исследователей, и прежде всего русской школы, начиная от Боткина, бронхиальная астма — заболевание инфекционно-аллергическое. Аллергия возникает на почве длительно гнездящейся в организме инфекции, обостряет его реакцию на различные вещества, запахи, простуды и т. д., в результате чего и развивается тяжелая картина бронхоспазма.
Эту точку зрения последовательно защищал наш современник, профессор Пантелеймон Константинович Булатов, крупнейший специалист по бронхиальной астме, известный и за рубежом.
Используя новейшую аппаратуру, мы задались целью выяснить, где же располагаются очаги инфекции, которая повергает больного в состояние аллергии. Обследовали более 250 человек. Почти всегда очаг инфекции находился в брон¬


хиальном дереве. Там и идет воспалительный процесс по типу хронической пневмонии со всеми ее проявлениями.
Вывод напрашивался сам собой. Если изменения в бронхах не очень выражены, больных надо лечить терапевтически. Если последствия болезни уже необратимы, требуется удалить пораженный участок легкого.
Расскажу характерную историю.
Доктор Всеволод Михайлович Бачин по окончании института уехал в центр России, в небольшой районный город. Однажды осенью вместе с товарищами отправился на охоту. Там промочил ноги, простудился и заболел воспалением легких. Болел долго, принимал антибиотики, но так до конца и не поправился. Остались недомогание, кашель и боль в груди. Вышел на работу. Справляться с нагрузкой мешала слабость. Время от времени возобновлялась пневмония. Вводили пенициллин и стрептомицин; лекарства не действовали.
Стало трудно дышать. Чем дальше — тем больше, пока не случился тяжелый приступ удушья. Затем приступы участились, и доктор поехал в Ленинград, в клинику профессора П. Н. Булатова. Однако и здесь, несмотря на все принятые меры, ему не сделалось лучше.
Нависла угроза над жизнью. Бачина перевели в Институт пульмонологии по просьбе самого Пантелеймона Константиновича, который с интересом относился к нашим работам.
Бачин был в предельно плохом виде. Дыхание поверхностное свистящее и очень затрудненное. Попробовали делать новокаиновую блокаду блуждающего нерва. Не помогает. Пришлось дать наркоз, вставить трубку в трахею и начать искусственное дыхание. Но спазм бронхов продолжался еще Долго. Это чувствовалось по тому, как опорожнялся резино- вый мешок в наркозном аппарате. Только к вечеру спазм уменьшился и врачи прекратили наркоз. Больной проснулся. Через Дна дня приступ закончился. Дышалось легче. Постепенно явления удушья прошли совсем.
Обследование показало, что в правом легком есть затемне- Ние, а соответствующий бронх деформирован. Полагая, что ТУТ скрывается пусковой механизм бронхиальной астмы, мы Предложили операцию. Бачин согласился и сразу же после Удаления средней доли почувствовал себя хорошо. Мы радова- лИсь, что таким образом был найден путь радикальной борьбы Со страшным заболеванием. Правда, путь не совсем простой, Хирургический, но других никто не знал.
Ьачина выписали домой. Через каждые 2—3 месяца он прислал письма с сообщением о здоровье. Прошло четыре года,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U1 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ ОЛ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
он полностью вернулся к своим обязанностям, много работает, благодарит врачей за избавление от страданий.
В институте вслед за ним почти сорока больным провели такой же курс лечения — удаляли пораженную часть легкого - и неизбежно добивались хороших результатов.
А блокада блуждающего нерва, с чего начали спасение Ба- чина? Что это?
Углубленное изучение бронхиальной астмы навело нас на мысль, что в спазме бронхов «виноваты» перераздражения блуждающего нерва (вагуса). Значит, для купирования приступа надо блокировать новокаином именно вагус, а симпатический нерв, его антагонист, находящийся рядом, — не трогать. Между тем рекомендуемая некоторыми учеными вагосимпати- ческая блокада действует на оба нерва и потому не дает должного эффекта. Исходя из этих соображений, мы разработали свою методику и вскоре же удостоверились, что были правы. «Избирательная» блокада, при которой к симпатическому нерву новокаин не подводился, оказалась результативной и заняла прочное место в ряду консервативных методов лечения бронхиальной астмы.
Чтобы блокировать не только ствол вагуса, но и его ветви, идущие к легким, и тем скорее добиться расслабления спазма бронхов, мы во время бронхоскопии «вкалывали» длинной иглой новокаин прямо в средостение. Но как видно из примера с Бачиным, медицинская помощь в столь экстремальных обстоятельствах требовала разнообразия тактики.
Астматический приступ, статус астматикус... Если вообще бронхиальная астма каждый раз — трудный случай для клинициста, то тяжелый приступ приводит врача в отчаяние. Больной задыхается, его грудная клетка и без того раздута, а любой вдох лишь «накачивает» воздух, потому что выдох почти невозможен... Тут уж врач не думает о том, как вылечить пациента, — необходимы экстренные меры, чтобы восстановить нормальное дыхание, иначе он может погибнуть.
Много времени отдали мы поискам и раздумьям, прежде чем овладели тактикой борьбы с такими приступами. Едва к нам в реанимационное отделение поступал больной вроде Бачина, его немедленно усыпляли, вставляли в трахею трубку и с усилием подавали наркоз и кислород. Через промежутки в 10—20 минут откачивали из бронхов тягучую слизь. И снова продолжали искусственное дыхание. Порой человека приходИ' лось держать на искусственном дыхании под наркозом по полтора и двое суток, пока он не начнет дышать самостоятельно. После этого обследовали легкие. Установив изменения в них, назначали лечение — терапевтическое или хирургическое.


...Вдвоем с Сергеем Александровичем Борзенко мы сидели у меня в кабинете. Вошла сравнительно молодая женщина с заплаканными глазами.
— Извините, Федор Григорьевич, за вторжение. Я знаю, что у вас была тяжелая операция и вы устали. Но горе матери заставляет меня прервать ваш отдых.
— Не смущайтесь. Я на службе. Чем могу быть полезен?
— В реанимационном отделении лежит мой сын, Коля Вольский, двенадцати лет.
— Что с ним?
— Приступ бронхиальной астмы. Его привезли без сознания, совсем без пульса.
— Вы считаете, что недостаточно хорошо лечат?
— У меня никаких претензий к врачам нет. Заведующая, Клавдия Никитична, почти не отходит от мальчика. Но я прошу вас: посмотрите сами. Уже целые сутки он находится под наркозом. Сколько же еще его будут держать в таком положении?..
И вот наш обычный разговор с заведующей отделением Клавдией Никитичной Лазаревой у постели вновь поступившего больного.
— Что с Вольским?
— Ребенка доставили вчера во второй половине дня в состоянии клинической смерти. Мы сразу же начали массаж сердца, интубацию и искусственное дыхание под наркозом. Как только у него выровнялась гемодинамика, стали систематически отсасывать содержимое бронхов, промывая их содовым раствором.
— Сколько времени мальчик под наркозом?
— Около суток.
— А это необходимо? Ведь длительное пребывание трубки в трахее может вызвать осложнения.
— Недавно переводили его на самостоятельное дыхание, но тут же возобновился приступ. Федор Григорьевич, вам же известно, что мы держали больных под наркозом более двух суток с хорошим результатом. Осложнений не было.
— Что собираетесь делать потом?
— Когда кончится приступ, применим новокаиновые блокады, введем лекарства в бронхиальное дерево. В дальнейшем с помощью бронхографии уточним степень поражения бронхов и тогда будем решать вопрос окончательно.
Вернувшись в кабинет, постарался успокоить мать. Наркоз Дается поверхностный, и для мальчика он безвреден.
Припомните, как и когда начал болеть ребенок?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U4 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ ОП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Когда Коле исполнилось полгода, я отдала его в ясли. Там он заразился насморком от своего соседа, такого же малютки. Их кровати стояли рядом. Болезнь перешла на легкие. Пневмония. Справились с ней, я отнесла сына в ясли. Через четыре дня он снова подхватил насморк, и опять пневмония.
— Часто это повторялось?
— Да, он больше был дома, чем в яслях. Потом его перевели в детский сад. Там продолжалось то же. Три-четыре дня походит в группу — месяц-полтора дома.
— А вы пробовали долгое время не водить ребенка в детский сад?
— Пробовала. Брала расчет и не работала несколько месяцев.
— И что же?
— Пока дома — не болеет. Ну, думаю, теперь окреп, может, и в садике не заболеет. Устроюсь на работу, смотрю — через неделю-другую он сызнова с насморком, который тут же дает воспаление легких. И ведь что интересно! Бегает Коля на улице, придет — руки холодные, ноги холодные. И ничего. Но стоит кому-то около него побыть с насморком, он обязательно заразится и кончится у него воспалением легких. Значит, все дело в контакте здоровых детей с больными.
— А как в школе?
— В школе такая же картина. Болезнь год от года делалась тяжелее. Присоединилось удушье. Не хватало воздуха. Врачи установили: бронхиальная астма. Мальчик терял сознание. Вот и в этот раз. И если бы не попали к вам в институт... Неужели так и не поправится? Он ведь не живет, а мучается! На него жалко смотреть. Вылечите! Верните Haniei о единственного сына!
Легко сказать — вылечите. Процесс запущен, за двенадцать лет ребенком не занимались всерьез, в условиях специализированного учреждения. К хронической пневмонии прибавилась астма. И с одной-то хронической пневмонией непросто справиться, а тут — целый букет с астмой в придачу.
Бронхиальную астму, как и хроническую пневмонию, легче предупредить, чем лечить. Вот почему очень важно беречь детей от повторных инфекций.
Мать Коли ушла. Сергей Александрович, внимательно слушавший женщину и что-то записывавший себе в блокнот, спросил меня:
— Есть какая-нибудь надежда?
— Бронхиальная астма — сложнейшее заболевание, про ко; торое один ученый сказал: «Мы про астму знаем много, а понимаем мало».


— Часто ли она протекает так тяжело, как у Коли?
— В последние годы — все чаще и не так редко, как это было прежде, заканчивается смертью больного на высоте приступа.
— В чем же дело — в загрязнении среды или в больших нагрузках на нервную систему?
— Не берусь судить о причинах. Нужно глубокое изучение, нужна статистика по социальным слоям, географическим регионам.
Борзенко, как всегда, захотел разобраться и в этой проблеме. И я вкратце рассказал ему о выводах наших пульмонологов.
Во-первых, бронхологическое исследование показало, что у большинства астматиков такие же изменения в легких, как и у больных хронической пневмонией. Во-вторых, удаление пораженных участков кладет конец проявлениям бронхиальной астмы. В-третьих, чтобы добиться купирования приступа, вводятся солидные дозы антибиотиков в кровь или непосредственно в легочную артерию; и если бы не инфекция вызывала астму, то антибиотики только усилили бы аллергическое состояние, а следовательно, и само заболевание.
Справедливость таких выводов подтвердило и течение болезни Коли Вольского. После того как кончился приступ, произвели бронхографию, распознали значительные изменения в бронхах нижней и частично верхней доли левого легкого. Ликвидировать их можно было лишь операцией. Я вызвал к себе родителей Коли, все им объяснил, сказав, что мы надеемся на излечение не только хронической пневмонии, но и бронхиальной астмы.
Операция прошла без осложнений и оправдала наши расчеты.
Подобный метод лечения не был описан в мировой литературе. Понимая всю ответственность, мы применяли его с осторожностью, тщательно проверяли результаты.
Поиск путей борьбы с бронхиальной астмой стал самостоятельным направлением в деятельности коллектива ученых института. Требовались дополнительные кадры специалистов, °собая аппаратура. В министерстве мало чем могли помочь. И тогда, памятуя уроки прошлого, обратился в Совет Министров.
Горький опыт научил, что когда товарищи на местах не любят, чтобы их тревожили, и потому остаются глухи к интересам дела, нет иного выхода, как «перешагивать» через инстанции.
В 1953 году меня назначили главным редактором журнала «Вестник хирургии», который издавался раз в два месяца на
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


шести печатных листах. Этот порядок был установлен в период блокады Ленинграда при недостатке бумаги и общих трудностях. Но с тех пор прошло много лет. Условия давно изменились. Сама же хирургическая мысль была на подъеме, ее надо широко освещать. Редакция хлопотала безуспешно. Я тоже включился в хлопоты. Получая отказ, не успокаивался и шел дальше. Обошел двенадцать инстанций. Конца не видно. Тут я и позвонил секретарю ЦК КПСС Петру Николаевичу Поспелову с просьбой принять нас, членов редколлегии. Он спросил, о чем идет речь, и порекомендовал вначале прислать мотивированное письмо, чтобы ему вникнуть в суть.
И вот мы у товарища Поспелова. Он сказал:
— То, что вы просите, совершенно законно и очень скромно. Мы выделим вам 120 листов на 12 номеров в год. Через некоторое время, возможно, еще увеличим листаж.
Так на самом верху быстро решился, казалось бы, весьма простой вопрос ведомственного значения.
Аналогичным образом поступил я и на этот раз. В Совете Министров все наши заявки удовлетворили. Институту дали первую категорию, отпустили средства на оборудование и лимит на жилплощадь для сотрудников.
Коллектив института напряженно проводил научные изыскания, мы делали сложнейшие операции. Наш метод лечения таких тяжелых заболеваний, как хроническая пневмония и бронхиальная астма, вносил новое в понимание неизлечимого в прошлом недуга.
Работами наших ученых стали интересоваться во многих клиниках и больницах, к нам чаще стали ездить зарубежные делегации.
7
В некоторых случаях пневмонии у резко ослабленного больного при бурно развивающейся инфекции происходит распад легочной ткани. Возникает острый абсцесс легкого, а то и гангрена.
Издавна люди с острым абсцессом ставили перед врачами неразрешимую задачу. При самой энергичной терапии, с применением антибиотиков, абсцессы ликвидировать не удавалось. Наоборот, распад продолжал увеличиваться или оставался в прежнем положении, вызывая тяжелое состояние, близкое к общему заражению крови. Часто для спасения больного хирурги решались на крайнюю меру: удаляли долю или все легкое.


Изучая эту проблему в Институте пульмонологии, мы убеждались: здесь надо тоже идти по линии местного введения антибиотиков, подавать их тем или иным путем в пораженный участок.
Метод местного лечения, может быть, подсказала мне хирургическая практика еще в 40-х годах. Хирург в своих операциях всегда конкретен, выходит в точно намеченное место организма. Обнажишь очаг болезни и нередко задумываешься: как хорошо было бы прямо сюда направить нужные лекарства. Подчас так и делал. И замечал удивительные по эффективности последствия — организм очищался от болезнетворных микробов, наступало облегчение. Но в клинике мы прежде редко встречали острые абсцессы, больше хронические.
И всегда при раздумьях о хронических легочных заболеваниях мысленному взору рисовались миллионы и миллионы жертв, унесенных в разные времена в могилу. Сколько среди них наших великих соотечественников! Белинский, Добролюбов, Чехов... Многие декабристы, тысячи революционеров, простуженных в сибирских далях... Давно, очень давно я, как и другие врачи, мучительно искал средства помощи таким больным.
Надежного средства не было.
А мысль об интенсивной «осаде» пораженного участка легкого при острой пневмонии все больше во мне укреплялась. Она вновь и вновь являлась при операциях на самых различных органах. Посмотришь, как сильно действуют лекарства в концентрированном виде, и снова догадка: а острый абсцесс легкого? Почему и его не попробовать лечить целенаправленной атакой?..
Как часто случается, экстремальные обстоятельства служат последним толчком к осуществлению смелых замыслов. Для меня таким толчком стала болезнь моего блокадного друга Александра Георгиевича Друина. На постороннем я бы, навер- ное, не решился испытать метод, основанный на одной лишь Догадке, а тут заболел родной человек, почти что я сам. Спасти его могла только отчаянная мера, ну я и отважился. Впрочем, Расскажу обо всем подробно и по порядку.
Александр Георгиевич, или Саша, как мы его в семье называем, заболел у меня на даче. Выехали они с женой к нам в Комарово, захватив мою собаку Акбара. Я иногда поручал ее Александру Георгиевичу, и она признавала его за второго х°зяина. Еще в дороге Друин почувствовал недомогание. Придав на дачу, свалился на диван. Овчарка устроилась рядом и Никуда не отходила. Меня дома не было. Хотели к Саше по¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЕДОР УГЛОВ On БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
дойти, чтобы измерить температуру, собака никого к нему не подпустила. И когда я вернулся домой, моему другу было уже совсем плохо. Он терял сознание и в бреду то говорил о какой- то детали, которую не успел сделать на работе, то называл фамилию доктора, лечившего его еще во фронтовом госпитале.
Я многое знал о жизни своего товарища на войне, известна была и история его ранения.
Случилось это на невском пятачке. Осколком снаряда Саше раздробило ногу. Он лежал несколько часов на снегу, боясь шевельнуться. На пятачке было жарко. Головы не поднять. Траншеи вырыть нельзя. Все наши солдаты как на ладони — ни куста, ни бугорка, а фашисты на железнодорожной насыпи, на возвышенности. Чуть кто двинется, забрасывают минами. Да и снайперы брали на прицел.
Пришлось Саше Друину ждать темноты, обливаясь кровью. Сапог застыл, превратился в льдину. О том, чтобы снять его и сделать перевязку, нечего было и думать. Он впал в полузабытье. Сколько времени прошло, не помнит. Ранило его до обеда. Значит, весь день пролежал неподвижно. Когда стемнело, пополз к реке — там, по слухам, располагался медсанбат. Полз медленно, с трудом волоча окровавленную, обледенелую ногу. От потери крови клонило ко сну. Сознание меркло. Усилием воли заставлял себя ползти. Понимал, что, если уснет, никто его не найдет и к утру он замерзнет. Голова кружилась, тошнило, и боль была такая, что при малейшем толчке кусал губы, чтобы не закричать. Все пересиливал и упорно продвигался вперед. У реки оказался уже ночью. Было совсем темно. Пить хотелось страшно. А берег завален трупами...
— Хорошо помню, — рассказывал Саша, — как я раздвинул трупы и припал к воде. Когда напился, почувствовал, как замерз. Зуб на зуб не попадает. В медсанбате увидел горячую печь — попросил: «Доктор, можно к огню?» Хотелось самому в печку залезть — так простыл на холодной земле. — И добавлял: — Я всю жизнь с благодарностью вспоминаю врачей, которые меня лечили. Но в том, что я стою на обеих ногах, есть и моя заслуга.
В медсанбате подошел к нему санитар, разрезал голенище и снял обледенелый сапог. Хирург долго смотрел на ногу и сказал:
— Отнимать придется, иначе раненый погибнет.
Друин сквозь забытье услышал эти роковые слова и, едва
шевеля губами, прошептал:
— Что хотите со мной делайте, доктор, а я не даю согласия.
Хирург опять внимательно посмотрел на него и подал пол-
стакана водки.


С неохотой выпил Саша водку и тут же не то уснул, не то потерял сознание. Как перевязывали, как переправляли через Неву — ничего не помнит.
Очнулся уже в госпитале. Около него стоит врач.
— Вы отказались от ампутации, но на спасение ноги почти никакой надежды нет. Разовьется газовая гангрена, резать надо будет много выше, да и жизнь окажется в опасности.
— Все равно решительно возражаю!
— Что же нам с тобой делать? — задумчиво проговорил врач, которому, по-видимому, и самому было жаль калечить солдата. — Пригласите, пожалуйста, профессора, — распорядился он. Вошел невысокого роста, худощавый человек с седыми подстриженными усами. Из-под медицинской шапочки выбивались совершенно белые волосы. Эта седина находилась в полном противоречии с его молодо выглядевшим лицом, блестящими голубыми глазами, смотревшими остро и даже весело.
— Что вас смущает, Георгий Иванович? — просто, не по- военному обратился профессор к хирургу.
— Вот, Александр Александрович, у солдата раздроблена нога, вырван большой кусок мягких тканей. Мне кажется, что нога нежизнеспособна, а он не позволяет отнимать ее. Боюсь, что ногу-то мы сохраним, а человека потеряем.
Александр Александрович Немилов, консультировавший в блокаду одновременно в нескольких военных госпиталях, осмотрел Сашу, изучил рентгеновские снимки, проверил пульс, измерил температуру и заговорил спокойно:
— Вы, Георгий Иванович, правы, здесь реальная угроза для жизни. Но все же побороться за ногу стоит. Если возникнет осложнение, мы должны его вовремя ликвидировать. Надо наложить прочный гипс, оставить в нем окно, чтобы можно было наблюдать за раной и делать необходимые перевязки, не травмируя раздробленные кости.
— Как я был благодарен профессору! — вспоминал Друин. — Множество больных у него, а ведь и про меня не забывал. Придет, бывало, в госпиталь и обязательно ко мне заглянет. Случаюсь, и сам почистит рану, вынет осколки, положит лекарство. И так не раз и не два... Хлопот я им всем доставил!..
В блокадном Ленинграде оставались преимущественно лИшь пожилые хирурги, не пожелавшие эвакуироваться. Мо- Юдые и здоровые — на фронте. Поэтому-то каждому профес- с°ру доводилось консультировать в нескольких госпиталях сразу. Работали они дни и ночи, не жалея сил и собственного здоровья.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 0\ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ СР> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Одним из самоотверженных тружеников был и Александр Александрович Немилов. Он умер в 1942 году от истощения и стенокардии, не прекращая работы, — на боевом посту.
Тот, кто был на фронте, кто видел врачей в деле, тот, как правило, с глубоким уважением относился не только к хирургу, но и к медицинскому учреждению вообще. За войну свыше семидесяти процентов раненых наших воинов были возвращены в строй.
Медсанбат стоял перед глазами Саши Друина, когда он лежал у нас в бреду, с высокой температурой. В тот же день мы поместили его в клинику. Рентгеновские снимки выявили крупозную пневмонию во всей верхней доле правого легкого, с распадом в центре. Ясно вырисовывался ряд крупных полостей с неровными контурами, что скорее свидетельствовало о гангрене. Тут было над чем призадуматься.
Гангрена — самое тяжелое и почти безнадежное осложнение крупозной пневмонии. В памяти отчетливо обрисовывалась подобная картина у больного Г., умершего сколько-то месяцев назад. Его доставили из терапевтической клиники поздно — от начала заболевания прошло свыше двух недель. Верхняя доля справа полностью омертвела. Мы откачивали ему жидкость с помощью толстой иглы и даже дренажной трубки — все напрасно. Процесс нарастал. Позднее присоединилось кровохарканье, и больной погиб. На операцию по удалению омертвевшей части легкого в таких условиях мы пойти не могли. Слишком ясно было, что риск неоправдан и мы лишь ускорили бы печальный исход.
И вот теперь, глядя на своего друга, я поневоле заколебался: что предпринять? Лечить большими дозами антибиотиков?! Но там, где распад и скопление жидкости, ни внутримышечные, ни внутривенные введения антибиотиков не помогут. Вскрыть абсцесс через грудную клетку, как практиковали раньше? Но опыт показал, что это неэффективно. Решиться на изъятие омертвевшей доли? Операция тяжелейшая, Саша в таком состоянии ее не выдержит.
Однако надо что-то делать. Произойдет непоправимое — никогда себе не прощу! А тут еще Наталья Ивановна сидит над своим Сашей и плачет. С ним они прожили сорок лет, вырастили двух замечательных сыновей. Как же она останется без него?.. i
Острые абсцессы и гангрена легких и поныне представляют собой одну из труднейших проблем медицины. Тогда же вообще не знали, почему в одних случаях воспаление легких рассасывается, в других, наоборот, переходит в абсцесс, а в третьих — наступает даже омертвение целой доли. Не знали


эффективных методов лечения, и больные нередко умирали или становились инвалидами.
Как предупредить столь грозные осложнения? А если они возникли, как с ними бороться?
Когда в начале 70-х годов я был по линии Всемирной организации здравоохранения в Париже с целью изучения легочной патологии, то обратил внимание, что у французов абсцесс или гангрена легких встречаются исключительно редко. Почему? Оказывается, при пневмонии они назначают дозы антибиотиков, намного превышающие наши; используют препараты, которые и в таких концентрациях не дают побочных эффектов. Если того требуют обстоятельства, вводят их одномоментно и внутривенно, и внутримышечно.
Вернувшись из командировки, я составил подробный отчет в свое министерство, рассказал об этом и внес кое-какие предложения. Сожалею, что они остались без ответа.
...У нас не было способов лечения больных, к каким относился Друин, и порой хирурги шли на «операции отчаяния». Почти всегда безуспешно.
Между тем уже со второй половины 40-х годов мы удачно применяли легочные пункции — подавали антибиотики непосредственно в полость хронического абсцесса. Но ведь у Саши абсцесс острый! И если при хроническом, как правило, имелись спайки между легкими и грудной стенкой, то при остром их могло и не быть. А если спаек между легким и плеврой нет, то при проколе воздух попадет в плевральную полость, спровоцирует острый пневмоторакс; туда легко проникнет гной, и тогда возникнет разлитый гнойный плеврит. То есть будут уже два тяжелейших заболевания — острый абсцесс легкого и острый гнойный плеврит. Больной и вовсе не выберется из критического положения.
Вот эти опасения и заставляли хирургов воздерживаться °т подобных активных действий.
Но сейчас, мне казалось, другого выхода не придумаешь.
Я снова взял Сашу в рентгеновский кабинет, примерился и наметил точку в том месте, где полость абсцесса ближе всего ПоДходила к грудной стенке, в надежде, что, может быть, здесь УЖе успели сформироваться спайки. Затем отвел его в перевязочную, усадил в ту же позу, какая у него была в рентгеновском кабинете, и подготовил грудную клетку для пункции.
Тщательно проведя анестезию кожи и глубоких слоев, на- п°лнил большой шприц раствором новокаина, надел длинную Иглу и стал осторожно вкалывать ее в грудную полость, все время нажимая на поршень. Последний поддавался с некоторым трудом. Вдруг почувствовал, как поршень легко пошел
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СГ\ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ СЬ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
внутрь. Значит, я попал в полость! А если это кровеносный сосуд?! Со страхом потянул назад...
К моему и Сашиному счастью, в шприце крови не было.
Я не ошибся!
Откачав жидкость, взял другой шприц, наполненный раствором пенициллина с новокаином, повторил туже операцию. Соблюдая правила, извлек иглу...
Больному сделали укол морфия, и он, откашлявшись, уснул.
На следующий день Александра Георгиевича Друина было не узнать. Температура упала, сознание прояснилось, боли в груди исчезли.
После 26 таких уколов он полностью поправился...
С каждым годом к нам поступало все больше легочных больных; нередко попадались случаи, похожие на друинский. Вот тут-то и помогал метод интенсивных местных атак антибиотиками. Им вскоре уверенно овладели врачи. Удалось спасти сотни людей, которых еще вчера не умели лечить.
В институте этому методу дали научное обоснование и составили рекомендации для сети лечебных учреждений. Бывая за границей, я не однажды встречал коллег, с успехом его применявших. Но следует сказать: не всегда он результативен.
И мы продолжали работу. Поручили В. Ф. Егизаряну дальнейший поиск; он исследовал триста пациентов, систематизировал показания, вывел закономерности и внес ряд толковых предложений. Впрочем, и ныне медики не перестают совершенствовать данный метод.
История моего блокадного друга наглядно иллюстрирует и еще одно непреложное правило: за жизнь больного, каким бы тяжелым он ни был, надо бороться до конца. И проявлять при этом решительность, смелость.
Много переживаний доставили нам больные с острыми абсцессами и гангреной легких, которым и внутрилегочные пункции не приносили облегчения. Все виды лечения тут оказывались напрасными. Смертность была высокой. А у тех, кто выживал, часто держалось нагноение плевры, бронхиальные свищи, гнойная интоксикация и т. д.
Со временем мы разнообразили тактику. Если ни хирур' гическое вмешательство, ни терапия, ни введение антибиотиков в полость абсцесса не были успешными, мы прибегали к более сложным, но эффективным методам, сулившим нам определенные надежды.
Как-то заходит ко мне ассистент Путилов Максим Григо. рьевич, опытный хирург с хорошими руками.


— Федор Григорьевич, посмотрите, пожалуйста, больного Иванова. Несмотря на все принимаемые меры, ему все хуже. Боюсь, что мы его потеряем.
— А что с ним?
— Он уже несколько лет болеет хронической пневмонией. Каждый год у него бывают обострения, которые надолго выводят его из строя. С каждым годом эти обострения протекают все тяжелее.
— А что является причиной обострения?
— В этот раз он был где-то с приятелем на рыбалке. Выпили, и он полежал на земле. На следующий день у него температура поднялась до 39,5 градуса и, несмотря на самые энергичные меры, не снижается. Больной слабеет, временами теряет сознание.
— Что выявлено на рентгеновских снимках?
— Множественные абсцессы в верхней доле правого легкого.
Действительно, на рентгенограммах была выявлена довольно грозная картина. Все правое легкое было инфильтрировано воспалительным процессом, и на фоне затенения в верхней доле ясно были видны различной величины полости с горизонтальным уровнем.
— А вы вводили ему антибиотики через грудную стенку?
— Да, несколько раз, но почему-то без эффекта.
— А как вы думаете — почему?
— Думаю, что из-за множественности абсцессов. Кроме того, некоторые из них находятся глубоко у корня легкого, их иглой не достанешь. Опасно — можно проткнуть сосуд.
— Пойдемте, покажите мне больного.
Это был средних лет, крепкого сложения мужчина. В момент осмотра он был в сознании; лежа на подушках, тяжело и часто дышал. Пульс был частый, слабый. Бледный, с запавшими щеками и лихорадочно блестящими глазами, он произ- в°Дил впечатление обреченного. И в самом деле, положение его было почти безнадежное. Абсцессы располагались очень близко к корню легкого, то есть к крупным сосудам и бронхам. Попасть в абсцесс почти невозможно, но зато легко проколоть иглой сосуд и вызвать кровотечение.
— А внутривенно и внутримышечно вы вводили ему антибиотики?
" Да, и в больших дозах. Эффекта никакого. Между тем если мы что-либо не предпримем — он погибнет. У него и те- ПеРь уже намечаются признаки общего заражения крови.
Положение было очень сложным. Больной поступил к нам 113 терапевтической клиники, где опытные клиницисты при¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ G\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
знали свое бессилие и направили к хирургам как к последней надежде. А что нам делать? Операцию? Но какую? По литературе было известно, что некоторые хирурги идут в подобных случаях на удаление легкого. Но во-первых, это же калечащая операция, а во-вторых, выдержит ли он ее в таком состоянии? Между тем что-то надо делать. Больной не только с каждым днем, но с каждым часом становился тяжелее, и казалось, что ничем не удастся предотвратить печальный исход. Силы больного истощены, сопротивления никакого, а наше лечение не достигает цели.
Я опять вызываю М. Г. Путилова.
— Как больной?
— Ему все хуже.
— А что, если нам ввести антибиотики непосредственно в тот сосуд, который снабжает кровью пораженный участок легкого? То есть в верхнедолевую ветвь правой легочной артерии, в зоне которой и располагается распад ткани.
— А если возникнет тромб, который закупорит легочную артерию, тогда гибель неотвратима...
— Вместе с антибиотиками в раствор добавить небольшие дозы гепарина, предупреждающего свертывание.
— А каким путем вводить?
— А вы не читали, в журнале сообщалось о введении химиопрепаратов при лечении рака легкого. Они применяли подобную же методику. А катетер ввести через бедренную вену.
— Значит, путь катетера будет таким: бедренная вена, нижняя полая вена, правое предсердие, правый желудочек, главный ствол легочной артерии, правая легочная артерия, верхнедолевая ветвь.
— А вы не пугайтесь такого длинного пути. Возьмите рентгеноконтрастный тонкий катетер и в рентгеновском кабинете проведите его. Установив конец его в нужном месте, закрепите и начинайте непрерывно капельно вводить лекарство. Составьте список, что вводить, в какой пропорции, и согласуйте со мной.
— Иду выполнять немедленно. Это единственный шанс на его спасение.
— Помните только, что строжайшая асептика — это первое условие для достижения успеха.
Катетер был установлен в нужном месте, и мы начали вводить сложный состав лекарств непосредственно в сосуд» снабжающий пораженную долю. В основе этого состава были сверхмощные дозы антибиотиков. Уже на следующий день состояние больного улучшилось и температура снизилась- Больной начал поправляться. Через двадцать восемь дней мы


извлекли катетер при хорошем состоянии больного. На рентгеновском снимке абсцессы исчезли, инфильтрация уменьшилась. А еще через полтора месяца все рассосалось и в легком не осталось никаких следов от бывшей катастрофы.
Так было положено начало новому методу в лечении одного из самых грозных осложнений хронической пневмонии — абсцесса и гангрены легкого.
После этого, ввиду того что ассистент М. Г. Путилов ушел на базу для занятий со студентами, мы поручили применение этого метода В. Ф. Егизаряну и, испытав его более чем на ста самых тяжелых больных, получили хорошие результаты.
Конечно, этот метод очень сложен и при несоблюдении всех правил чреват осложнениями. Тем не менее в хороших руках это, несомненно, очень сильное средство лечения наиболее тяжелых больных.
Чем больше мы занимались пульмонологией, тем яснее становилось для нас, что эта проблема в нашей стране незаслуженно заброшена. Изучение мировой литературы, а также собственные массовые осмотры населения и изучение контингента больных в поликлиниках и стационарах показывают, что легочные заболевания выходят на одно из первых мест. А главное, темпы роста этих заболеваний вызывают беспокойство во всем мире. Причем рост заболеваний идет главным образом за счет так называемых неспецифических воспалительных заболеваний легких: хронической пневмонии, хронического бронхита, бронхиальной астмы.
Как-то разговорились мы с Иваном Владимировичем.
— Что это, Федор Григорьевич, за последнее время мы все чаще встречаем больных, которым ставят диагноз хроническая пневмония. В чем дело? Почему пневмония так часто переходит в хроническую стадию? Или, может быть, нам так кажется?
— Нет, это не кажется. И на самом деле сейчас хроническая пневмония стала встречаться чаще, чем раньше.
— А почему это так? Что за причина?
— А причин тут много. Начать с того, что с появлением Антибиотиков и других лечебных препаратов мы стали преду- преждать печальный исход у тех больных, которые прежде Неизбежно погибали.
— Так это же хорошо.
— Это действительно очень хорошо. Но, спасая больного от гРозящей ему смерти, мы нередко не можем полностью лик- ВиДировать те осложнения в легких, которые уже наступили, н они в дальнейшем дают обострение, что и приводит к хронической пневмонии.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ on БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Какие же еще причины?
— Недостаточно квалифицированное и не вовремя примененное лечение.
— А от чего это зависит?
— Прежде всего от того, что у нас нет руководств по лечению больных пневмонией, написанных на современном уровне.
— А это почему?
— Потому, что этот вопрос никто всерьез не изучает. У нас же нет ни одного научного учреждения, кроме Института пульмонологии с его малым количеством коек, которое бы всерьез изучало этот вопрос, хотя как по нашим данным, так и по данным мировой литературы легочные, не туберкулезные заболевания выходят на одно из первых мест. Так, например, в нашей стране уже в 1966 году таких больных было в три раза больше, чем больных туберкулезом и раком легкого вместе взятых.
— А как за рубежом?
— В Америке, например, в 1974 году по этим заболеваниям было свыше восьмидесяти миллионов дней нетрудоспособности, то есть если считать, что каждый проболел в среднем двадцать дней, то, значит, болело четыре миллиона человек. И ученые подсчитали, что количество таких больных удваивается приблизительно каждые пять лет.
— Это же очень тревожные сообщения и положение. Какие же меры предпринимаются?
— К сожалению, внимания к этому вопросу не уделяется в том размере, как он заслуживает.
— Что вы этим хотите сказать?
— Вот, например, для лечения туберкулезных больных имеется целая сеть институтов и диспансеров, где не только такие больные лечатся, но и вопрос подвергается дальнейшему изучению. Больные раком легкого могут обратиться в институты и диспансеры по онкологии, правда, с этими больными дело обстоит хуже, чем это необходимо.
— А что предпринято для лечения больных хроническими не туберкулезными заболеваниями? Ведь их же, наверное, миллионы?
— Совершенно верно. Их миллионы. И среди них сотни тысяч детей. Но для их лечения ничего не предпринимается.
— Почему?
— Тот, от кого это зависит, занимает странную позицию, своего рода «страусовую политику». Закрывает глаза на эти миллионы больных и ведет себя так, как будто их нет совсем-
— А вы обращались куда-либо?


— Еще будучи в институте, мы не раз вносили предложения и проекты по организации пульмонологической службы в стране. Но ни разу из этого ничего не выходило. Те, кто должен решать этот вопрос, так сильно увлеклись сердцем, что про легкие и не вспомнили ни разу, о чем можно судить по их публичным выступлениям.
— А что показали научные изыскания института, которым вы руководили?
— Изучив этот вопрос всесторонне, мы установили, что чаще всего люди болеют хронической пневмонией с различными осложнениями в виде бронхиальной астмы, абсцедиро- вания, эмфиземы легких, легочно-сердечной недостаточности.
— А что сейчас изучает Институт пульмонологии?
— К сожалению, в институт пришли люди, увлекающиеся операциями на сердце. Не довольствуясь стенами своего учреждения, они уходят для этой цели в другие учреждения.
— Но это же хорошо, операции на сердце — очень важное дело.
— Совершенно правильно. Важное и очень нужное дело. Но двумя этими проблемами одновременно заниматься очень трудно, особенно если одна из них для тебя дело новое. В результате пульмонология стала страдать. От полученных нами научных данных отказались, пошли в сторону от того курса, на котором мы имели столь ободряющие результаты.
— Но эти труды ваши и ваших сотрудников анализированы, обобщены? Ведь очень важно, чтобы они не пропали даром!
— К сожалению, они не обработаны, и боюсь, что они пропадут для науки.
— Этого ни в коем случае нельзя допустить. Вы обязаны это сделать. Ведь как директор института вы руководили работой всех разделов и лабораторией. Результаты исследований могут быть правильно оценены только вами, и потомки вам не простят, если вы этого не сделаете.
— Я и сам понимаю, что это, при создавшемся положении, могу и обязан сделать я сам. На этом же все время настаивает и Эмилия Викторовна, которая хорошо знакома с работой института. Но где взять время? А кроме того, вы же знаете, в каких условиях находится сейчас наша клиника? Где тут творческая обстановка?
— Все это ясно. Но может быть, кто-то сознательно поста- вИл вас в такие условия, чтобы затруднить ваш творческий процесс? В таких случаях как истинный патриот вы тем более обязаны преодолеть все трудности и сделать то, что так важно Для русской науки, то есть, обобщив весь материал, написать еолидную монографию!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА (J\ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Не могу не согласиться с вашими доводами. Они слишком логичны, да и я сам так же думаю. Поэтому, пожалуй, не буду больше откладывать и возьмусь за научную книгу!
— Но все же вы мне не ответили, почему же хроническая пневмония стала встречаться чаще, чем раньше. Почему тяжелые больные с острой пневмонией не излечиваются, а часто у них процесс переходит в хроническую стадию? Что нужно, чтобы тяжелая пневмония заканчивалась полным выздоровлением?
— Во-первых, надо понимать те процессы, которые происходят в организме, а во-вторых, таких больных надо лечить долго, упорно и нередко повторно.
— А что этому мешает?
— Самое главное, что нет учреждений, оснащенных необходимой аппаратурой, имеющих специальные лаборатории, в которых эти больные могли бы получить квалифицированную помощь на современном уровне. В обычных же клиниках и больницах основной показатель хорошей работы — это короткий койко-день. И все стремятся выполнить этот показатель, нередко в ущерб больному и на радость администратору. Между тем определенные процессы требуют определенного времени, и преждевременная выписка больного неизбежно приводит к переходу процесса в хроническую стадию. Кроме того, бездумное и часто в малых дозах применение антибиотиков приводит к тому же. В результате количество больных с хронической пневмонией растет из года в год. Особенно большой контингент таких больных дает каждая эпидемия гриппа.
— Почему это?
— Потому что гриппозная инфекция, подобно туберкулезной, с самого начала предрасположена к длительному, хроническому течению. А это в повседневной практике не учитывается, и больные с гриппозной пневмонией так же рано выписываются на работу, как и при обычном воспалении легких. А это обеспечивает переход в хроническую стадию у очень многих больных. По нашим данным, у 14% больных пневмонией, возникшей при эпидемии гриппа, процесс переходит в хроническую стадию... А учитывая массовый характер болезни — каждая эпидемия гриппа оставляет после себя тяжелый след.
— Все это чрезвычайно интересно, и будет непростительно с вашей стороны, если вы ваши труды и труды своих сотруД' ников тщательно не проанализируете и не обобщите в виДе отдельной монографии.


В самом деле. Наши исследования как внутри института, так и по стационарам и поликлиникам города показали, что основное заболевание, приводящее больных к инвалидности и преждевременной гибели, а также дающее тяжелое осложнение в виде бронхиальной астмы, абсцедирования, эмфиземы легких и легочно-сердечной недостаточности, является хроническая пневмония. Поэтому мы все разделы института, все его лаборатории направили на изучение всех сторон этого заболевания.
Не ставлю перед собой задачу перечислять и описывать все поиски, находки, а подчас и подлинные научные открытия, которые появились на счету Института пульмонологии. Его штат составляли несколько сот человек — в большинстве увлеченные, пытливые люди. За короткий период в три-четыре года они сумели найти и определить сущность ряда тяжелых легочных заболеваний, верные способы борьбы с ними. (В опубликованной потом объемной монографии подведены итоги теоретических и практических исследований.) Главное же, что важно подчеркнуть, — в институте с первых дней заботились о продвижении нового в практику больниц и клиник всей страны. Печатали научные труды, инструкции, разъяснения, рассылали на места. Была налажена широкая сеть консультаций. Сотрудники выезжали в другие города. Устраивались сессии ученого совета, симпозиумы, семинары, конференции...
Наша деятельность завоевала признание и за рубежом.
К нам зачастили многочисленные делегации. На встречах с ними сообщения наших специалистов неизменно сопровождались аплодисментами. Из ряда стран делегации стали приезжать систематически, причем группами до ста человек.
Приведу выдержку из отчета президента Американского общества хирургов Гарольда Холстранда. Во втором номере журнала «Интернациональная хирургия» за 1970 год он писал: «12 мая я посетил 1-й Ленинградский медицинский институт и был приглашен на первое научное заседание, открывшееся Докладом профессора Ф. Г. Углова об оригинальных работах по пневмонии... На следующий день мы вновь посетили институт. В этот раз мы имели честь наблюдать, как профессор Углов резецировал аневризму левого желудочка сердца под Искусственным кровообращением. Техника и оборудование бьщи высшего калибра, а руки профессора Углова — сказочно мягки...»
Именно наши работы по пневмонии в первую очередь притекли внимание ученого, и он выразил желание, чтобы я выкупил перед американскими врачами. По возвращении на
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \| ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ >1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
родину профессор Холстранд прислал письмо: «Как президент секции Соединенных Штатов Международной корпорации хирургов и от имени всех наших членов я хотел бы пригласить вас участвовать в нашем очередном конгрессе, который состоится 20—25 ноября сего года в Лас-Вегасе, штат Невада... Для нас было бы большой честью, если бы вы приняли приглашение...»
Крупный перуанский хирург Эстебан Рокка, в начале 70-х годов познакомившийся с нашими методами лечения пневмонии, бронхиальной астмы и острых гангрен легкого, будучи президентом XIX Международного конгресса хирургов, попросил меня присутствовать на заседаниях в качестве его личного гостя и сделать доклад. Заочно я был избран почетным членом конгресса.
Директор ВОЗ профессор Ямомото письменно уведомил, что поставлен вопрос об организации у нас Мирового центра пульмонологии. Это сулило большие ассигнования и прекрасное техническое оборудование по линии ВОЗ. К тому же было приятно, что престиж института вырос в международном масштабе.
Глава 2 КАЖДЫЙ ДЕНЬ И ВСЮ ЖИЗНЬ
1
Во фронтовых очерках Борзенко есть такой эпизод. В минуту откровения кто-то из командиров спрашивает военного журналиста, с которым только что вышел из боя:
— Если бы тебя убили, какие бы ты произнес последние слова?
Журналист, не задумываясь, отвечает:
— А все-таки я прожил хорошую жизнь.
Здесь нет натяжки, ложного пафоса. И не стал бы лукавить всегда предельно искренний Сергей Александрович ради красного словца. Он и себя судил по большому счету и именно на войне окончательно понял простую истину: цену человека определяют его дела. Сознание выполненного долга — высшее счастье. В этом смысле сам Борзенко был, безусловно, счастлив. И я полностью разделяю его точку зрения.


Свыше полувека отдал я служению людям, преимущественно — в качестве хирурга. Мне приходилось работать в различных условиях, начиная от участковой амбулатории в сибирском селе и кончая первоклассной ленинградской клиникой.
По существу, в любой обстановке врач может почувствовать свою «нужность». Конечно, приятнее оперировать в помещении с бестеневым освещением, пользоваться многочисленной аппаратурой, помогающей установить подлинную картину болезни. Но в конце концов, если с душой отдаешься делу, если его знаешь и беспрерывно совершенствуешь, если у тебя умные руки, доброе сердце, то удовлетворение, радость от полученных результатов ты испытываешь там, где приносишь больше пользы.
Врачи-гуманисты во все времена тяжело переживали поражения, отступая перед непобежденными болезнями. Боткин писал своему другу Белоголовому: «Из всей моей деятельности лекции — это единственное, что меня занимает и живит; остальное тянешь, как лямку, прописывая массу ни к чему не ведущих лекарств. Это не фраза и дает тебе понять, почему практическая деятельность в моей поликлинике так тяготит меня. Имея громадный материал хроников, я начинаю вырабатывать грустное убеждение в бессилии наших терапевтических средств».
Приблизительно в таком же духе высказывался знаменитый немецкий хирург Бильрот в переписке с композитором Брамсом.
Разумеется, с тех пор возможности медицины резко возросли. Однако и по сей день остаются недуги, в сражениях с которыми медицина пока беспомощна. И вот перед лицом этих-то так называемых «неизлечимых болезней» врачи ведут себя по-разному. Одни сравнительно легко смиряются, стараясь все же участием и нейтральными лекарствами как-то успокоить и облегчить страдания больного. Другие не признают инертности — наоборот, всю энергию, талант, силы отдают постижению способов борьбы за человека. Таким врачам нелегко. Их испытывают на прочность и всякого рода стрессы, и наветы тех, кто уже «смирился»; они первыми идут по бездорожью, прокладывая путь другим.
Мне запомнились строки из стихотворения Василия Федорова:
Ну, а если нам до ста не придется дожить, значит, было не просто в мире первыми быть.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 'nJ большая книга хирурга
И еще как не просто!
В. Вересаев утверждал: «...настоящим врачом может быть только талант, как только талант может быть настоящим поэтом, художником или музыкантом».
И дальше: «...“научиться медицине”, т. е. врачебному искусству, так же невозможно, как научиться поэзии или искусству сценическому. И есть много превосходных теоретиков, истинно «научных» медиков, которые в практическом отношении не стоят ни гроша».
Если так правомерно сказать про врача вообще, то тем более — про хирурга, ибо считается общепризнанным, что хирургия — это наука, помноженная на искусство.
В нашей стране период с 1945 года характеризуется крупными достижениями в освоении новых разделов хирургии. Очевидно, экстремальные условия, в которые были поставлены врачи в лихолетье Великой Отечественной войны, явились мощным стимулом к прогрессу, пробудили их творческую активность. Я и сам был главным хирургом фронтового госпиталя. Не перечислить, какие увечья я повидал, какие сложные задачи пришлось мне решать у операционного стола!.. И чаще всего без предварительной подготовки, без дополнительных консультаций, при отсутствии должного числа квалифицированных ассистентов. Глаза боялись, а руки делали. И нередко с успехом завершались операции, казалось бы, требующие в обычной обстановке коллективного ума маститых ученых и звезд хирургического мира.
Война, страшные картины мучений побудили и меня к интенсивным поискам нехоженых дорог в медицине.
В первые же послевоенные годы особое внимание стали уделять операциям на органах грудной клетки — легких, пищеводе, сердце, сосудах, — так как многие тяжелые заболевания этих органов считались неизлечимыми. У каждой болезни тут свои особенности и свои проявления, а хирургическое вмешательство в каждом отдельном случае — это совершенно самостоятельные разделы хирургии, которые были созданы и внедрены в практику за сравнительно короткий промежуток времени.
Некоторые хирурги, освоив какой-то вид лечения, на том и останавливались. Иные же, разработав одну методику и передав ее ученикам, принимались за другую. И так, не унимаясь, не довольствуясь достигнутым, день за днем брали все новые и новые высоты.
Можно говорить о двух типах хирургов. Одни — специалИ' сты в узкой области. Они знают, может быть даже в совер' шенстве, небольшое число операций на конкретном органе-


Вторые — оперируют на многих органах в общем-то одинаково. Кто из них более ценный? Так ставить вопрос нельзя. Оба типа ценны, оба имеют достоинства и недостатки. Все зависит не от узости или широты взглядов хирурга, а от его таланта. Талантливый человек, к тому же если он честен и добросовестен, окажется весьма полезен и в ограниченном круге своих знаний. Но мне больше по сердцу многогранные специалисты. Очевидно, это идет от моего характера.
Я воспитан в среде простых сибиряков, землепроходцев. С детства меня приучали к деловитости. Сколько помню, всегда слышал наставления отца: все делай быстро! У нас в семье не было слова «сходи», а было «сбегай». Если ты «пошел», то сейчас же кто-то другой побежит, тебя обгонит, и тогда останется только краснеть за свою нерасторопность. Для работы мне не нужны были никакие «условия». Уроки готовил или лежа на животе рядом с горящей печуркой, или приткнувшись к какому-нибудь «чужому» свету. Я и затем, став взрослым, мог трудиться где угодно: в трамвае, в очереди, в поезде, — лишь бы можно было достать ручку и писать.
Во время операции приучил держать себя в руках. Здоров я или болен, спокоен или взвинчен — все равно: подошел к операционному столу — будь хладнокровен, сосредоточься исключительно на том, что тебе предстоит.
Судьбу мою определила Октябрьская революция. Не будь ее, не попал бы я, деревенский парень, в институт, не открылись бы для меня двери лучших клиник, и уж конечно никогда бы мне не стать ассистентом и учеником Николая Николаевича Петрова — крупнейшего русского хирурга, культурнейшего и благороднейшего человека, одного из основоположников отечественной онкологии.
Революция распахнула мир перед прежде бесправными массами, она дала им все, считая и медицинскую помощь.
В. Вересаев, к которому я питаю большое уважение, в своих «Записках врача» с горечью размышляет: «Медицина есть наука о лечении людей. Так оно выходило по книгам, так выходило и по тому, что мы видели в университетских клиниках. Но в жизни оказалось, что медицина есть наука о лечении одних лишь богатых и свободных людей. По отношению ко всем остальным она являлась лишь теоретической наукой о том, как можно было бы вылечить их, если бы они были богаты и свободны; а то, что за отсутствием последнего приходилось Им предлагать, наделе было не чем иным, как самым бесстыдным поруганием медицины».
В. Вересаев приводит многочисленные примеры того, как с°Циальное неравенство, бедность и нищета, равнодушие
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \| ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
власть имущих к участи тех, кто обеспечивал их благополучие, обрекали на бессмысленную гибель тысячи несчастных.
«В деревне ко мне однажды обратился... мужик с одышкою. Все левое легкое у него оказалось сплошь пораженным крупозным воспалением. Я изумился, как мог он добрести до меня, и сказал ему, чтобы он немедленно по приходе домой лег и не вставал.
— Что ты, барин, как можно? — в свою очередь изумился он. — Нешто не знаешь, время какое? Время страдное, горячее. Господь батюшка погодку посылает, а я — лежать! Что ты, господи помилуй! Нет, ты уж будь милостив, дай каких капелек, ослобони грудь.
— Да никакие капли не помогут, если пойдешь работать! Тут дело не шуточное — помереть можешь!
— Ну, Господь милостив, зачем помирать? Перемогусь как- нибудь. А лежать нам никак нельзя: мы от этих трех недель весь год бываем сыты.
С моею микстурою в кармане и с косою на плече он пошел на свою полосу и косил рожь до вечера, а вечером лег на межу и умер от отека легких».
Невозможно читать эту сцену без гнева и боли!
После победы Октября в вузы пришла новая смена — выходцы из рабочих и крестьян. Взять хотя бы мою семью: из шести братьев и сестер пятеро получили высшее образование, о котором раньше не смели бы и мечтать. Народная интеллигенция формировалась на народные средства...
Бывая за границей, в самых развитых капиталистических странах, я видел там совсем другую картину. Профессор Бек из Кливленда (США) — крупный кардиолог, один из пионеров хирургии сердца. Он предложил ряд операций при коронарной недостаточности, получивших его имя: «операция Бек I», «операция Бек II» и т. д. Так вот, в откровенной беседе профессор говорил нам, что дать образование детям даже ему было очень трудно. Обойтись зарплатой, чтобы платить за их учение, он не мог. Пришлось выкручиваться — купить участок земли и сделать ее источником дополнительных доходов.
Лесли Смит, старший научный сотрудник ракового института Андерсена (Хьюстон), на наш вопрос ответил:
— Я не женюсь потому, что содержу брата, пока он учится, а родителям это и вовсе не по карману.
— Каков же ваш оклад? — спросили мы.
— Немалый — 1200 долларов в месяц. Но квартира, налог, страховка... Едва свожу концы с концами. Если женюсь, то или перестану помогать брату, или родители будут голодать. -


В последний раз я посетил Америку в 1971 году. Однако мои коллеги и ученики, ездившие в США недавно, рассказывают, что условия жизни медиков там остаются прежними, — разве что инфляция еще больше осложнила их материальное положение. Высокой остается у них и плата за обучение в вузе.
Я же всю студенческую пору получал стипендию, как и мои товарищи. Стипендию, конечно, скромную. Но и сама страна в то время была разорена. И все же из скудного бюджета выделялась часть на подготовку необходимых специалистов.
Закончив университетский курс, я несколько лет проработал практическим хирургом, а потом ощутил острую потребность совершенствовать дальше свои знания. Приехав из Сибири, попросил место аспиранта в выбранной мной клинике. И это место дали. Три года я постигал премудрости хирургии высшего класса, причем был обеспечен настолько, что мог учиться и жить вместе с семьей.
Я вспоминаю здесь известные истины. Но о них не надо никогда забывать. Дети и внуки пусть тоже знают, что никакие удобства и блага жизни с неба не валятся, что за сегодняшнее благополучие уплачено потом и кровью миллионов прекрасных людей.
Как бы ни было теперь богато и могуче наше государство, его возможности не безграничны. Много у нас тратится на здравоохранение, и все-таки не всегда хватает. То нужно строить новое помещение для клиники, то малы штаты, то недостает оборудования. В те же времена, когда я начинал работать, проблемы возникали одна за другой.
В сибирской больнице, куда я попал по распределению, не было даже операционного стола. Захватил учебники с рисунками и описаниями, пошел к главному инженеру завода:
— Прошу помощи. Вот по этой схеме необходимо срочно изготовить операционный стол.
— А вы не могли бы выбрать более подходящий момент? — полушутя-полусерьезно спросил он. — У меня все до единого человека заняты. Сейчас самые ударные дни.
— Ну что же, — говорю я. — Если вам или кому-нибудь из ваших близких понадобится вдруг экстренная операция, я скажу, что она откладывается, пока у речников не кончится аврал.
Что можно было возразить? Вопрос серьезный. Главный инженер тотчас вызвал к себе проектировщика и, как тот ни ссылался на запарку, велел немедленно взяться за чертежи. Примерно такой же разговор состоялся с начальником столярной мастерской. Ему было приказано все отставить и сделать °перационный стол.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Примечательно, что сами рабочие, как только узнавали, что от них требовалось, с энтузиазмом выполняли заказ. Операционную оборудовали своими силами, и с год она функционировала так, пока из Ленинграда не прислали специальный стол заводского производства.
Зачем я рассказываю об этом вроде бы незначительном случае? Тогда я впервые, наверное, понял наглядно, что такое долг. Мало хорошо выполнять обязанности «от» и «до», пассивно воспринимая препятствия, которые-де не от тебя зависят. Борись, настаивай, добивайся, проявляй инициативу, становись организатором, хозяйственником, если нужно. Иди к людям, и тебя всегда поддержат, потому что на твоей стороне правда.
2
Когда в Ленинграде мы начали строить здание клиники госпитальной хирургии, обком партии и горсовет живо интересовались ходом работ. Заведующий в то время отделом строительства в обкоме М. М. Команов часто у себя в кабинете устраивал совещания, считая клинику самым важным объектом. Начальник Главленинградстроя А. А. Сизов в предпусковой период сам проводил пятиминутки, проверял, как идут дела. Он продолжал помогать нам и когда стал председателем горсовета.
Новой клиники еще не было, а жизнь шла своим чередом. И тяжелые больные не переставали к нам поступать. Врачи старались предпринимать все возможное, даже если шансы на удачу почти равнялись нулю.
Однажды приняли больного с опухолью. Оказалось, что это огромная саркома средостения, заполняющая чуть ли не всю правую половину грудной клетки. Явно неоперабельный вариант.
— Федор Григорьевич! Неужели так и оставить человека, ничего не попытавшись сделать? Ведь он обречен и не проживет дольше двух-трех недель. А может быть, удастся опухоль убрать? Облегчим положение и жизнь продлим! — взмолился наш ассистент, горячий и чуткий к страданиям больных В. Ф. Егизарян.
Действительно, почему не попытаться? Дорог каждый миг, саркома коварна и безжалостно душит свою жертву. И хоть мало было надежды на успех, мы решились на операцию- С большим трудом, по частям, но все же опухоль удалили- К сожалению, на всех участках, с которыми она соприкаса¬


лась, началось профузное (непрекращающееся) кровотечение из мельчайших сосудов — капилляров. И как мы ни бились, сколько крови ни переливали, больной умер на операционном столе. В общей сложности мы не отходили от него часов семь или восемь. Совсем обессилели. Но едва я спустился в кабинет, тут же раздался телефонный звонок. Меня участливо спросили: «А надо ли оперировать такого больного? Не лучше ли было его совсем не трогать?» Лучше — для кого? Бесспорно, спокойнее и проще не вмешиваться — случай-то ясный, никто не попрекнет. Мы же хотели подарить лишние крохи жизни своему пациенту, и не наша вина, что все так кончилось...
Тут я позволю себе снова обратиться к замечательной книге В. Вересаева «Записки врача». Автор оспаривает философию обывателей в науке, утверждающих, что надо «употреблять только испытанное». В. Вересаев пишет: «Пока я ставлю это правилом лишь для самого себя, я нахожу его хорошим и единственно возможным. Но когда я представлю себе, что правилу этому станут следовать все, — я вижу, что такой образ действия ведет не только к гибели медицины, но и к полнейшей бессмыслице».
Что касается хирурга, то дело тут еще щекотливее. Как бы ты ни боролся за жизнь больного, но если он умер, в глазах обывателя ты всегда виноват.
Практикуя на далекой периферии, я проводил сложные и новые для того времени операции. Позднее, в клиниках, тоже вторгался в малоисследованные области. И не сумел бы спасти множество людей, если бы боялся идти на риск. Однако ни в Сибири, ни потом, будучи уже зрелым специалистом, никогда не разрешал себе брать с родственников, а тем более с больного, расписку в том, что они предупреждены об опасности операции.
Эта формальная акция, которую требует наше ведомство, по моему глубокому убеждению, унижает человеческое достоинство и врача, и его подопечных. Хирург и без такого рода «индульгенции» обязан проявить максимум добросовестности, использовав весь свой опыт и знания. Никто и ничто не снимает с него личную ответственность. Ни разу за все годы хирургической деятельности мне не пришлось раскаиваться в том, что я отказался от подобных расписок, и ни разу я не сталкивался с нареканиями, хотя, конечно, как у каждого хи- РУрга, у меня были неудачи.
Считал и считаю, что в трудных ситуациях вполне достаточно предварительной беседы. Поставил в известность больного или его близких, взвесил вместе с ними все «за» и «против», принял решение, записал в историю болезни. Надо доверять
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
мнению хирурга, если мы вручаем ему нашу жизнь, а коль скоро есть основания сомневаться — поможет ли тут чье бы то ни было письменное согласие?
На эту тему мы разговорились как-то с американским коллегой из штата Небраска. Он сказал:
— У нас врач должен известить больного или его родных о том, каких осложнений можно ожидать при данной операции и какие возможны последствия. Отразить это в истории болезни и потребовать подписи.
— И если больной умрет, к врачу претензий не предъявляют?
— При предвиденных осложнениях — нет. Но если больной умрет от других причин, о которых родственники не предупреждены, то они вправе подать в суд.
— Что же будет хирургу?
— Суд может приговорить его к выплате семье умершего суммы, какую тот заработал бы, останься он жив.
— А как избежать таких последствий?
— Врачи, помимо скрупулезного заполнения истории болезни, страхуют себя. Внося в год определенные проценты, они избавляются от разбирательств и от угрозы компенсации. Все хлопоты и расходы берет на себя страховая компания.
Я подумал тогда: в мире бизнеса медицина с комплексом своих проблем тоже вовлечена в круг обнаженно деловых отношений. Соображения гуманности тут явно отходят на второй, а то и на третий план.
По утвердившемуся в нашей стране порядку первое суждение по каждому летальному исходу выносит врачебно-контрольная комиссия, призванная объективно установить причины смерти больного. Будет в протоколе зафиксировано, что смерть произошла, скажем, по вине хирурга, — последуют серьезные неприятности, вплоть до судебного разбирательства.
Но ведь вина вине рознь! Да, непростительны халатность, грубая некомпетентность, легкомысленные эксперименты или такие деяния, когда врач прямо или косвенно вступает в конфликт с юридическим законом. А если он, движимым благородными чувствами, искренне заблуждался? Пытался спасти человека, но во время экстренной операции ему не хватило опыта?
Хирурга нельзя судить за неполноту знаний, несовершенство мастерства, потому что никто не становится специалистом сразу. И никто не гарантирован от ошибок, как бы ни старался. Значит, в случаях, когда со стороны хирурга нет
преступных нарушений, в протоколе врачебно-контрольной
комиссии так и надо писать — не виновен.


Мой учитель, академик Николай Николаевич Петров, придавал большое воспитательное значение разбору профессиональных промахов. В интересах будущих больных страх перед наказанием не должен заслонять истину.
Однажды мы, его ученики, обратились к Николаю Николаевичу с вопросом:
— Как вы смотрите на существующий порядок оценки роковых результатов у нас по линии хирургии?
— Полагаю, что делается это без учета воспитания молодежи. Чтобы не подвести хирурга под угрозу суда, мы вынуждены в протоколах подчеркивать элемент случайности в его действиях. Но важен-то именно элемент ошибочности, а не элемент случайности. Все ошибки непременно требуется вскрывать и выносить на обсуждение без попытки их приуменьшить. Нужно создавать такую атмосферу, чтобы никто не стеснялся указывать на упущения других и анализировать свои собственные. Только тогда из оплошности хирурга можно извлечь урок, не повторить ее снова, обогатить постепенно опыт. — Потом он продолжал: — Трагический случай мы более подробно разбираем на совещании кафедры уже без «протокола» и там говорим открыто об ошибках и их конкретных виновниках.
— На чем, по вашему мнению, основана эта двойственность?
— Тут задает тон как бы заранее существующее недоверие к хирургу. А хирургу надо верить. Он всегда рискует, вступая в борьбу за жизнь человека. Как же не прислушаться к его словам?
— Но все-таки бывает и преступная халатность!
— Если это подтверждено высококвалифицированными экспертами, суровое наказание неминуемо. Во всех остальных случаях ошибки хирурга неподсудны.
В самом деле, хирург неизменно работает исключительно напряженно. За один день, например, к нам в клинику доставили 45 больных. Бригада из 3—4 врачей (среди них и совсем молодые специалисты) должна в кратчайший срок их осмотреть, поставить правильный диагноз и принять соответствующие Меры: одних срочно прооперировать, других — подготовить к операции, третьих — лечить консервативно, четвертых — перевести в другую клинику, подходящую по профилю, пятых — ньщисать, признать здоровыми и т. д.
Кроме осмотра и заполнения документации, врачи за сутки Проделают 15—20 операций, каждая из которых может продолжаться и час, и два, и даже больше! Они осуществят целый Ряд друГИх манипуляций, вроде вправления вывихов, наложения гипса, и это — при весьма ограниченном лимите времени!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЕДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
А назавтра администратор, сам ни разу подобной работы не проводивший, строго спросит врача: «Почему вы задержались с операцией больному X.?» И не ведает того, что привезли сразу 10 человек, нуждающихся в хирургическом вмешательстве.
Наша еще не изжитая беда в том, что администрация порой понимает свои функции только как контролирующие. Контроль необходим, кто спорит, но при обязательном условии: выяснить до конца специфику данного труда, быть в курсе повседневно возникающих трудностей, предпринимать конкретные усилия, чтобы их ликвидировать. Иначе что толку в окриках? Вносится излишняя нервозность в сложную и без того обстановку.
Хотел бы повторить: хирург, как правило, совершает ошибки невольно, руководствуясь единственной целью — оказать срочную помощь. Еще меньше оснований обвинять его в правомерной попытке спасти больного путем недостаточно апробированной операции — использовав последний шанс, если действительно не было иного выхода. Резкое осуждение ударит хирурга по рукам. При слабом характере у него вообще отпадет охота рисковать, он будет «употреблять только испытанное», а к чему это приводит — видно из слов В. Вересаева.
Помню, оказался у нас пациент с тяжелой формой миастении —хронического нервно-мышечного заболевания, сопровождающегося большой мышечной слабостью, отчего у человека затруднено дыхание. Мы решили удалить зобную железу, ибо знали, что от нее эта слабость зависит. Пригласили специалиста с солидным опытом подобных операций. Однако все старания не облегчили положения больного. Наши врачи в течение двух недель делали ему искусственное дыхание ручным способом, не отходя от его постели ни на минуту. Несмотря на такую самоотверженность, больной умер. Через некоторое время родственники написали жалобу в несколько учреждений, в том числе и в ряд газет.
Каждая инстанция создавала свою комиссию, которая не удовлетворялась выводом предыдущей, снова вызывала медперсонал, учиняла допрос. Коллектив лихорадило, людей отрывали от дела, волнение мешало работать, страдали другие больные. И хотя комиссии все же признали, что причиной гибели послужила неизлечимая стадия болезни, но самим фактом столь бесцеремонного обследования клиники они нанесли заметный моральный вред.
Здоровье — самое большое и неоценимое богатство человека. Оно — источник радости и счастья. Без него жизнь теряет не только свою прелесть, но и нередко смысл. А если у чело¬


века болезнь сопровождается болями, он делается мучеником, страдальцем.
Пока человек здоров, он не понимает, каким богатством обладает. А если и понимает, то совсем его не бережет, растрачивая попусту, подвергает ненужной опасности.
Но стоит человеку занемочь, как сразу же с обостренной ясностью сознает, что он потерял самое дорогое, и готов идти на все, чтобы восстановить здоровье. К сожалению, в начале заболевания, пока самочувствие сносно, пока болезнь еще не зашла далеко, иные не оценивают во всей полноте свое положение и относятся к себе легкомысленно. И лишь когда болезнь основательно подточит организм, когда жизнь поставлена под угрозу — тогда только понимают в полной мере, чего они лишились. Трудно это осуждать, но нужно способствовать тому, чтобы больной активно боролся за свою жизнь и здоровье. Когда человек понимает, что над его жизнью нависла угроза, а врачи, к которым он обращается, не могут ему помочь, он ищет других врачей, едет в авторитетные клиники, обращается к ученым, специалистам. Можно ли ему отказать в совете, в помощи или в операции только потому, что он живет не в нашем городе или не в нашем районе? На этой почве у меня иногда возникали объяснения с администраторами. К счастью, люди, которых судьба посылала мне в начальники, по большей части не чинили препятствий в лечении больных, прибывающих из других районов страны. Однако несколько лет назад был издан приказ, запрещающий принимать в клиники пациентов из других городов и областей. Нужно направление из облздравотдела или из Минздрава республики. Бывали случаи, когда койки в клинике свободны, а человеку, которому мы могли бы помочь, в приеме отказывают. Хирург принять больного не имеет права. Нужна бумага из облздравотдела. Почему такое недоверие хирургу? Если он злоупотребляет своим положением, его можно проверить и решить, прав он или нет, силами администрации на месте. Но нельзя же больного человека гонять за бумажкой сотни километров. Последние годы мы имели немало примеров того, что больные погибали на пути за направлением. При наших расстояниях больному иногда приходится ехать за бумажкой в облздрав 300—400 километров совсем в противоположном направлении от клиники. Почему работник облздрава лучше решит, чем хирург, надо ли его принять в клинику?
Недавно Центральное телевидение показало спектакль, Поставленный по пьесе А. Софронова «Операция на сердце». Я испытал удовлетворение оттого, что многомиллионная зрительская аудитория смогла воочию представить себе пробле¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
му защиты не только профессионального, но и человеческого достоинства врача. Впрочем, эти понятия редко разделимы.
Взят внешне нехитрый сюжет. В некую клинику сердечной хирургии является инспекция в составе двух человек, чтобы проверить обоснованность претензий, содержащихся в поступившем заявлении. Объект нападок — главный хирург: он-де ведет неверную кадровую политику, выдвигает любимчиков, затирает неугодных, враг справедливости, творит, что пожелает, а вокруг беспорядки, расхищается государственное добро... Инспекция приступает к расследованию.
Драматург художественными средствами рисует предельно выразительные образы. На одном полюсе — заранее воинственно настроенный член инспекции, который не сомневается, что ему даны права вершить праведный суд. Размеренный тон в разговоре, холодный, пристальный взгляд, тонкая усмешка, ложная значительность. Он внимательно выслушивает явных кляузников, с удовольствием цепляется за любой мелкий предлог, способный очернить руководителя клиники. В специально отведенном кабинете с пристрастием допрашиваются врачи, сестры, лаборанты, завхоз. Очень важно узнать, куда пропал старый телевизор (его просто списали) или насколько велик перерасход спирта, и пропускается мимо ушей возмущение сотрудников клеветой на их шефа. Присланный «ревнитель правды» воспринимает законное возмущение происходящим как проявление групповщины, он весь полон злой силы и рад, если подмечает ее в других.
На другом полюсе — второй член инспекции, стоящий на объективных позициях, которому в конце концов делается стыдно за своего коллегу, а также все честные люди врачебного коллектива, порой мучительно преодолевающие собственную нерешительность.
Как бы там ни было, моральный климат клиники нарУ' шен, следствие продолжается, нравственная борьба обостряется.
По большому счету идет поединок между творчески беспомощным чиновником от медицины и талантливым хирургом, совершающим чудеса исцеления. Каждый производит операцию на сердце. Хирург — очередную, запланированную, вир' туозную. Инспектор — в переносном смысле этого слова: его методы разбирательства, оскорбительные для чистого душой человека, делают свое дело. Выйдя из операционной, хирург скоропостижно умирает.
Спектакль получил общественный резонанс. Актуальность его темы несомненна, как всегда актуально противоборство добра и зла.


Повторяю вновь: я отнюдь не ратую за анархию и не предлагаю отменить контролирующие нас органы. Речь идет о другом — о такте, чувстве меры, доброжелательной помощи, а не о грубом администрировании, когда почему-то считается, что все дозволено. Нет, нормы нашей жизни никто не отменял. И любые вопросы надо решать, не переступая этических границ.
3
Сергея Александровича Борзенко, человека пытливого, чутко воспринимавшего все, что касалось людских судеб, особенно интересовал период, когда интенсивно осваивались новые методы кардиохирургии. Я уже говорил, что в то время мы много оперировали больных с митральным стенозом, с врожденными пороками сердца. Это были первые опыты.
Мы разработали и осуществили операцию при сужении аорты, незаращении межпредсердной и межжелудочковой перегородок. Учились делать внутрисердечные операции вначале под гипотермией (охлаждением), а затем и с аппаратом искусственного кровообращения.
Очень часто в те годы, встретив больного, которому еще не могли помочь, мы не отказывали ему вовсе, а просили подождать: «Пока нужной вам операцией мы не овладели. Поезжайте домой и пишите нам. Может быть, скоро вызовем». Так было, в частности, с одним больным, кому довелось впоследствии перенести уникальную операцию.
Ко мне в кабинет из операционной позвонила Антонина Владимировна Афанасьева, уже самостоятельно бравшаяся за сложные случаи:
— Федор Григорьевич, помогите, пожалуйста! Попробуйте сами войти пальцем в сердце. Я не могу понять, что там.
— Ас чем больной? — спрашиваю.
— Была типичная картина митрального стеноза. Диагноз не вызывал сомнения, а вот теперь стеноза я не нахожу. Но все Же есть какое-то препятствие для поступления крови в левый Желудочек.
Войдя пальцем в сердце, я убедился, что створки клапана не сращены, но над отверстием между предсердием и желудочком Нависает какая-то масса, которая и прикрывает его, имитируя стеноз. Тщательно ощупал стенки левого предсердия. Как же быть? Иссечение опухоли, расположенной внутри сердца, возможно только с аппаратом искусственного кровообращения, Которого у нас нет. Сейчас мы должны зашить рану и выходить
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
больного, потом вызвать его снова, когда во что бы то ни стало приобретем такой аппарат.
И действительно, года через два мы с успехом повторили операцию, удалив у этого человека большую опухоль из стенки левого предсердия. Он поправился и с тех пор чувствует себя совсем здоровым.
Много напряженного труда, долгих часов, проведенных в библиотеке, потратили мы, чтобы научиться предупреждать тяжелые осложнения, нередкие спутники операций на сердце у людей с запущенной болезнью.
Операция прошла, казалось бы, хорошо, отверстие в сердце расширили, гемодинамика (движение крови по сосудам) выровнялась... Но когда больной проснулся — у него паралич одной половины туловища. Что его породило? Оказывается, частички тромба из предсердия попали в сосуд мозга и закупорили его. Грозное осложнение!
Опять книги, эксперименты, мучительные раздумья... Наконец мы предложили способ профилактики, снижающий риск этих осложнений в двадцать раз!
Борзенко слушал меня с интересом, и я продолжал:
— Внедряли у себя в клинике метод искусственного охлаждения.
— Кстати, держал как-то в руках брошюрку, описывавшую такую методику...
Известно, что чем эрудированнее человек, тем с большим вниманием он воспринимает все новое, что услышит. Здесь, по-видимому, есть своя закономерность. Он потому высокообразован, что в нем развито стремление познавать непознанное. И в то же время чем больше он знает, тем острее у него желание узнавать еще. Сергей Александрович очень много знал и был благодарным слушателем.
— Какие же операции вы производили под охлаждением?
— Самые различные, в том числе на сердце и на легких.
— Если не торопитесь, расскажите подробнее, — попросил Сергей Александрович.
— С падением температуры тела жизненные процессы в организме замедляются: все ткани, включая мозг, потребляют меньше кислорода, медленнее течет кровь в сосудах, тормозится деятельность центральной нервной системы, чувствительность уменьшается, благодаря чему любая травма и операция тоже переносится легче, чем при обычном наркозе.
При охлаждении потребность мышцы сердца в кислороДе снижается настолько, что оно в состоянии выдержать кислородное голодание, от которого в других условиях наступают необратимые изменения.


Гипотермия позволила нам оперировать сердечных больных с явлениями декомпенсации, что было совершенно невозможно под обычным наркозом. Заметили, что молодой организм лучше реагирует на охлаждение, — начали делать операции у детей с врожденными пороками сердца.
Вы запомнили девочку, с которой позавчера беседовали? -Да.
— Так вот, она одна из тех, кого мы вылечили, применив гипотермию.
— А что у нее было?
— Врожденный дефект межпредсердной перегородки.
— А как вы определяете, что это именно дефект, а не что- то иное? Ведь сердце не прощупаешь, не остановишь, и оно всегда переполнено кровью...
— Выявить порок нетрудно. Будут ненормальные тона и шумы. Но установить точно, в чем он заключается, и правда нелегко. Потребовались годы, чтобы овладеть методикой исследования. Без точного же диагноза нет и кардиохирургии.
Постепенно мы научились вставлять тонкие трубочки — катетеры — во все отделы сердца и крупные сосуды, набирать оттуда порции крови и по содержанию в них кислорода и углекислоты определять характер нарушений. Удалось также вводить в сердце контрастное вещество. На серии снимков по 8—10 кадров в секунду можно увидеть изменения в гемодинамике.
— Вы так говорите, как будто все давалось просто.
— Далеко не просто. К тому же наша медицинская промышленность отставала от требований жизни.
— Вы хотели рассказать про операцию той девочки.
— Хирурги, не имея еще аппарата искусственного кровообращения, упорно искали более или менее безопасные пути проникновения в полость сердца.
Гипотермия, казалось, открывала такие возможности. Опыты на животных обнадеживали. Однако природа поста- вила свой предел — организм нельзя переохлаждать, переходя границу 33—34°. Чем ниже градусы, тем вероятнее осложнения, которые сводят на нет преимущества гипотермии.
Мы и остановились тогда на таком уровне охлаждения. **°т, например, как было с девочкой. Мы ее усыпили и повезли в ванную комнату. Там опустили в ледяную воду. Когда температура тела снизилась до 34°, больную вынули, завернули в простыни и доставили в операционную.
Сердце обнажили, сосуды, идущие к нему и от него, перекатили тесемками. Когда все подготовили, по команде тесемки натягивались, и сосуды пережимались. Кровообращение
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
прекращалось. В считаные минуты надо было разрезать сердце, ушить дефект в перегородке и обработать рану.
Девочка справилась с операцией хорошо и сейчас, как вы знаете, вполне здорова.
— Наверное, не у всех заканчивалось благополучно?
— Безусловно. И это самое главное, что не удовлетворяло хирургов, заставляло их усиленно форсировать создание аппарата искусственного кровообращения. Но в то время у нас выхода не было, а даже небольшая отсрочка порой могла стать роковой.
— Представляю себе ваши переживания...
— Каждую операцию, а новую особенно, сопровождают психологические моменты, которые понятны и неизбежны, но которые всегда приводят к излишнему расходу нервов.
— Вы имеете в виду взаимоотношения с семьей больного?
— Вот именно. Мне понятна тревога родных за судьбу близкого им человека, и я всегда стараюсь говорить с ними предельно откровенно, не боюсь высказать и сомнения в успехе, признаться в своей неопытности, в том, что операцию такую делаю впервые.
— А как было с девочкой?
— Отец у нее профессор, мать — учительница. Единственная дочь. Родилась, когда они уже потеряли надежду иметь детей. Я объяснил им, что лечение откладывать нельзя, и сказал, что операция предстоит сложная, новая для нас и неотработанная. На нее отводится всего 300 секунд. За пределами этого срока — неотвратимая угроза кислородного голодания мозга и смерть.
Неизведанная операция, как это часто бывает, проходила в чрезвычайном нервном напряжении, охватившем всю врачебную бригаду. Пережав сосуды, мы рассекли предсердие, отсосали кровь и увидели большой дефект. Накладываю непрерывный шов. Ассистент затягивает его, наркотизатор считает минуты. Вроде бы мы только что приступили, а он уясе говорит: «Три!» Надо спешить... Но тут ассистент переусерД' ствовал, натянул нитку слишком сильно — и шов порвался. Снова прошиваю это место... Когда заканчивали, вдруг нитка запуталась... Пять! Необходимо завершать операцию, а еще два стежка!.. Шесть! Предел. Срезаем нитки, закрываем рану предсердия зажимом, распускаем тесемки... Начинаем активную подачу кислорода и легкий массаж сердца. Оно отозвалось, забилось.
Но самое главное — как мозг?
Зашиваем сердце и грудную клетку. Согреваем девочку греЛ' ками. Температура выровнялась. Работа сердца не внушает


опасения. Остается неясным, что с мозгом? (Электроэнцефалографом еще не обзавелись.) Девочка стала просыпаться. Рефлексы сохранены, зрачки узкие. Открыла глаза. Заговорила. Мозг сохранен!
— Да... — задумчиво протянул Сергей Александрович. — Это, конечно, не метод операции. Слишком велик износ нервных клеток хирурга.
...Испытание и применение аппарата искусственного кровообращения знаменовало собой заметный этап в развитии сердечной хирургии. В передовых клиниках приступили к операциям, считавшимся ранее невозможными. Многим страдальцам, которым мы раньше отказывали в лечении, послали вызов; другие, узнав из газет о прогрессе в медицине, сами к нам приехали.
Казалось бы, теперь проблема операций на открытом сердце решена. Нам удалось спасти немало детей с дефектами межжелудочковой и межпредсердной перегородок, отнять их у неминуемой смерти. Но по мере того как у нас появлялись больные с более сложными пороками, возникали новые вопросы, и ответ на них надо было искать в книгах. И вновь мы шли в библиотеку, брали литературу, учились у тех, кто имел большой опыт.
Основное, что волновало хирургов, — это защита сердца от кислородного голодания при необходимости пережать аорту. Дело в том, что при искусственном кровообращении, осуществляемом с помощью аппарата, кровь, вводимая в одну из артерий человека, наполняет всю артериальную систему, в том числе и аорту. От аорты ответвляются коронарные сосуды, питающие сердце. Через них поступает довольно много крови. По мнению ряда специалистов, 25—35 процентов всего се количества идет на питание мозга и сердца.
Такой значительный кровоток мешает хирургу, ибо при самом энергичном отсасывании остается еще достаточно крови, чтобы заливать места, где нужны тонкие и точные манипуляции.
Если пережать аорту, внутрисердечный кровоток прекращается. Кроме того, под влиянием наступившего кислородно- г° голодания сердце постепенно перестает сокращаться, затем и вовсе останавливается. Создаются идеальные условия для работы: сухое неподвижное сердце. Но кислородное голодание Небезразлично для сердечной мышцы. В ней происходят на- столько глубокие изменения, что сердце потом не возобновля- ет свою деятельность. А если возобновляет, то сердцебиение слабое, все равно человек погибает. Так и было со многими Детьми. Когда мы пережимали аорту на 10—15 минут, тут еще
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ МЭ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
добивались успеха. Но срока этого часто не хватало. Например, при операциях на аортальных клапанах, рассечении ко- миссур при стенозе, вставлении искусственного клапана при сердечной недостаточности.
В мире продолжались поиски. Была высказана идея — охлаждать сердце кусочками льда, потому что тогда оно легче переносит кислородное голодание и можно увеличить время «отключения» аорты. Однако данный метод оказался ненадежным; здесь трудно регулировать степень охлаждения. Если последнее будет слабым, кислородное голодание повредит мышцу сердца и приведет к плохим последствиям в послеоперационном периоде; если очень резким — скажется на состоянии сердца в дальнейшем.
Поиски не прекращались. Было испытано в эксперименте, проверено, а затем перенесено в практику предложение поддерживать искусственное кровоснабжение сердца через коронарные сосуды. Для этого по вскрытии аорты в устья коронарных артерий вставлялись и закреплялись катетеры. Через них отдельным отводом из аппарата подавалась кровь. Тем самым обеспечивалось «питание» сердца при открытой аорте. Эта методика довольна сложна, но, выполненная безупречно, она давала хорошие результаты. Мы успешно применяли ее несколько раз на детях при врожденных пороках и врожденных стенозах клапанов аорты.
Чем больше мы делали операций при искусственном кровообращении, тем отчетливее понимали, как важно суметь более или менее надолго остановить сердце. Обкладывание его кусочками льда не годилось. А что взамен?..
В лучших клиниках внедрялся другой метод — так называемый метод коронарной перфузии: в коронарные сосуды попадала кровь, охлажденная до плюс 2—4 градусов. Это вызывало моментальную остановку сердца, которая держалась до тех пор, пока длилась перфузия. Но вот операция закончена, организм получает кровь нормальной температуры, сердечная функция быстро восстанавливается. Метод неплох, однако и он не устраняет ряд неудобств, и прежде всего — его можно применять только при вскрытой аорте. И вновь поиски, ответы, эксперименты...
Нашли и стали упорно совершенствовать способ остановки сердца при помощи общей глубокой гипотермии. Кровь из правого предсердия в этом случае забирается в аппарат для насыщения кислородом. Но прежде чем она будет нагнетаться в бедренную артерию, ее охлаждают до плюс 5—6 градусов- Под влиянием холодной крови все ткани и органы постепенно теряют тепло, мозг и сердце — в первую очередь. По мере


снижения температуры биения сердца становятся редкими, затем беспорядочными, наступает фибрилляция. Наконец, при плюс 10—12 градусах сердце останавливается. И в таких идеальных для врача условиях он может работать 30—40 минут. Картина своеобразная — хирург оперирует на человеке, у которого нет признаков жизни. Он лежит «замороженный», сердце неподвижно, никакой циркуляции крови. Мало того, электроэнцефалограф показывает, что полностью отсутствует биоэлектрическая активность мозга. Прибор записывает прямую линию.
После окончания внутрисердечной части операции кровь в аппарате доводят до 39° и заполняют ею артерии. Организм согревается, в сердце появляются сперва мелкие сокращения, потом они нарастают, при температуре 37° наблюдается уже обычный ритм. Если этого не происходит, через сердце пропускают короткий электрический удар.
Сочетание искусственного кровообращения с глубокой гипотермией позволило осуществлять сложные хирургические вмешательства. Медицина сделала большой шаг вперед.
Взять хотя бы такой факт. При охлаждении, когда тормозятся жизненные процессы, все ткани и органы потребляют значительно меньше кислорода. Значит, можно сократить объем циркуляции крови через аппарат, а при глубокой гипотермии — вообще остановить ее движение. Почему это важно? В течение длительной операции форменные элементы крови (эритроциты, лейкоциты и др.) понемногу подвергаются разрушению, что очень вредно для больного. И поэтому чем меньше объем циркуляции, тем меньше подобная опасность.
Вырывая пациентов из когтей смерти, персонал клиники — Дежурные врачи, сестры, санитарки — затрачивает огромный труд. Малейший недосмотр или небрежность могут стоить больным жизни. А сколько душевной теплоты отдают им медицинские работники, чтобы поддержать в тяжелые минуты! Тут и сверхурочные часы, и бессонные ночи. Бескорыстно, безвозмездно, ради одного только долга перед людьми и наукой...
Сама операция, кровь, медикаменты и все, связанное с уходом, обходится государству весьма дорого.
Первенство по дороговизне держит медицинская помощь а СЩА.
Если там кому-то предстоит та или иная манипуляция или сложное обследование, не говоря уж об операции, на это требуются солидные суммы.
В Нью-Йорке мне довелось присутствовать на бронхоско- Пии, которую проводил профессор. Процедура обошлась
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА к£> ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
больному в 110 долларов. Сложные внутрисердечные исследования оцениваются еще выше. Заметьте — лишь исследования. В платных госпиталях ряда городов пребывание в хирургическом отделении в начале 70-х годов стоило 35 долларов в сутки, а в послеоперационном периоде — 50 долларов. Что касается собственно операций, то за нормальные роды в платном роддоме еще в то время брали 700 долларов, за простой аппендицит — 600—700, а за осложненный — 1000 долларов. Резекция желудка — 1—2 тысячи долларов, резекция легкого — 2—3 тысячи, операция на сердце с аппаратом искусственного кровообращения — до 5—10 тысяч долларов. Нам было странно, что цены за медицинское обслуживание в разных штатах резко колеблются, — они могут быть в два-три раза ниже, чем, скажем, в Нью-Йорке или Хьюстоне. Тем не менее одна операция, особенно крупная, часто уносит все сбережения, которые средний американец скапливает за долгие годы. Далеко не все эти деньги поступают в руки врачей. Значительная часть их отчисляется в распоряжение администрации госпиталя, а из того, что получит врач, 50—80 процентов — в виде налога — пойдет государству.
От многих американских коллег я слышал, что они, несмотря на высокие заработки, тяготятся частной практикой и охотно бы предпочли пусть скромное, но стабильное жалованье. Для больных же плата за лечение — поистине катастрофа. Правда, они могут обратиться в муниципальные госпитали, где лечение бесплатное или доступное. Но там вся обстановка и помощь несколько отличаются в худшую сторону.
Глядя на своих маленьких пациентов, оперированных с аппаратом искусственного кровообращения, я невольно думал о том, каково бы пришлось их родителям, окажись они в американской действительности. По валютному курсу это выглядело бы так: амбулаторный осмотр с анализами — 100 рублей, пребывание в клинике в течение месяца — минимум 1000, операция — 5 тысяч рублей...
По самым приблизительным подсчетам, на уровне цен почти двадцатилетней давности, родители заплатили бы за каждого ребенка 6 тысяч. А ведь известно, что цены в США с тех пор неизмеримо выросли.
Побывал в нашей клинике один прогрессивный американский юрист с женой. Спросил меня:
— Как вы считаете, нужно ли жене делать косметическую операцию на носу?
Внимательно присмотревшись, я заметил, что кончи# несколько уплотнен, в остальном нос выглядел вполне нор' мально.


— Нет, — говорю, — думаю, что никакие косметические операции здесь не нужны.
— Ну вот видите, — обрадовался мой гость, — а жена настаивает еще на одной операции.
И он рассказал, что года полтора назад у нее был установлен диагноз: рак кожи на кончике носа. Участок этот удалили. Все было хорошо, в том числе и внешне, но жену ее нос беспокоил. Понадобились еще три операции — по 600—700 долларов.
У американцев существует система страхования, при которой в случае болезни часть расходов на лечение покрывают страховые компании. Однако величина такой части всецело зависит от величины взносов. И так как взносы достаточно велики, то, по словам американских врачей, полностью застрахованные, то есть те, кто совсем не платит за лечение, не превышают 5 процентов от всех клиентов компании.
Вскоре после войны в США приняли законодательство: рабочий, потерявший трудоспособность на производстве, получал с предпринимателя какую-то долю зарплаты. В случае стопроцентной потери трудоспособности — в продолжение пяти лет. Мы поинтересовались у врача: а на что же будет жить инвалид труда потом? Врач пожал плечами: «Конечно, наше законодательство в этом вопросе еще далеко не совершенно, но спасибо, что хоть такое есть».
В США имеются прекрасно оснащенные передовой техникой госпитали и клиники, много отличных специалистов — врачей разных специальностей, любящих свою профессию. Они понимают всю трудность положения тяжело заболевшего бедного человека, но сами ничего изменить не могут. Такая система действует, как машина, и у больного отберут все причитающееся заблаговременно, до того, как проведена операция, вне зависимости от ее исхода.
Большинство врачей ищут такую службу, где они были бы свободны от денежных расчетов с пациентами. Стремятся в институты. Там нередко лечат бесплатно, взяв с родственников больного расписку, что они заранее согласны на любую, Даже на экспериментальную операцию, которую институт сочтет нужным сделать. Это, конечно, не гуманно, но в США с такой системой мирятся. Однако и в институтах мест слишком мало, и туда попадают, по существу, единицы. Основная ^асса врачей частично или полностью живет на средства от частной практики.
Но вернемся к нашим делам.
Большая работа по внедрению операций с искусственным кровообращением, с гипотермией и остановкой сердца сама
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА к£> ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
по себе отнимала силы, время и главное — внимание всего коллектива. При этом нас не оставляла забота о сотнях других больных. А они между тем поступали непрерывным потоком.
В Ленинграде много лечебных учреждений, где принимали и принимают сейчас тяжелых, так называемых неоперабельных больных, чтобы попытаться радикально им помочь. И нередко это удавалось. Нам — тоже. Наша репутация крепла.
Расставаясь с очередным выхоженным «чудом» человеком, мы изучали отдаленные результаты операции. Подавляющее большинство бывших наших подопечных чувствовали себя хорошо, они вернулись в строй полноценными тружениками. Контраст между их состоянием до хирургического вмешательства и после был столь разительным, что они считали операцию своим вторым рождением и праздновали этот день.
Нет нужды говорить, какую радость приносили их письма сотрудникам клиники.
Вот одно из многих:
«Дорогой Федор Григорьевич!
С наступающим Новым, 1982 годом! Желаю Вам, чтоб Дед Мороз мешок со счастьем Вам принес, другой мешок со смехом, а третий пусть с успехом! Желаю Вам и всем Вашим близким доброго здоровья, бодрости, хорошего настроения. Пишет Вам Ваша бывшая пациентка. 19 января исполняется 23 года, как Вы мне сделали операцию на сердце, ведь только подумать, Федор Григорьевичу как много я прожила, и это все сделали Ваши золотые рукиу ум и находчивостЬу а ведь я была совсем безнадежная. Спасибо Вам, дорогой Федор Григорьевич!!! Сейчас здоровье, конечно у идет на убыль, да и старость подбирается, но я стараюсь не поддаватьсЯу занимаюсь дыхательной гимнастикой, а лет мне 53. Уже много. Может, Вам и неинтересно все это, нас много, а Вы - одиНу но мне кажется, все помнят Ваши руки, бессонные ночи Вашиу мы ведь переписываемся друг с другом, бывшие Ваши пациенты, и всегда помним о Вас! Радости Вам, счастья в новом году! Всего Вам доброго.
С искренним уважением и пожеланиями Кныш Екат. Ив. из Уфы• 450055, г. Уфа, пр. Октября, 114-46. Кныш Е. Я»
При прочтении подобного письма перед мысленным взором встает не только эта, но и сотни подобных тяжелейших больных. Предварительно они пишут слезные письма, которые читать без волнения нельзя. Из них видно, что больные по тяжести состояния неоперабельны. Об этом же говорят


и сами больные. С болью сообщают они о том, что уже обращались с письмами или даже приезжали в те немногие города, где подобные операции в то время производились, и получали отказ.
Мне было трудно устоять, я разрешал приехать на консультацию, чтоб лично убедиться в возможности помочь человеку. Некоторые, наименее тяжелые, сами приезжали и садились перед кабинетом измученные, синюшные, тяжело дышащие; как их можно было не принять? Вот мы и принимали их, а вместе с ними принимали на себя все упреки и выговоры от главного врача за большой койко-день, за перерасход крови и медикаментов.
Такие больные обычно лежат долго. Они все перезнакомятся между собой, вместе переживут горе каждого и потом надолго остаются друзьями, поддерживая связь перепиской, а время от времени встречаясь в клинике при контрольных осмотрах.
Операции у таких запущенных больных редко протекают гладко. То или иное осложнение — обычное явление. Это-то и отпугивает хирургов. Каждая операция оставляет немалый рубец на сердце самого хирурга. Вот почему подобные письма, которые сообщают о двадцати и даже тридцати годах жизни после операции, вырвавшей обреченного человека из лап смерти, доставляет истинное счастье хирургу.
Врачи нашей клиники в 60-х годах оперировали без нужной аппаратуры и инструментов. Достать (именно «достать», а не купить) их было невозможно. И все же мы не отступались: оперировали и одновременно доставали оборудование, строили клинику.
4
Александр Александрович Сизов всю войну прошел простым солдатом. Может быть, поэтому и на посту председателя Ленинградского горисполкома он отличался поразительной чуткостью и добротой к людям. И не зря пользовался всеобщим уважением и любовью.
Некоторое время спустя после окончания строительства Клиники заходит ко мне в кабинет Александр Александрович:
— Пришел провериться. Я ведь помогал оснащать лабора- т°рии — вот вы меня и посмотрите при помощи тех самых приборов и аппаратов.
— Что вас беспокоит? Сердце? Рано. Вы еще молодой чело- Ве*. Наверное, пятьдесят с небольшим?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ю ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 40 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Так точно, Федор Григорьевич. Да ведь какие нагрузки! Много лет я был начальником Главленинградстроя. А сейчас председатель горсовета. Сами понимаете...
— Да, конечно. Так что вас беспокоит?
— Появились сжимающие боли в области сердца, в левой руке и лопатке. Временами одышка.
Сделали электро- и баллистокардиограмму (регистрация механических движений тела, обусловленных сердечными сокращениями и движением крови по крупным сосудам).
— У вас выраженная коронарная недостаточность, — сказал я Сизову. — Вызвана она спазмом сосудов сердца. К счастью, это пока еще только спазм, но его надо снять, иначе все может кончиться инфарктом. Ложитесь к нам в институт, проведем курс энергичного лечения. Думаю, что боли пройдут и угрозы инфаркта не будет.
— Хорошо. Я подумаю, — как-то неуверенно ответил Александр Александрович.
Вскоре я узнал, что он находится в ведомственной больнице. Там он спросил врачей:
— Не пригласить ли Углова для загрудинной блокады?
— Зачем вам колоться? — возразили ему. — Мы дадим лекарства, и у вас все как рукой снимет. Загрудинная блокада — дело новое, не совсем ясное. К тому же процедура сложная, мало ли какие вызовет последствия.
Но боли скоро к нему вернулись. Летом Сизов уехал на курорт, а осенью его настиг инфаркт.
И на этот раз он был помещен в ту же больницу — пролежал там недолго и выписался на работу.
Встретившись на каком-то совещании, я вновь предложил Александру Александрович взять его в институт, однако он опять отказался, сославшись на занятость.
Кстати, замечу, что мало кто из тех, кто прикреплен к ведомственной больнице, соглашается лечь в обычную, хотя бы и специализированную. По-видимому, их привлекают условия: отдельная палата, хороший стол, меньшая загруженность пер' сонала. А кого это не привлекает? Каждый больной крайне в этом нуждается. Но если стоит вопрос — квалифицированное лечение или бытовые удобства — я как врач выбрал бы первое.
Наступила длинная пауза. Он не показывался и не звонил- Неожиданно меня попросили приехать в ведомственную больницу на консультацию. Заведующая хирургическим отделением Евгения Эмилиевна Суни начала рассказывать:
— Три месяца назад у больного случился острый приступ холецистита. Картина тяжелая. Требовалась неотложная one- рация.


— Я опасался оперировать один, — вступил в разговор хирург Евгений Васильевич Смирнов. — Хотел заручиться вашей помощью, но вас не было в городе. Ждать нельзя, и я скрепя сердце пошел на операцию. У Александра Александровича оказался флегмонозный холецистит. Промедли мы — развился бы перитонит. Общий желчный проток мы не дренировали. Правда, был озноб, что свидетельствовало о наличии инфекции в желчных путях, но состояние больного не позволяло затягивать хирургическое вмешательство.
— Недомогание и слабость остались и после выписки, — продолжала Евгения Эмилиевна. — Вероятно, инфекция угнездилась прочно, она и давала время от времени высокую температуру с ознобом. Больной снова поступил к нам с признаками восходящего холангита — инфекции в печеночных ходах.
— Думаю, что здесь показана повторная операция, — высказал я свое мнение. — Надо вставить дренаж в общий желчный проток, что постепенно приведет к очищению желчных путей. Другого выхода не вижу.
Сизов взмолился:
— Помилуйте! Я только что провалялся в постели полтора месяца! У меня же вся работа стоит. Нет, я возражаю категорически!
Евгений Васильевич не настаивал, Евгения Эмилиевна молчала. Решили положиться на антибиотики. И действительно, Александру Александровичу стало лучше — озноб прекратился. Он заторопился на службу.
Как-то Академия медицинских наук поручила мне обследовать московский Институт сердечной хирургии. Вдруг сообщают, что меня вызывает междугородная. Говорят из приемной председателя Ленинградского горсовета. Уже несколько часов идут розыски. Звонили моему секретарю в клинику, звонили Домой, затем в академию и, узнав, где я, позвонили в кабинет Директора института.
— Александр Александрович в больнице, — услышал я в трубке. — Поставлен вопрос об экстренной операции, но °н не дает согласия, просит вас срочно приехать.
Я связался с президентом, объяснил ситуацию и бросился в аэропорт Шереметьево. В восемь часов вечера уже был у побели больного. Тут же дежурили профессор Смирнов и док- ТоР Суни.
Сильнейшие ознобы сменялись у Александра Александровича обильным потом. Когда лихорадило, его буквально ПоДбрасывало на кровати, а после падения температуры накупала такая слабость, что он лежал распростертым, не в си¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 40 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ VO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
лах пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Так продолжалось уже несколько суток. Состояние с каждым днем становилось все хуже. Смирнов серьезно опасался, что во время одного из приступов больной может умереть.
Было совершенно ясно, что непобежденная злая инфекция вышла из-под контроля и, бурно развиваясь, захватила все желчные протоки. Речь шла о гнойном холангите, переходящем в септический. Об угрозе заражения крови. Анализы подтверждали перенапряжение всех кроветворных органов.
После осмотра больного мы удалились в соседнюю комнату на совещание. Первым заговорил профессор Смирнов:
— Очевидно, все согласны с диагнозом. — Он повернулся в мою сторону: — Федор Григорьевич, положение крайне тяжелое. Хотел бы оперировать вместе с вами.
— Спасибо за доверие. Предлагаю делать операцию немедленно.
— Пойдемте к Сизову, поговорим. А пока, Евгения Эмили- евна, распорядитесь, чтобы все подготовили.
Александр Александрович лежал в сознании, но был очень слаб.
— Необходима неотложная операция. Вы согласны?
— Согласен. Я и сам чувствую, что иначе не жилец...
В десять часов вечера мы вошли в операционную. В два часа ночи вышли из нее. Это были часы чудовищного напряжения, сомнений и ежеминутного риска. Повторная операция на том же самом месте во много раз сложнее, чем первая, которая влечет за собой сращения, нарушение топографии органов и сосудов. Если же сюда присоединяется гнойная инфекция, то все усложняется еще больше. В данном случае, помимо гнойного холангита, под печенью около общего желчного протока оказались гнойники, «вторгшиеся» во взаимоотношения тонких структур. Надо было отыскать этот проток, вскрыть и вставить в него широкую резиновую трубочку-дренаж. По нему желчь будет свободно отходить и как бы вымывать инфекцию. Задача в обычных условиях довольно простая, а здесь почти непосильная: доступ к общему желчному протоку был закрыт сращениями, гнойниками и прочными рубцами. К тому лее совсем рядом, интимно с ним спаянные, расположены важные сосуды — печеночная артерия и воротная вена, а также нижняя полая вена, «спрятавшаяся» глубже, в забрюшинном пространстве. Печеночная артерия не более 2—3 миллиметров в диаметре. Найти ее в рубцах и спайках очень трудно, а если повредить — неминуемы некроз печени (омертвение из-за плохого кровообращения) и гибель больного. Воротная вена это крупный сосуд 1—1,5 сантиметра в диаметре, с тонкими стенка¬


ми. Она находится сзади протока. Но при рубцовых перетяжках и ее легко поранить. Словом, малейшая неосторожность чревата смертельной опасностью, а неуверенные, робкие продвижения вперед ничего не дают. Мы не можем обнаружить желчный проток. Как же быть? Уходить из операционной? Расписаться в своей беспомощности? Значит, столь травматичное для больного и единственно возможное для его спасения хирургическое вмешательство было предпринято зря?..
Тревога нарастала, мешала трезво оценивать обстановку, сковывала движения. И больной-то необычный. Случись что, завтра подымется шум: «Углов зарезал нашего мэра». Может быть, прекратить поиски? Пусть умирает, только не на операционном столе... Но какой же ты тогда врач?! Ты перестраховщик, заботящийся о собственном благополучии. Больной так ждет, так надеется, а ты, заведомо зная, что он погибнет без дренажа, бросил его, беззащитного, потому что побоялся ответственности. Нет, надо во что бы то ни стало добраться до этого окаянного протока! Взять себя в руки, удесятерить внимание...
Такие мысли, сомнения, страх, ужас, когда вдруг покажется, что ты пересек «недозволенный» сосуд, как вихрь, проносились в голове, бросая то в жар, то в холод. Когда наконец общий желчный проток обнаружили, вскрыли и дренировали, мы все — и хирурги, и ассистенты — были мокры от пота... Из операционной выходили, едва передвигая ноги.
Домой я уехал в четвертом часу ночи. Жена встретила с испугом: «Что случилось? Ты бледен и осунулся. Как больной?» В одиннадцать утра я уже опять был у его постели...
Выздоровление затянулось. Долгих два месяца, изо дня в день я ездил в больницу к Сизову, как на вторую службу. Процесс очищения желчных путей от коварной инфекции требовал, кроме правильной тактики хирурга, внимательного наблюдения и безукоризненно точного выполнения назначений, еще и времени.
Однажды, когда у Александра Александровича появилась температура и мы возились два часа, чтобы наладить дренаж, главный врач предложил:
— Может быть, нам собрать консилиум, пригласить специалистов из Москвы?
Я всегда ратовал за то, чтобы лишний раз посоветоваться со специалистами. Но тут попросил отсрочку. Неизвестно, кто приедет, какие даст рекомендации. Длительное время боль- н°й балансировал на грани жизни и смерти в состоянии неустойчивого равновесия, и я очень боялся, что один неверный Шаг — и будут сведены на нет и наша операция, и весь наш уход.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Когда же клиническая картина, словно нехотя, стала меняться в лучшую сторону, консилиум состоялся. В нем приняли участие опытные московские хирурги — профессора Розанова и Маят, хорошо знакомые с печеночной патологией. Внимательно осмотрев Александра Александровича и ознакомившись с нашими назначениями, они записали в историю болезни, что полностью согласны с курсом лечения и ничего добавить не могут.
Выздоровление, однако, продвигалось медленно. Ослаблен- ность организма сказывалась на том, что отделение желчи, а следовательно, и процесс очищения желчных путей происходили не так быстро, как нам хотелось бы.
Вспомнив, что в Индии я приобрел таблетки, содержащие ряд ингредиентов из натуральных веществ, в том числе знаменитое желчегонное «каскара сограда», я отдал Сизову целый флакон.
Рано или поздно, но настал момент, когда Александр Александрович поправился и вернулся на работу. Постепенно забылась опасность, которую удалось чудом избежать. А может, он так до конца этого и не сознавал. У меня же надолго сохранилось беспокойство за его здоровье.
Председатель горсовета снова с головой ушел в дела, не жалея себя, не считаясь с тем, что у него уже был инфаркт. Часто можно было видеть, как он, оставив машину, идет по городу пешком; заходит в школу, в детский сад, просто и по-доброму беседует с учителями, воспитателями, что-то записывает в свой блокнот. Сизов всегда охотно откликался и на наши просьбы, доброжелательно, где можно, помогал. Он заботился о нуждах всех лечебных учреждений города. Руководители их и теперь вспоминают его с теплотой и признательностью.
Сизов много работал: объем перегрузок создавал напряжение нервной системы, которое приводило к спазмам сосудов сердца. Инфаркт миокарда повторился. Оправившись, Александр Александрович не снижал трудового ритма. Постоянно занятый, он все же иногда заглядывал в нащу клинику. Как- то сотрудники, собравшись у меня в кабинете, попросили его сфотографироваться с нами. И мы храним эту фотографию. Затем посещения пошли на убыль. Когда я встречал Сизова, видел на его лице следы большого переутомления. Уговаривал пощадить себя — он отшучивался. Людям его поколения, про- шедшим войну, не свойственно думать о своих недомоганиях, долг для них — превыше всего.
Думать об этом, по-моему, должны окружающие, движимые высоким чувством гуманизма, уважения к ветеранам. Учитывая их заслуги, надо бы сказать каждому: «Вот что, друг> не


злоупотребляй здоровьем, оно принадлежит не только тебе, но и народу. Лечись как следует. Ты еще многое сможешь».
...В городе свирепствовала эпидемия гриппа. Александр Александрович температурил, но ходил на службу. А тут его пригласили в Москву — 8 мая 1967 года зажигался Вечный огонь на могиле Неизвестного солдата. Бывший фронтовик, он не мог не поклониться памяти своих павших товарищей. Врачи не особенно препятствовали, и Сизов поехал.
Он стоял в Александровском саду у Кремлевской стены с непокрытой головой в непогоду. К вечеру — молниеносная форма пневмонии, и в два дня его не стало...
Выслушав эту историю, Борзенко помолчал, потом задумчиво проговорил:
— Да, жаль, настоящий, видно, был человек... А кстати, Федор Григорьевич, любопытно было бы знать ваше мнение о ведомственных больницах. У них, бесспорно, есть свои преимущества, но ведь они универсальны. Взять ту же терапию — туда поступают с заболеваниями сердца, легких, желудочно-кишечного тракта и прочее, и прочее. Трудно представить, что бывают эрудиты, которые одинаково хорошо знают все разделы своей специальности. Значит, в чем-то они достаточно сильны, в чем-то ориентируются хуже и будут лечить больных на соответствующем уровне. А особые случаи, по себе знаю, им совсем не по плечу. Правда, остается сеть консультантов — как штатных, так и «чужих», возможности привлечь любого узкого специалиста...
— Мое глубокое убеждение, что судьба больного зависит не от консультантов, а от того, к какому лечащему врачу он попадет. Судьба больного зависит от раннего диагноза, а за его правильность в ответе лечащий врач и заведующий отделением, именно те, кто повседневно наблюдают пациента. Теперь представьте, что что-то важное упущено. Никто и не Догадается запросить помощь до тех пор, пока болезнь не войдет в такую силу, когда никакой консультант уже ничего не сделает. Или сделает, но ценой громадного напряжения, в экстремальной ситуации.
Я частенько вспоминаю Евгения Васильевича Смирнова — консультанта той больницы, где лежал Сизов. Он был признанным авторитетом, к нему приезжали отовсюду для операций на желчных путях. А в ту тяжелую для нас обоих ночь он побоялся брать вторично огромную нагрузку на свою нервную систему, ибо довольно пережил после первой операции. Побоялся ради блага больного, стремясь подстраховать себя присутствием еще одного хирурга. Да и потом я постоянно ездил
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
в больницу, не рискуя кому-либо перепоручить выхаживание Сизова, разумеется, в дополнение к остальным обязанностям, от которых меня никто не освобождал. Так что консультации — это еще как посмотреть...
К тому же не надо забывать и другое обстоятельство. Ведомственные больницы не являются клиническими, то есть в них не ведется преподавание, на этой базе не разворачивается научная работа профессоров, ассистентов, доцентов, аспирантов, не обучаются студенты. Между тем латинская пословица гласит: «Уча, мы учимся». А если учимся все — от начинающих до маститых, — то тем самым постоянно повышаем квалификацию, овладеваем новейшими методами исследований и лечения.
Поэтому при самых больших затратах на эти больницы больные не смогут получить там квалифицированной помощи, которую они могли бы получить, находясь в специализированных больницах, институтах, клиниках. Отсюда ясно, что такая система не обеспечивает наилучшей лечебной помощи своим больным на современном уровне при затрате даже огромных средств. Я уверен, что те, кто подальновиднее и поумнее, понимают, что созданием ведомственных больниц они обедняют себя и подвергают большей опасности, чем если бы они лечились в специализированных лечебных учреждениях на общих основаниях.
Если говорить откровенно, то нас не везде может удовлетворить состояние дел в лечебных учреждениях. В самом деле, в поликлиниках имеют место большие очереди, скученность в коридорах, где находятся больные, грубость со стороны некоторых малокультурных врачей. Но больной не может пойти к другому врачу, а тем более поехать в другой город, потому что он прикреплен к какому-то участку. Очень плохо у нас с анализами и сложными исследованиями. Ко мне часто обращаются мои знакомые с просьбой дать направление в платную лечебницу, где бы они могли сделать анализ или рентгеновский снимок, так как у них в поликлинике или большая очередь, или нет пленок.
Не лучше дело обстоит с внутрибольничной помощью. Больницы перегружены, и в них часто больные лежат в коридорах. Почти полное отсутствие санитарок, резкий недостаток сестер, отсутствие должного оборудования, необходимой аппаратуры, штата лаборантов и нужного инструментария, недостаток в медикаментах — все это приводит к тому, что больные надолго задерживаются в больнице без пользы для себя. В результате резко уменьшается фактическая обеспеченность населения больничной помощью. У нас средний койко-


день в стране выше, чем таковой в некоторых высокоразвитых странах, а это значит, что фактическая обеспеченность стационарной помощью у нас ниже, чем номинальная. Резко отрицательно сказывается на уровне обслуживания населения неудовлетворительное снабжение стационарных больных медикаментами. Нередко дежурные врачи заявляют: «У меня на дежурство остается две ампулы кордиамина на сто больных. Как я могу их распределить?!» В то же время выписать рецепт больному, находящемуся в стационаре, для приобретения лекарства в аптеке категорически запрещено, чтобы не нарушать принципа «бесплатной помощи». Разве может это нас удовлетворить?
В настоящее время каждый застрахованный, даже в капиталистических странах, получает медицинскую помощь бесплатно. При этом лечебные учреждения, где оказывается помощь застрахованным, часто нисколько не хуже, чем многие из наших больниц и поликлиник.
Между тем в ряде стран дело обслуживания застрахованных поставлено неплохо. Например, в Англии застрахованный может пойти к любому врачу, не обязательно к своему «участковому». За прием он отдает врачу жетон, выданный страхкомпанией. Чем лучше врач, чем большей любовью и авторитетом он пользуется, тем больше у него будет больных, а значит, и жетонов, и тем выше заработок. В Италии при госпитализации больных проявляется большая гибкость в сочетании платной и бесплатной помощи.
Будучи в Риме, я посетил целый ряд госпиталей и реанимационных отделений. Профессор Беге, показывая мне больных, рассказывал о порядке организации медицинской помощи. Как-то мы были в частной лечебнице. Показывая на больного, профессор Беге говорит: «Этот больной застрахован. Он имеет право на то, чтобы страховые компании оплачивали его лечение, где бы он ни лечился». И они действительно оплачивают лечение по стоимости муниципальных больниц. Остальное доплачивает сам больной, совсем немного. Зато он имеет отдельную палату, индивидуальный уход и т. д. Следовательно, дело не в бесплатной медицинской помощи, а в ее уровне. А уровень ее у нас в некоторых больницах и поликлиниках весьма невысокий.
Будучи в Бостоне в гостях у профессора Оверхольта, мы осматривали обычный госпиталь. Подведя нас к одной из палат средней величины, профессор Оверхольт сказал: «В этой палате почти два месяца находился Роберт Кеннеди после автомобильной катастрофы в бытность Джона Кеннеди президентом США».
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В Гааге мы осматривали госпиталь для обычных больных. Подойдя к одной палате, профессор сказал:
— Мы не будем заходить сюда. Здесь лежит король. Он пожилой человек и плохо спит. Не будем его беспокоить.
— А что же, у короля нет специальной больницы для лечения?
— Нет, — отвечали, — он лечится в тех же госпиталях, что и все граждане.
Так же обстоит у нас дело и с санаторно-курортным лечением. Слишком большой разрыв между так называемыми профсоюзными санаториями и санаториями, принадлежащими ведомствам. Но если с этой разницей в положении санаториев для взрослых еще можно как-то мириться, то с состоянием курортного лечения детей в профсоюзных санаториях мириться вряд ли возможно, учитывая общую политику нашей партии и государства в отношении забот о детях.
С этим я случайно столкнулся в связи с необходимостью провести санаторно-курортное лечение сыну восьми лет. Выяснилось, что не только взрослых, но даже детских санаториев, обслуживающих пятимиллионную армию медицинских работников, не существует. Во всяком случае нам об этом ничего не известно. Это тем более досадно и удивительно, что медицинские работники и их дети болеют много чаще, чем работники других профессий и их дети.
Я обратился в курортное управление Минздрава Украины, где мне любезно предоставили путевку в один из детских санаториев Евпатории под названием «Юбилейный». Дети в этом санатории, по словам воспитателей, выходят из-за стола не всегда сытыми, и родители, как правило, подкармливают их. Кроме того, этот санаторий стоит на мысу, окруженном водой и степью. Ветры, часто холодные, не прекращаются там ни на один день. Почти все дети простужаются, ходят с насморком, болеют ангиной. Присматривать за детьми и обтирать их после купания некому, так как воспитатель один на сорок человек.
На следующий год мы решили поехать в район Ялты, на Южный берег Крыма.
Оказалось, что в Ялтинском районе нет ни одного неведомственного оздоровительного учреждения для детей, которое бы располагалось на берегу Черного моря. Все они ютились высоко в горах на 150 метров выше над уровнем моря, а подъезды к ним были очень неудобны из-за плохих дорог. Детей на берег моря доставляли автобусами, а как происходит эта доставка, можно судить по словам отдыхающих и сотрудников


санатория «Ясная Поляна», куда, например, на 900 человек подают всего два автобуса.
На мой вопрос, почему детские учреждения расположены не на берегу моря, мне ответили, что весь берег целиком на всем протяжении занят санаториями для взрослых союзного или республиканского значения. Дети же вынуждены ютиться высоко в горах, хотя, казалось бы, на автобусах легче и безопаснее возить взрослых, чем детей. А кроме того, взрослые могли бы и пешком добраться до моря, тем более что большинство из отдыхающих имеет много излишнего веса и им такой моцион был бы только на пользу.
На меня еще большее впечатление произвел быт детских учреждений. Я познакомился с санаторием для детей с хроническими заболеваниями легких. Этим детям нужны просторные помещения, а они спят на спаренных кроватях. Им нужно лечение, а им отпускают в день на лечение всего 16 копеек. Им нужно усиленное питание, а они получают продуктов всего на один рубль 22 коп. в день (для сравнения: в ведомственных санаториях на взрослых, среди которых 80% имеют излишний вес, отпускают продуктов от 3 руб. 10 коп. до 6 рублей в сутки). Мало этого, в то время как эти взрослые получают и рыбу и мясо, свежие овощи и фрукты до персиков и ананасов включительно — дети в двадцатых числах июля в Крыму не получали ни свежих овощей, ни фруктов, потому что их снабжение идет с другой базы, в которой совсем нет тех продуктов, которые имеются на базе снабжения ведомственных санаториев.
А можно было решить эти проблемы просто: детей перевести на берег моря, а взрослых — в санатории, расположенные в более высоких местах, некоторую часть средств отнять У взрослых, и без того, как правило, располневших, и передать их детям, которые в возрасте 7—14 лет наиболее интенсивно растут, им требуется высококалорийное и витаминизированное питание значительно больше, чем взрослым, а особенно если принять во внимание, что эти дети с хроническими пневмониями. Но даже и в эти детские санатории очень многие Не могут попасть, так как родители не относятся к тому или иному ведомству и даже при желании уплатить любые деньги Ие попадут в эти лечебные учреждения, ибо они рассчитаны только на определенную категорию людей, отмеченных, по- видимому, определенными ведомствами.
Я ни в какой мере не хочу умалять тех достижений, которые Мы имеем за годы Советской власти, и особенно за последние 10-15 лет, в вопросах санаторно-курортного лечения наших трудящихся. Они огромны и признаны во всем мире. Тем
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
досаднее диспропорция в обслуживании взрослых и детей. Южный берег Крыма наиболее благоприятный, несомненно самый лучший курорт для больных хронической пневмонией. Проведенное здесь лечение больного с затянувшейся пневмонией может дать полное излечение, чем избавит больного от хронической пневмонии, т. е. предупреждает инвалидность человека. А лечение больных хронической пневмонией, особенно проведенное повторно, может надолго, а то и полностью избавить больного от тяжелого недуга.
И в этом отношении Южный берег Крыма — с его воздушными и морскими ваннами, с его гелиотерапией — имеет исключительно большое значение для детей, у которых, несмотря на тяжелое клиническое течение хронической пневмонии, в бронхах еще не развились необратимые изменения, и санаторно-курортное лечение в Крыму может дать полное излечение ребенку, возвратив ему отнятую болезнью радость жизни. Но здесь очень важно комплексное лечение: солнце, воздух и вода в сочетании с усиленным питанием, витаминизацией и благоприятными условиями быта. Все это для детей во много раз важнее, чем для взрослых, и не учитывать это, не предоставить больным детям должного лечения в Крыму мы просто не имеем морального права...
В общем, я бы предпочел специализированную клинику. Посудите сами, где еще вы найдете такое оборудование, предназначенное для обследования легочных больных, как не в Институте пульмонологии? Сердечников — как в нашей клинике? Заболеваний желудочно-кишечного тракта — как в клинике А. А. Русанова или в Институте гастроэнтерологии? И дело не только в оборудовании, но и в строгой «профильности» медперсонала, когда даже санитарки приобретают опыт ухода за определенной категорией больных. И результаты несравненно эффективнее, и ошибки практически исключены.
Мой добрый знакомый, директор Книготорга Сергей Васильевич Капустин, внезапно заболел. Почувствовал сильные боли в животе и самостоятельно на электричке поехал с дачи в город.
Жена его, Вера Ивановна, дорогой спрашивает:
— Может быть, в клинику поедем?
— Да нет, в нашу больницу. Там меня знают, и я уж привык.
Их приняла женщина-хирург. Диагноз — острый аппендицит — не вызвал у нее никаких сомнений, и она, что называется, с ходу предложила немедленную операцию. Капустин согласился. Через семнадцать часов звонят Вере Ивановне:
— Мы будем оперировать Сергея Васильевича вторично. У него непроходимость.


Оказалось, что непроходимость запущенная, и хирурги решили вывести пораженные петли кишок наружу. Капустин промучился десять дней и умер. Время для срочного принятия мер было упущено, обследование — явно неудовлетворительное.
Конечно, от несчастных случаев не застрахован любой врач, но о такой грубой ошибке я давно не слышал.
Такие факты в настоящее время в медицинском мире считаются ЧП и подвергаются тщательному изучению и разбору с участием главного хирурга города. Когда я спросил об этом профессора Ф. К. Кутышева, он сказал, что эта больница на положении экстерриториальности. Главный хирург ничего об этом не знает, эти случаи нигде не обсуждаются, а следовательно, врачи никаких уроков из этих ошибок для себя не извлекают. К сожалению, насколько мне известно, и в других ведомственных больницах подобные факты не обсуждаются.
Как видите, мы недаром тратим столько времени и усилий, чтобы обзавестись нужной аппаратурой, воспитать кадры, соответствующие требованиям того или иного специализированного лечебного учреждения. Однако если смотреть шире, то организация своевременной и квалифицированной медицинской помощи населению еще нуждается в преодолении ряда серьезных недостатков.
Мы должны от них избавиться. Уже делается многое. Растут больничные корпуса. Открываются поликлиники в местах новостроек. В здравоохранение направляются средства, полученные от субботников. Медучилища увеличивают выпуск специалистов среднего звена. Разнообразится ассортимент препаратов.
Бесплатное медицинское обслуживание — великое завоевание социализма, и государство неустанно предпринимает меры, направленные на его совершенствование. Но я имею в виду сейчас другую сторону вопроса. Вспомните, как мы начинали свою кардиохирургию, как добивались строительства клиники. Чего бы мы достигли, оставаясь пассивными? Наверное, и по сию пору ждали бы, когда нам преподнесут готовенькое на блюдечке. Нет, если ты истинно радеешь за Серенного тебе больного человека, становись не просто хорошим специалистом — будь настойчивым и в устройстве всех сторон жизни больницы. Всегда можно найти неиспользованные резервы, попытаться рационально перестроить лечебный процесс, отыскать способ компенсировать сверхнормативный труд сестер и т. д. Инициатива должна исходить сверху и снизу, тогда будет успех. И на это не жалко сил — по себе знаю.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
И еще. Без сомнения, лучше работается на крепкой современной базе, но база как таковая не гарантия правильного лечения. Опасно, когда врач подчиняется потоку, действует по шаблону, самоуспокаивается под влиянием ложного чувства непогрешимости, игнорирует необходимые этапы проверок и обследования. Цена ошибки непомерно высока! Всем нам, независимо от занимаемой должности, надлежит руководствоваться сознанием величайшей ответственности — за диагноз, выбранную тактику, наконец, за отношение к больному. Древние были сто раз правы, передав нам неустаревающий завет: «Врач — сам лекарство...»
5
В один из приездов в Москву меня встретил мой давний пациент Евгений Георгиевич. По натуре он человек общительный, шумный, любит веселую беседу, остроумную шутку и сам умеет красочно рассказывать. От него я позвонил своему другу — писателю Петру Трофимовичу, предупредить, что задержусь. Ответил упавший хрипловатый голос. Друг сообщил, что заболел, лежит и не может подняться. Евгений Георгиевич махнул рукой:
— Не может быть! Я ведь с ним говорил по телефону, все было в порядке. Он притворяется!
Я начал объяснять, что ему не свойственно притворяться. На это Евгений Георгиевич с обычным своим простодушием сказал:
— А если не он, так это вы придумали уловку. Никуда я вас не пущу, а лучше позову Петра Трофимовича сюда. И вы убедитесь, что никакой он не больной. Сплошные фантазии!
Я знал широкую натуру Евгения Георгиевича, его искусство поднимать дух, увлекать, но эта затея показалась мне несерьезной. У человека болит сердце, может быть, спазм сосудов — в любом случае ему нужна медицинская помощь. И я уже вышел в коридор, хотел одеваться. Евгений Георгиевич силои затянул меня в столовую, стал набирать номер. Я услышал, как он говорит в трубку:
— Сердце, сердце! И у других есть сердце, и у меня оно, между прочим, вот уже шестьдесят семь лет стучит без отдыха. Тебе ж только пятьдесят пять, можно сказать, щенячий возраст, а ты уже — сердце! Ну ладно, нечего нам с тобой тары-бары разводить. Вставай и выходи к подъезду. Там через пятнадцать минут будет машина. И не возражай. У меня есть японские таблетки, живо тебя на ноги поставлю. Да, ну вот


и молодец! Я знал, что ты меня послушаешь. А Федор Григорьевич нам не указ. Он хоть авторитет в своем деле, а дружеская солидарность превыше всех врачей. Сядем вот сейчас, таблетку кинешь под язычок, и споем сибирские песни.
За столом засмеялись, но мне было не до смеха. Снова позвонил Петру Трофимовичу. Тот охал, однако поддался на уговоры. Я предложил ему сесть и просчитать по секундомеру пульс. Оказалось — 76.
— О, — вскричал Евгений Георгиевич, — а у Наполеона пульс был 40, и это не помешало ему до Москвы чуть ли не пешком дошлепать!
Я немного успокоился: пульс нормальный, значит, беды большой нет. Посоветовал Петру Трофимовичу одеваться осторожно, идти по ступенькам тихо. Вскоре он присоединился к нам. По лицу, по блеску глаз я понял, что ничего серьезного не случилось. Но почему же он не мог ходить по комнате, да и теперь сидит как деревянный? Евгений Георгиевич дал ему таблетку, запить велел крепким чаем, и Петр Трофимович постепенно развеселился, все забыли о его болезни.
Спиртного никто не пил. Хозяйка дома угощала душистыми соками, чаем, на столе лежали фрукты. И мой друг ел наравне со всеми, смеялся и шутил тоже наравне со всеми.
Евгений Георгиевич стал рассказывать о нашей с ним первой встрече:
— Я давно страдал язвой двенадцатиперстной кишки, но после войны она обострилась так, что меня кормили только жиденькой манной кашей, и даже при этом я испытывал постоянные боли.
— Что же вы не оперировались? — спросил Петр Трофимович.
— Боялся. Как подумаю об операции, дурно становилось. В то время я был начальником Кировской железной дороги, и врачи, зная мою «слабость», даже не заикались об операции, стараясь помочь другими средствами. Правда, безрезультатно. Отощал до предела. При моем росте я весил тогда сорок шесть килограммов.
— Что же вы не пошли к Федору Григорьевичу? — опять спросил Петр Трофимович.
— Признаться, он настойчиво приглашал. Да он же хирург, и очень активный хирург. А я никак не мог преодолеть свой страх. Но однажды, когда я был в Ленинграде по службе, мой заместитель все же настоял на том, чтобы посетить клинику. «Хирург не зверь, — убеждал он. — Может, он даст добрый со- Вет, и вам станет легче». Так мы попали к Федору Григорье- вичу. Он принял нас ласково, обо всем расспросил, осмотрел
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА О ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


и порекомендовал лечь в клинику для уточнения некоторых данных. Дня через два подошла сестра и сделала укол, от которого сразу же исчезли боли. Затем двое молодых людей положили меня на каталку и привезли в какой-то кабинет. Уложили на стол. «Зачем?!» — ужаснулся я. «А вы никогда не лечились вдыханием кислорода?» — спокойно спрашивает сестра. «Нет, никогда». — «Ну вот, сейчас и полечитесь». Я вдохнул несколько раз и больше ничего не помню. Очнулся в палате. К руке и ноге прикреплены трубки, подающие не то жидкость, не то кровь, а на животе марлевая наклейка. Я сразу все понял. И такой страх напал, что не только пошевелиться — дышать боюсь. Врачи требуют: дыши глубже, а я дышу — как цыпленок. К вечеру поднялась температура.
Наутро приходит Федор Григорьевич. «Вставайте», — приказывает. «Вы что это, серьезно, доктор? У меня же все болит!» Он пощупал мой живот, нахмурился: «Ну, если встать не можете из-за болей, придется вскрывать снова». Делать нечего, надо подниматься. А Федор Григорьевич берет меня под руку и осторожно ведет по палате. Пересекли ее раза два, подошли к койке. «Теперь ложитесь. Ходить нужно каждый день и дышать глубже, а иначе живот будем расшивать».
Я принял его слова всерьез. Один страх пересилил другой. И вставал, и дышал, как полагалось. Температура быстро упала, и дышать стало легче. Дня через три — обход. Появился профессор, за ним человек двадцать врачей и студентов. Я думаю: это меня смотреть. А он, поравнявшись с палатой, говорит: «Здесь ничего интересного, банальный случай — резекция желудка при язве. Гладкое течение». И они пошли дальше.
С того момента я полностью успокоился. Спустя неделю меня выписали из клиники и поместили в нашу железнодорожную больницу. За месяц восстановилось хорошее состояние. Потом санаторий. И десять лет я не показывался врачу, пока не прихватил острый холецистит. Но это другая история. Что же касается желудка, то я ем все, что хочу, и никаких болей не чувствую.
Рассказ Евгения Георгиевича, пересыпанный шутками, содержал преувеличения, столь обычные для больных, перенесших операцию. Выходило, будто мы его взяли в операЦИ' онную, никого не предупредив. На самом деле это не так. Все вопросы согласовали с его родными, ближайшими помощниками, с лечащими врачами. Больной об этом ничего не должен был знать: учитывая психический настрой, мы не хотели его зря травмировать. Да и чрезмерную мнительность после операции тоже надо было каким-то образом снять. А в интер'


претации Евгения Георгиевича как раз это-то и выглядело особенно комично.
Вместе со всеми дружно смеялся и Петр Трофимович, ни разу не вспомнив про свою болезнь. Но ведь он-то не мнителен и жалуется, когда у него действительно что-нибудь сильно болит. Что же произошло? Неужели под общее настроение и болезнь отошла сама по себе? Такие случаи бывают, но все-таки так магически подействовать перемена обстановки не могла.
Когда мы ехали к нему на квартиру, я поинтересовался:
— Вы правда не могли встать?
— Да, Федор Григорьевич, ночью вступило под лопатку, словно гвоздь вбили. Дышать тяжело было.
— А сейчас?
— Вроде бы полегчало, видно, японская таблетка помогла, но все равно — болит.
После минутной паузы поделился своими переживаниями:
— Оно бы ничего, проснулся утром с сильной болью под лопаткой, но ходил, хандре не поддавался. Приехал врач, послушал меня и велел лежать в ожидании, когда сделают кардиограмму. Сказал: «Кажется, у нас инфаркт, дело пахнет керосином...»
Я перебил:
— Так и сказал — керосином?
— Да, Федор Григорьевич, так и сказал. И глаза такие тревожные, как будто я уже отхожу туда... где «тишь и благодать». Ну, я сник, лег и не шевелюсь. Врач отбыл, а я смотрю в потолок и слушаю, что там у меня творится внутри. Вскоре окончательно уверовал, что с сердцем моим плохо. Спасибо Евгению Георгиевичу, он меня прямо к жизни вернул.
Сообщение об инфаркте встревожило.
— Да как же вы решились подняться, если у вас обнаружили инфаркт? При инфаркте покой нужен и серьезное лечение.
— А вот видите, решился. Теперь и вовсе не верю заключению врача.
В квартире я попросил его раздеться, принялся прощупывать и прослушивать. Под лопаткой нашел болевую точку, посоветовал выпить пирамидон и на ночь поставить на спину горчичники. Утром моему пациенту стало лучше, но боли еЩе оставались. Сделали электрокардиограмму. Все в порядке. Я наклеил на больное место перцовый пластырь и предложил Петру Трофимовичу вместе со мной нанести деловые визиты. В бегах по Москве он и не вспоминал о хвори, а когда мы вновь вернулись к нему на квартиру, боль совсем его покинула.
Я ничего не сказал Петру Трофимовичу, но сам задумался Над этим вроде бы проходным эпизодом. Невольно возникали
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —> ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ —‘ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
вопросы: а если бы Евгений Георгиевич не уговорил моего друга подняться? А если бы я не нашел истинную причину болей? А если бы?.. Так и дрожал бы он от страха в ожидании врачей с аппаратами. Может, и впрямь хватил бы инфаркт.
Как часто поспешный, еще не подтвержденный диагноз врача повергает пациента в тяжелое нервное состояние! Но даже если есть веские основания, надо ли выносить приговор? Не лучше ли сказать что-либо предположительное, успокаивающее и не прибегать к словам, которые действуют хуже ножа? В крайнем случае скажи родственникам, жене, отцу, брату. И уж совсем непростительно, когда угнетающие душу диагнозы ставят походя: изрек — спичку бросил — и пошел, не оглядываясь, а пожар занялся. Жди, пока наступит конец всем твоим счетам с жизнью.
Врачи, поступающие таким образом, не просто нарушают врачебную этику — по моему убеждению, они совершают преступление. Сколько раз мне доводилось слышать от больного, ввергнутого в полную апатию: «Доктор предупредил, что я проживу от силы год. Вот и жду все это время смерти. Прошло уже три года — живу на удивление!» Что же это за жизнь, если он непрестанно думает о приближающейся смерти, видит ее во сне, мысленно прощается с родными и близкими! Дела забросил, стремлений нет, личность разрушена...
Нередко врач не выбирает выражения в разговоре с пожилым пациентом: «Что вы хотите — возраст! Пора быть болезням. Никакие таблетки вам радикально не помогут». Или в таком духе: «Ваша болезнь хроническая, надо готовиться к худшему». Выслушает эти слова человек и повесит голову. Упадочное настроение, ослабленный тонус — глядишь, болезнь и прогрессирует.
Бехтерев сказал: плох тот врач, от беседы с которым больному не становится лучше. Нет лекарства более стойкого и живительного, чем сочувствие, душевный такт, доброта. А как прикажете характеризовать доктора, если от него уходят в слезах?!
Помимо низкой культуры и, как правило, невысокой квалификации, грубость врача, как, впрочем, и каждого человека, свидетельствует о его преувеличенном мнении о себе и пренебрежительном отношении к тем, кто обращается к нему за помощью. Образно и точно представил Л. Н. Толстой, как определяется суть личности: это дробь, в числителе которой то, чего объективно стоит человек, а в знаменателе — то, что он о себе думает. И чем больше самомнение, тем меньше ценность данного индивидуума. Скромность и простота — самые важные человеческие достоинства. Недаром старинная поело-


вица гласит: «Можно быть скромным, не будучи мудрым. Но нельзя быть мудрым, не будучи скромным».
Что бы я ответил, если бы меня спросили: какие проблемы существуют сегодня в медицине, что следует считать главным? Я не стал бы перечислять болезни, и поныне непобежденные, — это известно. Не стал бы упоминать о нехватке у нас стационарных мест или о задачах улучшения технического оборудования больниц, — это поправимо. Проблемой проблем остается чуткость врача к больному, и ее не решить только прослушиванием курса лекций по деонтологии, — тут сказываются недочеты в системе воспитания.
После выхода моих книг, адресованных массовому читателю, я получаю множество писем, и если в них жалуются на врачей, то в основном — на грубость и невнимание. И на консультативных приемах иногородние приезжие говорят о том же ненормальном положении.
Пришла женщина, жительница столицы одной из республик. Болезнь явно запущена. Интересуюсь: почему не обращаетесь к своим специалистам? У вас есть прекрасные хирурги. Называю фамилию. Она чуть не плачет — больше к нему ни за что не пойду. Не было нужды уточнять, виноват ли тут сам профессор или «отличились» его помощники, но факт остается фактом: в учреждении со значительными научными достижениями не соблюдается основополагающий принцип медицины — ее гуманизм.
А ведь люди в белых халатах издавна олицетворяли собой по праву! — именно гуманизм, готовность идти на жертвы ради спасения человека. Особенно в годы народных бедствий и тяжких испытаний.
Мы как-то разговорились с Сергеем Тимофеевичем Зацепиным, замечательным хирургом, который поднялся до вершин совершенства в лечении травм и тяжелых болезней костей.
— В начале войны, — вспоминал он, — я был санитаром, со мной рядом трудились простые деревенские женщины. Меня поражало их ласковое, любовное отношение к раненым. С иным возились, как с малым ребенком...
Да и я, работая в госпитале в блокадном Ленинграде, мог бы привести нескончаемое количество примеров самоотверженности медперсонала, не считавшегося ни с какими опасностями.
Было бы неверным утверждать, что сейчас утрачена столь славная традиция, — нет, конечно. И наша клиника не един- Ственная, где большинство врачей, сестры, няни предельно заботливы, отдают много тепла при уходе за больными. Меня больше всего радует, что они способны на сопереживание. Ка¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 7"1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
кие бы трудности ни сулила предстоящая операция, сколько бы бессонных ночей ни предвиделось, это их не пугает. Я никогда не слышал от своих учеников, что не надо оперировать больных, имеющих ничтожный шанс на спасение. И слабая надежда — надежда...
Но исключения из непреложных правил медицинской этики, к сожалению, еще встречаются. На общем фоне они тем более бросаются в глаза, и они непростительны. Врач, который приезжал к Петру Трофимовичу, вроде бы и грамотный специалист, наверное, аккуратно выполняет свои обязанности, а вот элементарной человечности не обучен. И только ли в служебной сфере?.. Худший вариант — когда любят не медицину в себе, а себя в медицине, видят в пациентах лишь «материал» для научной карьеры. Это уже крайняя степень душевной глухоты и равнодушия.
И именно потому, что среди массы честных врачей попадаются — пусть, к счастью, редко, — такие вот равнодушные, необходимо бить тревогу. Подвергать их резкому общественному осуждению. Я бы сказал: проблема заключается в том, чтобы всеми средствами, комплексно, воспитывать у врачей чувство высокого долга перед больными, безупречное рыцарское благородство.
6
Мой друг, ныне уже покойный, Александр Иванович был крупным специалистом, его нередко приглашали и на консультации, и на операции. Однажды он рассказал мне историю, очень поучительную во многих отношениях. Я позволю себе привести ее почти целиком.
— Когда человек в любом деле проявляет излишнюю самоуверенность — это плохо, — начал Александр Иванович. — Но в медицине, а в хирургии особенно, это просто недопустимо. Причем интересно, что апломба-то хватает только до труД' ного момента, который он сам же и спровоцировал, а когда возникает опасность, весь апломб улетучивается. В сложной ситуации с такого человека сразу слетает шелуха ложной значительности, он панически ищет выхода, думая лишь о том, как бы не нажить неприятностей.
У меня перед глазами стоит хирург П. П., с которым пришлось не однажды сталкиваться. С возрастом у него развилось высокомерие, которое накладывало отпечаток на все его поступки, в том числе и на хирургическую деятельность. Перед ним заискивали главным образом те, кто стоял ниже


на служебной лестнице. Товарищи, равные по рангу, относились к нему сдержанно. Им не импонировало, что у их коллеги нет подлинного чувства собственного достоинства, заставляющего уважать и других. В одном он был мастер: удивительно ловко умел приспосабливаться к обстоятельствам, неизменно заботясь о своем благополучии.
Относясь к окружающим людям, к их делам скептически, с иронией, такой человек выступает не как критик, а как критикан. Чуждый благородных идеалов, он бежит в область личного благополучия и ради его достижения подчас не брезгует ничем. Сколько бы он ни имел, какой бы властью ни обладал, ему все мало. Дать ему волю, он бы объединил все должности вместе и занял бы их сам. К категории таких людей и относился мой коллега.
Лихачи подобного рода по справедливости так или иначе терпят фиаско. К великому сожалению, в нашей профессии они имеют дело со здоровьем людей. Невозможно при этом всегда рассчитывать на удачный случай и слепое везение. Хирургу требуются обширные знания, большое искусство, непрерывный напряженный труд...
Как-то в приемной П. увидел посетителя — назовем его Князев, — знакомства с которым добивался по личным соображениям.
— Проходите в кабинет, — поздоровавшись, любезно пригласил он.
Пациенту близилось к шестидесяти. Красиво посаженная голова, шапка густых волос с проседью, высокий лоб, выразительные глаза, решительные жесты — все говорило о недюжинном уме и волевом характере.
— Уже давно у меня выделяется кровь, — начал больной, — но я не обращал внимания. Думал, геморрой. Много ведь приходится сидеть. Пешком почти не хожу. Вот пришел посоветоваться.
— И правильно сделали. Пройдите в соседнюю комнату и разденьтесь... Я вас посмотрю.
После беглого осмотра врач сказал:
— Надо оперироваться.
— Вот это новость! Что же у меня?
— Небольшой полип. Мы его удалим.
— У меня много дел, самый ответственный период. Откладывать нельзя.
— Вам и не придется откладывать. Это лишь звучит громко: операция! А в действительности — пустяки! Мы сейчас же, в амбулаторном порядке.
— Ну, если так...


Князев позвонил на работу, распорядился его не ждать и ничего не приостанавливать. И даже домашних не предупредил, чтобы не волновать понапрасну.
Поскольку предполагалась амбулаторная операция, то ни особых исследований, ни какой-либо подготовки к ней не проводилось. У больного заныло в груди: «Спешка».
— А наркоз не понадобится? — спросил ассистент.
— Зачем? Убрать полип — всего-то! Обойдемся местной анестезией.
Применив локальное обезболивание, хирург, как принято у нас говорить, подошел к полипу. И сразу же увидел, что картина здесь значительно серьезнее, чем он думал. Полип оказался не на узкой ножке, которую прошить легко, а на широком основании, глубоко уходившем в подслизистый слой; он сильно кровоточил. И чем больше вытирали кровь, тем больше травмировали его поверхность.
Сомнений не оставалось: при таком строении прошивать полип у основания бесполезно! Операция не принесет облегчения, наоборот, может способствовать превращению полипа в рак. Но в то же время удалить его, как положено, со стороны кишки будет, по-видимому, очень трудно: неизвестно, на какую глубину он распространяется. Ведь рентгена не сделали, а пальцем из-за мягкости стенки ничего прощупать не удалось.
Хирург забеспокоился. Больной потерял порядочно крови. К тому же он постанывает, жалуется на боль — местная анестезия не рассчитана на столь травматичные манипуляции.
— Обеспечьте переливание крови и дайте наркоз!
— Ответственного наркотизатора в больнице сегодня нет, - подавленно ответил ассистент. — У него грипп... Есть только практикант...
— Хорошо, зовите его!
Князев стонал уже громко, порой от нестерпимой боли и потери крови лишался сознания... Скоро начало падать давление.
— Перенесите больного в операционную! И поскорее наркоз!
Практикант-наркотизатор стал готовить аппаратуру. Долго возился. Бежало дорогое время.
Чтобы как-то выйти из положения, хирург решил ограничиться полумерой: прошить и отсечь сам полип, а основание удалить при другой операции, через новый разрез — сверху.
Однако едва он прошил полип и хотел его перевязать, рых‘ лая ткань разорвалась, и полип здесь же, у основания, был срезан ниткой, как бритвой. Кровотечение неудержимое! По¬


пытки захватить кровоточащие места зажимами ни к чему не привели — ткань угрожающе расползалась...
Хирург растерялся. А тут еще практикант не справляется со своей задачей.
— Когда же наконец дадите наркоз?
— Не можем вставить трубку в трахею.
— Попробуйте через маску!
— Язык западает и закрывает гортань. Накладываем маску— больной синеет...
И тут врач совсем теряет самообладание:
— Черт бы вас побрал, таких помощников! Ну как же продолжать операцию под местной анестезией! Что угодно придумайте, только дайте поскорее наркоз! Больной уже в шоке!
Хирург решается на отчаянный шаг — иссечение всей кишки, из-за полипа-то!
Сделав круговой разрез, он принялся выделять опухоль снаружи — вместе с кишкой. Но та плотно примыкала к копчику, никак не поддавалась... Тогда он пошел на еще больший риск для больного: вскрыл брюшную полость, чтобы удалить кишку изнутри.
На помощниках лица не было. Гнетущая атмосфера повисла в операционной.
Интратрахеальную трубку ввести так и не удалось. Кислород не поступал в трахею. Кислородное голодание и кровопо- теря вызвали тяжелый шок. Сердце больного сдает, несмотря на могучий организм. А вдруг совсем не выдержит?.. От этой мысли похолодел... Спокойствие его покинуло окончательно. Он понимал, что страшная беда нависла над... ним! Нет, в тот момент он меньше всего думал о своей жертве.
Надвигалась гроза! Слишком уж отчетливо предстанет перед всеми его легкомысленный поступок, непростительный Даже студенту-медику! Где, в чем, у кого найдет он оправдание своим действиям?! И что будет с ним, с его карьерой, которая так блестяще развивалась... Когда он судил сам, то был беспощаден, за ошибки, в сто раз меньшие, требовал самого сурового наказания, и ему нравилась эта роль — неподкупного ревнителя правды защитника больных...
А сейчас? Здесь даже не ошибка... хуже! И никто другой не виноват — он один!
Куда девались его гордыня, недоступность для окружающих... Склонившись над больным, он слепо тыкал зажимом то в одно, то в другое место раны, не зная, что предпринять.
— Постарайтесь закончить операцию скорее, — робко заметил ассистент. — Трубка в трахею не входит, а через маску Давать наркоз трудно. И у больного совсем слабый пульс...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА —» ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


— Я не могу кончить быстро! Операция продлится долго. Пошлите-ка за наркотизатором в клинику Александра Ивановича... — Хирурга осенило: — Кстати, пригласите его сюда. Скажите, что я очень прошу его немедленно приехать.
П. понимал: еще несколько дополнительных часов операции — ничего обнадеживающего!.. Западня! И он сам ее захлопнул! Он был достаточно опытен, чтобы осознать это. А сознавая, еще лихорадочнее уцепился за мысль спрятаться за чужую спину. Ведь если будет известно, что больного оперировали два хирурга, и один из них Александр Иванович, весьма популярный как отличный клиницист, то тем самым суждения о необоснованной и совершенно неправильной операции будут смягчены. Спасение в нем, Александре Ивановиче... Лишь бы появился, пока Князев еще жив!..
И хотя П. ясно представлял, что каждый лишний час на операционном столе только усугубляет и так роковое состояние больного, что вся надежда на благоприятный исход — в быстром окончании операции, — в этом хоть минимальный шанс, — он, затампонировав раны в брюшной полости и в области кишки, бросил Князева и стал ждать приезда второго хирурга.
Проходит полчаса... час... Кровотечение не унимается. Все тампоны набухли. Но врач не приближается к больному. Лишь бы нашли Александра Ивановича! Отношения с ним у П. не очень теплые, больше того, между ними случались размолвки. Однако Александр Иванович из врачей-рыцарей, ради спасения человека обязательно приедет.
А тем временем Александр Иванович Вознесенский после напряженного рабочего дня был на пути к своей даче. «Волга», управляемая опытным шофером, шла быстро. Тем не менее они заметили, что за ними, сев на «хвост», спешит другая машина, да еще сигналы подает! Вознесенский сказал водителю: «Сверни на обочину, пропусти ее! Надоело — без конца гудит!..» Как только освободили проезжую часть дороги, шедшая сзади машина сразу же обогнала их, затормозила, из нее быстро выскочила молодая женщина и подбежала к Александру Ивановичу:
— У нас тяжелый больной! Вас просят...
Александр Иванович пересел в другую машину и приехал.
Зайдя в операционную, он увидел хирурга, сидевшего у окна. Осмотрел Князева. По характеру операции подумал, что она предпринята по поводу рака. И с ужасом узнал, что все это — из-за полипа!..
— В таких случаях лучше удалить кишку вместе с копчиком. Это менее травматично. Я всегда так делаю, — подал свой пер' вый совет Александр Иванович.


— А я никогда кончик не резецирую, — буркнул под нос П., снова приступая к манипуляциям.
Александр Иванович недоумевал. Совершенно очевидно, что единственный выход — в точном и сверхнежном обращении с тканями, а тут — ни того, ни другого! «Зачем меня позвали?» — пронеслось в голове. Он еще несколько раз пытался давать советы, но хирург молча и упорно делал по-своему.
На седьмом часу операции сердце больного остановилось...
Александр Иванович, потрясенный, еще стоял некоторое время у операционного стола, затем, когда принятые меры по оживлению не дали результата, направился к двери. На пороге оглянулся, посмотрел на П. и, ничего не сказав, ушел.
— И представьте себе, Федор Григорьевич, — закончил свой рассказ Александр Иванович, — хирург, погубивший такого больного, через год получил звание Героя Социалистического Труда!
Помимо научно-тактической несостоятельности, этот факт поражает еще и другим. Большинство хирургов никогда не позволят себе не воспользоваться малейшим шансом на спасение больного, поэтому особенно горестно сознавать, что есть еще такие в нашей среде, которые ради престижа готовы пожертвовать чужой жизнью. Нас буквально потряс безответственный поступок П., в результате чего так глупо погиб человек.
Я не впадаю здесь в противоречие, когда продолжаю утверждать, что хирург заслуживает того, чтобы ему верили. Отдельные «черные мазки» не должны портить общую картину, в люди, случайно попавшие в медицину, не представляют во множественном числе тех, кто трудится во имя больных без страха и упрека. Да, проблема медицинской этики не снята с повестки дня как раз затем, чтобы не было никого из «случайно попавших», чтобы пресекать всяческие поползновения нарушать нравственные (и только ли нравственные?) законы.
Истина заключается в том, что именно горе и слезы больных издавна заставляли врача идти неизведанными дорогами, искать способы борьбы с коварными, неподдающимися заболеваниями. Как и каждый человек, врач может сказать, что его смена кончилась и ему пора домой; он может сказать, что вообще данные болезни в настоящее время еще не лечатся, и спокойно отдыхать в кругу семьи или друзей. Но часто ли Вь1 слышали такое? Зайдите в клинику почти в любой операционный день, зайдите поздним вечером — у постели тяжелобольного вы застанете и дежурного, и лечащего врача, и ассистентов хирурга, которые принимали участие в операции, и наркотизатора, и уж конечно самого хирурга. Все они заняты


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
делом: проверяют пульс больного, давление, частоту дыхания, берут анализы крови, для чего специально просят задержаться лаборантку. Завтра у них снова напряженная вахта, и за часы неусыпного бдения никто им не платит сверхурочных. Да, впрочем, они и не думают об этом. Их волнует судьба пациента, которого надо спасти. А завтра другой больной пойдет на операцию, они и за него будут так же переживать, так же сторожить у его постели, чтобы не пропустить какое-нибудь осложнение, успеть его ликвидировать.
Таков труд врача, и таков он был во все времена. Самоотверженный, подвижнический, чуждый корысти.
Ныне много делается для обезболивания, уменьшения травматизма хирургического вмешательства, и все-таки исцеление человека хирургом не бывает без боли. Поэтому особенно важно, чтобы хирург был тверд, но нежен, решителен, но заботлив, настойчив, но гуманен. Пожалуй, лучше всего это удается женщинам.
Среди моих ближайших помощников женщин немало. Я бы сказал, что они в дополнение к своим высоким профессиональным качествам обладают еще такими свойствами души, которые облагораживают и смягчают общую атмосферу, не дают мужчинам огрубеть в повседневной работе.
Конечно, труд хирурга очень тяжел, плохо совмещается с самой женской природой. И когда спрашивают мое мнение студентки, я им не советую быть хирургами. Тем не менее многие молодые женщины буквально рвутся на это поприще и становятся специалистами, обычно ни в чем не уступая мужчинам. Но, к сожалению, весьма дорогой ценой. Увлеченные профессией, они нередко остаются без семьи или без детей, не имея времени, чтобы ими обзавестись. Например, дежур' ства по «Скорой помощи» иногда длятся сутки, когда нет возможности не то что прилечь, а даже присесть, чтобы выпить стакан чая. Женщина, с ее хрупкой организацией, вынуждена бывает выстаивать часы у операционного стола. Это трудно переносимо мужчиной и едва ли допустимо женщине.
И все же у нас не переводятся женщины-хирурги, которых больные благословляют и которые беззаветно служат человеку.
Одна из таких ярких представительниц — уже упоминавшаяся мЦою Антонина Владимировна Афанасьева, ныне про* фессор, доктор медицинских наук. Она начала свою работу в клинике в тот период, когда ею руководил Николай Николаевич Петров. Несколько лет была операционной сестрой- Потом пошла учиться в институт. Блестяще закончила ого и уже врачом вернулась в прежний коллектив на должность


больничного ординатора. Клинику тогда возглавил Юстин Юлианович Джанелидзе.
Когда я «получил» кафедру госпитальной хирургии, Антонина Владимировна была уже опытным хирургом-ассистен- том. В течение ближайших же лет ее утвердили доцентом и одновременно — заведующей отделением.
Первые два десятилетия нашей совместной деятельности были годами непрекращающегося поиска решений не разрешенных до того задач. Напомню: мы стали проводить операции при хронических неспецифических легочных заболеваниях, при раке легкого, при врожденных пороках сердца (каорта- ция аорты, незаращение межпредсердной и межжелудочковой перегородок, баталлового протока), при слипчивом перикардите, митральном и аортальном стенозе по закрытой и открытой методике; операции под охлаждением, с искусственным кровообращением и т. д. и т. п. И Антонина Владимировна во всех этих начинаниях была моей правой рукой, особенно когда сделалась заведующей клиникой — вторым профессором.
Любые операции, которые я осуществлял впервые, через какое-то время осваивала и Антонина Владимировна, а затем и другие мои помощники. Она обладала как бы врожденным хирургическим даром, поразительно мягко и нежно обращалась с тканями.
Все больные, нуждавшиеся в не апробированных еще операциях, требовали исключительного внимания не только со стороны хирурга, но и всего персонала. Афанасьева не упускала из виду ничего: и предварительную подготовку, и послеоперационный уход, и всестороннее обучение молодых °рдинаторов и ассистентов. Как ни придешь в клинику, всегда застанешь ее в окружении молодежи. Она умела строго спрашивать и с себя, и со своих учеников, за малейшие упущения была беспощадна. Не знаю почти никого, кто не выходил бы из ее кабинета со слезами на глазах после очередного «про- Песочивания» за нерадивое отношение к больному. Но обиду ие таили. Она сама являла собой образец бережного и беззаветного служения пациентам.
Не пройдет и двух-трех лет работы молодого хирурга, смотришь — он уже ассистирует при операциях, а там и самостоятельно начинает их делать, сперва более легкие, а затем и порожнее. В этом, безусловно, большая заслуга Афанасьевой. Когда я уезжал домой после тяжелой операции, я был спокоен, 3Ная, что Антонина Владимировна не покинет больного без Присмотра, пока он не окажется уже вне опасности.
Антонина Владимировна, как говорится, педагог от Бога. ^ с молодыми врачами, с сотрудниками занятия строит ув¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ КО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
лечению, зажигая слушателей любовью к больному и к своей профессии, стремлением как можно лучше овладеть знаниями. Чуть не каждое утро она собирает всех пораньше, дает конкретные указания, проникнутые заботой о больных. Попробуй что-то не выполнить — все помнит и за всем проследит. В то же время нет человека, который бы так помогал, так защищал молодых врачей, так знал их тревоги и нужды.
Одна из наших воспитанниц, Лидия Ивановна Красноще- кова, проработав под непосредственным руководством Антонины Владимировны несколько лет, по семейным обстоятельствам вынуждена была переехать в другой город и попала в одно из лечебных учреждений, где оперировали маленьких детей. При встрече она жаловалась на то, как ей не хватает привычной теплой атмосферы. Как будто и стараются выхаживать того или иного ребенка, но казенно, без души, словно это лишь повод для оттачивания хирургической техники.
Такого в нашей клинике никогда не было: гуманность никогда не отодвигалась на второй план. Антонина Владимировна подчиняла ей и научную работу. Не наука для науки, а наука для пользы страждущему человеку, избавления его от страданий.
Еще при Николае Николаевиче Петрове мне пришлось столкнуться с непонятным фактом. Надо было резецировать легкое ввиду нагноительного процесса, но едва я смог перевязать легочную артерию, как артериальное давление у больного резко упало и, несмотря на все наши мероприятия, не повышалось. Чтобы закончить операцию и удалить легкое, необходимо было перевязать еще две крупные вены и прошить, пересечь бронх. Однако как только мы начинали манипулировать на корне легкого, давление падало еще ниже и больному грозила смерть на операционном столе. Что же предпринять? Прервать операцию на этом этапе казалось невозможным. По данным литературы, у животных после перевязки легочной артерии наступала гангрена легкого, и они погибали. Прождав довольно долго и не добившись повышения давления, я, по совету Николая Николаевича, все же прервал операцию и зашил рану, не удалив легкое. К нашему удивлению, больной быстро поправился, у него исчезли симптомы легочного заболевания. Мы решили, что нашли новый метод лечения. Между тем он не всегда оправдывался. В одних случаях действительно получали хороший результат, в других — никакого эффекта. Но почему? И почему в эксперименте перевязка легочной артерии приводит к некрозу легкого, а у больных — не приводит?
Антонина Владимировна заинтересовалась этим фактом- Она проследила судьбу всех прооперированных таким спосо


бом, занялась целой серией экспериментов и анатомических исследований и установила, что здесь основную роль играют плевральные спайки, вызванные воспалительным процессом в легких. При отсутствии спаек может наступить омертвение, а при спайках легкое питается за счет дополнительно образующихся сосудов. Стало ясно, что этот способ не может считаться надежным и трудно предусмотреть, когда он будет эффективным, а когда бесполезным.
Непрерывное горение на работе отнимало у Антонины Владимировны все время, и для себя, для личной жизни его не оставалось. Клиника, молодые врачи и студенты заменили ей семью и детей.
В нашем, да, наверное, и не только в нашем, коллективе мало было хирургов-мужчин, которые могли бы сравниться с Афанасьевой и в хирургическом мастерстве, и в вопросах воспитания молодежи. Не говоря уже о ее чисто материнском отношении как к больным, так и к персоналу. И мои помощники, зрелые хирурги, доктора и профессора — С. П. Иванов, А. Л. Стуккей, В. Н. Зубцовский, С. С. Соколов, А. А. Воронов, Л. А. Цакадзе и другие — вряд ли взяли бы на себя смелость утверждать, что они хоть в чем-то превзошли Антонину Владимировну. А она была у нас в клинике не одна. Блестящей техникой владели и другие женщины-хирурги, кандидаты и доктора наук: И. И. Рупенко, Г. О. Карякина, И. К. Депп, Л. И. Красно- Щекова, Ф. А. Мурсалова, В. Д. Пуглеева и др.
У нас воспитывались многие десятки врачей. Окончив ординатуру или аспирантуру, они уходили в «большую жизнь» хирургами и заведующими отделениями, а некоторые не расставались с клиникой. Восемьдесят человек самых различных национальностей защитили кандидатские и докторские диссертации. Мы охотно принимали к себе и из-за рубежа. У меня, например, обучался в аспирантуре доктор Войня Маринеслу, который в последующем стал крупным ученым, членом-кор- Респондентом своей академии, выдающимся хирургом и ряд Лет занимал пост министра здравоохранения Румынии. Были сРеди аспирантов украинцы, белорусы, грузины, таджики, узбеки и пр.
Н. У. Усманов, закончивший у нас докторантуру, сделался вИдным специалистом в Таджикистане, возглавив одну из ве- ДУЩих кафедр по хирургии в республиканском медицинском иНституте. Он принимал активное участие в разработке такой Нелегкой проблемы, как хирургическое лечение циррозов печени, начиная от диагностики и кончая методикой собственно операции, которая называется портокавельный анастомоз И По сей день считается одной из вершин хирургии. Задача
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ГО ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ rvJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
заключается в том, чтобы уменьшить давление в сосудах печени, создав соустье между воротной и нижней полой веной. При циррозе затрудняется прохождение крови от желудочно- кишечного тракта через печень, которая, как лаборатория, очищает кровь от токсинов, прежде чем она поступит в общий кровоток. Из-за рубцовых изменений в этом органе, чаще всего на почве хронического отравления алкоголем, кровь задерживается в сосудах печени и давление в них повышается в 5—6 раз против нормы. Тонкостенные сосуды под давлением расширяются, истончаются, и достаточно малейшей причины, чтобы сосуд лопнул и началось неудержимое, нередко смертельное, кровотечение. Дабы спасти больного, и требуется создать соустье между сосудами, пропускающее некоторую часть крови, минуя печень, и тем самым предупредить застой крови и кровотечение. Операция наложения такого соустья исключительно сложна и доступна лишь хирургам-виртуозам.
Хотелось бы сказать несколько слов признательности о лезгинке Фейрузе Александровне Мурсаловой — доценту кафедры, отдавшей клинике более тридцати лет.
Она родилась в дагестанском ауле, в семье старого большевика. Отец и мать трагически погибли, когда ей сравнялся год. Она воспитывалась у дяди, тоже революционера, члена партии с 1918 года. Он был женат на русской, сам прекрасно говорил по-русски, и Фейруза росла, не зная своего родного языка. В войну добровольно попросилась на фронт, была контужена, демобилизована и поступила в Дагестанский медицинский институт. Училась отлично, получала повышенную стипендию, и через некоторое время после окончания вуза ее направили в Ленинградский институт усовершенствования врачей на кафедру Н. Н. Петрова. Заинтересовавшись вопросами легочной патологии, она пошла в интернатуру (в то время трехгодовая стажировка) при нашей кафедре в 1-м Ленинградском мединституте, где приобщалась к обследованию, лечению легочных больных и послеоперационному их выхаживанию.
Поставьте себя на место хирургов, которые должны были принимать со всех концов страны людей, отягощенных многолетним страданием, при крайнем истощении и интоксикации- Терапия уже безнадежна, а хирургическое вмешательство слишком опасно. Требовался буквально неисчерпаемый запас любви и терпения, чтобы не прийти в отчаяние, не сказать таким больным: «Операция вам не показана», — а долго и упорно лечить их консервативно, прежде чем все-таки оперировать- Мы делали все возможное, чтобы улучшить их состояние* Специальные виды физкультуры, наборы лекарств, повтор


ное переливание крови и т. д. Но часто больных лихорадило по-прежнему, потому что нагноительный очаг в легких не мог найти выхода. Даже антибиотики, вводимые в больших дозах внутримышечно, не приносили облегчения.
Вот в подобных случаях (впервые — когда я спасал Друи- на) мы решились с помощью иглы через грудную клетку подавать антибиотики непосредственно в район поражения. Как известно, при этом есть угроза, во-первых, вызвать искусственный пневмоторакс, если воздух попадет в плевру, а во-вторых — воздушную эмболию, если воздух проникнет в кровеносный сосуд. В обоих случаях тяжелые последствия и даже смерть. Но иного выхода у нас для спасения таких больных не было. И мы без конца проверяли себя в прозекторской и в эксперименте. Вопрос для всестороннего изучения был поручен Фейрузе Александровне.
Она прекрасно справилась с задачей. Появилась методика, которая, при ее строгом соблюдении, не давала осложнений, но быстро выводила больных из кризиса, подготавливая их к радикальному хирургическому вмешательству. Сразу же стали сказываться результаты. Если раньше неблагоприятные исходы наблюдались не так уж редко, то впоследствии больные, как правило, легко переносили самую трудную операцию. Метод был полностью апробирован и стал широко применяться в клинике.
Фейруза Александровна написала и защитила кандидатскую диссертацию, а спустя какое-то время опубликовала собранный материал в виде монографии. Вскоре ее утвердили в должности ассистента.
У доктора Мурсаловой ценное качество — умение органично сочетать педагогическую, научную и практическую деятельность, не останавливаться на достигнутом; она всегда энергично включается во все новые изыскания.
Когда в середине 50-х годов мы занялись хирургическим лечением митрального порока в тяжелой стадии, решающее значение придавалось предоперационной подготовке, которая длилась иногда несколько месяцев, зато спасала десятки жизней. Здесь доброе женское сердце, терпение и забота Имели несомненное преимущество, и поставленные на это Дело женщины-хирурги справлялись нередко гораздо лучше мужчин.
Овладев техникой сложнейших легочных и сердечных операций, проработав более тридцати лет в клинике, Мурсалова ни на йоту не стала равнодушнее к пациентам, сохранив любовь к каждому страдающему человеку. И поныне, если в отделении больной, жизнь которого висит на волоске и зависит
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
от любой неточности, я прошу Фейрузу Александровну взять его под свое наблюдение и спокоен, что будет сделано все возможное в наших условиях.
Она приближается к пенсионному возрасту, но полна неиссякаемой энергии и, я бы сказал, активного милосердия. И клиника много потеряет от ухода ей подобных педагогов и врачей, а их, подлинных энтузиастов, работающих со мной десятки лет, немало. И заменит ли их во всех смыслах идущая им на смену молодежь — еще неизвестно. Вот почему предоставленное право опытным специалистам трудиться не до регламентированного срока, а до тех пор, пока у них есть силы, я считаю совершенно правильным, полезным и прогрессивным...
7
Благодаря проведенному лечению Сергею Александровичу Борзенко стало заметно лучше. Температура — стойко нормальная, явления воспаления в легких исчезли, слабость прошла, вернулись силы. А главное, поднялся тонус. Он рвался домой. Но врачей по-прежнему смущала высокая РОЭ. И хотя не обнаруживалось ничего похожего на опухоль, мы все же пригласили крупнейшего онколога нашей страны, академика медицины Александра Ивановича Ракова, с которым я был в самых дружеских отношениях. Мы оба ученики Н. Н. Петрова.
Александр Иванович изучил историю болезни, рентгеновские снимки, тщательно обследовал больного и заявил, что высокая РОЭ есть результат длительного воспалительного процесса в легких.
Я спросил:
— Может быть, назначить курс химиотерапии? Что-то явно неблагополучно...
— Реакция оседания эритроцитов не скоро приходит к норме, даже при полном радикализме. Но все-таки посоветуемся с нашим заведующим отделением Михаэлем Лазаревичем Гиршановым.
На следующий день мы снова собрались. Михаэль Лазаревич внимательно посмотрел анализы, прощупал лимфатические узлы больного.
— Считаю, что в новом виде лечения сейчас нет смысла. Никаких признаков опухоли. Пусть товарищ отдыхает. А месяца через три, если будет что-либо подозрительное, применим химиотерапию.


Раков поддержал заключение своего сотрудника. Оставалось подчиниться мнению специалистов, тем более что сами мы химиотерапию не проводили, а в необходимых случаях обращались к ним в институт. Вопреки решению консилиума я попробовал было уговорить Борзенко задержаться у нас хоть ненадолго, чтобы еще понаблюдать его, но он взмолился:
— Не могу! Работы у меня непочатый край. Звонят из редакции. Ждут. Болеть некогда. Я и на самом деле поправился. Надо ехать!
Беспокойство меня не покидало. Выписывая Сергея Александровича, я сказал:
— Важно, чтобы вы отдохнули от процедур. Но следите за собой и если отметите какое-нибудь ухудшение, сразу же дайте знать. Буду в Москве, обязательно зайду вас посмотреть.
И действительно, как только я оказался в Москве, в тот же день навестил его в редакции. Он встретил меня бодро, весело. На столе лежала большая пачка писем.
— Пишут отовсюду. Просьбы самые разные. Нельзя же отказать! Вот и приходится засиживаться допоздна. А тут еще книга времени требует — разрываюсь на части.
— Анализ крови сделали, как я просил?
Сделал, не забыл. Вот посмотрите. Вчера получил.
К моему огорчению, цифры РОЭ оставались высокими. Никакой тенденции к снижению.
— Ну что вы задумались? — приободрил он меня. — Чувствую я себя отлично, а это главное.
Вид Сергея Александровича не внушал опасения. У него ни разу не было обострения легочного процесса. Тем не менее анализ крови тревожил.
— Может быть, вернетесь в институт? Вливания, ингаляции помогут окончательно ликвидировать следы пневмонии. Вам ВеДь у нас лучше становилось?
— Конечно, мне в институте было хорошо. И я непременно приеду, когда справлюсь с запаркой...
Чем больше институт набирал силу и поднимался его авторитет, тем чаще к нам присылали самых тяжелых больных со всевозможной легочной патологией. Эти больные требова- ли внимания и заботы. Работы с каждым днем прибавлялось, ^меня еще не было заместителей по научной и хозяйственной части, а забот по организации работы всех звеньев института становилось все больше. А тут еще участились мои заграничные командировки. Впрочем, никакая загруженность не 3аслоняла от нас главного — заботы о больных. Не забывали Даже тех, кто прошел в институте курс лечения, выписался, Но не чувствовал себя вполне здоровым. Таким до конца не по¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА KJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ NO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
знанным и неизлечимым больным был Сергей Александрович Борзенко.
По отношению к Борзенко мною руководило не только чувство врачебного долга, я еще испытывал и личные симпатии. Чем больше я узнавал Сергея Александровича, тем полнее раскрывались все новые его достоинства. Особенно привлекали его ум, обширные знания, способность талантливого журналиста вникать в суть проблем, с которыми он сталкивался. Это словно ему посвящены стихи:
Если ты пошел в газетчики — навсегда забудь о покое, мы за все на земле ответчики — за хорошее и за плохое...
Из таких-то людей обыкновенно выходят большие ученые, художники, писатели. Он и стал писателем.
В очередной раз будучи в Москве, я позвонил Борзенко.
— Чувствую себя прилично, — ответил он. — Правда, утомляюсь, потому что много работаю. Но вы не волнуйтесь. Будет плохо, сразу же сообщу, как обещал.
Истекло еще три месяца. Никаких известий не поступало. Как-то я не вытерпел, пошел домой к Сергею Александровичу. Он все так же бодрился, уверял, что здоров, но вид его был хуже, в глазах угадывалась тревога.
Попросил его раздеться. Взглянул на грудь, и сердце мое сжалось: между третьим и четвертым ребром около грудины выступала опухоль размером с половину небольшого мандарина.
То, что она выросла так быстро, указывало на ее злокачественный характер!
Опухоль была эластичной, не очень плотной и, судя по ее локализации, исходила из лимфатической ткани средостения. Значит, хирургическое лечение невозможно. Остаются два пути: лучевая и химиотерапия. Но прежде надо убедиться в диагнозе, пройти всестороннее обследование в специальном учреждении.
Сергей Александрович напряженно наблюдал за мной.
— Поедем в научно-исследовательский институт. Проконсультируемся. Не исключено, что придется лечь туда.
— Ну что ж, я готов, — внешне спокойно сказал Борзенко, неизменно удивлявший меня спокойствием и выдержкой. Таким наверное, был и на фронте.
Принял нас директор. Он вызвал заведующего отделени ем, поручил ему осмотреть больного и, если надо, поместить в стационар.


Врач, увидев опухоль, ни минуты не колебался: необходимо ложиться немедленно. Сергей Александрович посмотрел на меня. Я кивнул в знак согласия.
Но всегда покладистый, здесь он почему-то воспротивился. Вежливо, но твердо настоял на том, что день-два должен подумать. Это шло вразрез с тем, о чем мы договорились по дороге.
Когда очутились на улице, он спросил:
— Заметили, какие у них равнодушные глаза? Нет, сюда не лягу. Для них я существую не как человек, а просто как еще один экземпляр для науки.
Что тут возразишь? В конце концов, каждый имеет право верить или не верить врачам. Возникло недоверие — пользу лечение не принесет.
— Ну не хотите остаться здесь, я заберу вас обратно в Ленинград. Будем приглашать в помощь специалистов.
Этот вариант Борзенко устраивал.
При повторном обследовании предположительный диагноз подтвердился: злокачественная опухоль, исходящая из лимфатической ткани средостения.
Все исследования и манипуляции Сергей Александрович воспринимал без паники, по-деловому. Несомненно, понимал, что над ним нависла грозная опасность, однако его поведение, интерес к жизни, активная позиция нисколько не изменились. Он был тем же благородным, красивым, скромным, удивительно отзывчивым человеком, каким его знали в иные времена.
Мои многолетние наблюдения убедили меня в том, что благородство, внутренняя культура человека и человеческое достоинство вернее познаются в минуты тяжелых испытаний, будь то болезнь, несчастье или крупные неприятности по службе. Некоторые, процветающие в период полного благополучия, при больших ударах судьбы тускнеют, опускаются, размякают и делаются такими несчастными, что их становится жалко.
Чаще всего это люди, которые в лучшие дни своей жизни упиваются своим положением, славой и властью. В несчастье Же они резко меняются, превращаясь в слабых и беспомощных. К сожалению, даже умные и сильные по натуре люди не всегда находят в себе достаточно мужества, ума и воли, чтобы при перемене судьбы не уронить своего человеческого достоинства.
Мне как врачу часто приходилось видеть, как по-разному Действует на людей свалившееся на них горе. А тяжелая болезнь часто и является таким пробным камнем для человека.
И в этом отношении Сергей Александрович был лучшим °бразцом человеческой породы; он и в самые горестные минуты не вешал головы, оставался человеком.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА NJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ ОО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Как и в первое свое пребывание у нас, он много работал, не давая себе послабления. И меня подгонял. Дело в том, что еще раньше Борзенко настойчиво советовал мне взяться за перо.
— Просто грех не рассказать о пройденном вами пути. Это будет очень поучительно для молодежи.
— Я ведь не литератор. А кроме того, обо мне уже есть небольшая книжка.
— Да, знаю, ее написал Дягилев. Но ни Дягилев, ни кто бы то ни было другой не может поведать о вашей жизни того, что можете вы как специалист в своей области. И вы обязаны это сделать. Хорошая книга служит долго, она - мудрый учитель.
После того памятного разговора Сергей Александрович часто спрашивал, начал ли я записи. Наконец я составил план и пришел к нему в палату проконсультироваться. Он оживился, все одобрил, а потом стал еще настойчивее.
Поражала его человеческая цельность. В атмосфере сгущавшейся опасности он находил силы, чтобы не только самому жить плодотворно, но и поддерживать в окружающих столь ценимый им дух творчества.
Трогательно было смотреть, как Борзенко радовался моим первым литературным опытам. Писать было некогда. Я подолгу не приносил ему новых страниц и видел, что это его огорчало. А хотелось доставить хоть какую-нибудь радость! Выкраивал вечерние часы, использовал дни отдыха. Потихоньку что-то получалось...
Оставаясь верен себе, Сергей Александрович вникал и в наши медицинские заботы. Навыки корреспондента помогали ему быстро схватывать основную сущность событий, но во время наших встреч он больше задавал вопросы о жизни нашего института. Тут он много знал ученых, судьба Института пульмонологии была ему особенно дорога.
При отсутствии лимита на прописку, при отсутствии жилфонда надо было в короткий срок подобрать людей на замещение ведущих должностей. Искали специалистов из ленинградцев — дело было нелегким. Найти хорошего доктора наук или профессора, нигде не работающего, не так-то просто. Ценного работника ни один руководитель не отпустит.
Во всех подразделениях Института пульмонологии продолжалась напряженная работа. Мы сконцентрировали внимание на изучении отдельных структур легкого — бронхов, сосудов, альвеол... Искали и осваивали надежные методы диагностики, не говоря уже о лечении. При хронической пневмонии стали широко применять бронхоскопию и бронхографию. Ученые и врачи института научились делать их настолько искусно,


что это было совершенно безопасно для каждого пациента с легочной патологией.
Наряду с новым направлением исследований не забывалась в клинике и кардиохирургия. Совершенствовались операции по замене пораженного клапана сердца искусственным, начали готовиться к замене одновременно двух клапанов. Как и прежде, производили операции на сосудах, питающих мозг, разрабатывали радикальные методы хирургических вмешательств при самых сложных врожденных деформациях сердца.
Эффект лечения, наглядно представленный на рентгенограммах, заинтересовал всех медиков — как хирургов, так и терапевтов, в институт зачастили делегации из разных стран мира.
Как-то, сидя у меня в кабинете, Борзенко спросил:
— Опять немцы из ФРГ к вам приезжали? Кажется, очень много, чуть ли не сто человек?
— Да, врачи страховых компаний. Организатор этих поездок — доктор Орт, прогрессивно мыслящий специалист. Он какой-то крупный администратор, каждый год собирает группу, везет к нам, чтобы изучать наши достижения в области пульмонологии. Никак не укладывается в голове, что это их соотечественники так зверствовали в годы минувшей войны! Помню, один из делегатов, совсем еще молодой, попросил меня рассказать о блокаде Ленинграда. Я начал с того, что сам все 900 дней провел в городе и все испытал на себе. Говорил о голоде и холоде, о бомбежках и артобстрелах, о смерти тысяч стариков, женщин, детей, о Дороге жизни, о непрекра- щающейся даже в этих условиях работе для фронта, для победы. И закончил словами: «При мне умирали люди разных возрастов, профессий и образования. Но никто из них ни в ясном сознании, ни в бреду не сказал, что надо сдать город, чтобы избавиться от этих мук и поесть досыта, как это обещали фашистские листовки. Все умирали, как герои, на своем посту, с твердой уверенностью, что Ленинград выстоит и мы победим».
Воцарилось молчание. Потом какой-то немец, пожалуй, самый пожилой среди остальных, заметил: «Вот такой рассказ очевидца ленинградской эпопеи неплохо бы послушать каждому у нас, да и в других странах, чтобы навсегда похоронить мысль о реванше, о возможности добиться чего-либо с позиции силы».
Мы с Сергеем Александровичем оба надолго задумались.
Перед глазами встали картины войны, которые не потускнели в памяти, над которыми не властно время...
— А откуда еще бывают делегации?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Много ученых приезжают из Северной и Южной Америки. Группами по 60—80 человек. Врачи, профессора, администраторы госпиталей. Института, аналогичного нашему, у них нет. А об иных методах лечения они даже не слыхали, и наши результаты производят сильное впечатление. Американские коллеги знакомятся со всем новым, что удалось внести в учение о хронической пневмонии. Интерес к научным работам советских медиков возрастает.
Все чаще становились мои поездки за рубеж, в Москву или же на очередную пульмонологическую конференцию в отдаленных районах страны. Как я уже говорил, у меня долго не было заместителя по науке: в мое отсутствие институт оставался фактически без руководителя. По приезде из любой поездки я каждый раз вынужден был с головой окунаться в руководство научной работой, накапливались больные, ожидавшие моих операций, надо было следить за тем, чтобы каждый отдел, каждая лаборатория выполняли план работ, направленных на разрешение единой проблемы. А тут еще мое посещение члена правительства, закончившееся большой победой. Кого-то временно пришлось понизить в должности. Так или иначе, против меня началась клеветническая кампания. Не видя поддержки, я подал заявление и ушел с должности директора Института пульмонологии, где я пять лет работал бесплатно. Остался, как и прежде, только заведующим кафедрой хирургии.
Все пять лет одновременной работы на кафедре и в институте, все помыслы коллектива, которым я руководил, были направлены на раскрытие сущности заболеваний, ради которых был создан институт. Мы пробирались в темных лабиринтах человеческого недуга, шли на ощупь, у нас не было компаса, но было много энергии и желания помочь людям. Мы не знали усталости и шаг за шагом отвоевывали у природы новые рубежи знаний. Поэтому работу в институте считаю лучшим и плодотворнейшим временем в моей жизни. Мне удалось изложить в виде монографии по хронической пневмонии результаты деятельности всего коллектива, и я чувствую, что труд наш не останется без последствий. Как бы ни отнеслись к нему некоторые ученые, истина, добытая нами путями объективных исследований и наблюдений, непременно проложит себе дорогу. Уйдя из института вместе с несколькими сотрудниками, проработавшими со мной много лет, в неприспособленное помещение, мы отремонтировали клинику, снабдили ее необходимым оборудованием, организовали при клинике пуль- монологическое и кардиологическое отделения и продолжаем разрабатывать проблемы, над которыми коллектив клиники работает уже более 30 лет. Мы имеем хороший, дружный кол¬


лектив сотрудников клиники, работающих с большим энтузиазмом. Академия выделила для разработки тех же научных вопросов академическую группу, состоящую из преданных науке людей. В результате этого мы ни на один день не прервали и не ослабили темпы наших научных изысканий.
Невнимание к больному и особенно грубость в обращении с ним я считаю самым крупным недостатком врача. Какой бы он ни был высокой квалификации, но если врач не любит больных, если он не проявляет к больному сочувствия, если он грубит — он нередко приносит больше вреда, чем пользы. В связи с опубликованными книгами «Сердце хирурга» и «Человек среди людей» я получаю тысячи писем, и если там жалуются на врачей, то в основном больные жалуются на грубость и невнимание.
Такое поведение врача по отношению к больному не только аморально и недостойно высокого звания врача, оно очень вредно и в значительной степени способствует тому, что болезнь запускается и делается трудно- или совсем неизлечимой. И к чему это приводит? А к тому, что наиболее благородные люди, которые берегут свое человеческое достоинство и ценят здоровье, не хотят и не могут им попуститься, — они уходят из такого учреждения и идут искать такого врача, который отнесется к ним по-человечески, проявит внимание, заботу и сочувствие.
Что же такое грубость вообще и со стороны врача в частности? Прежде всего, я думаю, в этом никто не будет сомневаться, грубость — это есть проявление низкой культуры человека. Кроме того, это признак эгоцентризма, повышенного мнения о себе, суждение, что себе все дозволено.
Обычно это недалекие люди, и грубость, хамство есть ширма, которой они прикрывают чувство собственной неполноценности. Таких людей нельзя отнести к благородным, ибо благородство — это прежде всего уважение человеческого достоинства другого человека. Тот, кто без уважения относится к Другому, сам недостоин уважения.
Бехтерев сказал, что если после разговора с врачом больному не становится легче — то это не врач. И эти слова знаменитого русского врача отражают основной принцип всей русской Медицины — ее гуманность, ее человеколюбие. Что же надо сказать о таком враче, после разговора с которым больные уходят в слезах и заявляют, что они будут умирать, но к этому врачу больше не пойдут?!
Об этом очень убедительно говорил Добролюбов, который считал, что наибольшее хамство можно встретить со стороны лакея, вообразившего себя барином.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Если грубость и невнимание во всех случаях характеризуют человека отрицательно, то для врача это совершенно недостойно, и здесь любое проявление грубости, жестокости или тем более хамства по отношению к больному человеку должно осуждаться как самый крупный отрицательный поступок, требующий решительного порицания со стороны не только администрации, но и всех его коллег.
Стоит мне дать согласие на любую самую рискованную операцию — если она дает хоть один шанс на успех, — они сделают все для того, чтобы она прошла как можно более гладко.
Я всегда старался обучать моих помощников всем тем операциям, которые делал сам, чтобы не быть монополистом сложных операций. Поэтому в клинике операциями на сердце и на легких владеют почти все сотрудники, проработавшие со мной несколько лет. Весьма опытными хирургами являются мой заместитель — профессор В. Н. Зубцовский, доценты В. А. Соловьев, Ф. А. Мурсалова, В. В. Гриценко, ассистенты В. П. Пуглеева, И. И. Проходцев, М. М. Бурмистрова, С. М. Лазарев, П. И. Орловский, завотделением В. Н. Головин и другие.
Учитывая, что операции с искусственным кровообращением, в том числе операции по протезированию клапанов, требуют специальных технических навыков и освоения деталей этих операций, мы создали специальную бригаду хирургов, которая упорно работает, совершенствуя методику операций. Это позволяет более быстрыми темпами осваивать новые операции и проводить их в более безопасных условиях. При этом сколько бы часов ни заняла операция, сколько бы суток непрерывного ухода ни потребовал больной, ни одного даже намека на недовольство, ни одной жалобы на трудности, на усталость я не слышал ни от кого из членов нашего коллектива. А для меня самым радостным было то, что о клинике говорят, что в ней работают внимательные и чуткие врачи.
Болезнь Борзенко прогрессировала. Вновь был приглашен на консультацию Александр Иванович Раков. Когда мы остались одни, он сказал:
— Злокачественный характер опухоли не вызывает сомнения. Однако важно знать гистологическую структуру, чтобы выбрать наиболее эффективный способ лечения. Конечно, можно взять кусочек для исследования, но не хочется тревожить опухоль, ибо после иссечения оставшаяся доля начинает расти быстро и легко метастазирует.
— А что, если удалить плотную лимфатическую железу из- под мышки и отправить ее на гистологию?


— Именно это я и хотел предложить.
Опасения наши подтвердились — в железе уже оказался метастаз. Хирургическое вмешательство исключалось.
— Я полагаю, здесь целесообразна лучевая терапия. Не поможет — будем пробовать химию. — Александр Иванович вопросительно посмотрел на меня. — Лучше всего перевести Борзенко к нам, но боюсь, что наше учреждение подействует на него удручающе...
— Все же самое главное — лечение. А что касается эмоций, то Сергей Александрович человек на редкость мужественный. Вы сами в этом убедитесь. Он все оценит правильно. Ведь у вас и современная аппаратура, и прекрасные специалисты. Только очень прошу — ему необходимо создать благоприятную обстановку для работы. Это единственно верное противоядие, которое может поддержать душевные силы.
Александр Иванович заверил меня, что все будет сделано.
...Борзенко резко изменился. Кожа приобрела серый, землистый оттенок. Одежда, еще недавно так красиво облегавшая его стан, висела как на вешалке. И лишь голубые глаза, излучавшие добро, да улыбка, детская, доверчивая, остались прежними. На него нельзя было смотреть без грусти.
Чтобы доставить Сергею Александровичу хоть какое-нибудь удовольствие, мы с женой пригласили его к нам на дачу в Комарове.
Сели в машину.
— Скажите, а Дорога жизни далеко? Я бы хотел на нее взглянуть, если можно.
— Конечно, можно. Поехали.
Знаменитая дорога, которая в дни блокады, как узкий кровеносный сосуд, питала тело громадного города, шла мимо перелесков, полей и болот. Справа от нее возвышались гранитные столбы, на каждом надпись: «Дорога жизни» и верста такая-то. В воспоминаниях вновь воскресли и муки голода, и первое пробуждение Ленинграда, когда он, словно перенесший тяжелую болезнь, стал постепенно оживать.
Вот и берег Ладожского озера — здесь было огромное скопление людей и грузов. В воздухе носились вражеские самолеты, сбрасывали бомбы, обстреливали из пулеметов.
Мы вышли из машины. Погуляли по берегу.
— Давно мечтал побывать тут, но как-то не доводилось, — сказал Борзенко. — Спасибо, что привезли меня сюда. Я хоть и не был на Ленинградском фронте, но живо помню все, что тогда писалось, о чем говорили в связи с блокадой. Эта дорога — еще один пример безграничной отваги советского чело- вска, его преданности Родине...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UJ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ O^J БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Приехали на дачу. Дни стояли теплые, солнечные. Мы часто ходили в сосновый лес. Он тоже хранил раны от былых боев: остатки блиндажей, окопов, даже целые дзоты, воронки от взрывов...
— Не скоро исчезнут эти следы войны, — вслух размышлял Сергей Александрович, — да это и неплохо. Надо, чтобы никогда не изгладились из памяти людей ужасы, которые принес с собой фашизм. Тогда будут обречены на провал любые человеконенавистнические замыслы.
Вечерами сидели около камина. Я очень люблю наблюдать, как горят дрова. Глядишь на вспыхивающие огоньки или замирающее пламя, на постоянно меняющуюся картину, а у самого мысли бог весть где.
Время от времени перемолвимся парой слов с Сергеем Александровичем и опять погружаемся в раздумье.
Ничто не запомнилось мне так отчетливо, как эти наши часы, проведенные у камина.
Сергей Александрович говорил все меньше, все больше молчал и думал.
Потом мы ужинали, а после ужина пошли гулять. То ли после невеселых воспоминаний, то ли от лирической задушевной музыки мой спутник загрустил, молчал все больше, и тогда я решил рассказать ему о своем соседе — об Иване Абрамовиче Неручеве. Для начала спросил:
— Вы что-нибудь слышали о писателе Неручеве?
— Как же! — ответил Борзенко. — Знаю такого писателя, читал, и он мне очень нравится. В журнале «Молодая гвардия» печатался отрывок из его новой книги. По-моему, он пишет больше о разоблачении преступного мира, следствиях, судах и так далее.
— Не только, но в основном — да.
— Я заметил в авторе большие способности беллетриста, верность психологических описаний — он хорошо изображает внутреннее состояние героев. И еще обратил внимание: он хорошо знает юридические дела.
— Как же ему не знать! Всю жизнь работал на этом поприще, он генерал-лейтенант юстиции в отставке. Ему ведь без малого восемьдесят.
— И он все пишет?
— Если бы он только писал...
Как раз в это время мы проходили калитку дачи Неруче' ва; я решил прогуляться с Борзенко до Финского залива, раС' сказать ему по дороге о Неручеве, а на обратном пути заити к Ивану Абрамовичу.


Писатель поправлялся после недавней болезни, и мне, кроме всего прочего, надо было справиться о его здоровье. Болезнь протекала непросто, и он, можно сказать, вернулся с того света. Заболел он в мое отсутствие; я надолго уезжал за границу, а когда вернулся, мне позвонила дочь Ивана Абрамовича — Лариса Ивановна. Просит совета: как быть. Ивана Абрамовича уложили в ведомственную больницу с болями в области сердца. Прошло уже больше месяца, но ему нисколько не лучше. А главное, он все время спит, а когда проснется, плохо ориентируется в окружающей обстановке, говорит невнятно. Тут же ложится и вновь засыпает. Чем дальше, тем хуже.
Я спрашиваю: получает ли он какие-нибудь лекарства от бессонницы?
— Да, по три таблетки в день.
Я позвонил дежурному врачу больницы и попросил выяснить, что было назначено. Он взял историю болезни и прочитал, что больному более месяца назад невропатологом был назначен седуксен по одной таблетке на ночь в течение трех дней. Затем по таблетке через день еще две недели.
Я спросил доктора, почему больной до сих пор принимает снотворное. Оказалось, что, вопреки назначению невропатолога, лечащий врач велела больному принимать эти таблетки три раза в день, а так как в больнице их часто не бывает, то ему приносили из дома. Так продолжалось больше месяца. Разумеется, все отменили, и Неручев решительно настоял на выписке. Однако состояние его оказалось тяжелым. Психика не приходила к норме. На этом фоне он, находясь в Доме творчества писателей Комарово, заболел тяжелой пневмонией. Мне опять его дочь позвонила и сказала, что Иван Абрамович в тяжелом состоянии. Когда я приехал в Комарово, он был очень плох. Температура 40°, пульс частит, верхняя часть (половина) правого легкого захвачена воспалительным процессом.
У больного находилась все это время опытная медицинская сестра, давнишняя знакомая Ивана Абрамовича.
Мы решили, что везти его в город опасно. Было назначено экстренное лечение, и только через неделю, когда больному стало получше, его поместили в нашу клинику. Здесь мы обратили внимание на неполное просветление психики. Через Месяц он выписался здоровым. Никаких следов заторможенности не осталось. Сейчас говорит, что чувствует себя хорошо.
Он часто заходит к нам поделиться новостями или просто посидеть у камина. Мы живем поблизости друг от друга уже лет двадцать, но сошлись дружески не так давно. Оба мы по натуре не очень склонны к скорому сближению, поэтому хоть н виделись, но долгое время даже не были знакомы.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА UU ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Иван Абрамович много лет отдал службе в армии, занимал большие должности в юстиции, состоял во многих комиссиях— нередко возглавляя их — по расследованию особо важных крупномасштабных преступлений. Память его хранила массу интересных историй, и вполне естественно, что, обладая литературным даром, он всю жизнь разумно сочетал свою работу с писательской деятельностью. Пишет рассказы, очерки, повести, романы, пьесы. Сюжеты берет из юридической практики и поднимает важные, злободневные вопросы, которые волнуют многих: семья и брак, разводы и алименты, воспитание детей, причины преступности и так далее.
Иван Абрамович активно работает в местном отделении Союза писателей. Неподкупный, честный и принципиальный человек, он живет без компромиссов и не стесняется указывать на те изъяны, которые встречаются на его пути.
— И заметьте, — заключил я свой рассказ о Неручеве Сергею Александровичу, — в своем возрасте он пишет новые книги... Да вот вы сейчас увидите.
С этими словами мы зашли на участок Неручева — калитка у него всегда открыта, дом тоже не заперт, хотя живет он обычно во времянке, которую превратил в уютное жилище и рабочий кабинет.
Еще у двери мы услышали стук пишущей машинки.
— Входите! — крикнул нам хозяин.
У Ивана Абрамовича был посетитель, старичок из соседнего села, хлопотал по пенсионному делу. Неручев как юрист дал ему консультацию, написал заявление в райсобес.
Старичок ушел, а Иван Абрамович показал на бумаги, лежавшие на его столе:
— Кляузы разные. Приходится помогать людям, консультировать, хлопотать по инстанциям. Не убереглись мы от бюрократизма. Не убереглись. И много теряем от волокитства, бездушия.
Я представил ему своего гостя:
— Вот, знакомьтесь: Борзенко Сергей Александрович! Может, слыхали?..
— Как же! — вышел из-за стола Неручев. — Борзенко мы знаем: писатель, журналист — удостоен за подвиги в войне звания Героя Советского Союза. Личность, можно сказать, историческая. — И словно его осенило: — Вот кстати! На ловца и зверь бежит. Вы же в «Правде» влиятельный человек. Помогите нам ломоносовскую усадьбу отстоять. Предали ее забвению, сносят, разрушают... Вот фотография, документы... Да я у* и статью написал...


Я взял его за руку, и он успокоился. Понял: нельзя же так с ходу атаковать гостя.
И потом, угощая нас чаем, говорил:
— Заканчиваю новую повесть, да не знаю, хорошо ли все у меня вышло. Я, знаете ли, признаю только смелых писателей. Вот Лермонтов! Надо же ведь было всем сильным мира бросить в лицо:
А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов!..
Я, знаете ли, люблю Лермонтова как сына, как брата, как отца — да что там! — больше! Одно только сознание, что были у нашего народа такие сыны, наполняет мое сердце счастьем. Вот видите!..
Иван Абрамович показал на стены, увешанные портретами:
— Пушкин, Лермонтов, Некрасов... Поэты! Какие же это были люди!.. Или вон — Кондратий Рылеев!.. Когда оборвалась веревка, на которой его вешали, он сказал: «Я счастлив, что дважды умираю за Родину!..»
Иван Абрамович говорил страстно, горячо. Он походил на бойца, поднявшегося в атаку. Борзенко оживился — может быть, встретил брата по духу, товарища по перу, такого же чистого душой и светлого помыслами человека.
Они сидели друг против друга и говорили так, будто знакомы были много-много лет.
Я вообще замечал: хорошие, смелые, благородные, талантливые люди, встретившись друг с другом, быстро находят общий язык, и между ними почти сразу же протягивается незримая нить взаимных симпатий, дружеского расположения, Духовного родства. И наоборот: люди неискренние, некрасивые душой, встречаясь друг с другом, не испытывают взаимного расположения, они как бы слышат, чем дышит другой, и проявляют настороженность. И если уж обстоятельства понуждают их участвовать в каком-то общем деле, они поневоле идут друг другу навстречу. Однако настороженность в их отношениях остается, и в душе они всегда будут чужими.
Неручев и Борзенко — люди одного характера, одного строя мыслей. И случись им увидеться раньше, большая мужская Дружба возникла бы между ними, но судьбе было угодно подарить им одну встречу, да и то короткую. Мы, посидев час У Неручева, стали прощаться.
На следующий день я отвез Сергея Александровича на вокзал. Он уезжал в Москву. Перед самым отъездом вдруг загрузил, молчал и лишь изредка улыбался печально. Я обещал ско¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ОО ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ -t^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ро быть в Москве, зайти к нему. Он согласно кивал, но взгляд его говорил: «Дни мои сочтены, я знаю это и спокойно иду навстречу своей судьбе».
Тягостным было это наше последнее расставание в Ленинграде.
Избрание на ту или иную научную должность всегда считалось делом исключительной важности. От этого зависела судьба не только данного научного учреждения, но и авторитет науки. И тот факт, что наши научные учреждения до последнего времени, как правило, возглавлялись крупнейшими представителями русской науки, есть результат борьбы за демократические принципы, борьбы, которую, начиная с М. В. Ломоносова, вели прогрессивные русские ученые.
Это было традицией в русской науке и обеспечивало избрание на должность директора научного учреждения самых выдающихся, самых талантливых ее представителей.
Очень часто ученые сами создавали эти институты и руководили ими долгие годы, обеспечивая высокий уровень и авторитет русской науки.
Многим нашим ученым приходилось выдерживать большую борьбу с чиновниками, которым были в высшей степени чужды интересы науки и учреждения и которые, чтобы легче было проводить свою не всегда патриотическую линию, готовы были пренебречь эрудицией ученого, лишь бы иметь покладистого директора. Вспомним, какую борьбу приходилось вести основоположнику русской науки М. В. Ломоносову с Шумахером и другими иноверцами, приезжавшими в Россию за легкой добычей.
В традициях русской науки было строгое соблюдение демократических принципов, когда при избрании руководствовались исключительно научным потенциалом ученого, и нам трудно представить, чтобы И. П. Павлов, или Н. Н. Петров, или С. С. Юдин при избрании ученого в академики или на должность директора принимали во внимание родственные связи конкурирующего или его жены. Более того, они своих родственников не позволили бы рекомендовать к избранию, чтобы не вызвать ни у кого сомнения в беспристрастности своих суждений.
Нарушение этих правил, которые считались делом чести каждого русского ученого, приводит к тому, что в академики или на должность директора нередко выдвигаются ординар' ные ученые, не внесшие никакого серьезного вклада в науку* А если у руководства стоит такой директор, то и учреждение будет работать на том же уровне.


В традициях русской науки было правило: директорами научно-исследовательских институтов назначались умные, прославившие себя большими научными трудами ученые, внесшие крупный вклад в тот раздел науки, по которому работает институт, и этим обеспечивался высокий уровень научной деятельности института.
Последнее время в ряде мест стала нарушаться эта прекрасная традиция. Иногда стали назначать на должность директора научного института какого-нибудь ординарного профессора, ничем не проявившего себя в научном мире. Вскоре после этого его избирают в академики, чтобы закрепить за ним должность.
И нередко бывает так: избрали такого-то директора в академию, а затем, разобравшись в нем, его с директорства снимают, и он остается рядовым научным сотрудником, без серьезных научных трудов и без должности. И все удивляются, почему тот или иной рядовой сотрудник оказался членом академии? За какие научные заслуги?
Такое отношение к избранию в члены академии тревожит многих ученых людей, которые привыкли смотреть на академика как на научную звезду первой величины.
Для меня лично был эталоном академик Н. Н. Петров. Большой ученый, автор научных трудов фундаментального значения и ряда монографий, по которым учится не одно поколение молодых специалистов и студентов, смелый экспериментатор, новатор в своей отрасли знаний, непрерывно открывающий новые пути и совершенствующий старые.
И в то же время удивительно скромный, никогда не выпячивающий себя, не требующий себе никаких преимуществ или привилегий. Таким академика представлял не только я, но и многие мои коллеги, большие русские ученые, также, как правило, скромные и даже застенчивые, когда речь идет об их заслугах.
Не раз, встречаясь на заседаниях научного общества, мы в кулуарах обсуждали этот вопрос, и очень многих из нас возмущал тот факт, что на избрание того или иного ученого большое влияние оказывали родственные связи не только его самого, но и его жены. В связи с этим интерес к женам заметно повысился среди лжеученых, и это не могло не волновать настоящих ученых, болеющих за престиж русской науки.
Как известно, не только хорошие, но и плохие примеры заразительны, и, к сожалению, в научных кругах некоторых провинциальных городов система необъективного подхода к избранию ученого на ту или иную должность получила довольно широкое распространение.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА _|^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Как-то, возвращаясь с нашей поездки на Лену, мы приехали в провинциальный, но, правда, университетский город, куда меня приглашали товарищи хирурги. Я был в этом городе не раз. У меня там было немало добрых знакомых. На следующий день начиналось заседание научно-медицинского общества, его годичное собрание. В городе было много научно-исследовательских и учебных институтов, и ученые пользовались большим авторитетом и влиянием. Может быть, поэтому предстоящему собранию медицинского общества придавали большое значение и в медицинских кругах уже накануне живо обсуждались как научные доклады, так и предстоящие выборы нового правления.
Мы с женой получили приглашение и, не зная хорошо дороги до института, где должны были происходить заседания, вышли из гостиницы заблаговременно и, взяв такси, поехали по указанному адресу. Такси въехало в огромный двор, где на большом расстоянии друг от друга стояли великаны корпуса. У одного из них мы остановились и вышли из машины. Мы приехали рано. Люди, обслуживающие заседание, только готовили свои рабочие места. Постепенно стали подъезжать и приходить участники заседания. Вестибюль стал заполняться молодыми людьми, подготавливающими работу собрания, и учеными, которые, солидно улыбаясь, поднимали шапки и кланялись издали, увидев своих знакомых коллег. Молодые доктора, закуривая на ходу, то и дело вскидывали руки и по- разному улыбались и кланялись, увидев ли равного по рангу молодого или крупного ученого.
Вошел по-деловому, слегка припадая на ногу, профессор Родинцев А. А. Спокойно, просто, не торопясь шел профессор Ролев Б. В. Взбежал, на ходу пожимая руки по сторонам, Г. Е. Верхов; приветливо улыбаясь и поглаживая седеющие волосы, вошел Д. Д. Блоков, по-деловому входили военные.
Вестибюль наполнялся учеными, которые, раздевшись и зарегистрировавшись, поднимались на второй этаж, где была ор" ганизована продажа канцелярских принадлежностей, книг, медикаментов. У аптечного киоска образовалась очередь. К ней подошел, важно откинув голову, профессор А. В. Альман.
— Зачем вы все это берете? — спросил он у знакомого в очереди. — Вы же здоровый человек, как я на вас посмотрю.
— Да я не себе. Я набираю все это для своих больных. В аптеках этого не бывает, а ко мне без конца обращаются с просьбами.
Так, приветствуя друг друга и разговаривая о мелочах быта» участники сессии начинали подходить к обширному залу, где будут проходить заседания.


Раздался звонок, и ученые энергично заторопились в зал.
— Собрание объявляю открытым, — сказал седой, высокий, с сохранившейся фигурой председатель.
Президиум предоставил слово первому докладчику, директору одного из научно-исследовательских институтов.
На трибуну поднялся тучный ученый, который одновременно занимает и солидную административную должность.
Отметив достижения в области онкологии, докладчик перешел к проблемам реанимации.
— У нас создаются барокамеры для лечения тяжелых больных. Вот на этих диапозитивах перед вами целая система барокамер, которая стоит не один миллион рублей. Это пока единственная в нашей стране установка, созданная в нашем институте.
В СССР создаются крупные сосудистые центры, — продолжал докладчик. — Первая успешная операция была выполнена мною. Перед нами стоят большие задачи в области реконструктивной хирургии. В нашем институте производятся реконструктивные операции на трахее и бронхах...
Доклад продолжался долго. Не только в зале, но и в президиуме многие дремлют. Чтобы не уснуть, ученые начинают тихо переговариваться между собой.
— Опять саморекламой занимается, — говорит сухопарый, с бледным лицом и коротко подстриженными волосами ученый. — Как пример хорошей работы и современного оборудования приводит свой институт.
Ему бы этого стесняться, а он хвастает. Он же сам у нас в городе распределяет импортную аппаратуру. И не велико геройство снабжать свой институт не только в первую очередь, но и преимущественно за счет других клиник. В его коридорах она стоит годами нераспакованная, а ученые задыхаются от недостатка оборудования, особенно импортного.
— Мне всегда грустно бывает, когда я слушаю его доклады, — тихо отвечает ему худощавый, с длинными седыми волосами сосед. — На какую бы тему ни говорил, а все примеры только из своего института, а свое оборудование показывает уже, наверное, пятый раз.
Последнее время взял моду — что ни проблема, он основной Докладчик. Сами судите: хирургия, травматология, ортопедия, сердечно-сосудистая хирургия, онкология, переливание крови, пластическая хирургия... Вот далеко не полный перечень его докладов за последние несколько месяцев, которые он делал на самых авторитетных заседаниях.
— Неужели и по онкологии? Когда же он стал онкологом?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ -4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— А как же, лет тридцать назад он сделал несколько операций, при раке кардиального отдела желудка и пищевода. Этого вполне достаточно, чтобы считать себя крупным специалистом и на форуме онкологов сделать доклад о современном состоянии этого вопроса.
— А почему по переливанию крови?
— Когда-то он сделал переливание крови в аорту во время операции. И до него многие хирурги это проводили, но сенсации из этого не делали. Он же с этого времени считает себя настолько крупным специалистом, что делает доклад на высоком собрании.
Я его доклад по пластической хирургии слушал. Помощник сделал несколько операций на трахее и бронхах, и он стал первым специалистом в стране по пластической хирургии.
Когда утверждали докладчиков на международный конгресс, оказалось, что почти половина докладчиков, рекомендованных из нашего города, были из его института.
Получается, что вся медицинская наука в городе создается только в его институте...
Раздались аплодисменты... Докладчик, окончив свою речь, с достоинством и сознанием огромной пользы, принесенной своим докладом, сел в первый ряд президиума.
Объявлен перерыв.
В вестибюле снова поднялся шум, как на стадионе, не слышно друг друга, даже стоя рядом.
Снова встречи, приветствия, оживленные беседы.
Мы пришли в буфет. В углу, подперев рукой голову, профессор Раев о чем-то рассуждает с Ничковым.
У буфетной стойки очередь. Мы встали в конце ее. К ней, толкаясь, подбежал Цаньвань, недавно ставший профессором.
— Эдик! — кричит ему профессор Минвипер. — Я тебе очень благодарен за полученную информацию.
— Да? Ты все понял?
— Ну конечно! Это радостная весть! Пойдем вот за тот столик к Фогельсону. Надо с ним поговорить.
— По поводу выборов?
— Ну да.
Они направились к столикам. Раздался звонок. С нами поравнялся всеми уважаемый хирург, бывший ученик профессора С. С. Юдина — Д. А. Рапов.
— О, здравствуйте! Я недавно написал рецензию на вашу книгу.
Ученые занимали места. Мимо нас солидно прошла и села неподалеку профессор Н. П. Тегерева.


Заполнялся президиум. Вошел и грузно опустился на центральное место заведующий облздравом. Брови у него всегда были приподняты, отчего на лбу образовалась гармошка складок. Толстое, крупное лицо устало, со скукой глядело в зал. К нему повернулись профессора Женевский и Ернух, и лицо заведующего расплылось в улыбке.
Доклад делал председатель. Он в речи обращался к заведующему облздравом с просьбой помочь организовать новый институт, поставив его во главе областного центра по аллергологии. Заведующий не реагировал. Но когда председатель сказал о необходимости вынести такой центр подальше, за пределы города, некоторые, сидящие поблизости, снисходительно заулыбались, ловя сочувствующий взгляд шефа.
В докладе председатель несколько раз весьма почтительно и даже восторженно упомянул заведующего, на что последний реагировал снисходительной улыбкой.
После доклада председателя открылись прения. На трибуну вышли несколько ученых, обычно выступающих на сессии. После чего был объявлен перерыв до следующего дня, на который был намечен ряд теоретических сообщений.
На следующий день было немного слушателей. Председатель вынужден был сделать замечание ученым и сказал, что надо регистрироваться два раза: при приходе и уходе. Ученые смеялись: «Совсем как школьники!» Тем не менее все они аккуратно приходили отмечаться. Участники собрания с нетерпением ждали административного заседания. Предстояло избрать членов правления общества, а также переизбрать президиум. К этому вопросу ученые всегда проявляли большой интерес: каждый понимал влияние персонального состава правления общества на все развитие науки в области. Поэтому в перерывах между заседаниями часто можно увидеть группы ученых, живо обсуждающих вопросы избрания в правление.
Я подошел к одной такой группе, где собралось несколько знакомых мне ученых. Одни из них в шутливом тоне говорили:
— Успех ученого в его продвижении в правление иногда зависит от того, насколько удачно он выбрал себе жену.
— Жены во все времена помогали мужьям делать карьеру, это известно, — заметил Т. Ф. Федорович, мой старый друг еще по Иркутскому университету.
— А вы что думаете, — вмешался А. К. Синяков, физиолог. — Когда посмотришь на научные труды иного ученого, то невольно думаешь — разве можно такого избрать? Значит, тут играли роль какие-то, как у нас говорят, «паранаучные» факторы.
— В самом деле, — вмешался в разговор молчавший до сих пой профессор А. М. Снегиревский. — На днях я слыхал за¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бавную историю про ученого, который, как вы знаете, пробился у нас в большие начальники. И все через свою новую жену.
— Этот случай получил у нас довольно широкую известность. Я не знаю, почему вы о нем ничего не слышали.
— В этой истории с профессором много справедливого. У него всего одна монография, выпущенная лет двадцать назад, и то не по тому профилю, по которому он избран на кафедру.
— Тут действительно что-то не совсем чисто, — согласились остальные.
В это время раздался звонок, призывающий ученых в зал заседания, и наш кружок распался, разойдясь по рядам большого конференц-зала.
Разговоры в нашем доверительном кружке меня заинтересовали. Слушая малоинтересные доклады, я невольно мыслями возвращался к рассказам моих коллег, думая о том, кто из ученых войдет в правление общества. По-видимому, эти вопросы волновали не одного меня. Сидевший рядом со мной профессор А. И. Ребров нет-нет да и скажет мне что-нибудь, касающееся предстоящих выборов.
Александр Иванович Ребров — большой русский ученый и блестящий организатор. Ряд лет он работал заместителем директора онкологического института, основанного еще до войны. С 1944 года, весь восстановительный период после войны, Александр Иванович в течение 20 лет был директором этого института, много сделав для его развития.
Он был учеником Н. Н. Петрова. Как большой ученый он свою административную работу совмещал с активной научной деятельностью в области онкологической гинекологии. Им было впервые установлено, что рак шейки матки — одно из самых тяжелых и распространенных онкологических заболеваний женщин — развивается чаще всего на месте послеродовых разрывов шейки матки, не ушитых в первые же часы после родов. Отметив этот феномен, Александр Иванович провел наблюдения в ряде учреждений, где стали ушивать послеродовые разрывы. Изучив отдаленные результаты, он установил, что почти никто из этих женщин раком шейки матки не заболевал.
Это было крупнейшее научное достижение, которое спасло и продолжает спасать сотни тысяч женщин от ужасного заболевания. Опыт, опубликованный А. И. Ребровым, был воспринят большинством акушеров-гинекологов страны, чем удалось предупредить развитие рака у тех женщин, которым применяли этот метод.


Ряд других достижений в области онкологической гинекологии выдвинули А. И. Реброва в число самых выдающихся специалистов этой области в нашей стране. А будучи директором онкологического института, он мог оказывать влияние на развитие онкологической науки в городе и области. Александр Иванович отличался исключительной честностью и принципиальностью. Он не терпел фальши ни в науке, ни в общественных отношениях.
Вот и сейчас он был обеспокоен положением дел в правлении медицинского общества, видя, что здесь всячески нарушаются демократические принципы при избрании новых членов правления.
Когда был объявлен перерыв, он не пошел в буфет, а, повернувшись ко мне, сказал:
— Боюсь, что на этих выборах правление будет проводить своих людей, не считаясь с научными достижениями кандидатов. После того, что с нами произошло, ни у кого не возникает охоты оказывать им сопротивление.
— А что с вами было? Расскажите.
— А вы разве ничего не слыхали?
— Я что-то слыхал, но через вторые источники и не все ясно представляю.
— Это было много лет назад. Но я все так ясно помню, как будто это было только вчера, — начал Александр Иванович. — Были выборы в правление общества. В конкурсную комиссию вошли П. А. Прянов в качестве председателя, Б. Г. Горов, А. Г. Славин, еще один крупный ученый, фамилию я не запомнил, и я. Обсуждались две кандидатуры: А. и Н. Мы потратили много времени, чтобы тщательно изучить научные труды того и другого. Перед работой комиссии, а также во время ее работы руководящие работники области и старого правления недвусмысленно дали понять членам комиссии, что они хотят видеть избранным профессора Н. Однако когда члены комиссии познакомились с трудами обоих кандидатов, ни один из них не высказался в его пользу. Началось обсуждение.
— Мне кажется, что мы должны прислушаться к мнению облздрава и президиума, — сказал один из членов комиссии. — Не потому, что они правы, а потому, что они настоят на своем.
— Что они сделают, я не знаю, но я, во всяком случае, выполню свой долг ученого и честно выскажу свою точку зрения, основанную на документах да и на знании кандидатов и их научной ценности, — сказал другой.
— Это все, конечно, правильно. Но мы наживем себе врагов в облздраве и правлении общества, да еще в лице кандидата, Которого мы готовим на второе место, а он все равно пройдет!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Что он пройдет, в этом можно не сомневаться.
— За него многие хлопочут, даже непонятно почему. Тут, надо думать, на него большие виды имеются. Может, даже готовят его в президиум. Вот тогда он нам и отплатит за второе место, — сказал тот, кто первым выразил сомнение.
— В условиях, когда этому нет поддержки облздрава, наше поведение будет выглядеть как донкихотство и обязательно отразится на ком-нибудь из нас, а то и на всех, — мрачно сказал молчавший до сих пор член конкурсной комиссии.
— Как бы ни настаивал и президиум, и облздрав, нельзя же ставить на первое место человека, который не имеет ни одной серьезной научной работы по своей специальности. Да и вообще он имеет всего одну монографию, написанную чуть ли не двадцать лет назад. Как же ему отдавать предпочтение перед профессором А., известным ученым, много лет работающим в этой области, имеющим солидные монографии и большое количество статей по этой проблеме? — с жаром заявил тот, кто говорил первый.
— Раз имеются такие суждения, проведем тайное голосование. Кого из этих двух кандидатов члены комиссии считают нужным поставить на первое место, — заявил председатель конкурсной комиссии профессор П. А. Прянов, раздавая всем чистые листы бумаги.
После того как каждый член комиссии написал фамилию кандидата, листки собрали, перемешали и развернули. На всех листках стояла фамилия профессора А.
Решение конкурсной комиссии надо было доложить президиуму. П. А. Прянов сказал, что его «вызывают в важное учреждение», на президиум не пошел.
— Решение комиссии докладывал я, — продолжал Ребров. После доклада члены правления некоторое время молчали.
Первым заговорил профессор Аркисян.
— Ай-яй! — с притворным удивлением воскликнул он. — Я не знал, что вы так враждебно настроены по отношению к профессору Н.
— При чем тут враждебность и мое мнение? — удивился я." Это единогласное решение всей комиссии.
Меня поддержал присутствовавший на заседании презиДИ' ума профессор Горов Борис Григорьевич.
На собрании, как и следовало ожидать, профессор А. пр°" шел в правление абсолютным большинством голосов.
Наступила заминка. Объявили перерыв. Президиум вместе с облздравом пошли на совещание. Через некоторое вре* мя объявили, что имеется еще одно место в правлении. На него, вопреки уставу, без объявления в газете, не принимая


во внимание других кандидатов, поставили на голосование одну кандидату профессора Н. Несмотря на то что у него не было конкурентов, он прошел в правление только после третьего тура голосования. Особенно настойчиво ходатайствовал за профессора Н. сам председатель правления общества профессор Акулов, который был избираем председателем двух созывов и пользовался большим авторитетом у медиков. Они предполагали избрать его опять.
Когда он пришел на заседание конкурсной комиссии и стал просить поставить профессора Н. на первое место, один из членов комиссии и говорит:
— Что вы так хлопочете о нем? Просите, чтобы мы пошли против своей совести. А зачем это вам?
— Вы знаете, облздрав на меня нажимает. Требуют, чтобы его провели в правление во что бы то ни стало.
— Как бы он вас за ваше ходатайство не «столкнул» с председательского места да сам бы не сел на него, — сказал другой член комиссии профессору Акулову.
— Ну, до этого дело не дойдет, — уверенно сказал председатель. — Но членом правления его можно избрать. Хоть ученый он и небольшой, зато очень активный молодой человек.
Через час после окончания выборов ученые снова собрались на общее собрание общества для избрания председателя и членов президиума медицинского общества.
Один из сидящих в президиуме встает и вносит предложение избрать председателем профессора Н.
Все ученые открыли рот от удивления. Председатель же сидел бледный, с красными пятнами на лице и шее. Похоже было, что это для него было совершенно неожиданно, что никто из инициаторов не нашел нужным поставить его в известность о кандидатуре председателя. После нескольких перебаллотировок профессор Н. был избран председателем правления медицинского общества города.
В тот же день члены комиссии уже в кулуарах, стоя около лестницы, обсуждали итоги выборов. В то время по лестнице поднимался бывший председатель. Поравнявшись с членами комиссии, он, взглянув на того, кто его предупреждал о профессоре Н., сказал:
— Вы как пророк — далеко вперед видите! Как вы это догадались, что они что-то замышляют, не согласовав со мной?
— Мы ничего не знали, но возня вокруг этой кандидатуры была слишком активной и показалась нам подозрительной.
Между тем председатель, привыкший, чтобы к нему относились с уважением — он своими научными трудами и самоот- верженной работой заслуживал этого, — тяжело переживал эту
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 4^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ on БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
историю. Сразу же после заседания он слег в постель и долго не мог работать. Он, но существу, так и не поправился как следует после такого оскорбления. И все мы не сомневались, что его преждевременный уход от нас в значительной степени был связан с этим эпизодом.
Рассказ Александра Ивановича Реброва напомнил мне все эти и последующие события, которые происходили на моих глазах, но были мне тогда не совсем понятны. Только после рассказа Александра Ивановича все это у меня встало на свои места, и становилось понятным поведение многих членов правления общества и облздравотдела.
Между тем Александр Иванович продолжал свой рассказ:
— Прошло несколько месяцев относительного спокойствия. Однажды, зайдя в правление медицинского общества, я увидел Бориса Григорьевича Горова, который казался несколько смущенным.
— Что-то в президиум меня вызывают. Не понимаю, зачем я им понадобился?
Через час мы снова встретились в коридоре общества. Борис Григорьевич был сильно взволнован:
— Вы представляете себе, Александр Иванович, такого еще медицинское общество не знало. Когда я пришел в президиум, они без всяких обиняков заявили мне, что меня снимают с должности директора института, где я работал 40 лет, из них 20 — в должности директора. Как вы знаете, я заменил умершего основателя этого института Николая Николаевича Руденко!..
— Какая же причина вашего увольнения? — с удивлением спросил я.
— Причин никаких нет. По возрасту, говорят, вам уже давно пора уходить. А место нам нужно для другого. По-моему, все связано с прошлыми выборами.
— Это вы имеете в виду работу нашей конкурсной комиссии?
— Конечно.
— Не может быть, чтобы ученый показал себя таким мелочным.
— Нет, вы его не знаете. Чтобы сделать карьеру, он способен на все.
— Кого же прочат на ваше место?
— Переводят из другого города нашей области профессора А. И. Рутяна, моего ученика, которого я всегда принимал у себя как родного и который клялся в своей преданности.
Так накануне своего 70-летнего юбилея был смещен с должности директора в полном расцвете творческих сил один ив крупнейших ученых Б. Г. Горов.


Все были возмущены таким отношением к ученому. Он был в полной форме, физически здоровым и крепким, выглядел моложе своих лет, а главное, имел ясную, светлую голову.
Новый директор А. И. Рутян должен быть утвержден в этой должности на сессии правления общества путем тайного голосования. Абсолютным большинством голосов он не был утвержден директором. Однако вопреки уставу оставлен в этой должности. Три года подряд эту кандидатуру ставили на утверждение и каждый раз проваливали абсолютным большинством голосов. Так непопулярна была его кандидатура и как ученого, и как человека. Однако на должности директора он оставался вопреки уставу.
Б. Г. Горов, окруженный симпатиями и сочувствием всех ученых, продолжал трудиться уже вне стен родного института, занимаясь в основном творческим трудом.
Но почему-то его лишили возможности отдавать народу в полном объеме свой талант и свои знания.
А в это время А. И. Рутян, который был моложе своего предшественника, только числился директором, а время проводил в больнице. За три года его баллотировки на должность директора он перенес три инфаркта. При последнем у него началась фибрилляция желудочков, для снятия которой ему свыше тридцати раз применили дефибриллятор.
— Чем же объяснить, что у Рутяна сердце так сдавало? — спросил я Александра Ивановича.
— Не каждый человек свой некрасивый поступок так легко забывает. Некоторых мучает совесть, все это и отражается у них на сердце. А у профессора Рутяна и другие причины Для переживания, ведь, по существу, медицинское общество относилось к нему с неприязнью за его поступок с Борисом Григорьевичем Горовым.
— Но этим не кончились гонения на членов экспертной комиссии, — продолжал Александр Иванович. — Через год после снятия с должности Б. Г. Горова я как директор онкологического института случайно узнаю, что председатель правления общества разговаривал якобы в горкоме о новой кандидатуре Директора нашего института, но даже не заглянул в наш институт.
Обеспокоенный, я пошел к первому секретарю горкома.
— Не беспокойтесь, Александр Иванович, — заверил меня Георгий Иванович. — Все в порядке. Работайте как работали. Никого не слушайте.
Трудно сказать, чем были вызваны эти слова, но через полира месяца к нам в институт приходит профессор Нечкин с приказом в руках, что он назначен директором института
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U4 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ <~п БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
онкологии вместо меня, а я этим же приказом с данной должности снимаюсь.
Это было для всех как гром среди ясного неба. Никто ничего не мог понять. Многократные обследования института и его научная продукция говорили о полном благополучии в этом учреждении. И только один Александр Иванович понимал, что за свою принципиальность, проявленную на сессии, он получает такой «подарок» почти накануне своей юбилейной даты...
Группа ученых института во главе с профессором А. И. Козероговым поехала в Москву к президенту Академии наук. Тот, выслушав, признал их правыми, а действия администрации по отношению к институту неправильными.
Через месяц А. И. Реброва вызвали в Москву на заседание с участием заместителя министра.
— А почему вы недовольны должностью заместителя директора по науке? — неожиданно спрашивает он Александра Ивановича.
— А мне, — отвечает Ребров, — этой должности никто не предлагал.
— Вот мы вам ее предлагаем. — И тут же, связавшись с нашим городом, говорит: — Профессор Нечкин также согласен.
А. 	И. Ребров стал работать заместителем директора по науке, и все как будто успокоились. Но ненадолго.
Профессор Нечкин никогда онкологией всерьез не занимался. Он, что называется, «чистый хирург». И можно только удивляться, не зная внутренних мотивов, которые толкнули начальство на этот шаг, почему оно назначает директором специализированного научного учреждения неспециалиста? Не понимая основных задач института и своих обязанностей как директора этого учреждения, хирург ударился в оперативную деятельность. Брал больных с опухолями желудка, кишечника, пищевода и делал расширенные операции. Больные раком значительно хуже переносят любую операцию, чем обычные больные. Тот, кто этого не знает, получит очень тяжелый урок. Так было и с профессором Нечкиным. У него оказалась очень высокая послеоперационная смертность. Но он, вместо того чтобы остановиться и тщательно проанализировать причины столь высокой смертности, не смущаясь, продолжал много оперировать.
Группа ученых института написала письмо в правительство. Оттуда позвонили в Минздрав. Нечкина сняли с дол#' ности директора и оставили заведующим кафедрой хирургиИ медицинского института.


Вместе с Нечкиным сняли и А. И. Реброва с должности заместителя директора, не предоставив ему никакой работы. Он более пятнадцати лет, будучи вполне трудоспособным, со светлой и ясной головой, выполнял обязанности члена редколлегии журнала «Вопросы онкологии», не имея возможности отдать свои знания и способности народу как крупный специалист-онколог. После снятия Нечкина был поставлен на должность директора также ученик Н. Н. Петрова — Алексей Ионович Козерогов, крупный онколог-хирург. Работа института снова стала входить в свою нормальную колею. Но ненадолго. Вскоре в институт по чьей-то протекции поступил врач Сальман, который проявил удивительную настойчивость в организации лаборатории. Директор и член ученого совета на первых порах шли ему навстречу. Но вскоре все стали убеждаться, что за громкими фразами Сальмана кроется пустота.
Поэтому стали ограничивать его деятельность.
Но у Сальмана откуда-то появились защитники. Звонки, разговоры. А со стороны Сальмана — заявление. Создалась обычная для таких случаев нервозная обстановка, парализующая работу института. Сальман бегал по институту, кричал, требовал, грозил. Но все в институте, в том числе неоднократные комиссии, убеждались, что от деятельности Сальмана нет не только результатов, но в ней нет и здравой мысли. Поэтому когда пришел срок переизбрать его на следующее пятилетие, как конкурсная комиссия, так и ученый совет абсолютным большинством голосов забаллотировали этого сотрудника.
Несмотря на это, директор института А. И. Козерогов в течение полугода продолжал держать его в этой должности, поддавшись уговорам, что он «покажет» свою работу. Затем продлил еще на несколько месяцев и, только убедившись в полной бесперспективности сотрудника, подписал приказ о его увольнении.
Казалось, обстановка должна разрядиться, снова начнется нормальная работа института. Но этого не случилось. Областная газета прислала свою сотрудницу, которая беседовала с членами ученого совета и выяснила причины неутверждения Сальмана. Об этом профессор Ельников после появления статьи рассказал мне следующее:
— Научный сотрудник Сальман, которого Алексей Ионович принял по чьей-то рекомендации, был не только глупым и наглым, он был, по мнению всех ученых, просто шизофреником. Он работал фармакологом, когда неожиданно на Ученом совете сделал доклад о радиобиологических методах Диагностики и потребовал создать для него такую лабораторию. На мой вопрос, имеет ли он хоть одну научную работу
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
по радиобиологии, Сальман ответил отрицательно, — сказал Роман Александрович. — В лаборатории ему отказали, тогда он хитростью и даже шантажом добился у А. И. Козерогова разрешения на создание патофизиологической лаборатории. Результатов работы этой лаборатории мы так и не увидели, зато своей безграмотностью в сочетании с наглостью он сделался нетерпимым в коллективе.
На ученом совете, где был поставлен вопрос о его переизбрании в должности на пять лет, против него проголосовало 18 из 23. Несмотря на то что все было сделано законно, областная газета опубликовала статью «Черные шары», в которой оскорбительно отозвалась о директоре и других ученых, голосовавших против Сальмана.
— Это не единственный случай, когда эта газета так пишет о наших ученых-медиках, — продолжал Роман Александрович.
Есть там такой Орин, специалист по медицинским вопросам. Но в этот раз была женщина-корреспондент; как бы от его имени она, подобно следователю, вызывала к себе по очереди всех членов ученого совета и задавала им один и тот же провокационный вопрос: что они имеют против Сальмана и почему бросили против него «черные шары»?
От некоторых членов совета, которые за многие месяцы эти успели забыть подробности конкурса, она путем хитро поставленных вопросов добилась неопределенных ответов, на основании которых была написана статья «Черные шары».
Не выдержал всего этого Алексей Ионович и скоропостижно скончался.
Спустя какое-то время после появления статьи «Черные шары» я вновь на одном из заседаний встретился с Р. А. Ель- никовым.
— Что случилось с Алексеем Ионовичем Козероговым? Он же казался совсем здоровым? — спросил я профессора Р. А. Ельникова.
— После появления в областной газете статьи «Черные шары» Алексей Ионович очень переживал, хотя и отлично понимал, что статья ложная. Знал он и автора статьи Орина, который не раз выступал с подобными статьями. И все же он очень нервничал.
Слишком уж бесчестно были подтасованы все факты. Опу* бликование статьи не могло быть без санкции облздравотдела, а это вновь создавало тяжелую обстановку в институте, в котором работать директору становилось все труднее.
Вернувшись из командировки, куда он ездил с докладом и где несомненно также нервничал, — продолжал Р. А. Ельни¬


ков, — Алексей Ионович, находясь в трамвае, почувствовал себя плохо. Подошедшим к нему он успел только назвать себя и тут же умер. Сердце не выдержало долгого напряжения.
Вскоре после этого я приехал в город N. Звонит профессор Николай Иванович Раковский. Он все еще не может прийти в себя после смерти А. И. Козерогова и просит зайти к нему.
— Мы же были с ним школьными товарищами, — говорил он чуть ли не со слезами. — Это был кристальной души человек, его убили. Я об этом так прямо и написал в редакцию областной газеты.
И он показал мне копию своего гневного письма.
— Конечно же они не опубликовали моего письма, направленного на опровержение клеветнической статьи Орина «Черные шары».
...Конкурсные комиссии после случая с Горовым и Ребровым уже не оказывают никакого сопротивления такому произволу.
Один член комиссии говорит:
— Я больше не буду участвовать в работе конкурсной комиссии. Это просто издевательство и над членами конкурсной комиссии, и над конкурирующими.
— Чем вы так взволнованы? — говорю. — Расскажите, в чем дело?
— В прошлый раз мы тщательно изучали труды всех кандидатов, а их было человек пятнадцать. Разобрали каждого со всех сторон и, учитывая все данные, а в первую очередь научный уровень и актуальность его трудов, распределили, кого поставить на первое место, кого — на второе, кого — на третье. При этом устроили дискуссию, спорили, доказывали... Вдруг заходит завоблздравом и, не спросив нашего разрешения и даже нашего мнения, заявляет:
— Этого поставить на первое место, этого — на второе, этого — на третье.
При этом назвал кандидатов, которые у нас по их научной значимости стояли на самых последних местах.
Президиум утвердил списки для голосования в том порядке, в каком предложил заведующий. А за всю нашу работу даже спасибо не сказали. Да это не важно. Дело не в их благодарности. Обидно то, что действительно талантливые ученые не Проходят в правление, а оно пополняется лицами, умеющими войти в доверие к заведующему облздравотделом и членам президиума.
Очень типичен в этом отношении откровенный разговор со мной на этом собрании профессора В., несомненно способного и прогрессивного хирурга.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СП ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ сл БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Звонит мне, — говорит он, — знакомый профессор-хирург и говорит:
— Срочно подавай заявление и документы в члены правления общества.
— Но какие у меня шансы на избрание? И по возрасту, и по заслугам есть куда более достойные, чем я. Мне даже неудобно конкурировать.
— Сложилась для тебя очень благоприятная обстановка. Имеется два места в члены правления. Заведующий решил провести двух своих приближенных, О. и Л.
— Но у нас есть куда более достойные, чем они.
— Мы это хорошо знаем, но у О. есть сильная поддержка. Во всяком случае, его, не стесняясь, тянут в правление.
— Кто же второй кандидат, которого тянет шеф? Не я же, он со мной даже не разговаривает.
— Если бы он тебя тянул, моего звонка не было бы. Но он во что бы то ни стало хочет протащить в правление своего заместителя профессора Л. Все, кто услышал это, возмущены. Он же и оперировать не умеет и знает только узкий вопрос, по которому защищал диссертацию. Какой же он член правления?
— Но если шеф решил провести своего заместителя, он все равно это сделает. Тут лучше не срамиться и не подавать заявления.
— А ты все же подай. Ситуация как нельзя более благоприятная. К тебе ученые относятся хорошо.
В. 	срочно подал документы.
Как и предполагалось, шеф настаивал на своих кандидатах, но В. и по возрасту, и по научным заслугам имел явные преимущества перед двумя кандидатами; его отвергнуть было невозможно, и его поставили в списке третьим кандидатом.
При голосовании В. прошел большинством голосов. Право на перебаллотирование имел только А. Тогда президиум заявляет, что для членов правления выделяется еще одно место. В нарушение устава ставятся на голосование только эти два кандидата, О. и Л., и оба в конце концов проходят. Между тем если бы соблюдать устав, то для голосования должны быть включены все кандидаты, подавшие заявление. Подобная система протаскивания в правление по признакам родства, знакомства и симпатии ничего общего не имеет с традициями русской науки, когда избрание шло исключительно по научным достоинствам.
Субъективистская же система приводит к тому, что пр°' ходят случайные люди, а настоящие ученые оказываются вне правления общества.


Проникновение в правление людей без достаточной эрудиции, а также проводимая в последнее время в городе компрометация ряда больших ученых несомненно грозит упадком медицинской науки в их области, а так как это продолжается не первый год, то ущерб, нанесенный отечественной науке, трудно даже себе представить. Если же мы примем во внимание, что нередко им удается протащить своих людей не только в правление, но и на руководящие должности в нем, можно себе представить, как они засоряют правление нашего медицинского общества.
В городе, где мы присутствовали на заседаниях медицинского общества, медицинский администратор сидит на этой должности уже давно, вошел в доверие к начальству города и творит все что хочет. Все боятся ему перечить.
Последние годы он решил окончательно прибрать к рукам правление медицинского общества и усиленно протаскивает в него своих учеников и помощников. Пользуясь тем, что правление переизбиралось почти каждый год, он заранее наметит, кого из своих провести в правление, и заблаговременно обрабатывает всех, кто может ему помочь в этом.
Уже года через три после нашего посещения этого города к нам в Ленинград приехал мой добрый знакомый профессор-хирург С. и рассказал о похождениях своего медицинского администратора. Как я уже писал, он постарался занять по совместительству как можно больше должностей. В частности, он был и директором клинического научно-исследовательского института. У него роль «мальчика для поручений» выполнял заведующий торакальным отделением института профессор М. И. Неман. Хирург он был невысокого класса, но все же операции на легких делал, поскольку до этого несколько лет работал в туберкулезном институте и делал там довольно часто торакопластики.
Желая, по-видимому, как-то отблагодарить этого профессора за его безотказное служение ему лично, администратор Решил его провести в правление медицинского общества и выдвинул его кандидатуру по линии хирургов. Однако при голосовании он получил ноль голосов. Тогда на следующий год он Решил перехитрить всех и выдвинул его по линии «легочной хирургии». Такой метод выдвижения не выдерживает никакой кРитики, так как он не имеет под собой научной основы. Если Иожно выдвигать по «легочной хирургии», то завтра выдвинут По «желудочной», а послезавтра — по «печеночной хирургии», и так можно дойти, как смеялись хирурги, до «хирургии пятого Пальца левой ноги»!
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА U~l ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Ввиду такого необычного предложения никто из хирургов, даже сделавших операций на легкие больше, чем М. И. Неман, не подал заявления. Благодаря такому трюку этот небольшой ученый попал в правление. Но как потом выяснилось, боясь, что на это место будет выдвинут заведующий областным пульмонологическим отделением, профессор Н. М. Плутов, администратор договорился с ним, чтобы он в этот раз отказался от выдвижения своей кандидатуры и что на следующих выборах они его проведут обязательно.
И действительно, он стал заранее принимать необходимые меры, чтобы заручиться поддержкой администратора города. И хотя она была ему обещана, он серьезно сомневался, что эта кандидатура пройдет. Поэтому он решил пойти на хитрость. Объявили, что в этот раз в правлении хирургам предоставляется одно место, куда и был выдвинут достойный кандидат профессор Белава. В это время администратор предлагает в качестве второго кандидата поставить кандидатуру Плуто- ва: «Он, конечно, не пройдет, но пусть будет второй кандидат для солидности выборов». Ученые не стали возражать и на одно место выдвинули двоих. Все не сомневались, что из них обязательно пройдет Белава.
И вдруг, перед тем как раздать бюллетени для тайного голосования, председатель объявляет, что правление, посоветовавшись, решило для хирургии дать два места. И вопреки уставу общества, не принимая во внимание других, более достойных кандидатов по хирургии, правление поставило на голосование эти две кандидатуры и добилось того, что профессор Плутов прошел в члены правления.
Все хирурги, да и не только хирурги, были возмущены, так как он как заведующий пульмонологическим отделением не пользовался никаким авторитетом. Более того, он, по существу, развалил пульмонологическую службу. Не будучи достаточно эрудированным в легочной патологии и желая показать себя оригинальным, объявил, что хронической пневмонии не существует, а есть только обструктивный бронхит. Однако что это такое — ни сам Плутов и никто из его приближенных пульмонологов объяснить не мог. Самое главное, что, по его мнению, хронической пневмонии не существует. А недавно он читал лекции, где заявил, что 39% умерших детей умирают от острой пневмонии. Тут же кто-то написал ему записку и преД' ложил подать на открытие такое чудо в медицине: острая пневмония существует, а хронической нет. Это же единственное явление в медицинской практике; когда записку зачитали, все заулыбались. А Плутов всячески выкручивался из этого Ше' котливого положения, однако от линии своей не отказался.


Одно это говорит об уровне человека. Поэтому нет ничего удивительного в том, что когда администратор попросил хирургов выступить с выдвижением Плутова в правление, то ни один из них не согласился, и пришлось администратору самому выступать и рекомендовать его.
Так правление «обогатилось» еще одним «приближенным» администратора, который и без того имеет в нем чуть ли не большинство. И как в свое время он, будучи главным хирургом области, говорил, что «хирургия — это я», так и теперь он может сказать, что «правление медицинского общества — это я».
Работая напряженно в течение пяти лет в Институте пульмонологии, я глубоко осознал всю важность этой проблемы. Ведь пневмония имеет значение не только как самостоятельное заболевание. Не меньшее значение она имеет и как осложнение другого заболевания, присоединившись к которому она резко отяжеляет его течение и нередко становится непосредственной виновницей гибели больного. Хотя причиной смерти может считаться и основное заболевание. Скажем, у больного инфаркт миокарда. Течение тяжелое, но не безнадежное. Но в это время присоединяется пневмония, и больной погибает. Причиной смерти считается инфаркт, а на самом деле больного в могилу свела пневмония. И так во многих случаях. Мы делаем операцию по поводу холецистита. Но в послеоперационном периоде присоединяется пневмония, и больной погибает. В истории болезни считается, что больной умер от холецистита, а на самом деле причиной смерти является воспаление легких. У больного с хронической пневмонией случилось какое-то острое заболевание, потребовавшее операции, например ущемленная грыжа. После операции хроническая пневмония обостряется, и больной погибает. В карточке учета считается, что он умер от ущемленной грыжи, а на самом деле °т пневмонии.
Ученые-пульмонологи уже давно отметили, что значение легочных заболеваний выходит далеко за рамки, которые им °пределены в номенклатуре человеческих страданий.
Мы за пять лет смогли значительно продвинуться в понимании всей этой проблемы, и нам виделось время, когда все эти вопросы будут близки к их полному пониманию и разрешению.
Несмотря на то что я ушел из Института пульмонологии и работал только на кафедре, легочные больные продолжали °ставаться в центре внимания. Познакомившись с программой проблемной комиссии по пульмонологии, я убедился, что научное направление, данное мною коллективу сотрудников
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА LH ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ O' БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
института, не получило дальнейшего развития. Новый руководитель института по-иному смотрел на проблемные вопросы, придерживаясь взглядов зарубежных ученых, поэтому и занял иную позицию по главным направлениям в вопросах пульмонологии. С первых же дней моей работы в институте оргметодотдел объективно изучал пульмонологические вопросы путем массовых осмотров населения, путем обследования контингента больных в поликлиниках и больницах города, путем тщательного анализа историй болезни легочных больных, находящихся в стационаре, передо мной предстала ясная картина нарастающей частоты легочных заболеваний во всем мире, в том числе и в нашей стране. При этом темпы роста этого заболевания вызвали беспокойство многих ученых мира. Выяснилось, что рост заболеваний идет главным образом за счет так называемых неспецифических воспалительных болезней легких: хронической пневмонии, хронического бронхита, бронхиальной астмы.
Наши исследования как внутри института, так и по стационарам и поликлиникам города показали, что основным заболеванием, приводящим больных к инвалидности и преждевременной гибели, а также дающйм тяжелые осложнения, является хроническая пневмония. Поэтому все отделы института, все его лаборатории были направлены на всестороннее изучение этого заболевания.
Очень скоро нам удалось выяснить многое о сущности этой болезни.
Результаты пятилетней деятельности всех отделов и лабораторий хотя и были частично опубликованы, но только в виде разрозненных сообщений и в таком виде большой научной ценности не представляли. Их надо было проанализировать, обобщить и на этой основе создать учение о хронической пневмонии. Как это будет воспринято современниками — не важно. Главное, чтобы результаты труда всего коллектива и мой почти тридцатилетний опыт работы по этой проблеме не пропали бесследно.
В конце концов, оставив все дела, я принялся за моногра- фию. Изучив основные труды зарубежных авторов, а также русских ученых, я уделил основное внимание изучению работ своих сотрудников и тщательному анализу их результатов.
Наконец монография была написана. В ней с современных позиций представлена не только хроническая пневмония, но и те заболевания, которые тесно к ней примыкают: хронический бронхит, бронхиальная астма, абсцедирование. Главное же, на чем был сделан упор, — выяснение сущности хронической пневмонии, ее патогенез.


В основу монографии, кроме массовых осмотров населения и изучения многих тысяч историй болезни стационарных и поликлинических больных, было положено детальное и всестороннее обследование полутора тысяч больных хронической пневмонией. Все эти больные переведены к нам из терапевтических клиник, то есть диагноз ставился не только нами, но и терапевтами.
Для изучения сущности заболевания, помимо всестороннего клинического и биохимического обследования, проведены этим больным более пяти тысяч бронхоскопий и более шести тысяч бронхографий, при которых подвергли изучению детали строения бронхиального дерева. Кроме того, были сделаны большие экспериментальные работы по этой проблеме, а правдивость суждений проверена по полученным непосредственным и отдаленным результатам.
Из представленных кратких данных любой непредубежденный человек увидит, сколь важна проблема, над которой в течение пяти лет работал коллектив института, и как важно итоги этой работы обобщить и опубликовать. Так думал и я, когда писал заявку в редакционно-издательский отдел Академии медицинских наук.
Еще до монографии о хронической пневмонии я решил опубликовать небольшую книжечку по методике бронхологических исследований легочных больных. Эта методика не была знакома большинству терапевтов и хирургов, а без знания ее полное обследование, а следовательно, установление диагноза У подобных больных практически невозможно. Мне казалось, что академия, учитывая актуальность проблемы, ухватится за эту тему и книга получит зеленую улицу. Но вышло не так. Про- Держав заявку около года, редакционно-издательский совет академии прислал ответ за подписью председателя и ответственного секретаря, где говорилось кратко: «В связи с невозможностью издать в ближайшие годы отклонить предложение академика Ф. Г. Углова «Бронхологическая диагностика заболеваний легких», 10 авторских листов, протокол № 3 от 16 марта 1973 года».
Я был крайне удивлен таким ответом, но, подумав, решил, что писавших ответ понять можно. Председатель редакционно-издательского совета — патофизиолог, занимается вопросами теоретической медицины и вполне может не понять 3Начения пульмонологической проблемы для теории и практики медицинской науки и здравоохранения. Что же касается Женщины-секретаря, насколько можно было судить по непродолжительным разговорам с ней, она к медицине не имеет отношения вообще или, по крайней мере, последние многие
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ On БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
годы. Не зная близко работы президиума, я не стал ломать голову и отклоненную заявку оставил без последствий.
Я никак не думал, что здесь все значительно серьезнее. Работа над монографией «Хроническая пневмония» была в полном разгаре. Передо мной уже вырисовывались контуры будущей книги не только в общем, но и по отдельным главам. Поэтому в 1973 году, приблизительно за год до окончания работы, я подал заявку в академию с просьбой включить в план издание книги на 1975 год.
Моя заявка опять попала к тем же людям. Долго я не получал никакого ответа, наконец когда я пришел лично поговорить с председателем, он мне заявил, что они не могут удовлетворить моей просьбы и как особую милость он разрешает отпустить на монографию 20 печатных листов, причем включает ее в план не ранее 1978 года, т. е. через 5 лет.
Я тут же написал в редакционный совет заявление с мотивировкой.
В апреле 1974 года я получил следующий ответ:
«От 2.04.74 г. за № 25-62.
Глубокоуважаемый Федор Григорьевич!
К моему глубокому сожалению, жесткий лимит бумаги, которым располагает редакционно-издательский совет, не позволяет увеличить объем Вашей монографии «Патогенезу клиника и лечение хронической пневмонии» с 20 до 30 листов, к тому же в редакционном портфеле, как Вам известно, есть монография на эту тему...
Председатель А. М. Чернух».
Кстати о названии. Когда был разговор относительно включения моей монографии над названием «Хроническая пневмония» в план 1975 года, он мне сказал, что название надо изменить, так как подобное название уже есть у книги, которая находится в портфеле редакции и выйдет в ближайшее время. Это монография Н. С. Молчанова, которого, к сожалению, уже не было в живых, но который после себя оставил готовую книгу. Я не хотел вступать в пререкания перед светлой памятью большого ученого и согласился на изменение названия, хотя, как оказалось, сведения были неточными. Книга эта не вышла до сих нор, т. е. до конца 1977 года, и это, оказывается, не монография, а сборник работ под его редакцией, что, как известно, не одно и то же.
Меня долго занимал вопрос: зачем понадобилось во что бы то ни стало изменить название? Как-то спросил своего прй


ятеля-академика, работавшего несколько лет в издательском отделе.
— Все это очень понятно. «Хроническая пневмония», при злободневности проблемы, — слишком броское название. А так, как они предложили, это все смазано.
— Почему же он так негативно относится к моей заявке?
— Это не только к твоей. В этом отделе как на подбор сидят люди, начиная от председателя и кончая секретарем, которые ко всем таким, как ты, ученым относятся с той же «симпатией».
Мне пришлось пойти к президенту Владимиру Дмитриевичу Тимакову, человеку большой эрудиции и государственного ума. Выслушав меня, он сказал:
— Тут какое-то недоразумение. Проблема и тема слишком важны и животрепещущи, чтобы мы стали сокращать листаж. Кроме того, у нас так редко книги пишут сами академики, что мы их стараемся не урезать в объеме. Об этом есть и специальное указание партии.
— А почему вы говорите, что академики мало сами пишут?
— Посмотрите наши издательские планы. Там редко фигурирует фамилия академика, а если где и стоит она, то обязательно в соавторстве или под редакцией, что, как вы знаете, не одно и то же.
— Как же мне все-таки быть с листажом?
— Мы постараемся вас удовлетворить полностью. Во всяком случае, вы пишите. А когда напишете — приходите. Мы тогда листаж утвердим окончательно.
Через несколько дней, когда я зашел к А. М. Чернуху, он мне сказал, что редакционно-издательский отдел утвердил мне 25 печатных листов. Я понимал, что этого явно недостаточно, но, успокоенный заверениями президента, не стал ни на чем настаивать. Уехал к себе в Ленинград и продолжал работать над книгой.
В назначенный срок я повез свою монографию в редакционно-издательский совет. Секретарь, подсчитав мои рисунки и пересчитав страницы, заявила:
— Рисунки тоже входят в объем, а они занимают у вас пять листов, а всего у вас 35 листов. Сократите до 25 и приносите.
Мне пришлось снова пойти к президенту и напомнить ему наш разговор. Он позвонил председателю, и на ближайшем заседании редакционного совета мне был утвержден лимит в 30 печатных листов.
Мне пришлось недели две вплотную посидеть за книгой, чтобы сократить пять листов. Прихожу в редакционный отдел. Меня столь же нелюбезно (мягко выражаясь) встретила
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА СГ\ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ on БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
секретарь. Бегло перелистала мою рукопись и, возвращая ее мне, говорит:
— Здесь у вас лишний лист. Принять не могу. Сократите до нужного объема.
— Вы неточно сосчитали. Там имеются недопечатанные страницы и вычеркнутые разделы по полстраницы и более, так что объем не превышен. Кроме того, книга пойдет на рецензию. Может быть, рецензент подскажет, какой раздел сократить, какой, наоборот, развить. Я обещаю, что при окончательной сдаче после рецензента рукопись будет должного размера.
— Я вам сказала, что у вас лишний лист. В таком виде рукопись не приму. Или сдавайте в том виде, как я говорю, или мы вообще ее не примем. Скорей — завтра последний день сдачи рукописи.
Я увидел, что доказывать здесь что-либо совершенно бесполезное дело, что не принеси я рукопись вовремя, они воспользуются своим формальным правом и вычеркнут меня из плана.
Чтобы не создавать конфликтной ситуации, я решил убрать одну главу, чтобы не коверкать другие разделы. При этом, так как моя рукопись рассчитана в основном на терапевтов и пульмонологов, я убрал главу об особенностях хирургического лечения хронической пневмонии. Кроме того, я твердо знал, что объем не превышен и при окончательной сдаче рукописи в издательство я главу поставлю на место. Рукопись была принята. При этом мною было сдано два экземпляра, в том числе и рисунки полностью. Никакой расписки о том, что рукопись сдана и какого числа, мне не было выдано. Между тем, как показывает опыт, эта деталь имеет немаловажное значение. Рукопись сдана в срок, до 15 сентября. Прошло пять месяцев. За все это время мне никакого сообщения, а на мои телефонные звонки — стандартный ответ: «Рукопись на рецензии».
Захожу сам.
— Рецензент отказывается давать заключение о вашей рУ" копией, поскольку там нет главы о хирургическом лечений хронической пневмонии.
Немедленно привожу эту главу в двух экземплярах.
Прошло еще два месяца. При любой ситуации семь месяцев на рецензию — это более чем достаточный срок. Прихожу к главному ученому секретарю академику и прошу его узнать, кто рецензент, и поторопить его.
Спустя месяц рукопись вместе с рецензией была прислана в редакционный отдел. Как выяснилось, рукопись была на рецензии у профессора, хирурга с профилем по туберкул^'


зу легких. По правилам монографию академика должен был рецензировать также академик или в крайнем случае член- корреспондент и обязательно пульмонолог, поскольку хроническая пневмония — это центральный вопрос пульмонологии и по нему у представителей другой специальности могут быть самые различные и нередко неверные суждения.
Рецензия была краткой, всего на 4—5 страницах, и в основном положительной. Были сделаны небольшие и непринципиальные замечания. Поэтому мне осталось непонятным, зачем требовалось держать 8 месяцев рукопись пульмонолога, почти 30 лет занимающегося этой проблемой и пять лет возглавляющего Всесоюзную проблемную комиссию и институт этого профиля.
В течение нескольких дней все замечания были учтены, рукопись была приведена в надлежащий вид, как я говорил, с добавлением вышеуказанной главы. Размер монографии не превысил установленного листажа.
Я сдал свой экземпляр в редакционный отдел, второй же вместе с рисунками, которые были тщательно просмотрены ими, находился все время у них.
Сдав рукопись, я уехал в отпуск. Совершенно случайно, вернувшись из отпуска раньше времени, я нахожу письмо из академии. Новый ученый секретарь, кандидат биологических наук, пишет:
«11 августа 1975 г. №25-237.
Академику АМН СССР Ф. Г. Углову
Глубокоуважаемый Федор Григорьевич!
Детально ознакомившись с положением дел Вашей рукописи «Хроническая пневмония», я вынужден напомнить Вам о необходимости срочного приведения ее в полную готовность (завершение сдачи рисунков, уменьшение объема и пр.) с тем,, чтобы рукопись была зарегистрирована в издательстве до 15 сентября с. г. В противном случае, к моему великому сожалению, редакция академической литературы не может гарантировать Вам выход в свет книги в 1976 году, что чревато весьма длительной задержкой, т. к. план выпуска 1977 г. в редакции уже укомплектован и 30/ VII утвержден президиумом АМН СССР.
Я просмотрел всю рукопись - безусловно, она написана на хорошем уровне и ясным языком и представляет ценность не только для научных работников, но и для практических врачей. Однако с вашим ответом рецензенту я не вполне согласен. В особенности в отношении объема. Вам определен объем в 30 авторских листов, а ведь в рукописи 36-37. Так что я оставляю за собой право дать указание научному редактору на сокращение.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 0\ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Кроме того, глава XIX, ка жок взгляд, вообще должна быть опущена, кг. тс. а монографиях не принято излагать практические вопросы по организации здравоохранения - это прерогатива журнальных статей и неразумно загружать книгу информацией преходящей ценности...
В заключение еще раз прошу срочно принять меры к сдаче рукописи до 15. IX с. г. и сообщить мне.
С уважением уч. секретарь НИСО Р. Веселухин».
Не надо быть ученым, достаточно быть только грамотным человеком, чтобы видеть, что по отношению к ученому допускается тон, который был бы непростителен даже для президента в его разговоре с техническим секретарем. Здесь же прибегают к заведомой неправде с единственной целью обосновать изъятие из плана нежелательной кому-то книги. Год назад книга сокращена до 30 листов и в таком виде все это время находится в их отделе, а ученый секретарь делает вид, что этого не знает, настойчиво предлагает мне ее сократить, а я, оказывается, упрямо отказываюсь выполнить их требования. Рукопись вместе с рисунками при приеме ее была тщательно просмотрена и принята работниками отдела, а спустя год мне заявляют, что мне нужно «завершить сдачу рисунков и сократить объем». Причем все говорится в ультимативной форме, и они уже готовы исключить книгу из плана. Наконец, Веселухин Р., кандидат биологических наук, снисходительно похлопав академика по плечу и успокоив его тем, что рукопись «безусловно написана на хорошем уровне...», все же поучает его, что главу XIX не надо печатать, так как «в монографиях не принято излагать практические вопросы по организации здравоохранения — это прерогатива журнальных статей» (будучи более 20 лет главным редактором хирургического журнала, я, оказывается, не знал этого!), и далее поучает: «... неразумно загружать книгу информацией преходящей ценности». В этом витиеватом послании видна четкая мысль и ясная цель оправдать в глазах президента исключение моей монографии из плана, взвалив на меня всю ответственность. Я не стал отвечать Р. Веселухину, а написал письмо президенту. Чтобы быть объективным, приведу Д°' словно и свое письмо:
«Президенту АМН СССР академику В. Д. ТИМАКОВУ.
I
Посылая Вам копию письма ученого секретаря НИСО; каН' дидата биологических наук, хотел бы обратить Ваше внима^ие на следующее.


Оставляя в стороне тон письма, который, мне кажется, необычен для разговора с академиком, я хотел бы сообщить Вам, 'чгао леол рукопись монографии «Хроническая пневмония» была представлена в НИСО в объеме 30 печатных листов (согласно Вашему указанию и соответствующему решению НИСО) еще в сентябре 1974 года. К сожалению, какого-либо документа относительно получения рукописи и ее объема автору не было дано.
На рецензии рукопись находилась более 8 месяцев (Вы согласитесьчто сам по себе этот факт необычен). После этого она в течение нескольких месяцев без всякого основания переадресовывалась от автора в НИСО; из НИСО в Медгиз и обратно, пока, наконец, в начале августа с. г., т. е. в отпускное время, лшс не заявили, итио часть моих рисунков не принимается и требует замены (хотя все они были проконсультированы и одобрены главным художником Ленинградского отделения Медгиза и приняты предыдущим ученым секретарем НИСО), и т. д.».
Подробно объяснив президенту, что они, затормозив издание книги, стремятся всю вину взвалить на меня, я закончил письмо так:
«Убедительно прошу Вас проявить Ваше доброжелательное отношение, чтобы книга, с моей точки зрения, столь необходимая врачам, увидела свет в назначенное время.
С искренним уважением Ваш Углов».
В издательстве забеспокоились. Они боялись фундаментальной проверки всего их плана. Поэтому мне секретарь прислал длинное письмо, где изображал создавшуюся ситуацию так, что они все делали для меня в порядке исключения, т. е. что только сверхвнимательным и заботливым отношением лично ко мне можно объяснить тот факт, что книга не выброшена из плана. В письме было 4 раза указано, что все делалось в порядке исключения, и таким тоном, который я никогда не встречал со стороны работников издательства. Он заключил, что научному редактору было дано указание «обратить особое внимание на главу XIX». И в таком же менторском тоне было написано письмо более чем на шести страницах.
Редактор держит монографию уже полгода и на все мои телефонные звонки отвечает, что она очень занята и пока что приступить к редактированию моей монографии не может.
Тогда я вынужден вновь, уже в третий раз, написать письмо лично президенту В. Д. Тимакову и описать ему положение Дел. Я указал, что отсутствие должного оформления приема
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА <3\ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ СЛ> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
рукописи создает условия для произвола, который чинят некоторые работники НИСО.
В результате мою рукопись вынуждены были передать новому редактору Нине Максимовне Карпенко, очень грамотному и добросовестному хирургу. Она выполнила свою работу блестяще, и в конце 1976 года монография «Патогенез, клиника и лечение хронической пневмонии» была выпущена в свет. Правда, тираж ее был установлен в 8 тысяч экземпляров, а она нужна не только терапевтам и пульмонологам, но и педиатрам, хирургам, поликлиническим врачам и т. д., то есть сотням тысяч врачей. И ко мне пошли письма с просьбой переиздать книгу массовым тиражом.
Вот что по этому поводу написал мне один больной, не врач, член партии с 1920 года. Привожу выдержки из этого письма:
«Москва, 26 апреля 1977 г.
Уважаемый Федор Григорьевич!
В конце прошлого года я Вам позвонил, чтобы узнать, ждать ли мне Вашего ответа на мое письмо, направленное Вам редакцией «Известий».
Вы мне ответили, что на все многочисленные письма больных, поступившие в Ваш адрес, Вы дадите ответ в Вашей книге, которая должна выйти в свет в декабре 1976 года.
С11 декабря 1976 года я ежедневно справлялся в издательстве о дне выхода Вашей книги в свет, но только в десятых числа января она появилась наконец в магазине «Медкнига».
Представьте себе мое состояние, когда в этом магазине мне сообщили, что Ваша книга продаваться не будет, а будет распределяться между организациями, подавшими плановые заявки, а их набралось чуть ли не в десять раз больше, чем весь тираж Вашей книги!
Дан такой мизерный тираж, как 8000 экземпляров, когда для ознакомления только институтов, стационаров и специалистов, имею в виду врачей-хирургов, терапевтов, педиатров и др., требуется как минимум 300000 экземпляров! Невозможно понять, для чего издавать книгу таким малым тиражом.
Что касается меня и моих личных интересов, то я, испытав за шесть лет «лечение» в специальных больницах, твердо убедил- ся, что в московских лечебных учреждениях квалифицированной помощи не получу, а мне крайне необходим хотя бы один год нормального состояния, чтобы добиться реализации двух серьезного государственного значения незаконченных работ.
С уважением Ц. М. Вол.
Инженер-механик, член КПСС с янв. 1920 г.»


Этот же больной, по-видимому, очень настрадался, и он уже думает не только о себе, но и о тысячах подобных больных, которые лечатся очень по-разному, потому что руководств по хронической пневмонии до сих пор не было. Он прислал мне копию письма, посланного им председателю Госкомитета по делам издательства, в котором обстоятельно аргументирует необходимость издания книги большим тиражом.
Думаю, если бы даже председатель и захотел что сделать, ему было бы нелегко. У меня сложилось убеждение, что в редакционно-издательском отделе кем-то настойчиво поддерживается та же атмосфера по отношению к некоторым ученым и их трудам. О том, что подобное отношение имеет место не только ко мне, но и к другим таким ученым, говорит хотя бы такой факт. Прождав полгода рецензию на монографию «Хроническая пневмония», я обратился к своему другу-академику с просьбой оказать свое влияние на рецензента и ускорить рецензию.
У него собрались все известные хирурги, и в присутствии их я стал возмущаться.
— Вы представляете, — говорю, — монография академика, председателя Всесоюзной проблемной комиссии по пульмонологии, посвященная хронической пневмонии, находится полгода на рецензии, а всего после заявки прошло более двух лет.
Виктор Иванович, поприветствовав меня, снисходительно улыбнулся на мою наивность.
— Ничего нет удивительного, — говорит он. — Такова тактика нашего отдела по отношению к таким, как ты, ученым. Мои книги, как правило, также маринуются по три-четыре года. Между тем известно, что книги некоторых академиков печатаются ежегодно, да не по одной монографии в год.
— И все это они сами пишут? — удивился я.
— Вряд ли. Редко кто из академиков пишет книгу под одной фамилией. А это чаще всего означает, что он свою фамилию только подставляет. Ну, хорошо, если обрабатываются результаты хирургической работы или описывается метод, им предложенный, если бы он сам книгу переработал, внес бы что-то свое, — его соавторство можно оправдать. Но ведь как часто бывает — академик ставит свою фамилию на книгу, которую он не только не написал, но возможно, что даже не читал. Да и в самом деле, если за его фамилией выпускается не одна монография в год, то когда он ее будет читать? Ведь у каждого академика куча других дел.
— Вы совершенно правы, — вмешался в разговор один из присутствующих хирургов, внимательно слушавших наш разговор. — Подставить свою фамилию куда легче, чем написать
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Q\ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ » БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
книгу. К сожалению, многие «ученые» к этому прибегают, если их административная должность открывает двери издательств. Кроме того, здесь происходит процесс «взаимного опыления»: «ты мне — я тебе».
— Вы правы, — заговорил тот, который поднял этот вопрос. — Вы знаете профессора Семена Владимировича Сергеева. Окончив Иркутский университет, он много лет работал хирургом в городе Якутске. Имел там большую хирургическую практику и стал очень даже неплохим оператором. Правда, наукой он занимался мало, хотя кандидатскую и защитил. Накопив большой материал по хирургическому лечению базедовой болезни, он, приехав в Москву, его обработал, защитил докторскую диссертацию и стал заведующим кафедрой в городе Калинине.
Переработав данные своей диссертации, он опубликовывает ее в виде монографии, но не под одной своей фамилией, а поставив на первое место фамилию Бориса Васильевича. Я при встрече спросил его: зачем он это сделал, ведь работал над материалом и писал он один, а Борис Васильевич, наверное, даже и не читал ее? Профессор Сергеев мне чистосердечно признался, что сколько он ни пытался отдать рукопись в Медгиз, ее не принимали.
— И если бы я не поставил фамилию Рептовского, моя книга никогда бы не увидела свет! — сказал он мне.
У нас тоже есть один ученый-администратор, очень загруженный делами. Он и директор НИИ, и председатель правления общества, и главный редактор. Кроме того, он еще и председатель научного совета при академии и еще многое другое. За последние годы он стал постоянным докладчиком по всем основным научным проблемам на всех авторитетных научных заседаниях. Кроме того, у него очень много времени отнимает строительство и оборудование своего института, чем он энергично занимается почти пятнадцать лет: сначала он построил себе большое пятиэтажное здание и оборудовал его импортной аппаратурой. Затем захватил прилежащее к нему двухэтажное здание, перестроил и также оснастил его современной аппаратурой. Много миллионов истратил на строительство своей уникальной барокамеры для операций под повышенным давлением...
— Эта барокамера не только уникальная, но и единственная у нас в стране потому, что он никому больше не разрешает строить в учреждениях, ему подведомственных. В Ленинграде, например, при строительстве клиники Василия Ивановича Колесова было построено помещение для барокамеры, и последняя изготовлялась на специальных заводах. Узнав об этом,


он категорически запретил строить барокамеру, и помещение так и осталось пустовать, зато в строительстве своего института он не остановился на достигнутом.
Увидев, что другой академик-хирург построил себе четырнадцатиэтажное здание Института хирургии, начал пристраивать к своему институту новое семнадцатиэтажное здание. Уже много лет оно является его главной заботой. Все средства, вся импортная аппаратура, предназначенные для строительства хирургических клиник, идут в основном на его институт. Скоро строительство закончится, и хирурги надеются, что тогда и им что-то перепадет из аппаратуры.
— Надо бояться, чтобы кто-нибудь из хирургов не начал строить двадцатиэтажное здание, а то он начнет себе строить институт в 25 этажей. Что же касается непорядков с печатанием книг, то подобное раболепие перед чинами и званиями, полное игнорирование своих святых обязанностей по объективной оценке каждой книги, невзирая на лица, есть тяжкое преступление перед народом и государством, поставивших этих людей на столь ответственный пост.
Звания главного редактора или председателя редакционноиздательского отдела, давая большие права, налагают и большую юридическую и моральную ответственность. Пренебрежение этой ответственностью, преклонение перед «сильными мира сего», а тем более использование высокой должности в своих личных целях характеризуют такого человека как мелкого и непорядочного. Подобных людей надо немедленно снимать с их должностей и посылать на рядовую работу.
При существующей же ситуации книги многих русских ученых годами задерживаются в портфеле издательского отдела академии, и очень многим из них отказывают без серьезных оснований.
После издания книги по хронической пневмонии я несколько раз обращался в медицинское издательство и в на- учно-издательский совет Медицинской академии с просьбой издать мои новые книги — и получал ответ вроде: «Предложение отделения клинической медицины академии об издании Вашей книги «Бронхиальная астма в понимании пульмонолога» 3 июня 1977 года рассмотрено на заседании бюро научно-медицинского совета академии и отклонено в связи с достаточным освещением вопроса в медицинской литературе». Это значит, что моя заявка на издание книги, поддержанная самым крупным отделением академии и рекомендованная им, была отклонена научно-издательским советом.
Миллионы людей страдают от бронхиальной астмы. В то лее время ни в нашей стране, ни за рубежом нет ни одной рабо¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \| ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ты подобного направления. Как известно, монографии и статьи по бронхиальной астме освещают этот вопрос с позиций аллергии, почти не касаясь ни легких, ни бронхов, где и разыгрывается вся эта катастрофа. Нами в Институте пульмонологии впервые доказано, что пусковым механизмом приступов бронхиальной астмы является, как правило, воспалительный процесс в легких и бронхах, излечение которого может привести к полному и стойкому излечению бронхиальной астмы. И заявка на такую тему отклоняется.
Наша клиника занимается вопросами сердечной патологии больше 30 лет. Как известно, мы являемся одними из пионеров этого раздела хирургии в нашей стране. Занимаясь изучением наиболее тяжелых форм митрального порока сердца, мы имеем наибольший опыт в лечении больных IV—V стадии митрального стеноза. При этом с отдаленными результатами более 20 лет.
По решению президиума академии у нас организована академическая группа по изучению проблемы митральных пороков IV—V стадии. Группа работает уже пять лет и накопила солидный научный материал.
Мы считаем своим долгом опубликовать двадцатилетний опыт по лечению наиболее тяжелых сердечных больных и подвести итоги пятилетней работы группы ученых, специально изучавших эту проблему. Нами была подана заявка на монографию «Приобретенные пороки сердца». Мы мыслили, что эта монография явится руководством по диагностике и лечению приобретенных пороков сердца. Таких руководств, освещающих всю проблему приобретенных пороков сердца, в нашей стране нет, а монографии, освещающие вопросы хирургического лечения митрального стеноза, имеют давность 15— 20 лет. К сожалению, к нашей работе и по проблеме «заболевания сердца» в академии отнеслись не с большим вниманием. Решение вопроса не дошло до научно-издательского отдела, а мы получили письмо из отдела клинической медицины, где сказано, что они отказываются включать в план нашу книгу, так как два профессора отрицательно смотрят на издание подобной монографии.
Из этого краткого описания встреч с издательствами виД' но, что некоторым авторам очень трудно бывает пробить свою книгу. По существу, хождение по издательствам — это титанический труд, более тяжелый, чем написать книгу. И я часто думаю, что, может быть, немало хороших книг не дошло народа, так как некоторые авторы не проявили достаточной настойчивости, чтобы преодолеть упорство людей, стоящи* на пути полезных для народа книг.


И не менее удивительно другое: если так трудно выпустить книгу, получившую положительный отзыв и заведомо нужную и полезную, то почему же наш книжный рынок завален книгами, которые иногда никто не покупает, а в библиотеках никто не спрашивает?! Ведь их-то выпускают те же люди?!
Мой добрый знакомый Иван Абрамович сообщил мне такой эпизод: студенты Литературного института проверили «читаемость» книг авторов, которых широко рекламируют. В канун встреч объявления, напечатанные крупным шрифтом, красуются в библиотеках. На одной из них, а именно в библиотеке Дзержинского района г. Ленинграда, студенты проверили, как часто спрашивает читатель книги пятнадцати авторов. Оказалось, что за два года их спросили от 0 до 3 раз. В среднем каждая из книг этих авторов была спрошена один раз в год. И несмотря на это, их чуть ли не каждый год переиздают. Спрашивается: почему издательства, прежде чем переиздать книгу, не спросят библиотеку, как ее читают и кто те рецензенты, которые рекомендуют эти книги для издания?
Тот же знакомый сообщил мне, что один из литераторов сумел издать за 7—8 лет 10 книг, у которых за все это время, по данным библиотеки, было всего лишь 11 читателей! Что называется — дальше ехать некуда. Испортить горы бумаги, чтобы за 7—8 лет эти книги посмотрели 11 человек!
Меня всегда удивляли люди, которые, казалось, находили удовольствие в том, чтобы причинить неприятности, а то и горе другим. Странно бывает смотреть, как человек лжет, обманывает, идет на всякие подлости и преступления для того, чтобы незаконно взять, а иначе говоря, ограбить кого- то из людей или государство и тем нажить себе дополнительный капитал. В газетах не раз сообщалось, что те или иные мошенники наживали миллионы, и нередко очень скоро их сажали в тюрьму или они погибали под влиянием постоянных стрессов. А для чего? Ведь проходит сколько-то лет, и этих людей уже нет. Они сгорели в погоне за наживой! И сами себя сожгли в этой борьбе, и очень многим причинили горе и несчастье. Между тем истинное счастье — высшая цель жизни человека как разумного существа — заключается в том, чтобы его счастье сливалось со счастьем ближнего, со счастьем Других людей, которым он помог. Другое счастье, т. е. счастье только для себя ценой несчастья других, есть эгоизм, который, наряду с удовлетворением себялюбивых чувств, всегда несет в себе элементы внутренней неудовлетворенности страха, раскаяния. Настоящим хирургам, работающим по призванию, особенно страшно и непонятно видеть людей, которые сознательно чинят препятствия другим, часто ничего от этого
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 'Ni БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
не получая, кроме удовлетворения своих низменных, человеконенавистнических чувств — зависти, неприязни и внутренней злобы, порожденной сознанием собственной неполноценности. Нам это странно и ненавистно потому, что в жизни, в работе мы встречаем так часто трудности и препятствия, порожденные природой, болезнетворными агентами, непредвиденными обстоятельствами, несчастными случаями; так часто нам приходится преодолевать трудности, не зависящие от нас самих или даже вообще от людей, что нам кажется настоящим кощунством создавать их сознательно.
Может быть, это связано с тем, что, берясь за операции, стоящие на грани человеческих возможностей, мы особенно часто встречаемся и с непредвиденными трудностями и осложнениями.
В самом деле, как часто в своей деятельности, направленной на спасение людей или избавление от грозившей им опасности, мы сталкиваемся с осложнениями и препятствиями, которые подчас не связаны с нашими ошибками или упущениями, не зависят от самого больного. Осложнения, которые возникают совершенно самостоятельно и ставят под угрозу не только здоровье, но и жизнь больного, сводя на нет многочасовой и даже многодневный труд хирурга и целого коллектива. Это встречается столь непредвиденно и столь часто, что многие хирурги, как бы точно они ни выполняли операцию и как бы ни были уверены в исходе, всегда осторожны с прогнозом. Редкий, уж очень самоуверенный хирург скажет: «Операция сделана хорошо, все будет в порядке». Вот этого последнего ни один хирург предсказать не может, ибо здесь могут возникнуть тысячи непредвиденных обстоятельств, которые осложнят все сделанное хирургом и могут привести к отрицательным результатам. При этом есть определенная закономерность: чем сложнее операция, чем запущеннее болезнь, тем чаще и серьезнее возникают осложнения. Поэтому чем опытнее хирург, чем более крупные операции он делает, тем осторожнее он в своих предсказаниях об исходе операции, даже если она прошла совершенно гладко. Приведу пример позднего осложнения после успешно сделанной операции, когда, казалось бы, мы могли говорить о хорошем исходе всего нашего лечения.
Таня К., 12 лет, приехала к нам из Сибири. Отец ее — офицер — служил в отдаленных районах страны. Несколько раз его переводили из одного города в другой, поэтому и семья его, следуя за ним, не имела постоянного, прочного места жительства. Может быть, поэтому девочка поступила в клинику с далеко зашедшей стадией заболевания, находясь на граниДе


операбельности. Сразу же после рождения Тани врачи выслушивали у нее шум в сердце. Когда девочка немного подросла, врачи сказали родителям, что у нее врожденный порок сердца, что ее нужно обследовать и лечить в специализированном кардиологическом учреждении. Однако девочка чувствовала себя хорошо, ни на что не жаловалась, и родители, успокоенные ее самочувствием, не спешили идти к врачам.
Прошло несколько лет относительно благополучно. Девочка в своем развитии почти не отличалась от своих сверстниц. Может быть, она была немного бледна, субтильна, и у нее часто были простудные заболевания с переходом на почки. Наблюдающие ее врачи-педиатры настойчиво рекомендовали родителям положить девочку в клинику, но родители продолжали отказываться.
С десятилетнего возраста, может быть, в связи с увеличением нагрузки в школе, самочувствие девочки ухудшилось. Она стала жаловаться на усталость, слабость, на усиленное сердцебиение. Родители забеспокоились и собрались вести ребенка в больницу, но в это время отца отправили в Сибирь, где поблизости не было специалистов-кардиологов. Когда же девочке стало совсем плохо, родители написали в клинику письмо и по вызову явились 28 января 1977 года, когда девочке уже исполнилось 12 лет. При поступлении она жаловалась на быструю утомляемость, одышку, учащенное сердцебиение даже при незначительной физической нагрузке; бегать совсем не может.
При всестороннем обследовании у девочки был выявлен врожденный порок — незаращение межпредсердной перегородки с повышением давления в малом круге кровообращения. Давление в легочной артерии вместо 20—25 мм рт. ст. в норме было 50 мм рт. ст. У нее, таким образом, была вторая стадия заболевания, т. е. та стадия, где операция уже опасна, но где возможность выздоровления еще сохранена. В третьей стадии, когда давление поднимается до 75 мм, опасность очень большая и возможность выздоровления ничтожна. При четвертой стадии давление в ленточной артерии поднимается до 100 мм — операция уже не делается ввиду ее бесполезности и большой опасности.
Чтобы понять состояние девочки, надо представить себе, что из себя представляет порок.
У человека сердце разделено на 4 камеры: два предсердия и два желудочка — правые и левые. Предсердия, как и желудочки, друг с другом не соединяются и разделены межпредсердной и межжелудочковой перегородками. Давление в полостях разное. В левом предсердии 8—10 мм, в правом 2—4. В левом
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \| ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ \1 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
желудочке и в аорте — 100—120, в правом желудочке и в легочной артерии — 20—25 мм рт. ст.
Если по каким-то внутриутробным причинам в межпред- сердной перегородке образовался дефект, кровь из левого предсердия будет поступать не только в левый желудочек, как ей положено, но и в правое предсердие. В нем будет повышаться давление, а отсюда будет повышаться давление и в правом желудочке, в легочной артерии и в мелких сосудах легкого. Возникает легочная гипертензия. По мере повышения давления в правом желудочке нарастает нагрузка на сердце, усиливается одышка, учащается сердцебиение. При давлении в 50 мм наступают признаки расстройства сердечной деятельности. Когда давление поднимается до 100 мм, т. е. оно сравнивается с давлением в левом желудочке, в сосудах малого круга произойдут глубокие изменения, которые являются необратимыми, и любая операция будет уже бесполезной. Такие больные погибают в молодом возрасте от сердечной недостаточности.
Таня пришла к нам, когда давление было хотя и высоким и создавало опасность для жизни, но все же операция имела шансы на успех.
Операция была сделана в условиях искусственного кровообращения. При вскрытии правого предсердия был обнаружен дефект в 2 сантиметра в диаметре. Он был ушит двухрядным непрерывным швом. Гладкое заживление ран. Весь послеоперационный период протекал нормально.
Девочка ходила, ни на что не жаловалась.
На восемнадцатые сутки, в ночь перед выпиской, постовой сестрой отмечено резкое ухудшение состояния больной: цианоз кожных покровов, аритмичный, нитевидный пульс, нарушение ритма дыхания. Срочно вызванный дежурный врач выявил у больной острую сердечную недостаточность. На электрокардиограмме была зарегистрирована фибрилляция желудочков, что означает фактически полную остановку серД' ца, так как при фибрилляции желудочков сокращения мышц нет и выбрасывание крови в аорту отсутствует. Немедленно начат закрытый массаж сердца, дыхание рот в рот.
Дежурный хирург и дежурный реаниматолог перевели больную из палаты в перевязочную, ввели в трахею трубку и начали искусственную вентиляцию легких. Внутривенно был введен весь комплекс лекарств, направленный на восстановление сердечной деятельности. Однако сердце продолжало фибриллировать, т. е. по существу остановка сердца продолжалась. Трижды проводилась дефибрилляция сердца с помощью электрического удара, она оказалась безуспешной. ПредпрИ' нятые меры не дали восстановления сердечной деятельности-


Через 20 минут от начала проведения реанимационных мер — вскрыта грудная клетка, рассечен перикард и начат открытый массаж сердца. Внутрисердечно введены норадреналин, хлористый кальций и другие вещества, стимулирующие сердечную деятельность. Сердце по-прежнему безмолвствует.
Вновь несколько раз проведена дефибрилляция сердца с помощью электрического удара. Сердечная деятельность восстановилась на короткое время, затем снова угасла. Только после восьмой дефибрилляции, через 2 часа от начала реанимации, удалось добиться стойкого восстановления сердечной деятельности. Давление установилось на уровне 90/50 мм рт. ст., пульс — 120 ударов в минуту.
Только через шесть часов после окончания реанимационных мероприятий больная пришла в сознание. Однако нарушение ритма оставалось, и не было никаких шансов на то, что ритм восстановится самостоятельно. Между тем аритмия была настолько сраженной, что мы все время опасались, что она опять перейдет в фибрилляцию желудочков.
Чтобы установить необходимый и устойчивый ритм, решено провести через левую подключичную вену внутрисердеч- ный электрод для электрокардиостимуляции частоты сердечных сокращений. После пункции левой подключичной вены электрод был проведен в правое предсердие. Но при установке в нужное положение электрод оборвался на уровне подключичной вены.
Нормализовать ритм сердечных сокращений не удалось, хотя давление оставалось в пределах нормы. В сердце же оставался обломок электрода. Он, не выполняя функции электростимулятора, явился инородным телом в сердце со всеми вытекающими отсюда возможными последствиями.
Через 18 часов после обрыва электрода больная была взята в операционную. Под интратрахеальным наркозом продольно рассечена грудина по старому разрезу. Выявлены плотные сращения сердца с перикардом в области правого предсердия и желудочка. Осторожно, где тупо, где остро, спайки разделены. После рассечения спаек с правым предсердием в области синусового узла (место соединения нервных элементов, откуда идут стимулы работы сердца) сразу же восстановился синусовый ритм, т. е. нормальный ритм работы сердца.
Через небольшое отверстие в стенке правого предсердия удален катетер электрода. Рана предсердия ушита кисетным швом. В избежание новых спаек с перикардом на уровне венозного синуса перикард иссечен.
Рана грудной клетки ушита и зажила первичным натяжением. На 15-е сутки после повторной операции больная вы¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА \1 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
писалась из клиники в хорошем состоянии. В 1981 г., т. е. через пять лет после операции, больная принята в клинику для контрольного обследования: жалоб нет, чувствует себя хорошо, занимается легкой атлетикой. С отличием закончила десятый класс средней школы, собирается поступать в институт. При объективном исследовании: сердечные сокращения ритмичны, 72 удара в минуту. Тоны сердца ясные, шумов нет, давление 110/60 мм рт. ст. На электрокардиограмме — уменьшение нагрузки на правые отделы сердца по сравнению с дооперацион- ным, т. е. электрокардиограмма в норме. Давление в легочной артерии меньше 25 мм рт. ст.
Больная признана здоровой без всяких ограничений.
Таким образом, как сама болезнь, так и возникшее осложнение, которое катастрофой свалилось на больную, были устранены настойчивыми и умелыми действиями хирургов.
Пропусти они несколько минут, не прими они неотложных мер, и гибель ребенка была неизбежна. Она и так два часа лежала с остановившимся сердцем. Казалось, нет никаких надежд на ее оживление, но врачи продолжали упорно бороться за ее жизнь и одержали победу над смертью.
Здесь, как мы видим, на пути к выздоровлению после первой операции, когда, казалось, уже все плохое было позади, возникли совершенно неожиданные и ничем не спровоцированные препятствия, осложнения, которые привели больную к смерти и потребовали от врачей двухчасового оживления.
В нашей жизни и работе не так уж редко случаются осложнения, которые приводят человека на край гибели. У нас был случай, когда больной, также после операции на сердце, собираясь выписываться, стоял у стола, где дежурная писала ему справку. Вдруг он упал и умер. Мы оживляли его несколько часов. Он полностью поправился и уехал от нас здоровым. В том и другом случае промедление с оживлением на несколько минут стоило бы им обоим жизни. Только находчивость медперсонала и самые экстренные меры помогли справиться с неожиданно возникшими осложнениями. Вот почему я хочу повторить: хирурги так часто встречаются с непредвиденными препятствиями в своей деятельности по спасению людей, что с возмущением относятся к тем, кто сознательно создает препятствия, которые становятся на пути к здоровой и счастливой жизни человека.
В качестве примечания хочу сказать несколько слов о де- журстве хирургов и врачей вообще. Как мы видели из приведенных примеров, дежурство врача требует огромного напряжения физических и моральных сил, приводя их к пре¬


ждевременному износу. Между тем эти дежурства входят в рабочие часы хирурга и никак не учитываются как сверхурочная и ночная работа. И она или совсем не оплачивается, или оплачивается столь мизерно, что является неприкрытой эксплуатацией врачебного труда.
Меня поражает полная бездеятельность профсоюза медицинских работников.
Долго я находился под впечатлением последней встречи с Сергеем Александровичем, и мысли мои все время возвращались к нему. Я перечитал вторую книгу его романа «Какой простор». Он писал его, уже будучи не совсем здоровым. А сколько в нем жизнелюбия и жизнеутверждающей силы. С какой любовью и уважением говорит он о русских людях, о их самоотверженной работе, о их героических делах. Все это он описывает правдиво, без навязчивости. Просто, как сама жизнь. А люди получаются красивыми, как и их дела. Я люблю читать о больших и сильных людях, о тех, кто трудом своим возвеличивает Родину, делает жизнь людей легче, радостнее. Мне близки по духу авторы, в чьих произведениях заключена вера в народ, в его высокое предназначение.
Особенно я люблю Гоголя. Многие отрывки из его произведений знаю наизусть. Как хорошо понимает он русского человека. Как уважает его за сметливость, за нетребовательность, за умение делать все в любых условиях так, что «созерцатель» диву дается! Вот его чудесное творение «Тройка». Маленький отрывок из романа «Мертвые души», а какая в нем мысль, сколько сыновней любви там светится к Родине, к народу, у которого эта тройка только и могла родиться. И управляет- то ею кто! Неказистый ярославский мужик: «...борода да рукавицы, и сидит черт знает на чем; а привстал, да замахнулся, Да затянул песню — кони вихрем... только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся прохожий...
Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? И косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». И что всего больше поражает меня в Гоголе, так эта его глубокое проникновение в душу народную. Как верно и тонко понимает он талант человека из народа, его умение в любых условиях творить.
«...И сидит черт знает на чем». А в мире науки?.. Часто случается так: никаких условий нет — ни материалов, ни лабораторий. А создает он часто в одиночку то, что не под силу Целому институту.
Через три дня я отвез Борзенко в онкологический институт Александру Ивановичу Ракову.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Институт располагался недалеко от Ленинграда. Мы с женой нередко навещали своего друга. И всегда заставали его за работой. Он торопился закончить книгу, которую давно писал.
И на новом месте Сергей Александрович неизменно расспрашивал меня о делах нашего коллектива — судьба Института пульмонологии была ему особенно дорога.
8
В то время мы еще комплектовали кадры. Не хватало специалистов на ведущие должности. Не было и заместителя директора по науке. Многие претендовали на эту роль, но мало кто из желающих был достаточно для нее подготовлен. Мне самому приходилось вникать в научные планы каждого отдела, каждой лаборатории, добиваться, чтобы все звенья придерживались нужного направления. Если иметь в виду, что продолжались к тому же разные организационные хлопоты, что руководство институтом велось на общественных началах, то станет понятным объем все увеличивающихся нагрузок. Нужен был настоящий помощник, заслуживающий доверия, который по праву делил бы со мной ответственность за жизнь легочных больных.
Неизвестно, чем бы закончились наши поиски, но в один прекрасный день мне «спустили» в заместители профессора Феликса Витальевича. Характеризовали в самых лестных выражениях.
И вот он сидит в моем кабинете — молодой, вежливый, приятный. Голубые глаза смотрят кротко. Застенчиво улыбается, прикрывая рукою рот, может быть, потому, что при улыбке рот кривится и это, по-видимому, его смущает. Работал в нескольких институтах, в клинике, оперировал. Увольнялся по собственному желанию. И кажется, не жалел о том, что трудовая книжка его испещрена записями о перемещениях.
Я заметил при нашей первой встрече:
— Не задерживаетесь подолгу на одном месте...
Он ответил:
— Душа не принимает беспорядков.
— Я тоже плохо уживаюсь с беспорядками. На этот раз вы будете хозяином положения. Наводите порядок, мешать вам не стану.
Его внешность, подчеркнутая скромность, при весьма солидном запасе знаний, производили хорошее впечатление.


И действовать он начал с задором. Часто приходил в тот или иной отдел, собирал вокруг себя молодежь и, показывая какую-нибудь статью из иностранного журнала, говорил: «Вот какие чудеса творят люди! Не попробовать ли и нам?» Он был эрудирован, следил за медицинскими публикациями, умел увлекать новыми идеями. К нему тянулись.
Феликс Витальевич любил оперировать. Не боялся трудных случаев, смело приступал к делу. Это импонировало. Я тоже не отказываю тяжелым больным — наоборот, стараюсь брать их на себя, чтобы быть уверенным, что для их спасения использован пусть малейший шанс. Есть обоснованная надежда — не будешь оглядываться на «испорченную» статистику.
Однако прошло какое-то время, и у меня стала расти тревога. Смелость Феликса Витальевича, явно опережавшая его умелость, объяснялась, скорее всего, непомерным тщеславием. Он во что бы то ни стало хотел блеснуть, искал в институте тот или иной «объект» для какой-нибудь очередной уникальной операции, которой можно было бы удивить мир. Его прельщала легкая слава и не тяготили ненужные жертвы.
Невольно усомнившись в его способностях хирурга, я позвонил на кафедру, где он работал до прихода к нам в институт. На обеих кафедрах, где он работал, ему дали неблестящую характеристику. Да, он смелый хирург, но его смелость превышает умелость. Операционная смертность у него во все годы была очень высокой.
— Недавно, — сообщили с одной кафедры, — мы специально проанализировали исходы операций каждого хирурга отдельно у нас на кафедре. И оказалось, осложнений и смертельных исходов, имевших место в клинике, больше половины падают на операции, которые производил профессор Балюк.
Я вызвал Феликса Витальевича к себе в кабинет. Сказал, что на него как заместителя директора смотрят все врачи, — у него они учатся не только технике, но и тому, как ставить показания, как относиться к больному, что плохо подготовленные операции и большая смертность, во-первых, вообще непростительны и не соответствуют духу, в котором воспитан коллектив, а во-вторых, подрывают его собственный авторитет.
Феликс Витальевич по обыкновению держался очень скромно, виновато улыбался, прикрывая рукою рот, и заверил, что все осознал, что подобных ошибок конечно же не повторит. К сожалению, это было сплошное притворство. Практику он не изменил, а защищать авторитет принялся по-своему. Скоро я понял, чего именно «не принимает его душа». В первую очередь — как раз порядка.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Когда ему ни позвонишь, когда ни спросишь секретаря, Феликса Витальевича в институте нет. Как потом выяснилось, он работал по совместительству консультантом на заводах, производящих медицинскую аппаратуру. Совместительство оформил какими-то неведомыми мне путями. Научными изысканиями сотрудников — своими прямыми обязанностями — занимался спустя рукава. На дисциплину смотрел как на помеху. Зато энергично вербовал сторонников.
Беря пример с заместителя директора, некоторые заведующие отделами и лабораториями, а за ними и рядовые врачи стали опаздывать на утреннюю конференцию, рано уходить со службы, не выполнять вовремя научные планы. Однажды я сознательно пришел не к началу утренней конференции, а когда она уже заканчивалась, я, стоя в стороне, услышал, как пренебрежительно Феликс Витальевич высказывался о диагнозе, показаниях и даже о методике моих операций, давая понять, что институт погряз в консерватизме, что здесь нет свежей, здоровой мысли, игнорируют прогресс в хирургии, в частности пересадку органов, и т. д. Многие встретили его слова с сочувствием. Было ясно, что заместитель раскалывает коллектив.
Тут надо немедленно наводить порядок железной рукой. Однако этому мешали частые поездки за рубеж, в Москву или на очередную пульмонологическую конференцию в отдаленных районах страны, от которых я не мог и не имел права отказываться. В мое отсутствие Феликс Витальевич оставался полным хозяином, сметая всяческое сопротивление тех, кто с ним не соглашался.
Возвращаясь из продолжительных командировок, я находил в лабораториях и в отделах новое оборудование, удобную мебель. Оснащением у нас ведали несколько товарищей, но как-то так выходило, что докладывал о приобретениях заместитель. Феликс Витальевич подробно изображал хождения за тем или иным аппаратом, и всегда героем оказывался он сам. Ненавязчиво, исподволь подводил меня к мысли, что, не будь его в институте, мы ничего бы не добились, никто бы нам не помог. Надо признаться, в чем-то он был прав: у Феликса Витальевича были обширные связи, он действительно многое добывал через друзей. И еще в своих рассказах не забывал упомянуть меня, подчеркнув значение моего авторитета. Вот так: в глаза — одно, а за глаза — совсем другое.
Я, конечно, понимал, что это ложь, мне было и неловко за него, и обидно, что он меня так бесцеремонно дурачит, но, довольный хозяйственными успехами, я прощал заместителю неумеренную лесть, относил ее к не столь уж порочным


особенностям характера. И сильно ошибся. Страстишка эта отнюдь не невинна. Лесть — тот же обман, а обман ничего хорошего не сулит.
Главное же, что больше всего смущало, — как быстро молодые врачи усваивали небрежное отношение к больным. Чему учили их старшие коллеги, подавая пример каждодневным подвижническим трудом? Пациентов необходимо любить, как своих близких. Не важно, произведена редкая операция или ординарная, принесет она славу или никто на нее не обратит внимания, а важно, что конкретный человек встанет на ноги, вернется в семью и на работу. На худой конец, получит облегчение, что продлит ему жизнь. В этом смысл и радость нашей профессии, при этом условии только и можно испытывать глубокое удовлетворение. Под влиянием же Феликса Витальевича, казалось, охотно были преданы забвению все нравственные уроки. Разговоры пошли лишь о том, кто сколько сделал тех или иных операций, кому еще сколько нужно сделать и каких, чтобы набить руку, попробовать нечто новое. Но ведь за любым хирургическим экспериментом стоят люди, за любым осложнением, неудачей по пятам следует людская трагедия!..
Однажды мне доложили, что больного, которого по моей рекомендации поместили в институт, выписывают без операции. Я потребовал объяснений у лечащего врача, старшего научного сотрудника.
— Мы посоветовались с Феликсом Витальевичем и решили: незачем с ним возиться, если человеку семьдесят девять лет.
Откровенный цинизм, жестокость были возмутительны. Я предложил подать заявление об уходе. Видимо, на врача это подействовало отрезвляюще. Через некоторое время он извинился и попросил оставить его хотя бы ординатором. Я не возражал: специалист хороший, а гуманизму пусть поучится под руководством более опытных товарищей.
...Привезли к нам молодую женщину с неясным диагнозом. Непонятная слабость, временами отеки и упорные, изнуряющие головные боли. Со стороны сердца и легких никакой патологии. А вот в почках выявили недостаточность функций. По рентгенограммам видно было, что они уменьшены в размерах. На этом основании поставили диагноз: сморщенные почки.
Больная подлежала более тщательному и всестороннему Изучению. Предстояло провести внутривенную пиелографию и ангиографию — контрастное исследование почек, лоханок, Мочеточников и почечных сосудов; кроме того, установить Функцию почки. Тогда уже, уточнив с нефрологом бесперспективность терапевтического лечения, рассматривать вопрос
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
о возможности пересадки почки. Подготовиться к пересадке органа — значит определить биохимические показатели крови и отдельно кровяных элементов, подобрать иммунодепрессанты для подавления реакции отторжения. Только после этого искать донора, хоть в какой-то мере подходящего по биологической совместимости. Ничего из этого не было осуществлено, потому что вопрос о пересадке почки еще находился в стадии обсуждения.
В это-то время к нам доставили человека, пытавшегося покончить с собой. Его сняли с петли живого, но, судя по некоторым признакам, кора мозга уже не функционировала. Решив, что кора погибла безвозвратно и реанимационные мероприятия бессмысленны, Феликс Витальевич тут же вечером, прямо-таки с бухты-барахты, захотел произвести пересадку почки самоубийцы больной женщине. К счастью, дежурившим врачам удалось отговорить его от столь рискованного шага.
Я был взбешен таким преступно-легкомысленным отношением заместителя к чужой жизни. Между нами состоялся тяжелый разговор. К моему удивлению, Феликс Витальевич не был ни смущен, ни обескуражен. Сидел спокойно, невозмутимо, а когда я кончил, встал и резко сказал:
— В данном случае, Федор Григорьевич, вы занимаете позицию консерватора, перестраховщика. Я же, решившись на операцию, поступил как врач, борющийся за прогресс в медицине.
Бесстыдная демагогия! Куда девалось его показное смирение?.. Сдерживая себя, снова постарался доказать этому горе-профессору, что авантюрная операция никак не может свидетельствовать о прогрессе хирургии, за лихачество расплачиваются больные, а хирург оказывается в положении уголовно наказуемого.
Наверное, каждый остался при своем мнении. Я серьезно задумался о том, что Феликс Витальевич пока что пользы не принес никакой, если не считать его снабженческих талантов, а вреда успел наделать много и не заслуживал доверия. Обратился к руководству с просьбой забрать его от нас, но — как в глухую стену. Следствием, однако, было то, что Феликс Витальевич опять присмирел.
...В институте лежал довольно молодой морской офицер с раком легкого. Опухолевым процессом было поражено одно легкое, но и во втором на рентгеновских снимках просматрИ' вались тени, похожие на метастазы. Картина безнадежная, добиться излечения не удастся. Если больному и удалить все легкое с первичным ракообразованием, он умрет от метастазов.


Надо было думать, как хоть временно воспрепятствовать болезни — рентгеновскими лучами или с помощью химиотерапии, поскольку если не выздоровление, то борьба за продление жизни была возможна и необходима. Какое именно продление — сказать трудно, но любой «подаренный» срок есть благо. Спроси у человека, что ему лучше — умереть сегодня или через неделю, он ответит, что лучше через неделю.
Николай Николаевич Петров так учил нас:
— Вечной жизни мы дать больному не можем. Наша задача — ее продлить и сделать приятнее.
Вот почему первая заповедь Гиппократа, обязательная для медиков, — не вреди. Если ты не можешь помочь, то по крайней мере — не вреди.
Дело было летом. Я отдыхал на курорте. Феликс Витальевич, будучи в мое отсутствие главным хирургом и главным администратором института, вновь пошел на «смелый, новаторский» шаг.
В реанимационное отделение поступил больной с сильным ушибом мозга. Он был в бессознательном состоянии, рефлексы погашены, на электроэнцефалограмме — прямая линия. Между тем сердце работало нормально. Дыхание поддерживалось искусственно.
И вот в субботу, когда у большинства сотрудников выходной день, Феликс Витальевич пригласил операционную сестру, Двух молодых наркотизаторов и стал готовиться к пересадке легкого от больного с травмой черепа к раковому больному.
С точки зрения показаний операция не имела ни малейшего смысла.
Даже если предположить, что легкое прижилось, моряка это не избавило бы от уже распространившихся метастазов. А если бы метастазов не было, куда безопаснее удалить пораженную часть: люди нестарого возраста хорошо переносят операцию, одышки не испытывают — оставшееся легкое берет на себя целиком дыхательные функции. Напротив, в пересаженном органе очень долго, многие месяцы, резко ограничен газовый обмен, что конечно же не облегчило бы самочувствие больного, чьи дни и так были сочтены.
С научной точки зрения подобный «эксперимент» наглядно Демонстрировал грубое невежество.
Известно, что чужеродное легкое, когда не принимаются соответствующие меры, отторгается на четвертый — одиннадцатый день вследствие генетически обусловленных различий Между донором и реципиентом (тем, кому производится пересадка). После любой гомотрансплантации в крови реципиента Появляются антитела. Учитывая природу тканевой несовме¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
стимости, исследователи изыскивают способы блокировать иммунные реакции организма; без этого предпринимать такого рода операции — преступно. К тому же необходимо позаботиться о том, чтобы сохранить легкое: пока меняют «хозяина», оно находится в состоянии аноксии, то есть кислородного голодания, до двух часов и более. Здесь рекомендуется «замораживать» трансплантат охлажденным раствором глюкозы с гепарином, что предотвращает склеивание эритроцитов в капиллярах легочной ткани на несколько часов.
Ни одно из этих условий Феликс Витальевич не выполнил. Допустил он и чисто технические ошибки.
Кроме двух вен, приносящих кровь в левое предсердие из легкого, и легочной артерии, доставляющей кровь из правого желудочка в легкие, имеется еще так называемая бронхиальная артерия, одна или несколько, диаметром 2—3 миллиметра и меньше, которые идут непосредственно из аорты и питают ткань легкого и бронхов. При пересадке их тоже надо обязательно, сшить, иначе легкое может омертветь. И еще. Большое значение имеет лимфообращение, нарушение которого вызывает отек легкого. Поэтому с лимфатическими путями требуется особо бережное обращение.
И этого Феликс Витальевич не предусмотрел.
В результате к концу операции оба больных погибли, что и следовало ожидать.
Когда я вернулся из отпуска, шум, поднятый вокруг данного экстраординарного события, уже утих. Погасила «неприятный» инцидент специально приезжавшая комиссия.
Нет ничего удивительного в том, что и в этот раз Феликс Витальевич не сделал никаких выводов. К сожалению, по существующему положению я не имел права его уволить, а мои неоднократные беседы и увещевания приносили мало пользы. Он их выслушивал, соглашался, но стоило мне куда-то отлучиться, продолжал вести себя по-прежнему.
Я вызвал его и предложил ему подать заявление об уходе, т. к. работать с ним больше не хочу.
В среде культурных людей такого разговора было бы вполне достаточно, чтобы человек тут же подал заявление. Однако Феликс Витальевич был не из тех людей. Он извинился, обещал больше так не делать, а на мое предложение об уходе сказал, что он подумает. На какой-то срок он действительно присмирел и не шел на необоснованные операции, но стой ло мне уехать в заграничную командировку, как по приезде я вновь столкнулся с подобным поведением моего помощника.
Размышляя о тех днях, стоивших нам стольких волнении* хотел бы обратить внимание вот на что. Далеко не случаи


но сейчас перед каждым из нас со всей остротой поставлен вопрос об ответственности. Личной, государственной, партийной. И чем больше от тебя зависит, тем строже надо спрашивать. При этом, по моему мнению, много зла приносит укоренившаяся практика руководствоваться протекцией, использовать «кумовство».
У Феликса Витальевича оказались действительно влиятельные покровители. Прибывшая в институт комиссия заняла субъективную позицию, по существу, выгородив того, кто систематически пренебрегал высоким нравственным долгом советского врача и кого в силу этого ни по каким нормам нельзя было подпускать к больным. Беспринципность оценки происшедшего к тому же ощутимо отразилась на коллективе.
Не получив должного отпора и, вероятно, уверовав в безнаказанность, Феликс Витальевич продолжал свои выходки — и у нас, и когда перешел на другую работу.
Я был за рубежом, а он вдруг исчез из института на целый месяц, бросив его на произвол судьбы и никого не предупредив. Ни заявления, ни телефонного звонка. Дома отвечают, что его нет и не знают, где он. Чудеса какие-то!
Наконец дошли слухи, что он болен, лежит в такой-то клинике. Но почему это надо скрывать?
Снарядили делегацию — выяснить состояние, не нужно ли чем помочь. К Феликсу Витальевичу делегация пробилась с трудом и... нашла его в добром здравии. «Секрет» заключался в том, что он подрядился в помощники к крупному хирургу, который собирался произвести пересадку сердца, и дежурил в клинике, ожидая подходящего донора. На что он рассчитывал — непонятно, но такой прогул был уж слишком очевидным произволом, и Феликс Витальевич в очередной раз уволился «по собственному желанию».
Он остался на той кафедре, где «подпольно» дежурил в течение месяца. По-прежнему брал больных на операцию без серьезных оснований, да еще пытался испытывать на них новую технику, в создании которой активно участвовал, часто без Достаточной проверки. Однако не учел того немаловажного обстоятельства, что попал в другое ведомственное подчинение, где у него «оголились тылы».
Руководитель кафедры — большой и авторитетный ученый, не желая терпеть у себя недобросовестного сотрудника, настоял на том, чтобы его убрали. Был получен соответствующий приказ. Феликс Витальевич, ничего не зная об этом, спровоцировал скандал.
Он и раньше нередко позволял себе насмешки в адрес шефа. У того была привычка сидеть с закрытыми глазами, что вовсе
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
не свидетельствовало об ослаблении внимания. Однажды на совещании рентгенолог, развесив снимки, стал их интерпретировать, подробно разъясняя, почему они дают мало оснований для постановки диагноза. Шеф, один раз взглянув на рентгенограммы, закрыл глаза и молча, не прерывая, слушал врача дальше. У последнего создалось впечатление, что его слова падают в пустоту, и он уже совсем монотонно проговорил доклад. На некоторое время повисла пауза. Шеф открыл глаза и спросил:
— Вы кончили докладывать?
— Да, кончил, но мне все же не ясен диагноз.
— Не ясен, потому что вы не заметили вот этой детали. — Ученый показал на слабую тень на рентгенограмме. — А она имеет решающее значение...
И представил четкую картину болезни в соответствии с рентгеновским исследованием, после чего ни у кого не осталось сомнений в диагнозе.
Зная эту особенность своего руководителя, медики не обманывались насчет его закрытых глаз — как по пословице: «Спит, а мух видит». Тем более что он и не думал спать. А вот Феликсу Витальевичу понравилось вышучивать «сон» шефа.
В тот день на утренней конференции он делал сообщение. Шеф же, как обычно, сидел в кресле, закрыв глаза. Раздосадованный пренебрежением к своей особе, Феликс Витальевич забыл всякие правила приличия.
— Хирургия требует энергии и молодого задора, — развязно сказал он. — А если хирург настолько стар, что спит на утренней конференции, то ему пора на пенсию, чтобы не тормозить развитие науки, не мешать росту молодых...
Все присутствующие замерли от неожиданности, от стыда за недостойный поступок коллеги. Профессор спокойно посмотрел на него и произнес, не повышая голоса:
— С этого момента вы свободны, на кафедру можете не приходить. — И снова закрыл глаза.
Феликс Витальевич побежал к директору. Там ему показали приказ... Ничего не оставалось, как покинуть кафедру немедленно. Какое-то время он был безработным, но в конце концов один из бывших его друзей устроил его на место заведующего кафедрой в одном из институтов. По старой дружбе, которая велась еще с тех пор, как они работали вместе в Институте пульмонологии. Затем их пути разошлись. Балюк перешел работать на заведование кафедрой хирургии одного из мединститутов, а его друг стал администратором — куратором по хирургии.
Первое время, чувствуя, что теперь за жизнь каждого больного ему придется отвечать самому, Балюк оперировал мень¬


ше и подбирал больных для себя с большой осторожностью. Но, постепенно освоившись со своим новым положением, он встал на прежний путь тщеславия, и больные для него стали, как и прежде, материалом для каких-то новых операций, которые могли бы поразить современников. Смертность в его клинике быстро поднялась и стала предметом для разговоров на ученом совете. Директор назначил объективную комиссию из специалистов, которая и доложила о печальных результатах работы кафедры. Было решено поставить вопрос о соответствии хирурга занимаемой должности. Но в это время его друг-администратор позвонил в институт, поговорил с директором, и Балюка оставили в покое...
Прошло несколько лет. Факты «лихачества», нередко кончавшегося трагически, накапливались. И однажды, после очередного грубого нарушения врачебного долга, комиссия, приехавшая из Москвы, признала, что продолжать работу хирурга Балюк не может, и он был переведен в экспериментальную лабораторию.
На должность заместителя директора по науке Института пульмонологии утвердили моего ближайшего ученика и помощника Валерия Николаевича Зубцовского. Его путь к высокому профессорскому званию был прямой и честный.
С юных лет мечтал стать врачом, но помешала война. Едва окончив среднюю школу, он ушел на фронт и воевал до Победы.
Демобилизовавшись, не изменил своей мечте и в 1946 году поступил в 1-й Ленинградский медицинский институт. Пять лет учебы были счастливым временем. Он с жадностью воспринимал знания, в частности по хирургии, познав ее истинную цену на полях сражений.
Как отличника и фронтовика Валерия Николаевича оставили клиническим ординатором, и он целиком отдался любимому делу. Два года ординатуры, три года аспирантуры помогли ему крепко встать на ноги. С первых же дней врачебной Деятельности Зубцовский включился в разрешение проблем, которыми занималась кафедра, прежде всего — проблемы ранней диагностики рака легкого.
Я упоминал, что в числе немногих хирургов нашей страны с 1947 года разрабатывал технику резекции легкого при раке. Мы научились производить и широко применять эту °перацию. Но вскоре убедились, что дело не только в технике. Успех излечения — в своевременном распознавании болезни и в своевременном хирургическом вмешательстве. Но как узнать, что перед нами не обычная пневмония, а начальная форма рака?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 00 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ УО БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Рентгеновское просвечивание не дает точного ответа, бронхоскопия еще не была достаточно освоена, да и она проясняет вопрос лишь в том случае, если опухолевый процесс локализуется в крупных бронхах. И не все медицинские учреждения владели этим методом.
От опухоли, располагающейся даже в самых мелких бронхах, могут отделяться частицы или опухолевые клетки, а также группы клеток, которые отличаются от клеток нормальной слизистой бронха. Нельзя ли по мокроте и мазкам со слизистой бронха, имеющего какие-то изменения, определить характер легочной патологии?
Валерию Николаевичу поручили поиски нового метода диагностики. Были испытаны сотни и тысячи препаратов, десятки способов их окраски, прежде чем удалцсь установить точные правила. С помощью исследования окрашенного мазка, доступного любой больнице, теперь можно в 70—80 процентах случаев поставить безошибочный ранний диагноз.
На этом материале Зубцовский блестяще защитил кандидатскую диссертацию.
Он выполнил свою задачу не формально, не ради степени или желания прославиться. Военная юность на всю жизнь преподнесла ему урок гуманизма чистейшей пробы, а тут шла речь о борьбе с раком — беспощадным и коварным заболеванием. Это о таких, как Валерий Николаевич, в народе говорят: «Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу».
Молодой ученый стал ассистентом, но преподавание не задержало, а стимулировало его научный рост. Он продолжал идти в ногу с коллективом кафедры. Освоил почти все операции крупного масштаба — на желудке, кишечнике, желчных путях и конечно же на легких. Накопленный опыт позволил ему внести существенный вклад и в сложнейшую сердечную хирургию.
Как известно, на кафедре уделяли пристальное внимание хирургическому лечению врожденных пороков и митрального стеноза, в том числе и в наиболее тяжелых, запущенных стадиях. У себя в клинике, оперируя по закрытой методике, мы убедились, что ряд больных с митральным стенозом можно спасти, если применять аппарат искусственного кровообраШе' ния и коррекцию клапана производить, что называется, под контролем глаза. Нередко возникает необходимость и вшивания искусственного клапана.
Чтобы не вариться в собственном соку, а приобщиться к передовой медицинской мысли, нужно было кого-то из сотрудников командировать за границу. Выбор пал на доцента Валерия Николаевича Зубцовского. Шесть месяцев пробыД


он в клиниках США. Знания и навыки, приобретенные им, помогли усовершенствовать и развить дальше методику и технику проводимых нами операций. В конце 60-х годов мы были среди первых в нашей стране, кто начал пересадку клапана.
Закрытая и открытая методика операций при митральном стенозе — тема докторской диссертации Валерия Николаевича, которую единогласно утвердил ученый совет института.
Не успокаиваясь на достигнутом, Зубцовский впрямую занялся искусственными клапанами. Надо сказать, что это целая проблема, над которой трудились и трудятся по сей день сотни ученых, хирургов и инженеров. У нас особенно активно работал в данной области Валерий Николаевич. Завязав контакты с научно-техническими институтами и заводами, мы стали «конструировать» искусственный клапан на новой основе.
Хорошо зарекомендовал себя шариковый клапан, который оказался надежнее по сравнению как с биологическим клапаном, взятым от животных или от умерших людей, так и всякого рода дисковыми, полусферическими и т. д. Но и шариковый был не вполне приемлем. Он занимал много места в желудочке сердца или в аорте и мог со временем выйти из строя.
Мы пошли по линии создания трехшарикового клапана. Профессор Зубцовский вместе с доцентом П. И. Орловским экспериментально доказал, что при совокупности трех малых отверстий размеры клапана значительно меньше, а пропускная способность — больше. Это предложение получило техническую апробацию, оформлено как изобретение.
...Часто бывает, что талант не приходит один. Талантливый специалист на своем поприще обладает еще и другими яркими способностями. Так и у Валерия Николаевича. Одаренный хирург, ученый, преподаватель, он был и прекрасным художником. Его пейзажи, натюрморты, портреты нравились Ценителям живописи. Вызвала интерес общественности персональная выставка, организованная в Ленинграде Союзом художников. Изостудия Дома ученых имени А. М. Горького издала каталог его картин.
...Естественно, что назначение В. Н. Зубцовского заместителем директора по науке большинство сотрудников института встретили с искренним удовлетворением. Он отлично знал направления деятельности всех подразделений и сам подавал наглядный пример творческого подхода к делу.
В отличие от своего предшественника был скромен, добр к коллегам, заботлив к больным, доступен каждому. Заслуженно пользовался любовью и уважением.
Когда окончательно решилось, что я оставляю Институт пульмонологии и возвращаюсь к основным обязанностям —
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА чО ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
заведованию кафедрой госпитальной хирургии, Валерий Николаевич категорически заявил, что не хочет покидать своего учителя. Он ушел со мной и проработал профессором кафедры свыше десяти лет...
Что же все-таки произошло?
9
Институту выделили лимит на жилплощадь и на прописку, дали первую категорию. Появилась возможность пригласить в штат необходимых нам специалистов из других городов. В интересах дела потребовалась некоторая перестановка кадров. И хотя мы старались провести ее как можно более безболезненно, оказались ущемленные. Главным образом те, кто не отличался заметными способностями. Права свои они попытались утвердить способом, которым на их глазах не так давно широко пользовался Феликс Витальевич, — перейти от обороны к наступлению. На меня написали жалобу в несколько инстанций.
Не стану себя оправдывать и говорить, что обвинявшие меня товарищи во всем были неправы. Но путь, который они избрали, чтобы восторжествовала «справедливость»! Никто из них ни в личной беседе, ни на собраниях не высказал в мой адрес претензий, и вдруг — жалоба!
Начались разбирательства. Приходила комиссия, затем другая, третья... Деловой ритм учреждения был сломан.
— Как же так, Федор Григорьевич, получается, что на вас пишут заявления ваши же ученики? — спрашивали меня члены комиссии. — Что здесь? Неумение работать с ними или неумение подбирать учеников?
— Я сам не раз задумывался над этим. Искал причину в себе, в них, в окружающей обстановке. Думаю, что немалую роль играет снисходительное отношение к клеветникам. Они чувствуют себя героями, борцами за правду и не осознают, что совершили низкий поступок. А те, кто должен был бы пресекать подобные действия, прямо или косвенно их поощряют.
Меня волновал этот вопрос. Невольно вспомнил случаи с И. П. Павловым. Один из его учеников в свое время тоже отважился на «принципиальный» шаг — послал куда-то «сигнал»- Но тогдашнее руководство не стало поддерживать возню вокруг ученого и просто передало заявление на его усмотрение. Иван Петрович в присутствии сотрудников зачитал жалобу, назвал фамилию автора, затем, при общем молчании, посмо¬


трел на него, покачал головой, сказал: «Как же это вы, а?..» И больше к данной теме не возвращался.
Конечно, если бы кому-то вздумалось смаковать это событие, устраивать проверки, заваривать кашу — глядишь, и попортили бы нервы гению русской науки. Но самое печальное — тем подтолкнули бы других к мысли, что для самоутверждения все средства хороши.
Я далек от того, чтобы проводить тут какие-либо личные аналогии. Хочу лишь подчеркнуть, что свою судьбу, и научную в том числе, надо делать чистыми руками.
Напряженно размышляя над природой поступка жаловавшихся на меня людей, я возвращался к прожитым годам. В провинциальных больницах всего не хватало, все было не- устроено. И вот парадокс: чем больше было трудностей, тем дружнее мы жили, жадно и плодотворно работали. В осажденном Ленинграде, под бомбежками и обстрелами, обессиленные от голода, выхаживали раненых. У операционного стола приходилось стоять по десять, иногда по шестнадцать часов. В крохотную свою спаленку я брел, шатаясь от усталости. И так же трудились все без исключения врачи — мои коллеги. Ни попреков, ни обид, ни размолвок. Да и впоследствии никогда я не знал ссор в коллективе. Считал, что высокая и гуманная цель сама по себе нравственно цементирует единомышленников.
В министерстве, назначая меня директором института, говорили: «Ваше дело — выдвинуть идею изысканий, наметить стратегию научного поиска; остальное — задача ваших помощников и заместителей». При этом я оставался заведующим кафедрой в учебном институте и возглавлял клинику. Лечил больных. Как к академику ко мне прикреплена группа молодых ученых — я должен растить смену в науке. К тому же издавать (на протяжении свыше двадцати лет) журнал «Вестник хирургии».
Будь и семи пядей во лбу — не справишься со всеми нагрузками.
И все же ничто меня не пугало: ни объем работы, ни сложности научных проблем. Шел на новое место бескорыстно, с подъемом. Еще в молодости стал изучать легочные заболевания, произвел тысячи операций на легких, предложил ряд хирургических методик. И теперь радовался разворачивающимся пульмонологическим исследованиям. Выбрать верную Дорогу и направить по ней квалифицированных специалистов — вот о чем я думал, соглашаясь на совместительство.
Организационный период, однако, затянулся, потребовал «незапланированных» усилий. Я не смог сразу же опереться на
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА v£) ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ vp БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
достойных заместителей. Тянул воз сам. Подолгу отсутствовал в институте, а когда возвращался из разъездов, целиком погружался в неотложные медицинские заботы. Благие пожелания министерства о «разделении труда» не воплотились в реальность, да и что понимать под таким разделением? С одной стороны, ясно, что нельзя объять необъятное. С другой — неправомерно рассматривать развитие науки в отрыве от воспитания тех, кто ее развивает. Это-то последнее обстоятельство я поневоле упустил из виду.
Увлеченный поприщем, где мы во многом были первопроходцами, я не сомневался, что тот же энтузиазм движет всеми, только не у всех одинаково получается. Старался учить, помогать защищать диссертации. И не учел, что люди, которых, подобно их старшим коллегам, жизнь не испытывала на прочность, привыкали к иждивенчеству. Потом, что закономерно, искали себе попутчиков на обходных путях в науке.
Они взяли на вооружение принцип: в мутной воде легче карасей ловить. Выработали своеобразную тактику: если ты не отвечаешь требованиям руководителя, подними шум, выставь себя несправедливо пострадавшим, привлеки внимание общественности, потоком демагогии и ложных обвинений заставь замолчать тех, кто безусловно прав.
Мудра народная поговорка: «Дисциплина — против беспорядка плотина». Пошатнулась у нас дисциплина — стал постепенно ухудшаться моральный климат в коллективе. По своему научному потенциалу институт выходил на самый высокий уровень в мире, а в недрах его зрела склока.
В чем же меня обвиняли?
Прежде всего в нарушении принципа подбора кадров, в неумении работать с молодыми учеными, распознавать таланты, в нечуткости, предвзятости и т. д. Но ведь успехи института свидетельствовали как раз об обратном.
Авторитетные комиссии признавали: «Институт, несмотря на короткий срок своего существования и неукомплектованность установленной штатной численностью, за прошедшие годы успешно выполнял функции головного института по общесоюзной проблеме. Научные кадры института обеспечивают возложенные на них задачи, осуществляется научно-исследовательская работа на современном уровне. Определены главные научные направления».
А в то же время число комиссий множилось, горстка «обиженных» искусственно раздувала нервозность. Честные врачи не ввязывались в конфликт, но и на мою защиту никто не бросался.


Сейчас, по прошествии многих лет, когда я посмотрел по телевидению пьесу А. Софронова «Операция на сердце», меня поразило совпадение ситуаций — той, инспирированной моими недругами, и придуманной драматургом, но обобщенно-типической. Такое «узнавание» жизненных коллизий отметили и телезрители. По их настоянию Гостелерадио СССР опубликовало подборку откликов.
«...А. Софронов очень убедительно показал силу подлости человеческой, силу клеветы, опасность «операций на сердцах» людей настоящих, талантливых, большой внутренней культуры, как профессор Иванов».
«Пьеса имеет большое социальное значение, она злободневна, гражданственна. Возможно, и до негодяя-приспособленца кое-что дойдет, — пишет заслуженный врач РСФСР, кандидат медицинских наук Н. Каверин. — Я главный врач станции «Скорой медицинской помощи» Москвы. Коллектив у нас более восьми тысяч человек, служба уникальная. Работа оперативная. К сожалению, приходится сталкиваться с анонимками подлыми, грязными. Они отнимают время, действуют подавляюще морально. Откладываются срочные дела, а это-то и нужно анонимщику. Он ведь против дела, против укрепления дисциплины, против способных деловых людей».
«...“Операция на сердце” — явление реалистическое, важное, — отмечает академик А. Целиков. — Я работаю не в области медицины, а в области металлургии, но в этом телеспектакле много общего с тем, с чем мне не раз приходилось сталкиваться. Надеюсь, фильм... поможет: анонимщиков станет меньше и не будет столь многочисленных отвлекающих от дел комиссий».
Еще мнение: «...спектакль — сама жизнь. С ее неизбежными конфликтами и противоречиями... Есть одно стремление — художественно выявить и донести до нас, зрителей, главное — чуткое отношение автора к болевым точкам, его раздумья о том, как сберечь «Ивановых», ибо они опора нашей совестливости, нашей нравственности, нашей гражданственности».
«Больше делайте подобных фильмов о нравственности и оставляйте нам... возможность самим додумать...»
«...Я ожидала, что общественность клиники осудит поступок мерзавца-клеветника, погубившего замечательного человека, профессора Иванова. Но, к моему разочарованию, этого не показали...»
«Почему автор показал, что можно оклеветать, облить грязью чистого человека, а анонимщики и нечестные люди остались без наказания?!»
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 40 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Почему? Да именно потому, что А. Софронов не покривил против жизненной достоверности. Здесь не к месту схемы. Куда смотрели?.. По какому праву молчали?.. И видели все, и понимали. Но ведь требуется немалое мужество в борьбе с носителями зла, порой с риском сломать собственную карьеру, поставить под удар свой интересы. А если и не это удерживает, то — нерешительность: с той стороны — наглый натиск, обезоруживающая демагогия. Нужна такая же насту- пательность, а ее нет. Лучше не связываться. Дыма без огня не бывает...
Каждый должен сам вершить над собой суд чести, оказываясь свидетелем или участником подобной ситуации, тогда только можно преодолеть и личную, и общую душевную инертность. Получая моральную встряску, каждый обязан «додумать» свои поступки, свою позицию и — добровольно сделать окончательный выбор.
«Очень благодарны за фильм «Операция на сердце». Обещаем разыскивать клеветников и спасать честных людей. Красные следопыты». Вот так. Все четко и определенно. Да здравствует юношеский максимализм, не знающий компромиссов! В добрый час!
...В институт приезжала очередная комиссия, ничего не находила, вскоре появлялась другая. Так продолжалось долгие месяцы. Я — директор, и безотносительно к тому, виноват я или нет, чувствовал себя ответственным за создавшиеся обстоятельства, которым надо было положить конец. К тому же не в оправдание, а ради прояснения истины скажу: человек, как и машина, имеет определенный запас прочности, и рано или поздно этот запас иссякает, когда вокруг не видно поддержки. Единственный разумный выход — оставить институт.
Проявил слабость, сдался? Может быть. А скорее, подчинился инстинкту самосохранения: я хотел работать, приносить пользу, продолжать операции на легких и сердце и по возможности уберечь свое...
Ну а те, кто писал жалобы, — они добились чего-нибудь?
«Нельзя правды ни утопить, ни погасить, она, как солнце, вечная...» — утверждал еще двадцатилетний Борзенко и непоколебимо в это верил.
Со временем выяснились все аспекты конфликта, затеянного с неприглядной целью. Его инициаторы предстали в истинном свете. По большому счету им нечего было положить на алтарь науки, кроме карьеристских устремлений. Новый директор уволил их из института, одного за другим — без потери для дела и, наверное, без сожаления.


Пребывание в Институте пульмонологии в течение пяти лет, несмотря ни на что, считаю лучшим и плодотворнейшим периодом в моей жизни. Не все у нас было идеально, не всегда мы выбирали верную и кратчайшую дорогу к цели. Мы пробирались в темных лабиринтах беспощадного человеческого недуга, шли на ощупь. У нас не было компаса, но были энергия и страстное желание помочь людям. Мы не ведали усталости и шаг за шагом отвоевывали у природы рубежи знания.
Вместе с несколькими сотрудниками, ушедшими со мной на кафедру, мы «вступили во владение» зданием клиники госпитальной хирургии № 2. Отремонтировали неприспособленное помещение, обзавелись необходимым оборудованием, организовали пульмонологическое и кардиологическое отделения. Академия выделила группу преданных науке специалистов для разработки тех же проблем, которыми мы занимались свыше тридцати лет. В результате мы ни на один день не прервали и не ослабили темпы наших научных изысканий.
Я всегда старался обучить моих помощников всему тому, что умел сам, чтобы не быть монополистом сложных операций. Поэтому в клинике операциями на сердце и на легких овладели почти все опытные хирурги — мой заместитель профессор В. Н. Зубцовский, доценты В. А. Соловьев, Ф. А. Мур- салова, В. В. Гриценко, ассистенты В. П. Пуглеева, И. И. Про- ходцев и другие.
Среднего поколения хирург — Владимир Николаевич Головин, ему едва перевалило за сорок. Он делает операции широкого профиля, в том числе на органах грудной клетки, с искусственным кровообращением. Смело берется за новое, но предварительно тщательно готовится, оттачивая детали в эксперименте. Вообще его отличают скрупулезнейшая добросовестность и ответственность с самого начала самостоятельного пути.
После средней школы — техникум физической культуры, преподавание в интернате, затем учеба в 1-м Ленинградском Мединституте, трехлетняя практика в районной больнице, Двухгодичная клиническая ординатура в Институте пульмонологии. Три года Головин был младшим научным сотрудником академической группы при нашей клинике.
Выраженные хирургические способности сочетаются У Владимира Николаевича с одержимостью в работе. Большую Пасть времени он в операционной, у постели больного, в экспериментальной лаборатории, в учебной комнате, где с подобными себе энтузиастами обсуждает неясные случаи или ход Предстоящей операции.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА КО ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Ю БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Он берет тему кандидатской диссертации, в которой немало места занимает электронная микроскопия. Проводит массу опытов, просматривает сотни микропрепаратов, высчитывает элементы на огромных таблицах... И не удовлетворяется результатами. Владимир Николаевич не находит того, что искал, и после долгих колебаний — жаль затраченного труда - оставляет эту тему.
В 1977 году мы выдвинули его на должность заведующего отделением. Он закрепляет свой опыт по общей хирургии и продолжает экспериментировать в области кардиологии.
По предложению дирекции Головин назначается заместителем главного врача клиник института, однако, невзирая на возросшие административные нагрузки, хирургии не бросает. Дня теперь не хватает, и он включается в ночные дежурства по «Скорой помощи», чтобы хоть за счет сна не терять творческой формы.
Через два года Владимир Николаевич вновь возвращается в нашу клинику, уже в качестве заведующего кардиологическим отделением. Продолжает совершенствовать свою технику, много консультирует в соседних поликлиниках, выезжает в периферийные города, автономные области и республики, завязывает связь с местными органами здравоохранения, посылающими к нам пациентов. Вместе с доцентом В. В. Гриценко и другими врачами досконально осваивает методики одно- и двухклапанного протезирования.
Прооперировав больного, Владимир Николаевич сутками не отходит от него, даже если тот не в реанимации, всеми мерами помогает его выздоровлению. Когда бы ни позвонил в клинику — он там. И неизменно в окружении молодых хирургов, которые по его примеру, что называется, горят на работе. И уж, конечно, в самое неурочное время можно застать в клинике Фейрузу Александровну Мурсалову, Владимира Аркадьевича Соловьева, Владимира Викторовича Гриценко...
Мне приятно сознавать, что, несмотря на все препятствия, огорчения, которые нам пришлось пережить, энтузиазм не погас, что за нами вслед идет достойная смена.
Наглядная иллюстрация тому — операция с искусственным кровообращением, в том числе при протезировании клапанов. Учитывая, что они требуют специальных знаний и технических навыков, мы создали особую бригаду хирургов, благо даря чему стало возможно интенсивно и более безопасно дяя больных применять всякие новшества.
Радостно бывает узнавать, что у нашей клиники хорошая репутация, что внимательность и чуткость врачей
завоевали


признание. В частности, об этом мне сказала молодая женщина из Риги, Ольга Александровна. Сестра ее мужа, Наташа, оказалась у нас после долгих страданий.
10
Наталья Федоровна, или просто Наташа, была четвертым ребенком в семье слесаря Запорожского завода огнеупоров и уборщицы при заводском общежитии. Шестеро детей мал мала меньше требовали заботы матери, и она не получила никакой специальности, но тем сильнее хотела видеть всех детей самостоятельными, образованными. В доме царила атмосфера дружбы, любви, уважения к труду.
Окончив девять классов, Наташа должна была учиться в десятом, но тут, в семнадцать лет, она заметила, что на правой ключице у нее появилась небольшая опухоль. Вначале величиной с горошину, опухоль стала быстро расти. Боли не чувствовала, однако ощущала какую-то тяжесть в плече и общую разбитость.
Сперва Наташа ни к кому не обращалась, потом пошла по врачам. Они ее осматривали, качали головами, но ничего конкретного не предлагали. Между тем опухоль увеличивалась. Родители забеспокоились. Повторили визиты к медикам, настаивали на лечении. Наташу поместили в онкологический институт. Делали различные анализы, снимки, но лечение по-прежнему не проводили.
Девушка пробыла там два месяца. За это время опухоль разрослась еще больше — занимала все плечо и сильно возвышалась над ключицей. Перед выпиской врачи неуверенно предложили рентгенотерапию, но тут же предупредили, что она вряд ли поможет. Родители, естественно, отказались.
Наташа вернулась домой вся в слезах. После долгих колебаний, как ни страшно было подумать об операции, они попали на прием к самому опытному хирургу. Тот ощупывал опухоль, то поднимал, то опускал Наташину руку, заходил то спереди, то сзади...
— К сожалению, операция невозможна.
— Но почему же? — взмолилась Наташа.
— Опухоль лежит на крупных сосудах и на нервных стволах. Отойти от них, не поранив, нельзя. Ранение же сосудов и нервов — это в лучшем случае потеря руки.
— А что в худшем? — робко спросила мать.
— А в худшем можно и жизнь потерять.
Такой приговор совершенно выбил Наташу из колеи. Ей Уже казалось — стоит согласиться на операцию, преодолеть
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА VO ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ о большая книга хирурга
страх, и конец мучениям. Что же ей теперь остается? Опухоль будет расти, перейдет на шею, затем и на голову!
Несколько недель Наташа, зарывшись в подушку, плакала, не хотела есть. С трудом, с уговорами, соглашалась сесть за стол вместе со всеми. Под их крышей поселилась печаль. Не было слышно обычного смеха и песен, разговаривали тихо. Даже младшая сестренка, восьмилетняя Валя, и та ходила на цыпочках.
Миновал год. Опухоль — как три мужских кулака, которые сковывали движения плечевого сустава. Словно у человека рос горб, но как-то чудно — сбоку и кверху. Год прошел без учебы и работы. Нужна была медицинская справка, а справку не давали. И в институте ей сказали, что она проживет семь-восемь месяцев, не более.
Наташа с матерью вновь обратились к онкологам. Пусть рентгенотерапия, лишь бы хоть маленькая надежда. Врачи предприняли вторичное обследование и решительно заявили: облучения не надо, можно только навредить — появятся боли, наступит полная атрофия конечности.
— Если вы меня не можете лечить, выдайте направление в Киев или Москву, — горячо просила Наташа.
— Да поймите, это бесполезно. Нигде и никто не совершает чудес. Вам не повезло — очень нехорошее место. Крупные сосуды и нервы тесно связаны с опухолью...
Наташу охватило тупое отчаяние. Она никуда не выходила, сидела дома, даже книги не отвлекали. Постепенно, однако, молодость брала свое. Со старшей сестрой стала посещать вечеринки. Там она не танцевала, не пела, но ее красота и какая- то затаенная грусть в глазах привлекали к ней молодых людей. Она же всех чуждалась, не желая растравлять себя несбыточными мечтами о счастье. А молодые люди, раз-другой поговорив с ней, постепенно отставали. Может быть, они прознали, что она безнадежно больна... И Наташа опять оставалась наедине со своими мрачными мыслями.
Пять лет — мучительное ожидание неизвестно чего— Опухоль прекратила свой бурный рост, увеличивалась медленно и причиняла больной в основном моральные страдания. Отняв у девушки пять лет самого радостного и счастливого периода жизни, она как бы притаилась перед новым скачком.
Наташа снова просила врачей направить ее в Киев или в Москву, но ответ был тот же. Тогда она самозванно поехала в столицу, добилась консультации у известного специалиста. Он отнесся внимательно и сочувственно. Тщательно осматри вал, ощупывал опухоль, проверяя пульсацию сосудов.


— Если попробовать удалить, слишком велик риск и очень мало шансов на успех. Во всяком случае, мы за эту операцию не возьмемся. К вашему несчастью, здесь и лучевая терапия не поможет.
Увидев слезы на глазах девушки, он как можно мягче постарался ее утешить:
— Что поделаешь, медицина пока не всесильна. Есть болезни, которые сильнее нас.
— А куда еще можно поехать, кому показаться?
— Я не знаю хирурга, кто бы решился. Да и вам не советую рисковать. Такая операция больше походила бы на авантюру.
С тем Наташа вернулась в свое Запорожье. Это было в 1979 году.
Она по-прежнему не училась и не работала, жила замкнуто, одиноко, погруженная в свои невеселые думы.
Летом 1981 года Наташа зашла в очередной раз в поликлинику за справкой. Перед кабинетом врача разговорилась с какой-то женщиной. Та посоветовала написать письмо в Ленинград и дала адрес нашей клиники.
— Я там лежала. Все доктора удивительно отзывчивы. Они вам обязательно ответят.
И действительно, в конце июня мы получили письмо из Запорожья. Немедленно послали разрешение и официальный вызов.
Наташа разволновалась. По существу, за восемь мучительных лет она уже привыкла к мысли о скорой смерти, о том, что помочь ей нельзя, а операция лишь усугубит страдания. Она бросилась к врачам. Те категорически возражали. Родители сомневались, не зная, как быть. Три месяца метаний, и вот в октябре Наташа появилась на моем еженедельном консультативном приеме, куда приходят больные и без направления.
Мой учитель Николай Николаевич Петров привел однажды больного к дежурному врачу клиники и сказал, что его надо принять. «У него нет направления», — возразил врач. «Зато У него есть болезнь, которую мы можем и должны лечить». И Николай Николаевич настоял на незамедлительном стаци- онировании.
Помня завет учителя, мы стараемся поступать так же.
Наташа произвела на меня сильное впечатление. Молодая, красивая, она выглядела забитой, испуганной, несчастной, как выглядят люди с тяжелыми уродствами. Глаза потуплены. Напряженное ожидание приговора.
Вид опухоли, ее местоположение сразу же заставили подумать о сосудах, на которых она лежала. Как к ним подойти и как их обойти, не повредив?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ж ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Стало страшно, когда подумал, что мне придется делать такую операцию. А как отказать, если ей уже отказали другие и если для нее это, может быть, последняя попытка?
Позвал своих помощников — Зубцовского, Мурсалову, Головина. Они подтвердили, что хирургическое вмешательство необходимо.
— Кто из вас возьмется за операцию? — Молчат.
— Придется вам, Федор Григорьевич, а мы поможем, — сказали все трое.
Больной было разрешено лечь в клинику. Через несколько дней на одном из обходов я спросил: «Где же Наташа?» — «Она не поступила».
Девушка появилась у нас вновь только в феврале 1982 года. Оказывается, как Наташа призналась после, по выражению наших лиц, по отдельным репликам она поняла, что операция опасная. Ей сразу же вспомнились предостережения местных врачей и московского профессора. Накатил страх. Выйдя от нас, она разыскала платную поликлинику и записалась к хирургу. Женщина-профессор призвала себе в помощь областного онколога. Они оба были едины во мнении:
— Без операции вы проживете, наверное, несколько лет, а пойдете под нож — умрете сразу.
Наташа купила билет на отходящий поезд... «Пусть больная, пусть изуродованная, лишь бы жить, жить», — шептал ей внутренний голос. Но как только она отъехала от Ленинграда, в ней заговорил другой голос: «Что ты наделала? Тебе представилась возможность избавиться от своей ужасной болезни, от постоянной угрозы, что опухоль тебя задушит, и ты этой возможностью не воспользовалась! Что тебя ждет впереди, куда ты едешь?»
Так, в смятении чувств, промаялась Наташа три месяца. У кого найти опору? Родители растерялись, полные беспокойства за ее будущее. Врачи твердили свое: «Опухоль неоперабельна, а если ее расковырять — она опять начнет расти бурно». Все чаще Наташа думала о брате Саше. Он добрый, умный, он обязательно даст дельный совет. И Оля — жена Саши — ласковая, внимательная, как старшая сестра.
В один прекрасный день Наташа быстро собралась и отправилась к брату в Ригу. В его семье не колебались. Риск? Опасность? А какая операция без риска? Какая неопасна? Однако миллионы людей оперируются, и у большинства все кончается благополучно.
Про клинику в Ленинграде они тоже слышали. И зря преД' лагать операцию там не будут...


Такие разумные слова сразу же внесли успокоение в растревоженную сомнениями душу Наташи. Она согласилась ехать в Ленинград, но с условием, чтобы Оля была с ней во время и в первые дни после операции.
Как ни трудно было оставлять дома мужа и сына, Ольга Александровна взяла на службе отпуск за свой счет, и обе они явились к нам, внутренне мобилизованные. Теперь настала очередь нашим сомнениям и переживаниям. Отступать некуда, но как представишь себе эту опухоль, ее связь с сосудами, нервами, как подумаешь об осложнениях, которые подстерегают хирурга, а следовательно, и больную, то невольно защемит сердце, уже привыкшее к разным испытаниям.
Главная опасность — ранение двух крупных сосудов, лежащих под ключицей, то есть непосредственно под опухолью. Не проросла ли опухоль в стенку сосудов? Если проросла, то придется их резецировать, а место исключительно неудобное. Оба сосуда выходят из грудной клетки, и для манипуляций с ними надо ее вскрыть, оперировать и внутри и снаружи грудной полости. Может быть, на счастье, сосуды не затронуты? Тогда они разделены тонкой надкостницей, ее толщина один миллиметр: ошибись немного, и начнется кровотечение, остановить которое — целая проблема.
Все это было продумано, оговорено с помощниками и с операционной сестрой. В хирургии, напомню, есть такое выражение: «Большая подготовка — малая операция, малая подготовка — большая операция». Этот закон у нас соблюдается незыблемо.
Чтобы лучше представить себе отношение опухоли к ключице, ребрам, грудине, сделали снимки области правого плечевого пояса. По снимкам установили: опухоль костная, она исходит из ключицы и захватывает ее, не считая участка длиной два-три сантиметра около самой грудины. Крупные сосуды Целиком прикрываются опухолью. Вот и вся предварительная информация. Остальное предстояло выявить на операционном столе.
...Прежде всего мы подошли к грудинному концу ключицы, постарались его освободить от окружающих тканей, подвести проволочную пилку и перепилить. Затем отделили ключицу °т лопатки и шаг за шагом отслаивали опухоль, направив внимание на то, чтобы не ошибиться, не поранить сосуды и не- Раы. А сосуд так тесно примыкал к надкостнице ключицы, что в какой-то момент я, останавливая кровотечение, захватил иглой ткани на глубину не более одного миллиметра и попал в просвет сосуда. Быстро удалив нитку, мы долго прижимали
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ж ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ о БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
это место... Так или иначе, нам удалось благополучно иссечь всю опухоль вместе с ключицей без остатка. Сразу же, повернув больную на бок, сделали разрез на уровне десятого ребра, поднадкостнично резецировали его кусок размером около пятнадцати сантиметров, вставили взамен ключицы, пришили концы, опутали надкостницей. Со временем недостающее десятое ребро вырастет, а пересаженное будет выполнять роль ключицы. Чтобы оно не сместилось, мы наложили соответствующую гипсовую повязку.
Операция длилась три часа и прошла без осложнений.
Больная быстро очнулась от наркоза. Боли ее не беспокоили, и она проспала всю ночь.
Наутро, когда я наведался в палату, Наташа, по-видимому, уже все знала. Я спросил, как она себя чувствует. Она ответила — хорошо. И улыбнулась. Впервые за восемь лет...
Глава 3 СПРОСИ С СЕБЯ СТРОГО
1
Мы ехали в Комарово. Жена вела машину. Наш десятилетний сын Гриша, как всегда, устроился рядом с водителем. Я и Борзенко расположились на заднем сиденье.
— Вы мне сегодня не нравитесь, — заговорил я с нарочитой строгостью. — В чем дело? Анализы не так уж плохи, так нечего и хандрить.
Сергей Александрович улыбнулся — невесело, с затаенной думой.
— Это верно, чувствую себя вроде бы прилично. Спасибо вам, Федор Григорьевич, и врачам вашим — они нянчились со мной, как с родным человеком. Удивительные у вас люди! Не устаю ими восхищаться.
— Так в чем же дело? Что нос повесил, добрый молодец?-
Борзенко молчал. Я тогда спросил, как его лечил в Москве
профессор Белоусов. Все ли сделал по моей записке? (Здесь воспользуюсь правом беллетриста давать персонажам вымышленные имена.)
— Да, спасибо, он встретил меня приветливо — на своей машине возил в лабораторию. Называет себя вашим учеником. По-моему, относится к вам с уважением. — И минуту спустя: —


Хорошо, что была записка. А то он вряд ли что-нибудь предпринял бы...
Я подивился верному и точному наблюдению Сергея Александровича. Белоусов действительно никому и ничего не делает бескорыстно, или, как сам он говорит, «так, за здорово живешь». На редкость практичен и расчетлив.
Некоторое время он, еще молодой врач, был прикреплен к нашей клинике. Любил выполнять всякие хозяйственные поручения. Пошлешь его, бывало, на завод с заданием достать тот или иной прибор, аппарат — он все провернет наилучшим образом, установит тесные, почти дружеские контакты с директором, его заместителями. Впоследствии, прося за очередную больную, напомнит: «Я вам приборчик доставал, так эта больная — родственница директора завода». На это я замечу: «Не мне вы доставали приборчик, а клинике, а что больная — родственница директора, это не имеет никакого значения. Вы же знаете, что на операцию мы кладем каждого, кого можем». Белоусову не по душе подобный поворот разговора. Он взмахнет руками, скажет: «Ах, Федор Григорьевич! Вы, право, идеалист. Нельзя же быть таким! Вы живете представлениями двадцатых годов. В наш технический век и в человеческих отношениях все учитывается, взвешивается...» Обыкновенно я прерывал поток его красноречия: «Не все ныне следуют принципу: ты — мне, я — тебе... И если бы этот принцип победно проник в медицинскую среду, мы перестали бы быть врачами. Вот вы, возможно, станете профессором, а в голове у вас извините, ералаш. Чему же вы будете учить молодежь?» Он замолкал, но по насмешливому блеску его темно-серых глаз я видел, что он со мной не согласен.
Позднее Белоусов, защитив докторскую диссертацию и освоив методику хирургического лечения рака легкого, остался работать в Москве.
Однако мир тесен. Судьбе угодно было поселить Белоусова в подмосковном дачном поселке — по соседству с другом моим Петром Трофимовичем. Дружба у нас началась сразу же после войны, и с тех пор мы неизменно придерживаемся правила: твой дом — мой дом. Бывая в столице, я всегда останавливаюсь У Петра Трофимовича, а если приезжаю летом — направляюсь к нему на дачу. Когда Белоусов был еще кандидатом наук и, случалось, сопровождал меня в командировках, он тоже находил приют у Петра Трофимовича.
Помню, еще тогда, много лет назад, с восхищением оглядывая с террасы прекрасные окрестности, Белоусов вздыхал: «Эх, Петр Трофимович! Хорошо бы тут поселиться у вас!»
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА >< ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ о большая книга хирурга
Впоследствии он исполнил свое заветное желание — купил домик у отставного генерала, доброго соседа Петра Трофимовича. И так я снова стал видеться с ним: то Белоусовы зайдут к Петру Трофимовичу, то нас позовут на огонек. Дачная жизнь располагает к встречам и беседам.
В Москве немало врачей и ученых, считающих себя моими учениками. Одни защищали под моим руководством диссертации, другие работали в клинике или в Институте пульмонологии, где я был директором, третьи просто учились по моим книгам. Со всеми у меня теплые, дружеские отношения. Но профессор Белоусов чаще других звонит мне в Ленинград, иногда присылает на консультацию больных с записочкой, а нередко обращается ко мне как к редактору журнала «Вестник хирургии» с просьбой напечатать кого-либо из своих знакомых, хотя знает, что я по-прежнему держусь «представлений двадцатых годов».
— Михаил Зосимович — «оригинал», — продолжал Борзенко делиться впечатлениями о Белоусове. — Он давно прекратил операции, строит административную карьеру.
— Да, заместитель директора института. Не ахти уж какая это карьера, если учесть, что за последние десять лет он не напечатал ни одной научной статьи. Профессор есть профессор — должен исследовать, открывать, учить...
— Белоусов, как мне показалось, слишком занят собственным благополучием, его интересы далеки от подлинной науки.
Сергей Александрович помолчал.
— Чем объяснить, Федор Григорьевич, что ныне так распространился психоз накопительства и личного благоустройства?.. Я вот недавно друга потерял: был друг, и нет его. Словно в пропасть сорвался. — И, повернувшись ко мне, стал оживленно рассказывать: — Степан Фомич Почкин командиром роты был на фронте, а ныне — художник. Да я, кажется, водил вас к нему на выставку.
— Как же, как же. Батальные картины пишет. Ничего картины. Многие отмечают в них плакатность, декларативность, мол, торопится, не прописывает детали. Но мне понравились. Помню я его: лысый, подвижный...
— Вот-вот, он самый. Подвижный, веселый, общительный Степан Почкин. На месте минуты не посидит — всегда куда- нибудь бежит. Или у него в мастерской приятели, или он в гостях... Рубаха-парень, свой в доску. И представьте, Федор Григорьевич, показал себя с неожиданной стороны...
— Да что же произошло, что он вам сделал?
— Мне — ничего. В том-то и дело, что не мне, а товарищам. Вы меня уже знаете. Я не сужу строго людей по тому, как они


ко мне относятся; в конце концов, я тоже могу совершать поступки, которые не всем нравятся. Если ты стал плохо относиться ко мне — бог с тобой, это еще надо посмотреть, кто из нас виноват. Но если человек изменяет товарищам, предает их, тут уж невольно приходит мысль: он сбился с колеи, что-то с ним неладно. Почкин начал предавать товарищей — одного за другим, особенно тех, кто не именит. Таких он буквально пинал ногой. Вот что скверно, Федор Григорьевич.
Надо было помочь молодому талантливому художнику, которого всячески затирали менее талантливые, но более пробивные коллеги. К Почкину как к заместителю председателя выставочного комитета обратились с просьбой посодействовать, чтобы картины этого художника попали на выставку. Он и слушать не хочет. Я послал ему обоснованное, убедительное письмо — он даже не дочитал. Не могу, и все! Пришлось идти к председателю выставочного комитета. Тот и принял решение, потому что картины были достойны этого.
Сергей Александрович с горечью говорил, что Почкин, в прошлом скромный и непритязательный, словно вдруг заразился вирусом тщеславия и наживы — работает небрежно, а энергию тратит на то, чтобы выгоднее пристроить свои творения, организовать выставку, отклик в печати. И ради этого заводит нужные знакомства, лебезит, угодничает. И всех друзей растерял...
Мимо нас проплывали ухоженные поселки северных пригородов Ленинграда. Дорога вела в сторону Финляндии, прижималась к заливу. Сергей Александрович неспешно продолжал свой рассказ, а я, слушая его, думал о том, как много общего в природе людей, занятых в жизни только своей персоной и равнодушно относящихся к судьбе других, в том числе и к судьбе своих товарищей. Поразительно однообразны они — сребролюбцы, эгоисты! И главное в них — неустойчивость в принципах, а скорее, отсутствие всяких принципов, способность изменить, предать даже близкого человека, если волею обстоятельств человек этот оказался на пути к достижению корыстных целей.
Почкин ничего плохого не сделал своему фронтовому другу, да, впрочем, и не мог ничего ему сделать: Борзенко недосягаем, его репутация, общественный вес слишком велики, чтобы деятели, подобные Почкину, могли ему причинить зло. Но Почкин огорчил Сергея Александровича низменностью устремлений, оскорбил чувство товарищества, поступился идеалами, которым Борзенко и такие, как он, смолоду поклонялись и ради которых в годы войны стояли насмерть.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ж ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ о большая книга хирурга
А разве мало людей спокойно прошли бы мимо Почкина, не придали бы большего значения происшедшей с ним метаморфозе? Кто-то стал эгоистом, подличает, пресмыкается — ну и что? Не он первый, не он последний. Стоит ли нервы мотать?.. Так ошибочно думают обыватели, ибо их не слишком-то заботит состояние дел в обществе.
Это о них сказал Н. А. Некрасов:
Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизны своей...
Не такой Борзенко! Он близко к сердцу принимал все, что его окружало. Мучительно страдал, сталкиваясь с равнодушием или корыстью друзей и близких. Тут Сергей Александрович как бы ощущал свою вину, возмущался, долго не мог успокоиться. Может быть, оттого прежде срока и сдал, надломился его некогда могучий организм. Вспомнил, как на моем юбилее он говорил: «Дубы притягивают молнии». И сейчас я думал: «Борзенко и есть тот самый могучий дуб, который притягивает к себе молнии».
В молодости в Сибири я видел сильных и смелых людей. Они добровольно пришли в те далекие суровые места и повели борьбу со стихией. Трудности закаляли их, они умели ценить доброту, верность дружбе, честность. Наверное, от них мне передалась тяга к гордым в своей правоте индивидуальностям. По-моему, я очень быстро замечаю в человеке хорошее, «слышу» в нем благородные помыслы. И быстро к нему привязываюсь. Мне доставляет удовольствие общаться с ним, наблюдать его в жизни, в работе, а если еще и складываются дружеские отношения, я глубоко чту дружбу, стараюсь не омрачать ее повседневными мелочами.
Такие чувства я и питал к Сергею Александровичу Борзенко. И можно было понять мои душевные муки от сознания невозможности ему помочь. «Как мы еще слабы, — с грустью размышлял я, — перед лицом многих и многих болезней!..»
Мне вспомнились сцены из жизни профессора Белоусова — сцены, невольным свидетелем которых я был и которые оставили у меня такую же горечь, какую поселили в душе Борзенко последние встречи с его давним приятелем Почкиным.
Дача Белоусова стоит на возвышении у края леса. Цветные стекла второго этажа далеко отбрасывают солнечные лучи, и дача напоминает птичью клетку в густой кроне де- ревьев. От поселка ее отделяет пруд, и здесь, на ближнем берегу пруда, чуть поодаль примостился зеленый домик профессора-стоматолога Василия Ивановича Фокина. Д°"


мик, в прошлом неказистый, обшарпанный, Фокин приобрел еще в молодости.
Стоматолог был никому не ведом, он только собирал материал для своих трудов, которые вскоре принесли ему и положение в научном мире, и достаток. Белоусов, напротив, был в зените славы, статьи его об особенностях операций при раке легкого сразу создали ему репутацию среди ученых. У него на даче можно было встретить и академика, и генерала, и знаменитого артиста, и писателя. Толкался тут и Фокин. И хотя хозяева недолюбливали его и даже демонстрировали ему явное пренебрежение, Василий Иванович не замечал холодного приема, заходил все чаще, оставался обедать. Живший когда-то в бараке для сезонных рабочих, сын овдовевшей в годы войны и почти неграмотной женщины, он, помимо воли, тянулся к людям именитым, испытывал почти детскую радость, если с ним запросто, на равных беседовала какая-нибудь знаменитость. После подобных бесед Фокин шел домой окрыленный, далеко выбрасывая вперед палку, и громко разговаривал со спутником, если таковой случался с ним рядом.
Обыкновенно спутником его оказывался Виктор Курицын, столяр, живший по соседству. Курицын тоже почти ежедневно бывал у Белоусова, но, в отличие от Фокина и от самого Михаила Зосимовича, одинаково относился ко всем, невзирая на чины и звания.
Дачу Белоусова Курицын построил собственными руками, привык к ней, как к чему-то родному, а хозяина, его жену Алевтину Исидоровну и их дочь — школьницу Ирину считал чуть ли не членами своего семейства. Белоусову столяр был нужен — едва ли не каждый день прибегал к его услугам: то поправь, то почини... Так они и жили «душа в душу».
Особенно бывают рады Белоусовы визитам Николая Константиновича Елисеева — важного человека из министерства. Ростом он велик, грузен, ходит не торопясь и всегда улыбается. Загадочно этак и вроде бы осуждающе: знаю, мол, вашего брата — меня не проведете.
Для него постоянно готовы комната, постель, чистые простыни.
И угощение ему подают обильное — любит покушать! И коньячок и водочка — все отборное.
Елисеев — благодетель. Он способствовал выдвижению Белоусова, и вся семья к нему испытывает благодарность.
— Где зубодер? — по привычке спрашивает Елисеев. И смеется загадочно.
Фокина он зовет не иначе как «зубодер», без всякого почтения к профессорскому званию. Однако послушать его лишний
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ г: БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
раз не прочь. Василий Иванович мастер рассказывать. При этом как-то характерно взмахивает руками, точно припечатывает слова, забивает их, как гвозди. Жесты энергичные, ковбойские, и словечки находит смачные, емкие, рассыпает щедро меткие эпитеты. Об одном скажет: «Хищник». О другом заметит: «За рубль в церкви свистнет».
У Фокина красивая жена, и он ее, по всему видно, любит, но теща его раздражает. И чтобы быть от нее подальше, на усадьбе соорудил себе времянку — летний кабинет.
— Где зубодер? — повторяет свой вопрос Елисеев.
— Придет, — отвечает Белоусов. — Куда он денется?.. Николай Константинович отправляется в отведенную ему комнату на втором этаже. Две стены ее сплошь застеклены. Стекла разноцветные — это они радугой переливаются на солнце. Ложится на кушетку и читает книгу. Но совсем забыться ему не дают голоса, доносящиеся из сада. Там, в беседке, накрывают на стол. Алевтина Исидоровна то весело покрикивает на мужа, то просит о чем-то Курицына — он тоже тут, помогает.
У калитки громко лает пес, черной масти колли. Пришел Фокин и, судя по разговору, привел с собой Василия Галкина, застенчивого субъекта, нервно теребящего на лбу реденький клочок черных прямых волос. Галкин — медик, но звания научного не имеет, больных не лечит — будто бы окончил курс не то по санитарии, не то по разделу организации здравоохранения. Белоусов однажды в сердцах обронил: «Никакой он не врач, фельдшер. Он только выдает себя за врача!» Молчаливый, сторонящийся всех Галкин мало кого интересовал.
Иногда они вместе заходили к нам, то есть на дачу Петра Трофимовича, который в силу своей безбрежной доброжелательности каждого принимал сердечно и никогда никому из гостей не демонстрировал нерасположения.
Помню, Галкин одно время рассказывал о Дмитрии Донском, о житье-бытье князя, битве с монголо-татарскими полчищами. «Вероятно, любит историю, читает много», — думал я тогда о Галкине.
Он явно предпочитал общество Петра Трофимовича — то ли инстинктивно тянулся к литературе, то ли ему льстило общение с писателем. Даже показывал свои стихи. Мы узнали, что Галкин мечтал стать поэтом, печатался в заводской многотиражке. Несколько его остроумных эпиграмм подхватили рабочие, ему прочили литературное будущее. Но поэзия — не только эпиграммы. Тут без глубоких чувств и больших мыслей не обойтись. В общем, не вышел из него поэт, он стал администратором. Что ж, государству и администраторы нужны, хорошие, конечно.


Я потом наблюдал за ним. Личина застенчивости и неприметности продержалась недолго, а затем он ловко принял позу бойца и мог произвести впечатление сильной личности. Он даже лексикон усвоил бойцовский, будто стоял в ряду людей, бившихся неизвестно с каким противником. Даря на память фотографию, надписал: «На борьбу, на огненную жизнь!..»
В то же время и от Белоусова, и от Фокина я нередко слышал: «Галкин — делец, для него нет ничего святого; его надо непременно чем-нибудь заинтересовать лично».
Вот парадокс: с одной стороны — мелкая душонка, а с другой — высокие слова...
Удивительно, как умеют у нас некоторые манипулировать словами! В молодости я легко поддавался обаянию громких слов и лишь гораздо позже научился различать пафос подлинный и пафос мнимый. Заметил, что к красивым фразам нередко прибегают как к дымовой завесе: за ними прячут подлинные побуждения, весьма далекие от идеала. Галкин — яркий тому образец.
Елисеев над ним подтрунивает. Фокин тоже относится настороженно, однако приглашает к себе. Видимо, Галкин нужен.
Как-то я спросил Белоусова:
— Зачем вы принимаете Галкина? Ведь он вам неприятен.
— Пустой мужичонка! И заметьте: эпизоды из русской истории рассказывает. Это он Елисееву хочет доказать свою образованность. Возит с собой исторический журнал, прочтет страницу-другую, затем нам перескажет. Вы не смотрите, что он скромный, — он тщеславный и карьерист отпетый. Сейчас должность в одном институте освободилась, так он о шефе статью накропал, хвалит до неприличия, а шеф к лести неравнодушен, он уже заприметил Галкина. И вот посмотрите: выйдет ему повышение. А Фокин нос по ветру держит. Он теперь сборник статей для издания готовит. Ну а я-то ни при чем. Я никаких статей пока не пишу. Некогда мне, Федор Григорьевич!
«Странное сообщество! — думал я. — Они и здесь, на даче, не отдыхают, а продолжают делать свои дела. Разве что Елисеев приезжает сюда без определенной цели — отдохнуть, побродить по лесу. И на этот рой, вьющийся вокруг него, смотрит равнодушно — пожалуй, с некоторой дозой любопытства и некоего спортивного интереса».
Вечерами Николай Константинович иногда приходит к нам и подолгу сидит в беседке или поднимается в кабинет к Петру Трофимовичу, роется в его обширной библиотеке. В кабинете установлен проигрыватель со стереоусилителями.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 2 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ У БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Елисеев просит разрешения поставить что-нибудь из Моцарта, Вивальди или из русской классики — слушает. Порой мы сидим в кабинете с ним вместе, а то еще присоединится жена Белоусова, Алевтина Исидоровна. Любопытная деталь: и Белоусов, и Фокин, и Галкин музыкой почти не интересуются.
Однажды в разгар лета я приехал в Москву на конференцию и вечером отправился на дачу. Зашел к Белоусовым, Михаила Зосимовича застал в расстроенных чувствах. Была суббота, всюду на столах лежали кульки привезенных из города продуктов, но никто их не убирал. Хозяин и хозяйка бегали из кухни в дом, по саду, нервно, горячо что-то обсуждая.
— Что случилось?
— Ах, ничего! Пустяки, Федор Григорьевич. Это у нас свои проблемы, домашние. Да вы, пожалуйста, проходите в сад, отдыхайте. Все утрясется.
Через минуту-другую Белоусов хлопнул калиткой, исчез куда-то. Я отыскал в саду Алевтину Исидоровну. Она была откровеннее и с жаром начала изливать свои огорчения:
— Что за народ — нет у них ни стыда, ни совести! Берут вашего гостя и увозят к себе под предлогом, что у них будет удобнее, а у Белоусовых, мол, нечего больше делать. Подумайте только, Федор Григорьевич, какая наглость!
— И ладно, — пытался я успокоить хозяйку. — Вам же меньше хлопот. Стоит ли волноваться?
Добрая женщина, казалось, меня не слышала:
— Человек привык к месту, для него мы держим все необходимое. Наконец, он наш старый друг... Нет-нет, это ужасно!..
Вскоре вернулся Белоусов. Он был у Фокиных, сказал жене, что сейчас все придут к ним, и оба засуетились вокруг беседки и стоявшей в глубине сада маленькой летней кухни. Когда же все было готово к приему гостей, Михаил Зосимович, несколько успокоенный, подошел ко мне, чтобы пожаловаться на странную манеру Фокина перехватывать его друзей.
Я неохотно слушал этот обывательский разговор, огорчаясь за своего ученика: «Как ты далек от науки! Как могут глубоко засосать мелочные заботы о карьере, о престиже, об удобствах быта...»
— Фокин недавно какую штуку отмочил. — Белоусову нужно было выговориться. Он страдальчески морщил курносое лицо. Вялые складки на щеках дрожали, темно-серые глаза беспокойно блестели. — Зашел я к нему в кабинет на работе — ого нет. Ну, сел в кресло, сижу, ожидаю. Входит Фокин, взъерошенный, нервный. «Ты не обижайся, только сюда сейчас пожалует мой начальник, и я не хотел бы, чтобы он тебя увидел. Сделай


милость, уйди побыстрее». А этого начальника я как-то с трибуны научной конференции выставил отъявленным невеждой.
— И как же вы поступили?
— Ушел, конечно. Зачем мне усложнять их отношения? Поднялся и ушел.
— Ну и ну! — качал я головой, едва сдерживаясь, считая неуместным давать надлежащие характеристики им обоим в этом доме.
В праздничном наряде, торжествующие, явились Фокины, с ними — лукаво посмеивающийся Елисеев, Василий Галкин и еще кто-то незнакомый, наверное, товарищ Галкина. Независимо от них, но точно к ужину подоспел столяр Курицын. Хозяин, отчасти успокоившийся, звал всех к столу.
— Между прочим, — сказал я, — сегодня на конференции делал доклад о новой методике операций при раке легкого, разработанной в нашей клинике. Ожидал, что вы тоже придете послушать.
— Ах, Федор Григорьевич, до науки ли мне теперь! — живо возразил Белоусов. — Занят по горло. Я же заместитель директора, а директор — сами знаете: ученый. Все дела на мне. Кручусь как белка в колесе!..
Был поздний вечер. Темнело. В просвете между деревьями я видел зажигающиеся на небе звезды, и чудилось мне, что вершины елей тянутся к ним и подступающая к даче полоса леса тоже сливается с небом, завершая прекрасную картину постепенно сгущающейся ночи.
Михаил Зосимович говорил бодро, громко, заразительно смеялся. Елисеев сидел за столом, и этого было достаточно, чтобы Белоусов вновь обрел хорошее настроение.
После ужина хозяева и гости пошли гулять. Белоусов и Фокин выходили с усадьбы последними. Белоусов сердито отчитывал Фокина:
— Какого черта таскаешь сюда этого недоучку Галкина?.. Мне он противен, не желаю знать его — слышишь! Не желаю!
...Однажды я приехал в Москву в мае, было тепло и солнечно. Позвонил Белоусову на службу. Он обрадовался моему звонку, вызвался доставить меня на дачу на собственном автомобиле. Он был возбужден, взволнован происходящими у них переменами, много говорил, и больше всего о судьбе своего института — директор, престарелый академик, решил уйти на пенсию.
То и дело обращался ко мне с вопросом:
— Кого нам пришлют взамен? Там, в академических сферах, ведь все известно.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 2 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Нет, я ничего не знаю. У вас такие связи, — намекал я на Елисеева, — а спрашиваете у меня. Да вас, вероятно, и назначат. Вы же заместитель, вам и карты в руки.
— Что вы, Федор Григорьевич, — слабо протестовал Белоусов. — У меня нет «руки». Для этого «длинная рука» нужна...
Я опять хотел завести речь о Елисееве, но удержался, а сам Белоусов о нем не вспомнил. Перебирал имена возможных претендентов на пост директора, взвешивал их шансы. Я обсуждал с ним кандидатуры и умышленно не касался самого существенного, что необходимо руководителю научного учреждения — его творческого потенциала, авторитета в научном мире, а когда словно бы невзначай заговорил и об этом, Белоусов поспешно возразил:
— Ну, знаете... Сейчас этому не придают значения. Директору куда важнее иметь организаторские способности...
Михаил Зосимович, разумеется, лелеял мечту занять место директора. И многие эпизоды, свидетелем которых я был на даче у Белоусова, его ухаживания за Елисеевым, вне рамок приличия, стали мне более понятными, и я снова с горечью и с какой-то нетерпеливой досадой подумал о своем ученике. Вспомнил, как помогал ему защищать докторскую диссертацию, как затем писал характеристику, где, между прочим — я это хорошо помню, — были и такие слова: «принципиальный, честный...» Как бы я хотел взять обратно свои слова! Ведь я тоже невольно удобрил почву, на которой взошли негодные семена.
Вечером нас позвали к чаю. Я не хотел идти, но у Петра Трофимовича были какие-то дела к Белоусову, и он увлек меня к соседям.
Алевтина Исидоровна встретила, как всегда, радушно, но была заметно рассеянна и чем-то озабочена. Я подумал: ждут Елисеева. Судя по нашему разговору в машине, им теперь особенно нужен важный человек из министерства.
Белоусов суетился, кричал Алевтине Исидоровне, чтобы она освободила холодильник, и затем таскал туда бутылки с водкой, вином и минеральной водой.
— Куда ты?.. Зачем так много?.. — дивилась хозяйка.
— Он любит... Этот очень даже любит, — отвечал Белоусов так, чтобы одна только жена могла его слышать.
Да нет, ждали они не Елисеева, потому что Николай Константинович хотя и не гнушался спиртным, но пил мало; к тому же повышенная возбужденность хозяев указывала на какие-то новые, неизвестные мне обстоятельства.
Появился Курицын. Он обрадованно подошел ко мне, заговорил о каком-то больном, но Белоусов прервал его:


— Виктор, голубчик мой, нужна баня, ты бы ее растопил загодя — пусть лучше прогреется. Вот и Федор Григорьевич, и Петр Трофимович не откажутся, и еще будет один человек. Дуй, Виктор, раскочегарь. И не забудь травок — зверобою, мяты. И венички. Все чин по чину, ты знаешь, давай, милый, время дорого!
Белоусов повернул его, подтолкнул в спину.
Алевтина Исидоровна позволила мне помогать ей накрывать на стол.
— У вас торжество сегодня? Верно, будет кто-то впервые?
— Почему? Все те же. — Она смутилась, щеки ее вспыхнули румянцем. Ясно, что хозяева что-то от меня скрывают, чувствуют некоторую неловкость, но причины я не знал.
Залаял пес, толкнул мордой калитку, подбежал к нам. Вслед за ним вошли Фокин и Галкин. Оба были одеты в спортивные куртки, рубашки с отложными воротниками. Галкин усиленно теребил свой редкий чуб и почти враждебно кидал на меня короткие взгляды. Едва кивнув, тут же направился к стволу липы, от нее — к елке и все посматривал на нас с Петром Трофимовичем, словно примериваясь, как ему вести себя с нами, о чем говорить. Белоусов подскочил к Галкину и долго тряс руку, и кланялся, и спрашивал, как добрались, на чем ехали. Алевтина Исидоровна была рядом и тоже как-то неестественно улыбалась:
— Комната для вас приготовлена. Вы, если хотите, поднимайтесь, там и постель, и полотенце...
Я не верил своим ушам. Точно такими же словами они встречали Елисеева. Посмотрел на калитку: не идет ли он? Спросил наивно:
— А Николай Константинович?.. Он будет?
Все как-то смешались при этом вопросе, Галкин нахмурился. Алевтина Исидоровна сбивчиво пояснила:
— Николай Константинович редко у нас бывает. Он уже на пенсии, снял тут поблизости дачу... Больше по лесу гуляет. Да и что делать старику?
И еще сказала — может быть, не совсем кстати:
— Теперь он... — показала на Галкина. — Василий Хасанович, его в министерстве заместил. Вы разве не знаете?..
— Да! Теперь он — Хасаныч! — пробубнил в нос стоматолог Фокин. И прибавил тихо: — Шишка! На козе не объедешь.
Фокин называл Галкина «Хасаныч», впрочем, не сбавляя в тоне почтительности и даже подобострастия.
Елисеев недаром любил сочные словечки Фокина. Вот новое — «Хасаныч». Столяра Виктора Михайловича Курицына он прозвал «Махалыч», соседа Дерябина — «Дерябнул»; как-то
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 2 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
подошел к его калитке и на предупреждении «Осторожно, собака» он слово «собака» зачеркнул, а сверху написал: «Дерябнул».
Перемены с обитателями дачи Белоусовых пролились на меня холодным душем. Во-первых, жаль было важного дела, доверенного почему-то Галкину; во-вторых, тягостно на душе от того, что здесь произошло. Еще вчера хозяева питали откровенную неприязнь к Галкину. Я сам слышал, как Белоусов выговаривал Фокину за то, что тот его приводит, а сегодня... Боже мой!.. Да как он может быть таким бесцеремонным!.. Где же его достоинство, понятия о чести, его обыкновенная человеческая порядочность?.. Неужели он от природы лишен этих свойств? «Ну, предположим, — мысленно обращался я к Белоусову, — ты не стесняешься меня, своего учителя, соседа своего Петра Трофимовича, — тебе неважно, что подумает о тебе Фокин, он и сам делец и тоже лебезит перед тем, кто ему нужен. Но жена твоя Алевтина Исидоровна?.. Она подруга жизни твоей, ты будешь до конца с ней вместе, каждый день, каждый час, и неужели после всего этого тебе не стыдно смотреть ей в глаза? Ее-то, ее-то бы хоть устыдился!..»
Терзаемый этими мыслями, я сослался на плохое самочувствие и ушел гулять в лес. И долго бродил по лесным тропинкам, вдыхая аромат майской зелени, слушая многоголосый птичий гомон. На одной полянке, где поселок крайними домами глубоко вдавался в дубовую рощу, увидел на веранде одиноко сидевшего человека. Его облик показался мне знакомым; я подошел ближе и узнал Елисеева.
— A-а, Федор Григорьевич! — поднял он руку. — Проходите, пожалуйста, очень рад.
Мы поздоровались, присели к плетеному столику.
— Зашел к Белоусову, ищу вас там, а вы вот где.
Елисеев улыбнулся, понимающе кивнул головой.
— Как же так случилось, что на ваше место назначили этого... Василия Галкина? Он будто бы ничем себя не проявил, мы его не знаем...
Выражение лица Николая Константиновича красноречиво свидетельствовало о том, что он со мной согласен и что если бы он хотел обсуждать эту тему, то сказал бы многое. Однако, говорил его взгляд, я устал, мне надоели интриги.
По всему видно, судьба обошлась с ним круто, он выпал из седла неожиданно и не мог еще оправиться от удара.
Николай Константинович был мудрым собеседником, и я намеревался посидеть с ним, отдохнуть, но тут из густого орешника возник Виктор Курицын и обрадованно воскликнул:


— Вас обоих я и пошел искать. Собирайтесь, баня готова! — Он взял меня за руку: — И вы, Федор Григорьевич! Я давно хотел показать вам свою баню.
И вот мы идем по тропинке, огибающей пруд. Там, на противоположном берегу, у самой воды стоит мазанка, и над ней вьется дымок — это и есть баня Курицына. У входа нас ждет Белоусов. Он чем-то взволнован, берет Виктора за руку, отводит в сторону. Мы заходим в предбанник. В приоткрытую дверь слышно, о чем они говорят.
Курицын громко возмущается:
— А я не хочу! И не водите его ко мне. Ну сами посудите, зачем же я буду приглашать его в баню, если он мне противен?..
Белоусов, видимо, понял, что мы можем услышать их разговор, и отвел Виктора дальше — там они долго еще стояли. Получилась накладка. Михаил Зосимович просил протопить баню для своего гостя — Галкина, а бесхитростный столяр не желал кривить душой и считаться с какими бы то ни было тайными планами.
Елисеев удобно расположился на полке и шумно выражал свое хорошее расположение духа.
Вошел Курицын, хлопнул дверью.
— Вам он нужен, этот надутый пузырь, а мне-то зачем? — словно продолжал он спор с Белоусовым.
Потом вырос на пороге, театрально развел руками:
— Нет, вы только послушайте, что он говорит: «Мне тоже неприятен этот Галкин, да что поделаешь — требует служба». И на кой такая служба, если она заставляет обниматься черт- те с кем! Я бы такую службу бросил. Странные вы люди, ученые!..
Мы ничего не ответили Виктору. В неверном свете горевшей в углу свечи я не видел лица Николая Константиновича, но ясно представлял его лукавую улыбку и блеск прищуренных мудрых глаз. И очевидно, оба мы в эту минуту думали: «Вот он, столяр, простой человек, а насколько чище душой и благороднее тебя, профессор Белоусов».
На другой день утром я уезжал в Москву. Зашел к Белоусовым, поблагодарил хозяйку за хлеб-соль. Михаилу Зосимовичу сказал:
— Проводите меня, есть к вам разговор.
Мы выбрали дорогу вдоль опушки леса.
— Может быть, вы мои слова воспримете как вмешательство в вашу личную жизнь, — начал я неприятную беседу, — но я не могу оставить без внимания все то, чему был свидетелем. Вы, наверное, не забыли мудрое изречение Суворова, которое я не однажды приводил на лекциях: «Будь откровенен с дру¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 2 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
зьями, умерен в нужном и бескорыстен в поведении». Что до меня, то я в отношениях с друзьями и учениками предпочитаю предельную откровенность.
— Я тоже, Федор Григорьевич, но чем обязан...
— Вы обманули мои ожидания. Мне это горько осознавать, тем более что в операциях на легких вы достигли многого. Ну ладно, у вас могут быть свои планы и соображения. В конце концов, свою судьбу каждый определяет сам. Но вот что мне больше всего не понравилось, и я считаю долгом сказать вам об этом: вы слишком увлеклись выстраиванием карьеры и не заметили, как уронили честь и достоинство ученого. В подробности входить не стану, вы все отлично знаете.
— Да, Федор Григорьевич, знаю, — задумчиво проговорил Белоусов. — Но вы меня не поймете. Вам легче, вы уже на вершине. Попробовали бы вы побыть в нашем кругу! Продвинуться трудно. Иначе действовать нельзя, жизнь заставляет. Я бы хотел не суетиться, жить проще, чище, но я не борец и изменить сейчас уже ничего не могу.
Он остановился.
— Не думайте обо мне совсем уж плохо, не лишайте своей дружбы. Вы были мне учителем и остались им.
— Вы о чем задумались, Федор Григорьевич? — Борзенко смотрел в мою сторону.
— Да так... Вспомнил кое-что о Белоусове, последнюю встречу с ним, и как-то не по себе стало. Помогал ему, надеялся, что первоклассный специалист выйдет, а он поддался житейской суете. Влияние, связи, возможность прибрать к рукам институт — любыми путями, пусть в обход, лишь бы одолеть следующую престижную ступеньку... А наука? Нанятая служанка, послушно распахивающая двери...
Не могу примириться с девальвацией истинных ценностей в нашей сфере. Ведь от избрания руководителя того или иного научного учреждения зависит не только судьба этого учреждения, но и авторитет науки. И вовсе не случайно директорами институтов становились самые выдающиеся, самые талантливые ученые, которые нередко их и создавали, долгие годы возглавляя открытые ими направления поиска, выращивая плеяду учеников.
Творческий потенциал — вот главное, что должно приниматься в расчет, а не оборотистость и дипломатия, возведенные в абсолют.
Трудно представить, чтобы И. П. Павлов, или Н. Н. Петров, или С. С. Юдин, поднаторев в интригах, забросили исследования, эксперименты, забыли о больных и занялись карьерой,


лихорадочным укреплением связей, «выбиванием стула» из- под конкурентов. А разве это не столь уж частое явление?
— Как правило, чем выше человек пытается себя оценить, да еще с чужой помощью, тем меньше он стоит, — вставил Сергей Александрович.
— И вопреки этому, благодаря таким вот внешним подпоркам в директора подчас выдвигаются личности, которые не внесли серьезного вклада в науку. Какого же тут ждать чуда? И институт у них будет работать на том же уровне.
А дальше? Вполне заурядный профессор, ничем не прославившийся в научном мире, «выходит» в академики и тем закрепляет за собой должность. Хорошо еще, если со временем разберутся, что к чему. С директорства снимут, и останется он рядовым сотрудником, без солидных трудов и без руководящего места, но с высоким званием. И все будут удивляться: почему он академик, за какие заслуги?..
Мы воспитаны в демократических принципах и привыкли воздавать должное действительно по большому счету. Академик — научная звезда первой величины, ей не дано права сиять отраженным светом.
Для меня лично эталоном был Николай Николаевич Петров. Выдающийся ученый, автор многих работ фундаментального значения и ряда монографий, по которым учится не одно поколение молодых специалистов и студентов, смелый экспериментатор, новатор в своей области, непрерывно расширяющий горизонты знания. И на фоне этого — удивительно скромный, никогда не выпячивающий себя, не требующий никаких преимуществ или привилегий.
— Наука издревле держится на таких гигантах мысли и духа, — сказал Борзенко, — и безжалостно стряхивает прилипал, в какие пышные одежды они бы ни рядились. Жаль только, что, уходя со сцены, они успевают насадить безнравственность.
Почти все, кто писал клеветнические письма или подличал у нас в институте, с приходом нового директора были уволены с работы под тем или иным предлогом.
Логика проста: «Если они настолько подлы, что пишут клеветнические письма на своего руководителя, который их учил и много сделал для них, то что хорошего от них может ждать новый директор? Ведь тот, кто сделал подлость один раз, легко сделает ее вторично».
— Чем объяснить, Федор Григорьевич, что именно в научно-исследовательских институтах больше всего конфликтов и клеветнических заявлений? — спросил меня как-то Сергей Александрович.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 2 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ jso БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Трудно сказать, может быть, дело в том, что вопрос о подготовке и подборе научных кадров у нас не отрегулирован.
— Значит, и с подготовкой научных кадров у нас не все благополучно? А как же ординатура, аспирантура?
— В пятидесятых годах каждая кафедра могла иметь и готовить столько ординаторов и аспирантов, сколько в состоянии принять. И в то время у нас в клинике работало одновременно по 20—25 человек. Все они по окончании специализации шли в практические учреждения. Часть из них защищали диссертации и по окончании учебы становились ассистентами, шли в практическое здравоохранение хорошими специалистами, заведующими отделениями в больницах и поликлиниках. Это резко повышало уровень работы практических учреждений.
— А теперь?
— Теперь мы имеем право готовить научные кадры только для себя. Фактически на восполнение естественной убыли.
— А где же готовятся кадры специалистов для практического здравоохранения?
— Нигде. Нельзя же принимать всерьез за подготовку специалистов несколько месяцев специализации на седьмом курсе.
На Западе, чтобы стать специалистом терапевтом, хирургом, кардиологом и т. д., надо пройти при клинике трех- или пятигодичную резидентуру и сдать экзамен как специалист. Тогда ты будешь иметь право работать или терапевтом, или хирургом. У нас же практически так: занял вакантную должность терапевта, значит — ты терапевт.
— А какая возможность у них поступить в резидентуру?
— Как мне говорили американские коллеги, каждый окончивший медицинский институт имеет возможность поступить в резидентуру. У нас же я точно не могу сказать, но думаю, что в аспирантуру и ординатуру может попасть один из десяти или пятнадцати врачей.
— Но у нас же несколько институтов усовершенствования врачей!
— Разве на современном уровне трех-четырехмесячная подготовка может обеспечить специализацию? Это может быть кратковременное усовершенствование для специалистов. А их самих надо готовить не менее трех-пяти лет, только в том случае уровень практического учреждения будет приближаться к клинике, к чему мы должны были уже планомерно подходить, если бы не эти приказы с подготовкой кадров.
— А что ненормального с подбором кадров в научно-исследовательских институтах?


— Прежде всего не из кого выбирать. В смысле подготовки научных и квалифицированных кадров у нас имеют место крупные недостатки. Мы, что называется, растем вширь. По «валу» мы перевыполняем задание. Готовим врачей, может, больше, чем надо. Но о качестве мало думаем. Мы не готовим специалистов для практического здравоохранения высокой квалификации. Поэтому наша лечебная помощь в общих лечебных учреждениях не становится лучше. Растет поток жалоб и стонов со стороны больных, простых людей нашей страны. На днях при нашей клинике проходили четырехдневное усовершенствование (!) хирурги из крупных городов Северо-Запада: заведующие отделениями, главные хирурги. Все лица со стажем от шестнадцати до двадцати трех лет. Я опросил каждого. Только один из них прошел двухлетнюю клиническую ординатуру, остальные двух-трехмесячные курсы усовершенствования.
— Как и где у нас готовятся главные специалисты городов и областей, заведующие отделениями в больницах и поликлиниках, то есть те специалисты, которые определяют уровень здравоохранения в нашей стране?
— Никак и нигде. Об этом можно сказать твердо и определенно. Проверьте любого заведующего отделением или главного специалиста: где он проходил специализацию по окончании шести или семи лет студенческого обучения? Очень редко кто из них прошел двухлетнюю клиническую ординатуру. А вы сами понимаете, что два года — это слишком малый срок специализации при современном развитии науки.
— А почему такой короткий срок?
— Никому это не понятно. В пятидесятых и начале шестидесятых годов клиническая ординатура была три года. Какой- то администратор, не посоветовавшись ни с кем, установил двухгодичную клиническую ординатуру и тем самым нанес огромный ущерб делу здравоохранения.
— Но вы говорите, что и этого срока недостаточно.
— Безусловно, чтобы стать специалистом более высокого класса, у нас была введена трехлетняя клиническая аспирантура, куда, как правило, поступали наиболее способные врачи, окончившие клиническую ординатуру.
— Аспиранты же должны заниматься наукой?
— Они и занимались. Многие из них защищали кандидатские диссертации.
— И что дальше с ними было?
— Они шли в ассистенты или же в практическое здравоохранение заведующими отделениями.
— И много их было у вас?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ rd БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— В пятидесятых годах у нас одновременно занималось по двадцать пять — тридцать человек. Мы выпустили в вузы и практическое здравоохранение около ста специалистов.
— Что же, это совсем неплохо. Если каждая, предположим, кафедра выпустила бы столько специалистов, это бы подняло уровень здравоохранения в нашей стране.
— Конечно, этого недостаточно, но все же это оказало большое влияние на уровень специализации.
— А чем же вы недовольны?
— Да дело в том, что в шестидесятых годах количество мест ординаторов и аспирантов уменьшено до двух-трех человек — только для пополнения нужд самой кафедры. В практическое здравоохранение специалистов перестали готовить.
— А как же семилетний курс?
— Это и было введено вместо подготовки специалистов. И получилось, что уровень нашего практического здравоохранения соответствует семилетнему студенческому образованию. Ни в одной стране этого нет.
— А практический опыт?
— Практика без теории, без научного обоснования очень часто ведет к фельдшеризму. А врач, окончивший институт, ввиду низкой зарплаты вынужден, как правило, совмещать еще на полставки. Где ему читать, где ему готовиться к операции?! Когда он будет совершенствоваться? У нас врач, то есть человек, проучившийся семнадцать лет, получает зарплату девяносто рублей, то есть почти вдвое ниже средней заработной платы в нашей стране. Заведующий отделением получает сто десять — сто двадцать. Это человек, который повседневно решает судьбу десятков и сотен людей. От него зависит, будет ли человек здоров или погибнет, нередко в расцвете сил. От врача зависит, насколько быстро и полно он будет излечивать больных, возвращать людей к труду. Он же, занятый на совместительстве, вынужденный думать о том, чтобы как-то обеспечить семью, не имея свободных средств, чтобы приобрести необходимые книги, не имея хорошей квартиры, где бы мог разместить библиотеку; разве может он приносить пользу настолько, насколько позволяют ему его знания и способности?! Ну о каком повышении квалификации врача, о какой требовательности к нему может идти речь, если он не обеспечен у нас минимально необходимым. Если мы говорим о заботе о человеке, то врач, которому доверяется жизнь и здоровье людей, должен быть обеспечен наравне с учителями лучше всех других специалистов. Я считаю, что нет заботы о человеке, если нет заботы о его здоровье, ибо без здоровья нет счастья на земле. И среди вопросов заботы о человеке стоит


вопрос о повышении квалификации врача, который у нас по неизвестным причинам почти полностью снят с повестки дня.
Сергей Александрович слушал меня очень внимательно, и видно было, что этот вопрос его очень волнует.
— А как же эта проблема увязывается с тем вопросом, что мы обсуждали: с работниками в научно-исследовательских институтах?
— Если не готовятся квалифицированные специалисты, возникает острая проблема с кадрами научных работников: их никто не готовит, а из подготовленных хорошего никто не отпустит. Если он нигде не работает, значит, его никто не хочет принять. Он имеет какой-то крупный дефект. А в институтах так: есть свободная ставка — ее надо немедленно занять. Если ее за определенное время не заняли, ставка снимается. Чтобы этого не было, берут кого попало. А среди наспех принятых научных работников часто оказываются люди низкой квалификации и соответствующих моральных качеств. Вот источник для недовольства и писания всякого рода заявлений. И те из администраторов, которые заинтересованы в сведении личных счетов с учеными или, того хуже, заинтересованы в развале работы того или иного учреждения, используют этих людей для писем. А там начинает действовать отработанный механизм: комиссии, разборы, раздувание ничтожных фактов. И вот вам готов материал. Директор, выбирай: или сам уходи подобру-поздорову, или тебя снимут. А если снять все же нет оснований — мелкими придирками доведут до инфаркта.
Расскажу о двух наших директорах.
2
В Институт пульмонологии нередко попадали больные не нашего профиля. Такое случается в каждой клинике. И всюду по-разному с ними поступают. Часто — выписывают, порекомендовав, к кому следует обратиться. Но по-моему, больной есть больной; он не знает, к какому профилю относится, ему важно поправить здоровье, а кто и как это сделает — вопрос второй. Врачи обязаны и установить диагноз, и организовать лечение. Мы в подобных ситуациях советовались с соответствующим консультантом и вместе с ним решали, оставить ли больного в институте — приглашая при этом специалистов со стороны, — или перевести, с нашей помощью, в другое лечебное учреждение.
Такой «непрофильной» была шестилетняя Катя Смирнова, которую доставили к нам в детское отделение с подозрением
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ У БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
на гриппозную пневмонию. Мать девочки, Мария Ивановна, работница одного из ленинградских заводов, умоляла принять Катю, хотя на рентгеновском обследовании и при выслушивании признаков пневмонии не обнаружилось. Родители готовы были взять отпуск и неотлучно дежурить у постели горячо любимой дочери.
У супругов Смирновых ребенок родился поздно. Оба они воевали. Вместе прошли тысячи фронтовых верст. И только один раз разлучились на несколько дней, когда жена решила, что пока не имеет права рожать. Но вот отгремела война. Позади трудный период восстановления, и Смирновы год от году стали жить лучше: хороший заработок, приличная квартира. Но чем уютнее становилось в их доме, тем больше им хотелось ребенка. А врачи говорили: аборт при первой беременности опасен, ибо влечет за собой бесплодие. Вот вам и последствия.
Мария Ивановна обратилась в Институт акушерства и гинекологии к академику Михаилу Андреевичу Петрову-Масла- кову. Тот ее принял, пожурил, что она не пришла к ним раньше, и положил в стационар.
Мария Ивановна оказалась под наблюдением старшего научного сотрудника Лидии Николаевны Старцевой, прекрасного доктора и чудесной души человека.
Старцева много лет изучала причины бездетности и осложнений при беременности. Последние годы работала над проблемой сохранения плода. Для этого Лидия Николаевна стала применять физиологические методы, доступные любому лечебному учреждению, даже районной больнице. Проверила свою систему на сотнях беременных женщин. Предложенное ею несложное лечение уменьшает вероятность гибели плода в последние дни беременности и первые дни после родов в полтора-два раза. Между тем это самый ответственный период в жизни ребенка.
Научные сообщения Старцевой неизменно встречали одобрение. Лидия Николаевна обобщила материал в небольшой монографии «Подготовка беременных к родам», но издать ее при жизни, к сожалению, не успела.
Проведенные под руководством Старцевой уколы, различные манипуляции, физиотерапевтические процедуры сделали свое дело. Пролежав более двух месяцев в институте, Мария Ивановна с надеждой вернулась домой.
С замиранием сердца прислушивалась она к себе, и радости ее не было границ, когда она однажды почувствовала, что носит под сердцем дорогое существо. В течение шести лет не могла надышаться на свою Катю, тщательно оберегая ее от простуды и инфекций. Но не уберегла. Явилась к ним как-то


знакомая и начала жаловаться на сильные головные боли. «Как бы, — говорит, — гриппом не заболеть». А сама проходит в комнату Кати, берет за руку, гладит по головке.
Мария Ивановна умирала от страха, так она боялась, что девочка заразится, но остановить подругу, не подпустить ее к ребенку постеснялась.
На следующий же день у девочки поднялась температура до 40° и почти не опускалась больше недели. Предполагая, что здесь центральная пневмония, хотя хрипов и не было слышно, врачи назначали антибиотики, банки, горчичники. Ничего не помогало. Ребенок буквально горел и слабел день ото дня. В таком состоянии родители доставили Катю в наш институт.
Приглашенный инфекционист-педиатр сказал, что у нее тяжелая токсическая форма гриппа, при которой обычное лечение малоэффективно. Нужны особые меры. Тогда я связался с директором Института гриппа — академиком Сморо- динцевым и просил взять девочку. Он согласился.
Родители боялись что-либо предпринимать. Катя настолько ослабела, что, как им казалось, не перенесет и простого укола. Однако я настойчиво рекомендовал довериться Анатолию Александровичу, которого знаю уже много лет и за удивительными трудами которого внимательно слежу.
Анатолий Александрович Смородинцев из тех больших ученых, кто не нуждается в рекламе, ибо они-то и есть самые настоящие подвижники науки. В лабораторной тиши он всю жизнь борется с бактериями и вирусами, спасая от гибели или тяжелой инвалидности сотни тысяч и миллионы людей.
Трудолюбие и бескорыстие Смородинцев унаследовал от отца — земского врача. Именно земские врачи (порой выходцы из зажиточных семей) были очень близки и верно служили народу. Любовь к народу и к своей профессии отец внушил детям. Их пятеро. И все пошли по его стопам.
Прочитав мою книгу «Сердце хирурга», Анатолий Александрович заметил:
— Наши судьбы очень схожи. Я тоже учился в трудное время. В 1918-м поступил, а в 1924 году окончил Томский медицинский институт. Но уже студентом вынужден был работать. Со второго курса вечера проводил в бактериологической лаборатории. Ведь инфекционные болезни были тогда бичом страны.
После учебы Смородинцев в качестве войскового врача два года с половиной провел на Туркменском фронте, участвовал в боях с басмачами.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ й БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В Ленинграде несколько лет заведовал бактериологическим отделением в Институте акушерства и гинекологии. В 1933 году был приглашен в Москву, в Институт микробиологии и эпидемиологии, где организовал первую отечественную вирусологическую лабораторию. Здесь в 1936 году впервые ему удалось выделить вирусы гриппа и начать мероприятия по его профилактике. Тогда же ученый создает знаменитую противогриппозную вакцину. Кстати, наши исследователи были пионерами и в наиболее прогрессивном способе изготовления вакцин. Смородинцев предпочитает живую вакцину, в то время как американцы, например, — убитую, да и подключились они к делу много позднее.
— Чем же отличаются эти вакцины и у какой больше преимуществ? — спросил я Анатолия Александровича.
— Наша, несомненно, эффективнее, что признается всеми. А кроме того, она в шестьдесят раз экономичнее, что также имеет немаловажное значение.
В 1935 году Смородинцеву была присвоена степень доктора медицинских наук без защиты диссертации; в 1938-м его утвердили в звании профессора.
Молодой ученый продолжал напряженно трудиться. В некоторых районах нашей страны в лесах встречается клещ — переносчик вирусного энцефалита. Вирусы, размножаясь, проникают с кровью в различные органы, в том числе и в мозг, вызывая у больных тяжкие параличи, а то и смерть.
Страшная болезнь! Нужны были срочные меры. И Анатолий Александрович приготавливает вакцину против этого заболевания, за что в 1941 году ему присуждают Государственную премию СССР.
Работы Смородинцева привлекли внимание медицинском общественности. Вирусологическая лаборатория преобразовывается сначала в отдел, затем, в 1944 году, — в самостоятельный Институт вирусологии. На посту его директора Смородинцев пробыл пять лет.
Вернувшись в Ленинград, он сформировал аналогичный отдел при Институте экспериментальной медицины и отдал ему почти двадцать лет. Здесь он совершенствовал средства и методы борьбы с гриппом и «попутно» создал вакцину «Ленинград-16», нацеленную против кори, которая снизила заболеваемость корью в двенадцать раз. Вакцина обладает, кроме того, чудодейственным свойством: она порождает такой прочный иммунитет, что не требует дополнительных прививок. Если бы Анатолий Александрович не сделал ничего другого, а только «изобрел» вакцину против кори, то и в этом случае он заслужил бы горячую признательность. Ведь корь, будучИ


сама по себе изнурительной, часто осложняется пневмонией, а коревую пневмонию дети переносят с трудом, особенно в раннем возрасте.
Вакцина нашла широкое распространение во многих странах. В 50-х годах нас настигла огромная опасность — вспыхнула эпидемия полиомиелита, которая бродила по всему миру. Болезнь для многих оказалась смертельной, а оставшихся в живых парализовала или покалечила. И по сей день есть учреждения, где лечатся жертвы этого злого в прошлом недуга.
В конце 50-х годов А. А. Смородинцев в Ленинграде и М. П. Чумаков в Москве развернули активную работу по профилактике полиомиелита. Только за 1960 и 1961 годы их вакцину получили 77 миллионов детей. И эта массированная атака сразу же приостановила распространение эпидемии.
Болезнь отступила, о ней начинают забывать. А ведь было время — и не столь давнее, — когда полиомиелит зловещим призраком маячил перед всеми людьми на земле.
Победа над полиомиелитом — далеко не последнее научное достижение Анатолия Александровича. Помимо перечисленных, ему принадлежит вакцина против эпидемического паротита — заболевания околоушной железы, или «свинки», часто сопровождающейся осложнениями. Стремясь облегчить участь детей, Смородинцев предложил прививку одновременно и против кори, и против «свинки».
И все-таки главным объектом его интересов все эти годы оставалась профилактика гриппа. Появилась знаменитая «сыворотка Смородинцева». Будучи применена правильно и вовремя, она в значительной степени предупреждает или облегчает течение болезни.
Руководя отделом вирусологии Института экспериментальной медицины, Анатолий Александрович превратил свое подразделение в крупный научный центр, и вполне закономерно встал вопрос о том, чтобы организовать на его основе Институт гриппа. Смородинцев возглавил это новое учреждение, где с большим размахом развернулись исследования. Результаты не замедлили сказаться. Вскоре врачи получили в свое распоряжение более эффективные препараты для профилактики гриппа; усовершенствовались методы их применения. Американцы, скажем, вводят вакцину с помощью уколов, наши же ученые превратили ее в специальный порошок, и каждый может просто вдыхать его через нос. Академик Смородинцев создал к тому же иммунную сыворотку от донора — человека, перенесшего данную форму гриппа.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ У БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Почему Катя Смирнова была в таком критическом состоянии и могла погибнуть? Потому что гриппозный вирус выделяет сильный яд — токсин. У резко ослабленных детей, заболевших тяжелой формой гриппа, недостает сил для борьбы с токсинами.
В новом препарате Смородинцева содержатся активные антитоксины. Как только девочка поступила в институт к Анатолию Александровичу, ей немедленно была введена сыворотка от донора. Через короткий срок Катю выписали домой здоровой.
Родители не помнили себя от счастья. Ведь они почти потеряли надежду на спасение ребенка...
Несколько лет Институт пульмонологии поддерживал тесную научную связь с Институтом гриппа. Мы совместно изучали последствия эпидемий, в частности на легких. Оказалось, что четырнадцать процентов переболевших гриппозной пневмонией до конца не излечиваются; болезнь становится хронической.
Институт гриппа под руководством А. А. Смородинцева приобрел мировую славу и непререкаемый авторитет в стране. Институт был на подъеме, наращивал темпы и обещал в ближайшие годы обогатить науку новыми открытиями.
Казалось бы, ведомство и местные организации должны были бросить максимум средств и создать ученым наиболее благоприятные условия для их научных исследований.
К сожалению, этого не случилось. Как только закончился пусковой период и институт крепко стал на ноги, пошли неизвестно кем инспирированные письма на научного руководителя и директора института Анатолия Александровича Смородинцева. А тут еще произошел несчастный случай: в институте в качестве научных сотрудников работали два азербайджанца. После защиты диссертации одним из них был устроен банкет на квартире диссертанта. На банкете они сильно напились и поссорились, в результате чего один зарезал другого. Случай, конечно, более чем трагический. Случай кошмарный. Тут кого угодно можно обвинить. И профсоюзную, и партийную организацию — за плохую воспитательную работу. Но почему- то постарались всю вину за этот случай взвалить на ученого, как будто он должен был ходить по домам и проверять, как его сотрудники ведут себя в быту. Клеветники воспользовались этим фактом и развили злобную кампанию против директора- Назначались бесконечные проверочные комиссии. Создалась нездоровая обстановка. Анатолию Александровичу ничего не


оставалось, как уйти с должности директора. И ему в этом не препятствовали.
Когда мы узнали, что академик А. А. Смородинцев освобожден от должности директора Института гриппа, были поражены.
Мы отлично понимали, что убрать с должности директора института А. А. Смородинцева, непревзойденный авторитет в вопросах гриппозной инфекции, работами которого восхищается весь мир, значит разрушить Институт гриппа.
Поражало и другое. Освободив академика от должности директора, его не оставили научным руководителем института, не назначили его заместителем директора по науке, а перевели на скромную должность заведующего отделом. И вот картина: на глазах у всех просвещенных людей крупнейший вирусолог мира, создатель всего учения о вирусах в нашей стране, создатель целого ряда вакцин и сывороток против вирусных заболеваний, организатор первого в мире Института гриппа, получивший уже всеобщее признание, назначается на должность заведующего отделом того института, в котором все создано и работало под его руководством.
Но Анатолий Александрович Смородинцев, как истинно русский ученый, ни на йоту не уронил своего человеческого достоинства. Он, спокойно заняв должность заведующего отделом, продолжал трудиться с прежним энтузиазмом. Понимал, что его труд нужен больным людям, нужен человечеству, поэтому он не встал в позу обиженного, ибо не считал себя таковым. Наоборот, освободившись от административной работы, он еще с большей энергией принялся за научную разработку проблемы. И в то время, как остальные отделы института зачахли, его отдел работал фактически за весь институт. И научная продукция отдела шла полным ходом.
И вдруг начальник ведомства вызвал к себе Анатолия Александровича и спросил: «Может быть, вы хотите уйти работать опять в Институт экспериментальной медицины? Мы не будем возражать».
Что оставалось делать академику? Он ушел в институт, откуда его несколько лет назад взяли для организации Института гриппа. Он его организовал, потратив на это много сил и здоровья. Теперь «не возражают», если он уйдет на старое место, а руководство им организованным институтом поручат Другому. Он опять вернулся на старое место. И, скромно заведуя отделом, продолжает создавать научные труды, которые развивают и закрепляют то новое, что им создано в борьбе с ужасным бичом человечества — вирусным заболеванием.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ {Jj БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Совсем недавно, в конце 1975 года, он выпускает монографию «Основы противовирусного иммунитета». Это его двадцать восьмая монография, не считая более пятисот научных статей...
Анатолий Александрович — это ученый, которому страна и мировая наука обязаны созданием препаратов почти против всех вирусных болезней, который свыше пятидесяти лет работает на самом ответственном и опасном участке борьбы за здоровье человека.
В то же время почему-то 75-летний юбилей этого ученого остался неотмеченным...
Когда я рассказал об этом своим знакомым артистам, они все были страшно поражены и сказали, что для них это непонятно, тем более что примерно в это же время, в день шестидесятилетия, Игорю Моисееву было присвоено звание Героя Социалистического Труда, а уж труд А. А. Смородинцева, по их мнению, является куда более героическим, чем труд Игоря Моисеева.
Недоумение выражают и ученые-медики, которые знают, что ряду «ученых», не внесших ничего нового, прогрессивного в науку, не имеющих даже серьезных трудов по своей специальности, присвоено это высокое звание.
На место выдающегося ученого директором института был назначен профессор, труды которого были малозначительны в научных кругах даже среди специалистов.
...При наших неоднократных беседах с Анатолием Александровичем он с неизменной теплотой говорил о своем коллеге — Михаиле Петровиче Чумакове как о ярком, талантливом ученом, одержимом осуществлением поставленной перед собой цели; высоко оценивал его труды, считая, что его изыскания, статьи и монографии войдут в золотой фонд русской и мировой науки.
Мне тоже давно был симпатичен Чумаков, нравились его смелые, принципиальные выступления на сессиях академии, в которых был виден не только незаурядный ум, но и государ- ственный подход к решению научных проблем. Когда же я узнал, что он, изучая клещевой энцефалит, заразился и чуть не умер, потерял руку и слух на одно ухо, что он, поправившись, не бросил эту опасную стезю, а продолжал борьбу с грозными вирусными заболеваниями, я проникся к нему громадным уважением.
При первой же возможности решил навестить Михаила Петровича, познакомиться с ним поближе. Приехав в Москву, я как-то позвонил Чумакову, и он пригласил к себе.


Михаил Петрович встретил меня в довольно просторной (у него большая семья), но скромно обставленной квартире, провел в кабинет, где кроме письменного стоял внушительных размеров круглый стол, — очевидно, комната служила и гостиной. У дверей, наблюдая за нами, сидел крупный дог бело-черной масти. Михаил Петрович взглянул на него, и тот, поняв мирный характер встречи, удалился.
Быстро завязался дружеский разговор. Хозяин рассказывал. Отца потерял еще в ранней юности. В 1931 году окончил медицинский факультет, остался аспирантом у профессора Ивана Михайловича Великанова (в то время профессор успешно занимался раневой, в частности газовой, инфекцией). В 1935 году защитил докторскую диссертацию на тему: «Иммунология анаэробной инфекции». В 1936 году был утвержден старшим научным сотрудником — вирусологом в Институте микробиологии.
В возрасте 28 лет Чумаков в составе экспедиции по изучению клещевого энцефалита выехал в Хабаровский край. Здесь в августе 1937 года, вскрывая трупы умерших, он заразился и тяжело заболел. Последствия — полный паралич правой руки, ограниченные движения левой, потеря слуха с одной стороны и атрофия плечевого пояса. Казалось бы, удар, нанесенный болезнью, совсем выведет из строя ученого, оставит его пассивным инвалидом. Однако не такой это человек. Михаил Петрович вновь принимается за дело.
В 1938 году он попадает к Смородинцеву в отдел вирусологии. Оба наделены недюжинным дарованием, настойчивостью, энтузиазмом. Прекрасный творческий союз! В 1941 году за работу по клещевому энцефалиту Чумакову тоже присуждена Государственная премия СССР.
Вскоре он становится заведующим лабораторией. Его знания и опыт нужны фронту. На ленинградском и волховском направлениях в войсках вспыхивает эпидемия энцефалита. Чумакову с группой ученых удается предупредить ее распространение.
В 1950 году Михаила Петровича назначают директором Института полиомиелита. В мире одна за другой возникают новые вспышки заболевания, унося множество жизней, превращая миллионы людей в инвалидов. М. П. Чумаков выпускает монографию о полиомиелите. В книге много ценных сведений, изложены методы профилактики и лечения, но проблема еще далека от разрешения. В 1955 году на земном шаре опять обнаруживаются очаги инфекции. Институт по изучению полиомиелита преобразовывают в Институт полиомиелита и вирусного энцефалита.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА W ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ (Jj БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В то же время, как известно, А. А. Смородинцев и М. П. Чумаков создают вакцину против полиомиелита. И можно смело сказать: трудами двух наших соотечественников эта коварная болезнь была побеждена.
На «русскую вакцину» возлагали надежды во всех странах, например, когда подверглась угрозе Япония, туда командировали «спасательную бригаду» во главе с Чумаковым. Советские специалисты побывали в семи городах, под их руководством производилась вакцинация населения. Один из японцев, провожавший делегацию на родину, сказал:
— Вы, русские, не просто спасли много наших людей. Вы вошли в наши сердца как верные друзья из России. Мои товарищи дали такой наказ: «Поклонитесь им низко».
Михаил Петрович Чумаков и Анатолий Александрович Смородинцев за изготовление вакцины и внедрение ее в практику были удостоены Ленинской премии.
И вот за последние десять лет М. П. Чумаков только тем и занимался, что отбивался от нападок и обвинений. Тридцать пять ученых написали письмо, в котором они доказывали, что это травля большого ученого, и требовали прекратить ее. А Чумакову говорят: «Это вы сами организовали!» И создали комиссию во главе с С. В результате Чумакову пришлось оставить должность директора...
Только люди, мечтающие о славе, о карьере, свой уход с должности руководителя могут рассматривать как обиду, истинный ученый не ищет славы, он не думает о карьере, он болеет за свой раздел науки и любое перемещение по должности рассматривает с точки зрения пользы или вреда науке. Если от его ухода с административной должности наука выигрывает, он будет рад такому перемещению.
У нас долгое время соблюдалось правило, когда на должность директора того или иного научного института ставились выдающиеся ученые страны. И если с этой должности уходил большой ученый, на его место, как правило, ставили также крупного ученого, большого специалиста в этой области. В последнее время этот принцип стал нарушаться. Нередко должность директора сейчас может занимать ординарный профессор, мало знакомый с научным направлением работы института и не имеющий по данной профессии серьезных трудов. Это резко снижает научный потенциал учреждения.
Если на место талантливого приходит рядовой, то дело страдает не только потому, что он не способен руководить учреждением. Неудовлетворенность, порожденная ограниченностью, неумением работать, приводит к озлобленности,


которая вместе с творческим бессилием заставит его изгонять наиболее одаренных сотрудников, чтобы на их фоне не выглядеть серо и неприглядно. Он постарается окружить себя такими, на фоне которых он выглядел бы личностью.
Давно уже настало время объективно и беспристрастно оценить работу каждого научно-исследовательского института и по-государственному, без обид, решить этот вопрос с таким расчетом, чтобы институт, где нет в руководстве ученого, созидающего что-то новое, прогрессивное в науке, расформировать, а средства передать кафедрам того же профиля для создания лабораторий, отделов, научных групп и т. д.
У Михаила Петровича вся семья — вирусологи. Жена Мария Константиновна — крупный ученый, член-корреспондент Академии медицинских наук СССР; трое сыновей — кандидаты наук.
Несколько лет в лаборатории иммунитета, которой заведует Мария Константиновна, проводятся исследования по действию вирусов на раковые клетки и изучаются энтеровирусы с позиции клеточного иммунитета. Собраны убедительные данные, касающиеся не только экспериментов, но и клиники, о положительном влиянии клеточного иммунитета на торможение ракового процесса у больных.
Я уходил из дома Чумаковых взволнованный встречей с такими духовно богатыми людьми. Был теплый осенний вечер, я шел по Ленинскому проспекту и думал: «Как много может человек, если он увлечен, если, не щадя себя, целиком отдается своему делу».
На примере этих двух академиков, во всем величии представляющих советскую науку, я хотел наглядно показать, каким требованиям должен отвечать директор научно-исследовательского института.
Тот или иной институт, без сомнения, может создаваться и существовать только тогда, когда им руководит настоящий специалист в своей области. Уходит почему-либо такой специалист, ему надо искать не менее достойную замену, иначе коллектив будет работать вполсилы, а огромные средства — расходоваться зря. Мне приходилось не раз убеждаться в том, что научный потенциал «обезглавленного» НИИ заметно снижается. Деньги тратятся такие же, как и прежде, а может быть, и больше, но подлинной продуктивности нет.
— Очевидно, — заметил Борзенко, — настало время объективно и беспристрастно оценить полезную отдачу каждого института и по-государственному, без обид, решать вопрос о его судьбе. Не дает ничего нового, прогрессивного науке —
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА W ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ ио БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
расформировать его, а средства передать кафедрам того же профиля для организации лабораторий, научных групп и т. д.
— Легко сказать — «без обид». Требуется немалое гражданское мужество, глубокая преданность делу, чтобы презреть собственные интересы. Часто же события подчиняет себе именно клубок страстей человеческих, не самого хорошего пошиба, замешенных и на зависти, и на непомерном честолюбии.
При нашей встрече Михаил Петрович Чумаков рассказывал, что начиная с 1967 года он почувствовал скрытую неприязнь к себе, а потом столкнулся и с ее последствиями.
Михаила Петровича вынудили тратить время на то, чтобы отбиваться от вздорных нападок и обвинений. А он и в более трудный период — когда был сражен болезнью и инвалидностью — не отступался от науки. Не отступился и теперь. Надо было выбирать между функциями директора и наукой. Он выбрал науку.
Перед сходной альтернативой был поставлен и Анатолий Александрович Смородинцев. Обстоятельства сложились так, что он оставил пост директора Института гриппа, который сам же и создал, и перешел на должность заведующего отделом. Об этом я уже рассказывал.
Как-то, находясь по делам в Москве, я узнал, что Анатолий Александрович болен. По возвращении из командировки выяснил, что в последнее время у академика сдало сердце. Врач прописал лекарства, жена уложила в постель, но боли в сердце усиливались. Тогда сделали укол, ввели большую дозу сосудорасширяющих средств. Почувствовав облегчение и полежав дома еще пару дней, Анатолий Александрович потерял терпение и отправился институт.
Я пришел к нему, и мы долго проговорили.
— Щемит, конечно, сердце, да что делать — надо работать. У меня много планов — болеть некогда.
Он был спокойным, бодрым, даже веселым. Заражал своим оптимизмом окружающих.
Осмотрев его, я назначил курс лечения. Анатолий Александрович показал себя на редкость послушным пациентом — тщательно выполнил все предписания. Болезнь неохотно, но отступила...
«Надо работать. У меня много планов». В этом лейтмотив поведения истинного ученого, в какой бы ситуации он ни оказался. Для него главное — высшая цель его деятельности, все другое имеет второстепенное значение. Он не ищет славы, не думает о карьере, не заклинивается на обидах. Он болеет душой за свой раздел науки и любые события рассматривает только с этой точки зрения.


А если меняются местами ценностные ориентации? Право, стоило бы пожалеть «дутые фигуры», коль скоро это не противоречило бы интересам порученного им дела, — им приходится, прямо скажем, несладко. Такой горе-руководитель вынужден постоянно выкручиваться, сохранять хорошую мину при плохой игре. Неудовлетворенность, порожденная творческим бессилием, неумением работать и неумением обеспечить деловой ритм подчиненного ему коллектива, приводит к озлобленности. Он начинает изгонять из своей среды наиболее одаренных, чтобы на их фоне не выглядеть серой личностью. И... рубит сук, на котором сидит. Дело хиреет, институт разрушается.
— Вне сомнения, ревизия нужна, — согласился я с Борзенко. — Любой государственный организм, в том числе научное учреждение, должен быть рентабельным и эффективным. В науке это определить труднее — не все поддается конкретному учету, чем нередко и пользуются. И я не совсем представляю, как взяться за подобную ревизию практически. Одно мне ясно: нравственный облик ученого — категория не отвлеченная, а созидательная, от нее в конечном счете все и зависит.
Я погрешил бы против правды, если бы стал утверждать, что нападки на того или иного «неугодного» директора проходят для него бесследно. Знаю по собственному опыту и опыту моих друзей, как высока плата — плата здоровьем — за инспирированные неприятности. Об этом я еще скажу ниже, и вовсе не ради того, чтобы нагнетать негативные примеры. Они мне помогут лишний раз доказать на фактах: именно те люди, кто, невзирая ни на что, верно служат своему призванию, — богатство общества. И общественное мнение должно встать на их защиту, на защиту нашей морали, не дать нарушителям этой морали выйти сухими из воды.
3
Василий Степанович Черных — мой старый друг по Иркутскому университету. Он с Енисея, вернее, с Нижней Тунгуски, притока Енисея. Река, изгибаясь, подходит близко к Лене, и наши местные крестьяне из Чугуева, перевалив через хребет, довольно просто попадают на Тунгуску, где и рыбалка, и охота богаче.
Василий Степанович родился и учился в Ербогачене, что от нас по Тунгуске не более пятисот километров. Он в Киренске бывал еще мальчишкой, приезжал с отцом, и мы с ним
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА М ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ оо БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
встречались в детстве, но познакомились и подружились уже в Иркутске. Он учился на младшем курсе.
Потом наши пути разошлись. До меня доходили отрывочные сведения: войну провел на фронте врачом, имеет награды, в мирные дни занялся наукой, защитил кандидатскую и докторскую диссертации, стал видным профессором в своем городе.
О личной жизни Василий Степанович рассказал позднее мне сам. Сложилась она неудачно. Первая жена погибла при эвакуации. Он долго оставался один, пока не женился на особе, которую мало знал, — случай непростительный вообще, а в его годы особенно. Вскоре они развелись. В это время был объявлен конкурс на замещение должности заведующего кафедрой в ленинградском институте. Черных подал заявление, почти не рассчитывая на успех. Но его избрали единогласно, и он переехал в Ленинград.
Как и прежде, активно и плодотворно работал. А когда ему было уже за пятьдесят, на курорте в Ессентуках повстречался с молодой женщиной, тоже врачом. Составилась счастливая семья. Все бы хорошо, но с некоторых пор начали ощущать супруги, что в их доме пусто и одиноко. Василий Степанович позвонил мне, пожаловался на судьбу.
— Живем дай бог каждому, а детей нет.
— Проконсультируйтесь в Институте акушерства и гинекологии. Я попрошу директора, чтобы он вас принял. Михаил Андреевич Петров-Маслаков прекрасный клиницист и большой ученый. Институт специально изучает причины, мешающие женщине стать матерью. Я не однажды посылал туда пациенток, страдающих бездетностью. И неизменно результаты были положительными.
А дальше все было так, как в истории, предшествующей появлению на свет Кати Смирновой. Жену Василия Степановича положили в институт, и ее приняли добрые руки Лидии Николаевны Старцевой.
Лидия Николаевна провела полный курс профилактического лечения, вплоть до применения ультразвука, сначала в стационаре, а затем амбулаторно. Целый год она возилась со своей подопечной, и спустя какое-то время Василий Степанович радостно сообщил мне: они ждут ребенка. Но в голосе его звучали и тревожные нотки. Акушеры, смотревшие жену, находят, что с плодом что-то не совсем ладно.
— Надо опять идти к Михаилу Андреевичу.
Академик встретил больную как старую знакомую, тщательно осмотрел и сказал, что ребенок здоров, но есть кое- какие отклонения, которые требуют постоянного надзора. Он


поручил научному сотруднику Любови Дмитриевне Ярцевой принять женщину заблаговременно в дородовое отделение.
— Очень прошу вас, если возникнет хоть малейшее сомнение, сделать кесарево сечение.
— Не будем загадывать, Федор Григорьевич. Может, все обойдется и без операции.
Беременность развивалась. Однако врачи стали отмечать у плода перебои в сердцебиении. Мы устроили с будущими родителями семейный совет, после чего я вновь подтвердил Михаилу Андреевичу: операция их не смущает, а при современном наркозе ее легче перенести, чем роды. К такому же решению склонялась и Ярцева, тоже беспокоившаяся за ребенка.
В одну из суббот Михаила Андреевича задержали в институте иностранные гости. К нему в кабинет вошла Любовь Дмитриевна. С тревогой она сказала:
— Посмотрите, пожалуйста, Черных. У нее начались схватки, и в момент схваток сердцебиение плода ухудшается.
Михаил Андреевич извинился перед гостями и поспешил в палату. Подключили электрокардиограф. Действительно: как схватки, так прибор фиксирует изменения, указывающие на гипоксию (кислородное голодание плода).
— Боюсь, что шея ребенка обвита пуповиной. Готовьте немедленно операцию. Нас Федор Григорьевич специально просил не откладывать кесарево сечение, если появятся сомнения. Здесь сомнения серьезные. Обычные роды могут кончиться катастрофой для ребенка.
Роженицу взяли на операцию. Опасения были оправданы — пуповина дважды опутала шею мальчика. Не сделай они кесарево сечение, он задохнулся бы при родах.
В середине дня мне звонит сам Михаил Андреевич:
— Все благополучно. У Черных сын! Великолепный парень! Сибиряк!
Василий Степанович был, конечно, вне себя от радости. Теперь его жизнь наполнилась новым содержанием, приобрела особый смысл и значение.
Когда он мучился от пустой тишины в доме, то невольно думал о том, как с возрастом изменилось его отношение к детям. В молодости и даже в зрелую пору он и не помышлял о них. Все его мысли были заняты работой, трудился не покладая рук. Но вот преодолел какой-то рубеж, и перед ним возник вопрос: а кому же он оставит все, что накапливал долгие годы, те богатства знаний, которые по крупинкам собирал на практике или просиживая в библиотеках и дома за книгой? Кому передаст свои душевные качества, свои святые порывы? И чем
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ц ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ UJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
больше он об этом думал, тем сильнее хотел иметь ребенка. И когда мечта осуществилась, его сердце было переполнено щемящей нежностью к жене, прошедшей через все трудности и опасности, связанные с появлением родного ему существа, горячей благодарностью к врачам, их самоотверженному труду и чуткому вниманию.
Переживая историю с операцией, он отлично понимал, какую роль в спасении его сына сыграл академик Петров-Масла- ков, воспитавший коллектив в духе величайшей ответственности за больных. Пытался представить себе, скольких людей осчастливил этот человек своим опытом и заботой.
Я давно хорошо знал и уважал Михаила Андреевича, но за последнее время обстоятельства свели нас особенно близко. Когда я оставил Институт пульмонологии, для продолжения творческой работы мне была дана академическая группа, и ее нужно было прикрепить к какому-нибудь академическому центру. Михаил Андреевич радушно принял нас к себе. После этого, бывая много раз в его кабинете, я часто наблюдал, как к нему присылали на консультацию женщин из учреждений не только города, но и всей страны. Он никому не отказывал в совете. Если надо, брал в свой институт на обследование, обязательно добивался выяснения причин патологии и старался помочь.
Как врач-клиницист, как ученый он пользовался непререкаемым авторитетом, и институт под его руководством за десять лет расцвел и приобрел известность. К нему приезжали и зарубежные специалисты.
У Михаила Андреевича был заместитель по хозяйственной части. Говорили, что человек он очень склочный, но в институте поначалу с плохой стороны никак себя не проявлял, напротив, вникал во все дела, большие и малые, и производил впечатление рачительного хозяина.
Постепенно, однако, этот заместитель стал проворачивать комбинации, которые не нравились Михаилу Андреевичу; на замечания реагировал крайне болезненно, в кулуарах возбужденно жаловался на директора, ставя себя вне критики. Видимо, сознание вседозволенности и безнаказанности укоренилось в нем достаточно прочно, и он, защищаясь, приступил к очередной... «операции на сердце» — написал клеветническое заявление на директора, бесцеремонно подтасовав факты, все смешав в одну кучу. Михаил Андреевич обвинялся, например, в барстве, в том, что ездил на дачу на директорской машине (кстати, у него тогда ремонтировалась городская квартира). Такие вот поступки и разбирали комиссия за комиссией. На «итоговом» собрании сотрудников устроили настоящее ауто¬


дафе. Нападающие были чрезвычайно активны, остальные «скромно» молчали. Михаил Андреевич перенес эту экзекуцию очень тяжело. Узнав обо всем, я позвонил ему:
— Не расстраивайтесь, не стоит оно того. Отвлекитесь чем- нибудь.
— Ничем не могу заняться. Руки опустились. Такое оскорбление за пятьдесят пять лет безупречной работы! И момент юбилея...
Чувствуя по разговору, что Михаил Андреевич в угнетенном состоянии, я в первую же свободную минуту поехал к нему в институт. Вхожу в вестибюль — он мне навстречу, совершенно убитый.
— Уже не директор, — тихо произнес он. — Последние часы тут нахожусь. Даже из кабинета выселили.
— Вас что, уволили?
— Нет, сам ушел, не мог больше выдержать. Прислали еще одну комиссию от местных организаций, с заранее готовым решением. Инспектор невежественный, и хотя якобы специально изучал работу института, или ничего не понял, или намеренно искажал очевидные вещи. Скорее всего — второе. Вел себя предельно грубо, вызывающе, кричал на тех моих коллег, кто требовал объективности. Секретарша, Ольга Николаевна, культурная и справедливая женщина, возмутилась: «А вы почему на меня кричите? Какое право вы имеете на меня кричать? Хотите что-то выяснить — спрашивайте, записывайте и ведите себя достойно...»
Я, как умел, попытался успокоить Михаила Андреевича:
— Не только у вас случилось такое. Многие через это проходили, и ничего, продолжали верой и правдой служить науке. Так сказать, сдавали экзамен на прочность. По себе знаю — экзамен жестокий. А вот кому и зачем он нужен? Удивительное дело: правильная и необходимая в своей основе установка — не оставлять без внимания «сигналы» и жалобы — нередко словно открывает шлюз для низкопробного сведения счетов. И выигрывают на первых порах те, кто не страдает от отсутствия сдерживающих центров, пускается во все тяжкие.
Михаил Андреевич перебил меня:
— Никак не пойму, откуда такая беда. Действует институт, все живут дружно, работают на совесть, с душой. И вдруг — взрыв изнутри. Какой-то деляга умудряется «скоротечно» мобилизовать себе сторонников...
— Нас подводит излишняя доверчивость, привычка мерить людей по своей мерке. Попался покладистый, удобный помощник — принимаем его за хорошего человека. Тянем не очень-то способного ученика — думаем, что хоть старатель¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА W ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ X БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ности выучим, по крайней мере привьем важные принципы, которым он будет следовать, а это уже немало. А на поверку выходит, что покладистость — не что иное, как подхалимство, которым до поры до времени удачно маскируют бездарность или духовное убожество. Взамен принципов воспитывается беспринципность, ибо наш ученик вошел во вкус щедро оказываемой ему помощи, принимает ее как должное, привыкает к незаслуженному успеху. Вот откуда тянется ниточка к его дальнейшим поступкам. Чтобы самоутвердиться, он не погнушается недозволенными средствами и не пропустит случая напасть на того, кто ему сделал больше добра.
— Наверное, вы правы, Федор Григорьевич. Ершистый сотрудник менее «удобен», но талантливый ученый, какой бы характер у него ни был, не унизится до бесчестья, не пойдет окольными путями. Зачем ему это? Он и так талантлив.
— Меня задел за живое вопрос одного из членов комиссии, когда проверяющие наводнили и наш институт: «Как же так получается, что на вас пишут ваши же ученики? Что это? Неумение работать с ними или неумение выбирать учеников?» Сегодня я ответил бы на него так же, как ответил вам. А насчет того, чтобы выбирать... Но ведь плохих-то единицы, а знаниями хочется оделять широко. Да и какие тесты кто может придумать, чтобы выявлять зреющее предательство?.. Это как в большой, слаженной семье: всех детей растят одинаково, с любовью, а среди них все-таки формируется моральный урод. И родители не находят себе места от горя.
Мы сидели молча. Каждый размышлял о своем. Михаил Андреевич стал рассказывать о делах института, которые не успел довести до конца. Хотел он добиваться и улучшения системы подготовки врачей.
— Теперь уж... сил нет. Вы, Федор Григорьевич, не оставляйте эту проблему. Поезжайте в министерство, в академию — убеждайте, доказывайте!
На краткосрочные курсы усовершенствования врачей при нашем институте приехали медики из западных областей РСФСР и Карелии. Я поинтересовался, где они специализировались, прежде чем стали заведующими отделениями и главными хирургами. Только один из них закончил когда-то двухгодичную ординатуру при клинике. Остальные пробыли несколько лет больничными ординаторами, а потом их назначили на должность. А ведь они решают судьбу человека, поступающего к ним в отделение, оперируют больных, в свою очередь учат начинающих хирургов...
Не стоит ли нам в этом вопросе обратиться к разумному зарубежному опыту? В ряде развитых стран принята такая


система: освоив программу медицинского факультета, врач обязан пройти трех- или пятигодичную резидентуру. Все это время он живет вблизи больницы, дежурит там десять-пятнад- цать раз в месяц, накапливая таким образом и теоретические, и практические знания. В конце срока резидентуры устраивается экзамен. Диплом выдают в зависимости от этого срока и эрудиции врача. Только тогда он имеет право работать по специальности, и особенно — в качестве заведующего отделением. Поступить в резидентуру довольно просто. Количество мест там равно количеству выпускников вузов, то есть было бы желание — двери открыты.
Нет, не удовлетворяет нас положение, что специализация начинается и заканчивается на седьмом курсе. По сути дела — это продленное студенческое обучение, без серьезного руководства. Некоторые в оправдание ссылаются на наличие у нас института усовершенствования врачей. Но разве можно при современных темпах развития науки овладеть ею за три- четыре месяца? Данный институт рассчитан на «шлифовку» уже зрелых специалистов.
На мой взгляд, необходимо вновь ввести широкую сеть клинической ординатуры и аспирантуры, именно на этой базе готовить квалифицированное пополнение.
Подобные вопросы волновали и академика Петрова-Масла- кова. Как настоящий ученый, он был патриотом, не замыкался в узких рамках своей науки — его близко занимали проблемы организации здравоохранения в стране.
С тех пор мы с ним встречались еще не однажды, и я с сожалением замечал, как ему изменяли силы. Приглашал пройти у меня профилактическое лечение, но он отказывался:
— В мои годы уже не иметь здорового сердца.
Через несколько месяцев, когда возник острый приступ холецистита, Михаил Андреевич лег на операцию. Перенес ее хорошо. Проснулся от наркоза. Заговорил. А через два часа скончался. Сдало сердце.
...Чем благороднее человек, чем выше он в интеллектуальном отношении, чем самоотверженнее трудится, чем больше добра делает людям, тем беззащитнее он оказывается порой перед лицом несправедливости, обиды и незаслуженных оскорблений. Очень точно об этом сказано в стихотворении Ю. Друниной:
Курит сутки подряд и не спит человек,
На запавших висках — ночью выпавший снег.
Человек независим, здоров и любим —
Почему он не спит, что за тучи над ним?
Человек оскорблен... Разве это беда?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА V ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ V БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Просто нервы искрят, как в грозу провода.
Зажигает он спичку за спичкой подряд,
Пожимая плечами, ему говорят:
— Разве это беда? Ты назад оглянись:
Кто в твоих переплетах, старик, побывал,
Должен быть как металл, тугоплавкий металл!
Усмехнувшись и тронув нетающий снег,
Ничего не ответил седой человек...
И вот в момент тяжелого заболевания, когда человек находится на грани между жизнью и смертью, стоит его обидеть, стоит ему еще что-нибудь добавить, самую малость из человеческой низости, и жизнь его оборвется... Особенно тяжело люди переживают моральные удары от тех, кому они сами отдавали много душевной теплоты.
Мой друг Павел Константинович Булавин, полный творческих сил и новых замыслов, неожиданно ушел на пенсию. Это был один из выдающихся терапевтов нашего времени, много лет возглавлял кафедру терапии в медицинском институте, был преемником известного академика-терапевта.
Павел Константинович прошел славный путь от врача на далекой периферии до заведующего кафедрой в одном из центральных вузов страны. Много лет он работал на Дальнем Востоке, был личным врачом и другом В. К. Блюхера и оставил там о себе очень хорошую память. Приехав в клинику на усовершенствование, он благодаря большому практическому опыту, недюжинным способностям и прекрасным человеческим качествам завоевал не только вершины медицинской науки, но и сердца всех честных людей, кто с ним работал. Пройдя по конкурсу на должность заведующего кафедрой, продолжал и развивал то научное направление, которое избрал еще с первых лет своей врачебной деятельности. Насмотревшись на горе людей, страдающих бронхиальной астмой, он сам и его ученики много сделали для развития этого раздела науки. По существу, все основные положения, касающиеся этой болезни, были заложены Павлом Константиновичем и его школой. Он доказал, что в основе бронхиальной астмы лежит воспалительный процесс чаще всего в бронхолегочном аппарате. Наряду с теоретическими изысканиями он вместе со своими многочисленными учениками проводил большую лечебную деятельность, разработал стройную систему лечения этой тяжелой и коварной болезни. В борьбе за приоритет русской науки большую роль сыграла его ценная монография, которая многие годы является настольным руководством для каждого врача, интересующегося патологией легких.


Павел Константинович был не только блестящим ученым, но и очень скромным человеком.
Сын профессора Булавина — Николай Павлович — рассказал мне, что происходило в клинике в последние годы, перед уходом отца на пенсию.
По рекомендации одного из коллег Павел Константинович в разное время принимает к себе в клинику двух энергичных молодых врачей, активных в научной работе. Первым пришел Борис Михайлович Ладынников. Настойчивый и ловкий, он не отставал ни на шаг от шефа, пока тот не помог ему сделать и защитить диссертацию. Получив степень доктора, Борис Михайлович стал конфликтовать с заместителем заведующего кафедрой, рассчитывая занять его место. И конечно, добился бы этого, если бы у него было в резерве какое-то время. Но в тот период времени с докторской степенью нельзя было занимать должность ассистента или доцента, и ему пришлось уйти в другой институт.
На смену ему вскоре пришел другой, не менее активный любитель острот и шуток, всегда готовый к услугам Лев Борисович Федунский. Он стремился быть полезным всем, начиная от профессора и кончая санитаркой, в чем превосходил Бориса Михайловича. При этом он проявлял не только невиданный энтузиазм в науке, но и любил общественную деятельность. Студентом был комсоргом, а на кафедре очень скоро стал парторгом. В клинику пришел он аспирантом, но при первой же возможности все сотрудники, очарованные его обаянием, просили заведующего кафедрой провести его ассистентом, что и было сделано. Защитив кандидатскую диссертацию с помощью коллектива обожающих его сотрудников, он сразу же принялся за докторскую, взяв тему, близкую к той, над которой трудился всю жизнь шеф, понимая, что здесь ему будет гарантирована всесторонняя помощь. И Федунский без стеснения эксплуатировал Булавина, стараясь взять от него все возможное.
В отпускное время он приезжал на дачу к своему учителю, жил у него неделями, питаясь и отдыхая на правах члена семьи, и в то же время использовал каждую минуту времени Булавина для помощи своей работе. Делал это он так нескромно и так часто, что Анна Васильевна, супруга профессора П. К. Булавина, не раз упрекала Федунского в том, что он и в отпускное время не дает профессору отдохнуть хоть немного.
— Что вы так спешите со своей диссертацией? Вы еще молоды, успеете все сделать, а Павел Константинович так редко имеет возможность отдохнуть.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА V ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ большая книга хирурга
Лев Борисович мило улыбался, извинялся, но не отступал от своего, пользуясь расположением учителя, его мягким, добрым характером.
По мере того как время окончания диссертации приближалось, Лев Борисович постепенно стал показывать свой характер, правда, сначала только перед равными. Перед шефом он продолжал угодничать, стараясь услужить ему во всех мелочах. Павлу Константиновичу стали поступать сигналы, что Лев Борисович вежлив только внешне, на самом деле он бывает груб и жесток с подчиненными, равнодушен к больным.
Сделав свои диссертации на кроликах, он совсем не интересуется больными, которых не любит и не знает. Павел Константинович отмалчивался, всецело доверяя своему ученику, находясь под его гипнозом, не обращая внимания на предупреждения, старался поднять авторитет Федунского в глазах коллектива. В это время в клинику зачастил и Борис Михайлович. Вторым профессором в клинике была женщина, человек эрудированный и добрый, хороший клиницист, но уже в пенсионном возрасте. Федунский совместно с Борисом Михайловичем настойчиво советовали Булавину отправить ее на заслуженный отдых, уверяя, что она совсем не помогает шефу, что ему нужен молодой, энергичный помощник. Ничего не подозревая, Павел Константинович полагал, что они оба достойные ученые, помогают ему советами.
Рядом с Павлом Константиновичем трудилась целая плеяда его учеников с кандидатскими и докторскими степенями, но он все больше благоволил к Федунскому: как только тот защитил диссертацию — сделал его своим первым помощником. Он даже взял его к себе в соавторство в работе, в которой Федунский не принимал почти никакого участия. Чтобы еще больше поднять авторитет Федунского, Булавин разрешил ему совмещать работу в другом научно-исследовательском институте и даже сам ходатайствовал об этом. Булавин верил в своего ученика, полагая, что со временем это будет ему достойная смена.
В нашем разговоре с ним перед летними каникулами он с восторгом говорил о планах предстоящих работ, которые он собирался осуществить вместе со своим ближайшим помощником Львом Борисовичем.
И вдруг осенью мы узнаем, что Павел Константинович ушел на пенсию и его место заведующего кафедрой сразу же занял профессор Федунский. Это было для всех совершенно неожиданно и, главное, не вызывалось никакой необходимостью, так как профессор П. К. Булавин был полон физических и интеллектуальных сил, активно работал по научной и ле¬


чебной линии и не собирался уходить на пенсию. Для всех сотрудников института это было полной неожиданностью, и никто не сомневался в том, что это дело рук его любимого ученика, который имел связи в районном и даже городском масштабе среди лиц, подобных ему самому, которые усиленно поддерживали «ученых», подобных Феликсу Балюку.
Павел Константинович, утвердив Федунского в должности профессора кафедры, предоставил своему заместителю неограниченные возможности проявить себя и в научной, и в лечебной деятельности.
Ближайшие приверженцы Льва Борисовича из числа учеников профессора Булавина почувствовали, за кем будущее, и стали поддерживать молодого профессора, усиленно распространяя версию, что он тут ни при чем.
Я позвонил Павлу Константиновичу и приехал его утешить. Он был сражен поступком своего ближайшего любимого ученика, для которого, как уверял Николай Павлович, он сделал больше, чем для родного сына. Булавин был растерян, расслаблен и не понимал, за что с ним поступили так грубо, без предупреждения, без его согласия. И главное — кто это сделал?!
— Он перестал спать, почти ни с кем не говорит и все о чем- то думает, — сообщает Анна Васильевна, жена Булавина.
— Ну, Федя, не ты один пострадал от своих учеников, — с горькой усмешкой сказал Булавин. — Меня мой лучший ученик продал, да как! Уже сколько дней прошло, а я все еще прийти в себя не могу. Не могу до сих пор поверить. Может, что-нибудь здесь не так? Я его чем-нибудь обидел?
И Павел Константинович некоторое время, не получая зарплаты, все же по старой привычке приходил в клинику, чтобы продолжать руководство научной работой коллектива, беспокоился, чтобы научная работа не прерывалась и больные не страдали. Но с каждым разом Булавин возвращался домой все мрачное и на расспросы жены не отвечал, стараясь не волновать Анну Васильевну, которая сама была не совсем здорова. Только иногда у него срывалось:
— Этот Федунский доведет меня до могилы.
Но когда жена пыталась выяснить у него, что еще происходит, он отмалчивался. Из клиники часто звонили, и каждый раз после телефонного разговора ему становилось хуже.
Однажды жена, поняв, что говорят из клиники, пришла на кухню, где стоял спаренный телефон, и, сняв трубку, услышала раздраженный голос Льва Борисовича. Этот тон ничего общего не имел с тем, который она знала в течение многих лет.
Раздраженный голос говорил:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА V ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ V БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Вам надо уходить совсем из клиники; вы занимаете мой кабинет, а он мне нужен. Вы заняли телефон, который мне тоже нужен. Поймите, что вы стары, вам пора уже давно отдыхать, ваш приход в клинику только мешает делу, помощи от вас уже никакой.
Едва оправившись от изумления и возмущения, Анна Васильевна подошла к мужу и, нажав рычаг, отключила телефон.
— Зачем ты это делаешь? — заговорил Павел Константинович, с трудом выговаривая слова. — Пусть он до конца выскажется.
— Не надо его слушать, и так все ясно, а ты смотри какой бледный, в тебе ни кровинки нет.
В тот же день Булавин слег в постель и больше в клинику не пошел. Он так и не поправился от нанесенного удара. Через месяц после ухода на пенсию Булавина не стало. И Анна Васильевна позднее мне говорила:
— Я очень жалею, что я раньше не прерывала разговоров Павла Константиновича с Федунским. Он как иезуит: специально, когда не слышит его коллектив, говорил такую грубость, зная отлично, как она травмирует сердце моего мужа. И он быстро добился своей цели.
Но Федунский напрасно старался скрыть свое общение с Булавиным и говорил с ним, когда никто из сотрудников не мог его услышать. Все все видели и все знали.
На гражданской панихиде Лев Борисович дрогнувшим голосом и со слезами на глазах уверял всех в своей любви к учителю. Но ему никто не верил. Тут же, на панихиде, стоящие в стороне сотрудники говорили между собой: «Проливает крокодиловы слезы, а сам же преждевременно и свел в могилу своего учителя!»
На этом деятельность Федунского не кончилась. Когда сын П. К. Булавина Николай Павлович обратился к Федунскому с просьбой о том, чтобы отца похоронили на кладбище, где покоятся многие ученые города, ему ответили, что «он не достоин»! Это было так несправедливо по отношению к этому крупному ученому! Булавин вынес на себе всю трудность организационной и лечебной работы в институте во время воины, внес крупный вклад в развитие отечественной и мировой науки, воспитал целую плеяду учеников, подготовил тысячи врачей.
После смерти мужа спустя какое-то время Анна Васильевна позвонила в клинику и одному из врачей сказала, что очень плохо себя чувствует. Вечером приехал сам Лев Борисович с двумя своими приближенными сотрудницами. Они осмотрели Анну Васильевну и сказали, что у нее все в порядке. Анна


Васильевна, чувствуя себя все хуже, пошла в поликлинику и показалась своему участковому врачу, который сразу же выявил у нее опухоль в брюшной полости и направил к гинекологу. Там подтвердили диагноз и положили в клинику, где Анна Васильевна и была прооперирована.
Что же касается организации похорон Булавина, то Николай Павлович сам обратился в партийные организации, и его просьба была удовлетворена. Еще раз Николаю Павловичу пришлось встретиться со Львом Борисовичем относительно памятника отцу.
Он знал, что сотрудники собирали деньги на памятник. Куда делись эти деньги, Федунский не мог объяснить. Прошло три года, сын на свои средства поставил монумент, достойный его знаменитого отца. И сейчас молодые сотрудники кафедры и института удивляются, почему на памятнике написано: «От жены и сына»? Почему памятник не от кафедры и не от института, которым Павел Константинович отдал много лет своей жизни, и куда делись их деньги?
Большинство учеников П. К. Булавина тяжело переживали утрату своего учителя. Им стало неинтересно работать. Новый шеф не может им дать ничего ни в научном, ни в практическом отношении. Им жаль больных. Профессор Федунский с важным видом восседает в кабинете своего учителя, на его кресле и за его телефоном, но былого паломничества больных как не бывало. И если раньше непрерывным потоком шли они в эту клинику и в этот кабинет со всей страны, сейчас никто не едет к новому профессору. Люди знают, что это бесполезно, что этот человек им не поможет.
Однако администрация им довольна. Все бумаги у него в порядке. Он умеет красиво говорить, употребляет много научных слов, которые хотя и не совсем понятны, потому что говорятся не к месту, но на менее эрудированных производят впечатление. И он процветает.
На днях мне позвонила Анна Васильевна и пожаловалась на недомогание. «В клинику мужа я не ходила и не пойду. Они скорей помогут мне уйти из жизни, чем полечат меня». Я послал к ней одного из своих опытных помощников, который организовал ей лечение на дому.
Последний звонок супруги покойного профессора П. К. Булавина произвел на меня большое впечатление. В русском народе во все времена отношение к учителю почти сравнивается с отношением к родителям.
Наши предки в своих молитвах за близких людей просили за здоровье «родителей, учителей, ведущих нас к познанию блага...», т. е. учителя ставились рядом с родителями, и по от¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА V ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ _К, большая книга хирурга
ношению к учителю, так же как по отношению к родителям, можно было безошибочно судить не только о нравственности этого человека, но и о его уме, воспитании и человеческом достоинстве.
И так жаль, что коллектив кафедры, который в течение десятилетия воспитывался на самых высоких принципах гуманизма, характерного для всей русской медицины, под влиянием одного человека за короткий срок забыл эти принципы и опустился до уровня, который не встретит одобрения со стороны любого честного человека.
Прежде чем закончить эту главу, мне хотелось бы рассказать об одной уникальной операции. Я узнал о ней, когда находился в начале семидесятых годов на сессии Академии медицинских наук в одной из союзных республик.
Все началось с письма, которое было прислано на имя хирурга (фамилию его я называть не буду). Начиналось оно так:
«Зная об уникальных операциях, которые Вы делаете, я решилась обратиться к Вам с довольно необычной просьбой и с надеждой на то, что Вы сможете мне помочь. Дело в том, что с самого раннего детства во мне жила твердая уверенность, что я — мальчишка и что этот мальчишка со временем станет мужчиной. Эта уверенность жила во мне с бессознательного возраста, проявляясь во всех мелочах поведения, и с годами развивалась и выросла настолько, что мужское начало во мне на все мои последующие годы определило мою дальнейшую судьбу. При наличии женских признаков во мне развились чисто мужские наклонности, привычки, привязанности и стремления, которые постепенно отгородили меня от людей, лишили возможности иметь друзей, близких людей, семью и прочие элементарные для всех обычных людей вещи...» Написаны эти слова женщиной, которая обратилась к хирургу с просьбой помочь изменить пол.
Врач пошел навстречу автору письма не сразу, прошло еще несколько лет. Женщина была обследована рядом врачей, пришедших к выводу, что ее мужская психология обоснована внутренней эндокринной системой. Желаемый результат ждал врача и пациентку после совершения восемнадцати сложнейших операций. Трансформация пола завершилась и юридическим ее оформлением.
Еще раз обратимся к письму:
«Результат операций меня более чем удовлетворяет, потому что он для меня неожидан: у меня ведь не было надежды на то, что произойдут изменения всех вторичных признаков пола, это все-таки произошло. Но главное то, что исчезла, наконец, годами угнетавшая меня раздвоенность и я могу


находиться среди людей в новом качестве на законном основании. Это, конечно, чудо, и этим чудом я и мои близкие обязаны Вам...»
По-разному можно относиться к подобным операциям у таких больных, но в конкретном случае были все показания к ней. И хирург, взявшийся за это дело и блестяще окончивший его, заслуживает искреннего уважения и признания.
4
Как-то, спускаясь со второго этажа, я упал с лестницы и ушиб позвоночник. Некоторое время лежал дома без движения, затем поднялся, ходил в клинику, но боль не затихала. А тут случилась надобность выступить с докладом на сессии академии в столице одной из союзных республик. Воспользовавшись этим, я зашел там в институт, о котором много слышал. В разговоре с директором, Василием Карловичем, выяснилось, что мы с ним встречались лет двадцать назад в том же городе. Он подвел меня к фотографии, где мы снимались вместе с его учителем, а он сидел рядом, еще совсем юноша, с фотоаппаратом через плечо.
Мы незаметно проговорили три часа. Он оказался из числа тех энтузиастов, кто доподлинно горит на работе. И у него как раз заканчивалась долгая поэтапная борьба за жизнь и здоровье человека, судьба которого, как и проводимое лечение, были уникальными. Естественно, я не мог не заинтересоваться подробностями.
Василий Карлович достал из стола письма и документы.
— Все началось с этого письма. Оно заслуживает того, чтобы его прочитать полностью.
Письмо и правда было нерядовым. Приведу его с некоторыми сокращениями.
«Уважаемый Василий Карлович!
Зная об уникальных операциях, которые Вы делаете, я решилась обратиться к Вам с просьбой, довольно необычной, и с надеждой на то, что Вы можете мне помочь. Дело в том, что я совершенно здорова, но у меня есть такие дефекты, из-за которых не хочется жить: у меня грубый мужской голос - слишком басовитый даже для мужчин, и во время улыбки невольно образуется кривизна рта. Родные мне говорят: живи ты со своими дефектами и не морочь голову врачам, ноле этим не мирюсь и обращаюсь то к одному врачу, то к другому. Все они мне сочувствуют и повторяют примерно одно и то же: показания недостаточно серьезные для
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА V ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Сп БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
операций, тс ягоису же в нашем городе нет такого специалиста, который бы с уверенностью за них взялся.
понимаю: дефекты мои действительно таковы, с гшлш можно жить, гг я бы смирилась, гг з/шля бы, работала гг, может быть,, по-своему была бы счастлива... Но... Еще в школе, в десятом классе, я полюбила человека... Он тоже ко мне неравнодушен; во всяком случае, мне так кажется. Однажды на молодежной пирушке, выпив вина, он долго смотрел на меня и сказал: «Вот пара мне!.. Если бы...» И здесь он махнул рукой и отвернулся. Я тотчас же поняла его. Меня бросило в жар. И это был момент, когда я решилась добиваться исправления своих врожденных дефектов. Ну скажите, доктор: разве это невозможно ? Разве это уж так сложно ? У нас сегодня заменяют органы, подшивают человеку новые почки, клапаны сердца, - неужели врачи бессильны?
В последнее время я так мучаюсь, что стала подумывать о самоубийстве. И во мне окрепло твердое решение: если врачи не помогут, я уйду из жизни. Не подумайте, что я Вас пугаю, шантажирую - нет, вы меня не знаете, я вас тоже - я никому не скажу, что писала вам. Но поймите меня, ради Бога - помогите!
Христина К.»
— И что же вы ей ответили?
— Приезжайте! И она приехала. И я произвел восемь операций. Хотите, позову ее и вы с ней познакомитесь?
Через несколько минут в кабинет профессора вошла девушка лет двадцати трех, в шелковом цветастом халате, стройная, темноволосая, с черными умными глазами — на редкость красивая. Это был тип южноукраинской женщины со славянскими чертами, горячим темпераментом.
Христина с достоинством поклонилась и чуть заметно покраснела, почуяв интерес к себе постороннего человека.
Мне, однако, хотелось поскорее увидеть ее улыбку, услышать голос. Опытным глазом я различил на лице два следа от шрамов и три белесоватые ниточки в нижней части шеи — свидетельства ювелирной работы хирурга, точных, деликатных швов.
Василий Карлович представил меня:
— Это академик Углов. Он хотел бы поговорить с тобой.
Я спросил:
— Как чувствуете себя, Христина?
— Ничего. Благодарю вас. Мне сейчас хорошо. — Женственно и красиво звучал голос. Она улыбнулась, и улыбка ее была прекрасной.


— Вам теперь хоть на сцену, — я был в искреннем восхищении.
— Василий Карлович сделал для меня все возможное. Век ему буду благодарна.
Чтобы не смущать девушку, мы ее отпустили, а сами сидели некоторое время молча, думая о превратностях судьбы и о гуманном характере нашей профессии.
— Все хлопоты уже позади, но тогда... О-о, это целая история! При осмотре и обследовании мы пришли к выводу, что нужны семь или восемь операций — в том числе две-три пластические, с болезненной и сложной пересадкой тканей от одних частей тела к другим. Сложно, громоздко, никаких гарантий на успех. А ко всему прочему не было еще и серьезных показаний, то есть ни опасности для жизни, ни болей, мешающих жить и работать, — ничего такого не было.
И я собрался отказать. Пригласив больную, по возможности мягко изложил свои аргументы. Христина слушала внимательно, спокойно и так же спокойно сказала:
— Опасность для жизни есть. Я лишу себя жизни.
— Ну, знаете!..
Она смотрела на меня печально и серьезно. Я понял: это не угроза, не пустые слова. Она действительно так поступит, и тогда я буду винить только себя. Попытался действовать убеждением: исправить все дефекты — вещь практически невыполнимая, требуется полная реконструкция горла. Этого никто не делал, в литературе не описано. Предстоит не одна, а много операций. Каждая связана с неизведанным риском.
— Я согласна на любые операции и любой риск. Мне невыносима моя жизнь, — повторяла она. — Я стерплю все, лишь бы вы от меня не отступились.
— Ну хорошо, если я даже возьмусь, все равно нет уверенности в том, что лечение принесет результат. Пойдем на риск и причиним вам страдание, а цели не добьемся. И голос останется таким же, да и кривизну рта не совсем удастся исправить.
— Меня не пугают ни операции, ни боль, ни неудача. Не пугает даже самый плохой исход. Все лучше, чем мое теперешнее положение.
Я посоветовал ей показаться психиатру. Христина заметно погрустнела:
— Конечно, я не могу вас силой заставить меня оперировать. И раз я к вам обратилась, то строго выполню ваши рекомендации. И насчет психиатра — тоже. Но, — добавила она, — если все-таки я себя не пересилю, разрешите мне снова обратиться к вам?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ tn БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Я дал согласие, и на том мы расстались.
Мысли об этой девушке не давали покоя. Ее искренность, страстность, бесстрашие произвели на меня сильное впечатление. Все больше и больше хотелось ей помочь.
Прочитал книги, статьи в научных журналах. Оказывается, аналогичные попытки были, и даже успешные, но при той или иной степени дефекта гортани, голосовых связок и мышц лица.
Здесь же аномалии серьезные, и я не представлял, как от них можно полностью избавиться.
Христина старательно лечилась у психиатра. Он не поколебал ее решимости. Она вновь приехала ко мне.
Как прикажете быть? Не прогонять же ее из кабинета!..
Василий Карлович продолжал рассказывать:
— Единолично брать на себя ответственность я не имел права, объяснив ситуацию, попросил создать официальную авторитетную комиссию. Комиссия придирчиво изучала вопрос. Специалисты беседовали с больной, уточняли анализы, смотрели руководства, консультировались с юристами и наконец вынесли заключение. Вот оно:
«Больная с точки зрения консилиума является психопаткой.
Хирургическое поэтапное вмешательство может привести к положительному результату. Если ожидаемый медицинский эффект не наступит, то больная постепенно все равно успокоится, так как потеряет веру в возможность полного исправления дефектов. Со временем психика ее должна прийти к норме, она смирится со своим положением и будет жить жизнью нормального человека».
Акт подписали: заведующий кафедрой психиатрии, доктор медицинских наук; заведующий отделением клиники ухо-гор- ло-носа; научный консультант, профессор, доктор медицинских наук; эндокринолог эндокринологического центра, кандидат медицинских наук и другие.
Заручившись столь солидным документом и одобрением своего прямого начальника, я со спокойной душой приступил к действиям.
Надо заметить, что Василий Карлович, кроме всего прочего, заразился знакомым каждому хирургу профессиональным азартом. Случай уникальный. Почему бы не быть «первопроходцем»? Почему бы и не попробовать?..
Составил список литературы, которую следовало прочесть. Сперва необходимо было выяснить причину появления грубого мужского голоса, встречающегося иногда у женщин.


Согласно утверждению австрийского физиолога Э. Штей- наха, чьи опыты с омоложением наделали когда-то много шума, природа в своей основе якобы бисексуальна, то есть двупола. Точку зрения ученого грубо схематически можно представить так: в любой особи заложены и мужские и женские начала. В зависимости от того, что преобладает, мы и видим перед собой или мужчину, или женщину.
Говоря упрощенно, норма для мужчин, допустим, 75 процентов мужских начал и 25 процентов женских. Такие физические данные соответствуют здоровому психическому настрою человека. Но у некоторых мужчин женских начал будет, скажем, не 25, а 35 или 40 процентов. И перед нами окажутся женственные мужчины. Они любят носить длинные волосы, любят целоваться с представителями своего же пола и т. д. И наоборот, если у женщины много мужских начал, она теряет обычные для себя свойства. У нее преобладают грубый голос, резкость движений, стремление пить, курить, одеваться на мужской манер, хотя по всем физическим признакам она остается женщиной.
Нет ли такого несоответствия у Христины? Не здесь ли спрятан ключ к исправлению ее голосового дефекта?
Учение Штейнаха объясняет ее состояние дисгармонией эндокринных элементов. И ликвидировать аномалию — исключительно трудная задача.
Снова и снова Василий Карлович анализировал физическую природу Христины, приглядывался к ней, стремился уловить в ее манерах, привычках, поступках что-то мужское, но нет — она вела себя совершенно обычно, была женственна и прекрасна во всех своих внешних проявлениях.
Он доставал в библиотеках книги, в которых описывалось строение гортани, нёбной полости, голосовых связок, носа, консультировался у специалистов, приглашал к девушке лучших оториноларингологов.
Знания накапливались, но к определенному решению он еще не приходил.
— Однако я утомил вас, дорогой Федор Григорьевич. В другой раз, если представится случай, я готов рассказать об операциях. Впрочем, как мне кажется, они не отличаются большой оригинальностью и вряд ли вам интересны.
— Напротив, очень интересны.
— Скажите-ка лучше, как ваше здоровье? Вы нетвердо ходите, припадаете на одну ногу. Не случилось ли чего?..
Я поведал ему историю с ушибом позвоночника. Василий Карлович осмотрел меня.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА S' ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ ел БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Перелом поперечного отростка. Вам нужен особый массаж и гимнастика. Целесообразно на некоторое время лечь к нам в институт.
Я был готов к такому обороту дел и не возражал. Сколько бы ни приходилось прежде лежать в больнице, я всегда с отдачей использовал это время — жадно читал, старался писать. Привычка заносить в блокнот впечатления у меня развилась давно, и постепенно жизненных наблюдений становилось все больше. Когда встречались люди, поражавшие воображение, я испытывал потребность рассказывать о них другим, преимущественно молодежи, вступающей в жизнь. Именно так родились мои первые «немедицинские» книги — «Сердце хирурга» и «Человек среди людей». И поныне, если я устаю от работы, если мне не хочется садиться за статьи или за новые главы научных теоретических трудов, я доверяю бумаге свои размышления обо всем, что меня заботит. Таким образом я отдыхаю, это занятие приносит мне удовлетворение.
Вот и тогда я заново переживал радость от встречи с Василием Карловичем — человеком интересным, значительным как с профессиональной, так и с гражданской, общечеловеческой точки зрения. Разве всякий хирург поступил бы так на его месте? И как поступил бы я сам в его ситуации?.. У него были все основания отказать Христине. Каприз. Прихоть. Ничего опасного для жизни. Стоило ли тратить столько сил, рисковать?..
Но девушка молила о помощи, и он откликнулся. Ринулся в неизведанное.
...К беседе об операциях мы не возвращались. Василий Карлович навещал меня ежедневно, иногда и дважды в день, но было очевидно, что он очень занят, а моя болезнь — не самая сложная. Покорно предоставил себя в распоряжение местных чудодеев, никого не торопил. Скоро почувствовал явное облегчение в спине.
Целыми днями писал, а когда надоедало — брал книгу и читал. И все же было скучновато. Однажды мое уединение нарУ' шила Христина. Вечером она робко постучала и так же робко заглянула в палату. На щеках ее алел румянец, темные прекрасные глаза блестели не то от тревоги, не то от волнения.
— Христина! — невольно вырвалось у меня. — Проходите, садитесь. Очень рад.
Девушка подошла к столу и присела на краешек стула.
— Вы тоже... болеете? — спросила она. Я отметил про себя чистоту голоса, и словно бы вздох облегчения вырвался из моей груди: я почему-то боялся, что вдруг услышу предательский бас.


— Да, представьте, — развел я руками, — врачи тоже имеют скверную манеру хворать.
— Ничего, Василий Карлович исцелит вас. Он замечательный доктор.
Голос ее окреп, обретал уверенность.
— У меня к вам просьба, — заговорила она тут же, вероятно, не зная, чем заполнить паузу.
— Пожалуйста, я слушаю.
— Полечите и вы нашего профессора... Василия Карловича. Он болен, но никому не признается. Даже жене... Боится разволновать.
— Что же его беспокоит?
— Сердце. У него случаются такие приступы, что он трудно дышит, бледнеет и покрывается потом. Я видела... несколько раз. Мне страшно за него.
Христина помолчала. Потом, волнуясь, снова заговорила:
— Если бы вы знали, сколько он работает! Институт, заседания, читает лекции, наконец, больные. Больных много, они идут беспрерывно. И каждого человека он непременно посмотрит. А сверх того — операции. Почти каждый день! По два, три часа, иногда больше стоит за операционным столом. И ладно бы работа!.. Он сильный, он бы справился, но тут добавляются неприятности. Из-за меня тоже... — Христина отвернулась, в глазах ее заблестели слезы. — Из-за меня!.. Душа моя изболелась.
— У нас, врачей, неприятности бывают. У хирургов — тем более. Но Василий Карлович должен понимать, как необходимо своевременное лечение. Почему он к врачам не обращается?..
— Принимает капли разные, снимающие спазм, таблетки глотает. В день-то, пожалуй, десяток под язык бросит. А чтобы к врачам — нет, не обращается. Говорит, против стенокардии медицина слаба. Тут образ жизни менять нужно, в деревню ехать да на рыбалку ходить. А на кого же, говорит, институт, больных оставлю? Как-то он мне сказал: «Есть в Ленинграде доктор — загрудинную блокаду делает. К нему, что ли, съездить...» А сегодня встретил в коридоре, улыбается: «Помнишь про ленинградского доктора? Здесь он». Вот я и пришла. Очень прошу: помогите Василию Карловичу!..
В раскрытое окно со двора донесся мальчишеский голос:
— Христя!..
Христина подошла к окну, подняла руку. Лицо ее вмиг осветилось. Смущенно пояснила:
— Ко мне это. Зовут. — Простившись, убежала.
Во дворе институтской клиники я увидел рослого молодого мужчину и с ним мальчонку лет двенадцати. Засмотревшись
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ tn БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
на них, не заметил, как в палате появилась няня Анастасия Амвросиевна — пожилая женщина, пенсионерка. При первом же знакомстве она мне рассказала про Колю, мужа, погибшего в 1941 году под Москвой, про то, как она вот уже тридцать лет работает няней и, как она выразилась, «не может без больных»: «Они мне как родные, словно бы дети малые — как же я их брошу!» И продолжает свой благородный, самоотверженный труд.
Постояла вместе со мной у окна, посмотрели мы, как подошла к своим гостям Христина, как обнялись они все трое и долго кружились на месте. Добрая женщина вздохнула глубоко:
— История!.. Любят они друг друга. Уж как любят — сказать нельзя!
Я подумал: тот ли это парень, о котором Христина писала профессору, или другой? И мальчик откуда взялся? Анастасия Амвросиевна стала комментировать:
— Мальчик Христине от сестры достался. Муж бросил ее сестру, а та попивать начала, все дела побоку, сын — тоже. Мальчик-то — его Темой зовут, Артемка, значит — все больше у бабушки. А тут бабушка умерла — и они вдвоем остались. Ну, а он-то, парень ее, сперва стороной ходил. А когда Христину в институт положили — приехал к ней. И мальчик с ним. Так здесь и остались. Парня-то Олегом зовут. Слесарем на завод поступил. Красивый, видный. Чем-то он Николая моего напоминает. Только этот чернявый, а мой-то Коленька русый был, и глаза синие, точно васильки после дождя.
— Ну а что же Олег, знал он о предстоящих операциях?
— Должно, знал, да виду не подавал. Он, поди, и так полюбил Христину — без операций мог бы на ней жениться. Но она если решила — не отступится. Исправил ей наш-то профессор личико, выписалась она из больницы, и они тут же поженились Мы уже думали, не придет она к нам, и профессор говорил: «Не придет Христина. Все в ее жизни уладилось». А она — нет, пришла. Делайте, мол, мне все другие операции.
Анастасия Амвросиевна заторопилась уйти к ожидающим ее больным. Я сидел в кресле у раскрытого окна и думал о молодых людях, с которыми свела меня жизнь столь неожиданно. Ясно, что Олег любил Христину, и только какие-то недоразумения, а может быть, ложные сомнения с той и другой стороны мешали им поначалу соединиться. Полагая, что смыслю в мужской психологии несколько больше, чем в женской, я был уверен и в том, что Олег считал себя виноватым, казнил себя за все муки, на которые пошла Христина. Во всяком случае, так мне представлялась эта история.


Выбрав момент, я взял за руку Василия Карловича и попросил его задержаться.
— Что с сердцем?
— Откуда вы знаете о моем сердце?
— У вас верный защитник. Волнуется о вашем здоровье больше, чем о своем.
— A-а, Христина здесь побывала. Глазастая, все видит... — И счел нужным прибавить: — В общей сложности, исключая перерывы, она лежит у нас свыше года. Привык к ней, как к родной, а она — ко мне. — Покачал головой. — Ишь, адвокат нашелся! Наверное, с женой сговорились — обе хлопочут...
— Ну а что с сердцем? Почему сразу не сказал?
— Обыкновенное дело: стенокардия. Перегрузки, нервотрепка — болезнь века! И самое печальное — нет с ней никакого сладу. Потому и не обращаюсь ни к кому. Глотаю таблетки, дышу пока.
— В ваши сорок пять лет — глотать таблетки! Никуда это не годится, нельзя так.
— Федор Григорьевич! — подсел ко мне профессор. — Спросить хочу: как держитесь, как умудряетесь в свои почтенные годы тащить на плечах груз, которого и на десятерых хватило бы? У вас клиника, кафедра, журнал, а тут еще монографии постоянно выпускаете... Как успеваете?! И неужели никто не мешает?
Знакомый вопрос.
— Да, — в раздумье отвечал я Василию Карловичу, — годами я ушел от вас, далеко ушел. Жалко мне молодых лет, но их не вернешь. А насчет тех, кто мешает... ученым только того назвать можно, кто прокладывает нехоженые пути. Плох тот ученый, у кого нет противников. Противников и у меня много, но я не сожалею об этом. Как организм во всякой новой среде пускает в ход приспособительные механизмы, так и я стараюсь адаптироваться, выработать устойчивость. Нелегко это дается, но получается. Верю, что человек со временем научится управлять своей психикой, сможет избегать нежелательных стрессов, сведет к минимуму вредное воздействие неприятных эмоций. Я много думаю над подобными вопросами. Хорошо бы написать специальную книгу. Но это в будущем. А теперь я намерен серьезно заняться вашим сердцем. Вы должны указать на свой самый большой внешний раздражитель. Христина упоминала о сложностях, связанных с ее операциями. Не они ли спровоцировали спазмы?
— У меня сейчас есть время и желание рассказать вам кое- что... У Христины оказалась поразительная выдержка. Каждую операцию переносила стоически, без единого стона, без
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ tn БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
единой жалобы. Сколько же надо иметь силы воли, непреклонности, чтобы ни разу не дрогнуть, не раскаяться!
— Ее поддерживала любовь, присутствие рядом мужа, тоже готового к самопожертвованию...
— Я вижу, вы знаете и другую сторону дела — личную, семейную. Это немудрено, у нас тут все на виду, а она — тем более. Во- первых, очень уж красивая; во-вторых, необычная, странная история болезни. Олег ее — парень удивительный, я сдружился и с ним. Бывает же так: встретил двух молодых людей, пригляделся к ним, вник в их судьбу и открыл такие характеры, такой пример человеческого благородства, что сам вроде бы стал лучше, чище душой. У меня настроение скверное, все как-то враз слепилось — ушел бы на место поспокойнее, а вот вспомню, как вели себя в трудной ситуации Олег и Христина, будто крепче духом становлюсь.
Василий Карлович помолчал, словно заново оглядываясь в прошлое.
— Когда я сделал первую операцию, Христине было плохо. Она потеряла много крови, положили ее в реанимационную палату. Ночью встал — и в клинику. Захожу в отделение, а у изголовья Христины Олег сидит. Как явился с завода в шестом часу вечера — я ему пропуск оформлял, — так и сидит. Посмотрел я больную: пульс неплохой, наполнение хорошее — организм молодой, справится. Обращаюсь к Олегу: «Иди домой, скоро ведь на работу». Он улыбается: «Ничего со мной не сделается. Вы бы вот Артемку услали, он меня не слушает, от рук отбился». Вышел я в коридор, а там в уголок дивана Артем забился. Глаза красные, опухли, плачет. «Ты чего плачешь?» — «Христю жалко. Больно ей». Обнял его за плечи, в кабинет к себе повел. Там мы чаю напились, побеседовали. Потом по городу шли, я говорил мальчику, как взрослому, о своих планах лечения Христины. Зато и слушал он меня внимательно, и верил мне, как божеству.
— Как вы думаете, Олег так же хотел исправления голоса, как и Христина? — спросил я, чтобы перепроверить свои мысли по поводу мужской психологии.
Нет, конечно. Он считает себя виноватым в том, что толкнул ее на муки, и мы уж вместе хотели отговаривать ее, но поняли — ничего из нашей затеи не выйдет. В одном он был верен себе: всегда стоял с ней рядом, чем мог облегчал ее страдания. А когда однажды Христине стало особенно плохо и я не на шутку испугался, она взяла нас за руки — меня и Олега — и сказала «Не бойтесь. Я буду жить».
Олег тогда вообще не отходил от Христины: растирал спир' том холодеющие ноги, делал массаж, предупреждал малейшее


ее желание. И кризис скоро миновал. Она снова пошла на поправку, на этот раз преодолев самую большую опасность.
...Василий Карлович рассказывал о больной, а передо мной вырисовывался и образ хирурга. За совершенным им — череда бессонных ночей, отданных на изучение литературы, обдумывание каждой детали операций, переживания, когда на каком- то этапе возникает осложнение и создается угроза того, что весь его труд и все мучения пациентки окажутся напрасными. Ум, воля, талант победили.
Но беспокойства профессора на том не окончились. Формально не имелось веских оснований затевать настолько сложную хирургическую комбинацию. Надо было еще доказать свою правоту, обосновать закономерность предпринятых действий.
Как ни относись к вопросу о показаниях к этой поэтапной операции, сама по себе она — выдающееся событие, свидетельствующее об эрудиции и таланте Василия Карловича, об уровне хирургической науки в нашей стране. Впервые в отечественной, а может быть, и в мировой практике удалось радикально переделать унаследованный от природы голос.
А стоило ли переделывать? Как выяснилось, мнения по этому поводу разделились.
Дополнительный консилиум в весьма представительном составе, «ознакомившись с трансформацией органов, отдельных частей лица гражданки К.», пришел к заключению, что весь курс хирургического вмешательства был обоснован.
Василий Карлович вздохнул с облегчением. Есть одобрение авторитетной комиссии. Его понимают и поддерживают товарищи, коллеги по институту, руководство. Даже один из администраторов в республике, сам хирург по специальности, не чинил препятствий, сдержанно наблюдая за развитием событий. Все уже думали, что он всецело положился на опыт Василия Карловича, отдает должное его мастерству.
Прошло совсем немного времени после блестящей заключительной операции. Василий Карлович намеревался подать заявку на демонстрацию своих результатов в научном обществе. Тут-то и наступил переломный момент.
В народе довольно зло, но метко говорят: «Пустой мех вздувается от ветра, пустая голова — от чванства». Трудно сказать, что вдруг возобладало — то ли профессиональная ревность, то ли служебная амбиция, но администратор этот, Филипп Сергеевич, решил вдруг «власть употребить». Он во всеуслышание заявил: хирург не добился ничего исключительного, наоборот, совершил ошибку, граничащую с преступлением. И потребовал нового разбирательства.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА S' ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ q{ большая книга хирурга
Члены вновь созданной комиссии пошли по прежнему кругу — медицинские документы, личные письменные заявления К., кинофильм, запечатлевший этапы операции, обследование больной, беседы с ней и с лечащим врачом. Материалы тщательно заносились в акт. Вот выводы:
«1. В соответствии с данными исследования, заключениями специалистов различного профиля у больной К. имелись основания для проведения пластических операций, направленных на трансформацию голоса, на исправление дефектов лица.
2. Операции выполнены на высоком техническом уровне и закончились успешно.
3. Пересадка тканей в ходе операций производилась грамотно, с учетом достижений современной медицины.
4. Подобные операции относятся к числу уникальных, и показания к ним должны носить строго индивидуальный характер.
Копии документов прилагаются».
Получив такую бумагу, Филипп Сергеевич разгневался. Он собрался наказать и членов «строптивой» комиссии, но его отговорили. Уж очень неприглядно он выглядел бы, не согласившись с объективной оценкой фактов.
Комиссию тихо распустили.
Тучи между тем сгущались. Ходили слухи о каких-то готовящихся мерах взыскания. Василий Карлович попросился на прием.
Вернувшись домой, он по памяти записал разговор, обескураживший его своим тоном. Филипп Сергеевич держался так, словно был чем-то очень задет, лично оскорблен, и не считал нужным скрывать агрессивность. Состоявшийся словесный поединок наглядно выявил благородство и достоинство одного, непонятную мстительность — другого...
Василий Карлович показал мне фрагменты этой записи:
В. К. Филипп Сергеевич, мне бы хотелось дать вам некоторые пояснения в связи с произведенной мною операцией, прежде чем вы будете принимать решение.
Ф. С. Что вы хотите сказать?
В. К. Насколько мне известно, предусмотрено наказать меня за то, что я пошел на операцию без предварительного согласования с вами, как того требует ваш приказ. Но приказ появился только через год после того, как мы приступили к делу. И, естественно, мы не могли его учесть.


Ф. С. Для обвинения есть много других причин, и вовсе не обязательно ссылаться на этот приказ. Вы своими действиями нарушили законы: сделали целую серию опасных для жизни операций без каких-либо оснований для них.
В. К. Я стремился прежде всего помочь больной. Она осталась жива, довольна результатом, и я не вижу здесь ничего предосудительного.
Ф. С. Не говорите глупостей! Вам была нужна сенсация. Мне же ваш начальник все уши прожужжал: большое достижение, о нем надо докладывать на научном обществе... А вам просто захотелось славы!
В. К. Когда я решал вопрос об операции, я думал о том, как помочь больной.
Ф. С. О какой помощи тут может идти речь? Помилуйте!
В. К. Первоначально я отнесся к просьбе больной негативно и убеждал ее отказаться от идеи хирургического вмешательства. Когда же психиатры дали заключение, что больная стоит на грани самоубийства, я больше не колебался.
Ф. С. Что за ерунда, самоубийство!.. А почему же тогда вы не проконсультировались ни с кем и делали эту операцию втайне?
В. К. Никакой тайны не было. Напротив, свое положительное суждение высказывали специалисты самого разного профиля.
Ф. С. А со мной не могли посоветоваться? Вы даже своему другу В. ни слова не сказали!
В. К. Мне кажется, что никто из хирургов перед сколько- нибудь серьезной операцией заранее не рекламирует то, что он собирается делать. К тому же мы не были уверены, что больная женщина сама не передумает.
Ф. С. О какой больной женщине вы толкуете? Она здорова. У нее блажь, а вы это выдаете за болезнь.
В. К. У меня была цель: путем коррекции избавить ее от тягот природных аномалий. Такие больные — несчастные существа.
Ф. С. От вашей операции несет буржуазным душком. Это в капиталистическом обществе охотно поддержали бы подобные «эксперименты».
В. К. Поддержали и у нас. Авторитетные медики подтвердили, что в конкретных условиях следует оперировать.
Ф. С. Значит, вы пытаетесь расширить круг лиц, которых надо привлечь к ответственности вместе с вами?
В. К. Я не вправе тут давать оценки. Я только просил бы вас предоставить мне возможность изложить свою точку зре¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ п\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ния и пояснить все обстоятельства, связанные с операцией, скажем, на ученом совете.
Ф. С. А моего мнения разве недостаточно? Вам обязательно нужен ученый совет?
В. К. Ваше мнение важно, но поскольку многие моменты остаются просто неизвестными...
Ф. С. Вы настаиваете на обсуждении на ученом совете? Я могу это сделать! Пожалуйста!
В. К. Я ни на чем не настаиваю. Я прошу вас дать мне возможность встретиться официально со специалистами.
Ф. С. Ваш начальник на таких же позициях?
В. К. Он и порекомендовал мне прийти к вам на прием, по- моему, он тоже не возражает против того, чтобы участвовать в обсуждении этого вопроса.
Ф. С. Извольте, но это хуже для вас.
В. 	К. Неизвестно, что хуже, а что лучше. Наверное, все же лучше гласность и беспристрастность в разборе моей операции».
...Закончился разговор. Перенося его запись к себе в блокнот, я вспомнил другой красноречивый пример неприятия инициативы хирурга, хотя он относится к иному времени.
В 50-х годах в Ленинграде мне довелось тесно контактировать с академиком Владимиром Николаевичем Шамо- вым. Его имя олицетворяет собой целую эпоху в медицине. Впервые в СССР в 1919 году он произвел переливание крови в эксперименте. Через девять лет первым в мире предложил переливание трупной крови и доказал правомерность этого предложения. Признанный авторитет в нейрохирургии, он был удостоен Ленинской премии в 1962 году — в год своей смерти. Так вот, Владимир Николаевич рассказывал мне, как трудно ему было первоначально найти доноров даже за плату. Тогда он решил узаконить донорство, юридически оформить взаимоотношения доноров и государства. Вопрос вынесли на рассмотрение съезда юристов. И что же сказали законодатели на заре Советской власти? Они сказали, что продажа крови — это продажа части тела, в сущности, то же самое, что торговля всем телом, и назвали донорство проституцией, а Шамова обвинили в том, что он стремится узаконить проституцию.
Владимир Николаевич рассказывал об этом с добродушным юмором. (Ну чем не эпизод с часовщиком из пьесы Н. Погодина «Кремлевские куранты»! Помните? Эзоп — агент Антанты, а часовщик — агент Эзопа...) Но попробуем представить, что


было бы, если бы донорству и впрямь не дали дорогу. Сколько раненых не вернулось бы в строй во время Отечественной войны, скольких тяжелейших больных не удавалось бы спасать в мирные дни! К счастью, вздорные попытки «не дать дорогу» прогрессу в науке заранее обречены на неудачу.
Тех, давних защитников свободы личности, ополчившихся на «проституцию», еще можно понять. Все горели одним желанием — «Мы свой, мы новый мир построим...» И строили, и не были виноваты в том, что не хватало знаний, что их приходилось приобретать по ходу дела. Но нельзя понять и оправдать нынешних ортодоксов, которые сознательно превращают невежество в оружие демагогии, пользуются им в неблаговидных, субъективных целях, не стесняются наклеивать на своих более талантливых соперников ярлыки буржуазной морали, прибегать к открытой угрозе. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно...
За Василия Карловича вступился непосредственный его начальник. Он написал Филиппу Сергеевичу письмо, и тот, видимо, поразмыслив, сменил гнев на милость.
Возражал всего лишь один человек, а нервы он помотал изрядно. Впрочем, сопротивление коллеги — пусть даже влиятельного — не поколебало веры врача в свою правоту.
Любовь к больному, стремление облегчить страдания людям — вот что владеет помыслами хирурга. И оценивает его справедливо и искренне только прооперированный. Насколько пациент доволен операцией, настолько же хирург доволен результатами своего труда. Это и есть мощный стимул для новых дерзаний, сметающий любые искусственно возводимые препятствия. Недаром Н. И. Пирогов утверждал: «Движение науки вперед неизбежно и неотвратимо».
Христина оставила в «досье» Василия Карловича очень характерный, с точки зрения сказанного, документ:
«Уважаемый Василий Карлович!
С тех пор как началась моя новая жизнь, прошло... всего 7 месяцев. Для меня это было время первых шагов в новом моем качестве, время ощущения полного счастья, которого я никогда не знала.
Если вспомнить то время, когда мы впервые встретились, и попытаться сравнить его с теперешним временем, то сравнение не получится, потому что не сравнимы между собой ни в какой плоскости даже десять лет безрадостного, безнадежного, пустого и страшного этой пустотой существования всего лишь с одним днем, но днем, полным жизни со всеми ее ощущениями.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ q{ большая книга хирурга
Да, и десять, и двадцать, и любое количество лет прошлого своего существования я отдаю всего лишь за один день той новой жизни, которую подарили мне Вы, Ваша доброта, чуткая, все понимающая душа и великие, прекрасные руки, руки мастера...
И всю жизнь я буду платить Вам за это участие своей верностью и огромной любовью. До последней минуты жизни буду продолжать считать Вас своим богом.
Спасибо Вам за все, дорогой вы мой человек. Уверяю вас - ни одна душа на свете не будет любить Вас так преданно и верно, как моя, исцеленная вами.
Я жива-здорова, чего, как говаривали в старину, и Вам желаю. Счастлива, что обрела внутренний покой. Я любима, я пришла к цели, о которой так страстно мечтала.
Вот и все. Исповедь моя окончена.
Спасибо Вам за то, что Вы - именно такой Человек.
Ваша верная пациентка
Христина К.»
Что можно добавить, прочитав такое письмо? Мне кажется, остается лишь сердечно поздравить этого одаренного хирурга впечатляющей победой разума, воли и доброты.
Мне довелось быть в рядах пионеров освоения таких труднейших разделов медицины, как хирургия пищевода, легких, сердца, печени, сосудов и пр. Я хорошо знаю, что значит идти непроторенными путями, когда нет ни учебников, ни руководств, когда и в статьях-то ничего поучительного для себя не найдешь, а надо спасать больного. Не каждый может спокойно сказать «пусть гибнет» или «пусть убивает себя». Истинный хирург старается сделать все, что в его силах, чтобы предупредить печальный конец. Но чего это ему стоит, знает только он сам.
У меня в тот раз создалась необычная ситуация: оказавшись в положении больного, я, однако, не избежал и роли врача, а пациентом у меня стал доктор, который меня лечил.
Василий Карлович прошел назначенные мною исследования. Анализы, как и следовало ожидать, свидетельствовали о нарушениях в деятельности сердца и сосудов. Я сказал все без утайки, обрисовал состояние как предынфарктное и предложил сделать серию загрудинных блокад — метод лечения стенокардии, разработанный ранее, но, к сожалению, до сих пор встречающий много противников и потому медленно внедряющийся в практику. Можно по пальцам пересчитать города


и клиники, где его применяют. А жаль! Мы убедились, что он дает результаты, не сравнимые ни с каким другим методом в борьбе с грозной и весьма распространенной в наше время болезнью.
Василий Карлович хорошо знал о загрудинных блокадах по литературе, верил мне и все собирался выделить бригаду молодых врачей, послать ее к нам в Ленинград на выучку.
— Что же не посылаете? — спросил я с укором.
— Да если говорить откровенно — сложновато. Боюсь, не освоят технику.
— А вы не бойтесь. Волков бояться — в лес не ходить.
Тем временем ассистент приготавливал инструменты.
Здесь же находилась Христина. Я удивился, увидев ее в белом халате. Она подошла, попросила:
— Федор Григорьевич, разрешите присутствовать при операции.
Девушка ощущала неловкость, но твердо смотрела мне в глаза.
— Я хочу овладеть вашим методом.
Василий Карлович улыбнулся, заметив мое замешательство:
— Христина поступила учиться в медицинский институт — мечтает пойти по нашим стопам, стать хирургом.
Мне было приятно это слышать. Я поручил ассистенту взять на себя миссию учителя, объяснять и показывать Христине все, что будет необходимо.
Помогая нам, Христина шепнула:
— Там, в коридоре, — жена Василия Карловича.
По моему настоянию ее пригласили в комнату. Молодая женщина была заплакана, не отнимала платок от лица. Шутливым тоном захотел ее успокоить:
— Разве я похож на человека, которого следует опасаться?
— Нет-нет... Я вам доверяю. Но ваш метод... говорят, он сложен.
— A-а... Вот оно что. Знаю, знаю, кто вас напугал!.. — Укоризненно взглянул на профессора. — Даю вам честное слово, что верну мужа живым и здоровым. А пока идите. Не надо волноваться.
Приступили к операции, если загрудинную блокаду можно назвать операцией. Страх на больного нагоняет сама игла — кривая и длинная. «Сложность», о которой так охотно толкуют, и совершенно напрасно, состоит в том, чтобы ввести иглу точно в область переднего средостения, где близко проходят крупные сосуды. А разве хирург, производя операцию
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ q{ большая книга хирурга
Да, и десять, и двадцать, и любое количество лет прошлого своего существования я отдаю всего лишь за один день той новой жизни, которую подарили мне Вы, Ваша доброта, чуткая, все понимающая душа и великие, прекрасные руки, руки мастера...
И всю жизнь я буду платить Вам за это участие своей верностью и огромной любовью. До последней минуты жизни буду продолжать считать Вас своим богом.
Спасибо Вам за все, дорогой вы мой человек. Уверяю вас - ни одна душа на свете не будет любить Вас так преданно и верно, как моя, исцеленная вами.
Я жива-здорова, чего, как говаривали в старину, и Вам желаю. Счастлива, что обрела внутренний покой. Я любима, я пришла к цели, о которой так страстно мечтала.
Вот и все. Исповедь моя окончена.
Спасибо Вам за то, что Вы - именно такой Человек.
Ваша верная пациентка
Христина К.»
Что можно добавить, прочитав такое письмо? Мне кажется, остается лишь сердечно поздравить этого одаренного хирурга впечатляющей победой разума, воли и доброты.
Мне довелось быть в рядах пионеров освоения таких труднейших разделов медицины, как хирургия пищевода, легких, сердца, печени, сосудов и пр. Я хорошо знаю, что значит идти непроторенными путями, когда нет ни учебников, ни руководств, когда и в статьях-то ничего поучительного для себя не найдешь, а надо спасать больного. Не каждый может спокойно сказать «пусть гибнет» или «пусть убивает себя». Истинный хирург старается сделать все, что в его силах, чтобы предупредить печальный конец. Но чего это ему стоит, знает только он сам.
У меня в тот раз создалась необычная ситуация: оказавшись в положении больного, я, однако, не избежал и роли врача, а пациентом у меня стал доктор, который меня лечил.
Василий Карлович прошел назначенные мною исследования. Анализы, как и следовало ожидать, свидетельствовали о нарушениях в деятельности сердца и сосудов. Я сказал все без утайки, обрисовал состояние как предынфарктное и предложил сделать серию загрудинных блокад — метод лечения стенокардии, разработанный ранее, но, к сожалению, до сих пор встречающий много противников и потому медленно внедряющийся в практику. Можно по пальцам пересчитать города


и клиники, где его применяют. А жаль! Мы убедились, что он дает результаты, не сравнимые ни с каким другим методом в борьбе с грозной и весьма распространенной в наше время болезнью.
Василий Карлович хорошо знал о загрудинных блокадах по литературе, верил мне и все собирался выделить бригаду молодых врачей, послать ее к нам в Ленинград на выучку.
— Что же не посылаете? — спросил я с укором.
— Да если говорить откровенно — сложновато. Боюсь, не освоят технику.
— А вы не бойтесь. Волков бояться — в лес не ходить.
Тем временем ассистент приготавливал инструменты.
Здесь же находилась Христина. Я удивился, увидев ее в белом халате. Она подошла, попросила:
— Федор Григорьевич, разрешите присутствовать при операции.
Девушка ощущала неловкость, но твердо смотрела мне в глаза.
— Я хочу овладеть вашим методом.
Василий Карлович улыбнулся, заметив мое замешательство:
— Христина поступила учиться в медицинский институт — мечтает пойти по нашим стопам, стать хирургом.
Мне было приятно это слышать. Я поручил ассистенту взять на себя миссию учителя, объяснять и показывать Христине все, что будет необходимо.
Помогая нам, Христина шепнула:
— Там, в коридоре, — жена Василия Карловича.
По моему настоянию ее пригласили в комнату. Молодая женщина была заплакана, не отнимала платок от лица. Шутливым тоном захотел ее успокоить:
— Разве я похож на человека, которого следует опасаться?
— Нет-нет... Я вам доверяю. Но ваш метод... говорят, он сложен.
— A-а... Вот оно что. Знаю, знаю, кто вас напугал!.. — Укоризненно взглянул на профессора. — Даю вам честное слово, что верну мужа живым и здоровым. А пока идите. Не надо волноваться.
Приступили к операции, если загрудинную блокаду можно назвать операцией. Страх на больного нагоняет сама игла — кривая и длинная. «Сложность», о которой так охотно толкуют, и совершенно напрасно, состоит в том, чтобы ввести иглу точно в область переднего средостения, где близко проходят крупные сосуды. А разве хирург, производя операцию
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Ж ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ п\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
на том же сердце, да и на других органах, и орудуя скальпелем, вправе позволить себе не соблюдать точности?.. Весь секрет в технике, в отработке навыков. А уж этого в нашем деле не избежать.
Василий Карлович внимательно наблюдал за моими манипуляциями, покрывшись чуть заметной бледностью. Но он не дрогнул, когда я, выбрав место, сделал укол и затем нажимал на поршень, «пропуская» большую дозу лекарства, в котором преобладал новокаин.
— Мне жарко... — тихо проговорил профессор, как бы со стороны анализируя состояние своего организма. — Я теряю сознание...
— Ничего, потерпите. Мне тоже бывает больно, когда вы пальцами надавливаете на ушиб у меня на спине.
Я вытащил иглу. Василий Карлович некоторое время недвижимо лежал на столе, затем слабо шевельнулся:
— Жарко. Очень жарко.
— Действие новокаина. Вы же знаете...
— Да, вы даете львиную дозу.
— Ну вот, самое худшее позади. Зовите теперь супругу...
Я пробыл под опекой Василия Карловича почти двадцать дней.
За этот срок боли в моей спине стихли, успел и я подлечить своего доктора. Он перенес три загрудинные блокады, придерживаясь полупостельного режима.
Христина (она проходила в институте «капитальную проверку» — ей делали процедуры по укреплению новых тканей) с удивительным рвением овладевала всем, что относится к за- грудинным блокадам. Раздобыла где-то и проштудировала статьи на эту тему, выучила названия инструментов, состав вливания.
Мы вместе с профессором заканчивали курс лечения: он выписал меня, я разрешил ему приступить к работе.
Они трое — Василий Карлович, жена его и Христина — провожали меня на вокзал.
Василий Карлович чувствовал себя хорошо, был в отличном настроении. Он уже настойчиво просил принять в Ленинграде «делегацию» его врачей. Видимо, собственный опыт окончательно убедил в преимуществе нашего метода.
— Ладно, присылайте, и Христину тоже.
— Она еще студентка.
— Ничего. Мы поможем ей стать академиком.
На прощание Христина крепко жала мне руку. Молча благодарила за Василия Карловича.


5
Я вышел из возраста неумеренных восторгов — довольно пожил на свете, много повидал, многому знаю цену, — но не перестаю удивляться талантливости и величию духа русских людей. Подвижники и герои встречаются буквально повсюду. Мы часто видим их и в нашей хирургической среде.
Мой друг Петр Трофимович привез в Ленинград свою взрослую дочь Светлану, чтобы проконсультироваться со специалистами. Боль в тазобедренном суставе держится у нее уже несколько месяцев, никакое лечение не помогает. У нас в институте отделом травматологии и ортопедии заведует профессор Александр Васильевич Воронцов. Я попросил его посмотреть больную и, если надо, принять в клинику. После тщательного обследования он нашел изменения в головке бедренной кости неясного происхождения. Не то опухоль, не то асептический некроз. Нужна операция, объем которой трудно заранее определить.
Как человек большой эрудиции и такта, Воронцов заметил:
— Я могу сделать операцию, но считаю своим долгом сказать, что в Москве есть специалист гораздо лучше меня — Сергей Тимофеевич Зацепин. Советовал бы попасть к нему в отделение, тем более что послеоперационный период будет длительным и больной потребуется помощь ее близких.
Фамилия Зацепина мне была известна по медицинской литературе, но лично я до того с ним знаком не был. Пришлось знакомиться по телефону. Сергей Тимофеевич любезно согласился оказать содействие.
По мере выяснения диагноза он тоже порекомендовал хирургическое вмешательство и взялся произвести его сам. Операция прошла без осложнений.
Вскоре мы оба оказались на Всесоюзном съезде онкологов. Я выступал с докладом по диагностике рака легкого, Зацепин — с сообщением о сохраняющих операциях при опухолях костей, которое, без преувеличения, поразило всех присутствующих. Профессор демонстрировал на цветных диапозитивах уникальные результаты. В огромном большинстве случаев люди с подобными опухолями конечностей подвергаются ампутации. А Сергей Тимофеевич показал, как он, осуществляя невероятно сложные операции, удалял опухоль, сохраняя конечность и восстанавливая ее функции. Каждая из операций из числа тех, что мы видели, прославила бы любого хирурга, Зацепин же выполнил их несколько сотен, причем одна сложнее другой.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ QS большая книга хирурга
После доклада зал бурно аплодировал талантливому экспериментатору. Я подошел к нему, сердечно поздравил с успехом и попросил прислать материалы в журнал «Вестник хирургии».
Сергей Тимофеевич, как мне довелось узнать позже, обладает теми же высокими моральными качествами, что и ученые, которых я уже приводил в пример. Блестящая хирургическая техника сочетается у него с глубокой эрудицией, новаторством, изобретательным умом и неистощимой энергией; главное же — это удивительно доброе, отзывчивое сердце. Он покоряет всех, кто хоть на короткое время с ним соприкоснулся. Больные верят ему беззаветно.
Я с тех пор не однажды встречался с Зацепиным, бывал у него в институте, но характерные подробности узнал из рассказа Светланы: она лежала в его отделении долго и многое там повидала. Зацепин никого из больных не выделяет — со всеми одинаков и на первый взгляд строг. Поначалу они испытывают робость перед профессором. Но вскоре выясняется: строгость его отцовская, справедливая, а в иных случаях — показная. За напускной суровостью он прячет человеческую теплоту, трогательную мужскую нежность. Больные для него — вторая семья, родные дети.
В ночь под Новый год, чтобы передать поздравления, Сергей Тимофеевич полчаса простоял у автомата на сорокаградусном морозе, а когда дозвонился, стал отчитывать какого-то случайно подошедшего больного за то, что они там так долго «висят не телефоне» и заставляют мерзнуть своего доктора.
— Я вот ноги отморозил, — кричал он в трубку, — завтра мои помощники мне их оттяпают! Кто вас, чертей, лечить тогда будет?..
Успокоившись, нашел для каждого пациента, особенно для тяжелых, хорошие, добрые слова, вселяющие надежду, просил обязательно всех поздравить, сказать, что он им желает в новом году.
Этот большой ученый, уникальный хирург занимает скромную должность заведующего отделением. Дело, однако, не в должности. Дело в том, что он лишен возможности учить- А вот если бы он, к примеру, стоял во главе специального института, к нему приезжали бы учиться врачи не только из разных городов Советского Союза, но и со всего света. Методикой его операций живо интересуются за рубежом. И было бы очень нужно, чтобы труды его становились достоянием других лечебных учреждений.
Если бы обеспечить таким ученым надлежащее поле деятельности, по их размаху, выиграло бы государство, интенсивнее решалась бы задача охраны здоровья человека.


— Я упомянул, вместе с Зацепиным, лишь очень немногих из тех, кто заслуживает признательности за свой бескорыстный, самоотверженный труд. Подобные люди — основа нашего общества, именно они определяют нормы жизни. Тем более болезненно мы реагируем на любые нежелательные отклонения.
— Сказать так — значит ничего не сказать, — вставил Борзенко. — Как конкретно, реагируем? Огорчаемся, пассивно переживаем, когда на наших глазах топчут достойного человека? Считаем, что выполнили гражданский долг, поскольку, мол, не замарали рук, не включились в травлю? Молча дожидаемся развязки, уповая на то, что истина рано или поздно восторжествует? Грош цена такой позиции! Ничто не приходит само собой, и справедливость тоже. Не огорчаться надо, а бороться. Мы очистимся от скверны, от всяких там карьеристов и приспособленцев — а медицине они особенно противопоказаны! — только если научимся спрашивать строго, во всех отношениях, прежде всего с себя, научимся «слышать» чужое горе и чужую фальшь. Неравнодушие же предполагает действие. Да что я вам это говорю? Вы-то, Федор Григорьевич, из отряда бойцов...
— Я, знаете ли, уразумел, что существуют определенные «ножницы». В своей прямой работе настоящий врач, врач по призванию, ежедневно идет на самоотречение; заботой, вниманием и непрерывным бдением спасает сотни больных. Но далеко не всегда он в состоянии противостоять напору наглости и силы. Не от каждого можно требовать готовности вступить в схватку, но каждый, кто этого заслуживает, должен рассчитывать на защиту. Тут вы правы.
Наш разговор с Сергеем Александровичем крепко засел в памяти. Я мысленно не раз возвращался к своим товарищам — хирургам. Все-таки, несмотря на надвигающиеся иногда тени, они с честью служат людям, оберегая их от опасностей, которые нередко подкарауливают человека при самых, казалось бы, непредвиденных обстоятельствах.
Таких людей в нашей жизни встречается много больше, их дела становятся нормой жизни, и мы болезненно реагируем на любые отклонения в нежелательную сторону. В то же время мы можем не обратить внимания на героический, самоотверженный труд многих людей. Я могу смело утверждать, что такие слова по праву можно отнести к сотням и тысячам хирургов, которые своим неустанным трудом, заботой, вниманием и непрерывным бдением предупреждают неминуемую гибель сотен тысяч и миллионов людей. Это их бескорыстная забота и труд, их бессонные ночи охраняют нас от опасностей,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
которые нередко подкарауливают человека при самых, казалось бы, непредвиденных обстоятельствах.
Среди обильной почты, поступающей к нам в клинику ежемесячно, мы получили письмо следующего содержания:
«Уважаемый Федор Григорьевич!
Обращаюсь к Вам за помощью, так как считаю, что иного выхода у меня нет. Дело в том,, что я больна ревматизмом. Больной считаюсь с 1964 года, когда при обострении у меня сформировался порок сердца. Далее атаки повторялись, и в 1974 году я должна была прооперироваться в своем областном центре, в Новгороде, по поводу стеноза митрального клапана. После операции спустя год вышла на работу... И вот почти через восемь лет я снова инвалид. В июне 1980 года заболела. Беспокоил кашель, одышка, но продолжала работать. В конце сентября начались приступы удушья типа астмы. Положили в стационар. Диагноз: обострение ревматизма, рестеноз, гипертоническая болезнь, сердечная недостаточность. С таким диагнозом я отправлена на инвалидность II группы.
В настоящее время состояние мое стало не лучше, а все хуже и хуже. Я совсем задыхаюсь. Бьет кашель постоянно, почки отказывают, принимаю гликозиды, но улучшения нет.
Прошу Вас, помогите мне. Обследуйте и что возможно сделайте. Сейчас в Новгороде операции на сердце не проводят, а у нас в поселке молодой врач, и помощи от него я никакой не могу получить. Мне 42 года, хотелось бы пожить хоть малость ради дочери, которой еще 15 лет. Прошу Вас убедительно дать ответ по адресу...
Зинаида Кузьминична».
Это письмо почему-то сразу привлекло наше внимание, о чем можно судить хотя бы по тому, что получили мы его 19 марта, а ответили 20-го, то есть на другой же день. Ничего необычного на первый взгляд в нем не было — мы в общем-то привыкли слышать призывы о помощи измученной, исстрадавшейся души больного, который жаждет исцеления. Наверное, нас насторожили слишком быстро нарастающая одышка у корреспондентки — характерный симптом при митральном стенозе. Так или иначе, мы послали срочный ответ и вызов, но больная приехала не сразу. Ей понадобилось время и силы, чтобы съездить в Новгород за направлением облздрава, а потом несколько недель отлеживаться дома, прежде чем решиться на следующую поездку — в Ленинград.
Не часто мы отвечаем так быстро, хотя и стараемся ответить всем в возможно сжатые сроки. Если учесть, что секрета¬


ря заведующему кафедрой у нас не положено, даже если он академик, врачи все загружены текущей работой и операциями, сестер недостаточно, а санитарок почти совсем нет, то станет понятным, что своевременно отвечать на непрекращающий- ся поток писем чрезвычайно трудно. И тем не менее на это письмо было отвечено на другой день, хотя ничего особенного в этом письме, как мы видим, нет. Обычный крик измученной, исстрадавшейся души, какой мы слышим ежедневно.
Зинаиде Кузьминичне было очень трудно передвигаться, малейшее движение вызывало резкий кашель и тяжелое удушье. Между тем без направления из облздрава мы ни при каких обстоятельствах принять больную не могли, несмотря на то, что у нее были все показания для госпитализации, а у нас были свободные места. В своем ответе больным мы предупреждаем о необходимости привезти с собой направление из облздрава или из министерства. Конечно, до облздрава Зинаиде Кузьминичне было не 1000 и даже не 600 км, как некоторым больным. Все же и те 350 км, что пришлось проделать, дались нелегко. Послав ей вызов срочно, мы удивлялись, почему же эта тяжелая больная так долго не едет? Оказывается, она несколько недель отлеживалась после своей поездки за направлением, которое подошьют к делу и больше на него не взглянут, ибо оно никому не нужно. Нам необходима выписка из истории болезни, которую она получила от своего лечащего врача только 21 мая, т. е. спустя два месяца после нашего письма. Так или иначе, но 27 мая, спустя 10 недель после нашего вызова, Зинаида Кузьминична прибыла к нам в клинику в очень тяжелом состоянии. Частый пульс, учащенное затрудненное дыхание, удушье, мучительный кашель. Нам важно было выяснить истоки болезни, и пациентка подробно рассказала свою печальную эпопею.
В 20 лет Зина сильно застудила ноги и слегла с высокой температурой, налетами в горле. Ангина протекала тяжело и длительно. Не дождавшись полного излечения, девушка рано вышла на работу, но не проработала она и двух недель, как новая вспышка ангины уложила ее в постель. В течение года пять раз наступали обострения. На следующую осень все повторилось после того, как она опять застудила ноги, только теперь, кроме горла, болели и опухали суставы ног и рук. Врачи признали ревматизм, назначили ей аспирин и антибиотики. Постепенно ревматический процесс затих, однако впоследствии трижды резко давал о себе знать и в конце концов привел к пороку сердца.
В светлые промежутки Зина старалась не думать о недуге, ходила на вечера, танцевала, знакомилась с молодыми людьми.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ ^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Вышла замуж и в 1966 году, уже когда у нее обнаружили порок сердца, родила дочь. Роды осложнили положение дел — быстро нарастала одышка, все чаще обострялась ангина.
В 1970 году местные врачи, правильно понимая, что ревматизм поддерживается больными миндалинами, удалили их. Но предотвратить развитие порока уже было нельзя, и явления сердечной недостаточности усиливались.
Еще через год Зинаиде Кузьминичне, как она нам и написала, сделали в Новгороде операцию на сердце — пальцевую комиссуротомию, то есть разорвали спайки, склеивающие створки клапанов, и расширили отверстие между предсердием и желудочком сердца.
Что и говорить, хирургическое вмешательство не из легких. Больная оказалась на инвалидности. И все же операция достигла цели — сердечная недостаточность медленно, но исчезла, женщина смогла вновь работать.
Спустя несколько лет ее опять настигла ревматическая атака, состояние ухудшилось... Болезнь прогрессировала. Стало трудно дышать. Такой мы ее и приняли в конце мая 1981 года.
В срочном порядке, проведя самые необходимые обследования, мы выявили у больной рецидив порока — рестеноз. Нужна была еще катетеризация полостей сердца, чтобы точно установить степень стеноза и недостаточности. От этого зависел план операции. При чистом стенозе можно применить закрытую методику, которая менее травматична. А если есть к тому же выраженная недостаточность, потребуется операция с искусственным кровообращением и надо будет вшивать искусственный клапан. Однако состояние больной не позволяло осуществить ни катетеризацию, ни ряд других исследований. Приходилось ждать. Зинаиде Кузьминичне предписали абсолютный покой и энергичную терапию. К нашему удивлению и огорчению, никаких положительных перемен не последовало. Вопрос об операции, таким образом, становился все острее: делать — рискованно, а не делать — тем более ничего хорошего не дождешься. Беспокоила нас причина сильной одышки. Одной болезнью сердца ее не объяснишь. Пневмонии же, которая могла бы вызвать такую одышку, у больной не было.
Врачи не отходили от Зинаиды Кузьминичны. Может быть, у нее не в порядке верхние дыхательные пути? И решились на отчаянный шаг — на бронхоскопию, так как трудно было рассчитывать, что она безболезненно перенесет эту манипуляцию. При первой же попытке наткнулись на препятствие в трахее. Рентгеновский снимок показал, что там, на 3—4 сан¬


тиметра ниже голосовых связок, расположена опухоль, почти полностью закрывающая просвет трахеи. Причина неуклонно нарастающей одышки нашлась, но это еще больше осложнило положение и наше, и больной. Надо было бороться не с одним, а с двумя тяжелыми заболеваниями.
Все внимание мы подчинили тому, чтобы уменьшить одышку, поддержать деятельность сердца, но состояние пациентки вселяло по-прежнему тревогу, и когда бы я ни позвонил в клинику, в ней, кроме дежурных врачей, находились и заведующий отделением В. Н. Головин, и доценты. Надолго задерживался профессор В. Н. Зубцовский.
В субботу поздно вечером я выехал на дачу, а в воскресенье раздался телефонный звонок. Слышу взволнованный голос:
— Приезжайте срочно. Мы предпринимаем все возможное, а Зинаиде Кузьминичне с каждым часом становится хуже. Боимся, что не сумеем дотянуть ее до утра.
Дав указания врачам, кого вызвать и что предпринимать до моего приезда, я немедленно сел в машину. По дороге напряженно думал о том, как выйти из создавшейся критической ситуации, чтобы спасти больную.
У ее постели в воскресный день, как по набату, собрались заведующий отделением В. Н. Головин, два доцента — хирурги Ф. А. Мурсалова и В. В. Гриценко, старшие научные сотрудники — В. Н. Чуфаров и В. А. Родин, профессор В. Н. Зубцовский, аспиранты, субординаторы.
Экстренно созванный консилиум скрупулезно оценивал обстановку. Итак, два параллельно протекающих заболевания: рестеноз, следствие которого — выраженная сердечная недостаточность, и опухоль трахеи, угрожающая больной гибелью от удушья. Последнее требовало неотложной операции, несмотря на тяжесть общего состояния, что называется, по жизненным показаниям. Но как дать наркоз, когда трубку в трахею не вставишь, а без трубки воздух почти не проходит в легкие? Наркоз может спровоцировать полную непроходимость трахеи...
После всестороннего обсуждения вывод был единодушным: немедленная операция под искусственным кровообращением.
Зинаиду Кузьминичну доставили в операционную в сидячем положении: лечь она не могла ни на минуту — сейчас же задыхалась. В акте дыхания участвовала вся вспомогательная мускулатура верхнего плечевого пояса. Число дыханий — 40 в минуту, число сердечных сокращений — 145 в минуту. Видно было, что организм мобилизует остатки сил, чтобы не погибнуть. Еще немного, и силы эти истощатся, тогда не избежать катастрофы.


В положении сидя больной в правую локтевую вену вводятся эуфиллин, анальгин, преднизолон, лазикс, седуксен и гидрокортизон в растворе. Дыхание выравнивается.
Под местным обезболиванием, в положении полусидя в левую локтевую вену и лучевую артерию вставляются канюли для прямого измерения венозного и артериального давления.
Так же под местным обезболиванием обнажаются и каню- лируются бедренная артерия и вена, к ним подключается аппарат искусственного кровообращения. Начинаем внутривенное обезболивание и вентиляцию легких масочным методом под давлением.
После этого приступаем к общему охлаждению. Больную горизонтально укладываем на операционный стол.
Продольно на всем протяжении рассекаем грудину. Рассекаем перикард. Сердце увеличено за счет гипертрофии обоих желудочков и левого предсердия. Легочный ствол шириной до 4 сантиметров в диаметре. Выраженная синюшность сердечной мышечной ткани. Над левым предсердием пальцы ощущают напряженное дрожание, что свидетельствует о резком митральном стенозе. Через ушко правого предсердия с помощью второго венозного катетера налаживаем отток крови.
Фибробронхоскопом исследуем трахею. На расстоянии 4 сантиметров от голосовой щели — разрастание ткани белорозового цвета, с бугристой поверхностью. Бронхоскоп удается провести в щель между задней стенкой трахеи и опухолью, которая широким основанием прикрепилась к передней стенке. Просветы бронхов без изменений.
По светящейся лампочке прибора определяем границы опухоли. Ниже ее поперечно пересекаем трахею, а продольно разрезаем три хрящевых полукольца. Вытягиваем мягкую массу (3 на 2 сантиметра) на полуторасантиметровой ножке. Видим, что опухоль пронизала слизистый и подслизистый слои трахеи. Резецируем полностью три кольца. Концы трахеи сшиваем узловатыми швами. Для наркоза вставляем через рот интратрахеальную трубку.
Снова подходим к сердцу. Слабым электрическим током останавливаем его. Разделяем межпредсердную борозду. По ней широко раскрываем левое предсердие. Створки митрального клапана утолщены, но их подвижность хорошая. Митральное отверстие около 1 сантиметра. Возвращаем ему положенный размер — до 3,5 сантиметра в диаметре.
Проводим профилактику воздушной эмболии, обрабатываем рану левого предсердия, восстанавливаем сердечную деятельность с помощью дефибрилляции.


При нормальной гемодинамике (артериальное давление 120/80 венозное — 130 миллиметров водяного столба, 100 ударов сердца в минуту) отключаем аппарат искусственного кровообращения. Ушиваем грудную клетку.
Принудительная вентиляция легких продолжалась еще 14 часов после операции.
На 57-е сутки больная выписалась из клиники.
В марте 1982 года, спустя восемь месяцев, мы вызвали Зинаиду Кузьминичну для контрольного обследования. Она прибавила в весе 11 килограммов, сердце и легкие функционируют нормально, все показатели удовлетворительные.
24 марта наша пациентка была продемонстрирована на заседании хирургического общества имени Н. И. Пирогова как пример благоприятного оперативного исхода при комбинации двух очень тяжелых заболеваний.
Только благодаря неусыпному вниманию врачей, непрекра- щающейся многодневной вахте удалось предотвратить критический момент и, отважившись на сложную, не описанную в литературе операцию, отвести женщину от роковой черты; не просто спасти ее, а вернуть здоровье.
Такой труд иначе как героическим не назовешь. Конечно, советский человек готов к подвигу, и мы знаем тому множество подтверждений. Но обстоятельства, когда он совершает самоотверженный поступок, возникают редко, может быть, раз в жизни. Врач же, особенно хирург, должен быть настроен на полную самоотдачу постоянно. И это в конечном счете определяет его общественную ценность, этим он заслуживает бережное отношение к себе.
Вот почему я хотел бы повторить слова, которые передал Михаилу Петровичу Чумакову японский рыбак по поручению своих товарищей: «Поклонитесь им низко».
Глава 4 ОПЫТ - ЛУЧШИЙ УЧИТЕЛЬ
1
По разным поводам я уже упоминал, что в 50-х и 60-х годах мне предоставлялась возможность несколько раз побывать за рубежом. Как правило, за границу командировалась группа крупных хирургов для участия в конгрессах, конференциях, чтения докладов и лекций, проведения показательных операций. Были и одиночные поездки.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Основная цель таких поездок — взаимный обмен мнениями по научным проблемам, знакомство с новейшими достижениями в области хирургии. Непосредственные контакты специалистов даже внутри страны имеют огромное познавательное значение, так надо ли говорить о практической выгоде, какую несет расширение международных связей?
Любые, пусть и подробные, добросовестные, медицинские публикации никогда не заменят личного общения, эффекта от присутствия на операции, демонстрации в действии разнообразного оборудования, новинок техники и пр. На Западе бытует термин — «визитирующий профессор из другого города». Подобные визиты предусматриваются и оплачиваются клиникой, в которой данный ученый работает. Тем большую пользу получает клиника, посылая его за пределы государства.
У нас, разумеется, и материально, и организационно соблюдаются иные принципы, но сверхзадача посещения той или иной страны остается такой же, при том непременном условии, что — коллективно или индивидуально — мы прежде всего представляем Советский Союз, его социальную систему, прогрессивные завоевания в науке и здравоохранении.
Запомнилась одна из первых моих командировок — в Южную Америку, в Бразилию и Эквадор.
В конце ноября 1962 года в сопровождении профессора X. X. Планелеса мы прилетели в Рио-де-Жанейро.
Если о Бразилии говорят, что она страна контрастов, то прямым образом это относится и к Рио-де-Жанейро. На благодатном берегу Атлантического океана красуются многоэтажные громады банков, гостиниц, особняки богачей, а на склонах гор и холмов, окружающих город, лепятся друг к дру- гу домишки и хижины малосостоятельной части населения. Здесь нет элементарных санитарных условий, многие жители лишены электричества, воды. Но даже такие хижины — несбыточная мечта для бедноты, которая не может купить клочок земли и в горах и вынуждена влачить жалкое существование в не поддающихся описанию трущобах. Один промышленник, сетуя на низкую производительность труда рабочих, говорил в беседе с нами: «Трудно ожидать от них должной работоспособности, если ежедневно они тратят на дорогу в оба конца по шесть часов».
Вместе с послом А. А. Фоминым и президентом Бразильской медицинской академии Олимпио де Фонеска был составлен план нашего пребывания в стране.
Утром 28 ноября нас принимали в Институте микробиологии при Бразильском университете. Заместитель директо¬


ра института, он же руководитель отдела общей микробиологии, профессор Амадеу-Кури познакомил нас с деятельностью коллектива. По сути, институт выполнял функции кафедры микробиологии нашего медвуза. Тут обучались студенты, медицинские сестры, фармакологи и врачи, присланные на усовершенствование. Исследования велись в области общей микробиологии, вирусологии, иммунологии. Каждый отдел располагал лабораториями.
Вслед за тем мы побывали в Академии медицинских наук, разместившейся в большом красивом здании в центре города. Она основана свыше ста лет назад. Президент избирался на два года. Академия не имела своих институтов и объединяла специалистов медицинских факультетов университетов.
На следующий день мы посетили Институт кардиологии, рассчитанный всего на 20 терапевтических коек, потому что упор делался на «чистую» науку. Однако отлично понимая, что современная кардиология не может быть полноценной без кардиохирургии, там организовали операционную и послеоперационное отделение. В лабораториях для экспериментов и главным образом для диагностики осуществлялись все необходимые процедуры, вплоть до пункции левого предсердия через межпредсердную перегородку, аортографии с помощью катетера, введенного в бедренную или плечевую артерию. В диагностических целях была создана также лаборатория изотопов. Ученые проводили широкие изыскания по лечению атеросклероза, в частности ими применялись большие дозы витамина С.
В тот же день удалось осмотреть Институт микробиологии и эпидемиологии имени Освальда Круза. Это крупное учреждение, раскинувшееся на площади в несколько сот гектаров и занимавшее около 40 зданий, включая госпиталь. В многочисленных лабораториях изготовлялись почти все вакцины, в том числе против желтой лихорадки и полиомиелита.
Ранним утром мы выехали на машине в Сан-Паулу — второй по величине и первый по промышленному производству город Бразилии, лежащий в 400 километрах к юго-западу от Рио-де-Жанейро. Сан-Паулу красивый город; центр застроен высотными зданиями, на окраинах — нарядные коттеджи. Население более двух миллионов человек.
Сразу же по приезде пошли в знаменитый институт Бутен- тан, который славится сыворотками против отдельных видов змеиного яда, вакцинами и сыворотками против вирусных заболеваний.
Спасение людей от укусов змей — злободневная проблема для страны. Сыворотки — единственно надежное противо¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ У БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ядие, поскольку иссечение тканей и другие экстренные меры не избавляют укушенного от смертельной опасности. На пораженной конечности очень быстро развивается отек, нередко наступает гангрена. Только сыворотка, если она попала в организм в первые после укуса шесть часов, может спасти пострадавшего, иначе и это не дает эффекта. Больные погибают от почечной недостаточности. В настоящее время пытаются лечить таких больных «промыванием» с использованием искусственной почки.
Вирусная лаборатория института вырабатывала вакцины, особенно — оспенный детрит (измельченное вещество телячьих или коровьих оспин, смешанное с глицерином и содержащее живой вирус коровьей оспы; служит для предохранительной противооспенной прививки). Под руководством ученых в Бразилии проходила вакцинация и ревакцинация населения. Лишь в штате Сан-Паулу ежегодно делалось примерно семь миллионов прививок: почти всем жителям. В целом по стране каждый год регистрировали около тысячи случаев заболевания оспой, но благодаря усилиям вирусологов болезнь протекала нетяжело и летальные исходы встречались редко. Ныне с оспой на земном шаре покончено. Она полностью ликвидирована.
Нам рассказали, что сотрудники института заняты изучением флоры и фауны района Амазонки. Кстати, они устраивали экспедиции в джунгли, чтобы охватить вакцинацией и индейцев. Однако в Бразилии, преимущественно в бассейне Амазонки, оставались участки, где на многие сотни километров не было тогда ни одного медицинского работника.
1 декабря в клиническом госпитале университета состоялось наше знакомство с профессором Е. Зербини — известным хирургом-кардиологом. На его счету было свыше 800 операций на открытом сердце.
Десять этажей госпиталя вместили в себя ряд клиник. Хирургическую и нейрохирургическую возглавлял Зербини. Врачи кардиологической терапевтической клиники действовали в тесном контакте с хирургами.
Мы присутствовали на нескольких операциях профессора. Надо отметить, что у его пациентов артериальное давление стойко удерживалось на нормальных цифрах и не снижалось даже при условии, когда искусственное кровообращение продолжалось по 75 минут и больше, что говорило о хорошей аппаратуре.
Меня заинтересовала принятая там практика — рано поднимать с постели больных, перенесших серьезное хирургическое вмешательство. Я видел людей, которые на второй-тре-


тий день после ушивания им межпредсердной перегородки самостоятельно передвигались по коридору.
Уже в тот период в Бразилии при всех операциях на сердце использовались атравматичные иглы разных размеров и форм. Для искусственного кровообращения создали дисковый аппарат отечественного производства. Большинство аппаратов и хирургического инструментария изготовлялось на месте.
Профессор Зербини в беседе со мной признался, что они испытывают дефицит валюты, а потому стараются обходиться своими силами. Он показал мне экспериментальные мастерские, где успешно справляются с любыми заказами кардиологов — начиная от кроватей и кончая самой тонкой и точной техникой.
Действительно, в стране многое свидетельствовало о том, что средств на науку явно не хватает, что научно-исследовательские и учебные медицинские институты сидят на голодном пайке. И ученые прямо нам заявили, что получают весьма скромные ассигнования. Это было заметно по давно построенным и нереставрируемым зданиям, недостатку оборудования и т. п. И все же некоторые отделы, и в особенности операционные, были обеспечены надлежащим образом. Даже в бедных клиниках не шили травматичными иглами, ибо они рвут ткани и порой осложняют ход операции.
Вопрос об иглах — для хирурга больной вопрос. В 40-х и 50-х годах в Москве, в Кунцеве, была мастерская, выпускавшая атравматичные иглы. По неизвестным причинам ее закрыли, и мы стали приобретать аналогичную продукцию за границей, чаще — в Венгрии. К чему это привело? К тому, что атравматичные иглы всем не достаются, спрос на них не удовлетворяется.
Экспериментальные мастерские, «привязанные» к конкретному заказчику, непременно существовали при институтах Америки, Европы и Азии, которые нам довелось посетить. Не составляла исключения и Бразилия. Профессор Зербини недаром гордился умельцами из Сан-Паулу. Госпиталь снабжался своими атравматичными иглами и инструментарием, по качеству не уступавшими лучшим американским и европейским образцам, что позволило освободиться от импорта очень многих предметов.
У нас ликвидировали почти все экспериментальные мастерские при вузах, очевидно, посчитав, что их полностью заменит организованный НИИ хирургических инструментов и аппаратуры. Но, выполняя свою обширную программу, он не может детально вникать в «мелкие» нужды хирургов, воз¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Н ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ по БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
никающие повседневно. Неудивительно, что те обивают пороги технических институтов, просят помочь им из милости.
Экономия, на которую рассчитывали, отказываясь от экспериментальных мастерских, практически себя не оправдала, так как огромная масса приборов и инструментария списывается прежде времени, а ведь после ремонта они могли бы еще эксплуатироваться сколько-то лет.
...Профессор Зербини привез нашу делегацию в строящийся кардиологический институт. Здесь, в одном из законченных отсеков, уже проводились операции на сердце. Появление советских медиков не нарушило намеченный распорядок дня. Начался он с разбора больных, потом зачитывались данные секции умерших. Их комментировал клиницист, после чего развертывалась дискуссия по поводу того или иного летального исхода.
Отвечая на многочисленные вопросы, я, например, рассказал о нашем опыте борьбы с клинической смертью и привел случай из практики. У человека внезапно в коридоре наступила клиническая смерть. Был предпринят открытый массаж сердца нестерильными руками и без интубации — введения специальной трубки в гортань. Массаж продолжался 50 минут, затем мы прибегли к интубации и подключили аппарат искусственного дыхания. При этом десять раз применялся дефибриллятор. В конечном счете сердечный ритм восстановился. Больной ожил, избежав каких-либо мозговых осложнений, хотя до того, как мы занялись массажем, прошло 4—5 минут. Впоследствии больного выписали в хорошем состоянии. Рана зажила первичным натяжением.
Нам понравилась институтская лаборатория пункций и катетеризации полостей сердца. Ее снабдили рентгеновским аппаратом Элема со всеми «дополнениями» для контроля за сердечной деятельностью. Рентгеноконтрастные трубки позволяют следить за продвижением катетера, не подвергаясь излишнему воздействию вредных лучей. (Аппараты Элема имеются в некоторых наших передовых институтах и хорошо себя зарекомендовали.)
Вечером гостей ждали в клубе Общества бразильско-советской дружбы. Приятно было обнаружить там богатую библиотеку с подборкой книг на русском языке, а также литературой о нашей стране на испанском языке. В клубе устраивались вечера танцев, русской музыки, встречи с советскими людьми. Многие из членов клуба прилично говорили по-русски.
В воскресенье за нами заехала супружеская пара — сотрудница института Бутентан и профессор биохимии университета. Предстояло знакомство с городом. Музеи в этот день были


закрыты, поэтому мы ограничились осмотром достопримечательностей, в том числе двух университетов: федерального и принадлежащего штату. В обоих есть медицинские факультеты, или, как их называют, медицинские школы.
В то время на городской территории завершалось возведение крупнейшего из себе подобных стадионов. Автор проекта — прогрессивный архитектор Вилларова Артигас. Стадион — трехъярусное сооружение, в каждом из ярусов 17 рядов. Все оно держалось на внутренних опорах, и создавалось впечатление, что этот колосс буквально висит в воздухе.
На следующее утро профессор Зербини показывал нам другой свой клинический госпиталь — федерального университета. Здесь, как и в прочих медицинских учреждениях Бразилии, обследование больных, вплоть до самых сложных, осуществляется в терапевтических отделениях, откуда они с готовым диагнозом направляются на операцию.
В то утро на совместном заседании терапевтической и хирургической клиник был запланирован мой доклад о принятых у нас способах пункций и катетеризации полостей сердца. Доклад вызвал оживленный обмен мнениями. Оказалось, что бразильские коллеги не применяют трансбронхиальных пункций, а отдают предпочтение красочному методу определения величины сброса крови.
Вторую половину дня профессор обычно проводил в госпитале для платных больных, и мы последовали за ним.
Женщина (49 лет) с митральным рестенозом ждала повторной операции — четыре года назад она уже оперировалась по закрытой методике. Сейчас у нее была увеличена печень, имелся выпотной плеврит справа. Глазам хирурга предстали мощные спайки эпикарда с перикардом — их с усилием удалось разъединить. Несмотря на технические трудности, все обошлось без осложнений.
Внимательно следил я за операцией, которую делал Зербини пятилетнему ребенку по поводу тяжелого врожденного порока сердца, получившего название тетрада Фалло. Искусственное кровообращение длилось 75 минут. Остановку сердца вызывали гипоксией (кислородным голоданием) после кратковременного пережатия аорты. Это была радикальная операция: межжелудочковый дефект закрывался заплаткой из тефлона.
Работа сердца контролировалась с помощью электрокардиограмм, измерения артериального и венозного давления. Заметных изменений этих показателей не было.
Применялось срединное рассечение грудины (стерното- мия). Очень осторожно отслоили пристеночную плевру, в по¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
лые вены вставили дренажные трубки большого диаметра. Левое предсердие дренировалось через правое и через меж- предсердную перегородку. Аорту и легочную артерию пережимали одновременно на 15—20 минут. Зажим снимали при восстановлении сердечной деятельности. Два отсоса, введенные в полости сердца, и один под перикард функционировали безупречно.
Как принято у них при стенозе легочной артерии, было широко резецировано фиброзное кольцо, рассечены мышечные валики, сужавшие просвет легочной артерии, отверстие расширено до нормы. Заплатка на дефект межжелудочковой перегородки накладывалась отдельными узловатыми П-образными швами. Рану стенки желудочка зашили через край, двумя рядами непрерывных швов. При кровотечении из разреза добавили заплатку из тефлона. Предсердие ушивалось непрерывным П-образным швом, поверх него — вторым швом, тоже непрерывным. Отверстие, проделанное в межпредсердной перегородке для дренирования левого предсердия, не трогали. Кровотечение тут же останавливалось электрокоагулятором.
В помещении — строгая асептика. Операционное поле старательно вымыли мылом, кожу несколько раз смазывали настойкой мерказини (вместо настойки йода). Перед началом операции ребенку ввели в желудок зонд, в мочевой пузырь — катетер.
Зербини по праву завоевал авторитет и за пределами Бразилии: его методика соответствовала последнему слову науки, тому, что практиковалось в большинстве передовых клиник мира, в том числе и в нашей стране, а мастерство заслуживало всяческих похвал. Обращал на себя внимание прекрасно натренированный персонал, средний и младший. Вообще за рубежом в нем не было недостатка. Не помню такой ситуации, чтобы врач, скажем, перекладывал больного на каталку или выполнял процедуры, заменяя медицинских сестер. И сестры, и санитары твердо знали свои обязанности.
В тот день я видел еще одну операцию профессора Зербини — операцию комиссуротомии на открытом сердце. Клинический диагноз — митральный стеноз.
Разрез прошел по четвертому ребру, его поднадкостнично резецировали. Дренаж левого предсердия и левого желудочка не производили. Левое предсердие вскрыли, межпредсердную перегородку рассекали непосредственно позади полых вен. Для лучшего обозрения операционного поля хирург пользовался лобным рефлектором и электролампой. После отсасывания крови из левого предсердия инструментом расширили отверстие и подтянули в рану створки клапанов. Под контролем


зрения с помощью ножа на длинной ручке комиссуры (спайки) рассекали до основания, то есть до стенки предсердия.
У больной оказался крупный тромб в ушке. Тромб был извлечен, ушко вывернуто и тщательно освобождено от его мелких кусочков. Ввиду кальциноза клапанов комиссуру разрезали, не затрагивая кальцинированные участки. Предсердие ушивали матрацным непрерывным швом после заполнения кровью левого желудочка и левого предсердия. Для более полного освобождения полостей сердца от воздуха имело значение положение больной. Ее уложили на спину, чуть приподняв правый бок.
Операция закончилась поздно, но профессор Зербини остался в госпитале — на очереди был пациент с раком легкого...
Операционный день весьма уплотнен и всегда начинается ровно в 8 часов утра. Пять дней в неделю в госпитале проводят операции.
Хотя эти операции производились почти 20 лет назад, но многие из них теперь также можно считать первоклассными, так много в них поучительного и для нынешнего поколения кардиохирургов. Это, конечно, не значит, что у нас в то время не было хирургов, владевших техникой операции на сердце. Были они, конечно, в то время, и еще больше их стало теперь, но все равно методика и техника профессора Зербини не могли не восхищать нас своей высокой культурой и прогрессивным характером. Несомненно, это был хирург мирового класса, и я с радостью познавал его высокую науку.
Плата за лечение явственно давала о себе знать, сказывалось это и на показаниях к операциям на открытом сердце. Стоимость их непропорционально велика и резко отличается от стоимости такого же характера операций, но по закрытой методике. Хирургам они выгодны, хотя намного сложнее и занимают больше времени. И останавливают на них выбор не всегда обоснованно. Отдаленные результаты при благоприятном исходе этих операций не настолько лучше, чтобы можно было широко пользоваться искусственным кровообращением.
В Советском Союзе, в условиях бесплатной медицинской помощи, денежные соображения целиком отпадают, и мы руководствуемся только здравым смыслом. Наш личный опыт тысяч и тысяч операций при митральном стенозе по закрытой методике, в том числе и у самых тяжелых больных, а также изучение отдаленных результатов спустя двадцать и более лет подтверждают, что в большинстве случаев чистого, то есть неосложненного, митрального стеноза, без признаков кальциноза,* можно и нужно оперировать по закрытой методике. Она
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
менее опасна, доступна хирургам средней квалификации, не хуже по эффективности. Открытая же методика правомерна лишь там, где закрытая не показана, и во всех случаях, где имеет место комбинация стеноза с выраженной недостаточностью и где может встать вопрос о пересадке искусственного клапана.
...Сотрудники хирургической клиники слушали мой доклад о глубокой гипотермии в хирургии сердца и крупных сосудов. Проблема эта была для них новой — в Бразилии не практиковали при операциях охлаждения свыше 30 градусов или же оперировали на открытом сердце совсем без охлаждения. В дальнейшем, как стало известно, бразильские хирурги освоили нашу методику. После обсуждения доклада по просьбе ряда врачей пришлось подробно рассказывать о системе образования в СССР. В реакционной печати Бразилии в то время распространялись нелепые слухи о воспитании детей и молодежи в нашей стране. Почти в каждом бразильском городе нас спрашивали: «А правда ли, что в Советском Союзе ребенок после рождения отбирается у семьи и воспитывается государством?» Вызывали удивление обычные для жизни советских людей факты — что обучение у нас бесплатное, что студенты получают стипендии, организованы специализация и усовершенствование медиков, оплачиваются отпуска, обеспечивается летний отдых детям и т. п.
По тому, с каким обостренным интересом относились бразильцы к встречам с нами, можно было судить об их искреннем желании знать правду об СССР.
Ученые и врачи жаловались на трудности. Они поставлены в такие обстоятельства, что должны работать на износ, чтобы поддержать свое существование. Хирурги оперируют как на конвейере, зачастую до глубокой ночи. Даже профессор зарабатывает совсем мало. Особенно катастрофически отражалась на жизненном уровне частая инфляция валюты.
6 декабря мы вылетели на юг страны, в Порту-Алегри, типичный южноамериканский город. Он расположился на берегу Атлантического океана, в дельте небольшой реки. В центре — несколько многоэтажных зданий, а в основном город застроен домами в один, два, три этажа. Около 600 тысяч жителей.
В Порту-Алегри старинный университет. При нем семь факультетов: сельскохозяйственный, юридический, архитектур" ный, инженерный, стоматологический, фармакологический и медицинский. Нас интересовал, разумеется, последний.
Знакомство началось с осмотра хирургической клиники на базе госпиталя, которому насчитывается сто лет. Помещение


хотя и старое, но вполне приспособлено для лечения и обслуживания больных. В отделении сердечно-сосудистой хирургии две операционные комнаты со смотровыми установками для студентов. Предусмотрен необходимый набор аппаратуры для выхаживания пациентов после операций.
В городе был и сравнительно новый госпиталь на 800 коек. Причем все строения университета в архитектурном отношении оформлены красиво и вместе с тем просто.
Профессор Планелес прочитал для студентов-медиков и врачей общего профиля лекцию «О суперинфекции при лечении антибиотиками», а моя лекция «О пункции сердца» предназначалась врачам хирургических и терапевтических клиник.
Дело в том, что для диагностики митрального и аортального порока очень важно уметь измерять давление в левых полостях сердца. Но как это делать?
В то время в правые камеры научились проникать через вену локтевого сгиба, вводя катетер в верхнюю полую вену — в правое предсердие и в правый желудочек. Таким образом не только измеряли давление, но и проводили химический анализ крови; этим широко пользовались, методика была несложной.
В левые же отделы сердца доступ труднее. Он возможен с помощью пункции. И в советских, и в зарубежных передовых клиниках разрабатывали свои приемы.
Некоторые хирурги предпочитали попадать в левое предсердие через грудную стенку, что далеко не безопасно. Другие, к кому присоединились и мы, выбрали иной путь — сквозь стенку главного бронха. Больной подвергался бронхоскопии, и бронхоскоп «доставлял по адресу» полую иглу с катетером.
Второй путь, по которому мы пошли, чтобы исследовать левые полости сердца, — это пункция межпредсердной перегородки. По закрытой методике мы вставляли толстую иглу в бедренную вену, через нее направляли резиновую плотную трубочку (катетер) вверх, до нижней полой вены и правого предсердия. Затем катетер пропускал иглу длиной 61 сантиметр со слегка изогнутым концом. Высунув конец иглы, мы на ощупь протыкали межпредсердную перегородку в нужном месте.
В отдельных случаях была целесообразна прямая пункция левого желудочка через стенку правого желудочка, а потом и через межпредсердную перегородку.
Меня могут спросить: надо ли прибегать к столь сложным маневрам, которые сами по себе — почти операция? Не лучше
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 00 БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
ли вскрыть грудную клетку и, осмотрев сердце, определить его недуг? Нет, не лучше. Хирурги давно убедились, что опасна любая операция вслепую, что большинство неблагополучных исходов — следствие незнания точной картины болезни. Даже если обнажить сердце и держать в руках, нельзя поставить правильный диагноз, потому что для этого надо «просветить» его изнутри. И сделать это до того, как грудная клетка вскрыта, ибо само вскрытие ее, если не принесено облегчение больному сердцу, часто заканчивается печально.
У нас имелся богатый опыт в диагностике и хирургическом лечении митрального и аортального пороков. Он оказался весьма ценным для бразильских специалистов, которые не владели методом пункции левых камер сердца.
И снова для врачей-кардиологов я читал лекцию «О глубокой гипертермии», а для врачей и студентов всех факультетов — «Об образовании в СССР». В течение нескольких часов мы с профессором Планелесом отвечали на многочисленные вопросы аудитории. В гостиницу нас провожала толпа студентов, и разговор продолжался на улице.
Бразильские врачи и ученые охотно делились с нами своими переживаниями, неудачами и победами. Мне запомнились бурные события в Рецифи, штате Парнамбук. Этот штат отличался авторитетными деятелями, выступающими с прогрессивными идеями. Отсюда вышел Гуларт, много сделавший для социального развития страны. Тут же на последних выборах губернатором был избран коммунист.
Любопытно проходила предвыборная борьба, о которой мне поведали ученые города Рецифи. Зная прогрессивные настроения большинства жителей штата и не надеясь на свою печать, реакционные силы пригласили к себе дополнительно тысячу католических священников, которые активно включились в предвыборную борьбу против коммунистов. Не надеясь и на это, наиболее оголтелая часть реакционеров устроила такой провокационный номер: на середине площади в городе Рецифи они выстроили стену, установили в ней пулеметы, оцепили колючей проволокой и объявили населению: «Вот если вы выберите коммунистов, то придется разделить город такой же стеной, как в Берлине». Рабочие собрались и начали разрушать эту провокационную стену. Полицейские бросились ее защищать. Завязалась борьба... Несмотря на все ухищрения и провокации, губернатором штата Парнамбук был избран коммунист.
То был период бурного революционно-патриотического
развития в Бразилии, которое вело страну к социальному прогрессу. Но и реакция отлично это понимала. Совершив


реакционный переворот, местная и международная буржуазия надолго затормозила развитие этого народа. Когда мы слушали рассказ ученых, мы думали о том, как правильно они понимают значение патриотического движения. Они видели на примере соседних стран, к чему приводит проамериканская ориентация, которая усиленно насаждалась реакционерами всех мастей и которая разлагала народ, и только любовь к Родине сплачивала народ и вела его к социальному прогрессу.
Десятого декабря возвратились в Рио-де-Жанейро. Президент академии Олимпио де Фонеска вызвался сопровождать нас в госпиталь для служащих федеральных учреждений и учреждений штата на 700 коек (кардиология, хирургия, педиатрия, терапия и др.).
Кардиологическое отделение — чисто терапевтического характера. Операций здесь не производили, ограничиваясь катетеризацией правых полостей сердца с диагностической целью.
В хирургическом отделении практиковали все операции общего профиля, в том числе при базедовой болезни и холецистите. Операции на грудной клетке при заболеваниях пищевода и легких делали редко.
Педиатрическое отделение тоже придерживалось терапевтической ориентации. Тут было много боксов с аппаратурой и оборудованием, предназначенными сугубо для такого рода детских учреждений.
Побывали мы и в центральной библиотеке госпиталя с хорошо подобранным фондом. Достаточно сказать, что у них выписывалось около 60 различных журналов, включая и ряд советских.
И в этом госпитале врачи очень заинтересовались нашей методикой пункции левого предсердия через левый бронх, поскольку никогда этим раньше не занимались.
Большое количество слушателей собрали наши с профессором Планелесом доклады на заседании Академии медицинских наук.
Так как виза на въезд в Эквадор запаздывала, мы решили использовать время, чтобы ознакомиться с молодой столицей — городом Бразилиа.
Место для него отвели в глубине государственной территории, вдали от океана и промышленных центров. Зодчий Оскар Нимейер, который новаторски разрабатывает железобетонные конструкции, стремится к их эстетической выразительности, экспрессии и пластическому богатству форм, предложил необычный план.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ по БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Очертания города напоминают самолет. Его нос и часть корпуса окружает искусственное озеро. В головном конце вынесен вперед президентский дворец — в один этаж, со стеклянными стенами. Позади дворца парламент и 8—10-этажные здания министерств. В крыльях самолета разместились оригинальные по замыслу театр, церковь, жилые дома. Строения сгруппированы блоками, в них предусмотрены и торговые точки, школы и пр.
Величествен парламент. Он покоится на широком основании, «скрывающем» огромные приемные залы, конторы, кафе, комнаты отдыха и т. д. А над основанием возвышаются две чаши: одна, открытая снизу, — для сената на 300 мест, другая, открытая кверху, — для парламента на 1500 мест.
В стороне от этого сооружения 30-этажная громада — контора парламента.
Дорожная сеть спланирована так, что на перекрестках нет встречных потоков машин.
Город, казалось бы, продуманный до мелочей, тем не менее воспринимался не как «живой», а, скорее, как архитектурный изыск, призванный поражать воображение туристов. Начали его возводить с 1957 года, средств требовалось много, скудный бюджет страны не позволял широко развернуть строительство. Например, еще не было посольств, зато чуть ли не на каждом шагу попадались фешенебельные гостиницы.
Госпиталь на тот период был единственным в новой столице, разумеется, тоже в стиле Нимейера. Цокольный и первый этажи занимали большое пространство, «держа на плечах» башню в 12 этажей. 1*1очти весь цокольный этаж отдан под поликлинику. Кабинеты расположены между двумя параллельными коридорами: широкий, с отдельным входом — для больных, узкий — для врачей и обслуживающего персонала. Задумано так, чтобы врачи и больные общались только в кабинетах. Последние щедро оснащены рентгеновской и прочей диагностической аппаратурой. По соседству архив, где хранятся истории болезни, картотеки и шкафы с рентгеновскими пленками.
Второй этаж отведен под административные службы и библиотеку. Здесь же конференц-зал. Выше — стационар с палатами на одного, двух, четырех пациентов. В каждой палате туалет, душ, радиотелефонная и световая сигнализация. На всех постах оборудованы узлы пневматической подачи по трубам пакетов и лекарств, укладываемых в специальные капсулы. Работают бесшумные, автоматически управляемые лифты.
На 12-м этаже живут врачи, проходящие практику в госпи: тале. Всего их было тогда 50—60 человек.


Плата за лечение очень большая. Читатель уже догадался, что предназначалось это медицинское заведение лишь для людей состоятельных.
Из города Бразилиа мы вылетели в Сальвадор, бывший когда-то, до Рио-де-Жанейро, столицей страны. Раскинулся он на высоких холмах, окружающих морскую бухту. Суда чувствовали себя тут защищенными от любого свирепого шторма. По-видимому, благодаря этому обстоятельству активная навигация играла немаловажную роль в тогдашней экономике, так как весь штат и по сию пору называется Байя, то есть бухта.
Из гостиницы мы позвонили профессору Арголло, директору хирургической клиники Университета штата Байя. Он предложил стать нашим гидом при знакомстве с городом.
В Сальвадоре бросились в глаза те же кричащие противоречия, свойственные капитализму: роскошь богатых кварталов и нищета окраин. В глинобитных домишках наподобие землянок ютится беднота, страдающая различными заболеваниями. Причина заболеваний, по мнению врачей, — систематическое недоедание и авитаминоз. Странно было слышать об этом в стране, где благодатный климат позволяет снимать четыре урожая в год.
У Сальвадора мрачная история. Рабовладельцы привозили сюда негров из Африки для продажи. «Живому товару» нередко удавалось убегать и селиться поблизости. Коренное население встречало негров сочувственно и относилось к ним как к равным. Такие отношения сохранились и поныне, никаких признаков сегрегации, столь обычной для «цивилизованной» Северной Америки, тут нет и в помине.
После Сальвадора на очереди был Ресифи. Там нас познакомили с профессором Товаресом-де-Сильва. Это крупный кардиохирург. Мы осмотрели его клинику, потом побывали в факультетской хирургической клинике и кардиологическом институте.
Нам показали дисковый аппарат искусственного кровообращения, сделанный в Сан-Паулу, и хороший хирургический инструментарий. Для каждого вида операций скомплектованы свои наборы инструментов, причем большая часть их — отечественного производства.
Профессор Товарес, безусловно, по праву считался одним из ведущих хирургов Бразилии: отлично владел техникой всех операций на сердце, аорте, пищеводе, на воротной вене и др. Интересно, что он постоянно вел журнал, куда, кроме про¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА >5 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Со большая книга хирурга
токола записи операции, вносил схематические зарисовки ее отличительных особенностей.
Работал он только в клинике, обслуживая бесплатных больных. Частной практики не имел.
И другой известнейший бразильский хирург — профессор Вандерлей — тоже не занимался частной практикой. Он принял нас в руководимой им клинике общей хирургии.
Как выяснилось, в штате Байя особенно распространены паразитарные заболевания. Много больных с шистосомато- зами (глисты «захватывают» кровеносные сосуды, или мочеполовую систему, или пищеварительный тракт). В некоторых районах у 80—90 процентов жителей встречается лейшманиоз (язвенное поражение кожи и слизистых оболочек либо внутренних органов, вызываемое микроорганизмами). Миллионы людей заражаются через улиток в реке, а то и через питьевую воду. Между тем никаких мер профилактики не проводится, лечение оставляет желать лучшего.
Полезным оказался визит в Институт антибиотиков, который возглавлял профессор Гонсальвес-де-Лима. Там изучали главным образом экстрактивные вещества, преимущественно из группы полихинонов, чтобы использовать их в борьбе с бактериями. Пытались синтезировать химические препараты, обладающие противораковыми свойствами.
В Ресифи мы неоднократно выступали перед медицинской общественностью. Студентам рассказывали (в который уж раз!) об образовании в СССР. С научными сотрудниками и врачами кафедр и клиник беседовали по научным проблемам, делились опытом воспитания кадров.
На всем протяжении поездки по Бразилии мы ощущали глубокую симпатию простых людей к нам, представителям Советского Союза.
Именно в те дни в стране отмечали годовщину установления дипломатических отношений с СССР. Бразильцы выражали уверенность, что дальнейшее налаживание контактов послужит укреплению дружбы между нашими народами.
2
Довелось мне побывать в дружественной нам Индии.
В ноябре 1960 года пришло письмо от президента Всеин- дийской ассоциации хирургов доктора С. К. Сена и президента Общества индийско-советской дружбы доктора Балига. Меня приглашали на 11-ю конференцию хирургов и 11-ю конферен¬


цию анестезиологов Индии, которые должны были состояться в Джайпуре — столице штата Раджастхан.
Первый, с кем я встретился на индийской земле, был профессор А. И. Либов. На правах старожила (работал здесь уже несколько лет) он поведал мне многое о стране, ее людях, медицине, и в частности о хирургии.
С 1950 года, времени обретения независимости, государство «обзавелось» молодыми талантливыми хирургами. Некоторые из них делают все сложные операции, до операций на сердце включительно. В городах растет своя, правда пока еще немногочисленная, интеллигенция. Однако врачей по- прежнему не хватает. В сельской местности, где сильнее следы колониализма, медицину прибрали к рукам колдуны. Обычно они отговаривают людей обращаться за профессиональной помощью. Тем не менее, когда в страну привезли вакцины из Советского Союза, в том числе против полиомиелита, они получили широкое признание, и население охотно соглашалось на прививки.
27 декабря рано утром мы приехали в Джайпур, один из красивейших городов Индии. Автобус, выделенный для делегатов, отвез нас в гостиницу, бывший дворец магараджи.
В то же самое утро состоялось открытие конференции. Эта церемония проходила под большим ковровым шатром. В тени ковров были поставлены стол для президиума и ряды стульев для делегатов. Такой «зал» вместил около 600 человек.
После официальных речей и приветствий началась деловая программа.
Кто бы из руководящих работников здравоохранения ни выступал на конференции, с кем бы из врачей ни приходилось беседовать, будь то опытный профессор или молодой хирург, все были едины в своем стремлении овладеть современными методами, вывести национальную хирургию на передовые рубежи.
Я обратил внимание на строгую специализацию медицинских колледжей Индии. Каждый колледж, кроме студентов, имел на попечении группы врачей, обучающихся тому или иному предмету. Отдельные высшие учебные заведения, например Всеиндийский медицинский институт в Нью-Дели (административная часть Дели), выделяли лаборатории и особые помещения для тех, кто усовершенствовался в какой-то одной области, чтобы они могли самостоятельно экспериментировать.
Подающих надежды выпускников нередко на 3—5 лет посылали на стажировку в клиники Англии и Америки.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА S< ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Ы БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В то время врачебная деятельность разрешалась только индийцам. Исключение составляли лишь иностранцы, работающие по линии Красного Креста, такие, как профессор А. И. Либов — педиатр в «Леди Гардинге колледже» (Нью- Дели), или доктор Р. Беттс — торакальный (в грудной полости) хирург христианского медицинского колледжа.
В один из дней делегаты конференции были приглашены на обед к губернатору штата Раджастхан. В назначенный час собрались на зеленой площадке перед домом губернатора. Оркестр заиграл гимн. На пороге появился губернатор — старик с большой седой бородой. Он прошел по площадке, приветствуя всех, прижимая руки со сложенными ладонями к груди. Все следом за ним пошли под музыку за дом в парк, где были расставлены столы. Каждый подходил к столу, брал чашку, наливал чай с сахаром и молоком, брал что-нибудь сладкое на тарелку и отходил. Мужчины-индийцы пришли на обед, одетые по-европейски, а женщины — в своих национальных платьях, очень ярких и длинных. Некоторое время все сидели, оживленно беседуя. Оркестр снова заиграл гимн. Все встали и начали прощаться. Губернатор простился общим поклоном и ушел к себе в резиденцию.
В 9 часов вечера профессор Балига, с которым я познакомился в Москве, и хирург из Америки профессор Де Беки пригласили меня поехать с ними в гости к крупному промышленнику Раджастхана. Он встретил нас у входа и пригласил в гостиную. Представлял нам своих родных и знакомых, только мужчин, а из женщин — только хозяйку. Все женщины располагались за столиком несколько в стороне от мужчин. В гостиной, где нас усадили на диван и на стулья, стоял невысокий стол, на нем — папиросы, сигары, листья табака для жевания, жареные, сильно посоленные бобы. Мужчины, разговаривая, курили, жевали табак или бобы. Потом пригласили на ужин в большую столовую. Посередине стоял стол с различными блюдами. Каждый из гостей сам брал себе что хотел.
Мы попросили хозяина показать нам свой дворец. Это красивое двухэтажное здание, где полы, лестницы и многие комнаты облицованы мрамором. Все здание построено в виде полукруга, в центре которого находится красивая оранжерея. Комнаты первого этажа как бы переходят в оранжерею, поэтому создается впечатление, что она располагается внутри помещения. Оранжерея переходит в большой сад.
Не сразу заметишь небольшую дверь, ведущую в кухню и рабочие места для домашних слуг. Кстати, в Индии в большинстве случаев домашние работы выполняют мужчины, получающие очень низкую плату. О размерах ее можно судить


хотя бы по такому примеру. Хороший номер в гостинице стоил 250 рупий в день, а рабочий получает 40—50 рупий в месяц. В каждом зажиточном доме поэтому обычно много слуг. Так, за нашим ужином нескольких гостей обслуживали 8—10 человек. Хозяин, как правило, не предоставляет своим рабочим жилплощади, не интересуется, где и как они живут. Например, в разговоре со мной жена профессора Балиги спросила, сколько у меня дома слуг. Я ответил, что у нас дома одна домработница, приходящая на несколько часов. В свою очередь в ответ на мой вопрос, сколько у них слуг, она ответила — 11. Кто же это? Шофер, секретарь, 4 кухонных работника, уборщицы и т. д. «Где же они живут?» — спросил я. «Не знаю», — ответила она. На следующий день после конференции мы посетили магазины с изделиями из бронзы, серебра и слоновой кости. Особенно поразили нас высокие художественные качества и ювелирная тонкость работы мастеров по обработке слоновой кости. Немало замысловатых изделий видели мы в магазине: на горошине, сделанной из слоновой кости, стоит слон; сняв его и открыв горошину, высыпаем из нее 100 маленьких слоников из слоновой кости.
У меня был подготовлен доклад «Хирургическое лечение слипчивого перикардита». Тему подсказало то обстоятельство, в Индии это довольно распространенное заболевание.
Напомню, что слипчивый перикардит возникает чаще всего как результат туберкулезной инфекции. Очаги воспаления и некроза в оболочке сердца, перикарде, резко утолщают его — до 6—7 миллиметров вместо 0,5—1 в норме, причем создаются крупные известковые вкрапления. Сердце оказывается как бы в каменном панцире (отсюда еще название — «панцирный», или сдавливающий, перикардит) и не может, как ему положено, расширяться и сокращаться, а трепыхается, словно птичка в тесной клетке. Это приводит к выраженной сердечной недостаточности. Такие больные становятся инвалидами с отеками, водянкой, едва-едва передвигают ноги и не в силах обслужить самих себя.
Операции при слипчивом перикардите, разумеется, связаны с большим риском. К тому же в тот период было принято резецировать все хрящи и ребра над сердцем, а затем иссекать изуродованный перикард. После выздоровления человек жил с сердцем, лишенным естественной защиты, — оно билось прямо под кожей. А если малейшая травма?
Мы разработали методику, при которой хрящи и ребра сохранялись, сердце оставалось под реберным каркасом.
Трудности подстерегали и в послеоперационном выхаживании больных. В тяжелых случаях сложное хирургическое
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ большая книга хирурга
вмешательство вызывало травматический шок. При этом обычно переливалась кровь. Но тут кровяное русло и без того переполнено застойной кровью, и многие хирурги воздерживались от всяких внутривенных вливаний, боясь усугубить застойные явления.
Мы же на своем опыте доказали, что переливание крови и плазмы дробными дозами — не только надежное противошоковое мероприятие, организм получает еще дополнительные белки. Почему это важно? При слипчивом перикардите в его крайней стадии грубо нарушается белковый баланс. Содержащие белок кровь и плазма, выравнивая этот баланс, действуют очень благотворно.
Приведенные данные были совершенно новыми для индийских специалистов. Доклад как с точки зрения щадящей методики операции, так и с точки зрения последующего ухода восприняли с живым интересом.
По завершении конференции мы вылетели вДели, где нас поместили в первоклассной гостинице «Ашока отель».
Утром доктор Балига, с которым я познакомился раньше в Москве, хирург из Америки профессор Де Беки и я пошли в «Леди Гардинге медикал колледж энд госпиталь». Это лечебное и учебное учреждение предназначено исключительно для женщин и детей. Все здесь, от профессоров и до студентов, — женщины. Лишь изредка для чтения лекций привлекаются преподаватели-мужчины. Среди них и профессор Либов.
Колледж и госпиталь имели 296 штатных коек, в том числе 222 — для взрослых и 74 — для детей. Соответственно они распределялись: терапия — 70 и 14, акушерско-гинекологические — 128 и 44, глазные и ухо-горло-нос — 31 и 6, хирургия — 67 и 10. Были предусмотрены места для больных студентов, обслуживающего персонала и пр. Однако нередко количество пациентов, главным образом детей, доходило до 450, особенно в летние месяцы.
Красноречивы и такие цифры: за год госпиталь «пропускает» около 13 тысяч больных в основном гинекологического, терапевтического и хирургического профиля; за тот же срок в среднем производится до 5 тысяч операций, из них 15 процентов — сложных.
При клинике организован амбулаторный прием. Проконсультировано за год 100 тысяч человек.
На пяти курсах колледжа — 275 студентов. Мы осмотрели педиатрическую клинику профессора Либова, где установлена аппаратура, изготовленная в СССР.
В хирургическом отделении обратили внимание на то, что в палаты совершенно свободно заходят в своей одежде


родственники больных. Сестры одеты по форме: в коротких белых юбках, синеньких кофточках и колпачках. Врачи надевают короткие медицинские халаты поверх длинных национальных платьев.
Заведующая хирургической клиникой профессор М. Чау- дури показала нам колледж и госпиталь, а под конец привела в свой очень скромно обставленный кабинет. Тут ее ждали ассистенты — все женщины, и как правило, молодые.
Вечером мы с Де Беки вернулись в гостиницу, намереваясь встретить Новый год вдвоем. Но явились представители президента Ассоциации хирургов С. К. Сена и от его имени позвали нас в загородный клуб. Мы согласились.
В клубе собралось человек триста. Разбившись на группки, они сидели вокруг столиков или стояли, беседуя между собой. В большом зале с потолка живописно спускались воздушные шары разных цветов и размеров. В 12 часов ночи, как только люди подняли бокалы и стали поздравлять друг друга, нужно было по традиции «взорвать» шары. Несколько минут слышалось сплошное хлопанье лопающихся оболочек. Началось застолье, затем состоялся самодеятельный концерт и танцы.
1 января 1961 года мы отвели осмотру Ирвин-госпиталя и существовавшему на его базе медицинскому колледжу. Рассчитан он на бесплатных больных, и большинство врачей работают из благотворительных побуждений. Хирургическим отделением руководил профессор Сен.
В Ирвин-госпитале примерно 400 общехирургических и 150 ортопедических коек. В одной из палат мы увидели 40 больных, и уже по ним можно было судить о размахе хирургической деятельности. Здесь лежали с заболеваниями желудка и пищевода как опухолевого, так и неопухолевого характера, с митральным стенозом, портальной гипертензией, со слипчивым перикардитом. Я уже упоминал, что больные со слипчивым перикардитом встречались в Индии довольно часто. Около одного из них профессор Сен остановился и подробно рассказал о нем.
В обходе участвовала многочисленная группа хирургов. Обращаясь ко мне в их присутствии, профессор Сен сказал:
— В своем докладе в Джайпуре вы подробно говорили о новой методике операции при слипчивом перикардите, убедительно просим продемонстрировать вашу технику. Поучившись у вас, мы тоже сможем ее применять. Нам интересно было услышать и о методах послеоперационного ведения тяжелых больных. Перед вами как раз такой больной. Было бы очень полезно всем нам на практике убедиться в справедливости ваших слов.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ (П БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Я оказался в сложном положении: оперировать столь тяжелого больного в незнакомой обстановке, с неизвестными мне ассистентами и операционной сестрой, не зная их языка, было большим испытанием. Но не мог же я отказаться! Это было бы странным и непонятным. Операцию назначили на следующее утро...
Гостеприимный хозяин, профессор Сен решил доставить нам с Де Беки удовольствие и повез за 190 километров от Дели — в Агру.
Агра в XVI—XIX веках — резиденция Великих Моголов. Султан Шах-Джахан построил вблизи города мавзолей Тадж- Махал для своей безвременно умершей любимой жены Мум- таз-Махал. Позднее его похоронили рядом с ней.
Через главные ворота мы вошли в огромный сказочный сад и сразу же увидели канал, обрамленный двумя дорожками. Его украшали фонтаны и декоративные растения. В центре сада — облицованный мраморными плитами бассейн с мощным фонтаном посередине.
Знаменитый памятник индийской архитектуры представляет собой пятикупольное сооружение из белого мрамора высотой 74 метра. К нему примыкают четыре минарета.
Сам мавзолей двухэтажный. Стены его не гладкие, а ребристые, благодаря чему создается эффект игры света и тени. На белом фоне рельефно выделяются буквы из черного мрамора, древние орнаменты из цветных камней, причудливые цветы. Кроме того, каким-то непостижимым образом он меняет свою окраску в зависимости от времени суток: при дневном свете, при лунном, при восходе и закате солнца...
Внутри мавзолея — два надгробных холма тоже из белого мрамора, покрытых мозаикой, для которой использован подбор красок 25 различных оттенков. Оба холма обнесены высокой изумительной красоты мраморной решеткой.
Великолепны акустические свойства мавзолея. Если подать голос, он будет звучать под сводами 15 секунд.
На обратном пути не могли пропустить усыпальницу султана Акбара, деда Шах-Джахана, — еще один шедевр архитектурного искусства, сотворенный руками талантливого народа. Ряд строений из красного и белого мрамора образуют изящный ансамбль.
Настал момент операции. Почти все врачи Ирвин-госпи- таля были в сборе — свыше 30 человек. Профессор Сен и его ассистент помогали мне. Операция была довольно трудной, но прошла без осложнений. Я показал детали техники, обра¬


тил внимание на необходимость и возможность освобождения крупных сосудов, верхушки сердца, его диафрагмальной поверхности.
Женский персонал «Леди Гардинге» не хотел отставать в гостеприимстве — меня взяли под опеку, чтобы продемонстрировать достопримечательности Дели.
К ним относятся железная колонна (начало V века), почему- то не ржавеющая вопреки всем законам природы, — своеобразное «чудо света»; минарет Кутб Минар (начало XIII века) 70-метровой высоты; соборная мечеть (XVII век); крепость Лэл-Кила — «Красный форт» (XVII век) с дворцами и мечетью.
Крепость обнесена неприступной стеной, сложенной из красного камня. Богатство и красота дворцов, укрывшихся под ее защитой, — их внутренние украшения из белого и красного мрамора с чудесно сделанными рисунками, резьба по мрамору на стенах и потолках — не уступали богатству и красоте дворцов Агры.
Побывали мы и на могиле Мохандаса Карамчанда Ганди. Здесь всегда много свежих цветов.
На следующий день профессор Сен и я навестили моего пациента — подростка 15 лет. Он чувствовал себя хорошо, уже поднимался с постели.
И у нас настроение было хорошее. Воспользовавшись случаем, совершили экскурсию в старый Дели. С трудом пробирались на машине через поток велосипедов, пешеходов, лошадей, быков. Чуть ли не половина главной улицы занята торговцами, разложившими свои товары прямо на земле. По обеим сторонам — бесчисленные лавчонки. Хозяева громко зазывают покупателей. Все гудит, мычит, кричит, звенит. Нестерпимая жара, чад от дымящихся жаровен, целый букет запахов...
Сойдя с трапа самолета в Бомбее, сразу попали словно в натопленную баню. Без кондиционеров и вентиляторов, казалось, существовать там немыслимо.
После завтрака нас пригласили в частный Бомбей-госпи- таль на 400 коек. Занимают их платные и некоторое количество бесплатных больных. Платные места делятся по категории на «супер», I и II классы.
Контингент больных самый разнообразный. Здесь можно встретить заболевания от митрального стеноза до опухоли мозга.
Профессор Балига сделал в моем присутствии две операции: холецистэктомию (удаление желчного пузыря) и резек¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Ы БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
цию желудка при язве. В первом случае он «убрал» пузырь от шейки, старательно выделил шейку, перевязал сосуды, надсек примыкающую оболочку и легко удалил желчный пузырь. Был осуществлен тщательный гемостаз. Резиновую трубку подвели из отдельного небольшого разреза внизу. При холецистэктомии был применен поперечный разрез от 10-го ребра до средней линии. Из этого же разреза хирург удалил и правый придаток.
Резекция желудка происходила без накладывания жома на его стенку. После надсечения оболочки сосуды были перевязаны порознь. Снова — тщательный гемостаз. Хирург наложил соустье между желудком и тонкой кишкой на длинной петле без анастомоза между петлями кишки. Содержимое желудка отсасывалось через тонкую трубку, введенную через нос или рот. Эта трубка была оставлена на месте и после операции, которая продолжалась два с половиной часа.
Благодаря кондиционированному воздуху в операционной, несмотря на жару, сохранялась нормальная температура.
Вечером был устроен прием в нашу с профессором Де Беки честь. Присутствовал губернатор штата Махараштра. Многие выступавшие выражали надежду на укрепление взаимного доверия между Советским Союзом и Америкой.
Мне понравилось выступление Де Беки. Он, в частности, упомянул, что, когда посетил Россию в холодное время года, ему было все равно тепло от той сердечности, с какой его у нас встречали.
Де Беки в Индии я слышал несколько раз, и всегда он находил предлог, чтобы сказать дружеские слова в адрес СССР.
Что касается самого Бомбея, то он произвел на нас отрадное впечатление. Этот один из главных экономических центров страны, порт на Аравийском море, в основном «захватил» большой полуостров, глубоко вклинившийся в бухту. На нескольких красиво спланированных набережных высятся многоэтажные здания. Много парков, скверов, площадей, памятников. Нет узких улиц, как в прочих старых городах Индии. Движение весьма оживленное. Бомбейский университет открыт в 1857 году. Культурная жизнь на высоком уровне.
...Де Беки провел показательную операцию при двустороннем поражении сосудов нижних конечностей. Операция была трудной. Сосуды на бедре оказались непроходимыми, как и на голени. Пришлось извлечь тромб из бедренной артерии и вшить в это место конец протеза. Пока хирург вшивал другой конец, первый уже затромбировался. Де Беки рассек протез, все очистил и вновь зашил. То же случилось и на дрУ"


гой ноге. Наконец оба протеза стали пульсировать, и тогда была зашита рана.
Вслед за тем в другом госпитале Де Беки демонстрировал операцию по поводу коарктации (сужения) аорты. Суженную ее часть он иссек на протяжении 3 сантиметров и вставил отрезок дакроновой трубки диаметром 12—13 миллиметров. Боковые сосуды, идущие от аорты, он почти не перевязывал, только временно пережимал их зажимами.
Настал и для меня напряженный день. Утром показательная операция на больной с хроническим заболеванием — расширением бронхов. Поставленный лечащим врачом диагноз не вызывал сомнения. Предстояло удалить нижнюю и среднюю доли правого легкого. Операция прошла благополучно.
В 12 часов я прочел доклад о ранней диагностике рака легкого, ответил на множество вопросов.
Короткий перерыв, и снова доклад — на сей раз о слипчивом перикардите. Я познакомил аудиторию со схемой операции по своей методике и сообщил, что в 3 часа в Бомбей-го- спитале буду показывать ее на практике.
Когда мы приехали, в операционной все уже было готово. Доставили девочку 13 лет с выраженными явлениями декомпенсации. Уже на столе выяснилось, что имеет место незатихающий туберкулезный процесс. Удалось убрать большую часть перикарда, освободив все крупные сосуды, верхушку и диафрагмальную поверхность сердца. Технически операция была очень сложной, но закончилась хорошо.
Через сутки я навестил больную. Она чувствовала себя вполне удовлетворительно. Позднее от профессора Балиги узнал, что девочка поправилась.
Этот наполненный до краев день завершился заседанием Общества индийско-советской дружбы под председательством того же Балиги.
Сразу же по возвращении в Дели я поспешил в Ирвин-го- спиталь к прооперированному мною 15-летнему подростку. Он уже свободно ходил.
Здесь же ко мне обратились представители прессы с просьбой дать интервью. Мы договорились о встрече на следующий день в 11 часов.
Утром меня ожидали 12 корреспондентов крупных индийских газет. Сначала они попросили изложить историю болезни мальчика, пояснить, в чем заключалась сложность операции при слипчивом перикардите, чем отличается моя методика и какие у нее преимущества. Было задано и много других вопросов.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Перед отъездом на родину один из работников нашего посольства принес на аэродром несколько газетных выпусков. В них подробно освещался случай с мальчиком.
Через несколько лет я вновь посетил Индию. И тогда профессор Сен рассказал, что мой пациент стал взрослым, крепким парнем и совершенно здоров.
3
Наука развивается быстро, каждый год приносит нам поразительные открытия в разных областях медицинской теории и практики, но даже и в этих условиях есть такие разделы в хирургии, где однажды достигнутый уровень долгие годы затем остается непревзойденным, с трудом поддается широкому распространению.
Я имею в виду сердечную и легочную хирургию, близкие мне как специалисту.
С американскими врачами я поддерживаю постоянную переписку, регулярно читаю периодическую медицинскую литературу, выходящую в Штатах. У меня сложилось убеждение: прогресс в медицине серьезно выигрывает от постоянных контактов советских и американских медиков.
Хирургия в США находится на высоком уровне, и это не потому, что государство хорошо субсидирует медицинское дело. Это, конечно, имеет место, но большая часть средств, получаемых здравоохранением, там всегда составлялась из поступлений от больных в оплату медицинской помощи. В США эта помощь неимоверно дорога и подобно дамоклову мечу висит над каждым средним американцем, грозя разорить его в случае болезни.
Кроме того, система налогов в США такова, что крупные капиталисты заинтересованы жертвовать в пользу учреждений, живущих на благотворительные средства, отчего сумма их налога соответственно уменьшается. Поэтому многие капиталисты вместо того, чтобы платить большие налоги, часть этих денег отдают на строительство или оборудование больниц, чем приобретают известность добрых дядюшек и в то же время сохраняют свои капиталы. Чтобы стали более понятны эти особенности американской налоговой системы, приведу пример с профессором Гарлоком из Нью-Йорка.
Профессор Гарлок, один из пионеров хирургии пищевода, имеет в Нью-Йорке самую богатую частную практику. В год он зарабатывает 200 ООО долларов. Из этих денег 75 ООО уходит на аренду помещения под кабинет, оплату вспомогатель¬


ного персонала и т. д. С оставшихся 125000 полагается налог 80%, словом, после всех удержаний и уплату него осталось бы 25 ООО долларов. Но он 25 ООО жертвует на больницу, и тогда у него остается 100 000. Из них на уплату налога уходит 72 000. Следовательно, ему остается 28000. Казалось бы, он сделал доброе дело, пожертвовал деньги на больницу; на самом деле он сэкономил 3000 долларов в год.
Вечером Де Беки пригласил нас в клуб на встречу с хирургами его клиники и соседних учреждений. На вечере профессор сказал, что ему понравился русский обычай говорить тосты, и он произнес свой тост за русских гостей, за дружбу между учеными и народами Советского Союза и США. Вечер прошел тепло и непринужденно. Де Беки много раз повторял, что у американского и русского народов много общего, указал на высказывания хирургов США в газетах о необходимости укреплять нашу дружбу.
Именно поэтому, делясь своими заграничными впечатлениями, я хотел бы рассказать о высоком мастерстве некоторых хирургов, которое было приобретено двадцать и даже тридцать лет назад, но которое и поныне является привилегией лишь отдельных выдающихся врачей.
Один из них уж знаком читателю. Это крупнейший американский хирург Де Беки.
Впервые я побывал в Америке в 1959 году. Прежде всего меня привлекал Хьюстон, где работает профессор Де Беки.
Его клиника размещается в так называемом медицинском центре, построенном на средства богатых пожертвователей. Некоторые завещают использовать их деньги после смерти, как, например, некий Андерсен, имя которого носит ныне Институт рака. Некоторые делают свои филантропические взносы при жизни.
В последние годы в Америке возник медико-промышленный комплекс: корпорации, содержащие лечебные учреждения, диагностические лаборатории, центры помощи на дому и т. д. Как и всяким корпорациям, им в первую очередь нужна прибыль, выкачиваемая из больных.
Доктор Арнольд Релмен, редактор «Нью Ингленд джор- нел оф Медисин» пишет: «Новый медико-промышленный комплекс стал неотъемлемым элементом американской действительности — беспрецедентный феномен с большими и потенциально тревожными последствиями для дальнейшей судьбы нашей системы медицинского обслуживания населения».
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА q ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Экономисты подсчитали, что к концу текущего десятилетия расходы американцев на лечение превысят 821 миллиард долларов.
Медицинский центр в Хьюстоне раскинулся на огромном бывшем пустыре. Здесь воздвигнут целый ряд институтов, медицинская школа, равнозначная нашему вузу, госпитали, библиотека и т. п.
В раковом институте нашим экскурсоводом был заведующий патологоанатомической лабораторией доктор Лесли Смит, который говорил по-русски и продолжал изучать русский язык. Вместе с ним мы обошли все помещения. В отделении экспериментальной хирургии проводились радикальные операции в исследовательских целях, перфузиях (пропускание через сосуды «выключенного» органа) различных химических веществ для лечения таких опухолей, как меланома и другие. Осмотрели мы и гистологическую лабораторию, где хранилось 150 тысяч срезов, химическую, изотопную, лабораторию энзимов (ферментов) и пр.
И в этом институте была заметна «болезнь» Америки: с одной стороны, торжество научного прогресса, с другой — мрачное наследие прошлого, расизм. Среди сотрудников насчитывалось немало негров, но все они занимались черновой работой. На дверях красовались таблички «Только для белых» или «Только для черных». Мы обратили на них внимание доктора Смита. Он был явно смущен, сказал, что в настоящее время это изживается. Однако через три года, когда я вновь очутился в том же институте, таблички продолжали висеть...
С большим интересом готовились мы к посещению клиники профессора Де Беки. Ее и сейчас считают одной из ведущих клиник мира, специализирующейся в области сердечнососудистой хирургии. Сюда постоянно приезжают за опытом хирурги из других городов США и из разных стран. Да и сам Де Беки часто бывает за рубежом, выступает с докладами, проводит показательные операции.
В клинике 160 коек, 9 операционных. Нам показали план на день — 40 операций. Врачебный штат — 60 человек, считая и резидентов.
В первый день мы наблюдали за методами рентгенологического исследования аорты и сонной артерии с помощью вводимого в них контрастного вещества. Осуществляют подобные манипуляции как сам Де Беки, так и его ассистенты Куули, Моррис, Краффорд и др.
Аорту они пунктируют на уровне 12-го ребра, положив больного на живот. Пункция аорты при такой позиции производится непосредственно выше почечных артерий, что дает


возможность увидеть состояние не только брюшной аорты, но и почечных и брыжеечных сосудов. Как только покажется кровь, к игле присоединяют шприц и быстро под давлением впрыскивают 20—30 кубиков семидесяти- или пятидесятипроцентного урокона. Сразу же делают снимки аорты и бедренных сосудов на больших пленках, заложенных в специальную длинную кассету. Передвигая свинцовый экран и открывая нужную половину кассеты, получают снимки аорты от почечных до подколенной артерии. Как нам рассказывали, на 4 тысячи таких аортографий пришлось 3 смертельных исхода.
Рентгеновский кабинет был оснащен аппаратом, который позволял хирургу через 5 минут после аортографии держать в руках проявленную сухую пленку. Причем снимки с применением урокона выходили очень рельефные.
Для ангиографии сонных артерий в клинике пользовались препаратом Гепак, почти нетоксичным для мозговой ткани. При этом прибегали к пункции общих сонных артерий. В некоторых случаях добивались двусторонних снимков за один сеанс. Мне доводилось видеть, как больные лежали в рентгеновском кабинете с двумя иглами, введенными в общие сонные артерии. Сделав снимки сначала на одной, затем на другой стороне и не вынимая игл, хирурги проверяли результаты и, если они их не удовлетворяли, снова впрыскивали контрастное вещество и переснимали заново. Громадный опыт гарантировал от каких-либо осложнений. Для съемки справа пунктируется безымянная артерия; продвигая иглу внутри артерии, стремятся ввести контрастное вещество так, чтобы на снимках получилось изображение и позвоночных артерий.
В тот же день мы присутствовали при резекции нижнего отдела аорты по поводу аневризмы брюшного отдела аорты с переходом на подвздошные сосуды.
В ходе операции стенку аневризмы не удаляли, а ею как бы прикрыли дакроновый трансплантат. Очень тщательно произвели гемостаз. Брюшную стенку зашили полностью наглухо. Применялись атравматичные иглы различного калибра и нитки различной толщины. Нужно заметить, что зажимы, наложенные на сосуды, не повреждали стенки артерий.
Вторая показательная операция Де Беки — резекция грудного отдела аорты из-за расслаивающейся аневризмы. Диагноз предварительно был поставлен точно. Профессор иссек 3—4 сантиметра аорты непосредственно ниже того места, где отходит левая подключичная артерия, скрепил расслаивающиеся листки артериальной стенки непрерывным швом через край и вшил в этот отрезок аорты трубку из поролона. Операция проводилась с аппаратом искусственного кровообращения.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 0 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Когда она закончилась, никаких нежелательных заметных изменений в деятельности сердца не наступило.
Третью операцию нам продемонстрировал первый помощник Де Беки доктор Куули в детском хирургическом госпитале, соседствующем с клиникой. Диагноз — стеноз легочной артерии и относительная недостаточность трикуспидального клапана. Операция с искусственной циркуляцией крови (аппарат был другой системы) протекала гладко, без нарушений работы сердца, за которой наблюдал педиатр-кардиолог с помощью приборов, установленных в комнате, отделенной от операционной стеклянной перегородкой. Больного готовили к операции ассистенты.
Мы осмотрели главное здание медицинского факультета университета Бейлора, помещения для студентов, лаборатории. Нижний этаж занимали администрация и конторы профессоров и ассистентов; выше — биологическое и онкологическое отделения, где содержались тысячи разнообразных экспериментальных животных. На четвертом этаже — экспериментальное отделение хирургической клиники с мастерской. При участии инженеров там конструировались и изготовлялись инструменты, аппаратура. Здесь же выделены комнаты студентам. К их услугам прекрасно скомплектованный библиографический отдел. Экземпляры статей сотрудников клиники, опубликованные в тех или иных журналах, переплетались в отдельный ежегодный сборник. Кроме того, все труды по хирургии фотографировались на микропленку. По мере надобности их можно было увеличить до формата книжной страницы, спроецировать на матовое стекло и свободно читать. Благодаря этому всю литературу по хирургии за последние сто лет хранили в нескольких шкафах.
Хирургическая клиника, или, как ее принято называть, хирургический департамент, возглавлялась единственным шефом — профессором Де Беки. Его департамент включал и другие клиники: анестезиологии, оториноларингологии, урологии, нейрохирургии. Все девять операционных, собранных в одном блоке, подчинялись единому расписанию. В расписании обозначены: номер операционной, название операции, хирург, ассистент, анестезиолог, время, когда должна начаться операция.
Вот, например, в 8 часов утра профессор Де Беки приступил к работе. У его пациента — пожилого мужчины — расслаивающаяся аневризма грудной аорты, причем расслаивание распространялось от подключичной артерии до диафрагмы. Аневризма была резецирована и заменена протезом из дакрона длиной около 20 сантиметров. После пережатия аор¬


ты перешли на искусственное кровообращение. Аппаратом «управляла» опытная медицинская сестра по безмолвному сигналу хирурга. Никто никому не давал никаких указаний, все следовали заведенному порядку. Переливание крови, вливание глюкозы, лекарственных веществ производилось четко. За всем следили наркотизатор и одна сестра.
Во время операции действовал сравнительно бесшумный мощный отсос, мгновенно убиравший кровь с операционного поля.
Возникло осложнение — небольшое кровотечение из швов из-за применения гепарина. Для остановки кровотечения потребовалось наложить дополнительные швы после вторичного пережатия аорты. Когда кровотечение прекратилось, хирург очень медленно разжал аортальный зажим. Давление осталось стабильным.
Состояние больного контролировал врач за стеклянной перегородкой. Он имел возможность видеть кривую записи артериального давления и электрокардиограмму.
Операция прошла успешно, больного отвезли в палату с хорошими гемодинамическими и дыхательными показателями.
Вслед за этим в другой операционной Де Беки сделал суб- тотальную резекцию желудка. После пересечения сосудов он наложил на пищевод мягкий жом, удобный для держания, и отсек желудок по малой кривизне у пищевода, а по большой — на 10 сантиметров от кардии. Остался участочек вблизи пищевода. Тогда хирург, не снимая жома, подтянул петлю тонкой кишки впереди поперечной и подшил к желудку — сначала к серозной оболочке, затем, вскрыв кишку, сшил слизистую желудка и кишки погружными швами.
После короткого отдыха Де Беки опять сменил операционную. Теперь ему предстояло иссечь аневризму подколенной артерии с заменой ее дакроновым протезом. Сразу же после операции у больного восстановился пульс на артерии тыла стопы.
Следующее хирургическое вмешательство — обходной анастомоз при сужении бедренной артерии. Профессор вшил один конец трубки в общую подвздошную артерию, а другой — в бок бедренной артерии непосредственно над коленным суставом. И в этом случае пульс на артерии тыла стопы появился сразу по окончании операции.
Примечательно, что хирурги клиники в качестве сосудистых трансплантатов употребляли трубку, в два раза и более превышавшую диаметр замещаемой артерии.
Так же напряженно шла работа во всех операционных. Нельзя было не отметить поразительную организованность.


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Едва увозили очередного прооперированного, тут же за счи- таные минуты производилась уборка с полной заменой белья. Специальный персонал доставлял стерильные инструменты, белье, халаты и необходимый материал в небольших свертках, обернутых в плотные простыни темно-зеленого цвета. Использованный инструментарий поступал в общую стерилизационную, где обрабатывался в автоклаве, завертывался в простыни в должном наборе, а затем вновь возвращался в операционные.
Еще раз подчеркну: хирург занят был только операцией, все остальное ему обеспечивали помощники, четко и быстро.
Обращала на себя внимание качественность инструментария и шовного материала. Во время операций, за которыми мы наблюдали и которые зачастую проводились в трудных условиях, не было случая, чтобы порвалась нитка, сломалась или соскользнула в иглодержателе игла, ослабел зажим на сосуде. На аорту хирург накладывал зажим так прочно, что, держа за него, сближал концы сосуда, и ни разу не замечалось малейшего скольжения. При этом зажим не травмировал стенку, на ней не оставалось никаких следов даже после повторных пережиманий.
Обслуживающего персонала в операционных довольно много. В каждой — четыре-пять сестер и санитарок плюс мужчины-носильщики. Обстановка деловая, без напряжения и нервозности. В предоперационной висит плакат: «Не выявляйте свой характер, держите его при себе, он никого не интересует».
В течение операции нередко слышны шутки, причем это позволяют себе и хирурги, и их ассистенты. Звучит мелодичная музыка, передаваемая по радио. Хирург часто тихо подпевает. В то же время всеми соблюдается строгая дисциплина. Никаких возражений или пререканий не допускается.
Врачи хирургического департамента и хирургических госпиталей медицинского центра собрались в аудитории факультета на встречу с членами нашей делегации. Профессор Б. А. Петров сделал доклад «Создание искусственного за- грудинного пищевода из тонкой и толстой кишки», профессор Б. К. Осипов — «Тактика хирурга при остром холецистите», а я — «Хирургическое лечение слипчивого перикардита». Де Беки, представляя нас собравшимся, говорил в наш адрес лестные слова, подробно характеризовал направление наших работ. Нам действительно было о чем рассказать.
Ожог пищевода в быту наблюдается не так уж редко, когда люди по ошибке или сознательно (при попытке к самоубии-


ству) проглатывают крепкий раствор щелочи или кислоты. Возникают тяжелые последствия, вплоть до полной непроходимости пищевода. Спасти человека можно, попытавшись создать искусственный пищевод из кожного лоскута или же с помощью участка кишки, поднятой кверху, питать которую будут сохранившиеся брыжеечные сосуды. Эта трудная, сложная манипуляция является испытанием и для больного, и для хирурга.
Впервые подобную операцию отважился сделать в 1906 году хирург Ру, использовав отрезок тонкой кишки. Операция проводилась в несколько этапов, на протяжении многих месяцев, но так и не дала эффекта, поскольку трансплантат в конце концов омертвел.
На следующий год Петр Александрович Герцен, внук русского революционера А. И. Герцена, добился благоприятных результатов. С того времени эту операцию проводили хирурги разных стран, но она сопровождалась высокой смертностью, и часто ее не удавалось довести до логического завершения. Так, еще в 1945 году смертность была до 30 процентов и только у 50 процентов больных операция окончилась удачно.
С. 	С. Юдин усовершенствовал методику. К 1949 году он произвел более 300 пластик пищевода из тонкой кишки с летальностью 9 процентов. Такого количества и такого низкого процента смертности не знала ни одна самая передовая клиника мира.
В дальнейшем русские хирурги Б. А. Петров, Д. А. Арапов, Б. С. Розанов, Г. Р. Хундадзе, П. И. Андросов и другие, главным образом ученики С. С. Юдина, продолжали усовершенствовать технику и получили прекрасные показатели как в смысле успешного завершения начатых операций, так и в смысле снижения летальности.
Б. А. Петров в своем докладе сообщил об опыте последних десяти лет. С 1949 по 1959 год в институте Склифосовского в Москве осуществили свыше 400 успешных пластик со смертностью менее 4 процентов, что было мировым достижением и не имело прецедентов.
Б. К. Осипов остановился на показаниях и методике операции при остром холецистите, подтвержденных практикой московских хирургов. Дело в том, что вопрос — надо ли оперировать при остром холецистите и когда — оставался открытым. Боясь потерять больного, многие врачи предпочитают лечить его консервативно. Однако чем больше проходит времени от начала приступа, тем тяжелее состояние и тем меньше шансов на благоприятное хирургическое вмешательство. Б. К. Осипов, основываясь на собственном богатом опыте, доказывал,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 0 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ О БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
что если в первые часы консервативное лечение не купирует приступ и воспаление нарастает, необходимо делать операцию, пока еще силы больного не истощены. Такая тактика предупреждает летальность. Не все хирурги были согласны с этим, поэтому доклад Б. К. Осипова выслушали с напряженным вниманием.
С интересом отнеслись американские специалисты и к моему докладу, так как моя методика была им неизвестна.
Затем Де Беки пригласил нас в свой кабинет. Пока длилась беседа, старший секретарь его стоял с блокнотом в руках, записывая все распоряжения шефа, и немедленно передавал их другим секретарям. В некоторые адреса указания передавались сразу же по телефону.
На вечернем обходе послеоперационных палат Де Беки показал нам пациентов, перенесших операцию с применением искусственного кровообращения по поводу больших внутригрудных аневризм и закупорки крупных периферических сосудов, замененных дакроновыми трубками. Мы видели больного с аневризмой брюшной аорты, оперированного два года назад. У него удалили аневризму непосредственно ниже почек и поставили трубку из дакрона (с бифуркацией, то есть с разделением на два сосуда). Еще одному больному сделали операцию обходного анастомоза, причем бифуркационная трубка была сшита широким концом с подвздошной, а другим — с бедренной артерией в ее нижнем участке. Предъявили нам и больных после ликвидации закупорки общей сонной и даже внутренней сонной артерии. Пожилому человеку с недостаточностью дыхания, страдающему закупоркой правой общей подвздошной артерии, было наложено соустье между левой подвздошной и правой бедренной артериями. При этом трубку провели под кожей внизу живота. Операция состоялась больше года назад. Я отчетливо видел пульсирующее под кожей искусственное соустье.
Обход закончился поздно, но все помощники Де Беки оставались на местах. Перед тем как уйти домой, доложили профессору, какие больные назначены завтра на консультацию, представили лабораторные анализы, прочие материалы обследования.
Нас поражала, казалось, неиссякаемая энергия Де Беки. День у него начинался в 4 часа утра. До 7 часов он работает дома, потом еще час — в кабинете факультета, со своим секретарем. С 8 до 16 без перерыва занят операциями. Мы застали его в кабинете в 21 час, и после нашей беседы он продолжал еще работать. А на следующее утро в 8 часов вылетел в Вашингтон.


Только за год он публикует не менее 30 научных трудов, не считая отдельных руководств, монографий.
С чисто американской деловитостью используются знания и хирургическое искусство этого выдающегося ученого. Каждая минута его полезного времени умно спланирована, строго рассчитана. Он пишет статьи, читает лекции, оперирует, консультирует, учит, показывает, дает советы, указания — словом, делает то, что умеет делать только он один, и ничего более. Все техническое, вспомогательное, не требующее именно его умения, ловко и почти незаметно для профессора выполняют другие люди — его помощники и секретари.
Я как-то случайно слышал разговор секретаря по телефону. Де Беки приглашали куда-то на совещание или на лекцию, где- то побывать, кого-то посмотреть.
— Какое будет совещание? — дотошно выспрашивал секретарь.
И затем:
— Нет, это не может заинтересовать профессора. Нет-нет, извините, я не стану ему докладывать. Знаю, тема вашего собрания не представляет для нас интереса.
Я спросил секретаря:
— А вообще-то профессор бывает на совещаниях?
— Бывает, но редко. В тех случаях, когда заведомо ожидается что-то важное для его работы.
Мне думается, столь «педантичное» разделение труда по способностям, максимальное использование имеющегося в распоряжении общества интеллекта, знаний, опыта —самый разумный и экономичный путь к развитию производительных сил, к достижению прогресса во всех областях научной и практической деятельности человека.
Операции, которые я наблюдал в клинике Де Беки, не были для меня новинкой, почти все делал и я. И хотя технические возможности мои высоко оценивали очень многие известные хирурги (что я лично отношу к воспитанности моих гостей, а никак не к своим заслугам), тем не менее не мог я сравниться с Де Беки по объему и количеству операций в день, неделю, месяц, и каждая операция отнимала гораздо больше времени. Кстати сказать, ни в каких других клиниках — как США, так и Европы — тоже не выдерживали аналогичных темпов. Американские хирурги говорили мне не раз, что в этом отношении Де Беки и его школа уникальны. Чем же объясняется такая уникальность?
На первое место конечно же надо поставить выдающиеся технические способности Де Беки, воспитавшего достойных учеников. Куули, Моррис и Краффорд теперь мало чем уступа¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 0 ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ют ему в мастерстве и проводят те же операции почти в такой же срок. На втором месте — организаторские способности Де Беки. Вышколенность среднего и младшего обслуживающего персонала, беспрекословная дисциплина, строгое распределение обязанностей. К тому же хирург неизменно имеет дело с одним и тем же ассистентом, наркотизатором, операционной сестрой, техником, отвечающим за аппарат искусственного кровообращения. Де Беки никогда не оперировал с кем-либо из тех, кто прикомандирован в клинику для обучения, если только он уже не обладал многолетним опытом.
Тогда, в конце 50-х годов, для нас была поучительной принятая в клинике Де Беки практика: после сложной операции тяжелый больной передавался для выхаживания в реанимационное отделение. Сдав своего подопечного дежурной бригаде реаниматоров, хирург мог не беспокоиться о нем и всецело переключиться на следующую операцию. У нас эта система была внедрена несколько позднее и оказала серьезное влияние на благополучное излечение множества людей.
Предельная требовательность руководителя клиники, высочайший спрос с себя и с окружающих коснулись также проблем материального обеспечения операций, всесторонней оснащенности операционного 9-камерного блока.
В моем присутствии профессор поручил инженеру из экспериментальной мастерской изготовить нужный ему инструмент. Через два часа принесли образец. Де Беки не был удовлетворен и попросил переделать. Еще часа через полтора он получил то, чего добивался.
Поскольку Де Беки много оперировал больных с сосудистыми заболеваниями, его интересовали прежде всего соответствующие инструменты. Я говорил уже: мы сразу обратили внимание на зажимы с таким расположением зазубрин, которые прочно удерживали сосуд, не позволяя ему сместиться ни на миллиметр, но совсем не травмировали стенку, не раздавливали ее, в чем можно было убедиться под микроскопом.
Настаивая на совершенствовании каждой детали хирургических инструментов, проверяя их лично много раз на своих операциях и на ходу заставляя подключаться экспериментальную мастерскую, Де Беки создал целый набор для сосудистой хирургии. В массовое производство поступили как наборы, так и отдельные инструменты, в достоинствах которых их автор больше не сомневался. Очень скоро они распространились по всему миру. Я считаю, что это еще одно доказательство в пользу экспериментальных мастерских, их огромной роли в деле прогресса и хирургии, и медицины вообще. Мы снова оценили инициативу наших предшественников, которые


при скудности средств раньше, чем где-либо, начали создавать такие мастерские при крупных отечественных лечебных учреждениях. И те, кто думают, что единственный НИИ может обеспечить хирургическим инструментарием все больницы и клиники нашей страны, глубоко ошибаются. Это наглядно подтвердили последние десятилетия.
Популярностью в США пользуется Хирургический центр города Миннеаполис штата Миннесота, с которым нам удалось познакомиться во время поездки. Медицинский факультет и хирургические клиники этого центра занимают здание, где 10 наземных и 3 подземных этажа. В «спрятанных от глаз» помещениях расположены лаборатории, в том числе и экспериментальные с большим количеством операционных комнат. Всего их там несколько сотен.
Собственно операционных — 12, собранных в блок так, что в каждую можно входить с общего специального коридора. Рядом — комнаты различного назначения и гистологическая лаборатория.
Рентгеновский кабинет оборудован установкой для катетеризации полостей сердца и ангиокардиографии. Тут получают 30 снимков в секунду в двух проекциях.
В операционных стеклянные стены и потолки, что дает возможность следить за происходящим, находясь вне помещения.
Через смотровое стекло мы наблюдали за операцией, которую делал профессор Лилихей по поводу дефекта меж- предсердной перегородки с аппаратом искусственного кровообращения, сконструированным самим профессором. В общей сложности мы видели четыре конструкции аппарата: Свена (о нем я еще скажу), Де Беки, Куули, Лилихея. Все отличаются друг от друга, но просты в обращении и рассчитаны на управление одним человеком.
В ходе операции после введения канюли (полой трубки) в бедренную артерию и двух толстых канюль в правое предсердие последнее было широко раскрыто и на дефект наложена заплатка размером два на три сантиметра. Ее пришили двухрядным непрерывным швом, а отверстия в правом предсердии, когда извлекли канюли, соединили кисетным швом. Был проведен скрупулезный гемостаз с электрокоагуляцией краев раны, в том числе и перикарда. Сама операция, особенно подготовка к ней, продолжалась очень долго с тщательной остановкой кровотечения. Сердце, оставаясь длительное время открытым, работало ритмично. Грудина рассекалась поперек разрезом в форме клина. Наркоз протекал безупречно.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Zi ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
В другой операционной профессор Вангенштейн осуществлял поперечную резекцию желудка с оставлением привратника и рассечением пилорического жома (пилоропластика). Диагноз — язва малой кривизны желудка.
Накануне вечером мы присутствовали на докладе профессора Вангенштейна о благотворном влиянии местного охлаждения при желудочных кровотечениях. Начинал профессор, как водится, с экспериментов. В желудок собак вводили мелких лягушат, которые разлагались спустя 5—6 часов. Если же желудок подвергался охлаждению, то лягушата оставались живыми 26 и более часов.
В одной из палат нам показали больного со специальным баллоном в желудке и тонким зондом для откачивания содержимого с помощью активного отсоса. При кровотечении из вен пищевода в желудок вставляют два баллона. Желудок и пищевод охлаждают в течение 5—20 часов, пропуская через баллон воду со спиртом при температуре минус 5—7 градусов.
Профессор Вангенштейн рассказал нам, что из двадцати пяти больных, подвергшихся лечению холодом, у двенадцати желудочное кровотечение удалось остановить, для двоих эти меры оказались неэффективными, а одиннадцать были прооперированы по показаниям основного заболевания: язвы, рака желудка, расширения вен пищевода.
На следующий день мы посетили муниципальный госпиталь Миннеаполиса для бесплатных больных. Однако понятие это относительно, так как вопрос об оплате решается для каждого такого госпиталя индивидуально. Если, например, больной из деревни и не в состоянии заплатить за лечение, то община обязуется перевести необходимую сумму из своей кассы. Некоторые больные, не имея права на какую-либо льготу, берут на себя часть расходов и тратят денег несколько меньше, чем в платных госпиталях. Если необходимо переливание крови, то бесплатным больным кровь должны давать родственники.
Условия в муниципальном госпитале значительно скромнее. Много больших палат на 16 коек. Кровати универсального типа, позволяющие придать больному любое положение. Боковые щиты-барьеры предохраняют от падения. Каждый больной может быть изолирован от других глухим занавесом, висящим на изогнутых трубках.
Лаборатория построена и оборудована частично на средства государства, а в основном на пожертвования богатых лиц. Здесь есть химическое, рентгенологическое, электрокардиоло- гическое отделения, отделение для катетеризации полостей сердца и ангиокардиографии, экспериментальное хирурги¬


ческое отделение с четырьмя операционными столами. Врачи — преимущественно резиденты, прикомандированные для усовершенствования.
Профессор Хитчкок, руководитель госпиталя, продемонстрировал нам ряд больных со злокачественными опухолями, излеченных и оперативным путем, и с помощью кобальт- и химиотерапии. Так, мы видели женщину, перенесшую операцию по поводу рака матки. Через год при повторной лапаротомии были обнаружены множественные метастазы. Снова прибегли к химиотерапии. Спустя еще год вновь произвели лапарото- мию — метастазы исчезли.
Рочестер (штат Индиана) по праву можно назвать центром американской научно-практической медицины и хирургии. Это город-клиника, обязанный своим взлетом знаменитой династии американских хирургов — отцу и сыновьям Мейо. Уильям Мейо переселился из Англии в США в 1845 году, участник гражданской войны Севера и Юга. Известны его труды по хирургии брюшной полости. Сын Уильям пошел по стопам отца. Тоже занимался операциями брюшной полости, урологическими; интересовали его вопросы организации медицины. Другой сын, Чарлз, выбрал клиническую и экспериментальную медицину. Опубликовал работы по управлению медицинскими центрами.
В 1889 году братья Мейо учредили клинику, а в 1915-м — фонд своего имени. Их клиника славилась по всему миру и прославила Рочестер.
С тех пор там появилось много отлично оборудованных клиник, строятся новые здания. Несмотря на то что в ряде городов США выросли свои центры, Рочестер по-прежнему в научно-практическом отношении не уступает первенства. Его обитатели — пациенты и медперсонал. На 30 тысяч жителей приходится свыше тысячи работающих врачей и более 650 человек, направленных сюда на усовершенствование. Ежегодно в город приезжают на лечение 150 тысяч больных.
В Рочестере мы посетили клинику профессора Кирклина. Молодой способный ученый, один из ведущих специалистов Америки, он добился больших успехов в области хирургии сердца. Профессор Кирклин пригласил нас на товарищеский ужин в ресторан гостиницы, где мы остановились. Все местные хирурги были в сборе. Среди них и доктор Мейо — последний из поколения этой семьи. Как мы поняли, он мало практиковал, отдавая предпочтение хозяйственным, административным делам. Доктор Мейо являлся в тот период представителем США в отделе здравоохранения ООН.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА Zi ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


После Рочестера в нашей программе значился Кливленд. Здесь на аэродроме нас встретил представитель хирургической клиники профессора Холдена и отвез нас в гостиницу. По дороге с аэродрома нам попался американский вариант кинотеатра — аутотеатр. Это большая площадь, огороженная забором, с огромным экраном. Владельцы машин въезжают через ворота на площадь, устанавливают автомобили в определенный ряд и, не выходя из них, смотрят фильм.
Кливленд — порт на озере Эри, крупный финансово-торговый и промышленный город. В нем функционируют несколько современных госпиталей.
Вечером после осмотра клиник профессор Холден, другие профессора и врачи хирургического департамента устроили в нашу честь товарищеский ужин. Завязалась теплая, дружеская беседа. Некоторые наши американские собеседники высказывали весьма прогрессивные мысли. Руководитель отделения анестезиологии профессор Хингсон тогда только что вернулся из Африки, рассказывал о бедственном положении населения стран этого континента. Цветные фотографии запечатлели убогие землянки, детей, страдающих от голода, хронической малярии и прочих болезней, с худенькими, как спички, ножками и ручками, вздутыми животами. Р. Хингсон привел данные ООН. Так, на земном шаре в то время ежегодно 200 миллионов человек заболевали малярией, 175 — туберкулезом, 150 — тифом и дизентерией, 25 миллионов — оспой. Он добавил, что для победы над оспой, например, достаточно тех средств, которые расходуются на изготовление двух атомных бомб...
Профессора Бек, Хингсон, Холден и их коллеги говорили о глубоком уважении к русским, об искреннем желании жить с нами в мире. При этом они и не скрывали, что их точка зрения не совпадает с официальными взглядами.
Утром мы прибыли в Вашингтон. Нашим «хозяином» оказался профессор Блэдс. После завтрака он повез нас в свою онкологическую клинику.
Мы побывали в предместье Вашингтона, Бетесде, где размещены Национальные институты здравоохранения — одно из крупнейших государственных научных учреждений в стране. Под началом объединенной администрации действуют 9 научно-исследовательских институтов по всем отраслям медицины с лабораториями и клиниками. Клиники занимают комплекс 10—12-этажных зданий, лаборатории — серию 3-этажных построек. Здесь работают примерно 7 тысяч человек, из них более 1200 врачей.


Обращали на себя внимание оригинальные внутренние перегородки клинических помещений. Они представляли собой стальные плиты, укрепленные так, что их без труда можно переставить, всего за несколько часов реально неузнаваемо «перекроить» планировку.
В Нью-Йорк приехали поздно вечером и на следующий день знакомились с этим олицетворением Америки, почти сразу же ощутив суматошный ритм, внешнюю сторону американского образа жизни, резкий контраст между богатством и бедностью. Побывал в негритянском районе. Этот район резко отличался от остальной части города. Здесь стояли тесно прижатые друг к другу большие трех-четырехэтажные дома со множеством квартир. Народу на улицах очень много, люди здесь живут скученно. Имеются свои магазины, свои парикмахерские, аптеки — словом, все, что необходимо, и всюду покупатели и продавцы — только негры. Европейцы появляются здесь лишь случайно.
Перед отъездом домой мы прошли пешком по Нью-Йорку, посмотрели ночной Бродвей. Море огней. Все магазины открыты, привлекают покупателей ярко освещенными витринами. Чего только не увидишь здесь! Но больше всего на вывесках и магазинных витринах, в рекламах кинотеатров, на обложках книг и журналов — ярко раскрашенные картинки обнаженных женщин. Врач, который нас сопровождал, заметил, что сексуальная тематика пронизывает все.
В магазинах с так называемыми подарками продавали галстуки с нарисованными на них фигурами женщин, игральные карты с порнографическими сюжетами, наборы картинок, которые могут вызвать только брезгливое чувство. Возникало глубокое недоумение: неужели люди, торгующие подобными вещами, не думают о своих детях? Ведь их дети видят все и на этом воспитываются. Представители медицинской общественности, с которыми довелось беседовать, с возмущением говорили о том, что невозможно уберечь детей от разлагающего воздействия секса и порнографии.
Мой хороший знакомый хирург-онколог ввел меня в курс проблем, с которыми сталкивался так называемый средний американец.
Первое — очень дорогой жизненный уклад. Львиную долю зарплаты забирает квартира.
Второе — неуклонно растущие налоги.
Третье — страхование. Страховые компании как щупальцами опутывают каждого работающего. Вы хотите иметь бесплатное или льготное лечение — платите страховой взнос. В зависимости от той суммы, которую вы вносите, вас и будут
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ —> БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
лечить. Полностью бесплатного лечения ни для кого не существует, за исключением тех больных, которые находятся в том или ином научно-исследовательском институте и дали расписку, что согласны на любую экспериментальную операцию.
В США страхуют от всего — от несчастных случаев, от болезни, от автомобильной катастрофы. Страхуют имущество. Страхуют собачку, если она есть: вдруг кого-нибудь покусает! Ведь оплата лечения человека, укушенного собакой, и оплата его вынужденного прогула из-за укуса стоят очень дорого. Но если вы застрахуете собачку, платит страховая компания. Потому-то американец стремится застраховаться на все случаи жизни, однако он не может уберечь себя от нищеты. Например, если рабочий потерял трудоспособность на производстве, он получает пенсию за счет предприятия только в течение пяти лет. Но и об этом нам врачи говорили как о крупной победе демократии.
Четвертое, что лежит тяжелым бременем на плечах среднего американца, — это долги. Конечно, приобретение вещей в рассрочку удобно для мало- и среднеоплачиваемой группы населения, но, к сожалению, кредит предоставляется на безжалостных условиях. Скажем, если должник не внес вовремя своего очередного взноса, у него отнимают вещи, хотя уже выплачено, допустим, 80—90 процентов стоимости. Деньги, разумеется, не возвращаются. Над американцем постоянно висит угроза разорения, если он лишится работы.
Каждый труженик в США — потенциальный кандидат в армию безработных. Страх перед возможной безработицей искусно используется компаниями, чтобы привлечь на свою сторону американцев, занятых в военной промышленности. Крупный терапевт из Нью-Йорка профессор Эпштейн сказал мне, что народ США в основной массе против войны. Однако в США есть группы населения, которые заинтересованы в поддержке военного психоза. Это капиталисты, производящие военную продукцию, военные, получающие высокие оклады и опасающиеся, что ослабление военного психоза вызовет сокращение военной промышленности, что приведет к потере ими работы.
Но не только рабочие и служащие военного комплекса тревожатся за завтрашний день. Любой человек в США является потенциальным кандидатом в армию безработных. Этот факт, а также милитаризация, непрекращающаяся угроза атомной войны приводят к постоянному, непрерывному нервному напряжению людей. А это, в свою очередь, не может не сказаться на здоровье.


Теперь мне хочется поделиться впечатлениями, полученными от тех клиник, в которых нам удалось побывать в течение почти месячного пребывания в США.
Я обещал рассказать о профессоре Свене. Его хирургическую клинику в городе Денвер штата Колорадо мы осматривали уже накануне отлета домой.
Она размещалась в многоэтажном здании. Небольшие палаты рассчитаны на одного, двух, четырех человек. Почти в каждой было приспособление для кислородной палатки, к услугам которой здесь довольно часто прибегают. Много подсобных комнат со всевозможным оборудованием, аппаратурой для регистрации деятельности сердечно-сосудистой и легочной систем. В палатах около больных сидели посетители прямо в пальто. Таких посетителей и врачей в верхней одежде мы встречали в хирургических отделениях и клиниках других городов и удивились тому, как это уживается со строгим отношением к асептике в самой операционной, куда даже на минутку нельзя войти в халате, если предварительно не снять все свое белье и не надеть специальное, больничное. А для того чтобы присутствовать на операции, вы должны не только переодеться, но и обязательно помыть руки, надеть стерильный халат и перчатки, не говоря о маске.
Экспериментальному отделению профессор Свен уделял внимание. Сам сконструировал аппарат «искусственное сердце — легкие». В дни нашего пребывания в США он лишь апробировался. Трубки, по которым течет кровь, — широкие, изготовленные из «нейтрального» материала, благодаря чему кровь не свертывается. К аппарату присоединены приборы для определения содержания в крови углекислоты, кислорода, температуры, скорости кровотока и т. д. Кроме того, в аппарате предусмотрен ряд краников, позволяющих брать кровь в различных участках и подвергать ее анализу.
Экспериментальное отделение соединено с клиникой, так что имеется прямая связь с хирургическим блоком. При этом в эксперименте работает совершенно самостоятельная бригада врачей под руководством профессора. Как правило, подбираются молодые, подающие надежды медики, с энтузиазмом решающие поставленные перед ними задачи. Ко времени, о котором идет речь, Свен уже произвел свыше 500 операций на сердце.
Подходил к концу наш визит в Америку. Мое впечатление от встреч с американскими коллегами было самым хорошим. Нас принимали радушно и сердечно, как близких друзей. Ничего не таили, все показывали.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Я побывал в США еще два раза, и меня всегда окружала атмосфера уважения и симпатии: я представлял свою страну и свою науку.
Хочется верить, что и теперь чувства дружбы и доверия простых людей Америки остаются неизменными.
1118
Как, наверное, помнит читатель, Институт пульмонологии привлек внимание зарубежной медицинской общественности и Всемирной организации здравоохранения.
!< От имени и по поручению директора ВОЗ доктора Ямомото
> к нам приехал профессор Андре Мейер, крупный французский
§ ученый.
<с — Моя задача, — пояснил он, — детально ознакомиться с ва-
^ шим учреждением, поскольку появилась мысль создать на его
^ основе мировой центр по пульмонологии. Воспалительные за-
< болевания легких растут на земле из года в год с быстротой,
^ вызывающей беспокойство. Всемирная организация здравоох-
О ранения не может пройти мимо этого факта. Мы узнали о зна¬
чительных научных изысканиях в вашем институте, о большой организационной работе, проводимой в вашей стране, и нам хотелось бы использовать советский опыт.
Профессор А. Мейер оказался пытливым, эрудированным О «инжектором». Он вникал в самую суть, интересовался обо-
^ рудованием, помещением, клинической базой. Дня через че-
о_ тыре заявил, что считает свою миссию выполненной. В книге
§; отзывов записал:
:|_U
е
«Институт академика Углова Ф. Г. имеет комплекс средств исследования бронхопульмонального аппарата, особенно функционального и рентгенологического порядка, которые в общем превышают все, что я знал.
Научные программы института позволят выработать методики изучения и лечения заболеваний легких, образцовые для всего мира. Это достижение будет достойным академика Углова Ф. Г. - динамичность его превышает лишь его гостеприимство и любезность. Это также будет достойным прекрасного города Ленинграда.
Проф. А. Мейер, мед. институт г. Парижа, председатель Общества дыхательной патологии»•


Прощаясь, он сказал:
— Я в восторге от вашего института. На сегодняшний день это не только первое, но и единственное учреждение в мире с таким оборудованием, с таким многообещающим научным направлением. Я свое мнение записал в книге отзывов. Подробный отчет о виденном представлю директору Ямомото. Вам же повторю: не ожидал встретить ничего подобного, ведь я объездил почти все страны, где занимаются вопросами пульмонологии. Стану настойчиво рекомендовать организацию при институте задуманного всемирного центра.
Однако, — добавил он, — прежде всего я буду просить ВОЗ, чтобы вас послали по крайней мере в Париж и Рим. Вам надо лично ознакомиться там с постановкой дела и перенять все, что найдете необходимым...
И действительно, очень скоро я выехал на две недели в Париж и Рим по заданию ВОЗ.
Париж я посещал в разное время года — и весной, и зимой. В 1962 году был там в феврале, когда воздух охлаждался до минус 8 градусов и парижане сильно мерзли с непривычки. На этот раз стояла ранняя осень, было еще совсем тепло. Меня встретили профессор Мейер и представитель Министерства здравоохранения Франции. В мое распоряжение предоставили небольшой легковой автомобиль, которым прекрасно управляла девушка-гид, бойко разъезжавшая по забитым машинами улицам города. К приезду заранее составили программу визитов, встреч, расписали все по часам. Каждый день загружен до позднего вечера.
В первую очередь побывал в клинике профессора Мейера — главного пульмонолога Франции. И сразу же мог убедиться в том, как она великолепно оснащена для обследования больных. В лаборатории функциональной диагностики мы застали уже немолодого, солидного мужчину, который лежал на кушетке с двумя тонкими катетерами: конец одного катетера введен в аорту, другого — в главный ствол легочной артерии. На аппарате четко определилось их местоположение и давление в обоих сосудах. Судя по кривым, вторжение этих «посторонних предметов» в организме не вызвало никаких нарушений сердечной деятельности. Я спросил:
— Чем объяснить, что больной практически никак не реагирует на наличие в его сердце катетеров?
— Здесь играют роль два фактора. Во-первых, качество. Катетеры принимают температуру тела, а при этой температуре
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ KJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
становятся настолько эластичными, что никак не травмируют ни стенку сосуда, ни стенку сердца. Во-вторых, мягкая, щадящая техника исследования. Вы видите этих молодых людей. Они — терапевты высокой квалификации.
— У нас такие манипуляции производят анестезиологи и реаниматологи.
— Мы считаем, что важна не столько техника как таковая, сколько понимание процессов, которые она выявляет. Терапевту это ближе по профилю.
— А как у вас применяются другие специальные методики — бронхоскопия, бронхография?
— Тут ведь тоже дело не только в технике, но и в анализе того, что врач обнаруживает с ее помощью. Скажем, бронхо- скопист замечает какие-то изменения в бронхах. Но как он увяжет их с общей картиной состояния больного, если не имеет достаточных знаний? Исследование — не самоцель, а средство для выбора тактики лечения.
— А если возникает осложнение, требующее хирургического вмешательства?
— Какого, например? Трахеостомии? Методикой этой операции у нас владеют все терапевты.
Такая постановка вопроса показалась мне разумной и современной. Действительно, в кардиологических и пульмонологических клиниках есть прямой резон по квалификации, умению и навыкам приблизить терапевтов к хирургам.
С профессором Мейером мы зашли в палату на шесть или восемь коек. К каждой из них подведены трубки от аппарата искусственного дыхания. Некоторые больные просто брали трубки в рот по мере надобности, чтобы было легче дышать, у других они были вставлены в трахею, у третьих — приспосабливались к отверстию в трахее, сделанному оперативным путем.
— Мы находимся в отделении дыхательной реанимации. Подобные отделения у нас открыты в ряде терапевтических клиник и госпиталей.
— Чем это вызвано?
— При длительном хроническом воспалении легких (а таких случаев сейчас очень много), при обострении процесса, особенно у людей в пожилом возрасте, часто возникает дыхательная недостаточность. Последняя нередко переходит и в сердечную недостаточность. И если в это время не помочь человеку, может быстро наступить печальный исход.
— Речь, конечно, идет о больных, которые лежат у вас в клинике?
— Не совсем так. Мы принимаем пациентов своей специфики по направлению пульмонологов для экстренной помощи.


— Только с легочными заболеваниями?
— Вначале — да. Однако постепенно профиль отделения менялся, к нам стали посылать людей с различными недугами, но с одинаковой угрозой для жизни из-за дыхательной недостаточности.
— В Париже ваше отделение единственное?
— Что вы! Здесь около двадцати таких центров. И все они появились стихийно, благодаря энтузиазму врачей. Лишь постепенно удалось добиться специальных ассигнований, поскольку содержание реанимационного отделения в три- четыре раза дороже обычного на то же количество мест.
За неделю пребывания в Париже я осмотрел семь госпиталей. Везде пульмонологи обеспечены соответствующей аппаратурой для диагностики и лечения, почти всюду оборудованы лаборатории для интенсивной научной работы.
В госпитале Сан-Антонио при департаменте физиологии организованы центр дыхательной реанимации, лаборатория патофизиологии дыхания и гемодинамики. В госпитале Клод Бернар, в клинике медицинской реанимации, руководимой профессором Дюпоном, также имеется интенсивно действующая лаборатория патофизиологии.
Ученые Парижа с интересом относились к нашим встречам. Охотно рассказывали о своих планах и много расспрашивали об Институте пульмонологии.
В Риме меня ждал профессор Беге — заведующий отделением реанимации в госпитале Сан-Камилло и одновременно ответственный за постановку дыхательной реанимации в столице Италии. После короткого отдыха в гостинице я отправился вместе с ним в госпиталь.
Надо признать, что реанимационное отделение в организационном смысле было образцовым. Когда мы подошли к корпусу, где оно размещалось, я увидел посадочную площадку для вертолетов.
— На этом настояла наша служба, — сказал профессор. — Теперь из любого района страны, если только больной транспортабельный, его незамедлительно доставляют в реанимационный центр. У нас дежурят круглые сутки без выходных.
Центральная комната отделения — площадь около 100 метров. Кровати разделены ширмами, которые легко сдвинуть или раздвинуть простым движением руки. Посредине помещения — наблюдательный пункт врачей. Отсюда по записям на приборах следят за самочувствием пациентов. К больным подведены контрольные датчики и трубки от аппарата ис¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ KJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
кусственного дыхания, у большинства — трахеостомическое отверстие.
Обходя больных и рассказывая о каждом из них, Беге остановился около миловидной девушки лет двадцати трех. Она приветливо нам улыбнулась, ответила на вопрос профессора и тут же занялась куклой. Я в недоумении посмотрел на своего спутника.
— Да, это страшная трагедия, поставившая ее родителей и нас в такое положение, из которого мы не находим выхода уже третий год.
— В чем же дело?
— Девушка попала в автомобильную катастрофу, получила тяжелую травму черепа и другие повреждения. Ее привезли в состоянии клинической смерти. Самостоятельное дыхание отсутствовало, но сердцебиение еще сохранялось.
Врачи наладили искусственное дыхание через трахеосто- му. Три недели девушка лежала без сознания, а когда пришла в себя, мы поняли, что ее мозг сильно пострадал. Она на уровне развития ребенка четырех-пяти лет. Но этого мало. Пораженным оказался дыхательный центр. И вот результат: жить она может лишь с аппаратом искусственного дыхания.
— А как родители?
— Ежедневно навещают ее, приносят игрушки. Она по- детски лепечет, даже шалит.
— И какие перспективы?
— Никаких. Задача неразрешимая. Она обречена на постоянное пребывание в реанимационном отделении.
— Есть ли надежда на восстановление психики? Что говорят невропатологи и психиатры?
— Надежды нет. Может быть, со временем она станет развиваться, как ребенок, но очень медленно.
— А что родители?
— Они не мыслят свою жизнь без нее.
— Что же вы собираетесь делать?
Беге пожал плечами:
— Ума не приложу. Каждый понимает, что это не жизнь, а выхода нет. Вы видите, какое это милое существо, как она доверчиво улыбается. Все к ней привыкли, все ее любят, жалеют и вместе с родителями ждут облегчения.
В этом одна из мрачных сторон реанимации как науки. Сотни тысяч людей она вырывает из когтей смерти, но не всем возможно вернуть полноценное здоровье. И даже поставить на ноги удается не всех...
У нас был больной, которого оживили после тяжелой травмы, восстановили сердцебиение и дыхание. Но мозг без¬


молвствовал. На электроэнцефалограмме была зарегистрирована прямая линия, т. е. полное отсутствие биотоков мозга. Больной живет и неделю, и месяц, и больше, но сознание не возвращается и никогда к нему не вернется. Что делать? По существу, перед нами — человек без головы. И в то же время он — человек и требует к себе человеческого отношения. За ним нужен тщательный уход и систематическое искусственное кормление, без чего он умрет. Возникает вопрос: нужно ли поддерживать такую жизнь? При всей сложности ситуации тут может быть только один ответ, гуманный и правильный: пока сердце бьется, человек жив и требует всех мероприятий по сохранению и восстановлению этой жизни. Малейшее уклонение в законодательном смысле от этого положения приведет неизбежно к злоупотреблениям, которые могут граничить с преступлением.
В настоящее время в этом вопросе нельзя допустить ни малейшего послабления. Иначе обязательно найдется группа людей, в том числе и врачей, объединенных какой-нибудь фашистской идеей или идеей богоизбранности, и будет использовать это послабление в своих человеконенавистнических целях.
Может быть, когда-нибудь в далеком будущем такой вопрос и встанет, ибо в нем также заложена идея гуманизма и по отношению к больному человеку, и к обществу, но этот вопрос может подняться только тогда, когда в людях исчезнет ненависть, злоба, алчность, пренебрежительное отношение к другим людям и к другим народам. Добиться этого во всем мире пока очень трудно, хотя и возможно, если ООН сумеет провести в жизнь ряд законов в защиту людей.
Взять хотя бы такой вопрос, как производство и продажа оружия частным лицам. Тот факт, что на крови других людей наживаются капиталисты, настолько противоречит самым элементарным человеческим нормам, что вопрос о передаче производства всех видов оружия от частных лиц государству надо ставить на сессии ООН, пока он не будет решен положительно.
И возможности на сокращение вооружения можно добиться только в том случае, если производство оружия перейдет в руки государственного аппарата. Вопрос надо ставить каждый раз, несмотря на противодействие представителей отдельных государств. Может быть, он самый важный, самый жизненный для всех народов Земли.
Отсутствие заинтересованности в производстве и продаже частным лицам создает предпосылки для мирного разрешения спорных вопросов между государствами. Идеи добра и гума¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ю ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


низма, так близкие всем людям Земли, будут торжествовать над злом и насилием. В мире, как правило, зло порождает вмешательство одних народов в жизнь других. Если бы этого не было, сами люди решали бы свои вопросы внутри страны.
Профессор Беге познакомил меня с работой пульмонологических и реанимационных отделений многих ведущих римских госпиталей и клиник. Крупнейший и один из старейших туберкулезных институтов мира — институт Форланини на три тысячи мест. К тому времени значительное число его отделов было закрыто частично или полностью. Все больше коек отводилось клинике нетуберкулезных легочных больных. Клинику возглавлял известный специалист-пульмонолог Дадди.
Посетил я госпиталь Сан-Филиппо, институт и клинику кардиологии профессора Петро Вальдони. С ним мы знакомы с 1950 года, встречались в Риме, Москве, Ленинграде. При его клинике организован центр реанимации и интенсивного ухода, оснащенный по последнему слову науки и техники. Меня интересовали также отделения дыхательной реанимации и пульмонологии ряда частных госпиталей.
По ходу знакомства я вел подробные записи новшеств, которых у нас не было и которые я намеревался внедрить у себя в институте.
Возвратившись в Ленинград, послал отчет о поездке директору ВОЗ и в Министерство здравоохранения СССР. Отдавая должное инициативе и энтузиазму ученых-пульмонологов Парижа и Рима, способствовавших прогрессу этого раздела науки и практики, я все же констатировал, что наш институт ушел далеко вперед и может с честью выполнять роль международного центра, включая усовершенствование врачей данной специализации.
Доктор Ямомото ответил, что вскоре собирается прибыть профессор Беге для изучения дела дыхательной реанимации в нашем институте. После чего приедет он сам или его заместитель, и вопрос о создании международного центра ВОЗ по пульмонологии будет решен окончательно.
Все ценное, что я увидел в передовых европейских клиниках, я изложил в виде инструкции, которую обсудили на ученом совете и раздали заведующим отделениями. Те должны были подумать и дать свои соображения о том, что можно применить в нашей работе.
Но мне хотелось шире распространить полезный опыт в реанимации при терапевтических и пульмонологических отделениях больниц в городах и областных центрах. Сделать достоянием врачей, например, методику лечения острой пнев¬


монии, выработанную в Париже, благодаря которой почти полностью исключаются такие осложнения, как абсцедиро- вание. А что значит — сделать достоянием? Это значит — снабдить конкретными рекомендациями.
Все, чего мы добились за пять лет существования института, что удалось узнать из литературы, личных контактов с пульмонологами и торакальными хирургами разных стран, я постарался изложить в книге о хронической пневмонии.
Остальное относилось к сфере практических мер, то есть было в ведении министерства.
Сергей Александрович Борзенко, которому я рассказывал о своих делах и о том, что мною предпринято для претворения в жизнь достижений мировой науки, сказал мне:
— Я бы очень советовал вам, помимо общего отчета в министерство, послать личное письмо министру с важнейшими выводами и предложениями. Отчет может где-то затонуть в бюрократических столах, а на письмо он не может не прореагировать. Слишком важный вопрос вы поднимаете.
Я действительно написал личное письмо министру, где указал на необходимость организации центров дыхательной реанимации при терапевтических и пульмонологических отделениях в городах и областных центрах. Кроме того, изучив вопрос о лечении острой пневмонии в Париже, где благодаря отработанной методике почти полностью исключаются такие осложнения, как абсцедирование, я говорил о необходимости собрать симпозиум, на котором можно было бы выработать необходимые инструкции.
Ответа на мое письмо и отчет не последовало, так же как и не было никакой реакции на наше письмо о приглашении профессора Беге в наш институт как консультанта ВОЗ.
— Что делать, Федор Григорьевич, чтобы все то, что вы узнали, стало бы достоянием всех врачей? — спрашивал Сергей Александрович.
— Многое из того, что я привез, я постараюсь распространить через оргмедотдел в нашем преломлении. А все то, что нам удалось узнать из литературы и путем личного контакта, я постараюсь изложить в книге о хронической пневмонии, над которой я эти годы работаю.
— Вы это очень правильно делаете. То, что будет вами написано, станет достоянием врачей, а следовательно, пойдет на пользу народу. Обязательно пишите и скорее издавайте.
Спустя несколько дней Сергей Александрович спросил меня: «Как дела?»
Я сказал, что получил от американцев приглашение принять участие в работе конгресса и выступить с докладом с ос¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА [sj ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ NJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
вещением своих работ. Они официально объявили, что все расходы по поездке и пребывании в Америке берут на себя. Я послал в наше министерство это приглашение и свое заявление с просьбой предоставить мне командировку за счет американцев. Долгое время мне ничего не отвечали или же я получал стандартный ответ:
«Вопрос еще не рассматривался». Затем пришел ответ, что поездку в Америку не разрешают, так как такая поездка у них не запланирована.
Сергей Александрович заботливо спросил:
— Не очень ли вы расстроились от того, что вас не пустили в Америку?
— Нет, — отвечал я, — в Америке я был не раз и большого желания ехать опять у меня нет. Но я отлично понимаю, что это редкий случай, когда американцы приглашают русского ученого на таких условиях. И поездка моя имела бы большое значение для престижа русской науки. Ведь американцы не такой народ, чтобы выбрасывать деньги. Но может быть, пошлют кого-нибудь другого? Мне все равно, лишь бы дело не стояло.
— Да, верно, — сказал Борзенко, — мы люди не тщеславные, лишь бы делалось дело.
И он рассказал мне эпизод из военной истории.
Адмиралу Ушакову надо было провести какое-то мероприятие, важное для государства и народа. Но он знал, что высшие чиновники, если он сам предложит, завалят его предложение. Тогда он обратился к Потемкину, чтобы тот от своего имени сделал предложение. Потемкин удивился: «Какой же тебе интерес, если я сделаю это предложение? Ведь вся слава достанется мне». — «Это не важно, — сказал Ушаков. — Важно, чтобы это было проведено в жизнь и принесло славу любезному отечеству, а потомки разберутся».
Много раз я бывал за границей, в том числе в странах американского континента. Случалось, приезжал в пору потепления политической атмосферы, а бывало, приезжал в страну, с которой отношения у нас натянутые, — и все равно простые люди, коллеги-ученые встречали советских посланцев с неизменным радушием. Не берусь говорить за всех, но нас, советских медиков, всегда и везде принимали дружески и сердечно. По крайней мере, так случалось со мной.
Я и сейчас время от времени выезжаю в заграничные командировки, но особенно часто ездил в конце шестидесятых—начале семидесятых годов. Я видел, как велик авторитет Советского Союза в глазах людей всего мира, каким доверием пользуются наши ученые у зарубежных коллег. Заметил я одну любопытную особенность: ни с кем так доверительно не говорят, никому не


верят с такой искренностью, как нам, врачам из Страны Советов. Разумеется, я имею в виду прогрессивных ученых.
Авторитет института укреплялся. Еще только шли разговоры о международном центре, а с нами искали общения очень многие ученые, в нашем мнении нуждались. Посыпались приглашения на разного рода совещания, конгрессы, симпозиумы.
Когда профессор Мейер был в Ленинграде, он завел речь о созыве европейского совещания специалистов по заболеваниям органов грудной клетки. Подчеркивал, что без России оно не будет иметь должного веса.
Вскоре Мейера избрали президентом Первого европейского конгресса. Он прислал мне письмо:
«Дорогой профессор Углов! Вы, несомненно, знаете о международном обществе американских торакальных хирургов, в работе которого вы принимали участие в Вашингтоне. С того времени это общество стало менее «американским» и именуется Международной академией по грудной хирургии с местными подразделениями. Одно из них относится к Европе.
Первое собрание европейского подразделения состоится в Ницце...»
Через несколько месяцев после этого приглашения — вызов из Лимы. В столице Перу намечался XIX конгресс Международного колледжа хирургов. Мне хотели присвоить титул почетного члена данного сообщества. В повестку дня заранее был включен мой доклад «Реанимационные мероприятия при астматическом состоянии». Наша методика, которую я уже описывал, тогда не была отражена в литературе, но являлась большим достижением отечественной науки и потому интересовала зарубежных ученых.
Ждали меня к себе и в Японии. Профессор Чузо Нагаиши из Киото тоже был гостем нашего института. Он — крупный специалист по торакальной хирургии и пульмонологии. Нам было о чем поговорить; он высоко оценил научные изыскания коллектива и, уезжая, настойчиво приглашал для обоюдной пользы посетить Японию. Довольно быстро я получил его монографию на английском языке о детальной структуре легкого с просьбой написать к ней предисловие. Работа оригинальная, интересная, и я с удовольствием представил ее читателю. Изданную книгу с моим предисловием и дарственной надписью Нагаиши я храню в своей библиотеке. В дальнейшем переписка наша продолжалась, как и возобновлялись предложения приехать в Японию. Пожалуй, самым привлекательным было
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА jsj ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
бы участие в собрании Японского общества по борьбе с раком легких в Осаке, где я мог бы выступить с лекцией на эту тему.
Но как разорваться между всеми делами? Поспеть почти одновременно в разные страны разных континентов? И что выбрать? Может быть, Нидерланды? Ведь на конгресс в Амстердам меня тоже пригласили... Как ни жаль, от многих поездок я вынужден был отказаться, справедливо ссылаясь на занятость.
По неизвестным мне причинам перестал писать директор ВОЗ доктор Ямомото. Вопрос о создании у нас всемирного центра пульмонологии больше не поднимался. А вскоре и я ушел с должности директора института.
Я рассказал здесь, разумеется, далеко не обо всех международных контактах, которые выпали на мою долю. Особенно участились зарубежные поездки в конце 60-х — начале 70-х годов. И всюду я старался оправдать высокое звание русского ученого. Видел, как велик авторитет Советского Союза в глазах простых людей, с каким доверием относятся к нам иностранные коллеги. Чем выше поднимался авторитет Института пульмонологии, тем больше нас посещали ученые различных стран и континентов. Одновременно все чаще и настойчивее приглашали меня на международные конгрессы и симпозиумы. Однако со второй половины шестидесятых годов Министерство здравоохранения под разными предлогами старалось не пускать меня за рубеж.
Со своей стороны, я очень внимательно изучал опыт других хирургов и если находил что-то, что было лучше, чем у нас, — то ли в технике операций, то ли в оснащении приборами и оборудованием, — старался внедрить это у себя. И несомненно, прогресс в деятельности нашего коллектива во многом связан с моими заграничными впечатлениями.
Глава 5 ИСТИННО ЧЕСТНО СЛУЖИТЬ РОССИИ
1
Мысли мои то и дело возвращались к Борзенко. Я прочитал вторую книгу его романа «Какой простор!». Сергей Александрович писал ее, уже будучи не совсем здоровым. А сколько


в нем жизнелюбия и жизнеутверждающей силы! С какой любовью говорит он о русских людях, об их самоотверженной работе, об их каждодневных свершениях! И описывает все правдиво.
Просто, как сама жизнь. И сложно — как в жизни.
Получил письмо от Валерия Григорьевича Венгерова. Мне он совсем незнаком — просто отозвался как читатель моей книги «Сердце хирурга». В письме вкладыш — номер пермской газеты «Звезда» от 14 мая 1976 года.
В заметке «Мирные взрывы» газета приводит выписку из решения научного совета АН СССР:
«Совет постановляет: рекомендовать министерству... организовать проработку технологии изготовления электровоспламенителей с использованием предложенной В. Г. Венгеровым вольфрамовой проволоки».
Это решение есть признание того, чему В. Г. Венгеров, преподаватель пермского профессионального училища, посвятил свыше сорока лет.
...Мирные взрывы. Год от года они находят все более широкое применение в народном хозяйстве. И чем больше в них нужда, тем острее встает вопрос об их эффективности и безопасности.
Электрическое взрывание считается самым благоприятным. Но как показала придирчивая массовая проверка, примерно десять процентов электродетонаторов портится при транспортировке и длительном хранении. Следовательно, они бесполезны и не могут обеспечить взрыв. А каждый такой отказ чреват угрозой для человека. К тому же обезвреживание несработавшей взрывчатки вызывает простои, иногда — аварии.
Всесоюзное совещание по буровзрывателям, состоявшееся в Кривом Роге в 1974 году, признало, что количество выпускаемых электродетонаторов не отвечает современным требованиям.
Что касается Валерия Григорьевича Венгерова, то он начал свои исследования еще в 30-х годах, в пору, когда был молодым инженером. С фронта вернулся инвалидом и не смог работать по специальности, но идеи своей не бросил: по-прежнему продолжал усовершенствовать взрыватели в кустарной мастерской.
В 1966 году Венгеров защитил диссертацию, которая подвела итог его исследовательской деятельности. Тем не менее прошло десять лет, прежде чем научный совет соответствующего профиля «подтолкнул» предложение Венгерова к прак¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА jsj ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ ии БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
тической реализации. И, посылая мне газету «Звезда», Валерий Григорьевич от себя добавил, что, как и раньше, трудится в одиночку, вкладывает в эксперименты личные средства.
Не берусь судить об официальной стороне вопроса. Не знаю, скажем, какими правами обладает Общество рационализаторов и изобретателей. Может быть, уже давно принимаются разумные меры, чтобы дать «зеленый свет» продуктивным новшествам, чтобы они без излишних проволочек внедрялись в производство. А разве мало на памяти примеров, когда к авторам этих новшеств относились в лучшем случае как к чудакам? Делать, мол, им нечего, вот и докучают занятым людям. И откуда у них столько энергии берется — упорно ходить и ходить по инстанциям, уговаривать, доказывать... Да все оттуда же — от сознания правоты, желания принести пользу. Они бессребреники, энтузиасты. Отдают годы, не жалеют ни времени, ни сил, ни здоровья, ничего не требуют взамен, лишь бы признали их идеи, лишь бы они оказались нужными народному хозяйству, стране. И нередко бывает так, что один решает задачу, которую не удавалось решить целому институту.
Будь у Венгерова лаборатория, необходимые материальные возможности, он развернулся бы в полную силу лет на десять- двадцать раньше...
Таков русский человек. Он на свои последние скудные средства приобретает все необходимое и трудится годами, не жалея ни времени, ни сил, ни здоровья, ничего не получая, делает великое дело для страны, для своего народа, не требуя взамен ничего. И он счастлив тем, что наконец признали его труды и они будут служить народу, предупреждать гибель людей.
У Венгерова могут учиться те, что сидят в научно-исследовательских институтах и все имеют для творчества. Они не только сами должны создавать, но и всячески поддерживать всякую новую мысль. Между тем Венгеров защитил диссертацию в 1966 г., и только в 1976 г. научный совет Академии наук вынес решение об использовании его предложения. До этого оно почему-то замалчивалось, и ничего не делалось, чтобы создать автору необходимые условия. Ведь будь у него лаборатория, будь необходимые средства, он бы это же самое создал на 10—20 лет раньше, и как бы он помог народному хозяйству, сколько несчастных случаев было бы предупреждено!
Раздумья мои прервал телефонный звонок. Позвонил Иван Абрамович Неручев — сосед по даче:
— У Сенкова завтра день рождения. Хорошо бы собраться вместе и поздравить его.
— Да ведь он не приглашал...


— Федор Григорьевич! Что вы говорите... Александр Михайлович будет рад... Он всегда рад людям...
Мы с женой купили подарок, букет цветов и поехали. Александр Михайлович Сенков — ленинградец, профессор, доктор технических наук. Возраст его был более чем почтенный, и болезнь ограничила его движения. Но ни возраст, ни недуги, ни прочие препятствия не могли умерить его творческого горения. О нем мало сказать, что он всю жизнь трудился. Именно — горел в труде и борьбе. И его имя было хорошо известно не одному поколению энергетиков.
Сразу же по окончании института, в 1929 году, Александр Михайлович выступил на I Всесоюзном совещании по гидротехнике в Москве с обоснованием найденного им нового метода возведения плотин, который был изложен в студенческой дипломной работе.
В 1933 году по проекту и под непосредственным руководством Сенкова построили плотину на реке Кальмиус для водоснабжения начинавшей действовать «Азовстали». Однако сам по себе данный факт еще не означал, что идея Александра Михайловича приобрела и безоговорочных сторонников. Ее можно было использовать не во всех без исключения случаях, а исключения принимались за правило. Сенкову стали чинить препятствия. По этому поводу дважды выступила «Правда».
26 мая 1935 года газета напечатала приказ по Народному комиссариату тяжелой промышленности:
«Проверка статьи «Правды» от 12 мая 1935 года, посвященной плотине Сенкова, подтвердила, что заместитель главного инженера Главстройпрома тов. Родионов при обсуждении проекта плотины на реке Бузулук не разобрался в вопросе о типе плотин и неправильно решил вопрос в пользу бутобетонной.
Институт ВОДГЕО (Всесоюзный научно-исследовательский институт водоснабжения и т. д.) не обеспечил инженеру Сенкову благоприятных условий для его работы и не развернул должным образом научно-исследовательскую работу по типу плотины, предложенной инженером Сенковым.
В связи с этим приказываю:
1. Заместителю главного инженера Главстройпрома тов. Родионову за отказ без достаточных оснований от применения плотины Сенкова при рассмотрении проекта плотины на реке Бузулук объявить выговор.
2. Начальнику сектора гидротехники института ВОДГЕО инженеру Родштейну за непринятие мер по продвижению научно-исследовательских работ по плотине Сенкова и за допущенную техническую ошибку в оценке построенной плотины на реке
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ (JO БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Кальмиус объявишь выговор и освободить от должности начальника сектора гидротехники.
3. Утвердить сооружение на реке Бузулук у селения Александровна бетонной плотины по типу Сенкова.
4. Возложить утверждение проекта по плотинам тяжелой промышленности на Главгидроэнергострой.
5. В целях обеспечения лабораторной базой научно-исследовательских работ по плотине инженера Сенкова передать разработку вопросов, требующих лабораторной базы, в научно-исследовательский институт Главленинградстроя.
6. Предложить Главстройпрому выделить в 1935 году дополнительно 100 тысяч рублей на расширение научно-исследовательских работ, связанных с плотиной Сенкова.
Нарком тяжелой промышленности С. Орджоникидзе».
Правительственная комиссия под председательством С. Орджоникидзе с участием таких авторитетных ученых, как академики А. В. Винтер, Б. Е. Веденеев, Н. Н. Павловский, член-корреспондент АН СССР П. Ф. Папкович и другие, признала, что новый тип плотины — «технически прогрессивное и практически ценное предложение в гидротехнике». Вслед за тем было рекомендовано внедрить плотину Сенкова в строительство, способствовать дальнейшему развитию его идей. И несмотря на это, как мы видим из публикаций «Правды», потребовалось вмешательство наркома, чтобы все встало на свои места.
По методу Сенкова возвели несколько плотин. Научные организации, институты и вузы, в том числе Академия наук Украины, занимались изучением и обоснованием преимуществ гидротехнических сооружений системы Сенкова. Этой теме посвящены студенческие дипломы, ряд кандидатских и докторских диссертаций, монографий, свыше 500 изданных работ в нашей стране и за рубежом. Только по-настоящему интересные инженерные решения привлекали к себе такое внимание.
В чем же сущность предложения Сенкова? Плотина представляет собой в основном систему вертикальных колодцев бездна, образуемых бетонными и железобетонными взаимно перекрещивающимися стенками различной высоты в соответствии с очертанием водосливной поверхности. Внутренность этих колодцев-ячеек заполняется землей или камнем, а перекрываются они сплошной бетонной плитой, обеспечивающей свободный перелив воды через гребень плотины и установку затворов. Бетонный каркас похож на судно, опрокинутое ки¬


лем вверх. Благодаря такому устройству и достигаются серьезные преимущества. Какие?
Можно отказаться от забивки дорогостоящих металлических шунтов в основание плотины на песчаных грунтах, так как стенки бетонного каркаса, поставленные поперек реки, практически выполняют их роль.
Намного повышается коэффициент трения, что весьма важно для того, чтобы избежать нежелательного сдвига грунта по грунту.
Земляная масса тела плотины, прочно «сцепленная» с естественным ложем реки, лучше сопротивляется размыву, чем устраняется опасность образования разного рода каверн и щелей.
Необходимый вес сооружения (для придания ему устойчивости и предохранения от сдвига) набирается за счет грунта, то есть дешевыми средствами. В сочетании с повышенным коэффициентом трения и уменьшением противодавления это дает особую результативность.
И так далее.
Заметим кстати, что Александр Михайлович все премии, полагавшиеся ему за экономию, передал государству.
На Всемирной выставке в Брюсселе Сенков был удостоен «Гран-при».
Однако вопреки логике нелегко складывалась судьба и талантливого инженера, и его детища. Да, плотины Сенкова безусловно оправдывают себя не везде, а там, где позволяют условия, где можно обойтись без прочного подстилающего основания. Но разве это резон для того, чтобы пытаться вовсе их игнорировать? «Строительная газета» 30 сентября 1955 года писала:
«Казалось бы... высокая оценка, данная изобретению, откроет широкую дорогу для его осуществления, можно было рассчитывать, что новая плотина быстро получит распространение. Но этого не случилось. Научно-исследовательские и проектные организации и министерства, ведущие основное гидротехническое строительство, проходят мимо этого замечательного изобретения, сулящего огромный экономический эффект.
Странную позицию занял Всесоюзный научно-исследовательский институт гидротехники имени Веденеева, которому была поручена работа по плотине Сенкова. Академик Веденеев, чье имя носит институт, в свое время высоко оценил изобретение профессора, которому за его труд была присуждена ученая степень доктора технических наук... А новый директор института отчислил профессора Сенкова из института (ре¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ (jj БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
шив таким образом сразу отделаться и от плотины, и от не полюбившегося ему автора). Для восстановления профессора Сенкова в институте потребовалось... решение технического совета министерства и приказ заместителя министра электростанций. Но руководители института, будучи верны себе, не создали ученому необходимых условий для работы.
Говоря о неприглядной роли Института гидротехники, нельзя умолчать и о консерватизме проектных организаций, в частности Гидроэлектропроекта... Внедрению новой плотины в практику строительства несомненно могли бы способствовать пособия по проектированию. Но их до сих пор нет. Еще в 1941 году было принято решение издать труд профессора Сенкова, но «Госстройиздат» этого не сделал. Потеряв надежду опубликовать свою книгу в этом издательстве, автор попытался обратиться в «Госэнергоиздат». Целесообразность издания труда Сенкова подтверждена Министерством электростанций. И все же его труд до сих пор не увидел света.
Вице-президент Академии наук СССР академик Е. А. Чудаков в 1943 году ставил вопрос об организации на базе работ Сенкова в системе Академии наук специального института. Почему же сейчас недооценивается новая плотина?»
Многочисленные противники Александра Михайловича, что называется, стали стеной, чтобы не допустить его избрания в академики. Продолжалось игнорирование его технических изысканий.
...Восьмидесятилетний юбилей Сенкова отмечался в здании Географического общества, куда он приехал с помощью друзей. После случившегося десять лет назад инсульта он плохо передвигался, осталась ограниченность движений левой руки и ноги. Потому-то он редко покидал ленинградскую квартиру и только на лето выезжал на дачу, которую превратил в настоящую лабораторию.
За столом президиума сидел смущенно улыбаясь. Ясная, сильная мысль светилась в его живых глазах. Выступали присутствующие, зачитывались поздравительные телеграммы от М. В. Келдыша, И. М. Виноградова, И. С. Козловского и многих других. Александр Михайлович был тронут проявленным к нему вниманием.
Он давно не работал в штате, но не прекращал трудиться как специалист-гидротехник. Составлял интересные и смелые проекты. Так, с точными расчетами в руках доказал целесообразность строительства канала на манер Суэцкого, который можно проложить от Каспийского до Средиземного моря. Ему принадлежит исследование «Соединение Северного Ледовитого океана с Индийским океаном». Он нашел способ, позволя¬


ющий заблаговременно определять время вскрытия рек и их максимальный уровень в паводок. Об этом предложении наш крупнейший математик академик И. М. Виноградов отозвался как о выдающемся и научно обоснованном. Сенкова увлек проект плотины, которая защитила бы Ленинград от наводнения. Приняв его замысел, реально было в 7—8 раз сократить затраты и уложиться в максимально короткие сроки.
Эти и подобные поучительные сведения я почерпнул из теплых слов, обращенных к юбиляру.
Выслушав мои поздравления, Александр Михайлович крепко пожал мне руку, пригласил к себе на чашку чая.
...Дверь открыла девушка лет двадцати, помогла раздеться и провела в комнату, где за круглым столом расположились человек восемь, большей частью незнакомых. Сам хозяин привычно устроился в высоком и удобном кресле, одаряя всех доброй улыбкой. Ограниченный в движениях, он неловким жестом указал на место рядом с собой:
— Садитесь вот здесь, я очень рад вам.
В углу комнаты были свалены чертежи, повсюду — рулоны, чертежные инструменты, инженерные линейки... Видно, обитатель квартиры никогда не прекращал работать. Отвлекся на какое-то время для встречи друзей, а только они покинут его гостеприимный дом, вновь займется делом.
Разговор шел о ленинградской плотине. Александр Михайлович увлеченно рассказывал о своем проекте. Он излучал поток энергии, как боец, устремленный в атаку.
Я снова и снова оглядывал комнату — она походила на штаб, где готовилась решающая битва. Переводил взгляд на Сенкова и думал: «Вот человек! Давно на пенсии — ведь восемьдесят! — но не сдается! По-прежнему в наступлении. Ну, герой! Ну, молодец!..»
Нам подавали чай, сухари, конфеты две юные миловидные девушки. Улучив минуту, я вышел на кухню и заговорил с ними. Они студентки политехнического, живут на квартире Сенкова в уютной угловой комнате, присматривают за ним, стирают, готовят еду.
— Как же вы сюда попали?
— Нас приняли на первый курс, устроили в общежитие. Однажды приходят к нам две выпускницы, уговаривают сменить их возле Александра Михайловича: «Это, девочки, изобретатель, выдающийся инженер, но он одинок, и наша обязанность помогать ему. Мы у него жили, поживите теперь и вы».
— А вы что сказали?
— Согласились.
Потом, помолчав, одна девушка заметила:
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ UJ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Как же иначе. Да нам здесь хорошо. Александр Михайлович добрый, он нам за отца. А кроме того... общение с таким человеком многое дает.
Я поблагодарил девушек за их доброе сердце и вернулся к столу.
Там продолжался горячий разговор. Сенков, воодушевленный вниманием друзей, развивал свои мысли о проблеме защиты Ленинграда от наводнений...
Среди гостей А. М. Сенкова в тот вечер был и Федор Александрович Морохов. С ним мы уже раньше не раз встречались. Впервые я его увидел в театре имени Пушкина, куда на предварительный просмотр очередного спектакля меня пригласил художественный руководитель этого театра народный артист СССР Игорь Олегович Горбачев.
Обсуждалась пьеса Чехова «Иванов» в постановке Се- гальчика. Обратило на себя внимание выступление живого, энергичного человека с быстрым взглядом из-под очков. Он подверг резкой критике интерпретацию режиссера, подчеркнув, что совершенно недопустимо вольно толковать классику, по-своему представлять образы героев, не считаясь с тем, как их задумал автор, что подобная тенденция, к сожалению, наблюдается в современных театрах.
Его речь произвела на всех впечатление. Горбачев признал замечания правильными, и когда позднее я посмотрел пьесу «Иванов», многое из отмеченных недостатков было исправлено. Я подумал, что Морохов — театральный критик. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что Федор Александрович врач по образованию, профессор патологической физиологии.
В другой раз встретил его на расширенном заседании правления Общества охраны памятников истории и культуры. И здесь его выступление было самым ярким и впечатляющим. Он говорил о том, что в Ленинграде надлежит сохранить множество памятников, связанных с историей, архитектурой, искусством, литературой. Показал фотографии церквей, отдельных домов, целых ансамблей.
Как член общества Морохов участвовал в составлении резолюции. Кроме того, ему поручили написать статью, продолжавшую разговор об охране памятников, начатый в журнале «Коммунист».
Слушая его страстную и в то же время безупречную доказательную речь, пронизанную гражданственностью, желанием спасти для грядущих поколений все, что нам дорого, я проникался к нему горячей симпатией, и после заседания мы познакомились.


Федор Александрович прошел долгий и трудный путь, прежде чем стать врачом: неполная средняя школа, техникум, работа в доме культуры, рабфак, Ленинградский медицинский институт. С пятого курса, не доучившись, ушел на фронт. Четыре года войны. Должности: полковой врач, командир медицинской роты, старший врач авиаполка.
После демобилизации вернулся на студенческую скамью. А получив диплом, задумал осуществить свою давнишнюю мечту — заняться исследовательской деятельностью.
Поехал в родной Ярославль, где сразу же был избран сначала ассистентом, а затем доцентом кафедры патологической физиологии. В скромной вузовской лаборатории Морохов взялся за разрешение одного из самых трудных вопросов современной медицины — сущности гипертонической болезни.
В 1954 году, проведя серию сложнейших экспериментов, подтвердивших его предположения, молодой ученый блестяще защищает кандидатскую диссертацию. Однако для серьезной науки ему не хватает в Ярославле материальной базы — оборудования, аппаратуры, и Федор Александрович подает заявление на конкурс в Ленинградский медицинский институт. На кафедре патологической физиологии появляется новый доцент.
Несмотря на предельную преподавательскую нагрузку, он все-таки выкраивает время для научных изысканий. Разрабатывает ту же проблему. Убежден, что к гипертонии ведут недостатки кровообращения, а следовательно, и кислородное голодание тканей. Но как это доказать? Только опытами.
В результате семилетней упорной работы Морохов заканчивает докторскую диссертацию на тему «Роль недостаточности кровообращения и гипоксии внутренних органов в патогенезе гипертонической болезни». Это было совершенно новым вкладом в медицину, сулило определенные перспективы в борьбе со столь распространенным на земле заболеванием. Но в институте нашлось немало специалистов, занимавших иные научные позиции. За три месяца до защиты Федора Александровича вызвал ректор:
— По-дружески советую вам защищать диссертацию в другом месте. Слишком агрессивно настроены некоторые солидные авторитеты.
Морохов стоял на своем:
— Ленинградский медицинский институт — моя alma mater. Здесь я учился, здесь получил диплом, здесь хочу стать доктором. И в критический момент никуда уходить не собираюсь. Да и не боюсь я оппонентов. Мои выводы доказаны экспериментами, возражать против них могут или невежды, или явно
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ LU БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
необъективные люди. Что ж, пусть возражают — посмотрим, кто кого переубедит.
Защита состоялась. Ученый совет, как никогда, был в полном составе. После того как диссертант изложил основное содержание своих научных изысканий, посыпались многочисленные вопросы, вспыхнули дебаты.
Федор Александрович, вооруженный неоспоримыми данными экспериментальных и клинических исследований, так убедительно, логично и с достоинством парировал все возражения, что отрицать его выводы никто не решился. Против не было брошено ни одного черного шара!'
Хотел бы обратиться к Гоголю, которого особенно люблю из классиков и у которого часто нахожу поразительное созвучие своему душевному настрою, как бы подтверждение тем или иным раздумьям. Есть у него и такие замечательные слова:
«Тому, кто пожелает истинно честно служить России, нужно иметь много любви к ней, которая бы поглотила уже все другие чувства, — нужно иметь много любви к человеку вообще».
И Венгеров, и Сенков, и Морохов, и те, о ком я еще расскажу дальше, самоотверженностью и преданностью делу доказали справедливость, величавый смысл этого неумирающего завета.
2
Летом мы отдыхали у Черного моря.
Однажды с женой поднимались на гору, у подножия которой раскинулся город Сухуми. Шли посмотреть обезьяний питомник. Времени у нас было достаточно, чтобы не спешить, и мы часто останавливались, оглядывались назад, любовались побережьем, портом, где стояло несколько кораблей. По водной глади бухты скользили моторные и парусные лодки.
Эта панорама мне знакома давно.
Молодым врачом на второй год практики я приехал сюда работать. Пробыл недолго — заболел тропической малярией и вынужден был покинуть, казалось бы, благодатный край.
В то время вся Абхазия была охвачена малярией. Больные люди приходили ко мне на прием желтые, истощенные, с большими животами: легко прощупывалась огромная селезенка.
Рассадником болезни служили многочисленные болота, в них размножались комары анофелесы — переносчики малярии. Особенно «славились» болотами Гальский и Гагрин- ский районы, где я лечил. Вечерами лягушки устраивали несмолкаемые концерты. Часто можно было слышать, как вдруг


меняется голос лягушки, становясь тревожным и жалобным, похожим на стон. Это значит, что она стала жертвой одной из тысяч змей, кишевших в этих болотистых местах. Трудно и небезопасно было пробираться на берег моря, а лежать на берегу после захода солнца и вовсе невозможно из-за комаров.
Тридцатые годы — период наступления на малярию. Но победить ее нельзя, не уничтожив личинки анофелесов, буквально оккупировавших болота Абхазии. Поэтому борьба шла по двум линиям — уничтожение личинок и осушение болот. На какие только хитрости не пускались местные жители — обливали болота керосином, зажигали их, разбрызгивали ядовитые вещества... Ничего не помогало. И тут выяснилось, что существует небольшая рыбка — гамбузия, родом из Северной Америки. Весит эта малютка до 3,5 грамма, длина до 7 сантиметров, обладает ценнейшим свойством — питается личинками малярийных комаров.
На самолетах откуда-то из-за рубежа в переносных бассейнах привозили драгоценный живой груз и расселяли по болотам. Маленькой рыбке оказалось под силу то, с чем не мог справиться человек с его арсеналом химических средств. Болота были избавлены от личинок, воздух — от комаров, население — от малярии.
Чтобы осушать болота, стали сажать эвкалипты, способные вытягивать из почвы и испарять громадное количество влаги. Болота высохли. Вся местность сделалась пригодной для земледелия, покрылась ковром чайных плантаций, цитрусовыми садами.
Давно это было. Теперь я смотрел вниз и мало что узнавал. Вместо болот и дикого кустарника — возделанные угодья. Вместо одиноко разбросанных домиков, сколоченных из досок, с примитивным камином у стены, вместо убогих хижин с земляным полом и очагом посредине — каменные двухэтажные дома. Приусадебные участки обнесены забором из металлических прутьев с причудливыми рисунками на воротах. Гаражи и легковые машины во дворах. В самом Сухуми много красивых современных зданий, школ, больниц, научно-исследовательских институтов.
Вот и сейчас мы задались целью не просто посмотреть обезьян. Нас ждали в НИИ экспериментальной патологии и терапии при Академии медицинских наук, который проводит наблюдения и опыты над приматами.
Я знал, что сюда часто наведывался мой учитель Николай Николаевич Петров для руководства исследованиями в своей области. И мне тоже было интересно побывать в институте.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Позвонил в дирекцию. Выходной день. Никого из администрации нет. К телефону подошел старший научный сотрудник Валентин Георгиевич Старцев. У него важные опыты, требующие ежедневного присутствия.
Я назвал себя, попросил оказать гостеприимство. И услышал приветливый голос:
— Если не возражаете, я сам покажу питомник. Да, кстати, и расскажу о наших работах. Кое о чем мне нужно посоветоваться с вами.
— Не оторву ли вас от дела?
— Нет, я уже собирался домой. Сейчас свободен и с удовольствием составлю вам компанию.
Таким образом, в сопровождении весьма квалифицированного гида, познакомившего нас со всеми деталями жизни обезьян, мы совершили увлекательную экскурсию. После этого в небольшом кабинете ученого завязалась беседа на научные темы.
— Наш институт в основном нацелен на изучение вопросов опухолевого роста, — начал рассказывать Валентин Георгиевич. — Мои работы стоят в некотором роде особняком, но я ими занимаюсь уже двадцать лет.
Известно, что существует целый ряд психосоматических заболеваний, то есть когда поражается сердце, желудок, сосуды или какой-то другой орган в результате неких неврогенных факторов или психических расстройств. Но почему при этом у одних людей страдает сердечно-сосудистая система, у других возникает язва желудка, у третьих, к примеру, развивается импотенция — остается неизвестным. Причину обычно ищут в наследственно-конституционной предрасположенности: имеется в виду теория «места наименьшего сопротивления». Иными словами, при нервных перегрузках, психоэмоциональных стрессах в первую очередь реагирует орган, который в силу наследственных или приобретенных свойств наиболее уязвим. Но эта теория экспериментально до сих пор не обоснована. В докладе экспертов Всемирной организации здравоохранения по психогигиене говорится, что самое спорное — проблема специфичности: определенный стресс действует только на определенный орган или же если орган предрасположен, то именно он и «отзовется» при любом стрессе?..
Можно себе представить, с каким вниманием слушали мы суждения ученого по проблеме, которая занимает нас, как и всех врачей мира. Оперируя на сердце, на сосудах, я часто задумывался, почему как раз здесь сказались нервные встряски, а не где-нибудь еще? Какова природа психосоматических заболеваний?..


Спрашиваю Старцева:
— Вы утверждаете, что до сих пор окончательно не установлены причины и механизм возникновения сердечно-сосудистых, эндокринных, пищеварительных, невротических и психических расстройств. Не так ли?
— Совершенно верно. Этим-то я и занимаюсь с 1957 года. Хочу обосновать принцип избирательности поражения функциональных систем при стрессе. Эксперименты на обезьянах выявили неизвестную ранее закономерность заболевания, не зависящего от наследственной или ранее приобретенной предрасположенности.
И Валентин Георгиевич, все больше увлекаясь, подробно изложил взгляды на кардинальную в медицине проблему. Она состоит в следующем.
Стресс как явление психическое и физиологическое может порождаться причинами двоякого рода.
Тяжелый стресс возникает от чрезвычайных раздражителей: сильной интоксикации, инфекции, ожогов, травм и т. д. Отсюда глубокие нарушения функций органов, которые мобилизуют свои силы на борьбу с опасностью.
Длительное и очень интенсивное действие раздражителя приводит к заболеванию и даже гибели организма.
Исследования, в частности, русских ученых, с точки зрения развития учения И. П. Павлова о нервизме, показали, что стресс могут вызвать не только какие-то вредные физические или химические агенты, но и психические переживания.
Издавна страх перед стихией, голодной смертью, холодом, любовные драмы, трагедии смерти, наконец, встречи с врагами, соперниками, схватки с ними ставили человека на грань крайнего психического напряжения. Как правило, в эти моменты он бурно действовал: кидался в драку, убегал, догонял, строил преграды. Напряжение спадало, нервы находили разрядку.
В наше время в большинстве случаев, в том числе и при эмоциональных пиках, мы вынуждены «включить тормоза» — стараться в любых обстоятельствах сохранять спокойствие. О том, кто умеет держать себя в руках, в постоянной форме, обычно говорят: человек культурный, с достоинством. Что, конечно, правильно. Его поведение соответствует законам современной морали и нравственности. Но при этом удар на себя принимает нервная система. А нервы, как и все на свете, имеют свой запас прочности. Иссякает такой запас — появляются аномалии, болезни, как прямое или косвенное следствие душевного дискомфорта.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ JS. БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
За двадцать лет В. Г. Старцев сделал очень много экспериментальных наблюдений, из которых напрашиваются важные выводы.
Он «раздражал» обезьян разными способами. Мощные отрицательные эмоции влекли за собой навязывание им неподвижности, иммобилизации. Это так и называется — иммоби- лизационный стресс. Можно вызвать и другие виды стрессов: например, пересадить самку от самца к сопернику или ловить выпущенную из вольера обезьяну.
Если обычную еду прерывать повторно иммобилизацион- ным или каким-то иным стрессом, то образуется хроническое нарушение пищевых рефлексов, предраковые заболевания желудка. Стимулирование усиленной работы сердечно-сосудистой системы (пятиминутное преследование обезьяны с последующей иммобилизацией) приводит к гипертонии и инфаркту миокарда. При комбинации сахарных нагрузок иммобилизацией развивается сахарный диабет. И так далее.
Любопытно, что вид стресса не играет роли. Глубоких и хронических нарушений пищеварительной функции и болезни желудочно-кишечного тракта добивались и при иммобилизации, и при пересадке самки от самца к сопернику, и при ловле убежавшей из вольера обезьяны.
— Но может быть, естественное возбуждение функциональной системы тут ни при чем, а все дело в стрессе?
— Нет, мы это проверяли, — ответил Валентин Георгиевич. — Если повторно прерывать еду и сразу обезьяну привязывать, то провоцируются болезни желудка. Если же между едой и привязыванием проходит значительный промежуток времени, то даже на повторные опыты желудок не реагирует. Так нами получены модели гипертонии, ишемической болезни сердца, иммобилизационного невроза, неврогенной желудочной ахилии, предракового состояния желудка и т. п.
— Если я вас верно понял, вы выдвигаете свою теорию этиологии этих заболеваний?!
— В какой-то мере безусловно, — согласился Валентин Георгиевич. — Раз у одного и того же вида обезьян реально по желанию экспериментатора с помощью психоэмоционального стресса целенаправленно вызывать заболевания или вслед за одной болезнью — новую у того же самого животного, то полностью отпадает необходимость объяснять происходящее «местом наименьшего сопротивления», наследственной предрасположенностью организма. Ведь такие представления парализуют врачебную мысль и активность. Так, мол, угодно природе, и тут ничего не поделаешь.


Нами установлена еще одна закономерность, — продолжал Валентин Георгиевич. — В опытах на обезьянах мы имели возможность убедиться, что заболевания психоэмоциональной причинности носят не органный, а системный характер. Что это значит? Скажем, страдает не только желудок, но и вся пищеварительная система; возникают не только ишемические явления в сердечной мышце, но и расстройства сердечного ритма и глубокие сосудистые поражения.
Мы слушали Валентина Георгиевича с напряженным интересом.
Старцева можно было с полным правом назвать учеником и последователем И. П. Павлова. Он развивал и двигал дальше замечательное учение великого физиолога об условных рефлексах.
Поблагодарив ученого за интересные сообщения, мы вернулись к себе в гостиницу.
На следующее утро к нам зашли врачи из местной больницы и предложили покататься на водных лыжах. И мы с удовольствием воспользовались этим предложением. Я еще в 1962 году учился этому виду спорта в Мексиканском заливе, куда мы с семьей американского врача доктора Гиссель из Хьюстона выезжали на его лодке, снабженной двумя сильными моторами. Кстати сказать, катание на лодке у них очень хорошо организовано. Лодка стояла на специальном двухколесном прицепе, который легко прикрепляется к легковой машине. Лодку подвозят к берегу залива. Повернув машину, доктор Гиссель дал задний ход в воду на глубину в полметра. Затем легкими поворотами ручки винта ослабил металлический шнур, и лодка осторожно сошла в воду. Машина и прицеп были поставлены в стороне на специальной площадке, а мы все вошли в лодку. В тех местах, где берег залива крутой и съехать в воду прицеп не может, устроены небольшие специальные краны; вокруг лодки обводят два широких ремня, лодку поднимают и переносят с берега на воду.
Когда мы после поездки по заливу вышли на берег, доктор Гиссель спустил прицеп на воду на ту же глубину и легким поворотом ручки винта поставил лодку в гнездо прицепа. Вся процедура спуска на воду и установки лодки на прицеп заняла у нас не более пяти минут.
Скорость лодки большая, на лыжах скользить легко. Катались трое его детей от 10 до 16 лет. Предложили и мне встать на лыжи. Я решил попробовать и с первого же раза легко сделал несколько кругов. В этом, разумеется, никакой моей заслуги нет. Сильный мотор и опытный рулевой создают хорошие условия для свободного передвижения на лыжах. Здесь,
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА к ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
в Сухуми, лодка была со слабым мотором, и чтобы держаться на воде, приходилось сильно напрягаться.
Вечером, придя домой, и даже во время прогулки я продолжал думать об экспериментах Валентина Георгиевича Старцева. Его опыты открывали большие возможности в смысле выяснения сущности тех заболеваний, которые совершенно правильно определены как болезни века.
С точки зрения экспериментов Старцева психоэмоциональные стрессы превращают естественные раздражители функциональных систем в этиологический фактор заболевания. Представим себе: неприятный разговор по телефону много раз совпадает с едой. Или: за обедом в сильном возбуждении доводится выскакивать из-за стола... Вот вам и основа для недуга. А если подобные сцены повторяются часто — это уже возможная причина тяжелых пищеварительных расстройств, до язвы и полипоза включительно.
Грубость или бестактность в интимных отношениях становятся поводом для холодности и отвращения. Затем вполне вероятна импотенция.
Наше сердце и сосуды самым непосредственным образом реагируют, например, на микроклимат в коллективе. Если на работе создана нездоровая обстановка, то уже любое грубое слово вызовет сердцебиение. И если на таком фоне общего возбуждения будет спровоцирован психоэмоциональный стресс, неизбежны отрицательные последствия; при повторных стрессах—стенокардия, инфаркт или гипертония. То есть заранее сформированный психологический настрой сказывается на силе воздействия стресса. Идет человек на службу с неприятным чувством, старается не думать о предстоящих делах, при одной мысли о которых у него болезненно сжимается сердце, — и стресс попадает на подготовленную почву. Гораздо менее уязвим человек в хорошем настроении.
Речь все о том же — о значении для нашего здоровья спокойствия, благожелательности, взаимного уважения, нормальной атмосферы как дома, так и на работе...
Хочу в этой связи вернуться к своему другу Петру Трофимовичу. К ситуации, с которой я столкнулся в его семье.
Помню, я приехал в Москву на сессию Академии медицинских наук и остановился у Петра Трофимовича. Каждый раз он встречал меня на вокзале и никаких разговоров о гостинице слушать не хотел. Живут они вдвоем с женой Ниной Андреевной, квартирка уютная, мне у них хорошо. Ко всему прочему, как я уже говорил, Петр Трофимович писатель, с ним мы обсуждаем мои книги, он подсказывает много ценного, а подчас и почитает рукопись, обогатит ту или иную главу.


Петр Трофимович находился в комнате, служившей ему кабинетом. Он «дошибал» свой дневной план. Я сам никогда не был бездельником, в работе нахожу главную радость бытия, но деловая сторона жизни моего друга кажется мне примечательной. Как бы ни складывались обстоятельства, он считает святой обязанностью пять-шесть часов провести за письменным столом. У него есть норма, о которой он, впрочем, не распространяется, но Нина Андреевна вечером по настроению мужа может судить, хорошо ли ему работалось. Иногда, вставая из-за стола и потирая руки, Петр Трофимович скажет:
— Сегодня есть полторы нормы. Удача. Настоящая удача!.. — И вполне серьезно добавит: — Рабочие стараются перевыполнить план, колхозники — тоже. А я что же? И я по общим законам живу.
Семь лет он трудился над романом о 30-х годах. Перевернул гору исторического материала, повидал едва ли не всех бывших сталинградцев, живущих в Москве. Восемь раз переписал созданное, а когда закончил, несколько экземпляров разослал друзьям для чтения. В издательство не дает. Говорит: рано, время еще не пришло. И только одну главу напечатал в газете — это для того, чтобы закрепить за собой авторство.
Третий год занят новым романом — о наших современниках. Труда в него вкладывает еще больше. Многие главы читал нам вслух, другие я сам читал — и кажется мне, что роман уж давно готов, что он получился, но Петр Трофимович снова и снова возвращается к нему, дополняет, отделывает, уточняет.
Трудно писать о близких людях — еще труднее, по-моему, воссоздать портрет и характер друга. Личные симпатии, давняя привязанность невольно проявятся, и ты рискуешь быть слишком субъективным.
Тут кстати сказать, что мир литературный стал для меня открытием. Я, правда, «подозревал», что писатели горячо мыслят и чувствуют, страстно борются за свои взгляды, за подлинные художественные ценности. Но, познакомившись с ними поближе, увидел все это воочию.
Петр Трофимович, как и Борзенко, как и другие писатели, которых я узнал, живет активной общественной жизнью, круг его интересов необычайно широк.
Читатель прислал письмо, просит заступиться — и Петр Трофимович адресуется прокурору, звонит по инстанциям; милиционер совершил подвиг — он пишет о нем очерк, несет в журнал... В день раздается десяток звонков — товарищи предлагают поддержать художника с выставкой, литератора с книгой, членов Общества охраны памятников...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Бывало и так, что на горизонте Петра Трофимовича собирались тучи. Ретивые рецензенты принимались обвинять его во всех смертных грехах. В их статьях не было ни грамма объективности.
Мы с женой читали эти статьи, и возмущение наше не знало границ. Как врачи мы еще думали и о том, какая душевная травма наносится человеку, как, должно быть, нелегко переносить публичную ложь в свой адрес. Однако при встречах не видно было, чтобы Петр Трофимович волновался: работал он, как и прежде, был весел, много шутил. Когда же мы заговаривали о статьях, отвечал:
— На то и драка — ты их, они тебя.
Иначе подходила к делу Нина Андреевна. Нападки на мужа воспринимала близко к сердцу, у нее чаще случались приступы гипертонии, дольше держалось высокое давление.
Поначалу я не связывал это воедино, не считал, что тут налицо причина и следствие. Но вот как-то Петр Трофимович обронил такую фразу: «Одно плохо в литературном цехе — нервных перегрузок много; то книгу не печатают, то критик навалится. Сплошная нервотрепка». И у меня созрело убеждение, что у хронической гипертонии Нины Андреевны одна- единственная природа — боль и переживания за мужа.
Я стал уговаривать ее полечиться у нас в клинике, а когда она отказалась ехать в Ленинград («Не хотелось бы мне оставлять без присмотра Петра Трофимовича»), предложил ей лечь в московскую клинику к прекрасному специалисту по сердечно-сосудистым заболеваниям.
Нина Андреевна две недели провела в клинике. Затем так случилось, что они вместе с Петром Трофимовичем приехали в Ленинград и остановились у нас. Во время длительных прогулок по сосновому бору в Комарове, по берегу Финского залива и вечерами за чаем я рассказывал Нине Андреевне о сущности гипертонической болезни, о том, как наши сердце и сосуды реагируют на стрессы. И «незаметно» подводил беседу к профессии литератора, к тому, как надо философски относиться к спорам, дискуссиям, нападкам критиков. Напоминал слова А. С. Пушкина: «Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспаривай глупца». Брал современные примеры.
Один писатель с крепким характером даже больше любил ругательные статьи в свой адрес, чем хвалебные, — они добавляли ему хорошей творческой злости.
Свои «гипнотические сеансы» я сводил к одному: чем искреннее художник, чем лучше он знает жизнь и бичует ее изъяны, тем неизбежнее схватки, бои, синяки и шишки. И на¬


против, если литератор пишет, руководствуясь украинской пословицей: «Критикуй, но не зачепляй», — то он спит спокойно, на него никто не нападает, но зато и книги его никому не нужны. Словом, и тут действует тот же закон: «Дубы притягивают молнии».
На помощь ко мне спешила жена Эмилия Викторовна и сам Петр Трофимович. Он настойчиво и мягко повторял супруге, что в борьбе его счастье, что иной жизни и не желал бы для себя... Наши беседы были частыми, но не назойливыми. И Нина Андреевна постепенно стала оттаивать.
Позднее в Москве она мне сказала: «Вот кончается год, а я ни разу не была на больничном». Действительно, давление у нее хоть и повышалось, но случалось это теперь редко и не мешало ходить ежедневно на работу, выполнять обязанности по дому.
...Этим своим наблюдением я как бы лишний раз подтверждал выводы Старцева. Однако в основе интерпретации ученого должны быть объективные результаты его экспериментов. И мне захотелось самому все посмотреть, «потрогать руками». Не зря восточная пословица гласит: «Лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать».
Я снова отправился в питомник.
Старцев мне сказал:
— Вот, пожалуйста, смотрите. Это протоколы опытов, кривые записей, лабораторные анализы. Фотографии. Вот схема, показывающая неспецифичность влияния иммобилизацион- ного стресса на организм обезьян.
Валентин Георгиевич на многочисленных материалах убедительно продемонстрировал справедливость и обоснованность своих взглядов.
— Теперь, если не возражаете, покажите мне вашу лабораторию.
— Здесь все, в этой комнате... И кабинет, и лаборатория.
— Как же так? А где размещаются сотрудники?
— Какие сотрудники? У меня один помощник.
— Почему?!
— Потому что мои работы внеплановые. Институт впрямую в них не заинтересован. Кандидатскую и докторскую диссертации я готовил сверх того, что обязан был делать, сверх данных мне тем. Руководство возражало против защиты докторской в нашем институте — не могло обещать перспектив; я оставался со своими исследованиями «незаконнорожденным». Когда же защита все-таки состоялась, мне усиленно предлагали занять кафедру в каком-нибудь вузе. Это соответствовало бы моему новому званию, да и денег я бы получал почти вдвое
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА к. ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ 4^ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
больше, чем здесь, так как все эти годы нахожусь на положении рядового научного сотрудника.
— Почему же вы не пошли на кафедру?
— Я бы лишился возможности продолжать эксперименты на обезьянах. Предпочел потерять в зарплате, хотя у меня трое детей, но не потерять питомник. И не жалею. Достигнутые результаты для меня ценнее материальных благ.
— Ваши труды опубликованы?
— Да, две монографии и много статей. Мне пишут как из социалистических, так и из капиталистических стран. Не однажды запрашивали разрешение переиздать мои книги за рубежом. Это приятно.
Пока мы находились в Сухуми, встречи с Валентином Георгиевичем продолжались. Гуляли вечерами по набережной, иной раз вместе купались. Как-то он пришел на пляж с женой и детьми, втянул всех в веселую игру. Невысокого роста, подвижный, жизнерадостный, он был больше похож на студента, чем на солидного ученого. И только сильная проседь в русых волосах напоминала, что у него за спиной нелегкий путь в науке, что он затратил много энергии, чтобы добиться того, чего добился в свои сорок пять лет.
— Чем вы сейчас занимаетесь?
— Оформляю документы на открытие, поскольку установленная мною закономерность — не описанный в мировой литературе факт.
— От всей души желаю успеха!
...Впоследствии мы переписывались. Но теперь вот давно нет весточки. Не знаю, чем конкретно занимается Старцев сегодня. Но как бы там ни было, я убежден, что он так же упорно продвигается к истине. Главное — Валентин Георгиевич счастлив тем, что может развивать идеи, которые, он надеется, пригодятся людям.
Я с восхищением и признательностью думаю об этом человеке. Он без сожаления отказывается от собственного благополучия, выгодных предложений, чтобы только иметь возможность проводить редчайшие эксперименты, немыслимые без «участия» обезьяны. Жизненная удача в его понимании — это ставить опыты, фиксировать результаты, обобщать данные в теоретических книгах...
Любому научному работнику ведомо, что значит вести тему на правах бедного родственника в институте, где запланирована и утверждена другая программа. При этом у каждой из сторон своя правда. У энтузиаста, уверенного в нужности того, что он делает, — своя. У института, обязанного выдавать про¬


дукцию утвержденного профиля, — своя. В конечном же счете должна торжествовать высшая правда — государственная.
В одном из фронтовых очерков Сергей Александрович Борзенко приводит слова умудренного жизнью девяностосемилетнего старика:
«Грех обрезать крылья, когда они сами растут». Тем более если это могучие крылья и их обладатель может послужить во славу отечественной науки.
3
Как-то Петр Трофимович сказал, что в Ленинграде живет его друг Владимир Васильевич Калинин. Вместе с группой ученых он написал очень хорошую статью о памятниках русской истории и культуры.
— Советую обратить на него внимание. Не пожалеете. Удивительная личность! Какой-то особой чистоты и одухотворенности!.. К тому же, по-моему, есть нужда в вашей консультации. Он ненароком проговорился — пожаловался на здоровье. Я порекомендовал обратиться к вам. «Что вы, что вы, — замахал руками, — как можно беспокоить хирурга по таким пустякам?» — «Но ведь неизвестно, пустяки это или нечто серьезное». И слушать не хочет. Сам ни за что не позвонит, скромен предельно. Пожалуйста, пригласите его к себе.
О Владимире Васильевиче я упоминал коротко в своей книге «Человек среди людей». Однако сейчас попробую подробнее описать нашу встречу. Она относится к числу тех, которые надолго западают в душу.
Выполняя обещание, позвонил Калинину, представился:
— Давно хотел познакомиться. И обследоваться вам надо. От Петра Трофимовича слышал, что вы себя плохо чувствуете. Приходите в клинику.
— Спасибо, приду обязательно. Но прежде зайдите вы ко мне в музей. Покажу много интересного. Если пожелаете, кое о чем расскажу еще.
Я не стал с ним пререкаться. Что толку спорить, кто к кому пойдет первым. Важно было ускорить дело, «свести» его с медициной. Едва выдалось свободное время, мы с женой отправились в Музей имени В. И. Мухиной, директором которого был Владимир Васильевич. Музей находился неподалеку от нашего дома, в центре занимал довольно большое помещение. Калинин по-хозяйски водил нас по залам. Экспозиция отражала успехи воспитанников Мухинского художественного училища. Любуясь произведениями молодых мастеров, мы
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Ln БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
радовались, что Россия не оскудевает талантами. Тут и картины различных жанров, и скульптуры, и изделия из хрусталя и фарфора, и другие искусные работы.
Экскурсия закончилась в кабинете Владимира Васильевича — крошечных размеров комнате. Кроме стола, заваленного всяческими материалами, в ней уместился лишь диван: директор часто засиживался допоздна и оставался здесь ночевать. Повсюду нагромождения экспонатов, кипы снимков, альбомы.
Владимир Васильевич сразу заговорил на волновавшую его тему.
Горячность речи Калинина напомнила мне аналогичное выступление профессора Федора Александровича Морохова. Действительно, высокий патриотизм — в крови истинных ленинградцев.
— Понятно, что время диктует свои требования, — продолжал Владимир Васильевич. — Городу нужны дома административного и другого назначения, гостиничные комплексы, концертные залы и прочее. Но у нас как нигде необходима особая осторожность. Нельзя допустить, чтобы в угоду модным веяниям уничтожались шедевры, которые кому-то показались уже «лишними». От этого предостерегали первые декреты Советской власти, взявшие под охрану тысячи памятников страны. Были и последующие постановления партии и правительства. Создано специальное общество. Однако до сих пор приходится сражаться с теми архитекторами, кто по недомыслию, безответственности или из соображений, скажем, тщеславия, желая утвердить собственный проект, готовы принести в жертву наше классическое наследие.
— Чем же они мотивируют такую позицию?
— Официально — надобностью реставрировать город. Под их нажимом нередко снимают с охраны и разрушают то, что разрушать совершенно недопустимо. А многое само по себе ветшает...
Владимир Васильевич показал один из альбомов с фотографиями. Там были засняты творения лучших русских зодчих, а рядом — тот вид, какой они приняли впоследствии, или пустырь, где они красовались раньше.
Директор музея явно волновался, перелистывая альбомы:
— Вы помните, на Литовском проспекте была Греческая церковь. Ее соорудил в середине XIX века в византийском стиле архитектор Кузьмин, удачно вписав в своеобразный окружающий ансамбль. Церкви уже нет. Вместо нее выросло громадное здание. Оно оказалось втиснутым в пространственную структуру района, для которого характерен совсем иной масштаб.


Владимир Васильевич помолчал.
— На площади Мира стояла церковь Спаса на Сенной — памятник русской архитектуры XVIII века, связанный с именами Суворова, Некрасова, Достоевского... После его уничтожения распался один из уголков старого Петербурга. Когда-то еще там будет высотная гостиница, а пока ряд лет заброшенный пустырь огораживает уродливый забор.
Неладно у нас и с охраной памятников в пригородах Ленинграда и в Ленинградской области. В целях «экономии средств на реставрацию» было внесено предложение разрушить собор Святой Екатерины проекта Ринальди в городе Кингисеппе. К счастью, вмешательство общественности помогло спасти памятник. Таким же образом сберегли Благовещенский собор в Петрокрепости (Шлиссельбург). А вот за Троицким собором Растрелли «недоглядели». Это на территории ценнейшего архитектурного ансамбля Троицко-Сер- гиевской пустыни.
В 1955 году по инициативе Ленинградской инспекции по охране памятников и под руководством И. Н. Бенуа был составлен план его реставрации, одобренный научно-экспертным советом. И все же собор сняли с государственной охраны и в 1962 году снесли.
Мы встретили это известие с болью и возмущением. Но факт остается фактом: памятник утерян безвозвратно, или же на его восстановление придется затратить немало сил.
В том же 1962 году, мягко выражаясь, непродуманно лишили государственной охраны церковь Александра Невского в Усть-Ижоре. Ее воздвигли в XVIII веке на левом берегу Невы, при впадении в нее Ижоры, на месте исторической битвы, когда 5 июля 1240 года Александр Невский разгромил вторгшихся на нашу землю шведов. Церковь, следовательно, напоминала потомкам о славной победе русского оружия. И она оказалась под угрозой.
Наступила пауза. Затем Калинин, улыбнувшись, сказал:
— Я, кажется, не только утомил вас, но и огорчил... Нам очень мешает неуважение к прошлому, свойственное иным верхоглядам. Потому-то мы и ведем воспитательную работу, выступаем в печати, доказываем, казалось бы, азбучную истину: народ силен своими корнями, своей историей, и материализованные следы этой истории надлежит всячески оберегать.
Будет желание — приходите еще. С удовольствием побеседуем с вами, у меня в запасе много поучительного.
— А как же клиника? Я бы хотел посмотреть вас, обследовать. Может быть, прямо завтра и зайдете?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ СП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— К сожалению, Федор Григорьевич, завтра я еду в Москву в Общество охраны памятников. Мы уже созвонились, и откладывать неудобно.
— Сколько же вы там будете?
— Дня три. Вернусь тридцать первого декабря. Если позволите, я приду сразу же после первого — скажем, второго или третьего января.
— Хорошо, давайте условимся на второе. А кстати, где вы встречаете Новый год? Приезжайте к нам на дачу! Добраться до Комарова нетрудно. Соберется узкий круг близких людей. Мы будем рады.
Владимир Васильевич охотно принял приглашение.
В том году осень стояла теплая. Мы не закрывали нашу дачу, отдыхали там по субботам и воскресеньям и не захотели изменить этой привычке и на Новый год. Правда, в конце декабря похолодало, выпал снег, но все же за городом, на чистом воздухе было прекрасно.
Калинин, высокий, худой, подвижный, приветливый и доброжелательный, с первых же минут произвел на всех самое приятное впечатление, а его добрые глаза и улыбка еще больше располагали к себе.
Пока гости собирались, мы смотрели телевизор.
— Вчера я встретил в Москве приятеля, побывавшего в Болгарии, — заговорил Владимир Васильевич, прослушав выступление болгарского певца. — В стране очень бережно охраняют могилы русских воинов, павших на их земле в прошлые времена и во Вторую мировую войну. И вообще болгары с уважением и любовью относятся к русским. Об этом весьма выразительно сказал поэт Людмил Стоянов:
Бдительным стражем в родном небосклоне Смотрят Балканские горы далеко вперед.
В дни потрясений суровых о нашем народе Издавна думает русский великий народ...
Русскою славой гордятся Балканы седые,
Русская доблесть и честь воспеваются тут.
А про солдатские подвиги песни простые Девушки, сидя за прялкой, и нынче поют...
Сеятель счастья, свободы поборник упорный,
Мира всеобщего неколебимый оплот!
Правды твоей не иссякнет родник животворный. Сколько в тебе человечности, русский народ!.. Великодушья, геройства и славы страница В нашу историю вписана братской рукой.
Русского гнева размах с ураганом сравнится,
Русской любви широта — с полноводной рекой...


Среди гостей был мой добрый знакомый из Грузии — профессор Мкеладзе.
— Не только болгары — многие народы благодарны русским за освобождение, — заметил он. — И наш народ тоже. Известно, что при царице Тамаре (она царствовала в 1184—1207 годах) нас было несколько миллионов, а к концу XVIII века едва ли насчитывалось двести тысяч. Постоянные набеги персов, турок, других восточных завоевателей, поголовно уничтожавших или угонявших в плен население захваченной территории, грозили полным истреблением целой нации. Когда же Грузия обратилась к России с просьбой о присоединении, могучая держава протянула ей руку помощи. К нам пришел мир. Этого никогда не забудет грузинский народ и земля грузинская! — с жаром закончил профессор Мкеладзе.
— Если историкам по справедливости проанализировать события в Европе, то окажется, что именно мы сыграли в них немалую роль, — развивал свою мысль Владимир Васильевич. — Возьмем для примера древность и наше время. Хан Батый вынашивал планы покорить всю Европу, и только стойкое сопротивление русских, истощивших его силы, обусловило провал этих планов. Поэтому борьба с монгольскими феодалами имела всемирно-историческое значение. Однако, остановив их полчища, Русь на себя приняла катастрофические последствия ига. Нашествие нанесло удар по производительным силам, по культуре, а ведь Русь шла самобытным путем и уже в XI веке ее культура была отнюдь не ниже, чем у других европейских народов. Точно так же наша страна встала непреодолимой преградой перед фашистами — вандалами XX столетия. Мир спас советский человек в солдатской шинели. Двадцать миллионов жизней — вот цена нашей победы...
Русский народ никогда не покорится врагу. Невозможно, наверное, подсчитать, сколько сражений надо было выдержать за всю историю, чтобы отстоять свою независимость. И к чести народа нужно сказать, что он свято чтит героев, защищавших родину. В память о битвах, где русский воин покрыл себя неувядаемой славой, воздвигали монументы, чаще всего — церкви, часовни, построенные на собранные средства, добровольные пожертвования, причем нередко отдавали последнее. Такова была традиция, и неверно ее рассматривать как дань религиозности. Скорее, это способ выражения патриотизма с поправкой на эпоху.
— Скажите, Владимир Васильевич, — обратился один из гостей, — неужели столь очевидные вещи не понимают те, от кого зависит судьба памятников?
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ (_п БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
— Почему же? В подавляющем большинстве — понимают. Пример тому — «Золотое кольцо» вокруг Москвы, любовно возрожденное руками реставраторов. Да каждый назовет новые примеры. Сейчас многое восстанавливается. Тем нетерпимее мы должны быть ко всем случаям, когда может пострадать наше историческое богатство. А что касается Ленинграда, то тут в попытках «осовременить» город важно соблюдать меру; нельзя произвольно, по собственному разумению решать, что достойно, а что недостойно памяти потомков.
...Жена пригласила всех участвовать в изготовлении пельменей. Это в нашем обычае. Процедура получалась веселой. Дружно пели русские песни,, перебрасывались шутками, рассказывали интересные эпизоды.
Стрелки часов сокращают минуты уходящего года. Близится полночь. Гости шумно усаживаются за стол...
Перед тем как распрощаться, я еще раз напомнил Владимиру Васильевичу, что второго утром жду его у себя в клинике.
Осмотр не принес ничего утешительного. В подложечной области я нащупал у больного большую, плотную опухоль, интимно спаянную с печенью. На передней брюшной стенке был виден рубец от операции.
— По поводу чего вас оперировали?
— Язва желудка. Операцию делали четыре года назад. Потом чувствовал себя совсем хорошо. Однако постепенно стала развиваться слабость, пропал аппетит.
По-видимому, Калинину уже удаляли опухоль, а теперь наступил рецидив. Надежд на излечение было мало. Но это только предположение. Надо уточнить диагноз, провести тщательное обследование.
Как можно деликатнее я сказал Владимиру Васильевичу, что ему необходимо лечь в клинику. Он не возражал.
К сожалению, мрачный прогноз подтвердился: рецидив рака желудка с метастазами в печень. Хирургическое вмешательство бессмысленно.
Чтобы быть окончательно уверенным, пригласил на консилиум профессора Александра Андреевича Русанова — блестящего специалиста по желудочной хирургии. Он согласился со мной, что радикальные меры исключены.
Оставалось одно: предпринять все возможное, дабы улучшить состояние Калинина, хоть на сколько-то продлить ему жизнь. Наши усилия увенчались относительным успехом — Владимир Васильевич окреп, хотел было выписаться, но мы его не отпустили.


— Побудьте в клинике подольше. Для вашего же блага. Работайте. Мы постараемся создать вам условия.
И Владимир Васильевич с энтузиазмом принялся за работу. Писал, приводил в порядок свои фотоальбомы, связывался по телефону с членами совета Общества охраны памятников.
Прав оказался Петр Трофимович — это была удивительно светлая личность! Высокоинтеллектуальный, скромный и редкостно добрый человек. Им руководила одна только любовь к людям, к их труду и творчеству. Сам тяжело больной, он стремился успеть внести свой вклад, чтобы уберечь родной город от обеднения памятниками. Его возмущали «смелые» эксперименты архитекторов. И он очень страдал морально и физически.
Однажды к концу рабочего дня Калинин зашел ко мне в кабинет:
— Если вы не очень заняты, Федор Григорьевич, посмотрите на эту фотографию. Квартира А. С. Пушкина на набережной Кутузова, дом 32, в которой он жил около двух лет. К сожалению, там не был открыт музей. Мы просили соответствующие организации хотя бы восстановить квартиру в том виде, в каком она была до переделки. При ремонте, например, обнаружились подлинные двери балкона и кабинета Пушкина. Между тем в ноябре 1968 года помещение приспособили под обычное жилье. Вот на фотографии виден балкон, примыкавшая к квартире веранда. После капитального ремонта их уже нет, как нет каретных сараев, старинных дворовых построек, которыми пользовался поэт.
Мы беседуем, перелистываем альбом. Я какое-то время молчу.
Владимир Васильевич снова заговорил:
— А это строгановская дача на Черной речке. Ее строил в 1796—1798 годах Воронихин. Сам зодчий изобразил дачу на картине, выставленной в Русском музее, а фотография с этой картины помещена в Большой советской энциклопедии как образец ампира. Создание Воронихина имело не только архитектурную, но и литературно-мемориальную ценность. В свои последние дни здесь жил больной Некрасов, о чем оповещала доска, прикрепленная к стене дачи в 20-х годах. Сохранившийся каменный корпус позволял вести речь о полной реставрации по авторским чертежам Воронихина. Начались хлопоты в Москве и Ленинграде. И что же? Дача мешала городским проектировщикам. Она перестала существовать осенью 1969 года.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ СП БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
Владимир Васильевич разволновался не на шутку. Я отвел его в палату, дал успокоительного, постарался отвлечь посторонними разговорами.
Некоторое время мы не возвращались к «опасной теме», хотя попытки с его стороны предпринимались не раз.
Навещая тяжелого послеоперационного больного, я вечером заглянул к Калинину. Владимир Васильевич что-то увлеченно писал. Увидев меня, как всегда обрадовался и попросил посидеть с ним.
Он систематизировал документы, занимался своими альбомами. Большинство фотографий было снабжено пространными комментариями. Где-то их не хватало, и Владимир Васильевич старался заполнить пробелы.
— Я пришел к твердому убеждению, что, если хочешь добиться успеха, нельзя растрачивать нервы. Плох тот борец, кто теряет самообладание, у кого нет хладнокровия. Свои силы растратит, а желаемого не добьется. Нужны спокойствие, уверенность, терпение, чтобы мобилизовать сторонников, доказать весомость наших контраргументов.
Меня очень беспокоит практика архитектурно-планировочного управления, предпочитающего ставить общественность перед лицом свершившихся фактов. А когда это вызывает протест, выдвигается такой аргумент: «Теперь уже поздно. На осуществление проекта затрачены большие государственные средства». Так было со строительством ресторана в Нижнем парке Петергофа, с асфальтированием площади в Петропавловской крепости, с портиком Руска, разрушенным на Перинной линии, и т. д.
— А зачем в Петропавловской крепости сняли булыжную мостовую? Этим ведь испортили исторический ансамбль!
— Не знаю, какие тут соображения, только в 1963 году «убрали» священные камни, по которым шли в заточение декабристы, народовольцы, русские революционеры...
Наши реликвии должны оставаться в неприкосновенности. Никак не возьму в толк, почему столь простые истины еще надо доказывать. Между тем сторонники другой точки зрения применяют нередко демагогический прием: «Ну хорошо, встанем на позиции защитников старины, не будем трогать старые постройки — в том числе и ветхие, некрасивые, не имеющие особой ценности. Со временем они придут в полную негодность, потребуют капитального ремонта, подновления. Не слишком ли дорогое удовольствие? И во имя чего?» Однако это запрещенные методы в споре. Никто не ратует за то, чтобы беречь всякую рухлядь. Речь идет только о памятниках худо¬


жественной и исторической значимости, в которых заключен гений народа, без которых нет лица Петербурга — Петрограда — Ленинграда.
— Скажите, Владимир Васильевич, а были случаи, когда ошибки исправляли?
— «Исправляли»... Судите сами, что это такое.
Вот тут на фотографии зафиксирован момент уничтожения Путевого дворца Растрелли. Памятник 1731—1758 годов. Избавиться от него предложил один влиятельный ленинградский архитектор и «отбил» все попытки спасти очередной шедевр русского зодчества. Общественность продолжала борьбу. Чем она закончилась? В 1968 году Путевой дворец был разрушен, а в 1969 году вынесли решение о восстановлении разрушенного. Посмотри, Федор Григорьевич, в альбоме есть вырезка из «Ленинградской правды», где об этом говорится.
Городская усадьба работы Баженова конца XVIII века, входившая в архитектурный ансамбль площади перед Никольским собором. В ней размещалась первая русская школа зодчих Адмиралтейства. 12 апреля 1967 года усадьбу «убрали», а через шесть лет ее возродили по первоначальным чертежам.
Теперь прикиньте, во что обошлись государству такие «исправления ошибок».
В который уже раз листаю альбомы. Кавалерийский манеж около Смольного, связанный с именами многих отечественных военачальников. Был. Часть застройки на Большой Охте, связанная с развитием революционного подполья в Петербурге. Была. Хорошо знакомое мне красивое здание 38-й поликлиники, где Н. Н. Петров много лет консультировал больных, связанное с событиями Октября. Было.
— Там есть еще фотографии, относящиеся к судьбе литературных памятников, — вставил Владимир Васильевич, наблюдавший за моими действиями. — Я уже упоминал о доме на набережной Кутузова, где жил Пушкин. В 1968 году ликвидирована подлинная планировка квартиры Н. В. Гоголя по улице Гоголя, № 17. Нет ныне и флигеля бывшей усадьбы, где жил и умер И. А. Крылов, — переулок Репина, № 8...
Владимир Васильевич закрыл альбом.
Предпринятое лечение, повторное переливание крови, витаминизация и соответствующая диета укрепили силы больного. У Калинина повысилась работоспособность. Он рвался из клиники обратно в музей, к людям, к любимому делу. Под разными предлогами я советовал ему не спешить. Помимо всего прочего, знал, правда в общих чертах, что его быт и семейные условия далеко не благополучны. Об этом можно было
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ LH БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
судить хотя бы по тому, что за длительный срок пребывания в больнице к нему никто не пришел.
Как-то я спросил:
— О чем сейчас хлопочете?
— Первое — спасти церкви Бориса и Глеба и на Синопской набережной, представляющие собой огромную историческую и архитектурную ценность. Пока нам удается предупредить их разрушение, но под охрану они еще не взяты.
— Ну а что второе, Владимир Васильевич?
— Второе, а, пожалуй, по значимости первое — это усадьба Ломоносова.
Я снова подумал тогда: «Поразительный человек! Не устаю ему удивляться. Над его жизнью нависла смертельная опасность, но его, кажется, заботит совсем другое — были бы целы памятники как часть истории народа, который ему дороже собственной участи».
...Время делало свое дело. Неумолимо приближался конец. Сперва Калинин собирался, как только поправится, свозить меня в усадьбу Ломоносова лично, однако по мере того как у него нарастала слабость, все реже говорил об этом. Но однажды утром он остановил меня:
— Федор Григорьевич, сил уж нет пойти с вами. Я вчера договорился с Маргаритой Ивановной Солоухиной. Она этот вопрос хорошо знает и все вам покажет.
С Маргаритой Ивановной мы встретились на Главпочтамте, поскольку оттуда до цели нашего «путешествия» рукой подать: усадьба Ломоносова расположена между каналом Грибоедова и улицей Союза Связи, фасадом на набережную канала.
Ее восстановлением был озабочен не только Калинин. Мне приходилось слышать о том же от Ивана Абрамовича Неруче- ва, от других старых ленинградцев. Маргарита Ивановна добавила подробности. Теперь я тоже не мог оставаться в стороне.
Все попытки воссоздать первозданный облик усадьбы — и кого? — Ломоносова! — наталкивались на препятствия. Основное возражение: от построек, бывших при гении русской науки, ничего не сохранилось, они уничтожены до основания. А раз так, то зачем же сносить на этом участке появившиеся позднее здания? Не лучше ли «перенести» усадьбу на новое, более свободное место, например, то, что совсем рядом? Какая разница? Подобная позиция удобна — не надо хлопот, не надо освобождать усадьбу от «наслоений» нашего века, наоборот, можно еще что-то пристраивать.
Вместе с другими академиками я подписывал письмо в соответствующие инстанции; горсовет получил указание изучить проблему и представить свои соображения. Вот тогда-то


понадобились научные аргументы, и нашлись историки, которые обосновали точку зрения, что восстанавливать усадьбу там, где она была, нецелесообразно. Удивительно, что даже в дирекции Музея Ломоносова их поддержали.
Итак, главный довод: ничего подлинного не сохранилось. Но соответствует ли это действительности?
Со специалистами-архитекторами мы обошли усадьбу со всех сторон, исследовали двор, внутренность помещений, забирались на чердак, спускались в подвал, осматривали отбитую штукатурку старых и сравнительно новых строений. Тщательно сравнили, что по плану относилось к XVIII веку, и то, что сделано позднее. Картина сложилась достаточно ясная. Дом, где жил Михаил Васильевич Ломоносов, — это двухэтажное здание с мезонином. В XIX веке мезонин заменил третий этаж. Два первых этажа почти не тронуты. Домик, выходящий на улицу Союза Связи, где Ломоносов создал мозаику к своей знаменитой картине «Полтавский бой», тоже уцелел, но был расширен за счет переделки кирпичного забора метр шириной, которым окружен участок. Во дворе имеются мелкие пристройки в плачевном состоянии, так что говорить о них не приходится.
Из нашего даже беглого осмотра явствовало, что объективных сложностей в восстановлении усадьбы нет, а есть сложности искусственного характера и они зачем-то раздуваются. И планом, и чертежами времен Ломоносова вполне могут воспользоваться реставраторы. Надо просто убрать все, что настроено.
Что же касается предложения установить мемориальный памятник по соседству, то оно и вовсе опрометчиво. На рекомендуемой территории стоит дом, когда-то занимаемый жандармским управлением. «Переселить» туда усадьбу было бы оскорблением памяти М. В. Ломоносова.
И мы договорились снова послать письмо с просьбой, чтобы вынесли рациональное решение.
С каждым днем, несмотря на наше лечение, у Калинина все отчетливее начинала сказываться опухолевая интоксикация. Владимир Васильевич стал быстро утомляться. Боли он не чувствовал, но одолевала ужасная слабость, и он, поработав короткое время за столом, ложился в постель.
Я чаще приходил к нему в палату, мы тихо беседовали на различные темы, избегая разговоров о его здоровье. Он, видимо, отлично сознавал, что правды я ему сказать не могу, а лукавить мне неприятно.
Я расспрашивал Владимира Васильевича о его биографии, и он с удовольствием рассказывал о счастливых днях, прожи¬
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ С\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
тых в семье до войны. Война отняла у него все, что было дорого, разорила и разрушила всю жизнь. Он вспоминал фронт, причем всегда оттенял героизм своих товарищей. О послевоенном периоде говорил скупо — лишь о том, что предпринимал, чтобы отыскать жену и детей. О нынешней жене — почти ни слова. Видно, воспоминания о ней не доставляли ему радости.
Калинин слабел не по дням, а по часам. Однако и мгновения не хотел терять попусту. Попросил подвинуть маленький столик к кровати, писал и разбирал фотографии лежа.
Однажды поделился со мной тем, что его мучило:
— Мне уже не удастся опубликовать материал о памятниках старины в Ленинграде, которые надлежит обязательно охранять. Но я глубоко убежден, что мой труд и труд моих единомышленников не пропадет даром, сделается достоянием гласности. Вы же, если будете писать, расскажите в своей книге обо всем, что узнали от меня. Об этом должны все знать. Может, это привлечет внимание и предупредит дальнейшее разрушение наших реликвий.
Я обещал, и он сразу как-то успокоился.
В его последний день, когда я к нему подошел, Владимир Васильевич словно прощался с альбомами и указал, кому их передать. Потом закрыл глаза и долго не открывал их.
Вечером, перед тем как уйти из клиники, я опять навестил его. Калинин был в забытьи. Дыхание поверхностное, пульс частый. Я взял его руку. Он очнулся, узнал меня, сжал пальцы, попытался что-то сказать, но не смог. Через некоторое время его не стало...
Так ушел из жизни прекрасной души человек, до последнего вздоха служивший своему народу. Им руководила высокая цель — сохранить для потомков богатства, оставленные нам отцами и дедами.
После того как Петр Трофимович познакомил меня с Калининым, я стал пристальнее следить заделами Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Основанное в 1966 году, оно быстро входило в силу, что не замедлило сказаться и на Ленинграде с пригородами, и на Ленинградской области.
Прав был Владимир Васильевич: особенности нашей области — в многообразии ее памятников, их разноликости и обилии. Древние рубежи северо-западной Руси защищал каменный пояс городов-крепостей — Ивангород, Ямбург (Кингисепп), Копорье, Старая Ладога, Приозерск, крепость Орешек. Тут же монастыри Тихвинский, Александро-Свирский, Зеленецкий... В лесах — избы, часовни, мельницы — золотой


фонд народного зодчества. Все они нуждаются в охране. Не случайно было заново учтено и взято под специальный контроль более 1500 памятников области.
Порадовался бы Калинин и такому факту: за 1976-1980 годы общество затратило свыше 1 миллиона рублей на реставрацию и благоустройство памятников всех видов. Завершается первая очередь реставрационных работ в Ивангороде. Начали новую жизнь музейные экспозиции в Успенском соборе Тихвина, в Екатерининском соборе, созданном Ринальди в Кингисеппе, в доме Н. К. Рериха в Изварах. Объявлен заповедным город Старая Ладога с крепостными сооружениями, воздвигнутыми новгородцами в XV веке. Будут превращены в музеи прекрасные образцы старой русской деревянной архитектуры — храмы Георгия в Юксовичах (XVI век), Никольский в Согицах (XVII век), Дмитриевский в Шелейках.
В то же время вопросы, которые не давали покоя Владимиру Васильевичу, еще не сняты с повестки дня.
«Ленинградское областное отделение волнует судьба исторической застройки малых городов, — пишет председатель президиума совета Ленинградского областного отделения общества В. А. Суслов в альманахе «Памятники Отечества» за 1981 год. — До сих пор много случаев нарушения порядка согласования нового строительства, затрагивающего интересы памятников истории и культуры, что порождает недоразумения, излишнюю трату государственных средств. Мы имеем такие случаи в Выборге, например. Нас всех волнует, конечно, и вопрос охранных зон, особенно для исторических городов. Мы теперь понимаем, что для исторического города не только отдельный объект, а вся пространственно-объемная градостроительная структура представляет историко-культурную ценность и требует охранения. В таких исторических городах нашей страны, как Тихвин, Выборг, Гатчина, Кингисепп и другие, нет охранных зон, а между тем новое строительство в них осуществляется весьма интенсивно».
В. А. Суслову вторит председатель градостроительной комиссии Центрального совета общества К. Ф. Князев, имея в виду уже сам Ленинград:
«Его красота во многом обязана регулированию застройки. Ее вели еще на заре строительства города (в 1740-х годах) известные архитекторы Еропкин, Земцов и Коробов, добившиеся императорского указа об ограничении высоты частных домов «двумя шильями на погребах», то есть тремя этажами. Город рос, мера эта стала для него мала, установилась новая — 10 сажень, и она продолжала действовать до самой революции.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА 5^ ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Регулирование застройки — широко применявшийся метод при строительстве городов в России в конце XVIII и в XIX веке. Достигалось это, в частности, распространением «опробованных», по существу, типовых проектов жилых домов, «привязкой» этих проектов к ответственным участкам, например узловым, задавшим тон всему кварталу, отрезкам улицы. Эти участки решительно закрепляли новый, «прожек- тированный» план города.
В наше время важно соблюдение исторически сложившихся соотношений памятников с окружающей их обновляющей средой. В этом выражается забота о сохранении, а подчас и о восстановлении единства объемно-пространственной структуры населенного места».
Приведу такой пример. Один из архитекторов Ленинграда считал самой характерной для города чертой шпили. Шпили в Ленинграде действительно есть, главных три: Петропавловский, Адмиралтейский и на Инженерном (Михайловском) замке. Но когда на Московском проспекте появился новый, довольно высокий, но случайный шпиль на обыкновенном жилом доме, семантическая значимость шпилей, отмечавших в городе главные сооружения, уменьшилась.
Была разрушена и замечательная идея Пулковского меридиана: от Пулковской обсерватории прямо по меридиану шла математическая прямая многоверстная магистраль, упиравшаяся в Адмиралтейскую иглу. Адмиралтейский шпиль был виден от Пулкова, он мерцал своим золотом вдали и притягивал к себе взор путника, въезжавшего в Ленинград со стороны Москвы. Теперь тот неповторимый вид перебит стоящим посередине Московского проспекта новым жилым домом со шпилем над ним.
Поставленный по необходимости среди старых домов новый дом должен быть «социален», иметь вид современного здания, но не конкурировать с прежней застройкой ни по высоте, ни по своим прочим архитектурным модулям. Должен сохраняться тот же ритм окон, должна быть гармонирующей окраска.
Но бывают иногда случаи необходимости «достройки» ансамблей. На мой взгляд, удачно закончена застройка Росси на площади Искусств в Ленинграде домом на Инженерной улице, выдержанным в тех же архитектурных нормах, что и вся площадь. Перед нами не стилизация, ибо дом в точности совпадает с другими домами площади. Есть смысл в Ленинграде так же гармонично закончить и другую площадь, начатую, но не завершенную. Росси, — площадь Ломоносова: в дома Росси... «врезан» доходный дом XIX века.


Вообще же следует сказать, что ленинградские дома второй половины XIX века, которые принято бранить за отсутствие вкуса, обладают той особенностью, что не столь уж резко конкурируют с домами великих архитекторов... Взгляните на Невский проспект: дома этого периода не очень его портят, хотя их много на участке от Фонтанки до Московского вокзала. Но попробуйте представить на их месте новые, всемирно распространенного стиля дома, весь Невский проспект, на всем его протяжении, будет безнадежно испорчен. То же, впрочем, случится, если эту часть Невского стилизовать под ту, что лучше сохраняет старую застройку XVIII и первой половины XIX века от Адмиралтейства до Фонтанки...
Культурное прошлое нашей страны должно рассматриваться не по частям, как повелось, а в его целом. Речь должна идти не только о том, чтобы сохранить самый характер местности, «ее лица необщее выражение», архитектурный и природный ландшафт. А это значит, что новое строительство должно возможно меньше противостоять старому, с ним гармонировать, сохранять бытовые навыки народа (это ведь тоже «культура») в своих лучших проявлениях...»
Вчитайтесь в приведенные выше слова, сопоставьте их с тем, что говорил Владимир Васильевич Калинин, и вы без труда уловите полное созвучие мыслей и известного академика, и скромного труженика на ниве культуры, и активных деятелей общества.
На IV съезде, состоявшемся в Новгороде в июле 1982 года, председатель президиума Ленинградского городского отделения общества академик Б. Б. Пиотровский отметил, что за последние годы удалось добиться значительных успехов при сохранении выдающихся образцов старой архитектуры в содружестве с Главным архитектурно-планировочным управлением Ленгорисполкома. Теперь забота эта стала общей.
Доживи Калинин до сегодняшнего дня, он с радостью узнал бы, что восстановлен двор Комендантского дома Петропавловской крепости. Мастера старинного мощения В. И. Клычко- ва и 3. П. Соловьева выложили булыжным камнем мостовую у арок Невских, Кронверкских и Никольских ворот.
Как выставочный зал Союза художников используется возрожденный Конногвардейский манеж на бульваре Профсоюзов, построенный Кваренги. До реставрации манеж был занят гаражом.
Приобретает былые черты здание «конюшенного ведомства», в центральной части которого особое значение имеет церковь, где 1 февраля 1837 года стоял гроб с телом Пушкина. Просторные, высокие помещения, вытянутые в ряд, удобны
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ G\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
для музейной экспозиции. После реставрации здание будет передано Государственному Эрмитажу для демонстрации больших коллекций мебели, костюмов, карет.
Отреставрирована Пантелеймоновская церковь на улице Пестеля, построенная в память побед русского флота при Ган- гуте и Гренгаме. Здесь предполагается разместить филиал военно-морского музея.
Около Смольного были когда-то Кикины палаты, возведенные в 1714 году. Они сильно пострадали в войну, остался лишь остов. Архитектор И. Бенуа разработал проект восстановления здания — той поры, когда в нем размещалась Кунсткамера.
Полным ходом идет реставрация Шуваловского дворца, памятника XVIII века. Тут будут проходить собрания, встречи, художественные выставки. В большом зале, славящемся великолепной акустикой, вновь зазвучит музыка.
Подобных примеров с каждым днем становится все больше, но особенно отрадно, что это не единичные акции, а уже продуманная система.
В своем докладе на съезде общества академик Б. Б. Пиотровский подчеркнул: в 1981 году Ленгорисполком принял решение «О мерах по улучшению охраны, реставрации и использованию памятников истории и культуры». Повсеместно в районных Советах созданы комиссии содействия, в которые вошли председатели и активисты общества. Ведется учет интерьеров в жилых домах, в первую очередь в тех, которые ставятся на капитальный ремонт, выявляются для охраны памятники первого десятилетия после Октябрьской революции, старые фабрики и заводы, места, связанные с жизнью знаменитых людей Петербурга — Ленинграда, продолжается реставрация почти во всех дворцово-парковых ансамблях.
Дело таких энтузиастов, как Владимир Васильевич Калинин, захватило многих. Сейчас в Ленинградском отделении общества 384 тысячи членов. Они объединены в 1828 организаций по районам города.
4
Я уже говорил, что давно взял себе за правило фиксировать в записной книжке любопытные эпизоды, впечатления от встреч с интересными людьми. Со временем привычка развилась в настоящую потребность, и, может быть, потому я почти в каждом человеке нахожу что-нибудь примечательное, неповторимое, достойное того, чтобы о нем рассказать другим.


Мой сын Гриша, с пятилетнего возраста упражняющийся в игре на пианино и страстно любящий Шопена, прибежал из музыкальной школы и возвестил так, будто на Землю прилетели инопланетяне:
— Папа, папочка, купи билеты на Гусеву!
— Постой, успокойся, сынок. Скажи толком, что за Гусева, куда надо покупать билет? — заговорил я с музыкантом, которому едва исполнилось десять лет.
— Ах, папа! Неужели ты не знаешь — к нам в Ленинград приезжает Тамара Николаевна Гусева, замечательная пианистка, с ней никто не может сравниться.
— Погоди, погоди — ты торопишься, я не совсем понимаю. А как же Михаил Плетнев?.. Мы его недавно слушали — ты же сам говорил: он на международном конкурсе всех победил.
Доводы мои показались сыну неопровержимыми. Плетнев был кумиром, Гриша замирал только при одном его имени. И вдруг — неожиданный поворот:
— Папа! Ты не учитываешь одного важного обстоятельства: Гусева — женщина, к ней особый подход. Если она так хорошо играет, она выше всех мужчин-пианистов. — И очевидно, чувствуя недостаточную вескость аргументов, постарался уточнить свою мысль: — Представь себе горную вершину, ее штурмуют альпинисты, и среди них одна женщина. Ей ведь труднее — как ты думаешь?
— Конечно, — соглашаюсь с маленьким рыцарем, — женщина — существо нежное, она в физическом отношении слабее.
— Ну вот! — запальчиво перебивает меня сын. — Музыка тоже вершина, это даже больше, чем вершина, это — искусство!..
Трудно было что-либо возразить. Вечером мы семьей торжественно отправились в филармонию. Сидели в партере в третьем ряду. Гусева играла Шопена. Играла замечательно. Она доставила нам такую радость, что день этот мы запомнили надолго.
Мы тогда постеснялись подойти к Тамаре Николаевне и выразить свое восхищение. Но неожиданно встретились с ней как-то в доме Петра Трофимовича. Я с удовольствием рассказывал ей о посещении концерта, о том, как вдохновенно любит ее наш сын Григорий.
Тамара Николаевна снова сыграла нам Революционный этюд Шопена. Бурной рекой лилась страстная и героическая музыка. Тонизировала, очищала, заставляла переосмысливать жизнь, работу, звала к борьбе за лучшее, светлое, прогрессивное.
Потом Гусева играла Чайковского.
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Я много раз слышал адажио из балета «Щелкунчик». Пианисты часто увлекаются техникой, забывают душевный строй, глубину мысли, а она... Она как бы за руку ввела к нам Чайковского, и я увидел лучистый свет его глаз, услышал голос. Потом пояснила:
— Люблю читать жизнеописания композиторов, а также их письма, дневники или воспоминания о них друзей и родных. Все оживает, становится реальным, близким, понятным. Узнаешь подробности, лучше чувствуешь, что и как ими написано, как это надо интерпретировать. Вообще я люблю исторические книги. Читаю, а сама думаю: в те годы жил Шуберт, или Вагнер, или Бах... И это так интересно — смотреть на мир глазами маэстро.
Я спросил Петра Трофимовича:
— Как вы познакомились с Тамарой Николаевной?
— Она моя читательница. С книгами ко мне пришло много друзей. Кто-нибудь пишет или звонит: я такой-то, вот только что прочел... И так далее. Если случится — встретимся. Смотришь: хороший человек, интересный. С иным и расставаться не хочется. Артисты, музыканты мне нравятся особо: искренний, горячий и тонко чувствующий народ! И все — творческие натуры. Вы, наверное, знаете, я в одном романе режиссера изобразил, и театр, артистку, ее страдания...
— Да, я знаю. Читал. А Борис Тимофеевич Штоколов говорил мне: «Ну, режиссера вывел! Вполне жизненная ситуация. И мне попадались такие режиссеры».
— Мне он тоже говорил. Кстати, недавно я слушал его концерт по телевидению. Мне кажется, он стал петь еще лучше. Приедете в Ленинград — передайте ему и жене его, Надежде Петровне, от меня привет и скажите, что я с удовольствием вспоминаю встречи с ними.
В гостях у Петра Трофимовича была и певица Эмма Ивановна Маслова.
— А Маслова — она тоже ваша читательница?
— Нет, тут как раз все вышло иначе. Мы с женой были на одном праздничном концерте. Зал большой, народу много, а артисты один за другим выступают малоинтересные, тот сомнительный юмор преподнесет, другой фокус покажет... И вдруг на сцену выходит молодая, веселая женщина. Ну, как она поет — вы только что слышали. Придя домой, я отыскал через справочную ее телефон, позвонил и сказал всякие теплые слова. А она смеется и говорит: ну что вы, обыкновенно я пою, ничего особенного. И такой у нас хороший разговор по телефону вышел — договорились встретиться, и вот — стали друзьями.


Мне всегда интересны оригинальные, подчас резкие, но всегда справедливые суждения Петра Трофимовича о людях. Если же речь заходит о друзьях, он непременно отыщет в них черты, скрытые постороннему взгляду, — черты, за которые он их любил и за которые их нельзя было не любить.
Так же принципиален он в профессиональных вопросах. Когда, например, вышла моя книга «Сердце хирурга», я стал получать много благодарственных писем от читателей. Петр Трофимович тоже хвалил книгу, однако я чувствовал, что он чего-то недоговаривает. Из деликатности, наверное. Откровеннее и строже судила Нина Андреевна. Впрочем, «судила» — не то слово; она говорила примерно так: «А вот эта часть в книге мне понравилась». О других местах промолчит — ни хорошо, ни плохо, — значит, плохо. Моя супруга Эмилия Викторовна была еще строже: она показывала мне целые главы, которые считала вялыми, скучными. А однажды, когда мы вчетвером отдыхали на юге и женщины стали нападать на меня, я обратился к Петру Трофимовичу:
— Заступитесь, они заклюют бедного автора!
— Правильно, нашего брата и надо клевать, чтобы нос не задирали, чтобы больше работали над стилем, чистили, шлифовали. — И потом заговорил серьезно: — Будь моя воля, я бы «Сердце хирурга» сократил страниц на сто, а может быть, и более. Там действительно есть вялые места, и их частью надо переделать, а частью совсем удалить. Стоило бы уточнить и композицию. Последовательность рассказа тоже кое- где страдает.
Я верил в художественный вкус, опыт Петра Трофимовича и скрепя сердце согласился. Он и помог мне в дальнейшем довести работу. Книга, вышедшая в исправленном виде, стала, по свидетельству критиков и читателей, значительно лучше.
Мы сидели за письменным столом Петра Трофимовича. Аккуратно разложены кипы страниц, книги, газетные вырезки, сплошь исписанные толстые тетради, блокноты... Все о музыке и музыкантах. Петр Трофимович задумал новый роман и собирал для него материалы — роман о выдающемся дирижере Константине Константиновиче Иванове.
Моя жена и Нина Андреевна не однажды высказывали сомнения: «Дирижирование — это область, малодоступная даже знатокам музыки. Стоит ли браться за такую тему?» Я предпочитал молчать, но в душе был с ними солидарен. Однако Петра Трофимовича наши предостережения нисколько не охладили. Он увлек своим замыслом супругу Иванова — Тамару Аркадьевну, музыканта, преподавателя консерватории. Она доставала
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


ФЁДОР УГЛОВ Q\ БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА
книги по истории музыки, подбирала пластинки с записями одних и тех же произведений, но в исполнении различных дирижеров.
Дома, а затем и на даче Петр Трофимович установил первоклассный стереофонический проигрыватель, слушал музыку... Бывая в Ленинграде, просил нашего Григория поставить пластинку — и по первым же аккордам узнавал мелодию.
— Это Вивальди... Это Пятая симфония Бетховена... А это Глазунов. По-моему, этот композитор не вполне еще оценен — как Лесков в литературе.
А если Григорий заводил разговор о жизни Баха, Чайковского, Моцарта, он знал такие детали, что, казалось, долгие годы жил вместе с ними. И очень часто, оценивая композитора, находил для него литературные параллели. Заговорили о Мусоргском, Петр Трофимович сказал:
— В музыке он, наверно, то же, что и Лермонтов в поэзии. И есть что-то общее, демоническое в их судьбе, характерах. Люблю Мусоргского... как Лермонтова.
Постепенно мы поверили — напишет Петр Трофимович книгу и о дирижере.
Глядя на кипы бумаг на столе, я произнес утвердительно:
— Вот и вы повернулись к документальной прозе.
— Нет! — возразил Петр Трофимович. — Это, пожалуй, будет все-таки роман. Не могу я точно держаться своих героев — я лишь от них отталкиваюсь, а сам тянусь к вымыслу. «Над вымыслом слезами обольюсь». Мне нужно выдумывать, фантазировать — так устроен мой ум. Хорошо ли, плохо — не знаю; наверное, плохо, потому что жизнь богаче любого вымысла. Нужно лишь видеть глубину процессов психологических. И подмечать детали. А это самое трудное.
Он брал со стола то одну, то другую книгу.
— Вот смотрите... Всем хороша, а деталей мало. И психологического анализа недостает. Художник рождает свои творения в муках, он страдает, мечется, а тут... ничего этого нет. — Из пачки книг вынул небольшую, тоненькую... — Чичерин, наш первый нарком иностранных дел... Он любил музыку, неплохо играл на рояле — всю жизнь увлекался Моцартом, собрал уйму высказываний, мечтал написать о нем. Книги о Моцарте не написал, а вот высказывания великих людей о композиторе и некоторые собственные суждения... опубликовал. Спасибо ему. Здесь кладезь мудрости, свод понятий о существе музыки.
— Вы, очевидно, много уже прочитали?


— Около сотни, а надо еще две сотни — не меньше!.. Вон у меня список составлен. С профессорами советовался — они- то уж знают. Константин Константинович Иванов, взглянув на этот список, сказал: «Я, пожалуй, и за всю жизнь столько не прочитал». Шутит, конечно. Его познания в истории музыки — не говорю уж о теории — изумительны. Каждая беседа с ним обогащает. Вот подождите, я вас с ним познакомлю.
Мне импонировала такая добросовестность Петра Трофимовича, его стремление докопаться до корня. Так учил нас работать Николай Николаевич Петров — человек, создавший известную в мире отечественную школу онкологии. И, вспомнив своего учителя, я подумал: «Кто же у него учитель — у Петра Трофимовича?» Высказал этот вопрос вслух.
— Что вы, Федор Григорьевич! Кто меня учил? Только жизнь. Вы же знаете мою биографию. Самоучка я, во всем самоучка. А значение романов моих вы не преувеличивайте. Литература — дама капризная, успех часто сменяется неудачей, а забвение ожидает почти каждого. Себя переживают единицы, счастливцы — и непременно подлинные таланты. Как соловью дан голос, так писателю должен выпасть талант от природы — а это, уверяю вас, бывает очень редко. Знающие люди говорят, что иной народ тысячелетнюю историю имеет, а талантливого писателя за все века не обнаружилось. Средние таланты есть, а вот алмаза, подобного Пушкину, Есенину, Лермонтову, Кольцову, нет. Вот в чем штука.
Разговор этот — не пустая риторика, не желание порисоваться перед вами и выпросить у вас лишний комплимент. Нет, Федор Григорьевич, это серьезно. Талант литературный — действительно большая редкость. И не поймешь, что в нем главнее: способность ли живописать словом, обрисовать двумя-тремя штрихами портрет человека, характер или еще какое свойство. Не знаю. Но больше склоняюсь к тому, что главная черта таланта любого художника — чувство земли, породившей его, боль за живущих на ней, гражданская озабоченность. Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов, Есенин... Они страстно любили Родину.
Вот — Есенин:
Но более всего Любовь к родному краю Меня томила,
Мучила и жгла.
В другом месте он скажет:
Я люблю Родину,
Я очень люблю Родину...
БОЛЬШАЯ КНИГА ХИРУРГА ПОД БЕЛОЙ МАНТИЕЙ


Или вот:
х
Если кликнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!» —
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте Родину мою!»
Как всегда, беседа наша текла легко, свободно.
Я благодарен своим друзьям-писателям за то, что они обогатили мою душу. Я как бы с новой, неведомой для меня стороны посмотрел на них и открыл в них такие свойства, которые раньше не замечал в повседневной сутолоке. Я уви- а! дел патриотов в высоком смысле этого слова. Нет, я вовсе
^ не хочу сказать, что среди другие людей, среди моих коллег
х к примеру, мало патриотов. Наоборот, я как раз старался на-
^ рисовать портреты ученых, чья деятельность прославляет
Родину, чей образ жизни и мыслей иначе не назовешь, как только патриотическим. Можно любить Родину, свой народ, □ делать для этого много полезного; конечно же это патрио-
^ тизм, заслуживающий подражания. Но любить Родину и на-
^ род «до боли сердечной», как говорил Салтыков-Щедрин, любить активно, по-боевому, не жалеть ни сил, ни самой жизни 1170 для ДРУГИХ — такой патриотизм, как мне думается, чаще всего свойствен людям творческим, особенно остро чувствующим оз суть вещей, природу добра и зла, размышляющим о путях, § ведущих отчизну к счастью.
Не знаю, насколько верны мои наблюдения, но в среде пи- О сателей я встречал именно таких людей.
По-своему представил мне писательский мир наш сосед Борис Дмитриевич Четвериков. Он принадлежал к поколению тех, кто начинал свою литературную деятельность в бурные годы Октябрьской революции и Гражданской войны.
Борис Дмитриевич был богато одаренным человеком: талантливым художником — от его картин трудно оторваться, так точно и проницательно видение автора; блестящим музыкантом — не только исполнителем, но и композитором; вдохновенным поэтом — его стихи остроумны, лиричны, наполнены глубоким чувством и большой мыслью.
Но главное его призвание — проза. Рассказы, повести и романы он писал более 50 лет. Его первое произведение печаталось в 20-х годах. Последние десятилетия жизни стали особенно продуктивными. В 1971 году вышел его роман «Во славу жизни» о предвоенном и блокадном Ленинграде. Чрезвычайно занимателен и исторически достоверен роман «Котовский», опубликованный в 1971 и 1975 годах. Заслужил признание чи-
CL
О


тателей сборник повестей и рассказов, появившийся на прилавках магазинов в 1976 году...
Не менее интересен как личность и писатель Иван Абрамович Неручев. Общение с ним доставляло мне неизменно огромное удовлетворение.
Меня могут упрекнуть: врач, а не соблюдает законов медицинской морали. Разве этично рассказывать о пациентах, оказавшихся в экстремальной ситуации? Хорошо рассуждать со стороны, а им-то каково было? Где же гуманность, милосердие, врачебная тайна, наконец, которая и теперь, может быть, важна родственникам умершего?
Не могу в данном случае согласиться с этим. И прежде всего потому, что тяжелая болезнь и смерть истинно большого по сути человека выявляют в нем величие духа. А самое удивительное — он настолько предан своему делу, своим идеалам, что эта преданность заглушает в нем столь естественный для всего сущего инстинкт самосохранения.
Именно экстремальная ситуация, к примеру, сделала писателем Николая Островского — солдата революции. Прикованный к постели неизлечимым недугом, он не сдался болезни, не з�