/
Author: Шундик Н.Е.
Tags: роман советский союз история народов художественная литература советская власть
Year: 1975
Text
ч »v •-:f'
HHI/I/I/Od ШОНКОАЭС
1/Х31ОИ1/9И9
эаанч1/1/р
Хабаровское книжное издательство
1975
Николаи
ШУНДИК
БЫСТРОНОГИ И
ОЛЕНЬ
роман
Хабаровское
книжное
издательство
1975
БИБЛИОТЕКА ДАЛЬНЕВОСТОЧНОГО РОЛЛАНА
ТТТ 96 Шундик Н. Е.
Быстроногий олень. Роман. Хабаров-
ское кн. изд., 1975 (серия «Библиоте-
ка дальневосточного романа»)
432 с. с илл. 75 000 экз. 78 коп.
В романе рассказывается о людях Чукотки, об
огромных жеременах в жизни чукотского народа,
которые произошли за годы Советской власти.
Дружба чукчей с русскими большевиками, их
совместная борьба за новую жизнь встречает
яростное сопротивление со стороны остатков ме-
стного кулачества, шаманов и замаскированных
врагов советского парода. Особенно ожесточен-
ной эта борьба становится во время войны. Пе-
редовые оленеводы Ятто, Айгинто, Майпа-Вооп-
ка, Тымнэро и другие под руководством партор-
га Гэмаля и секретаря райкома Ковалева про-
должают строить счастливую жизнь в тундре.
0732—02
ШМ160(03)—75 14—75
ОГЛАВЛЕНИЕ.
ДВР2
Вместо предисловия . 5
Часть первая . . ... . .18
Часть вторая . . .... . . . 144
Часть третья ...................... . . . 252
Часть четвертая ............................358
Н. Р о г а л ь. С думой о судьбах, людских . 419
(С, Хабаровское
книжное издательство, 1975.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Смог ли я заарканить Белоснежного оленя с чер-
ными ушами и голубой звездой на лбу? Э, разве воз-
можно самому на это ответить...
Старый чукча Ятто надолго заронил мне в душу
какое-то особенное представление об этом сказочном
олене; в воображении моем он возникал так ярко, что
мне казалось — я видел его наяву.
И вот теперь, после семи лет жизни на Чукотке,
где я работал учителем, когда я вернулся в свой род-
ной Хабаровск, мне представляется, что сам воздух
этого сурового края, взгляды, жесты, голоса его жи-
телей, само их дыхание, сердцебиение, как сказал бы
старый чукча Ятто, вошли в меня особым добрым су-
ществом. И я не могу не писать об этом. Я сижу
перед чистым листом бумаги, и мне представляется
бескрайняя снежная тундра, где-то далеко-далеко
маячат едва уловимые дымки над ярангами, и в од-
ной из них сидит у костра Ятто. Он курит длинную
деревянную трубку с медной чашечкой на конце и все
смотрит и смотрит на огонь костра. В глубокой задум-
чивости он настолько неподвижен, что все, кто нахо-
дится рядом с ним, тихо предупреждают друг друга:
«Тихо, не мешайте ему, он окаменел».
Старик Ятто объяснял мне, что все камни когда-то,
как говорят древние вести, то есть сказки и легенды,
были не что иное, как люди и звери — пэркат. Они,
в сущности, являлись первыми созданиями творца, но
слишком неумелыми были тогда его руки, и начальные
творения вышли настолько безобразными, что он с до-
сады заставил их окаменеть, однако жизнь внутри
оставил.
Я не один раз видел, как Ятто порой с суеверным
страхом всматривался в неподвижные камни, а потом
шепотом, наклоняясь к самому уху моему, говорил:
5
«Там есть какие-то думы, пожалуй, печаль, которая
возникла еще во времена первого творения».
Я всматривался в камни и думал о том, что они и
вправду олицетворяют собой непробудную думу, кото-
рую ничем не прервешь, а на каменных лицах их не
только печаль, но и гримасы отчаяния от безысходного
чувства неизреченности.
«А вот тот камень, — указывал Ятто на каменный
столб, напоминающий человека с лицом, обращенным
в небо, — я знаю с тех давних дней, как мог помнить,
что я пребываю в Этом мире. Он все время наблюдает,
как по самому длинному' лучу верховное существо —
Солнце сходит к своей жене на землю. И если смот-
реть на этот камень очень долго, то можно заметить,
что его внутренняя тайная жизнь проступает наружу
совсем, как добрая улыбка человека».
Я не мог уловить улыбку каменного человека, но
как улыбается Ятто, мне известно. Особенно улыбка
его поражала тогда, когда он выходил из своей задум-
чивости и больше не напоминал каменное изваяние.
Казалось в такое мгновение, что этот человек вдруг
пришел к какому-то счастливому открытию после дол-
гих мучительных поисков истины, привел свои думы к
тому благополучному исходу, когда он может объявить
людям нечто очень значительное, внушающее самые
радужные надежды. •
Часто так и бывало. «Я думаю, — вдруг оповещал
Ятто, — что в месяц отела оленей не будет ни одной
пурги, и телята не померзнут, особенно если стадо ва-
женок упрятать в долину, которую я сейчас внима-
тельно оглядывал в памяти».
Олени для Ятто — особая страсть, они для него
неизмеримо больше, чем для многих других, хотя для
всех чаучуват* олень — это все, это их жизнь. Мало,
что он знал, как их лечить, как заговаривать от мо-
ра, как спасать от пурги, от гололеда, он мог без кон-
ца рассказывать о них самые удивительные истории, и
многие из них были не только «древние вести», но имен-
но его Ятто, сказочные творения.
И я не знаю, чего больше: поверия, переходивше-
* Чаучуват — оленьи люди, оленеводы.
6
го из поколения в поколение, или сказочной фантазии
самого Ятто в той истории о Белоснежном олене, ко-
торую я расскажу сейчас не без умысла.
«Вот ты посмотри туда, — предлагал мне Ятто,
показывая на солнце. — Это такой человек в блестя-
щих одеждах, отдельное существо — ваиргин, он пу-
тешествует по небу на меднорогих оленях. Это он еще
в пору первого творения дал людям стадо белых оле-
ней. Серых оленей он не давал, они совсем другие,
они из-под земли, с того места, где земля сходится
с небом. Там есть большая дыра, оттуда выбегают се-
рые олени, а за ними гонятся волки. Да, известно бы-
ло бы тебе, что белых оленей послало на землю с неба
существо в блестящих одеждах».
Ятто опять показал на солнце. Лицо его, обращен-
ное к солнцу, было удивительно мягким и в то же вре-
мя торжественным.
«Так вот, каждый вечер солнце сходит по самому
длинному лучу к жене своей, имя которой Веселящая-
ся женщина. Так назвали ее потому, что она очень и
очень обрадовалась, когда родила от Солнца сына.
Она так обрадовалась, что все вокруг озарилось очень
теплым светом, от которого исчезали злые духи и ста-
новились необыкновенно сильными добрые духи. Такая
вот была радость этой женщины, потому ее и назва-
ли — Веселящаяся.
Но настал такой зловредный миг, что Веселящаяся
женщина вдруг громко заплакала, ну это страшно ска-
зать, как заплакала, вопли были и стоны тоже. Что же
случилось? А случилась беда.
Луна — существо почитаемое келет*, почитаемое
как их верховное существо, решила наслать на Солн-
це порчу. Но для того, чтобы наслать порчу, как всем
известно еще со времен первых творений, надо запо-
лучить хоть самую малую частичку тела жертвы, хоть
волосочек один, хоть кусочек, его ногтя.
Луна пыталась подступиться к Солнцу и с одной
стороны и с другой стороны, и в лису превращалась,
чтобы подкрасться к нему, и в ворона, чтобы подле-
теть к нему, однако, о, это диво просто, едва только
* К е л е т — злые духи.
7
приближалась к Солнцу, как тут же, словно льдинка,
таяла и не было ее видно даже для тех, кто почитал
ее как великое светило, даже для ее ублажителей-
келет.
И тогда позвала Луна в свои помощники черную
шаманку по имени Древовтыкающая женщина, вопли
которой с самых древних времен до сих пор можно
услышать в тундре ночью в конце лета.
Позвала Луна в свои помощницы черную шаман-
ку, потому черную, что она всегда лишь со злыми ду-
хами зналась, и сказала: «Я не могу наслать на Солн-
це порчу, потому что не в силах заполучить даже са-
мый маленький кусочек его тела, так вот я велю тебе,
Древовтыкающая женщина, похитить сына его, кото-
рый родился на Земле. Тело сына его, это и есть ча-
стица тела Солнца, я умертвлю его, высушу на лучах
самого Солнца, истолку в порошок и накормлю им мою
жертву. И тогда порча моя возымеет действие. Солнце
из блестящего, красного станет совсем черным. И пос-
ле этого самым ярким существом во всех мирах буду
я, Луна. Я не могу больше терпеть, что есть существо,
от которого света куда больше, чем от меня исходит.
Ты подкрадись к сыну Солнца и унеси ко мне. А чтобы
не поймал тебя солнечный народ, не догнал тебя на
своих белоснежных оленях, ты по своему обыкновению,
за что и ценю тебя премного, в каждый след втыкай
свой посох — заколдованное древо, и тогда исчезнет
твой даже самый слабый, самый невнятный след».
И послушалась Луну эта зловредная Древовтыкаю-
щая женщина, похитила сына Солнца и повезла на
Волке Луне умертвлять.
И заплакало Солнце кровавыми слезами, так что
свет на земле по всему кругу, где земля сходится с
небом, стал как пожар ночью — темно-багровым.
Плакала и Веселящаяся женщина. О, это диво, про-
сто диво, как она плакала, так что море от слез се
выросло во многократ и стало затоплять тундру, толь-
ко вершины гор, как спины китов из-под воды,' видне-
лись. И тогда поняла жена Солнца, что может погу-
бить много людей и оленей — утонут в море, а глав-
ное, слезами беду свою никак не одолеть — сына-то
надо искать! И перестала плакать Веселящаяся жен-
8
щина. И Солнце вернуло свой прежний свет, исчез
сумрачный огонь в том месте, где Земля сходится с
небом. И муж, и жена позвали в помощь весь солнеч-
ный народ: ищите при самом ярком свете нашего сына.
Ищут день, ищут другой — никак не находят. И
тогда случилось самое главное. Приснился сон Весе-
лящейся женщине, будто подошел к ней Белоснежный
олень, с черными ушами и дымчатым пятном на лбу,
на голубую звезду похожим. Подошел олень и чело-
веческим голосом сказал: «Меня невозможно поймать
даже на самый длинный ременный аркан, меня можно
поймать лишь на невидимый аркан, который исходит
лучом из недурного глаза. Вот если такой человек по-
ведет взглядом на меня, то я сразу услышу аркан на
моих рогах, не страшный аркан, к смертной черте не
влекущий. И тогда именно вот этот человек пусть
впряжет меня в нарту с серебряным колокольчиком и
пусть промолвит вот такое заклятие: «О, Белоснежный
олень, диво, какие быстрые ноги твои, диво, какая
звезда твоя на лбу, особый свет излучающая, диво, ка-
кие уши твои, даже самый тихий злонамеренный заго-
вор келет слышащие. Ты все видишь, ты все слышишь,
ты всех догнать и обогнать можешь. Догони Древо-
втыкающую женщину, распознав ее проклятый след,
помоги мне спасти сына Солнца».
Проснулась Веселящаяся женщина и рассказала
Солнцу — мужу своему про вещий сон. И тогда Солн-
це велело всем людям стать в стороне, где мра-тнаир-
гин* *, а всем белоснежным оленям в стороне, где начги-
тнаиргин**. Пусть мимо людей олени бегут, и пусть
смотрят на них люди. И если вдруг остановится под
чьим-нибудь взглядом Белоснежный олень — то пусть
подойдет к нему взглядом его заарканивший, впряжет
в нарту и пусть мчится ветра быстрее спасать сына
Солнца.
И вот началось: бегут и бегут белоснежные олени, и
смотрят на них люди. И ни у одного из них нет ар-
кана. И вот, это диво просто, вдруг ударил копытами
в землю Белоснежный олень с черными ушами и голу-
* М р а-т.н а и р г и н — праворучный рассвет.
* * Н а ч г ты н а и р г и <н — леворучный рассвет.
9
бой звездой на лбу, голову книзу склонил, будто пере-
хватили его рога невидимым арканом. И вышел со
стороны людей один высокий и статный юноша, с гор-
дой осанкой, с лицом, озаренным белым светом, от зу-
бов исходящим, — так широко он улыбался и такие
белые зубы у него были.-Запряг в нарту с серебряным
колокольчиком заарканенного оленя улыбающийся бе-
лозубо и помчался ветра быстрее.
День проходит, второй проходит, и вдруг возникает
над землей радуга, а в самой ее вершине хозяин света
Солнце всем мирам сообщает, что сын его спасен и
пусть теперь честно живущие вечно чтят существо сол-
нечного света — Белоснежного оленя и пусть всегда
имеют наготове свой аркан, только совсем не ременный
аркан, а тот, что солнечным светом из недурного глаза
исходит».
Вот такую сказку рассказал мне старик Ятто. Но
это еще не самое главное. Сказка есть сказка,, одна за-
поминается надолго, другая еще надолыпе и только-то.
Правда, если сказку, добро прославляющую, близко к
сердцу принимать, то от этого и сердце твое делается
добрее, — эту истину внушал мне и старик Ятто. Од-
нако еще больше он тронул мое сердце историей, при-
ключившейся лично с ним самим, историей, где речь
опять шла о Белоснежном олене.
Ятто было лет семь, когда случилось большое не-
счастье: отец его погиб при камлании шамана Вапыс-
кат*. Славился этот шаман как очень черный, потому
что часто дело имел с самыми злыми духами. А еще
его все время разъедала чесотка и он был весь в бо-
лячках, потому и имел такое имя. Шаманил Вапыс-
кат, как правило, во внутреннем помещении яранги —
в пологе при абсолютной темноте, перед камланием
всегда ложил рядом с собою нож.
Присутствующим при камлании надо прочно-напроч-
но помнить строжайший запрет: ни в коем разе и ни-
каким образом не обращаться и не прикасаться к ду-
хам, с которыми общается шаман, когда он входит в
наитие. Если это случится, то духи могут наказать
шамана, даже умертвить его или столь же беспощадно
* Banыскат — болячки.
10
могут наказать того, кто нарушил строжайший запрет.
Причем, лишь шаману, видите ли, угодно определить,
кто нарушил запрет, а кто не нарушил. Так что присут-
ствующий на камлании может не шелохнуться, глазом
не моргнуть, а все-таки быть наказанным за нарушение
запрета.
Вот и случилось однажды. Закончил камлание Ва-
пыскат, зажгли ээк* в пологе, и вдруг увидели, что Ко-
равгэ — отец Ятто, лежит мертвый с ножом в спине.
И, казалось, больше всего был удивлен тому шаман
Вапыскат, стал вспоминать: не было ли со стороны ко-
го-либо, когда он находился в наитии, нарушения за-
прета? И вспомнил: о да, конечно, было — это сделал
Коравгэ. Вот кто-то из его, шамана, помощников, неви-
димых духов и покарал запрет нарушавшего.
Так маленький Ятто потерял отца. А потом и пошли
беды одна за другой. Вапыскат взял мать Ятто своей
третьей женой, небольшое стадо оленей Коравгэ пере-
шло к шаману. И был в этом стаде Белоснежный олень
с черными ушами и дымчатым пятнОхМ на лбу — пред-
мет восхищения и пристального суеверного внимания
оленеводов всей округи. Коравгэ приучил его к нарте,
и маленький Ятто с замиранием сердца садился в нар-
ту и все слушал и слушал, как звенит серебряный ко-
локольчик, подвешенный к нарте, когда мчался запря-
женный Белоснежный олень. И чудилось Ятто, что это
звучат серебряные копытца Оленя с голубой звездой
на лбу, и больше всего на свете он боялся, чтобы не
раскололись копытца о твердый, как камень, снежный
наст.
Да, старик Ятто в рассказах своих, как рефрен, по-
вторял слова о том, что даже во сне чувствовал беспо-
койство: не раскололись бы серебряные копытца Бело-
снежного оленя. И заверял он, что звон колокольчиков
вошел в него словно бы живым существом на всю
жизнь, и он будет слышать его даже тогда, когда уй-
дет в иные миры.
И я воспринимал сказочные мысли Ятто о колоколь-
чике, а вернее о звоне копытцев Белоснежного оленя,
как нравственные уроки, потому что улавливал: старый
* Э э к — светильник.
11
чукча связывал с этим звоном чистое пребывание души
в его теле, незлое течение его крови b жилах, честные
повеления совести, которая диктовала ему слова и по-
ступки.
Впоследствии Ятто учился у меня разговору по
бумаге — то есть грамоте, и, естественно, он называл
меня своим учителем. Но теперь, когда я сел за пись-
менный стол, желая поделиться мыслями, что я увидел
и понял на Чукотке, я думаю о старом Ятто, как о
своем учителе, ибо человек с таким большим и добрым
сердцем не может не учить других людей добру. Не
знаю, насколько я был способным учеником, не мне
судить об этом, но что Ятто учил меня вещам глубоко
человеческим — это бесспорно.
К такому выводу в конце концов приходит и мой
герой Владимир Журба, в которого, в какой-то степе-
ни, как сказал бы Ятто, я вселился своим существом.
Именно в какой-то степени, потому что в этом образе
я хотел показать и других учителей, приехавших на
Чукотку, моих друзей, которые преуспели в своих че-
ловечнейших делах бескорыстных просветителей, быть
может, куда больше, чем я.
Однако вернемся к истории о Белоснежном олене.
Так вот, черный шаман Вапыскат, отец шамана
Тэкыля, о котором тоже пойдет речь в моем повест-
вовании, считал своим верховным светилом Луну и не-
навидел Солнце. Белоснежный олень из стада Коравгэ
представлялся людям настолько ярким, что от него от-
ражался солнечный зайчик. Скачет Белоснежный олень,
и скользит по снежной глади солнечный зайчик. И это
выводило шамана из себя настолько, что он готов был
зарезать Белоснежного оленя в жертву Вечера или
Ночи, с тем чтоб хоть так привнести зловредное на-
чало солнечному существу. Но как быть, если Вечеру
или Ночи надо приносить в жертву лишь черного оле-
ня или черную собаку?
Думал шаман, думал и придумал. Однажды он
мчался на своем черном олене вслед за Белоснежным,
старался, чтобы его олень попал копытом в солнечный
зайчик. Но поди, попробуй, поравняйся с Белоснежным,
а лишь так и можно было догнать солнечный зайчик.
Скользит, скользит стремительно солнечный зайчик; и
12
в глазах шамана от злости становится черно, настоль-
ко черно, что все белое стало для него оборачиваться
в черное. «Все, — сказал себе шаман, — это больше
не белый олень, а черный, и я могу принести его в
жертву черной Ночи».
Сказал и сделал. Заарканил Вапыскат Белоснеж-
ного оленя, отвел от своей яранги в сторону и ударил
ножом прямо в сердце. Захрипел олень. И маленькому
Ятто подумалось, что он почувствовал смерть любимого
оленя, будто увидел это во сне, хотел выбежать с кри-
ком и плачем из яранги, да мать не пустила.
А шаман положил убитого Белоснежного оленя го-
ловой на запад, и пока он еще нс совсем остыл, велел
самой первой, самой старой своей жене снять его шку-
ру и как следует вымазать сажей, чтобы те, кто все-
таки догадается о его тайном жертвоприношении, убе-
дились: он не нарушил запрет, зарезал черного, а не
белого оленя.
И как ни держал в тайне шаман свой злонамерен-
ный поступок, вся тундра узнала об этом, и ужасну-
лись люди, передавая друг другу: «Вапыскат очень чер-
ный шаман, настолько черный, что Белоснежного оленя
сделал черным и принес его в жертву Ночи. Теперь
не будет скользить по снегу солнечный зайчик и по-
убавится в этом мире солнечного существа и могущест-
венней станут злые духи, значит, надо ждать беды».
А когда о гибели своего любимого оленя маленький
Ятто узнал, то пришел в такое горестное состояние,
что многим показалось — мальчик лишился рассудка.
Но горе ослепляет слабого, а сильного порой делает
еще прозорливей. И решил Ятто, что станет со време-
нем белым, честным шаманом и покарает Вапыската.
Рос у шамана Вапыската сын от средней жены по
имени Вальфо, что значит Ворон. И возникла у Ятто
с ним вражда, которая и по сей день не кончается. А
началось все с того, что Вальфо, а по нынешнему но-
вому имени Тэкыль, что значит Сова, завладел шкурой
Белоснежного оленя и все мазал да мазал ее сажей и
похвалялся при этом: «Я с такой шкурой посильнее
всякого солнечного существа». И тогда рассердился
Ятто, поколотил как следует Вальфо и шкуру у него
отобрал, стал дуть на нее и чистйть снегом. И настоль-
13
ко шкуру отчистил, что, казалось, опять появился отра-
женный от нее солнечный зайчик и, это диво просто,,
как стало светло вокруг. Шаман Вапыскат, выбежав-
ший из яранги, глаза руками закрыл и закричал: «О,
мне больно, кажется, я ослеп!»
А тут люди подошли, старики головами сокрушенна
закачали, внушая шаману, что он нарушил очень боль-
шой запрет, принес в жертву Ночи Белоснежного оле-
ня и потому ждет его неминуемое наказание. Шаман
кричал, бесновался, грозил на Ятто порчу наслать, од-
нако шкуру Белоснежного оленя отобрать у него -не
решился. С тех пор она уже много-много лет бережно
хранится в вещевом мешке жены Ятто, по имени Кэр-
гина, что значит Женщина из света. Иногда Ятто кла-
дет вещевой мешок с этой шкурой на ночь себе под
голову и слушает, слушает ее шорох.
Уверял меня Ятто, что все вещи имеют свой голос,
шкуры оленьи по ночам шепотом разговаривают, мало
того, превращаются снова в оленей и выходят из яран-
ги на пастбища, ведут себя совсем как живые.
Вот и его Белоснежный олень выходит по ночам на
свободу, проявляет свое солнечное существо, все вокруг
освещая светом, и становится страшно злым духам,
убегают они с бранью и криком, а людям в это время
прекрасные сны снятся, больные кашлем перестают
кашлять, те, кому трудно дышать, — дышат вольнее, и
каждому кажется, что он встал в тот людской ряд,
в котором выявляется самый добрый человек, без дур-
ного глаза. -И возникает надежда у каждого честно
живущего, кому видится во сне ли, в мечтаниях ли Бе-
лоснежный олень, что именно ему суждено превра-
титься в Белозубого юношу с глазами особенными и он
сумеет рано или поздно заарканить Белоснежного оленя.
И каждый из честно живущих думает: «О, если бы
это выпало на мою долю!» Но никто не может сам
себе сказать, что он именно таким арканом заарканил
Белоснежного оленя. Однако другие могут сказать о
тебе такое, если твоя жизнь прожита без зловредных
намерений, если ты все время со злой силой боролся,
если ты всю жизнь в себе чувствовал солнечное су-
щество и никогда даже на самом лютом ветру в са-
мую ледяную ночь не гасил его.
14
Да, может о тебе, любой честно живущий, такое
сказать, и надо ждать, надо надеяться, что рано или
поздно ты услышишь: «О, это диво просто, ты его за-
арканил!»
Ятто сознавался: «То, что я заарканил Белоснежно-
го оленя, порой, снилось мне или смутно представля-
лось в мечтаниях, и я жду, когда мне* сообщат: «Ты
его заарканил». Может, и не сообщат, но надо наде-
яться».
Вот и у меня теперь, когда я сел за стол, чтобы рас-
сказать, чем запала мне в душу чукотская земля с ее
удивительно чистым и поэтичным народом, порой, как
во сне возникает в обостренном воображении тот ска-
зочный Белоснежный олень, и я тоже хочу надеяться,
что заарканю его...
Я отбрасываю все, чем был движим Ятто в своих
суеверных воззрениях, когда им овладевал страх к не-
понятным злым силам, и оставляю его солнечное су-
щество, его ясную философию человека, творящего доб-
ро, я проникаюсь именно этим светом, чтобы он оста^
вил хотя бы слабый отблеск на листах бумаги.
Я буду много дней и ночей одержимо склоняться
над этими листами, представляя себе бескрайние, запо-
лярные дали, буду слышать не скрип пера, а скрип
снега под моими ногами в долгом не праздном пути,
буду видеть густые синие тени от гор, смутные дымки
над ярангами стойбищ, так желанных для каждого пут-
ника, наконец, буду слышать звон колокольчика, под-
вешенного к нарте старика Ятто, на которой сидел и я
не однажды.
Да, он уже чудился мне, этот звон колокольчика, и
я представляю себе, что это звенят серебряные копытца
Белоснежного оленя, и я замираю в доброй сердечной
тревоге: не раскололись бы копытца, ударяясь о неумо-
лимую твердь снежного наста, не умолк бы чистый се-
ребряный звон, потому что я иду на него.
Это и есть мой камертон.
2 Н. Шундик
Г"ивэй остановился, устало воткнул в землю копье..
' Прямо перед ним, за ослепительной полосой лагу-
ны, виднелся поселок Илдирнэй. Искаженные миражем^
строения колыхались в мареве, как тени. Песчаной ко-
сы, отделявшей море от лагуны, не было видно. Каза-
лось, что дома и яранги стоят прямо на воде. Силуэты
их то отрывались от воды, то приближались, то вдруг
уходили куда-то вдаль, исчезая в синеватой дымке.
Гивэй сделал несколько шагов вперед и снова оста-
новился. Угрюмые глаза его постепенно теплели. Сняв>
легкий летний малахай, он глубоко вздохнул. «Боль-
шие льды идут, будет людям удача в охоте», — поду-
мал он, безошибочно определив опытным глазом мор-
ского охотника движение невидимых льдов, отражен-
ных в гигантском зеркале неба.
На это зрелище Гивэй мог смотреть часами. Измен-
чивый мир голубых теней являл собой столько виде-
ний, что Гивэй мог вообразить и гигантский летучий'
корабль с многоярусными парусами; и неведомый еще
ему, но представляемый по книгам и рассказам город:
18
громоздятся этажи один на другом, загадочно мерцают
многотысячные окна; а то вдруг возникало нечто, как
влекущий в бескрайние дали намек, намек на гигант-
скую стаю лебедей, — плывут и плывут нескончаемыми
вереницами; а Гивэй еще с детства был неравнодушен
к лебедям, порой искренне сокрушался, что не может
так вот, в один миг, обратиться в одного из них.
Время шло, а Гивэй все тешил и тешил свою фан-
тазию быстротечными видениями морского миража.
И вдруг он всем существом своим почувствовал бес-
покойство. Из-за гряды гор, идущей вдоль берега ла-
гуны, выползали плотные тучи. Ударил порыв ветра, за
ним второй. Крикливые чайки заметались в небе, уст-
ремляясь в косом полете к темнеющему морю. Прижав
к груди малахай, Гивэй смотрел на небо. Тучи, иду-
щие на разной высоте, метались в хаотическом беспо-
рядке. Одни из них ползли с севера па юг, другие в об-
ратную сторону; разрываемые в клочья воздушными
течениями, они меняли форму, сшибались, сливались в
сплошную черную массу, закрывали полнеба.
«Будто и не тучи, а дым — оттуда, где города го-
рят, где огонь даже железо, как сухую траву, сжига-
ет», —. подумал Гивэй.
И тут пришла другая мысль:
«Вот в таком же небе сбили его... Он теперь огнем
обожжен, мой брат Тэгрын».
От поселка к поселку, от стойбища к стойбищу пе-
редалась на днях- из округа печальная весть: «Кры-
латый человек Тэгрын тяжело раней, лежит в госпи-
тале».
Весть эта взволновала все побережье и тундру Чу-
котки. Не было ни одного чукчи, ни старого, ни мало-
го, кто не знал бы бесстрашного, летчика Тэгрына.
Здесь, на Чукотке, он впервые поднялся в небо. И не
однажды чукчи, глядя на летящий самолет, с гордо-
стью произносили новое имя Тэгрына — Крылатый че-
ловек.
Тучи ползли и ползли из-за гор. Море, недавно еще
ласковое и нежное, теперь вздыбилось косматыми вол-
нами. Синеватое марево миража сменилось клубящей-
ся мглой. Гивэй оглянулся вокруг и снова замер. На
какое-то мгновение ему почудилось, что он уже там,
2*
19
под Сталинградом, где огонь сжигает железо, где драл-
ся в небе с врагами его брат Тэгрын.
«Пойду в Кэрвук... В райисполком, в райком! Они
отпустят меня. Я научусь летать. Я знаю мотор, я хо-
рошо знаю мотор. Ого! Гивэй — такой человек!..»
Нахлобучив на голову малахай, Гивэй тронулся в
путь. Но острая боль в натруженных, усталых ногах
заставила его остановиться.
«Отдохнуть надо, — уныло подумал он, — километ-
ров пятьдесят, пожалуй, прошел сегодня от Янрая. А
может, в Иллирнэй заглянуть? Как раз половина пу-
ти. — Гивэй снова повернулся лицом к поселку, вид-
невшемуся за лагуной. — Нет, прямо пойду, брод
искать через лагуну не хочется...»
Спустившись в овраг, Гивэй набрал сухих сучьев,
нашел место, где послабее дул ветер, разжег костер.
— Чайку попью — дальше пойду, — приговаривал
он, извлекая из походного нерпичьего мешка неболь-
шую кастрюлю.
Вода в кастрюле закипала. Гивэй вытаскивал из са-
модельного нерпичьего портфеля одно письмо за дру-
гим, задумчиво перечитывал.
Мысли в голове плыли, будто воображаемые вере-
ницы лебедей, которые только что ему мнились. Да,
грустно, очень грустно Гивэю. Вот уже год, как он
пишет письма Оле Солнцевой, учительнице своего род-
ного поселка Янрай, но ни одно из них отдать ей так
и не решился. Сколько раз подходил к ее двери, за-
носил руку, чтобы постучать... Но в самое последнее
мгновение решимость покидала его.
И вот сейчас он бросит эти письма, одно за дру-
гим, в костер. Пусть горят. Наступит вре*мя, когда он
напишет ей новые, оттуда, издалека, они придут по
почте. Ого! Это будут настоящие письма! Он напишет
ей, как сумел заменить своего брата Тэгрына, как бес-
пощадно мстит за него, уничтожает врага. Вот тогда
Оля, быть может, к груди прижмет его письма, быть
может, подумает, что и он, Гивэй, настоящий мужчина,
такой же, как его брат — Крылатый человек.
Да, то будут настоящие письма в конвертах, с мар-
ками. А эти пусть горят!..
Гивэй поднес пачку писем к костру, бросил в огонь.
20
Смотрел, как горят письма, глазами мученика, который
сам пошел на костер, и что-то суеверное было в его
горбоносом лице, словно он заклинал огонь и дым до-
нести слова его писем той, кому они предназначались.
2
Омкар быстро вошел в кабинет секретаря Кэрвук-
ского райкома партии Ковалева и остановился у две-
ри. Возбужденный, явно расстроенный, он старался
взять себя в руки, прежде чем заговорить с. человеком,
в отношении которого повышенный тон казался ему не-
допустимым. Секретарь райкома, откинувшись на спин-
ку кресла, с любопытством наблюдал за председателем
иллирпэйского колхоза — он хорошо знал причину его
несколько необычного состояния.
— Ну что ж, Омкар, я вижу, тебе очень хочется
поговорить со мной громким голосом. Давай говори.
Громким голосом говори.
Омкар смущенно кашлянул, улыбнулся:
— Здравствуй, Сергей Яковлевич!
Ковалев вышел из-за стола. Омкар пожал протяну-
тую ему руку и спросил, хитро прищурившись:
— Может, это лживая весть до ушей моих дошла,
что Гэмаля от нас забрать хотят?
— Нет, люди говорят правду, — чуть помедлив,
спокойно ответил секретарь.
— Это почему так, а? Наш. колхоз самый большой,
наш колхоз пять лет уже самый лучший в районе, наш
колхоз — миллионер. Людей много, хозяйство большое!
Нам хороший парторг нужен, нам такой, как Гэмаль,
парторг нужен! Ни за что не отдадим Гэмаля!
Омкар хотел что-то добавить, но в это время дверь
в кабинет отворилась, и на пороге показался Гэмаль.
— А вот и он, как говорят, легок на помине, — ска-
зал Ковалев, шагнув навстречу Гэмалю. — Ну что же
ты стоишь у порога?
Гэмаль пожал руку секретаря райкома, негромко
спросил:
— Правильно ли, Сергей Яковлевич, гонять чело-
века с одного места на другое, как оленя?
21
Ковалев устало вздохнул, слегка развел руками.
— Бывает так, что очень нужно настоящего чело-
века перевести с одного места на другое, на более
трудное. Без хорошего парторга янрайцы и в этом го-
ду не выполнят задание по пушнине. А вы знаете, что
значит сейчас, когда враг рвется к Сталинграду, не
выполнить это задание? Пушнина — золото. Валюта.
— Поругать их надо, заставить как следует рабо-
тать, как наши люди работают! — запальчиво ответил
Омкар.
— А почему ты забыл сказать, что им помочь на-
до? — с мягким укором спросил Ковалев. — Когда те-
бе было трудно с большим хозяйством управиться, мы
в помощь твоему колхозу Гэмаля послали. Омкар по-
тупился, но тут же упрямо вскинул голову и сказал:
— Парторга все равно не отдам... Давай думать,
как по-другому янрайцам можно помочь.
Гэмаль молчал. Орлиный нос, плотно сомкнутые
губы придавали его лицу суровое выражение. Горде-
ливой осанкой, достоинством, заметным в каждом его
жесте, взгляде, он был похож на индейского вождя.
— Вижу, надо ехать, Сергей Яковлевич. — Повер-
нувшись к Омкару, Гэмаль извинительно добавил: —
Не обижайся на меня. В Янрае я родился... надо по-
мочь... им трудно.
Поспешно набив трубку, Омкар закурил, глубоко
затянулся.
— Лентяи они, потому и трудно, — отчужденно ска-
зал он, ни на кого не глядя.
После разговора с секретарем райкома Гэмаль и
Омкар долго стояли на берегу моря, наблюдая за пе-
редвижением льдов. Перекинулись несколькими фраза-
ми о видах на промысел нерпы и моржа и снова умолк-
ли. Гэмаль уселся на перевернутый кверху килем вель-
бот и наконец снова нарушил молчание.
— Пятнадцать лет его знаю.
— Сергея Яковлевича? — тихо спросил Омкар.
— Да, его. — Гэмаль не спеша закурил. — Помню,
мальчишкой еще тревожный разговор услыхал, что
русский учитель в Янрай приехал. Шаман Тэкыль к нам
в ярангу зашел. Сквозь сон его голос слышу: «Беда
пришла к нам с этим белолицым. Детей у нас отби-
22
ъать будут, головы им портить будут. Возненавидят
лети отцов и матерей своих!» Совсем проснулся я, кот-
ла услышал эти слова. Боязно стало. Сильно хотелось
на страшного белолицего посмотреть, и в то же время
чувствую, что сердце бьется, вот-вот из груди выско-
чит...
Гэмаль умолк, поправляя тесемки на своих легких
нерпичьих торбазах.
— Ну и как, не выскочило сердце? — угрюмо спро-
сил Омкар.
— Сейчас расскажу. — Гэмаль поудобнее уселся
на вельботе. — Собрались мы первый раз в школе, за
парты сели, осматриваемся. А я дрожу, как па холо-
де, не знаю, что со мной учитель делать будет, как
учить меня будет. Наверное, это очень больно, когда
учитель учит, думаю. Интересно, как это он меня нена-
видящим отца и мать делать станет? И только он во-
шел в класс — як двери! От волнения не в ту сто-
рону потянул, никак не открою. «Тебе что, на улицу хо-
чется?» — вдруг спрашивает учитель. Говорил он тогда
по-чукотски плохо. Но чувствую — голос совсем не сер-
дитый. Посмотрел я в лицо учителю, вижу — улыба-
ется, и весь страх у меня сразу прошел. «По-моему, ты
уже раздумал на улицу идти. Наверное, ты сейчас на
свое место сядешь», — сказал он. «А ты бить меня
не будешь?» — спрашиваю я...
Гэмаль помолчал, сочувственно разглядывая уны-
лое лицо Омкара:
— Ну, дальше рассказывать, или ты все еще сер-
дишься?
— Сержусь.
— Ну что ж, подожду, когда подобреешь...
3
Рабочий день секретаря райкома продолжался. По
«его вызову в кабинет вошел заведующий райзо Лев Бо-
рисович Караулин.
— Садитесь, •— пригласил его Ковалев, указывая
на кресло у стола. — Объясните, что произошло у вас
с председателем янрайского колхоза Айгинто.
23
Караулим задумался, собираясь с мыслями, чтобы
рассказать суть дела сжато и ясно.
Был Караулин огромного роста, атлетического те-
лосложения, немного навыкате глаза его всегда -были,
живыми, быстрыми. Крупный, без четких линий нос и
пухлые, яркие губы заметно ослабляли мужественное-
выражение его лица со здоровым, во всю щеку, румян-
цем. Буйная, рыжая шевелюра, широченные плечи и
грудь придавали внешности Льва Борисовича, как.
принято было говорить в кругу его друзей, «что-то*
львиное».
— В Янрае я пробыл полмесяца, — начал свое
объяснение Лев Борисович, — к работе колхоза «Бы-
строногий олень» присмотрелся достаточно хорошо. И
пришел к выводу, что председатель колхоза Айгинто-
не' на своем месте. Слишком молод он для председа-
теля, слишком горяч, несдержан. Но самое печальное-
то, что он берет под свою защиту шаманские элемен-
ты. Так, когда я забрал у шамана Ятто его божков,,
его амулеты, Айгинто при народе посмел накричать на
меня, как на мальчишку, потребовал, чтобы я вернул,
этих идолов. Конечно, я остановил Айгинто, поставил,
его на свое место.
Заведующий райзо умолк, нисколько не сомнева-
ясь, что секретарь одобрит его поступок.
Сергей Яковлевич прошелся по кабинету. Высокий,,
сухощавый, с кудрявой светлой бородкой, в оленьих
торбазах и в меховой жилетке, он был в эту минуту
крайне озабочен, похоже даже раздражен.
— Вы знаете учителя Журбу? — спросил Ковалев,,
снова усаживаясь за стол.
Открыв один из ящиков, он достал письмо, вытащил
из конверта.
— Интересно он тут написал в письме. Одного
слишком ретивого деятеля чукчи прозвали Человеком,,
у носа пальцем машущим.
Караулин искренне рассмеялся.
— Вот это дали имячко, ничего себе окрестили.
— Я тоже так думаю, — со скрытой усмешкой ото-
звался Ковалев и нажал на кнопку. Вошла секретарь:
— Позовите, пожалуйста, Владимира Николаевича
Журбу.
24
А Журба в это время сидел в кабинете заведующего
районе, которое находилось в одном здании с райис-
полкомом и райкомом партии. Он знал, что его должен
был пригласить к себе Ковалев. Листая какой-то ста-
рый журнал, он мысленно был в своем далеком стой-
бище, в тундре, где находилась его кочевая школа.
Далеко не богатырского телосложения, с грустными
темно-серыми глазами, Журба производил впечатление
человека чуть-чуть не от мира сего. Черты лица мягкие
совсем еще юношеские, но что-то своевольное чувство-
валось в нем, что внушало мысль о характере незави-
симом и, видимо, не легком.
Вот уже прошла неделя, как вызвали Журбу в рай-
онный центр. Три раза выезжал он с Ковалевым на
прииски для беседы с работниками Дальстроя. Вче-
ра состоялась такая беседа и в районном управлении
Дальстроя. И всюду, как просил его секретарь райкома,,
он рассказывал о нравах и обычаях чукчей, о том, как
осторожно надо относиться к ним, чтобы ненароком не
оскорбить, не обидеть,- И во всех его рассказах неиз-
менно присутствовал старик Ятто. Собственно, именно
то, насколько обидели этого старика, и послужило для
Журбы поводом написать горькое письмо секретарю
райкома. Ковалев принял письмо так близко к сердцу,,
что вызвал учителя в район.
А история вышла драматическая. Отлучился Журба
из стойбища Ятто на несколько дней, когда вернулся —
не узнал старика: сидит неподвижно каменным извая-
нием, молчит, ни на кого не обращает ни малейшего
внимания. Когда учитель предстал перед ним, тот
скользнул по нему невидящим взглядом узких воспа-
ленных глаз и опять погрузился в себя, посасывая
трубку. Куда и девалась его приветливость, шутки, до-
тошность в расспросах о жизни на дальних землях, где
родился и рос учитель.
— Что случилось? — недоуменно спросил Журба.
Старик не удостоил его ответом.
— Кто его обидел? — спросил Владимир, обраща-
ясь к жене Ятто.
Кэргина вздохнула и ответила, глядя перед собой в
пустое пространство:
— Человек, у носа пальцем машущий.
25
— Это кто же такой?
— Наверное, очень большой очоч*.
Из рассказа Кэргиной Журба узнал, что в стойби-
ще приезжал Караулин, очень ругал Ятто за то, что
•он, будучи бригадиром оленеводческой бригады, ослу-
шался прошлой зимой указания райземотдела, угнал
оленей совсем не на те пастбища, которые ему намеча-
лись.
— Мой старик ему говорит, — кивнула Кэргина в
сторону Ятто. — Кто это неразумный такой путь для
кочевья намечал? Там гололед был, олени копыта раз-
били бы, от голода падать стали бы. — А очоч сильно-
сильно раскраснелся, свой голос еще громче сделал и
стал вот так пальцем возле носа Ятто махать.
Старуха изобразила странный, незнакомый чукчам
жест начальника. И настолько вышло это у нее ко-
мично, что Владимир, пожалуй, рассмеялся бы, если
бы не вспыхнул в нем гнев против Караулина. Он не
был еще лично знаком с заведующим райзо, видел его
лишь иногда на районных совещаниях издали и очень
жалел, что не встретился с ним в стойбище Ятто.
— Машет пальцем очоч у самого носа Ятто, а мо-
лодой чукча, из береговых, который приехал с ним,
слова его нам объясняет, — продолжала рассказ Кэр-
гина, сочувственно поглядывая на неподвижного Ят-
то. — Ты, говорит, шаман. Ты не меня слушаешься, а
духов своих. Тебе нельзя быть бригадиром. И все паль-
цем машет. Я думала, совсем отшибет нос у моего ста-
рика, а как ему жить без носа?
— Ай, неразумный человек, — выражал свое воз-
мущение Журба на чукотском языке, чтобы ясно было
Ятто и Кэргине, на чьей он стороне. — Я расскажу
об этом понимающим людям, секретарю райкома пись-
мо напишу.
Ятто не обратил ни малейшего внимания на слова
учителя, будто и не было его рядом.
А когда Кэргина рассказала, что Караулин, обви-
няя в злом шаманстве Ятто, забрал всех охранителей
яранги, даже бубен потребовал, Журба, наконец, понял
всю степень драматической ситуации: мало, что Ятто
♦ Очоч
начальник.
J26
обидели, оскорбили, старика еще и обезоружили перед
вполне вероятными, по его представлению, напастями.
Да, это именно драма. Вина ли старого чукчи, что
он весь находится в чудовищной власти самых неверо-
ятных суеверных страхов?
Веками, находясь лицом к лицу с самой суровой,
какую можно себе представить, природой, с болезнями,
иногда выкашивавшими целые стойбища, порой с го-
лодом, чукчи искали объяснения своим многочислен-
ным бедам, пытались защититься от смертельных опас-
ностей заклинаниями, жертвоприношениями, просили
помощи от своих священных идолов, всевозможных
амулетов. И попробуй сказать, допустим, вот такому
старику, как Ятто, что все это чепуха, или того хуже,
поступить так, как позволил себе Караулин! Какую же
непроходимую нравственную глухоту надо иметь, чтобы
позволить себе такую выходку.
Журба уже третий год знал Ятто, очень осторожно
пытался доказать ему, что спасение от возможных бед,
приходящих, допустим, с болезнями, совсем в другом.
Да, учитель очень терпеливо, шаг за шагом пытался
вырвать Ятто из цепких лап суеверий, возможно, кое
в чем он уже и преуспел; но приезжает вот такой Ка-
раулин и в несколько минут разрушает то, что удалось
сделать учит'елю, воскрешает в душе старого чукчи, да
и не только у него, дремавшие страхи, повергает его
в мучительные страдания.
Не знал Караулин, какие враждебные силы вызвал
к жизни в растревоженном воображении Ятто и всего
стойбища. Тут были и злые духи, келет, которые якобы
невидимо витают вокруг людей, охотясь , за их душами
и телами, и кровожадные канибаллы, примчавшиеся,
как только исчезли охранители очага, со своих дальних
берегов.
Журба знал, что Ятто теперь будет со страхом смот-
реть на любую трещину в земле, потому что келет вы-
ходят из-под земли страшно досаждающими существа-
ми. Чаще всего келет, по поверию, подкрадываются к
яранге ночью, расставляют сети, просовывают длинные
шесты под шкуры полога, где спят люди, выгоняют
людские души, чтобы они запутались в сетях. Такое
случается даже тогда, когда ярангу охраняют убла-
27
женные охранители. А шутка сказать, что может прои-
зойти, если яранга абсолютно незащищенная!
Когда Ятто объяснял учителю после того, как
сдружился с ним, назначение каждого охранителя, то»
при этом рассказывал о повадках келет: «Они очень
умеют превращаться из одного существа в другое. Гля-
нешь на него и думаешь — просто корешок дерева ле-
жит, маленький, с палец, не больше. И вдруг уже нет
его. Куда делся? А он, оказывается, совсем в другой
стороне, и огромный, с телом белого медведя и с та-
кими вот, как бубен, ушами. А потом становится сов-
сем как человек, сидит на туче, а ноги длинные, до-
стают до земли-., По ночам зажигают келет свой огонь.
Я покажу тебе их огонь как-нибудь. Загорается он пос-
ле заката солнца, такой кроваво-красного цвета, а
днем их огонь совсем белый».
Рассказывал и оглядывался Ятто с сумрачным
огоньком ничем не прикрытого страха в глазах.
«Многие келет одноглазые, — Ятто осторожно сту-
чал себя пальцем по лбу, показывая то место, где дол-
женствует находиться единственному глазу злого ду-
ха. — А как начинают от погони сильно дышать —
изо рта у них дым вырывается и даже искры».
В яранге Ятто находилось несколько огнивных до-
сок, они отдаленно напоминали силуэт человека —
можно было различить лишь голову и плечи. На лице
глаза, рот и нос. Это был очень важный охранитель,
связанный с семейным очагом. Журба видел не один
раз, как Ятто или Кэргина смазывали рот деревян-
ного огнива нерпичьим или оленьим жиром. Но свя-
щенный этот предмет имел и чисто практическое зна-
чение: когда не было спичек — хозяин яранги добы-
вал огонь.
Однако Караулин забрал все огнивные доски, как
доказательство наличия шаманской атрибутики в яран-
ге Ятто.
А между тем старик бесконечно верил, что его ог-
нивные доски охраняют и оленей. Даже рассказал
сказку: «Стадо вело себя и одни сутки, и вторые, и
третьи очень беспокойно. Пастух ничего поделать не
мог. И вот пришли к нему два безногих деревянных
человечка. Пастух, как и полагается, дал гостям уго-
28
щения — нерпичьего жиру. Съели гости жир и ска-
зали: «Что ж, будем спать, пожалуй. Но если ты ус-
лышишь, что олени опять перепугались чего-то, поско-
рее нас буди». — «А как же вас будить?» — спросил
пастух. «Очень просто, — отвечают человечки, — возь-
ми лучок и верти сверло в любом из наших глаз. По-
сильнее верти, пока нс запоет сверло и пос твой дым не
почует. А потохм иди в стадо, увидишь, что все олени
мирно пасутся».
«Как же теперь будет спать Ятто, когда огнивные
доски забрал нехороший человек? — спрашивал себя
Журба. — Он же только и будет все поднимать и под-
нимать голову и прислушиваться — не мечется ли пе-
репуганное стадо...»
Ятто по-прежнему сидел неподвижно уже в каком-
то невыносимом для Владимира отчуждении. Учителю
захотелось обратиться к старику со словами участия,
успокоения, но как найти их? А тут еще не выходил из
памяти случай, который произошел у него при одной
из первых встреч с Ятто. Да, то был памятный для
Владимира случай, настолько памятный, что учителю
казалось: он не забудет его никогда.
Было это три года назад, когда Журба впервые
попал в кочевье. Ехал он на одной нарте с Ятто, по-
тому что самостоятельно управлять оленьей упряжкой
еще не мог. Путь до глубинной тундры, где находилась
оленеводческая бригада Ятто, был длинным. Учитель
•еще совсем не знал старика, показался он ему челове-
ком угрюмым, неприветливым. «Так вот, значит, какой
он, мой покровитель, — с грустью думал Владимир,
еще плохо представляя себе свою жизнь в глубокой
тундре, в чукотском стойбище. — Поймут ли чукчи ме-
ня? Поможет ли мне Ятто хоть в чем-нибудь?»
Бегут и бегут олени, покрытые изморозью, скрипит
под полозьями нарты снег. Короткий октябрьский день
кончался. Стылая синь сопок вверху, где вырисовы-
вались их верхушки, переходила в холодный розова-
тый свет. Все вокруг, казалось, остекленело от нестер-
пимого мороза. С гулом где-то лопался лед на реках.
Тени от сопок становились все гуще.
Впереди виднелся узкий створ между сопками. И
Журбе казалось, что это ворота, проехав которые, он
29
попадет совершенно в иной мир, словно на другую пла-
нету. Что там ждет его? Из-за пикообразной вершины
сопки поднимался багровый диск луны — огромный и
какой-то измятый; такой она, вероятно, представится,
когда к ней подплывет астронавт. Владимиру даже по-
думалось, что там, за створом между сопок, и начнет-
ся лунная долина. Все ближе створ, все острее ощуще-
ние какой-то почти пугающей, но и чем-то влекущей
тайны. А кругом удивительная тишина, величествен-
ная, предостерегающая, настраивающая душу на ка-
кую-то неземную внятливость.
Перед створом Ятто остановил оленей, сошел с нар-
ты. Сошел и учитель. Минуту они смотрели друг дру-
гу в глаза: Журба чуть тревожно, с надеждой на рас-
положенность проводника, с которым отправлялся он
в таинственный мир, а старый чукча бесстрастно и с
той независимостью, которая невольно внушала по-
чтение.
— Погрейся. Иди туда, — сказал Ятто и махнул
рукой, показывая на створ.
Кто его знает, может, старый чукча и в самом деле
проявлял заботу о своем спутнике, а может, ему хоте-
лось побыть один на один со скалами, похожими на
величественные колонны арки, сотворенные самой при-
родой.
Владимир какое-то время разглядывал каменные
столбы у входа в створ: ни дать, ни взять — безмолв-
ные часовые и такие неприступные, что хоть разреше-
ния у них спрашивай, позвольте, мол, пройти.
Робко оглянувшись на Ятто, учитель пошел в неве-
домый мир. Шел сначала медленно, словно испытывал:
надежна ли твердь под ногами, потом быстрее, с той
решительностью, без которой немыслимо одолеть пред-
определенную тебе самой судьбой черту. Порой Влади-
мир останавливался, задирал голову кверху. Заинде-
велые камни, местами черные, местами красноватые,
желтые, уходили причудливыми ярусами вверх. И ти-
шина, невыносимая тишина; хотелось крикнуть, чтобы
хоть как-то нарушить ее, но чудилось, что от малей-
шего звука эти камни придут в движение, и ты будешь
наказан за нарушение торжественности.
С полчаса шел Журба меж двух каменных стен с
30
ощущением, что он одолевает тот порог, за которым у
него начинается новая жизнь. Наконец позади послы-
шалось дыхание оленей и скрип полозьев нарты. Вла-
димир посторонился. Остановив упряжку, Ятто кивком*
головы приказал Журбе сесть. В белоснежной кухлян-
ке, в огромном волчьем малахае, с заиндевелой ро-
сомашьей опушкой, Ятто при сумрачном лунном свете»
проникавшем в ущелье, казался много крупнее, почти
великаном. Журба осторожно уселся позади него, чув-
ствуя приятную теплоту в ногах, которые отогрел за
полчаса -ходу.
Ни единого слова не промолвил Ятто, все такой же
бесстрастный и независимый. И это немного гючему-тО'
задело Журбу. «Хотя бы что-нибудь сказал, хоть как-
то ободрил бы. Ему что, он едет домой, а я куда?
Ущелье постепенно раздвигалось. Впереди вырисо-
вывалась долина. Залитая мглистым лунным светом,
она казалась бескрайней. В нескольких местах подни-
мались холмы, похожие на древние захоронения.
«Вот я и перекочевал в инопланетный мир, — поду-
мал Владимир. — Каменные часовые беспрепятственно*
пропустили меня с моим молчаливым, суровым провод-
ником. Интересно, о чем он сейчас думает?»
Ятто вдруг остановил оленей, порылся в меховом
мешке, извлек колокольчик, подвесил его к шее одно-
го из оленей. Владимир с любопытством наблюдал за
его действиями. Снова тронулись в путь. Серебряный
звон колокольчика как-то удивительно был принят, этим
застылым подлунным миром великого безмолвия, внося*
какую-то до крайности необходимую теплинку. Все зве-
нел и звенел колокольчик доверительной речью, кото-
рой внимала морозная тишина. И у Владимира стало
мягче на душе, его даже начинала одолевать покойная
дремота.
Из этого состояния полузабытья его вывел голос
Ятто. Старик вдруг запел, повторяя всего лишь два;
Орэнькау-у-у-у,
Тынэнькеу-y-ty-y
Пел он очень монотонно. И столько тоски и печали
было в голосе старика, что Журба сам невольно затос-
ковал. Первое время он очень обостренно, размягчен-
31
ной душой воспринимал неожиданную песню старого
чукчи, а потом, где-то через полчаса, стал уставать от
монотонной мелодии. А Ятто не умолкал. Журбе пока-
залось, что он поет уже целую вечность. Хотя бы пес-
ню сменил, что ли. И он не выдержал, сказал:
— Ты что поешь одно и то же? Спой-ка что-нибудь
Другое.
Ятто приостановил оленей, тяжело повернулся-, за-
глядывая в глаза учителя бесконечно горьким взгля-
дом. Помолчал bz горестном отчуждении, снова тронул
оленей и опять запел с еще большей тоской:
Орэнькау-у-у-у,
Тынэнькеу-у-у-у
В душе Владимира шевельнулось что-то, похожее
на угрызение совести: «Зачем я с ним так?».
Но как был потрясен своим более чем опрометчи-
вым поступком Журба, когда прибыл в стойбище Ят-
то. Оказалось, что у старика погибло два сына —
Орэнькау и Тынэнькеу. Перегоняли сыновья оленье
стадо у глубокого ущелья, и вдруг обрушился снеж-
ный припай. Полетели в пропасть олени и пастухи. Про-
изошло это за неделю до встречи Журбы с Ятто. И ста-
рик, выкликая своей песней бесконечно дорогие ему
имена, по существу плакал без слез, а он, Журба, не
чувствуя ни в малейшей степени, что происходит, дей-
ствительно по-барски потребовал — смени пластинку.
Долго потом пытался учитель объяснить старику
Ятто, что ему очень совестно, что он просит прощения.
•Старик поначалу выслушивал все это безучастно, а по-
том однажды печально улыбнулся и сказал: «Тебе еще
много надо будет понять в нашей жизни. Я буду тебе
пояснять. Иди пока по моей тропе след в след, иначе
.можно заблудиться и придти к злому началу».
«Что ж, — хотел было ответить учитель, — я пой-
ду по твоей тропе след в след, а выйдем мы вместе на
нашу общую широкую дорогу». Но он промолчал, во-
время поняв: о подобных вещах лучше словами не го-
ворить — действовать надо, очень осторожно и точно
действовать. А для этого необходимо стать тем особым
следопытом, который должен искать самые верные
тропы к сердцу таких вот людей, как Ятто.
32
Естественно, что с подобным душевным настроем
Журба не мог не возмутиться поступком Караулина.
Недолго раздумывая, учитель сел за письмо секрета-
рю райкома, в котором описал, что он пережил, полу-
чив от Ятто первый нравственный урок, если иметь в
виду ту историю с его печальной песней.
Когда Ковалев вызвал учителя в район, откровенно
сказал: «Мне больше всего понравилось в вашем пись-
ме вот это чистосердечное признание. Иной ведь мог
бы все это счесть за пустяк. Я устрою вам встречу с
людьми, которым ваше признание поможет понять в
своих поступках кое-что очень важное».
И пошел Журба вместе с секретарем райкома на
встречи с людьми, недавно прибывшими на Чукотку.
Рассказывает учитель, как долго и однообразно пел
старый чукча, повторяя всего-навсего два слова, поет,
подражая старому чукче; аудитория посмеивается, еще
не подозревая, каким драматическим концом обернется
эта история.
Учитель, разглядывая слушателей печальными гла-
зами, дожидается, когда они утихнут, а потом подходит
к финалу: «Старик, оказывается, плакал без слез, на-
зывая бесконечно дорогие имена погибших сыновей, а
я, бестактный, плохой человек, — не стесняется он
беспощадно оценить свой поступок, — велел ему спеть
что-нибудь другое. И мне. теперь кажется, что я буду
вспоминать этот урок всегда, и особенно когда мне
будет необходимо проявить свое чувство такта — лю-
бого: и товарищеского, и политического, и по отноше-
нию к женщине. Да, да, именно вот таким нравствен-
ным уроком обернулась для меня эта история».
Молчат в глубоком раздумье слушатели, и многие
из них начинают догадываться, почему Ковалев нашел
необходимым устроить такую встречу.
4
Увидев в кабинете секретаря райкома Караулина,
Журба остановился, не зная, протягивать ли ему руку.
— Вы знакомы? — спросил Сергей Яковлевич у Ка-
раулина и, не дожидаясь ответа, представил: — Вла?
3 Н. Шундик
33
димир Александрович Журба, учитель, заведующий ко-
чевой Красной Ярангой.
Журба слегка поклонился, разглядывая заведующе-
го райзо с настороженным и подчеркнуто-независимым
видом.
Караулин ткнул в сторону учителя пальцем:
— Э, так это ты защищаешь шамана Ятто?! Го-
ворят, сам курсы у него шаманские проходишь, ша-
манским монахом, так сказать, становишься...
Уловив скрытое негодование -в глазах секретаря
райкома, Журба вскинул руки, произнес со злой шут-
ливостью, подражая шаману:
— Га, ата, ата, ата! Га, якай, якай, якай!
— Ого, он никак нечистую силу на меня нагоня-
ет! — хохотнул Караулин, с видом человека, которому
безумно весело оттого, что сейчас он должен будет по-
казать свой гнев, свою власть незадачливому работни-
ку: не зря, видать, сам секретарь райкома, так сказать,,
вызвал его на ковер.
Однако Сергей Яковлевич совершенно неожиданно
для Караулина сказал:
— Скорее наоборот, он выгоняет из вас нечистую
силу.
Караулин посмотрел озадаченно на секретаря рай-
кома, успокаивая себя спасительной мыслью: «Конеч-
но же, шутит, сейчас начнет выгонять чертей из этого
учителишки».
— Ну-ка, разверните ваши трофеи! — потребовал
Ковалев у заведующего райзо, показывая сверток, со-
творенный из нерпичьей шкуры.
Караулин суетливо развязал ремни, потом осторож-
но, с брезгливым выражением на лице разложил на по-
лу огнивные доски Ятто, деревянную руку для жертво-
приношений, связку из деревянных рогулек, вороньей
головы и черепа какого-то зверька. Провел руками по
бедрам, как бы очищая ладони, сказал обличительно:
— Вот, полюбуйтесь! Я требовал у него еще и его
шаманский бубен — не дал, стервец!
Ковалев присел на корточки, потрогал закопченные
охранители очага Ятто, взял связку амулетов, долго
разглядывал их, наконец встал, повернулся к Журбе.
— Ну, что вы скажете про все это?
34
Журба сам присел на корточки перед амулетами.
— Что ж, возможно, до появления товарища Ка-
раулина старик Ятто и забыл про многие эти вещи.
Лежат себе и пусть лежат, — поднялся, разглядывая
Караулина откровенно неприязненным взглядом. — Но
вот появляетесь вы. Не гостем входите в чужой дом,
в ярангу то есть, а бог знает кем. Совершаете возму-
тительное насилие, оскорбляете хозяев дома...
— Нет, вы только послушайте! — возмутился Карау-
лин, разводя руками в величайшем недоумении. — Что
он говорит?!
— Нет, это вы, вы его послушайте! — наконец дал
выход своему гневу Ковалев.
Ошеломленный Караулин осторожно присел на
стул, слепо нащупав его позади себя.
— Это вас, товарищ Караулин, чукчи прозвали Че-
ловеком, у носа пальцем машущим. — Сергей Яковле-
вич выразительно помахал пальцем. — Именно вас они
так метко окрестили. И если вы не поубавите свою
прыть, если не вдумаетесь в урок, который мы намере-
ны преподнести вам вместе с Владимиром Александ-
ровичем — вам придется покинуть эту землю. Правда,
человеком надо быть везде: и на Чукотке, и где-нибудь
на Рязанщине...
— Ничего не понимаю, — бесконечно удрученно
произнес Караулин.
— Жаль, очень жаль! Потрудитесь понять и как
можно быстрее. — Показав на охранителей яранги
Ятто, Ковалев предложил: — Заверните все это так,
как было, и отдайте товарищу Журбе. А вы, Влади-
мир Александрович, верните все это Ятто и скажите
ему, что я его помню, очень высоко ценю, уважаю и
озабочен тем, чтобы он тоже, если я того заслуживаю,
помнил меня и так же ценил и уважал. А еще пере-
дайте ему всяческие наши извинения и скажите, что
Человек, у носа пальцем машущий, наказан и если этот
важный очоч не избавится от своей дурной привычки
и от кое-чего другого — он, Ятто, будет сам судить его
судом совести здесь, в районе, на большом собрании...
В тот же день Журба уехал в дальний путь в свое
стойбище с глубоким чувством удовлетворения от
встреч, с секретарем райкома.
3*
35
5
Когда вслед за Журбой ушел и Караулин, секре-
тарь райкома долго стоял у окна, все еще не в силах
подавить в себе чувство негодования. Наконец попро-
сил пригласить в кабинет бухгалтера-ревизора район-
ной торговой конторы Шельбицкого.
Вскоре Шельбицкий уже сидел у стола секретаря
райкома. Худое лицо его с длинным узким носом, с
близко посаженными, всегда настороженными глазами
выражало страдание.
— Сергей Яковлевич, все это я прекрасно понимаю,
я сам люблю старика Митенко... Но государственная
копейка есть государственная копейка. — Шельбицкий
развел руками, как бы говоря: «Ничего здесь поделать
не могу».
— Это очень похвально, что вы так бережете госу-
дарственную копейку, — сказал Ковалев. — Однако
же оценивать судьбу честного человека в копейку го-
сударство наше считает преступлением.
— Простите, Сергей Яковлевич, но я вас не пони-
маю...
— Сейчас поймете. Насколько мне теперь понятно,
недостача у Митенко насчитывается исключительно по
углю. А вот скажите: при ревизии точно ли был изме-
рен этот уголь?
— До сих пор меня в этом не упрекали. То, что я
измеряю, всегда измеряется точно, — с достоинством
ответил Шельбицкий и даже попытался забросить ногу
за ногу, но тут же одумался.
— А вот скажите... сердце, человеческое сердце,
глубину его вы когда-нибудь пытались измерить? Для
этого прежде всего свое сердце нужно очень чутко вы-
верить, приняв его, так сказать, за единицу измерения.
А оно у вас холодное, как чугунная гиря, и, кстати
сказать, видимо, куда менее точное.
— Помилуйте, товарищ Ковалев! — Шельбицкий
крепко вцепился руками в поручни кресла. — Что вы
говорите? Ваши слова граничат... граничат...
— А знаете ли вы, с чем граничит ваш поступок?
Ведь вы же честного человека задумали отдать под
суд!
36
— А как же?.. Неужели вы хотите, чтобы я покры-
вал растратчиков?
— Вот что, бухгалтер-ревизор Шельбицкий! Сегод-
ня я говорил по поводу Митенко с директором райторг-
конторьь Вам будет предложено тщательнейшим обра-
зом перемерить уголь, который находится в подотчете
у Митенко. — Немного помолчав, Ковалев добавил,
глядя в лицо бухгалтеру с беспощадной насмешливо-
стью: — Учтите, что Митенко пирогами и водкой встре-
чать вас не будет. Уж такой он вредный старик. Пусть
это обстоятельство не послужит помехой для ваших из-
мерений. Кроме того, постарайтесь совсем забыть о
том, что он справедливо отругал вас однажды на со-
брании. Помните?
Шельбицкий кашлянул в кулак и крепко потер под-
бородок. На впалых щеках его выступили красные
пятна.
Когда бухгалтер проходил через приемную, он за-
метил в одном из кресел Митенко.
«И его вызвал. Сейчас успокаивать будет».
Митенко сделал вид, что не заметил бухгалтера.
Лицо у старика было хмурым', утомленным, под гла-
зами мешки.
«Какой позор на старости лет!» — в который раз
думал он, напряженно дожидаясь встречи с секрета-
рем райкома. Готовясь к чему-то похожему на испо-
ведь, старик невольно оглядывался на свой много-
трудный жизненный путь.
Потомок русских поселенцев на Аляске, Митенко,
как и его отец, занимался вместе с индейцами, эски-
мосами, чукчами охотой на пушного зверя и ловлей ры-
бы. В 1908 году, в одну из лютых эпидемий черной ос-
пы, умерли его мать и отец, жена. Митенко решил по-
кинуть Аляску. В 1910 году он перебрался на Чукотку
с мыслью переселиться потом в Центральную Россию.
Женившись на чукчанке, Митенко построил себе в по-
селке Янрай хижину и снова взялся за охоту. Дружно
жил Митенко с чукчами. Но насколько его любили они,
настолько его ненавидел американский купец Стенли,
обосновавший в Янрае свою факторию. Ненавидел за
то, что Митенко мешал ему грабить чукчей. Не однаж-
ды бывало так, что чукчи просили Петра Ивановича
37
быть посредником в их торговле с американским куп-
цом. Ни угрозы Стенли, ни подкуп на Митенко не дей-
ствовали.
Потом на Петра Ивановича обрушилось новое не-
счастье — умерла во время родов жена, оставив ему
девочку. Назвал он ее Ниной. Заботливо растил Ми-
тенко дочь. Чукчи дали ей второе имя — Нояно. Ког-
да появилась в Лаврентьевской бухте культбаза, Ми-
тенко отдал дочь в школу. Прошли годы. Теперь Ноя-
но училась на Большой земле на ветеринарного врача,
а сам Митенко давно уже бессменно работал заведую-
щим поселковым торговым отделением, пользуясь ува-
жением и любовью чукчей не только в поселке Ян-
рай, но и далеко за его пределами.
И вот, словно снег на голову, на него обрушилось
несчастье. Митенко был уверен, что в ходе судебного
разбирательства его оправдают и оставят в покое, —
но это будет потом, а как быть сейчас? Как теперь
смотреть в глаза людям? И это в такое время, когда
народ кровью и потом обливается в войне с фаши-
стами...
Митенко облокотился на колени, закрыл лицо ру-
ками и снова замер. И вдруг он услышал, что его вызы-
вают. Петр Иванович поспешно встал, зачем-то выта-
щил очки, снова спрятал их в нагрудный карман.
Секретарь райкома вышел из-за стола навстречу
Митенко. Какое-то мгновение старик напряженно
всматривался в его лицо: нет ли в нем хотя бы тени
отчужденности, холода недоверия или, может быть, да-
же беспощадного осуждения?.. Но нет, Ковалев встре-
чает его по-прежнему. «Нет, не верит, что я могу быть
сукиным сыном», — подумал он.
— Ведь он же... Шельбицкий этот... когда мерил?
Когда уголь в овраге снегом завалило... Был сугроб
огромный... только вот к осени, проклятый, растаял...
— Знаю, дорогой Петр Иванович. Все знаю. — Ко-
валев крепко пожал старику руку. — Садись вот сюда,
поудобнее, в это кресло.
Растерянный, сконфуженный, с чуть дрожащими ру-
ками, на которых резко выделялись синие набухшие
вены, Митенко показался Ковалеву беспомощным, ус-
талым.
38
— Так вот, весной, когда снег отваливали, заодно
с ним и угля немало в сторону отшвырнули, а он, знае-
те, у нас, на Чукотке, больше тысячи рубликов тон-
на! — Митенко прижал руку к сердцу, как бы умоляя
поверить, что слова его — истинная правда.
— Знаю, ты говорил Шельбицкому, что нужно по-
дождать, пока снег растает, — подхватил Сергей Яков-
левич. — А он сказал, что еще не встречал случая,
когда снег превращался бы в уголь. Так, что ли?
— Да, да, это истинно его слова. А откуда ты
знаешь?
— Знаю, Петр Иванович, и убедительно прошу те-
бя успокоиться. Тебе пора уже здоровье свое беречь
по-настоящему. А уголь твой будет замеряться сно-
ва, — ты вот говоришь, что сугроб уже растаял.
— Спасибо... спасибо тебе, Сергей Яковлевич! Я
знал, что честные люди в обиду меня не дадут...
— Ну, так чего же ты так переживаешь? Поди, по-
старел за эти дни на десять лет!
— Ну да как же, Сергей Яковлевич! Тут только
одна мысль о суде, как коршун, сердце закогтила... И
потом обидно: есть, оказывается, люди, которым засу-
дить человека просто в радость, все равно, что свадь-
бу сыграть... Тьфу ты, вразуми их, господь бог, как
это говорится, что так негоже делать.
Митенко еще хотел сказать что-то, но тут дверь в
кабинет отворилась и снова захлопнулась. Послыша-
лись голоса спорящих людей.
— Пустите! Я уже везде был, сейчас к секретарю
пойду. Мне на фронт надо!
— Никак Гивэй буйствует, его голос! — сказал
Петр Иванович, прислушиваясь к шуму за дверью.
Ковалев подошел к двери, отворил:
— Ну, ну, входи, буйный человек. — Пропустив
мимо себя Гивэя, Сергей Яковлевич весело оглядел его
с ног до головы. — Значит, на фронт собрался, вое-
вать хочешь?
— Ну да! — подхватил Гивэй, радуясь, что его
здесь сразу поняли. Несколько минут он доказывал,
что ему необходимо стать*летчиком, заменить брата на
фронте.
— Сядь, Гивэй. Сейчас мы закончим разговор с
39
Петром Ивановичем и побеседуем по твоему делу. Ду-
маю, что мы с тобой вполне договоримся.
— Конечно, договоримся! — обрадовался еще боль-
ше Гивэй. — Чудак я, не пошел к вам сразу. Давно
бы теперь учился в школе летчиков.
6
Шельбицкий пришел домой, набросил на двери крю-
чок и, с раздражением пнув ногой сбившуюся у кро-
вати шкуру белого медведя, устало опустился на стул.
«Сердце холодное, как чугунная гиря...»
— Да! «Холодное, как чугунная гиря!» — уже вслух
сказал он. — Ну что ж! Этак-то спокойнее. А от огня
пожар случается... Меня не воспламенишь, нет! А вот
заморозить кровь в жилах я кое-кому все же поста-
раюсь.
Шельбицкому ясно представились глаза Ковалева,
в которых светилась беспощадная насмешливость.
«Ух, вы! Как я вас ненавижу!.. Всюду-то вы суе-
тесь с вашими горячими сердцами... Кого согреть, а
кого и обжечь норовите... А мне не надо вашего теп-
ла, не надо!»
Засунув руки в карманы, Шельбицкий подошел к
окну. Густой, низкий туман заволакивал бухту, заби-
тую льдами. Вершины сопок, покрытые снегом, четко
вырисовывались на ясном горизонте. Шельбицкому
вспомнилось, как он долго смотрел на эти холодные
вершины сопок, когда три года назад впервые попал на
Чукотку. Удивительная тишина, безмятежное спокой-
ствие чукотских просторов, чувство такое, будто он со-
вершил прыжок в дремучее прошлое, когда и людей-то
на земле не было, наполнили его душу незнакомой
ему радостью. «Один! Боже ты мой, только я и боль-
ше никого. И это после того, когда тебя толкали, тор-
мошили, когда тебя тянули за собой эти общественни-
ки, эти государственники! О, сколько крови они мне
испортили! И даже она... она, эта тихоня, которую я
называл женой...»
Мысль о жене снова уколола сердце Шельбицко-
го. Долго он не рашался жениться, выбирал себе та-
40
кую подругу жизни, чтобы была тихая, скромная, без
всяких этих стремлений к собраниям, самодеятельным
спектаклям, бережливая и покорная. И как будто ему
удалось найти такую. Но увы! Разочарование пришло
очень скоро. Вдруг этой тихой и как будто очень по-
корной женщине захотелось дружбы, или, как она на-
зывала, живого общения с соседями, с теми соседями,
которых Шельбицкий не мог терпеть, как и они его.
С каждым днем Шельбицкий открывал все новые и
новые недостатки в своей жене. Претензии сыпались
одна за другой. То, видите ли, плохо, что муж выдает
ей на день определенную сумму денег и требует точ-
ного отчета, куда и как она их израсходовала, то взду-
малось ей непременно иметь ребенка, о котором Шель-
бицкий не мог говорить без холодного пота, — подумать
только: детский плач по ночам, пеленки, присып-
ки; а однажды она, домохозяйка, без его ведома под-
писалась на заем на триста рублей — и это тогда,
когда он, Шельбицкий, главный бухгалтер крупного
торгового' учреждения, подписался на двести пятьде-
сят!
Дальше вообще все пошло колесом. Через пять ме-
сяцев супружеской жизни они возненавидели друг дру-
га. Обозвав Шельбицкого трухлявым обломком прош-
лого века, жена ушла от него навсегда.
На Чукотку Шельбицкого привела мечта о больших
деньгах, а также и то, что здесь он думал найти на-
стоящее уединение, тишину, спокойствие.
И вот он смотрит на величавые седые головы со-
пок, прислушивается к полярному безмолвию и плачет,
растроганный, счастливый.
«Один! Только один! Мой единственный друг! — об-
ращается он к себе. — Наконец-то, кажется, ты нашел
рай на земле, на этой вот земле вечной мерзлоты, сре-
ди белого безмолвия...»
Но увы! Понадобилось не так уж много времени,
чтобы Шельбицкий убедился: не дадут и здесь ему
жить так, как он хочет: тишина, спокойствие — это
только иллюзия. Его очень скоро сценили как хороше-
го специалиста, но никто не хотел простить ему ска-
редности» замкнутости, желчности, черствой бездуш-
ности.
41
Все было похоже на то, что происходило с ним и
там, на Большой земле, в городе. И сегодня, после
разговора с секретарем райкома, Шельбицкий почувст-
вовал это особенно остро. «Сердце холодное, как чу-
гунная гиря!» И слова-то какие страшные выбрал.
Что ж, он хотел, чтобы я простил Митенко? Нет! Я не
из тех! Этому зловредному старику, видите ли, не
понравилось, что я пару песцов хотел положить себе в
чемодан. А у самого, поди, уже целая сотня самых пер-
восортных припрятана. Не верю! Нет, нет! Не верю,
что вы такие чистенькие! Честненькие! Не было, нет
и не будет таких на свете!»
И вдруг навалилась тоска. «В клуб сходить, что
ли? — пришла неожиданная мысль: — Смешно: Шель-
бицкий — и вдруг в клубе! Чего доброго, все забудут
о сцене и на меня уставятся...»
Криво усмехаясь, Шельбицкий повязал засаленный
черный галстук и отправился в клуб.
В клубе шел вечер самодеятельности. Едва открыв
дверь, Шельбицкий увидел на сцене заведующего скла-
дами торговой базы Василия Лукьяновича Савельева.
Шельбицкий как-то весь съежился, словно его облили
холодной водой, и прилип к стене. Савельев пел «Слав-
ное море, священный Байкал». Приятный, чуть надтрес-
нутый бас его звучал сильно, задушевно. Едва певец
закончил песню, как раздались аплодисменты. Люди
кричали «бис», яростно хлопали в ладоши. Савельев
неуклюже кланялся, вытирая клетчатым платком сму-
щенное, расплывшееся в благодушной улыбке полное
лицо и лысину. Публика не желала отпускать его.
А Шельбицкий все плотнее прижимался спиной к
стене.
— Нет, я его убью, я не могу больше... — думал он
о Савельеве. — Сколько это уже длится... год! Целый
год! Я с ума сойду!
Когда концерт кончился, люди начали выходить из
клуба. Многие продолжали шумно восхищаться голо-
сом Савельева. На Шельбицкого, стоявшего у стены,
никто не обращал внимания. Вскоре он заметил Са-
вельева, шедшего об руку с девушкой — руководитель-
ницей хора.
— Я так рада, Василий Лукьянович, что раскопала
42
вас! — с восторгом говорила девушка. — И поете, и
на скрипке играете... Вы же просто самородок!
— А вы геолог, Женечка! Чего же удивительного в
том, что вы умеете раскапывать самородки? Хотите, я
вам такого женишка откопаю — век благодарны буде-
те. Вот, например, — и Савельев вдруг указал паль-
цем на Шельбицкого, останавливаясь против него.
Шельбицкий вобрал голову в плечи, а девушка звон-
ко расхохоталась.
— Что-то робкий очень! — сказала она, сочувствен-
но глядя на жалко улыбавшегося бухгалтера.
Вскоре Савельев и его спутница скрылись в толпе,
Шельбицкий поднял воротник пальто, надвинул на лоб
шапку и тоже направился к выходу.
7
Поселок Янрай стоял на пологом берегу моря.
Большинство янрайцев жили в домах, но на окраинах
по одну и по другую сторону поселка еще ютились
яранги. Полдесятка домов выглядели совсем новыми.
Выстроены они были недавно и теперь заселялись се-
мьями лучших колхозников.
Янрайцы радовались, что скоро в их поселке не ос-
танется ни одной яранги. Но были среди них и такие,
которые не соглашались покинуть свое старое жилище.
Отец комсомольца Рультына, старик Анкоче, узнав,
что сын собирается ломать ярангу и переселиться в
дом, положил рядом с собой винчестер и мрачно сказал:
— Я родился в яранге, в ней и умру. Если при
жизни моей станете ее ломать — не успеете снять рэ-
тэм*, как я перекочую в долину предков.
Анкоче выразительно показал глазами на винчестер.
Рультын был обескуражен. Раздосадованный, он пошел
жаловаться председателю колхоза Айгинто.
Председатель торопился на охотничьи участки.
— А ты с ним не разговаривай. Ты же молодой,
сильный. Возьми его на руки и перенеси! — запаль-
чиво сказал он Рультыну.
* Рэтэм — покрышка яранги.
43
— Не хочется co стариком ругаться. Отец же! — не
очень уверенно возразил Рультын. — Слыхал я, что к
нам снова Гэмаль должен прибыть. Может, его подо-
ждать? Может, мой отец Гэмаля послушается?
— Что ты, как мальчик все равно, рассуждаешь!
Думаешь, у Гэмаля только и дела будет, чтобы с тво-
им стариком разговаривать!
Черная жесткая челка Айгинто падала на его жар-
кие, в узком и длинном разрезе глаза.
Он то и дело встряхивал головой, забрасывая челку
направо.
Выглядел Айгинто совсем еще юношей, тонким и
гибким. Движения его были порывисты, беспокойны.
Он вечно куда-то торопился и беспрестанно торопил
Других.
— Беги скорей домой, бери Анкоче на руки и неси
его в новый дом! — наущал он Рультына. — Поруга-
ется старик немного, а потом привыкнет.
Рультын почесал озадаченно густой ежик под ма-
лахаем и, немного подумав, пошел к учительнице Оле
Солнцевой.
Солнцева внимательно выслушала Рультына, ото-
двинув в сторону стопку ученических тетрадей. Была
она еще совсем молода, с нежным лицом и белокуры-
ми волосами и настолько хрупкой, что чукчи советова-
ли: «Смотри, как бы тебя ветер в море или в горы не
унес».'
— Ничего, сейчас мы твоего отца уговорим. Пой-
дем в ярангу, попробуем.
Перед ярангой Оля остановилась. Сейчас, когда ря-
дом стоял новый дом, древнее чукотское жилище вы-
глядело особенно убого. Яранга имела шатрообразный
вид, с чуть смещенной в сторону входа верхушкой.
Хрупкий каркас ее из выгнутых жердей был обтянут
остриженными оленьими шкурами. Дверью в ярангу
служил откинутый край покрышки. Внутри было темно
и неуютно. На закопченных перекладинах висела одеж-
да, оружие, рыба, куски мяса. Примерно третью часть
шатра яранги занимал полог*. Перед пологом на це-
пи, прикрепленной к верхушке яранги, висел медный
* Полог — спальное помещение из оленьих шкур.
44
чайник. Место для костра было огорожено небольшим
кругом из камней. Сильно пахло дымом, дубленой ко-
жей, нерпичьим жиром.
Когда Солнцева забралась в полог к Анкоче, ста-
рик прикрыл шкурой лежавший на его ногах винчестер,
подозрительно посмотрел на учительницу. Сморщенное
лицо его выражало страдание, тревогу. Он часто каш-
лял, прерывисто дышал.
— Трудно дышать тебе. Наверное, грудь болит? —
участливо спросила Солнцева.
Глаза Анкоче подобрели: ему нравились люди, кото-
рые с участием относились к его здоровью.
— Наверное, редко на улицу выходишь. А на ули-
це воздух свежий, легче дышится.
— Да, ты правду говоришь, — неожиданно четким
и довольно сильным голосом сказал Анкоче. — На ули-
це легче дышится. Но вот трудно мне из полога вы-
ходить и назад возвращаться.
— А знаешь, можно очень хороший выход найти.
Посмотрел бы ты на новый дом, который рядом с тво-
ей ярангой стоит. Какие большие там окна! Света мно-
го, воздуха много, дышится легко, почти как на све-
жем воздухе...
Лицо Анкоче стало сердитым.
— Можешь дальше не говорить, — мрачно заявил
он. — Я думал, ты ко мне с добрым сердцем пришла,
о здоровье моем хотела справиться, а ты ко мне с
лисьей хитростью явилась.
Солнцева тяжело вздохнула и задумалась.
— Грустно мне слышать такой упрек, — наконец
сказала она. — Меня в жизни никто хитрой лисой не
называл.
— Никто лисой тебя не называл? — спросил Анко-
че, принимая от сына трубку. — Как знать, может, я
ошибся. Может, про дом ты так сказала. Может, ты и
не думала предлагать мне покинуть мою ярангу?
— Нет, Анкоче, как раз именно это я и хотела тебе
предложить. — Солнцева посмотрела в глаза стари-
ку. — Так, значит, грудь у тебя болит?
— Болит, — согласился Анкоче.
— Дышать тебе в этом маленьком темном пологе,
наверное, труднее, чем на свежем воздухе?
45
— Да, это верно, — с бесстрастным видом согла-
сился Анкоче.
— Почему же ты не хочешь в такое жилище пере-
селиться, где воздуха много, света много?
— У меня, русская девушка, не только грудь есть...
У меня еще и сердце есть, а оно помнит, что я в этой
яранге родился, вырос... и, видишь, до старости дожил.
Солнцева на миг смутилась, но тут же с мягкой, уч-
тивой улыбкой возразила:
— Ты прости меня, что я, совсем молодая еще, спо-
рю с тобой. Но я хочу сказать, что ты и сердце свое
не жалеешь. В светлом доме веселее, радостнее станет
твоему сердцу. Где света много, чистого воздуха много,
там всегда радостнее и легче сердцу. Там жить ра-
достнее.
— Да, ты правду говоришь, — подтвердил Руль-
тын. — Когда у отца с сердцем плохо, мы его на улицу
выводим, и ему легче становится.
Анкоче враждебно посмотрел на сына, медленно пе-
ревел взгляд на учительницу.
— Хорошо! Уж так и быть: старика вы переспори-
ли, ломайте мою ярангу. Но знай, девушка: я в дом
жить не пойду, я к тебе в школу жить пойду. Ведь это
будет лучше, чем дом моего сына! — Анкоче сделал
паузу, бесцеремонно разглядывая лицо Солнцевой, что-
бы проверить, какое впечатление произвели его сло-
ва. — Да, да, к тебе жить пойду. Уж, конечно, у тебя
в жилище много воздуха, света много. Я думаю, ты не
откажешься? Ты же очень за грудь мою беспокоишь-
ся. — Анкоче выпрямился, повысил голос: — Только
знай, девушка, плохо тебе жить со мной придется.
Сердитым я стал под старость. Буду ругать тебя, если
чаю не дашь вовремя, если трубку раскурить опозда-
ешь. Ну как, нравятся тебе мои слова?
— Хорошо, Анкоче, собирайся, — сказала Солнцева,,
не сразу справившись со смущением.
Минуту старик молчал, пораженный словами девуш-
ки, и вдруг вышел из себя.
— Давайте мне мои торбаза! Давайте мою кухлян-
ку! — почти в бешенстве закричал он. — Я нашел себе
дочь. Она очень любит меня, она день и ночь за мной
смотреть будет. Я пойду к ней жить!
46
Рультын вопросительно посмотрел на учительницу.
— Одевайте его, — спокойно сказала Оля.
«С характером старик! Ну, ничего, — подумала
она, — помучусь неделкьдругую, а там он помирится
с сыном й уйдет жить в дом...»
В тот же день Анкоче переселился в комнату учи-
тельницы. А Рультын вместе с женой, не теряя ни ми-
нуты, сломали ярангу, стали перебираться в дом.
Анкоче потребовал, чтобы угол, занятый им в ком-
нате Солнцевой, оборудовали точно так же, как в по-
логе.
Ему настелили теплых, мягких шкур, повесили
на стене у постели кухлянку, торбаза, малахай.
Солнцева поговорила с учениками, выделила маль-
чика и девочку для шефства над стариком. Когда Ан-
коче потребовал, чтобы его обули, они вбежали в ком-
нату.
— Сейчас, сейчас мы тебя обуем, — торопливо ска-
зала девочка Мэмлей, снимая с гвоздя торбаза.
— А вы кто такие? — зловеще спросил Анкоче.
Мэмлей в страхе попятилась назад. — Уходите сейчас
же отсюда! — закричал старик. — У меня теперь есть
дочь, она очень любит меня! Она меня жалеет, она не
позволит, чтобы кто-нибудь другой меня обувал!
Солнцева улыбнулась, кивнула ученикам, чтобы они
вышли, и принялась сама обувать Анкоче. Старик при-
стально наблюдал за каждым движением девушки.
Правую ногу Оля обула спокойно, но не успела дотро-
нуться до левой, как старик быстро ее отдернул, скри-
вившись от боли.
— Ну как же это ты так, дочка? — сказал он, не
скрывая усмешки. — Плохо, значит, меня любишь, раз
не видишь на ноге у меня раны. Я недавно ножом ногу
порезал, табак крошил. Может, ты половчее ногу эту
обуешь? Может, ты даже полечишь мне ее?
— Давай попробую.
Оля внимательно осмотрела рану, достала из поход-
ной аптечки мазь, бинты. Прохладная мазь пришлась
по сердцу Анкоче. Лицо его заметно подобрело.
— Ладно, девушка, я доволен твоей заботой. Иди,
у тебя своих дел много, — уже с ноткой добродушия
сказал старик.
47
Оля поспешила к Рультыну, чтобы помочь ему пе-
реселиться в новый дом.
— Спасибо тебе, Оля! — крикнул Рультын еще из-
дали, нагруженный домашним скарбом. — Потом мы
его как-нибудь из твоей комнаты сюда, в дом, пере-
тащим.
— Ничего, ничего, Рультын. Он меня не на шутку
в свои дочери записал. Теперь я тебе сестрой стала, —
засмеялась девушка.
Когда Солнцева пришла домой, Анкоче спал. Про-
снулся он только на следующее утро. Молча съел по-
данное Олей вареное оленье мясо, напился чаю. По-
завтракав, старик обхватил колени руками, погрузился
в раздумье. Солнцева ушла в класс. Анкоче с любо-
пытством начал изучать обстановку комнаты. Прямо
перед ним на стене висело большое зеркало. Увидев
свой желтый лысый череп, старик дотронулся до него
руками. «Ну прямо второй Анкоче сидит там, — думал
он. — Да, стар я стал. Нехорошо, что у старых людей
лицо такое некрасивое становится. Вот придумали бы
что-нибудь русские, чтобы старый снова мог молодым
стать. Они же большие выдумщики. — Анкоче перевел
взгляд на самовар, стоявший на тумбочке под зерка-
лом. — Вон какую штуку придумали. Интересная вещь:
и печка, и чайник — все сразу».
Прошли еще сутки. Анкоче чувствовал себя спокой-
но. До слуха его доносились из класса голоса ребят,
учительницы. Постепенно он стал привыкать к отдель-
ным голосам, понимать, чем живут, чем интересуются
школьники.
Однажды по их испуганным возгласам он понял,
что кто-то из ребят разбил лампу. Все ждали, что бу-
дет дальше. Сразу наступила тишина.
— Ольга Николаевна! Я лампу разбил, — наконец
послышался чей-то виноватый голос.
— За то, что ты сам сознался, я перед всеми ре-
бятами скажу: ты честный мальчик и за честность те-
бя похвалить надо.
«Ишь ты, — улыбнулся Анкоче, — за честность
мальчика хвалит... Хорошо!»
Наставив ухо в сторону двери, Анкоче слушал, как
Солнцева объясняла, что с лампой нужно обращаться
48
осторожно, иначе можно вызвать пожар, сжечь школу.
Случай этот заставил старика задуматься.
' Все идет так, как надо: она же учительница! А что
это значит, Анкоче было раньше известно. Неважно, что
сам он последние годы больше в яранге сидел, редко
на улицу показывался. Нет, жизнь не проходит мимо
Анкоче, как проходит лед мимо берега. Он знает все,
что на его земле происходит.
Размышления старика прервала девочка Мэмлей,
сообщив ему новость: в Янрай вернулся Гэмаль.
— Вернулся Гэмаль? — Старик попытался встать.—
Скажи, что я хочу видеть его. Сейчас же позови
его!
Гэмаль скоро пришел. Анкоче раскурил трубку,
спросил:
— Ну, что ж ты меня не ругаешь, что я к учи-
тельнице жить перешел, мешаю ей?
— Да вот думаю, с чего качать, как спросить, что-
бы не обидеть тебя, — сказал Гэмаль, — как же это
ты на такое решился?
Анкоче почесал мизинцем лысину, досадливо помор-
щился:
— Да я уж и сам об этом думал. С сыном вот
поругался. Совсем стар стал, из ума выживаю.
— Слыхал я, что учительница у вас очень хорошая.
Правду ли говорят люди?
— Правду, правду говорят люди. Разве ты не зна-
ешь нашу учительницу? Ну да, конечно, не знаешь. Без
тебя она к нам приехала. Подай-ка мне мои торбаза,
собираться буду, к сыну отведешь меня.
Гэмаль скрыл улыбку и с серьезным видом, как
будто ничего особенного не произошло, стал помогать
Анкоче надевать торбаза.
Когда Анкоче и Гэмаль вышли из школы, навстре-
чу им попались Рультын и Солнцева.
Анкоче смущенно улыбнулся учительнице и сказал:
— Пойду попробую с сыном пожить. Может, не
выгонит. А мальчика, который лампу разбил, ты пра-
вильно похвалила за честность. Детей честности надо
учить. Настоящим человеком может быть честно живу-
щий. Ну, веди меня в свое новое жилище, — с напуск-
ной ворчливостью обратился Анкоче к сыну. Но юль-
4 Н. Шундик
49
ко знай, что часть палок из яранги я сегодня же за-
ставлю тебя прибить к крыше дома. Как ни говори,
они видели, как я на свет родился.
Когда Анкоче и Рультын ушли, Оля рассмеялась.
— Вот какой он у нас, старик Анкоче!
— Какой? — не без умысла поинтересовался Гэ-
маль.
— Да такой, как бы вам сказать... — Оля запну-
лась, не находя подходящего выражения. — С харак-
тером старик, а мне с характером нравятся.
8
Распрощавшись с Солнцевой, Гэмаль пошел к мор-
скому берегу, уселся на огромную кость китовой челю-
сти. С моря дул резкий ветер. Тяжелые валы прибоя
один за другим катились на берег. На черной линии
горизонта, там, где кипящее море сходилось с небом,
покрытым снеговыми тучами, виднелась сплошная гря-
да льдов. Отдельные льдины подходили к берегу. Одна
из них напоминала огромную, высунутую из воды руку,
взывающую о помощи. Порой то там, то здесь показы-
валась на гребне волны круглая, как шар, голова нер-
пы. Высоко в небе тревожно кричали гуси. Огромная
стая морских уток, почти касаясь волн, пролетела у са-
мого берега. Начинался осенний отлет птиц.
Гэмаль прислушивался к привычным звукам непо-
гожего северного дня. Мелкие росинки перегоняемого
ветром тумана покрыли густым бисером его лицо,
одежду.
Гэмаль понимал одно: назначение его в янрайский
колхоз потеряет смысл, если здесь в скором будущем
не произойдут ощутимые изменения к лучшему.
«Надо начинать сразу, — думал он. — Надо все ос-
мотреть, всех послушать, все понять, а потом найти са-
мое главное, за что браться... С Айгинто я сумею идти
рядом. Правда, вроде необъезженный он. Из стороны в
сторону бросается, сам за всех все сделать хочет, мно-
го кричит без толку. Кажется, у него даже прозвище
нехорошее появилось: «Рваная глотка». Нужно, чтобы
забыли люди это прозвище. Ругаться, конечно, мне с
50
ним придется, но надо так сделать, чтобы люди преж-
де всего оценили нашу дружбу».
Время шло, а Гэмаль все сидел один на том же
месте. У него было такое ощущение, словно он нахо-
дится в самом начале большой, трудной дороги, кото-
рую нужно пройти как можно быстрее. Вот он сейчас
докурит трубку, встанет и пойдет. И тогда уже нельзя
останавливаться ни на минуту...
Гэмаль встал и зашагал к дому председателя кол-
хоза.
Председателя Гэмаль застал за работой над каки-
ми-то бумагами. До этого они уже виделись, и теперь
Айгинто, торопясь что-то дописать, только улыбнулся
гостю, жестом пригласил сесть у стола. Сломав перо,
Айгинто бросил ручку на стол, выругался.
— Не отвык ругаться? — спросил парторг, осмат-
ривая просторный дом председателя.
В'доме было чисто, уютно. Рядом с тумбочкой, над
которой висело большое зеркало, на столике стоял па-
тефон; у опрятной кровати разостлана огромная шкура
белого медведя; на окнах красивые замысловато выши-
тые шторы.
— И все, как прежде, торопишься? — добавил Гэ-
маль.
Айгинто откинул со лба непослушную челку и спро-
сил в свою очередь:
— Гивэя, моего брата, видел в Кэрвуке?
— Видел. Скоро домой вернется.
' — Ай, и побью же я его! Как собаку, побью и за
волосы на приманку песцам в тундру выволоку! —
Айгинто пристукнул кулаком по бумагам. — Ну и брат
же у меня! Совсем как у нерпы глупой голова его. За-
то вот Тэгрын... Крылатый человек! Письмо из госпита-
ля получили — плохо ему...
Оба долго молчали.
— Вот сижу и списки на каждую бригаду состав-
ляю, — наконец сказал Айгинто, — думаю, как людей
по-другому в бригадах переставить.
— А ну-ка, дай списки, — попросил Гэмаль.
Айгинто протянул ему несколько листов бумаги.
— Неправильно ты бригады составляешь, — заме-
тил Гэмаль, посмотрев списки. — Вот, например, ты же
4*
51
знаешь: Иляй и Пытто недружно живут между собой.
Нельзя же их в одну бригаду.
— Иляй ни с кем дружно не живет. Скоро и его
побью, не выдержу, — мрачно заявил Айгинто.
— Бить Иляя не надо, — спокойно возразил Гэ-
маль. — А вот давай пойдем по домам и ярангам, по-
советуемся с охотниками, их желание спросим, потом
подумаем вместе, как бригады составить.
— Хорошо, пойдем, — повеселев, согласился Ай-
гинто.
Гэмаля, работавшего здесь не так давно председа-
телем сельсовета, встречали приветливо. Было видно,
что янрайцы рады его возвращению.
— Умывальников нет, стекол для ламп нет, стульев
нет, — тараторила бойкая на язык жена охотника Тир-
кина.
— Стекло нам надо такое, которое каждому чело-
веку лицо его показывает, — сказал старик Анкоче,
принимая гостей в своем новом жилье. — Правда, у
нас уже есть такое стекло, — старик показал на зер-
кальце, стоящее на столе, но оно маленькое.
— Надо записать нам с тобой, Айгинто, — сказал
Гэмаль. — Все записать, что люди просят, потом в рай-
торге потребуем.
Не доходя до яранги Пытто, они услыхали ругань.
— Да ни за что я тебе не прощу, полоумная жен-
щина! — кричал тоненьким голосом Пытто.
— Сам ты полоумный! — закричала в ответ Пэпэв.
Гэмаль и Айгинто вошли в ярангу. Пытто и Пэпэв
умолкли.
— Что-то вы очень громко разговаривали, на весь
поселок слышно, — сказал Гэмаль, осматривая ярангу.
— А это что такое? Кто доски такие хорошие ис-
портил? — Айгинто с возмущением окинул взглядом
хозяев яранги.
Пытто тяжело вздохнул, открыл было рот, но, бо-
ясь, накричать на жену при посторонних, промолчал.
Ему вспомнилось, как он тащил на себе эти доски от
разбитого кунгаса, выброшенного морем километрах в
двадцати от поселка, как строгал их, сколачивая стол,
табуретки. Вспомнилось, как ему хорошо было воз-
вращаться с охотничьего участка с мечтой о настоящем
52
доме. И вот он видит вместо стола и табуреток одни
обломки. Жена с топором в руках полуиспуганно, по-
луторжествующе глянула на него и сказала:
— Видишь, сколько у нас теперь топлива для
костра!
Пытто задохнулся от гнева, выхватил из рук жены
топор, выбежал на улицу и забросил его далеко в сто-
рону. Началась семейная перепалка. Приход Гэмаля и
Айгинто остановил ее.
— Так это, значит, ты наделала? — Айгинто круто
повернулся к Пэпэв.
Во всей его тонкой, гибкой фигуре появилось что-то
хищное, устрашающее, в жарких глазах запылала
ярость. Пэпэв поспешно приблизилась к мужу, хотя он
был не менее зол, чем Айгинто. Гэмаль незаметно дер-
нул председателя за рукав гимнастерки.
— Чего ты дергаешь? Ты посмотри, хорошо посмот-
ри, что она наделала! — Айгинто схватил кусок от
крышки стола. — Да я же всех янрайцев заставил
смотреть, какой стол, какие табуретки сделал Пытто,
чтобы у него учились, а не ждали, когда гуси им на
крыльях принесут.
— Да, это верно, Пэпэв совсем плохо сделала, —
спокойно согласился Гэмаль. — Она и сама теперь об
этом думает.
— Ничего она не думает! — не выдержал Пытто.
Круглое курносое лицо его покраснело. — Разве есть у
нее чем думать?..
Изображая пальцами устрашающие ножницы, Ай-
гинто закричал, подступаясь к Пэпэв:
— Косы тебе обрежем, чтобы голова твоя хоть не-
много на мужскую стала похожа! Может, чуть умнее
станешь!
Пэпэв испуганно скомкала длинные косы, украшен-
ные старинными медными пуговицами с двуглавыми ор-
лами, прижала к груди. В черных глазах ее, в которых
еще минуту назад светилось упоение бунтом, появился
трепетный испуг: а что, если и вправду обрежут ей
косы? Обеспокоился и Пытто.
— Зачем же косы обрезать? — неуверенно возра-
зил он. И добавил уже решительно: — Нет, не хочу,
чтобы голова у моей жены стала круглой, как у нерпы.
v 53
Правда, голова ее глупая точь-в-точь, как у нерпы, но
я ее сам проучу.
— Ничего ты ее не проучишь!
Гэмаль глазами призывал Айгинто остепениться.
Пэпэв уловила этот взгляд. Чувствуя^поддержку, она с
вызовом перебросила косы на спину, резко наклони-
лась в сторону председателя и зачастила: '
— Чего ты с громкими словами в мой очаг при-
шел, а? Тут тебе не правление колхоза. Там кричи.
Там рви свою глотку, Не пойду я в дом жить! Или ты
хочешь, чтобы- и я, как Анкоче, в комнату учительни-
цы ушла "жить? Или, быть может, хочешь, чтобы к тебе
в дом пошла?.. Нет, не пойду. У меня муж есть...
— Ну, теперь закрывайте уши — оглохнем, — по-
советовал Пытто и сам крепко зажал уши руками.
Айгинто сердито откашлялся, пытаясь придумать,
как бы ему закончить спор, не потеряв при этом собст-
венного достоинства. Но тут заговорил Гэмаль.
— Новость тебе хочу сообщить, — сказал он Пэ-
пэв так, словно только за этим и пришел в ярангу.
Женщина невольно умолкла на полуслове и даже
попыталась улыбнуться, как это полагается приветли-
вой хозяйке. В глазах ее появилось острое любопытство.
— Новость такая: старик Анкоче уже не живет у
учительницы, а перешел жить к сыну в дом, — про-
должал в том же тоне Гэмаль.
— Перешел в дом... к сыну?! — изумилась Пэпэв.
— Да. Вот сейчас только мы с Айгинто были у
него. Старик просил, чтобы мы помогли купить ему
зеркало... знаешь, такое большое, светлое, как у учи-
тельницы.
— Зеркало? — живо переспросила Пэпэв и тут же
мечтательно добавила: — Зеркало... большое... свет-
лое... Вот бы мне такое!..
— Куда же ты ставить его будешь, полоумная жен-
щина? — ехидно спросил Пытто. — В дом-то перехо-
дить не хочешь, а в пологе, кроме твоего ночного горш-
ка, ничего не помещается.
— Подожди, подожди, Пытто. — Гэмаль поднял
руку. — Попросить тебя хочу, давай оставим жену
твою одну — пусть подумает над новостью, которую
сообщил я ей. Она же знает: Анкоче мудрый, очень
54
мудрый парик и вот, однако же, в дом к сыну жить
перешел... Тут есть над чем подумать. Так, что ли,
говорю?
— Большое зеркало... Уже давно мне его сильно
хочется, — с прежней мечтательностью произнесла Пэ-
пэв и вдруг машинально поправила косы, как бы всмат-
риваясь мысленно в то самое зеркало, которое ей так
хотелось иметь.
Когда вышли на улицу, Айгинто горестно спросил у
Гэмаля:
— Ну почему, почему они такие, эти люди, а? Их
руками, зубами тащишь к свету, к воздуху чистому та-
щишь, а они, как олень заарканенный, упираются!
— Зачем тащить? Звать надо, сердцем звать, что-
бы верили, чтобы сами шли, вот как звать надо. Когда
кого-нибудь тащат, он обязательно упираться будет,
не поверит, что его к свету, к чистому воздуху, как
говоришь ты, тащат...
Айгинто молчал, глядя себе под ноги.
— Хочу дать тебе совет. Позови к себе Пэпэв вме-
сте с мужем и отдай ей свое большое зеркало... Себе
потом новое купишь.
Айгинто с изумлением вскинул голову.
— Подожди, до конца выслушай, — попросил его
Гэмаль. — Ты видел, какие у нее были глаза, когда
она о большом зеркале говорила?
— Злые глаза, как у всех сварливых женщин.
— Зачем так говоришь! Смотреть, думать надо. Ес-
ли она возьмет твое зеркало, то многое, может быть, в
нем увидит...
— Да, и стол, и табуретки, которые поломала, уви-
дит. Нет, завтра же я ее на правление вызову. Три
дня после этого, как лисица, красной от стыда ходить
будет. От зеркала, как от медведя, бежать захочет,
чтобы лицо свое не увидеть...
Гэмаль вздохнул и промолчал, думая, что, прежде
чем начать серьезный разговор с Айгинто о его ошиб-
ках, следует подумать, с какой стороны к нему лучше
всего подойти.
— А вот и яранга Иляя, — угрюмо сказал Айгин-
то. — Я туда не пойду. Его тоже хочу на правление
вызвать, пусть и он красной лисицей походит...
55
Гэмаль уже давно поглядывал на эту ярангу.
— А Иляя в дом переселить не думаешь? — спро-
сил он, помедлив, хотя прекрасно знал, что получит от-
рицательный ответ.
— Иляя... в дом?! — изумился Айгинто. — Н-е-т!
Тут пока настоящим охотникам домов не хватает, а о
таком лентяе, как Иляй, и говорить нечего.
— Ну что ж, иди домой, а в ярангу Иляя я один
схожу, — после некоторого колебания сказал Гэмаль. —
Потом к тебе зайду. О бригадах договоримся.
9
В тяжелом раздумье, заложив руки за спину, Гэ-
маль остановился против яранги Иляя. Ему казалось
чудом, что это убогое жилище до сих пор не опрокину-
то и не разбросано ветром по тундре. «Лень он, одна-
ко, всосал в себя вместе с молоком матери», — поду-
мал Гэмаль об Иляе.
Жалкий вид яранги раздосадовал Гэмаля. Он по-
вернулся лицом к морю, навстречу ветру, и долго сто-
ял так, думая о том, что тропа его жизни опять скрес-
тилась с тропой Иляя, мужа женщины, которую Гэ-
маль любил уже давно.
Тэюнэ сидела у порога, выкраивала из лагтачьей*
шкуры подошвы для торбазов. Увидев у входа в ярангу
Гэмаля, она поспешно отодвинула от себя шкуру, со-
брала разбросанный на полу хворост.
Перебросив с груди на спину тяжелые черные косы,
Тэюнэ вытащила из-за полога медвежью шкуру, разост-
лала ее на полусломанной нарте, пригласила Гэмаля
сесть. У нее были брови полумесяцем и ослепительной
белизны зубы.
— Значит, вернулся ты?
— Да, вернулся, — ответил Гэмаль и, помолчав, до-
бавил: — Послали. Район послал. А так, может, и не
вернулся бы.
Тэюнэ опять перебросила косы на грудь, нервно за-
теребила концы их тонкими пальцами.
* Л а г т а к — разновидность тюленя.
56
— Это кто там в мою ярангу пришел? Гэмаль, ка-
жется? — вдруг послышался из полога голос Иляя.
Тэюнэ вздрогнула. В глазах ее метнулся испуг.
— А ты все спишь, как прежде? — насмешливо
спросил Гэмаль.
Чоыргын* поднялся кверху, и показалось заспанное
лицо Иляя. Маленькие глаза его, похожие на запятые
с острыми хвостиками, ревниво скользнули по Тэюнэ
и остановились на Гэмале.
— Значит, вернулся к нам в поселок? — спросил
Иляй, прикрывая полные плечи чоыргыном. Притворно
зевнув, он как бы невзначай спросил: — Новость слы-
хал, будто ты женился в Иллирнэе?
Тэюнэ вскинула тревожные глаза на Гэмаля. Иляй,
глядя в лицо жены, расхохотался.
— Ты что это? Смешной сон вспоминаешь, что
ли? — с невозмутимым видом спросил Гэмаль.
— Не знаю, как ты, а Тэюнэ хорошо понимает,
чему смеюсь я, — ответил Иляй, не спуская, глаз с
жены.
— Скоро зима придет, а яранга у тебя совсем ни-
куда не годится. Зимой в ней и одного дня нельзя бу-
дет прожить, — сказал Гэмаль.
— Не ты в моей яранге жить будешь, — ответил
Иляй.
— Я вот по всему поселку прошел. Все люди в до-
мах живут или в хороших, теплых ярангах. А такой
скверной, как у тебя, ни у кого нету.
— Ну и пусть. Ни у кого нет такой яранги, а у
меня есть!
Иляй еще хотел что-то сказать, но жена его пере-
била:
— Завтра сама начну ярангу чинить. Не могу я так
больше. Люди в дома переходят, а мне из-за того, что
муж лодырь, здесь жить приходится. Зимой, как щенки,
замерзнем.
— Никакой я не лодырь, — вяло возразил Иляй,
неотрывно глядя куда-то в одну точку. — Ты же зна-
ешь, что на меня снова навлечение нашло...
* Чоыргын — передняя, служащая дверью стена поло-
га, открывающаяся снизу вверх.
57
10
Гэмаль слишком хорошо знал, на что намекает
Иляй. Время от времени уверял этот смешной человек,
что на него находит шаманское наитие, что какой-то
голос, живущий в нем, внутри, принуждает его всту-
пить в общение с духами.
Никто слова Иляя о его шаманском наитии всерьез
не принимал, а когда он уж слишком старался уве-
рить, что он «погружается» в особое состояние, нахо-
дясь во власти духов — его поднимали на смех. Иляй
злился и старался всеми силами доказать, что обхо-
диться с ним подобным образом более чем рискован-
но — можно за это здорово поплатиться. Устрашая
насмешников, Иляй часто грозил, что не сегодня-завт-ч
ра прибегнет к помощи верной собаки Вутыля.
Это был уже старый пес неопределенной масти, с
отрубленным до половины хвостом и с глазами какой-то
почти человеческой сосредоточенности. Был он мир-
ным, неприхотливым. Однако Иляй уверял, что более
свирепого существа, чем Бутыль, на свете не сыскать.
Легенда эта ему была необходима для того, чтобы до-
казать необыкновенное происхождение Вутыля.
По поверью, келет, будучи пойманными шаманом на
месте преступления в своих зловредных, досаждающих
человека деяниях, вынуждены сами давать в выкуп
одну из своих черных собак. «Так оно и было, — уве-
рял Иляй, — однажды, когда я еще жил у шамана
Тэкыля, злые духи начали свою охоту на меня. Иду
я по тундре и чувствую, что мне как-то совсем не по
себе, будто голова от мухомора одурела, кружится.
Оказывается, келет невидимо шли рядом, а их собаки
все забегали и забегали, чтобы оказаться впереди ме-
ня и повернуть назад, прямо в сети келет. А одна из
них, а может и две, они же невидимые, как тут пой-
мешь, все царапает и царапает мне грудь, душу доста-
ет, чтобы принести ее в жертву своему хозяину — са-
мому злому духу. И наверное, быть бы мне совсем без
души, а то и без тела, если бы не шаман Тэкыль. По-
пался он мне на дороге и застал зловредных духов за
их мерзкими делами и такого им страху нагнал, что
они отдали сразу двух собак ему в выкуп. Одна ему
58
досталась, а другая мне, вот этот Бутыль. Родился-то
он потом от обыкновенной собаки, но, кому не извест-
но, что именно так и появляются в этот мир собаки ке-
лет. Обычно они страшно свирепые, и лучше с хозяи-
ном такой собаке жить в мире и дружбе, лучше почи-
тать его».
И когда в ответ он слышал хохот, входил в раж,
хватал Вутыля, раскрывал ему пасть: «Смотрите! Разве
не видите, какие у него страшные клыки? А мастью,
мастью-то он как ночь безлунная — черный! Мне аж
самому страшно от того, что он такой черный. А вот
два пятна над глазами, разве не видите, что он двоегла-
зый? Этими, вторыми глазами он видит келет в темно-
те. И уж я постараюсь, чтобы он разглядел самых до-
саждающих! А потом я сумею направить их по твоему
следу! — грозился Иляй какому-нибудь беспощадному
насмешнику.
Однажды Иляй вздумал принести своего Вутыля в
жертву Луне, чтобы ублажить злых духов, коль скоро
добрые отворачиваются от него и не способствуют ему
ни в охоте, ни в любых других делах.
Жертвоприношение Луне всегда приносится тайно,
однако Иляй решил изменить этому правилу. Он хо-
дил из яранги в ярангу, ведя на поводу своего верно-
го Вутыля, и мрачно заявлял о своих намерениях. Бу-
тыль при этом преданно смотрел на своего хозяина, не
сводя с него удивительных глаз. «Вот видите, мысли
мои понимает. Смирился, видать. А ему что, он соба-
ка келет, он и не умрет вовсе, а превратится, допустим,
в умку — белого медведя, — и тогда зимней ночью
разломает ярангу любому, кто меня оскорбит».
Настала ночь. Иляй взял за поводок Вутыля и по-
шел к берегу моря, приговаривая: «Ну, ты уж прости
меня, что я должен тебя зарезать. Сам понимаешь, надо
же мне заставить этот неразумный народ хоть как-то со
мной считаться».
Сел Иляй на морскую гальку, на луну глянул мель-
ком: долго смотреть нельзя, можно рассудка лишить-
ся; а то еще и пострашнее может дело обернуться —
заарканит посланный луной злой дух и утащит вверх
навсегда.
А Бутыль рядом, совсем как человек сидит, как ста-
59
рйк мудрый, смотрит на хозяина и думу какую-то ду-
мает. Обнял его Иляй и чуть не заплакал. «Ну, как же
я расстанусь с тобой, если ты самый тут хороший че-
ловек, меня понимающий. Я же от тоски рассудок по-
теряю, даже совсем на Луну не глядючи».
А Бутыль лизнул хозяина в лицо и словно бы за-
плакал, по крайней мере глаза его были полны слез,
поблескивающих при лунном свете. И тут не выдержал
Иляй, тоже заплакал. «Нет уж, луяше я сам уйду к
верхним людям, возьму винчестер и прямо вот сюда
выстрелю, — постучал себя против сердца. — Или вот
этим ножом, которым тебя зарезать нынче должен был,
себя ударю, — и опять постучал против сердца. — Ви-
дишь, какой острый, целый день сегодня о камень то-
чил, стонал, зубами скрипел, а точил».
Бутыль, словно почувствовал недоброе, повизгивать
и подвывать стал. И опять Иляй обнял его за шею, за-
мер надолго в горестном раздумье. И вдруг он пове-
селел. Стукнул себя по, лбу и к другу своему обра-
тился:
«А знаешь, есть выход! Ого, какой выход! Это про-
сто диво, как я догадался. Я возьму и отрублю тебе
хвост. Нет, хвост будет много, пожалуй, хватит и пол-
хвоста. Ну что тебе от себя каких-нибудь полхвоста в
жертву Луне отдать? Зато слово свое, которое сегодня
по всем ярангам как заклинание провозгласил, я сдер-
жу и, глядишь, люди почитать меня за это станут».
Бутыль повилял хвостом, как бы пытаясь предста-
вить себе, каково же будет ему жить в этом мире с
обрубком едва ли не самой главной части его тела?
Каким же образом он сможет выражать свое располо-
жение к хозяину и восхищение его доблестями, кото-
рые, конечно же, ему больше известны, чем любому че-
ловеку, не такому уж и разумному существу в сравне-
нии с ним?
По крайней мере именно это подумалось Иляю. А
Бутыль встал, словно тем самым хотел сказать, что
он готов на все, ради любимого хозяина, отряхнул
шерсть, чтобы чистым быть перед священнодействием.
Так Бутыль в ту ночь потерял половину хвоста. А
Иляй вместо ожидаемого почтения за «исполнение сло-
ва» не знал, куда деваться от насмешек, которые лете-
60
ли со всех сторон в него, как стрелы из самых тугих
луков.
Однако Иляя примирило с людьми то, что многие
из них искренне радовались за Вутыля: потерять пол-
хвоста — это все-таки еще не с жизнью расстаться. И
пусть себе живет старый пес, случалось, что он не од-
нажды людей спасал, находя верный путь в беспросвет-
ной пурге.
Да, то .была давняя история, которую хорошо знал
Гэмаль.
— Жив ли твой Бутыль? — участливо поинтересо-
вался он.
Иляй хитро прищурился на собеседника, сказал со
значением:
— Жив и стал еще более свирепым, чем раньше.
Пошел, наверное, в тундру еврашками* лакомиться...
— Кормить-то его нечем, — посетовала Тэюнэ.
— Ох и свирепый стал Бутыль! — продолжал свою
главную мысль Иляй, — так что ты уж лучше сторо-
ной мою ярангу обходи, если не боишься, чтобы он
твою душу не вынул и не унес для келет.
— Моя душа — плохая пища для келет, — отшу-
тился Гэмаль.
— Это почему же?
— Ну как тебе сказать. Знает моя душа, что ке-
лет — все это дурные сказки!
— О, то, то, то! — воскликнул в испуге Иляй. —
Ты уж со мной такие речи не веди, особенно когда на
меня опять находит навлечение. Понимаешь, я снова
легко возбуждаюсь, вхожу в раздражение, все из рук
у меня валится, никакая работа не идет...
— Твое навлечение — лень называется! — съязви-
ла Тэюнэ. — Надоел ты мне со своим шаманством.
— Э, лень да не лень, — с досадой возразил Иляй,
кинув сообщнический взгляд в сторону Гэмаля, мол,
ты-то, судя по всему, не глупый человек, должен пони-
мать, что речь идет совсем о другом, достойном глубо-
кого внимания. — Сон не идет, желания к еде никако-
го — все это самые явные признаки навлечения.
— Тебе сон не идет? — изумилась Тэюнэ. — Жела-
* Еврашка — вид суслика.
61
ния до еды нет? Да целыми сутками спишь, а съел бы
за десятерых, если бы дали тебе столько пищи добрые
люди.
— Вот всегда она так, — пожаловался Иляй с край-
не обиженным видом. — Было бы пищи в нашей яран-
ге вдоволь, если бы ты меня слушалась. Сколько я тебя
просил помочь мне в жертвоприношении морю? — И
опять глянул Иляй на Гэмаля, словно надеясь заполу-
чить его в надежные союзники. — Ты же знаешь, что
при жертвоприношении морю охотник должен идти на
берег, сопровождаемый женщиной. Я все для этого при-
готовил: и гарпун для себя, и копье,* и весло от бай-
дары. А для нее сосуд приготовил, правда, вместо кро-
вавой похлебки, там вода была. Ну где ее было мне
взять, эту похлебку?
— Я готова была собственной косой удавиться от
стыда. — Тэюнэ неуловимым движением обвила свою
шею длинной косой. — Тычет мне ночной горшок в ру-
ки и кричит: «Неси жертвенный сосуд, неразумная жен-
щина!»
— А как же ты хотела! — в сердцах воскликнул
Иляй. — Ты же моя жена! Ты должна была быть тог-
да со мной рядом на берегу моря. А так я один пока-
зываю морю и гарпун, и копье, вымаливаю у него удачу
в охоте, а жертвоприношения нет никакого! Жена не
пожелала! Вот и сиди теперь голодная. Море как попа-
ло своих жителей охотнику не дает, ты ему все-таки
сначала жертву принеси...
Гэмаль слушал Иляя и думал: «Неужели он верит
во все это? Или привык придуряться, ищет оправдания
своей никчемной жизни? И как же это вышло, что
Тэюнэ стала его женой? По старому обычаю, поженили
их еще детьми... Так зачем такой обычай?»
— Но вот что, Иляй, — сказал он в невеселом раз-
думье, — в жертву тебе надо всего лишь одно принес-
ти,— свою лень. Не знаю уж, кому в жертву, скорей
всего своей прошлой бесполезной жизни, пусть уж она
существом твоей лени питается. А людям скажи: возь-
мите мою лень, закопайте в самую глубокую яму, да
еще камнями придавите, чтобы она опять не вселилась
в меня. И примите меня другим человеком, полезно
живущим. Это было бы твое самое действенное шаман-
62
ство. А все остальное — это так себе, чепуха чепухой.
Ты уж на меня не обижайся за то, что такие слова ска-
зал. Не затем сказал, чтобы обидеть тебя, а затем, чтоб
помочь...
Иляй все это выслушал молча, упрямо склонив го-
лову, видимо, соображая: чем же таким ответить, что-
бы достойно было? Но ничего подходящего в ^голову
не шло. А Гэмаль встал и добавил:
— Если не растанешься с ленью, придется тебе рас-
ставаться с другим...
— Ты о чем такие пугающие слова говоришь? — по-
дозрительно спросил Иляй, поглядывая на зардевшую-
ся Тэюнэ. — Ты смотри, а то Вутыля позову, он вмиг
тебя...
В это время в ярангу вошел Бутыль. Гэмаль погла-
дил его по голове, и тот завилял в благодарность об-
рубком хвоста.
— Эх, надо было мне, Бутыль, весь хвост тебе от-
рубить, — с досадой сказал посрамленный Иляй, гля-
дя на пса с величайшим укором, мол, как же ты смел
так бессовестно меня, своего лучшего друга, предать?
— Завтра сама начну ярангу чинить. Не могу я
больше так жить. Люди в дома переходят, а мне из-за
того, что муж — лентяй, здесь жить приходится. Зимой,
как щенки, замерзнем.
В голосе Тэюнэ прозвучали озлобление и отчаяние.
Иляй полуудивленно, полуиспуганно посмотрел на жену.
— Ничего, Тэюнэ, Иляй завтра сам за дело возь-
мется, — как можно спокойнее сказал Гэмаль.
Иляй промолчал.
Как только Гэмаль ушел, Иляй снова закрыл по-
лог, задумался.
«Уйдет теперь жена от меня, совсем уйдет. Имя Гэ-
маля она даже во сне называла...»
Взгляд Иляя тоскливо блуждал по стенам полога.
Заметив сумку Тэюнэ, набитую тетрадями и книгами, он
взял ее, вытряхнул на шкуры все то, что было в ней.
Перелистав одну из тетрадей, аккуратно исписан-
ную рукой жены, он невесело улыбнулся и подумал:
«Как же это она научилась всему этому? Неужели
женщина может быть умнее мужчины? Почему я ни-
как не могу понять значков этих?»
63
Отложив тетрадь в сторону, Иляй высунул голову
из полога и приказал жене:
— Сегодня в школу не ходи! Лучше почини мне
торбаза, завтра в море пойду.
— Вернусь с занятий — починю, — сухо ответила
Тэюнэ.
— Мне будет скучно одному здесь.
Тэюнэ посмотрела на мужа долгим 'взглядом и не-
ожиданно предложила:
— Пойдем со мной! Как ты не понимаешь: это так
интересно, когда учишься!
— Не пойду. Надо мной все смеются, когда учи-
тельница спрашивает о чем-нибудь.
— Это оттого, что ты ничего не знаешь!
— Верно, не знаю и знать не хочу! — рассердился
Иляй. — Что так смотришь на меня? Или ты думаешь,
что у меня башка совсем пустая?
На лице Иляя было смешанное выражение обиды и
досады. Тэюнэ на миг стало жаль мужа.
— Нет, Иляй, о другом думаю, — грустно сказала
она. — Мне кажется, что если бы ты каждый день в
ликбез ходил, то учился бы не хуже Пытто! Пойдем со
мной... Ну, пойдем, я прошу тебя...
В голосе Тэюнэ прозвучала мольба, которая тро-
нула Иляя. «Какой голос у нее сегодня хороший!» —
заволновался он. — Странные эти женщины, как дети
все равно!»
Ни слова не говоря, Иляй принялся разыскивать
свои тетради.
Пришел он в школу вовремя. Солнцева спросила,
почему он пропустил несколько уроков, раскрыла пе-
ред ним букварь и предложила:
— Читай вслух.
Иляй долго разбирал буквы, беззвучно шевелил гу-
бами. В лице его было такое напряжение, что Пытто
не выдержал, засмеялся.
— Словно моржа один из воды вытаскивает, —
сказал он.
Иляй вскочил, швырнул в Пытто букварем и ушел.
Когда вернулась Тэюнэ, он накричал на нее и за-
явил, ЧТО' больше никогда не пойдет на занятия и ее
не пустит.
64
Тэюнэ молча починила мужу торбаза, приготовила
все необходимое для выхода в море.
«Ну что, что мне теперь делать? — мысленно спра-
шивала она у Гэмаля. — Зачем ты снова в Янрай
вернулся?!»
11
Правление колхоза собралось в доме председателя.
Мать Айгинто поставила на стол огромный красной меди
чайник, и заседание началось.
Долго пили чай, молча вытирая обильный пот. Ай-
гинто часто отставлял кружку в сторону, что-то быстро
записывал в блокнот.
Когда чайник весь выпили, Айгинто встал, застег-
нул пуговицы на гимнастерке, хотя ему все еще было
жарко от горячего чая, и сказал:
— Вот так, значит, с парторгом мы долго думали,
что прежде всего надо делать, чтобы иллирнэйцев до-
гнать, чтобы не быть последними в районе. Завтра со-
стоится у нас общее колхозное собрание. Там нужно
такое сказать, чтобы даже у самого ленивого всю лень
будто пургой выдуло!
— Ну да, попробуй лень у Иляя выгнать. Никакой
шаман его лень не выгонит.
— А может, мы посильнее шамана? — спросил Гэ-
маль, набивая табаком трубку.
— Ну, давай, начинай, Пытто! — приказал ему Ай-
гинто.
Пытто вскинул красное разопревшее лицо, замигал
узенькими быстрыми глазками.
— Что начинать?
— Начинай шаманить.
— Хо, нашел шамана!
— Думать вслух начинай, чтобы я слышал, как у
тебя трещит башка! — Айгинто немилосердно посту-
чал себя по лбу.
— Нет уж, сам давай шамань. Сначала я послу-
шаю, как твоя башка трещит.
— Фронту помогать надо! — вдруг закричал Ай-
гинто прямо в лицо Пытто. — Фашистов, как бешеных
волков, бить надо! Один наш песец — тысяча пуль. А
5 Н. Шундик
65
тысяча пуль, если стрелять не так, как ты стреля-
ешь, — тысяча мертвых фашистов!
— Я могу и побольше твоего убить фашистов. Пуль
не хватит — прикладом по зубам!
— Ишь ты, развоевался. — Айгинто кивнул в сто-
рону Пытто головой, мол, видали героя? — Ты тут с
песцами повоюй. Потому и не берут нас на фронт, что
на песцов наших надеются. — Повернулся к Рультыну»
провел по его колючему ежику рукой от макушки ко
лбу, словно хотел пригладить жесткие волосы. — А
ну ты, бригадир комсомольской бригады, покажи, как
с комсомольцами разговаривать будешь.
— А что, и покажу! — Рультын встал, прокашлял-
ся, будто вышел за трибуну на митинге. — Спать нель-
зя! — почти закричал он. — Отдыхать нельзя, чай рас-
пивать нельзя — работать надо!
— Хо, так и умереть можно! — с притворным стра-
хом воскликнул бригадир Тиркин. — Как же это не
спать, не есть?
— Ас женой спать можно? — спросил Пытто с
бесовски лукавой ухмылкой. — Ты-то как думаешь со
своей женой обходиться?
Рультын замахнулся на Пытто.
— Помолчи! А то как стукну — себя забудешь, не
то что жену! — поймав усмешку в глазах Гэмаля, еще
раз замахнулся на Пытто. — С такими разве скажешь
что-нибудь умное. Ему бы только свою Пэпэв мять,
чтобы каждый год рожала.
— Ну ладно, пошутили и хватит, — сказал Гэ-
маль, передавая трубку Айгинто.
Председатель затянулся поглубже.
— Ну что ж, теперь парторга послушаем, пусть он
пошаманит, посмотрим, что у него выйдет без буб-
на, — с напускной независимостью пошутил он: смот-
рите, мол, не подумайте, что я, как мальчик, с откры-
тым ртом парторга слушаю, забыв даже нос вытереть.
— А я вот как раз и не обрадую тебя, председа-
тель. — Гэмаль принял от Айгинто трубку, тоже глу-
боко затянулся. — Никаких таких громких слов не ска-
жу. Просто посоветоваться хочу. Все вы знаете, если
нет летней подкормки для песца на охотничьих участ-
ках — могут оказаться зимой пустыми капканы. Где
66
уж тут тягаться нам с иллирнэйцами! А вот они все
лето возят мясо на приманки. Песец никуда не ухо-
дит, зимой весь их будет.
— Им хорошо, у них моторные байдары, — с глу-
боким вздохом сказал Пытто, не скрывая, что его съеда-
ет зависть. — Они много моржей, нерп бьют. Они за-
пасли мяса и на подкормку песцам, и на корм собакам,
и себе на еду. А у нас что? Вывезем запасы в тунд-
ру — зимой с голоду зубами щелкать придется.
— Думал и я об этом, — невесело признался Гэ-
маль. — И на собрании завтра многие то же самое
что ты, Пытто, скажут. Но другого выхода нет. Просто
нам тоже надо почаще в море уходить за нерпой и мор-
жом. У иллирнэйцев мяса много не только потому, что
байдары у них с моторами. Моторы есть, а вот лентяев
нету. А у нас моторов мало, зато лентяев много. Так
давайте хоть от лентяев избавимся...
— Утопить их, что ли? Или самих на подкормку пес-
цам выволочь за волосы? — язвил Пытто.
— Шаманить будем, — отшутился Гэмаль. — Лень,
как злых духов, выгонять надо. Завтра на собрании и
начнем свое камлание.
12
На собрании после долгих споров все-таки решили:
вывезти, пока не поздно, все запасы на приманку пес-
цов, а после не пропускать ни одного дня, уходить на
нерпу, на моржа в море, если не помешает шторм. Был
в этом не малый риск, однако без риска выход не-
мыслим.
Чтобы не было заминки с развозкой подкормки, Ай-
гинто после собрания еще раз решил поговорить с те-
ми охотниками, на которых не очень надеялся. Прежде
всего он явился к Иляю.
— Завтра поедешь с бригадой Рультына. Вставать
надо чуть свет...
Иляй, успевший уже улечься в постель, широко зев-
нул, с наслаждением потянулся и с равнодушием, бе-
сившим Айгинто, сказал:
— Ладно, если высплюсь, встану чуть свет. Ну, а
если сон хороший под утро приснится, встану попозже.
5* 67
Айгинто смотрел на полные плечи Иляя, на его ко-
роткие мускулистые руки, перевязанные чуть выше лок-
тей засаленными ремешками, на которых болтались на
нитках из оленьих жил синие бусы, и старался не'под-
даваться закипающей ярости. И все-таки нс удер-
жался.
— Если ты, рваный торбаз, не встанешь завтра, как
все, — самого тебя на подкормку песца за волосы вы-
волоку! — погрозил он и вышел из яранги.
Немного остудив свой гнев на берегу моря, Айгин-
то направился в ярангу Эчилина. Сердце его так зако-
лотилось, что хоть аркан на него накидывай. Не пото-
му разволновался Айгинто, что боялся трудного раз-
говора с самым лютым врагом, а потому, что предстоя-
ла встреча с Тимлю — падчерицей Эчилина.
Внимательно выслушав председателя, Эчилин ска-
зал неопределенно:
— Ну что ж, хорошие охотники никогда без дела
сидеть не будут. Хорошие охотники настоящими дела-
ми завтра займутся.
Айгинто поглядывал на полог, надеясь услышать го-
лос Тимлю. А сердце, как загнанный олень, вот-вот из
груди выскочит. Накинуть бы на этого бешеного олеш-
ку аркан, иначе ударит в него проклятый Эчилин, как
ножом, злой несмешкой. Но не унял сердце Айгинто.
И Эчилин ударил в него неожиданной вестью.
— Ты зря так ухо навостряешь на полог, — сказал
он, бесстрастно попыхивая трубкой. — Тимлю в поло-
ге нет. Тимлю в тундру к шаману Тэкилю ушла. На-
всегда ушла. Жить у своей тетки будет.
Айгинто мгновение сидел с закрытыми глазами, по-
том с ненавистью глянул в лицо Эчилина, выбежал вон.
Разные тропы были у судеб Айгинто и Тимлю. Лю-
бил он эту девушку так же сильно, как сильно нена-
видел ее отчима. Горячий и нетерпеливый, он ждал от
нее слов любви, решимости. Но девушка страшно боя-
лась отчима. Пугал ее и Айгинто своим неугомонным
беспокойным нравом, своей неприязнью к Эчилину.
И, когда отчим сказал ей, чтобы она ушла из его яран-
ги к своей тетке, Тимлю даже обрадовалась. Ей хоте-
лось отдохнуть в тундре от неусыпного надзора и из-
нуряющего ее страха.
68
Долго стоял Айгинто на одном месте, не слыша гро-
хота морского прибоя.
Ну что ж... Он, Айгинто, не станет унижаться. Ого!
Он стиснет зубы и стерпит обиду, не побежит за ней,
как мальчик. Зачем он будет показываться на глаза
девушке, которая смотреть на него не хочет? Если бы
это было не так, разве она ушла бы из поселка, не
повидав его!
Эчилин наблюдал за председателем, сидя у входа в
свою ярангу.
«Мальчишку над настоящими охотниками главным
поставили, — размышлял он. — Но ничего, я буду де-
лать так, как мне нравится, а мальчишка покричит-
покричит да и охрипнет.
Низенький, коренастый, с короткими кривыми нога-
ми, Эчилин казался не по годам подвижным и лов-
ким. На крупном лице его, обрамленном снизу редкой
бородкой, прежде всего замечались тяжелые, словно
чугунные, скулы и узенькие щелки-глаза со взглядом
твердым и острым, как нож охотника. Нос у него был
длинный, на конце приплюснутый; на широкой пере-
носице две поперечные линии татуировки.
— Молокососа поставили главным над охотника-
ми, — уже вслух повторил Эчилин, думая о том, что
навсегда, однако, ушло то время, когда он был самым
богатым, самым уважаемым человеком в этих местах
как на берегу, так и в тундре. Ушли те годы, как ухо-
дит лед в море, унося с собой надежды охотников на
богатую добычу.
Невеселыми были думы Эчилина. Однако не такой
он был человек, чтобы предаваться бесконечно печали.
Э, ничего!.. Пригоняет лед ветром к берегу, и тог-
да наступает для охотников праздник. Как знать, мо-
жет, и в его жизни ветер начал поворачивать в другую
сторону: война идет по Большой земле, и нелегко рус-
ским приходится. Дошли до его ушей и такие еще вес-
ти, что находятся будто теперь в большой дружбе аме-
риканцы и русские. Но как могут дружить русский Ко-
валев и американский Стенли, которого когда-то отсю-
да, как волка, прогнали? Нет, что-то здесь непонятное.
Притаиться надо, как притаивается умка у тороса, гля-
дя на нерпичью отдушину. А сейчас громким голосом
69
везде кричать надо, что ты за колхоз, что ты хороший
колхозник. За громкими словами, за хитрыми делами,
как умка за льдинами, прятаться надо.
Заветной мечтой Эчилина было попасть в доверие
к Айгинто, стать колхозным бригадиром. Немало сде-
лал он, пытаясь достичь желанного результата, но все
безуспешно. И вот решил он назавтра чуть свет вы-
ехать с лучшими охотниками в море, надеясь на боль-
шую удачу. «Пусть тогда Айгинто попробует ругать
меня. Не ругать такого человека придется, а бригади-
ром поставить за то, что богатую добычу привез».
Ранним утром Эчилин с небольшой группой янрай-
цев выехал в море. Айгинто не досчитался пяти охот-
ников, которые должны были вывозить мясо в тундру
на подкормку песца. Иляй, к его удивлению, уже был
на ногах.
— Во, молодец! — обрадовался Айгинто.
— А что это вздумалось тебе так меня нахвали-
вать? — вызывающе спросил Иляй. — Никак пришло
тебе в дурную голову, что я собрания послушался, в
тундру на приманки собрался?
— А куда же ты, рваный торбаз, собрался?
— В море с Эчилином еду!
— Послушай, ты... — Айгинто хотел было опять
обозвать Иляя как можно унизительней, но сдержал-
ся. — В море поедем все вместе через два дня. Сначала
надо сделать самое важное — как можно быстрее вы-
везти приманку на песца. Уйдут же песцы туда, где
охотники поумнее, порасторопнее нас.
— Мне самому жрать нечего, а тут еще песцов кор-
ми. Мясо сожрут и дальше пойдут. Откуда ты знаешь,
что они зимой именно в наши капканы полезут? За
хвосты к приманке их привяжешь, что ли?
— Вот я сейчас тебя к своему ремню привяжу и,
как нерпу, за собой таскать буду!
Айгинто с угрожающим видом пошел на Иляя. Но
тот с такой прытью побежал прочь от председателя,
что брызнула во все стороны морская галька из-под его
рваных торбазов. Побежал за ним, что было духу, и
Айгинто. Догнал, схватил за ворот кухлянки. Иляй уже
хотел было закричать благим матом, мол, убивают, но
Айгинто вдруг улыбнулся.
70
— Постой, не рви глотку. На вот, закури лучше,
сейчас я раскурю трубку.
Иляй прикинул сначала, нет ли подвоха в словах
председателя, потом успокоился, даже вдруг возгор-
дился: шутка ли сказать, сам Айгинто протягивает ему
свою трубку.
Сладко затянувшись, он сказал хвастливо:
— Упрашивал меня Эчилин в море на его байдаре
уйти. Конечно, что без меня он сделает. Досадить вам
хочет. Вы одно решили, а он другое. И вот увидишь, с
добычей придет и все людям раздаст. Хитрый Эчилин.
Вот поглядите, мол, председатель с парторгом у вас
последние куски мяса на приманку отбирают, а я вас
от голода, можно сказать, спасаю.
— Да, ты, Иляй, мысли его угадал, — мрачно ска-
зал Айгинто. — Но знает ли он, против какой волны
бортом свою байдару ставит? Будем делать так, как
на собрании решили. Пошли, Иляй, пошли. Ничего, без
мяса не останемся. Нам бы только песцов на своих
участках задержать, не остаться зимой с пустыми кап-
канами.
...К вечеру половина подкормочной мяса была раз-
везена по охотничьим участкам. К наступлению темно-
ты «вернулся и Эчилин с десятком нерп и двумя лаг-
таками в байдаре. В толпе, собравшейся на берегу,
послышались завистливые возгласы. Эчилин, возбужден-
ный и обрадованный удачей, разгружал байдару на-
равне со всеми. Гэмаль и Айгинто стояли чуть в сто-
роне.
— Люди! — громко подзывал Эчилин тех, кто не
решался подойти к его байдаре. — Перетаскивайте
добычу к колхозному складу. У нас сегодня большая
удача! А если председатель разрешит, то берите мясо,
несите в свои очаги. Кому не хочется поесть свежей
нерпы!
— Ишь, какой добрый, — едва сдерживал себя
Айгинто, — поколотить бы его, как собаку.
— Вот бы уж порадовался Эчилин, если бы ты
на него с кулаками пошел. Ну, иди, иди с кулаками,
поднеси ему подарочек, — насмешливо посоветовал Гэ-
маль.
— Ну что, большие начальники, делать будем? —
71
громко спросил Эчилин. — В склад мясо, или пусть
люди, как следует, поедят?
— Пусть едят люди, — сказал Гэмаль. — Только*
не думай, Эчилин, что они за тебя, как было раньше,,
песцов зимой ловить будут. Сам, сам пойдешь к кап-
канам! Только учти, на твоих участках нет ни одного
куска мяса для подкормки.
— В капкан меня ловишь? — спросил Эчилин.
— Смотри, сам в него не попади! — закричал Ай-
гинто.
— Ну что ты пугаешь меня, председатель? Я слово-
особое знаю, перебегут песцы с твоего участка на мой,,
попадутся в мои капканы. Ты будешь приманывать, а
я ловить.
Гэмаль остановил жестом разъяренного Айгинто,
чуть повысив голос, сказал:
— Пока не песцов, а людей пытаешься, Эчилин, &
хитроумные капканы ловить. Посмотрим, всегда ли ты
будешь таким добреньким, как сегодня. И кто же не
знает, что ты из горла выдерешь плату за свою «доб-
роту», за каждый кусок нерпы заставишь ответным по-
дарком рассчитываться. У кого собаку лучшую выпро-
сишь, кого нарту заставишь починить, кого кухлянку
для тебя сшить.
— Это правда, — сказал пожилой охотник Нотат, —
бросая в байдару Эчилина свою долю нерпичьего мя-
са. — Забери. В прошлую зиму я тебе и керосин от-
давал, и капканы новые, и жена моя шкуры тебе вы-
делывала. Ты все помнишь, Эчилин, хорошая у тебя
память...
— Хорошая память у меня, Нотат, это верно, —
спокойно согласился Эчилин. — Запомню, как ты се-
годня обидел меня.
— Ну, а если и запомнишь, что из этого? — обоз-
лился Нотат. — Надоело мне тебя бояться.
Гэмаль насмешливо посмотрел на Айгинто и сказал:
— Все, больше нам здесь делать нечего. Нотат
побил Эчилина куда больнее, чем ты собирался.
72
13
Янрайцы решили съездить к соседям — прославлен-
ным на весь округ иллирнэйцам. По замыслу Гэмаля,.
янрайцы должны были «заболеть» хорошей завистью к
жизни соседей.
Моторная флотилия из Янрая прибыла в Иллирнэй.
Добротные домики Иллирнэя приветливо поблескивали
голубыми окнами. В центре поселка стояло простор-
ное здание школы под цинковой крышей, рядом — кол-
хозный клуб. Чуть в стороне от поселка размещались
колхозные хозяйственные постройки: мастерская по по-
шивке меховой одежды, косторезная мастерская, скла-
ды, питомник для собак, огромный ледник для мяса
морского зверя, вешала для сушки юколы. И еще
дальше, на обширной поляне, заканчивалась построй-
ка пункта для забоя оленей.
Хозяева высыпали из домов встречать гостей. При-
ветственные возгласы, шутки, смех> огласили морской
берег.
— Чего приехали? Парторга у нас забрали, теперь
и председателя увезете?
— За ветряной машиной приехали. Э-лек-три-чес-
тво — нам надо, — показал на ветряк Пытто.
— Хо, новость смешная до моих ушей дошла: буд-
то янрайцы решили догнать нас, — донесся из толпы
иллирнэйцев чей-то насмешливый голос.
Многие из гостей помрачнели.
— Видно, только до ушей твоих и дошла-эта но-
вость, а до головы еще не добралась, — оборвал на-
смешника Омкар. — А вот когда она до головы твоей;
дойдет, тогда поймешь, что об этом не со смехом, а е
уважением говорить надо.
На крыльцо одного из прибрежных домов вышел за-
ведующий райзо Караулин.
— Что за десант? — весело спросил он, спускаясь
с крыльца. — Никак янрайцы пожаловали.
— Давно он здесь? — спросил Айгинто у Омкара с
явной неприязнью во взгляде: спор с Караулипым из-
за амулетов старика Ятто был еще памятен ему.
— Вчера приехал, — ответил Омкар, наблюдая за
приближающимся Караулиным. И с улыбкой, понят-
7а
ной только им двоим, добавил: — На открытие убой-
ного пункта прибыл, в газетах ведь об этом писать
будут...
Огромного роста, в высоких резиновых сапогах, по-
хожих на ботфорты, в расписном малахае, Караулин
выглядел очень живописным. За плечами у него было
двуствольное ружье, патронташ до отказа набит пат-
ронами, по бокам висели бинокль и фотоаппарат «лей-
ка». Узнав о причине приезда янрайцев, Караулин рез-
ко повернулся к Айгинто.
— Так, та-а-к! — с издевкой протянул он. — Зна-
чит, решили, как до войны, за двести километров чай-
ку попить... Вот за это спасибо, обрадовали! Молод-
цы! Сразу видно — хорошо понимаете, чем фронту по-
могать надо!
— Чаю с дороги попить очень даже не лишне, —
спокойно ответил Гэмаль, как-то особенно выказывая
горделивую осанку индейского вождя. Вскинул руку,
останавливая Караулина. — Не торопись, начальник,
•со словами непристойных упреков, мы ведь не только
•обидеться — рассердиться можем.
— Ого! Да ты никак с угрозой ко мне!
— С добрьш советом, — все так же сдержанно от-
ветил Гэмаль и еще чуть-чуть запрокинул горделивую
голову. И в этом едва заметном движении было столь-
ко достоинства и внутренней силы, что Караулин не-
вольно смутился.
— Ведь вы должны меня понять, товарищ Гэмаль.
— И вы меня тоже.
— Теперь можно и чайку попить, — добродушно
сказал Омкар. — Люди, уводите по домам гостей, по-
кажите, как вы рады своим соседям.
После чая начался осмотр иллирнэйского хозяйст-
ва. Янрайцы шумной толпой шли за гостеприимными хо-
зяевами, придирчиво разглядывая все, что попадалось
на глаза, как будто попали в Иллирнэй впервые. Элек-
трические точила, станки и сложные инструменты косто-
резной мастерской, огромные столы пошивочной мастер*
ской, залитые электрическим светом, чистые кормушки
питомника собак — все это ощупывалось рука-
ми, пристально разглядывалось, оживленно обсужда-
лось.
74
— Смотрите, смотрите, какие лапы у этих колымских
щенков! Это же медведи настоящие! — кричал Иляй,
осматривая одну кормушку за другой.
Рультын, вытащив из кармана один из своих много-
численных карандашей, что-то записывал с глубокомыс-
ленным видом.
• — Нет, вы послушайте, что Омкар говорит! — вдруг
воскликнул он и послюнил карандаш. — Он говорит,
что питомник каждый год в колхозную кассу сорок
тысяч рублей добавляет!..
— Да, это не то, что у нас, не какой-нибудь деся-
ток этой сильной колымской породы, — сокрушенно
вздыхал Нотат. — Себе не хватает, не то чтобы на
сторону продавать.
— А свет, свет какой здесь у собак! Э-лек-три-чест-
во! — изумлялся Пытто, указывая на яркие лампоч-
ки. — А у нас Иляй свою ярангу нерпичьим жирником
все еще освещает. На керосин себе не заработал!
Иляй промолчал. Да, что верно, то верно, действи-
тельно, он, Иляй, освещает свою ярангу жирником,
тогда как у иллирнэйских собак горят электрические
лампочки. Тяжело вздохнув, Иляй осторожно протянул
руку к выключателю, дважды повернул его.
— Э-лек-три-чество! — тихо произнес он. — Э-лек-
три-чество!.. Словно солнца кусочки вложил, кто-то в
эти стекляшки.
Узенькие глаза Иляя, улыбаясь, смотрели на яркие
лампочки.
— Все, все осматривайте, — наставлял своих кол-
хозников Айгинто. — Потом спрашивать будем, кому
что понравилось, кому что хотелось бы перенять для
нашего колхоза.
— Ну что ж, пойдем дальше, — предложил Омкар.
Янрайцы не без сожаления один за другим покинули
питомник.
Гости и хозяева проходили мимо многочисленных
рядов высоких вешал, на которых вялилась юкола.
— Ай, сколько юколы! — окинул жадными глазами
вешала Айгинто, вдыхая густой запах сушеной рыбы. —
Да, собаки ваши не будут зимой выть от голода!
Караулин тоже принял участие в осмотре хозяйства
колхоза. Сначала он молчал, потом стал давать ян-
75
райцам объяснения, не пропуская случая упрекнуть их
в 'нерадивости, неорганизованности. Айгинто, слушая
его нотации, отходил в сторону, а Гэмаль пытался сгла-
дить грубые упреки веселой шуткой.
— А вот сейчас посмотрим убойный олений пункт,—
уже сов-сем забыв о руководителях иллирнэйского кол-
хоза, приглашал заведующий райзо. — Не напрасно
я сам лично наблюдал за строительством этого пункта.
Настоящий завод соорудили!
Олений убойный пункт вызвал у янрайцев восхи-
щение. Они переходили из одного отделения в другое,
пробовали, как действуют блоки, при помощи которых
оленьи туши для освежевки подвешивались к специаль-
ным балкам, осматривали огромные чаны для промыв-
ки отходного кишечного сырья, заглядывали в котлы
для выварки костного жира.
— У нас по-прежнему оленей разделывают прямо
на земле, — сокрушался бригадир янрайских оленево-
дов Кумчу. — Холодно, неудобно, да и много добра
пропадает. А здесь ничего не пропадает.
— А видели воду? — Караулин повернул ’ кран
шланга, подведенного к чанам. — У вас через двад-
цать лет такого не будет. Поворачиваетесь, как тюлени.
— Почему же не будет? — спросил Айгинто, на-
смешливо щурясь. — Вот завтра приедешь к нам, на-
чальник, и все построишь. По твоим словам выходит,
что без тебя тут, в Иллирнэе, ничего и не сделали бы...
А тебе что мастерскую построить, что шамана разобла-
чить — только пальцем махнуть.
Слова Айгинто больно укололи заведующего райзо.
В иллирнэйском колхозе он бывал часто, искренне счи-
тал его своим детищем. Мысленно назвав Айгинто не-
благодарным, Караулин отошел в сторону и вскоре при-
соединился к двум иллирнэйцам, достраивавшим дере-
вянный желоб для стока воды.
— А ну-ка, дайте рубаночек, — попросил он и, сняв
ватную телогрейку, принялся за работу.
Рубанок ловко ходил в его руках. Увлеченный ра-
ботой, Караулин вскоре повеселел.
«Ну что ж, это вполне понятно, — рассуждал он,
налаживая точными движениями лезвие рубанка. —
Такие, как я, для всех хорошими не могут быть... По-
76
ка поймут тебя, всего наслушаешься... Зато потом и
уважение, и благодарность приходят».
Будучи по природе оптимистом, Караулин унывал
редко. На север его привела жажда деятельности, не-
укротимое желание столкнуться с настоящИлМИ трудно-
стями. Бегло ознакомившись с обстановкой, он решил
сразу же, как сам выражался, взять быка за рога, по-
казать свою энергию, разворотливость.
Отложив рубанок в сторону, Караулин пошел к вет-
ряку, возле которого толпились янрайцы. Наблюдая за
движением крыльев ветряка, гости спорили, в каком
именно месте они у себя, в Янрае, будут устанавливать
такой же ветряк.
«Это мне нравится, — сказал себе Караулин. —
Кричат-то, как будто ветряк уже у них в кармане.
— Наверх бы залезть, посмотреть, как внутри
там, — сказал Пытто, зачарованно глядя на винтовую
лестницу, ведущую к верхнему этажу двигателя. У
себя в колхозе он считался хорошим мотористом, и
ветряной двигатель особенно занимал его.
— Покажи гостям, своди их наверх, — предложил
своему мотористу Омкар.
— Там уже есть один янраец, целый день с моим
помощником машины чистит, — сказал моторист, на-
правляясь к лестнице.
— Кто же этот янраец?! — изумился Айгинто.
— Твой брат Гивэй. Кажется, там и ночевать соби-
рается. С Караулиным из района прибыл. Мы уже ду-
маем к себе забрать его из вашего колхоза.
— Чего ж вы молчали! — закричал Айгинто, ре-
шительно направляясь к лестнице. — Где он? Вот я
сейчас спущу его оттуда головой вниз. Колхозник, на-
зывается. Все работают, а он, как заяц, по всему райо-
ну скачет.
Поднявшись наверх, Айгинто застал своего младше-
го брата за работой над разобранным блоком шестере-
нок. Перепачканный <в машинном масле, с кровоточа-
щей ссадиной на руке, Гивэй настолько был поглощен
своим занятием, что, казалось, не сразу узнал, кто сто-
ит перед ним. Айгинто сделал короткий шаг, словно
подкрадываясь к добыче; Гивэй выпрямился, взглянул
на него и заговорил быстро, захлебываясь словами:
77
— Не кричи, только не кричи! Я знаю, хорошо знаю,
что ты сказать собираешься. Если ругать меня бу-
дешь — драться буду!
— Хо! — только и успел воскликнуть Айгинто.
— Ты кричишь на меня оттого, что ничего не пони-
маешь. Ты знаешь, что сказал мне секретарь Ковалев?
Знаешь, а?
— Что он тебе сказал?
— Он сказал, что я такой, который за десять че-
ловек сможет работать! Вот я какой! Один — как це-
лая бригада!.. Это не хуже, чем летчиком быть. Это
не хуже, чем на фронте воевать! Ни одного плохого
слова секретарь не сказал мне. Он понимает, все по-
нимает, а ты только кричать умеешь.
Несколько сбитый с толку, Айгинто никак не мог
сообразить, с какой стороны лучше всего обрушиться
на брата. Гивэй почувствовал это, от защиты перешел
в наступление:
— Почему четвертый руль-мотор у вас, товарищ
председатель колхоза, полгода уже на складе валяет-
ся, а? Из-за этого одна бригада на веслах в море хо-
дит... Почему вы с Пытто не разрешаете мне починить
его, а? Сколько нерпы с четвертым мотором можно бы-
ло бы убить! Вот приеду домой — ни спать, ни есть не
буду, пока не починю его!
— Сначала свой мотор как следует почини. — Ай-
гинто постучал по лбу Гивэя кулаком.
— Хватит вам ругаться, — примиряюще сказал
Пытто, который тоже поднялся наверх. — От вашей ру-
гани крылья двигателя так завертелись, что скоро
оторвутся и улетят, как птицы...
Осмотр хозяйства иллирнэйского колхоза был окон-
чен только к вечеру. Поужинав, гости и хозяева напра-
вились в клуб на вечер самодеятельно-сти.
Гэмаль сидел рядом с Омкаром в первом ряду.
Просмотрев несколько номеров, парторг предложил
председателю выйти на улицу.
Было удивительно тихо. Солнце уходило в море.
Гэмаль и Омкар молча наблюдали за закатом.
— Завтра ветер будет, — сказал Гэмаль, осматри-
вая горизонт, на котором все еще пламенели багро-
вые краски.
78
Немного помолчав, он тронул Омкара за руку и за-
говорил совсем о другом:
— Так думаю, что щенков колымской породы вы
несколько штук выделите для нас?
— Хо! Быть может, вы с собой и мастерские при-
хватите? — Может быть, сказать пастухам, чтобы
сегодня же племенное стадо передали вашим олене-
водам?
— Мастерские пусть здесь останутся, — не обращая
внимания на иронию, ответил Гэмаль. — Стадо тоже
пусть остается. А вот несколько десятков племенных
оленей ламутской породы вы должны продать нам. Че-
рез район договоримся.
— Спасибо, ой, спасибо тебе, Гэмаль, что мастер-
ские оставляешь, что не все племенное стадо берешь
себе! — с прежним ехидством отозвался Омкар. — А
то я уже чуть было не заплакал: и сам от нас ушел,
и хозяйство колхоза перетаскиваешь.
— Ты что это, шутишь или в самом деле только о*
себе думаешь?
Омкар, порывшись в карманах брюк, вытащил лис-
ток бумаги и протянул Гэмалю.
— На вот, прочти. Много думали мы сегодня на
правлении, чем вам помочь, чуть головы не лопнули.
Больше не просите... Там и собаки есть, и олени то-
же... Не знаю, сумеете ли вы и за это рассчитаться.
— Спасибо, Омкар.
— Давай по берегу походим. Помолчим, подумаем....
Мерно похрустывала галька под ногами Гэмаля и
Омкара. Мимо них по черной воде плыли льдины. Вы-
соко в небе прокурлыкали запоздалые журавли.
14
Домой янрайцы из Иллирнэя вернулись поздней но-
чью, захватив с собой и Гивэя. Вельботы их были за-
гружены убитой нерпой. Радуясь большой удаче, охот-
ники решили, передохнув несколько часов, на рассвете
снова выехать в море. Надо было использовать мо-
мент, пока льды с морским зверем находились в при-
брежной полосе.
7&
Чувствуя огромную усталость, Айгинто, едва раз-
девшись, повалился в постель.
«Надо поспать хоть два-три часа», — подумал он.
Едва закрыв глаза, услышал чьи-то вкрадчивые шаги.
— Это ты, Гивэй? А ну спать! — скомандовал Ай-
гинто. — Через два часа в море.
— Я не хочу спать. Я буду чинить мотор.
— Какой мотор?
— Тот, что в складе.
— Я тебе покажу склад! Учти, там замок, слома-
ешь — судить буду!
- — Ну и суди! Рваная глотка ты, а не председатель.
.А еще братом родным доводишься!
Гивэй подождал, что скажет Айгинто в ответ, но
тот на сей раз промолчал. Гивэй укоризненно покачал
головой и вышел из дому.
Минут через пять он уже стоял у кровати Гэмаля
с той же просьбой.
— Хороший ты парень, Гивэй, но иногда бываешь
как мальчик. Иди спать. Через два часа выезжать в
море, — ответил Гэмаль.
— Значит, по-твоему, я пустое говорю?
— Да, иногда в голове твоей ветер поднимается.
— И ты... такой же! Ну хорошо! Я знаю, что де-
лать!..
Гивэй выбежал на улицу.
«Если не выйдет в море, придется парня как следует
проучить», — подумал Гэмаль, засыпая.
А Гивэй, стараясь быть никем не замеченным, под-
ходил в это время к складу, где хранился неисправный
руль-мотор.
«Я для них мальчик. Считают, что у меня совсем
пустая голова», — обиженно думал он.
Воровато осмотревшись, он шагнул к двери склада,
без труда открыл гвоздем замок, который не раз ему
же самому приходилось ремонтировать.
Знакомый запах машинного масла ободрил Гивэя.
Он уверенно подошел к тому месту, где лежал мотор,
заложенный разным хламом, зажег спичку.
«Вот он! Ай, смешно будет смотреть, как раскроют
рты Айгинто и Гэмаль, когда через несколько дней ус-
лышат гул этого мотора!..»
ВО
Вскоре, сгибаясь под тяжестью мотора, Гивэй ша-
гал к ближайшей охотничьей избушке, где задумал
тайно, по ночам, заниматься ремонтом мотора.
В поселок Гивэй успел вернуться вовремя. Охотники
только что поднялись на ноги, чтобы снова отправиться
в море.
«Чаю бы кружку выпить!» — подумал Гивэй, но
вместо того, чтобы идти к дому, направился к школе.
Ему было очень трудно выехать в море, не повидав
Олю.
«Конечно, она спит, зачем ей так рано поднимать-
ся», — чутко прислушиваясь к сонному молчанию в
школе, думал Гивэй.
В предутренней тишине отчетливо слышались хрип-
лые голоса еще не совсем освободившихся от сна охот-
ников, лай разбуженных собак. Гивэй постоял у школь-
ной двери и, вздохнув, понуро зашагал обратно к мор-
скому берегу, где смутно виднелись тени суетящихся
людей.
«Буду ей опять письма писать!» — решил он, и от
этой мысли ему стало легче.
Три моторные байдары из моржовых шкур и один
вельбот отчалили от берега. Гивэй сидел в байдаре,
которой управлял Пытто. Зябко ежась от свежего се-
верного ветра, Гивэй смотрел на уходящее от него
вместе с берегом здание школы и думал об Оле.
К восходу солнца янрайцы достигли обширных ле-
дяных полей.
Утомленный Гивэй дремал, когда его разбудил
громкий смех. Открыв глаза, он прислушался и дога-
дался, что это Пытто, как всегда, подшучивает над
Иляём.
— Был и такой случай. Поругался Иляй с женой,
ушла она от него к соседям, — рассказывал Пытто. —
Иляй разделся и лег спать. Вдруг слышит: кто-то силь-
но трясет ярангу. «Ага! Хоть и сердитая, но ко мне
вернулась», — подумал Иляй и закричал что было си-
лы: «Зачем ярангу ломать? Заходи, ладно уж, я тебе
все прощаю!» Но что такое? Почему жена не переста-
ет трясти покрышку яранги? Высунул он голову из по-
лога и закричал еще сильнее: «Перестань, глупая жен-
щина, а то сильно поколочу!» Тут яранга так затряс-
С Н. Шунлик
81
лась, что чуть полог не обрушился. Иляй рассердился,
выскочил из яранги, как был, без штанов, и вдруг
увидел... — Пытто сделал паузу, на розовощеком ли-
це его отразился наигранный ужас. Охотники замерли,
готовые в любую минуту разразиться хохотом. — И
вдруг увидел, что это совсем не жена... а умка! Бро-
сился Иляй с перепугу бежать через все стойбище. А
на улице пурга началась. Иляй ко мне забежал. «Что с
тобой? — спрашиваю. —* Кто штаны с тебя ста-
щил?» — «Это не жена... умка!» — кричит Иляй...
Охотники сквозь хохот кричали:
— Вот так случай!
— О! Если бы Иляй бросился обнимать мерведя?
Иляй, глядя куда-то в море, сердито сосал трубку.
«И зачем только я сел в одну байдару с этим про-
клятым насмешником Пытто!» — думал он, стараясь
показать, что смех охотников его совсем не трогает.
Охотники наконец умолкли, стали зорко всматри-
ваться по сторонам в море.
— Моржовое лежбище! — послышался голос Ай-
гинто из соседней байдары. — Выключить моторы!
Все сразу пришли в возбуждение, дружно взялись
за весла. Сон у Гивэя как рукой сняло. Он изо всех
сил налег на весло, зорко поглядывая, нет ли еще где
поблизости другого лежбища. И вдруг ГиВ'эй вскочил
на ноги.
— Вон там, слева, еще одно лежбище! — указал он
рукой.
Айгинто, не отрывая бинокля от глаз, всматривался
в лежбище моржей, увиденное Гивэем.
— Моя бригада пойдет ко второму лежбищу! —
послышался голос Пытто.
— Нельзя! — возразил Айгинто. — Без меня нель-
зя, я сам!..
Гэмаль, находившийся в третьей байдаре, с изумле-
нием оглянулся на председателя.
— Пытто прав! Надо разделиться! — сказал он,
обращаясь к Айгинто.
Айгинто и не посмотрел на Гэмаля.
— Нельзя, без меня никому нельзя! — твердо от-
резал он.
Гэмаль вспыхнул. Впервые он по-настоящему рас-
82
сердился на Айгинто. «Смотри-ка ты, будто только он
один здесь настоящий охотник!»
Первое лежбище между тем приближалось. Звери
на ледяном поле чувствовали себя совершенно спокой-
но. Громадные неуклюжие туши их, казалось, были на-
валены в сплошную темно-коричневую кучу. Некоторые
из моржей клали головы на тела своих соседей, мед-
ленно поводя квадратными клыкастыми мордами,
устраивались поудобнее. Охотники знали, что моржи
никого не боятся, кроме белых медведей, и потому
шли на байдарах прямо к лежбищу.
— Так как же быть со вторым лежбищем? — спро-
сил Гэмаль, стремясь скрыть крайнее раздражение.
— Я уже сказал — без меня нельзя! — с ожесто-
чением повторил Айгинто.
«Ну, подожди же! Потом я с тобой поговорю как
следует!» — мысленно погрозил Гэмаль, хотя ему не-
стерпимо хотелось сейчас же сказать председателю что-
нибудь злое, резкое.
Охотники торопливо, но без суеты вытащили на ле-
дяное поле байдары и вельбот и, рассыпавшись це-
пью, окружили со всех сторон моржовое лежбище. За-
гремели выстрелы, повторяемые стократным эхом в
море. Убитые звери, поникнув окровавленной головой,
замирали на месте, а живые как ни в чем не бывало
продолжали греться на солнце.
Так длилось минут десять.
Но вот моржи наконец почувствовали опасность и
двинулись всей массой к воде. Айгинто выстрелил еще
раз. Зверь с налитыми кровью глазами замедлил дви-
жение, складки его толстой кожи, покрытой белесыми
жесткими волосками, упруго перекатывались при по-
воротах грузного туловища. Черные когти ластов цара-
пали покрытый пятнами крови лед. После. четвертого
выстрела голова зверя поникла, левый клык с черной
щербинкой на конце застрял в трещине льда.
Айгинто бросился наперерез следующему моржу и
убил его с первого выстрела.
И вдруг до него донесся чей-то взволнованный воз-
глас:
— Моржи второго лежбища покидают лед!
Айгинто резко повернулся, возбужденное лицо его,
6* 83
покрытое мелкими росинками пота, перекосилось от
ярости.
«Такая добыча ушла!»
Выстрелы умолкли. На ледяном поле остались толь-
ко мертвые моржи. Люди, все еще возбужденные охот-
ничьим азартом, громко разговаривали, осматривая
убитых моржей. Их было шестнадцать. Немалая удача.
Но удача могла быть в этот день еще большей, если
бы половина охотников уехала ко второму лежбищу. Об
этом думал каждый охотник, украдкой поглядывая на
Айгинто.
Председатель колхоза, чувствуя на себе осуждаю-
щие взгляды, отошел в дальний конец ледяного поля.
О многом передумал он, пока стоял один. И о том,
что скопившиеся в тундре песцы с поразительной быст-
ротой поедают подкормку; и о том, что если не выбра-
сывать им мясо, до самой зимы, то прикормленные
песцы могут уйти, и тогда все усилия, затраченные ле-
том и осенью, пропадут даром; и о том, что среди
охотников шел ропог: «Песны прожорливы, как волки!
Они сожрут все мясо и уйдут с наших участков, а зи-
мой у нас не останется мяса даже для проходных, слу-
чайных песцов...»
— Ну, председатель, поедем ко второму моржовому
лежбищу. Веди нас! — услыхал Айгинто позади себя
голос Гэмаля. — Ты думаешь, что только один есть
у нас настоящий охотник: «Я сам! Без меня нельзя!»
— Да, да, я сам! — закричал Айгинто. — Я сам
должен всюду быть, иначе ничего не получится! Вот
поработал бы ты на моем месте, тогда узнал бы, по-
чему я так говорю!..
— Я очень хорошо понимаю, почему ты так гово-
ришь, — продолжал Гэмаль. — Ты не доверяешь лю-
дям, считаешь, что они хуже тебя. Но за это и они,
бывает, сильно не любят тебя!
~ Пусть жен своих любят, а меня любить не на-
до! Мне нужно, чтобы они план выполняли!
— Ты сам часто мешаешь им выполнять план.
— Я?!. Мешаю?.. — задохнулся Айгинто.
— Да, мешаешь! Не из-за тебя ли мы упустили
сегодня второе лежбище?!
Айгинто болезненно поморщился.
84
Охотники грузили убитых моржей в байдары и вель-
бот молча, торопливо. Чтобы увезти всю добычу, нуж-
но было сделать к ледяному полю три рейса. Янрайцы
торопились.
Айгинто и Гэмаль не смотрели друг на друга. Пред-
седатель порой ловил на себе осуждающие • взгляды
охотников и еще больше мрачнел.
К позднему вечеру за три рейса янрайцы перевез-
ли в поселок всех убитых моржей и пораньше улеглись
спать: завтра снова предстоял ранний выход в море.
Когда поселок затих, Гивэй, спрятав в нерпичий ме-
шок необходимые инструменты и фонарь «летучая
мышь», тенью выскользнул из своего дома.
Но перед тем, как скрыться в землянке, где лежал
уже разобранный им мотор, Гивэй, крадучись, подошел
к школе, заглянул в окно.
Оля сидела у стола над ученическими тетрадями.
Затаив дыхание, Гивэй наблюдал за ее лицом. Девуш-
ка изредка шевелила губами, порой улыбалась. Поло-
жив в стопку последнюю проверенную тетрадь, Оля
потянулась, встала и принялась разбирать постель.
Гивэй какое-то мгновение еще смотрел в окно, по-
том закрыл глаза, конфузливо покрутил головой, все
так же с закрытыми глазами нехотя повернулся и быст-
ро пошел к землянке.
15
И только тут, в землянке, Гивэй почувствовал, как
он устал. «Посплю хоть немножко», — решил он.
Заснул Гивэй прямо на полу. Проспал он, наверное,
часа два. С. огромным трудом заставил себя встать.
Тусклый огонь фонаря едва освещал землянку. Огля-
девшись, Гивэй вяло переложил с места на место не-
которые части мотора.
«А вдруг я еще хуже испорчу мотор?» — пришло
ему в голову.
От этой мысли сон как рукой 'сняло. Гивэй засучил
рукава, поправил фитиль, поставил фонарь ближе к
себе.
Постепенно им овладело то приятное возбуждение,
85
которое всегда приходило к нему, как только он при-
касался к какой-нибудь машине. Движения стали более
точными, стремительными.
«А может, все дело только в свечах?» — спрашивал
он себя.
Взяв *в руки свечи, Гивэй почистил оленьей стриже-
ной шкурой матово поблескивающие цилиндрики, ввин-
тил их в гнезда. Намотав шнур на диск, Гивэй привыч-
ным, ловким движением дернул шнур. В моторе что-то
щелкнуло, но зажигания не произошло. Намотав еще
раз шнур на диск, Гивэй решительно дернул... Мотор
бездействовал.
Так повторялось несколько раз. Терпеливый и выдер-
жанный в работе, несмотря на свой горячий нрав, Ги-
вэй чутко, как врач к сердцу больного, прислушивался
к мотору.
— Ничего, ничего, ты будешь работать, обязательно
будешь работать, — приговаривал он, поглаживая за-
масленные стенки машины.
Даже в минуты отчаяния, когда казалось, что ни-
какие усилия не вызовут мотор к жизни, Гивэй не по-
зволил себе грубого слова, не говоря уже о том, чтобы
швырнуть куда-нибудь в угол магнето или ударить по
нему ключом, как это сделал бы другой на его месте.
«Зачем машину обижать? Она хорошая, ее жалеть
надо».
«А может, в проводах где-нибудь замыкание?» — с
глубокомысленным видом спрашивал он себя, прибли-
жая конец провода, идущего от магнето к корпусу мо-
тора, и снова поворачивая диск: не прыгнет ли искра
от провода к корпусу?.. Но искры не было. Мотор, не-
смотря на все усилия Гивэя, был мертв.
Выглянув на улицу, Гивэй понял по едва уловимым
признакам наступающего утра, что уже время спешить
к выходу в море.
Три бессонные ночи провел Гивэй у мотора. Ранним
утром он вместе со всеми уходил в море. Измученный,
он дремал в байдаре. Охотники шутили над ним:
— Да ты совсем еще дитя! Глаза-то, смотри, слипа-
ются! Видно, трудно тебе рано вставать, на зверя надо
идти, а тебя в сон бросает. Эх, шел бы лучше к своей
мамаше, пусть бы спать тебя уложила.
86
Гивэй широко открывал слипавшиеся глаза, огром-
ным усилием заставлял себя бодрствовать. Но, изнемо-
женный непосильным трудом и бессонными ночами, он
все-таки уснул в байдаре как мертвый. В той же байда-
ре находился его брат.
— Как не стыдно! Называется морской охотник! —
закричал Айгинто, принимаясь тормошить парня. — Про-
снись, а то моржи тебя на дно утащат.
Гивэй продолжал спать. Айгинто сердито толкнул его
в бок, закричал еще громче, но вдруг умолк на полу-
слове. Его поразил вид Гцвэя: измученное, осунувшееся
лицо, под глазами синие тени, запекшиеся губы.
«Не заболел ли? — с тревогой подумал председа-
тель. — И почему руки его так вымазаны в машинном
масле и все в ссадинах?»
Неожиданный прилив нежности охватил Айгинто.
Ему показалось, что только сейчас, вот в эту минуту,
он понял, как глубоко любит брата. Стыдясь своего чув-
ства, он огляделся: не наблюдает ли кто за ним, потом
поправил неловко запрокинутую голову Гивэя,? незамет-
но погладил ее.
Байдара мчалась по морской глади, оставляя после
себя радужные пятна бензина. Гивэй по-прежнему креп-
ко спал. Айгинто снова всмотрелся в его лицо и ясно
представил себе больничную кровать и Тэгрына, лежа-
щего на ней.
В поселок байдара вернулась лишь поздним вече-
ром, и снова Гивэй, едва поужинав, отправился в зем-
лянку. В эту ночь он надеялся вызвать наконец мотор
к жизни. Заменив фонарь лампой, Гивэй вновь тщатель-
но осмотрел все части двигателя, промыл в керосине,
смазал машинным маслом.
— Сегодня у него забьется сердце... — шептал он,
думая о моторе, как о живом существе. — Сегодня все
•охотники Янрая узнают, что у них есть еще один руль-
мотор.
Части одна за другой входили на свое место. Вот
уже и весь мотор собран. Вычищенный до зеркального
блеска, он казался совсем новеньким, только что достав-
ленным на пароходе.
Волнуясь, Гивэй выкурил трубку, на минуту закрыл
глаза перед тем, как завести мотор.
87
— Сейчас даст вспышку, сейчас заработает! — гово-
рил он, крепко ухватившись за шнур, намотанный на
диск.
Встав на ноги, Гивэй рванул шнур. Щелкнул импуль-
сатор. Мотор чихнул, запахло едким дымом сгоревшего
бензина. Гивэй жадно вдохнул знакомый запах дыма,
лихорадочными движениями снова намотал шнур. Еще
один рывок. Мотор снова чихнул и замер.
— Давай, давай! — закричал Гивэй. — Ты уже ды-
шишь! Дыши, я очень, очень прошу тебя — глубже*
дыши!
Долго и терпеливо Гивэй дергал шнур. Мотор чихнул
один-два раза и снова безнадежно замер.
С чувством, похожим на отчаяние, Гивэй опустил
руки.
«Как же это? Неужели я с ним ничего не сделаю?'
А еще хотел самолет водить! Мальчик! Глупый маль-
чик, совсем дурак!»
Припав к чайнику, Гивэй напился холодной воды, за-
ставляя себя успокоиться.
— А ну, еще раз попробую! — скрепя сердце решил
он и снова принялся разбирать мотор.
Разбирал мотор он на этот раз вяло, без веры в ус-
пех. «Не обратиться ли к кому-нибудь за помощью? Но
к кому я пойду?.. Пытто будет ругать, да и сам-то он
не больше моего понимает в моторе, брату лучше не
говорить — ничем не поможет, только рассердится...
Разве к Оле сходить, с ней посоветоваться?.. — Гивэй
даже разозлился на себя за нелепую мысль. — Навер-
ное, это так и есть, что я беспонятливый морж. Чем Оля
поможет?. Что она, механик, инженер?»
Но навязчивая мысль не исчезала. И, когда после
повторного испытания мотор, как и прежде, остался
безжизненным, Гивэй встал, наскоро вымыл руки и вы-
шел из землянки, направляясь к школе.
Было еще совсем темно. Остановившись перед две-
рью школы, Гивэй решил повернуть обратно к землян-
ке. И вдруг он забарабанил в дверь кулаками.
«Что я делаю? — почти с ужасом подумал он. —
Надо уйти, надо сейчас же уйти... Ну чем мне помо-
жет Оля?»
Но было уже поздно. За дверью послышались шаги.
88
— Кто там?
— Оля, открой... Это я, я... Гивэй.
— Гивэй? — изумленно спросила Оля, не открывая'
двери. — Но что тебя привело ко мне среди ночи?..
Несчастье случилось, что ли?
— Оля, открой! Не бойся... Я хочу, чтобы ты по-
могла мне. Слышишь, Оля?..
— Чтобы я помогла? — уже совсем другим тоном
спросила Оля. — Ну-ну, иди, иди...
Солнцева зажгла лампу, пригласила Гивэя сесть.
Всмотревшись в его запавшие глаза, она забеспокои-
лась:
— Что с тобой? Заболел, что ли?
Гивэй встал и начал быстро, путано рассказывать,,
как ходил в район, как просился на фронт, о чем го-
ворил с секретарем райкома, наконец, как украдкой пе-
ретащил в землянку испорченный мотор и вот уже око-
ло недели без толку пытается починить его.
— Я чистил его, смазывал, продувал, разбирал,
разбирал, снова собирал, а он не дышит... по-прежнему'
мертвый.
— Но как же я тебе помогу, Гивэй, если я в тех-
нике совсем ничего не понимаю?
— Вот и я так себе говорил. — Зачем ты идешь к:
ней, Гивэй? Она же’ не механик, она же не моторист,
как поможет тебе? А ноги, понимаешь, сами идут, и &
голове разные мысли возникают. Нет, думаю, поможет
Оля. Что-нибудь посоветует, просто хорошее слово ска-
жет... Успокоит, и я тогда сразу догадаюсь, чем болен*
мотор, почему сердце его не бьется.
— Ах ты, механик, механик! — тихо промолвила
Оля и, подойдя близко к Гивэю, добавила: — Хорошо*
сделал ты, что пришел ко мне. Пойдем сейчас вместе
к Митенко, я думаю; он не рассердится, что пришли,
среди ночи, — сказала она, открывая дверь.
— К Петру Ивановичу! — радостно воскликнул Ги-
вэй. — А верно! Ай, как правильно ть{ придумала, Оля!
Петр Иванович — такой человек, замечательный чело-
век!..
Старик Митенко приходу Гивэя не удивился, но тог.
что с ним пришла учительница, немного озадачило его.
— Помочь ему надо, Петр Иванович, — попросила
89>
Юля. — Уже целую неделю парень тайком ото всех с
мотором в землянке возится...
—. Значит, тайком ото всех? — спросил старик, тро-
тая одним пальце^м ус. — А вот интересно: почему
так?
Гивэй вскинул усталые глаза на Митенко.
— Айгинто не верит мне, Пытто не верит, и Гэ-
эдаль тоже не верит! Говорят, что голова у меня как у
мальчика, что не сумею я мотор починить, боятся —
совсем испорчу...
— Да, дела! — вздохнул Петр Иванович.
— Что ж, и вы мне не верите? — Гивэй с отчая-
нием взглянул на Олю.
— Помогите ему, Петр Иванович. Он заболе-
ет, ей-богу заболеет, если не починит мотора. Вы же
видите, как он похудел, осунулся.
— Знаю его характер. Замков да ружей он еще
мальчонкой поломал немало. Механик со стажем!.. —
Митенко встал, принялся одеваться. — Пойдем на
«склад, там у меня свечи и запасное магнето припря-
таны.
— Магнето! — воскликнул Гивэй. — Ай, если бы
вставить новое магнето! Мотор сразу жить, дышать
станет! Понимаешь, Оля, а?
— Иди, иди с Петром Ивановичем. — Оля мягко
подтолкнула парня в спину. — Я уверена, что мотор
твой не только дышать — бегать будет. С такой нас-
тойчивостью мертвого воскресить можно.
К утру на морС' поднялся шторм. Янрайцы на про-
мысел не выехали. На правлении было решено всем
охотникам выйти в тундру на свои участки, проверить,
в каком состоянии подкормки, и, если нужно, добавить
мяса.
Гивэй на свой участок не пошел, надеясь для этого
выкроить другое время, и снова принялся за мотор.
Вечером, сгибаясь под тяжестью мотора, он про-
брался к складу, вошел под небольшой навес, укрепил
мотор на специальной деревянной стойке.
«Ай, сколько людей сейчас сюда прибежит! Все рты
свои разинут!» — торжествующе думал он, наматывая
на диск шнур.
И вот мотор взревел. Прижимая руки к груди, Ги-
$0
вэй прислушался: а что, если вдруг заглохнет, 1 за-
мрет?..
Но тут до слуха парня донеслись странные звуки,
похожие на похоронный женский плач.
«Что такое?.. Что случилось?..»
Забыв про все, предчувствуя недоброе, Гивэй бро-
сился в конец поселка, откуда доносился плач.
Вскоре он увидел женщин. Они, по древнему обы-
чаю, усевшись на корточках в кружок прямо на ули-
це, оплакивали покойника. Тонкое, щемящее сердце за-
вывание плыло над поселком. Встревоженные собаки
рвались с цепей. Чуть в стороне от женщин сидели
беспорядочной группой мужчины. С суровыми, камен-
ными лицами, они вели разговор о самых обыкновен-
ных, будничных делах. Так диктовал закон предков:
женщины, у которых -сердце слабее, должны оплаки-
вать покойника, а мужчинам нужно стойко переносить
горе, они должны показывать вид, что несчастье не
сломило их.
Заметив посредине круга мать, Гивэй все понял:
умер Тэгрын!..
Страшно* было услышать слова, которые подтверди-
ли бы его догадку. Часто оглядываясь на смутно вид-
невшийся в вечернем сумраке круг женщин, ни на мгно-
вение не прекращавших своих причитаний, Гвиэй мед-
ленно подошел к мужчинам и замер с немым вопросом
в глазах. хЧужчины умолкли. Айгинто среди них не бы-
ло. Время шло, а Гивэй все стоял на одном месте, на-
пряженный, с тем же безмолвным вопросом в глазах.
— Да, ты правильно думаешь, — вдруг прозвучал
печальный голос старика Анкоче. — Пришла тяжелая
весть: Крылатый человек умер. — Анкоче поднял руку,
словно о чем-то предупреждая парня, и еще тише до-
бавил: — Послушай меня: возьми мою трубку и ска-
жи, крепок ли мой табак.
Женский похоронный плач все1 плыл и плыл в на-
ступающей тьме. Где-то в другом конце поселка рокотал
заведенный Гивэем мотор. Приняв от Анкоче трубку,
Гивэй глубоко затянулся и еле слышно сказал:
— Крепкий, очень крепкий твой табак, Анкоче.
— Крепкое сердце у тебя, — так же тихо ответил
Анкоче. — Если тебе хочется побыть одному, пойди по-
91
ходи один, как ушел твой брат Айгинто... Это ничего,
так можно...
Гивэй повернулся и, сгорбившись, пошел куда-то во
тьму, наугад.
— Да это же мотор гудит! Неужели кто-нибудь из-
Иллирнэя к нам в такую погоду едет? — донесся до
него голос Пытто.
Но Гивэю было сейчас не до мотора.
Долго шел он в темноте по морскому берегу, не
слыша грохота прибоя, не . чувствуя резкого северного
ветра.
На высокой скале вспыхивал и потухал красный
огонь маяка. Гивэй все шел и шел, спотыкаясь о кам-
ни, об осколки льдин, выброшенных морем на береК
Перед глазами его стояло веселое, радостное лицо Тэг-
рына, каким оно было, когда брат получил разрешение
отправиться на Большую землю, на фронт.
Л вдруг Гивэй столкнулся с Айгинто. Они мгнове-
ние постояли молча и затем крепко прижались лицом к
лицу. Слезы обожгли щеки Гивэя. Он порывисто от-
странился и тихо сказал:
— Пойду дальше.
Айгинто подождал, пока не утонула во мраке фигу-
ра брата, и медленно пошел в противоположную сто-
рону.
Недалеко от поселка его окликнул Гэмаль. Они еще
ни разу не встречались один на один с тех пор,’ как
поругались в море.-
— Пойдем к матери, — тихо промолвил Гэмаль, пы-
таясь в темноте заглянуть в лицо Айгинто. — Сильно
плачет она.
Айгинто молча кивнул головой и, пройдя шагов
пять, спросил:
— Чей мотор гудел? Что за гости к нам прибыли?
Хорошо ли байдару в волну приняли?
— Никаких гостей нет, — ответил Гэмаль. — Это
гудел четвертый наш мотор, отремонтированный твоим
братом.
Пораженный Айгинто остановился.
— Чего удивляешься? Говорю правду. Мне Оля
сказала. Парень целую неделю мучился. Один, по но-
чам, тайно от всех!
92
Гэмалю хотелось еще добавить, что вот, мол, какие
мы допускаем ошибки, когда не верим в своих лю-
дей, — но он промолчал.
— Да, Гивэй, пожалуй, очень похож на Тэгрына, —•
задумчиво промолвил Айгинто и ускорил шаги.
16
Разобравшись в охотничьих делах, Гэмаль решил
глубже вникнуть в оленеводческие дела колхоза, ска-
зал об этом Айгинто.
Половина членов колхоза «Быстроногий олень» за-
нималась оленеводством. Оленьи стада, вышедшие на
летние и осенние пастбища, в основном размещались
на выпасах близ моря. Гэмаль и Айгинто за неделю
побывали почти в каждом стойбище оленеводов. Оста-
валось еще проверить бригады Кумчу и Ятто,.
В бригаде Кумчу они застали Петра Ивановича Ми-
тенко, который пришел к оленеводам прямо с товара-
ми, — не все ведь оленеводы могли оторваться от сво-
их стад, чтобы побывать в янрайском магазине.
— Вот тебе, Мэвэт, напильник и две головки к при-
мусу. Помнишь, просил меня? — обратился Митенко на
чукотском языке к старому оленеводу.
* — Спасибо, Петр, спасибо! — поблагодарил Мэвэт
своего старинного приятеля.
— А тебе, старый Выльпа, я пачку листового та-
баку принес. Я же знаю, ты очень любишь листовой
табак...
Старик Выльпа взял табак й, не переставая благо-
дарить, дрожащими руками быстро набил свою давно
пустовавшую трубку, крепко затянулся и пустил ее по
кругу.
— Да, мало табаку стало. Бывает, что и пустую в
рот возьмешь, — негромко сказал он и тут же заклю-
чил: — Война!
А Митенко, хорошо знавший привычки и вкусы по-
купателей, предлагал товары. Порой тот или иной оле-
невод выкладывал перед ним толстую пачку денег:
— Отсчитай, сколько нужно, за взятые мной то-
вары.
93
Митенко отсчитывал и возвращал оставшиеся день-
ги хозяину. И никому не приходило в голову прове-
рять, правильно ли он берет плату: в незапятнанной
честности своего Петра чукчи были уверены.
— Любят здесь старика, — сказал Айгинто, указы-
вая глазами на Митенко.
— Да, больше тридцати лет он дружит с нашими
оленеводами, — согласился Гэмаль. Помолчав, он до-
бавил: — Ну что ж, давай пастухов соберем, погово-
рим. По твоим словам, эта самая худшая бригада в-
колхозе. Попробуем разобраться в их делах.
Пастухи собрались в яранге бригадира Кумчу. Дол-
го никто не хотел говорить. Многие искоса поглядыва-
ли на двух братьев — Воопку и Майна-Воопку*, которые
почти всю работу бригады тащили на своих плечах.
Младший из братьев, Воопка, маленький, подвиж-
ной, с добродушным лицом, с курносым носом, с
узенькими глазками, сердито сопел, щурился на бри-
гадира Кумчу. Все ждали, что первым заговорит имен-
но он, потому что был этот человек от природы слово-
охотлив и весел, как бы трудно порой ни приходилось
ему. Так оно и вышло.
— Плохо у нас получается, совсем плохо, — зата-
раторил Воопка. — Не все одинаково работают, не все
в стадо ходят. А кто виноват? Бригадир. У нашего бри-
гадира сердце как у зайца, а разум как у лисы... Бо-
ится своих дружков в стадо посылать. Волки их
съедят! А дружки ему за это, как собаке верной, то
один кусочек, то другой кусочек мяса подкинут, от
ребят отнимут, а ему дадут. Трусливый Кумчу! Хит-
рый! У него так по записям выходит, будто у тех, кто
в стадо мало ходит, столько же трудодней, сколько у
остальных. Разве не правду я говорю? Вот пусть дру-
гие скажут. Пусть вот Майна-Воопка скажет...
Бригадир Кумчу, низенький, коренастый мужчина с
полным лицом, на котором смущенно бегали маленькие
глазки, казалось, готов был съесть пастуха живьем.
— Ну, говори, говори, Майна-Воопка, — вдруг по-
вернулся он в сторону второго пастуха. — Пусть и твой
язык в сплетнях, как собачий хвост, поболтается.
* Воопка — лось. Майн а-В о о п к а — большой лось.
64
Майна-Воопка только посмотрел на него откровен-
но ненавидящим взглядом и отвернулся в сторану.
Насколько общительным, разговорчивым был Boon-
ка, настолько молчаливым, мрачным был его старшин
брат. Ростом Майна-Воопка намного превосходил млад-
шего брата. Лицо у него было длинное, скуластое, с:
горбатым носом.
— Ну, так что же ты скажешь, Майна-Воопка? —
обратился к нему Айгинто.
— Брат мой сказал правду, — густым голосом ото-
звался Майна-Воопка. Больше оленеводы от него не*
добились ни слова.
Когда высказались еще несколько пастухов, Айгин-
то переглянулся с Гэмалем и сказал:
— О том, какие дела в нашей бригаде, вы еще рас-
скажете на правлении колхоза. Ругать Кумчу будем,,
сильно ругать. А сейчас пойдемте на стадо посмотрим..
Слыхали мы, что ваши олени самые худые в колхозе..
Плохо пасете будто...
Долго ходили председатель и парторг по стаду, ос-
матривая оленей, пытаясь вызвать каждого пастуха ь
отдельности на откровенный разговор. Гэмаль на ходу
записывал наблюдения в блокнот. На одной из стра-
ниц он записал: «Все жалуются на Кумчу. Надо поду-
мать о бригадире. Пастбища этой бригаде, кажется^
выделили плохие. Подумать и об этом».
Ночевали в яранге старика Мэвэта. Старый олене-
вод вместе со своей старухой угощали гостей чем мог-
ли и были очень польщены, что такие видные люди ос-
тановились у них. Темно-коричневое лицо Мэвэта с ши-
рокими скулами и втянутыми щеками, расписанными,
крестиками татуировки, с узенькими глазами в мор-
щинистых веках было гордым и важным.
— Правильно Воопка ругал бригадира, — степенно-
попыхивал он огромной деревянной трубкой, на конце
которой был подвешен кожаный мешочек с табаком,,
железная коробка со спичками и железный коготь для
выскабливания нагара из трубки. — Вон другой бри-
гадир, старый Ятто, у него все по-другому. Это честна
живущий. Только вот шаман Тэкыль его досаждает. —
Пригласив жестом Гэмаля и Айгинто поближе к себе
наклониться, вполголоса добавил: — Слух прошел, что
95
Тэкыль вздумал опять шкурой Белоснежного оленя за-
владеть. Знаете, наверное, про что говорю...
— Да, известно нам, — уважительно подтвердил
Гэмаль.
— Это шкура оленя, которого убил еще отец Тэ-
кыля, шаман Вапыскат, в жертву Ночи принес, — все-
таки решил на всякий случай напомнить Мэвэт. — С
самого детства до сйх дней длится их поединок. Сколь-
ко раз Тэкыль насылал порчу на Ятто и все без толку.
'Считает о-н, что всему причиной — шкура Белоснежно-
го оленя, она спасает Ятто. Как вы полагаете?
— Да сказки все это, — отмахнулся Айгинто.
Мэвэт вскинул голову в гордом отчуждении, чуть
отодвинулся от председателя. Гэмаль заметил это, ре-
шил поправить Айгинто.
— По хорошим сказкам жить — не так просто.
Только Честно живущий так умеет. Я думаю, если
вспомнить, как говорит древняя весть, можно вполне
•сказать о Ятто: «Это диво, он заарканил Белоснежно-
го оленя!»
Гэмаль и сам не рассчитывал, какое впечатление
произведут его слова на Мэвэта.
— Ты слышишь? — почти закричал он, обращаясь
к жене. — И все, кто там есть в стойбище, зови их
ююда. Гэмаль важную весть принес, он правду сказал:
Ятто заарканил Белоснежного оленя без ременного ар-
кана — взглядом одним. Да, да, настала пора о нем
такое сказать. И понимающий человек Гэмаль, видно,
-был побужден добрым духом принести эту весть. Сей-
час же я поеду к Ятто, и пусть он обрадуется так, как
не радовался за всю свою жизнь. Пусть эту весть уз-
нает вся тундра! Где моя кухлянка? Я поеду!
— Куда же ты ночью поедешь? — возразила жена
.Мэвэта. — Утром лучше. Утром хорошие вести звучат
внушительней...
Мэвэт вскинул вопросительный взгляд на Гэмаля.
— Да, я думаю, лучше утром, — неуверенно ска-
зал тот, прикидывая: не слишком неосторожно
юн сделал заявление о заарканенном Белоснежном
олене.
Словно угадав мысли Гэмаля, Айгинто сказал по-
русски:
$6
— Ты так здесь еще и в шаманы угодишь. Посмот-
рим, как ты выкрутишься.
— Может, к утру все забудется, — с надеждой ска-
зал Гэмаль. — А впрочем, туг еще надо подумать, ле-
генда-то эта мне очень нравится.
Из-под поднятого чоыргына показалась голова маль-
чика лет девяти. По лицу Мэвэта мелькнула тень бес-
покойства. Он строго нахмурился и махнул рукой, как
бы приказывая: «Исчезни!» Мальчик в одно мгновение
скрылся. Гэмаль и Айгинто переглянулись.
— Так этот твой внук Оро! — догадался Айгин-
то. — Вот хорошо, что я его увидел: учительница про-
сила, чтобы ты обязательно привел его в школу.
Лицо Мэвэта болезненно сморщилось.
— А может, еще годик... дома побудет. Сиротка он...
— Знаю, знаю, ты об этом уже много раз гово-
рил. — улыбнулся Айгинто. — Смотри, перерастет маль-
чик... Ему уже девять лет, а он не в школе.
— Люблю его... Как на целую зиму отпущу? Умру
от тоски, да и она тоже. — Мэвэт кивнул головой в
сторону жены.
— Любишь? — переспросил Гэмаль. — А не выйдет
так, что потом внук сильно обижаться на тебя будет?
Все товарищи его учатся, а он...
Мэвэт замахал руками, как бы умоляя: «Не надо,
не надо оо этом!»
— Он и гак уже замучил меня: отпусти да отпусти
в школу...
— Вот видишь! — восклинул Гэмаль.
— Давай еще чаю попьем, — промолвил старик, а
сам подумал о внуке: «Не послушался, выглянул из по-
лога. Просил же на глаза не показываться... Ай-я-яй,
не жалеет, совсем не жалеет деда!»
Ранним утром старик Мэвэт разбудил Гэмаля:
— Сегодня мне приснился Белоснежный олень, буд-
то я его заарканил. Но это лишь сон, мечта. Однако не
зря такое приснилось. Слова твои о Ятто — вещие сло-
ва, он определенно заарканил. Но прежде чем объя-
вить такую важную весть, я поеду в другие стойбища,
со стариками посоветуюсь.
— Да, да, конечно, надо посоветоваться. — согла-
сился Гэмаль.
7 Н. Шундик
97
Поднял голову от постели и Айгинто, сказал по-
русски:
— Ну, быть тебе, Гэмаль, шаманом. — Добавил с
притворным ужасом: — И как только ты после этого
будешь встречаться с Караулимым!
Позавтракав, Гэмаль и Айгинто вышли в тундру
посмотреть пастбища.
Тундра, уже прихваченная кое-где огненными крас-
ками осени, была еще в расцвете. Трава на кочках зе-
леная. Между кочками блестели узорчатые лапки яге-
ля. Там, где кочек не было, тундра от ягеля казалась
пятнистой, с серебристым отливом. Пр пути то и' дело>
попадались небольшие озера, заросшие по берегам осо-
кой. Нередко, виднелись кусты голубики, карликовой
березы; встречались места, усыпанные белыми грибами-
боровиками. По кочкам идти было трудно. Гэмаль и
Айгинто выбирали места, густо заросшие мхами. Фио-
летовые, синие, темно-красные подушки их были мяг-
кими, нежными, как бархат.
— Как видишь, пастбища здесь не такие уж пло-
хие, — заключил Гэмаль. — Кое-где уже стали осу-
шать озера, а на их месте травы сеять. Вот бы у нас
такое начать, сколько бы пастбищ добавилось!
— Кумчу и старые не может использовать как сле-
дует, — .вздохнул Айгинто. — Вот. хотя бы так, как в
бригаде Ятто. Хорошо бережет свои пастбища. Ятто.
17
Стойбище оленеводческой бригады Ятто было рас-
положено у лагуны.. Стадо, жадно поедавшее, зеленый
корм, темной тучей широко рассыпалось по прибреж-
ной тундре-.*
С арканом, приготовленным для броска, Ятто бро-
дил по стаду, присматривался к оленям.
Высокий, чуть сутулый, он шагал вкрадчиво и бес-
шумно, обутый в легкие летние торбаза из оленьей
замши. На нем были такие же легкие замшевые штаны
и бесшерстная кухлянка.
Крупное лицо Ятто было озабочено, внимательно.
На морщинистый лоб его спускался венчик черных во-
98
лос, обрамлявший бугристую, неровно подстриженную
голову. Чуть повыше венчика виднелся засаленный ре-
мешок с двумя красными бусинами.
Олени косили свои настороженные темно-фиолето-
вые глаза на аркан в руках Ятто, отходили в сторону.
«Вот того пээчвака* с белыми пятнами на' коленях
клеймом означить надо, — размышлял Ятто, осматри-
вая крупного теленка, норовившего тоненькими рожка-
ми ударить важенку**. — Хороший тыркилин*** будет.
Присмотреться надо».
Рассердившись, важенка больно ударила теДенка
рогами, и тот, отступив,’ вдруг набросился на вторую
важенку.
«Ай, сердитый какой, без драки жить не может!» —
улыбнулся Ятто, не отрывая глаз от приглянувшегося
теленка.
А когда теленок, быстро выщипав траву на отнятом
у важенки месте, не задумываясь, набросился на ог-
ромного чымнэ****, Ятто рассмеялся и вдруг ловко
заарканил своего любимца. Теленок тревожно хоркнул,
встал на дыбы, метнулся в сторону. Вытаращенные от
испуга глаза его налились кровью. Ятто подтащил к
себе мечущегося теленка, повалил на землю.
— А ну-ка, ближе на тебя посмотрю, — приговари-
вал он, ощупывая спину, шею, ноги теленка, загляды-
вая ему в зубы. — Сильная шея, ноги сильные, а
грудь/' грудь какая!
Услыхав позади себя быстрые шаги, Ятто повер-
нулся и увидел пастуха Раале. Лицо Раале, с узеньки-
ми глазами, с черным пушком над верхней губой, было
тревожным.
— Там к тебе Чымнэ пришел. Злой очень. С тобой
и с Тымнэро говорить хочет, — быстро сказал он, вы-
тирая накомарником шею.
Ятто нахмурился.
— Сейчас приду. За Аймынэ ругаться пришел
ЧЫМНЭ;
Отпустив теленка, Ятто пошел к ярангам.
* Пээчвак — годовалый теленок, бычок.
** Важенка — оленья самка.
*** Тыркилин — . бык-производитель.
**** Чымнэ — бык.
I
7* 99
Вышло так, что сестра жены Чымнэ, Аймынэ, полю-
била Тымнэро, сына Ятто, и уже несколько раз делала
попытку порвать с семьей, уйти в стойбище Ятто. Это,
видимо, и привело Чымнэ в такую рань.
Чымнэ, важно сидел на оленьей шкуре, которую
постелила ему жена Ятто. Приземистый, с широким ску-
ластым лицом, изъеденным оспой, на котором затеря-
лась крохотная красная пуговка носа, казался он груз-
ным, медлительным, мрачным.
Жена Ятто поставила перед мужем и гостем на фа-
нерной дощечке фарфоровые блюдца, наполнила их
чаем. Чымнэ с шумом отхлебнул несколько глотков и
наконец спросил:
— Где Аймынэ? Зачем ты и твой сын украли ее из
моего стойбища?
— Разве я и мой сын бывали этим летом в твоем
стойбище? — не спеша ответил Ятто. — Как мы могли
украсть что-нибудь из твоего стойбища, если ни я, ни
сын мой ни одной ногой туда не ступали? — Помолчав,
Ятто строго добавил: — Ты хорошо знаешь, Чымнэ, что
Аймынэ сама ушла к моему сыну.
Чымнэ с раздражением отодвинул от себя блюдце
и, не глядя на Ятто, сказал:
— В твоей яранге нет охранителей очага. Их забрал
Человек, у носа пальцем машущий.
— Неправда, — с достоинством возразил Ятто, —
охранители есть. Их привез обратно учитель.
— Какие это охранители, если к ним прикасались
руки чужих людей. И огнивные доски, и амулеты твои
потеряли силу.
— Мне лучше знать, имеют или не имеют охрани-
тели моего очага силу.
— Ты спознался с людьми, пришедшими из чужих
земель. Ты в дружбе с учителем. А известно ли тебе,
чем обернется для нас разговор по бумаге? Я знаю,
твой сын и другие из молодых, даже дети учатся этому
не нашему колдовскому занятию. ,
Ятто тяжко вздохнул, махнул рукою.
— Не научатся. Я сам над ними смеюсь: что вы, как
дети, будто в куклы играете...
Чымнэ презрительно хмыкнул:
— Тут не смеяться надо! Отругать их надо, запре-
100
гить чужим колдовским делом заниматься. Пусть анка-
лит* свои дурные головы разговором по бумаге себе
морочат. Там у них школы понастроили. Отучают та-
кие вот, как твой учитель, наших людей от обычаев
наших, поощряют к злому началу, к привычкам запрет
нарушать. Беда именно оттуда к нам идет. А ты, не
только не противишься, а еще и, как можешь, способ-
ствуешь.
Ятто попыхтел трубкой, глядя в ко-стер отсутствую-
щим взглядом, неуверенно возразил:
— Разговор по бумаге к злому началу не ведет.
Мне бы самому не плохо бы научиться, бригадиру, сам
понимаешь, надо. Но где уж мне... Учитель говорит, что
Тымнэро уже прилично этому научился и его друзья
тоже. А я не верю. И не знаю, как толком проверить.
— Дурными заботами твоя голова занята. Не на-
шими заботами. А Тымнэро твой пусть лучше и не ду-
мает об Айминэ!
Ятто лукаво сощурился, сказал весело:
— Как же ему о ней не думать! Она же, как ма-
ленькое ходячее солнышко. Я бы сам, если бы моло-
дым опять стал... только бы о ней и думал.
Этого Чымнэ уже не мог вынести. Он резко встал,
хотел откровенно обругать Ятто, но тут в ярангу во-
шли Гэмаль и Айгинто.
Жена Ятто засуетилась, вытаскивая из-под полога
шкуры, чтобы усадить гостей. Новые гости уселись,
Чымнэ нерешительно переступил с ноги на ногу и то-
же уселся. Выйти так просто на улицу, не поговорив
с гостями, значило бы откровенно показать свою враж-
дебность. Чымнэ на это не решился.
— Слыхал я, что ты, Гэмаль, снова в наш колхоз
совсем приехал. Верно ли говорят люди? — спросил
Ятто, протягивая почетным гостям раскуренную трубку.
— Да, люди говорят правду, — подтвердил Гэмаль.
В это время в ярангу вошла Аймынэ, а за нею пас-
тух Кувлюк.
— Хотел привести, как ты говорил, на аркане, —
обратился Кувлюк к своему хозяину Чымнэ, — да са-
ма пришла!
* Анкалит — береговые чукчи.
101
Чымнэ глянул ему в глаза, и пастух осекся, заме-
тив Гэмаля и Айгинто.
Высокий, костлявый, уже немолодой Кувлюк без-
вольно опустил плечи, потоптался на месте, не зная, что
ему делать дальше. Лицо его было красным. Тонкие,
застывшие в усмешке губы, длинный нос и острый под-
бородок придавали его лицу что-то лисье.
Не меньше была смущена и Аймынэ. Шла она сюда
с твердой решимостью заявить Чымнэ, что никуда из
стойбища Ятто не уйдет, что не может, больше жить
без Тымнэро. Но вот в яранге оказались посторонние
люди.
Аймынэ стремительно вышла из яранги и чуть не
столкнулась со своей сестрой Ровтыной.
— А ты как здесь оказалась? — зло спросила Ай-
мынэ.
— Я пришла за тобой.
— Это Чымнэ заставляет вернуть меня!
— Да, он заставляет. Но и я прошу. Я скоро ум-
ру. Вот тогда уходи...
А Ровтыну и вправду убивал какой-то недуг. Была
она лет на двадцать моложе мужа. Взял ее Чымнэ в
жены, когда был еще богачом: больше пяти тысяч оле-
ней насчитывалось в его стаде. Властолюбивый, жесто-
кий, он не щадил ни батраков, ни родственников, ни
жену. Ровтынэ была едва ли не самым забитым су-
ществом в его стойбище. А тут еще умерли в эпидемию
оспы и отец, и мать. И осталась на ее руках маленькая
сестренка Аймынэ. Так и выросла она в яранге Чым-
нэ в вечном страхе и слезах. И вот судьба ей послала
Тымнэро. Но как она оставит Ровтыну один на один с
проклятым Чымнэ?
— Идем, идем домой, Аймынэ, — умоляла Ровты-
нэ сестру. — Идем, если ты не хочешь, чтобы тоска'
съела мою грудь... Чымнэ и Тэкыль все равно не дадут
жить ни тебе, ни Тымнэро. Я слышала, как они вчера
шептались, нехорошее что-то задумали...
— А вон и Тэкыль появился, — испуганно показала
на шамана Аймынэ. — Будто из-под земли вынырнул.
Тэкыль поманил к себе пальцем перепуганных сес-
тер. Был он огромного роста, с крупным лицом, распи-
санным татуировкой. Что-то устрашающее чувствова-
102
лось в этой росписи. Несколько линий начиналось у
нижней губы и шли вниз через подбородок. Две линии
тянулись от переносицы вдоль носа. Втянутые щеки,
ют чего казались еще тяжелее нависавшие скулы, рас-
писаны крестиками. Седые космы вздыблены, как жест-
кая сухая трава на кочке. Одет в кухлянку из оленьих
шкур шерстью во внутрь, очень поношенную, что явля-
лось отличительным признаком именно шаманской
одежды. На кухлянке множество рубцов. Считалось, что
рубцы эти повторяют изгибы /Млечного пути. На груди
к кухлянке прикреплен кусок черной кожи, отдаленно
напоминающий своей формой сердце. Это был знак
«Жизненной силы», заключенной в сердце. На поясе
голова совы и два ее крыла. За спиной огромный лук,
колчан со стрелами и еще чем-то туго набитая кожаная
сумка.
Остановив пристальный взгляд на Аймынэ, шаман
сказал густым басом:
— Это просто диво, как еще могут смотреть мои
глаза на тебя, совершенно бесстыдную... Каждый след
твой в это стойбище кишит мерзкими существами, суть
которых я еще не совсем распознал. — Шаман резко
выкинул руку в ту сторону, куда надлежало уйти Ай-
мынэ. — Иди назад, откуда пришла, и считай шаги.
Через каждые двадцать сплевывай в сторону'леворуч-
ного рассвета по три раза. Я сказал все.
Оставив лук и стрелы у входа, шаман резко накло-
нил голову, вошел в ярангу Ятто. Насколько суров и
непреклонен он был мгновенье назад, настолько сейчас
казался радушным. Ответив на приветствие хозяйки,
воскликнувшей: «О, етти», что означало: «О, ты при-
шел», Тэкыль выбросил руку в сторону Тэмаля и тор-
жественно сказал:
— Я помню твоего отца так, как если бы находился
юн сейчас рядом со мной. Родом ой из оленьих людей.
Но вот несчастливая судьба унизила его и стал он
всего-навсего береговым человеком. О, как мне жаль,
что так с ним случилось. Потому и у тебя всего-на-
всего судьба берегового человека. Надеюсь, ты веришь,
как мне жаль тебя!
— Ишь, как он разжалобился! — иронически вос-
кликнул Айгинто. — Он, видишь ли, сочувствует. Слы-
103
хали мы бредни от таких, как ты, будто береговые чук-
чи совсем и не люди в сравнении с оленьим народом.
Тэкыль не обратил на Айгинто ни малейшего вни-
мания, будто его и не было в яранге. Усевшись на
оленью шкуру, постланную женой Ятто, он принял из
ее рук фарфоровую чашку с горячим чаем. Лицо его„
обращенное к Гэмалю, по-прежнему выражало сожа-
ление.
— Ловким и сильным был пастухом твой отец, —
продолжал шаман с прежней торжественностью. —
Только я мог помериться с ним в силе рук и зоркости
глаз при стрельбе из лука. Аркан его был быстрым, как
молния. Может, и ты подтвердишь все это, Ятто?
— Подтверждаю, — с бесстрастным видом отозвал-
ся Ятто.
И словно бы потеряв на какое-то время интерес к
разговору, шаман резко наклонился в сторону поло-
га*, припал ухом к чотчот**, резко вскинул руку, тре-
буя тишины. И вдруг спросил:
— Тут она?
— Может, хотел бы ты, чтобы я под тебя постелил
ее? — в свою очередь спросил Ятто, не глядя на ша-
мана.
— Да, хотел бы, чтобы ты постелил ее под меня! —
все более возбуждая себя на скандальный вызов, под-
твердил Тэкыль и снова припал ухом к чотчот. — Шеп-
чет мне шкура Белоснежного оленя, обернувшегося в-
черного, что ей надоело быть в чужих руках, к хозяи-
ну хочет вернуться...
— Для твоих ущей шепот этой шкуры не досту-
пен, — спокойно, верно бы охлаждая пыл неприятного
гостя, ответил Ятто. — Ты черный шаман, белое тебе
лишь слепит глаза и черную злость вызывает.
— Ладно, потом поговорим об этом, когда не будет
здесь непонимающих суть нашего спора. — Тэкыль
опять потянулся к чашке с чаем. — Я о прежнем по-
веду речь. О твоем отце, Гэмаль. Много ли ты от не-
го унаследовал?
* П о л о г — спальное отделение яранги.
** Чотчот — мешки, набитые шкурами, выполняющие
роль подушек.
104
— Надеюсь, что душу его унаследовал, — сдержан-
но ответил Гэмаль.
— Сейчас он все равно на какой-нибудь поединок
тебя вызовет, — сказал по-русски Айгинто.
Тэкыль вскинул руки, делая вид, будто он ловит
что-то невидимое. И по-прежнему не обращая на Ай-
гинто ни малейшего внимания, воскликнул:
— Какие-то странные существа над головами на-
шими пролетели! Звуки непонятные издавали, похо-
жие на речь пришлых, не наших людей. — И ухватив-
шись цепкими пальцами за плечо Гэмаля, дохнул ему
прямо в лицо: — Пошли бороться!
— Что я тебе говорил! — опять по-русски восклик-
нул Айгинто.
Вызывать на поединок было давнишней страстью
шамана Тэкыля. Делал он это навязчиво, порой скан-
дально. Он мог предложить бороться, прыгать, ползти
по тундре, подниматься на скалы, мчаться в бегах на
оленях, стрелять’ из лука. Вот так и сейчас, потрясая
Гэмаля за плечи, он уже почти кричал:
— Ты должен принять мой вызов! Я посрамлю тебя
за то, что ты лишился силы и ловкости предков! Ты
стал человеком, чертящим говорящие знаки. Вам уже
лень вертеть во рту языком для изречения обыкновен-
ных человеческих слов. Вы стали немо разговаривать
по бумаге! Немощны руки, и ноги ваши. Незрячи гла-
за ваши!
Конфузливо усмехаясь, Гэмаль отодвинулся от ша-
шана и сказал:
— Не вызывай меня на скандал, старик. Сканда-
лить с тобой — это для меня не достойно.
— Нет, ты не уклоняйся, человек, продавшийся
иноземцам!
— Ого! — изумленно воскликнул Гэмаль. — Да ты,
никак, и вправду хочешь разъярить меня, старик.
— Да, хочу разъярить! Устыдить хочу, опрзорить!
Ты, посмевший сказать слова, которые совсем не тебе
произносить надлежало. Ты, воскликнувший вчера в
яранге Мэвэта: «Это диво, он его заарканил!»
— Что я говорил? — не без злорадства спросил
по-русски Айгинто. — И надо же было тебе, чудаку,
про легенду эту вспомнить...
105
Ятто изумленно посмотрел на Гэмаля.
— Это по какому же случаю ты высказал эти осо-
бые слова? На кого же именно они были обращены?
— На одного очень хорошего человека, который
достоин того, чтобы о нем так все говорили, — спокой-
но ответил Гэмаль.
Шаман резко выкинул в сторону Ятто руку:
— На тебя он эти особые слова обратил! А старый
Мэвэт, совсем из ума выживший, уже понес те слова
по тундре. — Тэкыль схватился за голову. — Это диво
просто, до чего дожили мы. Один уже сколько лет дер-
жит в своей яранге чужеземца-учителя, чай с ним пьет,
.мясо ест, бумагу говорящими знаками испещряет. Это
я о тебе говорю, Ятто...
— К сожалению, говорящие знаки для меня еще не
доступны, — постепенно накаляясь, возразил Ятто.
— Другой, — шаман выбросил указательный палец
в сторону Гэмаля. — Сам, как чужеземец, стал. И
вот человек, пропахший чужеземным духом... Я про те-
*бя, Гэмаль, говорю... позволяет себе провозглашать
весть о другом не честном, что он заарканил Белоснеж-
ного... Имеешь ли ты. право на это, Гэмаль?
Речь не обо мне, речь о хорошем человеке Ятто, —
сказал Гэмаль. — Легенда есть легенда. И если мне
показалось, что достойные слова легенды подходят к
Ятто — это уж мое дело. А если люди со мной согла-
сятся — это уж их дело. А ты, старик, можешь не со-
глашаться — это твое дело.
Полузакрыв верхними веками глаза, Ятто внима-
тельно смотрел на Гэмаля.
— Однако ты поторопился провозгласить те особые
слова обо мне, — наконец сказал он. — Но я тебе бла-
годарен...
— Еще бы! — взвился опять шаман. — Ты будешь,
конечно, ему благодарен. Но знайте, я вас обоих по
всей тундре осмею. А шкура Белоснежного оленя, обер-
нувшегося в черного, все равно будет у меня!
Тэкыль опять припал ухом к чотчот, долго лежал
неподвижно с закрытыми глазами, потом медленно,
словно бы очень нехотя, поднялся, наклонился к уху
Ятто; сказал тихо, как бы по секрету:
— Не сердись на меня, я с добром пришел. Хочу
106
остеречь от беды. Побереги третьего сына своего —•
Тымнэро. Пусть забудет он и думать об Аймынэ...
— Это ты ему сам скажи. И послушай, что он от-
ветит.
— Он не разумный! — вскричал Тэкыль. — И ты
не разумный! Видно, уже забыл, как погибли два твоих
старших сына — Орэнькау и Тынэнькеу. Дружба твоя с
учителем привела их к гибели. Келет были так возму-
щены, что высунули руки свои с когтями из расщелин
скал, отодрали снежный припай и сбросили твоих сы-
новей в ущелье!..
Одолевая волнение, Ятто несколько раз глубоко за-
тянулся из трубки, сказал надтреснутым голосом:
— Не правда. Сыновья мои погибли еще до моей
встречи с учителем.
— Это не важно! — возразил шаман. — Келет пред-
видели это. Они чуяли твою предрасположенность к та-
кой зловредной дружбе, злое начало таящей. Ну что же
молчишь? Или язык проглотил, не находя достойных
слов для ответа?
— Я еще тебе отвечу достойно. Я еще тебе скажу
слово белого шамана, — все ниже клоня скорбную го-
лову, ответил Ятто. — Еще посмотрим кто проглотит
язык.
Тэкыль широко зевнул, показывая всем своим ви-
дом, что ему стало смертельно скучно, поднялся на
ноги, потягиваясь, и вдруг поманил Гэмаля повели-
тельным жестом:
— ИделМ состязаться! Я позволю-тебе стрелять из
моего лука. — Стремительно наклонился, почти вплот-
ную приближая свое лицо к лицу Гэмаля: — Я знаю,
что береговой человек должен убить хоть одного умку
копьем, чтобы доказать, что он настоящий охотник.
Убил ли ты хоть одного умку? Или обычаи предков,
укрепляющие наше тело, наш дух, для тебя сущий
пустяк?!
— Нет, зачем же, хорошие обычаи предков я ценю
не меньше твоего, — ответил как-то очень вяло Гэ-
маль, чем окончательно рассердил Айгинто.
— Да что с тобой? Можно подумать, ты оказался
побежденным в споре с шаманом! — сказал он по-
русски.
107
— А умку-то я и вправду копьем не убил, — слабо
улыбнулся Гэмаль.
— Ну, вот еще чего захотел...
— Подожди, не распыляйся, Айгинто, — по-русски
отвечал Гэмаль. — Нам и вправду надо многое пом-
нить из старых обычаев, из тех, что делают человека
ловким и выносливым.
— Ну, ну, давай курсы откроем, шамана инструк-
тором пригласим... А еще парторг называется.
Тэкыль, между тем, уже стоял по ту сторону входа
и приглашал Гэмаля:
— Ну, ну, идем! Покажи, на что ты способен. И вы
все тоже идите. Я хочу, чтобы вы видели, как я по-
срамлю человека, позабывшего обычаи предков.
Так Гэмаль, помимо своей воли, был втянут в пое-
динок с шаманом. Тэкыль развязал свой мешок, достал
из него что-то наподобие кожаной птицы с огромным
клювом.
— Вот видишь? Знаешь, что это такое? — спросил
шаман у Гэмаля, показывая ему кожаную птицу. —
Это для нас, оленьих людей, страшно досаждающее су-
щество — Носатая птица. Летом, когда море откры-
то, Носатые птицы превращаются в касаток и терзают
китов, отрывая от них куски мяса. А зимой они выхо-
дят на берег и превращаются в волков. Вот оттуда, с
ваших береговых мест, и бегут волки, нападают на на-
ших оленей. Поэтому морской берег — обиталище ваше,
для нас, чаучуват, проклятое место. Я ношу с собой
Носатую птицу и все время стреляю в нее из лука,
тем самым отгоняю волков. Я попадаю в нее без про-
маха. А ну, попади-ка ты! Вот тебе лук, вот стрела.
А я.подброшу в небо Носатую птицу.
Гэмаль с конфузливым видом принял лук, с усили-
ем натянул тетеву. Заметив насмешливый взгляд Ай-
гинто, сказал:
— А что, не плохо бы нам, Айгинто, уметь стре-
лять из такого лука...
— Мне достаточно того, что я прекрасно стреляю
из винчестера или карабина, — сухо ответил Айгинто
по-русски.— Глаза бы мои на все это не глядели...
— Ну, ну, накладывай стрелу, я буду подкидывать
Носатую птицу! — возбужденно требовал шаман.
108
Гэмаль натянул тетеву. Стрела взвилась в небо, про-
летая мимо Носатой птицы.
— Вот, вот видите! — торжествовал Тэкыль. — Гла-
за ваши стали, как у незрячих щенков. Посмотрите
•сейчас, как выстрелю я! На, подбрасывай Носатую
птицу.
Гэмаль повиновался. Айгинто от гнева даже засто-
нал. А старик Ятто, его жена Кэргына, другие жители
•стойбища молча наблюдали за поединком Гэмаля и
шамана. Пришел из стада сын Ятто — Тымнэро. Высо-
кий, гибкий, с горбоносым лицом, он стоял чуть поо-
даль, широко расставив ноги, напоминая гордой осан-
кой индейского воина. На шамана он смотрел с от-
крытой ненавистью, никак не скрывая ее.
Подбросил Гэмаль Носатую птицу, и в то же мгно-
вение вскинул Тэкыль лук. Носатая птица упала с за-
стрявшей в ней стрелою. Выражая возгласами изум-
ление, многие жители стойбища склонились над Носа-
той птицей. Тэкыль, отставив ногу, молча упивался сво-
ей победой. Это было само воплощение торжествую-
щей гордыни.
Пока изумлялись жители стойбища, Тымнэро быст-
ро сбегал в ту сторону, куда улетела стрела Гэмаля.
Вернулся же он с двумя стрелами.
— Вот две стрелы. Одна Гэмаля, а другая —
твоя, — громко сказал он, бесстрашно глядя в глаза
шамана. — Ты тоже не попал. И что смешно, видели
все, что и твоя стрела пролетела мимо, а молчат, бо-
ятся сказать...
— Ты что говоришь, неразумный! — вскипел шаман,
вырывая из рук Тымнэро обе стрелы. — Это не моя
стрела, моя в теле Носатой птицы!
— А ну дайте мне эту чудную птицу! — потребо-
вал Айгинто. — Тут есть какой-то обман...
— Какой еще может быть обман! — бесновался
Тэкыль. — Клеветой своей вы отнимете силу моей стре-
лы, и волки будут день и ночь рвать оленей. Отверни-
тесь, я должен втайне вырвать из тела Носатой птицы
стрелу.
У одной из яранг залаяла собака, потом завыла,
подняв морду к небу. Тэкыль показал на нее рукой:
— Чужеземный дух чует! Где-то совсем близко рус-
109
ский идет. — С шумом втянул носом воздух. — Вон
из-за той яранги сейчас покажется.
И действительно, из-за яранги, возвращаясь из со-
седнего стойбища, показался Журба.
— Может, и теперь я вас обманул? Может, это не
русский? — гневно вопрошал Тэкыль. — Я обижен! Я
оскорблен! Я хочу остаться один...
Закинув лук и кожаный мешок за спину, прижав.
Носатую птицу к груди, шаман ушел за ярангу.
Журба пожал руку Гэмалю, потом Айгинто, кивнул
в ту сторону, куда скрылся шаман.
— Стрелял в Носатую птицу? — спросил он по-
чукотски.
— Да, стрелял, — ответил Тымнэро. — Я знаю, в
птице этой есть скрытая стрела и какая-то пружина.
— Да, судя по всему, приспособление очень хитро-
умное, — подтвердил Журба. — Я кое-что из его фо-
кусов уже разгадал. Надо сказать, Тэкыль — мастер
на великолепные трюки. — Добавил со смехом: — Лю-
бой факир позавидует...
Ша ман, упаковав втайне свой кожаный мешок, сно-
ва вышел на люди. Какое-то время он со снисходитель-
ным видом смотрел на Гэмаля и, наконец, сказал:
— Я тебя победил, человек, пропахший чужеземным
духом. Мне тебя жалко.
Быстро повернувшись, Тэкыль сделал несколько
прыжков, отрываясь от земли обеими ногами, каркнул
один раз, другой по-вороньи и быстро пошел прочь от
стойбища. :
Гэмаль долго смотрел ему вслед, наконец, повер-
нулся к Ятт<1
— Подари мне аркан. Буду учиться метать его, как
молнию. Кажется, так сказал Тэкыль о моем отце.
— Да, так. Я подарю тебе аркан.
— И лук помоги мне сделать. Хороший лук, не ху-
же, чем у Тэкыля.
•— За одно уж и Носатую птицу попроси! — съяз-
вил Айгинто.
— Нет, птицу не надо, -t- добродушно отмахнулся
Гэмаль. — У меня другая мишень, — добавил он по-
русски. — Шаман Тэкыль — это куда серьезнее, чем
ты думаешь, его одной бранью не победишь.
110
— Я тоже так полагаю, — сказал Журба, останав-
ливая на Гэмале тот особенный взгляд, когда невольно
догадываешься: человек пытается что-то запомнить на-
долго и далеко не случайно.
18
Ковалев прошелся по кабинету, остановился у окна,,,
выходившего на бухту. Сплошная гряда льдов медлен-
но двигалась к берегу.
Сергей Яковлевич подошел к столу, взял в руки те-
леграмму, прочитал ее еще раз: «Возможен заход Кэр-
вук Жди Крепко целую Галина».
Второй год служила Галина Николаевна военным*
врачом на корабле. День войны застал ее в Архангель-
ске, когда она должна была выехать на Чукотку, к:
мужу. Там она и была мобилизована. Однажды Кова-
лев совсем потерял с ней связь, а потом до .него до-
шли тревожные вести: ее корабль потоплен. Никто*
не знал, чего стоило Ковалеву это сообщение. И вот*
пришла телеграмма...
— «Возможен заход в Кэрвук»! — вполголоса по-
вторил он. — Но забьет бухту льдами,.и мимо, прой-
дет пароход, не увижу Галину...
Медленным движением Ковалев потянулся за вто-
рой телеграммой. Коммунисты поселка Якан просили
секретаря присутствовать на отчетно-выборном .собра-
нии. «Обещал — поеду», — твердо решил Сергей Яков-
левич. - >
...Через час на катере торговой конторы* нагружен-
ном мукой и ящиками с консервированным молоком,.
Ковалев отправился в Якан. С севера дул резкий, .хо-
лодный ветер, загоняя в бухту плавучие льды. Выби-
рая чистые места, катер лавировал между льдинами.
Чем дальше уходил он от Кэрвука, тем гуще, станови-
лись льды. Порой острые выступы льдин ср скреже-
том царапали обшивку катера.
Ковалев находился в рубке вместе со старшиной ка-
тера Васильевым. ; .
— Нс затерло бы, Сергей Яковлевич, — -тревожно
глянул на Ковалева Васильев.
111
— Я и сам думаю. Пожалуй, надо повернуть назад.
— Да, если затрет, директор торгбазы живьем ме-
ня съест! — сказал старшина, по-ворачивая катер.
Ветер крепчал. В море до самого горизонта, где
клубились черные снеговые тучи, виднелись льды. Ка-
теру все труднее и труднее было выбирать путь. Стар-
шина Васильев невольно вел его все дальше в море,
где льды были реже.
Начинало темнеть. Льды все чаще царапали обшив-
ку. Появилось несколько серьезных вмятин. Ковалев
хмурился, крепко зажимая во рту трубку.
— Видишь большую льдину? Входи в ее развилок,
иначе раздавим катер.
— Значит, дрейфовать? — испуганно спросил стар-
шина.
— Значит, дрейфовать...
Выход закрыло второй льдиной. Катер очутился как
бы в небольшом озерце.
— Если льдину раздавит, несдобровать нам, — ска-
зал Васильев.
— Берега пологие, на лед вытеснит, — не вынимая
трубки изо рта, ответил Ковалев.
— А вы, Сергей Яковлевич, случайно старшиной на
катере не работали?
— Нет, не работал. Но ты учти, что я уже пятнад-
цать лет на Чукотке живу.
— А-а-а! Ну, тогда конечно! — понимающе протя-
нул Васильев, доставая из кармана кисет.
— «Возможен заход в Кэрвук»! — повторил вслух
Сергей Яковлевич и так стиснул трубку, что заныли
зубы.
Васильев и не подозревал, что творится на душе
у секретаря.
Выкурив трубку, Ковалев набил вторую. «Не мо-
жет быть, чтобы все это кончилось так нелепо, — пы-
тался он успокоить себя. — Подует южный ветер, раз-
гонит льды, и завтра утром мы вернемся в Кэрвук».
— В рубке дежурить станем по очереди, — сказал
он Васильеву, — а пока я. сойду вниз.
В кубрике Ковалев прилег на спальный мешок, за-
крыл глаза.
«Какая нелепость! При нормальных условиях се-
112
гэдия к вечеру я уже мог бы из Якана вернуться в
Кэрвук».
Вспомнилось первое знакомство с Талей, когда она
была студенткой медицинского института. Потом она
стала его женой, родила дочь, а затем неожиданная
разлука, когда ему снова пришлось вернуться на Чу-
котку по решению ЦК. Галина с дочерью должна бы-
ла по окончании института к нему приехать, но... на-
чалась война...
— Нет, мы будем сегодня в Кэрвуке!- — Сергей
Яковлевич встал и направился в рубку.
Расстегнув «молнию» на меховой рубашке, Ковалев
вышел из рубки, цепко обхватил голыми руками обле-
денелые поручни на палубе катера.
Наступила ночь. Луна проглядывала меж мохна-
тых туч. Тусклые зеленоватые искры то вспыхивали в
гранях льдов, то потухали. Большие и маленькие льди-
ны, так же как и тучи в небе, двигались по морю не-
удержимой несметной лавиной, сшибаясь друг с дру-
гом, уходя в черную пучину морской воды и снова с
шумом выбрасываясь в самом неожиданном месте. Не-
умолчный ледяной стук, как будто это сталкивались
кости, да короткие всплески воды наполняли ночь при-
глушенными звуками. Каскады фосфорических свет-
лячков мелькали роями то там, то здесь, как только
открывалась освобожденная ото льдов черная вода.
На севере клубилась мгла, на юге горизонт очищался.
В той стороне, где находился Кэрвук, когда прогляды-
вала луна, смутно вырисовывались седые вершины
сопок.
Повернувшись лицом к ветру, Ковалев наблюдал за
движением бескрайнего ледяного . поля, уходящего ку-
да-то во мглу. Но вот там, где небо очищалось от туч,
его внимание приковала далекая звездочка. Крошечная
и одинокая, она, казалось, сочувственно мигала ему,
как бы желая сказать: «Понимаю, друг, как трудно
тебе».
А льдьц бесконечные льды, проклятые льды, все идут
и идут. Ковалев с ненавистью смотрит на льды, про-
низывает взглядом все вокруг: не очищается ли небо,
не поворачивает ли южный ветер? И вдруг он всей
грудью припал к поручням катера: там, где извивается
8 Н. Шундик
113
белесый туман, стало заметно какое-то новое движе-
ние. Да, такое впечатление, будто между воздушными
потоками происходит борьба. Возможно, рождается
южак. Если бы- родился этот ветер! Тогда льды снова
выгнало бы из бухты, рассеяло бы по морю. Тогда к
утру он был бы в Кэрвуке.
19
Пароход с трудом пробивался в бухту.
Галина стояла на палубе, не выпуская из рук би-
нокля. В лице ее было нетерпение, радость, ожидание.
Льды порой с грохотом и скрежетом царапали борт
парохода. Галина вздрагивала и тут же прикладывала
к глазам бинокль, всматриваясь в строения Кэрвука.
Все ближе и ближе берег. Уже можно различить
лица столпившихся на берегу людей. Галина, крепко
вцепившись в поручни, жадно всматривается. Порой ей
кажется, что она видит Сергея, но через секунду-две
с горечью убеждается, что ошиблась.
Пароход причаливает к пирсам. Ковалева сжимает в
руках заготовленный пропуск и спешит к трапу.
В райкоме, в приемной секретаря, сидела дежурная.
Выслушав вопрос Галины,'она окинула ее взглядом и
вдруг всплеснула руками.
— Батюшки! Да вы- никак жена Сергея Яковле-
вича?
В лицедее было столько неподдельной радости, что
Галина быстро подошла к ней, схватила за руки.
— Да, да, милая, где Сергей Яковлевич?
— Его нет в поселке, уехал на катере вчера в
Якан.
Ковалева беспомощно опустилась на стул.
— Да вы не расстраивайтесь. Льды, вероятно, задер-
жали... Дня через два-три приедет, — успокаивала ее
дежурная.
Ковалева медленно подняла голову.
— Через два-три часа мой пароход уходит, — еле
слышно сказала она. — Проводите меня в его квар-
тиру.
— Но она заперта!
114
— Надо открыть. Попросите кого-нибудь...
В комнату мужа Галина вошла медленно, жадно
окидывая ее взглядом всю сразу. Постояла посреди
комнаты, заметила на тумбочке свою фотографию,
бросилась к ней, но тут* же отложила ее; осмотрела
стол, заваленный книгами, аккуратно застланную кро-
вать. В комнате было чисто, опрятно.
Слезы мешали рассматривать комнату. Она подошла
к окну, с мучительной тоской посмотрела на море и
вернулась к столу.
Стрелка часов неотвратимо двигалась вперед. Гали-
на быстро писала, стараясь как можно толковее рас-
сказать обо всем, что она перечувствовала и переду-
мала за эти страшные годы войны...
В порту Ковалева узнала, что пароход задержится
до утра. Обрадованная, она снова бросилась в посе-
лок. Квартира мужа по-прежнему была пуста. Чтобы
заглушить тоску, Галина принялась наводить в комна-
те свой порядок. «Пусть, пусть хоть немного почувст-
вует, что я здесь была».
Вскоре она снова принялась за письмо...
Была уже ночь. Галина перечитала исписанную тет-
радь, положила ее на самом видном месте, улеглась в
постель. Чутко вслушивалась в тишину ночи, пока не
уснула с мокрым от слез лицом.
...На утро пароход ушел по своему маршруту. Га-
лина долго смотрела, как удаляется Кэрвук. Мужа она
так и не повидала...
20
По вызову района группа янрайцев прибыла в
Кэрвук.
Поездка эта для Айгинто и Митенко была особен-
ной: оба были приняты в кандидаты партии.
— Итак, у вас есть партийная группа, — сказал
Ковалев янрайцам. — А теперь хочу вас порадовать.—
Секретарь помедлил, заглянул в какую-то ведомость
на столе, поставил в ней птичку красным каранда-
шом. — В район к нам прислали моторы, моторные
вельботы, даже катера. Охотничьего оружия много
пришло.
8*
115
Янрайцы затаили дыхание.
— На заседании райисполкома решили выделить
вашему колхозу два руль-мото-ра, два моторных вель-
бота и двадцать охотничьих карабинов.
— Два вельбота! Два мотора! Двадцать караби-
нов! — Айгинто схватил Гэмаля за плечи, потряс его.—
Ты слышишь, Гэмаль, а?! Ай, если бы катер еще!
— Большой аппетит у тебя, Айгинто, — рассмеял-
ся Гэмаль. — После катера тебе и пароход захочется!
— Нет, парохода пока не надо. А вот шхуну — да...
нс мешало бы!
На этот раз все расхохотались.
— Вот это масштабы! — воскликнул сквозь хохот
Митенко. - •
— Почему смеетесь! — возмутился Айгинто. — Я
знаю, хорошо знаю: и ты, Гэмаль, и ты, Петр Иванович,
хотите и катер, и шхуну.
— Ия тоже хочу, — улыбнулся Сергей Яковле-
вич. Немного помолчав, он добавил с угрюмой озабо-
ченностью: — Теперь посмотрите сюда, на эти черные
флажки на карте. Видите, где они? Фашисты все еще
наступают. Очень трудно нашей стране, но она, как и
прежде, заботится о далеких чукотских колхозах. Так
вот, когда вы будете на этих моторах и вельботах ра-
ботать, помните об этом!.. А теперь идите знакомиться
с вашей новой техникой. Зайдите в райисполком к то-
варищу Караулину, он вас проводит... А Петра Ивано-
вича попрошу остаться.
Караулин зашел в районную торговую контору
взять пропуск для янрайцев на склад, где хранилась
доставленная из Владивостока техника для чукотских
колхозов. В конторе было много людей. Все смотрели
на карту, висевшую на стене. Караулин сразу понял,
что здесь идет спор.
— Ёсе равно фашистам не взять Сталинграда! —
кричал толстенький, с красным лицом мужчина.
— Послушайте,, вы, они его уже почти взяли! —
возразил ему Шельбицкий. — Надо смотреть правде в
глаза.
— Они и Москву в свое время «почти» брали, одна-
ко всем известно, что из этого получилось!
— Э, нет, извините! С Москвой была совсехМ другая
116
ситуация: немцы, насколько мне известно, в Москву
не входили.
— Ну, а хотя и возьмут Сталинград, что же, по-
вашему, это все, войне конец? Поражение?
— Ну зачем же так думать? — поморщился Шель-
бицкий. — Как раз я и хочу сказать, что не вижу кон-
ца. Нас с нашими людскими резервами победить, разу-
меется, невозможно! Но в то же время, как вам из-
вестно, немцев в Германии не так уж мало. Каждый
год у них прирост в армию из юношества, во всяком
случае, в один миллион будет. Посудите сами. —
Шельбицкий взял счеты, привычно встряхнул ими.
И тут случилось непредвиденное. С места поднялся
заведующий складами Савельев, вырвал из руки Шель-
бицкого счеты и с яростью грохнул ими об пол.
— Слюнтяй! Тряпка! Ты забыл, товарищ бухгал-
тер, что косточки на счетах — это одно, а’ советские
люди — совсем другое! Я человек простой и не умею
с такими слюнтяями, как ты, дипломатию разводить.
А вот по роже тебя съездил бы с удовольствием! —
Савельев замахнулся.
— Помилуйте! Я ничего такого не сказал, я же яс-
но заявил: «Нас победить невозможно!» — почти ис-
терически воскликнул Шельбицкий и спрятался за ши-
рокую спину Караулина.
— Ай да товарищ Савельев! — воскликнул во все-
общей тишине Караулин. — Правильно! Так их, пани-
керов, пусть не распускают слюни!
Шельбицкий испуганно отошел прочь от заведующе-
го райзо в другой угол.
Через несколько минут Караулин шел вместе с Са-
вельевым к складам.
— Заждались, наверное, нас янрайцы... А Шель-
бицкого ты проучил правильно. Вижу, у тебя настоя-
щая русская натура. Я сам такой!
— Не выдержал, Лев Борисович. И ноет, и ноет,
просто душу вытягивает. — Савельев с презрением
сплюнул. — Если бы там, на фронте, все такие были,
как он, то, глядишь, немцы уже до Чукотки докати-
лись бы.
— Нет, товарищ Савельев, на фронте люди не та-
кие. — Караулин на мгновение остановился. — Там
117
такие, как мы с тобой: стиснут зубы — и вперед, в
самое пекло! А вот и янрайцы...
Савельев приветливо поздоровался с ГэмалеАм и Ай-
гинто, открыл ворота ограды, за которой стояли скла-
ды торговой базы.
— Вот эти два, с краю, с голубой каемкой — ва-
ши! — показал широким жестом Лев Борисович на
вельботы под навесом.
Айгинто немедленно забрался в один из вельбо-
тов, устремился к мотору.
— Хорош! И мотор, сразу видно, хорош! — приго-
варивал он, похлопывая ладонью то пох мотору, то по
бортам вельбота.
Гэмаль медленно шел вокруг судна, осторожно по-
глаживая борта руками.
А Митенко в это время обдумывал неожиданное
предложение секретаря райкома.
— Пушнину ты знаешь прекрасно. Лучшей кандида-
туры на должность районного пушника мы желать не
можем. Главное в то-м, Петр Иванович, что никто, как
ты, так не сможет поднять культуру охоты на пушного
зверя в колхозах. А пушнины, сам знаешь, нам в этом
году надо еще больше. Война, быть может, по-настоя-
щему только еще начинается.
— Все это я понимаю, Сергей Яковлевич, да вот
боюсь: справлюсь ли?
— Справишься.
Ковалев внимательно посмотрел в лицо Митенко
и как будто только сейчас заметил, насколько он по-
старел.
— Как со здоровьем у тебя, Петр Иванович? Пом-
ню, на сердце жаловался. Трудно тебе будет в посто-
янных разъездах.
Митенко сдержанно вздохнул и сказал:
— Сейчас такое время, когда сердце можно успо-
коить только работой. — Немного помолчав, доба-
вил: — А позволь узнать: кто на мое место в магазин
янрайский послан будет? Надежный человек? А то по-
купатели у меня хорошие, доверчивые, к порядку при-
выкли.
— На твое место районная торговая контора посы-
лает Савельева. Охарактеризовали мне его с самой луч-
118
шей стороны. Правда, говорят, что первое время, когда
юн узнал о новом назначении, — обиделся, понял это
как понижение по службе. Но его скоро убедили, что
все получается как раз наоборот: работать непосред-
ственно с местным населением мы посылаем не каж-
дого, сам знаепж.
— Да, это верно, — согласился Митенко. — А Са-
вельев мужик как будто дельный. Был в его складах.
Порядок, как говорится, отменный. Возможно, что и на
новом месте не подкачает. Хотя там, конечно, все го-
раздо сложнее: там тебе и магазин, и склады, и раз-
возторг, и заготовительный пункт.
— Будем надеяться, что справится. Постарайся по-
мочь.
21
Солнцева сидела в своей комнате за обедом. Не-
ожиданно отворилась дверь, и на пороге показался ста-
рик Мэвэт, подталкивая впереди себя мальчика.
— Это мой внук Оро! — громко отрекомендовал он.
Оля с любопытством посмотрела на парнишку. Не-
стриженые черные волосы его сзади были заплетены в
косички. Смуглое личико с недоверчивыми и немного
испуганными глазами-было все в пятнах засохшей кро-
ви. Вылезшую, затасканную до блеска кухлянку опоя-
сывал узкий ремешок. На ремешке два ножа, громад-
ная трубка и полный набор курительных принадлеж-
ностей.
Оля покосилась было на трубку, но промолчала.
Мэвэт почти вплотную подвел внука к учительнице
и, указывая пальцем на его лицо, заговорил громко,
назидательно. Дед строго наказывал ей не мыть лицо
внука до тех пор, пока сами собой не сойдут красные
пятна — магические знаки, начертанные шаманом Тэ-
кылем жертвенной оленьей кровью. Оля молчала, не
зная, что ответить. Не видя ее готовности^ выполнить
наказ, Мэвэт взял внука за руку и, делая вид, что в
любую минуту может уйти, сказал:
— Если ты не желаешь принять мой наказ, я увезу
его домой...
Надо было принимать решение. А глаза мальчика,
119
направленные на учительницу, так умоляли, что было»
немыслимо ставить его дальнейшую судьбу под риск:
ведь может старик и увезти внука опять в тундру.
— Я принимаю твой наказ, — тоном торжествен-
ного обещания сказала Оля. — А теперь, попьем чаю.
Мэвэт, сидя на стуле у стола, со скрытым и с голь
же тревожным любопытством осматривал жилище учи-
тельницы. Где же охранители этого русского очага?
Боятся ли келет сюда заглядывать или наоборот могут
являться сюда совершенно беспрепятственно? Возмож-
но, русского человека они и не трогают, а каково здесь
будет внуку? Хорошо, что Тэкыль все же оставил на
его лице знаки, охраняющие от злого начала. Но на-
долго ли хватит их? И потом, не слишкОхМ ли сурово
будет повелевать учительница при обучении его. вну-
ка? С виду она совсем не сердитая. Да, пожалуй даже
добрая. Ишь, какую тоненькую чашечку перед ним
поставила.
Мэвэт осторожно взял пока пустую фарфоровую ча-
шечку, расписанную голубыми цветами, и с крайней
осторожностью прищелкнул по ней ногтем. Чашечка
зазвенела, да так — словно запела. Мэвэт, улыбаясь,,
еще раз заставил запеть чашечку. Наблюдая за дедом,
Оро счастливо улыбался, тоже упиваясь удивительным
голосом чашечки.
Оля знала от Журбы, что оленеводы в кочевье
умудряются долгие годы хранить хрупкие чайные ча-
шечки, блюдца. Выпить чаю из такой чашечки — для
них величайшее удовольствие.
— Что, нравится? — спросила учительница.
— О, это диво просто, какая чашечка! — востор-
женно ответил Мэвэт.
Оро повторил, как эхо:
— Это диво просто!
— Я тебе ее дарю.
Мэвэт вскинул на учительницу удивленные глаза,
пока еще не очень веря ее словам.
— Да, да, я тебе ее дарю.
— О, какой это подарок! — наконец поверил Мэ-
вэт. — Вот уж" спасибо.
И Оро опять повторил, подражая сердечной инто-
нации деда:
120
— Вот уж спасибо.
— Ну, а теперь ты выпей из нее чаю. Я заварила:
чай большой, большой красноты, как и положено по-
четному гостю. И ты пей, Оро. И я буду.
— Вот уж спасибо, — приговаривал Мэвэт, вдыхая
душистый запах крепко заваренного чая. — И разго-
вариваешь ты совсем по-нашему, будто тут и роди-
лась.
Выпил Мэвэт одну чашку, вторую, третью. Пот за-
ливал ему лицо. И это было для старика крайне при-
ятно. Какое же чаепитие без того, чтобы не прогреться*
до самых костей?! Крепкий чай наполнял тело теплом,
и бодростью, а душу благорасположенностью к хозяй-
ке русского очага.
Может, и есть у нее здесь свои охранители. Вон у
зеркала цепочкой идут какие-то диковинные звери (Мэ-
вэт не имел никакого понятия о слонах), возможно, ду-
хи их боятся не меньше чем, допустим, огнивных до-
сок. Привлекла внимание Мэвэта и статуэтка вздыб-
ленного коня. О, это совсем похоже на амулет из кам-
ня. Тоже зверь какой-то, олень не олень, собака не-
собака. Пусть себе будет, он, Мэвэт, пока ни о чем
расспрашивать не станет. Кажется по всем признакам,
тут не подстерегают Оро враждебные силы. Да и в.
глазах учительницы нет нерастаявшего льда, хотя по
цвету как будто синие. Странные, какие-то нездешние,
вроде бы даже неземного мира глаза. И телом, словно*
бы как облако, легкая. Представляется, приплыла эта-
девушка из-за синего моря на спине легкокрылой пти-
цы, из какого-то синего-синего, чистого места. Может,
от крепкого чаю в голове затуманилось и потому вот
такое представляется?.. Странно то, что он, Мэвэт,
улавливает явную связь между этой русской девушкой
и поющей чашечкой.
Допив чай, Мэвэт еще раз вызвал голос, которым*
обладал его бесценный подарок.
— А хочешь, я буду тебя называть — Поющая ча-
шечка? — спросил он, сам радуясь, что ему посчаст-
ливилось придумать такое удивительное имя.
Учительница на мгновение замерла, как бы достой-
но оценивая, насколько лестно прозвучало для нее
предложение Мэвэта, потом смущенно сказала:
121
— Мне это очень понравилось.
— Ия буду тебя так называть! — восторженно
пообещал Оро, преданно поглядывая то на деда, то на
учительницу.
«А вот это уже пожалуй ни к чему», — мысленно
ответила Оля, надеясь, что мальчик забудет свое обе-
щание.
Когда чайник был опорожнен, Мэвэт закурил труб-
ку. Раскурил свою трубку и Оро, старательно подра-
жая деду. Оля с трудом удержала себя, чтобы не ска-
зать, мол, по школьному запрету маленьким курить
не положено. А Оро управлялся со своей трубкой так,
будто это было самое главное занятие в его жизни, от
чего зависело, ни много ни мало — его дальнейшее са-
моутверждение.
«Ну, ну, пусть пока покурит, — скрепя сердце, ре-
шила Оля. — Дед уедет в тундру, и внук привыкнет к
школе, к ребятам и забудет свою трубку».
Наконец, Мэвэт пришел к выводу, что ему, пожа-
луй, пора проститься с внуком. Он подошел к нему
вплотную, прижался лицом к его лицу, потом с трудом
выпрямился с болезненным видом.
— Спина что-то болит! — объяснил он учительнице
'Свое состояние, и, положив руку на голову внука, до-
бавил: — Береги его. Я пошел. Помни мой наказ, не
смывай знаки.
— Буду помнить. Чашечку надо бы во что-нибудь
завернуть, — засуетилась Оля.
— Не надо, я так унесу. Не беспокойся, она у ме-
ня будет в моем очаге петь долго-долго. Еще вот и
внуку достанется...
Когда Мэвэт ушел, Солнцева долго думала, как ей
быть с Оро, и наконец решила оставить его у Пэпэв,
жены Пытто, потом дождаться, когда знаки на лице
сотрутся. А после можно и вымыть его, переодеть и
поселить в интернате: Единственное, что она сделала
немедленно — взяла у Оро табак и все курительные
принадлежности. Мальчик протестующе замахал рука-
ми, но, когда учительница объяснила, что курить уче-
никам не полагается, принял это, как если и не очень
приятное условие, однако, вполне терпимое: шутка ска-
зать, его мечта сбылась, наконец он попал в школу.
122
22
Зима наступила внезапно. За ночь выпал в полмет-
ра снег, ударил мороз. Белизна слепила глаза. На мо-
ре до самого горизонта виднелось хаотическое нагро-
мождение ледяных торосов. Кое-где еще заметны бы-
ли разводья. Густые клубы пара стояли над разводья-
ми. У берега скопление торосов было особенно густым.
Словно тучное стадо диковинных белых зверей подо-
шло к береговой черте да так и застыло, пораженное
намертво.
Возбужденные дети бегали по поселку, радуясь пер-
вому снегу. Толстые и немного неуклюжие в своих ме-
ховых одеждах, они напоминали медвежат. В громком
лае заливались собаки, соскучившиеся по нарте.
Солнцева,* окончив учебный день, пошла к бригадиру
комсомольской бригады Рультыну. У дома Рультына
стояло несколько охотников, они осматривали новую
нарту, сделанную самим бригадиром.
— Здорово, комсорг! — воскликнул Рультын, при-
ветствуя Солнцеву.
— Здравствуй, бригадир! — в тон ему ответила
Оля. — Рассказывай, как дела в твоей бригаде. Сегод-
ня мне надо сводку в райком комсомола посылать.
Рультын достал из кармана блокнот, начал лис-’
тать.
— Зачем тебе блокнот? Ты же и так все отлично
помнишь! — рассмеялась Оля.
— Помню, это верно! — немного смутившись, от-
ветил Рультын. — Зато смотри какой! Поверху золо-
тые буквы, а внутри какая бумага! — Бережно спря-
тав блокнот, бригадир добавил: — Ну ладно, слушай!
Рультын так подробно рассказал о своих охотничь-
их делах, будто перед ним стоял сам председатель
колхоза.
— От иллирнэйцев узнал я весть, что они мастер-
скую открыли для ремонта капканов. Сейчас побегу
к Айгинто, нам тоже надо мастерскую.
— Ну, ну, беги. Нравится мне, что все вы такие..»
— Какие, Оля?
— Возбужденные...
На другой же день возле правления колхоза была
123
разбита большая палатка. Посреди палатки стояла на
чурбане наковальня; чуть дальше топилась обыкновен-
ная «буржуйка». На полу валялись испорченные кап-
каны, цепи, охотничьи копья. Пытто и Гивэй, облачен-
ные в фартуки, стояли у печурки.
— Да у вас тут настоящая кузница! — обрадован-
но воскликнула Оля, входя в палатку.
Гивэй окинул пренебрежительным взглядом па-
латку.
— Ну и сказала ты, Оля! Разве это кузница? Вот
когда я на Полярной станции работал, там была мас-
терская. Столько инструментов всяких! А точило! Само
крутится! Электричество крутит. Станки режут железо,
будто дерево...
— Почему же ты ушел оттуда?
Гивэй нахмурился и сказал, не глядя на Олю:
— Нос свой куда не слудет совал. Руку себе чуть
не оторвал. Сильно хотелось знать, что внутри машины
живет. Совсем еще глупый был. Без спросу всюду лез.
Механики сказали, чтобы я сначала подрос... Приш-
лось уйти.
В палатку вошли Гэмаль, Айгинто и еще около де-
сятка охотников.
— Разведчики с восточных охотничьих участков
пришли! Говорят, следы песцов на каждом шагу попа-
даются, — громко сообщил Тиркин, желая порадовать
хорошей вестью Пытто и Гивэя.
— Это вот им спасибо надо сказать, — Пытто ука-
зал рукой на Гэмаля и Айгинто. — Они песцов на на-
ших участках задержали. Помните разговор на бере-
гу, когда Эчилин в свою байдару охотников звал?
— А как же, помним, конечно, помним, — сказал
Тиркин. — Если бы не выставили подкормку вовремя,
не видать бы нам столько песцов на участках.
В палатке был и Эчилин. Он не хотел впутываться
в разговор, но недобрые взгляды охотников заставили
его отозваться.
— Зачем злые слова говоришь обо мне, Пытто? —
обиженно спросил он. — Разве я плохого хотел кол-
хозу? Не подумал немножко, это верно. Казалось мне,
с подкормкой песцов подождать надо.
Эчилину никто не ответил.
124
На «буржуйке» закипел чайник. Откуда-то взялись
кружки, блюдца. Началось чаепитие.
— Радоваться нам, конечно, есть чему, — сказал
Гэмаль, — но есть чему и печалиться. Много еще у нас
беспорядков. Вот Нотат с Иляем чуть не подрались
из-за охотничьих участков. Каждый старается, чтобы
поближе к дому было, чтобы почаще на ночь домой
приходить.
— Иляй боится, чтобы жену у него ночью кто-ни-
будь не украл, — пошутил один из охотников.
Гэмаль на миг смутился, подозрительно глянул на
шутника.
— Я боюсь, что не один Иляй думает каждую ночь
с женой в теплой постели спать, — сказал Айгинто.
— В доме или яранге песца не поймаешь, — сокру-
шенно вздохнул Пытто.
— Есть и такие охотники, которые своих молодых
собак ни разу в нарту не запрягли, — сердился Ай-
гинто. — На чем они к капканам ездить будут? Дошла
до меня и такая весть: иллирнэйцы в свои охотничьи
избушки на самых дальних участках на целую зиму
свечей, спичек, керосину, чаю, табаку привезли. Заку-
пили все это на каждую бригаду, чтобы не ездить с
участков зря в поселок. А у нас что получается? У нас
некоторые бригады даже дров не смогли заготовить на
всю зиму.
— Вот почему я и говорил, что нам есть чему ра-
доваться, но есть чему и печалиться. — Гэмаль под-
нялся. — Пожалуй, сегодня нам хватит разговаривать.
Через три дня ставим капканы!
Пытто вытащил из печурки раскаленный добела ку-
сок железа, Гивэй взялся за молот.
23
Безграничны снежные просторы. Чиста и ослепи-
тельна их белизна. Далеко вокруг заметны замысло-
ватые узоры песцовых следов. Петр Иванович Митен-
ко, отдавший более половины жизни охотничьему про-
мыслу, ведет за собой молодых охотников, заставляет
читать следы.
125
* — А вот этот след, как по-вашему, старый?
— Так думаю, что песец этот утром здесь пробе-
жал, — ответил пятнадцатилетний Эттын.
— Почему? Объяснить надо! — строго требует Ми-
тонко.
— Ночью поземка была, а следы совсем не засы-
паны.
— Хорошо, — скупо похвалил Петр Иванович. —
Л ну-ка покажи, как ты будешь заряжать капканы.
Эттын с готовностью приступил к делу.
Один за одним заряжают капканы парни. Митен-
ко придирчив. Но на него никто не’ обижается.
— Глубоко лунку выкопал. Слишком толстой плас-
тинкой капкан прикрыл. Не разрядится капкан —’уй-
дет песец.
Паренек выкапывает новую лунку, выскабливает из
слежавшегося снега другую пластинку.
— Вот теперь правильно, — одобряет Петр Ива-
нович.
Вечером он зашел к председателю колхоза поде-
литься своими мыслями о молодых охотниках, на ко-
го из них можно больше всего положиться.
— На Эттыпа у меня большая надежда, хороший
охотник будет.
Когда Митенко ушел, Айгинто поставил в списке
охотников напротив имени Эттына восклицательный
знак карандашом и задумался, в какую бригаду его
направить.
— Пусть со стариками денек-два побудет, — решил
он, — молодых охотников учить надо... А потом к Руль-
тыну переведу.
В комнату вошел старик Анкоче. Айгинто удивлен-
но глянул на него, пригласил сесть. Анкоче уселся на
шкуру белого медведя.
— Все в поселке только об охоте и говорят, — ска-
зал он одобрительно. — Я бы тоже хотел помочь, да
стар стал, не могу ходить к капканам.
— Будет и тебе работа, Анкоче! — осененный но-
вой мыслью, сказал Айгинто. — Не все охотники у нас
правильно шкуру с песца снимают, не все верно пра-
вилки для шкур делают... Учить будешь!
— Это как же я сам не догадался? — Анкоче
126
обескураженно почесал мизинцем лысину. — Буду, бу-
ду учить. Я тут к тебе с важным разговором явился.
Там, за дв-ерыо, кусок мяса лежит. Не простой ку-
сок — заговоренный. Сам заговаривал, как древние
вести велят. Надо, чтобы главный охотник мясо в море-
бросил. Ты главный охотник у нас. Ты и бросишь. Туг
есть разводье совсем рядом с берегом.
Айгинто протестующе замахал руками:
— Что ты, что ты, Анкоче!
— Надо бросить мясо в море, чтобы удача, в охо-
те была. Мясо на приманках из морского зверя? Такг
конечно. Море его нам дало? Море, конечно. Вот и на-
до отблагодарить море. Не Иляя же мне просить. А
сам я стар. Вот если бы под руки кто вел...
— Пусть уж лучше Иляй.
— Ни за что! Какой он главный охотник? Да и не
бросит он мясо в море, сам съест, хотя оно и загово-
ренное. Сделаешь это ты, — уже тоном самого вы-
сокого повеления закончил Анкоче. — А я пошел. Мя-
со за дверью лежит в кожаном мешке. Можешь пря-
мо с мешком в воду бросить, он из нерпичьей шкуры,,
море примет.
Когда Анкоче ушел, Айгинто принялся писать от-
чет в райисполком о готовности колхоза к охоте. Не
давался ему отчет и только. Все время ловил себя
председатель на том, что совет старика не уходит из
головы.
«А что, если бросить все-таки это мясо в море? Ну
просто, исполняя просьбу старика и только-то».
Айгинто внес мешок с куском мяса в дом, зачем-то
раскрыл его, понюхал, конфузливо усмехаясь. Посмот-
рел в окно, чтобы определить, достаточно ли надежна
темень, не заметил бы кто, когда он пойдет к раз-
водью.
«Так ты все-таки пойдешь? — с пристрастием до-
прашивал себя Айгинто. — Ай, я, яй, стыд-то, стыд
какой. Ну я же не от себя, я же пойду от Анкоче!
Ишь, какую уловку нашел. Выброси мясо собакаги и
только».
Одевшись, Айгинто вышел из дому. С ожесточением
махнув рукой, пошагал к морю, стараясь сразу попасть
к разводью. «Эх, забыл сказать старику, чтобы мол-
127
чал... И надо же было ему придти ко мне с этим'мя-
сом’».
Долго стоял Айгинто у разводья, прислушиваясь к
тайной жизни моря, которое все-таки давало себя знать
:и там, подо льдом. Черная полоска открытой воды ды-
милась мглистым паром. Что-то тяжко ворочалось,
вздыхало подо льдами, порой где-то ухало вдали. Бы-
ло жутковато Айгинто стоять здесь одному перед от-
крытой водой. «Бросай поскорее это мясо, — подго-
нял он себя, — да ступай домой заниматься делом».
Но стыд и суеверный страх равновелико боролись в
Айгинто. И только он хотел было бросить мясо в во-
ду, как позади кто-то осторожно тронул его. Айгинто
вздрогнул, быстро повернулся и увидел пса Иляя —
вездесущего Вутыля. Привыкшие к темноте глаза Ай-
гинто хорошо различали покорную, просящую морду
собаки. «Еще только Иляя мне здесь не хватало!» —
с ужасом подумал Айгинто. — Может, Бутыль все-таки
один пришел сюда, учуяв -мясо?»
Айгинто, затаив дыхание, ждал, не отзовется ли где-
нибудь за ближними торосами Иляй. Возможно, зата-
ился где-нибудь и готов лопнуть от смеха. Но вокруг
было тихо. Бутыль смирно сидел, о чем-то спрашивая
у Айгинто глазами. «Ну и собака! Человек и только, —
сказал себе Айгинто, так все еще и не решаясь бро-
сить мясо в море. — Пес этот и сам способен расска-
зать о моей проделке не хуже самого Иляя».
• — Ну что тебе от меня надо? — вслух спросил Ай-
гинто у собаки, пугаясь собственного голоса. — Может,
ты и вправду, как уверяет твой непутевый хозяин, со-
бака келет, а не людская?
— Да, именно так! — вдруг послышался голос
Иляя из-за ближнего тороса.
Айгинто обомлел. Все, поймался! Теперь он, пред-
седатель, станет посмешищем всего поселка, да что
там — всего — побережья, на тысячу километров вле-
во и вправо.
— А я тут смотрю, не отгонит ли ветер льды в мо-
ре, может, еще с десяток нерп убьем, — сказал он, по
возможности озабоченным тоном, громко прокашляв-
шись.
— Ну да, конечно. Видно, одну нерпу ты уже ус-
128
пел убить, разделать, большую часть съесть и даже
мешочек из шкуры сшить!
Столько ехидства было в голосе Иляя, что у Ай-
гинто уже не оставалось ни малейшей надежды выпу-
таться из глупого положения.
— Да вот, кто-то оставил здесь мясо в мешочке, —
все еще искал он отчаянно выход.
Иляй, покинув укрытие, подошел к председателю,
с опаской на него поглядывая.
— Меня, может, ты еще и сумел бы* обмануть. Кто
не обманывал бедного, доверчивого человека Иляя? А
вот Вутыля не обманешь. Он невидимкой шел за тобой
от самого дома. Разве я зря говорю, что это пес ке-
лет? Вижу, ты теперь и сам веришь. Ты только по-
смотри на его две точки над глазами...
Сделав еще несколько вкрадчивых шагов, Иляй
опустился на корточки перед псом.
— Вот, смотри! Вторые глаза. Этими глазами он
разглядел, как ты пошел бросать в море жертвопри-
ношение...
— Да замолчи ты! — уже закричал Айгинто. —
Какое жертвоприношение?! И достался же мужчине
язык, предназначенный создателем для самой послед-
ней болтливой женщины. Пусть это мясо лучше твой
голодный пес сожрет...
Айгинто размахнулся и швырнул мешочек с мясом
за торос. Бутыль бросился тотчас же, а глядел на. Иляя,
как бы спрашивая его высочайшего разрешения, мол,
не воспользоваться ли мне таким неожиданным по-
дарком?
— Да уж иди, иди, полакомься, раз тебе так по-
счастливилось, — милостиво разрешил Иляй. — Да и
мне хоть кусочек оставь, жрать, как назло, до колик
в животе хочется.
Бутыль трусцой побежал за торос, повиливая об-
рубком хвоста.
— Когда-то я вот так бросил в море в жертвопри-
ношение половину хвоста моего бедного Вутыля. И тог-
да всем нашим охотникам повезло. Отблагодарило мо-
ре. Кам знать, может, я тогда с помощью собаки моей
всех от голода спас. Вам бы век благодарить меня...
— О, эго уже невозможно терпеть! — изнемогал Ай-
9 Н. Шундик
129
гинго. — И зачем только я решил просьбу Анкоче ис-
полнить? Это он, он попросил меня. Ты уж не говори
ему, что я твоей собаке мясо отдал, совсем беда будет*
старик может даже заболеть...
— Что ты! Разве я болтливый человек? Скорее
язык себе откушу. — Иляй наставил ухо в ту сторо-
ну, куда скрылся Бутыль. — Ишь, с каким аппетитом
уминает, аж кости хрустят. Ни за что не оставит хо-
зяину ни кусочка, неблагодарный.
— Неужели стал бы после собаки есть?
— После тебя ел бы? -- несколько обиженно спро-
сил Иляй. — Конечно, ел бы. А чем Бутыль хуже те-
бя? Он здесь самый лучший человек...
— Ну ладно, хватит болтать. Завтра еще затемно —
на капканы! Я пошел.
— Ну ну, иди. А я Вутыля подожду. А про здо-
ровье Анкоче не беспокойся. Буду молчать. Да и не все
ли равно кому жертву приносить — морю или моему
Вутылю? Пожалуй, Бутыль мой посильнее моря...
Айгинто раздраженно махнул рукой, мол, тебя, ес-
ли слушать, — целая вечность пройдет, и пошагал к
берегу.
Но не так-то просто было избавиться от Иляя.
— Подожди, я тебе еще главное не сказал, мы с
тобой, пожалуй, тут самые велики^ мужчины, от кото-
рых судьба охоты будет зависеть на всем побережье. —
Иляй догнал Айгинто и даже осмелился дернуть его за
рукав кухлянки. — Ты жертвоприношение приносил, а
я на берегу без штанов сидел, как дредние вести велят...
— Как без штанов? — изумленно спросил Айгинто
и вдруг расхохотался...
— Да вот так, приспустил штаны и сел прямо на
ледяную гальку. Хочешь, на берегу место это заколдо-
ванное покажу? Так долго сидел, что даже галька от-
таяла. И вполне возможно, что я серьезно пострадал...
вряд ли от меня теперь кто-нибудь родится...
Айгинто хохотал, приседая:
— Никак и ты хочешь сесть? — с видом сердечней-
шего сообщника спросил Иляй. — Только для этого
все-таки надо приспустить штаны, а то и совсем лучше
снять, иначе никакого ублажения духов не получится.
О том все охотники знают, еще со времен первого тво-
130
рения... Идем, идем покажу, где я сидел. Так что если
будет удача в охоте — значит я тому первопричина!
— Ого! Можно будет мне гак и на собрании всем
людям сказать? Как ты без штанов...
— Нет, на собрании, пожалуй, не надо, — прервал
председателя Иляй. И вдруг скривил лицо в мучи1ель-
ной гримасе. — Есть хочется, до умопомрачения в го-
лове. Оставил бы Бутыль хоть кусочек...
И в это время верный пес Иляя словно из-под зем-
ли вынырнул у самых ног хозяина Но это было бы
еще не диво. Главное было в том, что Бутыль тащил в
зубах сумку с недоеденным мясом...
Иляй даже на колени упал, обнял пса.
— Ну что, что я тебе говорил? — вопрошал он.
глядя на Айгинто глазами, полными слез благодарно-
сти. — Сам голодный, евражек-то с началом зимы не
поймаешь в тундре, а хозяина не забыл. О, эго не-
возможно даже представить, какой у меня великий
пес!
Опустился рядом с собакой на корточки и Айгинто.
Он не мог скрыть того, что оказался поражен. Погла-
див Вутыля по голове, он сказал расстроганно;
— Ну вот что, пойдем, Иляй, я гебя как следует
накормлю и чаем напою. Заодно поговорим о завтраш-
ней охоте...
' 24
И вот настал тот день, когда началась охота на
песца. Рано поднялись в это утро янрайцы. В предут-
реннем рассвете выли собаки, впряженные в нарты.
Громко перекликались мужские и женские голоса.
— Поть-поть! Поть-поть! — кричал кто-то на со-
бак, заставляя свернуть их влево.
Одна за другой стремительно уходили из поселка
нарты. Женщины, прижав руки к груди, с волнением
провожали мужчин тревожными взглядами. Каким бу-
дет этот первый день охоты? Будет ли с самого на-
чала удача? Не вернутся ли охотники с пустыми ру-
ками?
С затаенным трепетом подъезжали охотники к сво-
им приманкам. Еще издали всматривались: не мечется
9*
131
ли в капканах пе-сец» не бьется ли красным пламенем
в капканах лисица?
Собаки Пытто все ускоряли бег. Вот уже промельк-
нул мимо холм», за которым должна виднеться первая
приманка. Вот она» чернеет справа. Пытто вскочил на
нарту. Сердце стучит так, словно он не бывалый» ви-
давший виды охотник, а мальчик, впервые поставивший
капканы.
Но что это? Почему его глаза не видят мечущегося
песца? Неужели неудача? Или зверек уже замерз и те-
перь его не отличишь от снега?
Все ближе и ближе - приманка. Пытто уже ясно ви-
дит: пусто. Но о-н еще не верит своим глазам, ждет
чуда...
Остановив собак» подбегает к приманке, бросается
перед ней на колени. Следы песца! Вот он даже через
капкан пробежал! Поземкой забило капкан, и он не
разрядился.
Пытто сорвал с головы малахай. Голова его быстро
покрылась имеем.
— Ай, какая досада! — шепчет ок, не чувствуя хо-
лода. — Чего же это я сижу, как глупая нерпа на льди-
не? Надо к другим приманкам спешить!
Заставив себя успокоиться, Пытто сбил с головы
иней, надел малахай, быстро и ловко перезарядил
капкан.
Подъезжая ко второй приманке, он еще издали за-
метил мечущегося песца. Остановив рвущихся собак,
охотник закрепил нарту» схватил копье.
Выбрав момент, он ловким ударом ноги опрокинул
зверька на спину, быстро придавил его грудь палкой,
затем встал на концы палки ногами.
Когда песец был мертв, Пытто осторожно извлек
его из капкана, очистил от снега, лк>бовно провел ру-
кой по нежному, пышному ворсу, внимательно осмот-
рел маленькую мордочку с черным носиком и оскален-
ными зубами.
— Хорош! Первый сорт будет! Есть один! — тор-
жествующе произнес Пытто, и, сразу став серьезным
и сдержанным, быстро зарядил капкан, поспешил к
нарте.
Многие колхозники из колхоза «Быстроногий олень»,
132
изменив вековому обычаю быть у приманок молчаливы-
ми, бесстрастными, шумно выражали у капканов ра-
дость или досаду. Многие из них подъезжали к при-
манкам, как и Пытто, с душевным трепетом.
Самый юный охотник, Эттын, на третьей приманке
не выдержал и заплакал: капканы были пустыми.
«Не сразу, не сразу удача придет! — стучали в его
мозгу слова Петра Ивановича. — Песцы хитрые, осто-
рожные, чувствуют, что у приманок был человек.. Прой-
дет время, они проголодаются, забудут осторожность и
попадутся».
Но Эттын- так уже свыкся с мыслью, что непремен-
но с первой же приманки снимет песца, что теперь
воспринимал несбывшиеся мечты как постыдное кру-
шение.
Курносое лицо его с ямочками на румяных' щеках
выглядело таким несчастным, что даже собаки, почуяв
неладное, громко завыли.
Эттын накричал на собак, перезарядил капканы, по-
ехал дальше. «Ничего, еще много приманок впереди,—
утешал он себя. — Все равно домой приеду с добычей».
Но и следующие капканы были пустыми.
К последней приманке Эттын подъезжал уже к ве-
черу. Как ни успокаивал себя он, а волнение с новой
силой охватило его.
«Не буду смотреть, пока не подойду вплотную к
приманке», — продолжал успокаивать себя молодой
охотник.
Все ближе и ближе приманка. Эттын не выдержал,
сорвался с места, подбежал и вдруг замер, поражен-
ный неожиданным зрелищем. Снег у приманки разворо-
чен, окрашен кровью. Песец вырвал цепь и ушел прочь,
волоча за собой капкан.
«Как это? Почему так получилось? — Эттын бес-
помощно развел руками. — Цепь плохо закрепил! Да,
плохо закрепил цепь! Песец ушел!.. Если бы хорошо
закрепил, с добычей вернулся бы домой. Но куда пе-
сец ушел?..»
Эттын жадно всмотрелся в хорошо заметный след
песца, глубоко прочерченный капканом. То там, то
здесь алели пятна кров»и.
Решение созрело мгновенно: надо догнать песца,
133
с капканом он далеко уйти не мог. Эттын побежал к
собакам.
Быстро темнело. Собаки то и дело сбивались со
следа. Эттын кричал на собак. Порой он принимал
снежный заструг за песца, соскакивал с парты, зады-
хаясь, бежал рядом с собаками.
Дальше и дальше мчалась нарта по следу.
«Найду, пусть всю ночь проезжу, но найду!» — уп-
рямо твердил Эттын, погоняя собак. Ему представля-
лось, как он приезжает домой с песцом, как подбегает
к нему бригадир Рультын, берет в руки зверька и тор-
жественно говорит:
«Вот смотрите — наш самый молодой комсомолец
в первый же день охоты поймал песца. Хороший охот-
ник Эттын! По-настоящему помогает фронту!»
А тьма все сгущалась. Дальше ехать на собаках по
следу было уже невозможно: они легко могли уйти по
какому-нибудь более свежему следу.
Не задумываясь, Эттын остановил * собак, закрепил
нарту. «Найду, все равно найду!»
Нагибаясь все ниже и ниже, Эттын шел по следу
песца. Все дальше и дальше позади оставались соба-
ки. Глядя на удаляющегося хозяина, они выли тоскли-
во, протяжно, на разные голоса.
Над сопками взошла луна. Снег загорелся тусклы-
ми зелеными искорками. Эттын ускорил шаг. Перева-
лил один холм, другой. Вот русло какой-то речки.
«Постой! Где же я? Так это же, кажется, речка
Понтавээм? Неужели я так далеко ушел?»
А след уводил все дальше и дальше. И вдруг Эттын
остановился — -на противоположном берегу нешироко-
го рукава реки лежал песец с капканом на задней ле-
вой ноге.
Эттын протер глаза, тряхнул головой: не чудится
ли? Но песец на прежнем месте. Издав дикий побед-
ный крик, Эттын бросился к песцу.
Вдруг лед под его ногами затрещал, и молодой охот-
ник по колено погрузился в воду. Он инстинктивно
рванулся назад. Но желанная добыча, та самая добы-
ча, которой Эттын бредил добрых полмесяца перед на-
чалом охоты, была так близка, что если ступить еще
шаг, то песец очутится в руках.
134
Эттын сделал шаг и еще два шага. Схватив зверь-
ка, он бросился по воде назад, не выбирая дороги.
Рассмотрев жадными глазами при лунном зеленом
свете мертвую морду песца, Эттын побежал к собакам.
Торбаза не промокли, но шерсть на них покрылась
льдом.
Не страшно, — бодрился Эттын. — Если быстро бе-
жать, ногам ничего не будет!
Что ему был сейчас лед на торбазах, когда за спи-
ной у него висел настоящий песец! Порой Эттын оста-
навливался, смотрел на добычу.
«Шерсть что-то не совсем белая, наверное, не из
лучших, — неожиданно кольнула неприятная мысль. —
А может, это от лунного света кажется?»
Трещит от мороза лед на озерах. Ветер обжигает
лицо, Этгын спешит к собакам. Черная тень стреми-
тельно скользит перед ним по искрящемуся снегу. Не
чувствуя усталости, Эттын по-мальчишески выбрыки-
вает ногами, стремясь перепрыгнуть собственную тень.
«Ого-го-го-го, люди! — хочется крикнуть ему так,
чтобы услышал весь мир. — Эге-гэ-гэй, люди! Смотри-
те, я поймал песца! С сегодняшнего дня я охотник! Я
начал выполнять свой план!»
...Дома Эттына с нетерпением ждали его мать Роч-
гина, отец Тиркин и восьмилетний братишка Тэюкай.
— Рультын только что приехал, двух песцов при-
вез! — запыхавшись от бега, сообщил отцу Тэюкай. —
А у тебя только один.
Тиркин дал сынишке подзатыльник, приказал про-
бежаться по поселку, узнать, кто еще прибыл с охоты
и с какой добычей. Тэюкай с восторгом бросился выпол-
нять приказание.
Охотничьи новости молниеносно облетали все дома
и яранги.
— Пытто снял с капканов сразу двух песцов! —
кричал чей-то тонкий, взволнованный голос на краю по-
селка.
В сумерках возбужденно перекликались дети, лая-
ли собаки, слышались шутки прибывавших с охотничь-
их участков мужчин.
Вскоре в поселке стало известно, что все охотники,
за исключением Иляя и Эттына, принесли домой по
135
одному, по два песца. Правда, Эттын все еще не воз-
вратился с охоты, а об Иляе уже было известно,
что он совсем не выходил на капканы. Но это еще не
все. Пытто, побывавший на участке Иляя, не обнару-
жил там ни одной приманки.
— Нет приманок на его участке! — взволнованно
объяснял он собравшимся вокруг него охотникам. — Я
следы смотрел, незаметно, чтобы приманки волки рас-
таскали.
«Как же так?! — закипал негодованием Айгинто. —
Я же с ним вчера вечером так хорошо разговаривал,
он клялся мне». Вслух сказал:
— А ну, пойдем к Иляю!
Иляй сидел у горящего костра с мрачным видом.
— Ты почему сегодня не выходил на капканы? —
налетел на него Айгинто.
Иляй отвернулся в сторону и промолчал.
— Почему на твоих участках совсем нет прима-
нок? — спросил Гэмаль, присаживаясь рядом с Иляем
на корточки.
Тэюнэ сидела тут же у костра. Она, не мигая, смот-
рела на Гэмаля. В похудевшем лице ее была горькая
обида и упрек. Заметив на себе мрачный взгляд Иляя,
Гэмаль смущенно кашлянул и повторил свой вопрос.
— Сам сожрал приманку! С Тэюнэ, вместо песцов,
ее сожрали! — сердито отозвался Иляй.
— Но где же мясо, которое ты заготовил на зиму?
— А ты, Гэмаль, об этом у председателя спроси.—
Иляй ткнул в» сторону Айгинто пальцем. — Он видел,
как я жертвоприношение морю приносил. Все, все в.
море выбросил, чтобы вам же удача была. А вы тут
пришли ко мне с бранными словами. Стыдились бы,
неблагодарные.
Гэмаль вскинул вопросительно глаза на Айгинто.
— Да врет он. Было все по-другому. Когда-нибудь
расскажу.
— Зачем же когда-нибудь? — Иляй загадочно улы-
бался. — Вот вы меня шаманом считаете...
— Да кто тебя считает шаманом? — с бесконечным
презрением спросила Тэюнэ. — Сам себя называешь...
— Не вмешивайся в мужской разговор! — одернул
жену Иляй. — Так вот... если уж на то пошло... шаман
136
у нас никто иной, как Айгинто! Это он вчера морю
жертвоприношения с заклинаниями приносил! Не сумел.*
я . разглядеть в темноте, но у него, кажется, даже бу-
бен был!
— Да, был бубен! И огонь из моего рта выскаки-
вал? — Айгинто дохнул на Иляя, искренне жалея, что*
не может обдать его испепеляющим пламенем.
— Ну ладно, все это я выдумал, никакой не ша- ,
май Айгинто. — Иляй с покаянным видом посмотрел на
председателя. — А мясо я пропил. Сам не заметил,,
как-то все по кусочку, потихоньку...
— Когда же ты, Иляй, другим человеком ста-
нешь? — спросил Гэмаль, с болью чувствуя на себе
укоризненный взгляд Тэюнэ.
— Наверное никогда другим не стану, — с непод-
дельной печалью ответил Иляй. — Сам себе противным
стал.» Таким и уйду к верхним людям. Вот скоро, на-
верно, и жена от меня уйдег. Тогда лягу на землю и
буду на луну смотреть, пока лунные существа меня,
своим арканом к себе не утащат...
— И смотри, смотри на луну! Хочешь, я эту нашу
утлую ярангу в один миг разворочу, чтобы луна тебе
была виднее! — Тэюнэ гневно поднялась, будто бы и
в самом деле собираясь разворотить свое жалкое жи-
лище. — Только зачем ты Луне, никому ты не нужен!'
— Ну как так, никому не нужен? — слабо отби-
вался Иляй. — Луне-то я буду нужен. Вот только хва-
тило бы терпения на нее долго смотреть. Буду целый
месяц смотреть, пока не утащут...
— Что же нам с ним делать? — с тоскою спросил
Гэмаль.
— А вы еще раз поверьте мне! — почувствовав на-
дежду на добрый исход разразившегося скандала, по-
просил Иляй. —‘ Займите мяса, я все, все отдам! Разве
Иляй когда-нибудь не отдавал?
— Идем! — Гэмаль повелительным жестом позвал,
за собой Иляя. — Идем, я дам тебе мяса, сколько могу.
И завтра же вместе со мной поедешь на приманки.
Иляй долго мигал, недоверчиво глядя на Гэмаля.
— Странный ты человек, не пойму тебя... друг л.в
мне, враг ли... Хорошо, я пойду. А может, сам прине-
сешь?
137
Потеряв самообладание, Айгинто схватил Иляя за
ворот кухлянки:
— Сейчас я тебя до самого дома Гэмаля, как нер-
пу, поволоку...
Иляй с усилием разомкнул руки Айгинто:
— Зачем же как нерпу? Я сам пойду. — Ласково
пришлепнув Тэюнэ по щеке, весело добавил: — О, мы
еще заживем с тобой, Тэюнэ! Рано я на луну собрался!
Иляй ушел за мясом к Гэмалю. Тэюнэ долго смот-
рела в огонь костра, в мыслях грозясь не сегодня, так
завтра уйти ог Иляя. Почувствовав рядом Вутыля, сла-
бо улыбнулась:
— И за что ты так любишь своего .хозяина? Голод-
ный же, холодный. Я бы давно на твоем месте ушла от
него куда глаза глядят. — Обняла за шею пса. — Уй-
дем ог него, Бутыль. Завтра же уйдем.
Бутыль поднял морду кверху, легонько завыл. Где-
то совсем рядом с ярангой послышался восторженный
мальчишеский голос:
— Люди, бегите в правление! Эттын с охоты вер-
нулся! Это диво просто, Эттын голубого песца поймал!
Тэюнэ быстро оделась, побежала в правление.
А тут при свете двух тридцатилинейных ламп охот-
ники с волнением осматривали голубого песца. Собрал-
ся почти весь поселок.
— Это добрый знак! — изрек Анкоче во всеобщей
тишине после осмотра песца. — Быть в эту зиму хо-
рошей удаче нашим охотникам!
Эттын, важный и в то же время смущенный, по-
шмыгивал курносым носиком, победно, не без чувства
•превосходства, посматривал на своих друзей-комсо-
мольцев. Ему хотелось сказать, что темный цвет пес-
ца он сначала принял за низкий сорт, но вовремя удер-
жался: такое признание могло бы принести урон его
•охотничьему авторитету.
Тэюнэ завороженными глазами смотрела на Эттына.
«Совсем еще мальчик, а поймал такого дорогого
песца! А что, если я за мужское дело возьмусь? Разве
у меня здоровья не хватит? Чем я хуже Эттына? Пусть
Иляй валяется в яранге, а я пойду ставить капканы».
— Ого, это добрый, очень добрый знак! — снова
услышала она голос старика Анкоче.
138
«Да, это добрый знак и для меня», — подумала
Тэюнэ.
25
Пришел в правление колхоза и Гэмаль. Он долго
гладил мех голубого песца, но думы его были совсем
о другом. Гэмаль не смотрел на Тэюнэ, однако ему
казалось, что он видит ее даже лучше, чем если бы
она была перед его глазами. «Она же просто бывает
голодная, — с болью и стыдом думал он о Тэюнэ, все
еще находясь под впечатлением разговора с Иляем. —
Да,- она бывает голодная, как собака Иляя. Но собака
есть собака, хотя и ее жалко. А это же — че-ло-век!
Мало того, что человек — это еще и Тэ-ю-нэ! Уже
сколько лет я только и вижу что ее глаза да белые
зубы. Белые-белые, удивительно белые!»
Гэмаль так и ушел из правления, удивив многих
тем, что не выразил громко своего восхищения такой
редкостной удачей самого молодого охотника. Он лишь
прикоснулся рукой к его голове и быстро вышел на
улицу, боясь глянуть в ч сторону Тэюнэ. «Она же бы-
вает голодная!» — преследовала его горькая мысль.
Лег спать Гэмаль с этой же мыслью. «Почему Тэю-
нэ так и живет с Иляем? Кто принуждает ее? Судя
по всему, она никогда не любила его. Женил-и-то их
совсем детьми. Шаман Тэкыль женил, когда родители
их были еще оленьими людьми».
Ворочается Гэмаль на постели, призывает для рас-
тревоженной своей души сон. Но нет сна. Лучше бы
уж снились брови-полумесяцы и белые-белые зубы. И
Тэюнэ бы видел и силы бы набирал во сне для завт-
рашнего дня.
«Ишь чего захотел! И спать и а Тэюнэ думать. А
ты без сна о ней думай. Может, только тогда и приду-
маешь, чем помочь ей».
На какое-то мгновение глаза слипаются у Гэмаля.
Тепло, уютно в доме. Слышно, как глубоко дышит мать
на своей постели. Давно уже говорит ему мать: бери в
жены Тэюнэ. Легко сказать — бери в жены. Ведь ру-
гать будут за это его, Гэмаля, очень ругать и стыдить.
Гэмаль ворочается с боку на бок, хочет уйти от
139
мыслей о Тэюнэ, а никак не может. Да, он вот здесь,
в тепле, в чистой постели, а она мерзнет там, в самой
убогой яранге. Наверное, волей-неволей жмется к те-
лу Иляя, чтобы хоть немного согреться.
И поднялся с постели Гэмаль, сгоняемый лютым
зверем ревности. Не слушаясь никаких доводов рассуд-
ка, быстро обулся, оделся. Мать тревожно спросила:
— Куда ты?
— Надо. Забыл кое-что, — он быстро вышел на
улицу.
Какая светлая луна. Какой огромный мир. Бегают
по небу всполохи северного сияния. Какой красивый,
но бесплодный огонь. Не согреться от такого огня. Вот
так же не найти успокоения от быстротечных, как эти
всполохи, дум. Ишь как дразнят огни. Вон, будто ог-
ненная оторочка синей кухлянки человека, идущего по
ветру. Колышется оторочка, переливаются красные, ро-
зовые, зеленые огни. Куда он бежит, этот нарядный
человек? Может это он, Гэмаль, отраженный в огром-
ном зеркале неба? От любимой женщины бежит? Нет,
скорее как раз наоборот, спешит ей навстречу, нарядив-
шись так празднично.
От этих дум стало как-то просторней душе в теле.
Гэмаль почувствовал себя великаном, идущим уверен-
но к цели. Он и вправду размашисто зашагал, прислу-
шиваясь к скрипу сверкающего снега под ногами. Шел
Гэмаль, глядя на всполохи северного сияния и вел мыс-
ленно за руку женщину, у которой глаза полумесяцем
и белые-белые зубы. Воя и вход обозначился в свадеб-
ный очаг. Какой удивительный вход — полукруг мно-
гоцветный. И словно кто-то невидимый у этого входа
выстреливает тысячи огненных стрел. Уходят в небо
стрелы и гаснут в немыслимой вышине. А за ними еще
разноцветней стрелы летят. Ох и красота какая, голова
закружилась.
Шагает Гэмаль великаном, которому все нипочем, и
ведет за руку свою любимую женщину, направляясь
прямо к сказочному входу в свадебный очаг.
И вдруг Гэмаль остановился, словно бы не в силах
переступить невидимую черту. Нет рядом Тэюнэ. Нет и
входа в свадебный очаг. Погасли огни северного сия-
ния, как сон исчезли. И никакой он не великан. А жен-
140
щина с ослепительными зубами вот здесь, в этом жал-
ком жилище, дрожит от холода в .рваных шкурах...
При лунном свете* засыпанная снегом, яранга Иляя
едва угадывалась. Гэмаль обошел вокруг нее один раз,
второй, верно бы очерчивал тот заколдованный круг,
из которого не могли вырваться ни он, ни Тэюнэ.
Шкура, закрывавшая вход, колыхнулась, и Гэмаль
увидел Вутыля. Встряхнулся пес, широко зевнул, на
человека уставился. Потом перевел взгляд на луну, ти-
хонько завыл.
Гэмаль прислушался — не проснулись бы хозяева
яранги. А может, Тэюнэ пусть лучше проснется? Стран-
но, ведь она вот здесь, совсем рядом, пожалуй, с этой
вот стороны. Лежит себе, дышит, может, видит сны.
Гэмаль, желая проникнуть в тайну сгГящей яранги,
наставляет ухо, даже малахай с головы сорвал. И вдруг
он явственно различил храп Иляя. Это почему-то разъ-
ярило Гэмаля. «Ну зачем, зачем я сюда пришел? Что-
бы слушать храп Иляя?» Он хотел было немедленно уй-
ти прочь, но тут впереди него оказался Бутыль. Гэмаль
попытался обойти пса. Но тот дотянулся до низа его
кухлянки, дернул зубами, явно приглашая повернуться
лицом к яранге.
— Кто здесь? — послышался голос Тэюнэ.
Гэмаль схватился за сердце. Ему показалось, что
самое главное должно произойти сейчас. Если он уйдет
не откликнувшись, значит навсегда простится с Тэюнэ —
заставит себя не думать о ней. Ну, а что будет, если
он войдет? «А ты сначала войди!» — сказал он себе и,
наконец, отозвался на голос Тэюнэ.
— Это я, Гэмаль. Я хочу войти...
— Входи.
Тэюнэ суетливо разожгла костер, повесила на крюк
чайник. В пологе не прекращался храп Иляя.
— Ну и спит, — сказал Гэмаль.
— Не проснется, пока не растолкаешь.
— А я думал, что ты здесь уже совсем замерзла.
Ох, какой жгучий мороз этой ночью!
— Мне' холодно совсем не от морозов, — ответила
Тэюнэ, зябко поежившись. — На, пей чай. Хорошо, что
ты пришел. Я ждала, что во сне явишься, но не могла
уснуть...
141
Красные блики костра высвечивали ослепительную
улыбку Тэюнэ. Впрочем, Гэмаль почувствовал бы эту
улыбку, если бы здесь было даже совсем темно.
Полыхал костер, наполняя шатер утлой яранги теп-
лом. А на улице гулко лопались льды на ближних озе-
рах. Где-то далеко выли не то волки, не то собаки.
Забравшийся в ярангу, Бутыль чутко прислушивался к
далекому вою и думал какую-то свою печальную, очень
печальную думу...
7
1
ЯЛэвэт едва переступил порог жилища учительницы,
I*’громко спросил, положив руку на плечо Оро:
— Скажи мне, если мой внук хочет есть — ты да-
ешь ему есть?
Оля остановила на госте глаза, полные тревоги и не-
доумения.
— Разве внук твой говорит, что он голоден?
— Нет, нет! Я здесь узнал много другой еды, и каж-
дая — как лакомство! — поспешил заверить совершен-
но в обратном Оро.
Мэвэт, будто бы и не расслышав слов внука, спро-
сил все в том же тоне:
— Если мой внук хочет пить, ты даешь ему пить?
— Да пыо я, пью! Вон там возле двери моего клас-
са бачок с водой — хочешь, штучку одну покажу? Кра<н
называется...
Оро почти тащил деда за собой. Мэвэт отмахнулся
от него и задал еще один вопрос, ради которого задавал
два первых:
— Если мой внук хочет курить, ты даешь ему ку-
144
рить? Для меня это одно и то же: что есть, что пить,
что курить. Пожалуй, даже готов лучше десять дней
без еды жить, чем без курева.
«Так вот в чем дело!—мысленно воскликнула Оля.—*
Старик недоволен, что я отобрала у его внука трубку.
Что же ему ответить?»
Солнцева уже было решилась произнести речь о вре-
де куреза, особенно, когда дым от табака отравляет
нутро детям, но ее опередил Оро.
— Когда есть хочу — ем, когда пить хочу — пью,
а вот не курю уже много дней и совсем не хочется.
Пойдем, я тебе штучку одну покажу — кран называ-
ется.
Мэвэт какое-то время постигал смысл слов внука,
потом похлопал его по голове и сказал:
— Глупый ты еще, не понимаешь как следует своих
желаний. Так и быть, курить за тебя буду я — больше
табаку достанется.
— Ну вот и все уладилось, — со вздохом облегчения
сказала учительница. — А теперь давай пить чай...
— Нет, пусть сначала пойдет со мной, — потребо-
вал Оро. — Я ему штучку одну покажу — кран назы-
вается.
— Ну пойдем, пойдем, — согласился старик.
— Идите, — разрешила Оля, — а я пока чай при-
готовлю. Большой красноты чай заварю, как и полага-
ется для дорогого гостя!
И уже за столом,’ разомлев от чая, Мэвэт сказал:
— Интересная эта железка — кран. Я пил, пил во-
ду, и еще пил бы, да вот побоялся, что для чая места
не хватит, — и погладил себя по животу.
— О, ты здесь еще много всякого разного не зна-
ешь, — восторженно делился Оро с дедом накопленным
опытом за два месяца жизни в интернате. — Есть та-
кое маленькое копье с четырьмя зубьями — вилка на-
зывается. В мясо воткнешь, а потом в рот... Только на-
до, конечно, очень осторожно, а то сам себя, как кита
гарпуном загарпунишь... Ты не беспокойся, я уже на-
учился.
— Чудно! — изрек. Мэвэт после некоторого раз-
мышления. Вглядевшись в лицо учительницы, спро-
сил: — Почему у тебя такие глаза? Печаль в них по-
Ю Н. Шундик
145
селилась, большая печаль... — И, немного помолчав,
как бы дав себе время удостовериться в точности свое-
го невеселого наблюдения, добавил: — Да, печаль в
твоих глазах, Поющая чашечка.
Оро пришлепнул себя по лбу и сокрушенно сказал:
— Эх, как же это я позабыл тебя предупредить! У
нее горе большое — обратил лицо к учительнице, вы-
ражавшее самое сердечное сочувствие. — Можно я ему
расскажу?..
А глаза Оли все больше и больше наполняли слезы.
Вот они уже наполнили их через край. И Мэвэту было
бесконечно больно смотреть в эти удивительные глаза:
ему все еще представлялось, что они нездешнего мира.
Наверное, когда Поющая чашечка только родилась на
свет, ее глаза увидели синий-оиний свет, который воз-
никает где-то там, где море сходится с небом; древние
вести говорят, что там очень, очень чисто.
Оля приложила к глазам белый кусочек материи,
окаймленный по краям синей полоской, от которого ис-
ходил какой-то совершенно незнакомый для Мэвэта
приятный запах. Как по1нять этот запах? Ощущая его,
даже глаза хочется закрыть и подремать хоть мгнове-
ние, увидеть мимолетный сон о каких-то других, не-
здешних мирах. Может, запах этот тоже оттуда, где
небо сходится с морем?
Немного успокоившись, учительница сказала:
— Пусть будет по-твоему, Оро, расскажи деду про
мою печаль, а я в интернат на минуту схожу, посмот-
рю, что там делают твои товарищи.
2
И узнал Мэвэт от внука очень горькую весть. Вое-
вал с фашистами брат учительницы, отважно воевал. А
в бой он врывался в железном вместилище — танк на-
зывается. Это страшной силы машина, огонь из жерла
изрыгающая, а жерло — пушка называется. И не про-
сто огонь изрыгает жерло, но еще и кусок железа,
которое в мелкие осколки разрывается. Пожалуй, ос-
колков этих будет побольше, чем если бы сразу стре-
ляло из винчестеров сто, а то и двести охотников.
146
Врывался брат Поющей чашечки в стан врагов и
словно огненным ветром сдувал их со своей земли, всех
до одного отправлял в иной мир, скорее всего подзем-
ный, потому что лишь там фашистам, носителям злой
силы, быть полагается, чтоб жрали вонючие души их —
охочие до всякой падали каннибалы.
Всесильным был брат Поющей чашечки в своем же-
лезном вместилище. Однако там, далеко-далеко, на
Большой земле такая война идет, что загорается даже
самое твердое железо. И загорелось железное вмести-
лище, в котором мчался ветра быстрее на врага брат
Поющей чашечки... Мчался воин, объятый пламенем, и
врагов до тла сжигал. Много сжег врагов брат Поющей
чашечки, но оказался и сам в ожогах весь. Лечили его
большие шаманы в белых одеждах, однако уже ничего
поделать не могли. Духи фашистского огня отняли у
воина всю его жизненную аилу.
И заплакала мать Поющей чашечки и брата ее по-
гибшего, потом послала дочери немо говорящую бума-
гу, в бумажном мешочке — письмо называется. И при-
несла говорящая бумага в бумажном мешочке эту
очень печальную весть. Вот почему оказались глаза
Поющей чашечки полными скорби.
Так и уехал Мэвэт опять к себе в тундру, словно
преследуемый скорбными глазами Поющег! чашечки.
Заехал старик по пути к своему другу Ятто, рассказал
ему про все, что узнал в Янрае, особенно слов не жа-
лел на то, чтобы объяснить, каким огнем полыхало же-
лезное вместилище, которое танк называется.
— Ты можешь себе представить, что там происхо-
дит, если даже самое твердое железо горит?! А еще
Оро рассказывал, что есть на войне такие ружья, кото-
рые, не успеешь глазом моргнуть, сразу сто, а может
и еще пять раз по сто пуль выстреливают — пулемет
называется.
— Да, страшная там идет война, — сокрушался ста-
рый Ятто, посасывая трубку.
Показав глазами на учителя, примостившегося в уг-
лу полога с целым ворохом немо говорящих бумаг, до-
бавил:
— Судя по всему, ты очень важные вести ему в этих
бумагах привез — почта называется. Самые большие
10* 147
говорящие бумаги — это газеты. Их испещрили гово-
рящими знаками там, на Большой земле. А -еще есть в
них вот такое, видишь? — осторожно показал Ятто на
одну из фотографий! на газете в руках учителя. — Я
и не знаю, как тебе это назвать. Но вот видишь, тела
детские по земле разбросаны. Это фашисты их убили.
Фашист — это вроде бы с виду и человек, а в сущ-
ности — самый отвратительный злой дух, особенно глав-
ный из них — Гитлер называется.
Так вполголоса старики просвещали друг друга, а
учитель, читая газеты, внимательно слушал их, стара-
ясь до поры до времени им не мешать, чтобы найти са-
мое подходящее время для своего слова.
Светло горит ээк у задней стенки полога. Бесшумно
суетится Кэргина, готовя ужин. Тепло и как-то удиви-
тельно уютно в меховом пологе, за которым бережно и
неутомимо ухаживает хозяйка яранги.
Журба в фланелевой пижаме, которую всегда на-
девал в пологе, с жадностью читал газеты, присланные
Солнцевой. Ятто знал: пройдет какое-то время, учитель
постигнет смысл больших вестей, вникая в немо гово-
рящие огромные бумаги, и тогда только слушай его.
Скорей бы уж наступил тот момент, все-таки интересно
и очень важно знать, что происходит в мире.
— Внук мой Оро, да и жители Янрая кое-что важ-
ное мне объяснили, — между тем старался и Мэвэт
показать свою осведомленность в чрезвычайно важных
вестях. — Фашисты особым проклятым знаком помече-
ны, ну что-то наподобие клейма, которое на огромного
мерзкого паука похоже. Оро его мне вот так на снегу
чертил, начертил и стал ногами топтать. Это диво
просто, с какой яростью он топтал знак этот прокля-
тый...
Переговаривались вполголоса два старых чукчи, и
Владимир Журба, не отрываясь от газет, воспринимал
их слова, как эхо тех'взволнованных мыслей, которыми
были полны газеты. Да, им трудно, этим старикам, пред-
ставить себе масштабы сражений, но горе людское, вы-
званное нашествием фашистов, они почувствовали всем
своим сердцем. Все услышанное о войне они выверяли
своими представлениями о зле и добре, и фашисты без
всякого сомнения были занесены ими в разряд самых
148
низких и мерзких существ, которых должна рано или
поздно постигнуть суровая кара.
Сердобольные женщины-чукчанки, слушая рассказы
учителя о зверствах фашистов, плакали. Многие тут
знали, что родители Журбы остались на землях, за-
хваченных фашистами, и он давно уже не имеет ника-
ких вестей от них.,
• Всякий раз, когда с оказией приходила почта, и Ят-
то, и его жена, и Тымнэро, и многие другие жители стой-
бища наблюдали за тем, как учитель вскрывал конвер-
ты, читал долгожданные письма и ждали, не сообщит
ли он добрую весть о своих родителях, ждали терпели-
во, проявляя при этом самую сердечную деликатность.
И, поняв по его лицу, что ничего утешительного не при-
шло, тихо говорили друг другу: «Опять ничего нет».
«Да, ничего нет», — печально отвечал учитель.
Сочувствовали Журбе эти люди в том, что район-
ные власти не разрешали ему уйти на фронт. Сочувст-
вовали и в то же время изумлялись: «Знает же, что там
каждый день, как сам говорит, погибает народу от фа-
шистов столько, сколько всех людей на Чукотке и сколь-
ко всех оленей и того больше. Может и сам погибнуть,
а хочет уйти туда, где огонь даже твердое железо, как
сухое дерево, или траву, сжигает».
Сегодня у Владимира было особенно тяжкое на-
строение. Оля прислала ему письмо, в котором было
много печали и горя: погиб ее брат-танкист. А на фрон-
те как никогда трудно: фашисты рвутся в Сталинград.
И отсиживаться, как сам определял свое житье-бытье
Владимир, в глубоком тылу — дальше невыносимо. Об
этом же писали ему другие учителя, его друзья, жало-
вались на свою судьбу «глубоких тыловиков», так же,
как и он. Правда, районные власти объясняли, что они,
учителя, изучившие язык чукчей, нужны здесь, потому
что еще неизвестно, как поведет себя союзница Герма-
нии — Япония, возможно, еще предстоит и на Чукотке
сложная оборонительная работа. С этим, конечно, не-
обходимо было считаться. Но лучше все-таки было бы
находиться там, в самом пекле, вместе со своими
сверстниками.
Постепенно полог яранги Ятто заполнялся жителя-
ми стойбища, кому предстояла вечерняя учеба. Люди
149
появлялись с тетрадками, букварями, карандашами. У
каждого фанерный листочек, заменявший парту.
Мэвэт еще ни разу не был на таинстве постижения
разговора по бумаге, и он воспринимал все это почти
как шамарское камлание. Ятто понимал его необычное
состояние, тоже волновался.
— Ты, наверное, наслышан, что я стал учиться раз-
говору по бумаге...
— Конечно, наслышан, — подтвердил Мэвэт. — Об
этом вся тундра говорит. Тэкыль даже утверждает, что
у тебя скоро язык отнимется, поскольку ты теперь от-
дал предпочтение разговору по бумаге.
— Не дождется такого Тэкыль, чтобы у меня язык
отнялся. Он еще услышит от меня такие словечки, что
сам онемеет. Я их буду писать на снегу...
— А все-таки, стоило ли тебе на старости...
— А я совсем и не старый! — бесцеремонно прервал
своего друга Ятто. И как бы желая смягчить свою рез-
кость, начал оправдываться. — Сам понимаешь, учитель
живет в моей яранге, наверное, в конце концов он мо-
жет обидеться, если я и дальше буду полагать, что он
занимается бесполезными делами. К тому же я убе-
дился, что тут все эти молодые парни, вот как мой
Тымнэро, не просто пустяками тешатся, а вполне серь-
езно постигают тайну немо говорящих вестей...
— И как же ты убедился?
— О, это диво просто, что я затеял. Такую проверку
сделал, что сам теперь удивляюсь, как мог до такого
додуматься...
3
А надо сказать, Ятто действительно долгое время не
верил, что разговору по бумаге могут научиться обык-
новенные люди, за коих он принимал и сына, и его дру-
зей. Старик часто подшучивал над ними, а Журбе го-
ворил, что он зря тратит на все это силы и время.
«Чтобы научиться распознавать голос немой бумаги,
испещренной тайными знаками, наверное, все-таки ша-
маном надо быть», — рассуждал он, пытаясь понять
нечто, с его точки зрения, невероятное.
«Ну и что же, по-твоему, я шаман? — спрашивал
150
Владимир. — Я же не только умею читать и писать, я
умею учить этому других».
«Наверное, ты и есть русский шаман, — высказы-
вал задумчиво Ятто свое предположение. — Иначе тебя
и не послал'и бы к нам. Только убежден, что ты белый,
честный шаман, и помощники твои — только благо-
склонные к людям, добрые духи».
«Ну, а Тымнэро твой, разве он шаман? А вот он уже
скоро совсем свободно будет читать и писать».
«Где там ему, не верю, ничего не получится. Он
обыкновенный человек и пусть обыкновенными оленьи-
ми делами занимается».
А ТыМнэро, пожалуй, больше чем кто-либо из его
друзей одержимо стремился постичь тайну немо гово-
рящих вестей. Для него это было самым властным по-
мыслом. Журба однажды застал Тымнэро в оленьем ста-
де читающим букварь при лунном свете, в трескучий
мороз. А в пологе он, как правило, сидел возле ээка,
слушал учителя с горящими глазами, боясь пропустить
хоть одно его слово. И казалось, что он был самим
воплощением величайшего напряжения мысли. Голый по
пояс, великолепно вылепленный природой, словно вы-
литый из бронзы, он высоко держал голову, острижен-
ную более чем искусно: понизу шел венчик волос, за-
тем выстреженная полоса, затем второй венчик и так
несколько ярусов, на макушке тонкая косичка, и еще
две тонких косицы спускались на шею из-за ушей. Гор-
боносое лицо — открытое, с тем выражением бесстра-
шия, когда человек готов пойти хоть на костер против
всех и всяческих канонов, предрассудков, только бы да-
ли ему возможность заглянуть, что называется, за грань
возможного. Учитель для него был в такие минуты са-
мым высшим существом, и он, не задумываясь, был
готов закрыть его собственной грудью, если бы, допус-
тим, вздумалось тому же шаману Тэкылю пустить в
него стрелу из своего страшного лука, чем, кстати, он
не один раз угрожал.
Ятто наблюдал за сыном, догадываясь, что происхо-
дило у него на душе, и сокрушался от мысли, что все
надежды парня окажутся тщетными. Чтобы как-то от-
влечь сына от несбыточной высокой мечты, спуститься
на обыкновенную землю, он расшучивал его, приучал к
151
необходимости смириться перед вполне возможным по-
ражением.
«Ты лучше учись читать следы оленя, волка, лисы,
любого другого зверя, птицы, собачьей упряжки», —
убеждал он сына, заболевшего страстью постижения
недоступной для него тайны.
«Я буду уметь и то, и другое!» — упрямо отвечал
Тымнэро.
И вот настал тот момент, когда учитель объявил
Ятто, что и Тымнэро, и его друзья умеют и читать, и
писать.
— Знаешь ли, — сказал на это Ятто как можно
мягче, чтобы не обидеть учителя. — Я не могу поверить
в это, думаю, что и тебе, и Тымнэро, и его друзьям та-
кое всего лишь мнится.
— Проверь.
Ятто вскинул на учителя почти обиженные глаза и
ответил:
— Ну зачем же говорить такие слова? Ты же сам
знаешь, что я не могу подобное проверить. Вот если
бы дело касалось оленей, тут я бы сумел...
После этого Ятто долго сидел у костра в том самом
состоянии, когда все вокруг друг друга предупреждали:
«Тихо, не мешайте ему, он окаменел».
Но вот Ятто вдруг заулыбался, являя в улыбке на-
ружу свою лукавую, веселую суть, подозвал учителя
кивком пальца и сказал:
— Придумал как проверить. Но скажи, не будешь
ли ты обижаться, когда выяснится, что никто из моло-
дых разговаривать по бумаге не умеет?
— Не буду обижаться. Только поскорее проверь.,
— Так вот, — с таинственным видом начал Ятто из-
лагать свой замысел проверки невероятного, — выйдем
из яранги, чтобы нас никто не слышал. Пусть мой сын
напишет своему другу Кагле, парню вон из той самой
красной яранги, что я у него прошу всего-навсего на
одну закурку табаку. Я возьму эту бумагу, испещрен-
ную знаками моего сына Тымнэро, и понесу, ее к Кагле.
Возьму с собой стариков свидетелями. Молодых не
возьму, они могут -мигнуть, шепнуть, и Кагле обо всем
догадается.
«Ясно, подсказки боится», — смеялся в душе Журба.
152
— И если Кагле, — продолжал развивать свой
«дьявольский» план Ятто с бесконечно лукавым ви-
дом, — после того, как хорошо рассмотрит знаки на
куске бумаги, молча сделает все, что велит ему мой
сын — я тогда поверю, что они овладели тайной немо
говорящих вестей. Только чтобы ни от кого ни одного
слова я не слышал!
— Ты очень мудро придумал! — восхитился Жур-
ба. — Начинай. Я буду ждать тебя здесь после про-
верки. Только разреши мне предъявить тебе одно ус-
ловие: после проверки, а она пройдет успешно, я в этом
уверен, ты тоже начнешь учиться разговору по бумаге.
— Согласен! — с готовностью принял вызов Ятто,
притаптывая носком торбаза по земле. — Но если про-
верка покажет, что все чепуха, что они ничего не уме-
ют, ты будешь учиться у меня оленьему делу. Возмож-
но, что ты еще сможешь быть приличным пастухом.
— Согласен! — торжественно объявил учитель.
Ятто в строжайшей тайне отобрал несколько стари-
ков, как шутливо определил для себя Журба, в экза-
менационную комиссию, и потребовал, чтобы вошел в
число проверяющих и учитель.
— Я верю тебе, что ты не станешь подсказывать,—
объяснил он все с тем же донельзя лукавым видом, от-
чего морщины у его улыбающихся глаз все время ше-
велились, как бы предвкушая более чехМ занятное зре-
лище. — А потом есть и другая причина, почему хочу
видеть тебя в яранге Кагле. Уж очень мне хочется по-
смотреть на твое лицо, когда ты сам убедишься, что
ни Тымнэро, ни Кагле ничему так и не научились.
«Ага, понимаю, хочешь разоблачить мое шарлатан-
ство», — продолжал смеяться в душе Журба.
И вот наступил, наконец, волнующий момент испы-
тания. Ятто вытащил из рукавицы листочек бумаги с
письменами Тымнэро и протянул его Кагле, потребовав
строжайшим образом:
— Сделай все, что велит тебе разговором по бумаге
Тымнэро, только не промолви при этом ни единого
слова!
Кагле, низенький, коренастый паренек лет шестнад-
цати, с круглым добродушным лицом какое-то время
изумленно разглядывал нежданно нагрянувших сосе-
153
дей, с недоумением принял записку, внимательно про-
чел ее и заулыбался, все поняв.
А Ятто нетерпеливо ждал, как развернутся события
дальше. Ждали этого и все его друзья — седые стари-
ки, очень внимательные, очень, как им казалось в дан-
ную минуту, хитрые, бдительные: уж они все заметят,
если Кагле догадается о словах Тымнэро каким-нибудь
иным образом, а совсем не из немо говорящей бумаги.
. Кагле перестал улыбаться, напряженно глядя в бу-
магу. И Ятто уже хотел было сказать что-нибудь ехид-
ное, однако парень, в абсолютной тишине, снял с пояса
свою курительную трубку, на которой висели на ремеш-
ках вместилища для спичек и табака. Выражение лу-
кавства на лице Ятто постепенно исчезало, теперь, по-
хоже, он был в величайшем изумлении, даже несколь-
ко растерян. А когда Кагле раскрыл тааечгин и набрал
в щепоть табаку ровно на одну закурку, как было ука-
зано в записке, Ятто протянул дрожащую руку, прини-
мая табак, и спросил:
— А может, ты еще мне табачку насыпешь?
Кагле с необычайно важным видом еще раз поднес
записку к глазам, помолчал какое-то время и, нако-
нец, заговорил:
— Нет, тут сказано дать тебе всего на одну закур-
ку табаку. Больше пока не могу. Лицо Ятто вытяну-
лось, он оглядел своих крайне озадаченных товарищей
и сказал, пытаясь одолеть смущение:
— Ах как же это я так бестолково прогадал, надо
было попросить Тымнэро, чтобы он велел насыпать на
десять закурок тйбаку... — развел широко руками. —
Так разве я мог знать, что все это действительно прав-
да и настолько серьезно!
— Да, ты, конечно, не мог знать, — поддержал
Ятто один из членов высочайшей «экзаменационной ко-
миссии».
Для старика Ятто настало время объявить учите-
лю, что он отныне получает полнейшее признание от
самых старых, самых мудрых людей стойбища. Он до-
тронулся до рукава кухлянки Журбы и сказал тор-
жественно:
— Теперь мы верим! Это диво просто, как они на-
учились.
154
Закончив свою великую «экзаменационную мис-
сию»/ старик Ятто запряг оленей и уехал куда-то в го-
ры. Вернулся он поздним вечером, когда люди уже за-
брались на ночь в полога своих яранг. Попив в глубо-
кой задумчивости чаю, он, наконец, обратил внимание
на учителя.
— Ты не удивляйся тому, что я на тебя не смотрел,
пока пил чай, — уважительно сказал он. — Я все время
про тебя думал. И там, в горах, тоже про тебя думал.
Наверное, ты все-таки русский шаман. Белый шаман.
Потому Тэкыль и не может с тобой ничего поделать.
Грозился он, что на тебя особое беспокойство нашлет,
духа досаждающего, который отнимает сон. Как тебе
спится по ночам?
— Ну, если мне и не всегда хорошо спится, то не
потому, что шаману Тэкылю удалось меня донять, —
после некоторого раздумья сказал учитель, вглядыва-
ясь в лицо Ятто, как часто бывало, запоминающим
взглядом: — Сам понимаешь, причин для беспокойства
у меня много.
-т- Да, да, конечно, — поспешно согласился старик
Ятто. — Война идет, вестей от родителей нет...
Подсев поближе к Владимиру, старый чукча сказал
ему вполголоса и чрезвычайно доверительно:
— Я дал тебе слово, что буду учиться. Я готов хоть
сейчас. Только прошу тебя, сначала начнем без других
людей. Я даже Кэргину буду просить на то время ухо-
дить из полога и никого сюда не пускать. И пока ты
не убедишься, что моя голова способна хоть что-то
понять — никому о наших делах не говори ни слова.
А там посмотрим... может, и привыкну, тогда буду вме-
сте со всеми...
— Да, конечно, поначалу так будет лучше, — охот-
но согласился учитель.
Ятто подвинулся к учителю еще ближе и сказал уже
на ухо:
— А теперь я хочу показать тебе его... Белоснеж-
ного оленя. Ну не совсем оленя, только шкуру от не-
го... Но для м-еня шкура эта все равно олень...
— Да, да, я был бы очень рад, — не сразу ото-
звался Журба, явно взволнованный.
— Дай мне чотчот, — обратился торжественно к же-
155
не Ятто. — А сама побудь в четтагине*. И пока нико-
го не впускай в полог.
Кэргина достала из-под изголовья полога длинный
мешок, сшитый из камусов**, бережно вручила мужу и
молча покинула полог, предварительно остановив на
учителе долгий, необычайно мягкий взгляд, мол, ты
себе даже не представляешь, какое чудо из чудес по-
счастливится тебе сейчас увидеть. Именно так прочел
ее взгляд Журба.
Ятто, изменившись в лице, развязал чотчот, на мгно-
вение-другое замер, закрыв глаза, затем промолвил не-
сколько непонятных учителю слов заклинания и, нако-
нец, начал извлекать шкуру Белоснежного оленя, скру-
ченную в рулон. И когда шкура была извлечена, он бе-
режно разостлал ее у ээка шерстью вверх, осторожно
провел по ней рукою. Лицо его при этом освещала ка-
кая-то почти болезненная улыбка.
Наслышанный так много про эту шкуру, Владимир
жадно разглядывал ее. Да, это была действительно
шкура белоснежного оленя, с черными ушами и дымча-
тым пятном на лбу. Была эта шкура уже местами очень
измятой, даже виднелись кое-где проплешины, но от
этого в глазах Владимира она приобретала еще боль-
шее значение: шутка сказать, сколько страстей заки-
пало вокруг нее, да и до сих пор страсти не ути-
хают.
— Можешь притронуться к Белоснежному рукой, —
опять на ухо, шепотом разрешил Ятто.
Владимир осторожно погладил шкуру, искренне по-
казывая всем своим видом, что все это для него явля-
ется важнейшим событием, в конце концов, немалой
честью.
— Ну вот, видишь, какой он, Белоснежный. — Ятто
чутко прислушался, как бы стараясь постичь, что про-
исходит, быть может, ни много, ни мало в самом центре
мироздания, и добавил: — Сегодня, пожалуй, он пой-
дет пастись. — Еще напряженнее вслушался, поднимая
высоко голову, и спросил: — А хочешь, я тебе разрешу
ночь поспать на чотчот, где хранится мой Белоснежный?
* Четтагин — шатер яранги.
** Камусы — шкура с ног оленей.
156
Тебе можно. Поспи. А вдруг приснится совсем живой,
с колокольчиком...
Владимир решился в ответ лишь кивнуть головой.
4
Месяц примерно Ятто учился тайно, хотя для многих
это было уже не секретом. Однажды в его стойбище
прибыл шамал Тэкыль и, едва заглянув в ярангу «от-
ступника», потребовал:
— Выходи сюда, будем смотреть на звезды. Мерз-
кие знаки на бумаге ты, говорят, уже научился пони-
мать. А вот посмотрим, кто из нас лучше понимает
звезды!
— Э, чем хотел меня победить! — почти весело при-
нял вызов Ятто. — Где мои торбаза, старуха? Заме-
тив, что принялся одеваться и учитель, совсем повесе-
лел: — Вот и правильно, пойдем со мной, начнешь у
меня учиться звездам...
Было это в разгар полярной ночи. На часах Журбы
набежало около восьми вечера. Лютая стужа, каза-
лось, вогнала в озноб и звезды, оттого и дрожали они
порой так зябко.
Шаман бегал из яранги в ярангу, шумно выкликая
людей:
— Скорее выходите! Вы увидите, как я посрамлю
этого выжившего из ума Ятто! Где тут старый Гатле?
Иди сюда, ты самый старый из нас, ты лучше всех зна-
ешь небо, ты и должен говорить слова подтверждения
моей правоты или правоты Ятто.
— Так где уж мне,*— отвечал из полога немощный
старик Гатле, — я уже совсем старый и глаза мои ни-
чего не’ видят.
— Иди, иди! Я вселю в тебя духа, проясняющего
зрение, будь только честным, подтверждай правоту ис-
тинно правого! — наущал Тэкыль, стараясь уже зара-
нее подавить старика своим устрашающим голосом, си-
лой своего повеления.
И вышел все-таии Гатле из яранги, наскоро обу-
тый и одетый, присел на нарту, застланную шкурой
специально для него — судьи в споре шамана и Ятто.
157
— Я же ничего не вижу, — все4 еще сетовал он, с
ужасом думая, что не сможет быть справедливым су-
дьей: и глаза в самом деле подводили, то и дело за-
стилала их слеза, и шамана он слишком боялся, и
Ятто глубоко чтил.
Журба, присев на другую нарту, чуть в стороне,,
приготовился наблюдать за неожиданным поединком.
И шаман, и Ятто стояли рядом с сидящим на нарте
Гатле, внимательно оглядывая небо. Жители стойбища
расположились семейными группками, были среди них
и дети.
Тэкыль, несмотря на трескучий мороз, был с непо-
крытой головой, торчали его вздыбленные заиндевелые
космы, скорее похожие на перья какой-то растерзанной
птицы.
— Дайте нам копья! — потребовал шаман.
В тот же миг копья оказались в руках состязаю-
щихся «звездочетов».
— А ну, перекрутись двадцать раз на одном месте
и ткни, не глядя в небо, копьем, прямо в главную звез-
ду — Элькэп-енэр (Полярная звезда),'— громко по-
требовал шаман.
— Э, я тебе не мальчик, чтобы, как собака, дер-
нутая за хвост, на одном месте крутиться, — насмеш-
ливо откликнулся Ятто, — сам вертись, если из ума
выжил.
— Что ж, буду вертеться, хотя моего ума хватило
бы на сто таких, как ты! — распалясь, ответил шаман.
Прицелившись копьем в Полярную звезду, он волч-
ком завертелся на одном месте, что-то бормоча не-
внятное.
Остановившись, он ткнул копьем в небо, не подни-
мая головы.
— Вот здесь эта неподвижная, самая главная звез-
да. Так ли я говорю, Гатле?
— Да, это диво, как точно ты показал, — не замед-
лил отозваться судья.
Шаман вскинул голову, повернулся к Ятто.
— Ты слышишь?! Я увидел Элькэп-енэр, сердцем,,
а не глазами. Сумеешь ли и ты так? Конечно нет, если
отказался вертеться.
— Может, ты и правильно показал, — с некоторым
158
сомнением согласился Ятто. — Однако дело не в том.
Ты же не зря явился сюда копьем в звезды тыкать.
Ты что-то другое задумал.
— Я ничего не делаю зря! И ты угадал. Я буду
сейчас вести рассуждения о великой звезде — Элькэп-
енэр! — шаман ткнул копьем в сторону Полярной
звезды. — Кому неизвестно, что эта звезда будто кол
для привязи оленей! — Тэкыль снова ткнул копьем в
направлении Полярной звезды. — Все остальные звез-
ды ходят вокруг Элькэп-енэр, как олени на аркане. Но
пришли ко мне вести из иных миров... Дух мой про-
брался через дыру над жилищем Элькэп-енэр туда
вверх, чтобы посмотреть, что там происходит. Недавно
с того мира сквозь ту же дыру ко мне вернулся и
страшную весть принес...
Шаман помолчал, заставляя всех, кто слушал его,
предрасположиться к приятию страшного.
— Весть эта вот какая. Проникли мерзким дымом
через дыру над домом Элькэп-енэр странные желания
некоторых жителей нашего мира, вот таких, как этот вы-
живший из ума Ятто!
Шаман ткнул в сторону Ятто копьем, едва не ка-
саясь его груди. Тот осторожно, однако настойчиво от-
вел копье в сторону.
‘ — Дым нечестивых желаний повредил то место, где
Элькэп-енэр неподвижную прочность свою с древних
времен и поныне сохраняет. Начала расшатываться ве-
ликая звезда — Элькэп-енэр! А потому все вокруг нее
скоро зашатается, перевернется, перекрутится. Небо
окажется там, где сейчас земля, и наоборот — земля,
где небо. А море, как тучи, между небом и землей по-
виснет!
«Ого, пророчит ни много, ни мало, — потрясение ос-
нов самого мироздания», — отметил для себя Влади-
мир, все с большим любопытством «вникая в суть по-
единка между шаманом и Ятто.
— Я не слышу ваших возгласов ужаса, моему воз-
мущению помогающих! — крикнул шаман молчащим
людям.
— А ты зря нагоняешь ужас, — как-то очень спо-
койно и даже усмешливо ответил Ятто, тем самым сби-
вая распалившуюся гордыню шамана. — Великая звез-
159
ка Элькэп-енэр как прочно стояла, так и впредь будет
стоять вечно. И разве способен твой жалкий помощник,
дух твой немощный, достичь дыры над жилищем Эль-
кэп-енэр?! Для него было бы вполне достаточно изме-
рять глубину твоего ачульгина*.
Кое-кто засмеялся, и это покоробило шамана.
— Мой ачульгин, если я его переверну вверх дном,
над вашими головами, люди, может превратиться вот в
это звездное небо! — Тэкыль вскинул копье к небу.
— Э, ты, кажется, уже оскорбительное нам гово-
ришь, — робко запротестовал совсем озябший Гатле.
— А ты почему не возразил Ятто, когда он неправ-
ду обо мне сказал? — резко наклонился к судье шаман
Тэкыль. — Я же совершенно точно показал и на Янот-
ляут и на ЯаатЛяут. А он, кажется, подверг это сом-
нению.
— .Да, вполне возможно, что ты на луну пока-
зал. — Ятто кивнул головой в сторону луны, не под-
нимая к ней лица. — Рука твоя поневоле к луне тя-
нется, потому что ты — черный шаман.
— А ты черным знакам, бегущим по белой бумаге,
поклоняешься! Они же черные, как мерзкие козявки.. И
еще неизвестно, во что они обратятся! Может, оттого
и зашаталась великая звезда Элькэп-енэр!
«Вон, значит, куда гнет шаман, — иронически улы-
баясь, рассуждал учитель. — Что ж, похоже, тут идет
извечный спор между мракобесом и человеком, посмев-
шим встать на путь просвещения. В сущности, так ког-
да-то спорили инквизиторы с самим Галилеем!»
— Знаки, бегущие по белой бумаге, могут быть и
красными! — сказал Ятто и кивнул сыну Тымнэро. —
Принеси мне твой красный карандаш! — Опять с до-
стоинством повернулся к шаману. — Цвет для этих
знаков не имеет значения. Имеет значение то, что я
сильнее тебя, Тэкыль! Я уже почти умею посылать свои
мысли в любой конец света немо говорящей вестью,
а ты не умеешь, и никогда не сумеешь!
— И это ты считаешь своей силой? — изумился ша-
ман. Снова наклонился к судье. — Может, и ты так
считаешь?
* Ачульгин — ночной горшок.
160
— Да слепой я, почти ничего не вижу, — слабо от-
махнулся Гатле.
— А зачем тебе в данном случае глаза? — возму-
щенно вопрошал Тэкыль. — Тебе уши сейчас нужны, я
к ушам твоим обращаюсь...
— Да и глухой я...
— Ничего, скоро вон тот, — шаман ткнул копьем
в сторону учителя, сидевшего на нарте чуть в отдале-
нии, — научит вас обходиться без языка, без глаз и
ушей, и возможно, что даже без головы.
— Ты его не трогай, — предупредил Ятто, сопро-
вождая свои слова решительным жестом. — Глаза на-
ши еще более зрячими станут. Ну что в том толку, что
ты смотришь на говорящую бумагу, а ничего не ви-
дишь? А я вижу! У кого, выходит, сильнее глаза?! Жаль
что ты, Тэкыль, не умеешь читать немо говорящие вес-
ти. Научись. Я скоро буду разбрасывать слова о тебе
на снегу по всей тундре! Там все будет сказано, что я
о твоих делах думаю...
— Ты не посмеешь мое имя воплощать в мерзкие
знаки!
— Посмею. Умеющие разговаривать по бумаге те-
бе будут пояснять мои мысли.
Начертив копьем огромный вопросительный знак
прямо перед ногами Тэкыля, Ятто сказал с видом че-
ловека, обладающего неодолимым превосходством пе-
ред своим противником:
— Вот этот знак, похожий на тиуйгин* с глазом вни-
зу, называется вопрос. Я тебе еще много задам бес-
покойных вопросов прямо на снегу и потребую ответа.
— Люди, посмотрите на этого выжившего из ума! —
Тэкыль, широко расставив руки, обошел все группы жи-
телей стойбища, призывая к возмущению. — Вы по-
чему молчите? Или Ятто всех вас запугал?!
— Это не я, ты всех запугиваешь, — не щадил со-
перника Ятто в беспощадном поединке, который был
ему навязан.
«Да, тут идет бескомпромиссный бой между тьмой
и светом», — размышлял Журба, понимая, что жители
* Тиуйгин — снеговыбивалка из оленьего рога, имею-
щая серповидную форму.
11 Н. Шундик
161
стойбища так и воспринимают этот спор, как битву
между черным и белым шаманом. И конечно же, боль-
шинство, если не все тут были на стороне Ятто: спо-
рись с Тэкылем, вечно грозящим, упрекающим, досаж-
дающим, решался не каждый. А вот Ятто спорит с ним
всегда, еще с детства, и Тэкыль ничего с ним поделать
не может.
— Посмотри, Тэкыль, вот сюда! — потребовал Ятто
и начертил на снегу огромный восклицательный знак.—
Это кэнунэ* с глазом внизу. Знак этот обозначает, что
я сказал очень громко по поводу моей радости, печа-
ли, а может даже гнева. В моих вестях на снегу ты
увидишь такой знак. Знай же, что он поставлен по по-
воду моего очень большого гнева, направленного на
тебя!
«Вот даже как! — мысленно воскликнул Журба. —
Кажется, мой просвещенный Ятто уже совсехМ доканал
мракобеса»':
Журбу изумило, насколько точно определил назначе-
ние восклицательного знака этот в сущности пока не-
грамотный старик. Он еще и букв всех не знал, никак
не давалось ему чтение по слогам. Ятто полагал, что
обучиться чтению можно лишь тогда, когда запомнишь
во всех бесконечно многообразных сочетаниях букв
каждое слово в целом. Зрительная память у него была
прекрасная, и он в самом деле запомнил много слов в
их полном буквенном изображении. Долгое время он
никак не мог понять, чем отличаются от букв воскли-
цательный и вопросительный знаки, но они волновали
его, как нечто наделенное магической силой.
Кажется, знаки, начертанные Ятто, чем-то поразили
шамана. Он долго смотрел на них, крайне озадачен-
ный, даже несколько растерянный. Занес было ногу над
восклицательным знаком, с намерением затоптать, но
вовремя одумался, перепрыгнул через него.
— Га, ата-ата-ата! Га, якай-якай-якай! — произнес
он свои шаманские заклятия и, поплевав на знаки,
быстро пошел к яранге Ятто.
Обошел ее вокруг, остановился у того места, где
должен был находиться полог, наставил ухо:
* Кэнунэ — походная палка, посох.
162
— Здесь?! — громко спросил он.
И все знали, что он спрашивает о шкуре Белоснеж-
ного оленя.
— Может, здесь, может, пасется, — бесстрастно от-
ветил Ятто.
— Скоро его загрызут волки! — пророчил шаман. —
Те волки, в которые обратятся мерзкие знаки, что ты
начертил на снегу! Запрягите моих оленей, я уеду от-
сюда, от этого зловредного места, уеду, не попив чаю!
5
Шаман растаял в зеленовато-мглистой дымке под-
лунного мира. Забрались в теплые пологи озябшие жи-
тели стойбища, возбужденно выражая свое мнение, ко-
торое сводилось к одному: белый шаман победил чер-
ного. Это был, по их мнению, добрый знак, предзнаме-
нующий спокойную жизнь. Злые духи черного шамана
несомненно должны отступить. Авторитет Ятто, как за-
щитника стойбища и вообще всех честных людей тунд-
ры, оставался непоколебимым.
Ятто внешне был даже несколько угрюм, но он знал,
что на его стороне осталась победа. Присев рядом с
Журбой на нарту, он на какое-то время погрузился в
молчание» И Журба терпеливо ждал, когда он выйдет
из своего состояния «окаменения». Владимиру было не-
стерпимо холодно, особенно зашлись ноги. Встать бы,
потоптаться, но нельзя, надо выждать, когда Ятто ос-
вободится от своего глубокого погружения в задумчи-
вость. Единственно, что позволял себе учитель •— это
время от времени растирать нос, и без того уже подмо-
роженный.
Наконец Ятто встрепенулся, весело заглянул в лицо
учителя.
— Замерз?
— Очень! — откровенно сознался Владимир, отди-
рая настывшую наледь с опушки своего малахая.
— А я вот еще не хочу в полог, — сказал Ятто,
раскуривая трубку. — Пойдем, посмотрим стадо, со-
греешься.
— Пойдем, — с готовностью согласился Журба.
11*
163
Какое-то время шли молча. Наконец, учитель сказал:
> — Ты победил шамана. Да, он уехал совершенно
побежденный...
— Я рад, что ты так полагаешь, — сдержанно от-
ветил Ятто.
Постепенно Журба согревался. Совсем уж близко
слышался характерный шум пасущегося стада. Не
умолкало оленье харканье, звон балабанов, топот копыт,
частый сухой перестук касающихся друг друга оленьих
рогов. Вскоре стали ясно различимы олени. Было их в
стаде не менее тысячи. «Гок! Г ок! Гок! Гок!» — раз-
давались голоса пастухов, заворачивающих в стадо от-
бившихся оленей.
Ятто поворачивался то в одну, то в другую сторону,
стараясь определить построение стада. Лицо его при
этом было мудрым и вдохновенным. Поманив рукой к
себе учителя, он наклонился к его уху, показал в ту
сторону, где оленей было особенно много:
— Кажется, мой Белоснежный вышел на пастбище.
Вон там тень его мелькает. Не видишь?
— Нет, не вижу, — чистосердечно признался Вла-
димир.
Ятто вскинул руку, призывая к вниманию. Потом
быстро повернулся в совершенно обратную сторону.
— А может — там. Я его как-то не глазами вижу,
а как бы всем телом.
«Гок! Гок!» — опять послышался голос пастуха.
Часть стада закружилась на одном месте. Слышался
сплошной гул копыт и треск рогов. Ятто обеспокоенно
наклонился в ту сторону, внимательно всматриваясь.
Стадо постепенно успокаивалось. Прошло еще минут
пять и все улеглось, олени опять мирно добывали копы-
тами свой корм из-под снега.
— Наверное, моего Белоснежного почуяли. Так бы-
вает: увидят Белоснежного и давай вокруг него бегать,
чтобы волки на него не напали. Согрелся?
— Да, теперь совсем тепло,
— Тогда пошли назад.
У яранги опять присели на нарту. Старик вынул из-
за ремня снеговыбивалку, показал на Арктур, потом на
Вегу.
— Янотляут и Яатляут, — братья. Когда человек
164
ночью в пути, ему надо смотреть как стоят друг против
друга эти две звезды и еще Элькэп-енэр. Тогда не за-
блудится. Я тебя научу.
— Хорошо. Учи меня понимать звезды.
— А вот это, — Ятто показал на созвездие Орио-
на, — называется Пультэннин*. Это такое горбатое
существо, стреляет из лука. Вон смотри, есть у него
и голова, и плечи, и ноги.
Журба не улавливал, какую именно звезду Ориона
Ятто считает головой, а какие ногами, однако, терпе-
ливо выслушивал пояснения, надеясь, что со временем
усвоит «звездную грамоту» Ятто.
— А вот это, вон туда смотри, — Ятто показал на
созвездие Льва. — Видишь? Называется Ветчанаут**.
Запомни, это жена Пультэннина. — Ятто чему-то тихо
засмеялся,' потом пояснил. — Смешная вышла история.
Вон туда посмотри, — указал он на созвездие Пле-
яд. — Это Наускатёмкин***. Женщина есть женщина,
бывает, что находит на нее ревность. Ветчапаут и при-
ревновала своего мужа к Наускатёмкин и огрела его
кроильной доской по спине. И стал бедняга Пультэн-
нин горбатым. Рассердился он, поколотил жену, потом
выгнал ее на улицу из яранги и она легла спать посреди
неба. Вон ее голова, подушка под головой, колени...
Владимир слушал Ятто и думал: «Да, он читает
небо, как книгу легенд. Надо бы найти учебник по
астрономии, разобраться в звездах и все записать. Ну
да, в созвездии Льва, кажется, семь звезд. Однако, где
же коленки этой ревнивой женщины?..» — шутливо
спрашивал он сам себя.
— Ну ладно, хватит на сегодня, все небо сразу не
запомнишь, — сказал .Ятто, принимаясь выбивать из
своей кухлянки тиуйгином иней. — Рассветам я тебя
учил...
— Да, кое-какие рассветы я уже различаю, — по-
хвастался Владимир, вытаскивая из-за пояса и свой
тиуйгин.
* Пультэннин — кривое пинии к.
** Ветчанаут — стоящая женщина, или женщина, на-
ходящаяся в состоянии танца.
*** Наускатёмкин — группа женщин.
165
Понять рассветы — это было для Журбы целой
наукой. Чукчи, не имея часов, точно ориентируются во
времени, а компас в определении направлений им тоже
в сущности не нужен, во всяком случае, вполне могут
без него обходиться. Они различают «вершину рассве-
та», «праворучный рассвет». Этот рассвет считается
братом темноты. Есть и жена рассвета — «На рассве-
те ходящая женщина».
Определение направлений с ориентацией на солнце,
по звучанию очень поэтичны и знать их — значит во
многом преуспеть в сложнейшей науке путешественни-
ков-следопытов. А Журба был уверен, что чукчи в сво-
ем искусстве следопытов нисколько не уступали индей-
цам, в этом он убеждался много раз! Есть направление,
которое называется «солнце взошло» или «солнце ушло
с поля зрения», «все еще день», «сумерки наступили»,
«сумерки стали узкими», «сумерки погасли», «ночь не-
давно наступила», «полночь наступила», «полночь ми-
новала», «свет прорвался наружу» и так далее.
Вот так четко размечены круглые сутки. И надо
иметь только острые, наблюдательные глаза, и тогда
часы тебе не обязательны.
Однако Журба понимал, что уловить границу между
сменой времен суток ему не суждено, даже если он про-
живет здесь всю жизнь: для этого нужно иметь особое
внутреннее чутье, особый талант. Так что он-предпочи-
тал дело иметь с часами.
— Ну пойдем в полот, — пригласил Ятто. — Там,
наверное, уже все собрались для постижения разговора
по бумаге...
Старик подошел к тому месту, где он начертил для
шамана вопросительный и восклицательный знаки, по-
молчал и вдруг повернул просветленное лицо к учите-
лю, с какими-то широко распахнутыми, бесстрашными
глазами.
— Отныне я буду учиться не тайно. Учи меня вме-
сте со всеми.
Журба понимал, насколько это заявление было важ-
ным: пожалуй, в душе Ятто произошла настоящая ре-
волюция.
— Да, буду учиться со всеми, — как бы уже на-
всегда отсекая всякие сомнения, еще раз повторил Ят-
166
то. — Ничего опасного для людей вредного в этом нет,
наоборот, пожалуй, есть , только полезное.
...Вот об этом и сказал Ятто своему лучшему дру-
гу Мэвэту, когда тот привез учителю почту, возвраща-
ясь из Янрая, где он навещал внука.
Мэвэт уже был наслышан о поединке Тэкыля и
Ятто. *
— Слыхал я, что Тэкыль стал бояться каких-то тво-
"их магических знаков.
— Да, есть у меня такие знаки, —после глубокой
затяжки из трубки, переданной ему Мэвэтом, не без
важности ответил Ятто. — Вот посмотри, я сейчас тебе
их начерчу.
Ятто достал из-под иотчот сумку, извлек тетради,
несколько карандашей.
— Учитель разрешил мне чертить красным каран-
дашом, синим, зеленым, а черным я сам нс хочу...
Больше всего люблю красный карандаш. Так вот, смот-
ри, я тебе сейчас начерчу эти знаки.
Раскрыв тетрадь, Ятто на мгновение замер, как пе-
ред таинством, а потом прилежно вычертил большой
вопросительный знак.
— Вот этот тиуйгин с глазом внизу. — вопрос на-
зывается. А вот этот...
Ятто опять замер и на этот раз долго не решался
приступить к таинству. Наконец, начертил и восклица-
тельный знак.
— А вот это кэнунэ с глазом внизу. О, это особый
знак! Он обозначает или радость, или печаль, или
гнев!..
Мэвэт, что-то нашептывая, всматривался в знаки, и
было заметно, что размышления его не лишены суевер-
ного страха.
— Ты зря так испугался, — поспешил успокоить
другр Ятто. — Ты не бойся, ты сам можешь овладеть
силой этих знаков. Пусть лучше их Тэкыль боится. А
честным людям их незачем бояться.
Владимир, делая вид, что внимательно читает газе-
ты, все это слушал и запоминал. «Ну, что ж, отблески
просвещения побеждают тьму мракобесия Тэкыля, да
и, может, тьму суеверий в самом Ятто, — с некоторой
шутливой торжественностью говорил он себе. — Свет-
167
лый ум, предрасположенный к просвещению, набирает
сокрушительную силу. Браво, мой дорогой Ятто!»
6
Преодолев на собаках тридцатикилометровый путь,
загроможденный гигантскими ледяными торосами, охот-
ники бригады Рультына наконец достигли открытой
воды.
Разбив палатку подальше от воды, распрягли со-
бак, посадили их на цели и направились к воде. Заме-
тив, что Рультын, Пытто и Гивэй, пренебрегая опас-
ностью, ушли почти на самый конец длинного ледяно-
го мыса, далеко вдававшегося в море, Иляй поспешил
за ними.
Ему все еще не верилось, что он покинул свою
ярангу. Ну, если уж покинул, то надо показать, что ты
не хуже других. Они, видишь ли, смелые. А он, Иляй,
чем хуже? Сейчас вот станет на самое острие мыса и
первый убьет нерпу.
Не успел Иляй подойти к своим товарищам, как под
ногами сильно качнуло, будто на байдаре.
— Лед откололся! — закричал он.г— Бежим назад!
Но было уже поздно. Черная полоса открытой воды
между отколовшимся мысом и ледяньш полегл стала
на пути охотников непреодолимой преградой.
Льдина, на которой скитались по морю Рультын,
Гивэй, Иляй и Пытто, была довольно большая и проч-
ная. Убив около двух десятков нерп, охотники соору-
дили нечто похожее на шалаш. Питались они нерпи-
чьим мясом, а от жажды спасал снег на льдине.
Первые два-три дня жили надеждой, что ветер по-
вернет к берегу. Надеялись и на самолет: может, хоть
пищу сбросит, резиновые лодки. Не пропускали случая
пополнить запасы нерпы. Старались не говорить о воз-
можной гибели. Но у каждого в глазах светилась тос-
ка, а порой и ужас.
Первым начал сдаваться Иляй. Сначала он обходил-
ся незлобивым сетование^, порой пытался шутить.
— Холодно. Пожалуй, я до этого только один раз
в жизни так мерз, как сейчас. Помню, был еще совсем
168
мальчиком. Мать и отец еще были живы, со стойбищем
Тэкыля кочевали. Пурга была сильная. Тэкыль решил
остановить пургу. Колотил в бубен, заклинания выкри-
кивал. Я даже помню одно.
Иляй поправил под собой нерпичью шкуру, стараясь
получше устроиться в тесном убежище, сооруженном
из нерпичьих туш, закрыв глаза, минуту настраивался
на заклинание и вдруг закричал:
— Я кричу Зениту прямо против ветра: «Старуха,
очисти все небо своим маленьким медным ножом для
пластания мяса. Гук! Гук! Гук! У тебя большие груди.
Я ударю три раза в ладоши, ударю и упаду назад, я
надеваю левую рукавицу на правую руку». Надевал,
надевал Тэкыль левую рукавицу на правую руку, еще
какие-то заклинания выкрикивал, а пурга никак не ос-
танавливается. Тогда он к моей помощи решил прибег-
нуть...
— А сколько же тебе лет было? —спросил Пытто,
с нетерпением дожидаясь случая пошутить над Иляем.
— Да немного было, лет пять, наверное. Шаман по-
смотрел на меня и приказал: «Раздевайся! Нужно, что-
бы в момент моих заклинаний из яранги выбежал го-
лый мальчик». Мать схватила меня и не отпускает.
Тэкыль кричит: «Раздевай его, иначе такой ветер*по-
дует, что все яранги сорвет и забросит на вершины
гор». Мать раздела...
— Совсем? — изумленно тараща глаза, спросил
Пытто.
— Ну вот как если бы я только что родился. Тря-
сусь весь, а шаман велит мне: «Обежи вокруг яранги
по солнцу три раза и повторяй: «О, вьюга, остановись,
у меня нет места, где бы я мог просушить свою одеж-
ду». Вытолкал Тэкыль меня из яранги совершенно го-
лого, я едва не задохнулся от ветра. Метет пурга, с ног
меня валит. Я цепляюсь за ярангу, боюсь в тундру
меня унесет...
— Ну, и обежал ярангу три раза? — изнемогал.от
любопытства Пытто.
— Один раз обошел, можно сказать на четверень-
ках карабкался. Про заклинание забыл, конечно. Вполз
в ярангу,, трясусь весь... «Сколько раз обежал?» —
спрашивает шаман. А я бестолковый говорю правду:
169
«Один раз». Шаман меня опять вытолкнул. Я упал в
снег и лежу, сил нет встать. Но пока лежал, умнеть
стал. Опять в ярангу залез, зубами щелкаю, а все-таки
вру шаману: «Обежал три раза и заклятия все время
пурге кричал»...
— Ну и что потом было? — все так же нетерпеливо
дознавался Пытто.
— Пурга к вечеру стихла. А я заболел. Шаман
дней пять из меня болезнь выгонял. И все-таки от смер-
ти спас...
— Да не спас он тебя, скорее чуть не умертвил, —
прервал Иляя Гивэй, угрюмо глядя себе под ноги, буд-
то ждал, что льдина вот-вот даст трещину. *
— Огонь умертвлял меня, — продолжал Иляй, не
сочтя нужным отвечать на реплику Гивэя. — Шаман в
бубен над моей головой колотил, а мне казалось, что
на меня горы обрушиваются. Потом, когда болезнь
ушла, Тэкыль сказал, что сделает из меня шамана. Уве-
рял мать и отца тоже, что глаза мои, совсем как у ша-
мана, очень блестят, значит я буду способен различать
духов даже в кромешной мгле...
— А сквозь лед ты ничего не видишь? — невесело
пошутил Рультын. — Скоро ли начнет, в куски кро-
шиться?
Иляй махнул на него обеими руками:
— Помолчал бы лучше. Зачем говорить такое? Вот
вы все время смеялись надо мной, когда я чувствовал
наитие шаманское, мешали мне собрать шаманскую
силу. А зря. Сейчас бы я повернул ветер в обратную
сторону, к берегу...
— А ты попробуй! — не то всерьез, не то шутя,
попросил Пытто..
— Да что в том толку, — безнадежно махнул ру-
кой Иляй. — Тэкыль пытался передать мне шаман-
скую силу, да кажется, пожадничал. Знает, что сколько
силы передашь другому, столько ее у тебя и уба-
вится.
— Ну и как же он передавал свою силу? — ста-
рался не терять шутливую интонацию Пытто, замечая
слабые улыбки на лицах Гивэя и Рультына. «Пусть
хоть немного от страшных мыслей отвлекутся», — ду-
мал он.
170
— Два раза отдавал он мне свою силу, — не без
важности сказал Иляй. Один раз велел на землю ло-
житься вверх лицом. Я лег. А он склонился надо
мной и давай дуть в глаза мне. Потом говорит: «От-
крой рот!». Я вот так пасть свою раскрыл, а он не то
дует, не то не дует. Жадничает и только. Говорю ему:
«Ты посильнее дуй, не скупись». А он рассердился, дал
мне пинка и ушел... !
Пытто рассмеялся сквозь кашель.
— А второй раз уже было пострашнее! — продол-
жал Иляй, округляя в страхе глаза. — Второй раз но-
жом решил передать мне свою силу. Сёбя-то он ткнул
так себе, царапнул легонько, а мне как ударит прямо
в ягодицу. До оих пор знак остался.
— Не думаешь ли показать? — уже хохотал Пытто.
— Нет уж, у меня и так от озноба скоро все зубы
повылетают. А шаман Тэкыль, мерзавец такой, себя
чуть-чуть ножом ткнул, а надо, чтобы кровь его на
лезвии ножа дымилась, потому что это и есть жизнен-
ная сила. А он скорее больше от меня забрал себе жиз-
ненной силы, я видел, как моя кровь на ноже дыми-
лась...
— Ну ладно, пожалуй, ты уже надоел нам со свои-
ми шаманскими чудесами, — судорожно зевнув, обо-
рвал Иляя Пытто.
— Ну что ж, буду молчать, — обиделся Иляй.
Но ^олчать он не мог, раздражение постепенно одо-
левало его.
— И зачем только я вас послушался? Лежал бы
себе в своей яранге... А теперь подохну вместе с вами...
Ему никто не отвечал. Отчуждение товарищей еще
больше ожесточило его:
— Иляй лодырь, несознательный Иляй! И вот я стал
сознательным. А кто об этом узнает?! Моржи? Рыбы?
Или, может, кит?!
— Замолчи-ка ты, болтливый человек! — вдруг
вскипел Гивэй. Он схватил Иляя за плечи, близко за-
глянул ему в глаза. — Я не буду дуть тебе ни в рот,
ни в нос, не буду втыкать нож... Я по-другому тебе
свою силу передам...
— А есть она у тебя, эта сила? — спросил Иляй,
пытаясь освободиться от цепких рук Гивэя.
171
— Раз говорю, значит есть! Я тебе взглядом ее пе-
редам...
— Смотри, себе хоть немножко оставь...
— Останется и для меня.
— Убери руки, а то драться буду.
— Не будешь ты драться. И болтовней своей злить
нас не будешь...
В голосе Гивэя звучала не столько угроза, сколько
увещевание. Запавшие глаза его лихорадочно блестели.
— Э, да ты, кажется, заболел, Гивэй? — вдруг со-
вершенно искренне забеспокоился Иляй.
— Я уже давно больной, голова разламывается,
только вот молчу...
— Ну ладно, я тоже буду молчать, — виноватым
голосом пообещал Иляй. — Если уж сильно ругаться
захочется — я буду ругать Тэкыля. Я все равно когда-
нибудь сведу с ним счеты...
— Ну вот и славно. — Гивэй зашелся в кашле. Ког-
да отдышался, добавил: — Я вижу, часть силы я тебе
все-таки передал...
— Ну, ну ладно, с этим не шутят, — предупредил
товарища Иляй. — Мне своей силы хватит.
7
Беспросветная мгла покрывает открытое море. Сту-
деные волны раскачивают льдину, обдают брызгами
охотников. Одежда ' на них смерзлась. Медленно тя-
нется ночь. Сквозь разорванные черные тучи нет-нет да
и блеснет луна, освещая море. И тогда становится охот-
никам, попавшим в беду, еще более жутко.
Рультын с напряжением вслушивается: не разыгры-
вается ли шторм? Если они попадут в полосу шторма —
расколется льдина, или смоет их волной.
Иляй, Пытто, Гивэй, спрятав лица в головные вы-
резы кухлянок, сидят неподвижно на нерпичьих шку-
рах. В темноте они кажутся обезглавленными. И Руль-
тыну от этого становится еще страшнее. А шум все
нарастает, вспыхивают тусклые блики на черной, будто
закипающей воде.
И вдруг Рультын заметил, как льдину, будто мол-
172
ни я, пересекла зигзагами черная трещина — дошла
почти до половины поля.
— На льдине трещина! — закричал он.
Гивэй и Пытто вскочили на ноги, выбегая из убе-
жища, Иляй не тронулся с места.
Надо было выбрать большую и более надежную по-
ловину льдины. На раздумье — только мгновение.
— Бросайте нерпы сюда! — приказал Рульгьвн,
сделав выбор, и первый схватил одну из нерпичьих туш.
Гивэй и Пытто тоже схватили по нерпе. Один толь-
ко Иляй не сдвинулся с места.
— Что, как морж, греешься! — в бешенстве закри-
чал Пытто, толкнув Иляя мерзлой тушей нерпы.
Иляй хотел было ринуться с кулаками на Пытто —
и только тут понял всю опасность положения. Страх
вытеснил ярость. Иляй бросился к нерпам, схватил од-
ну из них и потащил на новое место.
Трещина расширилась. Задыхаясь от усталости,
охотники переносили мерзлые туши.
И вдруг половина льдины, на которую они только
что перенесли туши и шкуры, раскололась пополам.
— Тащите сюда! — приказал Рультын, сделав еще
один выбор.
На новое место успели перетащить только полови-
ну нерп. Та часть льдины, которая казалась сначала
наиболее надежной, раскололась на три части.
Охотники молча наблюдали, как расходились в раз-
ные стороны куски льдины.
У Иляя закружилась голова. Ему показалось, что
разум его начинает мутиться. Во р;гу стало вязко и
горько. Дикие слова проклятия и отчаяния просились
с языка. Но в сознании еще теплилась мысль, что на-
до быть мужчиной, что нельзя своим малодушием огор-
чать друзей, которым так же трудно, как и ему.
«Друзей? Каких друзей? Разве Пытто не смеется
вечно надо мной?»
Иляй сорвал с себя малахай, бросил в ярости под
ноги, набросился на Пытто:
— Ты почему всегда смеешься надо мной?
Всмотревшись в похудевшее, измученное лицо Иляя,
Пытто почувствовал к нему жалость.
— Ну, ну, успокойся, — примирительно сказал
173
он, — я на тебя не сержусь. — Поднял со льдины ма-
лахай, надел на голову Иляя. — Итак простуженный
весь...
Иляй ссутулился, затоптался на месте, как бы при-
мериваясь, куда бы присесть. Рультын раскурил труб-
ку, протянул незадачливому забияке.
— На, погрейся, последняя закурка осталась...
Иляй жадно затянулся, хотел было, еще раз поднес-
ти трубку ко рту, но одумался', поспешно отдал Гивэю.
— Покури и ты, и Пытто, и Рультын. У вас тоже
от холода, как и у меня, сердце ледяшкой становится.
Затянувшись, Гивэй передал трубку Пытто.
— Будем строить новое убежище, — сказал Руль-
тын, показав на разбросанные нерпичьи шкуры.
Когда убежище было готово, охотники ,съели по ку-
сочку мерзлого мяса, уселись рядом, тесно прижимаясь
друг к другу.
— Во сне сынишку Тотыка видел, — сказал Пытто,
Зябко нахохлившись. — Стоит Тотык на берегу моря, в
даль смотрит. Я к нему руки протягиваю, а он меня не
видит. Потом и я стал терять его из виду, туман перед
глазами возник.
— А я все время вой Вутыля слышу, хоть уши за-
тыкай, — сказал Иляй и вправду закрыл уши.
Лижут и лижут волны льдину, маленькая она те-
перь, если еще раз расколется, все, конец. Благо, уда-
лось все-таки соорудить убежище из нерпичьих туш,
щели забили снегом, закрыли шкурами.
Гивэй втянул руки в рукава кухлянки, лицо уткнул
в головной вырез. Ему то жарко, то колотит озноб. Вре-
мя от времени он погружается в забытье. И тогда под-
крадывается к нему что-то черное, мохнатое. Гивэй про-
гоняет непонятного зверя, за копье хватается. Позади
зверя вдруг примерещилась Оля. «Ага, это она хочет
спасти меня от зверя», — догадывается Гивэй. — «Бе-
регись, Оля!» — кричит он. Зверь поворачивается к
Оле. Гивэй хочет ударить его копьем и никак не мо-
жет, — руки не слушаются. Гивэй еще раз замахивает-
ся в отчаянии и приходит в себя.
Нет никакого зверя. Есть морге с черной холодной
водой. Из входа в убежище видно, как поблескивают
на ней лунные блики.
174
Ах, Оля, Оля, что она сейчас делает? Может, уехала
на мыс Шмидта, чтобы рассказать про беду? Там есть
радиостанция, там есть самолеты.
Вспомнилось Гивэю, как он подслушал в интернате
разговор Оро с приятелями. Оро рассказывал ученикам
из второго класса, как девочка первоклассница, соседка
по парте, не хотела читать букварь на мужском языке*.
«Поющая чашечка ей говорит: «Читай слово, как в
книге сказано: «ре-кар-кинп». А она читает: «це-кат-
це»?** Читает по-женски и плачет. Поющая чашечка
села к нам за парту и тоже чуть не плачет.
Крайне заинтересованный Гивэй подсел к Оро и
спросил: «Это кого же ты называешь «Поющей чашеч-
V I
кои?»
Оро сначала страшно смутился, потом рассказал,
как его дед дал новое имя учительнице. «Это же диво
просто, какое имя придумал твой дед!» — искренне
восхитился Гивэй. Он тотчас ж>е вошел в комнату к
Оле, попросил фарфоровую чашечку, точно такую же,
какую подарила она Мэвэту, прищелкнул по краешку,
прислушался. «Действительно, будто поет! Ты знаешь,
что тебя ученики называют Поющей чашечкой?» —
«Знаю, — ответила Оля. — В классе они, правда, об-
ращаются ко мне по имени и отчеству».
«Эх, как же я сам не догадался назвать тебя так?
Старый Мэвэт догадался, а я не смог. Но я буду те-
перь тоже так тебя называть».
И вот сейчас Гивэй порой находил утешение в том,
что вспоминал звон этой удивительной чашечки. «Не
знаю, правда ли слышит Иляй вой своего Вутыля, а
я звон чашечки слышу, — мысленно разговаривал он
сам с собой. — Увидеть бы Олю еще хоть раз».
Но вот снова меркнет сознание Гивэя. Пить! Как
хочется пить! Подплывает к нему чашечка с голубыми
цветами, Гивэй жадно хватает ее. И вдруг падают со
звоном к его ногам осколки чашечки. Гивэй все ловит
и ловит их и кричит. «Я разбил чашечку. О, горе мне,
я ее разбил!..»
* Произношение некоторых слов в чукотском языке у
женщин отличается от мужского произношения.
** Р е-к а p-к и н п, ц е-к а т-ц е — что тебе надо?
175
Иляй толкнул Рультына, показывая попуганными
глазами на Гивэя:
— Сильный жар вселился в него, слышишь, как
кричит в нем больное его существо?
Рультын выходит из убежища, соскабливает ножом
снег со льда на полоску нерпичьей шкуры, подносит к
губам Гивэя.
«Да, пить и мне хочется. Плохо, что льдина соле-
ная, — горестно размышляет Иляй. — А бывает же и
пресная льдина. Вот даже и в этом все так скверно
сложилось».
Иляй прислушивается к плеску волн, пытается пред-
ставить себе бездну морской пучины. Ему с детства за-
пали в память рассказы о могущественной старухе по
имени «Моржовая мать». Может, старуха эта где-ни-
будь совсем рядом. Живет она где-то на дне моря, вла-
дея всеми морскими зверями. Когда-то у нее во рту
было два моржовых клыка. Но вот один клык обло-
мался. Старухе, кажется, охотник ударил гарпуном
прямо в зуб. Старуха рассвирепела и стала давать
людям наполовину меньше нерп, лагтаков, китов и
особенно моржей. И худо, очень будет худо, если сло-
мается и второй клык. Тогда старуха совсем перестанет
давать морского зверя людям.
Слипаются глаза у Иляя. Но он боится уснуть. Сей-
час, когда льдина такая маленькая, того и гляди на нее
нападет Моржовая мать. Ударит клыком — и расколет-
ся льдина. Жутко Иляю. Он напрягает зрение и слух:
не подкрадывается ли какая-нибудь новая беда? Опять
почудился голос Вутыля. А если не почудился? Что
если они так близко от берегового, припая, что и вправ-
ду можно услышать голос Вутыля? Наверное, сидит
там на льду его верный пес и все ждет, ждет, ждет
хозяина.
Иляю хочется выйти из убежища, проверить свои
несбыточные предположения, а сил у него нет.
...Утром охотники проснулись от радостного возгла-
са Пытто:
— Ветер на берег повернул!
Рультын, Иляй выскочили из убежища. Гивэй под-
нялся на ноги труднее всех.
— Эх, парус бы нам, — едва вымолвил он запек-
176
зпимися губами. — Давайте хоть нерпичьи шкуры как--
Н И бу Д Ь П ри СП О'СО би м.
— Смотрите, вершина Красной горы, — показывал
в сторону берега Ил'яй.
— Нет, нас, кажется, от Янрая унесло.
— Пусть хоть какая гора, лишь бы к берегу нес-
ло! — сказал Рульты>н и вдруг вскинул карабин.
Черный шар нерпичьей головы показался над водой.
Рультын выстрелил. Студеная вода чуть окрасилась в
красный цвет. • Рультын быстро размотал в воздухе
колотушку выброски и швырнул в море. Сверкнув ост-
рыми крючками, колотушка упала чуть дальше желтого
брюха нерпы. Подводя ее к нерпе, охотник с силой дер-
нул к себе. Крючки впились в брюхо нерпы. Ловко пе-
ребирая руками, охотник вытравлял мокрый ремень
выброски, подтаскивая убитого зверя к льдине.
— Ого! Огромная! — воскликнул Пытто и тоже
вскинул свой карабин.
Выстрел Пытто оказался таким же метким. Вскоре
и он вытащил на лсд убитую нерпу.
— Будем стрелять, пока хватит патронов, — сказал
Рультын, а сам подумал, со страхом оглядывая гори-
зонт: «Не подул бы ветер снова в обратную сторону...»
А мираж манил и манил к себе обманчивой своей
близостью. Голубые торосы, за которыми верхним яру-
сом возвышались синие горы, кружились, поднимались
выше и выше, рассыпались мириады голубых осколков.
Порой над всем этим невообразимым нагромождением
голубых глыб стремительным всплеском разливалась
ослепительная волна света, уходящая в беспредельную
мглистую даль. Волна на мгновение смывала фанта-
стические видения, но затем перед глазами охотников
снова возникала, неудержимо влекла к себе до неузна-
ваемости преображенная миражем родная сторона, где
был дом, где было их спасение.
8
Айгинто с Эчилином уехал к оленеводам еще до
того, как охотников унесло в море на льдине. Нужно
было убедить пастухов, что им тоже необходимо ста-
12 Н. Шундик
177
вить капканы. Конечно, не все согласятся на это сразу,,
некоторые из них считают, что возиться с капканами
для оленевода дело чуть ли не позорное, мол, пусть уж
этим береговые людишки занимаются, если им делать
больше нечего. Однако надо, надо убедить: нет для чук-
чи более существенной помощи фронту, чем добыча
пушнины — мягкого золота. Так звучало это по-русски.
Айгинто искал чукотские слова, чтобы мысль эту до-
нести, как огонь до курительной трубки, да что там до
трубки, как огонь до костра в очаге.
Долгий путь от берега до кочевых стойбищ олене-
водов, ушедших в тундру на зимние пастбища. Много
снежных застругов оставишь позади, много перевалов
больших и маленьких одолеешь, много дум переду-
маешь.
Айгинто едет на своей упряжке впереди, за ним бе-
гу собаки упряжки Эчилина. Обе нарты загружены
капканами.
О чем бы Айгинто ни думал в этом длинном пути —
все время пытается представить себе встречу с Тим-
лю. Да, они должны встретиться, Эчилин обещал вер-
нуть ее домой. Странно, что он стал таким добрым.
Помахивая коротеньким прутиком с набором брен-
чащих колец на конце костяного кнутовища, Эчилин тя-
нет бесконечную монотонную мелодию:
— О-го-го-го-го-о-о-о-о.
А в голову лезут и лезут мрачные мысли. Как ни
хитри, как ни запутывай следы, а жить как хочется,
невозможно. Сколько раз уж он говорил себе, что при-
таиться надо, как это делает умка.- Но как бывает
трудно улыбаться, хорошие слова говорить, когда от
злости зубами скрипишь, когда кричать, драться хочет-
ся. Но ждать надо. Война там идет... Русские больше,
чем когда-либо прежде, обеспокоены. Может, еще на-
станут в жизни какие-нибудь перемены, когда он, Эчи-
лин. сможет жить, как прежде? Но когда это еще бу-
дет, да и неизвестно — будет ли?.. Что ж, будущее
покажет. А сейчас надо хитрить, надо в дружбу к
Айгинто, к Гэмалю набиваться. Надо с шаманом Тэ-
кылем ссориться. Да, Тэкыль, конечно, будет разгне-
ван, когда он, Эчилин, непреклонно скажет ему, что
забирает Тимлю домой. Хотел шаман, чтобы Тимлк>
178
стала его второй женой. Но не может он с ней никак
сладить. И пугает, и упрашивает, и заклинания бормо-
чет, а Тимлю, как лиса в капкане — кусается и никак
не подпускает охотника. Наверное, стар уж стал ша-
май, силу теряет...
В стойбище Тэкыля прибыли на следующий день
поздним утром. Высоко, на горной террасе, цепочкой
стояло несколько яранг. Чуть в стороне, на склоне по-
логих сопок, паслось стадо оленей. Против каждой
яранги женщины выколачивали иней из вытащенных
на улицу меховых пологов.
В одной из женщин Айгинто еще издали узнал Тим-
лю. Запрыгало сердце бешеным оленем. Аркан. бы на
него, чтобы ничем не выдать себя. Ио нет такого арка-
на у Айгинто.
Тимлю повела плечом, и широкий рукав ее мехового
кэркэра* повис вдоль туловища. Правая рука, плечо и
грудь Тимлю оголились. Голова, покрытая инеем, гоже
была обнажена. Несколько секунд Тимлю наблюдала,
как гости распрягали своих собак, затем снова схвати-
ла кривую снеговыбивалку и принялась с силой коло-
тить по шкурам полога. Из шерсти вылетал иней.
Тэкыля в стойбище не оказалось. Айгинто подошел
к Тимлю и поздоровался по-русски, протягивая руку.
Тимлю смутилась, ладошку сунула стыдливо, не отве-
чая на рукопожатие.
— Как же тебе здесь живется? — спросил Айгинто,
чувствуя на себе пристальные взгляды всех женщин
стойбища.
Тимлю не ответила.
— Может, стала женой шамана Тэкыля?
На лице девушки отразилось смятение.
— Нет, нет! — вполголоса воскликнула она. — Я
скорее удавлюсь...
— Поедем в Янрай...
— Ив Янрай не поеду. Эчилин хуже чем Тэкыль.
— Уйдешь от Эчилина.
— Куда?
— Ко мне.
* Кэркэр — женская одежда, напоминающая простор-
ный меховой комбинезон.
12*
179
Тимлю долго смотрела на Айгинто широко распах-
нутыми глазами с заиндевелыми ресницами и наконец
слабо покачала головой. .
— Нет... Они тебя - убьют.
И опять схватила огромный тяжелый тиуйгин, при-
нялась выколачивать иней из полога.
Эчилин приказал Тимлю собираться домой. Жена
Тэкыля, сухая, маленькая старушка, запротестовала, но
Эчилин прикрикнул на нее:
— Замолчи!
— Вот каким ты голосом заговорил, — сказала
крайне обиженно старуха. — Тэкыль тебе не простит!
— Что мне твой Тэкыль?! Не боюсь я его. — Заме-
тив, как внимательно наблюдает за ним Айгинто, Эчи-
лин добавил еще с большим вызовом: — Яс шаманами
знаться не хочу! Я вот с ним, с председателем, жить
желаю в дружбе!
«Да, что-то слишком ты ко мне подобрел», — раз-
мышлял Айгинто, будучи крайне озадаченным.
Из стойбища Тэкыля выехали, едва попив чаю. За-
брали с собой и Тимлю. К вечеру прибыли в бригаду
Ятто. Здесь и узнал Айгинто о несчастье, случившемся
с охотниками. Кто-то из оленеводов только что прибыл
из Янрая и привез эту печальную весть.
— Поеду спасать! — сказал Айгинто Журбе. — Еду
сейчас же. А тебе оставлю весь запас капканов. Бес-
платно раздавай. Вот письмо из района. Надо убедить
всех па.стухов ставить капканы. Сам понимаешь —
фронту помощь нужна!
— Да, понимаю, — согласно и как-то очень угрюмо
качал Журба головой. — Спасибо за почту. Как жи-
вет Оля?
— Пл ачст Оля. Брат на фронте погиб.
— Знаю. Передашь ей письмо. Сейчас напишу.
9
Айгинто, Эчилин и Тимлю уехали в Янрай в ночь.
Через сутки прибыли домой. Айгинто сразу же побе-
жал к Гэмалю.
— Значит, случилась беда?
180
— Да, случилось несчастье, — подтвердил Гэ-
маль. — Послали на мыс Шмидта Нотата с письмом...
может, вылетит на поиски самолет.
— Надо свои байдары к открытой воде на нартах
везти! Я сам поеду в море!
— Шкуры-то с байдар на зиму сняли. Вельботы
придется. Хотя они тяжелей.
В тот же день два вельбота вышло в море, один во
главе с Айгинто, другой с Гэмалем. Вернулись в Ян-
рай через трое суток ни с чем.
И вторую смену охотников, уходивших в море, воз-
главляли Айгинто и Гэмаль. Собирались выйти в более
чем рискованное плавание и в третий раз. Они уже го-
товы были покинуть правление колхоза, как вдруг
дверь распахнул сын Пытто, мальчонка лет десяти, и
выкрикнул восторженно:
— Отец вернулся! Живой, совсем живой отец!
Только подморозился.
Айгинто подбежал к Тотыку:
— А остальные?!
— Все, вое живые, все вернулись!
— Где они?
— Мой отеи дома, другие не знаю...
Гэмаль с Айгинто побежали в дом Рультына. Ста-
рик Анкоче, жена его не знали как и усадить сына. Об-
мороженный, с запавшими глазами, Рультын с наслаж-
дением пил чай. Айгинто с налету стиснул его.
— Живой! Вернулся! — приговаривал он, не вы-
пуская Рультына из объятий.
— Дай же и мне к нему прикоснуться! — требовал
Гэмаль. — Действительно живой.
— А Гивэй?! Где Гивэй?! Где мой брат?
— Где же, дома, конечно!
— Я побежал! — Айгинто нахлобучил малахай, в
двери столкнулся с Олей.
Осторожно положив сумку с красным крестом на
табурет, учительница какое-то время молча смотрела на
Рультына, как бы все еще не веря своим глазам. На-
конец сказала:
— Спаслись. А мы тут места себе не находим. Вот
привезли с мыса Шмидта письмо, что сегодня вылетел
самолет. Пурга там была все эти дни, самолету взле-
181
теть было немыслимо. — Схватила сумку, раскрыла. —
А глаза, глаза блестят у тебя, как в лихорадке...
— Это у меня от радости глаза блестят. Гивэя ви-
дела?
— Сейчас только что от него. Всю физиономию ма-
зью ему вымазала. Сейчас вымажу и твою! Только...
где же градусник? Сначала температуру... У Гивэя
тридцать девять...
— Ого! — испуганно воскликнул Айгинто и выбе-
жал из дому.
10
Эчилин уклонялся от выхода в море.
— Их уже надо оплакивать, — говорил он, имея в
виду охотников, ушедших в море на оторванной льди-
не. — Их уже нельзя пускать на берег, даже если про-
павшие вернутся. Они — жертва келет. Их надо Те-
перь прогонять.
Тимлю со страхом слушала эти слева.
Склонившись у лампы над шитьем,- она уголками
глаз настороженно поглядывала на Эчилина, чтобы
угадать его малейшие желания.
Эчилин отложил в сторону алык*, к которому при-
креплял оторвавшуюся пряжку, и, уставившись на пад-
черицу, задумался. Тимлю сжалась под его холодным,
колючим взглядом.
— Как думает твоя голова неразумная: хороший
мужчина Айгинто? — спросил Эчилин.
Тимлю не знала, как ответить на вопрос.
— Ты что, язык от радости проглатываешь, когда
с тобой о парнях разговор начинают?
— Я... не знаю, какой он. Если ты не любишь его...
значит, плохой Айгинто.
Эчилин усмехнулся и, к удивлению Тимлю, сказал
спокойно:
— Зря думаешь, что не люблю его. Я всегда лю-
бил Айгинто. И тебя, тоже люблю. Всем так говорить
должна. Я счастья 'хочу тебе, хочу, чтобы ты женой
Айгинто стала.
* А л ы к' — собачья упряжь.
182
Тимлю промолчала, склонившись над шитьем.
Облокотившись на колени, Эчилин задумался.
«Пусть идет Тимлю к нему. Не собираюсь же я сам
на ней жениться. Айгинто совсем одурел от нее, надо
его, как волчонка, к себе приручить. Вот знать бы, ре->
шиться ли он посылать меня на поиски пропавших в
море?» Да, Эчилин очень боялся, что Айгинто окажется
неумолим.
«Кто же зимой уходит в море? Мало ли что может
случиться. Оторвутся льды от припая, затрут вельбот...»
Айгинто все-таки появился. Эчилин приказал Тимлю
поставить перед гостем деревянное блюдо с жирным
оленьим мясом.
— Хорошее мясо, ай, хорошее! — весело сказал Ай-
гинто, улыбаясь Тимлю. — Только вот некогда мне есть.
Собирайся, Эчилин, ехать надо!
Эчилин, скривив лицо в болезненной гримасе, схва-
тился за поясницу.
— Не могу я, Айгинто, больной, совсем больной,
как бы не пришлось и меня вместе с пропавшими опла-
кивать.
— Пропавшие уже все дома.
Эчилин вскинул изумленное лицо.
— Дома? Вернулись? Куда же мне тогда соби-
раться?
— Поедем нерпу перевозить. Рультын, Гивэй, Иляй
и Пытто на льдине привезли.'
— А может, я все же останусь? Поясница болит, и
Тимлю тоже вот боится со старухой одна на ночь ос-
таваться.
Айгинто взглянул на Тимлю и шутливо, с особым
значением, сказал:
— Пора девушке посмелее становиться, — опять по-
вернулся к Эчилину. — Сам понимаешь, нехорошее го-
ворить станут, если ты не поедешь. Есть старики, кото-
рые куда послабее тебя, — и те едут.
Эчилин немного подумал и вдруг согласился:
— Правильно, нехорошее о тебе говорить будут.
Не хочу родственнику плохо делать. Собирай, Тимлю,
меня в дорогу.
Через полчала нарты длинной цепочкой двигались
по морю.
183
— О-го-го-го-о-о-о-о-о-о-о, — затянул песню Эчилин.
Гэмаль подогнал своих собак и, поравнявшись с
Айгинто, спросил:
— Сразу поехал Эчилин?
— Нет, хитрил сначала. Теперь веселым прикиды-
вается...
— Торопитесь, торопитесь, люди! Как бы ветер в>
другую сторону не повернул, добычу в море не унес! —
подгонял охотников Эчилин.
Ловко соскочив с нарты, потряс над собаками кну-
том с набором гремящих колец на конце кнутовища.
11
Караулин прибыл в Янрай с очередной инспекцией.
Прежде всего встретился с Митенко и Савельевым.
—' Ну, как вы тут в новой своей роли?
— Привыкаем, — первым отозвался Митенко.
— Охотовед из Петра Ивановича отличный, — рас-
плылся в улыбке Савельев. — Ну, а я принял его»
прежнее факторийное хозяйство. Должен сказать, что*
порядок у него отменный, дай бог мне так дело вести.
— Ну, ну, не прибедняйся, Василий Лукьянович,—
с тем же благодушием ответил хМитенко Савельеву. —
Сам хозяин отличный.
— Я вижу, вы тут нахваливаете друг друга, как в
басне «Кукушка и петух», — грубовато пошутил Ка-
раулин.
— А мне кажется, что вы, Лев Борисович, как го-
ворим мы, оперные певцы, — Савельев шутливо потро-
гал себя за горло, — сам.и сейчас в арии своей дали
петуха. Разве можно так обижать стариков?
— Ну, ну, извините, ветераны, — Караулин оглядел
комнату факторийных работников. — А живете вы оп-
рятно.
— Учительница над нами шефство взяла, — сказал
Савельев, накрывая на стол. — Петр Иванович все вре-
мя в разъездах по своей пушной епархии. А я было за-
пустил нашу обитель... Солнцева пришла, да так усты-
дила... Петру Ивановичу в школе хотела комнату вы-
кроить. Едва не остался я один.
184
— А вы что все молчите, Петр Иванович? — не-
сколько заискивающе спросил Карцулин, как бы изви-
няясь перед стариком за недавнюю грубую шутку.
— А вот сейчас по стопке выпьем, так еще и запо-
ем! — уже благодушно отозвался Митенко, оценив из-
винительную и/нтонац.ию гостя. — Василий Лукьянович
уж постарается, здорово у него выходит, когда в ударе.
Савельев долго просить себя не заставил. Выпив,
полстакана разведенного спирту, он сначала спел озор-
ную частушку, а потом повел своих слушателей в песне
туда, где степь, да степь кругом и где замерзал ям-
щик. Караулив попробовал было подпевать, да вовре-
мя догадался, что лишь портит песню.
— Хорошо, — расстроганно сказал он, когда песня
закончилась. — Глав-ное для нас подходит... тундра
кругом, а уж замерзнуть — раз плюнуть.... Сколько у
меня было случаев.
Сдвинув еще раз стаканы, принялись вспоминать
драматические случаи из своей полярной жизни. Как-
то вышло так, что у Караулина их оказалось больше,,
чем у всех остальных, хотя прожил он на Севере, как
говорится, без году неделю. Савельев вежливо слушал
его, а Митенко постепенно наполнялся холодком отчуж-
дения.
Потом Караулив начал рассказывать анекдоты.
Знал он их превеликое множество и умел рассказы-
вать. Обаяние парня-рубахи неотразимо действовало на
Савельева.
— Люблю я тебя, Лев Борисович! Ей-богу, люб-
лю! — размягченно клялся он.
Старика Митенко анекдоты гостя меньше прошиба-
ли. Иногда он улыбался, а чаще пропускал мимо ушей,
сосредоточенно думая о чем-то своем.
— А знаете, ветераны, мне с вами надоело. Пойду-
ка я к учительнице. Зря мы ее сюда не пригласили! —
Караулим встал. — А впрочем, не зря. Глядишь, судь-
ба и еще одним застольем меня побалует. Как она...
строга? — подошел к зеркалу, расчесал буйную шеве-
люру. — Впрочем, где вам знать с вашим отеческим
обхождением...
— А ты с каким к ней собираешься обхождением? —
несколько сурово спросил Петр Иванович.
18S
— Вообще-то говоря, пощечина хорошенькой жен-
щины для меня своеобразное удовольствие. Но если
•она и не врежет мне — обижаться не стану.
Савельев как-то усмешливо повертел головой, а Ми-
тенко демонстративно отвернулся, не желая поддержи-
вать крайне неприятный для него разговор.
— Ну, ну, не сердитесь, седые рыцари! — весело
помахал рукой Караул.ин. — Я уж не такой и пошляк...
Вернулся он очень скоро, скучный, разочарованный.
— Нет дома учительницы. Она, видите ли, взяла на
себя врачебную миссию. Лечит каких-то здесь ваших
героев. Кстати, а не следует ли тут кое-кого вздуть за
то, что жизнью людской рисковали? Шутка сказать,
уплыть на льдине в полярный океан...
— Это, конечно, не шутка, уплыть на льдийе в оке-
.ан, — отозвался Митенко все с тем же холодком от-
чуждения. — А вздувать тебе придется Ледовитый оке-
ан. Справишься?
Караулин долго смотрел в лицо Митенко, как бы
желая сказать, что ему не нравится тон Митенко. И
вдруг закинул руки за шею, сладко зевнул.
— Спать я буду, ветераны. Завтра чуть свет пойду
проверять охотничьи участки. Сам Сергей Яковлевич
Ковалев назвал меня пушным генералом!.. Учтите, наш
район на первом месте в округе по добыче мягкого зо-
лота!
У Караулина это прозвучало так, будто в таком от-
радном положении вещей — первая заслуга несомнен-
но его и только его. Еще раз зевнув, он заговорил о
другом:
— А этот странный тип, Журба, все еще в вашей
тундре обретается?
— Я его не знаю, — ответил Савельев, клоня отя-
желевшую голову.
— Почему тип и почему странный? — несколько
удивленно спросил Петр Иванович, убирая посуду со
стола.
— Да вздумал однажды прямо в кабинете секрета-
ря райкома по-шамански какую-то чертовщину на меня
нагонять. С возгласами, руками машет!
— Шутил Владимир.
— Шутил-то шутил. Удивляюсь, как он там живет
186
в кочевье? Третий год кажется... Поди грязью зарос,
очукчанился... Я и недели в тундре не выдерживаю. Все
время таков ощущение, что человека в тебе стужей вы-
мораживает, дымом выедает, шкурами закрывает...
Митенко остановился посреди комнаты с вымытыми
тарелками в руках, внимательно всмотрелся в Караули-
на и только после этого сказал:
— Такое происходит с теми, у кого этого так назы-
ваемого человека — с гулькин нос, не больше.
Караулин поднялся над постелью, чувствуя себя бо-
лее чем уязвленным, но вдруг улыбнулся и предложил:
— А что, если еще по глотку? В зна-к примире-
ния. — Прошлепал босыми ногами к столу. — Прости,
Петр Иванович, меня, чертолома необузданного. Пове-
ришь, сам себя порой вот так кручу, . перекручиваю.
Знаю, что бываю нехороший, особенно когда выпью. —
Налил в три стакана разведенного спирта. — Итак, про-
сти мою разухабистую «натуру, Петр Иванович, я ведь
и забыл, что ты по*чти всю жизнь прожил с эскимосами
да чукчами, даже был женат на чукчанке...
Савельев чокнулся с Караулиным, а Митенко даже
не взглянул на него...
— Эх, Василий Лукьянович, каяться, брат, мне хо-
чется, — с закипающей слезой в голосе признался Ка-
раулин.'Одним махом выпил спирт, поддел концом но-
жа кусок оленьего мяса. — Да, какой-то я несуразный
бываю, весь в сучках, всех цепляю, царапаю. И само-
му другой раз больнее всего от этого... Да, каяться хо-
чется. Другой раз даже заплакать...
12
Караулин прожил в Янрае около недели. Разъезжал
по охотничьим участкам, рассказывал охотникам о по-
ложении на фронтах, призывал янрайцев еще больше
выставить капканов и приманок. Он заметил в колхозе
немало неполадок: не вся береговая линия была за-
ставлена капканами, отчего песцы, мигрирующие из
тундры в море и обратно, бесследно исчезают; нет в
колхозе разведчиков по отысканию густого скопления
песцовых следов; заготовленная пушнина сдается в тор-
187
говое отделение недостаточно быстро, тогда как в ин-
тересах государства ее нужно сдавать немедленно; не-
правильно ведется отчет о выполнении пушного плана.
Заведующий райзо высказал Айгинто свои замеча-
ния в своей обычной форме сокрушительного разноса.
Случилось это на одном из охотничьих участков, на
котором встретились Караулин и Айгинто. Председа-
тель пытался как можно спокойнее дослушать до конца
Караулина, но ему это плохо удавалось.
— Даю на исправление всех указанных недостатков
срок три дня! — тоном приказа закончил Караулин.
— Чего это у тебя такой громкий голос?
— А ты меньше прислушивайся к моему голосу, —
посоветовал Караулин. — У председателя колхоза и
бе? того дел немало. Мне за тебя пришлось утром гре,к
охотников второй бригады переселить на четвертый
участок: там не сосчитать сейчас песцовых следов.
— Это почему? Или ты уже здесь председатель?
— Насчет председателя скажу тебе так: лучше бы
им здесь действительно был кто-нибудь другой. А тебе
еще подрасти не мешало бы малость. Ну, а что касает-
ся переселения охотников... Почему это тебе не понра-
вилось?
— А вот... вот почему... — уже задыхался Айгин-
то. — Смотри, чтобы с тобой здесь не случалось вот
так...
Председатель выхватил за цепь из снега капкан,
быстро ткнул в него рукавицу. Капкан щелкнул, при-
хватив рукавицу.
— Вот так нос твой длинный капканом прищелкнет,
если совать его не в свое дело будешь.
— Ах ты, мальчишка! Да понимаешь ли ты, с кем
разговариваешь?
— Уходи отсюда! Не нужна нам твоя помощь! Ты
не умеешь помогать!
— Хулиган ты, а не председатель колхоза! — Ка-
раулин с оскорбленным видом зашагал к своей нарте.
Под вечер Гэмаль был вынужден разбирать кон-
фликт, возникший между председателем колхоза и за-
в-едующим райзо. Караулин настаивал немедленно со-
звать или колхозное собрание, или заседание правле-
ния, чтобы обсудить недостатки работы колхоза, обна-
.188
руженные лично им, а также разобрать поведение Ай-
гинто. Сидя за столом у себя дома, Гэмаль минут де-
сять внимательно вслушивался в перепалку между Ка-
раулиным и Айгинто.
«Как вести с-ебя в этом случае?» — спрашивал себя
Гэмаль.
Симпатии его были на стороне Айгинто. Караулим
решительно ему не нравился.
«Значит ли это, что я должен согласиться с Айгин-
то и, как от холодного ветра, закрыть уши от слов
Караулина? Ругань его неприятно слушать, это верно...
Но он правду говорит: почему, например, не сразу сда-
ем мы пушнину в торговое отделение?»
— Не будет никакого заседания! Не будет ника-
кого собрания! — кричал Айгинто. — Не хочу твой
голос слышать!
— А все же придется послушать, — забрасывая но-
гу на ногу, отвечал Караулин.
— Да, придется послушать, — к великому изумле-
нию Айгинто, сказал Гэмаль. — Что ты на меня, как
на умку, смотришь?
— Ты не умка! Ты собака! Ты на задних лапках
перед начальником стоишь, как Бутыль перед Иляем!
— Ну, знаешь! — Караулин пришлепнул руками се-
бя по бокам, выражая крайнюю степень возмущения. —
Это уже ни в какие рамки не лезет. Я не знаю, можем
ли мы дальше ему колхоз доверять. Это же какой-то
чукотский махно, анархист! Надо ставить вопрос о его
и е мед л е н н о м с м е щ ени и...
— Ну, давай, голосуй! — Айгинто вскинул обе ру-
ки. — Голосуй, Гэмаль, а то начальник и о тебе вопрос
поставит...
— Для меня еще и другие люди существуют. Не я
и не Лев Борисович тебя председателем выбирали, не
мы и снимать будем. Но ты задумайся, может, не зря
тебя Рваной глоткой прозвали.
— Вот даже как! — Караулин полез в карман за
блокнотом. — На всякий случай пометим...
Гэмаля это возмутило. Чуть запрокинув по своей
привычке гордую голову, он с нескрываемой насмешкой
наблюдал, как Караулин отыскивал в блокноте чистый
листок.
189
— Все исписали, — вроде бы даже с сочувствием
сказал он. И добавил уже зло: — Тогда и свое прозви-
ще запишите — Человек, у носа пальцем машущий.
Караулен медленно засунул блокнот в карман.
— Вижу, вы тут народ более чем почтительный...
— Да, стариков почитаем, — Гэмаль прищелкнул
по донышку папироской пачки, предлагая Караулину
закурить.
Л-ев Борисович папиросу принял, зажег спичку, под-
нес к папиросе Гэмаля, сказал:
— Даже если эти старики — шаманы, все равно
почитаем.
— Осмотрительных, внимательных людей почита-
ем, — продолжал Гэмаль, не обратив внимания на пос-
ледние слова Караулина, — тех, которые умеют помо-
гать незаметно, без . голоса громкого.
— Это значит, надо полагать, у меня голос гром-
кий, — с иронической усмешкой предположил Карау-
лин, глядя на кончик папиросы. — А прямых людей
вы почитаете? Тех, которые правду-матку режут в гла-
за?! Я ведь и тебе могу, Гэмаль, кое-что врезать. Знаю,
не понравится, а врежу! Вот ходят нехорошие слухи,
что ты... Одним словом, о Тэюнэ речь идет, о мужней
жене, так сказать... К лицу ли это парторгу?
Айгинто, было приумолкнувший в угрюмом отчужде-
нии, вскочил так, будто это именно ему Караулин уда-
рил прямо в сердце.
— Ты зачем опять свой нос...
Гэмаль повелительным жестом прервал Айгинто.
Внешне он был совершенно спокоен. Но в глазах его,
направленных чуть повыше головы Караулина, засве-
тилась такая боль, что Айгинто застонал...
— Не будет никакого собрания! — опять закри-
чал он.
— Нет, будет, — все так и не изменив направления
взгляда, словно бы во сне, сказал Гэмаль. И, наконец,
глянув прямо в глаза Караулина, добавил: — Только
про Тэюнэ ни одного плохого слова. Ни одного! Ей и
так... холодно...
«Не слишком согревай чужих жен», — хотел было
пойти еще дальше в своей беспощадности Караулин, но
что-то остановило его.
190
— Ну, хорошо, разбирайтесь в своих делах сами,—
испытывая непривычный прилив смущения, отступил
он. — Я ведь так... • по-товарищески предостерег... Не
обижайся, Гэмаль.
— А собрание мы все-таки проведем, — упрямо ска-
зал Гэмаль. — Только если бы не сегодня...
И опять глаза его чуть повыше головы Караулина,
пытались рассмотреть нечто такое, что было доступно
только ему одному, потому что находилось в нем самом,,
крайне обиженном и зашибленном.
13
После разговора с Караулиным Гэмаль взял копье и
ушел в морские торосы. Его душили ярость и обида.
Если бы сейчас было лето, он ушел бы как можно даль-
ше в тундру на встречу с птицами. Крылатые существа
успокаивали его своим гомоном, навевали высокие меч-
ты полетом в поднебесье.
С детства Гэмаль мог сутками наблюдать за таинст-
венной жизнью птичьих стай, с их строгими порядка-
ми, законами и обычаями.
Гэмаль редко убивал птицу, в юности изредка охо-
тился на морских уток. Однако, одного лебедя он ра-
нил, а может, даже убил и запомнил этот случай на
всю жизнь.
Было Гэмалю в ту пору восемнадцать лет. По прось-
бе янрайского учителя Сергея Яковлевича Ковалева от-
правился он в тундру летом пешком к тем кочевым
стойбищам, которые не выкочевали к морю. Ему пред-
стояло выяснить, сколько в тех стойбищах детей школь-
ного возраста.
Уже двое суток шел Гэмаль по мокрой летней тунд-
ре. Кочки чавкали под ногами. Тучи комаров забивали
дыхание. Порог! наволакивался такой густой туман, что
его, казалось, можно было черпать пригоршнями. Кон-
чилось сухое мясо и галеты, которые путник взял с
собой.
Молод был еще Гэмаль, силы в себе чувствовал
столько, что представлялось ему: он может пройти
пешком через весь мир от праворучного до леворучно-
191
го рассвета. И не беда, что кончилась пища: хороший
охотник может прожить и три дня, и пять дней без
пищи.
Кажется, шел уже шестой день, который прожил Гэ-
маль без пищи, явно заблудившись. И что странно, по-
пал в такое место, где и птицы не пролетали, ни озер,
ни рек, только чавкают мокрые кочки под ногами. Из-
редка возвышалась над тундрой гряда, где можно было
посидеть на сухой каменистой земле и даже поспать.
Туман не проходил, и трудно было понять: вечер
ли плывет над миром вместе с туманом или наступает
утро.
Гэмаль поднялся с каменной гряды и, шатаясь от
голода и усталости, пошел дальше, не выбирая пути.
«Хотя бы река попалась, — уже с тоскою обреченного
думал он, — по течению определил бы, в какой сторо-
не морской берег».
Река на пути не попалась. Зато Гэмаль вдруг очу-
тился перед озером. Из-за тумана было трудно опреде-
лить его размеры. Гэмаль прошелся по берегу и увидел
на песке следы. Сначала сердце его дрогнуло от робкой
надежды: «Человек!» Но стоило ему вглядеться, на-
сколько эти следы вдавлены в песок, как -пришла дру-
гая догадка: «Нет, это медведь».
У Гэмаля были карабин и копье. Ему еще пред-
стояло по обычаю сразиться копьем в поединке с мед-
ведем, но только не бурым. По неписанным чукотским
охотничьим законам он должен был убить копьем имен-
но белого медведя — умку. А на бурого медведя редко
кто из охотников поднимал руку. Его считали священ-
ным зверем, хозяином тундры.
Медленно шел Гэмаль по следу медведя, продираясь
сквозь густой туман, готовый в любое мгновение вски-
нуть карабин. Намеревался ли он убить медведя? Гэ-
маль и сам не знал, к чему готовился. Скорее всего,
ему хотелось знать, насколько велика опасность, не со-
бирается ли хозяин тундры расправиться с ним, го-
лодным человеком, вконец обессиленным, с лицом опух-
шим, разъеденным гнусом.
Следы медведя долго вели вдоль берега моря, а по-
том свернули в тундру и потерялись где-то среди мок-
рых кочек. Как много их, этих кочек. Словно шли здесь
192
люди и вдруг погрузились в землю по самые плечи. И
теперь торчат их неподвижные головы, а трава словно
волосы, вздыбленные от ужаса.
Пережив озноб страха, как ему мнилось, не столько
от возможности встречи с медведем, сколько от этих
бесчисленных голов со вздыбленными волосами, Гэмаль
пошел дальше по берегу озера.
И вдруг услышал из тумана, нависшего над водой,
лебединый поклик: «Кучу, кучи, кучу, кучи». И уже от
того, что он услышал голос живого существа, Гэмаль
готов был закричать в ответ, чтобы выразить в том кри-
ке и надежду на спасение, и радость от мысли, что при-
шел конец его одиночеству. Но Гэмаль вовремя опом-
нился: ведь он был смертельно голоден, лебедь мог
спасти ему жизнь.
А лебединый поклик был все ближе и ближе. Это не
была та лебединая песня, которая возникает в полете,
когда начинают звучать маховые перья крыльев лебе-
дя, особенно, когда он падает камнем об землю, чтобы
разбиться. Нет, это был мирный поклик, лебединый раз-
говор.
И наконец Гэмаль увидел лебединую стаю. Не-
сколько лебедей вышли на берег. От того, что они бы-
ли ослепительно белыми, казались неправдоподобно
черными их ноги. Порой лебеди распускали крылья,
будто бы обнимаясь. Плавно выгнутые длинные шеи ле-
бедей переплетались, и это уже совсем было похоже на
объятия.
Что-то до того человеческое почувствовал Гэмаль в
поведении этих ослепительно белых птиц, что он опус-
тил карабин. Ему вспомнилось, как Петр Иванович Ми-
тенко сказал одному факторийному работнику, убив-
шему лебедя: «Отвернись, душегуб, не могу смотреть
в твои нечеловеческие глаза».
Но Гэмаль был так голоден, что все-таки поднял
карабин. И раздался выстрел. Лебеди изумленно вытя-
нули длинные шеи, словно не в силах поверить, что в
этом мире возможна встреча с таким подлым ковар-
ным существом, и уплыли в туман. Но один из них все-
таки остался на берегу. Повернувшись к. человеку, он
словно выстелил длинную шею по земле и пошел к не-
му навстречу. Гэмаль, было ступивший шаг-другой к
13 Н. Шундик
193
своей добыче, замер, широко расставив ноги. Он, уже
бывалый в свои восемнадцать лет охотник, едва не по-
бежал в страхе прочь. Правда, страх овладел им не от
того, что он боялся возмездия, а от того, что зазвучали
в его памяти слова Митенко: «Отвернись, душегуб, не
могу смотреть в твои нечеловеческие глаза».
Гэмаль если и побежал, то несколько позже. А пока
он был не в силах сделать малейшее движение. А ле-
бедь подошел к нему вплотную и положил голову меж-
ду его ног, словно искал защиты у своего губителя. А
может, захотел лебедь именно так умереть и тем самым
потрясти душу другого живого существа, посмевшего
оборвать жизнь себе подобного.
И тут Гэмаль побежал. Кочки под ногами казались
огромными, словно те, кто вошел в землю по самые
плечи, решили подняться и посмотреть: что же такое
страшное здесь произошло? Гэмаль падал, снова под-
нимался и вслед ему, будто во .сне, доносилось лебе-
диное: «Кучу, кучи, кучу, кучи».
Он все-таки вышел через сутки на стойбище. И ста-
рик, .встретивший его, шарахнулся в испуге в сторону.
Л сказал старик, подумав, что повстречался с челове-
ком, бегущим от заразной болезни: «Если тебя пора-
зила зараза, то уйди назад и застрелись или ножом за-
колись, не посмев глянуть в глаза живущим». Да, так
были вынуждены еще с древних времен здоровые люди
отгонять больных, чтобы выжить самим.
Гэмаль сказал: «Я заблудился и, кажется, десять
дней ничего не ел». — «Ну, тогда ты не несешь своим
бытием дурных предзнаменований, — ответил старик.—
Тогда мы тебя спасем».
Вот такая вышла с Гэмалем история еще во време-
на его юности. И вот теперь, когда он был тяжко оби-
жен, ему почему-то сначала вспомнилось, как его ус-
покаивали птицы, а потом всплыл в памяти тот уди-
вительный лебедь, положивший свою голову у его ног.
Гэмаль шел меж ледяных торосов и ему порой каза-
лось, что иные из них похожи на того смертельно ра-
ненного лебедя. Не себя ли он видит в том лебеде? А
может, он так думает о Тэюнэ? И куда это он идет
среди безмолвных льдов с копьем в руках? Не намерен
ли схватиться в поединке с умкой?
194
Как жаль, что море во льдах. А то сейчас летели
бы и летели птицы. Гэмаль воскрешает в памяти кри-
ки чаек, гогот гусей, журавлиное курлыканье. А сквозь
гомон этот доносится издалека лебединое «кучу, кучу,
кучу». «Не надо,- уплывайте, лебеди. Прости меня, Тэю-
иэ. Прости за то, что я ничем не могу тебе помочь. Да-
же от Караулина не могу защитить. Вот встанет он пе-
ред людьми и начнет стыдить меня и тем самым смер-
тельно обижать и тебя, а мы и слова не сможем ска-
зать в ответ...»
Так куда же он все-таки идет? Неужели ищет встре-
чи с умкой? Или надоело жить? Когда-то шаман Тэ-
кыль стыдил его за то, что он гак и не убил копьем ни
одного умки. Шаман видел в том оскудение духа его,
и не только его, а и всех сегодняшних людей. Но мало
ли что мог наговорить этот полусумасшедший, злой ста-
рик! Ио чем-то уж очень задел он тогда его, Гэмаля.
Не зря потом обзавелся Гэмаль и луком, и арканом. Вы-
ходил иногда за поселок с молодыми парнями, устраи-
вал состязания. Жаль только, что мало выпадало для
этого времени. Нет, шаману надо возражать именно де-
лами. Не по этой ли еще причине оказался Гэмаль с
копьем в морских льдах?
Возможно и так. Пусть не повстречается он с ум-
кой. Но поединок его идет, поединок с обидой. Раз клу-
бится обидз в душе — надо, чтобы пламя там вспых-
нуло и облегчило душу, надо, чтобы обида разряди-
лась гневом, как патрон зарядом.
Как сурово ледяное безмолвие! Не слишком ли он
далеко зашел, чтобы остудить себя?
Прислонившись к ледяному торосу, Гэмаль вслу-
шался в глубокий сои Ледовитого океана. Перевел
взгляд на небо. Всполохи северного сияния уже не на-
поминали ему волны от подола кухлянки, празднично
разодетого великана. Почему-то упорно приходили на
память поверия, по которым выходило, что северное
сияние — это обиталище тех, кто умер насильственной
смертью. Вот загрызет сегодня его, Гэмаля, умка, и он
будет жить там. Нелепые и вместе с тем жуткие сказ-
ки, от которых Гэмаль стал отрешаться еще в детстве.
Да, нелепые и жуткие сказки. Такую красоту представ-
лять себе царством покойников... Вон те, белые вспо-
13*
195
лохи — это, видите ли, умершие от заразных болез-
ней; синие, зеленые — это удавленные духами нервных
болезней; а самые яркие красные — это те, у кого
пролилась кровь от ножа ли, от выстрела, от когтей ли
зверя. Мерцают, движутся по небу разноцветные вспо-
лохи, изменчив их свет. Это, видите ли, от того, что
мертвецы играют в мяч, которым служит для них мор-
жовая голова. Как могло случиться, что такая красота
стала жуткой сказкой?
И опять шагает Гэмаль в мире ледяного безмолвия,
ищет выхода своему гневу, своей обиде, своей тоске.
Теперь он бросает свой вызов шаману Тэкылю! Это ему
угодно, чтобы такая красота, вон там на небе, по-преж-
нему была жуткой сказкой. «Ты говоришь, что - я не
убил копьем умку? Убью, да, да, убью, но и убью жут-
кую сказку...»
Гэмаль грозился убить умку, а сам и в мыслях се-
бе не' представлял, что он должен встретиться с ним
именно сегодня. Нет, сегодня такой встречи не будет.
Не так-то уж и попадаются здесь в ледяном царстве
умки на каждом шагу. Сегодня он, Гэмаль, предраспо-
ложит свою душу к такому поединку.
И вдруг каким-то шестым чувством видавшего ви-
ды охотника Гэмаль ощутил совсем близкое присутст-
вие умки. Да, он где-то здесь. Вот уж это совсем ни к
чему. Если и сражается охотник с умкой, имея в руках
лишь копье, то позади все-таки стоят ‘друзья с караби-
нами, винчестерами наготове. Если окажется, что умка
выбьет или сломает копье охотника, друзья спасут его
своими меткими выстрелами. А кто сейчас может спасти
его, Гэмаля? Может, умка всего лишь чудится?
Гулко колотится сердце, где-то уже не в груди, а в
горле. Выходит, что ему, Гэмалю, очень страшно? А как
же, конечно, страшно...
Гэмаль, изготовив копье для удара, внимательно ог-
ляделся, прислушался. Странно, неужели почудилось?
Не трус ли он? Не проснулись ли в его душе суеверные
страхи, навеянные жуткой этой сказкой о северном си-
янии?
«Да, наверное так!» От этой мысли Гэмалю стало
совсем невыносимо. «Надо идти домой и постараться
уснуть», — решил он.
196
И все-таки умка не померещился ему от страха, он
увидел его наяву.
Соскользнув с огромной льдины на брюхе, oih ока-
зался перед Гэмалем шагах в десяти. И снова забилось
сердце Гэмаля у самого горла. Однако реально ощути-
мая опасность вернула сердце охотника на место. Да,
теперь оно гулко, однако размеренно бьется там, где
ему положено. Гэмаль знал, что умка никогда не ста-
новится на дыбы, как это часто, делает бурый мед-
ведь, обнажая себя для удара. Умка удивительно лов-
кий и поворотливый, несмотря на свои огромные раз-
меры. Не успеешь мигнуть, как он вышибет копье
из рук.
«Уйди, умка, я сегодня нападать на тебя не наме-
рен», — сказал мысленно Гэмаль, сам того не подо-
зревая, что придает своим словам значение заклина-
ния. Умка покачал головой влево, вправо, негромко за-
кричал, раскрыв пасть, будто зевнул. Он еще какое-то
мгновение как бы прикидывал, вступать ли в битву с
этим странным двуногим существом, и вдруг повер-
нулся и, как тень, скользнул за торос. Нет, Гэмаль не
мог подумать, что умка отступил. Как опытный охот-
ник, он знал, что враг его скорее решил прибегнуть к
коварной хитрости. Заберется сейчас на льдину и со-
скользнет оттуда, сбив охотника с ног. Надо поскорее
выйти туда, где торосы реже.
Быстро оглядываясь, пятясь спиной, Гэмаль начал
отступление. Он готов был упереть копье в лед, выста-
вив его навстречу умке, скользящего с ледяной горы.
Только бы верно подставить копье, не хрустнуло бы оно
под тушей умки, как жалкая хворостинка. Все дальше
и дальше отступал Гэмаль, стараясь находить места с
разреженными ледяными глыбами. Он уже готов' был
поверить,, что умка ушел своей дорогой.
«И то диво, что я его все-таки встретил».
И вдруг умка, словно вынырнув из-подо льда, ока-
зался прямо против Гэмаля. По всему было видно, чТо
он решил перерезать путь человеку к берегу. Покачав
головой налево, направо, о-н начал быстро ходить то
вперед, то назад, и с каждым новым заходом все ближе
к Гэмалю. Было похоже, что он намерен оттереть че-
ловека туда, где льды погуще, может, даже вынудить
•197
его бежать. Шаги умки были быстры, снег сухо и резко
хрустел под его громадными лапами.
«У^оди, умка, — мысленно приговаривал Гэмаль,
изготовив копье для удара. — Уходи, не вынуждай ме-
ня пускать в ход мое железо. Давай разойдемся
мирно».
Он еще не верил, что схватка должна быть неиз-
бежной, и ясность хладнокровия уживалась в нем с
суеверной смутной мольбой, похожей на заклинание.
Но умка все сновал и сновал перед ним, с каждым
разом, подбираясь все ближе.
«Главное не побежать», — призывал всю свою вы-
держку и охотничью мудрость Гэмаль. Он знал, что
бесконечно многое зависит теперь от того, каким будет
его первый удар, если умка все-таки вынудит к битве.
Надо ударить в левый бок, в сердце. Да, в сердце,
в сердце, в сердце... Ох, как пересохло во рту, если бы
хоть глоток воды, хотя бы смочить губы. И невыносимо
жарко рукам в рукавицах, взмокли ладони, хорошо бы
успеть сбросить рукавицы.
В одно мгновение Гэмаль сбросил правую рукави-
цу. Умка замер, как бы разгадывая замысел странного
двуногого существа, зарычал. Гэмаль сбросил вторую
рукавицу. Раскаленное на морозе древко копья обо-
жгло мокрые руки. И этот ожог был как бы сигналом
к действию. Да, медлить дальше нельзя, умка уже сов-
сем рядом.
Впоследствии Гэмаль долго будет гадать, куда же
пришелся его первый удар? А в тот миг он чувствовал
только одно, что будто сам оказался на острие копья,
вошел в него всем своим существом — собранной вое-
дино силой мускулов, зрением, взорванным в крови из-
вечным азартом охотника, страхом перед возможной
гибелью, жаждой жизни.
Умка взревел. И показалось Гэмалю, что взревел
сам Ледовитый океан, с треском и грохотом раскалывая
льды. Этот рев на какие-то доли секунды обессилил,
раздавил Гэмаля. И если бы зверь не был занят тем,
что оповещал весь свет ревом о своей ярости,.о своей
боли, он. мог бы нанести губительный удар.
Сколько раз Гэмаль еще ударил умку копьем, уз-
нает лишь назавтра, когда к собственному изумлению
198
обнаружит, что он все еще пребывает в этом мире. А
тогда ему казалось, что он орудует тяжким железом
уже целую вечность. Наверное, сто раз наступала по-
лярная ночь и сто раз приходил круглосуточный день,
а он все еще бьется со стра-шным зверем.
Когда же он, Гэмаль, узнал, что оказался победи-
телем? Почему теперь, когда он убедился, что жив, ему
является видение шамана Тэкыля с его яростным буб-
ном? Нет, конечно, когда он бился с умкой, никакой
Тэкыль ему не мерещился. Там был умка, умка и толь-
ко умка!.. Это пришло теперь, когда он лежит на полу
в собственном доме. Глаза его закрыты, но он видит
застывшую в изумлении и страхе мать, видит встрево-
женную Олю, прижигающую, судя по запаху йодом,
расцарапанное его лицо.
Но вот уплывает мать, уплывает Оля и опять перед
глазами мечущийся, изворотливый зверь с оскаленной
пастью. Рев его переходит в грохот бубна Тэкыля. Зна-
чит, поединок не кончился! Он, Гэмаль, все еще орудует
своим тяжким железом. Надо попасть в бубен! Надо
пробить его, унять его грохот. О, как изворотлив ша-
ман. Пляшет, мечется и колотит, колотит в бубен. Тря-
сется его косматая голо»ва, ревет голосом умки бубен.
Все ниже и ниже опускается над окровавленным льдом
мерцающая бахрома северного сияния. Льется струй-
ками горячая кровь насильственно убитых. Может, там
уже и его, Гэмаля, кровь...
«Врешь, проклятый шаман! Я жив! Это ты толкнул
меня на безумный поединок с умкой! И я бьюсь сейчас
и с умкой, и со всеми чудовищами, в которые воплоти-
лись твои келет. Вон моржиха с обломанным клыком —
владычица моря. А вон каннибалы, пришедшие с даль-
них берегов. Я бью, быо их своим беспощадным железом!
Я вычеркиваю их раскаленным в крови умки же-
лезом, вычеркиваю из памяти темных несчастных лю-
дей, над головами которых ты колотишь в свой страш-
ный бубен! Я спасу этих людей, прогоню кошмары, на-
сланные тобой на них! Мне надо только беспромашно
ударить копьем в твой проклятый бубен!..»
Мечется на оленьих шкурах, постланных на пол, Гэ-
маль, нет, он не в бреду, он в своем уме, но он все еще
в каком-то неистовом разбеге, вое его бунтующее су-
199
щество метится в цель. Копье Гэмаля — острая вер-
хушка его сердца, лезвие копья — жало его рас-
каленной мысли, а цель — грохочущий бубен шамана.
А вот и Караулин появился. Машет Караулин пальцем
у самого носа Гэмаля, головой на Тэюнэ кивает.
«Но где же Тэюнэ?»
Гэмаль поднимает голову и вдруг убеждается, что
Тэюнэ совсем рядом. «Да, да, я знал, что она придет.
Если бы положила она свою руку мне на лоб...»
И Тэюнэ прикладывает ладошку к его лбу, уходит
куда-то рев умки и грохот бубна шамана. Прорван бу-
бен, теперь дыра зияет в нем. Никнет”в бессилии косма-
тая голова шамана.
...Караулин долго стоял перед убитым белым мед-
ведем. Возле зверя толпились почти все янрайцы. Гэ-
маль поверг его километрах в трех от поселка. Снег
вытоптан в радиусе двадцати, тридцати метров. Вы-
топтан зверем и человеком. Лед и снег залиты кровью.
Израненный ударами копья, неправдоподобно огромный
владыка Ледовитого океана лежит на брюхе. Лежит
так, будто готовится для прыжка. Но мертвь^ его за-
стывшие глаза, из окровавленной пасти не рвется го-
рячее дыхание. Караулин медленно подходит к умке,
трогает его ногой, потом усаживается перед его голо-
вой на корточки. «Это поразительно, — с изумлением
думает он. — Убить копьем такого матерого зверя...»
Караулин молча оглядывает толпу янрайцев, пово-
рачивает в поселок. «Если вышел из строя хотя бы на
какое-то время — размышляет он о Гэмале, — дорого
ему обойдется этот поединок. Дикость какая. Парторг и
вдруг живет по дедовским законам. Дикость, дикость и
еще раз дикость!»
И вот Лев Борисович вглядывается в лицо Гэмаля.
Спит человек богатырским сном. От виска, через всю
левую сторону лица до подбородка идет кровавый
шрам, прижженный йодом. Еще чуть-чуть и прошелся
бы коготь зверя через глаз. «Да, дешево ты отделался,
любитель острых дедовских ощущений, — мысленно го-
ворит Караулин. Однако вслух сказать эти слова не ре-
шается. — Шрам, пожалуй, теперь на всю жизнь оста-
нется».
А Гэмаль вдруг заметался, теперь уже во сне. На-
200
верное, опять виделся ему ревущий умка и грохочу-
щий бубен...
14
Болезнь Гивэя все больше тревожила Солнцеву. На-
до бы из Иллирнэя вызвать врача, — думала она, при-
слушиваясь к частому, жаркому дыханию больного.
Гивэй не отрывал немигающих глаз от учительницы..
Счастливая улыбка на его лице часто сменялась стра-
дальческой гримасой.
Поставив больному компресс, Оля тихо вышла.
— Где Оля? — спросил у матери Гивэй, с трудом
отрывая голову от подушки.
— Лежи, лежи, — ласково сказала мать, поправ-
ляя изголовье.
Гивэй неожиданно сел на кровати. В глазах его был
восторг, запекшиеся губы улыбались.
— Вот хорошо!
— Что, что хорошо?
— Разве ты не понимаешь? Теперь Оля лечить ме-
ня будет...
— Спи! А то сейчас ее позову! Она рассердится! —
пригрозила мать.
— Правда, позовешь? — обрадовался Гивэй, при-
подымаясь над подушкой. — Зови! Скорей зови! Ты
знаешь, как Мэвэт назвал ее? По-ю-ща-я ча-шеч-ка...
Старушка вздохнула и решила молчать. .
Приехавший- на другой день из Иллирнэя врач нашел
у Гивэя воспаление легких.
Оля по нескольку раз на день навещала Гивэя. Од-
нажды застала его за странным занятием. Сидя на
кровати, он с увлечением ловил маленькие капли рту-
ти. На столе лежал разбитый градусник. Крупинки то
дробились, то опять сливались, и ни одна не попала в.
ладонь Гивэя.
— Смотри, как интересно получается! — поражен-
ный неожиданным открытием, сказал он Оле. — Жи-
вая вода, и не мокрая! Как же это получается?
— Ты нарочно градусник сломал? — спросила Оля.
— Такая, знаешь, жара у меня была, что градусник
лопнул!
201
— А что, если бы ни у врача, ни у меня запасного
не было? А там еще Иляй болеет, Пытто нездоров, им
тоже помочь надо... Пора тебе серьезным быть, за ум
браться.
— Понимаешь, Оля, самое главное всегда внутри...
— Но понял ли ты, что та-кое градусник, когда уви-
дел, что у него внутри?
— Нет, не понял.
— Значит, что выходит? Четыре класса ты окончил,
но этого мало. Физику, химию знать надо.
— Верно, учиться надо! А вот кто учить будет, а?
— Я учить буду. Только знай: трудно, очень труд-
но и тебе, г. мне будет.
— Зачем тебе? /Мне пусть будет трудно! Задавай
больше уроков! Чтобы, знаешь, голова от них, словно
земля в мороз, трещала!
— Ложись, тебе нельзя разговаривать, — попроси-
ла Оля.
Она хотела еще что-то добавить, но в это время
дверь в дом отворилась и тотчас захлопнулась.
— Оро! — закричал Гивэй. — Оро, иди сюда!
Мать Гивэя вышла в тамбур и ввела в комнату сму-
щенного Оро. Мальчик сконфуженно ‘Поглядывал то на
учительницу, то на Гивэя.
— Можно мне... Гивэя увидеть? Соскучился я...
— Ну, ну, посмотри.
Гивэя любили все ученики. Мастер на самые неожи-
данные затеи, он вносил с собой в школу бурю веселья.
— Тебе воспитателем надо бы поступить! — ска-
зала как-то ему Оля. — Вот только самого еще не-
множко повоспитывать надо.
Заметив, какими глазами смотрит Оро на Гивэя,
Оля позвала его к кровати.
— Ну, ну, подойди поближе, полюбуйся на своего
Друга.
15
Иляй лежал на мягких шкурах в своем пологе, на-
блюдая, как Тэюнэ чинит его торбаза, меховые чулки.
«Хорошая она у меня, — размышлял Иляй, не от-
рывая ласкового взгляда от жены, -г- Вот всегда бы
202
она такая. Теперь и я другим человеком стану. Прият-
но все же, когда о тебе с уважением говорят, думают,
что ты смелый, настоящий охотник. Полежу вот еще
денька два-три, наберусь сил и за работу возьмусь.
О-го! Они еще узнают, кто такой Иляй! Вот только
встану как следует на ноги! Через неделю все насмеш-
ники, кто раньше проходу мне не давал, языки свои
откусят».
— Ну, как голова твоя? — спросила Тэюнэ.
— Да так, — неопределенно ответил Иляй, — шу-
мит еще, гудит, даже свист какой-то бывает.
— Свист? Первый раз такое слышу! — изумилась
Тэюнэ и, немного подумав, добавила, не глядя на му-
жа: — Пытто вон уже три дня как встал, двух песцов
за это время поймалгА Рультын и совсем не ложился.
Иляй поморщился: слова жены портили то приятное
настроение, которым он упивался.
— Не жалеешь ты меня, — обиженно сказал он. —
Ждешь, наверное, чтобы я подох поскорее, чтобы' тебе
потом к этому Гэмалю уйти...
Тэюнэ отложила в сторону торбаза Иляя и приня-
лась чинить свои.
«Зачем Это она свои торбаза чинит? Не собирается
ли уходить куда-нибудь? — гадал Иляй. — Однако все
же скверная жена у меня, все собираюсь проучить
ее и никак не соберусь. Уж очень доброе сердце у
меня».
Когда наступил вечер, Тэюнэ собрала свои книги и,
ни слова не сказав мужу, ушла в школу.
После занятий она заглянула к Солнцевой. Оля
предложила гостье стул.
— Почему твой Иляй на занятия не ходит?
— Он опять в спячке медвежьей. Говорит, что
больной, а на самом-то деле просто 'валяется. Видеть
противно. Все хвастается, как на льдине плавал. Охот-
ником настоящим себя называет, а сам лежит и лежит.
Какой же это охотник?
— Не обижайся, Тэюнэ, если я у тебя лишнее спро-
шу. Скажи, ты любишь Иляя?
Тэюнэ медленно подняла на учительницу печальные
глаза, без тени смущения сказала:
— Не люблю. Никогда не любила. /Ченя сосватали,
203
когда я еще и не родилась. Так со мной получилось.
Как и со многими другими...
— Ну, а он тебя любит?
— Не знаю... К Гэмалю ревнует.
— Почему к Гэмалю?
— Все в поселке знают, что я Гэмаля люблю. Одна
ты почему-то не знаешь...
— Ну, раз уж мы о таком важном заговорили, то
скажи мне, Тэюнэ: Гэмаль-то знает о твоей любви?
Говорил о ней тебе?
— Нет. Стороной обходит, не хочет встречаться. А
сам другой раз смотрит, смотрит на меня так, что я с
места двинуться не могу.
— Да, Гэмаль, это, конечно, не Иляй...
— Не может Иляй жить как другие. Чего я только
ни делала, все равно лежит, как морж, даже трубку
раскурить ленится, меня просит. Ну что ж, раз так по-
лучается, завтра сама, вместо Иляя, проверю капканы.
Охотиться начну, как мужчина.
Когда Тэюнэ ушла, Солнцева потушила лампу и
легла спать. Но сон не приходил. Зимний ночной свет
едва освещал стол, заложенный тетрадями и книгами.
Оля думала о том, как холодно сейчас путникам, кото-
рых ночь застала в пути. Вспомнила о Журбе. «Хо-
лодно ему сейчас там, в тундре. Тоскливо. А хороший
он, очень хороший. Почему бы не полюбить такого. Мо-
жет, этого у меня никогда и не будет?»
И опять встал перед ней Жур'ба. Вспомнилось, как
она однажды крепко поспорила с ним на учительской
конференции из-за какой-то книги. Владимир тогда су-
мел доказать ей, что она неправа. С каким трудом она
нашла в себе силы признать свое поражение, и как
смутился от этого Журба.
— Письмо ему написать, что ли?
За окном послышался скрип нарты.
«Не Петр Иванович ли приехал?»
Но нарта проехала мимо.
Оля еще мгновение прислушивалась к тишине ночи
и по-особому остро почувствовала себя одинокой.
204
16
После ураков Оля обежала весь поселок, задержа-
лась в семьях комсомольцев-охотников, выспрашивая,
как одевают их, как собирают на охоту.
Жена Рультына, молоденькая, кокетливо разнаря-
жснная в бусы, серьги, браслеты, долго и терпеливо от-
вечала на вопросы Оли, потом обиженно надула губы
и сказала:
— Ты что думаешь, что у Рультына такая плохая
жена, что и торбаза высушить не может мужу?
В яранге Иляя учительница задержалась недолго.
Узнав, что Тэюнэ ушла к капканам, она укоризненно
посмотрела на Иляя, приложила руку к его лбу и впол-
не авторитетно, с сознанием, что она здесь считается
признанным доктором, сказала:
— Ты давно уже здоров. Принимайся за охоту. А
то смотри, как бы Тэюнэ не обогнала тебя и на охоте.
Посмешищем на весь район станешь.
К вечеру поднялась пурга. Солнцева снова побежа-
ла к Иляю. Узнав, что Тэюнэ еще не вернулась, Оля
забеспокоилась и строго наказала, чтобы Иляй немед-
ленно сообщил ей, как только Тэюнэ вернется с охоты.
— Ладно. Хоть я и больной еще, но приду, — по-
обещал Иляй.
...А Тэюнэ в это время с песцом на плечах пробива-
лась сквозь пургу домой. Ветер дул ей в спину. Подгиба-
лись от усталости ноги, хотелось пить. Тэюнэ снимала
рукавицу, брала в рот снег. С каждым шагом песец ка-
зался все тяжелее. Тэюнэ готова была сбросить ношу
со спины, но крепилась: очень хотелось ей швырнуть
пойманного песца под ноги мужу, чтобы тот покраснел
от стыда, чтобы подняли его на смех все охотники в по-
селке. Никогда еще муж не казался ей таким посты-
лым, как в последнее время.
И вдруг в снежной мгле что-то задело за ноги.
«Нарта!» — мелькнуло в голове Тэюнэ.
От страха, что нарта проходит мимо, перехватило
голос.
— Э-гэ-гэй! — закричала она. А вздыбленный пур-
гой снег по-преж!нему валил ее с ног.
Рванувшись в отчаянии куда-то наугад, Тэюнэ сно-
205
ва закричала и тут же почувствовала, что ее кто-то ух-
ватил за плечи. Тэюнэ даже не стала спрашивать кто
это. Человек усадил ее на нарту. «Кто ты?» — хотела
спросить Тэюнэ, однако сил уже не хватило, ей каза-
лось, что если она сейчас не сядет на нарту, то поте-
ряет сознание. И она почти повалилась на нарту, при-
жалась к спине своего спасителя. «Кто же это? Куда
oiH едет?»
Клонило ко сну. Переваливая через сугробы, нарта
каждую минуту могла перевернуться, но ловкий и не-
утомимый каюр вовремя поддерживал ее.
Тэюнэ сильно продрогла, сон и холод сковывали ее.
«Надо встать... пробежаться».
Нарта остановилась. Человек взял Тэюнэ за руки и
повел за собой. Затекшие ноги плохо слушались. Че-
ловек заботливо поддержал ее.
Через несколько минут Тэюнэ очутилась в каком-то
затишье. Не валил с ног ветер, не хлестало снегОхМ в
лицо. Захотелось, не сходя с места, повалиться на зем-
лю и уснуть. Но тут отворилась дверь, и Тэюнэ увидела
за дверью освещенную, теплую, уютную комнату. Как
во сне перешагнула порог и замерла, пораженная.
— Гэмаль! — тихо воскликнула она. — Так это ты?
— Да, я. Раздевайся, видишь, вся в снегу.
— Нет, нет! —. испуганно замахала руками Тэюнэ.
Гэмаль тяжело покачал головой, сказал, надевая
свой огромный волчий малахай:
— Ну что ж, идем, я отвезу тебя к Иляю.
— К Иляю не надо! Нет, нет! — снова замахала
руками Тэюнэ. — Вези меня к Оле.
В разогретое, размякшее лицо снова безжалостно
хлестнуло снегом. Тэюнэ закрыла лицо рукавицами,
уселась на нарту. Собаки тронулись.
«Почему я не осталась? — спрашивала себя Тэю-
нэ. — А что, если вернуться?!»
Тэюнэ уже дотронулась рукой до плеча Гэмаля,
чтобы крикнуть ему на ухо: «Поворачивай назад!» Но
нарта остановилась, и Гэмаль прокричал ей в самое
лицо, пытаясь пересилить шум пурги:
— Ш кола! Идем к Оле!
Через минуту Солнцева обрадованно хлопотала око-
ло Тэюнэ.
206
— Сейчас, сейчас согреешься... Я так ждала тебяГ
Раздевайся. Вон там мой теплый халат висит. Да что>
же это я! Не вставай, сама подам!
Тэюнэ неподвижно сидела на стуле.
17
Гулко трескалась земля от мороза. Трещали скалы,,
лед на реках и озерах. Декабрьские морозы доходили
до пятидесяти градусов. Утренние сумерки сразу сме-
нялись вечерними, и снова наступала ч тьма. Полярная
ночь стояла над окоченевшей землей. Луна, холодная,,
надменная, не покидала небо круглые сутки, словно
упивалась своей безграничной властью. Иногда по небу
метались легкие, как дыхание, сполохи северного сия-
ния.
Внизу по бескрайним просторам тундры и скован-
ного льдами моря тянулись, шипя и извиваясь, беско-
нечные ленты поземки. А сверху, из далекого звездно-
го мира, сыпался и сыпался мельчайший порошок измо-
рози, невидимый и раскаленный, как опилки железа.
Коченея от стужи, янрайцы пробивали пешнями лун-
ки на реке, протягивали подо льдом сети.
Труден был подледный лов в эти жгучие морозы,
но колхозникам нужно было много свежей рыбы. С по-
явлением мышей песец стал очень привередлив. Он еще
шел на свежую рыбу, реже — на свежую нёрпу, на все
остальные приманки не - хотел и смотреть. А план и
фронтовое задание нужно было выполнить во что бы
то ни стало.
Стучат пешни, со звоном отскакивая ото льда, слов-
но это не лед, а твердейшая сталь.
Гэмаль с силой врубается в лед, чуть оскалив креп-
кие зубы. Мелкие. ледяшки брызгами разлетаются в
стороны.
Айгинто оглядывается на Гэмаля и с еще большей
силой продолжает орудовать пешней. С досадой
думает он о том, что его колхоз отстал от иллирнэйского
на сорок песцов.
«Надо их догнать, — думает Айгинто. — Время
еще есть, но все же торопиться надо. Вот наловим се-
207
угодия рыбы, поставим новые приманки, и тогда за не-
сколько дней можно будет иллирнэйцев догнать. Вчера
на свежую рыбу попало восемь песцов.
Мысли Айгинто прервал звонкий голос Эттына:
— Рультын едет! И с ним еще кто-то, на второй уп-
ряжке.
Председатель повернулся и увидел подъезжающего
к палаткам Рультына, которого он посылал в поселок
за продуктами и запасной одеждой для охотников. Чуть
дальше ехала вторая упряжка, правил ею хМитенко.
— Ну/ как дела, рыбаки? — громко спросил Петр
Иванович, останавливая своих собак. — Что-то у тебя,
Иляй, нос сильно посинел.
Сняв рукавицу, Иляй потер рукой нос, затем подул
на окоченевшие пальцы и, болезненно сморщившись,
снова надел захолодевшую на морозе рукавицу.
— Приехал помочь вам, — сказал Митенко, слезая
с нарты и торопясь осмотреть, правильно ли охотники
протягивают подо льдом сети. — Сможешь ли ты, Ай-
гинто, выделить сейчас трех охотников? Со мной пое-
дут. Пока вы ловите рыбу, надо поблизости больше
приманок поставить.
— Хорошо, Петр Иванович! Эй, Тиркин, Нотат, Эт-
тын, идите сюда!
Рультын между тем раздавал охотникам запасную
меховую одежду, переданную их женами и матерями.
Отозвав в сторону Гэмаля, протянул ему сверток.
— Тэюнэ прислала. Сказано было — отдать так,
чтобы Иляй не знал...
Гэмаль развернул сверток. Это были из белоснеж-
ного камуса рукавицы и новенькие меховые чулки. Чув-
ство радости сменилось горечью, потом злостью.
«Ну что я буду делать с этим подарком?» — и, не
отдав себе отчета, насколько глупо и даже предатель-
ски поступает, подошел к Иляю.
— На вот, возьми, — сказал он, отводя от Иляя
взгляд. —- Это тебе Тэюнэ прислала.
Иляй подозрительно покосился на Гэмаля, недовер-
чиво покрутил в руках сверток и, шмыгнув носом, от-
ветил:
— То, что она мне прислала, я уже взял у Руль-
тына, а это она тебе передала...
1208
Гэмаль чуть не выронил подарок Тэюнэ из рук. Как
это он не мог догадаться, что она и об Иляе должна
была позаботиться. Выходит, подвел ее, ох, как подло
получилось.
Гэмаль засунул подарок Тэюнэ за пазуху кухлянки
и пошел понуро к своим лункам: «Стыд-то какой. За-
смеют теперь люди и меня, и Тэюнэ».
Первые дни, когда Иляй отправился на подледный
лов, он все время говорил себе, что выдержит все не-
взгоды и будет работать так, что даже самые лучшие
охотники разинут рты от изумления. Работал он сна-
чала сколько хватало сил. Но никто рта от изумления
не открывал, потому что и все остальные работали
так же.
Постепенно воля Иляя сдавала. Снова стало казать-
ся ему, что в голове не только шумит, но даже свистит,
что спину колет и ломит, а на ногах нестерпимо ноют
больные пальцы, которые’он подморозил, еще плавая
в море на льдине.
«Уйти надо домой, — все чаще думал он. — Всяко-
му ясно, что больному, чтобы не умереть,’надо лежать.
Но как уйдешь? Хотя бы еще кто-нибудь ушел, ну вот
Нотат, что ли. Бывали же случаи, когда он уходил с
работы точно так же, как я. . А сейчас мерзнет и как
будто готов еще целый год здесь мерзнуть...»
К Иляю подошел Рультын.
— Дай-ка я помогу додолбить лунку. Свою-то я уже
кончил, а сетку начнем протаскивать вместе.
— А я что. безрукий, что ли? — вяло ответил Иляй,
но пешню отдал.
Сильными и меткими были удары Рультына. Иляй
наблюдал за его работой и откровенно завидовал.
«Рультыну что, ему хорошо...» — подумал он. Но
почему именно Рульты-ну хорошо, а ему, Иляю, плохо,
этого сказать он не мог.
— Нелегкое дело на морозе с водой и льдом возить-
ся! Но мы с тобой недавно не это еще видели, когда
по морю на льдине плавали! Там куда страшнее было.
— Дай-ка пешню, а то ты устал, я вижу, — попро-
сил Иляй.
«Нет, нельзя мне домой идти, никак нельзя. Жен-
щины засмеют, ночной горшок на голову наденут».
14 Н. Шундик
209
Схватив пешню, Иляй с ожесточением стал долбить
лед. И ему казалось, что не лед так упрямо не подда-
ется его усилиям, а что-то другое, что находится у него
внутри. Но лунка понемногу становилась глубже и
глубже. Вскоре показалась и вода. Иляй вздохнул, по
телу разливалось приятное тепло.
«Ничего, как-нибудь пересилю свою болезнь. И в
голове будто уже перестало свистеть», — думал он,
учащая удары пешней.
Вдруг услышал голос Айгинто:
— Эй, Эчилин, чего так долго сидишь и трубку свою
куришь? Видишь, как Иляй работает, у него учись!
«У-у-у, проклятый щенок волчицы! — озлобленно
подумал Эчилин, подымаясь на ноги. — Не увидишь
ты у меня Тимлю».
Когда совсем стемнело, охотники забрались в па-
латки, вскипятили на примусах чай, поужинали. Долго
сидели, стараясь отогреться, прислушивались, как тре-
щит от мороза лед на реке.
В отсыревшей меховой одежде спать было неудобно
и холодно. Выли, не выдерживая лютого мороза, со-
баки.
— Впустим собак в палатки. Пусть прямо на нас
ложатся, и нам теплее будет! — предложил Иляй. Не
мог он равнодушно относиться к страданиям собак.
— Пожалуй, впустим! — согласился Пытто. <
Собаки, дрожа и поскуливая, одна за другой вбе-
жали в палатки и улеглись прямо на людей, свернув-
шись калачиком. Бутыль сразу нашел своего хозяина.
Прижимая к себе дрожащее тело собаки, Иляй приго-
варивал:
— Нич его, ВутылЬ, сейчас согреемся! Пусть от мо-
роза земля лопается, а мы вот выдержим!
Эчилин лежал рядом с Эттыном.
— Бежал бы ты, Эттын, домой, спрятался бы к ма-
тери за пазуху, хоть немного согрелся бы, — сказал
Эчилин.
Эттын промолчал. Долго он еще слушал, как брюз-
жал Эчилин, наконец, не выдержав, вылез из палатки.
«Пойду проверю приманки. Может, песца сниму...»
210
18
Шельбицкий стоял на коленях посреди комнаты,
глядя на разложенные из чемоданов вещи. Костюмы,
платья, мужские сорочки, полотенца, тюлевые покрыва-
ла, ботинки, всевозможные ткани — все это лежало
на табуретах, кровати и просто на полу. Медленно по-
ворачиваясь то влево, то вправо, Шельбицкий брал в
руки какую-нибудь вещь и тут же со вздохом клал ее
на место. Надо было решить трудную задачу: какую
из этих вещей отдать в фонд помощи пострадавшим от
фашистов. Через какой-нибудь час в клубе соберутся
жители Кэрвука на собрание. Многие из них принесут
нужные теплые вещи.
«Надо пойти, да, надо пойти... А то они все видят,
все берут на заметку, — размышлял он, вытаскивая из
кармана старинные серебряные часы, боясь опоздать. —
Ну что, что все-таки мне выбрать?»
«Может, вон ту меховую жилетку? Или лучше вот
эти шерстяные носки? Нет, надо вот эти простенькие,
бумажные».
Но тут же пришло в голову, что бумажных носков
будет мало, чтобы показать свою заботу о пострадав-
ших от войны соотечественниках. «Смеяться станут, ска-
жут, что лучше бы совсем ничего не приносил... Надо
отдать шерстяные».
Глянув еще раз на часы, Шельбицкий заторопился.
И все же он опоздал. Но, к его счастью, люди, со-
бравшиеся в клубе, были так поглощены речью секре-
таря райкома, что на опоздавшего бухгалтера никто и
не взглянул.
Перед бухгалтером стояла худенькая женщина с ог-
ромным свертком в руках. Шельбицкий невольно полез
в карман, где лежал его тощий пакетик. «Смеяться бу-
дут... Надо было найти что-нибудь хотя и дешевое, но
солидное на вид». Что же все-таки отобрать, чтобы не
стыдно было подойти к приемочной комиссии, когда
очутишься рядом вот с этой женщиной? Притащила же
такой огромный узел! Что там у нее? Наверное — по-
лушубок... А у меня тоже есть полушубок... Так и быть,
отдам вам полушубок. Берите! Сейчас сбегаю домой».
Полушубок Шельбицкий сдал и не находил после
14* 211
этого себе места весь день. Не лучше ему было и но-
чью. В жарко натопленной комнате было душно, Шель-
бицкий сбросил с себя одеяло и, заложив сомкнутые
руки под затылок, долго смотрел в темноту. Сейчас уже
не только злополучный полушубок занимал его. Шель-
бицкому казалось, что к нему слишком пристально кое-
кто приглядывается. «А что, если они уже напали на
след?»
Шельбицкий со стоном приподнялся, пошарил рукой
по столу, схватил кружку с водой. Теплая вода не уто-
лила жажды. В подполье где-то назойливо скреблась
мышь.
«Вот так,- как эта мышь, теперь страх вгрызается в
мою душу...»
Нащупав на столе ложку, Шельбицкий с яростью
запустил ее в угол и, обессиленный, упал на подушку.
Мышь на минутку притихла, затем снова принялась за
свое.
«Да она же изведет меня! Нет, я, кажется, теряю
рассудок, я становлюсь больным, со-всем больным чело-
веком. Так любил тишину, спокойствие, — и вдруг по-
шел на такой шаг... Как они ловко меня подцепили!
Сначала помог списать, а потом продать эти... меховые
вещи... Вот с этого все началось».
Шельбицкому отчетливо вспомнились и слова, и го-
лос, и жесты того страшного человека, от которого те-
перь зависела и жизнь его, и смерть...
— ...Смею задержать ваше внимание еще па не-
сколько минут. Я хочу сказать, что с вашей помощью,
в которой так проявился ваш незаурядный ум, списана
вся партия меховой одежды, хотя на семьдесят про-
центов там были совершенно годные вещи. На фронт, в
армию, они не попадут, зато попадут вот в этом виде...
Человек не договорил, достал из кармана толстую
пачку денег, положил на стол. Шельбицкий поспешно
прижал рукой пачку к столу и сказал:
— Значит, как и договаривались, мне и вам поров-
ну — по пятьдесят.
— Вам сто!
— Позвольте, позвольте, я... не понимаю, — Шель-
бицкий почувствовал подвох. — Почему же это мне
одному... все сто... сто процентов?
212
— Да потому, что я вас очень люблю. Ах, Венедикт
Петрович, знали бы вы, как я вас люблю!
Он так и ушел, непонятный этот человек, оставив
Шельбицкого терзаться в догадках. О чем только тогда
не передумал бухгалтер, разглядывая толстую пачку
денег!
«Пойти отдать эти деньги кому следует? Но это же
все равно трибунал! А может, это он хочет просто за-
добрить меня, чтобы я, как бухгалтер-ревизор, не при-
дирался к нему? Хочет развязать себе руки для боль-
ших коммерческих дел? О, если бы так, тогда был бы
смысл пойти с ним на самый тесный союз... Ну что
ж! Наверное так и есть! Чему же быть другому?»
Через полмесяца. этот человек снова явился и оше-
ломил его письмом от американского дядюшки.
«Мы с тобой больше не враги, — писал дядюшка в
своем письме. — Теперь наши страны союзницы. Я
знаю, как вам тяжело, я от чистого сердца стремлюсь
помочь тебе. Я богат, очень богат. И то, что даю, —
для меня сущая безделица».
Ш ельбицкий недолго чувствовал себя сбитым с тол-
ку. Скоро ему все стало ясно.
«Теперь-то я знаю, кто он такой, мой дядюшка!
Теперь я понимаю, почему он оказался таким щед-
рым...»
И первым движением Шельбицкого было пойти и
все сказать где следует. Но он, этот страшный человек,
очень хорошо знал, что делал! Он напомнил бухгалте-
ру о списанной партии меховой одежды, предназначен-
ной для фронта, напомнил о трибунале, наконец обра-
тил его особое внимание на самое главное... на день-
ги! Да, он уже достаточно хорошо знал характер Шель-
бицкого! Он покупал его, будучи твердо убежденным,
что сделка состоится. Он, наконец, очень тонко ему на-
мекнул, что в случае поражения советской власти у не-
го, Шельбицкого, будут весьма и весьма большие пре-
имущества перед другими.
И вот сейчас Шельбицкого больше всего терзало не
то, что он продал Родину, — об этом он не думал. Его
терзало то, что он продал свое спокойствие. Его мучил
страх, не отпускала мания преследования.
«Ну хорошо, я помог ему собрать картотеку всех
213
видных людей района, я достал ему маршрут геологи-
ческой экспедиции. Я сумел составить ему список всех
бывших кулаков по Кэрв-укскому району, я, наконец,
сам... да, сам, без его поручения... сообщил ему об од-
ном аэродроме, хотя он, кажется, и без меня уже знал
о нем... Ну, а что дальше? Оставит ли он когда-нибудь
меня в покое? Достаточно ли тонко он работает
сам, чтобы не провалиться и погубить меня вместе с со-
бой?!»
Мышь все скреблась и скреблась под полом. Шель-
бицкий беспомощно поглядывал в ту сторону, где она
скреблась, хватался за сердце. Ему казалось, что он
никогда не дождется - утра.
19
Журба шел по тундре на лыжах. Время от време-
ни оглядывался на стойбище Ятто. Стайка яранг кучно
гнездилась у подножия горы. Неподвижно стояли дым-
ки над шатрами. Стужа, кажется, заморозила даже
дым.
Огромный малахай Владимира, кухлянка и меховые
штаны были густо покрыты изморозью. Заиндевели бро-
ви и ресницы его.
Вспугнув куропаток, Владимир приостановился,
разглядывая их следы. И вдруг отчетливо различил на
снегу: «Вы знаете, что здесь есть суш ник?» По тому
как усердно был выведен вопросительный знак в конце
слова, Владимир понял, кто писал на снегу.
«Вот оно! Свершилось!» — в полушутку, в полу-
серьез сказал себе учитель. — Ятто, снежную тундру,
как бумагу, заставляет передавать немоговорящие
вести!»
Сушник — лучшее топливо для костров. Чаще в
кострах жгут сырой кустарник стланика, добытых из-
под снега. Найти на реке выбросы сушпика — боль-
шая удача. Старик нашел запасы сухих сучьев и сооб-
щал это немоговорящей вестью, причем, видимо, специ-
ально выбрал вопросительную форму, чтобы поставить
в конце знак вопроса.
Журба принялся выбирать сушник из-под снега,
214
складывать в кучу. Время от времени подходил к пись-
менам Ятто и вглядывался в них так, будто до сих
пор ничего более значительного ему читать не прихо-
дилось.
Трудно давалась грамота старику. Но наконец он
постиг тайну слога. На какие только ухищрения не шел
учитель, чтобы помочь Ятто разгадать эту тайну. Од-
нажды прибег к такому объяснению: «Буквы в слове
живут семействами, если две — то как муж и жена,
если три — то еще кто-нибудь, ну ребенок, допустим.
Ну вот, читай: «ко-ра-нэ»*. Тут три семьи в одном
слове. Каждую семью надо читать слитно».
Думал Ятто, думал, так уж лоб морщил, что жена
предупреждала: «Не лишись рассудка». Старик отма-
хивался и снова напрягал все свои усилия. «Кэ-о» —
это он понимал отлично, а «ко» — не поддавалось его
разумению. «Ну когда же ты поженишь это кэ-о?» —
мысленно спрашивал Владимир.
О состоявшейся свадьбе букв Ятто сообщил Журбе
ночью. Закричал жене: «Кэргина, зажигай ээк, я их
поженил!»
Перепуганная Кэргина зажгла трясущимися руками
ээк. Ятто растормошил Владимира. Он был похож на
безумца.
— Я их поженил! — кричал старик. — Мне во сне
приснилось. Да, да, такие огромные, красные, как из
огня, буквы — по две, по три — вместе, своим се-
мейством, своей отдельной ярангой. А все слово — это
как целое стойбище. А много .слов — это уже варат**.
Дай-ка, старуха, букварь!
Раскрывал букварь Ятто со страхом. Наверное, ду-
малось старику: что, если наяву совсем не так получит-
ся, как получилось во сне? Стремительно склонился над
страницей, будто старался застать буквы врасплох.
Сначала молча, напряженно, шевелил губами, с ост-
рой тревогой в лице, как бы смертельно боясь, что тай-
на слога и на сей раз ускользнет от него. Кэргина, при-
жав руки к груди, опасливо и жалостливо смотрела на
мужа, порой кидая умоляющие взгляды в сторону Жур-
* Коранэ — олень.
** Варат — народ.
215
бы, мол, пощадил бы ты его, учитель, а то ведь до беды
доведешь.
Хотел старик прочесть женатые буквы, да вдруг за-
говорила Кэргина. Ятто вскинул предупредительно
руку.
«Ми-миль!»* — наконец громко прочел он, разра-
жаясь голосом так, как это мог бы сделать только не-
мой, вдруг одолевший проклятье неизреченности, —
«Инь-иль!»**.
«Где огонь? — заражаясь волнением мужа, спроси-
ла Кэргина, и осторожно притронулась пальцем к одной
из букв. — Почему не обжигает?»
Ятто расхохотался. Внезапно, прекратив хохот, сно-
ва склонился над букварем, с упоением читая в буква-
ре слово за словом.
Уснул в тот раз старик под утро. Не спал с ним и
Владимир,"стараясь, чтобы постигнутая тайна слога по-
могла Ятто и в письме.
И вот первое практическое применение грамоты про-
свещенного Ятто! Первое!
Владимир с удвоенной энергией принялся собирать
сушник. «Схожу за нартой в стойбище, привезу особое
топливо для костра, найденное после того, как были
прочтены слова человека, овладевшего тайной разгово-
ра немоговорящих вестей».
Не знал Журба, что за ним внимательно наблюдает
Ятто и прибывший в гости к старику Воопка. Стояли
они за поворотом обрывистого берега в седом от инея
кустарнике. Старику Ятто было чрезвычайно интерес-
но проследить, какое впечатление произведут его немо-
говорящие слова о сушнике. на учителя. Неужели все
понял? А как же, что он, читать не умеет, что ли? Да
уметь-то он умеет, да все ли так получилось у него,.
Ятто? Неужели он уже способен на расстоянии пере-
дать кому-то другому свои мысли? Нет, в это трудно,,
просто невозможно поверить.
— Ты видишь, он все понял и начал собирать суш-
ник, — сказал Ятто подталкивая притаившегося Bo-
on ку.
* М и-м иль — вода.
** Инь-иль — огонь.
216
— Эго дивю просто, — изумлялся Воопка. — Смот-
ри, как старается, что же ты такое важное там на сне-
гу сказал?
— Я вопрос задал всем, кто читать из моего стой-
бища умеет: «Вы знаете, что здесь есть амольхин?» У
кого голова на плечах, а не а-чульгин, тот сразу дол-
жен догадаться, что надо делать. B-от учитель и до-
гадался.
А Владимиру вдруг захотелось читать стихи. Пола-
гая, что его никто не слышит, он читал гром-ко, как под-
сказывала ему душа.
— Что это он сам с собой разговаривает? — изум-
ленно спросил Воопка. — Смотри, сучья собирает и
словно заклятья произносит.
Ятто жестом руки попросил его помолчать: он сам
впервые заметил за учителем такую странную особен-
ность. Немвого поразмыслив, он пришел к такому за-
ключению:
— На своем языке в стойбище ему поговорить не
с кем, вот он и разговаривает сам с собой. Тоскует^
кажется. Трудно ему у нас: к жилищу нашему не при-
вык, к жизни нашей тоже не совсем привык, такого
сильного мороза там, на своей земле, тоже не знал
наверное.
— Может, подойти к нему? — спросил Воопка.
— Не надо, пусть сам с собой поразговаривает, не
будем ему мешать...
А Журба, полюбовавшись на свою работу, поправил
сучья в куче, решил пройтись на лыжах по реке. Шел
и читал стихи Есенина. Обветренное лицо его было
грустным, а в глазах и тоска, и еще что-то чуть-чуть
насмешливое, а порог! восторженное.
Но вот потянул слабенький ветер, но какой жгучий,
словно наждаком обдирал лицо. Повернув так, чтобы
ветер дул не в лицо, Журба пошел на лыжах еще
быстрее. Он думал о том, что лишь здесь, в тундре, ему
довелось по-настоящему почувствовать, что такое по-
лярная зима с ее белым безмолвием, как определил
Джек Лондон, с ее нескончаемой ночью, когда утрен-
няя заря сразу же сливается с вечерней.
Зори эти покоряли воображение Владимира. Заго-
рались они не в одной какой-нибудь части неба, а сра-
21Z
зу по всему кольцу горизонта. Сначала бледное кольцо
постепенно раскалялось, полыхая чистым холодным ог-
нем самых различных. оттенков, от густо-багряного до
бледно-розового, от темно-фиолетового до нежно-зеле-
ного, потом бледнело. Утро сразу сменялось вечером,
за которым наступала долгая ночь.
Было так и в эту пору суток. Опершись на лыжные
палки, Владимир долго наблюдал за потухающей за-
рей. Из-за остро очерченной зубчатой гряды сопок взо-
шла полная багряная луна. Была она огромной, непра-
вильной формы, словно расплющенный медный пятак.
Журба долго смотрел на луну, и ему представлялось,
что время отодвинулось на многие миллионы лет назад,
когда и планеты, и все выглядело совсем по-другому.
Вдруг затопило душу Владимира чувство невыносимо-
го одиночества. Он поймал себя на странном желании
завыть на луну.
Зябко поежившись, он вскинул лыжные палки и по-
шел к стойбищу.
Возле самого стойбища дорога пошла под гору, и
Журба стремительно полетел вниз на лыжах. Заметив,
что за ним наблюдают чукчи, Владимир умышленно
направил лыжи на самое крутое место. Его вынесло на
высокий снежный заструг и подбросило в воздух, как с
трамплина. Ударившись о снег, Журба сумел устоять
на ногах и влетел в самое стойбище. Заботливо очистил
лыжные крепления от снега и вошел в ярангу Ятто.
Старика не было. В яранге горел костер. Было очень
дымно.
Кэргина постлала ему белую оленью шкуру, по-
ставила на фанерной дощечке фарфоровое блюдце и
такую же хрупкую чашечку, пригласила отведать чай.
— Спасибо, — поблагодарил Владимир, пригибая
голову как можно ниже, где дыму было поменьше. «А
не попробовать ли тебе, Владимир Александрович, по-
пить чаю лежа? Ведь пьют же иногда кофе в посте-
ли!» — подтрунивал он над собой, вытирая слезящиеся
глаза.
Кэргина поставила перед гостем продолговатое де-
ревянное блюдо, наполненное сырым, мелко битым
мерзлым мясом.
— Поешь, — сказала она.
218
С трудом пережевывая кусочки мяса, Владимир без-
успешно пытался унять слезы.
«И лились из его глаз слезы в три ручья», — про-
должал подшучивать над собой Журба.
Сырой кустарник горел плохо. Пламя было туск-
лым, нежарким. Владимир знал, что хозяйке потребу-
ется добрых два часа, чтобы разморозить в котле мясо
и хотя бы наполовину сварить его. Кроме того, надо
было натаять льда, накипятить чаю для ужина, сварить
горячую пищу .собакам.
«Вот бы поставить на место этой старухи хозяйку,
привыкшую к коммунальным удобствам, — подумал
Владимир. — Смогла бы она остаться такой, как Кэр-
гина, выдержанной, терпеливой, а главное — опрят-
ной?.. Да, опрятной, насколько это возможно здесь!»
Да, Журба на себе испытал, что значит здесь следить
за собой, быть опрятным. Легко умыться под краном в
теплой комнате, вычистить зубы, мурлыкая песенку под
нос, побриться, освежиться одеколоном. Там это дела-
ется машинально, а вот здесь, в крошечном пологе, где
и так повернуться негде, станешь умываться — шкуры
обрызгаешь, а в шатре, на морозе, не успеешь умыть-
ся, как у тебя лопаются губы...
— Где же хозяин? — спросил Журба.
Ему не терпелось рассказать, как он обнаружил су-
хие сучья по письменам Ятто, но он не хотел предвос-
хищать события: лучше дождаться старика и расска-
зать о случившемся торжественно, придав событию
этому как можно/ больше значения.
— Плохо горит сырой кустарник, — сказал он, вы-
тирая глаза.
— Да, хорошо бы сухих сучьев, — согласилась Кэр-
гина, хлопоча у костра.
— Скоро будут сухие сучья...
— Да, Ятто пошел искать...
— Он уже нашел.
— Ты что, его встретил на реке?
— Нет, не встретил... Потом расскажу, как все вы-
шло, — загадочно пообещал учитель. — Я уже набрал
большую кучу сушника, сейчас пойду, привезу на нарте.
Но едва Журба вышел из яранги, как увидел Ятто
и Воопку, везущих па нарте огромную вязанку сушника.
219
Ятто и Журба медленно приблизились друг к другу.
— Этот сушник, — старик показал на нарту, —
тот, что ты там, на реке заготовил... Я видел, как ты
читал мои веоти, видел, как после этого сразу стал вы-
таскивать сучья из-под снега... Значит, я написал все
правильно?
Журба положил руки на плечи Ятто, сказал как
можно торжественней:
— Да, ты написал все правильно! Я все понял.
По-моему, -надо зажигать особый костер по этому по-
воду...
— Вот видишь! — повернулся Ятто к Воопке, — он
тоже так думает, — опять посмотрел на Владимира,
стеленный и необычайно важный. — Сейчас убьем оле-
ня, сегодня у нас будет большой праздник немоговоря-
щих вестей. Приглашу все стойбище...
20
Впервые в эту зиму Журба установил в стойбище
свою отдельную Красную ярангу. Именно в ней, каза-
лось ему, и следовало начать праздник немоговорящих
вестей. Старик Ятто охотно’ согласился.
Поставили ярангу, которую с начала зимы возили
на грузовой нарте запакованной, зажгли костер. Здесь
мясо убитого оленя не варили. Это полагалось делать
хозяину оленя только в родном очаге. Просто сидели
люди у горящего костра, слушали учителя.
А на Журбу в тот раз напал стих. Ятто слушал его,
едва скрывая свое ликование. Да, учитель правильно
понимает, что произошло. Жаль, что здесь нет шамана
Тэкыля. Было бы скандально, конечно, Тэкыль весь ки-
пел бы, как вот этот огромный чайник над костром, но
он был бы без всяких сомнений' посрамлен. Кажется,
и учитель желал бы, чтобы появился Тэкыль. «Да, он
сопоставляет мои и Тэкыля силы. Ну, словно прочел
мои мысли!»
Э, как интересно говорит учитель: за Тэкылем ночь
идет, злоба, угрозы всем честно живущим, недоброже-
лательство, он старается закрыть глаза всем оленьим
и береговым людям на весь свет, чтобы жили, как мы-
220
ши, в норе и ждали, когда их волки или песцы съедят;
а за ним, Ятто, свет идет, солнце, сила понимания все-
го сущего на свете, доброта, благожелательство, по-
мощь, мудрые советы честно живущим.
Да, хорошо говорит учитель. Вон, даже молодые,
которые вчера еще кичились своим умением постигать
немоговорящие вести, сейчас рты раскрыли от изумле-
ния, теперь не будут посмеиваться над стариком, как
было иногда еще совсем недавно.
Долго в тот вечер горели костры, сначала в Красной
яранге, потом в яранге Постигшего тайну немоговоря-
щих вестей. Это был действительно праздник. Кэргина
даже поинтересовалась, обращаясь к учителю: не сле-
дует ли принести что-нибудь в жертву букварю, может,
жиром его помазать?
Учитель улыбнулся и сказал:
т- Букварь — это такая сила, которая не берет ни-
каких жертв, он щедрый, он понимание людям отдает
и ничего взамен не требует.
— Да, наверное, это очень уж благосклонное к лю-
дям существо — келикель* этот, — пришла к выводу
Кэргина.
И никто ей не возразил. Все мудро задумались над
правотой ее слов.
21
Журба приехал в стойбище Мэвэта, как часто бы-
вало, с новыми вестями с Большой земли, где шла вой-
на. Когда люди, утолив свое желание слушать вести,
разошлись, жена Мэвэта внесла в полог еще один чай-
ник чаю.
— Дай-ка мне, Навиль, поющую чашечку, — попро-
сил хМэвэт жену. — Пусть из нее попьет чаю гость...
Журба без труда узнал чашку Солнцевой. Из пись-
ма Оли ему уже было известно, что связано с этой
чашкой.
Мэвэт прищелкнул по краю чашки, вслушался, при-
глашая Владимира жестом приблизить ухо.
— Ты слышишь, как она поет? Это подарила мне
* Келикель — книга.
221
учительница. Я назвал ее за это Поющей чашечкой.
Нравится ли тебе ее новое имя?
— Да, мне очень нравится, — с готовностью под-
твердил .Владимир.
— Тогда пей сегодня чай из этой чашечки. Мы ее
очень редко достаем из вместилища для чашек. Был
тут недавно шаман Тэкыль. Просил показать поющую
чашечку. Мы думали-думали, как быть, не хотел я,
чтобы он пил чай из этой чашечки...
— Ну, и что же придумали? — с любопытством
спросил Журба.
Мэвэт поправил огонь в ээке, признался с досадой:
— Хотел я сначала оказать, что разбилась чашеч-
ка, однако, и в мыслях представить себе такую беду
не мог. Думаю, потом и вправду разобьется... Приш-
лось дать поющую чашечку в руки Тэкыля. Шаман дол-
го смотрел на нее и вдруг бросил в сторону...
— И что же? Не разбилась чашечка?!
— Я чувствовал, что Тэкыль обязательно сделает
плохое. Так и случилось. Упала чашечка на шкуру и
видишь, не разбилась...
Мэвэт взял из рук Журбы чашечку, бережно по-
крутил ее перед глазами, потом сам наполнил ее чаем,
подал учителю, продолжая рассказ:
— Шамвн опять потребовал чашечку. Кричит: «В
голосе ее звук есть, каннибалов с дальних берегов вы-
кликающий. Нельзя ее по оленьим тропам возить, ты
беду на всех нас накликаешь!»
«Да, этот мракобес любую радость может вмиг ом-
рачить: была радость — тревога возникла», — размыш-
лял Журба.
— Рассердился я и сказал: «Не дам я тебе поющую
чашечку. Я так думаю, что все будет наоборот: ты до-
саждающие существа на нас накликаешь, а голос пою-
щей чашечки отгоняет их».
— Ну и как шаман?
— О, это диво просто, как он рассвирепел. Вскочил
и сказал, что не будет пить чай в очаге, где забыли все
запреты! Пробормотал какое-то заклинание и уехал...
Владимир отпил глоток чаю из Олиной чашки.
— Скоро я поеду на берег, расскажу учительнице,
как ты ценищь ее подарок...
222
— Я, пожалуй, тоже поеду. Внука хочу повидать.
Снится мне Оро каждую ночь.
— И мне онится, — с тяжким вздохом сказала На-
выль.
— Ну что ж, вместе и поедем.
В четтагине послышались шаги. Навыль приподня-
ла чоыргин, спросила:
— Кто здесь?
Тут же закрыла полог, объявив:
— Сын Ятто приехал.
Тымнэро снял кухлянку, оголив до пояса велико-
лепно сложенное смуглое тело. На концах тоненьких
косичек, сползавших из-за ушей на шею, болталось по»
две медные, ярко вычищенные пуговицы с якорями.
Голову чуть повыше венчика жестких волос опоясывал
красный ремешок, расписанный бисером.
«Щеголь парень!» — как часто бывало, подумал Вла-
димир, наблюдая за Тымнэро.
Необыкновенно важный, серьезный, Тымнэро с до-
стоинством извлек из нерпичьей сумки стопу замусо-
ленных тетрадей, подал Владимиру.
— На, посмотри, как мы там без тебя учимся. На
проверку привез.
Навыль подвинула гостю в маленьком деревянном
блюде вареное мясо. Тымнэро быстро взглянул на мя-
со, проглотил слюну, и, отвернувшись в сторону, оказал:
— Нельзя мне. Два дня не ем. И еще один день
нельзя есть.
— Это почему же? — удивился Журба.
— Отец так сказал.
Заметив в лице русского недоумение, Тымнэро по-
яснил:
— Не думай, что отец мой жадный. Ты-то знаешь
его. Просто есть у нас обычай такой. Отец сына при-
учает беду переносить. День еще не поем, потом онова
есть начну. А в следующем году четыре дня подряд не
буду есть. Если на ногах устою, настоящим пастухом
стану.
«Ишь ты, такого я еще не знал, — подумал Влади-
мир. — ’Просто спартанцы и только!»
Шепнув что-то на ухо жене, Мэвэт снова подвинул
мясо Тымнэро.
223
— Ешь, Тымнэро! Мясо жирное, вкусное, — игри-
вым тоном предложила старуха, с явной ц-елью испы-
тать волю парня.
— Ешь, ешь, Тымнэро, мясо свежее, молодое, вкус-
ное мясо, — тем же тоном уговаривал Мэвэт.
Тымнэро сидел неподвижно, с бесстрастным лицом,
как будто хозяева обращались ни к нему.
Навыль не унималась, порой подносила к лицу '
парня самые жирные куски, смешно прищелкивала язы-
ком, причмокивала губами.
— Ешь, ешь, Тымнэро!
«Да что же это такое? — еще более изумился Вла-
димир. — Видимо, и это в о-бычай входит».
А Тымнэро по-прежнему сидел в.се с тем же невоз-
мутимым видом. Убедившись, что парень тверд, /Мэвэт
-сладко зевнул и сказал:
— Ну, хватит, старуха, убери мясо. Завтра Ятто о
Тымнэро хорошие слова скажу.
В чоттагине снова послышались чьи-то шаги. На-
выль зажгла от жирника палочку, которой обычно по-
правляла фитиль, подняла чоыргын полога.
— Кувлюк! — сказала она.
С русским, уже третий год живущим в тундре, Кув-
люк встреч избегал — это был строгий наказ его хо-
зяина Чымнэ. На Тымнэро он взглянул мельком и более
чем отчужденно, зато долго и бесцеремонно разгляды-
вал Журбу.
— Ну, сколько вшей имеет в своем стаде этот оле-
ний человек? — кивнул он головой на Владимира, по-
лагая, что вое слухи о том, что русский хорошо пони-
мает по-чукотски, выдуманы.
Мэвэт нахмурился и промолчал.
А Владимир, прямо глядя гостю в глаза, насмешли-
во оказал:
— Ты бы своих оленей хорошо сосчитал! За много
лет работы у Чымнэ пока ни одного не заработал.
Кувлюка поразило, что русский ответил ему на чу-
котском языке. Но еще больше поразило его, что рус-
ский знает, у кого он работает, и даже то, что у него
нет ни одного своего оленя.
— Откуда знаешь меня? Наши глаза ни разу не ви-
дели друг друга.
224
— Слава о тебе ходит, что ты у своего хозяина на-
учился обидные слова людям говорить. Потому-то я и
узнал тебя.
Встретившись с осуждающим взглядом Мэвэта,
гость насупился и молча принял кусок мяса, поданный
хозяйкой.
Владимир заметил, что Тымнэро смотрит на Кувлю-
ка с нескрываемой враждою.
— По делу я от Чымнэ приехал, — заторопился
Кувлюк, вытирая рот сухим пучком мягкой травы. —
Чымнэ просил вас к нему на праздник приехать. Го-
ворил, чтобы сейчас выезжали. Завтра надо рано вста-
вать, чтобы в стаде помочь.
Мэвэт немного подумал и согласился.
— Пусть будет так. Вместе сейчас поедем. Все пое-
дем. И ты поедешь, — сказал он Владимиру. — И ты,
Тымнэро, поедешь. Так я хочу. Ятто, наверное, тоже
твой хозяин пригласил?
— Да, пригласил, — подтвердил Кувлюк, так и не
взглянув на Тымнэро. — Новость есть у меня. Мало
нам учителя. Скоро доктор олений приедет. И знаете
кто? Дочь Митенко.
Журба знал уже об этом из письма Оли. Ему хо-
телось понять, как к этой новости отнесется Мэвэт. О
том, что Ятто не с восторгом принял весть о приезде
оленьего доктора, ему было известно. Старика огорча-
ло, что олений доктор — женщина. «Чему оленьих лю-
дей научить может женщина, всю жизнь прожившая на
берегу?» — спросил он удивленно. — Я так пони-
маю: кто-то над нами посмеяться захотел. Наверное,
послал ее Человек, у носа пальцем машущий».
Мэвэт сказал примерно то же самое:
— Не верю я, что береговой человек в оленях что-
нибудь понимать может, да еще и женщина к то-
му же.
«Да, тяжело тебе будет, олений доктор, — подумал
Владимир. — Какая ты, Нояно Митенко? Устоишь ли?»
15 Н. Шундик
225
22
В стойбище Чымнэ начинался праздник зимнего
пастбища. Гостей было много. Мужчины, женщины^
разодетые в полосатые и цветастые камлейкм*, расха-
живали по стойбищу, громко переговаривались, шути-
ли, смеялись.
Всего три яранги насчитывало ''стойбище Чымнэ,
Стояли они на обширной горной террасе, у подножия
сопки. С террасы далеко была видна широкая долина
реки.
Разделенная на множество рукавов, река места-
ми поблескивала оголенным от снега льдом. То там*
то здесь виднелись высокие холмы вспученного мороза-
ми льда. Вдоль противоположного берега реки тяну-
лась, уходя в мглистую даль, бесконечная горная цепь,,
за которой возвышались ярусы Анадырского хребта.
Втянув озябшие руки по-чукотски через рукава за
пазуху кухлянки, Журба задумчиво расхаживал по
тропинке от стойбища к зарослям кустарника, где мо-
лодежь заготовляла хворост для костров. Стаи бело-
снежных куропаток порой садились почти у самых ног
Владимира, доверчиво поглядывая на него черными бу-
синками глаз. Только по движущимся черным точкам
глаз да по острому треугольнику клюва и угадывал
Владимир сидящую перед ним куропатку, настолько
сливалась она с ослепительным фоном снежного по-
крова.
Где-то за сопкой слышался нарастающий шум оле-
ньего стада.-Вскоре стадо лавиной перевалило сопку и
широко разлилось у ее подножия. Белые конусы яранг
теперь казались небольшими островками в живом, шум-
ном море оленей.
— Гок! Гок! Рок! — слышались разноголосые вы-
крики пастухов, от самого тонкого до басовито-хрип-
лого.
Волна оленьего стада лизнула самый край горной
террасы, изогнулась и закружилась на месте,- образуя
огромный вертящийся круг. Лес ветвистых рогов стал
* Камлейка — нечто похожее на халат, который на-
девают поверх кухлянки, чтобы не набивался снег.
226
настолько густым, что, казалось, олени все до одного
переплелись друг с другом узорчатыми отростками рос-
кошных корон и никакая сила уже не сможет их разъ-
единить.
Распорядитель праздника Чым1нэ, в белоснежной
кухлянке, отороченной пушистой шкурой росомахи, со-
бирал в кольцо аркан, направляясь от стойбища к
стаду.
Начался забой оленей. Парни, чуть пригибаясь,
бродили по стаду. У каждого из них в правой руке, за-
несенной назад для броска, поскрипывали упругие
кольца аркана. Свистел аркан. Выбранный для забоя
олень становился на дыбы, храпел. Пастухи тащили
мечущееся в страхе животное к ярангам. Старики вы-
бирали момент, когда приведенный для забоя олень за-
мирал, почти неуловимым движением руки били узким
ножом точно в сердце. Женщины с непокрытыми го-
ловами тут же, на улице, быстро разделывали оле-
ньи туши.
Журба знал, что после забоя должны будут начать-
ся оленьи бега, что в них будет участвовать Тымнэро.
Он поискал его глазами.
Тымнэро возился у своей нарты. Подвешенный где-
то снизу за копыл*, тонко позванивал нежный коло-
кольчик.
Неподалеку от Тымнэро стоял его отец Ятто. Он
смотрел на стадо Чымнэ, в котором не один год
проработал батраком. Сколько оленей он сам лично
принял в этом стаде при отеле! Сколько спас от вол-
ков! А вон того, безрогого, с белым пятном на лбу, он,
Ятто, собственными руками научил ходить в нарте. Тя-
жело было, ай как тяжело было жить в батраках!..
Размышления Ятто прервал Журба:
— Как же Тымнэро будет состязаться голодным?
Он же второй или третий день, как я понял, ничего
не ест?
Ятто едва приметно улыбнулся.
— Да, не ест. И сегодня есть не будет. Если и го-
лодный первым придет — значит сын у меня — на-
стоящий мужчина.
* Копыл — вертикальные стойки на нарте.
15*
227
Несколько -десятков упряжек стали в ряд на снеж-
ной поляне. В каждой нарте по паре оленей. Упряжка
Тымнэро стояла рядом с упряжкой Кувлюка. В нарту
Кувлюка были впряжены лучшие бегуны Чымнэ. Сам
Чымнэ, сославшись на недомогание, участия в бегах не
принимал.
— Надев на руки петли от коольгытов*, Тымнэро
ждал команды. Чувствуя на себе чей-то пристальный
взгляд, парень повернулся. На него смотрела Аймынэ.
Кувлюк глянул на девушку, скользнул глазами по сча-
стливому лицу Тымнэро: этот парень был соперником
ему не только в оленьих гонках.
Кувлюк осторожно тронул свою упряжку. И сразу
же десятка три упряжек, взвихрив за собой снежную
пыль, поскакали по ровной поверхности бескрайнего
горного плато.
Вскоре наездники скрылись в снежной пыли. Жен-
щины принялись раскладывать на улице костры. Воз-
бужденные дети бегали по стойбищу, нахлестывая друг
друга погонычами, воображая себя лихими наездни-
ками в оленьих гонках.
— Едут! — закричал один из мальчишек.
Люди замерли, всматриваясь в быстро движущуюся
к стойбищу тучу, скрывавшую и оленей, и наездников.
Но вот показалась первая упряжка, за ней, чуть
позади, вторая.
— Кувлюк, Кувлюк впереди! — пронеслось в
толпе.
— За ним Тымнэро!
Кувлюк чувствовал почти у самых ушей своих го-
рячее дыхание оленей Тымнэро. Свистящий в его ру-
ках погоныч до крови исхлестал крупы оленей. В гла-
зах у него потемнело, в груди не хватало дыхания,
немело в плечах. А горячее дыхание оленей Тымнэро
было все так же близко, словно животные, взбешенные
дикой гонкой, собирались вцепиться в него оскаленны-
ми зубами.
Кувлюк собрал все силы, чтобы наконец оторваться
от Тымнэро. Он должен прийти первым! Сам хозяин
дал ему своих лучших оленей. И Аймынэ! Какой будет
* Коольгыт — вожжи вместе с уздечкой.
228
позор, если сейчас, перед самыми ярангами, Тымнэро
вдруг обгонит его!
Тымнэро видел, как полыхало пламя костров у фи-
ниша. Чуть приподнявшись, он страшно гикнул. Кув-
люк оглянулся на какую-то долю секунды. Олени со-
перника промчались мимо него. Перед глазами мельк-
нул оскал на разгоряченном лице Тымнэро. Кувлюк в
беспамятстве обрушил град ударов погоныча на оленей.
Но было уже поздно. Вспыхнуло рядом пламя кост-
ра. Упряжка с ходу вылетела за стойбище. Передовой
олень упал на колени. Глаза у него помутнели. То
вздымались, то опускались его бока. Кувлюк соскочил
с нарты и пошатнулся от изнеможения. Но он все же
увидел, как подбежала к оленям Тымнэро Аймынэ, лов-
ко отстегнула шлеи от потягов.
— Оленей распрягай! — услыхал Кувлюк негодую-
щий окрик Чымнэ.
Кувлюк глубоко вдохнул морозный воздух, стре-
мясь унять бешеный стук сердца, распряг оленей. Ко-
ренной вскочил на ноги, шарахнулся в сторону, а за-
тем плавно, временами встряхиваясь, побежал, почти
не касаясь ногами земли, к стаду.
Подлетели к стойбищу один за другим остальные
наездники, принимавшие участие в гонках.
Счастливый, с горячим, возбужденным лицом, Тым-
нэро отвязал от грузовой нарты Чымнэ крупного бело-
снежного оленя и подвел его к отцу. Это был приз, ко-
торый, по обычаю, принадлежал отцу победителя. Спря-
тав под маской бесстрастия рвущуюся изнутри улыбку
радости и гордости за сына, Ятто принял оленя.
Аймынэ, помимо воли, зная, что за ней наблюдают,
улыбалась Тымнэро. На девушкё был широкий пят-
нистый кэркэр с богатой опушкой росомахи и замше-
вая ярко-красная камлейка, разукрашенная бахромой
и хвостиками из выкрашенной в красный и зеленый
цвета шерсти нерпичьих выпоротков.
Едва сдерживая негодование, Чымнэ подошел к
Аймынэ и тихо сказал:
— Твои глаза почему-то ослепли и ты не видишь,
чем заняты сейчас женщины!
Аймынэ быстро направилась к женщинам, выносив-
шим из яранг на улицу котлы с вареной оленьей кро-
229
вью, длинные деревянные блюда со строганиной из жир-
ного оленьего мяса осеннего забоя.
«Все paBiHO снова убегу к Тым1нэро, — упрямо твер-
дила она. — Вместе с сестрой убегу».
Мысль о новом побеге от Чым1нэ не выходила из
головы Аймынэ. Тымнэро в ее глазах был не только
красивый и ловкий парень, лучший наездник в тундре,
но еще и удивительный человек, живущий необыкно-
венно интересной жизнью там, в своей колхозной
бригаде.
Она была уже в бригаде, жила в стойбище Ятто
почти полмесяца. Там хорошие люди — дружные, сме-
лые, веселые. Там она не слышала ругани, как здесь. В
стойбище Чымнэ никогда не бывает собраний, какие
она видела в бригаде Ятто. Дома никто не учит ее
разговору по бумаге, никто не говорит ей, что она
должна стать комсомолкой. Об этом ей говорили там,
в бригаде. Что толку, что Чымнэ дает ей красивые на-
ряды, что он бережет ее от работы! Работы она не бо-
ится. Но она хочет работать так, как работают парни
и девушки в бригаде Ятто. Нет, не хочет, не может Ай-
мынэ жить так, как живет ее сестра, как живет этот
противный, ненавистный Кувлюк, которого она даже на
длину растянутого аркана к себе не допустит. Не зря,
кажется, и Чымнэ с нарядами к ней лезет: не думает
ли он сделать ее своей второй женой?
Суетятся, спеша с угощениями, женщины. Аймынэ
машинально берется то за одно, то за другое дело,
удивляя сестру своей нерасторопностью и безразличи-
ем ко всему, что делают женщины.
Стойбище шумело. Громко перешучивались мужчи-
ны, рассказывая друг другу про отдельные случаи оле-
ньих гонок. Звонко хохотали возбужденные дети. Жен-
щины раскладывали угощения у костров. Кроме пищи,
некоторые из них тащили к кострам закопченных де-
ревянных божков.
Когда люди тронулись к кострам, чтобы приняться
за еду, Владимира осторожно кто-то взял за руку. Он
повернулся и увидел Мэвэта.
— Идем есть. Нехорошо, если гость не ест пищу,
предназначенную для добрых духов.
— Пойдем! — согласился Владимир.
230
Незаметно подкрадывалась ночь. Вечерняя заря вы-
цветала. Борьбу и состязание в прыжках пришлось пе-
ренести на следующий день праздника.
Гости и хозяева разошлись по ярангам. Журба с
Ятто и Мэвэтом попали в просторный полог яранги
Чымнэ. Начиналось большое пиршество.
Кто-то пожаловался, что негде купить посуду, мень-.
те стало патронов, почти нет табаку.
— До войны лучше было. До войны со-всем хоро-
шо было, — сказал Мэвэт, посасывая пустую трубку.
Повернулся к Владимиру. — Он знает последние вести
о войне. Он сейчас все расскажет...
Владимир уселся поудобнее и начал рассказ о войне.
«Как это получилось, — спрашивал себя Чымнэ, —
в моей же яранге мои же гости с открытыми ртами
слушают белолицего?»
Раздражение, не покидавшее Чымнэ с самого утра,
уже совсем выводило его из себя. В памяти всплыл
другой белолицый.
Много лет назад тот белолицый приехал к нему в
стойбище в день- точно такого же праздника. У гостя
была тяжело нагруженная нарта. Чымнэ узнал в нем
американского купца Стенли, имевшего свою ' факто-
рию на берегу, в поселке Янрае. Дрожа от холода, бор-
моча что-то сердитое на cboqm языке, купец забрался в
полог Чымнэ.
Вскоре полог, точно так же, как и теперь, был пере-
полнен гостями. Пастухи с любопытством рассматри-
вали красную бороду купца, вытянувшего свои длинные
ноги через весь полог, и удивлялись: неужели этому
краснобородому не понятно, что ему следовало бы не-
множко потесниться, чтобы удобнее было сидеть дру-
гим? Или его в детстве не учили уважать людей? Или
он настолько нагл, что нарочно показывает свое неува-
жение хозяевам? Или он просто глуп?
Но краснобородый не был глуп, в этом хорошо убе-
дился Чымнэ. Краснобородый был хитер, как лиса. Он
приказал принести огненную воду, попробовал ее сам,
стал угощать Чымнэ и его гостей. Многие из кочевни-
ков еще ни разу не пили спирта. Испробовав, они ис-
пуганно смотрели на Чымнэ, как бы спрашивая: не от-
рава ли это?
231
У Чымнэ, уже знавшего вкус и спирта, и виски, при-
ятно кружилась голова.
— Эх вы, глупые нерпы! — выкрикнул он и зашел-
ся в хохоте. — Разве не видите, что сам торгующий че-
ловек пьет вместе с вами из одной посуды?
В яранге стало так шумно, как никогда не бывало-
ни на одном празднике. Никто уже не обижался, что-
краснобородый своими длинными ногами занял поло-
вину полога. Да и сам американец, насколько мог,,
подобрался. Опьяневший Чымнэ не заметил, когда
американец успел принести в полог свои товары. Крас-
но-бородный тряс перед глаза<ми кочевников бусами,,
браслетами, показывал напильники, ложки, сверкающие
красной медью чайники. Гости Чымнэ то выходили из
полога, то появлялись вновь со шкурами лисиц, песнов^
оленьих выпоротков.
Ранним утром американец уехал. Нарта его была
так же тяжело нагружена, как и прежде. Кочевники
один за другим выходили из яранг и, жалуясь на го-
ловную боль, спрашивали друг друга, что происходило-
вчера вечером. И вот Ятто, тот самый Ятто, в стойби-
ще которого живет этот русский, объяснил:
— Вы не знаете, что происходило вчера? Приехал
торгующий человек, краснобородый американец, напо-
ил всех оглупляющей водой и почти задаром забрал
всю пушнину, оленьи шкуры и поехал дальше... Вог
что произошло...
«Да, русский — совсем другой белолицый, совсем
другой, — размышлял Чымнэ, прислушиваясь к словам
Журбы. — Этот не ездит с оглупляющей водой! И все
же лучше бы глаза мои его не видели, лучше бы уши
мои его не слышали...»
Чоыргын полога вдруг приподнялся, показалась чья-
то голова. у
— Новых гостей принимайте! — сказал человек,
стаскивая с головы малахай.
Люди потеснились.
В полог забрался сначала молодой пастух Раале из
бригады Мэвэта, за ним девушка. На девушке была
длинная расшитая кухлянка, белоснежная длинноухая
шапка. Широко раскрытые черные глаза ее скользнули
по лицам оленеводов, остановились на Владимире.
232
— Вот не ждала, что здесь у Чымнэ вас встречу! —
сказала она на русском языке и, протянув Журбе ру-
ку, добавила: — Будем знакомы. Нина Митенко, а по-
чукотски — Нояно.
— Вот это сюрприз! — сказал Владимир, всматри-
ваясь в лицо девушки.
— Это дочь Митенко, — сказал Мэвэт, как бы пред-
ставляя гостью.
Нояно улыбнулась и протянула ему руку, а за ним.
еще одному оленеводу. Когда очередь дошла до Чым-
нэ, тот сказал:
— По-русски не умею за руку трогаться. Не на-
учился еще.
— Как оленям ноги, так людям руки олений доктор-
прощупывает: не заболел ли копыткой? — съязвил
Кувлюк.
— Если бы голос твой не был злой, я бы рассмея-
лась твоей шутке, — ответила Нояно.
— Я знаю тебя, девушка, — сказал Ятто. — Ты
дочь человека, которого я уважаю. Но верно ли, что
ты сюда приехала нас учить, как за оленями смотреть,,
как от болезни их спасать?
Ятто говорил это подчеркнуто учтиво, чтобы сгла-
дить впечатление, произведенное грубостью Чымнэ и
Кувлюка.
— Я приехала, чтобы у вас поучиться, как за оле-
нями смотреть, — оказала Нояно.
— Хо! Интересно! — вдруг воскликнул Кувлюк. —
Разве отец теперь твой не торгующий человек? Разве-
у него по>явилось оленье стадо?
И тут неожиданно для всех заговорила Аймынэ,.
безмолвно возившаяся с чайной посудой.
— Разве у тебя, Кувлюк, есть оленье стадо? Нет
же у тебя ни одного оленя! А ты вот до сих пор учишь-
ся оленьему делу!
Чымнэ чуть приподнялся на колени, с негодованием
глядя на свояченицу:
— Однако сон мне дурной снится: женщины, у ко-
торых есть одно настоящее дело — молчать, когда к
ним не обращаются, — мужчин поучать стали,
Аймынэ снова принялась за посуду.
233
23
После уроков школьники выбежали порезвиться на
улицу. В классе остался один Оро. Забившись в угол,
юн задумчиво водил пальцем по чистому листу бумаги.
Солнцева вошла в класс, пристально посмотрела на
мальчика.
— Ты загрустил чего-то, соскучился по дедушке, по
бабушке?
— Плохо, что дедушка мой читать, писать не уме-
ет, а то бы письма писал ему, — грустно- сказал Оро.
— А ты пиши! — сказала Оля. — Ты уже хорошо
пишешь! Напиши, как живешь в школе, как учишься.
— Так он же совсем не знает разговора по бумаге.
— Но там есть грамотные люди! Прочтут ему, все
.до слова пронтут.
— Да. Это верно! Пронтут! Теперь я каждый день
по письму ему писать буду! — Оро схватил карандаш,
разгладил на парте лист бумаги. — А еще... я буду ему
рисунки рисовать! Пусть посмотрит, какую елку мы из
бумаги сделали, какой у нас пионерский барабан и
горн! Какие вот у нас парты, доски! А потом я оленей
нарисую.
— Правильно, ты очень хорошо придумал, — одоб-
рила учительница. — А чтобы рисунки были красивы-
ми, я сейчас тебе кое-что подарю...
Солнцева подошла к шкафу, достала альбом для
рисования, пачку цветных карандашей.
У Оро от восхищения захватило дыхание. Он схва-
тил коробку, бережно открыл ее.
Вскоре мальчик весь ушел в новое занятие. Солнце-
ва оставила его одного.
Шли дни. Оро писал письма, заклеивал их в кон-
верты, подаренные ему учительницей, складывал в
стопку, дожидаясь, когда в тундру уйдут нарты. Он
так увлекся сочинением писем деду, что попробовал
обходиться разговором только по бумаге. Вслух же
объясняться он позволял себе только с учительницей.
Вскоре Олю удивило то, что Оро не отвечал на пере-
менах на вопросы товарищей, а когда у него прорыва-
лось хоть одно слово, ребята громко хохотали. Не об-
ращая внимания на шутки товарищей, Оро обычно за-
234
бивался в угол, писал записку, протягивал ее тому, с
кем хотел поговорить. Оля решила ему не мешать. Уче-
ники один за другим на переменах или после занятий
подходили к учительнице и сообщали:
— Не выдержал Оро, сегодня три слова сказал!
Смешливый Тотык не отставал от Оро . ни на шаг,
пытаясь вырвать у него хоть слово.
— Смотри, — кричал он. — У тебя рубаха сзади в
чернилах! В твоей тетради я видел двойку! Ты совсем
не умеешь аркан метать!
Оро снимал с себя рубаху и, видя, что никаких чер-
нил на ней нет, укоризненно качал головой, приклады-
вал ко рту кисть руки и выразительно шевелил ею, дес-
кать, смотри, это язык твой такой вот длинный и поэто-
му лживый. Потом хватал аркан, отбегал от Тотыка в
сторону и ловко набрасывал на него петлю.
Но однажды Тотык с совершенно серьезным видом
заявил на перемене, что из сумки Оро пропали пода-
ренные учительницей цветные карандаши (ребята сами
спрятали их). Оро бросился к сумке, порылся в ней и
закричал:
— Кто забрал карандаши? Отдайте сейчас же!
Школьники захохотали. Оро в сердцах полез с ку-
лаками на Тотыка.
В класс вошла учительница. Поняв, что чудачества
Оро могут зайти слишком далеко, она приказала ему
закончить свою игру в молчанку. Но дело осложнилось
одним непредвиденным обстоятельством.
В Янрай зачем-то приехал шаман Тэкыль. Когда
уехал — пустил'по тундре слух, что Оро в школе начи-
нает забывать человеческий язык, чем лучше он пони-
мает разговор по бумаге, тем хуж-е говорит языком.
Весть, привезенная в тундру шаманом, быстро об-
летела многие стойбища. Мало кто верил тому, что ска-
зал шаман, но Мэвэт страшно обеспокоился. Напрасно
его уговаривали и Воопка, и Майна-Воопка не верить
вздорному слуху. Старик запряг оленей, взял с собой
запас пищи на несколько дней и отправился в Янрай.
По пути к нему присоединились еще три оленевода,
дети которых учились в школе.
И вот однажды, когда уже угасали сумерки, к шко-
ле подъехали оленеводы.
235
— Где Оро? — тревожно оглядывая учеников, гром-
ко спросил Мэвэт. Обрадованный мальчик со всех ног
бросился к деду.
— Покажи язык! — приказал Мэвэт.
Оро опешил и несколько минут не мог вымолвить ни
слова, хотя оленеводы наперебой ему задавали самые
невероятные вопросы.
— Собирайся домой! — потребовал Мэвэт. — Ты
слышишь?
Пораженный Оро стоял как вкопанный.
— Собирайся домой! Или уши твои тоже не рабо-
тают? Где твоя кухлянка?
— Зачем кухлянка? Я не поеду, — вдруг выпалил
Оро.
Оленеводы переглянулись.
— А ну-ка еще что-нибудь скажи! — обрадованно и
просительно попросил Мэвэт.
— Да что вы думаете, я разговаривать разучил-
ся? — спросил Оро, смущенно оглядывая взрослых. —
Это я просто с ребятами шутил, чтобы интересно было!
Знаете, как это интересно? Все хотят, чтобы я разго-
варивал, а я молчу!
Солнцева облегченно вздохнула. А Тотык, испугав-
шись сначала не меньше, чем Оро, вдруг фыркнул в
книгу, с трудом сдерживая смех. Мэвэт глянул в его
сторону, перевел взгляд на улыбающуюся учительницу
и вдруг сам рассмеялся.
Засмеялась и учительница вместе с оленеводами и
школьниками.
Минут через десять оленеводы сидели за чаем в ком-
нате Оли. Разговаривали все о том же — о продел-
ке Оро.
— Я очень испугался, — говорил Мэвэт, со свистом
прихлебывая чай с блюдца. — Что бы я делал с ним,
если бы он разучился говорить человеческим языком? А
если бы крикнуть понадобилось, поругаться или громко
позвать кого-нибудь, как бы он это делал по бумаге?
А еще вот с оленями, с собаками разговаривать при-
ходится... Не напишешь же им бумажку, чтобы они вле-
во, вправо поворачивали, чтобы поторапливались...
Оля смеялась. А Мэвэт фантазировал, придумывая
самые невероятные, страшно неудобные обстоятельст-
236
ва, в которых мог бы очутиться Оро, разучись он го-
ворить языком.
— Ну, а теперь скажи: рад ли бываешь письмам
Оро? — спросила Оля, придвигая старику сахарницу.
— Прочли мне его первое письмо, — я слушал, слу-
шал и чуть не заплакал. Навыль все-таки заплакала.
Очень обрадовались мы. А чашечка твоя цела и поет
все так же...
Мэвэт хотел было рассказать, как шамав Тэкыль
чуть не разбил чашечку, но одумался.
24
- Подойдя к зеркалу, Айгинто удивился:
«А верно говорят, что я сильно похудел. Ай, какой
худой стал...».
Но, тут же забыв об этом, председатель быстро уб-
рал со стола лишние бумаги, принялся писать в район
рапорт о ходе выполнения пушного плана.
Ему было что сказать о своем колхозе. До конца се-
зона оставалось еще два месяца — февраль и март,
а для выполнения плана вместе с фронтовым заданием
не хватало всего двадцати восьми песцовых шкурок.
Устало потянувшись, Айгинто впервые за всю зиму
почувствовал себя успокоенным, удовлетворенным. Теп-
ло родного дома, в котором он последнее время бывал
редко, разморило его. Айгинто временами даже погля-
дывал на мягкую, застланную пушистым одеялом кро-
вать: не вздремнуть ли часок-другой?
Соблазн был велик. Айгинто встал, еще раз потя-
нулся, зевнул. В доме было тихо. Мать ушла к сосе-
дям, Гивэй уехал на охотничий участок. Ничего не
стоило прилечь на кровать и поспать хотя бы полчаси-
ка. Смущенно улыбаясь, «словно делая что-то неверо-
ятно постыдное, Айгинто' нерешительно снял торбаза,
прилег на кровать.
Закрыв глаза, он представил себе лицо Тимлю.
«Как она -испугалась вчера, когда я застал ее в
яранге одну. Странная она... Опять испугалась. Как
будто я совсем чужой для нее. Неужели так будет
всегда?»
237
Айгинто едва успел задремать, как дверь отвори-
лась, и на пороге показался Рультын. Худощавое лицо
его с темным пушком над верхней губой было необы-
чайно возбужденным. Сконфуженный тем, что застал
председателя днем на кровати, он невольно переступил
с ноги на ногу, расстегнул меховую куртку, потрогал
руками свои многочисленные нагрудные значки.
— Может быть, я не вовремя пришел? Ты забо-
лел? — прокашлявшись, спросил Рультын.
Айгинто мгновенно пришел в себя и честно при-
знался:
— Сам удивляюсь, как получилось... Стыдно даже...
Просто спать очень захотелось.
— Тогда слушай важную новость! — сказал Руль-
тын. — Иллирнэйцы план выполнили! Вчера... вместе
с фронтовым заданием выполнили и одного песца да-
же сверх плана поймали!
Айгинто соскочил с кровати, схватил торбаза.
— Так чего же ты молчишь, чего тут про мое здо-
ровье расспрашивать?! — закричал он, не попадая но-
гами в торбаза. — К Гэмалю скорей! Потом к Петру
Ивановичу!.. Разлегся, как мо-рж на льдине, отдохнуть
захотелось! — язвительно протянул он. — Сними вон
в углу кухлянку, чего стоишь!
— Ты забыл, наверное; это не я, а ты на кровати
разлегся, — усмехнулся Рультын.
— Без тебя это знаю... Конечно, я морж! О себе —
не о тебе говорю! — поспешно натягивая на себя кух-
лянку, ответил Айгинто.
Исчезло, словно его и не было, минутное успокое-
ние. Опять председатель колхоза лихорадочно заспе-
шил, забыв о еде и сне.
— Тиркин, собери себе в дорогу еды дня на два,
на' три. Осмотри еще раз все охотничьи места, пора
всем нам знать, где песцов больше всего скопляется,—
приказал он лучшему охотнику, забежав к нему в
ярангу.
— Собери сумку, побольше мяса сушеного поло-
жи,— в свою очередь приказал Тиркин жене.
«Одну бригаду надо за перевал послать, — размыш-
лял Айгинто, — пожалуй, и вторую бригаду туда же,
но кто будет проверять капканы на прежнем участке?..
238
А Тэюнэ! Тэюнэ собирает женскую бригаду. К ней
пойду...»
— Тэюнэ ушла к Тимлю, — угрюмо сказал Иляй,.
приготавливаясь пережить очередную взбучку Предсе-
дателя.
— К Тимлю? —' переспросил Айгинто и, не задумы-
ваясь, побежал к яранге Эчилина.
Затаив дыхание, Айгинто остановился перед самым
пологом, прислушиваясь к голосам.
«И учительница здесь», — узнал он Солнцеву.
— Я никак не могу тебя понять, Тимлю! — сказа-
ла Оля, продолжая разговор с падчерицей Эчилина. —
Ты же в школе училась, четыре класса окончила. Не-
ужели ты думаешь так и прожить всю жизнь: как бы
не сделать что-нибудь такое, что не нравится Эчилину?'
Ты посмотри, как живут другие. Все учатся, ходят на
собрания, поют, пляшут. А ты вот сидишь все время в.
своей яранге да рукавицы Эчилину шьешь. Что это за
жизнь?
— Оля хорошие слова говорит. — Ты слушай, Тим-
лю, внимательно слушай, — сказала Тэюнэ. — Я тоже
сначала такой, как ты, была, дома все сидела, Иляю
чай кипятила. А потом к людям побежала. В клуб, в
школу.
Тимлю смотрела на Тэюнэ и думала: «Ну как не
слушаться отчима? Где взять . смелости? Убежать от
Эчилина? К кому? Опять к своей сестре в тундру, к
шаману Тэкылю? А может, убежать к Айгинто?»
— Иди в мою охотничью бригаду, — сказала Тэю-
нэ. — Многие женщины, у которых дети есть, и те ко.
мне в бригаду идут. Девушки, кроме тебя, все до одной
хотят быть в моей бригаде. Одна ты пока собираешься
по-прежнему сидеть в яранге. Ну что ты такая трус-
ливая? Почему не хочешь жить как вСе?
— Не знаю... И Айгинто тоже мне об охоте гово-
рил... Но как я пойду, если Эчилин не хочет, чтобы я
за мужское дело бралась? — Тимлю беспомощно раз-
вела руками. Но я подумаю. Вы приходите почаще,
когда Эчилина не бывает дома...
— Ты сама чаще в школу, в клуб приходи, — ска-
зала Оля.
— Хорошо, буду приходить, — пообещала Тимлю
239>
и подумала: «А вот возьму да и буду ходить. Попробую
-обманывать Эчилила...»
25
Когда оставалось поймать всего двенадцать песцов,
чтобы догнать иллирнэйцев, разразилась пурга. Люди
отсиживались дома. Проходили сутки за сутками, а пур-
га не утихала.
— Давай-ка партгруппу вместе с правлением кол-
хоза собирать, — сказал Гэмаль председателю колхоза.
— Зачем? Не думаешь ли ты на собрании решение
вынести, чтобы пурга остановилась? — мрачно съязвил
Айгинто. — Запишем в протокол, что пурге объявляется
строгий выговор с занесением в личное дело...
— Разве ты не знаешь, сколько дней пурга у нас
отняла? — строго спросил Гэмаль. — И разве тебе
известно, сколько дней она у нас еще отнимет? Много,
очень много полезных дней мы потеряли. Надо зара-
нее рассчитать, что еще можно сделать, чтобы догнать
потерянное время.
— Да, об этом надо заранее подумать.
Узнал о предстоящем совещании главных охотников
и Анкоче.
Волнуется у старика охотничья кровь. Иногда ему
представляется, что он помолодел на добрых двадцать-
тридцать лет. Кажется, встал бы, натянул на ноги сне-
гоступы и пошел, как в дни далекой молодости, с ко-
пьем прямо на медведя... Но нельзя, нет сил идти на
медведя... Хорошо, что ноги еще по поселку носят. Хо-
рошо, что руки посох как следует еще держат.
Тепло, светло в доме. Анкоче сидит в своем углу на
пушистой медвежьей шкуре, перевязывает оленьими
жилами правилки для пушнины. Сын Рультын й его
молодая жена Айнэ сидят за учебниками, делают уроки.
— Рультын, поди-ка сюда, — попросил Анкоче. —
Сходи к Митенко, скажи, чтобы ко мне зашел. Слы-
хал, что’ сегодня все самые большие люди поселка со-
бираются для охотничьего разговора? Хочу дать им
один совет.
Рультын поспешно оделся, побежал к Митенко.
И вот старики уже пьют чай.
240
— Помнишь, когда мы с тобой еще молодыми бы-
ли, пурга нас на капканах застала? — спросил Анко-
че. — Дня три-четыре мы тогда с-тобой в палатке про-
жили;
— Это за перевалом что ли? — спросил Петр Ива-
нович, силясь вспомнить далекий эпизод в его жизни.
— Да, да, — подтвердил Анкоче. — Так вот, тогда
мы с тобой заметили, что песцы в пургу особенно час-
то ходят к приманкам. Холод и голод гонят их к ним.
Так что если забитые снегом капканы почаще переза-
ряжать, то можно много песцов поймать.
— Хороший совет! — сказал Рультын. — В пургу
начнем п-есцов ловить!
— Совет замечательный, — согласился Петр Ива-
нович. — А ну-ка, иди передай Гэмалю и Айгинто, что
собрание хорошо бы устроить здесь, в твоем доме.
Пусть придут слушать мудрый совет старого охотника.
Рультын, шепнув жене, чтобы прибрала в доме, вы-*
шел на улицу в бушующую пургу.-
Айнэ сначала подошла к зеркалу, поправила свои
браслеты, бусы, серьги, потом осмотрела критическим
взглядом комнату.
«Стол надо поставить посредине, — решила она. —
Где-то в ящике красный сатин у меня лежит. Накрою
стол красным, чтоб как в клубе было. Что еще надо?
Ах да, для Анкоче особое место приготовить. А потом
что? А потом я собой займусь, надену-ка свое самое
лучшее платье!»
Едва успела Айнэ переодеться, как в дом вошло сра-
зу до десятка мужчин.
Изумленный Рультын посмотрел на свою разнаря-
женную жену и, не сдержав восхищения, сказал:
— Ну и жена у меня!
— Садитесь, люди, за наш красный стол, — под-
нялся на ноги Анкоче. — Садитесь, будем важный
охотничий разговор вести!
Не скоро потух в тот вечер огонь в окнах дома Ан-
коне. Пришли к общему согласию: попытаться ловить*
песцов в пургу. Ну что ж, раз надо, значит надо.
16 Н. Шундик
241
26
Но не все думали так в Янрае. Узнав, что ему ве-
лят собираться на капканы в пургу, Эчилин долго си-
дел ошеломленный и вдруг в яро-сти изломал на куски
правилку, которую держал в руках. Пурге он был рад.
«Наконец-то и отдохнуть можно», — думал он, бла-
женно вытягиваясь на шкурах в яранге. Но оказалось,
что пурга не спасение, а еще более тяжелое наказание.
— Это что получается! — закричал он, приводя в
смятение свою падчерицу. — Они совсем лишились
ума!..
Быстро собравшись, Эчилин вынырнул из теплой
яранги в стужу, направился к Иляю.
Иляй, по обыкновению, сидел в своем пологе и то-
же ругался на чем свет стоит. Идти ловить песцов в
пургу ему казалось безумием, но и не идти вместе со
всеми было невозможно.
«Что-то случилось в жизни для меня непонятное, я
не могу, как прежде, взять да и не пойти, — с досадой
думал он, собираясь в дорогу. — Вон Тэюнэ, кажется,
совсем сходит с ума. Пошла звать женщин, чтобы они
тоже отправились в пургу песцов ловить. Как же я бу-
ду дома сидеть, если даже жена моя уходит? Ох, и бе-
да же мне с ней!»
Вошел Эчилин. Осмотрев полог, гость пощипал во-
лоски на бородке и сказал:
— Жена твоя, как видно, все о каких-то посторон-
них делах думает. Хозяйством не занимается, посмот-
ри: стекло в лампе грязное, в шатре беспорядок. Не
знаю, как ты терпишь...
Иляй досадливо поморщился.
— В пургу всегда так бывает. В твоей яранге сей-
час не лучше. И потом ей некогда, она уходит...
— Как уходит? Куда уходит? К Гэмалю, что ли?!
— Почему к Гэмалю? Зачем такое говоришь?
Эчилин наклонился к Иляю и, словно поверяя глу-
бокую тайну, сказал:
— А разве тебе не известно, что Тэюнэ и Гэмаль...
— ^Ничего не говори мне, — прервал гостя Иляй.—
Без тебя хочется волком выть. Если ты хочешь знать,
Гэмаль здесь ни при чем. Это она все время на тропу
242
его становится, а он из-за этого в глаза мне стыдится
смотреть. Вот я ее когда-нибудь схвачу за волосы, что-
бы не позорила мужа!
— Приятно настоящего мужчину в гневе видеть! —
сказал Эчилин. — Но слепой ты, Иляй. Не видишь, что
Гэмаль только притворяется добрым. Он уже давно
делает так, чтобы жена твоя .на тебя не смотрела. Я
не один раз видел их вместе летом, на берегу, у маяка,
где овраги, где много сухой травы. Если у тебя го-
лова, а не ночной горшок на плечах, то должен пони-
мать, почему О1ни это место выбрали!
Иляй встал на колени. До сих noip у него еще теп-
лилась надежда, что жена забудет Гэмаля, что рано
или поздно она оценит его, Иляя, но вот Эчилин гово-
рит такие страшные слова, от которых темнеет в го-
лове. И в самом деле, почему это он, Иляй, до сих пор
верил Гэмалю? Почему он ни разу не подумал о том,
что Тэюнэ и Гэмаль уже давно его обманывают?
Схватив Эч1илина за ворот кухлянки, Иляй близко
наклонил к себе его лило.
— Скажи, ты правду говоришь, а? Это правда, что
они там, у маяка?.. ч
Эчилин мягко отцепил от своего воротника руки
Иляя и с видом оскорбленного человека, которого по-
дозревают в клевете, сказал:
— Жалко, что я тогда не взял тебя за руку, как
ребенка, и не ткнул носом в то место, где они лежали.
— Я убью Тэюнэ! — мрачно заявил Иляй и, при-
подняв ногу, начал торопливо подвязывать болтающие-
ся тесемки торбаза. Носок правого торбаза был порван,
и из него торчала травяная стелька.
Эчилин презрительно усмехнулся.
— Голова у тебя, наверное, как этот торбаз, ды-
рявая! Разве женщина что-нибудь понимает? Женщи-
на как песец: увидит приманку и бежит прямо на
капкан.
— Значит, Гэмаля убить надо!
— Что ты говоришь! — с наигранным ужасом вос-
кликнул Эчилин. — Разве можно человека убивать, да
еще такого человека, как Гэмаль?..
— А что же мне делать?
— Терпеть, терпеть надо! Да, да, терпеть на-
16* 243
до, — повторил Эчилин. Гэмаль — начальник, парторг,
значит гордиться тебе надо, что жена твоя...
— Замолчи! — закричал Иляй. — Замолчи, а то я
тебя убью!
— Не убьешь, — спокойно возразил Эчилин. —
Это тебе не старая жизнь, когда человека, как собаку,
убить можно было. Как раньше бывало? Накинет один
человек на шею другого аркан в пургу и оставит так,
чтобы человека морозом прикончило. А теперь, Иляй,
другое: надо терпеть. Да ты чего это так разозлился?
Разве тебе Тэюнэ вдвоем с Гэмалем не хватит?
Этого Иляй. уже не мог вынести.
— Я их убью! Обоих убью! Они узнают, как обма-
нывать меня! — закричал он и так заметался по поло-
гу, что-то разыскивая, едва не разрушил его.
— Ну, ну, ты потише, а то сейчас всем расскажу! —
погрозился Эчилин. — Разве можно человека убивать!
— Эй, Иляй! — послышался чей-то голос в шатре
яранги. — Быстрее собирайся, бригада уходит через
час!
27
Охотники вышли в тундру без собак. Пурга так бу-
шевала, что ес не смогла бы одолеть ни одна упряжка.
Но люди все же решили одолеть пургу. Сутулясь под
ношами, в которых были легкие, на двух-трех человек,
палатки, примусы, чайники, недельный запас пищи, ка-
рабкались на сугробы, падали, снова поднимались и
упрямо добирались к ближайшим приманкам/
Гэмаль, став на колени возле приманки, сорвал зу-
бами рукавицу с правой руки, пытаясь ладонью ото-
греть лицо. Вдруг порывом ветра рукавицу швырнуло
куда-то в снежный вихорь. Вскочив на ноги, Гэмаль
сделал прыжок, потом другой, упал, больно ушиб ко-
лено.
Втянув руку внутрь кухлянки, Гэмаль снова подо-
шел к капкану. Вытащив рывком забитый снегом кап-
кан, он пытался ножом сделать лунку. .Но это было не
так просто: лунку тут же забивало снегом. На . какое-
то мгновение мелькнула мысль, что перезаряжать кап-
каны в пургу не хватит никаких сил. Гэмаль принялся
244
орудовать обеими руками. Однако и это не помогло.
Словно обожженные, пальцы нестерпимо болели и не
двигались?
«Как это? Неужели я не смогу перезарядить капка-
ны? Что же тогда скажут другие?»
Всегда спокойный и выдержанный, Гэмаль был бли-
зок к отчаянию. А беспощадный ветер толкал в грудь,
бцл в лицо колючим снегом, не позволял даже рта рас-
крыть, чтобы выкрикнуть проклятие пурге.
В бессильном бешенстве вскочил Гэмаль и стал
разбрасывать ногами сугроб, который начал уже подни-
маться горкой гам, где нужно было ставить капканы.
Задыхаясь, Гэмаль упал на колени, просунул лицо
в головной вырез кухлянки. Минуты две он сидел не-
подвижно.
Прошло еще несколько минут.
«А что, если делать так!..» Гэмаль расстегнул на
верхней кухлянке ремень и подпоясал им нижнюю кух-
лянку. Повернувшись спиной к ветру, он втянул руки
вместе с рукавами нижней кухлянки внутрь верхней,
просунул в головной вырез лицо, сделав таким образом
что-то наподобие крошечной меховой палатки.
«Ого! Пусть теперь ветер помешает мне перезаря-
дить капканы! — торжествующе подумал он. — Прав-
да, совсем темно и неудобно, ну да что поделаешь...»
Когда капканы у первой приманки были наконец
перезаряжены, Гэмаль облегченно вздохнул, встал на
ноги.
Но и это было еще не все. Надо было проследить,
долго ли капканы оставались не забитыми снегом. К
своему огорчению, Гэмаль убедился, что если ничего не
предпринять, то через десять минут капканы снова
окажутся под снегом.
«Придется перетаскивать приманки вместе с кап-
кана-ми на те места, где не задерживается снег, — ре-
шил он. — Иначе ничего не получится. Схожу в па-
латку, может быть, у Айгинто найдутся запасные рука-
вицы».
Палатка находилась в километре от первой при-
манки. Глубоко проваливаясь в снег, Гэмаль шел к па-
латке, с трудом преодолевая встречный напор ветра.
И вдруг лицом к лицу столкнулся с Иляем.
245
— Ты чего здесь? — наклонился Гэмаль к уху
Иляя, силясь перекричать шум пурги.
— Да вот заблудалюя, не могу свои капканы найти.
— Давай помогу!
— Нет, нет, я сам! Я сейчас вспомнил! — закри-
чал Иляй и нерешительно отступил назад.
Гэмаль повернулся и пошел навстречу ветру.
Иляй судорожно обхватил кольца аркана, прошел
несколько шагов вслед за Гэмалем, все еще не веря, что
перед ним тот человек, которого он собрался убить...
Спина человека слилась с тучей снега, мелькнула опять,
потом еще раз и исчезла совсем. Иляй отвернулся от
ветра, вытер руками мокрое, залепленное снегом лицо
и долго-долго стоял на месте, как бы не понимая, за-
чем он здесь и по какой причине в руках его оказался
аркан.
У него было такое ощущение, словно ему удалось
избежать какого-то огромного несчастья.
«Надо аркан куда-нибудь выбросить, а то еще Эчи-
лин увидит, догадается, людям расскажет, — подумал
Иляй и тут же швырнул собранный в кольца аркан в
снег. — Проклятая Тэюнэ!.. Все из-за нее! Взять бы
ее за волосы и поколотить, как собаку. Так я и сде-
лаю! Я ее проучу! Только сначала хорошо проверить
надо, не врет ли Эчилин. А он может и наврать. Что
я, не знаю Эчилина, что ли? И почему так сразу по-
верил ему? Ну просто как мальчишка!..»
В палатке Гэмаль застал одного Айгинто. Предсе-
датель сидел невеселый. Отряхнувшись от снега, Гэ-
маль присел на корточки, спросил:
— Гивэй еще не приходил? Он же с тобой в одну
палатку просился.
— Не приходил еще, — угрюмо сказал Айгинто.
— Нет ли у тебя рукавиц запасных? — спросил
Гэмаль, показывая свою окоченевшую от холода ру-
ку.— Пургой вырвало, унесло. Еле перезарядил кап-
каны.
— Тебе удалось перезарядить капканы? Да еще без
рукавицы?! — изумленно спросил Айгинто и тут же
засуетился, роясь в своем вещевом мешке. — На вот,
бери, — протянул он ему рукавицы. — Обо всем, я
вижу, председатель колхоза. заботиться должен...
246
— Примус разжег бы, чайку вскипятил, — устало
сказал Гэмаль, надевая новые рукавмцы. — А пальцы
я все же подморозил.
Айгинто взялся за примус.
— А я ни с чем вернулся в палатку, — сказал
он. — Что только ни делал с капканами, а перезаря-
дить не смог. Все ругательные слова перебрал — не
помогло.
В это время в палатку просунулся весь заснежен-
ный Гивэй. Отряхнув с остервенением малахай от сне-
га, он снова нахлобучил его на голову и, стараясь ни-
кому не смотреть в глаза, сказал:
—• Все-таки ничего у нас не получится с охотой в
пургу. Только зря измучаются да переморозятся люди.
Гэмаль крепко затянулся из трубки и подумал:
«Медлить нельзя. Надо идти помогать охотникам...»
— Я тоже не смог перезарядить капканы, — при-
знался Айгинто. — А вот Гэмаль перезарядил, да еще
без одной рукавицы.
Гивэй недоверчиво посмотрел на Гэмаля.
— Как? Расскажи!
Гэмаль быстро докурил трубку, спрятал ее и сказал:
— Сейчас все втроем пойдем учить людей, как пе-
резаряжать в пургу капканы. Сначала у меня тоже ни-
чего не получалось. Злой я был, сильно злой, а потом
успокоился и все же придумал, что надо делать. Вот
послушайте.
Братья.жадно выслушали каждое слово Гэмаля, по-
,том все трое пошли по палаткам. Всюду заставали
охотников мрачными, унылыми.
— Неразумное выдумал старик Анкоче. А вы по-
слушались, в пургу людей повели, — простуженным
голосом сказал в одной из палаток Нотат. Ему нездо-
ровилось, но он никому об этом не говорил.
— А мы давно живем или умом мальчишек, или
умом полоумных стариков, — зло сказал Эчилин.
Айгинто хотел было ответить не менее резко, но
Гэмаль дернул его за рукав.
— Да, пока плохо получается... — сказал он. — Мы
с Айгинто тоже были сердитые. Я так сильно рассер-
дился, что даже кусал рукав кухлянки!
Охотники с любопытством смотрели на Гэмаля. То,
247
что он честно и прямо рассказал о своем отчаянии, ко-
торое оказалось таким же, как и у них, понравилось»
многим: не ругается, не стыдит, честно сознался, что и
ему так же трудно, как всем.
— Плохо нам. И не потому, что мы пурги испуга-
лись, — продолжал Гэмаль. — Беда в том, что пока
пользы нет от того, что сидим здесь в пургу. Сейчас:
я вам расскажу, что у меня получилось. Тут вот, пря-
мо у палатки, на ваших глазах перезаряжу капкан.
На следующий день от мрачного настроения, кото-
рым были накануне охвачены янрайцы, не осталось и
следа. Теперь они уже могли справиться с метелью.
Старик Анкоче тоже оказался прав: голодные песцы,,
не находя в пургу мышей, шли на приманки. К вече-
ру не было охотника, который вернулся бы в палатку
без песца.
28
В бушующую пургу вышел из Янрая самый моло-
дой охотник Эттын. Сбиваемый ветром, он часто па-
дал, с трудом поднимался и шел дальше. Еще час на-
зад Эттын чувствовал себя несчастным человеком. Как.
раз тогда, когда все охотники в. пургу пошли ловить
песцов, его оставили дома, потому что он немножко
простудился. Ну что ж такого, что в голове его жар?‘
Пурга его быстро остудит. И Эттын убежал из дому.
Все чаще останавливался Эттын, чтобы отдышать-
ся. Иногда ему казалось, что он заблудился.
Наконец Эттын понял, что и вправду сбился с пу-
ти. Когда ноги стали подкашиваться, лег прямо на снег,,
засунул голову и руки внутрь кухлянки. Таяли от ды-
хания сосульки на опушке малахая, холодные капли
ползли по лицу. Облизывая пересохшие, жаркие губы,.
Эттын прикладывал руки к горячему лбу, чувствуя, как
голова разламывается от боли.
Постепенно Эттына занесло снегом, и он погрузился
в зыбкий сон.
Проснулся, когда замерзли ноги. Надо было встать^
потоптаться, чтобы как-нибудь согреться. Но вверху,
над снежным сугробом, с прежней силой бесновалась
пурга’.
248
«А может, так полежать? Может, ничего с ногами
не случится? Померзнут-померзнут, да и согр-еются? —
И чем дольше Эттын лежал без движения, тем сильнее*
всем существом его овладела страшная мысль о гибе-
ли. Боль в ногах была нестерпимо резкой. — Как же
так? Что же это получается? Не меня ли настоящие
охотники учили ноги беречь? Вот скоро совсем пере-
стану их чувствовать, и я уже никогда не выберусь из
снежной берлоги...»
Собрав все силы, Эттын повернулся вправо, влево,,
взломал снежную корку, поднялся на ноги. В размяк-
шее, обмороженное лицо жестко ударило колючим сне-
гом. Эттын трясся в лихорадке. Чтобы унять дрожь, он
стал топтаться на одном месте.
Обессилев, Эттын упал на колени, втянул голову в
плечи.
«Нельзя сидеть! Двигаться! Двигаться!»
На миг ему представилась заботливая, встревожен-
ная его болезнью мать. «Обманул я ее. Больной в пургу'
ушел. Плачет, сильно плачет, она теперь».
Жажда борьбы охватила Эттына. Он завертелся на
снегу волчком, задыхаясь, хватался руками за грудь,
падал, снова подымался. Постепенно отходили закоче-
невшие ноги, унималась дрожь. Разогревшись, Эттын
снова лег в снежную берлогу.
Очнулся он не скоро. Открыв глаза, увидел высоко,
над собой синее ясное небо и совсем близко — тревож-
ные и вместе с ‘тем радостные глаза Гэмаля.
— Жив! — словно из-за стены донеслось до слуха
Эттына.
— Жив! — повторил кто-то другой.
— Жив! — прошептал и Эттын.
Он вспомнил все, что произошло с ним, рванулся и
почувствовал, что ноги его стали чужими.
— Далеко же он ушел в сторону Иллирнэя, — сно-
ва послышался голос второго человека, которого Эттын
никак не мог узнать.
«Да это же Иляй!» — наконец узнал он. «Иляй и
его Бутыль».
Эттына уложили на легкую нарту, прикрыли теплы-
ми шкурами.
— В Янрай заезжать будешь? — спросил Иляй.
249-
— Нет, повезу прямо в Иллирнэйскую больницу. Ча-
сов через пять буду там, — ответил Гэмаль и сдвинул
с места нарту.
Вернулся Гэмаль в Янрай через два дня с двумя
вестями: одна была очень печальной, а вторая более
чем радостной.
Остановив собак перед поселком, Гэмаль поискал
глазами ярангу Тиркина. «Ну как же мне сказать ему
о том, что с сыном его очень плохо? Наверное, отре-
жут ногу, а может и обе ноги... Эх, Эттын, Эттын, за-
чем же ты ушел в пургу больной?»
Вторая весть была такая: фашисты под Сталингра-
дом разгромлены! Гэмаль слушал в Иллирнэе радио и
чувствовал, как ликовала вся страна. Он даже залпы
пушек слышал. Да, да, он слышал, как стреляли пуш-
ки, как пели там далеко-далеко люди, как громко и ра-
достно говорили они о победе.
Вот и ему, Гэмалю, сейчас предстоит ра-сскаэать
людям о сталинградской победе. Надо собрать весь на-
род. Надо найти самые хорошие слова. «Эх, Эттын, ес-
ли бы ты не ушел в пургу, если бы мне не пришлось
сообщить людям и эту печальную весть...»
1
LJa Чукотку пришло долгожданное лето. Наступил
’’круглосуточный день. Стаи диких гусей, морских
уток, журавлей, лебединые стаи летели и летели с не-
умолчным радостным криком, спускаясь к бесчислен-
ным чукотским озерам, рекам, чтобы здесь пронести ко-
роткое лето, выкормить своих птенцов.
На пригретой незаходящим солнцем чукотской зем-
ле расцветала трапами и цветами необыкновенно жад-
ная к жизни тундра. Бескрайние речные долины, гор-
ные склоны были удивительно разнообразны по своим
цветовым оттенкам. Зеленые цвета незаметно перехо-
дили в фиолетовые, желтые*— в красные, нежно-розо-
вые, а синие переливались в голубые. В глубоких ов-
рагах, в скалистых складках горных вершин виднелись
извилистые линии вечного снега — родимые пятна су-
рового северного края. Горные плато напоминали ги-
гантские дамбы, насыпи: изрезанные рвами весенних
потоков, их склоны обнажали пласты горных пород,
верные, коричневые, желтые, красно-бурые складки с
252
серебристыми и золотыми прожилками, сверкающими
\на солнце, напластовывались одна на другую.
Неусыпное солнце стояло над тундрой. Чуть при-
кроет его туча — голубизна гор становилась синей, зе-
лень долин и горных склонов фиолетовой; туча раста-
ет — и краски сразу менялись.
И столько радости было в разноголосых криках
птиц, в писке сусликов, в жужжании шмелей и ос, что
даже угрюмые, тощие волки, повалившись на спину,
улыбчиво жмурились на солнце.
Иляй поднялся рано. Ночью ему плохо спалось. Да
и как он мог уснуть спокойно, когда спал не дома, не
в родном поселке, а в Иллирнэе, куда прибыл делега-
том на кустовое охотничье совещание. Это было огром-
ным событием в жизни Иляя, ему хотелось кричать на
весь мир: «Посмотрите на меня! Понимаете ли вы,
что ото значит?»
И вот сейчас, когда весь поселок еще спал, Иляй
вышел на берег моря, уселся на пригретый солнцем
камень, задумался.
На небе сияло солнце. Но море еще оставалось по-
крытым ледяными торосами, и между ними было столь-
ко ослепительных проталин, что глазам становилось
больно смотреть на море.
Прислушиваясь к мелодичному звону капель, доно-
сившемуся с выброшенных на берег льдин, Иляй бла-
годушно улыбался, глубоко дышал всей грудью.
И вдруг позади себя он услышал тихий, насмешли-
вый голос:
— Видно, что у нас, в Иллирнэе, и солнце куда луч-
ше, чем в Янрае?
Иляй быстро повернулся и увидел иллирнэйского
охотника, которого все- звали лисой за изворотливость
и хитрость.
Иляй встал на ноги.
— Почему ты думаешь, что Янрай хуже Иллир-
нэя? — с достоинством спросил он. — Не мы ли обо-
гнали вас зимой на четыре песца?
— Хи-хи! Четыре песца! — Сморщенное, с острым
носиком лицо Ятч'оля было насмешливым. — А посмот-
ри-ка ты вот на этот дом, в котором я живу: хорош, а?
Иляй посмотрел, куда показывал рукой иллирнэец
253
Дом в самом деле был хорош. В глазах Иляя отрази-
лась зависть.
— А теперь вспомни свою ярангу, — сладеньким го-
лосом продолжал Ятчоль. — Палочки тоненькие, шку-
ры порванные, болтаются себе на ветру, и ни одного,
слышишь, ни одного окна! А какое может быть солнце,
когда нет ни одного окна?
Иляй досадливо поморщился. Ему страшно хотелось
возразить иллирнэйцу. Но Ятчоль был хитрый человек,
он хорошо знал, чем досадить янрайцу.
— Хи-хи! Четыре песца! — продолжал он. — Вот
сказали бы тебе: с одной стороны четыре песца лежат,
с другой стороны стоит ветряная мельница, которая
дает солнечный свет, стоит пошивочная мастерская, ко-
сторезная мастерская, стоит питомник на сто собак, —
что ты хотел бы иметь: четыре песца или...
— Замолчи ты, лиса! — вдруг вышел из себя
Иляй. — Хвастливый ты человек! Будет все это и
у нас!
— Хи-хи! Будет, — все так же тихо, с ехидной улы-
бочкой на тонких губах, продолжал смеяться иллирнэ-
ец. — Вот если бы у тебя спросили, что лучше: то, что
уже есть, или то, что будет, да еще неизвестно, будет
ли, — как ответил бы ты?
Иллирнэец окончательно испортил Иляю благодуш-
ное .настроение, которым он только что упивался.
— Вот я тебе покажу сейчас, какие у меня кулаки,
тогда ты поверишь, что у янрайцев на все хватит
силы!..
— Что ты, что ты, Иляй! — испуганно поднял к ли-
цу руки и поспешно засеменил коротенькими ногами
Ятчоль.
Остановившись на почтительном расстоянии, он с
прежним ехидством спросил:
— Много ли, по-твоему, может сделать морж со
своей силой?
Иляй с решительным видом двинулся на иллириэйца.
— Хи-хи! — засмеялся Ятчоль и скрылся за кол-
хозным складом.
Повернувшись лицом к морю, Иляй долго стоял на
одном месте. Возмущенный, он бормотал проклятия,
грозился, что при людях сумеет так осмеять Ятчоля,
254
что тот навсегда потеряет охоту издеваться над ян-
райцами.
Мало-помалу Иляй успокоился. Мысль о том, что
через несколько часов он будет сидеть на собрании
лучших охотников, которое можно назвать советом муд-
рейших, опять вернула его к прежнему настроению.
«Однако как же вышло, что меня послали на это
собрание? — спросил себя Иляй. — Есть охотники, ко-
торые куда больше меня песцов поймали. Неужели это
Гэмаль настоял, чтобы меня послали?..»
Воспоминания о Гэмал.е всегда рождали у Иляя са-
мые противоречивые чувства. Он не мог не сознаться,
что этот человек невольно вызывает в нем уважение,
но тут же рядом уживалось чувство сжигающей за-
висти к нему, а временами, когда между ними стано-
вилась Тэюнэ, Иляй ненавидел Гэмаля.
«Ничего, ничего, как-нибудь все по-хорошему нала-
дится. Может, Тэюнэ забудет Гэмаля. Есть же голова
у нее на плечах... Понимает же она, какой я теперь
стал человек! Теперь даже самые красивые иллирнэй-
ские девушки поглядывают на меня ласковыми глаза-
ми. Посмотрела бы на это Тэюнэ — с ума сошла бы от
злости!»
В клуб Иляй вошел важным и гордым. Усевшись в
первом ряду, он вытащил заранее приготовленный блок-
нот, послюнил химический карандаш/
— Хо! Вот диво! . Иляй, оказывается, писать уже
научился’, — вдруг услыхал он где-то позади сладень-
кий голос Ятчоля.
Иляй с трудом подавил в себе желание повернуться
и как следует ответить насмешнику.
Собрание началось. После короткой речи председа-
теля иллирнэйского колхоза Омкара участники совеща-
ния выбрали президиум. За длинным красным столом
уселись лучшие иллирнэйские и янрайские охотники. По-
средине, между Омкаром и Гэмалем, сидел секретарь
райкома Ковалев, чуть дальше — Айгинто.
Ковалев внимательно осматривал прибывших на со-
брание колхозников, порой о чем-то переговаривался с
Омкаром, Гэмалем и Айгинто. Иляю страшно хотелось,
чтобы секретарь заметил его: ведь он знал этого чело-
века еще с тех пор, когда он работал в Янрае учите-
255
.лем. Солидно покашливая, Иляй глубокомысленно хму-
рил брови, желая этим показать, что отлично понимает
всю важность происходящего события.
Наконец Ковалев остановил свой взгляд на Иляе и
приветливо кивнул ему головой. Иляй вскочил на но-
ги и, сам не, зная, как это у него получилось, во весь
гол ос в ос к ли к н ул:
— Здравствуй, Сергей Яковлевич!
— В зале послышался громкий смех.
Иляй оглянулся назад, затем, конфузливо улыбаясь,
устремил взгляд на Ковалева.
— Здравствуй, Иляй. Очень рад тебя здесь ви-
деть! — приветливо сказал секретарь.
Смех умолк. Иляй -снова оглянулся, теперь уже с
важным видом победителя.
Внимательно слушал Иляй выступления охотников.
Подражая Рультыну, записывал что-то в блокноте.
Когда начал говорить секретарь райкома, Иляй по-
пытался еще ближе подвинуться к сцене и был крайне
раздосадован, что скамейка прибита к полу.
— Здесь собрались лучшие охотники двух колхо-
зов', которые за прошедший сезон больше всех в нашем
районе поймали песцов, — говорил секретарь.
— Больше всех, понимаешь? — повернулся Иляй к
Ятчолю. — А мы на четыре песца больше вашего, зна-
чит самые первые.
— Не мешай, — отмахнулся Ятчоль.
— Каждый из нас — об этом можно смело сказать —
десяткам людей спас жизнь, десятки врагов уничто-
жил, — продолжал Ковалев. — Вот, например, янрай-
ский . охотник Пытто...
Затаив дыхание, Иляй насторожился. Время шло,
Ковалев называл и называл имена охотников, и каж-
дый, чье имя было произнесено, принимал это как на-
граду.
Лицо Иляя выражало величайшее напряжение, —
ему было страшно подумать, что секретарь так и не
скажет ничего о нем'. Вот уже и Ятчоля назвал секре-
тарь. Ятчоль бесцеремонно хлопнул Иляя по плечу.
— Мы должны всегда смотреть правде в глаза, —
после долгой паузы сказал секретарь райкома.
Сердце у Уляя упало: перестав называть имена луч-
256
ших охотников, Ковалев говорил теперь о другом. Ссу-
тулившись, Иляй опустил голову.
— Будущая зима для нас будет еще труднее. Но
кто сказал, что мы сейчас настолько выбились из сил,
что стали слабее, чем вчера? Все скажут: мы стали на-
много сильнее. Вот скажи ты, охотник Иляй: разве ты
не стал в десять раз сильнее, чем был совсем еще не-
давно?
Иляй хотел было встать, ответить, но вовремя оду-
мался. «Сказал! И обо мне сказал!»
— Конечно же, Иляй теперь в десять «раз сильнее.
Разве не он в прошедшую зиму поймал в десять раз
больше песцов, чем ловил в* любую другую зиму? —
спросил Ковалев. — Да, он теперь настоящий охотник
и, я уверен, что через год, когда мы здесь снова собе-
ремся, мы будем говорить о нем с гордостью и с почте-
нием, как и о многих других, самых лучших. Как ты ду-
маешь, Иляй? •
Вскочив с места, Иляй хотел было зачем-то забрать-
ся на сцену, однако сконфуженный отступил «и, нако-
нец, нашелся с ответом:
— Я, пожалуй, в «следующую зиму копьем умку
убью! Всех позову на поединок смотреть.
— Смотри, не забудь и мне дать телеграмму, —
пошутил Сергей Яковлевич.
Охотники хохотали. Иляй уже готов был обидеться,
но, заметив, как мягко смотрит на него секретарь, ус-
покоился.
— Не обижайся, Иляй, на мою шутку, — подчерк-
нуто уважительно попросил Ковалев. — Что ты спосо-
бен по древнему обычаю копьем убить умку — я лично
не сомневаюсь. Но как я был бы рад, если бы узнал,
что ты поймал песцов вдвое больше, чем в этом году.
С этим никакой ум.ка не сравнится. По рукам?
Ковалев вышел из-за стола с высоко поднятой ла-
донью, Иляй устремился навстречу к нему, тоже подняв
РУКУ-
После рукопожатия Иляй с важным видом уселся
на скамейку, с удовлетворением отмечая, что если охот-
ники и смеются, то как-то одобрительно, без издевки.
А Сергей Яковлевич прошел опять за стол, отпил из
стакана воды.
17 Н. Шундик
257
— Считайте, дорогие товарищи, что я себя чувст-
вую так, будто вы все пожали мне руку, большую честь
тем самым мне оказав. Но это и обещание! Слово охот-
ника — серьезное, твердое слово! А сейчас пусть пред-
седатель нам скажет, кто дальше поведет речь о на-
ших важных делах.
Речь дальше повел председатель, иллирнэйского кол-
хоза Омкар. На лице его играла усмешка.
— Як вам обращаюсь с вопросом, иллирнэйцы.
Вспомните, кто из нас прошлой осенью смеялся: «Хо,
янрайцы, однако, рассудка лишились, вздумали нас до-
гнать?» А что получилось? Янрайцы даже обогнали нас
на четыре песца. Не машут вам перед глазами четыре
пушистых хвоста? Не сметают они с ваших лиц ваши
хвастливые улыбки? Может, обидное говорю? Да,
обидное. Но затем, чтобы серьезные думы в ваши го-
ловы вселить: не надувайтесь от хвастливого смеха.
Ого, какой сильный теперь у нас сосед. Теперь есть нам
с кем силой меряться.
Гэмаль подтолкнул Айгинто:
— Тебе ответное слово. Нам тоже не следует наду-
ваться от хвастливого смеха.
— Сам знаю!
И когда уже оказался за трибуной, Айгинто спро-
сил у Омкара:
— Ты не шаман,- Омкар?
— А что, может, хочешь у меня полечиться?
— Да нет, /гы мысли мои угадал. Я их хотел вы-
сказать янрайцам, а ты высказал их иллирнэйцам. У
нас тоже есть такие... от собственных хвастливых мне-
ний, как моржовые пузыри, надуваются. Боюсь, как бы
эти четыре песца своими хвостами нам снежком глаза
не запорошили — незрячими станем...
Ковалев слушал охотников и думал: «Что ж, все
идет как надо. Выпрямляются люди. И какие краси-
вые люди!»
2
Лето подходило к концу. Солнцева готовилась к но-
ному учебному году. Молодежь поселка помогала ей
ремонтировать школу. Среди них был и Журба.
258
В лыжном костюме, нарядно перепачканном глиной,
краской, известью, Оля командовала своей армией, са-
ма брала в руки ножовку, -молоток, пилила доски, за-
колачивала гвозди, иногда подходила к Журбе. Обря-
дившись в фартук из мешка, Владимир перекладывал
печь.
— Ну как, скоро затопим? — Оля кивнула головой
на печь.
— Думаю, к вечеру, — ответил Владимир и, улу-
чив момент, неожиданно мазнул перепачканным в гли-
не пальцем по кончику носа Солнцевой.
Оля осторожно вытерла нос уголком косынки и
спросила, чуть прищурив глаза:
— Интересно, куда в твоей печке будет тянуть
дым — в трубу или в печную дверку?
Владимир с видом оскорбленного человека отвер-
нулся в сторону, комическим жестом -подоткнул фар-
тук и, присев, заглянул в печную дверку.
«А вдруг в самом деле дым пойдет не туда, куда
следует? — подумал он. — Хотя в моей практике печ-
ника уже третья печка, но...».
Оля присела на корточки рядом с Журбой, слегка
толкнула его плечом и участливо спросила:
— Волнуешься? Ничего, не волнуйся. Я надеюсь,
что дым пойдет все же в трубу.
— Заставлю пойти! — сказал Журба и проверил
руками, крепко ли вделана рама печной дверки.
Вместе с комсомольцами в школе работала и Тимлю.
Прислушиваясь к смеху и шуткам товарищей, она улы-
балась, иногда поглядывала в сторону яранги Эчи-
лина.
Подошел чем-то очень довольный Айгинто.
— С Олей недавно разговаривал, — по секрету ска-
зал он Тимлю, — сильно меня ругает за то, что не же-
нюсь на тебе.
Тимлю отвернулась.
«Ну и пусть! Разве только одна Тимлю на свете?
Встречу другую девушку», — остепенял себя Айгинто,
чтобы не думать о Тимлю.
А Тимлю вся ушла в себя, даже помрачнела. Она
была благодарна Айгинто за то, что он больше всех
других в поселке помогает ей вырваться из цепких лап
17*
259
отчима. Но она знала, что любви к нему у нее нет. Де-
вушка мучилась, порой пыталась настроить .себя так,
чтобы посмотреть на Айгинто другими глазами, но у
нее ничего не .получалось.
И вот сейчас, когда Айгинто отошел в сторону, она
облегченно вздохнула и принялась за работу. На лице
ее появилась бездумная улыбка, ей казалось, что она
вот так всю жизнь работала бы с этими парнями и де-
вушками...
Тимлю не заметила, как около нее появился отчим.
— Ты же сказала, что идешь к ста.рухе Уруут по-
могать выделывать шкуры? Пойдем домой, там объяс-
нишь, почему меня обманываешь.
— Тимлю сейчас не может уйти, — сказала учи-
тельница. — Или ты, Эчилин, не хочешь, чтобы парни
и девушки помогли мне отремонтировать школу?
Эчилин медленно повернулся в сторону Солнцевой
и, усмехнувшись, вкрадчиво ответил:
— А-а-а, это твой голос я слышу, Оля! Но Тимлю
меня обманула, не сказала, что на такую важную ра-
боту идет. Я бы отпустил ее, я понимаю...
Тимлю всю передернуло. Ей хотелось крикнуть, что
Эчилин лжет, что он не пустил бы ее, что только по-
этому она и решила обмануть его. Но сказать это у
нее не хватило смелости.
— Тимлю тебя не обманывала, — спокойно возра-
зила Оля, беспечно накручивая на палец веревочку от
связки ключей. — Это я остановила ее, когда она к
Уруут шла, и привела в школу. Нельзя же ей- отста-
вать от всех в поселке.
— Ну что ж, работайте, работайте! Смотрите, что-
бы Тимлю у вас лентяйкой не оказалась. Я рад, что
она хорошим делом занята, — с наигранным миролюби-
ем сказал Эчилин, чуть отступив к порогу.
— Рад, говоришь? — спросил молчавший до сих пор
Айгинто. — Смотри, чтобы радость твоя не пропала,
как только Тимлю домой вернется. О том, что ты ей
будешь говорить дома, она мне потом расскажет. За-
помни: непременно, расскажет! — жестко добавил он.
Когда Эчилин ушеЛ*, Тимлю вдруг охватил страх, она
решила все бросить и бежать домой. Айгинто сразу
это почувствовал.
260
— Чего ты так испугалась? — тихо спросил он. —
Не ходи домой. Будь смелее. Знай, что после нашего
разговора Эчилин побоится тебе хотя бы одно плохое
слово сказать.
— Хорошо, я буду мыть окна. Теперь все равно...
Журба возился возле печи, разжигая ее.
— Отойдите подальше, а то можем взор-р-р-ваться!
Некоторые девушки шарахнулись прочь, потом спо-
хватились, вернулись - к печи, поняв, что Владимир
шутит.
Когда дрова в печке загудели, Журба несколько ми-
нут .наблюдал за печной дверцей и вдруг торжествую-
ще крикнул:
— Что я говорил?! В трубу идет дым! Не в двер-
цу, представьте, а в трубу! За мной, товарищи! Полю-
буемся с улицы на высокое искусство печника!
. Налюбовавшись дымящей трубой, комсомольцы вер-
нулись в школу.
И тут послышался чей-то радостный, ликующий воз-
глас:
— Смотрите — Эттын!
Все повернулись на голос.
За поротом, у открытой двери, стоял Эттын. Сму-
щенный и обрадованный, Эттын мгновение помялся; не
зная, как лучше переступить порог, и вдруг с какой-то
особой решительностью двинулся навстречу друзьям.
Эттын крепко пожимал протянутые к нему руки.
— Спрашиваете, как я живу? Да так вот... види-
те?.. — он не закончил и с ожесточением топнул дере-
вянной ногой в пол. — Вот как живу!
Наступила тишина. Оля смотрела в худое лицо Эт-
тына и отказывалась верить, что это он. Полгода на-
зад это был беззаботный, восторженный паренек —
теперь перед ней стоял взрослый человек, с печалью в
глазах и, пожалуй, даже с ожесточением.
— Неделю побуду, — вздохнув, продолжал Эт-
тын,— а потом опять в Иллирнэй поеду, учиться на кол-
хозного счетовода. Выучусь — в 'нашем колхозе буду
работать. Охотником-то мне уже никогда не быть...
261
3
Владимир долго еще оставался у печи, сотворенной
его собственными руками. Щупал потеплевший обогре-
ватель, заглядывал в конфорки, открывал дверку топ-
ки, вглядываясь в огонь.
И вдруг кто-то сзади закрыл его глаза руками. Это
были несомненно девичьи руки. Владимир догадался —
кто это.
— Нояно!
Девушка засмеялась.
— Узнал?
— Я тебя за сто километров...
— А почему не за тысячу? — не дала договорить
Нояно.
— Виноват, конечно же, за миллион километров уз-
нал бы тебя.
От матери чукчанки Нояно унаследовала длинные
косы, смуглый цвет кожи и черное пламя подвижных,
широко раскрытых глаз. Чем-то она была похожа и на
отца. Живость движений, горячий блеск глаз делали
Нояно похожей на южанку.
Заметив в дверях Солнцеву, Нояно вышла ей на-
встречу.
— Пойду ужин готовить, — сказала она. — Скоро
отец вернется с охотничьих участков. Будем ужинать
все вместе.
Когда Нояно ушла, Солнцева -спросила Журбу:
— Милая девушка? Правда?
Владимир не ответил.
— Пророчу тебе... ты ее полюбишь.
— А если тебя?
Оля лукаво погрозила пальцем и ушла в свою ком-
нату. Владимир с рассеянным видом опять склонился
над своей печкой. Порой он поглядывал на дверь в
комнату, в которую вошла Нояно.
Оля все-таки убедила старика Митенко поселиться
в одной из комнат школы.
...Нояно подала отцу чистую, тщательно выглажен-
ную косоворотку.
— Зачем ты, дочка, наряжаешь меня, как на свадь-
бу? — спросил Митенко.
262
— Надевай, надевай. Тебе очень идет эта косово-
ротка. А твои туфли я вчера бисером вышила, посмот-
ри, как красиво получилось.
Митенко взял домашние туфли с заячьей опушкой,
залюбовался рисунком из цветного бисера.
— Вот это я понимаю, — наконец сказал он.
К ужину пришли Владимир и Оля.
— Расскажите-ка о вашей жизни в тундре, — по-
просила Оля. — Трудно вам в тундре, наверное.
— Бывает и трудно. Мы с Володей через Анадыр-
ские хребты оленями дикими скачем, — смеясь, отве-
тила Нояно и, встретившись с улыбающимися глазами
Журбы, вытянула над головой руки, изображая ветви-
стые оленьи рога. 4— Пройдет осень, пройдет зима, уй-
дет полярная ночь, солнце начнет подниматься все выше
и выше, весна наступит, вечерняя заря станет (встре-
чаться с. утренней. И вот приедете вы к нам в тунд-
ру — ты, папа, и ты, Оля. И пойдем мы по речным до-
линам, по горным склонам, и разговаривать будем, и
молчать будем. Хорошо весной в тундре! Птицы летят,
летят, летят...
Оля смотрела, не отрываясь, на девушку, любуясь
ее смуглым тонким лицом; все больше поддаваясь
обаянию ее слов, ее мягкого, тихого голоса, зовущего
к солнцу, к весне.
После ужина Солнцева вышла одна за поселок. Ду-
мала о Нояно. Она догадывалась, что между Владими-
ром и Нояно пробежала та искра, которая никак не
могла родиться у нее самой.
Мысль эта вызывала в душе Оли что-то грустное,
горькое. Пришло в голову, что она родилась на свет с
душой-пустоцветом. Думалось и о том, что она, воз-
можно, просто не поняла свои чувства к Владимиру и
не до конца открылась ему, не сумела всколыхнуть
по-настоящему его душу, — и то, что должно было слу-
читься, теперь ушло навсегда.
Еще одна мысль, пока неясная, билась где-то глу-
боко, но настойчиво. И странное дело — Оля пыта-
лась заглушить эту мысль, почему-то боялась ее. Мысль
эта была о Гивэе. За последнее время Оля все чаще и
чаще ловила себя на том, что она скучает и даже тос-
кует, если Гивэй долго находится с охотниками в море.
263
Оля уверяла себя, что она хочет видеть Гивэя только
как своего ученика, упорного и жадного к знаниям.
«Да, я люблю его, как в какой-то степени свое произ-
ведение, как скульптор любит свою работу» — уверя-
ла она себя, хотя в, душе понимала, что дело здесь
далеко не только в этом. «А в чем же?» — иногда за-
давала, себе вопрос Оля и тут же с каким-то смутным
беспокойством переключала мысли на что-нибудь дру-
гое.
Не понимала Оля, что как раз именно >в это вре-
мя в. ней и рождалось то большое и неотвратимое, че-
го она ждала и чего сейчас пугалась. Уж так бывает
у иных людей, что прежде чем осмыслят и признают
свое большое чувство, они с каким-то подсознательным
ожесточенным упорством пытаются заглушить его в
себе: если умрет — значит, неглубоко оно было.
Оля присела на камень и долго смотрела на оди-
нокий огонек, мигающий в поселке. Вдруг он пропал»
и Оля услышала шаги приближающегося человека.
— Оля! Это ты, Оля?
— Гивэй? Ты зачем здесь?
— Потому что ты здесь...
Звезды снова вышли из-за туч. Оля посмотрела в
лицо Гивэя и сказала совсем не то, что хотелось ска-
зать.
— Не надо... Ты пойди! хМне нужно побыть одной...
Гивэй мгновение колебался и тихо ответил: .
— Хорошо, Оля. Я пойду...
С убитым видом Гивэй повернулся и, опустив го-
лову, медленно пошел.
Где-то в глубоком мраке, нависшем там, где глухо
вздыхало море, послышался густой, хриплый гудок па-
рохода. Один раз, другой; мелькнули красные точки
огней. Повторившись несколько раз многократным
эхом, гудок уплыл в неведомую даль.
«На Кэрвук пошел пароход!» ‘— подумала Оля и
снова прислушалась к медленно удаляющимся шагам
Гивэя.
264
4
В Я>нрае намечалось открытие пошивочной мастер-
ской.
Солнцева была поглощена заботами и волнениями
янрайских женщин — пошивочная мастерская представ-
ляла для них особенный интерес.
Под мастерскую был выделен один из жилых домов..
Оля вместе с комсомолками оклеивала стены обоями,,
мыла пол, окна. В комнату вошел Айгинто, окинул ра-
ботающих взглядом, присел в углу, не увидев Тим-
лю — помрачнел.
Солнцева подошла к Айгинто.
— О чем задумался?
— Много дум в голове, — вздохнул председатель.—
Так рассуждаю, что мастерская это — дело большое.
Надо, чтобы хорошо получилось, не хуже, чем у иллир-
нэйцев. Кончим с мастерской — дальше пойдем. Обя-
зательно выстроим в эту зиму питомник для собак.
Хватит покупать собак в Иллирнэе, сами продавать
будем.
— Заметил, с какой радостью лаши люди относятся
к мастерской? — сказала Оля. — Надо, чтобы колхоз-
ники сразу увидели всю выгоду от нее.
— Думаю, кого бы заведующей поставить. Не по-
советуешь ли? — спросил Айгинто. — Надо, чтобы и
шить умела, и чтобы других учила, чтобы не только
уговорить, но и приказать могла... Тогда порядок будет,,
польза будет...
— Я знаю, кого надо поставить. Очень хорошая
швея. Как .ни зайду к ней, всегда что-нибудь шьет; кра-
сиво, прочно шьет! Но пока я не назову тебе ее!
— Почему?
— Подожди немного. Сегодня у нас комсомольское
собрание. Приходи. После собрания мы и поговорим
с тобой, посоветуемся.
Айгинто ушел.
«Да, Тимлю, бесспорно, хорошая швея, — размыш-
ляла Оля. — Но сможет ли руководить мастерской?
Надо попробовать. Поможем ей. Схожу к ней, пого-
ворю.».»
Вскоре Оля уже убеждала Тимлю стать главным
265
человеком в мастерской. Тимлю подумала: <<А что, ес-
ли попробовать? Я бы очень старалась!»
— Ну, а отчим как же? — тихо спросила она, бо-
ясь, чтобы вопроса ее не услышал Эчилин, возившийся
с починкой нарты в шатре яранги.
— Что тебе он? Ты о себе подумай. И о колхозе
тоже. Ты же комсомолкой стать собираешься. Что по-
смеет сделать Эчилин, если тебя само правление, само
колхозное собрание поставит заведующей мастер-
ской? — убеждала Оля. — Ну, решайся! Будь смелее!
Ты же прекрасная швея, старушка Оканэ всегда в при-
мер другим твою работу ставит.
— А ты поможешь мне? — цепко ухватив руку
Солнцевой, спросила Тимлю. — Знала бы, как
страшно!
— Обязательно помогу, Тимлю, — перешла на го-
рячий шепот Оля, чувствуя, что Эчилин прислушивает-
ся к их разговору.
После комсомольского собрания Айгинто зашел к
учительнице и нетерпеливо, спросил:
— Ну, кого же ты посоветуешь поставить в мастер-
скую?
— Сядь, — предложила Оля, подвигая гостю стул.
Она медлила с ответом.
— Да. говори же!
— Заведующей мастерской надо поставить замеча-
тельную швею, очень хорошую девушку, которую мы
готовим в комсомол. Ты ее хорошо знаешь. Я говорю
о Тимлю.
Айгинто был ошеломлен.
— Тимлю? — переспросил он после минутного мол-
чания. — Нет! Это невозможно...
— Вполне возможно. Сейчас она по-настоящему
начинает просыпаться. Да, Айгинто, поверь мне, это
так. Я уверена: такие, как Тимлю, если их растормо-
шить, горы своротить могут. Надо быть педагогом, Ай-
гинто. Каждый настоящий руководитель должен быть
хорошим учителем. Ты все время твердишь Тимлю, что-
бы она смелой была. Так будь же сам смелым, Ай-
гинто!..
— Подожди, подожди, Оля! — замахал руками
председатель, как бы прося пощады. — Ты столько на-
266
говорила, что голова кругом идет... Признаюсь тебе,
мне и в голову не приходило Тимлю заведующей ста-
вить. Для этого твердый человек нужен, чтобы и при-
казать мог... Боюсь я.
— Боишься, значит?! Ах, Айгинто, Айгинто, — разо-
чарованно протянула Оля, — а еще говоришь, что лю-
бишь Тимлю...
— Вот, понимаешь, как раз потому, что люблю ее,
и боюсь...
— Правильно тебя ругал Гэмаль за то, что ты не
всегда веришь в людей, за то, что сам пытаешься за-
менить всех, — наступала Оля, не щадя самолюбия
председателя. — Ты бы и мастерскую взял на свои
плечи, если бы, как женщина, шить мог!..
Айгинто только рассмеялся.
— При мне настоящий порядок был бы! А Тимлю...
ее и слушаться не будут, о*на такая тихая, пугливая,
как дикий олень.
Не успела Оля проводить председателя, как в ком-
нату вошла Тэюнэ.
— Оля!.. — Я ушла... совсем ушла от Иляя! — с
озлобленным торжеством громко сказала о.на, не в си-
лах отдышаться. — Решилась я. Не могу больше... К
старушке Уруут пойду жить. Завтра все смеяться надо
мной в поселке будут...
— Почему смеяться? — спросила Оля, чувствуя, что
эта женщина пришла к ней именно для ‘того, чтобы
посмотреть на себя ее глазами, услышать приговор
своему поступку.
— Да, будут смеяться, Оля, а Гэмаль даже разо-
злится, — тихо продолжала Тэюнэ.
— Не говсмри этого, Тэюнэ! Разве тебя не знают
люди в поселке? Кто может о тебе что-нибудь плохое
сказать! — Оля взяла Тэюнэ за руки, участливо загля-
нула ей в глаза. — А Гэмаль... Если он любит тебя,
то поможет.
— Нёт, не поможет. Ему самому надо помочь.
Трудно, очень трудно Гэмалю. Позавчера он мне ска-
зал: «Сошлись на одной тропе три человека — Тэю-
нэ, Иляй и Гэмаль,. Не могут разойтись. Кому-то из
трех в сторону свернуть надо. Больно мне слова эти
тебе, Тэюнэ, говорить, но я честно скажу: уже пробо-
267
вал один раз свернуть в сторону — ничего не вышло.
Попробую второй раз. Лучше мне уехать из Янрая...»
— Расскажи об Иляе, — попросила спокойно Оля.—
Что у вас произошло?
— Ударил меня Иляй! Прямо по лицу ударил. И
вот я ушла. Совсем ушла от него. Не могу больше с
ним жить. Пусть его уже не называют лодырем, все
равно ненавижу!
— Ты хочешь знать, что я скажу в ответ? Скажу
вот что. По-моему, давно надо было уйти. Виноват
Иляй, а не ты. Виноваты и те старые обычаи, по ко-
торым жили ваши родители. Вое в поселке знают, что
тебя с Иляем еще детьми поженили. В поселке не бу-
дут говорить о тебе плохих слов.
Тэюнэ глубоко вздохнула.
— Спасибо, — сказала она и вдруг заплакала.
— Успокойся, — уговаривала Оля, обнимая Тэю-
нэ. — Если родители делают ошибку, то их дети имеют
право исправить ее. Ты не с одним Иляем порываешь,
ты порываешь со старыми, нехорошими обычаями, со
страшными обычаями, от которых тяжко было твоему
народу. Вот мы так и скажем людям!
5
Трудно было многим янрайцам представить себе
Тимлю руководителехМ мастерской.
Айгинто молчаливо вслушивался в спор, разгорев-
шийся на собрании.
— Выдумали тоже! — кричал Эчилин. — Разве
можно такое дело девчонке поручить? хМастерскую-то
строим не хуже, чем у иллирнэйцев, а заведующей Тим-
лю ставят! Она мне, можно сказать, родная дочь. Я
мог бы тоже советовать, чтобы ее заведующей поста-
вили, но я честно живущий, я не могу давать такой
дурной совет.
— А почему не можешь? — вдруг послышался го-
лос Тэюнэ. — Видно потому, что не хочешь Тимлю из
своей яранги выпускать, — пусть по-прежнему на те-
бя шьет, убирает, варит, собак кормит... Да?
— Зачем перебиваешь, когда мужчина говорит? —
268
возмутился Эчилин. — Тебе ли здесь голос подавать,
женщина, которая, как собака, от своей упряжки отби-
лась, не ты ли от мужа убежала?..
Тэюнэ опустилась на скамейку. Среди старух про-
несся шепот, кто-то злорадно захихикал.
Спор разгорался. Но у Тимлю были не только не-
доброжелатели, но и друзья. После выступлений Солн-
цевой, Гэмаля и Митенко собрание встало на сторону
Тимлю.
...С трепетным страхом вошла Тимлю в мастерскую.
Женщины-швеи по-разному встретили ее в первый день.
Одни недоверчиво, с насмешкой, другие ласково — и
таких было больше.
— Со мной Оля сегодня разговаривала, — по сек-
рету сообщила девушке Пэпэв. — Просила помогать
тебе.
Не прошло и десяти минут, как к Тийлю подошла
точно с таким же секретным разговором и жена Но-
тата.
Долго думала Тимлю, с чего же ей начать работу,
чтобы ее считали хорошей заведующей мастерской, и
остановилась на одном: надо самой хорошо, красиво
шить. Тогда и других можно, как говорит Оля, упрек-
нуть или даже поругать, если они не будут стараться.
Удивляло Тимлю то, что грозный отчим, объяснения
с которым она больше всего боялась, первое время
словно и не замечал происшедшей перемены в ее жизни.
Он и не интересовался, как идут у нее дела, не воз-
мущался, как прежде, тем, что она уходила из дому
и приходила, не спросясь у него. Все это Тимлю при-
нимала как счастливый сон. Она не в силах была по-
верить до конца в свое счастье.
Но вскоре девушка убедилась, что отчим не так уж
безразлично относится к перемене в ее жизни. Вернув-
шись домой вечером, Тимлю принялась готовить себе
ужин.
— Разве в мастерской вас не кормят? — спросил
Эчилин. — Дома у нас ничего нет. Придется тебе без
ужина ложиться.
Тимлю посмотрела на мать, сучившую с безучаст-
ным видом нитки из оленьих жил, вздохнула и приня-
лась за букварь.
269
«Почему она такая? — с горьким недоумением
спрашивала себя Тимлю. — Не любит меня? Или Эчи-
лин так ее запугал, измучил, что ей все стало безраз-
лично?»
— Продвигайся вон туда, — указал Эчилин в са-
мый темный угол полога, — а здесь, у лампы, я буду
алыки починять.
Тимлю хотелось сказать, что можно уместиться у
лампы вдвоем, но, посмотрев в холодные глаза Эчи-
лина, с привычной покорностью отодвинулась в угол.
«До каких же пор я буду все это терпеть? Кто меня
заставляет жить у Эчилина?» — подумала она и впер-
вые почувствовала, что жизнь ее теперь слита воедино
с жизнью поселка, колхоза, поселковой молодежи, с
жизнью учительницы Оли.
Долго не могла уснуть в эту ночь Тимлю, а наутро
уверенной и спокойной ушла на работу.
С утра зашли в мастерскую члены правления кол-
хоза во главе с Айгинто, все осмотрели, проверили, как
выполняется заказ по пошивке торбазов для Красной
Армии. Дела нашли в порядке, и это намного подняло
Тимлю в ее собственных глазах.
Эчилин видел, что с его падчерицей происходит что-
то непонятное, что держать ее в повиновении нет сил.
И тогда он пошел на подлость. Заметив на ногах пад-
черицы новые торбаза, он пустил слух, что заведующая
мастерской использует колхозные камусы на свои
нужды.
Клевета привела Тимлю в смятение. Все сразу ру-
шилось в ее жизни. Она забыла, что надо идти на ра-
боту, что нужно как-то объясниться с Эчилином, до-
казать людям, что она не брала колхозные камусы.
Девушка думала о предстоящем приеме ее в комсомол,
не в силах была представить себе, как она будет осмот-
реть всем в глаза...
Но Тимлю думала и о том, что ее никто не имеет
права называть нечестным человеком. Конечно же, раз-
ве Эчилин говорит правду, неужели она, Тимлю, в
самом деле вор? Разве настоящие люди будут верить
Эчилину, а не ей? И разве Айгинто и Оля не втолковы-
вали ей, что комсомольцы — такие люди, которые зря
себя в обиду не дадут?
270
Девушка .наскоро вытерла мокрое лицо. Вспыхнув-
шая с особой силой ненависть к отчиму вытеснила в
ее душе чувство страха. И ей теперь не в углу надо
было сидеть со слезами на глазах, а немедленно идти
и всем говорить: «Эчилин — лживый, злой, нехороший
человек...» ,
«Хватит терпеть! Мне помогут мои друзья!»
На помощь Тимлю первой пришла Оля. Она вбе-
жала в ярангу Эчилина, схватила Тимлю за руку и по-
вела за собой, приговаривая:
— Идем, Тимлю, ко мне! Мы заставим Эчилина
.откусить свой лживый язык. Идем смелее за мной,
Тимлю!
Эчилин знал, конечно, что мало кто ему поверит, но
удержаться от клеветы не смог.
«Что же мне осталось делать? — мрачно рассуждал
он, посасывая трубку в пологе своей яранги. — Отня-
ли они у меня силу, совсем отняли. Скоро мальчишки
камнями бросать станут. Такая вот жизнь у тебя на-
ступила, Эчилин...»
Неожиданно поднялся чоыргын полога, и Эчилин
увидел улыбающуюся физиономию Савельева.
— Заходи, заходи, чаю попьем, — засуетился Эчи-
лин. — Вот только жена куда-то ушла, ну да ничего,,
я и сам... сам как-нибудь...
Савельев сел на шкуру оленя, постланную для него
Эчилином, пристально всмотрелся в лицо хозяина. О
клевете на падчерицу, пущенную Эчилином по посел-
ку, он уже знал.
«Шипишь, как змея, шипишь, а ужалить как сле-
дует не можешь», — думал Савельев об Эчили.не.
Подопрев на примусе чайник, хозяин расставил
чайную посуду.
— Вот, посмотри на мою голову, — видишь, сколь-
ко в ней уже седых волос, — пожаловался Эчилин, на-
клоняясь почти к самому лицу гостя. — Так вот, когда
это было, чтобы молодые не почитали стариков о седой
головой? А падчерица моя так поступает, словно меня
и на свете нет. Уходит куда и когда ей вздумается, ни-
когда советов не спрашивает.
— О, как это можно? — изумился Савельев. — Это
нехорошо. У нас, у русских, это не принято. Молодежь
271
всегда должна стариков уважать. Так и в школах учат.
— В школах учат... — иронически улыбнулся Эчи-
лин. — Разве этому наша учительница учит? Она-то и
сделала мою падчерицу непослушной.
— Молодая совсем еще учительница, сама много-
го не понимает, — сокрушенно вздохнул Савельев. —
Вот как-нибудь поговорю с ней, а то и в райисполком
напишу, чтобы поругали ее как следует. У нас, рус-
ских, не принято, чтобы родителей дети не слушались...
— Хорошо, если бы все русские рассуждали так,
как рассуждаешь ты... — попробовал Эчилин польстить
гостю.
— Да, это было бы неплохо, — отозвался Савель-
ев. — А на этих молодых, как наша Солнцева, надо по-
жаловаться... Это они по молодости, по глупости... Я
как-нибудь поговорю с Олей.
В шатре яранги послышались чьи-то быстрые шаги.
Эчилин поднял чоыргын и впустил в полог Петра Ива-
новича Митенко.
— Ты... ты чего это на Тимлю наболтал?! — тяжело
дыша, спросил Митенко.
Эчилин знал, каким бывает в гневе Митенко.
— Опять, значит, ты дома? Это хорошо, хорошо.
Долго же ты ездил, соскучились по тебе янрайцы, —
сказал Эчилин, пытаясь остудить гнев Митенко.
— Нет, ты мне скажи: почему позоришь Тимлю,
жить ей не даешь? — Петр Иванович еще ближе по-
двинулся к Эчилину. — Ты мне скажи: до каких пор
ты будешь честных людей за ноги, как собака беше-
ная, хватать? Все простили тебе янрайцы: и то, что ты
когда-то грабил их, и то, что ты дружил с этим воню-
чим псом Стенли. А ты... как ценишь ты все это? Волк
ты поганый, а не человек. Не один раз уже мне при-
ходилось с тобой так, как сейчас, разговаривать, а тол-
ку, вижу, мало! Но теперь не то, что двадцать лет на-
зад! Сейчас тебе никто не позволит обижать честных
людей. А камусы, из которых Тимлю сшила себе тор-
база, я сам ей у оленьих людей купил. За это она мне
рукавицы сшила. Ясно тебе?
Тряхнув Эчилина за шиворот, Митенко так же вне-
запно, как вошел, покинул ярангу. Савельев поспешил
за ним.
272
Тимлю не вернулась к Энглину. Приютила ее у се-
бя Пэпэв.
6
Эчилин не хотел верить, что Тимлю навсегда вы-
рвалась из его рук.
«Неужели я стал уже совсем бессильным? Почему
ни один из моих капканов ничего не поймал? Разве не
•я совсем еще недавно думал приручить к- себе этого
волка Айгинто, сделать его своим послушным щенком?
А что из этого вышло? Ничего не вышло. Разве не я
добивался стать бригадиром? И это не вышло...»
Опрокинувшись на спину на оленьи шкуры, Эчилин
закрыл глаза руками, с трудом подавляя в себе жела-
ние накричать на жену, безмолвно возившуюся с чай-
ной посудой. Ему чудилось, что в груди его клубится
едкий, удушающий дым от костра, которому так и не
суждено вспыхнуть жарким пламенем мести.
«Нет! Я так не могу! Костер загорится! * Огонь
вспыхнет! Это будет огонь моей мести! Иначе я совсем
задохнусь!»
Эчилин приподнялся на локтях.
«К вечеру Айгинто должен вернуться, и вот тогда я
и... Нет, лучше клуб! Пусть знают, что это им всем
месть! Всем! На улице ветер. Скоро станет темно. И
тогда.i. тогда все в поселке увидят огонь моей мести!
Только надо быть осторожным, очень осторожным, хит-
рым, как старая лиса! Сейчас я уеду, хоть снегу еще
нет, но тундра уже в инее. Поеду будто к оленьим лю-
дям за мясом.. А ночью...»
— Собирай в дорогу! Поеду в тундру! — приказал
он жене.
Когда сборы были закончены, в ярангу вошел Са-
вельев.
— Ты куда снарядился? — спросил Василий Лукья-
нович, пристально всматриваясь в лицо Эчилина.
— В тундру, за мясом.
— На сколько дней?
— Дня на два, на три, — неприязненно ответил
Эчилин, несколько смущенный и встревоженный прони-
цательным взглядом Савельева.
18 Н. Шундик
273
— А разрешение у председателя спросил?
— Нет, не спрашивал. Не хочу с ним разговари-
вать. Пусть покричит, потом успокоится.
— Как же это? Надо председателя уважать, — с
укором сказал Савельев.
— Ну и уважай его сам! А я уезжаю!
...Эчилин остановился за высоким холмом километ-
рах в пяти от поселка. Быстро наступала ночь. Покры-
тое тучами небо было темным. С моря дул ветер.
Эчилин несколько раз поднимался на холм, всмат-
риваясь в сторону поселка: не гаснут ли огни в домах*
не укладываются ли янрайцы спать? Огни постепенно
один за другим гасли.
Эчилин волновался. Его знобило.
«Ничего! Сейчас согреюсь! Сейчас за многие голы
отогреюсь!» — успокаивал он себя.
Когда все огни в домах потухли, Эчилин вытащил
из сумки бутылку, понюхал ее и направился в поселок.
Чем ближе подходил Эч>илин к поселку, тем осто-
рожнее становился его шаг. Чутко прислушивался к
спящим домам: не вышел ли кто на улицу? Где-то в
конце поселка завыла собака. На ее голос откликну-
лись другие. Эчилин присел, чувствуя, что ему стано-
вится нестерпимо жарко. Долго он сидел на корточках*
тревожно всматриваясь во мрак ночи.
Когда собаки утихли, Эчилин пригибаясь, подкрал-
ся к зданию клуба. Прижавшись к стенке, перевел ды-
хание, откупорил бутылку с керосином, нащупал за па-
зухой кухлянки мешочек с табаком и спичками.
И вдруг из-за угла дома вышел человек. Эчилин
выронил бутылку, хотел бежать, но человек крепко
схватил его за руку. Эчилину удалось другой рукой вы-
хватить из чехла нож. Человек схватил и эту руку так*
что Эчилин, чуть вскрикнув, выронил нож.
— УспокойсяГ Это я, Савельев. Пришел сюда за-
тем, чтобы спасти тебя!
— Спасти?! — Эчилин дернулся еще раз, пытаясь
вырваться из цепких рук Савельева.
— Да, спасти. Ты с ума сошел! Ты же так себя
погубишь! Пойдем со мной. Дома я все объясню.
Савельев напнулся, поднял нож Эчилина, спрятал
его в свой карман.
274
— Я знал, что ты только для виду в тундру со-
брался, что вернешься ночью в поселок. Продрог из-за
тебя, ждал долго.
— Почему знал! Шаман что ли?
— Да, шаман. Пойдем скорее... Дома я тебе все
объясню, — ответил Савельев, отпуская наконец руку
Эчилина.
/
7
Вечером Гэмаль зашел к Айгинто. Накопилось мно-
го неотложных дел. Председатель и парторг боялись,
что, увлекшись заготовкой на заломах бревен для до-
мов, постройкой мясохранилища, питомника для собак,
они отстанут в подготовке к охоте на пушного зверя.
А охота на песца в работе колхоза по-прежнему зани-
мала главное место.
— Может, в этом году не будем строить питом-
ник? — спросил Айгинто.
— Как это не будем? — послышался из-за фанер-
ной перегородки возмущенный голос.
Гивэй раздвинул занавеску на двери и вышел из
своей комнаты с чертежами и книгой в руках.
— Смотрите, как надо строить питомник, — Гивэй
разложил на столе чертежи. — А эту вот книгу очень
умный человек написал: знает, как собаки живут, как
за ними’ надо ухаживать.
Гэмаль неторопливо перелистал страницы, останав-
ливая внимание на рисунках, изображавших кормушку
для собак. Айгинто недоверчиво покосился на чертежи
Гивэя.
— А материал где возьмешь? Досон сколько надо!
— Найдем материал! — Гивэй засучил рукава клет-
чатой ковбойки, словно намереваясь доказывать свою
правоту кулаками. — В заломе разные попадаются
бревна, есть и без сучков. Я пробовал колоть — здоро-
во колются! Топоры, рубанки у нас есть, пилы, ножов-
ки тоже есть, но доски — дерево, а не железо. Нам же-
леза всякого надо: крючки, шарниры, решетки. Мы это
сами сможем сделать. Жесть, тонкая и толстая, у нас
найдется. Банки резать будем, железные бочки рубить.
Проволоки разной у нас сколько угодно. Чего еще на-
18*
275
до? СовсехМ пустяк — нужны головы и руки. Но и это
как будто у нас есть.
— Правильно говорит твой брат, — сказал Гэмаль
председателю. — Вот его и назначим главным инжене-
ром по строительству питомника.
Гивэй заторопился к Оле на очередное занятие.
— Побегу! Ждет она! Сегодня алгебра!
Когда Гивэй ушел, Айгинто вздохнул и тихо про-
молвил:
— Опять к ней пошел! Посмотри, что он сделал...
Вошли в комнату Гивэя.
— Сколько книг! — изумился Гэмаль, осматривая
полки, уставленные книгами. — Когда он их насоби-
рал?
— Совсем недавно стал собирать. Но ты знаешь Ги-
вэя: если порох загорится, обязательно выстрел будет.
Все, что было в торговом отделении, все скупил! С
Полярной станции столько навез — просто девать не-
куда!
Гэмаль потянулся рукой к полке.
— Подожди книги брать, сюда посмотри. — Айтин-
то вытащил из-за тумбочки свернутую в трубку плот-
ную бумагу, развернул. — Кто это, а?
— Оля! Да это же Оля! — воскликнул Гэмаль,
всматриваясь в портрет.
— Это он с ее фотокарточки срисовал. Сидит, си-
дит по ночам... И вот я однажды подсмотрел поти-
хоньку... Любит парень, это диво просто, как любит!..
Боюсь за него...
Айгинто спрятал на прежнее место портрет и по-
смотрел на тетради брата, лежавшие аккуратной стоп-
кой на столе.
— Обогнал нас с тобой Гивэй! — с угрюмой ус-
мешкой сказал Гэмаль.
— Что? Что ты сказал?
— Не нравится тебе? — Гэмаль встал, подошел к
полке с книгами. — Не теми глазами ты на своего бра-
та смотришь. Да и я.,., и я такой же. Заважничали мы
с тобой, Айгинто, надулись, как совы, и, как совы же,
в светлый день не все видим.
— Какие еще совы? — рассердился Айгинто. —
Может быть, ты скажешь, чтобы я тоже по ночам си-
276
дел и тоже картинки рисовал? Конечно, и я бы учился
дальше, но мне некогда, я председатель.
— Хо! — воскликнул Гэмаль и хлопнул в ладоши.—
Скажи! А я и не знал... Какой важный начальник!..
— Да, начальник! Попробовал бы Гивэй на моем
месте учиться!
— И учился бы! — убежденно сказал Гэмаль. —
Не обманывай себя, Айгинто. Могли бы и мы дальше
учиться, и будем учиться! А брату твоему спасибо ска-
жем за то, что он нас обоих по носу щелкнул.
— Не знаю, может он тебя и щелкнул по носу, а
до моего носа ему не достать.
— Не сердись, — улыбнулся Гэмаль. — Но пиду-
май-ка хорошенько. Книги-то хоть читаешь? Какие
прочел?
Айгинто минуту боролся с собой.
— Вот эту вчера кончил — «Спартак», — нехотя
ткнул он пальцем в книжную полку и неожиданно по-
веселел: — Настоящий человек был Спартак. Если бы
сейчас жил, хороший был бы председатель колхоза...
— Дай мне, сегодня же начну читать.
— Нет, ты сначала эту прочти... «Чапаев» называ-
ется. — Айгинто снял с полки книгу. — Ого, какая
книга! Понимаешь, как бы тебе сказать. Чапай там —
как я все равно, а комиссар — как ты. Ругались иног-
да они, очень ругались. А потом полюбили друг друга,
большая дружба была!
— Дай и эту книгу, — попросил Гэмаль. — Поучусь
у комиссара тебя ругать.
Айгинто засмеялся и снял с полки еще томик.
— А здесь про самолетный мотор говорится. Гивэй
часто эту книгу смотрит.
—. И новый костюм этот тоже, видно, не твой, а
брата? — Гэмаль снял с вешалки темно-синий костюм,
разложил на кровати.
— Его, его! — пренебрежительно махнул рукой Ай-
гинто. — Оле хочет понравиться. Рубашки купил, гал-
стук и даже пуговички... запонки... Может, и нам с то-
бой пуговички, галстучки купить? — насмешливо спро-
сил Айгинто. — Тоже, скажешь, отстали?
— Верно, Айгинто,' отстали и в этом, — совершенно
серьезно подтвердил Гэмаль. — Разве не могли мы с
277
тобой костюм хороший купить? Не заработали, что ли?
А какие костюмы недавно в Кэрвуке под пушнину про-
давали!..
Айгинто посмотрел на Гэмаля так, как будто не уз-
навал его, готовый снова вспылить.
— Ну, чего ты злишься? .— засмеялся Гэмаль. —
Не веришь, что младший брат может тебя в чем-нибудь
обогнать?
...Склонившись над тетрадью, Гивэй решал задачу
по алгебре. Оля бесшумно ходила по комнате, иногда
через его плечо заглядывала в тетрадь.
Гивэй волновался. На лице его было выражение не-
удовлетворенности и упрямой настойчивости. Иногда
ему очень хотелось посмотреть на Олю, проверить по
ее глазам, улыбке, правильно ли он решает задачу, но
он подавлял в себе это желание.
— Оля! Решил! Решил! — наконец ликующе закри-
чал Гивэй.
Солнцева подошла к Гивэю, проверила весь хот ре-
шения.
— Да! Ответ правильный, хотя шел ты к нему длин-
ной дорогой! Не очень устал?
Гивэй хотел ответить, но вдруг замер, уловив во
взгляде Оли что-то новое.
Никогда еще она так не смотрела на него.
8
Зима подкралась внезапно. Ударил мороз. Лагуны и
озера покрылись льдом, расписанным замысловатыми
узорами инея. Выпал снег. Ослепительная белизна
уходила в беспредельные дали, смыкаясь с густой си-
невой неба. И только бушующее море казалось чернее,
чем всегда.
Северным ветром погнало к берегу плавучие льды.
Гром ледяного шторма не умолкал ни днем ни ночью.
Медлительные валы, казалось, с огромным трудом взды-
мали ледя'Ные глыбы, швыряли" их вниз и снова поды-
мали кверху. Льдины сшибались одна с другой, раска-
лываясь надвое, натрое. Чем ближе подходили к бе-
регу, тем мельче становились. Острые углы их стачи-
278
вались, и оттого льдины делались похожими на боль-
шие шары.
Валы один за другим с грохотом обрушивались на
берег. Ледяные шары лопались, забрасывая далеко на
сушу осколки. Прибрежная полоса моря была сплошь
покрыта кучами раздробленного, мелкого льда. Места-
ми они достигали до десятка метров в высоту. Тысячи
•чаек с неумолчным криком кружили над грохочущим
ледяным прибоем.
Когда ветер разрывал лохматые снеговые тучи и на
холодном небе проглядывало невеселое осеннее солн-
це, над ледяной каймой берега нависало цветное маре-
во. Это дробилось в мелькающих в воздухе кристаллах
льда солнце, вспыхивая всеми цветами спектра.
Ятто стоял на высоком ледяном холме. Опершись
на копье, он безотрывно смотрел на морские валы,-по-
крытые ледяным панцирем. Страшная сила моря пора-
жала его.
А за спиной Ятто по ослепительной предгорной рав-
нине, держа направление на юг, уходил караван его
бригады. Черная линия каравана двигалась медленно,
почти незаметно. Рядом с ней виднелось большое тем-
ное пятно перегоняемых неездовых оленей. Дробный пе-
рестук оленьих рогов и копыт глухо доносился до слу-
ха Ятто. А еще дальше, впереди каравана, виднелось
второе пятно, поменьше. Это было племенное стадо кол-
хоза «Быстроногий олень», зимний выпас которого по-
ручили Ятто.
В племенном стаде было всего полтораста оленей,
закупленных в иллирнэйском колхозе, но янрайцы гово-
рили о нем с большой гордостью: теперь они тоже на-
чинали большое дело — выведение самой лучшей, са-
мой полезной породы оленей.
Бригада Ятто уходила на юг, в горы, по заранее
намеченному пути. Предстояло пересечь множество рек,
равнин, горных перевалов. И так до конца долгой зи-
мы, когда уйдет снег и на небе появится круглосуточ-
ное солнце. Тогда бригада снова выйдет сюда, на лет-
ние пастбища, к морю.
Глубоко вдохнув морской воздух, Ятто решительно
сощел с холма, распутал привязанную к выступу скалы
пару оленей, сел на нарту.
279
Олени с места пошли вскачь. Запрокинув на спихну
рога, они летели стремительно и плавно.
— Ги! Ги! — выкрикивал Ятто, взмахивая в возду-
хе свистящим погонычем.
Легкая нарта подскакивала на кочках. А олени все
мчались и мчались по еще не слежавшемуся снегу..
Горячее дыхание, вырывавшееся из их широко откры-
тых ртов, и снежная пыль клубились над упряжкой лег-
ким туманом.
Лучший бригадир колхоза «Быстроногий олень» до-
гонял свою бригаду.
Сделав сразу пять перекочевок, стойбище Ятто оста-
новилось на полмесяца у невысоких сопок, покрытых,
густым ягельником. Олени с жадностью набросились на
ягель.
Отдав распоряжения по установке стойбища, Ятто*
перевалил ближнюю небольшую сопку, направляясь кг
племенному стаду, которое лучшие пастухи бригадьь
пасли отдельно.
Упитанные, крупные олени разбрелись по узкой гор-
ной долине.
В группе пастухов Ятто еще издали заметил вете-
ринарного врача Нояно.
«И днем и ночью с оленями, — одобрительно поду-
мал он о девушке. — Это диво просто, откуда у нее,,
береговой жительницы, столько любви к оленям? Ках
пастух настоящий! Хорошим бы оленеводом была, жаль,,
что женщина...»
Заметив, что Нояно быстрыми ловкими движениями?
собирает аркан для броска, Ятто остановился.
«А ну, ну, как она бросит аркан?..»
Петля аркана захлестнулась на рогах важенки. На-
прягая все силы, Нояно начала подтаскивать к себе
важенку, ловко перебирая туго натянутый аркан. Два
пастуха подбежали к девушке, помогли подтащить оле-
ниху, повалили ее на снег.
«Зачем ей понадобилась важенка?» — подумал Ят-
то и ускорил шаг.
Нояно осмотрела копыта важенки. Заметив подо-
шедшего бригадира, она вскинула не него раскраснев-
шееся, покрытое мелкими бисерниками пота лицо и ска-
зала:
280
— Видишь, рана. Сбила левую переднюю ногу.
Ятто присел на корточки.
— По острым камням стадо гнали, — недовольно
сказал он, строго осматривая примолкших пастухов. —
Вам разве оленей перегонять? Зайцев — вот кого вам:
перегонять!
— Ничего страшного, — попыталась успокоить бри-
гадира Нояно. — Промою рану и забинтую. Дня через>
два заживет.
Важенка, придавленная к земле пастухами, вздраги-
вала, шумно дышала. Налитые кровью глаза ее выхо-
дили из орбит.
Вытащив из сумки бутылку с карболовым раство-
ром, Нояно приготовилась промывать рану. Поморщив-
шись от незнакомого неприятного запаха, Ятто угрюмо*
спросил:
— А нужно ли, девушка, вонючей твоей водой мо-
чить рану? От такого лекарства важенка, пожалуй, еще-
взбесится...
— Не взбесится, — торопливо возразила Нояно,
продолжая промывать рану. — Наоборот, это помо-
жет ей.
Ятто надвинул малахай на лоб, почесал затылок.
Весь его вид, казалось, говорил: «Не знаю, будет ли
так, как ты думаешь, девушка».
Ревниво присматривался он к каждому шагу оленье-
го доктора. Расположение к Нояно уживалось в нем с*
недоверием к ее делам и даже с тревогой, как бы чего-
не наделала девушка с оленями. Он так был подавлен
этой тревогой, что впервые за многие годы не стал воз-
ражать шаману Тэкылю.
Было это на пятый день большой стоянки. Выкоче-
вав на раздольные пастбища, Ятто каждодневно осмат-
ривал пастбища, иногда писал на снегу свои распоря-
жения. Иные из них заканчивались вопросом или вос-
клицательным знаком.
Тэкыль прискакал в стойбище на четырех оленях,,
почти вбежал в ярангу Ятто и закричал:
— Ты почему свои поганые знаки по снегу в тундре*
разбрасываешь? Там олени пасутся. А к знакам твоим
следы самых зловредных существ ведут. Я много таких
следов распознал.
281
— Мыши по тундре бегают, — бесстрастно ответил
Ятто.
— Мышью зловредное существо чаще всего прики-
дывается. Мне ли не знать, каков след мыши, а каков...
— Ты бы и всех каннибалов призвал на пастбища
моей бригады, если бы мог, — прервал шамана Ятто.
Тэкыль ухватился за крылья совы, висевшие у него
на поясе, помахал ими, как веерами, вихляя тазом, про-
бормотал какие-то заклятия.
— Ложь твою я отдал зловредным существам, ко-
торые кишат во всех трещинах земли и камней на паст-
бищах. Пусть они ложь твою сожрут, не трогая оле-
ней. И если олени останутся целы — то это значит я
их оберег!
Еще раз помахав крыльями совы, шаман исчез.
На второй день пастухи обнаружили, что кто-то убил
'Стрелой из лука годовалого теленка, на котором было
много белых и черных пятен. Тымнэро принес его на
.плечах, положил у ног отца и сказал:
— Там были следы Тэкыля.
Ятто внимательно осмотрел стрелу, плюнул на нее
и с омерзением бросил в сторону, оленя велел освеже-
вать, а шкуру его хранить.
А через сутки те пастухи, которые умели читать,
прочли вопросы Ятто, обращенные к шаману. «За что,
Тэкыль, убил стрелой оленя?» — «Знаешь ли, Тэкыль,
что я плюнул на твою стрелу?» Были слова, после кото-
рых стоял восклицательный знак: «Пусть приснится те-
бе, Тэкыль, что в твое горло льется невинная кровь
олененка!»
Шаману сообщили о том, что писал ему на снегу
Ятто. Разъяренный Тэкыль опять примчался в стойби-
ще Ятто. Когда проезжал через стадо, почуял запах
карболки, который уже напугал и Ятто.
Оказавшись с Ятто в стойбище лицом к лицу, Тэ-
.кыль шумно втянул носом воздух и скривился, показы-
вая крайнюю степень своего отвращения.
— Я услышал отвратительный запах в твоем сгаде.
Это зловонные испражнения оленьих убийц. Я разгля-
дел одного из них еще тогда, когда кормил зловредные
существа твоей ложью. Сел убийца в виде длинноносой
птицы на пестрого теленка и клюет его прямо в голо-
282
ву. Я отогнал его стрелою моего лука. Заодно теленка
убил, потому что он стал порченным.
Ятто всмотрелся сумрачными глазами в красное от
мороза и злобы лицо шамана и ничего не ответил.
— Ага! Ты молчишь! Ты сам испугался отврати-
тельного запаха! Прогони береговую женщину получук-
чанку, полурусскую!
И на этот раз промолчал Ятто, тяжело усаживаясь
на перевернутую вверх полозьями нарту.
Шаман в тот раз долго не покидал стойбище, пил
чай то в одной, то в другой яранге и хвастался, что су-
мел на какое-то время наслать немоту на Ятто и во-
гнать его в каменную задумчивость. Долго он пугал
пастухов самыми невероятными несчастьями, если они
не избавятся от оленьего доктора, на ночь, наконец,
уехал.
А наутро пастухи нашли еще одного теленка, прон-
зенного стрелой. -
— Я Тэкыля под суд отдам! — негодуя сказала Но-
яно Журбе. — Надо же нам как-то призвать шамана
к порядку.
— Думаю, что с этим справится Ятто.
— Тэкыль и Ятто сумел запугать. Старик уже не-
сколько дней не выходит из окаменения.
— Да, это верно, — в крайней озабоченности ска-
зал Владимир. — Попробуем как-нибудь осторожно по-
мочь ему выйти из окаменения. Ты постарайся несколь-
ко дней оленей не трогать!
— Да ты что! — изумилась Нояно. — Как раз на-
оборот, еще подумают люди, что я испугалась шамана.
Та другой день Ятто увидел, что Нояно ходит по
стаду с тетрадью и карандашом в руках. Переходя от
оленя к оленю, девушка что-то записывала. Потом по-
просила пастухов заарканить крупного быка, повалить
на землю.
Ятто изменился в лице от страха и негодования. И
вдруг он заметил в руках оленьего доктора какую-то
лепту.
Приложив ленту к груди оленя, девушка что-то
записала в свою тетрадь.
Непривычные действия над оленем повергли Ятто в
смятение. Как знать, чем все это грозит! И пусть бы
283
это был какой-нибудь захудалый олень, которого и за-
колоть не жалко. Нет, выбрала самого лучшего, да еще
из племенного стада...
— Что ты делаешь с быком? — закричал Ятто.
— Разве ты не знаешь, что это самый лучший про-
изводитель в нашем стаде? — стараясь быть как мож-
но невозмутимее, ответила Нояно. — Я измеряю ему
грудь, — смотри, какая она у него широкая, какие
сильные у него ноги, шея! Хороший приплод должен
быть от такого быка!
«Похоже, что она говорит правду», — подумал Ят-
то, невольно залюбовавшись могучей фигурой быка. Но
гнев и страх понудили Ятто сказать злые слова:
— После твоей вонючей воды он и не посмотри! на
важенку. И потом, твое ли, женщина, дело о быке го-
ворить?..
Кто-то из пастухов прыснул со смеху. Нояно смути-
лась, опустила голову. Ей захотелось подняться и уйти
прочь, чтобы дать волю слезам. Но она опять раскрыла
тетрадь, что-то записала.
Ятто встретился с укоризненным взглядом Тымнэ-
ро и уже окончательно дал волю гневу:
— Больше никогда свою ленту к оленям не прикла-
дывай! И на все, что тебе захочется делать с оленями,
спрашивай у меня разрешения.
— Хорошо, я буду спрашивать у тебя разрешение,—
дрогнувшим голосом ответила Нояно, не поднимая
глаз. — Однако же я все равно буду делать все, чему
меня учили, что пользу приносит.
— Учили! Пользу! — почти закричал Ятто. — Не
я твой отец, а то как следует объяснил бы, что не дело
молодой девушке важенкам быка подыскивать!..
Этого Нояно уже не могла вынести. Она вскочила
и пошла куда-то в сторону, закрыв лицо руками, спо-
тыкаясь о вывороченные оленями комья снега.
Все это видел Журба. Он догнал Нояно, заглянул
ей в лицо.
— Плачешь?
— Не могу я больше. Я терпела... я столько терпе-
ла... смеялась, когда плакать хотелось... Ты думаешь,
это легко, когда ловишь недобрые взгляды, когда слы-
шишь злые насмешки, когда чувствуешь, что тебе не
284
верят, боятся тебя?.. Даже Ятто, лучший в колхозе бри-
гадир, и тот обидел меня, чего же от других ждать?..
Стряхнув рукой иней с пушистого воротника дошки
Нояно, Владимир сказал:
— Трудно тебе, это верно. Но оглянись, посмотри
на Ятто, как он горько задумался.
Нояно медленно оглянулась.
— Давай так рассуждать. Если заглянуть в его
душу, как ты думаешь, что можно увидеть?
Нояно еще раз метнула неприязненный взгляд в сто-
рону бригадира.
— Злой он, вот и все!
— Нет, не так, — мягко возразил Журба. — Ему
так же тяжело, как тебе... А может быть, и еще тяже-
лее. Представь себе: сидит в его душе этакий черный,
глазастый и ушастый страх. У страха этого цепкие, ког-
тистые лапы. И ты должна понять, как больно, когда
этот зверь вдруг мертвой хваткой вцепится когтями в
сердце человека.
Нояно вскинула на Владимира глаза, в которых все
еще стояли слезы.
— К тому же учти — ведь он дрожит, буквально
дрожит над каждым оленем, как мать над ребенком.
Легко сказать — ему доверили племенное стадо! Од-
нажды я слышал, как закричала чукчанка, когда фельд-
шерица полезла лопаткой в горло ее больного ребен-
ка... То же самое получается с Ятто. Давай лучше про-
стим ему и попытаемся завоевать его доверие. Рано
или поздно Ятто, как и десятки других оленеводов, ска-
жет тебе спасибо. Это будет, Нояно!
— Ох, и наревелась бы я сегодня, если бы ты не
подошел! — призналась Нояно.
Под вечер в бригаде Ятто все всполошились. У со-
седей на стадо напал бешеный волк, оленей удалось
защитить, но волк ушел невредимым.
На ночь пастухи вышли на дежурство. Особенно
строго охранялись племенные олени. Оленеводы знали,
что бешеного волка не отпугнешь криками и выстрела-
ми. Волк может пробежать через все стадо, искусать
до десятка оленей.
Нояно тоже не спала в эту ночь. С карабином за
плечом и с арканом в руках она ходила по пастбищу,
285
напряженно вслушивалась в тишину ночи, нарушаемую
только шумом пасущихся оленей. То там, то здесь слы-
шался мирный перезвон балабонов и колокольчиков,
подвешенных к шеям оленей.
«Динь, динь, динь», — звенели колокольчики.
«Дон, дон, дон», — басовито вторили им балабоны.
По небу бежали лохматые тучи. Тени от них быстро
ползли по снегу.
Войдя в гущу стада, Нояно столкнулась с брига-
диром.
— Иди спать, — сухо сказал Ятто. — Ты женщина,
и не тебе с волком бешеным сражаться...
Нояно тихо спросила:
— Почему ты не любишь меня, Ятто?.. Я, как и ты,
за оленей беспокоюсь. Как я усну в такую тревожную
ночь? А если волки...
Нояно не договорила. Большие глаза ее смотрели
доверчиво, прямодушно. При ночном свете они каза-
лись еще чернее, глубже.
— Ну ладно, это я так сказал, — откашлялся сму-
щенно старик. — То, что оленей ты любишь, — эго я
хорошо вижу... Но не ходи одна. Поближе будь к пас-
тухам. Бешеный волк и на человека нападает.
Ятто и Нояно разошлись в разные стороны. Легкий
ветер взвихрил снег, потянулись бесконечные ленты
поземки.
И вдруг где-то совсем близко завыл волк. Олени
тревожно захоркали, сбиваясь в кучу, закружились на
одном месте. Пастухи сняли с плеч карабины.
— Гок! Гок, гок! — кричали они на разные голоса,
успокаивая стадо.
Несколько быков с огромными рогами вышли из
стада и замерли как вкопанные, низко наклонив голо-
вы. К ним пристроились другие. Вскоре образовалось
что-то вроде каре: быки, загородив собою важенок и
телят, стояли плотной стеной, готовые в любое • мгно-
вение поддеть хищника на рога.
Нояно знала, что олени иногда прибегают к такой
самозащите, но увидеть это собственными глазами ей
довелось сейчас впервые.
Волчье завывание повторилось уже где-то близко.
Быки еще ниже наклонили головы. Напряженные, они
286
ждали врага. Дыхание у них было горячим, яростным.
«Может, это не бешеный? — подумала Нояно. —
Бешеный, кажется, молчит».
И вдруг один из быков вырвался вперед. Не успе-
ла девушка понять, что произошло, как бык взмахнул
рогами и отбросил в сторону что-то серое и верткое,,
как юла.
«Волк!» — пронеслось в голове девушки. Вскинув
карабин, она замерла.
Волк покрутился на одном месте, затем устремился
прямо на девушку. Лобастая голова его и горячие уг-
ли глаз казались Нояно совсем уже рядом, почти у са-
мого лица. Хорканье оленей, крики людей сразу поче-
му-то стали для нее далекими, словно ушедшими под
землю.
«Бежать! Бежать!» — закричал в ней кто-то. «Стре-
ляй!» — властно приказал кто-то второй. И когда волк
был уже почти рядом, девушка выстрелила в упор.
Зверь как-то неестественно подпрыгнул, упал на спину,
снова подпрыгнул. Раздался еще один выстрел. Волк,
несколько раз дернулся и замер.
— Испугалась? — кто-то спросил совсем рядом.
Нояно не сразу поняла, что перед ней стоит Ятто..
Второй его выстрел уложил волка: Нояно лишь ранила,
зверя.
Крики пастухов вывели Нояно из оцепенения.
— Смотри — прямо в грудь и вот в шею!
— На клыках пена! Не трогайте руками: бешеный!
— А где бык? Не укусил ли его волк?
Последний вопрос вернул Нояно к действительности.
Она бросила карабин прямо в снег, вытерла руками
горячее, мокрое лицо.
— Заарканьте скорее быка!
Пастухи бросились выполнять приказание оленьего'
доктора.
— Укусил все же! — услышала Нояно позади себя
голос Тымнэро. — Понимаешь, укусил того самого бы-
ка, которого ты сегодня измеряла. В голову укусил.
Отец говорит — заколоть надо...
— Зачем колоть! — закричала Нояно.
Расстегнув свою дошку, она достала из внутреннего
кармана шприц с сывороткой.
287
— Лечить оленя будем! — сказала она, подбегая к
пастухам, повалившим быка на снег.
— Лечить?! — изумленно спросил кто-то.
— Таких мы всегда кололи, — сказал Ятто.
— Лечить будем! — повторила Нояно. — Зачем
оленю умирать, когда можно не умирать!
Почти целый месяц следили оленеводы за быком, ко-
торого лечила Нояно. Многие утверждали, что бык все
равно взбесится. Наконец наступило время, когда и
самые закоренелые маловеры признали правоту Нояно.
Быка даже наградили кличкой Невзбесившийся. Когда
-его снова выпустили в стадо, Нояно подошла к Ятто и
спросила:
— Ну, а теперь-то ты позволишь мне смерить. Не-
взбесившегося?
Ятто строго сказал:
— Меряй. Если надо, можешь и других мерять... Вре-
да это, видно, не принесет, а вот будет ли польза —
увидим.
9
Журба объезжал стойбища, проверяя работу лик-
безных пунктов. Однажды ему передали записку, из ко-
торой он узнал, что его просят посетить стойбище брига-
ды Орая. «хМы давно ждем тебя и обижаемся», — про-
чел он в записке.
Журба улыбнулся, зачем-то подмигнул наблюдавше-
му за ним Тымнэро и сказал по-русски:
— Понимаешь, дружище: ждут и обижаются. Чест-
ное слово, мне нравится и то, и другое. Давно не был
у них.
— Мало я еще русских слов знаю, — вздохнул Тым-
нэро. — Что ты сказал?
— Я прошу тебя быть моим проводником до стой-
бища Орая, вот что я сказал!
— Проводником до стойбища Орая? Поеду обяза-
тельно, если отец отпустит. Только это далеко, очень
далеко. Там, за высоким перевалом. В тех местах в
этом году и Чымнэ кочует...
Через час Владимир и Тымнэро уже скакали на оле-
нях по снежным просторам на своих упряжках.
.288
Вечерняя заря, недавно сменившаяся утреннею, по-
степенно бледнела. Вскоре наступила ночь. Журба и
Тымнэро долго ехали во тьме.
Предстояло преодолеть большой перевал одного из
отрогов Анадырского хребта. Перед перевалом путни-
ки остановились на отдых.
Олени сразу же принялись разгребать снег. Опустив
головы к выбитым копытами ямкам, они острыми зуба-
ми подрезали ягель, торопливо подбирали его тверды-
ми губами.
Наломав сухого кустарника, Владимир и Тымнэро
разожгли костер, вскипятили чай. Владимир с огром-
ным удовольствием пил крепкий чай, обхватив озябши-
ми руками горячую кружку.
Закурив после ужина, Тымнэро, подражая отцу,
«окаменел» на какое-то время в думах, цеотрывно гля-
дя в костер. Но вдруг, совсем как часто бывало с Ятто,
улыбнулся и спросил:
— Когда будем ехать домой, я увезу с собой Ай-
мынэ.
— А если ее не пустит Чымнэ?
— Я его на аркан поймаю, к нарте привяжу и по-
©олоку по тундре, пока от него одна только трубка ос-
танется...
— Лучше, конечно, такое не делать...
— Ну, что-нибудь другое придумаю.
Тымнэро встал с таким решительным видом, будто
бы и вправду готов был расправиться с Чымнэ.
Снова тронулись в путь. Поднялись на вершину пе-
ревала. Отворачивая лицо от обжигающего ветра, Жур-
ба долго не мог поправить на шее шарф, покрывшийся
от дыхания льдом.
— Кажется, мы с тобой, Тымнэро, до самой Поляр-
ной звезды добрались, — мрачно пошутил он, осматри-
вая залитые лунным светом бесчисленные ярусы гор-
ных хребтов.
Зеленое мерцание лунного света на скалах, беско-
нечные ленты ползущей поземки создавали впечатле-
ние неустойчивости — все плывет, зыблется. Владими-
ру казалось, что и сам он движется вместе с вершиной
перевала куда-то в таинственную, мглистую даль.
Путники распрягли оленей, привязали их. позади
19 н. шундик 289
нарт и начали спуск. Журба оглянулся. Олени, напря-
гая мышцы, сдерживали скольжение нарт, осторожно*
переступали тонкими ногами, врезаясь копытами в.
твердый онег. Вокруг черных блестящих ноздрей жи-
вотных образовался лед. Чтобы не наехать на камни*
неожиданно возникшие перед нартой, Владимир выру-
лил ногами налево.
Спуск становился все круче. Нависшие-над головоГе
скалы закрыли небо. Владимиру стало не по себе. Он
пугливо огляделся.
И вдруг один из оленей Тьшнэро споктнулся и упал
на передние ноги. Пристяжной испугался, метнулся вле-
во и тоже упал. Нарта заскользила вниз, волоча за со-
бой оленей, пытавшихся вскочить на ноги. Нужно было
немедленно что-то предпринимать, чтобы помочь Тым-
нэро. Остановив свою упряжку, Владимир схватил с
нарты аркан и, рискуя разбиться, скользнул на коле-
нях к выступу скалы. Больно заныло зашибленное ко-
лено и плечо. С трудом поднявшись на ноги, Журба
взмахнул арканом для броска.
Зацепившись руками за выступ скалы и напрягал
все силы, Тымнэро старался удержаться на месте.
Журба наконец метнул аркан. Рука Тымнэро не дотя-
нулась до аркана. Парень тяжело дышал, — в не-
скольких метрах от него начинался обрыв. Владимир
снова принялся лихорадочно собирать аркан и на вто-
ром броске концом его задел плечо Тымнэро.
— Хорошо! — хрипло выкрикнул Тымнэро, хватая
аркан. — А теперь привяжи свой конец к выступу
скалы.
Ощутив неподвижную точку, олени Тымнэро один
за другим встали на ноги.
— Давай покурим! — крикнул Владимир.
Тымнэро в ответ тихо засмеялся, и Журба понял по»
смеху, что пережил парень за эти несколько минут.
— Еще немножко... и я упал бы вместе с оленями в>
пропасть, — услышал он прерывающийся, хриплый го-
лос Тымнэро.
Ведя оленей на поводу, Владимир и Тымнэро с тру-
дом стали подниматься снова к вершине перевала.
Ушибленная нога Владимира ныла. Но его радовало*
что удалось предотвратить катастрофу. Тыйнэро все
290
чаще и чаще оглядывался на Владимира, советовал в
наиболее крутых местах держаться за нарту его уп-
ряжки.
— Это я все, моя глупая голова, •— задыхаясь от
крутого подъема, приговаривал он. — Совсем забыл,
какой спуск правильный...
Новый спуск оказался менее крутым. Но путникам
той же ночью пришлось пережить еще одно приклю-
чение.
Оставив оленей для отдыха на небольшой скалистой
площадке, Журба и Тымнэро присели на нарты пере-
дохнуть.
— Смотри — еще один спуск куда-то ведет, — ска-
зал Владимир, указывая рукой влево.
— Надо посмотреть, а то я сам не знаю, куда ехать
дальше.
Завернув 8а выступ скалы, Тымнэро остановился и
вполголоса позвал Владимира.
— Видишь — яранга стоит!
В небольшой впадине с плоским дном стояла яранга
и несколько нарт. У яранги маячил прикрепленный к
грузовым нартам высокий шест. На конце шеста при
слабом свете луны виднелась оскаленная мертвая го-
лова оленя.
— Это шаман Тэкыль сюда перекочевал. Должно
быть, заклятие делает: видишь, выставил перед луной
голову оленя, — с невольным страхом сказал Тымнэ-
ро. — Действительно, черный шаман — с луной зна-
ется.
— (Пойдем посмотрим, — предложил Владимир.
Ни слова не говоря, Тымнэро бесшумно шагнул по
направлению к яранге. Журба пошел за ним.
«Прямо как в страшной сказке!» — подумал он, гля-
дя на оскаленную голову оленя, смотревшую тусклыми,
мертвыми глазами на луну.
В яранге с наглухо закрытым входом, казалось, не
было ни души. На пологих склонах впадины паслось
несколько десятков оленей. В яранге залаяла собака.
Журба и Тымнэро вернулись к оленям.
— Совсем шаман из ума выжил, людей дичится, —
сказал Тымнэро, стряхивая выпавший снег с подстилки
на своей нарте. — А скорее всего он временно от лю-
19*
291
дей скрылся, чтобы шаманить тайно при луне... Ну, по-
ехали дальше...
Постепенно ущелье раздвинулось. Все шире и шире
открывалось над головой звездное небо, по которому
пробегали легкими тенями сполохи северного сияния.
Когда по всему горизонту начало заниматься блед-
ное кольцо ранней утренней зари, путники спустились в
широкую речную долину. Притормозив оленей, Тымнэ-
ро поехал рядом с Владимиром. Ему хотелось сказать
своему другу что-нибудь необыкновенно теплое, благо-
дарное. «Сорвался бы в пропасть тогда, если бы на
он... Какая моя голова дурная, не по тому спуску по-
ехал», — думал Тымнэро, поглядывая на Журбу, го и
дело взмахивавшего погонычем над оленями. Веки Жур-
бы почти смыкались. «Устал человек, сильно устал», —
сочувствовал Тымнэро.
Бегут и бегут олени в предутренней дымке. Пар
мглистым облаком окутывает их разгоряченные тела.
Плавно покачиваются развесистые заиндевелые рога.
Тымнэро чувствует еле уловимый запах дыма близкого
стойбища. Мысли о Владимире причудливо переплета-
ются с надеждой увидеть ту девушку, которая, по злой
судьбе, является родственницей Чымнэ. Туманные, но
необыкновенно красивые мечты о встрече с Аймынэ по-
хожи на сладкий сон в предрассветную пору.
Где-то здесь кочует проклятый Чымнэ, который не
отдает ему Аймынэ. Удастся ли побывать в его стойби-
ще? Под каким предлогом зайти к нему? лМожет, Жур-
бу попросить, чтобы вместе заехали?
— Мы с тобой обязательно заедем к Чымнэ, —
словно угадав мысли Тымнэро, сказал Журба.
— Ия его заарканю и поволоку по тундре! — шут-
ливо ответил Тымнэро. — А вон и стойбище. Поскачем!
Не дождавшись ответа, Тымнэро хлестко стеганул
погонычем по крупам оленей и пикнул.
Вырываясь вперед, запрокинув головы, олени понес-
лись.
«Ги!» — хлестал погонычем оленей Тымнэро.
«Ги! Ги!» — вторил ему Журба, со свистом взмахи-
вая своим погонычем, чувствуя, как захватывает дух
от стремительного бега. Комья снега из-под копыт ле-
тели в лицо.
292
Перед стойбищем пошли заросли густого заснежен-
ного кустарника. Пришлось оленей попридержать.
— Люди уже проснулись, ходят по улице! — обер-
нувшись назад, крикнул Тымнэро.
10
Гости завтракали вместе с пастухами в яранге бри-
гадира Орая. Бригадир сухонький, маленький, пожилой
уже человек с голосом необыкновенно густььм и гром-
ким, расспрашивал гостей о пути. Тымнэро рассказал
о случае на перевале. Пастухи с уважением погляды-
вали на Журбу, восхищаясь его находчивостью.
В ярангу Орая вошел Кувлюк. Увидев Тымнэро —
словно споткнулся. Кивнув в сторону Журбы, сказал:
— И здесь нас нашли чужие люди. В стойбище
Чымнэ заявилась дочь Митенко. Оленей пересчитывает.
Журба и Тымнэро переглянулись.
— Значит, вслед за нами поехала,—оказал Журба.
Нояно к вечеру приехала в бригаду Орая.
— Ты что это прямо на рога этого Быка нарываешь-
ся? — с напускной строгостью спросил Владимир, пе-
реводя имя Чымнэ на русский язык. — Не слишком ли
ты отчаянная?
Нояно вытащила из меховой рукавички, расшитой
цветным бисером, маленькую смуглую руку, лукаво по-'
грозила пальцем:
— Ты меня не пугай! А вообще ты прав, прямо на
рога Быку нарываюсь. Свиреп до того, что мне чуди-
лось — вот-вот и рога, и копыта вырастут.
— Зачем тебе уж так понадобилось в частном ста-
де оленей пересчитывать?
— Из райзо письмо пришло, от Караулина: «Пере-
считать оленей у Чымнэ точнейшим образом, есть ос-
нование полагать, что он уклоняется от полной выпла-
ты налогов».
— Вот бы приезжал и считал сам. Твое дело лечить
оленей...
Разглядывая недовольное, тревожное лицо Журбы,
Нояно возразила:
— Понимаешь, Володя, я тут представитель райзо.
293
Надо мне и оленей считать. А это потрудней, чем со-
считать звезды. Завтра опять поеду к нему...
— Что ж, поедем вместе. Будем сражаться с Быком
И вдруг запел:
О, тореадор, смелее в бой!
Тореадор, тореадор!
Нояно засмеялась и побежала к нарте, на которой
только что приехала в стойбище.
«И надо же было мне проплыть несколько тысяч ки-
лометров по морю, забраться в глубокую чукотскую
тундру, чтобы здесь найти ее», — думал Журба, наблю-
дая за девушкой.
Нояно жестом позвала Владимира, вошла в шатер
яранги с небольшим ящиком. Сняв с себя быстрыми
движениями длинноухую из пятнистой шкуры, олененка
шапку, девушка подсела к костру и раскрыла ящик, за-
полненный ягелем разных пород.
— Изучаю здешние пастбища, — извлекла из ящи-
ка лапку серебристого ягеля. — Ты, конечно, не раз
присматривался к оленьему мху, а знаешь ли, как он
растет?
— Да так же, по-моему, как трава, — немного по-
думав, отозвался Журба.
— Э, далеко не так! — возразила Нояно, бережно
поправляя лапки ягеля в ячейках. — Это сложное,
очень сложное растение — своеобразное сожительство
гриба, водоросли и азотобактера. Вот посмотри на это
слоевище. Это грибные нити. Между ними зеленые
тельца находятся — водоросли. Ты говоришь: растет
как трава. Значит, не знаешь, что ягель питается почти
исключительно из воздуха. Видишь, у него даже корней
нет, только слоевище. Земля для ягеля .не питательная
среда, а лишь место для прикрепления.
Журба взял из рук Нояно небольшое гнездо ягели-
нок, внимательно осмотрел слоевище.
— Оттого он порой и растет на голых скалах? —
спросил Журба.
— Именно здесь, на севере, ему легче всего расти,
потому что в тундре мало растений, которые бы его за-
глушали. А растет он одним и тем же гнездом века-
ми. — Нояно была рада, что смогла сообщить Журбе
294
нечто такое, чего он еще не знал, и добавила: — За
несколькими кустиками ягеля ученые наблюдают вот
уже триста лет. Понимаешь, три века!
— А ты расскажи пастухам, — предложил Влади-
мир. — Они всю жизнь имеют дело с ягелем, но вряд
ли знают о нем больше, чем я.
— Знать-то они знают, — мягко поправила Ноя-
но, — но только чисто практически: какая порода луч-
ше, в каких местах его бывает больше. И, пожалуй, все.
— А ты расскажи, — настаивал Владимир и повер-
нулся к пастухам, собравшимся вокруг них. — Послу-
шайте, люди, что говорит ваш олений доктор о ягеле!
Пастухи обступили Нояно. Она выложила различ-
ные породы ягеля из ячеек на крышку ящика и стала
рассказывать, порой путаясь, волнуясь, с трудом нахо-
дя чукотские слова для перевода сложных научных тер-
минов.
Пастухи слушали внимательно, напряженно. Недо-
верчивое выражение на их лицах постепенно сменилось
любопытством, потом изумлением. Многое из их долго-
летних наблюдений над ягелем, казавшееся необъяс-
нимой загадкой, после слов девушки, с удивительным
упорством, несмотря на наомешки, вникавшей в муж-
ское дело оленеводов, стало понятным.
Смущенно почесывая затылки, пастухи перегляды-
вались, как бы говоря друг другу: «Как же так, а? Мы,
можно сказать, на ягеле выросли, а не все знаем... А
вот она, береговая женщина, знает».
11
На другой день чуть свет Журба, Нояно и Тымнэ-
ро с группой пастухов из бригады Орая прибыли в
стойбище Чымнэ. Тымнэро еще издали увидел, как за-
суетилась у яранги Аймынэ, как беспокойно всматри-
вался в подъезжающих гостей Кувлюк.
— Узнала меня Аймынэ! Узнала! — ликовал Тым-
нэро, нахлестывая оленей.
Когда упряжки остановились в самом стойбище,
Тымнэро быстро выпряг оленей, нетерпеливо погляды-
вая на вход в ярангу Чымнэ. Но девушка не выходила.
295
Не увидел ее Тымнэро и тогда, когда вошел в шатер
яранги.
— Несчастье в этот очаг вселилось, — неприязнен-
но оглядывая гостей, сказал Кувлюк. — Жена Чымнэ
заболела.
Тымнэро глянул на полог и понял, что Аймынэ там,,
у больной сестры.
— Очень болеет жена Чымнэ. Не надо бы ей вол-
новаться, но вот... — Кувлюк развел руками: мол, как
не волноваться, когда злые люди приехали.
Тымнэро поймал на себе ненавидящий взгляд Кув-
люка и, разозлившись, сказал:
— Надо было реже ее в стадо на ночь посылать..
Слыхал я, что Чымнэ в последнее время наравне с то-
бой жену в стадо гоняет. Замучили женщину.
В ярангу вошел Чымнэ. Он пристально осмотрел
гостей, глянул на незнакомую гостям испуганную жен-
щину, возившуюся с рухлядью из шкур, и вдруг
крикнул:
— Пэкуль, не видишь, дорогие гости прибыли, по-
чему не встречаешь с почетом?!
Женщина, дальняя родственница Чымнэ, вздрогну-
ла, подняла руку, словно защищаясь от удара, и робко-
сказала:
— Я сейчас, сейчас... Я думала, что тебе...
— Думала! — снова крикнул Чымнэ. — Разве жен-
щина умеет думать?
Глянув уголками глаз на гостей, чтобы проверить,,
какое впечатление производят на них его слова, Чымнэ
вышел на улицу.
— Кувлюк! Иди сюда! — приказал он с улицы. —
Пойдем оленя гостям убьем, свежего мяса наварим,,
пусть едят дорогие гости.
Нояно тоже вышла на улицу, сказала:
— Мясо есть нам некогда, надо оленей считать.
— Оленей потом считать с тобой будем. А сейчас я
должен гостей хорошо накормить. Такой обычай у нас,,
чукчей...
— День короткий, темно станет. Как в темноте со-
считать оленей? — все более возбужденно возражала*
Нояно.
— В своем стойбище я хозяин! — ответил Чымнэ
296
и вдруг крикнул на Кувлюка: — Чего стоишь? Разве
не я тебе сказал, чтобы оленя поймать?
Кувлюк вздрогнул, схватил аркан, нарту и побежал
к стаду. Вскоре он вернулся с убитым оленем. Свалив,
с нарты оленя возле яранги, Кувлюк скрылся. Не вид-
но было и женщины, которая могла бы разделать оле-
ня. Пастухи из бригады Орая переглянулись, осуждаю-
ще качали головами: Чымнэ явно затягивал время, что-
бы сорвать инвентаризацию стада.
— Ну что ж, долго мы будем ждать? — уже выхо-
дила из себя Нояно.
— Не знаю. Вот выйдут женщины из полога от
больной, разделают оленя, наварят мяса, поедим как
следует, потом за работу возьмемся, — ответил Чымнэ,.
крепко затягиваясь из своей массивной деревянной
трубки. — Или ты, олений доктор, не знаешь, что уби-
того оленя разделать надо? Ну, да где тебе знать, ты
же на берегу выросла, а отец у тебя не чукча... По-
пробуй-ка разделать оленя, ты же олений доктор, ты
все должна уметь, что оленя касается.
Нояно встала, не говоря ни слова, вытащила из-
чехла у пояса Тымнэро острый нож и пошла разделы-,
вать оленя. Движения ее рук были точны и быстры.
Журба, пастухи из бригады Орая, Тымнэро, да и сам
Чымнэ напряженно наблюдали за ней.
«Да, у Чымнэ действительно от злости могут выра-
сти рога и копыта», — размышлял Владимир. — Как
бы моя Нояно в беду не попала со своим отчаянным
вызовом всем, кто становится на ее дороге...»
Нояно разделала оленя в каких-нибудь двадцать
минут не хуже, чем сделала бы это любая чукчанка. Ей
с детства довелось свежевать и оленей, и нерпу, и даже
моржей.
Аймынэ, сидя у изголовья больной сестры, чутко
прислушивалась ко всему, что происходило в шатре
яранги и на улице. Чымнэ приказал женщинам не
показывать носа на улице до тех пор, пока не уйдут
гости. Аймынэ напряженно ждала, не заговорит ли
Тымнэро. «Ну что ж ты молчишь? Ну скажи, скажи
хоть что-нибудь, я хоть голос твой послушаю», — мыс-
ленно обращалась она к Тымнэро.
Приказание Чымнэ не удержало бы Аймынэ в по-
297
логе, если бы она не чувствовала на себе умоляющего
взгляда больной сестры. Девушка, так истосковалась
по Тымнэро за долгие месяцы разлуки! Она звала его
к себе во оне, она высматривала его всякий раз, когда
до слуха ее доносились звуки подъезжающей упряжки.
Она подслушивала разговоры заезжавших в стойбище
гостей в надежде хоть что-нибудь услыхать о бригаде
Ятто: как живет Тымнэро, не заболел ли, не полюбил
ли другую, не женился ли?..
Взглянув на сестру, лежащую с закрытыми глаза-
ми, Аймынэ бесшумно склонилась к чоыргыну, при-
подняла его ровно настолько, чтобы получилась неболь-
шая щелочка.
Тымнэро она увидела совсем близко от себя.
Не в силах больше владеть собой, Аймынэ еще
больше приподняла чоыргын. На какое-то мгновение
глаза ее встретились совсем близко с глазами Тымнэро.
Она даже ощутила на себе его дыхание.
— Ты чего это, полоумная, а? — оглушил Аймынэ
возмущенный голос Чымнэ.
— Аймынэ, Аймынэ, где ты? — донесся до слуха
девушки голос больной сестры.
Девушка стремительно протянула руку, коснулась
плеча Тымнэро и снова скрылась за чоыргыном.
Подсчет оленей закончился под вечер. Голов в сгаде
оказалось значительно меньше, чем по спискам за прош-
лый год.
«Почему такая убыль? Не угнал ли Чымнэ сегодня
утром куда-нибудь часть своего стада?» — думала Ноя-
но, подозрительно поглядывая на хозяина.
Злой и усталый, Чымнэ промолчал весь вечер.
— Готовьтесь к перекочевке! — неожиданно прика-
зал он. — Завтра пойдем дальше. Я не хочу, чтобы мое
-стадо пересчитывали люди, которые ничего не пони-
мают в оленях!
12
Обливаясь потом, Кувлюк отвозил загруженные нар-
ты на ровную снежную поляну. Там он ставил их одну
к другой передками вверх, устраивая круглую изго-
родь — кораль — для загона ездовых оленей.
298
Чымнэ расхаживал по стойбищу, покрикивая .на Кув-
люка, сердито разбрасывая ногами домашнюю утварь,
собранную для упаковки.
Владимир молча наблюдал за суматохой в стойби-
ще. Сидя на нарте без движения, он замерз, то и дело
постукивал ногой об ногу.
— Что, холодно на земле нашей? — спросил сми-
ренным тоном подошедший Чымнэ. — Нос у тебя по-
чему-то совсем стал белый...
Журба приложил руку к носу и не почувствовал
прикосновения.
«Будь проклята эта стужа! Если бы Чымнэ взду-
малось стукнуть меня по носу, я бы и не почувствовал,
что надо дать сдачи», — подумал Владимир, пытаясь
оттереть рукавицей нос.
— Возможно, ты скажешь, что тебе тепло? — спро-
сил он.
Чымнэ молча онял с головы малахай и демонстра-
тивно принялся чистить его снеговыбивалкой. От не-
покрытой головы старика, опоясанной засаленным ре-
мешком, шел пар, волосы быстро покрывались инеем.
Журба с вызывающим видом тоже снял свой малахай
и, вытащив из-за пояса снеговыбивалку, принялся очи-
щать его от снега. Уши Владимира нестерпимо горели,
ломило скулы и лоб от лютой стужи. Мучительно долго
продолжалась эта необычная дуэль, но Журба не ус-
тупил и надел малахай лишь тогда, когда его против-
ник снова покрыл свою голову.
...Поздним вечером Журба, Нояно, Тымнэро и пас-
тухи возвращались на оленях из стойбища Чымнэ в
бригаду Орая. Нояно ловко управляла своей упряжкой.
Подхлестнув оленей, Владимир поравнялся с Нояно.
Тымнэро мчался впереди всех, он торопился уви-
деть Аймынэ. Она все же вышла к нему перед самым
отъездом. Воспользовавшись тем, что Чымнэ в гневе
разбрасывал поставленные Кувлюком в кораль нарты,
Аймынэ выскользнула из полога, поманила в шатер
яранги стоявшего близко Тымнэро.
— Я- убегу, все равно убегу к тебе! Меня только
сестра останавливает! Замучит он ее без меня! Мне
иногда хочется убить Чымнэ!
— Что ты говоришь? По-другому надо! — поспеш-
299
но ответил Тымнэро, кинув быстрый взгляд в сторону
входа.
— Да, да! Я такая! Я...
— Аймынэ! Аймынэ, где ты? — послышался из по-
лога болезненный голос жены Чымнэ.
Аймынэ обхватила ладонями лицо Тымнэро.
— Я приду к тебе! Пусть скалы загородят мой
путь — сквозь скалы пройду!
Тымнэро припал к девушке.
— Ну где,'где ты? — снова послышался голос из
полога.
Аймынэ еще раз кинула взгляд на Тымнэро и мгно-
венно скрылась в пологе.
И вот сейчас Тымнэро, нахлестывая оленей, пытал-
ся припомнить -мельчайшие подробности этой встречи.
Ему казалось, что ой до сих пор чувствует на4 горячих
щеках прикосновение ладоней любимой девушки...
Нет, рано или поздно они будут жить вместе! Никто
не сможет помешать ему взять Аймынэ в жены. Он
может сказать ее словами: «Пусть скалы загородят мой
путь — сквозь скалы пройду!»
13
Чымнэ сделал далекую перекочевку. Ему удалось
перед подсчетом стада отделить большую группу оле-
ней. Теперь он снова соединил их вместе.
— Поставьте в яранге два полога! — приказал он
перед вечером Аймынэ и своей родственнице Пэкуль. —
Шаман Тэкыль приедет полечить жену.
Когда наступила ночь, Чымнэ послал в стадо Кув-
люка и Пэкуль, а сам остался с больной женой. Аймы-
нэ улеглась спать в другом пологе.
«Что это он выдумал?» — пыталась догадаться де-
вушка, предчувствуя недоброе. Ее давно уже смущал
его порой сладкий, ласковый голос, когда они остава-
лись наедине.
Закутавшись поплотнее в теплое одеяло, w девушка
чутко вслушивалась в ночную тишину, не в силах за-
снуть. Темнота пугала ее. Аймынэ поднялась, зажгла
светильник и, чтобы чем-то занять себя, принялась за
300
недошитую рукавицу. Мечты о Тымнэро скоро успокои-
ли ее. Она улыбалась, представляя себе, как будет уха-
живать за своим будущим мужем, какие красивые бу-
дет шить ему торбаза и рукавицы. Порой Аймынэ ро-
няла руки с недошитой рукавицей на колени и долго
сидела неподвижно с непотухающей, мечтательной улыб-
кой на лице.
И вдруг чоыргын поднялся, и в полог легко скольз-
нул раздетый до пояса Чымнэ. Девушка вздрогнула,
отодвинулась дальше в угол. .
— Чего так испугалась? — как можно ласковее
спросил Чымнэ.
Руки его тряслись, а в маленьких, заплывших глазах
было что-то такое, что он и сам не решался показать
девушке.
— Як тебе пришел... посидеть. Жена крепко усну-
ла... Я дал ей глотнуть кусочек мухомора...
— Зачем ты это сделал? Она и так еле живая! —
возмущенно воскликнула Аймынэ, судорожно зажимая
в руках рукавицу.
— Поспит немножко, это поможет. Кашлять сразу
перестала! Слышишь? — ответил Чымнэ, так и не ре-
шаясь взглянуть прямо в глаза Аймынэ. — Вот и мы...
сейчас уснем... Я знаю, тебе здесь одной... страшно.
— Уходи! Уходи отсюда! — закричала Аймынэ. —
Я знаю, зачем ты сюда пришел!
— Знаешь? — спросил Чымнэ и наконец уставился
прямо в лицо девушке. — Вот и хорошо, что знаешь!
Ты же не дочь мне, ты лишь сестра моей жены.
Пораженная Аймынэ не находила ответа.
— Ты же знаешь, чего захочу я, так тому и быть!
Или тебе хочется вместе с Кувлюком по ночам мерзнуть
в стаде? До сих пор я жалел тебя, берег тебя, подарки
давал! Вон какие бусы на шее!
— Это не ты, это сестра мне дала! — Аймынэ схва-
тилась руками за бусы.
— А купил-то их я! Через жену передал тебе... Ви-
дишь, какие хорошие! — Чымнэ протянул руку, при-
тронулся к подбородку Аймынэ.
Девушка рванула бусы и с яростью бросила их пря-
мо в лицо Чымнэ. Отпрянув в сторону, Чымнэ мгнове-
ние смотрел на Аймынэ налитыми кровью глазами.
301
— Нет, не напрасно я так долго ждал этой ночи!
Для себя я берег тебя, как лучшую важенку!
Чымнэ бросился на Аймынэ, рванул на ней кэркэр
так, что затрещали завязки. Девушка вскрикнула, схва-
тила в руку нож, лежавший возле светильника, удари-
ла им куда-то наугад. Чымнэ отпрянул, схватившись
за плечо. Из длинной царапины на плече лилась кровь.
— Хорошо, я сделаю по-другому, а своего добьюсь!
А потом, как объедки собаке, брошу тебя Кувлюку!
В то же мгновение Чымнэ вынырнул из полога. «Хо-
рошо, что хоть никто не слышал!» — мелькнуло в его
з а т у м ан ен н о й гол о в е.
Но он ошибся. Он не знал, что возле самой яранги
стоял Кувлюк, чутко прислушивался к тому, что про-
исходило в пологе. В стойбище он забежал из стада,,
догадываясь о недобрОхМ замысле своего хозяина.
Когда Чымнэ выскользнул из полога, Кувлюк при-
гнулся и быстро, как тень от бегущего облака, скрылся
за ближайшим холмом. Ему было нестерпимо жарко.
Схватив полные пригоршни снега, он приложил его к
разгоряченному лицу.
«Ах, волк! Ах, старый вонючий волк! Задушу! За-
душу его!»
Повернувшись в сторону яранги, Кувлюк сделал не-
сколько неверных шагов и снова остановился.
«А как она его! Ай, какая девушка!»
Обхватив голову руками, Кувлюк застонал и сел
прямо на снег.
«Как объедки собаке!» — вслух промолвил он и
снова дико оглянулся на ярангу.
Где-то далеко завыли волки. Послушный многолет-
ней привычке, Кувлюк насторожился, прислушался к
волчьему вою.
«Пусть! Пусть волки рвут его оленей! Пусть они и
его разорвут в куски! — Кувлюк вскочил на ноги. —
Он из меня сделал собаку! Он мучит меня всю жизнь!
А она, эта проклятая Аймынэ! Для кого она бережет
себя? Почему я не уволок ее до сих пор в свою ярангу
и не сделал с ней то, что хотел сделать Чымнэ?»
Дикое желание ворваться в полог к Аймынэ овла-
дело Кувлюком. В разгоряченном воображении он уже
видел, как, задыхаясь, заламывает ей руки, как выме-
302
щает свою злобу, накопленную годами терпеливого, по-
корного ожидания.
Возле яранги послышался скрип шагов. Страх, слов-
но тугое кольцо аркана, захлестнул гулко стучавшее
сердце Кувлюка. Он вскинул кверху кулаки, яростно-
погрозил ими кому-то и метнулся по невысокому об-
рыву вниз, к реке. Больно заныла ушибленная нога.
Кувлюк остановился, дожидаясь, когда утихнет
боль.
Вскоре Кувлюк уже ходил, прихрамывая, среди оле-
ней по стаду. Ему было нестерпимо жалко себя. На ми-
нуту представилось, что он совсем еще мальчик, всеми
обиженный и заброшенный, которому хочется плакать.
— Чего смотришь? Видишь, два оленя далеко отби-
лись! — вдруг хлестнул его сзади грозный окрик/
Пастух вздрогнул, медленно повернулся и увидел
приближающегося Чымнэ.
— Ну, чего стоишь? — еще громче выкрикнул Чым-
нэ. В голосе его клокотала ярость.
Кувлюк дождался, когда хозяин подойдет вплот-
ную. Чымнэ с силой хлестнул в воздухе концом аркана
и вдруг, скривившись, схватился за плечо. И тут Кув-
люк неожиданно для себя разразился громким, зло-
радным хохотом. Глянув с ненавистью в изумленное
лицо Чымнэ, он круто повернулся и пошел загонять в
стало отбившихся оленей.
А Чымнэ, широко расставив ноги, долго смотрел в
спину своего пастуха.
14
Лечить ж*ену Чымнэ шаман прибыл вместе с же-
ной. Чымнэ много раз бывал на камланиях Тэкыля,.
знал все его фокусы. Считая себя могущественным че-
ловеком, он не стеснялся говорить Тэкылю один на
один о его сомнительных проделках. И тот терпел. Что
поделаешь — Чымнэ богатый человек, от него зависит
в немалой степени благополучие самого Тэкыля. Важ-
но было еще и то, что Чымнэ на людях всеми силами
поддерживал авторитет шамана, уверял, что изумляется
его сверхъестественному могуществу.
Больная Ровтыпэ лежала посреди полога головой к
303
зэку. По одну ее сторону сидели Чымнэ и Аймынэ, по
другую — шаман с женой, старушкой Омрыной.
Долго и сосредоточенно хозяин и гости пили чай,
ели мясо, Аймынэ прислуживала. Ровтьинэ с заострив-
шимся лицом отрешенно смотрела в потолок полога,
изредка постанывая.. Аймынэ на миг обмирала от тре-
воги и сострадания и снова принималась подливать
чай, прежде всего Тэкылю, в смутной надежде, что он
все-таки ее сестру спасет.
— Убавь огонь! — наконец приказал шаман, гото-
вясь к камланию.
Аймынэ вздрогнула, схватила у ээка тонкую палоч-
ку, пригасила горящую в нерпичьем жире полоску мха,
оставив всего лишь маленький язычок тусклого пла-
мени.
— Хватит, — сказал шаман, обтирая ладонями
бубен.
Порой он дул на бубен, бормотал что-то, тряся кос-
матой головой.
— Смотри, чтобы не совсем потух огонь, — нака-
зывал Тэкыль.
Чымнэ по-началу-был совершенно равнодушным к то-
му, что делал шаман, даже икал от сытного ужина. И
только когда стонала Ровтынэ, он останавливал на ней
мрачноватый взгляд, в котором светился страх: види-
мо, приходило ему в голову, что он тоже смертный.
Правда, Чымнэ, тоже, как и многие чукчи, верил: че-
ловек никогда не умирает, а просто превращается в ка-
кое-нибудь другое существо, а случается, что снова
приходит на свет в родившемся ребенке. Но будет ли
он, Чымнэ, помнить, что был вот таким, какой он сей-
час, в этом мире пребывает? А что, если не человеком
снова суждено ему явиться, а, допустим, оленем? Или,
много хуже, собакой, которую будут запрягать в нар-
ту? Нет, он предпочитает сам ездить на оленях и со-
баках.
Шаман попросил набить трубку табаком, не сме-
шанным с деревянными стружками.
«Для погружения в наитие», — отметил для себя
Чымнэ, зная привычку Тэкыля возбуждать себя креп-
ким табаком.
Шаман курил жадно, кашлял, снова делал глубо-
304
кие затяжки, проявляя первые признаки «погружения».
Время от времени он хватал бубен, бил колотушкой,
но пока .не очень громко.
— Если я слишком глубоко погружусь, — брызни
«на меня водой, — предупредил он Омрыну, как всегда
помогавшую ему в камлании.
Считалось, что вода мгновенно освобождает шама-
на от состояния экстаза, и к ней прибегают тогда, ког-
да вошедший в наитие может совсем расстаться со сво-
ей душой, которую он посылает на землю духов.
Корчился шаман, стонал, иногда его трясло, как в
лихорадке.' Но пока он все еще не считал себя до кон-
ца «погрузившимся», духи еще не вошли в его тело.
«Сейчас начнется», — подумал Чымнэ, порой чув-
ствуя себя так, как бывает, когда человек присутствует
на давно полюбившемся для него зрелище. И только сто-
ны Ровтынэ опять вгоняли его в мрачное состояние.
И вдруг шаман дико вскрикнул. Встав на колени, он
замер, воздев руки кверху, в одной из которых был бу-
бен, в другой — колотушка.
— Га, ака-ака-ака! Га, яка, яка, яка, яка! — выкрик-
нул он свои шаманские заклинания и принялся неистово
колотить в бубен.
Грохот от бубна, отраженный от стенок полога, оглу*
шил Аймынэ. Ей хотелось закрыть уши руками, но она,
забившись в угол, боялась шелохнуться, переводя взгляд
то на искаженное болью лицо сестры, то на бесновавше-
гося шамана.
Голый, всего лишь с набедренной повязкой из шку-
ры, он выглядел огромным и могучим, способным сокру-
шить все, что сочтет нужным, ради спасения умирающей.
Гремел бубен, не умолкали истеричные вопли, выкрики
Тэкыля, мигало слабое пламя ээка. И Аймынэ сквозь
эти звуки скорее не слухом, а сердцем слышала, как сто-
нет ее сестра.
На какое-то мгновение шаман умолк, дико озираясь.
Затем набрал полную грудь воздуха и вдруг завыл по-
волчьи. Порой емн закатььвал зрачки так, что были видны
белки глаз, похожие на сплошные бельма. Аймынэ было
жутко смотреть в эти незрячие, бельмастые глаза. Изо
рта Тэкыля потекла пена.
Чымнэ, сосавший до этого трубку, отложил ее в сто-
20 н- Шуидик
305
рону, глядя в лицо шамана с гримасой отвращения. Не
любил он, когда Тэкыль входил в это состояние. И вдруг
шаман упал рядом с Ровтынэ и начал свои «невнятные
говорения». Это значило, что шаман уже окончательно
«погрузился» в наитие, чтобы найти душу больной. По-
рой он корчился в конвульсиях, икал, вскидывал коле-
ни, дрожал и снова обмирал.
Жена шамана приоткрыла чоыргын, зачерпнула воды
железной кружкой из котла, -стоявшего в шатре рядом
с пологом, набрала в рот, чтобы брызнуть на Тэкыляг
но, раздумав, проглотила воду.
Ш аман долго лежал, уйдя в глубокое обмирание,,
потом слабо застонал, приподнял голову, беспамятно ог-
ляделся, будто бы стараясь догадаться, где он и что с
ним происходит.
Наконец, сел, повернувшись к больной, близко за-
глядывая ей в глаза, и начал уже свое «внятное гово-
рение» — главное заклинание:
— Болен я от Правой стороны, рассвета прошу: «По-
моги мне, духов бытием, посмотри на меня!» Говорит
Правая сторона рассвета: «Не хочу!» Прошу Верхушку
рассвета: «Помоги мне, духов бытием, посмотри на ме-
ня!». Говорит верхушка рассвета: «Не хочу!» От Левой
стороны рассвета я прошу: «Помоги мне, духов быти-
ем, посмотри на меня!». Левая сторона рассвета гово-
рит: «Не хочу!» У Передней головы я прошу то же са-
мое. Передняя голова говорит: «У Задней головы по-
проси!» У твоего жилища у правого угла Светлая жен-
щина времен начала творения, старушка, у нее заговор
проси!» Посетил. «Ты зачем пришел?» «Болен я, духом
бытием, посмотри на меня!» «Пожалуй, попробую!»
Травку дала, железную птицу, железного копчика. Об-
терся травкой, болезнь извлек, стаей куропаток сделал,
железным копчиком она должна быть убита и съе-
дена».
После заклинания шамал д-олто смотрел в лицо боль-
ной и когда она застонала, сказал:
— Буду вскрывать живот, доставать болезнь. А сей-
час попьем чаю, поедим мяса...
К мясу шаман почти не притронулся, а чай пил жад-
но, чашку за чашкой. Глаза его как-то странно блужда-
ли, он часто жмурился, вытирал руками обильный пот с
306
лица и груди. Что-то было в его облике отрешенное, в
рассеянности он было сунул трубку в рот обратным кон-
цом, раздраженно отшвырнул ее, едва не задев больную.
Чымнэ поднял трубку, протянул шаману, постучав со-
гнутым' пальцем по мундштуку, мол, вот каким концом
бери в рот. Шаман затянулся глубоко, закрыл глаза, за-
держивая в себе дым бесконечно долго. Раскашлялся.
Выкурив трубку, нащупал свой шаманский нож, к кото-
рому были подвешены когти совы, вынул его из чехла,
приказал обнажить живот больной.
Аймынэ, прижав кулачок ко рту, вдавилась в угол
полога. А Чымнэ, казалось, совершенно бесстрастно ку-
рил трубку. Старушка Омрына раскрыла больную, об-
нажая ее живот, проворными руками быстро ощупала
его, сделала глубокую складку.
Тэкыль правой рукой взял нож за рукоятку, а двумя
пальцами левой руки кончик лезвия. Прежде чем про-
извести надрез, приказал жене:
— Дай комочек мокрого снега, жарко мне...
Омрына в одно мгновение приоткрыла чоыргын,
пошарила рукой, гремя невидимыми посудинами, ска-
зала:
* — На тебе комочек снега.
Шаман быстро засунул комок снега в рот и туг же
резко склонился над животом больной. Когда он поднял
голову, Аймынэ с ужасом заметила, что складка на жи-
воте сестры полна крови. Ровтынэ стонала, качала го-
ловой.
— Сейчас, когда я открыл живот, смогу залезть во
внутрь больной и вырвать болезнь, — торжественно объ-
явил шаман и затряс седыми космами, неистово бормоча.
Аймынэ закрыла глаза, а когда открыла, то увидела,
что шаман слизывает кровь с живота сестры. Аймынэ
невольно наклонилась, чтобы разглядеть — велика ли
рана, однако, к своему изумлению, увидела, что на живо-
те сестры нет ни царапинки. «Как же так? Я же видела:
из раны хлестала кровь!» — цепенея перед сверхъестест-
венной силой шамана, спрашивала себя Аймынэ.
А Чымнэ продолжал бесстрастно сосать трубку. Он
отлично знал, что старушка Омрына дала Тэкылю вме-
сте со снегом замороженную оленью кровь. Шаман рас-
топил кровь во рту, выпустил ее в складку живота боль-
20*
307
ной, потом слизал кровь, на этом его извлечение болез-
ни и закончилось.
Да, Чымнэ вес это преотлично знал и ему было почти
скучно. И он, пожалуй, даже зевнул бы, если бы не
мысль, что вот когда-нибудь и он так же угаснет, как
угасает Ровтынэ.
...Жена Чымнэ умерла утром. Удостоверившись, что
смерть наступила, Тэкыль долго молчал, и, наконец,
объявил:
— Виноват во всем Ятто! Это он своей дружбой с
чужеземцами отогнал благожелательных духов и при-
влек злых. Они кишмя кишат во всех трещинах земли и
скал. Особенно их много там, где он чертит на снегу
свои проклятые знаки. Вот почему я оказался бессиль-
ным... Я мог бы попытаться еще вернуть ее к живым,
послав своих собак, чтобы они перехватили ее путь в
долину предков. Да, мог бы. Но не знаю, позволят ли
мне это сделать зловредные существа, привлеченные с
самых дальних берегов проклятым Ятто...
15
Савельев лежал на кровати, сосредоточенно глядя на
потолок. Из задумчивости его вывел скрип открываю-
щейся в тамбуре двери. Вздрогнув, он легко соскочил с
кровати, сунув ноги в торбаза. В тамбуре кто-то шарил
по стенке. Савельев подошел к двери, распахнул ее, при-
стально всмотрелся в заснеженного человека.
— Кто это? — спросил он.
В ответ послышался глухой кашель..
— О, да это Шельбицкий! — воскликнул Савельев
и вышел к гостю. — В командировку? На ревизию? А
где каюр? — быстро спросил он, выглядывая на улицу.
— Каюр заехал к своим родственникам, а вещи мои
свалил там, за дверью, — ответил Шельбицкий, снимая
со рта обледенелый шарф.
Захватив вещи бухгалтера, Савельев захлопнул на за-
сов дверь, наскоро отряхнул с гостя снег.
Страшно неуклюжий в меховых одежках, Шельбиц-
кий вошел в комнату, с трудом развязал одеревеневши-
ми пальцами тесемки малахая, сбросил его с головы.
308
Редкие волосы его слежались, нос-и щеки были заметно
подморожены.
— Проклятый холод! — промолвил он простуженным
голосом, безуспешно пытаясь расстегнуть ремень на кух-
лянке.
Савельев с нескрываемым презрением наблюдал за
ним. Подошел, помог расстегнуть ремень.
— Вы тепличное растение! — наконец сказал он.—
Вот какую силу имеет магнит, который называется
деньгами! Даже вас вытащил на Север, в полярную
стужу!
Когда Шельбицкий наконец разделся, Савельев при-
гласил его сесть, не спеша накрыл стол.
— Вы все еще так и .не пьете? — спросил он, из-
влекая из тумбочки бутылку" со спиртом.
— Не пью, — хмуро ответил Шельбицкий, пытаясь
разгладить слежавшиеся волосы.
— Ну что ж! Сегодня я, пожалуй, поучу вас; как
надо пить. Иногда это очень полезно для психической
разрядки, очень полезно, — подчеркнул Савельев, раз-
глядывая на свет,-чисты ли стаканы. — Но, прежде чем
напиться до зеленых чертиков, выпьем с вами совсем
немного,, чтобы с пользой вести деловой разговор.
Шельбицкий болезненно поморщился, потянулся
вилкой к раскрытой банке с крабами.
— Так вот, медлить я не стану! Слушайте меня
внимательно и старайтесь запомнить. Записывать, как
и прежде, ничего не разрешаю. — Савельев присталь-
но посмотрел в мрачное лицо Шельбицкого и, не чок-
нувшие ь, з алл о хМ в ы пил по ле т а к а н а р а з в еден н ого
спирта.
Потянулся к своему стакану и Шельбицкий, но Са-
вельев остановил его.
— Вам придется подождать. Слушайте, что вам на-
до сделать в этом месяце. Первое: приготовьте сводку,
сколько добыто по всему району пушнины и как это
выглядит в рублях. Второе: узнайте, сколько в среднем
в месяц . проходит самолетов через Кэрвукс-кий аэро-
дром.
Шельбицкий, не глядя на Савельева, медленно, с
трудом проглатывал еду. Огромный кадык его судорож-
но вздрагивал.
309
— Вы хорошо запомнили то, что я ва^м сказал? —
спросил Савельев и снова налил себе спирту.
Шельбицкий вдруг вскочил со стула, крепко зажи-
мая стакан в дрожащей руке.
— Сколько вы еще будете пугать меня, а? — исте-
рично закричал он. — Ведь вы меня душите! Мне уже
нечем дышать!
— Вам душно, Венедикт Петрович. Вы тяжело ды-
шите. Позвольте, я вам расстегну ворот.
Цепкие пальцы Савельева потянулись к шее бух-
галтера. Шельбицкий отпрянул назад.
— Не троньте! Слышите?! Не смейте меня трогать!
— Успокойтесь, Венедикт Петрович, — ласково по-
просил Савельев, — и лицо его озарилось почти детской
улыбкой, всегда пугавшей Шельбицкого.
— Ну что, что вы сделаете со мной, если я ваших
приказов не выполню? — спросил Шельбицкий, нервно
стискивая в руках вилку. — Предадите меня, да? Но
этим же самым вы предадите и себя! С потрохами пре-
дадите себя!
Савельев встал, заложил руки в карманы. На мок-
рых губах его все шире и шире расползалась злая ус-
мешка, так не похожая на его обычную приятную
улыбку.
— Вы спрашиваете, что будет с вами, если не вы-
полните мой приказ? Случится вот что: в один прекрас-
ный момент кто-нибудь будет неприятно испуган гем,
что- найдет ваш... труп.
Савельев поставил ногу на табурет, задумчиво по-
крутил на столе стакан. Шельбицкий взмокшей от пота
спиной плотно прижался к стене.
— Да, да, это будет так. У вас, черт побери, есть
голова на плечах, и вы должны понять, что иного вы-
хода у меня не найдется. Вы слишком опасным чело-
веком сделаетесь для меня, если не станете моим пре-
данным другом. Итак — или враг, с которым я беспо-
щадно расправлюсь, или преданный друг, который и
впредь будет щедро вознаграждаться.
III ельбицкому хотелось отпрянуть от стенки и бе-
жать, бежать без оглядки, прямо в стужу полярной
ночи. Но он чувствовал, что ноги подгибаются, а в гру-
ди не хватает дыхания.
310
— Сядьте!
Ш-ельбицкий мешком опустился на стул.
— Один астролог предсказал смерть не то бабуш-
ке, не то тетушке короля. — Савельев тоже уселся на
стул. — Король разозлился, решил казнить предсказа-
теля. Перед этим он его спросил: «Попробуй угадать,
когда умрешь ты сам». Астролог ответил: «Я умру
ровно за три дня перед вашей смертью». Королю ниче-
го не осталось делать, как всячески оберегать жизнь
астролога. Так вот, в этом смысле, у вас с тем коро-
лем судьба одна и та же. Моя могила — ваша моги-
ла, толкая меня к могиле, вы будете толкать туда же
себя.
Шельбицкий схватил стакан со спиртом, с отвра-
щением выпил его.
— Два моих поручения вы запомнили. Слушайте
третье, — неумолимо наступал на бухгалтера* Савель-
ев. — Это поручение самое важное. Слышите? Вы дол-
жны влюбиться в Женю Волхову! Да, да, в ту самую
девушку из геологического управления, которая руко-
водит в кэрвукском клубе самодеятельностью.
Шельбицкий изумленно уставился в лицо Савельева.
— Не смотрите на меня, как баран на новые воро-
та! Вы должны ее увлечь, быть может, даже жениться!
Правда, ваши мужские данные для этого не очень го-
дятся, но зато у вас есть много денег и много прекрас-
ных вещей. Попробуйте околдовать ее этим. Но это
еще не все. хМне, откровенно говоря, наплевать на то,
как у вас будет ныть или замирать сердце от любви.
Прежде всего мне надо, чтобы вы хорошо узнали ее
поклонников, то есть своих соперников. Среди них есть
геологи. Именно они меня больше всего интересуют.
Их фамилии, их экспедиции, а больше всего их откры-
тия — вот что мне и вам надо... Думаю, что Волковой
вы очень скоро' опротивеете. Но вы не отставайте от
нее, преследуйте днем и ночью. Хнычьте, рыдайте, умо-
ляйте, извивайтесь ужом и лезьте в ее компанию. И
слушайте, слушайте, слушайте, а главное — запоми-
найте. Для нас важна даже самая пустяковая мелочь.
Один кирпич — это только кирпич. Много кирпичей,
уложенных в определенном порядке, — дом! — Не-
много помолчав, Савельев жестко добавил: — Если
311
ровно через месяц вы ничего не сделаете, я найду воз-
можность от вас избавиться. Надеюсь, вы понимаете,
насколько это будет для меня необходимым. А теперь
вот возьмите это на конфеты вашей любимой девушке...
Савельев открыл стол и положил перед Шельбиц-
ким пачку сторублевок. Бухгалтер отодвинул деньги в.
сторону, потянулся к стакану.
— Правильно. Давайте пить. Только надо знать,
где и когда пить. — Савельев протянул стакам, чтобы
чокнуться с Шельб'ицким, но бухгалтер не заметил его
жеста.
— Да! Чуть не забыл, — сказал Савельев. — Есть
еще одна важная деталь в нашем деловом разговоре.
У нас отныне есть прекрасный связной — чукча Эчи-
лин. Мой нюх и на этот раз оказался безошибочным^
Эчилин теперь наш от копчиков ногтей до кончиков,
волос. Причем это очень надежный, сильный человек,
куда надежнее, чем вы — слюнтяй и тряпка. Как вам
известно, в моем торговом отделении полагается иметь
каюра. Так вот, колхоз без особого сожаления огдал
мне Эчилина. Там его не очень любят. Теперь он часто
будет ездить за товарами в Кэрвук, на районную торго-
вую базу, а значит, и к вам.
— Дьявол! Вы настоящий дьявол! Еще с одним че-
ловеком вы связываете мою жизнь! .— промолвил Шель-
бицкий. Красные глаза его стали мутными.
— О, да вы пьяны! — воскликнул Савельев. — А
ку-ка добавим еще!
Вскоре Шельбицкий, совершенно бесчувственный,
спал прямо в одежде на полу, на медвежьей шкуре. Са-
вельев все еще сидел за столом и пил. Сейчас в нем
трудно было узнать того человека, который многих по-
корял своей доброй шуткой, благодушием.
Шельбицкий захрапел. Савельев уставился на спя-
щего. И вдруг на него накатилась такая волна ярости,
что он встал и с силой пнул ногой бухгалтера. Шель-
бицкий застонал во сне, крепко ухватился руками за
шкуру.
— Свинья! — обозвал его Савельев и прошелся, по-
качиваясь, по комнате. — Мокрица! Поработай с таки-
ми! Но где, где я возьму лучше? Он еще и предать
может, как иуда!
312
И к тому едкому и мутному, что было в голове
Савельева, вдруг хлынуло что-то новое, что вот уже
несколько лет изнуряло его. Это был страх. Это было
ощущение, что он живет на пороховой бочке, которая
в любую минуту может взорваться. Его пугало все: и
то, что русские с дьявольским упорством противостоят
натиску гитлеровцев и всех их сателлитов, и то, что-
Чукотка оказалась совсем не такой,'какой она ему не-
давно еще представлялась, и то, что с чукчами, кото-
рых он раньше знал совсем другими, произошло что-то-
для него совселМ непонятное. «Откуда взялся этот Гэ-
маль?» — не однажды спрашивал Савельев, сознаваясь
себе, что он боится его, что ему стоит особенного на-
пряжения казаться в глазах этого чукчи тем, кем он
казался для других. Но вместе со страхом росла столь
же изнуряющая ненависть.
«Надо быть готовым ко всему. Попасть в ловушку
здесь проще простого. О, как я их всех ненавижу, не-
навижу!..»
Савельев заметался по своей тесной комнате, порой,
спотыкаясь и наступая на ноги Шельбицкого. Ему хо-
телось расправы. Ему хотелось схватить кого-нибудь за-,
горло и душить, душить...
Вдруг за дверью заскулил, не выдержав ночного
мороза, щенок, которого Савельев растил уже месяц.
Остановившись, Савельев мгновение вслушивался в жа-
лобные взлаивания щенка, затем схватил лампу, и вы-
шел в тамбур.
Поставив на полку лампу, Савельев всмотрелся в
щенка. Тот завилял хвостиком, преданно глядя в лицо-
хозяина крупными черными бусинками глаз, в которых,
совсем как у детей, блестели слезы, и снова жалобно*
заскулил. И тут Савельев с исступлением ударил его
ногой. Щенок завизжал, прижимаясь к стене, забива-
ясь в угол. Тогда Савельев стал топтать щенка ногами,,
в бессмысленном стремлении дать выход своей невыме-
щенпой злобе. Он долго топтал бедное маленькое жи-
вотное, пока не выдохся. Покачиваясь, Савельев взял
лампу, вошел в комнату и, совершенно обессиленный,
опустился в кресло. Лицо его было расслабленным,
пустые глаза бессмысленно уставились в угол.
Утром Шельбицкий, осунувшийся, измятый, вышел
31&
на улицу подышать свежим воздухом. Голова его раз-
ламывалась от боли. Где-то за соседним домом слы-
шался бодрый голос Савельева, предупреждавшего
охотников, что они должны сдать к вечеру в торговое
отделение всю пушнину, заготовленную за прошедший
день.
— Ни минуты промедления! Государству нужно зо-
лото!
Шельбицкий криво усмехнулся, пошел обратно к до-
му Савельева. «Сегодня денек отдохну, завтра начну
ого инспектировать. Но у него, как всегда, все в по-
рядке», — подумал бухгалтер и полез в свой рюкзак.
Достав несколько пачек махорки, он снова пошел по по-
селку с надеждой выменять ее на что-нибудь ценное
из мехов, как это он делал не однажды.
В доме Анкоче особое внимание Шельбицкого при-
влекла шкура белого медведя, распластанная на полу.
— Ай, хорош, шибко хорош! — прищелкнул бух-
галтер языком, указывая на шкуру. Шельбицкий знал
«обычай чукчей дарить понравившуюся гостю вещь и
.потому всеми силами старался показать, что шкура мед-
ведя ему очень приглянулась.
Но Анкоче, однако, к словам Шельбицкого проявил
полное безучастие: старик знал, что этот человек с не-
приятным длинным лицом однажды хотел сделать что-
то плохое Петру Ивановичу хЧитенко.
Поняв, что задаром шкуру не получить, Шельбиц-
кий вытащил из кармана пачку махорки.
— Война. Табак — норма, совсем маленькая нор-
ма! Курить, наверное, сильно хочешь?
Анкоче заколебался: слишком дешево хотел купить
у него длиннолицый шкуру медведя.
— Еще одна пачка! — попросил старик, подымая
палец кверху.
— Нет, не могу! — отрицательно закивал головой
Шельбицкий. — Сам понимаешь — табак! Дорогой,
шибко дорогой стал табак...
Пососав еще раз трубку, Анкоче зажмурился и ка-
кое-то мгновение боролся с собой.
— Давай табак, бери шкуру, — со вздохом нако-
нец промолвил он, неприязненно глядя на Шельбиц-
кого.
4314
16
В Янрай проездом в окружной центр прибыл секре-
тарь райкома Ковалев. Остановился он у Гэмаля.
Устало щурясь, Сергей Яковлевич расспрашивал
парторга о делах сельсовета, колхоза. Гэмалю было
что рассказать. Охоту на песца янрайцы начали более
организованно, чем в прошлом году; с каждым месяцем
повышала свою производительность пошивочная мас-
терская; заготавливался на заломах лес для домов; за-
кончилось строительство питомника для собак. О кол-
хозе «Быстроногий олень» писали в районной и окруж-
ной газетах; у него учились охотники других колхозов.
— Ну что ж, я очень рад за вас. На пленуме окруж-
кома партии доложу о ваших успехах. Опыт ваш по-
учительный для многих колхозов, — сказал секретарь.
— Может, уснете с дороги? — спросил после ужина
Гэмаль, показывая на приготовленную постель.
— Э, нет! — возразил Ковалев. — Сначала потол-
куем, Гэмаль. Задержусь я у вас не более как на день,
еду дальше, а сделать кое-что надо.
— Что ’ж, Сергей Яковлевич, мне и самому хо-
чется с вами о многом поговорить. — Гэмаль сдер-
жанно вздохнул, набивая свою трубку.
— Ну, с чего начнем? — спросил Ковалев. — Мо-
жет, прежде всего поговорим о тебе?
— Почему обо мне? — смутился Гэмаль.
«— Да так, — улыбнулся Сергей Яковлевич. — Ты
прости меня, но я хочу знать, какие у тебя отношения
с Иляем...'то есть с его женой Тэюнэ...
Гэмаль поднял плечи, потом вяло опустил их.
— Прошу перевести меня куда-нибудь из Янрая, —
тихо сказал он, глядя чуть выше головы секретаря.
— Перевести тебя в другое место? — задумчиво пе-
респросил Ковалев. — Через год, через два, пожалуй,
переведем. Но сейчас ты здесь нужен.
Гэмаль безнадежно покачал головой.
— Вот что, Гэмаль: давай разговаривать так, как
мы с тобой умеем. — прямо, откровенно...
Гэмаль снова достал из кармана трубку.
— Ты что, всегда так дымишь своей трубкой? —
спросил Ковалев.
315
Гэмаль оглядел трубку, будто впервые увадел ее,
и, не раскуривая, положил на стол.
— Что ж, скажу прямо и откровенно, — Тэюнэ уш-
ла от Иляя, живет у старухи Уруут. За последние пбл-
года я разговаривал с Тэюнэ не больше двух-трех раз и
дальше так жить не могу... Я или уйду и.з Янрая, или
возьму Тэюнэ к себе, навсегда возьму. Пусть говорят
люди что хотят. И без этого всякие скверные разгово-
ры ходят по поселку...
— А она к тебе пойдет?
— Пойдет!
— Ну, а как Иляй? Если смотреть на него издали,
оттуда, из района, так выходит, что он порядочным
колхозником становится.
— Да, Иляй, конечно, меняется. Трудно, а все же
меняется.
— Ну что ж, теперь мне многое понятно. — Завтра
попробую с Иляем и Тэюнэ поговорить, а тебе вот что
скажу... Думал я о тебе, о Тэюнэ, о Иляе не один раз,
сделал даже кое-какие выводы, теперь проверить хочу,
правильны ли они...
«Сейчас начнет ругать, стыдить или уговаривать,
чтобы забыл Тэюнэ», — подумал Гэмаль. В глазах его
вспыхнул холодный огонек отчуждения.
— Жениться тебе надо на Тэюнэ, да, жениться, —
просто сказал Сергей Яковлевич.
Гэмаль не поверил своим ушам.
— Так как же, я...
— Ты хочешь сказать: как это коммунист Ковалев
советует другому коммунисту, Гэмалю, разбить чужую
семью, советует отобрать у живого мужа жену? Выхо-
дит, грабеж, так, что ли? Моральное разложение!
Гэмаль промолчал и только слегка развел руками.
— Мы не решаем подобные вопросы, заглядывая в
особые справочники: подходит этот случай под такой-то
и такой-то параграф или нет? Мы за крепкую, не слу-
чайно возникшую семью, — продолжал Ковалев, смы-
кая у подбор-одка пальцы рук. — И когда рушится ста-
рая, неправильная, скажем даже — уродливая семья
для того, чтобы возникла новая, настоящая, — мы счи-
таем, что это абсолютно правильно.
— Вот-вот, так и получается. Старая семья уже по-
316
ломалась, совсем поломалась... — сказал Гэмаль. —
Я хорошо знаю: больше она к нему не вернется!
— Тогда довольно тебе мучить такого прекрасного
человека, как Тэюнэ, и мучиться самому! Возможно, что
этим вы и Иляю поможете...
— Как поможем? — удивился Гэмаль.
— В жизни всякое бывает. Помучается Иляй, заду-
мается, что произошло, попытается как следует разо-
браться, почему жена ушла от него, почему она при-
шла именно к тебе, — быть может, кое-что и поймет.—
Сергей Яковлевич улыбнулся. У темных глаз его со-
бралась густая • сетка разбежавшихся веером морщи-
нок. — Завтра я сам побеседую с Иляем. И знаешь,
что я ему скажу? Скажу, что он может еще вернуть
себе жену. Не удивляйся... Пусть приложит старание.
Это может пробудить в нем новые силы, одним сло-
вом — такое стремление ему будет очень полезно... По-
нимаешь меня?
— Понимаю... Я очень хорошо вас понимаю, Сергей
Яковлевич. — Гэмаль еще ближе подвинулся с табу-
реткой к Ковалеву.
— Пусть он попытается как можно выше поднять
в себе человеческое, — продолжал Ковалев, — чтобы
вызвать уважение, восхищение, наконец, любовь к се-
бе, если не Тэюнэ, то'другой какой-нибудь достойной
женщины. Не будем гадать, что у него выйдет, но если
он выберет именно этот путь, то найдет еще свое лич-
ное счастье.
Гэмаль встал из-за стола. Ему хотелось отблагода-
рить человека, который сбросил с его плеч огромную
тяжесть.
— Спасибо вам, Сергей Яковлевич... Желаю... всем
сердцем желаю вам поскорее встретиться со своей
женой...
Гэмаль осекся. На лице Ковалева он увидел что-то
такое, от чего ему стало не по себе.
— Что с вами? — Гэмаль почти вплотную накло-
нился к Ковалеву.
Сергей Яковлевич откинулся на спинку стула, на
минуту закрыл глаза.
...Около двух месяцев назад в его кабинет принесли
письмо с обратным адресом военной полевой почты.
V
317
Это было не то письмо, которое раскрывают немедлен-
но, чтобы прочесть строки, написанные рукой дорогого
человека, — по адресу на конверте Ковалев понял, что
написано оно чужой рукой.
Письмо лежало на столе. Сергей Яковлевич смотрел
на узкие, с острыми углами буквы и чувствовал, как
постепенно весь он никнет под огромной тяжестью тре-
воги. Сдавленное сердце билось трудно и гулко. А в
глубине сознания уже перекликались, путались, сши-
бались одна с другой неясные мысли, сводившиеся в
конце концов к одному — что нужно быть готовым ко
всему, что нужно устоять. В памяти стремительно про-
ходила она, его Галина. Вся жизнь ее, и та, которую
он знал, и та, которую он представлял себе только по
ее рассказам, предстала перед ним, как одно мгновение.
Вот она поет на институтском вечере самодеятельности.
Тогда он впервые увидел ее. Вют она нежно баюкает
маленькую Леночку. Вот она смотрит глазами, полны-
ми слез, на него и бежит рядом с уходящим на Даль-
ний Восток поездом, провожая его на далекую Чукот-
ку. А вот она уже на корабле, в белом халате, в мас-
ке, над раненым моряком. И всюду такая живая, что
представить ее неподвижной и безмолвной ему каза-
лось невероятно диким.
Но вот Ковалев вскрыл конверт, охватил глазами
сразу несколько строчек. Все словно куда-то поплыло,
растворяясь во мраке, выползшем из-за шкафов.
Постепенно сознание вернулось, и в нем тут же чер-
ной массой вздыбилось, как взрыв, что-то высокое, па-
дающее, грохочущее. Это память воспроизвела страш-
ное сочетание остро очерченных букв: «смертью храб-
рых!»
Ковалев вскочил, опрокидывая стул, рйанулся из-за
стола с мыслью приостановить, задержать, заглушить
надвигающуюся, как горный обвал, катастрофу. Но об-
вал гремел и гремел. И тут же вспыхнуло маленькой
искоркой: «А может, это сон?»
Ковалев снова схватил письмо и закричал:
— Свет! Почему не включен свет?!
Кто-то приоткрыл дверь. Ковалев взглянул на зна-
комое лицо и не узнал его.
— Свет еще не дали, Сергей Яковлевич.
318
Ковалев сделал усилие понять, что ему сказали, но
так и не понял. Когда захлопнулась дверь, он снова
глянул на письмо и, скомкав его так, что хрустнули
пальцы, опустился в кресло.
Неожиданно вспыхнул свет. Ковалев вздрогнул,,
встал. Схватив пальто, он с лихорадочной поспешно-
стью оделся и ушел домой, никому не сказав ни слова..
На другой день работники райкома партии были
удивлены тем, что первый секретарь не явился вовремя
на работу. К полудню второй секретарь Денисов и пред-
седатель райисполкома Попов, обеспокоенные, пошли к.
Ковалеву на квартиру. На их стук никто не отозвался.
Но дверь оказалась открытой. Едва переступив порог,,
они остановились, пораженные. Ковалев лежал на не-
разобранной кровати, глядя сухими воспаленными гла-
зами в потолок. В нем трудно было узнать прежнего'
Ковалева. Осунувшееся лицо стало серым, запекшиеся
губы обескровлены. Густые тени у запавших глазниц
еще сильнее оттеняли неестественный, лихорадочный
блеск глаз. На вошедших он не обратил ни малейшего
внимания. Денисов и Попов тревожно переглянулись^
бросились к кровати.
— Сергей Яковлевич, что с вами? Что случилось? —
наперебой спрашивали они.
Ковалев не шелохнулся. Тогда Денисов не без тру-
да разжал руку Ковалева, в которой было скомкано
письмо, быстро прочел его.
— На, — глухо сказал он Попову.
Оба долго молчали, оглушенные несчастьем Кова-
лева...
...Вышел Ковалев на работу на второй день. Това-
рищи попробовали было его уговорить взять отпуск. Но*
секретарь ответил им тихим, надтреснутым голосом:
— Я буду работать.
Больше он не добавил ни слова.
...Пришло из округа решение о созыве пленума ок-
ружкома партии, и Ковалев быстро собрался, уехал на
собаках с мыслью побывать по пути во многих колхо-
зах. Когда ему приходилось оставаться наедине, он был;
по-прежнему мрачным, угнетенным. И только на лю-
дях оживлялся.
И вот сейчас, чувствуя на себе тревожный взгляд.
ЗШ
Гэмаля, Ковалев опять ушел в себя. Ему страшно за-
хотелось уединиться. Но взгляд Гэмаля настойчиво
спрашивал. Ковалев встал, подошел к окну, и'тихо ска-
зал:
-- Жена моя... погибла...
17
Рано утром Ковалев уже ходил по поселку, знако-
мясь с делами.
Остановившись у входа в собачий питомник, Сер-
гей Яковлевич увидел Иляя, сидевшего на корточках
перед парой толстых, неуклюжих щенков. Поглаживая
их по лопоухим головкам, Иляй приговаривал что-то
нежное, словно перед ним были дети. Сергей Яковле-
вич улыбнулся. «Как прежде, собак любит. Вот и не-
изменный Бутыль вместе с ним».
Увидев секретаря, Иляй слегка смутился и, поза-
быв поздороваться, указал на кормушки с собаками:
— Видишь, у нас теперь тоже свой питомник. Толь-
ко плохой у нас заведующий. Кормушки холодные,
грязные. Ругать буду его на собрании, сильно ругать!
— Ругать будешь? — переспросил Сергей Яковле-
вич, проходя в питомник. — Порядка, значит, здесь
нет?
— Никакого нет.порядка, — подтвердил Иляй и
тут же перебил себя: — Ну ладно, побегу домой. На
охотничий участок ехать надо. А сюда я так зашел.
— Так ли? — задумчиво спросил себя Сергей-Яков-
левич и вышел из питомника.
Заглянув в несколько домов, он задержался на чет-
верть часа у своего давнего друга, старика Анкоче.
'Старик строгал ножом какие-то палки. Увидев Ковале-
ва, он заулыбался. Морщинки на его впалых щеках
разгладились, а у глаз собрались в густые пучки.
— Много твои руки переделали работы, а вижу —
все еще для тебя мало, — сказал Сергей Яковлевич.
— Руки только тогда сильны, когда есть желание
работать, — ответил Анкоче, усаживаясь на иссечен-
ный топором чурбан.
— Чем же ты занимаешься? — поинтересовался
320
секретарь, разглядывая сложенные в стопку искусно
оструганные палки.
— .Угадай, — хитро прищурился Анкоче.
Покрутив в руках одну из палок, Ковалев уверен-
но сказал:
— Остов байдары делаешь.
Анкоче удовлетворенно закивал головой.
— Но почему ты зимой занимаешься байдарой?
Анкоче попыхтел трубкой, глянул на Ковалева и,
поняв по его лицу, что вопрос задан не без умысла, от-
ветил:
— Летом птицы линяли. Орел клювом свои крылья
чистил, каждый день чистил, старые перья вырывал,
чтобы сменить их новыми! А сова не чистила крыльев.
«Почему не чистишь крылья?» — спросил орел у совы.
«А зачем мне их сейчас чистить? Сейчас тепло, мыши в
норы не прячутся, я ловлю их, не летая. Другое дело
зимой: чтобы согреться ил-и найти мышиные норы, при-
дется летать, тогда и о крыльях своих позабочусь».
Пришла зима. Орел взмахнул молодыми крыльями и
полетел. А сова взмахнула старыми крыльями, перья
выпали, и осталась она на месте. Ударил мороз, и за-
мерзла сова. Вот как получается!
— Хорошо ты сказал, Анкоче. Мудрые твои слова.
Рад, что ты трудишься и выглядишь здоровым. Пришел
навестить тебя.
— ‘Спасибо, Сергей! Вижу, что ты все такой же, как
прежде, когда здесь учителем был.
После осмотра поселка секр-етарь на колхозной уп-
ряжке выехал к охотникам. Ему хотелось посмотреть
людей на работе. Каюрил он сам. Рослые собаки быст-
ро мчались по снежному насту.
На одном из участков Ковалев встретил председате-
ля колхоза Айгинто и попросил его вместе проехаться
по охотничьим избушкам.
— Хочу посмотреть, как охотники на участках
живут.
Первая же избушка, куда заглянул Ковалев, ему не
понравилась. Была она старой, покосившейся. Ни сто-
лика, ни табуретки, на полу набросаны влажные оленьи
шкуры, на перевернутом ведре вместо лампы стоял
жирник. Стены грязные, в копоти, окна завалены снегом,
21 Н. Шундик
321
остро пахло Пережженным нерпичьем жиром, прелымй
оленьими шкурами.
— Нет, это никуда не годится, — сказал Кова-
лев. — Разве можно здесь жить?
Айгинто смущенно потупился.
— А зачем здесь хорошее’жилище? Охотники сюда
только на ночь приходят, а чуть свет — к калканам
идут. Люди у нас крепкие, выносливые...
— А не скажешь ли, почему твои охотники часто
домой на ночь любят ездить? Время зря теряют, собак
утомляют.
— Дома лучше. Уютнее, теплее дома.
— Вот-вот, — подхватил Сергей Яковлевич, — уют-
нее, теплее. Хорошо, что я эту избушку своими глазами
увидел. Поругать бы тебя следовало крепко за то, что
о колхозниках не заботишься. Но думаю, что к моему
возвращению из округа ты здесь кое-что переделаешь.
— А как?
— Подумай, пораскинь мозгами.
Айгинто уселся на грязный ящик, закурил.
— Ну да, конечно, придумать кое-что можно, —
через минуту сказал он. — Побелить. Вместо жирника
лампу хорошую поставить. Столик сделать, картины на
стены повесить.
— Мало! Еще думай! — потребовал секретарь.
— Ну, неплохо от окон снег отгрести, дверь попра-
вить, сильно дует снизу.
— Мало!
Айгинто растерянно, с некоторым недоумением по-
смотрел на секретаря.
— Что так смотришь? Удивляешься, что я с тобой
таким строгим голосом разговариваю?
Айгинто неуверенно кивнул головой.
— Не удивляйся, Айгинто, — ты большой, видный
человек в районе. Настало время разговаривать с тобой
без боязни, что ты обидишься.
— Зачем же обижаться, — прокашлялся Айгинто,
пытаясь принять спокойный и независимый вид. —
Что я, маленький, что ли? Если поругать надо, так
что ж, поругай.
Ковалев еле заметно улыбнулся, заглянул в печку.
— Дымит?
322
— Немножко дымит, — подтвердил Айгинто, — по-
править надо.
— Правильно, поправить надо. Но и этого мало. —
Секретарь прошелся по избушке. — А ну, покажи, где
здесь у вас шкаф с библиотекой? Где газеты? Шахма-
ты? Патефон где?
— А верно, вечером, после охоты, очень хорошо чай-
ку попить, почитать, в шахматы поиграть, патефон по-
слушать. Это же просто,.совсем просто! Честное слово,
Сергей Яковлевич, попробую через неделю охотничьи
избушки переделать — как клуб будут!
К полудню Ковалев возвращался в поселок. По пу-
ти, на одном из охотничьих участков, он снова встретил
Иляя, заряжавшего капканы. Рядом стояла нарта. Вид
у охотника был понурый, подавленный.
— Что, Иляй, нет у тебя сегодня удачи? — спросил
Ковалев.
— Какая может быть удача, когда калканы пус-
тые! — мрачно ответил Иляй, стараясь не смотреть на
секретаря. — Последнюю приманку проверил, придет-
ся с пустыми руками домой идти. Но все бы ничего,
если бы не эта проклятая женщина: обогнала меня на
три песца!..
— Тэюнэ, что ли?
— Ну да, она...
— А как ты думаешь, почему у тебя капканы пус-
тые?
Иляй глянул в лицо секретарю и сказал тоном горь-
ко обиженного человека:
— Наверно, я такой уж несчастливый, что меня да-
же песцы не любят.
— Несчастливый, говоришь? А хочешь, я тебя на-
учу, как быть счастливым?
Иляй недоверчиво покосился на секретаря.
— Счастливые люди на свет сразу рождаются, так
же, как и несчастливые.
— Садись-ка на нарту, покурим, побеседуем, —
предложил Сергей Яковлевич.
Иляй послушно уселся и вдруг, сам не зная, как это
у него получилось, сказал:
— Жена ушла от меня. Трудно теперь мне стать
счастливым.
21* 323
— А ты попробуй вернуть ее. Возможно, что-ни-
будь получится...
Иляй опять недоверчиво и в то же время с надеж-
дой посмотрел на секретаря.
— Так вот, Иляй, начинай жить по-новому с сегод-
няшнего дня и не забывай об этом ни на одну минуту.
Делай все так, как я тебе скажу, — начал секретарь
таким тоном, как будто поверял глубокую тайну.
— Буду делать, обязательно буду делать, только
скажи, как и что, — с готовностью ответил Иляй.
— Прежде всего пойди на занятия ликбеза. Ходил
же ты туда раньше. Разыщи свои тетради, книги и при-
нимайся всерьез за учебу. Так сделай, чтобы учитель-
ница тебя на каждом занятии хвалила, чтобы похвалы
ее все слышали и прежде всего — Тэюнэ.
— Ну да, Тэюнэ всегда говорила, чтобы я учился.
— Дальше слушай. Купи в магазине хорошую одеж-
ду. Сделай так, чтобы все поразились, какой ты акку-
ратный. Приходи в клуб тогда же, когда и Тэюнэ при-
ходит, делай то же самое, что и другие делают: пой
песни, слушай беседы, задавай вопросы...
— Задавать вопросы?
— Непременно! Только сначала думай, хорошо ду-
май, чтобы глупо не получилось. Сам знаешь, бывает,
что и умный человек, не подумав, глупое скажет.
— Да, конечно, когда глупо — -плохо. Смеяться
все будут.
— Теперь дальше слушай. Самое главное — нужно
сделать так, чтобы о тебе, как об одном из самых по7
четных колхозников, не только в Янрае, но и во всем
гайоне заговорили. Ты сможешь. Вспомни-ка, тебя да-
же на кустовое собрание охотников посылали.
— Не везет мне, — уныло вздохнул Иляй. — Ви-
дишь, капканы пустые. Хорошим охотником, если по-
стараться, смогу стать, а вот самым лучшим — не по-
лучается у меня.
—. А как ты думаешь, если колхоз тебе важное дело
доверит? Очень важное? — Секретарь взял Иляя за
рукав, кухлянки.
— Какое дело?
— Что, если колхоз поставит тебя заведующим .пи-
томником? Ты любишь собак...
324
— Заведующим питомником? Ого! Да я бы... я та-
кой питомник сделал бы... Медведи, настоящие медведи
у меня были бы, а не собаки!..
— А ну, ну, расскажи: что бы ты стал делать с пи-
томником?
— Да я... я... всех собак в районе пересмотрел бы,
самых лучших щенков выбрал бы... День и ночь с ними
был бы! Через год наш питомник не хуже иллирнэйского
стал бы! — захлебываясь словами, уже кричал Иляй.
— Вот если сделаешь питомник таким, как обеща-
ешь, сразу о тебе заг-оворят в районе, как об одном из
самых почетных колхозников. Сегодня же поговорю с
правлением колхоза. Посоветую им, чтобы тебе пору-
чили это важное дело. Только смотри, не подведи меня:
чтобы там у тебя не подохли собаки.
— У меня подохнут собаки? — Иляй стукнул ногой
о снег, сорвал с головы-драный малахай. — Да я ско-
рее сам подохну! Я же собаку по дыханию слышу, что
делается с ней! А этот старый Кенчик... Разве он пони-
мает что-нибудь в собаках? Я скорее сам в нарте вме-
сто передовика побегу, а больную собаку не дам для
работы...
— Ну ладно, покрой голову, а то простудишься, —
Сергей Яковлевич нахлобучил на голову Иляя малахай,
шутливо хлопнул -его по макушке. — Так, значит, дого-
ворились?
Иляй бросил на снег рукавицы, схватил обеими ру-
ками руку Ковалева, порываясь что-то сказать, но под-
ходящих слов не нашел...
18
Ковалев решил побывать и в торговом отделении,
заглянуть в пушные и товарные склады.
Радушный, приветливый, но ровно настолько, чтобы
не выглядеть подобострастным, Савельев показал сек-
ретарю, как хранятся у него товары, пушнина. .
Ковалев медленно шел по складу, все до мелочи ощу-
пывая своими строгими, внимательными глазами. В
складе был порядок: мешки с мукой, ящики с макаро-
нами, чаем, спичками слежены в правильные штабеля;
325
стеллажи в-се сухие, чистые, щели в .крыше, в стенах
тщательно заделаны жестью, фанерными листами. Но
проницательный взгляд Ковалева все же не мог не за-
метить некоторого показного порядка и в складах, и в
магазине. Бегло осмотрев все, что бросалось в глаза, он
заглянул в те углы, в которых заведующий меньше все-
го надеялся его видеть. С трудом протиснувшись в уз-
кий, неудобный проход, Ковалев осмотрел темный угол.
Заметил рассыпанные ружейные окислившиеся гильзы
и молча, без слов, показал на них Савельеву. В другом
месте он заметил разорванный мешок с мукой, прикры-
тый оберточной бумагой.
— Зашить мешочек надо, а не прикрывать его бу-
мажкой, — сказал он, мельком глянув на заведующего.
Заметив большой приоткрытый ящик, секретарь под-
нял фанерную крышку, увидел отсыревшие спички. Взяв
один из коробков, он чиркнул спичкой — головка осы-
палась.
— Ящики доставлялись летом на вельботе... в дождь,
в слякоть, — замялся Савельев, — немножко и отсырели.
— А разве нельзя было вовремя просушить? —
спросил Ковалев: — Видите ли, товарищ Савельев, мне,
откровенно говоря, больше нравится, когда за внешним
беспорядком чувствуется внутренний порядок, когда во
всем чувствуется человек, который налаживает порядок
не для показа, а для дела. Сами понимаете, куда важ-
нее, чтобы спички были сухими, а вы, кажется, больше
заботитесь, чтобы ящики стояли в ровном, как по ни-
точке, штабеле. Мне о вас говорили много хорошего.
Буду рад со временем убедиться в справедливости этих
слов.
Усевшись на ящик, Ковалев достал трубку, набил
табаком, но вспомнил, что курить на складе нельзя.
— Почему молчите? Вы же видите, что я собрался
закурить?
Савельев указал на -висевший при входе огнетуши-
тель и на несколько пожарных ведер.
— Не беспокойтесь, товарищ Ковалев, здесь можно...
— Делаете для меня исключение? Зря. Не восполь-
зуюсь.
Савельев смущенно кашлянул и замолчал.
Когда секретарь ушел, Савельев с раздражением
326
пнул ящик *00 юпичками, принялся наводить порядок.
И вдруг он почувствовал, что кто-то пристально
смотрит ему в затылок. Савельев медленно опустил на
лол поднятый ящик. Опять он, Анкоче!
Повернувшись, Савельев встретился с острым взгля-
дом старика, стоящего недалеко от двери. Лицо его бы-
ло н еп ро ни ц а е м о.
Так .же, как сейчас, не говоря ни слова, Анкоче при
встречах всегда смотрел в упор на заведующего торго-
вым отделением. И всегда в таких случаях Савельеву
было не по себе.
Постояв неподвижно, Савельев с подчеркнутым спо-
койствием переложил с места на место ящик с мака-
ронами, не спеша подошел к Анкоче.
— Привык я к тебе, старик, рад видеть. Что-то ред-
ко последнее время заходишь, — сказал он, присажи-
ваясь на пустой ящик.
Лицо старика было по-прежнему непроницаемо.
— Почему все молчишь, Анкоче? Слушать лю-
бишь? — улыбнулся Савельев. — Приходи как-нибудь
ко мне — угощение .подам. Много интересного тебе
расскажу. О далеких землях и городах, где я вырос.—
Савельев выдержал паузу. Лицо его стало грустным. —
О жене, о детях своих расскажу, которых фашисты рас-
терзали...
Анкоче мягко дотронулся до руки Савельева и тут
же, как бы в чем-то сомневаясь, отвел руку обратно.
Но заметив, как скатилась по щеке заведующего слеза,
он с неожиданным для самого себя участием заговорил
быстро, горячо:
— Ай-я-яй, как скверно получается! У тебя горе,
большое горе, а сказать о нем некому. Трудно так жить!
Так сердце тоскою можно испортить...
— Эх,, 1знал бы ты, старик, как страшно смотреть
па трупы собственных детей!
— Понимаю, понимаю. Я только на картинках смот-
рел — и то чувствовал, будто кто за сердце меня хва-
тал. — Анкоче быстро, дрожащими пальцами набил
трубку, протянул Савельеву. — На, затянись поглубже,
легче станет...
Савельев принял трубку, жадно затянулся.
— Спасибо, старик, — тихо сказал он. — Ты уж
327
прости, что я тебя разволновал. Невзначай все это по-
лучилось.
— Ничего, за меня не беспокойся! — замахал ру-
ками Анкоче. — Если тебе захочется, все говори, вме-
сте печаль разделим.
— Печаль твоего сердца мне хорошо понятна. У
меня была дочь, и тоже не стало ее... Вот послушай...
Давно было. Зашла однажды к нашему берегу шхуна.
Эт-о американский купец Стенли вместе со своим сыном
Мартином удирал от нас на Аляску. Долго грузили они
на шхуну свое добро. Много пушнины у нас награбили.
Потом спирту вместе с матросами напились, к женщи-
нам нашим полезли... У меня дочь была, красивая де-
вушка. Мартин давно уже лез к ней, нехорошо лез.
Совсем молодой еще был волчонок, но пакостный. Не-
навидела моя дочь его. И вот подговорил Мартин пья-
ных матросов, схватили они мою дочь, на шхуну ута-
щили. А меня Мартин винчестером ударил, в голову
ударил, — вот посмотри...
Анкоче снял малахай и указал на шрам на затылке.
— О, какой злой человек! — воскликнул Савельев*
осторожно дотронувшись пальцами до шрама.
— Упал я как мертвый, — продолжал Анкоче. —
С тех пор не видел я своей дочери...
Когда Анкоче вышел, Савельев проводил его тре-
вожным, ненавидящим взглядом, опустился на мешок
с мукой и долго так сидел, неподвижный, что-то обду-
мывая. А старик Анкоче в это время ковылял по снеж-
ной тропинке к своему дому, осуждающе качал головой
и горько упрекал себя:
— Ай-я-яй, какой скверный ты человек, Анкоче!
Так плохо о нем мог думать... И чего это тебе в голову
лезет? Совсем из ума выжил, старый... Хорошо, что ни-
кому не говорил еще...
19
Тимлю принимали в комсомол. На комсомольское
собрание пришли почти все янрайцы. Иляй тоже при-
шел. Сидел он на стуле, чуть в стороне от всех осталь-
ных. Одетый в темно-синий костюм, с галстуком, он
328
важно заложил ногу- за ногу и, казалось, не замечала
ни того, как перешептывались люди, поглядывая на не-
го с усмешкой, ни того, как удивленно в его сторону
посматривала Тэюнэ.
«Пусть, пусть посмотрит! Может, увидит, как на ме-
ня заглядываются, девушки», — думал о жене Иляй,.
стараясь, чтобы ботинки с калошами и пестрые шелко-
вые носки были замечены ею.
Купил себе новые наряды Иляй на другой же день-
после разговора с секретарем.
Правда, не обошлось без котфуз.а. Иляю в магази-
не понравились длинные чулки, а не эти коротенькие,
которые у него на ногах, но ему сказали, что это только
для женщин. Потом оказалось, что и красную шапку
со смешными хвостиками и очень красивую рубашку с
синими полосами на груди тоже могут носить только
женщины. Понравилась ему и красивая сумочка, кото-
торую называли совсем непонятным словом. Оказалось,,
что и сумочку разрешалось иметь лишь женщинам. Но
тут Иляй настоял на своем!
— Чудные эти русские женщины! — возмутился
он. — Все хорошее оставляют лишь для себя.
— Ну зачем тебе ридикюль? — рассмеялась Оля,,
которая помогала Иляю покупать наряды. — Я же те-
бе объясняю: эту сумочку полагается носить только'
женщинам, потому что у них нет карманов...
— Взяли бы и пришили, — сказал Иляй. — Как
ты хочешь, а сумочку я куплю... Деньги держать в ней
буду.
Из магазина зашли к Оле примерить наряды у боль-
шого зеркала.
— Вот что, — вдруг нахмурился Иляй, — подстри-
ги-ка меня так, как Рультына, чтобы волосы вверх тор-
чали.
— Ежиком?
— Чтобы как на щетке были, — подтвердил Иляй.—
Или как у Рультына на голове, это все равно.
Новая одежда Иляя поразила весь поселок. Иляй
и сейчас с удовольствием отмечал, что люди не пере-
ставали удивляться, то и дело поглядывали на него.
Клуб постепенно заполнялся. Пришли Айгинто, Гэ-
маль, Пытто. Айгинто сел рядом с Тэюнэ, чуть дальше
329
уселся Пытто, за ним Гэмаль. По левую руку от Тэю-
нэ сидели Оля и Митенко.
«Ишь ты, все главные рядом уселись, — думал о
партийных Иляй, с каким-то особенным вниманием
всматриваясь в их лица. — И Тэюнэ приняли в партию.
Женщину приняли в партию!.. Ну пусть такую, как
Оля, — такую принять, конечно, можно, а вот за что
Тэюнэ приняли?»
Комсорг Оля вышла к столу, открыла собрание. На-
чали выбирать президиум. Рядом с Иляем сидела ста-
рушка Оканэ. Он заметил, что, когда голосовали ком-
сомольцы, старушка тоже поднимала руку. Иляй дер-
нул ее за рукав и назидательно сказал:
— Только молодым можно поднимать руку. Комсо-
мольцам! Это их собрание...
Тимлю сидела рядом с Айнэ, женой Рультына. Креп-
ко сжа-в *руку подруги, она, затаив дыхание, вниматель-
но наблюдала за всем происходившим. Вот Рультын,
выбранный председателем, встал на место Оли, попра-
вил на груди значок ворошиловского стрелка и сказал:
— Собрание продолжается.
«Сейчас, сейчас начнеПся», — думала Тимлю, все
чаще и чаще поглядывая в сторону Оли: ей очень хо-
телось встретиться с успокаивающими глазами учи-
тельницы-комсорга.
Тимлю была в таком же темно-синем платье, в ка-
ком была и Оля. Когда она перед собранием посмотре-
ла в зеркало в комнате учительницы, то не узнала се-
бя. Оля суетилась вокруг нее, шумно восхищалась ее
красотой. Длинные, густые ресницы Тимлю чуть вздра-
гивали, горячие черные глаза смотрели изумленно.
И вот настала минута, когда Тимлю надо было вы-
ступить.
— Не волнуйся! — успела шепнуть ей Айнэ. — Это
не страшно, совсем не страшно. Кругом друзья...
Несмело подошла Тимлю к столу, ухватилась за его
край до боли в пальцах. В широко раскрытых глазах
ее было выражение робости, удивления. Отворилась
дверь, и на пороге показался Эчилин. Все повернулись
в его сторону. Качаясь, Эчилин прошел между скамей-
ками почти до стола, уставился мутным взглядом на
падчерицу.
330
— Я 'ПЬЯНЫЙ, — объявил он.
Рультын выхватил из кармана толстый красный ка-
рандаш, громко -постучал им по столу.
— У нас комсомольское собрание, и пьяным здесь
делать нечего! — сказал он.
Эчилин повернулся, прошел в самые задние ряды,
сел в угол на свободное место. РультЫн внимательно
посмотрел в глаза Гэмалю, как бы спрашивая, что де-
лать дальше.
Гэмаль успокаивающе кивнул головой: пусть, мол,
садит.
— Я хочу тебе вопрос задать, — обратился пред-
седатель собрания к Тимлю. — Только ты не волнуй-
ся, ты мне уже отвечала на этот вопрос. Я хочу, чтобы
ответ твой все люди услышали... Скажи, Тимлю, что
такое комсомол, как ты понимаешь комсомол?
Тимлю невольно повернулась в сторону учительницы,
как бы призывая на помощь. Оля ободряюще кивнула
головой.
— Комсомол — это большая, очень большая семья
молодых парней и девушек! — Тимлю перевела дыха-
ние. — Парни и девушки все честные, сильные. Они
делают одно дело, нужное всем: жизнь перестраивают
по-новому. И еще: комсомольцы ничего не боятся —
ни врага, ни трудной работы, ни пурги, смерти тоже
не боятся! И я теперь ничего не боюсь! Хватит! Надое-
ло мне всего бояться.
Эчилин поднял тяжелую голову, посмотрел на пад-
черицу. Глаза его стали трезвее, осмысленнее.
— Вот как я понимаю комсомол, — тихо закончи-
ла Тимлю.
Оля захлопала в ладоши. Ее поддержали все, кто
был в зале. Только один Эчилин качал головой и бор-
мотал что-то себе под нос.
Не только комсомольцы, но и старики дружно под-
няли руки за прием Тимлю в комсомол. Сам Иляй,
только что пояснявший старухе Оканэ, что на собра-
нии молодежи не комсомольцам голосовать не полага-
ется, встал и высоко поднял руку. В душе у него тво-
рилось что-то невообразимое. От радости за Тимлю у
него навернулись на глаза слезы, и в то же время он
страшно завидовал ей, а «аодно завидовал и жене сво-
331
ей Тэюнэ. Радость переплеталась с обидой. Иляй не
знал, на кого ему обижаться, но обида подходила ко-
мом к самому горлу. Ему хотелось громко выкрикнуть
какие-то особенные слова, чтобы люди непременно и на
него обратили внимание и ему вот так же дружно хло-
пали в ладоши.
Вторым вопросом у комсомольцев было обсужде-
ние другого, не менее радостного события. Комсорг Оля
бережно развернула перед собранием сверток, и все
увидели на красном шелковом вымпеле надпись, со-
ставленную из синих букв: «Комсомольцам — передо-
®И1каАм охоты». В клубе поднялся шум, вымпел пошел
по рукам. Иляй сидел как на иголках, вслушивался в
выступления комсомольцев. Все они давали обещания
охотиться еще лучше. Иляй тоже все порывался под-
нять руку; он был рад, что наконец-то представляется
ему случай сказать свое веское слово, от которого1 обя-
зательно должны все ахнуть.
Когда председатель известил, что слово имеет то-
варищ Иляй, в зале сразу стало необыкновенно тихо.
Иляй твердым шагом подошел к столу. Он решил гово-
рить так, как говорили русские в Кэрвуке, на праздни-
ке Первого мая: громко, отчетливо, слегка размахивая
руками.
— И комчомоль, — закричал он, рубанув воздух
рукою, — и райком партии, и райичполком...
С ужасом видя, что вводная часть его речи затя-
гивается, а запас русских слов у него слишком мал,
Иляй набрал полные легкие воздуха, решительно не
зная, что говорить дальше.
— Говори по-чукотски! — вдруг услышал он голос
Гэмаля.
Иляй кивнул в знак согласия головой и коротко
сказал по-чукотски, что всем колхозникам нужно рабо-
тать так, как работают комсомольцы. И хотя ему заап-
лодировали, прошел он на свое место неудовлетворен-
ный и сконфуженный: никто в зале не ахнул от его
слов.
Когда все стали расходиться, Айгинто догнал Тим-
лю, остановил ее. Девушка насторожилась. Она дога-
далась по лицу Айгинто, что тот догнал ее не только
затем, чтобы поздравить со вступлением в комсомол.
332
Дождавшись, когда люди отошли подальше, Айгинто
схватил ее за руку:
— Вот теперь ты и комсомолка. Поздравляю тебя...
А сейчас пойдем... пойдем в мой дом... Навсегда пой-
дем... Я... Мама сильно обрадуется. Ты привыкнешь ко
мне. Ты полюбишь меня...
На лице Тимлю промелькнула' тень страдания. Ей
стало жалко Айгинто. Впервые он показался ей без-
защитным и даже слабым. Она мучительно искала у
•себя какие-нибудь теплые, успокаивающие слова и не
находила. А он все что-то говорил и говорил, звал ее,
«спрашивал глазами. «Как много сделал он мне хоро-
шего... Такой он смелый, ловкий, красивый... Но почему
я не хочу, чтобы он держал мою руку? — Тимлю мягко
и вместе настойчиво высвободила свою руку. — Какой
я буду ему женой, если я не люблю его? Он же стра-
дать будет. Почему так в жизни бывает? Наверное, я
очень плохая. Наверное, во мне нет души; наверное,
у меня вместо сердца ледяшка».
. — Ну, ты слышишь меня? — уже почти в отчая-
нии спрашивал Айгинто. — Пойдем со мной! Я давно
уже жду, когда ты хозяйкой войдешь ко мне...
С задумчивой медлительностью Тимлю отрицательно
покачала головой.
Айгинто сразу осекся, отшатнулся, как бы желая на
расстоянии всмотреться в лицо Тимлю, и, словно вдруг
что-то поняв, отвернулся.
Девушка еще острее почувствовала жалость к нему.
Она робко протянула руку, хотела что-то сказать, но,
увидев стоящего за сугробом отчима, удержалась. Эчи-
лин какое-то’ мгновение смотреЛ на Тимлю и Айгинто,
в затем повернулся и пошел прочь, пьяно покачи-
ваясь.
Когда поселок, утих, он добрел до-дома Савельева,
постучал в о-кно. Дверь отворилась.
— Чего надо? — строго спросил Савельев, глядя
на покачивающегося Эчилина. — С ума сошел! А ну,
ступай домой! — приказал он. — Я что тебе говорил?
Прятать надо нашу дружбу.
Сразу протрезвев, Эчилин попятился назад, осмот-
релся и ушел за сугробы, которые почти занесли домик
Савельева.
333
— Ай, сильный какой, волк матерый! Однако ж и
зайцем казаться может! — промолвил он оглядываясь.
Ему вспомнилась та ночь, когда Савельев поймал
его у клуба с керосином и спичками. «Спас! Спас он
меня! О, старая хитрая лиса! Давно уже меня видел
насквозь!»
20
В один из очередных приездов в Янрай Караулин
остановился у Митенко. Петр Иванович находился в
отъезде. Приведя себя в порядок, Лев Борисович по-
стучался в комнату учительницы. Оля уже успела при-
готовить для гостя ужин.
— Значит, все-таки перетащили к себе в школу
Петра Ивановича? — спросил Караулин, оглядывая жи-
лище учительницы.
— Да, у Савельева ему трудновато. Разные у них
характеры. Петр Иванович во всем порядок любит, не
пьет...
— Это верно, Савельев, конечно, иногда закладыва-
ет. Кстати, я с дороги с удовольствием принял бы
граммов сто. У меня есть... если не возражаете, принесу.
Не дождавшись ответа, Лев Борисович сходил в
комнату Митенко, пришел с флягой спирта.
— Надеюсь, пара стопок у вас найдется.
Оля развела руками.
— Чего нет, того нет, пейте из чашки.
— Но и вы, надеюсь, тоже?
— Не надейтесь, — с улыбкой ответила Оля и до-
бавила уже категорически: — Нет, нет, я не затем,
чтобы меня упрашивали. Таковы нравы и обычаи мое-
го государства, — повела руками, показывая на комна-
ту, — которые надобно уважать.
Караулин перекосил брови в бесовски лукавой ус-
мешке, налил в чашку спирта:
— Ваше здоровье! Скажите, Ольга Николаевна.
Когда были наворочены эти штабеля бревен у правле-
ния колхоза? Это же надо, столько навылавливать
плавника...
— Да, это плавник. Летом из моря вылавливали,
особенно много в устьях рек. А зимой свезли в Янрай.
334
У нас тут план грандиозный: не оставить в поселке ни
одной яранги, всех — в дома!
— Грандиозный, говорите, план? — несколько на-
смешливо спросил Караулин. — А не рановато ли ян-
райцам уюта захотелось?
Солнцева удивленно вскинула брови.
— Не удивляйтесь. Завтра на собрании вам станет
все ясно.
— Да уж догадываюсь, о чем пойдет речь. Смотри-
те, Лев Борисович, не ошибитесь. Когда чукчи поки-
дают яранги и переходят в дом — это не просто «уюта
[захотелось», это революция в сознании.
— Мы ведем кровавую войну, чтобы спасти все и
всяческие завоования нашей революции. Все, понимае-
те, все должно быть подчинено этому. Я еще, с вашего
разрешения, глоток приму. Налью и вам. — Карау-
лин подошел к буфету, взял чашку. — Вам я уж раз-
веду, как полагается...
Оля с непонятной усмешкой наблюдала за Карау-
линым.
— На сей раз вы, конечно, мне отказать не смо-
жете... Знаете, я не привык, чтобы мне отказывали...
«Вот даже как! — мысленно сказала себе Оля. —
Сколько самоуверенности в этоод человеке».
— Чему вы та,к странно улыбаетесь?
— Начинайте привыкать к тому, что вам кое в чем
должны и отказывать, — все с той же усмешкой ска-
зала Оля.
— А когда же, Ольга Николаевна, вы замуж вый-
дете?
— Вы полагаете, что настала пора для интимных
вопросов и ответов?
— Я по-дружески...
— И давно у нас завязалась дружба?
— Ну что вы все время на меня ушаты холодной
воды выливаете? На Севере это небезопасно. На Севе-
ре люди или сходятся в одно мгновение, в том числе
-и мужчины, и женщины, или становятся врагами...
Поверьте моему жизненному опыту полярного
•волка.
— Видите ли, у меня на этот счет другое представ-
ление. — Оля накинула на плечи пуховый платок, зяб-
335
ко поежилась. — Как сходятся или расходятся люди...
в том числе мужчины и женщины... географический
^фактор ни при чем. Да и потом, волк, он всюду волк...
и полярный тоже. — И, словно бы желая смягчить
впечатление от последней фразы, добавила. — Не на-
говаривайте на себя, никакой вы не волк...
«Ну вот и подступись к ней, с закипающей доса-
дой размышлял Караулин. — Ив платок закуталась,
будто в броню себя заковала».
— Как это вам удается минами невидимыми обкла-
дывать себя? — спросил Караулин не то с восхищени-
ем, не то с сожалением. — Учтите, я отчаянный, для
меня не страшно и подорваться на мине...
— Не надо таких цветистых аллегорий, — вдруг с
тоскою сказала Солнцева. — Хотя бы потому не надо,
чго в эту минуту наши ребята там, на фронте, может,
сотнями как раз на минах взрываются. Откуда вам
знать, может, там мой жених?..
Караулин шумно вздохнул и ничего не ответил.
— Не обижайтесь, — попросила Оля, — вы долж-
ны меня понять.
— Да, да, конечно, — сухо согласился Караулин.—•
Спасибо за хлеб-соль. Пойду, пожалуй, усну, вдруг по-
чувствовал, что страшно устал с дороги...
...На следующий день Караулин выступал на собра-
нии перед охотниками.
— Хорошо, что вы уже начали перевыполнять план
:по пушнине. Но я все-таки буду вас критикО1вать. Воз-
можно, кое-кто из вас так размышляет: план мы перевы-
полняем, что еще надо? Можно теперь и другими делами
заняться. Хватит о войне, о помощи фронту ду-
мать. Надоело. Ну, как? Есть у вас такие люди, у ко-
торых подобные мысли в голове, как паразиты, заве-
лись?
По рядам охотников пробежал шепоток, в котором
'было явное недоумение.
— Нет у нас таких людей! — убежденно сказал Гэ-
маль.
— Нет? — чуть насмешливо переспросил Карау-
лин. — А не скажешь ли ты мне, Гэмаль, или ты, Ай-
гинто, кто возит в поселок бревна, что возле правле-
ния навалены?
336
— Мы возим, — уже закипая, ответил Айгинто. —
Вчера пять колхозников на заломе работали.
— А знаете ли вы, что каждая минута, когда она
не для войны затрачена, — потеряна, совсем потеря-
на? Пушнина — это единственное, что колхоз ваш для
фронта дает. Пока вы возились с бревнами, можно бы-
ло лишний десяток песцов поймать. А знаете, что такое
для фронта десять песцов?! Это, быть может, двадцать
штук снарядов, которые убили бы сотни врагов.
— Мы успеваем делать и то и другое, — возразил
Айгинто.
— Успеваете? Это неплохо! Но плохо то, что вы о
себе стали слишком рано заботиться. Сейчас весь со-
ветский народ только для войны — понимаете, только
для войны — работает, для защиты отечества!
Собрание сдержанно зашумело.
— Думаю, что слова мои всем понятны? Спорить
здесь не о чем. Давайте для помощи фронту больше
песцов, больше песцов! Никаких домов, никаких других
дел! Вот когда разобьем врага, тогда и жизнь налажи-
вать станем. Понятно я говорю?
После собрания Гэмаль и Айгинто долго сидели за
столом, выкуривая трубку за трубкой. Но как ни ду-
мали, как ни пытались понять, не вышло ли у них в
самом деле ошибки, отказаться от своих планов строи-
тельства им было очень трудно.
— Пойдем домой, потом в райком напишем. Сергею
Яковлевичу все расскажем, — предложил Айгинто. —
А с Караулиным я разговаривать не буду: боюсь, что
опять поругаюсь.
— Ну что ж, иди, а я еще посижу, подумаю, — не-
много помедлив, ответил Гэмаль.
Айгинто ушел, а Гэмаль снова набил трубку.
«А, может, Караулин прав? Но когда человеку луч-
ше живется, он веселее да и сильнее становится. Удача
в охоте веселому человеку быстрее приходит. Нет, по-
жалуй, Караулин не совсем прав...»
22 Н. Шундик
337
21
По совету Ковалева правление колхоза «Быстроно-
гий олень» утвердило Иляя заведующим питомником..
Заканчивая вместе с Гивэем последние недоделки в пи-
томнике, Иляй успел за неделю вымотать душу и пред-
седателю колхоза и членам правления.
Больше всего его огорчало то, что в питомнике не
было ни одной оленегонной собаки*.
Он заговорил об этом в правлении колхоза с пред-
седателем. Айгинто отмахнулся от него и с сердцем
сказал:
— Ты слишком стараешься, Иляй. Думаешь, у нас
только и дела, что о собаках беспокоиться? Ты хочешь,,
чтобы правление колхоза все время сидело в питомни-
ке и гладило твоих собак, кормушки их чистило.
— Почему такие глупые слова говоришь, а? — воз-
мутился Иляй. Не надо мне, чтобы вы кормушки чисти-
ли. Я сам чистить буду! Мне надо, чтобы питомник наш
не хуже иллирнэйского был, чтобы в нем и оленегонные
собаки были! Чтобы нам за это оленьи люди спасибо»
сказали.
— Ну, ты долго еще над мошм ухом будешь жуж-
жать?! Шел бы к своим собакам и говорил бы им, что
тебе вздумается! — все более раздражался Айгинто,.
быстро и беспорядочно перелистывая бумаги.
Иляй был уязвлен до глубины души. Ему захотелось
сказать председателю что-нибудь злое, обидное. Он ки-
нул быстрый взгляд на Гэмаля, сидевшего тут же, и
сказал:
— Обложился бумажками и кричит без толку. —
И вдруг, сам не зная, как это у него получилось, выпа-
лил: — Рваная глотка!
Председатель медленно поднял от. бумаг голову.
Иляй часто-часто замигал, поняв, что перехватил через
край.
— А ну, пошел! — закричал Айгинто и двинулся на
Иляя. — Я тебя научу, как с председателем разгова-
ривать!
* Оленегонная собака — из породы лаек. Ее посы-
лают загонять отбившихся оленей, а также заворачивать ста-
до в нужном направлении.
338
Испуганный Иляй шарахнулся к двери, споткнулся о
порог, едва не упал.
Когда дверь захлопнулась, парторг и председатель
пристально посмотрели друг другу в глаза.
— Ну? — тихо спросил Гэмаль.
— Что «ну»? — Айгинто с шумом отодвинул табу-
ретку, заходил из угла в угол.
— И не стыдно тебе?
Айгинто минуту молчал, с огромным трудом подав-
ляя в себе дух противоречия.
— Понимаешь, в такую минуту подвернулся. У меня
с отчетом ничего не выходит, тороплюсь, путаю...
— Тороплюсь, путаю, — передразнил Гэмаль. —
Вот и с Иляем поторопился, — показал в окно паль-
цем. — Вон Оро и Тотык бегают, я сейчас позову...
— Зачем? — нимало удивился Айгинто. — Отчет
составлять?
— Пусть за Иляем сбегают. Извиняться будешь пе-
ред ним. И скажешь, что он правильно об оленегонных
собаках начал разговор, теперь от слов к делу надо
переходить.
— Э, нет! Такого от меня никто не дождется. Ну, а
Иляй и за сто лет не дождется. За тысячу!
Гэмаль вышел из правления и тут же вернулся с
Тотыком и Оро.
— Уважаете председателя? — спросил Гэмаль. —
Хотите почтение ему выказать?
— Да, конечно! — не задумываясь, ответил Тотык.
— Тогда позовите Иляя! Скажите, что Айгинто очень
просит его зайти в правление.
Мальчуганы побежали выполнять поручение.
Айгинто, обхватив голову руками, угрюмо смотрел
в бумаги отчета. Казалось, никакие силы не заставят
его смягчиться. Однако, когда явился Иляй, председа-
тель хрипловато прокашлялся и сказал:
— Ты на меня не сердись. Погорячился немного. Об
оленегонных собаках ты правильно говорил.
Иляй недоуменно вскинул глаза на председателя,
потом на парторга.
— Видишь ли, у тебя хорошая, хозяйская забота о
питомнике, — сказал Гэмаль, — и мы с председателем
это ценим.
22*
339
— Цените? — осмелел Иляй. — Ну, если цените, то
давайте мне откуда хотите оленегонных собак! Что это
за питомник без оленегонных собак?
Айгинто положил на его плечо руку.
— Верно! Требуй своего! Через неделю вместе с
Гивэем выедешь в Иллирнэй. Ты собак выберешь, а Ги-
вэй питомник осмотрит, что нужно — переймет для
колхоза.
— О, это диво просто! — воскликнул Иляй. — Как
же это можно так быстро поумнеть? Вот это я понимаю!
От прежнего испуга его не осталось и следа. Всем
видом своим он показывал, что знает'себе цену. Айгин-
то попрощался с ним за руку.
— Ну, теперь и отчет веселее писать будешь, —
сказал Гэмаль председателю, после того, как вышел
Иляй.
И тут в правление колхоза вошла Тимлю. В рас-
писной, аккуратно сшитой дошке, в легонькой бело-
снежной шапке, как-то особенно оттенявшей черноту ее
мягких, застенчивых глаз, с тугими косами, перекину-
тыми на грудь, она сегодня показалась Айгинто особен-
но желанной и родной. Он невольно подался вперед,
скомкал зачем-то бумагу, но вдруг, как бы что-то вспом-
нив, сдвинул брови, выпрямился.
Тимлю неслышными шагами подошла к столу и ти-
хо сказала:
— Я к тебе, председатель. В мастерской кончается
запас камусов и оленьих жил. Мало осталось и оленьих
шкур для меховых жилеток...
— Хорошо, Тимлю, я об этом позабочусь, — так же
тихо ответил председатель. — А вот скажи: верно, что
у вас там стала дымить печка?
— Да, это верно, — подтвердила Тимлю. — Глаза у
швей болят, слезятся.
— А чего же ты молчишь? Почему не идешь в прав-
ление требовать, ругаться? Вот Иляй пришел, поругал
меня...
Тимлю растерянно улыбнулась.
—* Да, надо починить нам печку, — уже смелее
сказала она. — Очень прошу тебя, председатель.
— Сегодня же починю, — пообещал Айгинто.
Было видно, что ему страшно хочется сказать еще
340
что-то, но девушка бесшумной походкой вышла из
правления. Как только захлопнулась дверь, Айгинто с
силой отодвинул стол, подошел к окну. Долго стоял он
у окна, провожая взглядом удаляющуюся легкую фи-
гурку Тимлю. Весь погруженный в свои невеселые ду-
мы, он совсем, казалось, забыл о Гэмале...
22
Иляй и Гивэй приехали в Иллирнэй. Иляй тотчас же
забрался в питомник, начал облюбовывать co-бак. Вско-
ре иллирнэйский колхозник Ятчоль всполошил весь по-
селок.
— Люди! Чего по домам сидите? — кричал он. —
Посмотрите, что в нашем питомнике гость делает!
Войдя в питомник, иллирнэйцы увидели, что добрая
половина лучших оленегонных собак была увешана
бирками с надписью: «Это собака наша».
— Зачем ты собак метками разукрасил? — насмеш-
ливо спросил Омкар Иляя. — Или сегодня праздник у
собак?
— А как же! Конечно, праздник! — вскричал Ят-
чоль, готовый наброситься на Иляя с кулаками. — Как
же не праздник, когда в гости к ним пришел сам Иляй!
— Як тебе, Ятчоль, в гости пришел, а не к,соба-
кам! — с ’ достоинством ответил Иляй.
Ятчоль шмыгнул носом и уже совсем другим тоном
ответил:
— Гостю я всегда рад. А вот помеченных тобою со-
бак мы тебе не отдадим. Сами выберем.
— Мы уже отобрали, каких собак вам продать, —
подтвердил председатель колхоза. — Зо>ви Гивэя, и бе-
рите тех четырех, что в самой крайней кормушке... Хо-
рошие собаки.
Иляй, забыв обо всем на свете, бросился к кор-
мушке.
— Собаки хорошие, — подтвердил он. — Только
мало, четыре всего.
— Хватит, больше не продадим, — сказал Омкар.
Не меньше Иляя удивил иллирнэйцев и Гивэй. Он
бесцеремонно шарил по питомнику, лазил на крышу,
341
что-то чертил на листе бумаги, записывал. Потом по-
шел в магазин, набросился на книги.
Продавец-чукча с добродушным, улыбающимся ли-
цом подавал Гивэю книгу за книгой, радуясь, что на-
конец имеет дело с солидным покупателем.
— Еще вон ту подай, синенькую, — просил Гивэй.
— Бери, бери! Хоть все до одной бери! — потирал
от удовольствия руки продавец.
Вскоре все книги, украшавшие полку иллирнэйского
магазина, были увязаны в огромную стопу. Рассчитав-
шись, Гивэй хотел было уже выйти из магазина, как
вдруг его внимание привлекла шахматная доска. Па-
рень даже затрясся: игра в шахматы давно была его
страстью.
— Шахматы хочешь купить? — с замиранием серд-
ца спросил продавец: ему уже давно надоело собирать
шахматные фигуры, которые почему-то у него то и де-
ло рассыпались;
— Давай, скорее давай! Только сначала посмотрю,
все ли фигуры...
— Может и не все... Покупай так, дома посмотришь.
На ту минуту вошел в магазин Ятчоль.
— Это что? Янраец все книги у нас забрал? — сер-
дито спросил Ятчоль. — И эту красивую коробку тоже
забирает?
Продавец развел руками, как бы говоря: «Ничего
не поделаешь, покупатель покупает, а я продаю...»
Ятчоль побежал в правление колхоза. Нахальство
янрайцев, казалось ему, не знало пределов.
— Там янрайцы нас грабят! — негодующе заявил
он, вбегая в правление. — Гивэй все до одной книги
забрал из магазина, коробку с куколками тоже забрал!
Завтра они, пожалуй, все оружие заберут и продукты
все заберут! Пустые полки оставят!
Несколько иллирнэйцев, сидевших в правлении кол-
хоза, вскочили с места.
— Куда вы? — засмеялся Омкар. — Не думаете ли
вы у гостя купленные им вещи отбирать?..
...Возвратившись в Янрай, Гивэй в свободное от охо-
ты время принялся по иллирнэйскому образцу переде-
лывать конструкцию кормушек в питомнике. Иляй был
у него самым деятельным помощником. Оба вкладыва-
342
ли в дело столько души, что это невольно их сдружило.
Когда Гивэй долго не возвращался с охоты, Иляю было
скучно. Особенно заскучал он, когда Гивэй уехал с
-бригадой Рультына на несколько дней в тундру, где
им предстояло занять самые дальние охотничьи участки.
Перед отъездом Гивэй оставил Иляю целую кучу чер-
тежей и попросил его довести до конца начатую ими в
питомнике работу.
— Хорошо, Гивэй, я сделаю, я все как следует сде-
лаю, — заверил своего друга Иляй. — Пусть только по-
смотрит какой-нибудь иллирнэец на наш питомник, —
ют удивления у него рот до ушей откроется. Ятчоля к
нам в гости позвать, что ли?
Гивэй не успел уехать, как Иляй уже принялся за
работу. Затопив в питомнике печь, он начал строгать
рубанком на верстаке брусья. Увлеченный работой,
Иляй не заметил, как стал подкрадываться вечер. И тут
юн вспомнил, что не выполнил домашнего урюка, задан-
ного Солнцевой. «Ох, и противное дело задание это...
И как это у Гивэя хватает терпения много учиться?..»
Сумка с книгами и тетрадями висела тут же, на сте-
не в питомнике. Стряхнув с верстака стружки, Иляй
разложил на нем измятые, залитые чернилами тетради.
«Задачу решить надо. Хотя бы чуть-чуть решить, а
там Оля поможет», — рассуждал он.
Открыв флакон с чернилами, Иляй обмакнул перо,
неохотно погрузился в размышления, пытаясь понять
задачу.
«Что ж это такое выходит? Вот жена Пытто как хо-
рошо задачи решает! Не может быть, чтобы голова
женщины была умнее, чем у мужчины!»
Иляй с таким упорством погрузился в решение за-
дачи, что не заметил, как в питомник вошел Эчилин.
— Ты, я вижу, день и ночь сидишь в своем собач-
нике, — сказал Эчилин, подходя к Иляю сзади.
Иляй вздрогнул, поморщился. Было досадно, что
Эчилин явился именно в ту минуту, когда задача, каза-
лось, уже совсем была решена.
Эчилин уселся на чурбан, где Иляй обычно рубил
мясо для собак.
— Что молчишь? Или не рад, чго я к тебе в гости
пришел?
343
— Можешь к своему Савельеву в гости идти. А мне
с тобой разговаривать не о чем.
— Нет, ты сейчас заговоришь, — пообещал Эчи-
лин. — Слушай меня, Иляй. Я знаю, что ты себя счи-
таешь очень важным человеком и даже думаешь, что»
жена к тебе скоро вернется.
Иляй вздрогнул.
— А ты откуда мои думы знаешь?
— Знаю, — продолжал Эчилин.
— Ну и знай. Тут и знать нечего.
— Не торопись, Иляй. Сейчас в тебя страшный гнев
вселится. Променял ты жену на вонючих собак. На-
прасно ты думаешь, что она к тебе вернется. Век те-
перь тебе с собаками жить. А жена твоя... — Эчилин
сделал многозначительную паузу. — А жена твоя ушла
к Гэмалю. Тэюнэ теперь жена Гэмаля!
Иляй рывком отодвинул тетрадь.
— Тэюнэ... женой... Гэмаля?
Эчилин тяжело -вздохнул и подтвердил:
— Да, стала женой Гэмаля...
Толкнув Эчилина куда-то прямо на собак, Иляй вы-
бежал на улицу. Минуту он стоял, не зная, что ему
делать, а затем, вобрав голову в плечи, пошел куда
глядят глаза, не выбирая дороги. В морских торосах
остановился. «Застрелюсь! Да, да, застрелюсь!»
' Иляй побежал назад. Ворвавшись в питомник, снял,
с гвоздя -карабин. Набив магазинную 'коробку патрона-
ми, опять побежал в торосы. Прислонился спиной к ог-
ромной льдине. «Тэюнэ ушла к Гэмалю. Тэюнэ не вер-
нется ко мне».
Иляй как будто бы ждал, что кто-нибудь возразит
ему, дескать, это неправда, даже огляделся по сторо-
нам. Отор'вавшись от льдины, присел на корточки, за-
черпнул горсть снега, поднес ко рту. И тут он почувст-
вовал, что кто-то прикоснулся к его плечам. Иляй
вздрогнул, повернулся и увидел своего Вутыля. Пес по-
вилял обрубком хвоста и, закусив подол кухлянки Иляя,
попытался утянуть в сторону поселка. Иляй хотел с
яростью пнуть собаку, даже ногу занес, однако опамя-
товался. Бутыль чуть отбежал в сторону, но тут же
опять вернулся, уставился на хозяина бесконечно пре-
данными, тоскующими глазами.
344
Иляй опустился на колени, взял Вутыля за лапыг
положил их себе на плечи. Потом обнял пса.
— Нет, Бутыль, счастливым человеком надо родить-
ся, а я родился несчастным. Уйдем, Бутыль, уйдем в-
долину предков вместе.
Бутыль повизгивал, словно бы уговаривая хозяина
не принимать такого страшного решения.
— Пойдем, Бутыль, — повторил Иляй и, подняв-
шись на ноги, решительно зашагал к поселку. — Лучше
застрелю тебя и себя там, в питомнике.
Пес, опустив лобастую голову, побежал рядом с хо-
зяином.
В питомнике Иляй уселся на чурбан, на котором
только что сидел Эчилин, положил карабин на колени..
Собаки, чуя недоброе, подняв кверху морды, завыли
на десятки голосов. Бутыль, сердито ворча, прошелся
вдоль кормушек. Собаки умолкли. Бутыль улегся про-
тив Иляя и, положив голову на лапы, настороженно на-
блюдал за каждым его движением. Было видно, что он
готов вскочить с места в любое мгновение. А Иляй
смотрел на Вутыля и думал, что ни за что не решится
поднять руку на верного пса. «Плохо тебе будет без-
меня. Тосковать сильно будешь. Умрешь от тоски, ког-
да хозяин твой уйдет в долину предков...»
Иляй взял в руки карабин. Бутыль в то же мгнове-
ние вскочил и уперся лапами в колени хозяина.
— Ты что? Неужели все понимаешь?. Может, ты
tBce-та.ки человек? Жил кто-то человеком, потом умер,,
на свет снова тобою родился... Может, ты мой отец?
Жутковато стало Иляю от такого странного вопроса.
Отставив в сторону карабин, он прошелся вдоль корму-
шек, поглаживая то одну, то другую собаку. Вдруг ос-
тановился.
«Пожалуй, я лучше уйду на луну. Вот сейчас посте-
лю на снегу шкуру оленя и буду лежать и смотреть на
луну, пока меня келет не заарканят и не утащат а
небо».
Вскоре, в поселке стало известно: Иляй лежит на
оленьей шкуре возле питомника и неотрывно смотрит
на луну.
Сначала на это зрелище побежали смотреть ребя-
тишки, но их отогнали взрослые. То один, то другой
345
охотник подходил к Иляю, пытался заговорить с ним,
а он молча смотрел в небо, только иногда нос потирал
рукавицей. Рядом с ним дрожал от холода Бутыль.
Люди приходили и уходили. Наконец пришел Гэ-
маль и тоже с оленьей шкурой. Разостлав шкуру рядом
с Иляем, Гэмаль вытащил из-за пазухи кухлянки бу-
тылку со спиртом, два стакана. Из кармана достал ку-
сок оленьего мяса, порезал его ножом. Молча наполнив
•стаканы до половины, протянул один из них Иляю.
— На, согрейся.
— Не мешай. Келет вот-вот уже были готовы меня
утащить, а ты помешал. Вон, смотри, кажется, опять
.кто-то на луне зашевелился.
- Где?
— Да вон, прямо в середке, на тебя похожий, толь-
ко хвостатый. Он уже хотел метнуть аркан, да вот ты
спугнул его...
Гэмаль всмотрелся в круглый светлый лик луны.
— Холодно там, — сказал он. — Пожалуй, холод-
ней, чем здесь... И людей нет.
— Ничего. Проживу без людей. А вы тут будете с
Тэюнэ.
— А может, я тоже собрался на луну? На, пей, со-
греемся.
— Ну что ж, вдвоем, пожалуй, на луне будет весе-
лей, — согласился Иляй. — Давай выпьем.
Выпили спирту, пожевали мяса.
— А может, и Тэюнэ с собой захватим? — съязвил
Иляй,
— Нет, зачем же ей такое зло делать. Ты любишь
ее. Я люблю тоже. А если так — то зачем ей зла же-
лать...
— Я бы ее в пасть умки сейчас затолкал!
— Ну, а я не позволил бы. Убил бы и тебя и-умку.
Давай выпьем еще...
— Ты что, хочешь напиться? Ты же парторг!
— А что, парторг не человек? Может, песню спо-
ем? — спросил Гэмаль, отрезая Иляю еще кусочек мяса.
— Мне петь песни некогда, я ухожу на луну.
— Ну, тогда ложись и смотри на луну. Я тоже буду
смотреть.
Оба улеглись и добросовестно уставились на луну.
346
По поселку пошла новая весть: это диво просто, те-
перь уже и Гэмаль вместе с Иляем собрался уходить
на луну. Для храбрости распили бутылку спирта и ле-
жат на шкурах.
— Я, пожалуй, пойду в питомник, согреюсь, — за-
плетающимся языком, сказал Иляй. — Лучше в другой
месяц уйду на луну. А в этот месяц она какая-то ле-
нивая, не подгоняет своих келет, лодыри они у нее.
— Лежи и молчи! — строго приказал Гэмаль.
— Не могу больше лежать! Пальцы в ногах за-
шлись, да и пятки тоже.
— Лежи. И не отрывай взгляд от луны.
— А что это, скажи мне, она так быстро по небу
летит? Может, ее келет заарканили?
— Это тучи мимо луны так быстро плывут. Да и от
спирта тебе мерещится.
— А я думаю, что мы уже к луне летим... — Иляй
приподнял голову, огляделся по сторонам. — Нет, мы
все еще на земле, вот питомник совсем рядом. А мо-
жет, келет и питомник вместе с собаками на луну та-
щат? Я бы им праздник жертвоприношения устроил!
— Замолчи, а то поколочу!
— Ты парторг, келет, наверное, боятся ‘ парторгов.
А из-за тебя и меня не берут...
Гэмаль поднялся.
— И не возьмут. Потому, что нет никаких келет!
Для меня не диво, что они нас не берут. Диво в том,
что меня спирт не взял. Чуть-чуть голова затуманилась
и все прошло...
— Это потому, что холодно, пойдем, допьем в пи-
томнике, если еще осталось.
— Пойдем, допьем.
Едва успели Гэмаль и Иляй допить остатки спирта,
как в питомник ворвался Айгинто. Он только что при-
был с охотничьих участков и узнал невероятную весть
о соперниках, собравшихся уходить, на луну.
— И Гэмаль тоже?! — потрясенно спросил Айгинто.
— Да, лежит там с Иляем на шкуре, — подтверди-
ла крайне обескураженная Тэюнэ. — Я издали видела,
близко побоялась подойти.
Айгинто помчался к питомнику, обгоняя собствен-
ную тень. Постоял перед разостланными шкурами, при-
347
слушался. Уловив голоса в питомнике, толкнул с раз-
бегу ногой дверь.
Выставив перед собой щитом ладонь, Гэмаль с мрач-
новатой усмешкой предупредил:
— Только не мешай! Тут разговаривают мужчина с
мужчиной. Ты сам понимаешь, у нас есть о чем пого-
ворить...
Айгинто смущенно прокашлялся:
— Конечно, понимаю. Давно вам уже надо было
поговорить. Только не постреляйте друг друга.
Увидев пустую бутылку из-под спирта, Айгинто уко-
ризненно покачал головой, и ушел, захватив с собой
карабин Иляя.
23
В конце января на несколько мгновений показалось
над сопками солнце: полярная ночь кончалась. Это бы-
ло настоящим праздником. Сколько нетерпеливых взгля-
дов в каждом стойбище от младенцев до стариков
устремлялось туда, где вершина сопки зарумянилась.
Напряженные позы, вытянутые лица, полуоткрытые
рты, из которых вот-вот должен вырваться радостный
возглас. Еще мгновение. И еще одно. Сейчас, сейчас
покажется долгожданный хозяин света, который уез-
жал куда-то далеко и надолго на своих меднорогих
оленях.
Вот оно! Это диво! Это просто диво! Всего лишь
маленький краешек солнца, а как все ожило вокруг,
как загорелся снег, как забились сердца, как ярко ста-
ли лучиться глаза у людей! Это диво! Смотрите, смот-
рите! Оно еще не скрылось. Но уже убывает золотой
краешек. Ах, как жаль. Вот уже и нет его, уехал хозяин
света за горы. Но ничего, завтра солнце опять, хоть на
короткое время, покажется. И теперь каждый день бу-
дет приходить, задерживаясь все дольше. А пройдет
три месяца и уже совсем не будет покидать небо. Хо-
зяин света будет кружить и кружить своих' меднорогих
оленей на небе, любуясь землей, и всем сущим на ней.
Что ж, до завтра, солнце! Как хорошо, что верхуш-
ки сопок, как щеки раскрасневшейся от радости девуш-
ки, все еще румяны.
348
Журба и Нояно часто уходили далеко от стойбища
-встречать солнце. Журба, однажды, шутливо изображая
идолопоклонника, упал на колени, поклонился солнцу
до земли, а потом вскочил и начал бегать вокруг Нояно
в какой-то дикой пляске.
Нояно смеялась, пытаясь толкнуть Владимира в снег.
Они были беоконечно счастливы, эти'молодые люди и
от того, что видят солнце и от того, что бушевало в их
душах солнечное существо разгорающейся любви друг
к другу. И казалось им, что солнце именно по этой
причине выглядывает из-за вершины горы и обяза-
тельно выглянет и завтра, задержавшись на минуту,
другую подольше, чтобы удостовериться, насколько яр-
че стал светиться в глазах этих счастливых людей
тот огонь, от которого даже ему, солнцу, становится
теплее.
Что ж, улыбайтесь, дети солнца, дарите бесконечно
дорогие признания друг другу взглядами, словами, же-
стами, живите и радуйтесь!
— Володя, смотри, кто-то едет к нам на собаках!
Неужели с берега?
И само солнце, казалось, спрашивало о том же, взи-
рая из-за горы на черные цепочки трех упряжек. Если
с берега — значит будет почта! А что такое в далеком
стойбище почта?! Подожди, солнце, задержись хоть на
десять минут дольше, ведь, возможно, будет почта!
Владимир опять упал на колени, прикоснулся лбом
к снежной тверди, бормоча «молитву идолопоклон-
ника».
— О, судьба, о, солнце, подари нам гостей с бере-
га, подари нам почту, подари нам добрые вести!
По шутливому утверждению Нояно, «молитва идо-
лопоклонника» помогла. В стойбище Ятто действитель-
но прибыли желанные гости: Ковалев, Гэмаль и Айгин-
то. И, конечно же, прибыла почта!
Ятто развернул одну из газет на снегу, прочел
вслух в плотном кольце обступивших его людей: «Прав-
да». Вскинул лицо к Журбе:
— Что значит это русское слово?
— Это имя немоговорящих вестей. Оно говорит о
том, что суть этих вестей, — Владимир провел ладонью
по страницам развернутой газеты, — совершенно досто-
349
верна. Вести сообщают людям только чистую правду.
— Значит, ты умеешь читать? — с почтением спро-
сил у Ятто Сергей Иванович.
— Да, умею. И писать тоже. — Ятто вытащил из-за
пояса тиуйгин и начертил на снегу сначала огромный
вопросительный знак, а потом восклицательный. — Это
я люблю писать больше всего. У знаков этих особая
сила.
— Да, я это понимаю так, что у знаний твоих осо-
бая сила, — сказал Ковалев, присаживаясь со стариком
на одну из грузовых нарт.
Ятто завернул подол кухлянки, показал на карман.
— Вот здесь у меня карандаш хранится и малень-
кая книжечка. — Достал карандаш, привязанный к кар-
ману длинной ниткой из оленьих жил, и записную книж-
ку. — Здесь я помечаю, когда пастухи уходят пасти
стадо. У нас в бригаде все честно, не так, как у Кумчу,
все работают поровну, я помечаю, чтобы плата для всех
была справедливой...
Ковалев уважительно кивал головой. В ладно при-
гнанной чукотской одежде, он был здесь, в тундре, сво-
им человеком. Многие помнили Ковалева еще с тех
пор, когда он работал в кочевье учителем.
Медленно наматывая нитку на карандаш, Ятто объ-
яснял:
— Карандаш этот стал моим личным хранителем,
как амулет.
Ковалев осторожно листал записную книжку Ятто,
всем своим видом показывая, что он отлично понимает,
насколько он восхищен умением Ятто владеть тайной
немоговорящих вестей.
— Да, я очень рад, Ятто, за тебя, ум твой всегда
восхищал меня, а теперь, когда ты научился вот это-
му, — Сергей Яковлевич постучал пальцем по записной
книжке, — ум твой как бы прозрел, что ли, теперь он
способен еще больше себя проявлять.
— Спасибо тебе, что обиду мою унял, нанесенную
мне Человеком, у носа пальцем машущим. Мне учи-
тель рассказывал, каким громким голосом ты с тем че-
ловеком разговаривал. А теперь пойдем поедим, чаю
попьем.
— Прокатиться на оленях хочу с тобой.
350
— Прокатимся с колокольчиком. Бега, как на празд-
нике, устрою...
Увидев, что Митенко уже разложил товары на шку-
рах, начиная приемку пуЩнины, Ятто сказал:
— Пойду сейчас людей повеселю, притворюсь аме-
риканским купцом Стенли Я видел его не однажды.
Ятто подошел к Митенко, взял с нарты новенький
карабин, поставил его прикладом на землю, важно^
приосанился:
— Эй вы, людишки! — надменно воскликнул он. —
Накладывайте такую же высокую, как этот карабин,,
кучу шкур песцов и лисиц, тогда я вам отдам этот ка-
рабин. Пошевеливайтесь, людишки, Стенли не любит
долго ждать.
Люди хохотали. Заразительней всех смеялся Ми-
тенко:
— Ну и артист! Наверное, икается сейчас где-ни-
будь там в Штатах мистеру Стенли, если он еще жив.
Осмотрев карабин, Ятто приложил его к плечу, при-
целился в летящую стайку куропаток и заявил:
— А что ж, я, пожалуй, куплю его. Карабин хоро-
ший, и требуется за него не целая куча песцовых шкур,,
а всего лишь одна.
— Еще кое-что и в придачу получишь, — пообещал
Митенко.
Подкрепившись с дороги, гости вместе с Ятто уеха-
ли в бригаду Кумчу. Нояно ехала на одной нарте с от-
цом, не нарадуясь долгожданной встрече.
— Ты мне часто снишься, — признавалась она от-
цу, — и все как-то невесело, даже тревожно, думаю, не-
заболел ли...
— Слава богу, здоров, насколько возможно в мои
лета.
Кумчу встретил гостей настороженно, хотя и пытал-
ся показать свое радушие.
— Ну что же, действуйте, — оказал Ковалев Айгин-
то и Гэмалю, — вам виднее, как тут наводить поря-
док. А я трубку покурю, послушаю.
— Приглашай, Кумчу, всех пастухов к себе в яран-
гу, — сказал Айгинто, пока что миролюбиво. —- Осо-
бенно я хотел бы видеть Майна-Воопку.
Но как раз Майна-Воопка и не явился в ярангу
361
пошел сам приглашать пастуха на со-
брание.
— Не пойду, — раздраженно заявил Майна-Вооп-
ка. — Все останется как и прежде. Говорение будет
длинным, а пользы никакой. Я же помню, как ты од-
нажды ругал Кумчу...
— Говорение будет недолгим, — уверял Айгинто,—
может, и не без пользы пройдет оно. Если ты, конеч-
но, молчать не станешь.
Председатель вернулся вместе с обиженным пасту-
хом. Майна-Воопка сел у входа хмурый, равнодушный,
с красными от бессонных ночей глазами.
— Ну что же, Кумчу, я, пожалуй, спрошу прежде
всего о самом главном, что меня волнует, — раскури-
вая трубку, начал говорение Айгинто. — Почему Май-
на-Воопка по-прежнему такой невеселый, и, кажется,
очень обиженный?
— А может, сначала об оленях поговорим? — спро-
сил Кумчу, настороженно поглядывая на молчавшего
секретаря райкома.
— О человеке сначала поговорим, — спокойно воз-
разил Айгинто.
«Гэмаля копирует», — с внутренней усмешкой удов-
летворенно отметил для себя Сергей Яковлевич.
— Майна-Воопка всегда у нас невеселый. Мать
его в пургу родила, потому он всегда такой сердитый,—
питался отшутиться Кумчу.
— Будешь невеселый, если каждую ночь в стаде
без тепла, без сна, — сказала Нояно тоном человека,
которому прекрасно ясна суть вещей. — Я же часто
бываю в вашей бригаде. Как ни приду в стадо — вижу
Майна-Воопку и брата его, часто удивляюсь, когда же
они спят, едят?..
Кумчу демонстративно отвернувшись от Нояно,
сказал:
— Был у нас все-таки хороший обычай в говорении,
прежде всего послушать мужчин...
— Ничего, когда говорится правда, то и женщина
может сравняться с мужчиной, — сказал Воопка, улы-
баясь Нояно.
— Правду говорит олений доктор!
— Правду!
352
Кумчу вслушивался в недовольные голоса пастухов,
терпеливо пережидал бурю. Рядом с ним сидели два
пастуха — Гемалькот и Ваарэ, которых Кумчу редко
посылал в стада, а трудодни начислял, как всем. Бы-
ли они самыми близкими приятелями бригадира и час-
то за него в бригаде несправедливо вершили многие
дела.
— И все-таки я очень хотел бы услышать в нашем
говорении голос Майна-Воопки, — сказал Гэмаль и пе-
редал пастуху раскуренную трубку.
— Я бы кое-что сказал, да вот боюсь, что Гэмаль-
коту и Ваарэ потом долго придется колупать уши, —
сказал хМайна-Воопка после глубокой затяж-ки. — По-
чему они сейчас не могут прямо в глаза людям смот-
реть? Да потому, что уже, наверное, разучились важен-
ку от быка отличать, в стаде почти не бывают.
— Ну, если, молчун Майна-Воопка заговорил, тогда
и я не смолчу, — сказал самый пожилой пастух Гыр-
голь.
И началось громкое говорение. Кумчу все ниже и
ниже опускал голову, почти не откликаясь на гневные
слова пастухов. Когда пастухи высказали все, что у них
накипело в душе, Айгинто переглянулся с Гэмалем и
сказал:
— Здесь есть члены правления колхоза. Я, Гэмаль,
Ятто. Я у себя и у них спрашиваю: почему мы до сих
пор не сменили бригадира Кумчу?
— Да, бригадира надо заменить! — сказал Гэмаль,
наблюдая, как тяжелеет лицо Кумчу. — А бригадиром
надо поставить Майна-Восшку. Верно ли я думаю?
— Верно!
— Майна-Воопка справедливый человек!
— Майна-Воопка будет и сам работать и Гэмалько-
та заставит и Ваарэ тоже!
Майна-Воопка, не ожидавший такой единодушной
поддержки, казалось, не хотел верить своим ушам.
— Ну, а как думает сам Майна-Воопка? — спро-
сил Гэмаль.
— Заставлю, всех заставлю наравне работать! — с
решимостью заявил Майна-Воопка, поднимаясь во весь
свой огромный рост. — Сегодня же тебя, Кумчу, тебя,
Ваарэ, тебя, Гэмалькот, в стадо пошлю, и сам пойду с
23 н. шундик 353
вами, толкать буду в бока, если в снег спать завалитесь!
— Ну вот и прекрасно! — наконец заговорил и Ко-
валев. — Думаю, что в вашей бригаде уже началась
новая жизнь. Вон какой сильный Майна-Воопка, ду-
маю, что он сумеет отстоять справедливость.
Заночевали Ковалев, Журба и Ятто в яранге Май-
на-Воопки. В самый разгар чаепития, просунул голову
под чоыргын Кувлюк. Он только что прискакал на оле-
нях в бригаду Кумчу по поручению Чымнэ разведать,
кто прибыл в тундру: не вздумают ли приезжие снова
пересчитывать стадо?
Разглядев гостей, Кувлюк хотел было скрыться, но
услышал голос Ковалева:
— Куда же ты, Кувлюк? Неужели забыл меня?
Пастух опять просунул голову под чоыргын:
— Мне с тобой хочется поговорить, забирайся в по-
лог, садись рядом со мной.
— О чем говорить будем? — настороженно спросил
Кувлюк.
— О жизни твоей. О плохой жизни. Или скажешь,
что ты живешь хорошо?
Кувлюк нехотя забрался в полог, стащил с себя
кухлянку.
— Живу и живу. Не голоден, как видишь, кухлянка
не рваная, штаны, торбаза, — Кувлюк похлопал по тор-
базам.
— Ну, если с тебя довольно этого, то о чем. может
быть речь. Впрочем, кое-что еще скажу тебе. Я хорошо
знаю Чымнэ, помню еще с тех пор, когда кочевал вме-
сте с вами. Помню, как он кричал на тебя, как собаку в
стадо гонял... Наверное, сейчас он подобрел к тебе, сам
ходит в стадо?
Кувлюк молчал. Он чувствовал, что та жгучая оби-
да на Чымнэ, которую он так часто гасил в себе, заго-
нял как можно глубже, сейчас просилась наружу: уж
очень это было необычно, что посторонний человек за-
говорил с ним о его жизни.
«Конечно, как собака живу. Захочет хозяин — даст
кусок жирнее, досыта накормит, а если не захочет —
голодным оставит. А попробуй сам взять... Ого! Как со-
бака, хвост подожмешь потом».
Вспомнив, с каким хозяйским наказом он приехал,
354
Кувлюк невесел-о усмехнулся. «Хозяин важное дело по-
ручил, а я тут, как мальчишка сопливый, плакать за-
хотел», — упрекнул он себя. Но от этой мысли стало
еще тяжелее.
— Ты, русский, меня не жалей, — отчужденно ска-
зал Кувлюк, — оленей я люблю, работы не боюсь, си-
ла есть у меня, что мне еще надо?
— Вот тут сегодня пастухи бригадира своего за не-
справедливость ругали, даже сменили его. А можешь
ли ты Чымнэ за несправедливость хотя бы упрекнуть?
Здесь все пастухи хозяева своего стада. А может, и
Чымнэ теперь считает тебя наравне с собой хозяином
стада?
— Хо! Меня хозяином стада?! Да если бы я назвал
хоть одного оленя своим, он голодом бы меня умерт-
вил. — Кувлюк хватился, что сказал лишнее. Помол-
чав, добавил: — Ничего, живу и помирать пока не со-
бираюсь.
— Зачем же помирать? Ты еще должен узнать, что
такое справедливость.
— А кто мне ее даст?
— А вот Майна-Воопка. Вступишь в колхоз, брига-
дир тебя в свою бригаду возьмет...
-— Он выгонит меня, как бешеного волка. У него
есть причина иметь на меня зло...
— Забудешь свое зло, я забуду свое, — оказал Май-
на-Воопка и кивнул жене, чтобы подлила пастуху чаю.
Кувлюк промолчал, сосредоточенно глядя в чайное
блюдце, будто там искал ответы на неожиданные воп-
росы, которыми разволновал его русский. •
— Завтра, Кувлюк, многие достойные люди вашей
тундры поедут искать место для нового поселка. Боль-
шое будет стойбище с домами, с клубом. Поедешь с на-
ми? — спросил Ковалев.
— Нет, я не поеду. Я недостойный. И не надо нам
домов. Мы проживем и в ярангах.
— Дело твое, конечно. — Сергей Яковлевич с со-
жалением покачал головой. — А Майна-Воопка пое-
дет. И Ятто поедет. Завтра солнце будем встречать
там, где появится новый поселок.
...И опять тянутся лица людей в заиндевелых одеж-
дах к солнцу. Мороз едва ли не крепче того, что пере-
23*
/
355
жили в полярную ночь, а все равно на душе теплее.
Катится солнышко по зубцам горных вершин, будто
на золотой нарте катится. Сегодня оно, пожалуй, долж-
но, наконец,, оторваться от гор. Хоть немного, а все-
таки поднимется в небо. Да, вон уже оторвалось! Те-
перь виден весь этот веселый красный бубен!
Лица людей тянутся к солнцу. Все смотрят на крас-
ный бубен молча, каждый думая свою думу.
Люди стояли на живописной горной террасе, где
сходилось четыре кочевых дороги. Здесь должен был
возникнуть новый поселок.
— И назовем мы его Солнечный, — сказал Кова-
лев, неотрывно глядя на солнце.
1
Прошел год. В Янрае произошли перемены. Гэмаль
' 'уехал в Кэрвук, он заменил Караулина на по-сту
заведующего райзо. Тэюнэ уехала с мужем в районный
центр, поступила на курсы медицинских сестер. После
длительной болезни Митенко был вынужден отказаться
от должности пушника, снова принял янрайское торго-
вое отделение. Его выбрали парторгом.
Савельев вернулся в районный центр. Некоторое
время он заведовал кэрвукским магазином. Но вскоре
Караулин, переведенный на должность директора рай-
онной торговой конторы, настоял, чтобы Савельева на-
значили его заместителем.
Наметились большие перемены и в жизни Гивэя:
он получил наконец назначение в летную школу. Сбы-
лась его мечта, и вот сейчас Гивэй шел с Олей по мор-
скому берегу, думая о предстоящей разлуке.
А кругом наступала весна. Солнце становилось хо-
зяином неба. Оранжевый огонь вечерней зари посте-
358
пенно потухал, переходя в темно-синий сумрак. Талые
снега становились голубыми.
Гивэй и Оля присели на сухой пригорок, где снег
уже пропал.
— Не будет, Оля, ночи. Смотри — хорошо вокруг.
Сейчас наступит утро, — сказал Гивэй.
Оле чудилось, что сейчас, именно в это мгновение,
идет битва между мраком ночи и солнечным светом
утра. Казалось, что вот пролетит еще миг, и она услы-
шит звон мечей, воинственные возгласы, стоны, ржание
коней.
У самых гор небо подернулось красноватым нале-
том, точно это был дым, освещенный заревом далеких
пожарищ. Еще минута, другая, третья — и зарево ста-
ло ближе, ярче. Загорелись смутные отблески на снеж-
ных вершинах гор, словно застывших в изумлении пе-
ред величественным зрелищем.
Где-то в вышине, как выхваченные из ножен клин-
ки, вспыхнули, пока бледные и холодные, солнечные лу-
чи, да так и замерли, занесенные для сокрушительного,
беспощадного удара. И от этого, казалось, еще злее
стал мрак. Он клубился, расстилаясь внизу по гори-
зонту, тяжелый, сумрачный. Клубы его поднимались и
тут же падали, уползая в ущелье гор, прячась за мрач-
ными громадами скал, где тени были еще густыми.
Мрак цеплялся за каждый выступ, нехотя отступая
перед необоримой силой тепла и света. И чем глубже
уходил в ущелье мрак, тем чище становилось пламе-
неющее небо, тем прозрачнее казался воздух.
Вот яркий, спокойный огонь охватил уже добрую
половину неба. И столько было в этом огне чистоты,
свежести, юности, чего-то необычайно теплого и живо-
творящего, что невольно все живое разом подало свой
ликующий голос: закудахтали веселые стайки куропа-
ток, засвистели пуночки, запищали вылезшие из нор
суслики, загоготали гуси, усыпавшие огромной стаей
черную проталину, тявкнула огненная лисица, пролаял
уже посеревший песец, высоко в небе прокурлыкали жу-
равли, забормотал что-то отчаянно радостное заяц.
Заря пламенела, постепенно переплавляясь в про-
зрачное золото. И вот наконец из-за сопки ослепитель-
но блеснул край солнца.
359
Заложив руки за голову, Оля лежала на сухой тра-
ве., глядя в чистое голубое небо глазами счастливыми
и в то же время грустными. Гивэй сидел рядом.
— Значит, ты Твердо решил ехать в летную шко-
лу? — спросила Оля.
— Да, поеду, — сказал Гивэй. — Как не поехать?
Хочешь, я еще раз покажу эту бумагу?..
— Не надо, — вздохнула Оля и, немного помолчав,
спросила:
— Ну, а как я буду без тебя?!
И только задав этот вопрос, она впервые по-настоя-
щему осмыслила, что Гивэй в самом деле уезжает, что
уже завтра он покинет поселок...
Долго они говорили о том, как будут писать друг
другу, как через несколько лет встретятся, чтобы уже
никогда не разлучаться, -как поедут на Большую зем-
лю, покажутся родным Оли, как пойдут когда-нибудь
по Красной площади в Москве... Сколько их было —
этих красивых планов.
...Старик Анкоче тоже не спал в эту солнечную ночь.
Сидя на медвежьей шкуре, разостланной у порога кос-
торезной мастерской, он перебирал большую связку
моржовых клыков.
К нему подошел неслышно Гивэй. Ответив на при-
ветствие старика, прищурился на солнце и улегся ли-
цом кверху на шкуру медведя.
Пригретый солнцем, Гивэй мгновенно заснул.
И привиделся ему сон. Летит над землей Гивэй,. вро-
де бы и человек он, а крылья, как у лебедя. Ух, как вы-
соко — дыхание захватывает! Рядом летит самолет, а
в нем брат его — Тэгрын. Внезапно наступает мрак, на-
растает грохот. -«Ага, — думает Гивэй, — это Тэгрын,
сейчас будет бросать бомбы на фашистов. Сейчас они
будут падать мертвыми.
«Гивэй, Гивэй! Смотри — самолет!» — пробивается
в его сознание чей-то голос.
«Это Тэгрын летит! Я его вижу!» — хочет крикнуть
в ответ Гивэй и просыпается».
Над поселком только что пролетел самолет. Вот он
завернул и снова пошел почти над крышами домов на
бреющем полете. Что-то мелькнуло в воздухе, полете-
ло вниз.
360
Гивэй подбежал к сброшенному с самолета туго
увязанному пакету, взял в руки.
— Д1очта! — весело крикнул он старику. — Побегу
в правление колхоза!..
— Ну, беги, беги. Потом расскажешь, добрые ли
вести принес самолет, — ответил Анкоче, поднимаясь с
медвежьей шкуры.
Гивэй взглянул на часы — было десять утра.
— Ай-яй! Так долго спал! Мне же к отъезду соби-
раться!'
Оля с трудом успокоила класс, взволнованный про-
летевшим самолетом. Когда она принялась за объясне-
ние новой задачи, в класс ворвался Гивэй.
— Оля! Ребята! Победа! Победа! Берлин взят! —
закричал он, потрясая белым листком бумаги. — Фа-
шисты сдались!
Какое-то мгновение в классе стояла глубокая ти-
шина.
— Победа. — Тихо промолвила Оля, не в силах,
оторвать взгляд от бумаги, высоко поднятой в руках
Гивэя, и тут же закричала так, словно всю душу хоте-
ла вложить в этот крик: — Победа! Ур-ра!
Тишина взорвалась. С ликующими криками школь-
ники соскочили со своих мест, гремя крышками парт.
Некоторые из них взбирались на парты и кричали, то-
пая ногами, хлопая в ладоши.
— Победа! Ур-ра!..
Гивэй бросился на улицу, все так же потрясая над
головой белым листком бумаги. Школьники, а за ними
и Оля тоже устремились на улицу.
Люди бежали от дома к дому, кричали, обнимались.
Двое парней схватились бороться, воинственно выкри-
кивая: «Победа! Победа!» Иляй зачем-то выпустил из
питомника всех собак. Неслись по поселку собаки, звон-
ко лаяли. Пытто залез на чердак своего дома и. по-
бедно помахав красным флагом, укрепил его над крыль-
цом. Барабанщик пионерского отряда Тотык шагал че-
рез по-селок и гулко выбивал марш. Рультын выстроил
свою комсомольскую бригаду с карабинами в руках»
взмахнул малахаем и выкрикнул, срывая голос:
— Огонь!
Грянул залп, за ним второй, третий, четвертый.
361
У правления собирались люди.
Оля смотрела на все, что происходило вокруг, и ти-
хо шептала, представляя себе лицо брата:
— Победа, Витя, ты слышишь, родной мой?, Победа!
Твоя победа!
Откуда-то сзади появился Айгинто, крепко обнял и
поцеловал Олю в щеку.
— Рультын! Пытто! Нотат! — кричал он. — Запря-
гайте самых быстрых собак, ветром мчитесь в тундру,
зовите в поселок оленеводов из ближайших стойбищ!
Вскоре из поселка вырвалось несколько упряжек.
Над каждой из них на шесте пламенел красный флаг.
Через несколько часов из тундры в поселок уже мча-
лись на оленях в бешеной гонке оленеводы. Подскаки-
вали нарты. Заливались тонкие колокольчики.
— Ги! Ги! Ги! — выкрикивали наездники, взмахи-
вая погонычами, как саблями.
С приездом оленеводов был проведен второй митинг.
После митинга Иляй откуда-то вытащил чучело, изго-
товленное для тренировок в штыковом бою. Охотники
и оленеводы со смехом и шутками устремились за
Иляем.
— На костер! На костер волка Гитлера! — кричал
Иляй, окруженный шумной толпой.
— На костер!
Вскоре в середине поселка пылал большой костер.
Когда пламя было уже достаточно жарким, несколько
мужчин подхватили чучело и швырнули в огонь. Гром-
кие возгласы и смех разносились по поселку.
— Люди! Разжигайте костры! Кипятите чай, варите
мясо! Тащите на улицу шкуры! — громко выкрикивал
Айгинто.
И вот уже не один, а десятки костров запылали в
поселке. Женщины и дети тащили к кострам медвежьи
и оленьи шкуры, чайники, котлы. Парни выставляли на
ровной поляне призы для участников спортивных со-
стязаний.
Горят костры! Гости и хозяева пьют чай, едят мясо.
Голые по пояс юноши борются, показывая свою силу
и ловкость.
— Гы-а! Гы-а! — раздаются их воинственные воз-
гласы.
362
В другом месте идет состязание по прыжкам. А еще
дальше гибкий и стройный парень прыгает через ар-
кан.'«Это-Тымнэро!» — говорят восхищенные люди.
Старики, пожилые мужчины и женщины наблюдают
за состязаниями, о-бсуждают, кому следует вручить тот
или иной приз.
Долго горели в поселке костры. Вот и вечерняя за-
ря запламенела, вот она встретилась с утренней. А лю-
ди не расходятся — они празднуют победу.
Л
2
Айгинто вышел из дома на улицу, осмотрелся вок-
руг. По времени должна быть ночь, а на небе светило
солнце. Председатель потянулся, присел на остов бай-
дары. Прислушиваясь к мелодичному звону капель, до-
носившемуся с берега, покрытого выброшенным льдом,
он думал о прошедшем празднике Победы. Ему как-то
не верилось, что долгожданная победа пришла, что,впе-
реди мир. Закрыв глаза, он долго сидел, по-прежнему
прислушиваясь к звону капель, к гоготу о-пускавшихся
где-то недалеко от поселка гусей, к тоненькому жужжа-
нию мух. Айгинто чувствовал, что сон в эту ночь к нему
придет не скоро. Вспомнив, что завтра предстоит боль-
шая работа на заломах, он тихонько, чтобы не разбу-
дить мать, вошел в дом, снял со стены карабин, при-
хватил с собой топор, пилу и отправился к устью реки
в нескольких километрах от поселка.
Огромный овраг был завален почерневшими от вре-
мени бревнами, нагроможденными в самом хаотическом
беспорядке. На берегу, за прибойной полосой, возвыша-
лись десятки штабелей, заготовленных янрайцами за
два года. Айгинто обошел штабеля, попробовал подсчи-
тать бревна и бросил — так было их много.
Усевшись на толстый пиленый брус, председатель
вспомнил рассказы стариков об огромном колымском
наводнении, унесшем в море много заготовленного
леса.
Да, это была большая вода — столько лесу в мо-
ре выбросило! — подумал Айгинто.
Взяв в руки топор, он подошел к одному из шгабе-
363
лей. Отделив толстое бревно, Айгинто ощупал его ру-
ками, вздохнул.
«Ого! Это тебе не палочки, из которых яранга стро-
ится! Хорошо было, когда готовые дома прямо с паро-
хода на берег сгружались, а тут приходится самим де-
лать. Вся надежда на Петра Ивановича — научит, —
рассуждал Айгинто, осматривая бревно. — Он знает,
покажет... Но я председатель! У меня тоже спраши-
вать будут!»
Он видел однажды в Кэрвуке, как плотники на по-
стройке дома затесывали бревна топорами, делая бру-
сья. Айгинто взялся за топор. Уже на четвертой, на пя-
той минуте он понял, что работа эта очень сложная,
требует сноровки, а через полчаса выбился из сил.
«Что же теперь делать? — спросил он себя, разгля-
дывая на руках мозоли. — Посмотрят люди завтра,
как я работаю, попробуют сами, испугаются, станут го-
ворить, что незачем и браться, ничего у нас не полу-
чится».
Долго смотрел Айгинто на неровно, грубо отесан-
ное им бревно, выкуривая трубку за трубкой, и наконец
снова взялся за топор. Теперь он старался не торопить-
ся, чтобы наловчиться.
Прошло еще полчаса. Обтесав одну сторону бревна,
Айгинто осмотрел его. «Конечно, -еще не очень хорошо,
но, кажется, уже лучше. Научусь! Научусь!» — твер-
дил Айгинто с каждым ударом топора.
— Это что за полуночник здесь топором стучит? —
вдруг услышал он голос Митенко.
Айгинто опустил топор.
— А ты почему не спишь?
— Я старик, меня стариковская бессонница одоле-
ла. Слышу, гуси летят, дай, думаю, пойду поохочусь,—
слукавил Петр Иванович.
— А это что такое? — указал Айгинто на топор,
пилу и метр в руках Митенко. — Решил, значит, не
только ружьем, но еще и топором гусей убивать? Куда
же ты топором бить их будешь — по хвосту или по
клюву?
Петр Иванович присел на бревно.
— Видно, обоих нас привело сюда одно и то же —
ведь руководить-то строительством нам придется...
364
Председатель молча показал волдыри на своих ла-
донях. Петр Иванович покачал головой.
— В<ижу, трудновато тебе дается плотницкая рабо-
та. Ну да ничего, брат, от мозолей рука только крепче
становится.
— Это так, — согласился Айгинто, — боюсь только,
что люди испугаются нового дела.
— Непременно испугаются, — подтвердил Митен-
ко. *— А мы отгоним от них испуг. Давай вот засучим
рукава и попробуем до утра один, а то и два венца по-
ставить. Пусть посмотрят, что сделали до их прихода
два человека.
— Давай, Петр Иванович! Учи, ты умеешь.
— Хорошо ли, худо ли, а топориком владеть, дей-
ствительно, умею. — Помолчав, Петр Иванович ска-
зал: — Сядь, покурим. Тесать бревна не будем. Прямо
из кругляков и построим дом.
Позади послышались чьи-то шаги.
Айгинто и Митенке обернулись и увидели подходив-
шего к залому Пытто. За поясом его тоже поблескивал
топор.
Айгинто привстал, всмотрелся в Пытто и сказал со
смехом:
— Смотрите, самый главный плотник идет! Пом-
нишь, Петр Иванович, какие он ещё три года назад
стол и табуретки сделал! Да только беда случилась —
Пэпэв все искромсала!
Целый день стучали топоры на заломе. К вечеру
на берегу моря уже возвышался сруб в шесть венцов.
К новой работе янрайцы относились по-разному. Одни
считали, что начато большое дело, другие недовольно
ворчали, что они не чувствуют рук и теперь придется
им долго отлеживаться дома.
— Все ладони в волдырях, даже в карман больно
полезть, — басил Нотат, прихрамывая на ушибленную
ногу.
— А у меня поясницу так ломит, будто там хрящ
сломался, — пожаловался другой охотник.
— Легче моржа на куски изрубить и перетащить по
частям от залома до поселка! — сказал третий.
Айгинто прислушивался к недовольным голосам и
негромко ругался.
365
— Не надо злиться, председатель, — добродушно
увещевал его Петр Иванович.
Он хотел оказать еще что-то, но Айгинто перебил:
— Как тут не злиться? Мало сделали. А завтра, на-
верное, еще меньше сделаем. На усталость начнут жа-
ловаться.
— Ну, поохают немного, — успокаивал председате-
ля Петр Иванович, — вначале так и должно быть. Че-
рез недельку пообвыкнут, во вкус войдут, и тогда заки-
пит работа.
В группе недовольных продолжался ропот. И вдруг
послышался высокий голос Иляя:
— Чего,.как старухи болтливые, туда-сюда языком
вертите? Я вон, можно сказать, полруки себе топором
отрубил — и то молчу! — Иляй победно вскинул забин-
тованную руку.
3
Гэмаль долго не мог привыкнуть к своему положе-
нию заведующего райзо. В сущности, он был первым
человеком из чукчей, занявшим ответственный район-
ный пост. У него теперь кабинет, девушка-секрегарь
Тамара Крапивина, дочь начальника Кэрвукского от-
деления Дальстроя. Гэмаль приглядывался к другим
районным работникам, стараясь кое в чем им подра-
жать. Гэмалю казалось, что ему не хватает солидно-
сти, важности, находчивости. Ковалев заметил все это,,
пригласил его к себе.
— Мучаешься, сидя за начальническим столом? —
участливо спросил он.
— Мучаюсь.
— Я не буду советовать тебе убегать из-за. твоего
стола. За ним тоже надо совершать порой очень труд-
ные дела.
— Когда я был парторгом, я все равно охотником
себя чувствовал, брал карабин, шел на охотничьи участ-
ки, ставил капканы. А вот теперь нет в моих руках ка-
рабина, капканов нет, — Гэмаль растопырил пятерню^
разглядывая ее так, словно она теперь оказалась со-
вершенно ненужной. — Меня будто пургой подняло»
земли под ногами не чувствую.
366
— Да,’ понимаю. — Ковалев минуту молчал, как бы
находясь более чем в затруднительном положении. —
Будут/ конечно, в твоих руках и карабин и капканы.
В разъездах по колхозам, по охотничьим участкам
очень пригодится тебе то, что ты именно охотник. Свое-
го брата охотника будут видеть в тебе, а это немало-
важно... Ну, а за столом... за столом надо уметь ду-
мать и судьбу дела решать. Стол — это порой огромное
поле битвы... Понимаешь, о чем я?
Гэмаль вскинул смущенные глаза, конфузливо улы-
баясь. Ковалев прихлопнул обеими ладонями по свое-
му столу.
— Я, например, другой раз не вижу ни этой чер-
нильницы, ни этого пресс-папье. А бумаги на столе для
меня не просто бумаги, а чей-то призывный голос о по-
мощи, чьи-то благодарные или обиженные глаза, за
каждой строкою какое-то очень конкретное дело. А ка-
бинет этот всегда полон для меня голосов, он служит
для того, чтобы выходили отсюда люди с пониманием,
как другим людям помочь в самых, что ни на есть кон-
кретных делах. Одни уходят ободренные, другие при-
стыженные. Мало того, в этом кабинете как бы присут-
ствуют и те, кто в нем ни разу не бывал.
— Да, Ятто здесь ни разу не бывал, а для вас, ко-
нечно, присутствовал, когда вы учили уму-разуму, до-
пустим, Караулина.
Сергей Яковлевич опять прихлопнул ладонями по
столу:
— Забудь, что это дерево. Ты должен видеть не де-
рево, а охотничьи участки, оленьи стада, пастбища, за-
готовительные пункты пушнины, а главное — челове-
ческие лица, души человеческие. Этот стол не отнял
из твоих рук охотничье оружие, наоборот — он вручил
тебе теперь сотни карабинов, а ты их должен держать
сотнями рук подчиненных тебе людей. Ты стал стору-
кий, тысячерукий! Думай, как лучше этими руками
действовать. Не о позе за столом думай, не о голосе,
а о том, как ежеминутно делать конкретное дело, за-
глядывая на много недель и даже месяцев, а порой и
лет вперед.
Ковалев вдруг сел на угол стола:
— Ты можешь, потеряв всякую важность, сесть вот
367
так на стол и горячиться, как мальчишка, только бы не
быть равнодушным к тому или другому человеку,
только бы умел добираться до самой сути вещей.;.
Понял?
— Немножко, — не сразу ответил Гэмаль, по-преж-
нему конфузливо улыбаясь. — Забрали бы у меня сек-
ретаршу.
— Это еще почему?
— Ну, как вам сказать?
— Тэюнэ ревнует?
— Да нет! — рассмеялся Гэмаль, махнув обеими
руками.
— Э, хороший секретарь, Гэмаль, это необходимый
помощник!
— Может, она и хороший секретарь, но я лучше
•сам...
— Не выйдет! — Ковалев погрозил пальцем, доба-
вил шутливо: — Вот видишь, и я стал человеком у
носа пальцем машущим. Смотри, не перейми мою дур-
ную привычку.
— Этому меня каждый день Караулин учит. Двери
наши напротив.
— Учит все-таки?
— Каждый день. Иногда хочется сказать: «Приходи
поучить после работы, а сейчас меня люди ждут».
— Во, во, во! — торжествующе воскликнул Сергей
Яковлевич, стремительно выбрасывая палец. — Так
и скажи! Это и есть то самое, что заставит тебя сми-
риться вот с этим. — Ковалев еще сильнее пришлеп-
нул обеими ладонями по столу. — Люди ждут! Ждут
помощи, конкретных предложений, решений, бесконеч-
но дорогие нам люди! Не мешай, Караулин, иди к сво-
им таким же бесконечно дорогим людям, помогай де-
лом им!
— Теперь, кажется, кое-что уже понятно, — с неко-
торым облегчением сказал Гэмаль.
— Ну и прекрасно! Заходи, когда будет невмого-
ту. — Сергей Яковлевич снова помахал пальцем. — Но
не раньше. Иначе как же научишься? Заходи.
Гэмаль ушел в свой кабинет. Крапивина встретила
его снисходительной усмешкой, постучала пальцем по
своим часам.
.368
— В это время Лев Борисович просил принести ему
чаю.
Гэ-маль посмотрел на девушку рассеянным взглядом
и сказал;
— Вы можете принести ему чай в тот кабинет, в
котором он сейчас сидит.
— Но ведь я ваша секретарь.
— Но привычки Льва Борисовича не мои привычки...
Тамара озадаченно помолчала, развела руками.
— Я старалась сделать вам лучше...
На второй день Тамара вошла в кабинет Гэмаля и
сказала:
— К вам Лев Борисович...
Гэмалю очень хотелось ответить, что ему некогда,
однако он подавил раздражение и спросил:
— А к товарищу Караул ину, когда он сидел за этим
столом, бывший заведующий торгконторы тоже заходил
лишь по вашему докладу?
— Нет, зачехМ же...
.— А почему ко мне по докладу?
— Ну, вы такой солидный...
— Важный, — еще более усиливая насмешливую
интонацию, подсказал Гэмаль. — Вы что, веселите се-
бя? Смешно вам видеть, как я, человек от моржа, че-
ловек в шкурах, учусь привычкам чиновников?
«И откуда слова он эти знает? — изумленно спраши-
вала себя Крапивина. — Ишь ты, обиделся...»
— Это Ка.раулин меня попросил, чтобы я о нем до-
ложила, — смущенно сказала она.
— Но вы же видели, что он с насмешкой...
— Пожалуй, верно, — обескураженно согласилась
девушка. Веснушчатое лицо ее постепенно краснело.
— Ну, хорошо, я вас прощаю. А Караулин пусть
войдет.
Лев Борисович вошел с притворно-обиженным ви-
дом, глянул на часы.
— Долго же ты, товарищ районный начальник, за-
ставил меня ждать.
Гэмаль промолчал.
— А. вообще-то не стесняйся иного и подержать у
двери, — посоветовал Караулин, усаживаясь в крес-
ло. — Иногда необходимо кое-кого помариновать у по-
24 Н. Шундик
369
рога для дозревания, чтобы почтения у двери набирал-
ся, трепета. Знаешь, что такое трепет перед начальст-
вом? Ничего, я тебе это растолкую, ты только слу-
шайся...
— Вы, может, меня для ободрения рукой по плечу-
пошлепаете? — спросил с закипающим негодованием
Гэмаль.
— Бог ты мой, что за язык? И на «вы»? Откуда это
у тебя? Для ободрения... по плечу... пошлепаете... Оби-
делся что ли? Так учти, на обиженных воду возят. Есть
такая шутка.
— А если я вам эту шутку верну когда, вы будете
обиженным?
— Опять на «вы»?
— Это я для того, чтобы вы догадались... мне очень
некогда. Полно конкретных дел. — Гэмаль показал на
бумаги, разложенные на столе.
Караулин, перекосив лицо -в притворной дурашли-
вой многозначительности, медленно поднялся и пошел-
на цыпочках к двери. У порога повернулся и вдруг не-
сколько раз поклонился.
— Прости, большой, очень важный начальник.
— Не прощаю! — жестко бросил Гэмаль.
Караулин, продолжая ерничать, . медленно закрыл
дверь, остановился перед Тамарой и вдруг расхохотал-
ся, и когда заметил, что девушка не разделяет его весе-
лого настроения, перекосил брови, почесал мизинцем за
ухом и пошел в свой кабинет.
А Тамара Крапивина после работы дома расска-
зывала:
— Кажется, я совсем не то вам болтала про моего
нового начальника. Байки мои — глупость несусветная.
Я сегодня слышала, как он проучил Караул ина. А по-
том глаза у него... странные глаза, ей-богу. в них есть
гипноз... И этот шрам через все лицо. Удивительно му-
жественное лицо...
— Ого! — воскликнул изумленно отец. — Да уж не
под действием ли гипноза' своего нового начальника ты
находишься?
— Между прочим, я видела его жену. Удивительно*
изящное существо. Ну, японка и японка, истинная кра-
савица.
370
— Японка значит. А назвать чукчанку красавицей
тебе непривычно как-то, — съязвил отец.
—V Ну, я в том смысле, что японки славятся красо-
той, — смутилась Тамара. Помолчав, добавила: — А
вообще, ты правильно меня поддел. Ну, а что касается
жены Гэмаля, будь я мужчиной, в два счета потерял
бы голову...
А Тэюнэ в свою очередь нахваливала Гэмалю Тама-
ру Крапивину:
— Красивая она. Немножко на Олю похожа. Смот-
ри, — лукаво грозила она пальцем. — Не отправь ме-
ня из^за нее опять к Иляю!
В шутке Тэюнэ была и неосознанная тревога. Она
еще никак не могла поверить, что ее вырвал из убогой,
яранги Иляя любимый человек и привез в такой боль-
шой поселок, можно сказать, в город. Вместо яранги у
нее сейчас огромная комната, где-то почти под небом.
Это диво просто, какое огромное жилище, четыре дома
один на одном! Их комната в самом верхнем — четвер-
том доме, через огромное окно видна бухта. Далеко, да-
леко, все видно до самой крайней черты солнечного
предела.
Тэюнэ мыла, скребла свою комнату, украшала ков-
риками, сшитыми из шкур собственноручно. Жадно
приглядываясь к соседкам по коридору, она удивитель-
но быстро перенимала их манеру обставлять жилище,
одеваться. Наряжаться так, как наряжалась Оля, была
ее давнишняя мечта.
А Гэмыль, как бы наверстывая упущенное, покупал
ей все новые и новые наряды, иногда безрассудно, сов-
сем не то, что нужно. Платила тем же ему и Тэюнэ.
Она приглядывалась, во что одеваются районные на-
чальники, стирала его рубашки, наглаживала брюки.
Не сразу это стало получаться у нее. Одни брюки она с
таким усердием гладила, что они, там, где должна бы-
ла образоваться складка, вдруг расползлись.
— Сожгла, — сокрушалась Тэюнэ, не стесняясь по-
казать -свой позор соседке, пожилой полной женщине
Марии Трофимовне.
Соседка, сердечная женщина, с завидным тактом
учила молодую хозяйку премудростям мало ей знако-
мого быта, и Тэюнэ была счастлива. Она даже научи-
24* 371
лась завязывать галстук мужа, однако не очень одоб-
ряла это странное украшение, потому что как ни гово-
ри, оно похоже на удавку.
Обучаясь на курсах медсестер, Тэюнэ приходила до-
мой иногда со стетоскопом, просила мужа раздеться,
прослушивала его. При этом она непременно надевала
белый халат.
— Ты что, на мне учишься? — спрашивал Гэмаль,
с комическим послушанием выполняя все приказы жен-
щины в белом халате.
— Нет, боюсь, чтобы ты не заболел. Я так ждала,
столько лет ждала, чтобы мы вот так были вместе...
Теперь я буду лечить тебя каждый день, и мы прожи-
вем сто лет вместе.
— Так я же здоровый.
— А вот послушаю тебя трубкой, и ты станешь еще
здоровей... К тому же я этой трубкой возможную бо-
лезнь отгоняю.
— О, так ты не врач, а шаманка! Трубка эта для
тебя как шаманский бубен.
Тэюнэ, глубоко задумавшись, ничего не ответила.
Однажды она принесла Гэмалю золотистую оправу
от очков. Усадив мужа на стул, надела на него «очки»,
чуть отошла в сторону...
— О, ка.кое красивое украшение для глаз! Наш
главный врач носит точно такое! Но в его украшении
еще и стекла есть. Плохие вставили стекла, я посмот-
рела — а передо мной как туман... Я тебе вот принесла
без стекол...
Гэмаль расхохотался.
— Так это не украшение, это очки! Их надевают те,
кто уже немного ослеп.
— Наш главный врач совсем молодой, не может
быть он слепым... — Тэюнэ еще дальше отошла в сто-
рону, любуясь мужем, которому она с таким старани-
ем подыскивала украшение для глаз. — Это, пожалуй,
будет получше удавки. Глаза у тебя сейчас -круглы, как
у совы. Будешь ходить с этим украшением на работу.
Гэмаль подошел к зеркалу, осторожно снял оправу
для очков:
— Не обижайся, Тэюнэ, но я не смогу ходить на ра-
боту совой. Лучше я останусь человеком.
372
Тэюнэ обиделась, надула губы. Гэмаль схватил ее,
поднял на руки, попытался втолковать:
— Без стекол очки носить просто смешно. Тамара
будет хохотать надо мной.
— А как она узнает, без стекол украшение или со
стеклами? — освобождаясь от объятий мужа, спросила
Тэюнэ. — Что она, пальцем будет трогать что ли? Не
подпускай ее близко, она и не узнает.
Гэмаль .крутил оправу, от очков в руках, чему-то
задумчиво улыбался. «Ничего, скоро она поймет, на-
сколько была чудной», — размышлял он, не зная, чем
успокоить жену.
— Обещаю дома ходить в этих украшениях для
глаз...
Тэюнэ счастливо заулыбалась и снова приказала:
— А ну, раздевайся, я буду слушать тебя! Хорошо
все прослушаю, чтобы. понять, не лживая ли у тебя
душа, не обманываешь ли меня.
— Тогда слушай, Тэюнэ, долго, долго слушай! —
согласился Гэмаль, с готовностью сдирая рубаху.
Как-то Гэмаль пришел домой и застал Тэюнэ в
слезах.
— Э, да у тебя что-то случилось? — встревожил-
ся он.
— Приходил пьяный Караулин.
— И что?
— От него жена ушла. Совсем к другому ушла, вот
как я к тебе от Иляя.
— Ну и что, он решил взять тебя в жены? Может,
пойдешь?
Тэюнэ изумленно посмотрела в глаза мужа и снова
заплакала. Гэмаль долго молчал, наконец сказал:
— Пожалуй, я пойду и поколочу его.
Тэюнэ метнулась к двери:
— Не пущу!
— Что он тебе говорил?
— Ругал свою жену нехорошими словами, говорил,
что и я такая, мужа бросила, с другим ушла.
— Не лез -к тебе?
— Пусть бы попробовал! — Тэюнэ схватила пустую
сковородку, замахнулась. — Я бы ему вот так по го-
лове...
373
— Пожалуй, ему здорово досталось бы, — пошутил
Гэмаль и, приблизив к себе жену, добавил: — Ты зна-
ешь, мне очень хотелось бы, чтобы ты послушала меня
своей трубкой...
Тэюнэ округлила глаза в неподдельном страхе.
— Заболел?!
— Заболел. — И, увидев, что Тэюнэ переменилась в"
лице, поспешил добавить: — Ревность болезнь моя на-
зывается. Мне только и говорят о тебе: какая краса-
вица.
Тэюнэ. медленно приходила в себя.
— А я уж подумала, что ты... — не договорив, по-
лезла в медицинскую сумку с красным крестом. — Э,
как же я... не взяла сегодня трубку...
— А ты просто ухом.
Тэюнэ досадливо махнула рукой.
— Э нет, это будет не по-настоящему. Я сейчас
сбегаю за трубкой.
Как ни останавливал жену Гэмаль, она все-таки сбе-
гала за стетоскопом и на этот раз прослушивала мужа
особенно долго.
— Интересно, сердце твое: тук, тук, тук...
— И ТЫ В НСхМ живешь...
— Себя не слышу. Да, да, нет там меня! — вос-
кликнула Тэюнэ в притворном ужасе.
А Гэмаль смотрел на нее и думал: «Значит, она все-
таки со мной, совсем со мной, навсегда со мной. А Ка-
раулина я проучу».
Встретился Гэмаль с Караулиным на второй день на
мысе Якан. Ему стало известно, что торговые работ-
ники плохо снабжают оружием; снаряжением охотни-
чьи бригады Яканского колхоза. За день раньше сюда
приехал по этому же поводу заведующий районной тор-
говой конторы Караулин.
Гэмалю понравилось, как Лев Борисович припирал
к стенке виноватых. Заведующий фактории Федотов,
красный настолько, будто он моржа из моря на берег
выволакивал, показывал какие-то ведомости, жаловал-
ся, что боеприпасы получил подмоченные при выгрузке.
— А ну-ка, пойдем в склад! — приказал ему Ка-
раулин.
В складе, размещавшемся в огромной палатке, был
374
невообразимый беспорядок. Караулин схватился за ще-
ку, словно у него заныли зубы, посмотрел на Гэмаля.
— Что бы ты стал после этого делать с таким тор-
говым работником?
— Другого нашел бы...
— Так условия какие! — уже почти стонал Федо-
тов, расстегивая на солидном брюшке меховую жилет-
ку. — Склад-то в палатке! Пурга рвет брезент, соба-
ки рвут...
— А Федотову только этого и надо, — прервал фак-
торийца Лев Борисович. — Списывает комиссией, как
потраву собаками, целые тонны оленьего мяса. По при-
чине стихийного бедствия списывает целые мешцси му-
ки... А на Большой земле эту муку спекулянты за сотни
рублей стаканчик продают, пользуются, сволочи, наши-
ми послевоенными трудностями.
-- Вы не смеете меня оскорблять. Это голословно! —
отбивался Федотов.
Караулин взял заведующего фактории за полы ме-
ховой жилетки, сказал о себе в третьем лице:
— У Караулина очень много грехов, но он ненави-
дит- воровство!
И Гэмаль согласился: «Это верно, ворам пощады
юн не дает. Поймал в свои капканы уже не одного».
Федотов, состроив плаксивую физиономию, грозился:
— Я буду писать!..
— Пиши, пиши, голубчик. А ревизионная комиссия
сегодня же свое начнет строчить. — Пнув попавшийся
под ноги какой-то пустой ящик, Караулин пошел даль-
ше по складу. — Это черт знает, что такое! Патроны,
патроны-то у тебя в луже мокнут!
Схватив один из карабинов с полки, Лев Борисович
с трудом открыл затвор, засунул в патронник поднятый
с пола окислившийся патрон.
— На, стреляй, Федотов, прямо в меня! Ну, ну,
стреляй, уверен, что останусь жив, живехонек...
Федотов попятился от Караулина.
— Стреляй, сукин сын!
«А вот это уже такая глупость, что не увидеть и
во сне», — подумал Гэмаль и, взяв карабин из рук
Караулина, попробовал стрельнуть сквозь крышу па-
латки вверх. Карабин молчал. Гэмаль еще и еще не-
375
сколько раз взводил карабин и нажимал гашет.ку —
выстрела нс было.
— А что я говорил! Я знал, что тут исключен всякий
риск, останусь жив, живехонек! Столько загубил пат-
ронов, мерзавец! — бушевал Караулин. — Ну, если об-
наружится, что ты, Федотов, еще и ворюга! На всю
жизнь запомнишь Караулина!
Может, в чем-то и примирился бы Гэмаль в тот раз:
с Караулиным, если бы через несколько часов не обна-
ружил его пьяным.
Гэмаль вышел на косу, отделявшую друг от друга
две яканских бухты. Мыс Якан мрачной каменной гро-
мадой уходил далеко в море, а от него к поселку вела
тоненькая ниточка знаменитой косы, на которой десят-
ками усаживались охотники на уток. Большей частью
это были работники Яканской полярной станции.
Огромные стаи морских уток черной тучей наплыва-
ли из морских далей. Гэмаль порой видел даже во сне
эти бесконечные тучи, похожие на стремительно пере-
двигающийся по небу черный гигантский невод.
На косу, случалось, выходило до полусотни охот-
ников, сидели они друг от друга на расстоянии всего
лишь нескольких метров. Затаившись, высматривали в
морской мгле зарождающуюся черную тучу уток. На-
плывает бесконечный черный невод, вот он сейчас с
ветром потянется над косою. Грянет залп из полусотни
ружей. И что странно, нередко так ни одна утка и не
падала — лишь где-нибудь уже вдали отделится
от черной тучи подранок и заскользит к морским
волнам.
Но были залпы и удачные. Кто убил ту или другую
утку — трудно было судить. В определении удачи играл
роль характер охотников. Иной ждал, когда подберут
добычу другие, мне уж, мол, хватит и того, что останет-
ся. А иной срывался с места и тащил в свою кучу как
можно больше трофеев.
В тот раз, когда Гэмаль вышел на косу без ружья,
он увидел удивительную картину. Один из подсобных
рабочих полярной станции, человек на севере новый, на-
собирал к своим ногам уток больше, чем кто-либо дру-
гой. Делал это он уже не один раз, зарабатывая на
добыче в местной фактории. Была у него кличка Свис-
376
тун. Многих полярников возмущал этот юркий человек
с вороватыми глазками.
Кто-то из охотников заметил, что Свистун лишь под-
нимает ружье и, не сделав выстрела, бежал за добычей..
Оказалось, что у незадачливого охотника кончились
боеприпасы. Полярники решили проучить Свистуна. На-
любовавшись вдоволь его прытью, они начали швырять,
ему под ноги своих уток.
— На, получи!
— Запасайся, приятель!
— Прими и от меня подарочек, снайпер!
— Братцы! — кричал перепачканный в утиную*
кровь, залепленный мокрыми перьями Свистун. —
Братцы, простите!
Все выше и выше поднималась гора уток, букваль-
но. замуровывая Свистуна. Вот уже только одна голова
торчит. Гэмаль даже испугался, глядя в безумные гла-
за этой испачканной в крови головы.
Полярники хохотали. И вдруг послышался голос Ка-
раулина.
— Зверье! — орал он, пьяно шагая по «косе с ру-
жьем в руках. — Зверье! Что вы делаете с человеком!1
Расходись — перестреляю!
— Не пугай, дядя! — насмешливо откликнулся один,
из полярников.
Но когда Караулин, пьяно шатаясь, вскинул ружье,.
Гэмаль испугался уже не на шутку.
— Опусти ружье! — приказал он.
— А, и ты, жених! Не нашел еще себе новую моло-
душку?
— Опусти ружье!
— Не подходи, убью!
Гэмаль подошел к Караулину, отвел ствол ружья;
от своей груди, кивнул на Свистуна.
— Ты зря жалеешь этого человека, он нечестный..
Караулин бросил на землю ружье, сел прямо на
камни.
— Спасибо, Гэмаль, спасибо, брат, — поблагодарил
он и вдруг заплакал. — А то я стрельнул бы... Пьяный,
я очень дурной...
Спросил:
— За что они его так избили? Весь в крови...
377
— Это не его кровь, это утиная. Поднимал пустое
ружье, и собирал чужих уток...
— Ах, так это жулик? — Караулин тяжело поднял-
ся, подошел вплотную к замурованному, жалостливо по-
кривился.— Ох и жалко мне тебя, приятель, блох ути-
ных наберешься...
Полярники хохотали.
— Что ж, навек ты запомнишь эту охоту. — Лев
Борисович опять подошел к Гэмалю, обнял его за пле-
чи: — Пойдем, брат, выпьем. Поверь, я люблю тебя,
'ты уж прости меня, чертолома, если я что-нибудь не
то... Жена, понимаешь, ушла от меня... Любил я, очень
любил я ее, стерву... А сейчас еще больше люблю... и
ненавижу...
Стадо паслось на склонах пологой сопки. Ятто бро-
дил по стаду, приглядываясь к телятам. Успокоенный,
что все они выглядели бодрыми и здоровыми, брига-
дир присел на камень, посмотрел вниз, под гору, на
стойбище. Выстроенное замкнутым кольцом на обшир-
ной горной террасе стойбище было хорошо видно. В
-середине круга стояла большая палатка с развеваю-
щимся красным флагом — красная яранга. Чуть в сто-
роне от палатки виднелся высокий штабель бревен, до-
ставленных по реке плотами из Янрая.
Ятто долго смотрел на штабель. Вспомнилось, как
юн в числе других оленеводов стоял на горной террасе
с Ковалевым.
— И назовем мы его Солнечный, — сказал тогда
Ковалев.
Много после этого было разговоров среди оленево-
дов о строительстве тундровых поселков. Большинство
юбрадовалось этому известию, чувствуя, что в жизни
тундры намечается что-то новое, совсем небывалое. Но
некоторая часть оленеводов не верила в возможность
•большого строительства или не одобряла его. И когда
в тундру прибыл первый плот бревен готового сруба,
весть об этом сразу же облетела все стойбище. Пешком
или на легких байдарах по рекам добирались оленево-
ды до района междуречья, подходили к бревнам, как
€ы не веря своим глазам, тщательно осматривали, ощу-
пывали их. Тут же, у бревен, разжигали костры и, усев-
шись в тесный круг, долго обсуждали, хорошо или пло-
£78
хо, что в тундре должны появиться вместо яранг дома.
Глядя на яранги, Ятто старался мысленно предста-
вить себе, как будет выглядеть стойбище, когда вместо
яранг возникнут дома.
«Зимой, в темную ночь, далеко окна будут светить-
ся. Со всех четырех речных долин они будут видны».
Дождавшись смены пастухов, Ятто направился к
стойбищу. Еще издали бригадир увидел взобравшихся
на штабель людей.
«Опять люди прибыли на бревна смотреть, — по-
думал Ятто. — Скорее бы строить дома! Лето уйдет,
холода настанут. До зимы бы успеть».
Собравшиеся с речных стойбищ оленеводы говорили
все о том же — о строительстве домов в тундре. Ятто
ревниво прислушивался к каждому слову, досадливо
покряхтывал, если кто-нибудь, по его мнению, говорил
совсем не то, что надо. Особенно его раздражали слова
Кумчу, приехавшего узнать новости о~ строительстве.
После того как Майна-Воопка стал вместо него бри-
гадиром, Кумчу неохотно выполнял приказания нового
бригадира, исподтишка распространял о нем нелепые,
обидные слухи. Узнав, что в район междуречья пришли
первые плоты бревен, Чумчу начал высказывать пасту-
хам самые невероятные опасения по поводу строитель-
ства. Майна-Воопка посмотрел ему в глаза и сказал?
— Прикуси свой язык, болтливый человек.
— Плохое, знать, время пришло, если молчун Май-
на-Воопка браниться много стал, —’ сказал Кумчу и
поехал в междуречье.
Сейчас Кумчу прислушивался к разговору оленево-
дов, выжидал удобного случая, чтобы снова высказать
свои соображения.
— Такой дом не снесет пургой! В таком доме не
будешь дрожать от холода! — донесся до него голос
Тымнэро, сидевшего у костра в кружке молодежи.
— Ветер, который в голове твоей гуляет, может и
дом перевернуть, — сказал Кумчу.
Заметив на себе пристальный взгляд Ятто, он по-
вернулся к нему.
— Что так смотришь на меня, старик? Или ветер,
который в голове Тымнэро, и в твоей голове гуляет,
пургу в ней делает? Видно, ты тоже хочешь променять
379
жилище люоравэтляна* на чужой, непривычный дом?
Наверно, и спать будешь на высокой подставке? Смот-
ри, захочешь во сне повернуться — на деревянный пол
упадешь, старые кости поломаешь.
Ятто сунул под нос Кумчу свою трубку и сказал:
— Затянись из трубки как следует — может, кусок
шкуры, который во рту твоем болтается, снова языком
ч е лэ в счески м станет.
Кумчу машинально затянулся из трубки Ятто и тут
же вернул ее хозяину.
— И трубка-то твоя как-то по другому пахнет, не
чукотский дух слышу в ней.
— Собака, у которой нюх испорчен, всегда мясо с
рыбой путает.
— Я думаю, люди, надоело вам слушать, как двое
мужчин языками болтают? Давайте делом займемся! —
сказал Ятто.
— О каком это деле ты говоришь? — спросил
Кумчу.
— Вот посмотрите, сколько камней валяется та<м,
где дома строить будем. — Ятто встал и широким жес-
том показал на камни вокруг стойбища. — В кучу
складывайте камни! — Пригодятся, когда дома будем
строить!
Кумчу нахохлился, умолк, с горечью спрашивая се-
бя: «Откуда взялась у людей эта охота ворочать
камни?»
— Люди! Вы что это вздумали — новую гору из
камней сложить? — послышался голос Майна-Воопки.
Кумчу резко повернулся и увидел подходившего к
стойбищу своего бригадира. Майна-Воопка минуту на-
блюдал за работой и вдруг взял камень и потащил его
в кучу.
— Чаю попей сначала! — крикнул Ятто.
— Не мешай! — отозвался Майна-Воопка. — Пусть
Кумчу за меня чайку попьет, все равно ему скучно на
бревнах сидеть!
Кумчу выругался и пошел прочь от стойбища, к ре-
ке, где на берегу вверх дном лежала его легкая мор-
* Люоравэтлян — настоящий человек; как иногда
называют себя чукчи.
380
жовая байдара. Оглянувшись, он увидел, как, обхватив
могучими руками огромный камень, Майна-Воопка• лег-
ко нес его к уже заметно выросшей каменной куче.
«Не камень, а скалу на руки взял», — подумал
Кумчу и еще быстрее зашагал к своей байдаре.
4
Журба сидел за небольшим складным столиком в
палатке, задумчиво глядя на улицу через открытое слю-
дяное окно. В палатке, пригретой солнцем, было тепло.
Перед ним лежал на столе устав сельскохозяйственной
артели. Журба переводил его на чукотский язык.
Выбрав в стопке бумаг чистый лист, Владимир при-
нялся составлять список русских слов, вошедших в чу-
котский язык за годы Советской власти.
— Школа, ученик, тетрадь, карандаш, мел, — бор-
мотал он. — Колхоз, председатель, сельсовет, секретарь,
комсорг, собрание.
Все новые и новые слова приходили на память. От-
ложив блокнот, Владимир достал из папки тетрадь.
Это был перевод на чукотский язык зоотехнических и
ветеринарных правил по оленеводству, который Влади-
мир сделал по просьбе Нояно. С каким старанием Ноя-
но переписывала эти правила для каждой бригады!
Журба встал и принялся ходить по палатке. «Где
же Нояно? Почему так долго не приезжает?»
А Нояно в это время взбиралась вместе со стариком
Ятто и пастухом Воопкой на высокий перевал.
Бесконечные цепи гор, мрачные, с отвесными уще-
льями, тянулись с востока на запад. Черные, в глубо-
ких трещинах скалы полны были глубокого безмолвия.
Только изредка прошумит крыльями сова, и снова ти-
хо, до звона в ушах. Нояно старается не отстать от
оленеводов. Усталые глаза ее пристально осматривают
одну гору за другой. Некоторые из них уже прихваче-
ны кое-где красками подкрадывающейся осени. Горы
привлекают особое внимание Нояно. Где они яркого
цвета, там, значит, растут травы, там есть жизнь.
— Вы никогда не пасли оленей по склонам вон тех
сопок? — спросила Нояно, извлекая из сумки блокнот.
381
— Да, там есть хорошие пастбища, — ответил Ят-
то, — нащупывая в кармане и свою записную книжку,
— Сейчас пойдем на пастбища у речки Койныкай
или потом, когда отдохнем в стойбище? — спросил Во-
опка, обращаясь к Нояно.
Девушка закрыла глаза, прислушиваясь, как ноют
усталые, натруженные ноги, и, тяжело вздохнув, отве-
тила:
— Нет, сейчас я уже не смогу туда дойти, устала.
— Я тоже очень устал, — признался Ятто.
Когда начался спуск с перевала, перед глазами пут-
ников открылось стойбище. Красным огоньком пламе-
нел флаг над палаткой. Нояно на мгновение останови-
лась. Первое, что ей пришло в голову при виде палат-
ки, — это мысль о Владимире. Она часто думала о нем
в изнурительном пути по речным долинам и горным
перевалам. И думы эти помогли ей незаметно пройти
не один десяток километров.
Усеянная камнями дорога была очень крутой. Идти
вниз было так же трудно, как и взбираться на перевал.
Все чаще и чаще хваталась Нояно за протянутую ей
руку то одного, то другого спутника. Время шло, но ог-
ненная точка флага все еще по-прежнему казалась да-
лекой.
«Не буду смотреть на стойбище, потерплю. Потом
посмотрю, и оно сразу окажется близко», — утешала
себя Нояно.
Глядя под ноги, она принялась считать шаги. Много
сотен шагов уже осталось позади, а девушка еще мед-
лила посмотреть вниз. Споткнувшись, она больно ушиб-
лась, невольно посмотрела на стойбище и огорченно за-
крыла глаза: красное пламя флага, казалось, не при-
близилось ни • на метр.
Когда стойбище было уж-е совсем близко,’ Нояно
увидела у берега реки катер, за ним плот из бревен,
кунгас. Оказалось, что в стойбище прибыла бригада
русских плотников. И что особенно обрадовало Ноя-
но — вместе с плотниками приплыла в етойбище Оля
Солнцева. Но где она? Где Володя?..
382
5
Нояно сидела на опрокинутой полозьями вверх нар-
те и смотрела невидящими глазами в ту сторону, где'
маячили далекие силуэты Владимира и Оли.
«Почему я не подумала об этом раньше? Он, ко-
нечно, любит ее! Разве такую, как Оля, можно не лю-
бить? Я и сама люблю ее!»
Вспомнив, как ждала она встречи с Журбой, Нояно
горько улыбнулась.
— Нет! Ничего я ему не скажу! Ни одного слова..»
— Что тоскуешь? С учительницей твой русский
ушел!..
Нояно вздрогнула, медленно повернулась и увидела
Кумчу.
— Меня бригадир Майна-Воопка за тобой послал.
Сказал, чтобы ты сейчас же шла. В стаде олень попыт-
кой заболел.
— Копыткой?
— Да. Только знай: в стадо пешком надо идти, да-
леко стадо, устанешь.
Нояно представила себе длинный путь, всего час или
два назад пройденный ею, на мгновение закрыла глаза,
прислушиваясь, как ныли ноги. Враждебно взглянув на
Кумчу, промолчала.
— Хорошо, я скажу Майна-Воопке, что ты уста-
ла, — сочувственно вздохнул Кумчу.
— Нет. Пойдем. Сейчас же пойдем!
— Ну, как знаешь! Я пойду быстро, мне торопиться
надо. Бригадир ждет.
— Не пугай. Сейчас захвачу походную аптечку и
пойдем.
Кумчу пустился в дорогу так быстро, что Нояно ед-
ва успевала за ним. Спотыкаясь о кочки, она то и дело
поправляла на спине ящик с походной аптечкой, изо
всех сил стараясь не отстать.
Л Кумчу все ускорял шаги. Нояно хотелось крик-
нуть, чтобы он остановился передохнуть, что она не мо-
жет так быстро идти, что ей очень хочется пить, но она
молчала.
В стойбище Владимир узнал, что Нояно и Кумчу
ушли в стадо.
383
Силуэты их еще маячили на горизонте.
— Догоняй! — оказала ему Оля.
— Я пойду с тобой, — сказал Тымнэро. — Я уже
давно у Нояно учусь. Хочу стать оленьим доктором.
Владимир и Тымнэро ушли. Оля долго смотрела им
вслед, пока они не скрылись из виду.
— Кумчу зачем-то самый далекий путь выбрал, ви-
дишь, в обход сопки пошел, — махнул рукой Тымнэро
в ту сторону, где скрылись путники. — А мы через
сопку пойдем и встретим их с той стороны. Но подъем
очень крутой.
Владимир был готов на все, лишь бы догнать Нояно.
А Нояно все больше отставала от Кумчу. «Пусть не-
сется! Навстречу мне Майна-Воопка выйдет, поможет
ящик тащить».
Девушка заметила ручеек, хотела припасть к нему
и вдруг услышала голос Владимира. Отпрянув от во-
ды, Нояно осмотрелась. «Чудится что ли?»
— Нояно-о-о-о! — Снова послышался голос Влади-
мира. — Подожди-и!
Нояно повернулась на голос и увидела, как с горы
быстро спускались Владимир и Тымнэро.
— Володя-а-а! — закричала Нояно и вдруг почему-
то заплакала.
Дымка тумана, заткавшая долину реки и склоны
-сопок, постепенно таяла. Пронизанный солнцем воздух
стал прозрачным. Причудливые видения миража пре-
образили все вокруг. Голубые пики сопок вытягива-
лись в небо и растворялись в чистой синеве. Низко над
тундрой пролетела, курлыкая, пара журавлей. Влади-
мир и Нояно долго следили за птицами, пока они не
скрылись в туманной дали.
— Смотри, мираж какой, — сказала Нояно, а пос-
ле долгого молчания, добавила: — Сегодня мне показа-
лось, что и ты в моей жизни мираж...
— Смотри, сама не стань в моей жизни миражом, —
полушутливо, полусерьезно сказал Владимир.
— Зато Оля для тебя не мираж...
— Оля?! Э нет, Нояно, нет. Вот что я тебе скажу.
Выходи-ка ты за меня замуж...
384
6
Стараясь никому не попадаться на глаза, Шельбиц-
кий вышел из поселка с охотничьим ружьем и сеткой
для дичи. Подстрелив пару уток, Шельбицкий напра-
вился к заброшенной охотничьей избушке, где должен
был дождаться Савельева.
Завалившись в землянке на грязные, полуразрушен-
ные нары, бухгалтер задумался.
«Да... ты полагал, что в конце концов прогнозы Са-
вельева оправдаются. Ты надеялся, что советский строй
развалится, что сюда придут без боя американцы. Ты
думал, что твоим тревогам скоро наступит конец и ты
будешь вознагражден по заслугам. Но где, где этот
конец?»
Шельбицкий встал, попытался пройтись по землян-
ке. Больно стукнувшись головой о балку низкого по-
толка, снова улегся на прежнее место.
«А вое же — почему так произошло? Как случилось,
что меня засосало в трясину? Ну хорошо, они хотели
по-своему переделать жизнь мою, но жить- жить-то они
мне давали! Да у меня и мысли никогда не было, что-
бы... против их строя...»
На пороге землянки появился Савельев.
Минуту они молча смотрели друг другу в глаза, .за-
тем Савельев прошел в землянку, поставил в угол ру-
жье, бросил туда же убитого гуся.
— Ну и время наступило: проклятое солнце светит
круглые сутки, спрятаться негде...
Шельбицкий промолчал, разминая в дрожащих паль-
цах папиросу. Савельев закурил трубку. Крепко затя-
нувшись, он выглянул на улицу, а затем с силой за-
хлопнул дверь.
— Долго нам находиться в этом очаровательном
уединении, как вы понимаете, небезопасно. Приступим
к делу. Заметил я, что вы за последнее время, как это
говорят, развинтились. Так вот, я и назначил вам эту
встречу, чтобы завинтить вас. З'найте, что работа наша
не кончается, а как раз наоборот — по-настоящему
только начинается.
Шельбицкий молчал. Савельев поставил ногу на на*
ры, облокотился о колено.
25 н- Шундик
385
— Я вижу, вы просто соскучились по настоящему
делу... так сказать, кровь у вас застоялась... Так вот,,
слушайте мой приказ. — Савельев помолчал, внима-
тельно рассматривая наклоненную лысеющую голову
Шельбицкого. — Вам известно, что Советский Союз,
вступил в войну с Японией? Газеты наши по этому по-
воду выражают свою «глубокую благодарность» верно-
му союзнику — Советской России. А мне из-за пролива
по радио приказано организовать ряд эффективных ди-
версий. Мне приказано действовать решительно.
Шельбицкий встал, снова потянулся к пачке с па-
пиросами.
— В течение этой недели необходимо поджечь даль-
сгроевский склад с горючим. Сделать это поручается
вам. Да, вам. Сядьте! Итак, слушайте план, по которо-
му вы должны будете действовать...
7
Савельев спешно доставил большую партию грузов
в район строительства тундрового поселка. Он с удо-
вольствием отметил, что оперативность его многим по-
нравилась. Встретившийся в Янрае Караулин подробно
расспросил у него о нагоняе, полученном районной тор-
говой контор'ой от Ковалева, горячо поблагодарил свое-
го заместителя за находчивость и распорядитель-
ность.
В районе междуречья Савельев пробыл несколько
часов. Покрутившись среди строителей, он внимательно
проследил взглядом извилистую линию тракторного
пути, огибавшую горную цепь. Там, за сопками, даль-
строевцы начали разработку угольных копей. Савельев
это уже знал.
Вдали где-то тарахтел трактор. Савельев прислу-
шался и. медленно вразвалку зашел за небольшую гряду
холмов, затем начал подниматься по глубокому распад-
ку на ближайшую сопку.
Все выше и выше поднимался Савельев. Остановив-
шись на краю ущелья, он принялся осматривать окрест-
ности междуречья.
Позади послышались шаги.
386
Савельев обернулся и увидел Эчилина.
Остановившись шагах в трех от Савельева, Эчилин
вытер малахаем красное лицо и сказал:
— Беда! Бежать надо! Там катер пришел, на нем
твой начальник Караулин и какие-то военные люди!
— Ну и что? В чем же беда?
— Ав том, что бумаги, которые ты мне вчера пере-
дал для Шельбицкого, у меня украли...
— Что?! Что ты сказал?!
— Украли бумаги... Я иокал, всюду искал, чуть не
тронулся умом. Боялся тебе сознаться...
.— Может потерял? — спросил Савельев, медленно
обходя Эчилина, так, чтобы тот оказался спиной к уще-
лью.
— Бежим! — уже с отчаянием призывал Эчилин.
Заметив, что Савельев полез в карман, сам схва-
тился за нож. На лице Савельева появилась давно зна-
комая Эчилину широчайшая, добродушная улыбка.
— Оставь нож, — почти ласково сказал он. — В бу-
магах тех ничего особенного не было. Пусть их читает
кто хочет.
— Это правда? Значит никуда бежать не надо? —
с надеждой спросил Эчилин, засовывая нож в чехол.
— Давай-ка закурим, — все так же ласково пред-
ложил Савельев. И полез за табаком.
Эчилин курил жадно, все еще не веря в свое спа-
сение. Савельев улыбчиво посмотрел куда-то вверх.
Эчилин проследил за его взглядом. Савельев ударил
чукчу в подбородок, и тот полетел в пропасть. «К сожа-
лению, этот дикарь слишком много знал», — подумал
он, вглядываясь во мрак ущелья.
Савельева схватили за перевалом. Когда его подве-
ли к строящемуся поселку, перед ним, как наваждение,
возник Анкоче. «Это он! — догадался Савельев, — он
высказал свою догадку, кто я. А может, и бумаги вы-
крал?»
— Ну, где моя дочь, Мартин Стенли? — тихо спро-
сил Анкоче, ткнув посохом в грудь арестованного. —
Трудно было тебя узнать, был ты здесь еще совсем мо-
лодым волчонком. Но я все время чувствовал в тебе
твое волчье существо. Да и Митенко потом стал дога-
дываться. Где моя дочь, я спрашиваю?!
25*
387
Позади Анкоче стоял Караулин. Недоумение, бешен-
ство перекосили его лицо.
— Так это же я... продвигал тебя. Да я же задушу!..
Караулин бросился на арестованного.
— Поубавьте свою прыть, — сказал один из воен-
ных, останавливая Караулина.
Мартин Стенли скользнул взглядом по суровым ли-
цам молчавших чукчей и думал: «Индейцы и только.
Позволь им, так и скальп снимут».
8
Снова наступила зима. Янрайцы и присланные им
в помощь строители сдержали слово: поселок в районе
междуречья к зиме был выстроен. Назвали его по пред-
ложению Ковалева Солнечным.
Поселок этот был предметом особых' забот и район-
ных властей, и руководства колхоза «Быстроногий
олень». Надо было не скомпрометировать идею. Олене-
воды не только янрайского, но и соседних сельсоветов
приезжали в Солнечный. С огромным любопытством
рассматривали они внутреннее убранство домов; щу-
пали все руками, заглядывали в каждый угол, прове-
ряли, не дует ли, не потеют ли стены. Люди слишком
хорошо знали, что такое запотевшие, влажные шкуры
полога. В избе-читальне всегда было полно народу.
Журба там проводил свою ликбезную работу, а Нояно
обучала бригадиров и пастухов ветеринарным навыкам.
Поездка в Солнечный для оленевода былд настоящим
праздником.
Журба и Нояно жили в одной из комнат клуба.
Здесь и свадьба их состоялась. Ко многим обязанностям
учителя добавилась еще одна: он стал чем-то вроде бы
коменданта поселка. Мало того, был он и печником, и
стекольщиком, и столяром. Для него стало особой по-
требностью пройтись по домам поселка, заглянуть в пе-
чи, проверить, насколько плотно прикрываются двери,
утеплены ли тамбуры. Нояно как только могла помога-
ла мужу.
Рядом с домами поселка стояли и яранги. Некото-
рые жители домов не лишали себя удовольствия вер-
388
нуться к прежнему, привычному быту: поспать в пологе,
попить чайку, вскипяченному на костре. Новый быт вы-
держивал свое испытание в сравнении с вековым. И это
само по себе, как понимали Владимир и Нояно, имело
самое непосредственное отношение к культурной рево-
люции, которую они здесь совершали.
В один из декабрьских дней в поселок Солнечный
прибыл секретарь райкома Ковалев. Ятто и не знал,
как лучше выказать свое гостеприимство.
— Запрягайте оленей! — приказал он пастухам. —
Утром в честь гостя устроим праздник с бегами!
'На снеговой поляне выстроилось до десятка упря-
жек. Тонко звенели колокольчики, подвешанные к нар-
там. На заснеженных крышах, на верхушках яранг по-
явились красные флаги.
Не возражая против распоряжения бригадира, Ко-
валев сказал:
— Пусть это будет праздник вашего нового очага.
На второй день к секретарю райкома в Солнечный
прискакал пастух из бригады Майна-Воопка с просьбой
приехать на совет: выбрали несколько мест для своего
поселка, разгорелись споры, какое лучше, хорошо бы
выслушать мнение главного человека, который всех
убеждает строить поселки.
Ковалев отпустил посыльного, пообещав приехать
дня через два. Выехал он на собаках вместе с Журбой.
Прокатиться по тундре не в качестве пассажира для
Ковалева стало привычкой, благо места он эти знал
хорошо. Когда собаки были запряжены, Сергей Яков-
левич предложил Владимиру:
— А ну, полярник, возьми-ка остол, садись каюрить.
Посмотрим, как это у тебя получится!
Нарта быстро неслась но снежному насту. К вече-
ру путники одолели перевал, въехали в долину реки.
Порой они становились на нарту, внимательно глядели
вдаль, жалели, что отпустили пастуха из бригады Май-
на-Воопка.
— Еще, пожалуй, заблудимся, — невесело сказал
Ковалев. — Судя по тучам, пурга будет.
Владимир тревожно осмотрел небо. Из-за темно-си-
них ярусов Анадырского хребта выползали черные язы-
ки мохнатых туч.
389
— Не нравятся мне эти медвежьи лапы над на-
ми, — сказал Сергей Яковлевич, показывая на тучи.
Навстречу подул ветерок, сначала низом, волоча за
собой длинные ленты поземки, потом взметнулся, обдал
путников снежной пылью.
— Ну-ка, дай мне остол, — сказал Сергей Яковле-
вич и сел каюрить.
Остановив собак, он ласково погладил каждую по
голове, протер рукавицами их заиндевелые морды, по-
чистил лапы, отрывая от них намерзшие шарики снега.
Собаки преданно смотрели на каюра, громко лаяли.
Поправив на передовиках алыки, Ковалев взял в
руки остол и крикнул: «Ха!» Упряжка с места рвану-
лась вперед.
— Надо успеть до пурги найти стойбище, — сказал
Ковалев.
Но стойбище им найти не удалось. Началась пурга.
Ковалев и Журба шли пешком, помогая собакам пере-
валивать через сугробы.
Порой Сергей Яковлевич останавливал нарту, отхо-
дил от нее на несколько метров влево, вправо, пытаясь
найти правильный путь. Владимир крепко держал нар-
ту, чтобы не ушли собаки. Он то и дело прикладывал
к залепленному снегом лицу рукавицу, пытаясь защи-
тить его от беспощадного ветра.
Когда собаки выбились из сил, Ковалев под вой ме-
тели закричал в самое ухо Владимира:
— Будем искать пристанище!
«Пристанище! — подумал Журба. — Шутка ска-
зать — найти пристанище, поищи его в этом аду».
Остановившиеся собаки мгновенно свернулись кала-
чиком, и их тут же засыпало снегом.
Ночь еще не наступила. В белой мгле Владимир с
трудом различал, что делает Ковалев. Взяв с нарты ло-
пату, он подошел к сугробу, начал копать. Владимир
придвинулся вплотную к нему. Яму заносило снегом.
Журба принялся разгребать ее ногами. С большим тру-
дом они докопались до кустарника. «Ага, это речной бе-
рег», — подумал он. Сергей Яковлевич пытался опре-
делить, куда загнуты течением кусты, чтобы как-нибудь
понять, где они находятся. Владимир тоже принялся
ощупывать заснеженный кустарник.
390
— На речке стоим, проедем еще немного вверх, —
.может, стойбище найдем — крикнул „Ковалев в лицо
Владимиру.
Журба ободрился, принялся тормошить собак.
Собаки с трудом сдвинули нарту.
Поднявшись вверх по реке, они остановились снова.
Владимир почувствовал сравнительное затишье.
— Удачное место нашлось! — закричал Сергей Яков-
левич. — Огромный сугроб! Происходит завихривание,
и мы как бы в пустой бочке!
Вскоре Ковалев и Журба принялись копать в снеж-
ной стенке сугроба углубление. Лопата была одна. Ко-
валев откалывал глыбы снега, а Владимир'складывал
их полукругом с наветренной стороны.
Когда залепили снегом все дыры, стало возможно
.зажечь свечу. Потом путники еще дальше подались в
снежную стену, сделав отделение для собак и нарты.
Журба вытащил из мешка нерпичье мясо, порубил его
топором на мелкие куски, принялся кормить собак. Со-
баки жадно хватали мясо, сердито рычали, взлаивали.
Прежде чем разжечь примус, Ковалев и Журба вы-
колотили кухлянки от снега, разостлали на полу оленьи
шкуры.
Когда чайник закипел, началось самое приятное —
•чаепитие.
— Это награда за труд! — И Журба с блаженством
обхватил горячую кружку руками. — Нелегко соору-
дить такой дворец в пургу!
Трое суток прожили Ковалев и Журба в снежном за-
ключении. Ничто так не выверяет психологическую сов-
местимость людей, как подобная изоляция от всего ми-
ра. Оба, молча, оценили друг в друге приспособлен-
ность к полярным невзгодам,, мужскую сдержанность.
Долгие часы вынужденного бездействия побуждали к
размышлениям.
— Я двадцать третий год на севере, — как бы ду-
мая вслух, рассказывал Ковалев. — Выезжал за это
время на Большую землю четыре раза. Казалось, все,
не поеду больше. А не тут-то было. И что странно, звал
меня север весной, когда там, на Большой земле, и цве-
ты, и трава — весенний рай во всем его великолепии.
А увижу, как перелетные птицы косяками плывут на се-
391
вер, и такую тоску почувствую, казалось, пешком по-
шел бы до полярного круга. Да, север имеет какую-то
свою тайну, магнит особый...
И все-таки Владимира если не раздражало, то как-
то удивляло, что Ковалев в такой обстановке говорит
о севере в подобном тоне. Зябко, неприютно в снежной,
берлоге, повернуться негде. Порой впору послать к чер-
ту и эту снежную тундру, и эту пургу, несущую из кон-
ца света в другой конец несметные снежные тучи. «Да
катись она к дьяволу, эта заполярная тайна».
Угадав мысли Журбы по кислому выражению на его
лице, Ковалев рассмеялся:
— Не ко времени я со своими признаниями в люб-
ви к северу... Но, понимаешь, лично мне как-то легче
после таких мыслей переносить вот такое, — Сергей
Яковлевич показал на стены'снежной берлоги. — Знаю,,
что когда выберусь отсюда, дорвусь до тепла, до све-
та — то так будет приятно думать, что снежная берло-
га позади, пурга позади, что я прошел через нее, одо-
лел, что-то добавил к своему самоутверждению.
«Да уж не подбадривает ли он меня?» — все еще
не в силах одолеть что-то похожее на досаду, спросил
себя Владимир.. — А может, и меня, и себя подбадри-
вает?»
И захотелось Журбе рассказать о том, как он сам*
впервые попал за полярный круг, что ощутил при этом.
— Заехали мы на пароходе «Анадырь» с мыса
Шмидта на остров Врангеля, — начал свой рассказ-
Владимир, удивляясь тому, как сразу нащупал дове-
рительную нотку, чтобы искренне ответить теплом на
тепло собеседника. — Сошел с парохода и побрел ту-
да, где сам батюшка Северный полюс представлялся..
Если бы не смеялись люди, снял бы сапоги, чтобы бо-
сыми ногами почувствовать что-то страшно необыкно-
венное. Зов какой-то хотелось услышать, что ли...
— Знакомое чувство.
— Не просто ухом услышать. Потом, помню, в днев-
нике записал что-то в таком роде. Может, это зов. тот
самый, который неудержимо влек полярников в поход,
до самого Северного полюса? Услышишь один раз и
пойдешь в белую беспредельную мглу, даже если бу-
дешь знать, что впереди неминуемая гибель...
392
Зябко поежившись, Владимир прислушался к не-
умолчному шуму пурги и признался:
— Пожалуй, сейчас я этой красивой романтической
фразы ни за что не написал бы.
— Да, проклинаешь, костеришь на чем свет сюит
вот такую пургу, а потом все же признаешься в том. в*
чем ты в своем дневнике признавался... Ничего, не стес-
няйся этой дневниковой записи. Ты имеешь право на
это. Не из иллюминатора парохода постигал север. А.
вот так, порой в снежной берлоге... Караулину его по-
лярных впечатлений на тысячу лет хватит рассказывать,,
хотя, честно говоря, мало что он. здесь увидел.
— Что с ним? Чем нынче занимается?
Ковалев вырвал из тетради две страницы, принялся,
расчерчивать на квадраты.
— Надеюсь, в шахматы играешь?
— Э, да я, кажется, сейчас самого Алехина от зло-
сти обыграл бы.
— Это мы еще посмотрим. Бери вон то, что оплы-
ло от свечей, лепи фигуры. Я начну свою скульптур-
ную деятельность с обыкновенной пешки...
Вылепливая крошечную шахматную фигурку, Сер-
гей Яковлевич вернулся в размышлениях к Караулину.
— Отправили мы его в теплые края, на Большую*
землю. Отбил у него лихой геолог жену. Запил Карау-
лин, запил, бедняга, но мне его было по-человечески
жаль. Не раз приходил ко мне на квартиру, плакал, да-
же рыдал...
— Актер он все-та.ки....
— Есть, есть и это.
Шахматные бои длились часа,ми. Владимир и вправ-
ду партий пять подряд сумел выиграть. Сергей Яков-
левич постепенно ожесточался. А когда выиграл пер-
вую партию, готов был пойти в пляску, да мешали раз-
меры снежного дворца.
— Так мы, пожалуй, и собак с голоду уморим, —
сказал он, — давай-ка покормим наших меньших брат-
цев, да и сами поедим, чайком погреемся. Примус, по-
жалуй, я тебе не доверю... Страшнее всего оказаться в,
нашем положении без горячего чаю...
Разрубая мерзлое мясо топором, Журба пригова-
ривал:
393
— Эх, завалиться бы сейчас в полог яранги Ятто!
^.ивительный человеческий дух жив-ет в его, казалось
бы, убогом, первобытном жилище. хЧне даже эта про-
клятая пурга не мешает признаться, что уж кого-кого,
«а Ятто я навсегда унесу в памяти, когда покину эту
землю.
— Что ты! Раздеться бы сейчас в пологе, съесть оле-
ний язык, — Ковалев закрыл глаза, мечтательно поте-
ребил бородку.
— Жалею, что, как говорят, не дал мне бог худо-
жественного слова. А то я такое бы рассказал о битве
прикоснувшегося к просвещению Ятто и мракобеса ша-
мана Тэкыля! Это же поединок такой высоты, который
увлек бы любого, кто исследует, так сказать, ни много,
ни мало — общечеловеческие страсти. Да, да, это бит-
ва света и тьмы!
— Узнаю Миклуху Маклая! — шутливо воскликнул
Сергей Яковлевич и уже задумчиво добавил: — Ягто,
эго, конечно, личность. Вот что не сумел разглядеть
Караулин. И. это печально. Поди будет рассказывать,
как тут жрут сырое мясо, пьют живую кровь, как уго-
щают гостя женами и прочую чушь. Слышал я таких
«бывалых людей», по морде им иногда съездить хоте-
лось!
Ковалев замахнулся, будто и вправду хотел отве-
сить кому-то оплеуху.
Покормив собак, попив чаю, снова сражались в шах-
маты.
— А вообще-то, в эту навигацию поеду на мате-
рик, — неожиданно с нескрываемой тоокой сказал Сер-
гей Яковлевич. — Дочка у меня в Краснодаре — Ле-
ночка. Теща в письмах зовет не дозовется...
...На третьи сутки, когда пурга утихла, путники про-
били туннель и выбрались из своего снежного убежи-
ща. От ослепительного света было больно глазам.
Плотно прибитый снег горел холодным радужным ог-
нем. Журба сбросил рукавицы, поддаваясь неудержи-
мому желанию сгребать мерцающие искры в пригорш-
ни. Но как только он нагибался, искры гасли. Надев
рукавицы, Владимир внимательно осмотрелся. Снежные
заструги, устремленные в том направлении, куда дул
ветер, четко вырисовывались круглыми козырьками. И
394
были козырьки эти настолько отточены, что казалось —
о ни-х не мудрено и обрезаться, как о лезвие бритвы.
Плавные, стремительные линии застругов создавали ил-
люзию движения. Чудилось, что пурга, приняв окаме-
нелые формы, по-прежнему совершает свой неудержи-
мый бег. У Журбы закружилась голова.
— А вот и стойбище! — показал Ковалев на плос-
кую вершину невысокой сопки. — Бывает и такое. Мне
однажды пришлось заночевать в пургу буквально в
тридцати метрах от яранг.
...Часа через два Ковалев и Журба вместе *с пасту-
хами бригады Майна-Воопки уже оглядывали место,
где было намечено строить такой же поселок, как в
бригаде Ятто.
9
Прожив в стойбище Майна-Воопки два дня, Кова-
лев выехал в пастбищные угодья оленеводов иллирнэй-
ского колхоза. Ему надо было изучить возможности
строительства и в иллирнэйской тундре.
Недолгие сумерки утра, тут же перешедшего в ве-
чер, погасли. Наступила ночь. Помахивая на собак кну-
том, Ковалев вслушивался в гулкие звуки тундровой по-
лярной ночи, думал о жене, о дочери, у которой так
рано не стало матери. Тоска, казалось, одолевала его
вместе с лютой полярной стужей.
Скрипели и скрипели полозья нарты, мерцали пе-
ред глазами тусклыми искрами бескрайние снега, клу-
бился над собаками пар. Сознание Ковалева обволаки-
вало туманной пеленой полудремы.
И вот, не то как наплыв давней мечты, не то как
сон. он видит, как где-то вдали мчится упряжка оленей
и на нарте сидит она, его Галина. Ковалев напрягает
зрение, пытаясь рассмотреть дорогие черты, но лицо
жены расплывается, тает в тумане. Ковалев протяги-
вает руки, зовет, а нарта уходит и уходит. Вот она
мелькнула один раз, другой в ночном сумраке и скры-
лась. Звенит тонкий колокольчик нарты, ушедшей в до-
лину ледяного безмолвия.
Вдруг нарта остановилась... Это передовая собака
запуталась задней ногой в упряжи. Сергей Яковлевич
395
вздрогнул, выходя из полудремы, с большим трудом
заставил себя подняться. И только тут он почувствовал,
насколько «промерз.
Распутав собаку, Ковалев ласково провел рукави-
цей по ее мордочке, похлопал по спинам других собак
и тронул с места нарту. Ободренные собаки быстро по-
бежали. А рядом с ними бежал Ковалев, чтобы со-
греться.
Бегут и бегут собаки. Скрипят полозья нарты. Ко-
валев лишь изредка прикрикнет на упряжку, взмахнет
кнутом и снова погружается в свои думы.
А там, где путь Ковалева должен был проходить
через узкое ущелье, высоко на седых скалах с винче-
стером в руках стоял шаман Тэкыль. Ему удалось уз-
нать, что Ковалев должен проехать по этому пути к
иллирнэйсюим оленьим людям. И шаман решил пересечь
его путь.
хМерцает и мерцает снежная долина тусклыми иск-
рами. Тэкыль, нахохлившись от холода, как озябшая
птица, терпеливо ждет. От напряжения слезятся глаза,
трясутся сжимающие винчестер руки.
— Я, ночная птица, сегодня достану до самого серд-
ца врага своим острым клювом, — шепчет он закли-
нание.
И вдруг шаман замер: наконец он увидел черную
цепочку собачьей упряжки. Тэкыль прижался к выс-
тупу скалы и медленно поднял винчестер.
Упряжка подходила все ближе. Вот уже четко вы-
рисовывается фигура человека, сидящего на нарте.
«Да, это он!»
Шаман долго целился, наконец нажал гашетку. Ноч-
ную тишину рассек звук выстрела.
Нарта двигалась дальше. Человек сидел на ней как
ни в чем не бывало. Лишь быстрее побежали собаки.
Задыхаясь, шаман лихорадочно отомкнул замок вин-
честера. Тускло блеснув в ночном свете, вылетела пус-
тая гильза.
Щелкнув замком, Тэкыль снова приложился к вин-
честеру. хМуш<ка заплясала еще сильнее...
Тщательно целился шаман, с ужасом думая о том,
что может промахнуться и на этот раз. И только он хо-
тел нажать гашетку, как нарта скрылась за поворотом.
396
С яростью ударил о скалу Тэкыль своим винчестером.
Звякнула сталь.
«Надо было из лука. Стрела мо<я сильнее пули...»
10
Бережно одно за другим использовал Ятто пастби-
ща вокруг поселка Солнечный. Наконец настала пора
одного из самых богатых пастбищ, о котором Ятто ду-
мал с изнуряющими сомнениями. Беда его была в том,
что у входа в долину реки Койныкай, где находилось
это. богатейшее пастбище, стоял Каменный дьявол. Счи-
талось, что если прогнать стадо мимо Каменного дья-
вола — мор погубит оленей.
Тымнэро терпеливо доказывал отцу, что все это вы-
думки, ему ли, который победил шамана Тэкыля, бо-
яться какого-то камня.
.— Дай мне еще. хорошенько подумать, — угрюмо
отвечал Ятто.
«Нельзя ли его как-нибудь опрокинуть, этого Ка-
менного дьявола? — спросил себя Тымнэро, — надо
съездить к нему».
И вот Тымнэро стоит на вершине сопки и смотрит в
узкий проход между двух гор с отвесными скалистыми
боками. Там, за тем проходом, начиналась широкая
долина реки Койныкай. Посреди и без того узкого про-
хода стоял высокий каменный столб, словно бы увен-
чанный головой с лицом необычайно свирепого выра-
жения.
Тымнэро уже было хотел спуститься с перевала к
каменному столбу, как вдруг увидел, что со стороны ко-
чевого пути Чымнэ вверх поднимается упряжка из един-
ственного оленя. «Кто бы это в такой путь отправился
на одном олешке?»
Вскоре Тымнэро понял, что на нарте сидит женщи-
на. «О, это диво, это просто диво, кажется, едет Ай-
мынэ!»
Тымнэро вскочил на нарту, поехал навстречу необыч-
ной упряжке.
Увидев Тымнэро, Аймынэ остановила оленя, мед-
ленно поднялась с нарты. Они молча смотрели друг
397
другу в глаза, еще не в силах осмыслить, что про-
изошло.
— Аймынэ! Неужели это ты, Аймынэ?
— Как видишь, убежала от Чымнэ. Единственного-
оленя запрягла и убежала. — Аймынэ со страхом огля-
нулась назад. — Там ты никого не видишь? Не гонятся
за мной?
— Нет, не видно. А я думал, что гы забыла меня.
— Нет, не забыла. Я хотела сразу же, как умерла
сестра, убежать к тебе. Но Чымнэ сказал, что убьет
тебя. Я боялась, очень боялась... И вот не выдержа-
ла. — Аймынэ снова тревожно всмотрелась назад. —
А если они...
Тымнэро не дал девушке досказать ее тревожную
мысль.
— Не бойся, Аймынэ! Поедем в мой дом. Я уже ни
за что никому не отдам тебя! Ты будешь моей женой,
Ай мы нэ!
— Мне столько раз сон являлся, что я стала твоей
женой...
— Ну так что же, пусть, пусть теперь будет не сон!
Не бойся, Аймынэ!
Тымнэро впряг оленя Аймынэ в свою упряжку, по-
садил ее рядом с собой.
— Поехали, Аймынэ!
Ягто и Кэргынэ обрадовались гостье не меньше Тым-
нэро. Однако и тревога гнездилась в их глазах. Сыну
один на один Ятто сказал:
— Еще месяц не погоним оленей мимо Каменного
дьявола. Сердце мое и без того болит. Жду, что Чым-
нэ прискачет с винчестером, вытащенным из чехла. А
ты знаешь, что это такое?
— Может, ты хочешь, чтобы Аймынэ покинула наш
дом?
Ятто долго с укоризной омотрел на сына. Тымнэро
стало неловко.
— Я не буду тебе больше задавать такой глупый
вопрос, — пообещал он отцу.
Несколько раз с тех пор Тымнэро приезжал к Ка-
менному дьяволу. Медленно обходил его вокруг, вгля-
дывался в свирепое каменное лицо. «Как же тебя по-
бороть?»
398
И однажды пришла в голову Тымнэро счастливая
мысль: «Если проехать на оленях сутки, можно добрать-
ся до поселка, где живут русские люди, добывающие
горючий черный камень. У них особый порох есть. Как
рванут Каменного дьявола — один дым от него оста-
нется! Надо с Владимиром посоветоваться, может, вме-
сте поедем».
Прискакав домой, Тымнэро с заговорщическим ви-
дом явился к Журбе в клуб. Владимир понял, что зате-
ял Тымнэро, немного подумав над его предложением,
согласился:
— Хорошо, поедем вдвоем! Думаю, что нас горняки
поймут.
11
Все ездил и ездил Ятто мимо Каменного дьявола,,
мучительно гадая: гнать мимо него стадо или все-таки
воздержаться. Можно было бы войти в эту долину с
другого конца. Но это значит, что надо перегонять оле-
ней далекими путями, по чужим кочевьям, покинув до-
ма в поселке Солнечный. Нет, это немыслимо. Однако
не использовать такое богатое пастбище, которое нахо-
дится совсем рядом — тоже глупо, даже, пожалуй,
больше чем глупо. Как быть?
Ятто ходил вокруг Каменного дьявола, будто олень
на привязи, ступал осторожно, верно бы опасаясь, что
под ногами разверзнется земля. Вглядывался в свире-
пый каменный лик, пытаясь постигнуть думы существа
самого первого творения.
«Может, сначала небольшую часть оленей прогнать
мимо него, проверить, что будет дальше?» — размыш-
лял старик.
Потом ехал в долину Койныкай, часто покидал нар-
ту, разгребал тиуйгином снег и всюду обнаруживал
крупный, густой, лапчатый ягель.
- Старик чутко прислушивался к малейшему шороху.
Все ему казалось здесь враждебным, таящим в себе не-
видимые злые силы. Одна из сопок вдавалась в долину
небольшим мысом, напоминавшим тупую морду мор-
жа. Ятто долго всматривался, пока ему не показалось,
что мыс шевелится. Пришлось круто повернуть влево,
399
чтобы объехать его стороной. Сытые олени быстро мча-
лись по незнакомому пути, в морозном воздухе свер-
кали крошечные искорки снежной пыли. И так тихо бы-
ло вокруг, что Ятто порой останавливался и, до боли
напрягая слух, все вслушивался и в’слуш>ивался в таин-
ственное молчание белой долины, над которой повисло
проклятие Каменного дьявола...
И вдруг раздался грохот. Глухое эхо покатило его
по долине. Упряжка Ятто испуганно шарахнулась в
сторону. Не помня себя, старик начал хлестать пого-
нычем по крупам обезумевших оленей. Ветер свистел
в ушах Ятто. Твердые комья снега летели в лицо из-под
копыт оленей. Испуганная взрывом полярная сова про-
хлопала крыльями над самой головой старика.
Правый полоз нарты вдруг стукнул обо что-то
твердое, хрустнул и задрожал, царапая твердый снеж-
ный наст.
«Вот оно, начинается!» — в ужасе подумал Ятто.
Из заиндевелых, с высунутыми влажными языками
оленьих ртов со свистом вырывалось горячее дыхание.
Пугливо озираясь, Ятто стал fia колени перед сломан-
ной нартой, быстро осмотрел ее.
— lie выпустит отсюда меня долина, не выпустит...
Дальше нельзя ехать, — с ужасом сказал старик и при-
гнулся к земле, ожидая еще чего-то более страшного.
Но тишина больше не нарушалась. Отдышавшись,
олени улеглись в снег,' задремали. Ятто погрузился в
забытье. Засунув ноги поглубже в снег, он застыл с по-
лузакрытыми глазами, погружаясь в «окаменение».
Вдруг олени один за другим встали на ноги. Ятто
подался вперед, чутко вслушиваясь в тишину. Было
очень темно, тучи закрыли луну. Лишь иногда она вспы-
хивала зеленым светом, выныривая в прорехи разор-
ванных туч. Ятто напряг слух, и ему почудился шум
бегущих оленьих упряжек, а мгновение спустя — гром-
кий, раскатистый хохот. Ятто вскочил на ноги. Ему по-
казалось, что это смеется Тым.нэро.
«Он же уехал с учителем в Янрай. Когда же успел
вернуться?»
— Гок! Гок! — раздалось в морозной тишине и по-
катилось по долине.
Вскоре к Ятто подъехали Тымнэро и учитель.
400
— Какие здесь пастбища! — восторженно восклик-
нул Тымнэро. — Я еще не видел такого ягеля.
— А что это был за гром? Вы не слышали? — спро-
сил Ятто, со страхом показывая в сторону Каменного
дьявола,
— iVlbi должны просить у тебя прощения, — сказал
учитель, медленно приближаясь к старику. — Мы не
ездили в Янрай, мы были у людей, добывающих горю-
чий камень. Один из них приехал с нами и взорвал
Каменного дьявола...
Ятто переводил изумленный взгляд то на сына, то
на учителя.
— Так что? Каменного дьявола больше нет? — на-
конец спросил он, как бы опасаясь, что над ним вздут
мали посмеяться.
— Да, Каменного дьявола больше нет! — Тымнэро
победно притопнул ногой. — Одни куски на снегу ва-
ляются.
— А кто вам сказал, что в таком виде он не будет
еще пострашнее? — вполголоса, однако не без гнева
спросил Ятто.
Не дожидаясь ответа, он сел на свою нарту и по-
скакал к тому месту, где был повержен Каменный дья-
вол. Тымнэро и Журба обескураженно переглянулись и
поехали вслед за стариком.
Чем ближе подъезжал Ятто к проклятому месту, тем
больше сдерживал бег оленей. Потом сошел с нарты,
повел упряжку в поводу. Перед его глазами зиял про-
ход между двумя горами. Теперь, когда Каменный дья-
вол был взорван, проход казался намного шире.
Медленно подошел Ятто к ближайшему обломку Ка-
менного дьявола, уставился на него с таким видом,
словно боялся, что он оживет. Наконец несмело на-
гнулся, взял камень в руки, зачем-то понюхал.
Тымнэро и Владимир стояли рядом. Старик как буд-
то не замечал их. Бросив камень, подошел к тому мес-
ту, где было основание Каменного дьявола. Теперь тут
торчало два острых зубца. Старик осторожно потрогал
их тиуйгином, потом оголенной рукой, побрел дальше,
оглядывая каменные обломки.
Не глянув на сына и учителя, провел мимо камней
упряжку в поводу и потихоньку поехал в поселок.
26 н- Шундик
401
На вторые сутки, после долгого погружения в думьц
когда все предупреждали: «Тихо, не мешайте ему, он
окаменел», Ятто отдал распоряжение:
— Гоните стадо в долину Койныкай. Только сначала
уберите в сторону в проходе 'между гор все до одного
обломка Каменного дьявола.
«Что ж, поздравляю тебя, мой дорогой Ятто, еще с
одной победой», — мысленно сказал старику Влади-
мир и поспешил изложить событие по свежим следам в
свой пухлый дневник. Он очень дорожил этой толстой
тетрадью, берег ее пуще всех своих бумаг.
12
В Янрае привыкли к тому, что Тэюнэ вместе с Гэ-
малем уехала в Кэрвук. Всем казалось, что так и долж-
но быть. Вскоре дошли до янрайцев вести, что Тэюнэ
поступила учиться на курсы медсестер. Иляя эта весть
повергла в уныние. До сих пор он все еще втайне на-
деялся, что Гэмаль, став большим начальником, не за-
хо-чет жить с простой женщиной и прогонит ее опять в
Янрай. Но теперь ждать было нечего. «Теперь сама
Тэюнэ большим человеком становится, — с горечью
рассуждал Иляй. — И откуда у нее ума столько взя-
лось? Не отняла ли она мой ум, цока жила со мной?»
После долгой полярной ночи, когда на небо уже
поднималось мартовское солнце, весь поселок взбудо-
ражила новость — приехала Тэюнэ с огромной сумкой
с красным крестом, в белом халате, точно таком же>
как у докторов, и остановилась у Оли.
Взволнованный Иляй пораньше вернулся с охоты и„
как бы прогуливаясь, прошел несколько раз мимо шко-
лы. Нужен был предлог, чтобы явиться к Тэюнэ и по-
смотреть, какая она теперь стала.
«Что-нибудь соображу», — подумал Иляй и напра-
вился к себе в дом, который он занимал вместе с се-
мьей Нотата.
Тэюнэ проводила в поселке санитарный осмотр. Оде-
тая в белый халат, она переходила из дома в дом вме-
сте с Олей. Радуясь, что в поселке не было больше
яранг, давала своим недавним подругам по охотничьей
402
бригаде советы и даже делала замечания. Однако Тэю-
нэ находила такие слова, которые никак не могли оби-
деть хозяек, знающих себе цену. «
— Не мешало бы сделать для посуды шкафчик, —
сказала она Айнэ. —k Я знаю, что если ты захочешь,
то быстро заставишь своего Рультына сделать шкаф.
— Это верно. Я заставлю Рультына сделать посуд-
ный шкафчик, — согласилась Айнэ. — Нехорошо, ког-
да посуда всегда на столе стоит.
В дом Нотата медсестра вошла не без волнения.
Осмотрев комнату Нотата, Тэюнэ справилась о зцо-
ровье хозяев, показала на паутину в углу и затем уже
постучала в комнату Иляя. Оля пошла за ней.
Иляй сидел за столом, завязывая тряпицей порезан-
ную руку.
— Что с тобой случилось? — спросила Тэюнэ, под-
ходя к Иляю.
— Нечаянно порезал ножом. Нечаянно... Хотел тебе
показать...
Кинув косой взгляд в сторону Оли, Иляй отдернул
руку, которую Тэюнэ хотела перебинтовать.
— Я подожду тебя, Тэюнэ, у Нотата, — догадалась
Оля оставить бывших супругов один на один.
— Сейчас я тебе помогу,— стараясь казаться спо-
койной, приговаривала Тэюнэ.
Волнение все сильнее охватывало ее. Она бралась
то за одно, то за другое в своей сумке, выкладывала
на стол, прятала снова. Заметив мелькнувший в руках
Тэюнэ ланцет, Иляй закричал:
— Ты что, сумасшедшая женщина, хочешь мне руку
отрезать, что ли?
Тэюнэ смущенно взглянула на бывшего мужа и
вдруг рассмеялась звонко, от чистого сердца. На миг
представив Тэюнэ хозяйкой в своей комнате, Иляй от-
важился спросить:
— Тэюнэ, ты <ко мне вернешься?
Улыбка медленно сошла с лица Тэюнэ: Она молча
забинтовала руку Иляя, наконец ответила:
— Не надо об этом, Иляй. Не надо...
Потупившись, Иляй смотрел на забинтованный па-
лец, молчал. Тэюнэ осмотрела комнату.
— Хорошо у тебя. Опрятным ты стал. Вот только в
26*
403
углу, где умывальник, клеенку или жесть прибить надо.
И вдруг Тэюнэ заметила, что над столом у Иляя
висит электрическая лампочка с красивым абажуром.
— Это я в Иллирнэе попросил. Красивая лампа, —
пряснил Иляй, — можешь потрогать рукой.
— Да, лампа красивая, что и говорить, но вот как
ты ее зажигаешь?
— Пока горит керосиновая, — мрачно ответил
Иляй. — Когда-нибудь и эта загорится. К осени, гово-
рят, у нас ветряк установят, как у иллирнэйцев.
— Ну, не болей,.Иляй, — грустно сказала Тэюнэ и,
мягко ступая, будто боясь, кого разбудить, вышла из
комнаты.
Она ждала, что Иляй крикнет ей вслед что-нибудь
грубое, оскорбительное. Но он лишь вздохнул и стал
прислушиваться к шагам Тюэпэ в соседней комнате.
«Зачем она приходила сюда? Зачем я сам себе руку
порезал? А какая она красивая! Кажется, еще краси-
вее стала...»
В глазах Иляя была тоска. Неудержимое желание
встать и войти в комнату соседа, чтобы еще раз по-
смотреть на Тэюнэ, боролось в нем с мужской гордо-
стью.
«Нет, не надо! Ни за что не пойду».
На Иляя нахлынули прежние чувства обиженного
жизнью человека. Ему стало жалко себя, но он крепил-
ся, сосредоточенно разглядывая свою электрическую
лампочку, которую он по-весил пока просто так — для
мечты...
На следующий день Тэюнэ уехала в тундру.
Первый свой санитарный осмотр в тундре Тэюнэ
проводила в бригаде Ятто.
— Должна сказать вам правду, что я еще не сов-
сем доктор, — объясняла она собравшимся в клубе оле-
неводам. — Трудное дело лечить людей. Я еще буду
много учиться, но кое в чем я уже сейчас могу вам
помочь
Оленеводы внимательно слушали медсестру. Тэюнэ
боялась, дак бы ее не подняли на смех. Но получилось
все хорошо. Обрадованные тем, что простая чукчанка
Тэюнэ приехала к ним как настоящий доктор, в белом
халате, оленеводы охотно шли на медицинский осмотр.
404
Когда Тэюнэ вытащила из сумки с красным крестом
.стетоскоп, наступила мертвая тишина. Тэюнэ приклады-
вала стетоскоп к груди, к сердцу пациента, просила
сначала дышать, потом не дышать. Оленеводы с. ува-
жением смотрели на нее, безропотно выполняли при-
казания.
Пастух Раале пожаловался, что у него болит гор-
ло. Тэюнэ потребовала, чтобы больной высунул язык.
Пастух исполнил ее приказание.
— Еще! — приказала Тэюнэ.
Краснея от натуги, Раале высунул язык, насколько
было возможно. И вдруг Тэюнэ засунула в рот что-то
похожее на лопатку. Раале испуганно шарахнулся в
сторону, зажал лопатку в зубах. Тэюнэ велела разжать
зубы, осмотрела лопатку — не перекусил ли ее Раа-
ле — и сказала:
— Нельзя холодный воздух вдыхать, когда вспоте-
ешь, надо носом дышать. Сейчас нельзя тебе холодную
воду пить, пока пей только чай. — Немного подумав,
Тэюнэ строго добавила: — Вижу, любишь ты есть снег,
когда набегаешься за оленями...
Пастух признался, что действ1ительно бывает, он
ест снег, и отошел в сторону.
— Ну как? Что скажешь? — спросили его пастухи,
ожидающие своей очереди.
Раале с многозначительным видом поднял пал-ew
и вполголоса сказал:
— Настоящий доктор! Смотрите, как бы она кому-
нибудь из вас язык не отрезала, — не выдержал, за-
смеялся, — у кого он слишком длинный, болтливый.
На вторые сутки Тэюнэ отправилась в бригаду Май-
на-Воопки. Не успела она зайти в ярангу бригадира,
как маленький Воопка потребовал, чтобы «доктор» ос-
мотрела его дочь.
Когда Тэюнэ объявила, что девочка здорова, Вооп-
'Ка расплылся в широкой улыбке и попросил, чтобы те-
перь доктор осмотрела глаза его матери. На левом гла-
зу старушки было бельмо. Тэюнэ внимательно осмотре-
ла его. Старушка и ее сын с надеждой и нетерпением
ждали, что окажет доктор.
Тэюнэ смущенно созналась:
— Глаз я тебе исправить не могу.
405
Старушка показала Тэюнэ порезанный палец. Не-
большая ранка на нем уже почти зажила. Тэюнэ ста-
рательно обмыла палец и забинтовала.
— Спасибо тебе, — поблагодарила мать Воопки. —
Но исправлять глаза ты все же поучись.
13
Мэвэт сидел против кровати Оро, разглядывая ком-
нату школьного интерната. Внук что-то искал в дере-
вянном домике, который он называл тумбочкой.
— Сейчас я покажу вести в бумажных мешочках, —
письма называются. Точно такие, какие я тебе посы-
лаю. — Оро извлек из деревянного домика большую
пачку писем, которую он перевязал красной лентой,
как делала учительница. — Это пишет мне большой,
очень большой мой друг Гивэй, издалека, с того места,
где он становится крылатым человеком.
Оро осторожно развязал красную ленту, рассыпал
письма по кровати.
— Вот сколько! Будто стая птиц. И прилетели они
с того места, откуда к нам птицы весной прилетают.
Мэвэт разглядывал разноцветные конверты, некото-
рые из них брал в руки,, бережно ощупывал, нюхал.
Особое внимание его привлекали марки.
— Картинки эти — они как тавро на олене — марки
называются, — с важным видом пояснял Оро.
— Как же они летят, эти бумажные мешочки с вес-
тями, если у них нет крыльев? Почему твои письма ко
мне сами не летят, а их привозят люди? Или они у тебя
не совсем настоящие?
Оро и самому хотелось представлять бесконечно до-
рогие для него письма Гивэя птицами, однако надо бы-
ло деду пояснить, что' они все-таки с Большой земли
доставляются самолетами. Он терпеливо разъяснил, как
отправляется почта. На лице деда поначалу отразилось
некоторое разочарование. Но потом, когда внук зачитал
одно из писем Гивэя да еще показал его фотокарточ-
ку — опять проникся беспредельной почтительностью к
вестям в бумажных мешочках.
— А вот в этом красном письме он написал, как пер-
406
вый раз поднялся на самолете. — Оро извлек из кон-
верта два листочка, принялся читать.
хМэвэт, наставив ухо, внимательно слушал каждое
•слово письма. Он поймал себя на том, что уже не ду-
мает о сверхъестественной силе немоговорящих вестей,
нет, это для него, кажется, становится само собой разу-
меющимся; гораздо важнее то, о чем рассказывает Ги-
вэй, как он отрывался на железной птице от земли, как
поднимался в поднебесную высь, что видел, что чув-
ствовал.
Закончив чтение письма, Оро на какое-то время за-
думался. Мэвэт внимательно наблюдал за внуком. Как
•он вырос и какой он опрятный в русской матерчатой
«одежде, какой красивый.
— Я тоже стану летчиком! — наконец прервал свое
молчание Оро.
«Так вот о чем он задумался. Не слишком ли опас-
ны его думы?» — спросил себя Мэвэт. — Не хватит ли
и того, чтобы он мог быть хорошим пастухом, объез-
жать молодых оленей — храбрости и ловкости надо не
меньше, чем летчику».
Чувствуя, что своим молчанием дед выражает не-
одобрение, Оро спросил:
— Слышал ли ты мои олова, что я хочу стать кры-
латым человеком?
— Да, слышал. Но ты еще мал, это еще далеко, —
уклончиво ответил Мэвэт.
Старик решил, что, пожалуй, не следует уж так бы-
стро отговаривать внука от его мечты. «Предки моей
семьи, я сам, умел лишь ходить по земле, а вот внук,
потомок мой, вполне возможно, поднимется в небо. Это
не с каждым семейством бывает...»
В интернат вбежал Тотык.
— Там нарта из мыса Шмидта пришла! — возбуж-
денно оповестил он своего друга Оро. — Эттын почту
в правление понес. Может, есть от Гивэя и тебе письмо?
Оро хотел было помчаться в правление колхоза,, ко
остепенил себя, сказал с прежней важностью деду:
— Пойдем, посмотришь, как Эттын будет мне пись-
мо отдавать.
Уж так повелось в Янрае, что счетовод Эттын, ве-
дающий всеми важными бумагами колхоза, принял на
407
себя добровольно и обязанности человека, который пер-
вым принимает и смотрит .почту.
Приветив гостя из тундры, Эттын многозначительно'
улыбнулся его внуку, вскрыл большой пакет, начал пе-
ребирать газеты, конверты.
Мэвэту казалось, что этот парень священнодейству-
ет. Он внимательно наблюдал за его руками, ощущая
незнакомый запах сургуча, клея, типографской краски.
— Письмо Айгинто из райисполкома, — приговари-
вал Эттын, — письмо мне из райфо, еще одно письмо
из райкома комсомола... А это... это от Гивэя!
Оро, застывший в величайшем нетерпении, вдруг
встрепенулся, закричал:
— Мне! Конечно же, мне!
Эттын вздохнул с сожалением:
— Нет, Оро, это письмо Поющей чашечке... Так он
уж давно пишет вот здесь пониже ее русского имени.
Оро повертел конверт в руках, протянул деду.
— Значит имя ее, мною придуманное, не забылось?
Гивэй тоже так ее называет? — спросил Мэвэт, пока-
зывая пальцем на конверт.
— Многие так ее называют, — подтвердил Эттын,.
разбирая почту.
Оро опять застыл в напряжении. Как ему хотелось
получить письмо оттуда, из немыслимого далека, имен-
но сегодня, когда дед был рядом!
-— Еще одно от Гивэя! — воскликнул Эттын и тут
же добавил: — И опять Оле. Вот уж обрадуется Пою-
щая чашечка.
Наконец вся почта была разобрана, однако пись-
ма на сей раз Оро от Гивэя не было.
— А ты еще посмотри, может, где в других бумагах
застряло, — попросил Оро, все еще не веря, что ему
так не повезло.
— Нет, здесь я все перебрал аккуратно. — Эттын
встал из-за стола и осторожно стуча в пол деревянной
ногой, подошел к мешковине, которой был окутан поч-
товый пакет, потряс ее, так, для виду, чтобы успокоить
Оро. — Как. видишь, нет и здесь...
Потеряв последнюю надежду, Оро чувствовал себя
крайне подавленным.
.— Ну что ты в пол смотришь? — весело спросил
408
Эттын. — Разве мало тебе писем пишет Гивэй? Ко-
нечно, Ольге Николаевне пишет он куда больше, но сам.
понимаешь, они взрослые, им есть о чем поговорить..
Ты лучше отнеси письма учительнице, порадуй ее!
Оро предложение Эттына не только успокоило, но и'
обрадовало.
— Да, конечно, сейчас мы ей принесем сразу два
письма! Ого! Я знаю, как она обрадуется!..
14
Наступила пора отела, самый радостный месяц в-
жизни оленьих людей — гроильхин*. Ятто почти не
покидал стадо важенок, заблаговременно отделив их
от остальных оленей.
Вот уже и разродились все важенки, кроме одной..
Ятто вместе с Нояно не отходили от нее. И вдруг слу-
чилось такое, чего Ятто ждал, может быть, всю свою-
жизнь: родился белюснеж1ный олененок с черными-
ушами!
Не было только пятна на его лбу, которое можно
было бы считать голубой звездой. Однако, счастливей-
ший. из всех людей, старый Ятто уверял, что со време-
нем появится и звезда — пусть только олененок лишь
чуть-чуть подрастет.
И помчалось по тундре от стойбища к стойбищу:
«Это диво! Белоснежный олень снова вернулся к Ятто..
Видно, н-е зря случилось такое! Наверное, скажут все
же люди Ятто, имея в виду древнюю весть о Белоснеж-
ном олене: «Ты его заарканил!».
Стерег Ятто белоснежного олененка, как собствен-
ное дитя, похудел в тревогах, даже руки порой тряс-
лись у старика от волнения. А Белоснежный становил-
ся все крепче. И такая белая шерстка была на нем,,
что иногда лишь по черному влажному носику, по гла-
зам да копытцам и различал старик его на снегу. А
впоследствии Ятто стало казаться, что он различает
олененка по солнечному зайчику, отраженному от него.
Даже руки протягивал к солнечному зайчику. И каза-
* Гроильхин — месяц отела оленей.
409?
лось Ятто, что он чувствовал солнечное тепло. Да и
•сам олененок представлялся ему теплым комочком до-
подлинного солнечного существа.
Белоснежный олененок становился все крепче. Бе-
гает вокруг матери, озорно тычет ей мордочкой в вы-
мя, на Ятто с любопытством смотрит. Однажды старику
показалось, что олененок, широко расставив ножки,
поднял мордочку прямо к солнцу. Старик даже прилег
рядом с олененком, чтобы собственным взглядом выве-
ритё направление взгляда олененка: «Туда, конечно же,
прямо на солнце смотрит, значит и вправду заключено
в нем солнечное существо».
Когда Ятто уходил из стада важенок — строго-на-
строго приказывал пастухам: «Не сводите с Белоснеж-
ного глаз, смотрите, не подкрался бы к нему волк или
чужой человек, снилось мне, что за ним шаман Тэкыль
охотится».
Ятто даже съездил к Тэкылю, рассказал ему про
свой сон, стараясь упредить возможные его зловредные
действия.
— Если олененок погибнет, как было уже не однаж-
ды с другими — значит это сделал ты! И тогда уж вы-
зову я тебя на смертельный поединок, будем сражать-
ся копьями.
Тэкыль молчал, обдумывая какую-то свою потаен-
ную думу.
Да, он уже видел этого необыкновенного олененка,
сумел однажды подкрасться незамеченным пастухами.
Ятто рядом спал тут же на' снегу, щодстелив шкуру:
видно, все-таки сморила старика убийственная уста-
лость.
Шаман не сразу нашел глазами Белоснежного оле-
ненка. А когда разглядел — вздрогнул, за лук схватил-
ся. Но тут же оставил лук в покое, снова засунул в
колчан стрелу. «Нет, я его лучше живым украду, толь-
ко пусть сначала возле важенки окрепнет».
Шли дни за днями, шаман никак не мог выбрать
момент, чтобы незамеченным подкрасться к Белоснеж-
ному олененку. Решил поведать свой замысел Чымнэ;
— Это сделает Кувлюк, — сказал Чымнэ, будучи
уверенным, что пастух волю его беспрекословно ис-
полнит.
410
Ходил Кувлюк в стадо бригады Ятто и один раз, и
другой, и третий, и все возвращался пустой.
— Уж очень они стерегут Белоснежного, — оправ-
дывался он перед Чымнэ и Тэкылем.
Была у Чымнэ огромная черная собака, по имени
Иинэ*, пожалуй, даже и вправду наполовину волк, так
по крайней мере казалось хозяину. Свирепая собака
слушалась только Чымнэ и Кувлюка. Любил Чымнэ
эту собаку за то, что она, как настоящий волк, пугала
стада колхозных оленей, иногда совсем по-волчьи за-
грызала их.
— Возьмешь в ночь Иинэ с собой! — приказал Чым-
нэ Кувлюку. — Она испугает важенок, оленята ото-
бьются, так легче будет тебе схватить Белоснежного.
Но Иинэ может олененка загрызть! — почти вскри-
чал Кувлюк, необычайно волнуясь.
Чымнэ и Тэкыль долго с подозрением смотрели на
пастуха.
— А ты что это так закричал? — спросил удивлен-
но Тэкыль, — может, тебе жалко этого олененка?
— Но было же сказано, что надо живым, — угрюмо
ответил Кувлюк.
— Если и перегрызет Иинэ горло этому олененку,
пусть будет так, — оказал шаман. — Лишь бы унес ты
его, чтобы* шкуру снять. Мне будет и этого вполне до-
статочно.
И еще несколько раз Кувлюк уходил в стадо важе-
нок бригады Ятто со- свирепым Иинэ. Несколько раз
пастухи стреляли в Иинэ, принимая его за волка, но
тот пока уходил невредим.
А может, потому уходил Иинэ невредимым, что Кув-
люк не слишком близко подпускал его к стаду, привя-
зывая к поясу на длинный аркан? А возможно, что пас-
тухи бригады Ятто прекрасно видели и его, Кувлюка,
и просто попугивали выстрелами?
Но чего же больше боялся Кувлюк? Смерти от пули
пастухов, берегущих Белоснежного олененка? Гнева
Чымнэ и Тэкыля? Или он больше всего боялся загу-
бить Белоснежного олененка?
Никто не мог проникнуть в измученную, ожесточен-
* Иинэ — волк.
411
ную душу Кувлюка. Даже сам он не сразу понял, что
боится именно >этого: гибели Белоснежного олененка.
Как, почему, когда пришло к нему это чувство? По-
чему порой ему снился старик Ятто, закрывающий сво-
им телом олененка? Почему стала все чаще и чаще при-
ходить ому мысль, что убить Белоснежного олененка —
это значит убить Ятто? Почему он не хотел гибели
Ятто?
О, сколько мог бы он, Кувлюк, начертить на снегу
таинственных знако-в, похожих на тиуйгин, как это де-
лал старик Ятто, когда задавал свои беспощадные воп-
росы языком немоговорящих вестей! Кувлюк знал, как
бесили эти вопросы и Чымнэ, и Тэкыля. И догадывался
Кувлюк, заглядывая себе в душу, что его веселит зло-
ба Тэкыля и Чымнэ, да, он g удовольствием злорадно
расхохотался бы, но это значило выказать свое доброе
отношение к Ятто.
А почему он боится выказать свое доброе отношение
к Ятто? Вся тундра выражает ему свое почтение и бла-
годарность, лишь Тэкыль и Чымнэ ненавидят его. А за
что ему, Кувлюку, ненавидеть Ятто? За то, что он спра-
ведливый, честно живущий человек? За то, что он не
боится шамана Тэкыля и разрушает все его зловредные
козни? Э нет, он, Кувлюк, за это не будет ненавидеть
Ятто.
Вот та.к и нащупал Кувлюк те следы, которые вели
от его сердца к Белоснежному олененку. Это не были
следы вора, убийцы. Это были следы человека, обере-
гающего солнечное существо.
Все трудней и трудней было Кувлюку- скрывать от
Чымнэ и Тэкыля, что происходило в его душе. Однаж-
ды Чымнэ сказал, обуреваемый яростью и подозре-
ниями:
— Ты, наверное, ослеп, а ноги твои стали как у ста-
рухи, Кувлюк! А сердце как у зайца, если ты пастухов
Ятто боишься. За олененком сегодня пойду я сам и
Тэкыль!
Упало сердце у Кувлюка: да, значит быть беде, ни-
кто теперь не спасет Белоснежного олененка от этих
злых людей, никто не спасет старого Ятто. Как никто?
А если он, Кувлюк!
412
15
Совсем выбился из сил Ятто. Тымнэро уговаривал
отца: «Поди домой, поспи, не ходи в стадо дня два,
мне жалко на тебя смотреть». И наверное, не послу-
шался бы сына Ятто, если бы ему не сказали, то в
Солнечный приехал очень важный гость — заведующий
райзо Гэмаль.
Ятто давно знал, что Гэмаль сменил человека, у
носа пальцем машущего, глубоко уважал нового свое-
го начальника за ум, доброту, хозяйский глаз. Конеч-
но же, Гэмаля надо встретить дома, а не в стаде. По-
том они пойдут с ним и стадо, и прежде всего к этому
удивительному солнечному комочку — Белоснежному
олененку. Но это будет потом. А сначала надо гистя
«приветить в своем очаге. Только не случилось бы чего-
нибудь плохого здесь в стаде без него, старого Ятто. Од-
на.ко, почему должно случиться плохое? , Разве в его
-бригаде плохие пастухи?
Медленно ехал на оленях Ятто из стада домой, все
чаще и чаще оглядывался, как бы прикидывая: а не
повернуть ли назад? А тут еще как назло, туман густой
наползает. Но вот и дом. И Гэмаль идет к нему на-
встречу, веселый, приветливый!
— О, у меня там диво просто какой олененок! —
еще не сходя с нарты, сообщает Ятто.
— Да, дошла и до меня эта весть, — отвечает Гэ-
маль, распрягая оленей Ятто.
— Ну пойдем, пойдем же в дом! — радушно при-
глашает Гэмаля Ятто, — пойдем, поедим, чаю попьем!
Устал я маленько, забот много, сам понимаешь —
гроильхин!
Пьют чай Гэмаль и Ятто, весело переговариваются,
рады, очень рады друг друга видеть.
И вдруг дверь широко распахнулась, и на пороге
показался Тымнэро. Губы у него, белые, глаза безумные.
Аймынэ вскрикнула, подбежала к мужу.
— Что с тобой? Может, тебя хотел убить Чымнэ?
Может, ты .ранен?
Ятто не мог удержать в трясущихся руках блюдце,
передал жене.
— Что с Белоснежным?
413
— Туман, как ночь! — закричал Тымнэро. — Поче-
му-то страшно перепугалось стадо важенок! Как беше-
ные закружили по кругу, затоптали несколько телят!
— Что с Белоснежным? — будто во сне повторил
вопрос Ятто.
— Когда успокоили стадо, стали искать... Нет Бело-
снежного!..
Ятто медленно поднес руку к сердцу. Он хотел
встать, но сознание покинуло его.
— Где Нояно? Быстро сюда Нояно! — приказал
Гэмаль, выбежал на улицу, прыгнул, на нарту Тымнэ-
ро и поскакал в стадо.
16.
Уходят Тэкыль и Чымнэ в горы, где ждет их с за-
пряженными оленями Кувлюк. На руках у Тэкыля Бе-
лоснежный олененок, а Чымнэ ведет в поводу своего
свирепого пса. Задыхается Тэкыль, спешит. Что же это
Кувлюк так далеко с оленями? Ушел с назначенного ме-
ста? А может совсем сбежал?
— Кувлюу-у-у-у-к! — зовет Чымнэ до натуги в ли-
це. — Где же ты, проклятый Кувлюк?!
Рвался с повода свирепый Иинэ, давился лаем. Чым-
нэ ударил его пинком.
А туман все реже и реже. Наверное, уже несется
по следу погоня из бригады Ятто. Скорей бы на оленей
и мчаться, мчаться ветра быстрее. Но где упряжки, где
Кувлюк?
— Вон он! — показал Тэкыль в сто-рону скалистой
гряды. — Трусливый заяц в камнях прячется! Беги за
ним, а я передохну, сердце из груди вырывается. Тяже-
лым уже стал олененок, вырывается, проклятый...
Тэкыль сел прямо на снег, боясь выпустить из рук
Белоснежного олененка. На всякий случай снял из-за
спины л^к и колчан со стрелами, сунул в рот пригорш-
ни снега.
Чымнэ со своим псом побежал к скалам, где пря-
тался Кувлюк.
Шаман одной рукой держал олененка, второй вы-
тирал залитые потом глаза. И вдруг он увидел, что
414
прямо на него идет Гэмаль. Да, конечно, это Гамаль?
Откуда он взялся? Будто из земли вырос. Шаман не
знал, что делать. Схватить лук? Но тогда он выпустит
олененка. А Гэмаль все шел на него, неумолимым, раз-
меренным шагом. Когда туман совсем рассеялся, Тэ-
кыль увидел упряжку оленей и Тымнэро на ней. Скакал
Тымнэро пока в отдалении, вокруг шамана и Гэмаля,.
словно в кольцо замыкал.
И вдруг шаман выпустил Белоснежного олененка,,
выхватил стрелу из колчана, натянул тетиву лука, це-
лясь прямо в грудь Гэмаля.
— Остановись, £эмаль! На конце стрелы моего лу-
ка — твоя смерть!
Гэмаль шел на шамана все той же поступью, от-
кр ыты й, н е устр а<ш им ы й.
Шаман пустил стрелу. А Гэмаль все шел, будто он
был не человек, а привидение.-Тэкыль еще пустил одну
стрелу и еще! Так что же, стрелы его летят мимо или
перед ним действительно привидение?
Тымнэро мчался наперерез Белоснежнокму олененку.
Но вдруг олень его шарахнулся в сторону. Шаман по-
нял, что Чымнэ спустил с повода своего Иинэ. Теперь
все, теперь этот страшный пес перегрызет горло оле-
ненку. Не лучше ли самому сразить Белоснежного
стрелой?
Тэкыль вскинул лук, целясь в олененка. Но и на этот
раз стрела его пролетела мимо. А заложить еще одну
уже было поздно. Гэмаль вырвал лук, выхватил из кол-
чана стрелу, прицелился в собаку Чымнэ.
Завизжала собака, перевернулась через голову и
забилась в судорогах. К Белоснежному олененку вел в<
поводу своих оленей Тымнэро, что-то ласково приго-
варивая. Увидев мирно шедших оленей, Белоснежный
олененок хоркнул совсем еще по-детски и побежал им
навстречу, плавно, грациозно, почти не касаясь копыт-
цами снежного наста.
17
После укола Нояно старик Ятто очнулся. Медленно
обвел затуманенным взглядом людей, склонившихся над
ним, как бы мучительно вспоминая, что-то необычайно
415
важное. И вдруг вспомнил: случ1ИЛО1СЬ несчастье с Бе-
лоснежным олененком! Ни слова не говоря, встал и по-
шел к выходу, отталкивая от себя людей.
Когда распахнул дверь и вышел на улицу, увидел’
Тымнэро, который нес на руках живого Белоснежного
юлененка. В это было трудно поверить — не сон ли?
Ятто закрыл глаза, постоял мгновение неподвижно. А
когда снова открыл глаза, увидел Гэмаля с луком ша-
мана.
Спешили к дому Ятто жители поселка. Семенил уже
совсем дряхлый старик Гатле. С тех пор, как шаман
заставлял его быть судьей на «звездном» поединке, он
еще больше сдал и уже готовился к великому кочевью
в долину предков, да вот земные дела опять подняли
его на ноги. Он тоже последние дни жил страстями,
возникшими вокруг Белоснежного олененка, страшно
беспокоился за его судьбу.
И вот он видит это чудо из чудес. Ятто, упав на
колени, гладит голову, спину ослепительно солнечного
существа.
И Гатле, медленно оглядев столпившихся людей,
сказал, удивляясь тому, что голос его обрел, казалось,
уже давно утерянную силу:
— О, это диво, Ятто, это просто диво, ты его заар-
канил!
И повторили люди, каждый на свой голос: «Это ди-
во, ты его заарканил!»
Ятто встал, хотел ответить на признание, но вдруг
показал рукой в сторону леворучного рассвета. ’
— Смотрите, что я вижу!
К поселку медленно шел Кувлюк, ведя за собой за-
арканенного Чымнэ. Правая рука пастуха была в кро-
ви. Чымнэ упирался, хрипел, порой выкрикивал про-
клятия.
Толкнув связанного Чымнэ в толпу, Кувлюк снял с
плеча расчехленный винчестер и сказал Гэмалю:
— Он хотел тебя убить. Я вырвал у него винчестер.
За это он ударил меня ножом...
Нояно подбежала к пастуху, приказала:
—- Идем в дом, снимай кухлянку.
Кувлюк поднял кверху раненую руку, поморщился
от боли, сказал:
416
— Подожди, Нояно, мне надо посмотреть на Бело-
снежного.
Опустившись на колени, Кувлюк долго смотрел на
олененка.
— Отвезите Белоснежного поскорей к матери! —
громко приказал Ятто.
Тымнэро бережно взял на руки олененка, сел на
нарту своей упряжки.
• — Подожди! Я тоже с тобой поеду!
И когда Ятто выехал с сыном на речную долину,
старый Гатле снова повторил:
— Это диво, он Белоснежного заарканил!..
, Важенка не сразу подпустила Белоснежного оленен-
ка к себе. Но вот в ее фиолетовых грустных глазах что-
то проснулось, она задумчиво посмотрела на людей и
принялась лизать олененка. А Белоснежный, уняв оби-
ду, бросился к ее вымени.
В стадо важенок шли и шли люди. Вот и Гэмаль
появился, учитель, Нояно.
Ятто поднял руку и сказал:
— Изрубите лук Тэкыля, найдите его стрелы, из-
ломайте, и я зажгу костер.
• Вот уже и костер горит. Ятто смотрит в огонь, «по-
грузившись в окаменение». И люди молча наблюдают
за ним. Лишь изредка кто-нибудь вполголоса напоми-
нает: «Это диво, он его заарканил!»
Ятто наконец вышел из «окаменения».
— Что с рукой Кувлюка? — спросил он.
— Лежит Кувлюк, — печально ответила Нояно. —
Много крови потерял. Я остановила кровь...
— Смотрите, чтоб не погас огонь в костре, а я сей-
час приду.
Ятто взял у Тымнэро копье, отошел от костра, по-
дыскивая неископыченный оленями снег, и написал:
«Ш аман Тэкыль, и Чымнэ, мы вас победили». И поста-
вил в конце три кэнунэ с глазом внизу. Подозвав жес-
том учителя, пояснил:
— Первый знак по поводу нашего большого гнева
на Тэкыля и Чымнэ. Второй знак по поводу печали: ра-
нен Кувлюк. Третий знак по поводу огромной нашей
радости: Белоснежный олень — спасен, жив Белоснеж-
ный!
27 н. Шупдик 417
Журба кивнул понимающе голевой, разглядывая
письмена Ятто задумчивым, запоминающим взглядом.
А Белоснежный олененок, комочек живого солнечно-
го существа, широко расставив ножки, неотрывно смот-
рел на костер, как изумляясь, еще одному своему
открытию. И когда ему надоело смотреть на огонь, он
перевел взгляд на людей и будто бы выбрав из них са-
мого достойного, побежал к Ятто, плавно и невесомо,
почти не касаясь копытцами снежного наста.
С ДУМОЙ О СУДЬБАХ ЛЮДСКИХ
Николай Елисеевич Шундик — известный советский пи-
сатель-прозаик — биографией своей и творчеством теснейшим
образом связан с Дальним Востоком.
Родился он 30 июня 1920 года в таежном селе Михайлов-
ка района имени Лазо Хабаровского края.
Природа этих мест, где широкая долина реки Уссури с ее
притоками — задумчиво-тихой Кией и быстрым Хором — пе-
реходит постепенно в предгорья Сихотэ-Алиня с их кедрово-
широколиств’енными лесами и трудно’ проходимыми распад-
ками, исключительно богата и разнообразна.
Все здесь пробуждало интерес, давало пищу воображению.
Чей это след на тропе? Что за лесом?.. А дальше — за ре-
кой, за синими сопками у горизонта?..
Таежники — народ пытливый, ко всему любопытный. И
как пригодились потом Шундику эти навыки, привычки, при-
обретенные в детстве, в раннем труде, в непосредственном
общении с природой! Люди в такой обстановке быстрее взрос-
леют, становятся самостоятельными.
Затерявшаяся в тайге крохотная деревушка Михайловка в
канун его рождения оказалась втянутой в события разгорав-
шейся тогда по всему Приамурью партизанской войны с бело-
гвардейцами и интервентами. Как раз в этих местах хабаров-
ские большевики начинали формировать первые партизанские
отряды, здесь происходили встречи представителей боль-
шевистского подполья города с партизанскими вожаками. На-
ведывались сюда и калмыковские каратели. Жители Михай-
ловки, соседи и родные Николая Елисеевича, партизанили са-
ми, либо были связными партизанского штаба, располагавше-
гося неподалеку в деревне Бичевой.
Естественно, что деревушка долго еще жила воспоминания-
ми о героическом прошлом. Рассказывали о партизанских по-
27* 419
ходах и засадах, лихих налетах на калмыковские и японские
гарнизоны, о легендарном вожаке приамурских партизан, ар-
сенальском кузнеце Демьяне Ивановиче Бойко-Павлове. Ни-
колаю Шундику позднее довелось с ним встречаться, услы-
шать от него доброе слово о его земляках-однодеревенцах.
Как все ребятишки, он жадно впитывал эти рассказы уча-
стников гражданской войны — о торжестве ленинской прав-
ды, о боях за. Иркутск, Читу, Волочаевку, Спасск, вступлений
Красной Армии во Владивосток, об экспедиции Степана Во-
стрецова на Охотское побережье для ликвидации банд Пепе-
ляева, о дальнем походе красных военморов на Чукотку и
остров Врангеля. И не эти ли рассказы пробудили у Николая
Шундика первый действенный интерес к познанию Родины,
желание лучше узнать родной край, его людей?..
Ему было девять лет во время разразившегося конфликта
на КВЖД и неполных восемнадцать в дни боев на Хасане.
Шундик в ту пору учился в Хабаровске, в педагогическом
училище. Город находился вблизи границы — беспокойной
дальневосточной границы. Эта обстановка грозовых предвоен-
ных лет, трудовой пафос первых пятилеток, когда закладыва-
лись основы современной промышленности на Дальнем Восто-
ке и строился Комсомольск-на-Амуре, боевые революционные
традиции формировали душевный облик и человеческие ха-
рактеры поколения, к которому принадлежал Николай Шун-
дик. Большую роль в воспитании его, как и других молодых
людей, сыграл Ленинский комсомол.
По путевке Далькрайкома ВЛКСМ молодой учитель —
комсомолец Николай Шундик в 1939 году, сразу же после
окончания педучилища, командируется на Чукотку. Он отправ-
ляется в долгий, многомесячный тогда путь, забирается в са-
мую глушь — в северный Чаунский район — и на четыре
года становится учителем кочевой школы в тундре.
Шундик кочует с оленеводами на огромном пространстве
тундры — от мыса Шмидта до реки Чаун, изучает язык чук-
чей, вникает в их жизнь, быт, обучает детишек и становится
советчиком взрослых во всех их делах. В тридцатых-сороковых
годах в тундре учитель был полномочным представителем Со-
ветской власти; и если он «настоящий человек», уклониться от
какого-либо пусть и «постороннего» для него дела ему было
невозможно. Он — партийный пропагандист и политпросвет-
чик, секретарь сельсовета или счетовод, организатор художест-
венной самодеятельности, а при случае — фельдшер и зоотех-
420
ник. И примеры тому здесь были хорошие: бывший учитель,
затем писатель Тихон Захарович Семушкин, секретарь Чаун-
ского райкома, партии, молодой писатель Наум Филиппович
Пугачев.
Это он, Наум Пугачев, собрав в райкоме прибывших в
район учителей, рассказывал им об условиях работы на Се-
вере, — рассказывал откровенно, видя в учителях-комсомоль-
цах своих единомышленников, твердо рассчитывая на них*
«Вы здесь увидите удивительное переплетение нового. и
старого, не думайте, что пережитки, отжившие обычаи, можно
уничтожить мановением волшебной палочки, да и вниматель-
но приглядитесь: все ли обычаи надо считать отжившими. Вы
будете работать среди народа очень своеобычного, доброго,
гордого, поэтичного, доверчивого. И как это будет больно,
некрасиво, бесчеловечно, если вы доверчивость эту хоть чем-
нибудь обманете».
И вот здесь, на Чукотке, не без влияния этих людей, Ни-
колай Шундик делает первые серьезные пробы пера в прозе.
До этого он печатался в краевой молодежной газете, писал
стихи еще в свою студенческую пору.
Автору этих строк запомнился день, когда с очередной
почтой из обычных в то время солдатских писем-треугольни-
чков пришел пакет (несколько свернутых вместе школьных тет-
радок) с далекой Чукотки, из Певека. Письмо не могло не
взволновать нас, поскольку именно там жил и работал, вплоть
до своей трагической гибели в тундре, Наум Пугачев — автор
публиковавшихся в журнале «На рубеже» «Чукотских рас-
сказов».
Может, именно это обстоятельство и способствовало тому,
что к прозаической рукописи учителя Шундика проявил ин-
терес дальневосточный поэт Петр Комаров. Его письмо Шун-
дику — дружеское и требовательное одновременно — было
ободряющим. Комаров настойчиво советовал продолжать ра-
боту над рукописью, не оставлять - литературных занятий. Кто
знает, возможно, с этого письма и началось то требовательное,
взыскательное отношение к литературному труду, которое
отличает творчество Николая Шундика.
Не помню точно, через год или больший срок его руко-
пись «На краю земли советской» вернулась в редакцию. К
этому времени возобновился выход дальневосточного журнала,
прерванный в годы войны. Записки Шундика были напечата-
ны в журнале, вскоре вышли книгой в Дальгизе (Хабаровск,
421
1949 г.) как документальная повесть «На земле чукотской» —
так состоялось первое знакомство читателей с писателем.
Николая Шундика, после семи лет учительской работы на
Чукотке, переводят в Хабаровск. Здесь он продолжает свое
образование в Хабаровском государственном педагогическом
институте.
Тема Севера, социалистических преобразований в жизни
далекой окраины, произошедших благодаря Великому Октяб-
рю, надолго приковывает к себе внимание писателя. Запас его
впечатлений велик. И вот рождается замысел нового художест-
венного произведения — романа «Быстроногий олень».
Роману предшествовала повесть «На Севере дальнем»
(1952 г.) — о жизни школьников Чукотки, труде учителей. По-
весть получила первую премию Министерства просвещения
РСФСР и Союза писателей за лучшую книгу для детей. С нею
к писателю пришла известность, и главное — накопился соб-
ственный литературный опыт, без чего работа над романом
«Быстроногий олень» вряд ли продвигалась бы так успешно.
В 1952 году роман уже печатался в журнале «Октябрь», в
следующем году вышел массовым тиражом в издательстве
«Советский писатель». Ему суждено было стать одной из са-
мых читаемых книг: к настоящему времени вышло в свет
двадцать семь изданий романа «Быстроногий олень»; роман
переведен на многие иностранные языки и языки народов
СССР.
Такая популярность произведения не случайна. В «Быстро-
ногом олене» читатель встречается уже с новой, преображен-
ной за годы Советской власти Чукоткой. Герои романа, прото-
типы которых Шундик сам мог наблюдать, духовно во многом
отличаются от тех северян, каких нам до этого представ-
ляла литература. Подлинный социальный прогресс, националь-
ное равноправие, коллективный труд, достигнутый к тому вре-
мени уровень культуры создавали реальные предпосылки к
тому, чтобы не в одиночках уже, а в массе стали раскры-
ваться по-настоящему характеры и таланты людей, избавив-
шихся от эксплуатации и вековой отсталости.
Разумеется, давали знать о себе и пережитки прошлого;
живы были и не бездействовали затаившиеся в тундре пред-
ставители старого мира. Такими в романе предстают шаман
Тэкыль, владелец оленьих стад Чымнэ, хитрец Эчилин. Но об-
щая картина жизни Чукотки была уже иной: социалистиче-
ская новь побеждала и утверждалась во всех решающих ее
422
сферах. И самым ярким проявлением этого стало хорошо пе-
реданное в романе ощущение неразрывного единства всех на-
родов страны, общности их судьбы, чувство советского пат-
риотизма.
Уже с первых страниц писатель вводит нас в суровую об-
становку военных лет. Юноша чукча Гивэй стоит на берегу
лагуйы, видит в небе отраженные миражем льды — и раду-
ется:
«Ай, хорошо, большие льды идут! Людям будет удача в
охоте».
. Но из-за гряды гор наползают плотные черные тучи. По-
рыв ветра, второй... Крикливые чайки заметались в небе.
«Будто не тучи, а дым — оттуда, где города горят, где
огонь даже железно, как сухую траву, сжигает», — и мысли
Гивэя обращаются к брату-летчику, тяжелораненному в боях
под Сталинградом. Он хочет научиться летать, чтобы заменить
брата на фронте.
Колхоз, куда направляют коммуниста Гэмаля парторгом,
чтобы подкрепить способного, но горячего и несдержанного,
не обладающего достаточным опытом работы с людьми пред-
седателя колхоза Айгинто (он — брат Гивэя и умирающего
в далеком госпитале летчика), носит название «Быстроногий
олень». Автор и роман свой назвал так же, подчеркивая этим
символический характер названия: «Быстроногий олень» —
это Чукотка, стремительно идущая по пути социалистическо-
го развития.
К началу действия колхоз «Быстроногий олень» числится
в отстающих. Не выполняется очень важное задание по до-
быче пушнины. Да и смирились там люди со своим отстава-
нием.
«Не верят наши люди, что мы можем иллирнэйцев до-
гнать, — сказал Айгинто...
— Не знают еще янрайцы сил своих по-настоящему, —
задумчиво отозвался Гэмаль».
И вот тем, как пробуждались и на что направлялись силы
колхозников, жителей затерявшегося в тундре поселка Ян-
рай — потомственных оленеводов и охотников — и опреде-
ляется сюжет романа, взаимоотношения героев. За два-три
года изменились судьбы молодого Гивэя и старика оленевода
Ятто, «ленивого» Иляя и бригадира Мэвэта, старика Анкоче
и его сына комсомольца Рультына, пассивной вначале девуш-
ки Тимлю и замужней Тэюнэ. Даже Чымнэ и его пастух Кув-
423
люк не смогли оказаться вне стремительного потока жизни.
Чымнэ злорадно говорил своему единственному батраку:
— Уйти тебе некуда. Мы с тобой теперь на всю жизнь
одним арканом связаны!
— Нет такого аркана, который в конце концов не порвал-
ся бы! — отвечал хозяину Кувлюк. Он понимал уже, что
немало лет его жизни прошло впустую. Приход Кувлюка в
колхоз предопределен всем ходом событий. Кувлюк — от-
личный оленевод, труженик, его дальнейший путь — вместе
со всеми.
Как же убедить людей, что только самоотверженным чест-
ным трудом, общими усилиями можно поднять хозяйство, по-
мочь фронту, улучшить условия жизни! Над этим непрестан-
но думают парторг колхоза Гэмаль, секретарь райкома пар-
тии Ковалев, этого же, по-своему, путем административного
нажима и командования, намеревается достичь и заведующий
райзо Караулин. Характерен в этом отношении один из раз-
говоров Айгинто с Гэмалем. Председатель колхоза жаловался
на то, что некоторые оленеводы не желают перебираться из
яранг в построенные колхозом дома:
— Ну почему они такие, эти люди?! Их руками, зубами
тащишь к свету, к воздуху чистому тащишь, а они, как олень
заарканенный, упираются!
— Зачем тащить, а? Звать надо, сердцем звать, чтобы
верили, чтобы сами шли, вот как звать надо, — горячо заго-
ворил Гэмаль. — Когда кого-нибудь тащат, он обязательно
упираться будет, бояться будет, не поверит, что его к свету,
к чистому воздуху, как говоришь ты, тащат.
На «зов сердца» люди не могли не откликнуться — ив
жизни «Быстроногого оленя» произошли большие изменения.
Существо перемен писатель раскрывает; пожалуй, осо-
бенно наглядно на примере судеб Тэюнэ и Иляя. Мужем и
женой они стали в силу древних обычаев: еще детьми их об-
ручили родители. Установившийся веками быт и в новое
время поддавался переменам медленно, исподволь. Положение
Тэюнэ осложнялось еще тем, что она полюбила другого че-
ловека — парторга колхоза Гэмаля. И ее чувство не осталось
безответным. В. романе мы видим, как постепенно женщина
освобождается от вековых предрассудков, начинает чувство-
вать себя человеком, полноправным гражданином своей страны.
Тэюнэ рассказывает Оле Солнцевой, комсоргу колхоза, о
своей безрадостной жизни и своей решимости порвать с нею:
424
— Не может Иляй жить как другие. Чего я только не
делала, чтобы его по правильной тропе направить! Пройдет
несколько шагов и снова отдыхать садится...' Ну что ж, раз
так получается, я сама пойду по своей тропе: завтра сама,
вместо Иляя, проверю капканы. Мне уже давно хочется за
мужской промысел 'взяться. Охотиться начну, как мужчина.
Потом "и других женщин на это собью.
Так сделан первый решительный шаг. На последних стра-
ницах романа мы видим Тэюнэ медицинской сестрой, объез-
жающей тундру. По-новому, счастливо, сложилась и ее се-
мейная жизнь.
Надо сказать, что Шундику удаются образы женщин. Им
посвящены самые лиричные, проникновенные страницы. За-
поминаются образы Тимлю, Аймынэ, ветфельдшера Нояно,
учительницы Оли Солнцевой...
' Писатель не обходит и не сглаживает противоречий в
жизни своих героев. Разные причины их порождают, различ-
ный характер носят они, но за ними чувствуется реальная
жизнь, ее непрерывное движение вперед. Это и глубоко прин-
ципиальные споры Ковалева с Караулиным; и давняя непри-
язнь Мэвэта к Кувлюку и его хозяину Чымнэ; и осознанная
'классовая ненависть старика Анкоче к Савельеву — сыну
разбойничавшего на Чукотке американского торговца Стенли.
Трудные взаимоотношения у Гэмаля, Иляя и Тэюнэ. Здесь
писатель подводит своих героев к развязке, не торопя собы-
тий, психологически их подготавливая.
— Мы за крепкую, не случайно возникшую семью, —
говорит Ковалев. — И когда рушится старая, неправильная,
скажем даже — уродливая семья для того, чтобы возникла
новая, настоящая, — мы считаем это абсолютно правильным.
Забота о коллективном хозяйстве, общественный интерес
становятся для янрайцев главными, определяющими. «Сегод-
ня у него забьется сердце, — думает юноша Гивэй, заканчи-
вая ремонт списанного мотора. — Сегодня все охотники Ян-
рая узнают, что у них есть еще один руль-мотор». Рождению
таких чувств немало способствовало соревнование двух кол-
хозов-соседей.
С глубоким уважением к людям Чукотки, с любовью к
ним пишет Шундик. И его героям’ тоже присущи эти черты.
Их гуманизм — всегда активный, действенный. Повстречав
на ночевке в тундре пастуха Кувлюка, Ковалев побуждает его
крепко задуматься:
425
— О важном будем говорить — о плохой твоей жизни...
— Не голоден, и, как видишь, на мне кухлянка, штаны,
торбаза, — уклончиво ответил Кувлюк.
— А вот гордость твоя куда прячется, когда Чымнэ на
тебя, как на собаку кричит, в стадо каждую ночь гонит?..
Старый оленевод Ятто говорит:
«Человек без справедливости — все равно, что человек
без сердца, холодный человек. Справедливый человек может
через горы и реки других людей согреть своим сердцем».
Такими справедливыми людьми были для него комму-
нисты.
Западные советологи, буржуазные литературоведы делают
вид, что не замечают гуманизма советской литературы, высо-
ко поднявшей человека. Сколько там произносится выспрен-
ных речей о правах человека, сколько слышится лицемерных
призывов к гуманности! Роман «Быстроногий олень» — хо-
роший ответ злопыхателям. Зарубежному читателю он помо-
жет и лучше оценить то, что сделано советским народом, и
глубже понять основы незыблемости советского строя, увидеть
те силы, которые пришли в движение, когда разразилась Ве-
ликая Отечественная война.
Два образа проходят через роман, оказывая’ неизменно бла-
готворное влияние на окружающих: парторг колхоза чукча
Гэмаль и секретарь райкома русский Ковалев. В нем не
трудно угадать реальные черты партработника Наума Пуга-
чева. Ковалев хороший организатор, он всегда принципиален,
настойчив в проведении намеченной линии. Умеет слушать
людей и вовремя поддерживать их инициативу. Живет не толь-
ко сегодняшним днем, видит перспективу — к этому подводит
и других.
«Вот Ковалев. За что его так любят здесь? — размышляет
Володя Журба. — Надо было испытать массу лишений. Надо
было пройти через ненависть таких, как шаман Тэкыль, как
Эчилин и Чымнэ; надо было исходить сотни километров пеш-
ком по снегам Чукотки и не раз промерзнуть до костей; надо
было показать чукчам в больших и малых долях свою пря-
мую и честную душу; надо было найти тропу к сердцу...»
Первое представление о Гэмале возникает со слов Омка-
ра — председателя иллирнэйского колхоза:
«Нам хороший парторг нужен, нам такой, как Гэмаль,
парторг нужен!»
Шаг за шагом все полнее раскрывается перед читателем
426
образ коммуниста Гэмаля, умеющего работать с людьми, во-
время подсказать, тактично поправить, если нужно. «Плохо,
что ты и с людьми торопишься, — говорит он Айгинто (Тот
под горячую руку накричал на пришедшего к нему за сове-
том Иляя). — Говоришь, Иляй в неподходящую минуту подо-
шел, а вот о том не подумал, что заговорить с ним по-хоро-
шему была самая подходящая минута. Ну, согласен со
мной?»
Через образы коммунистов, поставленных в центр повест-
вования, на страницах романа возникает образ партии. И не
случайно именно Тэюнэ, в жизни которой произошли боль-
шие перемены, принадлежат взволнованные слова о партии.
Вспомнила Тэюнэ и слова Пытто, когда у него спросили, -
почему он вступает в партию. Он сказал тогда: «Когда охот-
ник приносит домой песца, он знает, что шкуру песца у него
не заберут даром, потому что есть партия. Когда я в окно
смотрю, то вижу в бухте пароходы. Их прислала партия, она
знает, что чукче нужно оружие, нужны продукты, вельботы,
моторы, нужны дома. Когда у нас в поселке что-нибудь не-
ладно, мы к коммунисту Гэмалю идем, к коммунисту Айгинто
или. Млтенко идем, просим помощи, просим справедливости.
Вот и я хочу быть в партии, чтобы ко мне люди приходили
за помощью, за справедливостью, потому что я очень сильно
хочу, чтобы все хорошо было в жизни».
Именно эта черта — общественная активность в строи-
тельстве новой жизни — отличает характеры главных героев
книги Николая Шундика и самого автора.
С 1955 по 1957 год Николай Шундик учился на Высших
литературных курсах Союза писателей СССР. После оконча-
ния курсов его направляют в Рязань, где он с 1960 по 1964
год возглавлял областную писательскую организацию. С созда-
нием в 1965 году литературно-художественного журнала
«Волга» Шундик переезжает в город Саратов и по настоящее
время является главным редактором журнала. Шундик избран
членом Правления Союза писателей СССР и Правления Со-
юза писателей РСФСР. Он — депутат Саратовского област-
ного Совета депутатов трудящихся.
Но писатель не порывает связи с родным краем. На выезд-
ном Секретариате Союза писателей РСФСР в Хабаровске
Шундик взволнованно говорил о том, какую важную роль
Дальний, Восток занимает в его биографии, в литературном
творчестве.
427
Знакомясь с произведениями Шундика, написанными в
последние два десятилетия, можно проследить за тем, как пи-
сатель развивает тему активного, действенного участия чело-
века-труженика в общественном производстве, стремится к ут-
верждению в отношениях между людьми высоких морально-
нравственных принципов, бескомпромиссно выступает против
равнодушия, безразличия к человеку, унижения его человече-
ского достоинства. Дальнейшее развитие получает у него те-
ма партии — одна из основных тем в творчестве писателя.
Коммунисты у Шундика неразрывно связаны с народом, по-
стоянно в гуще событий. Именно они обычно определяют то
или иное решение конфликтных ситуаций; с образами ком-
мунистов связаны самые значительные, глубокие размышле-
ния о нашем времени, судьбах страны и судьбах человечест-
ва, о современниках.
Но не только интерес к важным темам современности, к
теме гражданственности в первую очередь, связан у Шундика
с Дальним Востоком, с его прежним опытом общественной и
партийной работы в крае — Дальний Восток и непосредствен-
но, так сказать, представлен в новых произведениях писа-
теля.
Это роман «Родник у березы» (опубликован в 1959 году
в журнале «Нева», вышел в свет тремя изданиями), повесть
«С красной строки» (1961 г.), пьеса «Двенадцать спутников»
(первое ее название — «Когда горят костры»). Да и в пос-
леднем романе Шундика — «В стране синеокой» (1971 —
1973 гг.) биография одного из главных героев связана с
Дальним Востоком.
В центре романа «Родник у березы» два коммуниста, два
друга: Корней Кленов и Никифор Чумак. Корней был окле-
ветан и на долгое время оказался оторванным от участия в
общественной жизни. Чумак не сомневался в друге, в его
коммунистических убеждениях. И в этом отношении напрасна
тревога, высказанная хирургом Панкуровым:
«Как, по-твоему, встретятся Кленов и Чумак? Понимаешь
ли ты хоть сотую долю этой огромной человеческой драмы!
Они же кровью когда-то побратались, после пули из обреза!
Оба лежали на моем хирургическом столе. А потом... Что
произошло потом и что должно произойти завтра, когда вер-
нется Кленов?»
Произошло же то, что и должно было произойти: партия
восстановила доброе имя Корнея Кленова, как и имена других
428
несправедливо обвиненных людей. Коммунист Корней Кленов
вернулся к деятельности, которая давно стала содержанием
его жизни, источником радости и счастья.
Как бы полемизируя с теми, кто готов был зачеркнуть,
очернить многие трудные годы, прожитые с честью советски-
ми людьми, Шундик устами учителя Павла Коломейцева заяв-
ляет:
«Не- люблю тех, кто подыскивает себе удобную площадку
стороннего наблюдателя вне времени, вне государства и чуть
ли вообще вне планеты нашей. Взгромоздятся на эту площад-
ку, встанут в позу обличителя и тычут оттуда пальцем, судят
всех и вся! Хорошо, если такое случается с человеком чест-
ным... а если в такую позу становится демагог, злопыха-
тель?..»
В повести «С красной строки» писатель говорит о важно-
сти выбора пути-дороги, показывает тех, кто, преобразуя даль-
невосточную землю, начинает свою жизнь «с красной стро-
ки». Здесь, как и в «Роднике у березы», много отлично на-
писанных пейзажей. Автор знает дальневосточную тайгу, глу-
боко чувствует красоту природы и умеет передавать то, как
она действует на человека, какие мысли пробуждает в нем.
Вот бродит по тайге Павел Степанович Коломеец. «По-
рою присаживался на валежину, слушал, как тайга пробужда-
ется. В такую минуту он мог не заметить изюбря, даже если
бы тот застыл перед ним бронзовой глыбой, и мог рассмот-
реть бесконечно многое в крохотной почке, в ее красной ис-
корке, высеченной пригревающим солнцем. Что поделаешь —
весна! Пора половодья, не только вешних потоков, но и че-
ловеческих чувств, размышлений о жизни».
Мастерски изображено писателем стадо оленей в «Быстро-
ногом олене», картина подвижна, динамична:
«Гок! Гок! Гок! — послышались разноголосые голоса пас-
тухов.
Волна оленьего стада черным языком лизнула самый край
горной террасы, изогнулась и закружилась на месте, образуя
огромный вертящийся круг. Лес ветвистых рогов стал настоль-
ко густым, что казалось, олени все до одного переплелись
друг с другом узорчатыми отростками роскошных корон и
никакая сила уже не сможет их разъединить».
Широко разнообразит изобразительные средства писатель
в последней своей книге — романе «В стране синеокой». Ро-
ман печатался в журнале «Волга» и после значительной ав-
429
торской доработки вышел в свет в издательстве «Советский
писатель».
События романа развертываются в одной из центральных
областей России, не трудно угадать, что. это земли Рязанщи-
ны. Об этом же говорят и авторские ссылки на родные места
Сергея Есенина. Исследователем жизни и творчества поэта
выступает один из главных героев романа — писатель Евге-
ний Браташ. Да и происходящие события напоминают некото-
рые факты недавнего прошлого. Развитие сюжета произведе-
ния тесно связано с той перестройкой руководства развитием
сельского хозяйства, которую осуществила партия в шестиде-
сятых-семидесятых годах.
Писатель ведет разговор о принципиальных морально-эти-
ческих проблемах нашей жизни. В' центре его внимания —
советский человек, наш современник. Речь идет о том, каков
он есть и каким должен быть. Что еще мешает ему по-настоя-
щему проявить себя? И что надо сделать для того, чтобы
снять эти препоны и дать развернуться вовсю творческой ини-
циативе народа. Постановка таких вопросов говорит о стрем-
лении писателя художественно осмыслить важные проблемы
современности.
Исподволь развивается конфликт между молодым партра-
ботником Соколовым (секретарем обкома по пропаганде) и
прежним первым секретарем обкома партии Буяновым. Соко-
лов — человек сильного характера, преданный делу, опыт-
ный, но склонный к азарту, к волюнтаристским решениям. В
доработаннОхМ варианте романа именно Соколов выдвинут на
первый план. В нем читатель видит человека с высокой сте-
пенью ответственности, способного к научному анализу поло-
жения дел, решительного и бесстрашного в отстаивании прин-
ципиальной линии партии. Он лучше, тоньше Буянова разби-
рается в людях, умеет и поддержать человека, и вовремя
поправить. Главное для Соколова — быть вместе с труженика-
ми, с народом. Сложна. личная жизнь Соколова: произошел у
него разрыв с женой, не пожелавшей поддержать его в труд-
ную минуту; полюбил он другую, более достойную женщину —
Светлану Кравцову. В этой ситуации, вообще-то не обяза-
тельной и порою запутанной, писатель показывает новые сто-
роны характера этого целеустремленного и * цельного в делах
и поступках своих человека.
Соколова в романе мы видим сначала в роли первого сек-
ретаря обкома, сменившего на этом посту Буянова. И забо-
430
ты Соколова о делах области, о людях, которые решают ус-
пех напряженных планов и которые, как личности, вовсе не
безразличны ему, наоборот, интересны — эти его заботы по-
зволяют читателю быстро войти в обстановку и лучше понять
произошедшее. Немало бед наделал Буянов, настояв на при-
нятии нереальных обязательств: дать три годовых плана по
мясу. И вот приходится на ходу исправлять последствия не-
продуманного волевого решения, и осуществлять одновремен-
но серьезную перестройку руководства сельским хозяйством,
добиваться быстрого его подъема.
Ключ к решению сложных задач областной парторганиза-
ции Соколов видит в опоре на тех, кто самоотверженно тру-
дится в поле и на ферме, на предприятиях и стройках.’ Таким
образом, конфликт между Буяновым и Соколовым оказался
тесно связанным с судьбами многих людей — героев романа.
Среди них — колхозный вожак Денис Ганин, председатель
колхоза «Россия» Надежда Калинкина, механизатор Авдонин,
знатная доярка области Дарья Комаркова.
Образ Надежды Калинкиной — один из лучших в мно-
гочисленной галерее женских образов, созданных Шупдиком.
Есть в избе Калинкиной местечко под окном, где часами про-
стаивает эта женщина, ждет мужа с давно окончившейся вой-
ны. И краска на полу повытерлась... «Если произойдет это на
вечерней заре, — пишет Шундик, — то возникнет всего лишь
черный силуэт — попробуй, угадай, кто он, тот путник, за
спиной которого красным-красно, будто принес за собой не-
стерпимый огонь военных походов... А ночью... ночью надо
ждать его стук в окно, вот в это, что ближе к крылечку. И
лучше всего услышать тот стук не в проклятой неприютной
постели, а вот здесь, у окна. Сколько на Руси окон таких.
Сидят возле них и все глядят и глядят на дорогу овдовевшие
русские женщины».
От малоприметной детали, пятна стертой краски, писатель
идет здесь к раскрытию драматической по сути дела ситуа-
ции, к большому обобщению. Кому не запомнится трагедия
Калинкиной, ее женская верность, ее тоска, которую она уме-
ет побороть в работе, в живом общении с людьми. И есть
прямая нить от сцены в избе Калинкиной к горестной картине
в поселке Янрае — плаче женщины-чукчанки, матери Гнвэя,
над погибшим на -фронте сыном-летчиком. Общее горе и об-
щее дело объединяет людей, разделенных громадным рас-
стоянием, реками и горами, студеным морем.
431
Не все в романе в одинаковой мере удалось, но читая «В
стране синеокой», читатель видит, насколько увереннее, чет-
че стал писательский почерк Николая Шундика. Отмечая не-
достатки произведения, некоторые авторские просчеты, кри-
тика уже журнальный вариант романа считала «новым значи-
тельным шагом в творчестве» писателя. Ведь книга «содер-
жала то, что отличает современную нашу прозу, и в первую
очередь — увлеченное, горячее стремление понять сложней-
шие закономерности, по которым развивается наше *общест-
во», — писал в «Литературной России» критик В. Сурганов.
Писатель-коммунист Николай Шундик стремится быть, как
и его герои, на переднем крае борьбы за воспитание человека
коммунистического общества. Он находится в расцвете твор-
ческих сил — и следует ожидать интересных встреч с героя-
ми его новых книг.
Николай РОГАЛЬ
Шундик Николай Елисеевич
БЫСТРОНОГИЙ ОЛЕНЬ
Редактор Р. А. Шарова. Художники А. А. Карташов, С. Н. Л оги-
н о в. Художественный редактор А. В. Колесов. Технический редактор
В. С. Сафонова. Подписано к печати 20/11-75 г. Бумага 84x 108/32, типо-
графская № 3. Бум. л. 6,75, печ. л. 13,5, усл. печ. л. 22,68, уч.-изд. л. 21,9.
Тираж 75 000 (1 — 35 000). Заказ № 7394. Цена 78 коп. (в переплете). Хаба-
ровское книжное издательство Государственного комитета Совета Министров
РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, Хабаровск,
ул. Серышева, 31. Типография № 1 Амурского областного управления изда-
тельств, полиграфии и книжной торговли, Благовещенск, ул. Калинина, 10.