/
Author: Виппер Р.Ю.
Tags: история история рима очерки истории древний и античный мир избранные сочинения римская империя история древнего рима
ISBN: 5-87688-031-0
Year: 1995
Text
РВИППЕР
РИМ
<»«?•!
> 'ОШО
' '4i'w^i
СШШЙЙ
о:®эдж
£& , *Р" • . &’ 'с -s. Лзд* •"*< * £S
ЙВ'..Ж?жШйЯ
g^.'gg;< js£k^ *" *.'« л
к .kJ At*?**-*“—-*л5г . г 1 * -^. /.«тТг *4-
ОЧЕРКИ
ПО ИСТОРИИ
РИМСКОЙ
ИМПЕРИИ
(ОКОНЧАНИЕ)
Г=» 1^1 ГЧ/1
и
РАННЕЕ
ХРИСТИАНСТВО
<Х> ЕНИКС
Ростов-на-Дону
1 995
ББК 63.3
В 52
На обложке — Имп. Диоклетиан и Максенций. Скульпту-
ра из порфира (высота 56 см) с Форум Романум. 300—304 гг.
х. э. Рим. Ватикан.
Оформление С. А. Царева, Т. П. Неклюдовой
Виппер Р. Ю.
В 52 Очерки истории Римской империи (окончание). Рим
и раннее христианство. Избранное сочинение в II то-
мах. Том 2. Ростов н/Д: Издательство «Феникс», 1995.
р 4700000000
4 МО(03)-95
Без объяв л.
ББК 63.3
ISBN 5-87688-031-0
© Феникс 1995
ОЧЕРКИ
ПО ИСТОРИИ
РИМСКОЙ
ИМПЕРИИ
(ОКОНЧАНИЕ)
ПОДГОТОВКА ПУ
ПРИНЦИПАТА Ч
Едва ли найдется другой исторический факт, который
в такой мере привлекал внимание философствующей
мысли историков, как падение римской республики и замена
ее монархией императоров.
В более ранние эпохи европейского политического разви-
тия в связи с истолкованием этого факта возникал спор о
преимуществах одной политической формы над другою. Для
монархиста сама катастрофа служила лучшим аргументом; в
глазах республиканца это была только смена «величия» «па-
дением» — результат моральной порчи общества, неспособ-
ного сохранить вольности, естественно осужденного на пол-
итическое рабство. Более сложный вид приняла общая про-
блема в XIX в. Историк соглашался принять, что известные
фатальные условия осуждали на гибель всякую республику
античного мира; он искал поэтому тех органических отличий
античной жизни от новоевропейской, которые могли бы объ-
яснить неизбежность подобной политической катастрофы.
Затем он искал утешения и спрашивал, не была ли гибель
республики, при всем ее трагизме для местного общества,
тем не менее явлением благотворным для более -широких
4
кругов и народных групп, поскольку оно определило даль-
нейший ход общей человеческой культуры?
Поставленный таким образом вопрос заключает в себе
уже известное предрешение. Его постановка обнаруживает
наличность определенного философского мировоззрения и в
особенности одной идеи, которая многим из нас кажется уже
чем-то весьма чуждым, именно идеи телеологической. Тот,
кто разделяет веру в планомерность исторической жизни и
исторического развития, думает, что в судьбах человеческих
осуществляются некоторые высшие таинственные цели; цен-
ность тех или других общественных форм или деяний опре-
деляется их соответствием этим целям; значение руководя-
щих личностей также соразмеряется тем обстоятельством,
насколько они поняли планы, проводимые великой мировой
движущей силой, и насколько сумели приспособить к ним
свою деятельность. Принимая совершившееся за должное
согласно мировым планам, историк констатирует, что рим-
ская республика не могла разрешить таких-то задач, постав-
ленных ей историей: она не нашла пригодно и справедливой
формы для объединения мира Средиземного моря, объеди-
нения, в свою очередь нужного для того, чтобы сложилась
современная Европа,— и в этом осуждение республики. Им-
периалистическая монархия сумела понять и исполнить эту
цель, и потому она стоит выше.
В применении к отдельным деятелям получается тот же
способ оценки. Помпей не взял короны, которая лежала у
его ног, Цезарь шел к ней сознательно и без колебаний;
ясно, что один был близорук или лишен здравого смысла и
смелости, другой именно и является великим провиденци-
альным человеком. Брут и Кассий, убивщие его, прегреши-
ли прежде всего против исторического закона, потому что
пытались бороться с неизбежным. Заслуга Цезаря в том, что
он остановил на несколько столетий движение северных вар-
варов и дал таким образом простор распространению эллин-
ской культуры, которая иначе была бы задавлена прежде,
чем стать достоянием Европы, и т. п.
Мы склонны рассуждать иначе, или, по крайней мере,
привыкаем понемногу к иной постановке вопросов. Без со-
мнения, люди в своей деятельности ставят цели, и притом,
по мере того, как развивается политическая жизнь, их цели
становятся все более широкими и отчетливыми, но они ниче-
го не имеют общего с таинственными планами будущих су-
деб человечества. Они определяются жизненными интереса-
ми больших общественных групп, их насущными нуждами,
5
зависят от их умения разбираться в настоящем, от запаса
усвоенных привычек и традиций, от степени приспособляе-
мости к совершающимся переменам. Забота о далеком по-
томстве, о том, что скажет потом история, входит лишь ни-
чтожной долей, если только вообще входит, в соображения
участников общественных движений. История образует по-
том равнодействующую из столкновения различных усилий
и борющихся направлений; но конечно всегда у всякой груп-
пы людей впереди будет защита своих желаний, интересов и
идей, и едва ли кто-нибудь руководится мыслью найти тот
средний путь, который может получиться в конечном ре-
зультате исторического процесса. Если это верно для нас,
то, конечно, надо предположить такие же психические моти-
вы и у предшествующих нам поколений. В Италии и Риме
защитники и противники республики не могли интересовать-
ся отдаленными последствиями совершающихся перемен.
Цезарь не думал о предстоящем облегчении участи римских
подданных или о том, что нужно открыть широкий простор
для выхода из Италии взаимно истребляющих друг друга
групп гражданства. Его противники вовсе не думали о спа-
сении для потомства идеи старинной римской конституции.
На той и другой стороне бились за более или менее верно
понятые жизненные требования своих партий, классовых и
других группировок, бились до тех пор, пока хватало орга-
низации сил, и бились теми приемами, с теми программами,
какие выработала предшествующая партийная жизнь.
Надо признать, что и раньше, при господстве телеоло-
гической идеи, историки не забывали ставить вопросы в
этом последнем смысле. Они старались выяснить отноше-
ние новых форм и их устроителен к более ранней истории
Рима, к политической и социальной борьбе периода ре-
спублики. Тонкий юрист и блестящий писатель, Моммзен,
не обошедший своим исследованием ни одной стороны ис-
тории античного Рима, дал нам необыкновенно яркую со-
циально-политическую формулу возникновения монар-
хии. Этот строй представляется Моммзену неизбежным
результатом двух течений, соединяющихся вместе: огром-
ного военно-административного расширения империи и
внутреннего развития демократических начал. Новые вла-
стители Рима вступили одновременно неограниченными
государями посторонних колониальных владений империи
и единственными представителями интересов низших
классов в самом Риме: император есть прежде всего глав-
ный проконсул плюс народный трибун.
6
Римская империя, в качестве политического строя состав-
ляет монархически организованную демократию — вот ос-
новная мысль Моммзена. Раз древний мир не выработал
представительных форм и республика оставалась неподвиж-
ным господством одного города над массой народа, для спа-
сения демократии был только один выход: она должна была
отдаться, передать руководство единственному неограничен-
ному в своей воле вождю. То, что историку казалось фаталь-
но необходимым, вместе с тем составляло и предмет горячей
его симпатии. Цезарь, которого он считал вождем римской
демократии и создателем римской монархии, был в его гла-
зах величайшим политическим деятелем так же, как он ка-
зался сверхчеловеком для средневековых императоров, ста-
вивших первого римского монарха на вершине пути челове-
ческого развития. Цезарь для Моммзена — совершенная
личность, гармонически примиряющая противоположности
человеческого существа, мощную творческую волю и всепро-
никающую силу разума; исполненный республиканских иде-
алов, он рожден быть царем; римлянин во всей глубине
своей натуры, он в то же время призван примирить и воссо-
единить греческую и римскую культуру. В концепции Мом-
мзена вся римская история образует лишь великий подгото-
вительный процесс для того, чтобы создать фигуру и дело
Цезаря. Историк даже невольно удвоивает своего героя: в
качестве предшественника и прообраза Цезаря появляется у
него Кай Гракх, и горячий трибун превращен в первого де-
мократического монарха Рима. У Цезаря, по Моммзену,
была одна мечта: возродить римское общество, разъедаемое
бесплодной борьбой партии, и основать свободную общину,
руководимую волей одного лица. Достигнув своей цели,
Цезарь создал управление, несравненно более отвечавшее
исконным римским принципам, чем тирания республикан-
ского сената1.
Правда, в своей позднейшей работе, в систематической
характеристике государственного права Рима, Моммзен как
бы поправляет и дополняет тот взгляд на империю, который
был выражен в его «Римской истории». Здесь объяснено,
что империя в окончательном своем виде, в форме Августов-
ского принципнта, была компромиссом со старыми респуб-
ликанскими и аристократическими силами. Моммзен приду-
мал для этой смешанной промежуточной формы особый тер-
мин — диархии, стараясь обозначить таким образом
конституционное разделение властей между императором и
сенатом. Но характерно, что Моммзен считает эту форму
7
политической ошибкой, за которую потом расплатилась им-
перия; будучи актом лицемерия или неуверенности своего
основателя Августа, диархия образует, в глазах историка,
лишь жалкий политический выродок. Таким образом на тем-
ной тени этой невыгодной оценки принципата Августа опять
выступает одобрение гениальной, цельной и творческой ра-
боте Цезаря.
Моммзеновский Цезарь принадлежит собственно 50-м
годам XIX в. Вся историко-политическая философия, вы-
раженная в нем, объясняется европейскими, в частности
германскими условиями того времени: борьбой с сословно-
реакционными направлениями и жаждой национального
объдинеиия во что бы то ни стало. После крушения ре-
спубликанской демократии в революциях 1848 г., средние
классы и примыкавшие к ним круги интеллигенции наде-
ялись найти выход в популярной монархии. Хотя Европа
так и не увидела у себя демократических монархов, но из
этих надежд выросло очень яркое и настойчивое нацио-
нально-либеральное построение истории; мало того, оно
нашло себе сочувствие далеко за пределами непосредст-
венно заинтересованных общественных слоев и на много
пережило свою эпоху.
В свое время с резкой критикой против Моммзена вы-
ступил его несчастливый соперник Нич, который, при не-
сравненно большем критицизме и научной осторожности,
не обладал литературным блеском и политической уверен-
ностью своего противника: в то время как все европейское
общество читало с увлечением яркие модернизированные
страницы моммзеновской истории Рима, Нич излагал свой
предмет в тесной аудитории слушателей-специалистов, и
лишь после его смерти более широкие круги получили воз-
можность по изданию сжатых и неполных студенческих
записей судить о концепциях Нича.
В конце рецензии Нича на Моммзена, написанной еще
в 1857 г., стоят замечательные слова: «несмотря на книгу
Моммзена история республики остается тем, чем она всег-
да была: энергическим протестом против культа государ-
ственных людей, спасителей общества, и доказательством
той мощи, которой может достигнуть простая община
граждан, готовых на всякие жертвы»2. Снимая с основате-
ля монархии популярное сияние, которое нарисовал вок-
руг его головы Моммзен, Нич однако не перестает считать
Цезаря сверхчеловеческой личностью, только наделяет его
отрицательными качествами, превращает из бога-спасите-
8
ля в демона-разрушителя. «Ни одна республика не пере-
жила такой развязки, как римская, но и ни в одной ре-
спублике элементы оппозиции не воплотились в столь ге-
ниально безнравственной личности (как Цезарь)». И Нич
набрасывает карьеру политического перебежчика, демаго-
га без принципов, участника отвратительных заговоров,
безграничного в мотовстве, неистощимо гибкого, одарен-
ного стальной энергией и свободного от всякой морали, от
всякой идеальной цели, пролагавшего себе дорогу велики-
ми диктаторами истории, Кромвелем и Наполеоном, и
даже допуская, что «гению дано божественное право ме-
чом проводить в жизнь свои спасительные планы», Нич
все же хочет оттенить глубокое и серьезное различие
«между обагренным кровью победителем революции и де-
моническим вольнодумцем, который сперва бросает горя-
щую головню в распадающееся государство, чтобы потом
из развалин старого создать свое, новое устройство» .
Таким образом, в одном отношении оба противника, Нич
и Моммзен, стоят на одной почве. Оба придают чрезмерное
значение крупной личности. И у Моммзена, и у Нича разру-
шение республики и создание монархии являются задолго
задуманными, систематически выполненными предприятия-
ми одного лица, в котором, как в фокусе, соединились луч-
шие или, напротив, худшие черты предшествующего разви-
тия общества. В этом смысле обе концепции, и Моммзена, и
Нича, одинаково далеки от нас, поскольку мы перестали ве-
рить в творческую силу отдельных людей, называть ли их
спасителями или разрушителями общества. Но у Нича есть
нечто большее, чем простая антитеза Моммзену, простое об-
ращение в отрицательную величину моммзеновской положи-
тельной. Моммзен изображает как бы великую историче-
скую тяжбу между Цезарем и республиканской аристокра-
тией; решение истории целиком в пользу первого, и потому
все здоровое, что были в римских традициях, находит в нем
выражение свое, все новое и прочное идет от него; аристок-
ратия и республика — а это одно и то же для Моммзена —
выставляют лишь тупость, вялость в лице Помпея, двоеду-
шие в лице Цицерона или карикатурное донкихотство в лице
Катона. Нич признает в Цезаре крупного стратега, диплома-
та и администратора, но в деле внутреннего политического
устроения отдает предпочтение его сопернику, Помпею, ко-
торого так принизил Моммзен. Сдержанность Помпея, его
двукратное отречение от монархической власти и его отвра-
щение к военной диктатуре Нич приписывает не трусости, а
9
совестливости политика, желавшего быть вождем аристокра-
тии, но не господином над ней. В самой аристократии рим-
ской Нич видит жизнеспособные элементы; в последние де-
сятилетия республики независимая Италия возлагала на нее
свои надежды и собиралась вокруг нее, чтобы защититься от
экспроприации, грозившей со стороны солдат и варваров,
приведенных из провинции Цезарем. Если у Моммзена
именно деятельность Цезаря образует центральную линию
развития римской истории, то у Нича, напротив, он стоит в
стороне, как нарушитель традиций; в судебном процессе ис-
тории приговор произнесен против него.
Не входя пока в существо взглядов Нича, заметим, что по-
скольку дело касается сравнения Цезаря и Помпея, Нич бли-
же, чем Моммзен, к суждению самих древних. Любопытная
вещь: несмотря на факт решительной победы Цезаря над Пом-
пеем и помпеянцами, несмотря на то, что первая династия по-
шла от Цезаря и официально насаждаемый монархизм мог
быть только цезарианским, несмотря на все это, в литературе
даже императорского периода остались ясные следы особого
почитания Помпея и признания его дела более справедливым,
чем дело Цезаря; во всяком случае нигде нет ничего похожего
на противоположение посредственности и гения; соперники
рассматриваются, как равносильные, одинаково даровитые
претенденты, а их различная судьба представляется результа-
том случайного распределения счастья. У Аппиана, вероятно,
пользовавшегося характеристиками современников, есть любо-
пытная оценка Помпея, в которой можно найти большую часть
того, что приписывается обыкновенно Цезарю. У Помпея было
больше военных сил, он обладал дипломатическим талантом,
популярностью и умением обращаться с народом, он соединял
авторитет и мягкость (Suvardy бцоо %ai fpuov). Данные эти
приведены античным писателем для того, чтобы показать,
что раз уже обнаружилась неизбежность монархии, Помпей,
по общему признанию, располагал большими шансами стать
монархом4.
Нельзя не заметить, что культ Цезаря, последним пред-
ставителем которого является Моммзен, возник весьма позд-
но и сложился главным образом в средние века: его содер-
жание тогда было, разумеется, совершенно иным, чем в XIX
в.: из Данта мы видим, что на воображение могущественно
действовала аналогия с Христом, что наибольшее впечатле-
ние производила смерть Цезаря и его апофеоз. В европей-
ской публицистике XVII и XVIII вв., проникнутой консерва-
тивно-республиканским оттенком, Цезарь не пользовался
Ю
симпатией. Возрождение цезарианского культа в XIX в. свя-
зано с тем своеобразным политическим самообманом, кото-
рый выразился в наполеонизме и бисмаркианстве и который
состоит в заимствовании у демократии ее принципа и отвер-
жении ее существа. Призрачность этой комбинации легко
раскрыть, подвергнув ее построения анализу социальной ис-
тории. Иерархическая вершина в политическом строе пока-
зывает или живучесть общественной иерархии или ее ново-
образование. С расширением начал равенства и автономии
всякие формы единовластия становятся и принципиально, и
фактически ненужными. Новый цезаризм или старается спа-
сти некоторые традиционные преимущества, напр., в Прус-
сии примирить общество с привилегиями феодального дво-
рянства, вождем которого был и остался король, или, как во
Франции наполеонизм, он искал способов продвинуть к гос-
подству новую общественную группу в виде закрепленных
кадр бюрократии, окружая ее главу священным авторите-
том.
Ту же проверку, какую мы предъявляем к модернизован-
ному цезарианству, мы можем приложить и к историческому
Цезарю. Нам известно расположение партий в послесуллан-
скую эпоху и знаком наклон социального движения в рим-
ской жизни. Дело шло к падению независимых демократиче-
ских элементов общества, а вследствие этого к разрушению
республиканского строя. Монархия уже раз появилась в
лице Суллы, в качестве орудия и символа реакции. Если бы
диктатура Цезаря действительно могла быть признана де-
мократичной, в его деятельности следовало бы искать сопро-
тивления вышеописанному общественному процессу. Но
прежде всего не преувеличиваем ли мы до крайности силу и
влияние отдельных личностей, если мы предполагаем у них
способность идти наперекор общественным течениям? Пол-
итический деятель ищет союзников своей участи и в конце
концов более или менее искусно приспособляется к налич-
ным средствам. Эти средства даны в существующих органи-
зациях, и создать здесь ничего нельзя, можно только более
или менее ярко формулировать усвоенную программу.
Армия, сильная своей корпоративностью, предприимчи-
вость римских капиталистов, золото завоеванных провин-
ций, занятые при его помощи дружины на римском форуме,
жаждущий службы средний и мелкий нобилитет — вот сред-
ства, которыми располагал Цезарь, к которым надо было су-
меть приспособиться. Но теми же силами должен был опери-
ровать или, вернее сказать, от тех же сил зависел и его про-
11
гивник. И даже еще конечный военный успех Цезаря не ре-
шает, кто из них был ближе к вырабатывающемуся в Риме
политическому строю. Политические симпатии, очень рас-
пространенные в консервативных кругах римского общества
начала императорского периода, и вышеприведенные сужде-
ния о том, кому вернее было сделаться первым династом
Рима, говорят в этом смысле не в пользу Цезаря. Необходи-
мо однако более детально войти в изучение обстоятельств
агонии римской республики, чтобы проверить наши общие
соображения.
Прежде всего важно определить, из кого состояли борю-
щиеся стороны, кто были сторонники и противники новых
политических порядков около 60-го года. Моммзен нередко
противополагает сенат и триумвиров, аристократию и вла-
стителей, являющихся в то же время главами популярной
партии. Но сенат не является цельной правительственной
группой. Благодаря тому, что он заполнялся магистратами,
выходившими из прямых выборов, там были люди всех пар-
тий. В 63 году в сенате сидели Каталина, Лентул и многие
из сторонников переворота; Манилий и Габиний, а также
Цицерон до 63 года представляли в сенате главным образом
интересы всадников, нередко расходившиеся с интересами
массы нобилитета. Сенат вовсе не заключал в себе компакт-
ной группы, которая бы стояла целиком против плебейства;
в нем самом разыгрывались все те споры, которыми полны
были в это время Рим и Италия.
Еще и в другом смысле сенат не представлял однородной
массы: в этой корпорации 600 приблизительно человек, на-
стоящую силу имели два десятка крупных магнатов, осталь-
ные составляли их родство или их свиты. Между магнатами
не было полной солидарности интересов. Лукулл, первый
император востока, был естественным врагом своего более
счастливого преемника Помпея; не мог поладить с Помпеем
и бывший его коллега по войне с морской державой пиратов,
Метелл, покоритель Крита (Creticus), считавший свою зада-
чу не менее трудной, но не получивший и малой доли того
триумфа и политического веса, которые выпали на долю
Помпея. Размежевать интересы и круг влияния между всеми
претендентами на колониальные войны и наместничества не
представлялось возможности. Внешние условия заставляли
в отдельных более важных случаях предоставлять главноко-
мадующему imperium majus, т. е. количество военных сил и
круг власти, более значительный, чем у обыкновенных кон-
сулов, ставит главного императора над несколькими обла-
12
стями и несколькими наместниками. Но тогда он выступал
вне конкурса, отделялся из рядов остальных principes; и вот
это обстоятельство объединяло против него остальных, тогда
получалась у представителей магнатства солидность, основ-
ным мотивом которой была не политическая программа, а
отрицательное отношение к princeps’y, йытавшемуся выде-
литься из их среды. Это был, конечно, весьма слабый логи-
ческий и моральный аргумент против монархии, но доволь-
но сильная фактическая преграда для ее установления.
Но помимо того рознь в среду магнатов вносили сообра-
жения внутренней политики. Демократическая партия гро-
зила своей аграрной программой, волновались италийские
муниципии, опасно было по временам организованное сто-
личное плебейство. Не могла ли помочь против революции
чрезвычайная власть военного императора? Воюя в Азии,
Помпей не упускал из виду внутренних отношений в Италии
и в конце 63 г., когда еще не было сломлено движение кати-
линариев, прислал в Рим одного из своих легатов, Метелла
Непота, с чрезвычайным поручением, рассчитанным на вли-
яние охранительных мотивов в среде аристократии: Метелл
сделал в сенате предложение поручить победителю Азии по-
давление италийской революции вооруженной силой5. На
этот раз магнаты не согласились повторить комбинацию 83—
82 гг. и создать своими руками второго Суллу. Сам Помпей
прибыл в Италию год спустя, осенью 62 г.,— слишком позд-
но, чтобы иметь основание удержать под оружием свое вой-
ско, так как катилинарное движение^уже было расстроено.
Помпей отпустил солдат по домам, а сам с небольшой скром-
ной свитой отправился в Рим.
Моммзен по этому поводу смеется над недогадливостью
или трусостью Помпея, безрассудно отказавшегося от вер-
ховной власти, которую давала ему сама судьба. Нич хвалил
его за лояльность, за чисто гражданское, республиканское
самоотречение. Скорее всего здесь сказалось осторожность и
спокойный расчет. Тот же самый Помпей за 9 лет до того
(в 71 г.) подошел к Риму с войском и добивался своей цели,
консульства, угрозой внешнего давления; но тогда в союзе с
ним была демократическая партия, которая требовала пере-
ворота. В 62 г. демократия была сломлена: после того, как
она превратилась в восстание катилинариев, немыслимо
было императору компрометировать себя союзом с нею.
Удержать войско при себе, объявить новую сулланскую дик-
татуру значило бы вызвать страх новой экспроприации во
всем составе владельческих классов, поднять против себя
13
большую часть Италии, не только крупных собственников,
но и господствующие слои в муниципиях. Помпей надеялся
занять первенствующее место в правительственном составе,
не прибегая к такому рискованному обороту.
Положение вещей в 62 г. показывало вместе с тем, что
при всем влиянии, которое мог приобрести отдельный
principes, он не в силах был перевесить коалицию, других
магнатов. То же испытание сделал раньше Помпея Красс,
хотя при своем колоссальном богатстве он и мог снарядить
на свои средства целое войско. Из этих затруднений, стояв-
ших на дороге преуспевающих principes, и возникла своеоб-
разная комбинация перехода к монархии в Риме — триумви-
раты, союзы немногих династов, которые монополизировали
себе государственные средства и политическое влияние.
Трое сосредоточивали то, что не в силах был соединить в
своих руках один. Цезаря можно считать до известной сте-
пени изобретателем этой формы, хотя она была отчасти под-
сказана невольной комбинацией Красса и Помпея в 71 г.,
соединившихся против остального магнатства.
Только телеологический взгляд может привести к заклю-
чению, что Цезарь заранее, уже в 60 году, имел в виду стать
монархом в Риме, и именно с этой целью вошел во времен-
ную коалицию с могущественными соперниками, которые
должны были пригодиться ему в качестве моста к собствен-
ной единой власти. Весь в долгу, побывавши в разных пар-
тиях; сильно заподозренный в соучастии с катнлинариями,
Цезарь в 62-60 гг. не мог мечтать ни о чем лучшем, как о
комбинации с крупнейшими магнатами республики. Цель со-
юза также представлялась весьма реальной. Консульство
стало в Риме уже давно ступенью к провинциальному наме-
стничеству. Но консервативная группа в сенате не соглаша-
лась на присуждение Цезарю провинции. Ближайшей его за-
дачей было именно добыть себе при помощи союза с бывшим
восточным императором и с богатейшим человеком Рима и
Италии провинцию или начальство в колониальной войне. В
этом определенном смысле Цезарь и является инициатором
некоторой новой политической формы, и в этом отношении
Цезарю принадлежит более активная роль, чем двум другим
триумвирам. Он постепенно перетянул их к своим планам, и
на свидании в Лукке в 56 г., когда союз 60-го года был вновь
скреплен, уговор касался главным образом распределения
важных областей и командований. В 56 г. Цезарь удержал
за собой обе Галлии, Красс взял предмет своих старинных
желаний, области крайнего востока и войну с парфянами, и
14
даже Помпей, более всего озабоченный сохранением своего
авторитета в центре, решил принять на себя управление
Испанией.
Триумвираты были главным образом разделениями импе-
рии: крупнейшие люди политического мира выделяли себя
от ревнивого контроля своих коллег в сенате и разделяли по
своему усмотрению сферы господства в сложной колониаль-
ной державе Рима. Но не следует преувеличивать предус-
мотрительности основателя первого триумвирата: ни выбор
Галлии с его стороны, ни решение сблизиться именно с дан-
ными личностями не являются его задолго задуманными,
тонко рассчитанными ходами. Вначале Цезаря, по-видимо-
му, занимал более восток и, может быть, особенно Египет.
Народное собрание присудило ему в качестве провинции
Галлию предальпийскую, которая не представляла поводов
для выдающейся кампании. Заальпийская Галлия, где потом
сложилась блестящая военная карьера Цезаря, освободилась
для него лишь случайно среди его консульства, вследствие
внезапной смерти назначенного туда наместником Метелла
Целера. Союз трех лиц также нельзя считать чем-то заранее
твердо установленным. Цезарь вел очень настойчивые пере-
говоры с Цицероном и очень желал сближения с ним; если
бы они удались, союз состоял бы, может быть, из четырех
лиц6. Это обстоятельство характеризует вместе с тем безраз -
личие Цезаря к политическим и социальным программам:
если он был в 60-м году, как хочет этого Моммзен, главою
демократической партии, то спрашивается, как мог он пола-
дить с самым видным оплотом консерватизма?
Еще одна черта выступает в комбинации 60 года, при-
думанной Цезарем. Эта особенность, хорошо замеченная и
современниками, может быть названа политикой родствен-
но-династических связей. Цезарь предполагал скрепить
брачными соединениями не только ближайший круг союз-
ников, но еще несколько влиятельных фамилий. Сам он
женился на дочери Кальпурния Пизона, намеченного в
консулы на 58 год; за Помпея он выдал свою дочь Юлию,
для чего надо было устроить развод с помолвленным за.
нее Сервилием Цепионом. Разводы не представляли в
Риме особых затруднений; но Цезарь не хотел портить от-
ношений и с Цепионом; поэтому ему было предложено
вступить в брак с дочерью Помпея7.
Родственно-династическая политика в кругу старинных
семей составляет и потом особенность цезарианства. Август
продолжал близкие отношения к Кальпурниям Пизонам, по-
15
роднился с Клавдиями Марцеллами и Клавдиями Нерона-
ми, а его преемники с Домициями Агенобарбами. Между не-
сколькими влиятельными principes получалась как бы круго-
вая порука; они заключали браки в своей архивысокой среде
наподобие европейских коронованных особ Нового времни,
замыкались от обыкновенных смертных и соединяли вместе
несколько очень крупных состояний, застраховывали этим
свое материальное положение. > \ ;
Так образовался в Риме союз претендентов. Каждый из
них располагал между сенаторами магистратами и в каче-
стве легатов по особым делам немалым числом клиентов и
сторонников, которых старался продвинуть на видные ме-
ста. Помпей выдвигал генералов восточной войны, Афра-
ния и Габиния, Цезарь — демагогов Лабиена и Клодия,
Красс — двух своих сыновей и т. д. Создался тесный пол-
итический трест, поднимавшийся над республиканскими
учреждениями.
Кто были противники триумвирата и как реагировали
они на союз? Организованной консервативной партии в соб-
ственном смысле в это время незаметно. В сенате имелись
группы лиц, так или иначе нерасположенных к союзу или к
отдельным триумвирам: Лукулл, непримиримый враг Пом-
пея с тех пор, как должен был уступить ему восточную вой-
ну. Цицерон, pater patriae 63 г. спаситель общества, устрои-
тель concordiae ordinum, претендовавший сам на первую
роль. Архибогатьш Домиций Агенобарб из рода блиставшего
во второй половине II в. вместе с Метеллами, которые те-
перь уже не представляли фамильно-политического единст-
ва. Порций Катон, непримиримый республиканец и принци-
пиальный защитник неподвижности конституции. Бибул из
другой линии вельможных Кальпурниев, муж сестры Като-
на, как будто поставивший себе непременной целью оппони-
ровать Цезарю по всему протяжению его политической карь-
еры, его коллега в эдильстве, преторстве и консульстве. Два
Скрибония Куриона, отец и сын, оба талантливые публици-
сты. Старинный род Марцеллов, гордившийся своим пред-
ком, соперником Ганнибала, очень преданный республике,
как это показали консулы 56, 51 и 50 гг., Лентул Марцел-
лин, Марк и Кай Марцеллы, очень решительные, задорные,
но малоспособные люди. Очень трудно заметить в этом вы-
сокоаристократическом кругу определенную программу; по-
видимому, им не приходило в голову попытаться организо-
вать Италию, войти в соглашения с муниципиями полуост-
рова. Но они располагали литературными силами,
16
враждебными династам: на стороне республики был Катулл,
преследовавший потом «императора единственного» (Цеза-
ря) своими эпиграммами, и Варрон, написавший в начале
Цезарева консульства памфлет под заглавием «чудовище о
трех головах». Оба они принадлежали к литературному
кружку, который соединял кроме того, Цицерона, обоих Ку-
рионов, а также Кальва и Фурия Бибакула, двух писателей,
которые вместе с Катуллом представляли оппозицию ита-
лийских муниципий8.
Но этого было мало для успешного сопротивления дина-
стам. Их противники не умели выставить ни программы, ни
даже определенной тактики. В последних столкновениях ре-
спублики с надвигающейся монархией нас поражает некото-
рая упрямая беспомощность консерваторов, способных ис-
кать защиты в какой-нибудь конституционной формальности
в то время, как противоположная партия, не стесняясь, под-
катывалась под основы политического порядка. В этом
смысле характерно поведение консула 59 г. Бибула, которо-
го консерваторы выставили противником Цезарю. После
того, как Цезарь встретил в сенате сопротивление своему аг-
рарному закону, он решил не созывать более сената и прово-
дить законодательные меры исключительно через народное
собрание. Коллега Бибул попытался однажды явиться со
своим протестом в среду организованного Цезарем воору-
женного плебисцита на форуме, но был сброшен с трибуны,
причем разломали и знаки его достоинства, розги ликторов.
Бибул после этого отказался от всякого сопротивления и
даже фактически сложил свой авторитет: он объявил всю
оставшуюся часть года праздниками, т. е. днями, не допу-
скающими деловых дебатов, и успокоился на этом; когда
ему сообщили о состоявшихся решениях комиций, он огра-
ничился ссылкой на их незаконность с формально-религиоз-
ной точки зрения; по собственному признанию, он прини-
мался «наблюдать небо, как только Цезарь созывал народ».
В то же самое время Бибул не решался собирать сенат для
протеста против Цезаревых плебисцитов. Конституцион-
ный обычай требовал обоюдного согласия консулов на со-
зыв сената; но тактика Цезаря именно состояла в том, что-
бы обходиться без сената; и Бибул, упираясь опять в фор-
мальность, счел себя свободным от дальнейших протестов:
в течение остальной части года заседаний сената не было,
но консервативные сенаторы сходились на частные сове-
щания в доме Бибула9.
Каковы были отношения общественных классов в кон-
17
сульство Цезаря, и на чем основывается его успех в то вре-
мя, когда он еще не располагал армией? В 60-х годах денеж-
ный капитал римского всадничества шел от успеха к успеху.
Но аграрно-финансовый проект Рулла и движение катили-
нариев грозили вырвать из их рук большую часть колони-
альных богатств. Это заставило компании, державшие в ру-
ках финансовое управление, искать союза с крупными зем-
левладельцами, сидевшими в высшем правительственном
совете; в результате получилась знаменитая concordia
ordinum, устроением которой так гордился Цицерон. Была
ли речь о каких-либо новых финансовых уступках всадни-
кам, когда они отдавали в распоряжение сената свою корпо-
ративную организацию и прислали консулу гвардию своей
молодежи, мы не знаем. Но очень скоро требования откуп-
щиков обнаружились, грозя опрокинуть только что устроен-
ный картель консервативных групп. Всадники настаивали
на крупной скидке с откупной суммы, которую они обязаны
были вносить по финансовому управлению азиатских про-
винций, частью вновь завоеванных Помпеем, частью закреп-
ленных его походами. Сам завоеватель, всем обязанный от-
купщикам, в свое время продвинутый ими на свой чрезвы-
чайный пост, не был теперь расположен к уступкам
денежному капиталу; он привык неограниченно распоря-
жаться в восточных областях, фиксировал взносы их и орга-
низовал финансовое управление; он, вероятно, считал свою
долю в пополнении римской казны восточными богатствами
достаточно крупной, чтобы поставить правительство в более
независимое положение относительно всадников.
Иначе взглянул на дело Цезарь, которому и для выбора
в консулы, и для получения наместничества в высшей степе-
ни важен был союз с откупщиками. Он обещал и заставил
сенат принять потребованную ими скидку в размере трети
всей откупной суммы. Очень правдоподобно, что благодар-
ные публиканы вознаградили самого Цезаря и его сторонни-
ков акциями своих восточных финансовых предприятий.
Цицерон называет потом partes, акции, полученные в это
время цезарианцем Ватинием, carissimas, т. е. поднявшимися
до высшей цены10: это повышение, по всей вероятности, на-
ходилось в прямой связи с большим успехом, одержанным
публиканами в 59 году. С понижением главного расхода,
они могли выдавать участникам операций более значитель-
ные дивиденды, а отсюда поднималась и цена partes.
С другой стороны, средства публиканов нужны были Це-
зарю для того, чтобы оплачивать организацию плебисцитов
18
в течение своего консульства. В комициях, созывавшихся
Цезарем в 59 г., господствовало полное единодушие, какого
никогда раньше не бывало в народных собраниях; причем
любопытно также, что городское плебейство без возражений
голосовало аграрный закон, весьма похожий на тот, который
предлагал и взял обратно четыре года тому назад Сервилий
Рулл. Это единодушие станет более понятным, если обра-
тить внимание на одну подробность: среди голосующих было
много вооруженных14. Цезарианские голосования не были
свободными: они происходили под сильным давлением изве-
стного рода террора, может быть, даже предварительно ру-
ководители устраивали нужный им состав собрания, загора-
живая доступ менее надежным в их глазах элементам. В сле-
дующем году организация сделала еще шаг вперед или, по
крайней мере, она обнаружила свои приемы: Клодиевы воо-
руженные дружины, античный TammanyHall, по выраже-
нию новейшего историка12, господствовали на форуме и на
улицах и делали невозможной правильную политическую
жизнь: эта римская команда Цезаря, продолжавшая демаго-
гию его консульства, между тем как он сам воевал на дале-
кой окраине, стоила ему немалых денег. В начале галльской
войны Цезарь не мог достать много золота из своей провин-
ции; лишь позднее добрался он до ее сокровищ. Оставались
все те же римские кредиторы, давнишним клиентом кото-
рых состоял Цезарь. С большим основанием можно сказать,
что и тот формальный демократизм, который выражался в
цсзарианских плебисцитах, и то кулачное право, которое си-
стематизировали цезарианцы, было оплачено капиталами
римских откупщиков. Они дали, по-видимому, и главный
материал для вооруженных дружин в лице многочисленных
рабов, служивших в канцеляриях и отделениях их торговых
и денежных предприятий.
Другим союзником триумвиров были ветераны Помпея.
Когда набирали солдат в походы 60-х годов, им едва ли мог-
ли пообещать земельные наделы в роде тех, которые получи-
ли сулланцы. У всех еще в памяти была сулланская экс-
проприация, и насколько раздражало италийских землевла-
дельцев всякое упоминание о вторжении этого элемента,
показывает то обстоятельство, что Цицерон сделал из снис-
хождения Рулла к сулланцам чуть ли не главный пункт на-
падения на его аграрный законопроект. В виду этого солда-
ты Помпея были менее притязательны при своем возвраще-
нии, чем сулланцы за 20 лет до них. Но, с другой стороны,
император не мог оставить своих военных товарищей без на-
19
дела, без страхования их старости. Помпей надеялся пол-
учить земельные раздачи для своих солдат конституцион-
ным путем, с согласия сената. Но его соперники и завистни-
ки в сенате, только что избавившиеся от страха его военной
диктатуры, никоим образом не могли допустить, чтобы он
сохранил около себя хорошо устроенную, преданную ему
гвардию. Поэтому проекты трибунов Флавия и Плотия,
имевшие в виду помпеевских солдат, не достигли успеха.
При заключении уговора между тремя династиями в 60 г.
Цезарь, по всей вероятности, обещал провести наделы для
азиатских ветеранов Помпея. В свое консульство он высту-
пил с аграрными проектами.
К сожалению, сведения об этих проектах крайне неясны,
и особенно у Диона Кассия, писавшего в поздний период
императорского самодержавия, затуманены цезарефильской
тенденцией13. Все было хорошо в предложениях Цезаря:
предполагаемые наделы не стоили бы государственной казне
никаких новых трат, наделение безземельных должно было
положить конец анархии и вечным беспорядкам, обезлюдев-
шая Италия опять бы заселилась. В виду этого никто из кон-
серваторов по существу не мог ничего возразить против но-
вого аграрного закона, тем более, что он нисколько не заде-
вал интересов аристократии; лишь втайне сенат боялся
громадной популярности, которую приобретет Цезарь у на-
рода этим законом. В суждениях Диона Кассия есть одна
черта, более всего обличающая писателя и сановника самой
глухой поры самодержавного порядка; это — мысль, что
очень полезно городских революционеров присадить к поле-
вой работе и что будто бы Цезарь руководился полицейским
соображением и желал удалить беспокойные элементы горо-
да в деревню. По-видимому, подобные высылки городских
бродяг практиковались позднейшими римскими префектами
(градоначальниками), и отсюда Дион Кассий заимствовал
свое общее объяснение, столь далекое от реальных условий
конца республики, когда на землю было так много настоя-
щих претендентов среди сельского населения Италии. Что
же касается Цезаря, то он менее всего мог думать об уда-
лении из города беспокойной бедноты, если бы даже пере-
вод ее в деревню имел какой-нибудь практический смысл:
ведь это была самая драгоценная опора его противосенат-
ской политики.
Сквозь странную оценку Диона Кассия все-таки можно
различить основные линии аграрных проектов Цезаря: раз-
дача остатков adri publici в Италии, а именно наделение (до
20
20000 колонистов по Аппиану) из Кампанского поля; приоб-
ретение территории для прочих наделов путем покупки час-
тновладельческих земель, применение с этою целью новых
финансовых средств, добытых недавней восточной войной.
Все это — черты, хорошо нам знакомые по законопроекту
Сервилия Рулла. Демократия выработала в 60-х годах нео-
быкновенно отчетливую программу; Цезарю оставалось вос-
произвести ее в точности. Только одну лишнюю против Py/i-
ла подробность передает нам Аппиан: по закону Цезаря
предполагалось давать при наделах преимущество отцам
троих детей. Впрочем и эта деталь могла быть в прежних
проектах демократии: по речи Цицерона видно, что закон,
предложенный Руллом, был очень обстоятелен, а с другой
стороны, передача Цицерона была весьма неполна и одно-
сторонняя и наверно опускала много подробностей.
В принципе будучи повторением рулловского проекта,
закон Цезаря, без сомнения, имел более специальное на-
значение. Демократия 60-х годов предполагала широкое
наделение в Италии и провинциях собственно крестьян-
ских элементов; сулланские ветераны имелись в виду не в
качестве колонистов, а в качестве продавцов земли. Пом-
пеевских солдат тогда совсем не хотели принимать во вни-
мание, напротив, наделы, должны были носить антипом-
пеянский характер. Демократический проект направлен
был к осуществлению полной противоположности той во-
енно-ленной системе, которая начинается с Суллы. Наобо-
рот, проект Цезаря был возвращением к военным наделам:
первое место в числе колонистов хотели предоставить быв-
шим солдатам азиатской войны. Это было осуществлени-
ем тех требований, которые поставил Помпей сенату при
своем возвращении; Цезарь исполнял одно из главных ус-
ловий уговора триумвиров 60-го года.
В виду этого консульство Цезаря и нельзя считать за ка-
кой-либо успех демократий, хотя бы даже кратковременный.
Один из претендентов, представитель династической пол-
итики, искусно пользуется готовой демократической про-
граммой и проводит при ее помощи военные наделы в инте-
ресах своего ближайшего союзника. Ничего не выиграла и
политическая жизнь в Риме. О привлечении италиков в на-
родное собрание, о регулировании участия в трибах граж-
дан, живущих в отдаленных муниципиях, мы ничего не слы-
шим, а только такие меры и могли бы создать опору для
демократии, вернуть ее к положению, которое она занимала
в середине 80-х годов. Напротив, комиции в консульство Це-
21
заря носят по преимуществу односторонний столичный ха-
рактер. Консул обходится без сената, потому что встретил в
нем консервативную оппозицию; но устраняя вовсе парла-
ментарный ход суждений, он сокращает этим дебаты и в на-
родном собрании, сводя последнее на машинальные плебис-
циты. Республиканская политика продолжает замирать; по-
сле консульства Цезаря демократия не поднялась выше
уровня, на который свел ее разгром 63 г.: она скорее суще-
ствует в виде литературной традиции, но не живой силы.
Но претендент добился своего: передал ему важное ко-
мандование на сравнительно большой срок 5 лет; он пол-
учил довольно крупное войско (5 легионов) и не малое
число подчиненных начальников (10 пропреторов) в свое
распоряжение. Цезарь выводил себя надолго от партий-
ных отношений в счетов в Риме. Но у него в Риме оставал-
ся союзник, которому он оказал большие услуги и кото-
рый гарантировал ему обладание северной провинцией и
связанные с ней предприятиями.
Историки всегда считали покорение Галлии важным мо-
ментом в образовании империи и нового политического
строя, но расходились в оценке этого крупнейшего колони-
ального завоевания. Моммзен изображает нам, как Цезарь,
которому опротивели мелкие политические дрязги вконец
развращенной столицы, едет в 58 г. на север, чтобы отдаться
наконец истинной серьезной работе. Не следует думать, го-
ворит он, что' «галльская война была только местом военных
упражнений, где Цезарь готовил себя и свои легионы к пред-
стоящей гражданской войне: такая мысль была бы больше,
чем ошибкой, она составляет кощунство против мощно вею-
щего в истории святого духа». Цезарь выполнил великую
спасительную цель своими галльскими походами. С севера
непрерывно грозило германское нашествие: спокойствие
Рима и Италии можно было обеспечить только поставивши
в Галлии плотину этому страшному потоку. Но заслуга Це-
заря еще выше. Италия стала тесна для ее граждан, и от того
разрушалось государство и общество; Цезаря вела за Альпы
гениальная идея, грандиозная надежда: эта идея состояла в
том, чтобы «приобрести своим согражданам новую безгра-
ничную родину и во второй раз возродить государство, по-
ставить его на великую широкую основу»14.
Недалеко от этого суждения ушел и Нич, как мы видели,
склонный в Цезаре видеть скорее черты разрушителя. Он
думает, что галльская война внесла в деятельность Цезаря
оздоровляющее начало. «Здесь впервые при встрече с про-
22
стыми варварскими отношениями, сказалась сила его гения;
лишь когда он приступил к разрешению целого ряда колос-
сальных военных задач, стали развиваться высокие стороны
его характера, его сила и энергия» .
В сравнении с Моммзеном и Ничем, поднимающими ко-
лониальную войну на степень благодетельной этической ка-
тастрофы общества, которая перерождает вместе с тем и его
величайшего представителя, суждение новейшего историка,
Ферреро, гораздо более реалистично16.
Прежде всего Ферреро напоминает, что Цезарь, развер-
тывая широкие предприятия в Галлии, за Рейном и за морем
в Британии, вовсе не ушел от мелочной и низменной интри-
ганской борьбы, которая происходила в столице. Напротив,
он стал доставлять новые богатые средства политическому
подкупу и политическому скандалу, он получил возмож-
ность организовать их в неслыханных до того времени раз-
мерах. Из награбленного в Галлии золота давались ссуды
задолжавшим сенаторам, сыпались подарки господам и кли-
ентам, даже рабам, которые имели влияние на своих патро-
нов. Светоний не скрывает от нас нисколько, каков был круг
людей, теснившихся к щедрым подачкам колониального им-
ператора: все, кто находился под судом, кто запутался в дол-
гах, промотавшаяся молодежь и т. п., если только преступ-
ления и долги не превосходили всякие меры, все подобные
элементы находили в Цезаре лучшую защиту и покровитель-
ство; а тем, кому помочь было невозможно, он говорил от-
крыто: «вам нужна гражданская война»17. Из тех же неис-
черпаемых запасов храмовых и других сокровищ Галлии Це-
зарь угощал римский народ и забавлял его играми,
расширяя все больше и больше количество праздничных
дней, возводил крупные общественные постройки в Риме и
других городах, открывал крупные гладиаторские школы,
закупал виллы, дворцы, поместья в разных частях Италии,
нанимал отряды дружинников, которыми так искусно управ-
лял Клодий; из Галлии направлялась массой живая добыча,
рабы, которых Цезарь рассылал по провинциям и дарил ты-
сячами вассальным царькам восточных областей18. Кругом
наживались его подчиненные генералы, пользуясь предо-
ставленным им простором: как пример, интересно, что Лаби-
сн выстроил в Пицене целый город на свои средства19. Та-
ким образом Цезарь стоит во главе и в центре грандиозной
аферы римского грюндерства, торговли должностями, про-
ституирования республиканских учреждений.
Никакой высокой миссии не выполнял он и в самой Гал-
23
лии. Мотивом завоевания вовсе не служила мысль об откры-
тии спасительного выхода для избыточного населения Ита-
лии или об отстранении опасности, грозившей культуре.
Война внушена обычными соображениями колониального
завоевателя: расчетом на громадную добычу и на возмож-
ность привлечения свободных военных сил покоряемой на-
родности, пропадающих даром вследствие ее раздробленно-
сти, желанием образовать независимую провинциальную де-
ржаву вне стеснительного контроля конституционных
органов метрополии. И война ведется со всею беспощадно-
стью, холодной жестокостью, цинизмом конквистадора, с
высоты своей культурности презирающего варваров. В отно-
шении к ним нет ни закона, ни гуманности, есть только пра-
во сильного, только устрашительные экзекуции. Галлы, в
глазах Цезаря,— не нация, не культура, а только сырой ма-
териал для организаций, придуманных пришельцам высшей
породы, и всякая попытка неповиновения с их стороны по-
давляется в потоках крови. На глазах легионов он велит из-
бить розгами до смерти Гутуатра, вождя карнутов; всем, кто
взят в плен при капитуляции Укселлодуна, отрубают руки.
Для галлов и для германцев не существует международного
права. Племена узипетов и тенктеров переходят Рейн и про-
сят у римлян места для поселения; Цезарь затягивает с ними
переговоры, приглашает вождей в свой лагерь и в то время,
как лишенная предводительства масса доверчиво дожидает-
ся решения, бросает на них своих солдат и производит жес-
токую бойню20. Случай этот настолько превзошел обычные
проявления жестокого военного права римлян, что в сенате
было высказано резкое осуждение главнокомандующему
галльской войны, а главный оратор-оппозиции Катон пред-
ложил выдать Цезаря оскорбленным германцам.
В частности галльская война характеризуется еще одним
явлением. Едва ли когда-нибудь захват людей и работоргов-
ля доходили до таких широких и беспощадных размеров.
Отправляя пленников массами в метрополию и к союзным
князьям, Цезарь старался оставить себе наиболее пригодные
элементы. Светоний, не упускающий реалистических момен-
тов для характеристики первого римского монарха, сообща-
ет нам, что наряду с дорогими вещами, до которых так жа-
ден был Цезарь, жемчугами, самоцветами, камнями, худо-
жественной мебелью и т. п., он особенно ценил красивых и
хорошо воспитанных рабов (servitid rectiora politioraque); за
них он готов был платить, сколько угодно, но потом так сты-
дился этих неумеренных денежных выдач, что запрещал
24
вписывать их в расчетные книги21. Устройство больших бле-
стящих игр в Риме всегда входило в политику Цезаря; гла-
диаторские бои по преимуществу развивались по его иници-
ативе, и он держал между прочим большую школу гладиато-
ров в Капуе. Ферреро считает весьма правдоподобным, что
капуанские гладиаторы Цезаря набирались из галльских
пленников22. Вообще благодаря северной войне Цезарь сде-
лался одним из крупнейших рабовладельцев Италии; его
можно считать также организатором самых утонченных
форм эксплуатации рабского труда и дисциплинирования
невольничьих масс. Светоний приводит случаи необычайной
строгости и мелочной требовательности Цезаря, как он при-
казал заковать раба, подавшего за столом не тот хлеб, и каз-
нить вольноотпущенного за связь с дамой всаднического зва-
ния. Подобные черты обличают в Цезаре чисто римского хо-
зяина самой глухой поры массового рабовладения, в этих
вопросах совершено чуждого какого-либо налета греческой
гуманной культуры.
Отметив все подобные факты, Ферреро несколько нео-
жиданно отдает дань прежней манере характеристики Цеза-
ря. Покоритель Галлии все-таки, в его глазах, «фатальный
человек» европейской истории, бессознательное орудие, ко-
торым судьба воспользовалась для великого дела. Завоева-
ние Галлии и разрушение старинной ее аристократии было
таким же благодетельным делом, как и уничтожение старин-
ных учреждений Италии, потому что лишь этот страшный
опустошительный поток смыл преграды для установления
великого единства империи. Цезарь довершил гибель старо-
го кельтического мира, который загораживал греко-латин-
ской культуре дорогу на европейский континент, где она
черпнула сил для чудесного возрождения. Заговорами своей
молодости и гражданской войной он ускорил падение ста-
рых римских учреждений, которое затянулось на целое сто-
ление и наполнило безурядицей Италию и страны импе-
рии23. Но эта общая формула висит случайным придатком в
яркой картине, набросанной Ферреро, и кажется чем-то в
роде старого школьного воспоминания.
Реалистическая оценка завоеваний Галлии, конечно, рас-
ходится с рассказом о тех же событиях самого Цезаря, изло-
женным в автобиографических «Комментариях о галльской
войне». Но было бы очень опрометчиво принимать эту кни-
гу за объективный источник и считать ее простоту и делови-
тость за искренность, свойственную гениальному воину-пио-
неру культуры. Написанные в 51 году, в момент усиления
25
оппозиции цезарианской политики, Комментарии представ-
ляют очень тенденциозный оправдательный документ. По-
мощью искусного размещения цифр, иногда весьма мало
достоверных, завоевание Галлии изображено в виде борьбы
кучки римлян с несметными полчищими варваров, тогда как
в действительности Цезарь располагал очень крупными си-
лами и никогда не имел перед собою противника в перевеши-
вающем количестве. Неудачи по возможности скрыты или
сглажены, успехи преувеличены. Автор упоминает о сокро-
вищах при галльских храмах, но о их разграблении, конеч-
но, умалчивает. Завоевание Галлии представлено результа-
том необходимости: галлы вынуждают Цезаря своими вы-
зывающими поступками к враждебным действиям; их
автономные стремления изображены в виде проявлений
неблагодарности и возмущений против благодетельного
режима римлян.
Без сомнения, с точки зрения военного и административно-
го успеха, завоевания Галлии - одно из самых крупных и
удачных предприятий всех времен. Но историки обыкновенно
слишком быстро переходили к мысли о позднейших и непро-
извольных результатах завоевания Галлии, сосредоточивая
свое внимание на проникновении в эту страну латинского язы-
ка, форм быта, римской администрации и христианской церк-
ви, вследствие этого они мало останавливались на непосредст-
венных мотивах, и способах осуществления величайшей коло-
ниальной войны, какую только вели римляне.
Наш исторический опыт позволяет нам отыскать к ней
подходящие сравнения: таковы завоевания испанцами Мек-
сики и Перу и покорение англичанами Ост-Индии. В особен-
ности много аналогии представляют первые шаги английско-
го империализма в XVII в. Там и здесь завоеванию предше-
ствуют в раздробленной богатой стране попытки
объединения, исходящие от посторонней силы: в Индии от
моголов, в Галлии от германцев и смешанных с ними воин-
ственных пограничных племен, гельветов и белгов. Первые
объединители расчищают пути последнему, который распо-
лагает высшей техникой и находит опору в культуре своей
метрополии. Он пользуется также движениями более раз-
мельченными: в отдельных территориях местные вожди до-
биваются княжеского положения; завоеватель поддерживает
этих вождей, заключает с ними союз, осыпает их титулами,
помогает совладать с местной оппозицией, медиатизует в их
пользу других местных prinsipes, но требует от них извест-
ной доли вассалитета и через их посредство гарантирует себе
26
повиновение в кругу их новосозданной власти. Очень свое-
образна во всех этих случаях роль церкви и духовенства: в
Индии — браманство, в Галлии — друидизм, в Византии,
покоряемой турками, православие были своего рода нацио-
нальными объединяющими организациями, но они не меша-
ли постороннему завоевателю; напротив, они как бы заклю-
чали с ним молчаливое соглашение, и обе силы разделяли
мирно сферы своего покорения: крутые приемы Цезаря
относительно галлов, обращение с ними, как с варварами,
вне всяких ограничений, налагаемых правом и человечно-
стью, бессовестная нажива на счет их священных и всяких
других сбережений напаминают, как страшных испанских
конквистадоров XVI в. Писарро и Альмагро, так и неумоли-
мо жестоких англичан, Коейва с Гастингсом в Ост-Индии
XVIII в.
Римское военное право было очень тяжело вообще. Но
если где и кем-либо она было доведено до высшй степени
гнета, так это Цезарем в Галлии. Покорение этой страны и
последующее управление ею выделяются от тех форм и при-
емов, которые применялись римлянами в восточных завоева-
ниях. После приобретения обширных азиатских областей
даже могущественный Помпей должен был дать отчет сенату
в своих административных распоряжениях, в области, воз-
вращенные им или вновь отвоеванные, стали опять посылать
очередных наместников, подлежащих в Риме контролю,
или по крайней мере, возможности жалобы на них в полити-
ческие суды. Определяя взнос с покоренной области, Рим
предоставлял ее отдельным общинам разложить между со-
бой приходящиеся доли; это распределение было основой
позднейшего местного земского представительства, союзного
собрания области. Ничего подобного не было при завоева-
нии Галлии и долгое время после. Никогда, кроме реляций
о победах, сенат — о комициях нечего и говорить — не слы-
шал от Цезаря никакого отчета, ни о расходовании сумм, ни
о новых вербовках легионов, ни об административном устро-
ении области, ни о налагаемых на ее население повинностях.
С самого начала Галлия была личным владением, княже-
ством Цезаря и потом, оставаясь непрерывно в руках цеза-
рианцев, до окончательного торжества Августа, она так и
не успела сделаться составной частью погибающей респуб-
лики. Податная система, заведенная Цезарем в Галлии,
особенно ярко отражает новый часто бюрократический по-
рядок: завоеватель определял постоянный взнос для каж-
дой отдельной общины и устранял всякие соглашения
27
между ними, разрывал всякие союзы.
В известном смысле, конечно, от Цезаря и от завоева-
ния Галлии можно вести начало Римской империи, именно
если под империей разуметь громадную военно-бюрокра-
тическую систему.
До галльской войны правительство метрополии через своих
генералов и наместников производило большие экспроприа-
ции в покоренных странах, увеличивало достояние народа
римского, его «общественное поле», произвольными отчуж-
дениями, налагало контрибуции и подати, поручая их экс-
плуатацию частным банкам и торговым компаниям. Зло-
употребления при этом могли быть так велики, как только
вообще они бывают при спешных военных поставках, при
больших военных успехах и при господстве откупной систе-
мы. Но раз существовала политическая жизнь в центре, т. е.
соперничество партий и публичность, ничто не могло ук-
рыться от внимания общества: процессы наместников шли
без конца, и если многие из них кончались несправедливо в
ту или другую сторону, т. е. если осуждали добросовестного
бескорыстного наместника, неугодного откупщикам, или,
напротив, оправдывали заведомого взяточника, сумевшего
поделиться с финансовыми королями, то все же публика уз-
навала все обстоятельства, и моральный приговор обще-
ственного мнения произносился без колебания. У наместни-
ка всегда впереди был риск процесса, а в какой мере прида-
вали значение общественному суду, показывают заботы
Цицерона, в качестве проконсула Киликии, старавшегося
распространить в Риме обстоятельные сведения о своем про-
винциальном управлении. Напротив того, при завоевании
Галлии и потом, в войнах, ведомых династами и их родст-
вом, все обстоятельства и условия присоединения, экспроп-
риации в устроение области были покрыты непроницаемой
завесой. Никто в Риме не мог узнать о том, что решалось в
штабе, в дворцовом совете секретарей и подначальных ко-
мандиров кологиального владыки.
Существует очень твердо установившееся представление,
будто бы провинции, измученные беспорядочным и хищ-
ным республиканским управлением, которое трактовало их
в качестве бесправной добычи, вздохнули свободно под ру-
кой импврато{Х)В и подчиненных им чиновников, стоявших
выше узкого национализма. Если присмотреться бЛйже, то
предубеждение в пользу римской бюрократии опирается
только на одно внешнее сопоставление: из эпохи республи-
канской до нас доносится шум процессов и резкая полемика
28
партии, тогда как потом все молчит и скрывается в тиши
канцелярий. Но доказательства от молчания вообще доволь-
но слабы, а здесь в особенности. Ведь нам не придет в голо-
ву считать, что порядок, при котором раскрылись злоупот-
ребления Панамы, хуже, чем устройство стран, где общество
даже не знает о расхищениях, производимых бюрократией,
где виновным оказывается тот, кто решился заговорить о
них публично. Но, помимо таких отвлеченных соображений,
мы имеем и более реальные данные, чтобы судить о новом
порядке управления, которому предстояло установиться при
императорах. Первый опыт его представляет именно хозяй-
ничанье среди галльских «варваров» Цезаря, которого так
любят изображать гуманным космополитом, озабоченным
широким распространением всечеловеческой эллинской
культуры.
Появление новых форм провинциального управления
есть вместе с тем начало падения крупных компаний откуп-
щиков. Возникновение галльской войны составляет их по-
следний успех, она начата не только при их содействии, но
и в значительной мере по их инициативе: и та же галльская
война образует кризис их финансово-политического влия-
ния. Компании возросли главным образом на пользовании
большими африканскими и восточными домэнами; сравни-
тельно с часто сменявшимися наместниками они составляли
более прочный и постоянный элемент администрации. Об-
стоятельства изменились, когда Цезарь завоевал собствен-
ное княжество: в Галлии не отделяли больших угодий в «до-
стояние римского народа»; правитель оставался в стране не-
прерывно долгие годы, и финансовое управление собственно
состояло в том, что от подчиненных групп, народностей и
общин требовалось доставка определенных взносов, а легаты
римского властителя присылались для взыскания и, если
нужно, для экзекуции. Денежные люди, поставщики, конеч-
но, нужны были Цезарю при его больших передвижениях,
для снабжения его отдаленных лагерей, при воздействии его
крупных технических сооружений, флота, мостов и окопов.
Но такая деятельность сводила их на степень интендантства
при войске; она не давала им основания составлять большие
самоуправляющиеся общества, societates. И тип капитали-
стов, и размах их деятельности здесь должен был стать
мельче. Одновременно с этим, вероятно, началось также со-
кращение доходов богатых азиатских компаний. Их круп-
ные дивиденды были результатом своего рода первого воин-
ственного натиска на вновь приобретенные страны. За чрез-
29
вычайными контрибуциями, за сильным напряжением пла-
тежных средств, должен был последовать отлив, реакция;
долги и недоимки тяготели над населением и понижали его
активные платежи. Во всех этих обстоятельствах можно ви-
деть причину упадка высшего слоя всадничества, к концу
50-х годов мы все менее слышим об операциях и влиянии
societates publicanorum.
Этот факт образует также важное условие в падении ре-
спубликанской жизни. Публиканам нужды были большие
народные собрания; пользуясь ими как противовесом сена-
ту, добывали они себе финансовые заказы в провинциях и
организовали доходные войны. Им важно было соблюдать
конституционные формы; им необходимо было поддержи-
вать в комициях большую клиентелу, оплачивать выборную
агитацию. С ослаблением средств, корпоративности и само-
стоятельности публиканов все это стало исчезать. В конце
60-х годов расстраивается аграрная демократия после сво-
его неудачного выступления при Рулле и Каталине. Немно-
го лет спустя распадается и другая фракция большой состав-
ной партии популяров, ее правое крыло, которое образовы-
вала денежная аристократия и ее клиентела. В конце 50-х
годов Цицерон уже не мог бы найти в комициях того состава
слушателей, перед которыми в 67 г. он развивал выгоды во-
сточной войны и посылки на восток Помпея. Партийная
жизнь в Риме испытала новый урон. От старой демократии
остались только обрывки: на митинги и в комиции собира-
лись мелкие городские элементы, большею частью притяну-
тые в круги интересов немногих.рппшрез, из среды которых
в свою очередь пытались выделиться триумвиры. Поэтому в
50-х годах мы не слышим более о каких-либо крупных пол-
итических и социальных программах. Новейшие историки
обыкновенно называют цезарианцев демократами, противни-
ков триумвирата — консерваторами. Но с этими названиями
трудно связать реальное содержание. Цезарианцы, по-види-
мому, имеют перевес от 58—52 гг., но решительно ни в чем
не видно их демократизма: они даже не настаивают на про-
ведении аграрного закона, предложенного Цезарем в 59 г.
Триумвират, как мы видели, был главным образом рас-
пределением колониальных командований и фиксацией за
династами посторонних владений, ускользавших от контро-
ля конституционных органов. Уже этим наносился крупней-
ший удар всей конституционной жизни Рима: самые важные
области были выделены от правильной очереди, бывшие
консулы не находили себе применения, у сената изъято было
зо
ведение финансовых и административных вопросов в боль-
шей части империи. Народному собранию также нечего было
утверждать. Но этого мало: властители, не имея возможно-
сти подчинить себе старый центральный правительственный
орган, старались терроризировать его, устранить всякую
возможность правильных дебатов, фактически упразднить
его. В этом отношении у Цезаря был очень искусный агент,
Клодий, трибун 58 г., организатор вооруженных банд, спо-
собных расстроить любое собрание. Современников крайне
изумляла фривольная терпимость Цезаря, который прибли-
зил к себе одного из самых развращенных людей Рима,
скандальным образом опозорившего его собственный дом и
семью. В 62 г. в преторство Цезаря Клодий, переодетый ар-
фисткой, пробрался к жене Цезаря (Помпее) во время праз-
дника богини Bona Dea, от которого строжайше были вы-
ключены мужчины. История вызвала крупный процесс в
Риме, причем Цезарь, немедленно разведшийся с женой, де-
ржал себя так, как будто дело его не касалось24. Но Клодий
был очень нужный человек, и в свою очередь он знал себе
цену: исполняя услуги для колониального императора, он
позволял себе и самостоятельные уличные предприятия и
даже не стеснялся досаждать другому династу, оставшемуся
в Риме, Помпею. Моммзен считает Клодия с его бандами
вооруженных рабов и гладиаторов дикой карикатурной
анархией, в которую выродилась демократия вследствие
ухода Цезаря, единственно умевшего ее дисциплинировать:
«в силу изумительного совпадения в те же годы, когда Це-
зарь создавал по ту сторону Альп великое дело на веки ве-
ков, в Риме разыгрывалась одна из самых сумасшедших
буффонад, которые когда-либо воспроизводились на подмо-
стках всемирной истории» . С этой характеристикой можно
согласиться: разгон всех собраний и заседаний с помощью
вооруженного сброда, осада граждан в их домах, погромы
на улицах — весь этот аппарат Клодия имеет мало общего с
политикой. Но по этому же самому он не имеет ничего обще-
го с демократией; с другой стороны, никак нельзя отделить
Цезаря от Клодия; это были теснейшие союзники, причем
один работал для другого: Цезарь присылал погромщикам
обильные средства, а они поддерживали фактическое управ-
ление центрального правительства.
Ближайшей целью Цезаря перед отъездом в провинцию
было удалить из Рима самых видных защитников конститу-
ционной республики. Катона отправили на Кипр, чтобы
ликвидировать дела местного царька и присоединить остров
31
в качестве провинции. С Цицероном поступили несравненно
резче. Клодий провел закон, осуждавший на изгнание всяко-
го, кто без суда казнил римских граждан, предложив приме-
нить его немедленно к виновнику юридического убийства,
совершенного в 63 г. над сообщниками Каталины. Сенат,
терроризированный Клодием, выдал Цицерона. Консулы
58 г., Пизон, тесть Цезаря, и Габиний, вассал Помпея, согла-
сились на изгнание Цицерона ценою большой услуги, ока-
занной им Клодием, который устроил каждому по провин-
ции, Пизону — Македонию и Грецию, Габинию — Сирию.
Затем Клодий приказал конфисковать имущество Цицерона
и сломать его дом на Палатинском холме26.
Необузданное цезарианство, подкапывавшееся под осно-
вы конституционной жизни Рима, вызвало против себя сво-
еобразную реакцию, нечто вроде запоздалого возврата ари-
стократии к республиканизму. Эта реакция впервые ярко
выразилась по поводу амнистии и возвращения Цицерона.
Менее чем через год после изгнания настроение уже измени-
лось. Как ни справедливо было осуждение Цицерона, кото-
рый в 63 г. нарушил римский закон о неприкосновенности
личности, в нем видели теперь жертву династов. Сенат осы-
пали множеством петиций, в которых выражалось желание
вернуть заслуженного деятеля республики из ссылки; очень
многие из них исходили от муниципий Италии, и это одно
показывает, что опасения новой военной диктатуры проник-
ли в обширные круги населения. Обращения были так мно-
гочисленны и настоятельны, что в Риме противники триум-
виров нашли возможным созвать большой общеиталийский
митинг. Сам консул 57 года Лентул Спинтер присоединился
официально к этому движению и взял на себя председатель-
ство в собрании. Митинг, на котором вотировали возвраще-
ние Цицерона, собрать может быть, в последний раз предста-
вителей всей страны27.
Оппозиция триумвирам нарастала все более и вырази-
лась также ясно в выборах консульских и преторских на
56 г. Особенно консул 56 года Лентул Марцеллин был рез-
ким и принципиальным противником династов. Она сказа-
лась также по вопросу о представлении Помпею чрезвычай-
ных полномочий в столице для устройства хлебоснабжения.
Осенью 57 г. Помпей, ссылаясь на высокие хлебные цены и
беспокойное состояние римского населения, предложил се-
нату отдать в его руки верховный надзор за хлебной торгов-
лей во всей империи; с этою целью ему должны были предо-
ставить право неограниченного распоряжения римской каз-
32
ной, войсками и флотом, а также общее начальство над про-
винциальными наместниками.
Дело хлебоснабжения столицы несомненно требовало из-
вестной централизации, особенно после закона Клодия
58 г., сильно расширившего число получателей дарового ме-
сячного пайка, и в видах собственной безопасности сенат го-
тов был предоставить Помпею заведование новой отраслью
управления, составившей потом одну из важнейших функ-
ций принципата. Но сенат был далек от того, чтобы предо-
ставить триумвиру всю полноту желанной власти; ему не
дали ни распоряжения казной, ни команды над легионами и
флотом, ни imperium majus. Ограничились только передачей
11омпею крупных сумм для закупки хлеба на столицу и пре-
доставлением ему верховного авторитета по всем провинци-
ям на 5 лет во всех делах хлебной торговли и хлебоснабже-
ния. Для того, чтобы соблюсти конституционный характер
за своим решением, сенат отдал его на утверждение наро-
да28.
Помпей ошибся в своих ожиданиях еще раз так же, как в
63 г., когда он рассчитывал на поднесение ему диктатуры
для подавления революции. Аристократия снова встревожи-
лась при первом появлении этого призрака и поспешила об-
резать все средства, которые могли вести к единоличной вер-
ховной власти. Помпей мог теперь лишний раз пожалеть о
своем внеконституционном союзе с Цезарем. Не лучше ли
было, опираясь на свои большие связи, искать более обыч-
ных и закономерных путей к обеспечению своего влияния?
Т. е. снова добиваться консульства, потом получить провин-
цию пли большое командование? На ту же дорогу поворачи-
вал, по-видимому, и его старый соперник Красс, с которым
11омпей проходил свое первое консульство 70 года.
Для Цезаря такой поворот двух союзников к нормально-
му политическому соискательству должен был казаться
очень невыгодным. В 60 году они разделили между собою
сферы влияния в империи по взаимному соглашению и за-
ставили главные политические органы республики санкцио-
нировать свое интимное решение. Срок наместничества Це-
заря истекал в 54 г., между тем как его союзники собира-
лись, вступивши в консульство на 55-й год, открыть себе на
последующие годы важные административные и военные по-
сты и утвердить их правильными избраниями и сенатскими
постановлениями. Они грозили таким образом покинуть его
самого на произвол судьбы, оставить на виду в его неконсти-
туционной роли.
2. Виннер, т.2
33
Мастер династической политики, создатель «чудовища о
трех головах» сумел сберечь и утвердить свое произведение.
Цезарь нашел возможность убедить колеблющихся союзни-
ков своих в том, что нм нужно действовать сообща. Лучшим
аргументом служило то обстоятельство, что у него было бо-
лее войска, чем у других. Произошло знаменитое свидание
триумвиров весною 56 г. в Лукке, на территории предаль-
пийской Галлии, составлявшей наместничество Цезаря, в той
ее окраине, которая занимала ближайшее положение к
Риму. Красс и Помпей приехали к своему неофициальному
коллеге, и каждый из трех привез со своей стороны сторон-
ников, вассалов и клиентов. Съезд можно было назвать бли-
стательным. Тут были наместники, между прочим проконсул
Испании, тот самый Метелл Непот, который в качестве три-
буна 63 г. предлагал диктатуру Помпея, и пропретор Сарди-
нии Аппий Клавдий; должностных лиц было так много, что
при них набралось 120 ликторов. Сенаторов насчитывали
более 200 человек. Эти цифры показывают, как далеко за-
шло развитие политического вассалитета и как трудно было
организоваться противникам триумвиров.
На съезде Цезарь вновь уговорился с Помпеем и Крассом
о разделении власти на последующие годы. Он соглашался
на их консульство и на получение ими провинций с коман-
дованием войсками: Помпей предполагал взять себе Испа-
нию, поле своей прежней деятельности, Красс — Сирию, а
в действительности войну с парфянами, завоевание богатого
Междуречья. Важным условием для них являлось то обсто-
ятельство, что они выговорили себе право набрать новые ле-
гионы для своих провинций4 и держать их в готовности в
Италии, сколько покажется нужным. В свою очередь, Це-
зарь заявил притязание на сохранение Галлии еще в течение
5 лет; ему нужно было увеличить свои легионы до десяти и
заставить сенат принять их содержание на счет казны. Ве-
роятно в этом смысле три сеньора и указали программу дей-
ствий съехавшимся в Лукку своим политическим вассалам.
В том, что будет получено согласие народного собрания, че-
рез которое должно было пройти утверждение всех этих
крупных военных и административных перестановок, они не
сомневались29.
В смысле развития принципата полуофициальный съезд
56 г. является более важным, чем тайный уговор 60-го года.
Крупнейшие principes разделили между собою самые важ-
ные области колониальной державы, монополизировали в
своих руках чуть не все войска и вдобавок еще получили
34
возможность держать в страхе Рим и Италии. Весьма понят-
но, что в сенате оппозиция сокращалась все более и более,
число подчинившихся, число новых сторонников того или
другого из триумвиров все возрастало. Во второй половине
56 г. в Риме все прошло так, как нужно было триумвирам и
как они уговорились в Лукке. Сенат принял задним числом
на счет казны легионы, которые вновь самовольно набрал
Цезарь. За ним были утверждены обе Галлии, кандидатуры
на консульство 55 г. и последующие командования были
признаны за Помпеем и Крассом. Решения относительно
провинций даже не проводились вовсе через сенат; триумви-
ры ограничились обращением к комициям, где в пользу Це-
заря говорили Помпей и Красс, в пользу их самих — цеза-
рианский трибун Требоний. В вопросах военной админист-
рации триумвиры распоряжались по усмотрению: они
менялись легионами, уступали их друг другу. Помпей, на-
бравши дополнительные легионы для Испании, остался сам
в Италии, он ограничился посылкой в провинцию приказов
своим легионам, а вновь набранным солдатам дал отпуск.
Триумвиры и их сторонники отправлялись в походы без из-
вещения о том сената: так повел Красс свою кампанию про-
тив парфян, помпеянец Габиний двинулся из Сирии в Еги-
пет для восстановления Птолемея Авлета и удовлетворения
банкира Рабирия, а тесть Цезаря Пизон производил граби-
тельские набеги на фракийцев. Сенат не составлял более
правительства италийской республики. За временем его бой-
кота и вынужденного молчания в 59—57 гг. последовал те-
перь период покорного согласия на меры, какие угодно было
триумвирам представить на его обсуждение. Его роль стала
совещательной.
Но если оппозиция была бессильна фактически, она все
же громко заявляла себя. На выборах 56 г. Красс и Помпей
прошли лишь с большим трудом и с применением насилия.
На выборах 55 г. прошли два самых резких представителя
оппозиции — Домиций Агенобарб в консулы и Катон в пре-
торы. На выборах 54 г. оппозиции удалось доказать подкуп
со стороны триумвиров, и они отказались от своих кандида-
тов. Эти неудачи тем более замечательны, что Цезарь и Пом-
пей всякий раз отпускали своих солдат в Рим на время вы-
боров, чтобы через их посредство оказывать давление на ко-
мицин. Оппозиция обнаруживалась также в судах: предпри-
имчивый Габиний был не только притянут к обвинению за
свой самовольный поход в Египет, но и осужден majestatis,
т. е. за государственное преступление, называвшееся «оскор-
2* 35
блением величества народа римского». Представители оппо-
зиции говорили по временам вещи, очень обидные для дина-
стов. В 56 г. поднялись в сенате дебаты по поводу нменниче-
ского и варварского обращения Цезаря с узипетами и тенк-
терами; Катон предложил выдать германцам проконсула,
оскорбившего честное имя римское. На одном митинге Лен-
тул Марцеллин посоветовал народу поспешить воспользо-
ваться свободой слова, пока ее не отняли монахи.
Еще резче, чем в Риме, звучала оппозиция в Италии. Об
этом мы можем судить только по эпиграммам Катулла, так
как большая часть литературной полемики до нас не дошла.
«Нисколько я не жажду твоей милости, Цезарь, и дела мне
нет до того, хорош ты или дурен»,— заявил поэт в своем
сатирическом походе против нового династа и его придвор-
ных. Катулл был родом из Кремоны и принадлежал, по-ви-
димому, к муниципальной аристократии, т. е. владельческо-
му слою, который можно назвать средним сравнительно с
магнатством и финансовой олигархией Рима. В его нападках
на «императора единственного» (Цезаря), на неразлучных
«тестя и зятя» (Цезаря и Помпея) и на подчиненных им ис-
кателей военного счастья слышится раздражение мирных
кругов зажиточного класса против легких способов наживы
на окраинах, против бесконтрольного ограбления варваров,
против всех этих шумных авантюр, торжества над новыми
неизвестными народами, которое дает потом незаслуженный
почет и богатство случайным людям30. В этих протестах мы
еще не улавливаем страха перед возможным вторжением Це-
заревых солдат в Италию, перед новой экспроприацией в
пользу военных элементов. По-видимому, опасения такого
рода стали появляться позднее, но.недоверчивое отношение
владельческих слоев Италии к цезарианской авантюре на се-
вере достаточно засвидетельствовано.
Цезарианские средства для сокрушения оппозиции по-
прежнему состояли в расстройстве правильной политической
жизни, в учинении политических скандалов, дискредитиро-
вании конституционных учреждений, в разных уличных тре-
вогах. Самым обычным видом скандала было нарушение по-
рядка выборов, и если дело шло об устранении кандидатов
оппозиции, имевших за себя большинство, то Клодиевы дру-
жинники старались вынуждать отсрочку выборов и тянуть
так наз. «междуцарствия», т. е. пятидневные сроки управле-
ния временных председателей выборных комиций, а следо-
вательно, приучать Рим обходиться без обычной админист-
рации и без своих вековых ежегодно сменяемых глав испол-
36
пительной власти. Смута так затянулась в конце 54 г., что
консулов на 53 год не успели выбрать, и новый год начался
без консулов. Еще хуже было положение в начале 52 г. Про-
тивник Клодия, организатор вооруженных банд на службе
оппозиции, Милон, при встрече с ним недалеко от Рима
убил своего врага. Дружинники Клодия собрались для того
чтобы торжественно похоронить своего вождя, отнесли тело
в курию и зажгли здание сенатских заседаний, точно огром-
ный костер, в виде жертвы своего мщения31.
В этом состязании респектабельной оппозиции аристок-
ратических республиканцев с героями уличных погромов
первые опять должны были вспомнить о консервативной
диктатуре, как выходе из затруднений и спасении от вечного
осадного положения. Таким образом, монархия пододвину-
лась до известной степени с двух сторон. Императоры вы-
шли сами из среды аристократии: с приобретением огром-
ных сторонних владений представители нобилитета не могли
удержать в своем кругу равенства, правильной очереди, не
могли более ревниво следить за равномерной сменой власти
и полномочий. Главнокомандующий в крупной войне, устро-
итель новой доходной области, окруженный штатом подчи-
ненных генералов, чиновников, поставщиков, вновь приоб-
ретенных клиентов среди покоренных, естественно переве-
шивал своим авторитетом все остальные фамилии правящего
класса. Сулла, Помпей, Цезарь приобрели верховное поло-
жение благодаря захвату вновь или возвращению важней-
ших для империи областей — Азии, Испании, Сирии и Гал-
лии; Август завершил установление монархии, завладев
последней большой вотчиной колониальной державы, Егип-
том. Многие представители правяшего класса в виду такого
положения вещей заранее покидали мысль о самостоятель-
ной карьере, которая становилась невозможной, и переходи-
ли на службу колониальных владык; легаты главных
principes, Габиний, Афраний и Петрей у Помпея, Кассий у
Красса в войне против парфян, Лабиен и Децим Юрут у
I (езаря, не достигнув еще ни одной из крупных республи-
канских должностей, были однако важнее и влиятельнее тех
аристократов, которые давали себе труд правильно прохо-
дить все должности вплоть до провинциального наместниче-
ства. Цицерон соображает, что служебная карьера его млад-
шего брата Квинта несколько затянулась; после своего вы-
нужденного примирения с триумвирами он не находит
ничего лучшего для Квинта, как рекомендовать его Цезарю
в качестве легата для галльских походов. Без сомнения, у
37
многих нобилей в это время являлся вопрос: нельзя ли вме-
сте с неизбежным наступлением повой политической формы
сохранить за собой пути служебной карьеры, привычные
привилегии, доходы, притекающие из колониальных владе-
ний? Обратно, нет ли возможности ввести генералиссиму-
сов и князей больших посторонних вотчин в конституции,
примирить их новую власть сколько возможно со старыми
формами?
Итак, в высших слоях римского общества совершился не-
который поворот в пользу монархии или вернее монархиче-
ского президентства, которое представляли себе в виде зако-
номерной конституционной формы. Насколько в среде ари-
стократии предусматривалась неизбежность или даже
желательность некоторого монархического добавления к
действующему римскому строю, можно видеть из политиче-
ских мечтаний Цицерона, изложенных в книге de republica,
которая вышла в 52 году.
Диалог de republica по своему внешнему виду представ-
ляет историческое изложение и в большей своей части занят
характеристикой отдаленных времен жизни Рима, в действи-
тельности это — теоретический трактат по государственному
праву. Цель книги, как очень определенно говорит сам ав-
тор, та же, что у Платона — нарисовать идеальный полити-
ческий строй. Старинный Рим доставлял для этого лишь
подходящие краски; анализ его учреждений давал целый
ряд удобных поводов для важных теоретических заключе-
ний. О действительном сравнении цицероновского диалога с
Политией Платона, конечно^не может быть речи: изображе-
ние Цицерона кажется сухим, бледным, лишенным конкрет-
ности в сравнении с яркой реалистической утопией Платона.
Нам важно только отметить одно принципиальное различие
между ними. Платон занят главным образом построением со-
циальных отношений; в его идеальной картине политиче-
ский строй — нечто производное, само собою вытекающее
из общественных порядков, и все дело именно в установле-
нии социальной нормы. Цицерон, напротив, нисколько не
колеблется и не задумывается над определением нормально-
го строя общества. Он занят только отыскиванием наилуч-
шего, наиболее прочного политического порядка, который
бы годился для охраны имеющихся общественных отноше-
ний от всяческого потрясения. Поэтому в трактате не описы-
ваются социальные нормы. Лишь по нескольким намекам,
которые вследствие этого очень ценны, мы можем судить о
том, что автор считает само собою разумеющимся.
38
В третьей книге диалога речь идет о применении справед-
ливости в политике, о построении правового государства.
Согласно известной греческой теории, наилучшим обеспече-
нием права может служить разумное смешение трех основ-
ных политических элементов — монархического, аристокра-
тического и демократического. Цицерон повторяет положе-
ния этой теории, но в своем объяснении очень характерно
отклоняется от оригинала. Греки говорят о равновесии пол-
итических органов, Цицерон поворачивает на сцепление об-
щественных элементов: «если есть взаимное уважение, если
человек почитает человека, а одно сословие уважает другое
(timet ordo ordinem), тогда принимая во внимание, что ни-
кто не может положиться на свои индивидуальные силы, об-
разуется как бы договор между народом и могущественными
людьми; на его основе слагается тот превосходный государ-
ственный строй, который можно назвать солидарным
(conjunctum civitatis qenus)»32. Совершенно неожиданно мы
отнесены далеко от идей греческого государственного пра-
ва, римский публицист изобразил нам близкий ему сеньори-
альный порядок — римскую сословную иерархию.
О том же нормальном строе общества есть намек еще в
другом месте диалога. Изображается царь Ромул, образцо-
вый монарх, Цицерон готов признать единоличную власть в
принципе здоровым политическим фактором. Но для того,
чтобы придать ей характер закономерный и укрепить ее, по
мнению Цицерона, Ромул должен был дать всем крупным
людям выдающийся авторитет (optimi cujusque ad illam vim
dominationis adjuncta auctoritas), ради этого Ромул расписал
простой народ клиентами по домам знатных (principes). а
это в свою очередь имело важные и полезные последствия .
Что такое истинная политическая свобода? спрашивает
Цицерон. Никоим образом она не состоит в абсолютном ра-
венстве, так как нельзя ни уравнивать имущества (pecunias
acquari) — это будет несправедливо, ни признавать равны-
ми дарования людей — этого не допустит природа. Свобода
образует лишь равенство в правах (jura certe paria debent
esse corum inter se qui sunt civesin eadem republica), но это
равенство фактически обнаруживает разделение в государст-
ве двух классов, одного, до известной степени активного,
другого — пассивного: «(народ) голосует, дает полномочия,
должности, его запрашивают, домогаются его расположе-
ния, но в сущности он раздает лишь то, что и помимо его
желания раздавалось бы, и во всяком случае отдает то, чем
сам не владеет: ведь (простые) граждане лишены участия в
39
полномочных должностях, государственном совете, судеб-
ных комиссиях: все это доступно лишь старинным фамили-
ям и капиталистам (quae familiarum vetustatibus et pecuniis
ponderantur)» .
Как нельзя более ясно, что именно Цицерон считает «ес-
тественным» порядком общества. Для него вопрос состоит
только в том, какими способами наилучше сохранить нор-
мальные общественные отношения. Цицерон давно ушел из
партии популяров, отрекся от демократической программы.
Он видит в демократических движениях только опасность
для общественного спокойствия. Нет ничего хуже, как пре-
доставлять массе чрезмерную свободу. «В своей крайности
вольность сама превращает свободный народ в рабов». Из
корня народного своеволия как бы непосредственно и сама
собою вырастает тирания. Цицерону кажется необходимым
ограничить, оттеснить подальше слишком разнуздавшийся
народный элемент. Но этого мало: он желал бы также ради
общественного спокойствия усилить принцип единоличной
власти. В идеальной форме государства, представляющей
соединение трех основных принципов, «должен быть эле-
мент выдающийся и царский (reqale), другая доля должна
быть по достоинству отведена авторитету знатных, а извест-
ные стороны предоставлены суждению и воле массы» .
Что крайне любопытно в этом определении, Цицерон не
стесняется нисколько термина reqale; монархический эле-
мент в государстве кажется ему естественным и полезным;
поэтому он, не затрудняясь, рекомендует, в качестве наилуч-
шего строя, старинный порядок легендарной царской эпохи.
Царская власть вполне соединима и с конституционной жиз-
нью. В заключение вышеприведенного места встречается и
термин «конституция», почти в его новоевропейском смыс-
ле. «Эта конституция, говорит Цицерон о соединении трех
форм, во-первых, в высокой мере соответствует справедли-
вости, вне которой общество свободных людей не может дол-
го жить, во-вторых, она обладает устойчивостью» (haec
constitutio primum habet aequabilitatem quandam maqnam,
qua carere diutius vix possunt liberi, deinde hermitudineem).
Надо однако иметь в виду, что желательный в глазах
Цицерона царь — не династ, не одна единственная фами-
лия, господствующая по праву наследства, а так сказать, по-
жизненный выборный президент. Публицист одобряет прин-
цип царской власти, постоянство авторитета в известных ру-
ках, но не ее обычную форму, наследственную монархию.
«Если сравнить чистые, несмешанные типы, то не только нет
40
основания порицать монархический строи, но я уверен, что
следует его поставить несравненно выше других». И это по-
тому, что непрерывная власть одного лица способна наибо-
лее обеспечить спокойствие, благосостояние и справедливое
равенство между гражданами. «Нечего и толковать, что это,
как я уже сказал, превосходный строй; но в нем есть наклон-
ность превращаться в самый гибельный (тиранию)». Между
тем в старинном римском государстве, управлявшемся царя-
ми, по мнению Цицерона, имелся как раз корректив против
этого зла, имелось вполне действительное предохранитель-
ное средство: цари были выборные. Этого не доглядел
мудрый законодатель Спарты Ликург, а римляне, хоть и не-
развитой народ, напротив, поняли, что царь должен обла-
дать личными достоинствами, а не родовитостью. То же са-
мое доказательство политического ума римского народа
Цицерон видит и в учреждении «между-царей». Смысл
римского interreqnum’a в том, что государство не может
обходиться без царя, но что и царь не должен засиживать-
ся во власти, а обязан очищать, если нужно, место более
достойному36.
Такого-то авторитетного, выбираемого на большой
срок или пожизненно, но в случае нужды подлежащего
смене конституционного государя желает видеть Цице-
рон в современном ему Риме. Должен явиться идеальный
устроитель государства и спаситель общества. Книга de
republica заканчивается пророческим сновидением Сци-
пиона Африканского Младшего, главного персонажа в
диалоге. Все общество взывает к нему: «На тебя устре-
мят свои взоры сенат, все благомыслящие граждане, все
союзники и латины; ты будешь единой опорой спасения
государства,— словом, необходимо, чтобы ты в качестве
диктатора устроил республику»37.
Но почему так нужен обществу президент республики?
Совершенно ясно, что он требуется не для внешнего предста-
вительства, не для ведения международной политики. Гово-
ря о значении старинной римской диктатуры, Цицерон ука-
зывает ее смысл на войне: тот самый верховный народ, кото-
рый на форуме кассирует решения начальников, «во время
похода повинуется своему командиру безусловно, как царю:
спасти жизнь тут важнее, чем сберечь вольность». Но не эта
сторона диктатуры или выборной монархии занимает Цице-
рона. Конституционный государь важен ему в качестве вы-
сшего охранителя закона, судьи и истолкователя права. Это
— истинно царственная функция, ее чистейшим типом был
41
царь Нума, который воспроизвел в своей деятельности иде-
ал древних греческих царей. Цицерону представляется во
главе государства человек высшей юридической школы, зна-
ток законов, просвещенный в греческой литературе, облада-
ющий легкой и изящной речью, беспристрастный и спокой-
но-рассудительный. Это — пожалуй несколько чересчур
личный идеализированный портрет автора, который готов
представить себя самого президентом республики. Но, читая
его книгу, можно выделить личный суетный элемент. Мысль
остается весьма определенная. Представитель высшей вла-
сти рисуется Цицерону не военным, а гражданским сановни-
ком. Избегая терминов «царь», «диктатор», Цицерон приду-
мывает для него особый титул «ректора». Избранный гла-
вою республики во внимание к своим огромным знаниям и
опыту, ректор государства должен быть освобожден от не-
посредственной практики, личных аудиенций и перепи-
ски, в качестве высшего управляющего, он лишь будет
указывать ход управления в республике. Если в качестве
ректора республика приобретет правителя с глубоким пол-
итическим пониманием, он будет играть роль как бы зем-
ного Провидения38.
Как ни беден трактат Цицерона в смысле оригиналь-
ных политических идей, как ни слаб он в теоретическом
обосновании своих положений, но он очень характерен
для оценки настроений в среде высшего общественного
слоя в Риме; рассуждения Цицерона представляют важ-
ный симптом совершающегося превращения политиче-
ских понятий. В среде principes и вероятно также средне-
го нобилитета многие мирились с наступающей монар-
хией, может быть, даже искали в ней социальной опоры,
но в то же время группы правящих фамилий были озабо-
чены тем, чтобы так или иначе ограничить ее конститу-
ционными формами, ввести ее в рамки существующего
политического обычая.
Интересна еще одна черта в этих поисках нового строя,
который мог бы соединить неизбежный факт политической
перемены с верностью исконным принципам. Монархиче-
ское президенство должно наступить после долгих веков гос-
подства коллегионального порядка, который особенно вы-
ражался в частой смене должностных лиц, в фактическом
верховенстве сената. Неужели оно явится в виде заимство-
вания обычаев раболепного Востока? Конечно, нет; надо
найти прецеденты в самой римской истории. И вот Цицерон
старается открыть их в царском периоде Рима. Разумеется,
42
не надо останавливаться на последних царях, превратив*
ших свое правление в тиранию. Устроителями идеального
государства были первые, образцовые цари, первоначальная
форма римского устройства была наилучшей39. Впоследст-
вии при Августе, когда всячески старались дать монархии
историческое оправдание и нарядить ее в республиканский
костюм, в ходу была официальная формула «возвращение к
первоначальному строю республики» (pristina forms,
rcipublicae). Августовская формула внушена была не одним
только учено-археологическим интересом. Она отвечала на-
метившемуся раньше, еще во времена цицероновского диало-
га, стремлению примирить аристократию с монархией и най-
ти для этого примирения исторический прецедент.
Одновременно с выходом книги Цицерона, в Риме можно
наблюдать практические попытки введения единоличного
президентства. Наиболее подходящим считал себя для этой
роли Помпей. Напрасно, Моммзен, оттеняя все, что окружа-
ет сияющую фигуру Цезаря, изобразил Помпея «угловатым
образцовым солдатом» без малейшего политического пони-
мания, жадным до власти и трусливо убегающим от неиз-
бежно с ней связанных титулов. То обстоятельство, что
большинство нобилей последовало за ним в 49 г., когда на-
чалась гражданская война, и что масса их еще раньше готова
была к нему примкнуть, показывает, что в нем видели пред-
ставителя определенной программы. Его сдержанность в 71
и 62 году обнаруживает в нем только политика консерватив^
ной складки, не расположенного резко врываться в сложив-
шиеся традиционные отношения. Правда, своим сближением
с Цезарем в 60 г., еще более скрепленным в 56 г., Помпей
отклонялся от этого пути и вступал на почву династических
внеконституционных соглашений. Но тем не менее он оста-
вался всякий раз в Риме и старался сохранить правильные
отношения к сенату. Примыкая к триумвирату, Помпей од-
нако не входил в существо триумвиральной политики, зате-
янной Цезарем, в дележ колониальных войн и предприятий.
Его занимала, по-видимому, мысль о приобретении первен-
ства в центре, о руководящей роли в среде постоянного ста-
ринного правительства Рима. Новый более широкий автори-
тет он и желал получить не иначе, как из рук сената. Для
этого существовали и подходящие формы, свои политиче-
ские прецеденты.
Такой формой была senatus consultum ultimum, передача
очередному сановнику чрезвычайного полномочия в критиче-
ский момент, совершавшаяся посредством формулы объявле
43
ния «отечества в опасности». Правда, демократическая партия,
будучи враждебна всякой диктатуре, не признавала конститу-
ционной правильности и за этой сенатской диктатурой. Другой
формой, которая не нарушала гражданского порядка в метро-
полии и также выходила из уполномочения сената, было
imperium majus, т. е. передача одному лицу соединенной вла-
сти над несколькими областями и наместниками. Таково было
положение Помпея на востоке в 66-62 годах, а позднее, во
время последней борьбы за республику в 43—42 гг. положение
Брута и Кассия в тех же восточных областях. Характерной
чертой imperium majus было то, что в провинциях создавался
большой военный авторитет, между тем как в Риме и Италии
отношения между полномочным лицом и органами граждан-
ской власти не изменялись. При этом можно было соблюсти
территориальную раздельность гражданского и военного по-
рядка, внешним образом связанных в формуле domi
militiaeque. Раздельность состояла в том, что солдаты не дол-
жны были стоять и собираться сплоченными группами на по-
чве Италии. Набор и запись солдат производились на Капито-
лии, но вслед за этим они распускались по домам и должны
были соединяться в армейские корпуса в одном из пунктов,
непосредственно прилегавших к границе гражданской тер-
ритории, в Аримине, Пизе или Брундизии, точно так же
обратно, при возвращении из похода они должны опять со-
браться на триумф.
Если можно говорить о политической программе Помпея,
то она, по-видимому, направлена была к тому, чтобы вос-
пользоваться вышеописанными формами и обратить их в по-
стоянные учреждения: Помпей хотел, сохраняя в Риме граж-
данское положение, входя в сенатскую корпорацию, быть
постоянным обладателем imperii majoris, постоянным общим
императором. В 57 г. он сделал первую попытку в этом на-
правлении, потребовавши себе вместе с imperium majus для
всего государства заведование поставкой хлеба в столице
(сига аппопае). Большинство в сенате относится еще недо-
верчиво к триумвиру; ему дали проконсульскую власть на 5
лет, но лишь в качестве imperium aequum, т. е. на равных
условиях с другими наместниками.
Через 5 лет настроение изменилось, большинство в сенате
уже само, по-видимому, обращается к программе Помпея.
Он сам все более и более сближается с консервативными
кругами. Непрерывные политические скандалы, учинявшие-
ся цезарианцами в 54 и 53 гг., заставили сенатское большин-
ство искать опоры в Помпее. В начале 52 г. за невозможно-
44
стыо провести правильные консульские выборы, было изда-
но senatus consiltum ultimum с поручением Помпею набрать
в Италии солдат для подавления беспорядков. Сенат принял
на себя содержание его легионов. Носитель чрезвычайного
авторитета был приглашен в город. Оставаясь проконсулом
(Испании), он принял консульство «без коллеги», т.е. стал
единственным главою исполнительной власти в центре, со-
храняя свое положение в провинции40. Это совершенно нео-
бычное для римских традиций соединение командования в
колонии и президентства в центре приблизило Помпея к его
цели. Казалось, можно будет ввести выросшее в колониях
императорство в конституционный порядок.
Третье консульство Помпея (52 г.) обнаруживает в нем
вполне определенно сторонника консервативного магнатст-
ва. В нем не видно более триумвира. Он старается более
всего о том, чтобы оградить высшие фамилии в их фактиче-
ских преимуществах, нарушенных триумвиратом, и прежде
всего регулировать очереди на замещение высших должно-
стей и наместничеств. Эту цель имело постановление сената
53 г., отданное теперь на утверждение народа: бывшие кон-
сулы и преторы могут отправляться в провинции только спу-
стя пять лет после окончания своей должности в столице
При прежнем порядке посылки проконсула в провинцию
вслед за его консульством кандидата, выступая на комици-
ях, большею частью агитировал также в расчете на опреде-
ленную провинцию, и подкуп давал ему две вещи зараз -
высшую должность в столице и наместничество. Раз вдвига-
ли в промежуток пятилетний срок, это значило, что народ
вообще устраняется от распределения провинций; оно пере-
ходит в руки сената. Городские должности должны были
вообще утратить свое значение; таким способом надеялись
сократить и подкупы, которые возросли до непомерности.
Подкупы вообще сильно беспокоили аристократию. Против
них был издан специальный закон и даже с обратным дейст-
вием на несколько лет назад. Рядом с этим была принята
мера, которая должна была обеспечить частую смену наме-
стников и не давала им засиживаться в провинциях: Помпе-
ева lex de juremaqistratuum запрещали лицу, находящемуся
в отлучке, ставить свою кандидатуру на консульство41. Та-
ким образом нельзя было более нанизывать непрерывную
цепь служебных полномочий; всюду намечены были сроки и
перерывы, которые открывали простор многим коллегам и
конкурентам.
После нескольких лет беспокойства и. столкновений (
45
политикой триумвиров консерваторы находились в воинст-
венном настроении: они хотели возмездия противникам. Это
видно из прибавки к закону о подкупе, deaimbitu, требовав-
шей применения его ко всем случаям за 18 последних лет,
где удается доказать злоупотребление. Помпей пошел на-
встречу репрессиям, которых так желала аристократия: он
пожертвовал даже одним из своих близких сторонников, Га-
бипием, и допустил его осуждение за поход в Египет, кото-
рый в свое время был, конечно, предпринят не без согласия
триумвиров. Помпей пересмотрел лично списки присяж-
ных, вычеркнул ненадежных людей и заполнил вновь ли-
цами определенного направления мысли. Чтобы поставить
судей вне страха от столичной толпы, которая в последнее
время часто терроризировала сенат и судебные комиссии,
Помпей стал окружать заседания вооруженными отрядами
своих солдат42
Разрыв Помпея с триумвиральной политикой носил со-
вершенно явный характер. Закон de jure maqistratuum был
прямо направлен против Цезаря, который еще раньше угово-
рился поставить свою кандидатуру на консульство, не поки-
дая провинции. Проводя свой закон, Помпей не выговорил
никакого изъятия для Цезаря. Следовательно, он хотел пре-
вратить своего могущественного коллегу в частного человека
и оборвать его полномочное положение в Галлии? Без сомне-
ния, этот разрыв,союза (после смерти Красса в 53 г. триум-
вират обратился в дуумвират) объясняется критическим по-
ложением Цезаря 52 г. Вся Галлия была охвачена восстани-
ем, и руководителем движения был опасный своей энергией
и искусством арвернский принцепс Верцингеторикс. Все,
чего Цезарь достиг с 58 г., было поставлено под вопрос. Гал-
льские инсургенты рассчитывали на политические затрудне-
ния, переживаемые цезарианцами в метрополии; в свою оче-
редь Цезарь не мог вмешаться в италийские дела.
В 52—50 годах союз претендентов заменился принципа-
том одного. Триумвиры в 60—59 гг. приняли несколько
пунктов демократической программы и потом, хотя в сла-
бой степени, продолжали как будто бы традиции партии
популяров.Рппсерз 52—50 гг. Помпей решительно стал на
сторону консерваторов, так наз. «{лучших» или просто
«благонамеренных людей» (boni virr), по терминологии,
применяемой Цицероном. С такой формой единоличной
власти в свою очередь готова была мириться значительная
часть аристократии.
В понятиях последующей эпохи можно найти одно указа-
46
пне на то, что руководящее положение Помпея как бы созда-
ло прецедент политической системы, которую в известных
кругах считали приблизительно нормальной. Об этом свиде-
тельствует живучесть помпеянской традиции, удержавшейся
надолго несмотря на исчезновение помпеянских претенден-
тов. Симпатия к памяти Помпея составляет характерное на-
правление в среде аристократии При дворе Августа помпе-
янство выражалось довольно открыто: историк Ливий не
стеснялся высказывать его. Первый брак Августа со Скрибо-
нией был устроен с расчетом привлечь помпеянские круги.
Молодого Тиберия, будущего императора, окружали помпе-
янцы. Усвоивши примирительную политику, озабоченный
соблюдением разных конституционных фикций, Август ста-
рался воспользоваться в своих видах и помпеянством; он го-
тов был принять Помпея в число своих политических пред-
ков и ввести его имя в свою династию. Этот расчет характер-
но отражается в погребальных процессиях императорского
дома. В числе изображений замечательных людей Рима, вы-
водимых в качестве предшественников государя, несли на
видном месте фигуру Помпея.
Еще более знали бы мы об этих направлениях, если бы
могли восстановить ту традицию о катастрофе республики, о
последних гражданских войнах, которая ходила, в первое
время августовского принципата. В своем непосредственном
виде она не дошла до нас, и особенно жаль, что не сохрани-
лись Ливиевы характеристики. Впоследствии она была за-
крыта в литературе цезарианскими изображениями; но она
оказала решительное влияние на историографию первого
столетия императорского периода, и следы этого воздейст-
вия мы еще можем отметить. Нечего и говорить о таком
оппозиционном писателе, как Лукан, который, оплакивал
гибель республики в своей «Форсалии», отождествлял ее с
поражением Помпея. Люди более спокойного направления,
например, Сенека и Квинтилиан, без колебания признавали,
что в столкновении 49 года право было на стороне Помпея.
Офицер эпохи императора Тиберия, Веллей Патеркул, пи-
савший около 30 г. по Р. X., т. е. 80 лет спустя после изо-
бражаемых событий, находил, что дело Помпея было спра-
ведливее, а Цезарь имел за себя лишь перевес силы; все
убежденные люди, кому дороги были традиции, должны
были стать на сторону Помпея, все осторожные и практич-
ные на сторону Цезаря (vir antiquus et qravis Pompei partes
lauduret maqis, prudens sequeretur Caesaris) . Точно так же
у Плиния Помпей поставлен гораздо выше Цезаря, и его от-
47
зыв о Цезаре вообще холоден: можно думать, что на этой
характеристике отразилось влияние известного историка и
археолога Варрона, написавшего биографию Помпея .
В биографии Цезаря Плутарх говорит несколько неопре-
деленно, что, под влиянием непрерывных политических
скандалов и уличных погромов в Риме стало широко распро-
страняться убеждение в неизбежности монархии: были
люди, которые решались утверждать, что единственным ле-
карством для спасения республики является единоличная
власть, но что для применения этого средства нужно найти
наиболее мягкого врача и его уже слушаться, причем разу-
мели Помпея. К числу этих людей принадлежал, по-видимо-
му, и Цицерон, судя по его замечанию в интимном письме к
одному из близких людей. Теоретик консервативной ре-
спублики только что рекомендовал в своей книге монархиче-
ское добавление к римской конституции. Он отправляется
на сравнительно долгий срок наместником в Киликию и пе-
ред отъездом ведет с Помпеем, который стоит на вершине
своего влияния и авторитета, продолжительные разговоры
на общие политические темы; Цицерон выносит убеждение,
что конституция не будет нарушена, что, напротив, она най-
дет в Помпее своего защитника45. Судя по одной правильно
возвращающейся формальности, Помпей очень заботливо
избегал нарушения политических традиций. В качестве про-
консула и представителя военной власти, imperium, он, по
старине, не мог входить внутрь священной городской чер-
ты, в пределах которой действовали лишь гражданские авто-
ритеты. Поэтому он либо отсутствовал в заседаниях сената,
если они созывались внутри померил, либо, раз его присут-
ствие было необходимо, сенат сходился в одном из храмов,
находившихся вне городской черты.
Несомненно, что в республике устанавливалась какая-то
новая форма, во всяком случае новое соотношение властей.
Последовательные непримиримые республиканцы в роде Ка-
тона или Марцелла не могли принципиально одобрить ее.
Катон говорил потом, что в случае победы Цезаря он кончит
самоубийством, в случае торжества Помпея уйдет в изгна-
ние. Но фактически и они допускали ее, как меньшее из
двух зол. Тот же Катон был инициатором диктатуры Помпея
в 52 г., предложивши только для смягчения внешнего вида
облечь ее в форму консульства без коллеги,— формулу в
конце концов тоже небывалую и неконституционную. Расчет
этой партии непримиримых состоял в том, что взаимная
борьба между претендентами ослабит обоих противников и
48
придется на пользу старинному устройству.
В Италии, хотя и лишенной фактически представительст-
ва своих интересов, политическая перемена, происходившая
в Риме, была замечена. Нашлись весьма обширные слои на-
селения, которые приветствовали принципат Помпея. В 50 г.
он опасно заболел. Выздоровление его сопровождалось во
многих муниципиях, особенно южной Италии, торжествен-
ными молебствиями. Веллей Патеркул называет их vota pro
salute primi omnium civium, молениями за здравие первого
нз всех граждан46 Стоит отметить, что эта форма чествова-
ния, несколько уже напоминающая восточные обычаи пре-
клонения перед носителями власти, возникла по инициативе
неаполитанских греков. При проезде Помпея из Брундизия
в Рим ему были во многих местах устроены горячие овации.
Кто были эти люди, сочувствовавшие правительству Пом-
пея, и на чем основывались симпатии? Может быть, вла-
дельческие слои уже теперь опасались нашествия «нового
бренна», как звали Цезаря после его галльских завоеваний и
новых экспроприаций в пользу участников галльской вой-
ны; может быть, знали о союзе между северным императо-
ром и теми беспокойными элементами в Риме и в остальной
стране, которым он обещал гражданскую войну.
В 49 г. близкий к своему утверждению консервативный
принципат Помпея был опрокинут его старым союзником по
триумвирату, который вовсе не расположен был играть под-
чиненную роль при единственном принципсе. «Стоит только
сойти на второе место, и нет ничего легче, как потом попасть
на последнее»47. Такие слова или подобные им приписывали
11сзарю около этого времени.
ГИ-д -дгл и и tf- п Ц ц -ыд
Политический принципат судного лица, , обозначивший-
ся так ясно в конце 50-х годов I в., был результатом
и выражением социальной иерархии’ которую вырабатывала
жизнь Рима и Италии после большого болезненного кризиса
80-х годов. И тот, и другой из этих тесно между собой свя-
занных фактов уже составлял уклон республики, увлекал за
собою падение ее учреждений и нравов. Автономные колле-
гии, независимые клубы, свобода слова в больших дебатиру-
ющих собраниях, равенство звания перед судом и одинако-
вая для всех свобода личности,— все это не могло уцелеть в
обществе, сложившемся по рангам опеки и подчинения.
Политический порядок, нормальный для этого общества, на-
правлялся как бы неизбежно к уничтожению автономных,
демократических форм, и уже короткая диктатура Помпея в
52 г. показала, напр., как мало остается от независимости
судей, «охраняемых» верховной властью.
Но совершенно так же, как широкая политическая жизнь
не вводится сразу одним почерком пера, подписавшего маии-
50
фест свободы, так точно и обратно, старинная республикан-
ская традиция всей жизни не вычеркивается двумя-тремя де-
кретами новой власти. Остаются обычаи, понятия, привыч-
ки, которые нелегко выкинуть и которым должны подчи-
няться сами властители. Они не могут в конце концов уйти
от привычного контроля общества, отказаться от всякой от-
четности перед ним. Как магнат должен обращаться за сове-
том и одобрением к клиентам, бывшим независимым людям,
в свое время составлявшим автономные общины равных, так
и главных принципе не может закрываться от массы народа,
помня, что это та самая масса, которая, по выражению Мак-
ра, прежде выбирала только старост, а не владык. Он дол-
жен сохранить за ней право коллективных петиций и жа-
лоб, он обязан публично защищать и объяснять свои дейст-
вия и распоряжения, как красноречиво свидетельствует
известный застывший ораторский, совсем не повелительный,
жест императорских статуй. Он не может превратить в кар-
целярские отделения и исполнительные чины представите-
лей старого служилого класса, из среды которых он вышел
сам, хотя они и вынуждены искать в нем опоры; он не может
уйти из их парламента, стать вне старинной коллегии.
А главное: нельзя истребить старинное почтенное имя Ре-
спублики, нельзя властителю называться царем. И это вовсе
нс смешная претензия фактически пригнетенных людей. Те
повоевропейцы, которые смеялись над республиканской
традицией, сохраняющейся в школе, суде и литературе им-
ператорского периода, показали этим только, что сами не
избавились от некоторых феодально-крепостнических при-
вычек и идей средневековья. Соответствием к царю, тех или
dominus, ведь было по понятиям тогдашнего римского граж-
данина — servus, подданными, т. е. рабами, а не граждана-
ми были в его глазах обыватели восточных деспотий. Не
надо забывать, что «римское гражданство» заключало в себе
нс только материальные выгоды, но и моральное достоинст-
во, в свою очередь закрепленное республиканской тради-
цией: оно между прочим означало свободу от телесного на-
казания, а властям ста вито преграду к смертной казни. Если
в Европе XX в. есть множество людей, еще не достаточно
почувствовавших это право элементарной телесной свободы,
то из этого не следует, чтобы в римском обществе 2000 лет
тому назад не было реального сознания важности такого
права. Культура идет неровным шагом, и кое в чем эти древ-
ние, жившие так грубо и неуютно, будут пожалуй впереди
вас. Наивная политическая вера в Риме утверждала, что был
51
«народолюбец» Валерий, раз навсегда закрепивший непри-
косновенность личности римского гражданина, предоставив
осужденным на смерть обращаться к народу за амнистией.
Хорошо известны были также старые законы трех Порциев,
воспрещавшие пытки, истязания и вообще телесные наказа-
ния по отношению к римским гражданам.
Таким образом пять веков республиканской жизни нала-
гали на вновь образующийся режим известные ограниче-
ния. Эти ограничения ясно выступают потом в строе Авгу-
стовской эпохи; но они обозначались уже в Помпеевском
принципате. В промежутке стоит катастрофа колоссальных
междоусобных войн 40-х годов, которые отклонили на неко-
торое время установление принципата. Они были только
разрушительным течением, которое вышло от элементов, вы-
росших в колониальных войнах. Их вождем и главным вы-
разителем и был Цезарь. В своем торжестве над граждан-
ским обществом они занесли в Италию чуждую ей полити-
ко-религиозную черту в виде восточного «царства» с его
апофеозом. Но в смысле социальных отношений они не дали
ничего нового: императоры совершали экспроприации в
пользу армии и выдавали лены на счет местного населения;
оно ответило нм на это жестокой реакцией, что заставило
младшего Цезаря, несмотря на то, что он был вознесен теми
же разбушевавшимися военными элементами, пойти на ком-
промисс со старой Италией и вернуться на политические
пути более осторожного предшественника, опрокинутого
старшим Цезарем.
Таков краткий остов событий сороковых и тридцатых го-
дов I века. Необходимо однако войти более детально в стол-
кновения этой эпохи, чтобы выяснить распределение обще-
ственных сил.
Какие условия привели к так наз. второй гражданской
войне 49-45 гг.? Что вызвало столкновение 49 г. между Це-
зарем и Помпеем, принявшее вид борьбы за и против респуб-
лики? В самой Италии был мало горючего материала. Нель-
зя было бы указать теперь на что-либо подобное тем двум
большим враждующим группам общества, которые стояли
лицом к лицу в 80-х гг. и еще раз готовы были столкнуться
в 63-м г. Италия была теперь не та, что в эпоху существова-
ния независимых сельских общин или вскоре после их раз-
грома, когда можно было еще рассчитывать на возвращение
эмигрантов 80-х г. и на новое соединение разрозненных ос-
татков старого союзничества. Владельцы послесулланской
эпохи, усиливавшиеся при помощи скупок земли магнаты и
52
многочисленные средние помещики, в среде которых были
сулланские и помпеянские ленники, устроились крепко, вне-
сли новую хозяйственную энергию, приспособили себе рабо-
чие руки и вовсе не желали уступать свое положение. Судь-
ба аграрного проекта Рулла и движения катилинариев пока-
зала, что организовать остатки крестьянства в Италии уже
ист возможности; все, что не было истреблено сулланцами,
жалось к стороне. Rustici были разрознены и большею часть
рассеяны в качестве арендаторов или батраков, при новых
экономиях, магнатских фермах и пустошах. Ферреро нео-
быкновенно живо изобразил нам сельскохозяйственный
подъем этой новой помещичьей Италии, интерес владельцев
к интенсивным культурам, к прививкам новых растений, к
устранению сельских вилл, к усилению вызова своих про-
дуктов и открытию новых рынков1. Владельческий слой с
интересом следил за внешними завоеваниями, особенно,
если они обещали новые выгодные торговые конъюнктуры.
11о в нем самом осталось мало воинственности. Как нельзя
более ясно обнаружилось это когда, уже почти в виду грозя-
щего нашествия Цезаря, Помпей, по поручению сената, стал
набирать войско «для защиты отечества»: в Италии почти
никто не хотел записываться в легионы2. В смысле военной
защиты изменился самый вид страны. Во время союзниче-
ской войны она была полна крепостей; всякая горная дерев-
ня представляла укрепление. С тех пор многие стены были
срыты победителями 80-х годов, другие были заброшены. О
размельченной войне, о цепком отстаивании отдельных тер-
риторий теперь не могло быть и речи; в 49 г. Цезарь без
препятствий прошел всю Италию и легко заставил сдаться
корпус Домиция Агенобарба, изолированный в Корфиний,
одним из немногих укрепленных пунктов, оставшихся к это-
му времени.
В Италии Цезаря ждали только те, кому он пообещал
<• гражданскую войну». Война, начавшаяся в 49 г., была вы-
звана исключительно притязаниями колониального импера-
тора и его войска; она не оправдывалась никакими социаль-
ными или политическими программами. Это были счеты
претендентов, из которых один находил себя обиженным со
(тороны старого своего союзника. Остается еще неясным, в
какой мере Цезарь зависел от своей армии, где кончается в
нем инициатор всех предприятий и начинается искусный ис-
толкователь решений или желаний тех организованных во-
енных элементов, которые толкали его вперед так же, как и
Суллу. В ходе войны эта зависимость выступает чем дальше,
53
тем яснее. Армия иногда прямо парализует все планы вож-
дя, если он с ней не согласен, и тут ясно видно, какая это
большая и самостоятельная сила. Очень трудно определить,
каковы были виды и требования офицеров и солдат вначале;
руководящие мотивы, может быть, даже состоявшие реше-
ния остаются для нас совершенно закрытыми благодаря бы-
стрым, отчетливым и успешным движениям предводителя.
Позднейшая традиция опирается главным образом на све-
дения, заимствованные из записок Цезаря или реляций его
ближайших сторонников, и военные массы, как будто пас-
сивные, по-прежнему остаются в тени. Изредка только в
каком-нибудь противоречивом представлении двух источ-
ников мелькнет разница между официальными формами
цезарианской историографии и затушеванной ими дейст-
вительностью.
В 1-й книге истории гражданской войны 40-х годов, со-
ставленной, вероятно, еще самим Цезарем, драматичный мо-
мент окончательного разрыва галльского императора с пра-
вительством республики, изображен с явною целью убедить
читателя, что на одной стороне было право, законность и
сдержка, на другой — произвол и насилие (omnia divina
humanaque jura permiscentur) . Перейдя Рубикон, Цезарь
созывает верных солдат 13-го легиона и в горячей речи мо-
лит их защитить его достоинство и попранные права народ-
ных трибунов^ бежавших к нему после того как их интерцес-
сия в пользу Цезаря в сенате была отвергнута. Трибуны при-,
сутствуют на военном митинге, и Цезарь говорит солдатам
главным образом о великом историческом значении священ-
ного авторитета народных защитников, сравнивает данный
момент с эпохой Гракхов, Сатурнина и Суллы. Конечно, по-
добную речь приходится признать за слишком резкий и не-
правдоподобный вымысел составителя. Но что было сказано
в действительности?
У Светония картина иная: Цезарь плачет, раздирает
одежду, напоминает о личной присяге солдат; затем он сып-
лет обещаниями. «Распространилось между прочим мнение,
что он всем солдатам обещал звание всадников; но это была
ошибка. Дело в том, что в ораторском увлечении он очень
часто поднимал наперстный палец левой руки, как бы желая
сказать, что пожертвует всем достоянием вплоть до своего
кольца для награждения тех, кто станет на его защиту; за-
дние ряды слушателей, которым были видны жесты, но не
слышна речь, приняли за формальное обещание нечто такое,
что им только почудилось, а молва разнесла, что Цезарь
54
каждому обещал всадническое «кольцо и доход в 400000 се-
(терцией»4. Этот рассказ также требует поправки; немысли-
мо, чтобы участники военной сходки были так наивны и что-
бы их уговор с вождем о будущей награде носил такой спеш-
ный и неясный характер. Но остается ценное указание за
крупный торг, решающий начало гражданской войны. В
дальнейшем ее развитии уговор должен был возобновляться,
и обещания награды все возрастали, пока не превратились в
огромный план новой экспроприации чуть не всей Италии,
осуществленный наследниками Цезаря.
Вопрос о том, на чьей стороне было право при возникно-
вении второй гражданской войны, вызвал в Новое время
большую ученую литературу. Невольно хочется сказать, что
в данном случае выяснение юридической стороны дела было
большой потерей энергии, если только не видеть в таком вы-
яснении практического упражнения в римском государствен-
ном праве. Допустим, что сенатское правительство не имело
законных оснований отказать Цезарю в продолжении его
полномочий и в то же время оставлять аналогичный автори-
тет за Помпеем. Но сколько бы ни был Цезарь обижен сена-
том сравнительно со своим прежним коллегой, объявление с
его стороны войны в 49 г. все-таки остается государственным
переворотом, возмущением против старинной римской кон-
ституции, совершенно таким же актом произвола генерала и
его армии, как и поход Суллы на Рим в 88 г. Ссылка на
естественную самозащиту и на исключительное право вели-
кой личности, конечно, уже будет отказом от юридической
точки зрения. Если однако вопрос о праве в данном случае
мало имеет значения для нашей оценки, то из этого не выте-
кает, чтобы соблюдение легальности и фикций представляло
мало цены для Цезаря и цезарианцев. Напротив, их главные
шансы с той поры, как наметилось единовластное положение
Помпея, состояли в защите закона и традиции, в примене-
нии конституционных правил. И в этом отношении надо от-
дать справедливость искусству Цезаря, и особенно его ново-
го агента в Риме, трибуна Куриона — младшего, публициста
враждебной партии, которого Цезарь приобрел ценою круп-
ного подкупа.
Продолжительное наместничество Цезаря в Галлии де-
ржалось на двух последовательных частных уговорах, 60 и
56 года. Официальный акт, утверждавший последний уго-
вор, определял сроком истечения полномочий, по-видимому,
51 год. Между тем произошли два события, очень испортив-
шие положение Цезаря: гибель третьего союзника — Красса
55
в парфянской войне (53 г.) и смерть Цезаревой дочери
Юлии, скреплявшей его с Помпеем. Было очень трудно уст-
роить новый уговор и новый съезд наподобие луккского. Це-
зарь еще раз попробовал свое любимое средство и выставил
проект перекрестных браков, предлагая Помпею в жены
свою племянницу Октавию, которую еще предварительно
нужно было развести с Марцеллом, а себе выпрашивая дочь
Помпея, уже обещанную сыну Суллы, Фаусту . Но предло-
жения эти были отвергнуты, в Галлии началось восстание.
Помпей занял в Риме диктаторское положение. Цезарю при-
ходилось подумать о другом пути: искать нового утвержде-
ния в провинциальном командовании путем возобновления
консульства. Но так как вся суть заключалась в том, чтобы
сохранить непрерывность власти и не быть вынужденным
покидать провинцию и войско, то Цезарь уговорился с Пом-
пеем о выставлении кандидатуры без обязательства являться
лично в Рим; это право заочного избрания было даже осо-
бенно выговорено в силу плебисцита, одобренного всеми де-
сятью трибунами6. Скоро однако прошел закон Помпея, ко-
торый требовал личного появления кандидата на выборах:
правда, в ответ на беспокойные замечания цезарианцев,
Помпей заявил, что «забыл» упомянуть о привилегии Цеза-
ря, и потом велел прибавить ее в виде исключения на медной
гравированной доске закона. Однако появилась другая угро-
за в виде закона того же Помпея о необходимости пяти лет-
него промежутка между окончанием консульства и посылкой
в провинцию. Можно было утверждать, что этот закон отме-
тил вышеупомянутый плебисцит7.
Так или иначе враги надеялись добраться до Цезаря и
заставить его сложить свое командование. Консул 51 г.,
Марк Марцелл, заявил открыто о необходимости во имя
блага республики заменить Цезаря другим наместником, и
раз война была окончена и мир обеспечен, распустить его
армию. Ссылаясь на закон Помпея, Марцелл отрицал за Це-
зарем право выставлять заочно свою кандидатуру на кон-
сульство8. В сенате несколько раз поднималось дело о пере-
даче провинции Галлии другому наместнику, и Цезаря спа-
сало пока то обстоятельство, что его старый союзник не
решался выступить против него открыто. Помпею очень хо-
телось, чтобы вопрос был решен помимо него сенатом, но это
было в свою очередь невозможно, потому что различные уго-
воры, мена и взаимное передвижение легионов связывали
его лично с Цезарем, и сенат поневоле обращался к нему.
Между тем затяжка была в свою очередь невыгодна для Це-
56
заря. Если действительно срок Цезарева наместничества в
Галлии истекал еще в 51 г., то удерживать провинцию в 50
г. уже было незаконно с его стороны. Следовало исправить
дело как можно скорее новым народным избранием, попро-
бовать все средства, какие только давала конституция, что-
бы сохранить полномочия и войско.
В этом смысле новый агент Цезаря в Риме, трибун Ку-
рион, занял очень выгодную позицию. Заявляя себя нейт-
ральным в споре претендентов, он предложил устранить во-
обще чрезвычайные полномочия, как явление, опасное для
республики; если Цезарь незаконно затягивает свое намест-
ничество, то в такой же мере незаконно и положение Пом-
пея, начальствующего в Испании и живущено в Риме; пусть
оба они сложат проконсульскую власть и возвращаются в
частную жизнь или выступают соискателями на должности
одинаково с другими. Предложение Куриона было неуязви-
мо в конституционном смысле и ставило консерваторов в
безвыходное положение: приходилось признаться, что для
защиты республики от возможной диктатуры одного они пе-
редавали фактическую диктатуру другому. Это затруднение
ярко сказалось в знаменитом сенатском голосовании осенью
50 года. Председательствовавший в заседании консул Кай
Марцелл поставил намеренно два раздельных вопроса: сле-
дует ли послать Цезарю преемника? следует ли отнять у
Помпея полномочия? На первой вопрос большинство ответи-
ло утвердительно, на второй — отрицательно. Но трибун
имел в свою очередь право поставить вопрос на голосование.
Курион соединил оба спорные предложения и спросил се-
нат: «Следует ли обоим проконсулам зараз отказаться от
своего авторитета?» Но этот раз результат получился совер-
шенно иной. Только 22 сенатора признали возможным со-
хранить власть за обоими; огромное большинство, 370 чело-
век, высказалось во имя прекращения спора за Куриона.
Закрывая это бурное и полное драматических оборотов засе-
дание, консул с досадой сказал: «Радуйтесь своей победе и
получайте в Цезаре владыку! »у
Результат голосования, однако, в такой мере не соответ-
ствовал желаниям большинства, что постановление сената не
было приведено в исполнение. Напротив, консул Марцелл,
опираясь на слухи о приближении из-за Альп армии Цезаря,
решил действовать помимо колебавшегося сената и по своей
инициативе передал Помпею военные полномочия в Италии
с правом набора солдат. Курион еще раз протестовал против
военной диктатуры Помпея, потребовал, чтобы консулы за-
57
претили ему набирать солдат в Италии и бежать затем в ла-
герь Цезаря, чтобы найти там защиту республики.
Конечно, не эта игра в конституционую лояльность собст-
венно дала перевес Цезарю. Официальная политика Куриона
была только искусным ходом для принципиального ослабле-
ния противника. Но у него и у других сторонников Цезаря,
особенно Целня Руфа, была еще другая скрытая агитация, на-
правленная к составлению партии мятежа против сенатского
правительства и его полуофициального главы, Помпея. Пар-
тия эта образовалась из очень различных элементов, так или
иначе недовольных положением. Прежде всего из целого ряда
лиц, удаленных из сената. Консервативное магнатство, созна-
вая свою возрастающую силу, решило избавиться от сочленов,
так или иначе оскорблявших аристократическую среду, осо-
бенно тех, кто вышел из низкого звания и навязан был сенату
отчасти еще сулланством. Уступая этому желанию, цензор 50
г. Аппий Клавдий вычеркнул из сенатского списка множество
лиц, главным образом вольноотпущенных, между выключен-
ными был будущий историк Саллюстий Крисп, которого Ми-
лон подверг у себя домашней расправе, заставши его со своей
женой; впоследствии Саллюстий поправил свои дела службой
у Цезаря, сделался претором и наместником Африки10. Все
лица, удаленные таким способом из сената, становились есте-
ственными союзниками Цезаря. Другую категорию цезариан-
цев составили банкроты и запутавшиеся должники, рассчиты-
вавшие на хорошую смуту, которая дала бы им не"только воз-
можность уйти от своих обязательств, но еще поживиться за
счет кредиторов. Они, по-видимому, собирались в угрожаю-
щем количестве; сенат уже нашел нужным в виде уступки нм
декретировать общую редукцию долгов11; но, как показывает
программа революционеров 48 г., должники шли гораздо
дальше в своих требованиях и добивались провозглашения
полной ликвидации, tabulae novae. С большим успехом могла
действовать цезарианская агитация также среди низших клас-
сов населения, давать обещания сельским батракам и рабам в
поместьях и бедноте в самом Риме.
Очень скоро мы встретимся с одним требованием револю-
ционеров, которое поражает своим отчетливым реализмом,
именно с требованием скидки годовой платы за мелкие квар-
тиры. Оно напоминает прежде всего те тяжелые условия
жизни в столичных наемных помещениях, которые создава-
лись благодаря спекуляции домами, вследствие чего квар-
тирный вопрос в Риме стал политическим и получил особен-
но острый характер. Затем выступление мелких квартирона-
58
нпмателей в качестве не только определенного имуществен-
ного разряда, но и некоторого союза указывает на их орга-
низованную сплоченность, которая в свою очередь возникла
на почве своеобразных жилищных условий в римских domus
— ipsulde. Только при наличии подобной организации и мож-
но объяснить себе возникновение такого точного параграфа
в программе ликвидации долгов. Однако приостановка пла-
тежей за квартиры не могла впервые сложиться среди самих
волнений; мы имеем все основания думать, что она была
раньше обещана агентами Цезаря и фигурировала в числе
разных благ, которых должна была ждать масса от популяр-
ного диктатора в случае победы революции.
Состав цезарианской революции получался такой же пе-
стрый и избирался из тех же элементов, что и катилинарии
63 г.: и там на верхней ступени стояли скинутые с высоты
должностные лица, а на нижней — разоренные, безземель-
ные и бездомные люди, беглые рабы. Очень трудно выде-
лить историю партийных и классовых отношений за время
междоусобной войны. Все внимание античных авторов со-
средоточено на сложных операциях армий и флотов, развер-
тывающихся во всех странах империи, на драматических пе-
рипетиях борьбы и громадных катастрофах, и за ними сле-
дуют современные историки. Даже в новейшем сочинении
Ферреро, который придает большое значение экономиче-
ским и социальным вопросам, отдел, охватывающий собы-
тия 49—45 гг., озаглавлен: «bellumcivile, война в Испании,
Фарсал, Клеопатра, триумфы Цезаря». Между тем в борьбе
претендентов за президентство затронуты были очень суще-
ственные материальные интересы различных общественных
слоев. Их столкновение вовсе не вплетается только случай-
ными эпизодами во внешнюю борьбу. Они оказываются по-
том главным решающим ее фактором.
Огромное большинство сенаторов, т. е. землевладельцев
Италии, были крайне не расположены к войне. Это вырази-
лось очень ярко в поведении идейного вождя консерваторов,
Цицерона, в его усилиях сохранить нейтральность до по-
следней степени, в его последовательных свиданиях и разго-
ворах сначала с Помпеем, потом с Цезарем, причем он обоих
старался удержать от решительных действий. Тем не менее
большинство сената, следуя за военными движениями Пом-
пея, покинуло Рим и Италию, свои дома и виллы, заменило
свою привольную обстановку превратностями лагерной жиз-
ни, составляло до известной степени добровольную эмигра-
цию в восточные области. Как объяснить это противоречие?
59
Без сомнения, спешный отъезд значительной части крупных
землевладельцев из Италии объясняется одним условием,
которое они должны были очень резко чувствовать: агита-
ция цезарианцев направлена была между прочим на рабо-
чих, как свободных, так особенно рабов, занятых в виллах,
и теперь, с приближением армии Цезаря, они вероятно мес-
тами заняли угрожающее положение; ехать в свои поместья
было бы для поссессоров весьма опасно. Не менее опасно
было оставаться и в Риме, где низшие классы были возбуж-
дены появлением галльских легионов. Насколько соображе-
ния рабовладельческих помещиков влияли на ход военных
операций, видно из эпизода Домиция под Корфинием. Кич-
ливый аристократ задержался здесь против приказа главно-
командующего, Помпея, и погубил этим свой отряд, по-ви-
димому, вследствие того, что уступил желаниям многих по-
ссессоров, опасавшихся за судьбу своих вилл в случае ухода
солдат12.
Однако поведение Цезаря весною 49 г. было чрезвычайно
осторожно. Он никоим образом не хотел раздражать вла-
дельческие классы, беспокоить муниципии; он старался при-
влечь по возможности большее число колеблющихся сенато-
ров. Под влиянием его мягкой политики мнение Цицерона
резко меняется. Еще в конце января, когда все ждали напа-
дения Цезаря на Рим, он пишет13: «Эта гражданская война
возникла не из раздоров между гражданами, а из дерзости
одного преступного гражданина (unius perditi hominis); но у
него военная сила, он увлек многих широкими обещаниями,
у него самого разгоралась жаждана достояние всех и каждо-
го... Столица отдана ему без защиты со всеми своими богат-
ствами; в его глазах Рим не отечество, а военная добыча.
Все, кто стоит за порядок и закон, ушли, и Цезарю не уда-
стся осуществить ничего похожего даже на конституционную
фикцию». Через два месяца Цицерон говорит почти проти-
воположное. Приходится констатировать возвращение мно-
гих сенаторов в Рим. Но особенно поразительна перемена в
Италии: муниципии, так недавно еще приветствовавшие
Помпея, переходят на сторону Цезаря; точно так же простой
народ в деревнях (rustici Romani). Цицерон должен при-
знать, что между чувствами населения к тому и другому из
противников есть разница: Помпея продолжают бояться, Це-
заря успели полюбить14.
В это время Цезарь, прошедший беспрепятственно вдоль
всего восточного берега Италии, заставивший капитулиро-
вать корпус Домиция Агенобарба, после напрасной попытки
60
добиться под Брундизием мирных условий у Помпея, повер-
нул назад к Риму, в котором он не был в течение 9 лет.
На дороге произошло свидание с Цицероном, которого
Цезарь очень желал привлечь в заседания сената, чтобы ок-
ружить себя настоящим законным правительством15. Цице-
рон, однако, не согласился ехать в Рим; он настойчиво вы-
сказался за прекращение военных действий. Сам Цезарь не
внушил ему никакого враждебного чувства; но его свита и
антураж до последней степени не понравились Цицерону.
Он потом несколько раз возвращался к характеристике этих
клиентов и доверенных Цезаря, сподвижников грабитель-
ской войны в провинции, кутил и мотов, которые добрались
до управления республики, тогда как они не умеют управ-
ляться со своими собственными делами и в два месяца спо-
собны растратить любое частное состояние16.
В Риме Цезарь пытался некоторое время угодить всем. С
большими усилиями он собирал около себя остатки высшего
общественного слоя и восстановлял подобие сената. В то же
время на многолюдном митинге он обещал народу раздачу
хлеба и награду в 300 сестерций на человека. Популярность
Цезаря, однако, очень скоро кончилась. Для исполнения де-
нежных обещаний не было средств; мало того, озабоченный
экспедицией в Италию против помпеянцев, Цезарь заявил
притязание на неприкосновенный капитал казны (aera rium
sanctius) и послал солдат взломать затворы кассы. Одни из
трибунов, Люций Метелл, решился заступить им дорогу.
Тогда Цезарь явился сам на место и пригрозил трибуну
смертью. Ограбление казны и оскорбление, нанесенное свя-
щенной особе защитника народа, произвело в Риме очень
дурное впечатление. Даже римская беднота, в глазах Цице-
рона последние погибшие люди, была возмущена приемами
императора, привыкшего деспотически распоряжаться в
провинции и явившегося теперь со своей командой в респуб-
ликанский город17.
Цезарь уезжал в Испанию среди большого раздражения
римлян. Оно еще усилилось вследствие тяжелых материаль-
ных затруднений, переживавшихся метрополией. Само бег-
ство большой части землевладельцев составляло уже поря-
дочный экономический кризис. Мы должны представить
себе остановку сельскохозяйственных работ во многих мес-
тах Италии на весенний и летний сезон 49 г. И это обстоя-
тельство, и страх предстоящей конфискации повели к быст-
рому обесценению зам ли. Но те же условия вызвали и па-
дение кредита; деньги исчезли с рынка, обладатели
61
наличности старались их припрятать. Владельцы недвижи-
мости и торговцы не могли достать ссуды. Кредиторы, нао-
борот, резко настаивали на долговых взысканиях; залоги,
служившие обеспечением долгов, выдавались назад и вместо
них требовали уплаты полной суммы в деньгах18.
Но гражданская война шла полным ходом. Завоеватели
Галлии принесли с собой порядки военного управления; о
соблюдении конституции мало думали. Цезарианцы Кассий
Лонгин и Марк Антоний, продолжая считаться трибунами,
т. е. сановниками, тесно ограниченными городской чертой,
получили важные командования, один над Испанией, после
поражения там помпеянцев, другой над Италией. М. Эми-
лий Лепид нашел удобным объявить Цезаря в его отсутствие
диктатором. Возвратившись из Испании, где капитулирова-
ли 5 легионов Помпея, Цезарь воспользовался диктатурой,
чтобы обеспечить себе консульство на 48 г. и раздать важ-
нейшие должности своим близким: бывшему агитатору Це-
лню, Требонию, выдающемуся офицеру галльской войны,
Педтпо, своему племяннику. Неизбежно Цезарь должен был
заняться и экономическим вопросом. Хотя он вовсе не наме-
рен был становиться во главе тех групп, которые ожидали
социального переворота, однако число недовольных, рас-
строенных кризисом, было так велико, что диктатор не мог
их обойти. Составитель соответствующих глав книги о граж-
данской войне — сам Цезарь или один из его сторонников,
работавший по его запискам — говорит, что надо было по-
кончить с общим криком о банкроте, который «обыкновенно
следует за войной и гражданской смутой»19,— замечание
весьма циничное в устах виновника смуты.
Цезарь предложил компромисс между кредиторами и
должниками, как бы частичный банкрот наподобие тех мер,
которые практиковались к греческих общинах востока и
между прочим были применены Лукуллом после кризиса,
вызванного войной с Митридатом. Особые посредники
(arbitri) должны были заняться оценкой имуществ, находив-
шихся в залоге или предлагаемых в обеспечение займов.
Было объявлено обязательным принимать их по цене, какую
они имели до смуты. Уплаченные по долговым обязательст-
вам проценты вычитались из суммы долга. Любопытно, что
о последней мере, которая уже подходила к смыслу tabulae
novae и задевала интересы капиталистов, составитель исто-
рии второй гражданской войны счел более выгодным и так-
тичным умолчать; мы узнаем о ней по другим источникам
Мера, введенная Цезарем осенью 49 г., была не только
62
попыткой примирить с собой людей, расстроенных кризи-
сом, но она вместе с тем служила отчасти выполнением про-
граммы, обещанной по крайней мере одной группе пристав-
шей к нему оппозиции, той именно, которая ждала хорошей
смуты, чтобы поправить своп дела. Но уже довольно ясно
обозначилось, что диктатура Цезаря не будет демократич-
ной. По этому поводу Дион Кассий сообщает любопытную
подробность. «Конда (после издания рапоряжений об оцен-
ке имуществ и расплате долгов) народ осмелился и высту-
пил с требованием, чтобы рабам было позволено подавать
жалобы на господ, Цезарь решительно и торжественно отка-
зал в этом; он объявил, что призывает на свою голову поги-
бель, если хоть когда-либо поверит рабу в его жалобе на
господина»21. Сведение Диона интересно еще в одном отно-
шении. оно еще лишний раз потверждает близость интересов
между беднейшими слоями свободного населения и рабами.
Если историки, увлекавшиеся империализмом, за блеском
побед Цезаря и торжеством монархического начала оставляли
в тени одновременные социальные смуты в Риме и Италии и
трактовали их как эпизод, на минуту досадно прерывающий
грандиозную военно-политическую карьеру сверхчеловека, то
совершенно иначе должна взглянуть на них социальная исто-
рия, сложившаяся под впечатлением массовых движений XIX
иХХ вв.; она не может следовать за перспективами, которые
внушены совершенно чуждым ей мировоззрением. Для нее тя-
желый социальный кризис в Риме 49-47 гг. Вовсе не образует
вставной случай гражданской войны и представляет больший
интерес, чем операции при Фарсале или нильские приключе-
ния Цезаря и Клеопатры.
Наши источники, хотя и очень сжаты по данному вопро-
су, позволяют заключать, что одновременно с походами, оса-
дами и битвами, совершавшимися в колониях, в метрополии
происходили крупные и болезненные события. Они состав-
ляют важный поворот в политической карьере самого Цеза-
ря. Долгое время союзник римской демократической оппози-
ции, он расстается теперь с ее более решительными и край-
ними группами. В свою очередь их представители пытаются
идти своими путями; и в социально-политическом отноше-
нии разница между цезарианством и помпеянством начинает
стираться. Это видно из событий, последовавших за компро-
миссом 49 г.
С отъездом Цезаря из Рима на восток все, кто был недо-
волен решеннеми, нашли защитника своих интересов в лице
горячего цезарнанца, претора 48 г. Целия Руфа. Целий рез-
63
ко разошелся со своим коллегой, другим претором Требони-
ем, и заявил, что будет принимать апелляции против реше-
ний арбитров, долговых судей-оценщиков, которых устано-
вил Цезарь. Затем он предложил принудительную уплату
долгов в капитальную сумму без процентов. Наконец он вы-
ступил с революционной программой, требуя банкрота
(roqatio caelia de tabulis novis) и прощения годовой платы за
квартиры (roqatio caelia de mercedibus habitalionum annuis).
Но в Риме Целию быстро преградили путь: Сервилий, кол-
лега Цезаря в консульстве, по соглашению с тем обрывком
сената, который оставался в Риме, отрешил революционного
претора от должности и изгнал его с трибуны в народном
собрании. Целий должен был бежать и искать соединений с
помпеянцем Милоном22. По-видимому, Целий не стоял оди-
ноко в своей попытке, как ни старается это доказать тенден-
циозный цезарианец — составитель истории второй граждан-
ской войны. По другим известиям видно, что четыре трибу-
на 48 г. выступили с оппозицией Цезарю, обвиняя его в
монархических замыслах: их также изгнали из Рима23.
Целий и Милон пытались повторить в Италии то, что
готовил Каталина в 63 г.: поднять низшие классы в деревнях
и муниципиях с целью, по-видимому, подступить к Риму и
соединиться с пролетариями в стенах столицы. Их мятежная
армия состояла из знакомых элементов: они набирали сель-
ских рабочих, вербовали воинственных пастухов в Южной
Италии, собирали отряды гладиаторов и освобождали из эр-
гастулов скованных рабов; снова среди восставших бедней-
шие свободные элементы соединялись с рабами.
Движение, особенно сильное на юге Италии, потерпело
неудачу. Целий и Милон были убиты, их отряды, вероятно,
рассеялись. Но еще в следующем 47 г., во время египетской
авантюры Цезаря, в Риме совершаются бурные происшест-
вия, показывающие, что социальные затруднения далеко не
кончились.
В течение всего 48 г. Цезаря не было в Риме. За неудач-
ной осадой лагеря и запасных магазинов Помпея в Дирра-
хии последовало в августе решительное поражение помпеян-
цев при Фарсале, затем бегство и смерть Помпея на берегу
Египта. Помимо потери вождя, консервативные республи-
канцы понесли и другие крупные утраты: при Фарсале был
убит Домнций Агенобарб, один из Лентулов (lentulus crus)
погиб вместе с Помпеем в Египте, другой (Р. lentulus
Spinther) скоро после того; Марк Мерцелл, консул 51 г.,
отказался от политической жизни и ушел в изгнание на Ми-
64
тилену. Некоторые влиятельные помпеянцы сдались Цезарю
и перешли к нему на службу, между ними Марк Брут и Кай
Кассий, начальник помпеянскои морской эскадры. Офици-
ально просил теперь у Цезаря пощады и Цицерон, который
во время испанской войны вышел из своего нейтрального по-
ложения и уехал в лагерь Помпея.
Осенью 48 г. разгром помпеянцев казался полным. Воен-
ные элементы цезарианской партии не считали более нуж-
ным стесняться. Антоний, замещавший Цезаря в Италии,
всюду появлялся с мечом на боку, в сопровождении солдат.
Какие-то угодливые сорванцы сбросили статуи прежних
властителей, Суллы и Помпея. Оставшаяся в Риме часть се-
ната, наполовину цезарианцы, наполовину терроризованные
военщиной, поспешили декретировать Цезарю неограничен-
ные полномочия. Он получил свободу действий против пом-
нсянцев, право объявлять войну и заключать мир помимо
участия сената и народа, право на занятие консульской дол-
жности в течение 5 лет, право выставлять на всех других
выборах своих кандидатов, т. е. фактическое замещение
должностей по усмотрению, право раздачи наместничеств
и наконец все преимущества трибунской власти. Все эти
частности были как бы повторены и упразднены передачей
Цезарю диктатуры во второй раз. Эта диктатура, вероят-
но, была скопирована с сулланской: ее установили на не-
определенный срок и окрестили именем rei publicae
constituendae causa24.
Но сам диктатор был далеко от столицы. Одно время,
когда его держали в осаде александрийские греки, в Риме не
имели о нем никаких известий. Когда Цезарь совладал с вос-
станием в Египте и посадил на престол свою союзницу и
неофициальную жену Клеопатру, начался поход в Азии про-
тив сына Митридата. Лишь в сентябре 47 г. после двухлет-
него почти отсутствия появился Цезарь опять в Риме. В те-
чение трех лет с начала междоусобной войны конституцион-
ная жизнь была в полном расстройстве. С марта 49 г. по
август 48 г. действовали два сената, один на востоке, другой
иод давлением цезарианского гарнизона в Риме; в то время
как при Помпее консулами и на 48 г. оставались избранники
в 49 г., в Риме были выбраны на 48 г. свои консулы, Цезарь
и Сервилий Исаврик. Консульство перебивалось диктату-
рой. Но в непрерывной цепи нарушений политического по-
рядка 47 г. выдается как наиболее анархический. Магистра-
ты в Риме вовсе не были выбраны на этот год; в городе не
было представителей гражданской исполнительной власти.
3. Виппер, т 2
65
Революционная группа могла испробовать программу пере-
ворота без тех препятствий, которые еще недавно встретил
Целий Руф.
Главою движения выступает цезарианскин трибун Корне-
лий Долабелла, зять Цицерона, патриций старинного рода.
Долабелла возобновил требования Целия Руфа. По-видимо-
му, партия, на которую он опирался в самом Риме, была
лучше огранизована. Сенат решил объявить отечество в
опасности, но ни это решение, ни противодействие коллег
Долабеллы, других трибунов, не имели успеха. Масса сто-
ронников Долабеллы собралась на форуме для голосования
его предложений и загородила баррикадами все улицы, ко-
торые вели к центральной площади. Противникам социаль-
ной революции пришлось искать помощи у начельника воен-
ных сил: незадолго перед тем прибыл в Рим помощник дик-
татора, maqister equitum, Антоний с легионами, которые до
тех пор были заняты на востоке. Антоний повел своих сол-
дат против баррикад и лишь с большим трудом взял их: из
числа защищавшихся около 800 человек погибло в бою; тех,
кто сдавался, Антоний велел сбрасывать с Тарпейской ска-
лы25. Партия Долабеллы не была, однако, вполне побежде-
на. Новейший историк замечает, что спокойствие в Риме
водворилось, как только Цезарь прибыл с востока, «точно
по мановению волшебника». Большой вопрос еще, однако, в
чем состояло это волшебство. Во-первых, Цезарь не решился
преследовать участников восстания и дал Долабелле и дру-
гим полную амнистию. Напротив, Антоний впал в немилость
и был отстранен от своей должности. Во-вторых, Цезарь
принял на свой счет одну из мер, обещанных Долабеллой: в
силу lex Julia de mercedibus nabitationum annuls скинута
была годовая квартирная плата со всех помещений, стоив-
ших менее 2000 сестерций в Риме и менее 500 сестерций в
остальной Италии26.
Едва ли можно считать развязку, приданную делу Цеза-
рем, выражением силы нового правительства. Скорее мы
получаем впечатление большой растерянности Цезаря и его
колебания между различными группами, от помощи кото-
рых зависела его победа. Невозможно было оттолкнуть от
себя те слои римского населения, которые в конце 50-х го-
дов были привлечены агитацией Куриона и Целия. Но в то
же время нарастали требования военных элементов, так ярко
представленных в это время фигурой разгульного, полуди-
кого, чуждого всякой политической сдержки Антония. Без
сомнения, Цезарь старался найти им противовес и с этою
66
целью искал сближения с высшими слоями общества; иначе
трудно объяснить чрезвычайно мягкое отношение Цезаря к
помпеянцам, сдавшимся после Фарсала, больше того, стрем-
ление его опереться на них, дать им видное положение, как
напр. Марку Бруту или Кассию. В свою очередь это движе-
ние, навстречу консервативным элементам, раздражало две
другие партии, военную и демократическую.
Чем дальше однако, тем более Цезарь должен был усту-
пать своим военным сподвижникам и вместе с тем самому
войску. Собственно говоря, легионы, завоевавшие Цезарю
Галлию, вовсе не рассчитывали на гражданскую войну. Они
готовились к отпуску и государственной пенсии, когда их
вождь, претендент на президентство, представил им, что
правительство в Риме не хочет давать им добровольно закон-
ной награды и что ее придется взять силой. Эта перспектива
заставила их пойти с ним в Италию. Но уже теперь Цезарь
вынужден был надбавить обещания, как это видно из его
речи на военном митинге в Аримине в январе 49 г.
Через два месяца Италия занята без битвы, но вождь все
еще не удовлетворен: сенат ускользнул от него, все провин-
ции и море остались в руках противника, и Цезарь в Брун-
дизии почти на виду у врага опять развивает программу
обещаний и будущих раздач, чтобы склонить солдат на но-
вые усилия, на новые трудные походы в колониальных зем-
лях. Первая кампания, однако, вовсе не направляется прямо
па главный центр помпеянцев в Греции и Македонии, а по-
тому-то отвлекает цезарианскую армию назад в Испанию.
Операции в Испании в 49 г. оказались продолжительными и
трудными и не дали никаких выгод солдатам. Между тем
они служили только вступлением; Цезарь готовил войска к
отправке в Африку, Иллирию и Грецию.
В результате Цезарь встретился в конце 49 г. с крупным
мятежом нескольких легионов, собранных под Плаценцией.
Солдаты поставили на вид начальникам, что война затягива-
ется без надежды на окончание и что они не получают обе-
щанного им в Брундизии донатива в 5 мин на человека. Це-
зарианский автор истории второй гражданской войны ни
г/цшым словом не упоминает об этом эпизоде. Зато из Диона
Кассия и Аппиана27 мы узнаем любопытные подробности о
гом, какими приемами усмиряли мятеж в армии, хотя и тут
многое остается недосказанным. Прежде всего нужно появ-
ление самого главнокомандующего: Цезарь покидает осаду
Массилии и быстро направляется к инсургентам. Произво-
дится расследование о виновниках смуты, но в то же время
:г
67
командир созывает митинги в лагере, ведет переговоры с
солдатами и объясняет им свои планы. Затем разыгрывается
сцена, очевидно подготовленная раньше: Цезарь объявляет,
что нарушение присяги будет жестоко наказано; в том леги-
оне, от которого пошла смута, будет казнен каждый деся-
тый; военные трибуны, которым только что приходилось вы-
держивать натиск мятежников, выступают ходатаями за них
и молят на коленях о прощении. Цезарь сокращает число
осужденных на казнь до 12 человек всего и устраивает таким
образом, чтобы под жребий попали как раз самые видные
зачинщики; остальным он дает полный отпуск, но они сами
просят обратного принятия па службу.
Наши историки очень ясно выделяют одну сторону в усми-
рении, именно приемы Цезаря, направленные к тому, чтобы
расстроить организации солдат: главные агитаторы войска
схвачены и убиты, прежний состав легионов раскассирован.
Но это не значит, чтобы солдат вновь принимали без всяких
условий и обещаний со стороны командира, хотя об этом не
говорит ни Дион, ни Аппнан. Без сомнения, при новом найме
состоялся и новый уговор, и обещанные награды были еще раз
повышены. Затем последовала главная кампания междоусоб-
ной войны, Диррахий и Фарсал, полный и несомненный раз-
гром врага после множества передвижений, осад, штурмов,
превратностей всякого рода; и все еще не видно было конца,
так как в главной войне — в глазах солдат войне с республи-
канским сенатом — нечувствительно присоединилась экспеди-
ция в Египет; bellum Alexandrinum, и еще экспедиция в Ма-
лую Азию против Фарнака, сына Митридата, завершившаяся
знаменитой депешей Цезаря: «пришел, увидел, победил». Пе-
ред всяким решительным шагом Цезарь был вынужден повто-
рять свои обещания и еще повышать их: перед Фарсалом он
уже объявил «неограниченные» награды, на случай похода в
Африку против помпеянцев еще новые донативы, также сверх
всякой меры (&dptvTa).
Но деньги не выплачивались, солдат продолжали де-
ржать под оружием. Лучшие из них, самые испытанные,
уже двенадцать лет несли службу у Цезаря. Предприятия
его становились совершенно непонятными: ведь того сена-
та, который объявил его в опале и этим отказался от на-
граждения его солдат, уже не существовало, в Риме был
теперь другой сенат, вполне послушный Цезарю, сам ко-
мандир располагал финансами востока, конфискованным
имуществом Помпея и других побежденных и убитых маг-
натов. Счастливому кондотьеру, состоявшему почти пе-
68
оплатным должником своих солдат, пора было наконец рас-
считываться с ними. Но он заключал как бы новые и новые
займы, выдавал новые обязательства своим соучастникам
по разграблению республики. Армия вознесла его на са-
мый верх власти, сделала его неограниченным правителем
Рима. Но чем грандиознее становился его авторитет над
мирным гражданством, тем больше росла его зависимость
от своих солдат.
Летом 47 г., одновременно с социальной революцией До-
лабеллы в Риме, все легионы, стоявшие на западе, были поч-
ти в открытом возмущении против Цезаря. Испанский кон-
сул прогнал своего начальника, Кассия Лонгина, и завел
сношения с республиканцами, которые опять в угрожающем
количестве сосредоточились в Африке под руководством Ка-
тона, Метелла Сципиона, тестя Помпеева, Лабиена и старых
приверженцев Помпея, Афрания, Петрея и Вара. Отряды,
стоявшие в Италии, бывшие победители при Фарсале, не хо-
тели слушаться своего командира Антония, и этим объясня-
ется, почему после поражения Долабеллы на форуме Анто-
ний все-таки не мог с ним сладить. Солдаты жаловались, что
до сих пор не исполняются обещания, данные им перед Фар-
салом, и угрожающе требовали отставки. Цезарь находился
еще в Азии и прислал им предписание идти из Кампании
через Сицилию в Африку, но они отказались повиноваться и
прогнали передавшего приказ П. Суллу. По возвращении с
востока Цезарю, как мы видели, удалось успокоить демокра-
тические элементы в Риме. Но солдаты не поддавались: Це-
зарь послал к ним претора Саллюстия Крипса с обещанием
прибавить к прежним «неограниченным» донативам еще по
1000 денариев на человека. Однако было поздно, и солдаты
ничему не хотели верить; Саллюстий едва спасся от их яро-
сти; они убили двух бывших преторов, Коскония и Гальбу,
и вместо того, чтобы идти в Африку, двинулись на Рим29.
Этот солдатский бунт был гораздо серьезнее первого,
разразившегося в Плаценции. Наши источники, к сожале-
нию, очень неясно передают ход переговоров и уступок, бла-
годаря которым Цезарь вышел из опасного кризиса; это про-
I! ходит оттого, что они ставят в центр гениальную изворот-
ливость властелина армии. Как будто чего-нибудь можно
было достигнуть внезапной холодностью тона и заменой
обычного «товарищи» сухим «квириты»! Нам следует обра-
тить больше внимания на реальные условия, на основании
которых Цезарь помирился на этот раз с легионами. Во-пер-
вых, на Марсовом поле в Риме, где происходил главный во-
69
енный митинг в 47 г., не было ничего похожего на расследо-
вание и наказание виновных. Цезарь беспрекословно при-
знал правоту солдат и согласился немедленно выдать всем
желающим отставку, денежный подарок и земельный надел.
Трудно выяснить, многие ли воспользовались предоставлен-
ным им правом. Может быть, Цезарь был рад отделаться
этим способом от наиболее усталых и недовольных элемен-
тов. Без сомнения, самый ловкий шаг состоял в том, что он
опять раскассировал мятежные легионы и расстроил их то-
варищеские организации: Цезарь объявил, что возьмет в Аф-
рику только добровольцев, т. е. предложил новый уговор,
новый наем и размещение в новых военных кадрах. Опять,
однако, пришлось много пообещать; Аппиаи говорит, что те-
перь многие пожалели, зачем отказывались раньше от вы-
годного африканского похода, и горячо просили взять их с
собою. Другими словами, император связал себя новой про-
граммой «неограниченных» выдач. Мятеж 47 г. вызвал в
Цезаре необыкновенное раздражение против агитаторов,
действовавших в войске. Но он не решился предпринять что-
либо открыто против них. Зато были приняты всяческие
меры, чтобы избавиться от них: многих расставили на опас-
ные посты, где легче всего было погибнуть. Дион Кассий
уверяет что Цезарь систематически истреблял вожаков леги-
онарных движений, заставляя своих людей среди битвы
приканчивать их сзади. И все-таки войско, взятое в Африку,
было крайне ненадежно. Цезарь поспешил поэтому, вслед за
победой при Тапсе над Метеллом Сципионом и над царем
нумидийским !Обой, распустить старых солдат по домам,
чтобы не дождаться опять нового их мятежа в Италии.
Легионы, бунтовавшие с 48 г. в Испании, так и не вер-
нулись в повиновение Цезарю: они примкнули к спасшим-
ся от избиения в Африке беглецам, Лабиену, Вару и сы-
новьям Помпея и еще раз, в 45 г., жестоко бились против
Цезаря. Дисциплина в войске совершенно расшаталась.
Со времени африканского похода командир уже не в си-
лах был сдерживать победоносных солдат своих; они ни-
кому не давали пощады при сдаче, истребляли беглецов,
грабили лагери и запасы.
Таким образом, военная громада, помогавшая состроить
единоличную власть, становилась все более неподатливой и
грозной для самого вождя. Он выдал солдатам после Талса из
добычи, взятой с побежденных римских граждан, совершенно
небывалые донативы: простым солдатам по 5 и 6 тысяч дена-
риев (20000 и 24000 сестерциев), центурионам вдвое больше,
70
военным трибунам и префектам вчетверо. Он раздал и продол-
жал раздавать военным, почти вплоть до нижних чинов, все-
возможные должности. Число понтификов, преторов, квесто-
ров было увеличено, и все эти должности заполнялись людьми
недавней военной карьеры; бывшие командиры отрядов, под
названием префектов в количестве 8, были назначены пол-
ицейскими приставами городских частей Рима,— явление со-
вершенно небывалое и резко нарушавшее традиции, в силу ко-
торых в пределах столицы могли распоряжаться только выбор-
ные гражданские власти. Множество центурионов, т. е.
унтер-офицеров, было посажено в сенат. Цезарь вообще трак-
товал сенат не как политическое учреждение: сенат стал мес-
том пенсионирования, а звание сенатора превратилось в знак
отличия, которого добивались с успехом подозрительные лица,
в свое время изгнанные оттуда, или мелкие карьеристы вроде,
напр., профессиональных гадателей30.
Наконец, обозначились признаки самого обидного и тя-
желого для гражданского общества проявления торжества
военных; открылась экспроприация владельцев в пользу на-
граждаемых солдат, и начался тот самый переворот, которо-
го так боялись в Италии со времени Суллы. Церарь несколь-
ко раз торжественно повторял принципы аграрного наделе-
ния, положенные в основу закона 59 г., уверяя, что нигде не
будут ни малейше затронуты интересы землевладельцев, что
наделы ветеранам будут или выдаваться из казенной земли
или покупаться у частных лиц при справедливом и полном
их вознаграждении. Вначале он даже, по-видимому, старал-
ся селить военных колонистов разрозненно, чтобы устранить
их корпоративность и не пугать окружающее население. Но
потом он отказался от всех этих ограничений. Наделения во-
енными ленами пошли тем же ходом, как при Сулле. Част-
ных владельцев начали сгонять и отбирать у них участки без
вознаграждения. Колонистов помещали сплоченными груп-
пами, чтобы держать в страхе окружающее экспроприиро-
ванное в их пользу населения. В стране их звали гвардией
тирана, севшего в центре31.
На все легла печать дерзкого торжества завоевателей. В
первый раз в 46 г. император со своими солдатами держал
триумф над гражданами, побежденными в междоусобии.
Правда, официально значились торжества побед над галла-
ми, Египтом, Понтом и нумидийцами. Но последний, афри-
канский, триумф был явным торжеством над помпеянцами:
I (езарь велел сделать для процессии карикатурные изобра-
жения погибших в Африке Метелла Сципиона и Катона . В
71
45 г., когда Цезарь триумфировал над последними врагами,
разбитыми в Испании при Мунде, торжество над согражда-
нами уже ничем не было прикрыто. В Риме народ был ос-
корблен этими сценами, но Цезарь больше считался с на-
строением своей ближайшей свиты.
Военные чувствовали себя господами положения. Ког-
да Цезарь выбрасывал какую-нибудь блестящую подачку
массе граждан, устраивал, напр., общественный обед,
epulum или prandium, среди солдат поднимался шум и они
негодовали, зачем добытые при их помощи суммы тратят-
ся не на них33. По всей вероятности во внимание к ревни-
вой жадности солдат Цезарь сократил главную выдачу
римской бедноте: число получателей хлебного пайка све-
дено было с 320000 до 150000, и таким образом трата каз-
ны уменьшилась более чем вдвое. Среди всяких льстивых
титулов и чрезмерных почестей, поднесенных Цезарю тер-
роризованным сенатом, выдается возведение его в сан на-
следственного императора: это было выражением чисто
милитаристских понятий, совершенно чуждых традициям
гражданской республики; военные как будто бы хотели
увенчать и упрочить этим титулом свое собственное гос-
подство в Риме и Италии34.
Ввиду всего этого правительство Цезаря в 46 и 45 гг. ни-
коим образом нельзя признать сильным. Номинально в Риме
повелевал абсолютный монарх, которому предложили хо-
дить в царской одежде и царских сапожках, носить венец,
именоваться полубогом, сидеть на золотом табурете, возить
в процессиях собственную статую, сделанную из слоновой
кости; он мог обходиться в важнейших случаях государст-
венной жизни без одобрения сената и народа, мог назначать
почти на все должности. В действительности же он зависел
и от тех беспокойных корпораций, в которые превратились
легионы, и от штаба своих военных фаворитов; между ними
он вынужден был распределять должности, и они составля-
ли по большей части его тесный совет. На вершине своего
успеха Цезарь был в странном положении: у него не оста-
лось никакой опоры против того самого элемента, который
дал ему победу.
Все более и более отклонялся он от своих старых союзни-
ков, демократов. В последний раз он сделал уступку рим-
ским пролетариям в 47 г. Но затем пошли репрессии. Новый
полицейский режим, с его городскими префектами, заимст-
вованными из Александрии, был несовместим с существова-
нием независимых политических клубов и союзов, и Цезарь
72
повторил меру, принятую в 63 г консервативным сенатом
он закрыл большую часть коллегий, оказавших ему неоцени
мые услуги в 50-х годах и еще раз игравших такую важную
роль в социальных волнениях 48 и 47 гг. . В то же время,
как мы видели, сокращена была также раздача хлеба сто-
личному населению. Крестьянству, сельской демократии,
также нечего было ждать от цезарианства после его перехода
к экспроприации Италии для устройства военных ленов.
От старой программы партии популяров остались только
слабые воспоминания. Они, может быть, отразились в двух
cpistolae ad Caesarem senem de republica, приписывавшихся
обыкновенно историку Саллюстию. Есть мнение, что это
вовсе не проекты или советы, действительно поданные Цеза-
рю во время его диктатуры, а только литературные упражне-
ния на тему о социальных реформах в монархии, написан-
ные, пожалуй, даже в более позднее время. Знатоки Саллю-
стиева стиля и историко-моралистической манеры, может
быть, согласятся признать «Письма к Цезарю» подлинными
произведениями автора Югуртинской войны и заговора Ка-
тилины: между прочим в них повторяется знакомая нам из
исторических его работ враждебная оценка износившейся и
политически негодной римской аристократии. Пельман в
своей «Истории античного коммунизма» идет гораздо даль-
ше: он находит в «Письмах» отзвуки классовой борьбы, объ-
явленной в свое время демократической партией, и вместе с
тем предложения социального переустройства в духе демок-
ратшг6 На кажется, что это одна из самых неудачных по-
пыток современного историка констатировать существование
социалистической программы в Риме. В «Письмах к Цеза-
рю» повторяется лишь несколько раз с однообразием, свой-
ственным моралистическим прописям, фраза: «Отними у
денег силу и почет, которыми они окружены в обществе»
Встречаются и вариации. Например: «Пусть исчезнут рос-
кошь, виллы, картины, блестящая обстановка, кутежи,
пусть погибнет все это зло вместе с тем значением, которым
пользуются деньги». Или: «Надо устранить на будущее вре-
мя ростовщика, чтобы всякий из нас был независим в своем
имущественном положении. Простейший путь к этому состсг
ит в том, чтобы общественная власть служила не кредитору
а пароду». Или автор предостерегает Рим от участи госу-
дарств, погибших от жадности и роскоши и т. п. Трудно по-
нять, что предложил бы он на практике для «сокращения
силы денег», да это и не интересно; так бедна его социальная
мысль, если только можно назвать ее социальной.
73
Несколько более отчетливо рассуждает он в политиче-
ских вопросах. Хорошо было бы, по его мнению, открыть
свободный доступ к должностям людей всякого звания и со-
стояния. Особенно важно было бы демократизировать суды,
в противоположность реакционной перемене, проведенной
не так давно (в 52 г.) Помпеем. Автор не верит, цо-видимо-
му, в политический смысл народа, выступающего в комици-
ях, этот старинный республиканский орган почти не сущест-
вует для него. Зато большое значение он придает сенату.
Необходимы, однако, в высшем совещательном учреждении
две реформы: увеличение его состава и установление тайной
подачи голосов дда того, чтобы обеспечить независимость
мнений сенаторов37.
Это было слишком скромно для «восстановления респуб-
лики», которого в свое время могли ожидать от старого со-
юзника демократов. В сущности от прежней программы по-
пуляров в «Письмах» только и осталась демократизация
суда. Но характерно, что Цезарь именно в этом пункте про-
явил консерватизм. Lex Julia judiciaria удержала высокий
ценз для состава присяжных. Закон Цезаря пошел даже
дальше последней реформы Помпея в реакционном, смысле:
в 52 г. еще была сохранена третья категория присяжных из
числа tribuni aerarii; теперь ее устранили и решили состав-
лять список только из двух высших классов, сенаторов и
всадников38. Цезарь явно поворачивал на сближение с вы-
сшими слоями общества. Он опять приложил все усилия,
чтобы привлечь первейшего оратора и публициста консерва-
тивных республиканцев Цицерона, и был в восторге от появ-
ления своего старинного противника в сенате и от возвраще-
ния старика, почти отчаявшегося и ушедшего в частную
жизнь, к публичной деятельности адвоката. Вопреки предо-
стережениям своих старых приверженцев и в борьбе с ревни-
вым недоброжелательством своих военных фаворитов Це-
зарь мирился со всеми помпеянцами, готовыми положить
оружие. Какое-то непонятное чувство влекло диктатора к
Марку Бруту, несмотря на всем известный упорный, недо-
ступно-мрачный республиканизм убеждений последнего.
Это были со стороны Цезаря отчаянные запоздалые по-
пытки избавиться от давления грозы военщины, которую он
сам воспитал и привел в Италию. По всей вероятности, те
же соображения заставили Цезаря задумать и организовать
странный поход на восток против парфян, который был
оборван его смертью. Как в 47 г. единственным средством
избавиться от мятежников в войске было — увлечь их в по-
74
ход, так и теперь, только в несравненно более грандиозной
мере единственным выходом и спасением от господства воен-
ных элементов оставалась большая экспедиция, в которой
можно было бы занять их, удалить из центра и частью из-
бавиться от них. Но, по не менее странному противоречию
психического характера, Цезарь, этот умнейший рациона-
лист, связывал с парфянским походом расчеты на упрочение
своей неограниченной власти магическим словечком тех, за-
ставлял рыться в старых ведовских книгах и выискивать до-
казательста, что восточных врагов может победить только
царь. Он и сделался первой жертвой «царского безумия»
которое находили потом у его более или менее слабоумных
или сумасшедших преемников.
Цезарю было в начале 44 г. не более 57 лет — возраст, в
котором многие выдающиеся римляне, Марий, Сулла, Пом-
пей, Цицерон, сохраняли полную физическую и умственную
силу. Но у него, по-видимому, быстро наступила после нео-
быкновенного напряжения преждевременная старость, по-
меркла ясность ума, появилась повышенная чувствитель-
ность, и болезненные аффекты истощили окончательно под-
точенную раньше энергию. Досадной должна была уже
казаться его поклонникам поздняя страсть императора к еги-
петской царице, сделанные во имя нее несообразности, кото-
рые чуть не оборвали самым жалким образом его необычай-
но счастливую военно-политическую карьеру. И увлечение
не кончалось: Клеопатра уже два раза приезжала в Рим с
маленьким Цезарионом, и было похоже, что Цезарь хочет
повенчаться с восточной царицей. Безумствовал старик и по-
тому, что египтянка превосходила всех римских дам своим
кокетством, и потому, что от нее имелся единственный муж-
ской потомок. В Риме называли трибуна, который должен
был вслед за отъездом Цезаря на восток против парфян про-
возгласить закон, в силу которого главе государства позво-
лялось брать себе любое число жен для произведения детей
(ut uxores liberorum quaerendorum causa quas et quot vellet
ducere liceret) . Если это была насмешка, то она попадала в
самое место пойманного эротизмом и династическими забота-
ми диктатора.
У римлян со времени Суллы заметно было какое-то вле-
чение к востоку: его формам жизни, обстановке, религиоз-
ным обрядам и понятиям. У Цезаря эта черта выступает с
особенной силой и более всего после посещения Египта и
Сирии. Известна его симпатия к иудейству, выразившаяся в
привилегированном положении, которое было дано иудей-
75
ской общине в Риме. Но особенное впечатление произвели
на него, по-видимому, формы придворного этикета Птолеме-
ев, выработанный ими по старым вавилонским и египетским
образцам апофеоз и культ мертвых и живых царей, а также
бдительная административно-политическая организация
Александрии. Угощая по-царски Клеопатру в Риме, привык-
ши не вставать перед всем сенатом, видя свою статую среди
изображений старинных царей. Цезарь начал чувствовать
себя в сонме коронованных особ лучезарного востока. И у
него вырывались неосторожные выражения вроде: «Респуб-
лика — пустое слово без смысла и содержания»; «Сулла по-
казал своим отречением от диктатуры незнание политиче-
ской азбуки»; «Со мной должны говорить теперь почтитель-
но и принимать мои слова за закон».
Если у отдаленных посторонних поколений старческое
безумие Цезаря (impetentiae voces — названы у биографа вы-
шеприведенные слова)40 вызывает досаду, то у живых сви-
детелей в Риме оно вызывало негодование. Когда Антоний
публично поднес Цезарю корону, а Цезарь отклонил ее, из
среды народа понеслись громкие рукоплескания; нет сомне-
ния, что за минуту перед тем толпа шикала. Когда проноси-
ли по цирку в торжественной процессии статую императора
из слоновой кости, ее встречали гробовым молчанием.
Это отношение массы римлян к символам и аппарату мо-
нархии объясняет решимость заговорщиков-республиканцев,
собравшихся в сентябре 15 марта 44 г., чтобы убить Цезаря.
В их расчеты входило не только устранение самого деспота,
но и та особенная торжественная обстановка, в которой дол-
жна была произойти как бы ^публичная казнь, именем на-
родной свободы, великого преступника, который на нее по-
кусился. Поэтому местом убийства была выбрана курия, са-
мое священное место старинной поруганной Цезарем
республики. Таким же призывом к демократическим чувст-
вам и традициям римского народа была устроенная заговор-
щиками вслед за убийством Цезаря процессия, в которой не-
сли высоко над головами шапку свободы.
Почему Брут и Кассий с товарищами встретили так мало
сочувствия в столице? Какие интересы представляли они и
кто были их противники в Италии, которым они так скоро
вынуждены были уступить? У римской массы и теперь, как
перед смертью Цезаря, оставалась только свобода рукопле-
скать и шикать. Никаких самостоятельных решений коми-
ции не могли предпринимать: собрания уже потому превра-
щались в послушные парады, что их созывали либо под ох-
76
раной военной гвардии Цезаря или даже исключительно за
полня ли солдатами. В момент смерти Цезаря Рим был пере
полнен ветеранами его походов; ленники императора дожи
дались отвода в колонии на присужденные им наделы. Мо
мент напоминает как нельзя более похороны первого'
военного монарха Суллы, когда грозные его сотоварищи и
слуги, сошедшись со всех концов Италии, заставили респуб-
ликанские власти совершить апофеоз их вождя. Созывая
большой народный митинг для оправдания дела заговорщи-
ков, Брут находился в положении трагикомическом. У него
была прекрасная речь о разграблении Италии Цезарем и его
воинством, о возмутительной экспроприации гражданского
общества в пользу военных, но он был вынужден говорить
се перед собранием, где преобладали именно эти военные
элементы, доказывать им в глаза их беззакония. Отсюда в
высшей степени неожиданное заключение этой речи: вместо
того чтобы призывать народ к борьбе с гвардией тирана,
Брут кончает приглашением, обращенным к .ветеранам -
урегулировать и узаконить свои владения, опирающиеся на
экспроприацию, он обещает все сохранить за ними, но лишь
па условии примирения с экспроприированными и полного
пх вознаграждения41.
Речь Брута не могла быть особенно утешительна и для
изгнанных владельцев, если только они присутствовали на
митинге; большим вопросом было еще, где республиканцы
достанут средства для вознаграждения пострадавших. Что
же касается ветеранов, то для них речь Брута была очень
неприятна. Следовательно, их владения находятся под
вопросом, и причина этой внезапной непрочности-смерть
вождя? А убившие его сенаторы не только ничего не обе-
щают им, напротив, со своими обещаниями адресуются к
пх врагам, поднимают у экспроприированных надежды на
мщение?
Обыкновенно неудачу республиканцев в столице припи-
сывают тому, что они не сумели воспрепятствовать опубли-
кованию Цезарева завещания: когда народ узнал, что ему
отписаны покойным диктатором подарки и пользование са-
дами, и в особенности как только открылось, что убийца
Децим Брут назначен в завещании одним из ближайших на-
следников убитого, негодованию не стало меры, и заговор-
щики должны были бежать из Рима и Италии. Совсем не эти
чувства, конечно, решили дальнейший ход дела, а главное,
не настроение римской безоружной массы было важно: ре-
шили самые определенные соображения Цезаревых солдат
77
которым предстояло выбрать себе из наследников Цезаря
того, кто лучше всего способен был удовлетворить их. Впе-
реди всех оказался первый фаворит Антоний, успевший за-
владеть главными суммами Цезарева имущества; позже
явился со своими притязаниями усыновленный Цезарем вну-
чатый племянник его, Октавий, дед которого был содержа-
телем ссудной кассы в муниципии, а отец извлекал в Риме
выгоду из ремесла дивизора в комициях. То обстоятельство,
что Октавий назвался, согласно завещанию диктатора, Цеза-
рем, само по себе едва ли очень тронуло легионы. Но в связи
с произведенными им раздачами из собственного имущества
и из ссуды, данной Педием, другим племянником Цезаря,
имя заключало в себе программу обещаний. Октавиан (т. е.
бывший Октавий) становился претендентом.
Республиканцы могли рассчитывать только на тот же са-
мый военный материал для борьбы, но что они способны
были обещать? Брут возвестил с самого начала защиту инте-
ресов Италии. Оставались только колониальные владения в
качестве материала для вознаграждения легионов. Вот поче-
му руководителям заговора 15 марта 44 г. пришлось избрать
тот же путь, к которому прибег и Помпей, т. е. направиться
в провинции востока для организации защиты республики с
финансовой стороны.
9. ГЯГ
ВОЕННЫЙ ЛлД
ИМПЕРИАЛИЗМ
„,№,'Ц W 1ГПИ - . м
Империя была завоевана массой солдат, которых в те-
чение нескольких десятилетий высылала Италия
Теперь, в эпоху перевеса цезарианцев, Италия снова испы-
тала всю тяжесть последствий своего внешнего расширения.
Цезарь и его наследники опирались на элементы, взращен-
ные огромными предприятиями в колониальных владениях
и чуждые гражданскому обществу Италии; в пользу своих
военных ленников они начали и собирались докончить небы-
валые по размерам и произвольности конфискации.
Целый год после смерти Цезаря, с весны 44 г. до весны
43 г., проходит без столкновений, но в крайне запутанных
переговорах и соглашениях вождей, перестановках коман-
дований и передвижениях легионов. Смысл сложных ком-
бинаций очень прост и однообразен. Смерть диктатора
возбудила надежды на восстановление республики у оппо-
зиции с Цицероном во главе. Вне Рима за республику ста-
рались поднять военные силы Марк Брут и Кассий на во-
стоке, Децим Брут в Италии. В Риме Цицерону удалось
79
привлечь на сторону республики умеренных цезарнанцев,
назначенных на 43 г. консулами, Гирция и Пансу. Но все
дело состояло в том, чтобы иметь на своей стороне легио-
ны. И вот новые претенденты, Антоний и Октавиан, с од-
ной стороны, республиканцы, с другой, ведут спор о при-
влечении и объединении драгоценного воинского материа-
ла, оставленного диктатором.
В событиях 44 — 40 гг. еще более, чем в войнах Цезаря,
выступает решающая роль легионов. Четырехлетие, следую-
щее за его смертью, представляет высшую точку в развитии
военного парламентаризма, корпоративности и политическо-
го влияния солдат. Вожди являются нередко простыми ис-
полнителями их постановлений и не раз подчиняются выра-
ботанным двумя войсками компромиссам.
Чтобы понять эту роль легионов, необходимо прежде все-
го принять во внимание количественные силы солдат, в ру-
ках которых находились в то время судьбы значительной
части культурного мира. Таких военных громад не выстав-
ляло предшествующее время. Не было ничего подобного и в
позднейшей империи: число ее легионов было гораздо мень-
ше, и они стояли притом по границам, а не во внутренних
областях. Осенью 43 г. после гибели Децима Брута, в мо-
мент образования, второго триумвирата, у Октавиана было
10 легионов, у Антония с Лепидом 18, в это время Брут и
Кассий успели сосредоточить на востоке 20 легионов. Это
составляло всего более 280000 человек (считая по 6000 в ле-
гионе); в это время сын Помпея, Секст, уже собирал значи-
тельные морские силы между Африкой и Италией. После
победы над Брутом и Кассием триумвиры соединили со сво-
ими армиями значительные остатки республиканских войск,
которые перешли к ним, и отпустили по домам 28 легионов,
оставив себе Октавиан — 5, Антоний — 6 легионов. Но уже
через год, в 41 г., для так называемой Перузинской войны,
т. е. для подавления великого италийского восстания, Окта-
виану пришлось набирать новые силы; по окончании этой
войны Октавиан располагал 40 легионами, в то время как на
востоке у Антония было свое, по всей вероятности, немалое
войско. В 30-х годах накопление военных масс продолжает-
ся. После победы над Секстом Помпеем, державшим не-
сколько лет в своих руках Сицилию и западную часть Сре-
диземного моря, у Октавиана оказалось 45 легионов (более
250000 человек тяжеловооруженных), 25000 конницы, 40000
легковооруженных. От разрушенной им морской державы
Секста Помпея он удержал 600 военных кораблей, не считая
80
массы транспортных судов. Но это была только половина
военных сил Римской империи. Антоний из своего восточно-
го царства двинул в середине 30-х годов против парфян
60000 регулярной пехоты, 10000 испанской и кельтской кон-
ницы и 30000 восточных союзников; это было самое крупное
римское войско, которое когда-либо появлялось на востоке.
Тот же Антоний выставил перед решительным столкновени-
ем своим с Октвавианом, при Акции, до 30 легионов и 800
кораблей. Соответственно непомерному накоплению сухо-
путных сил в это время растут и морские. Со времени разру-
шения Помпеем морской державы пиратов в 67 г. и до битвы
при Акции количество кораблей военного флота поднялось с
300 до 1100.
Эти внушительные и грозные массы было очень трудно
удовлетворять в смысле материального вознаграждения. Ни-
когда солдат не был так требователен, никогда в такой мере
нс торговался с вербовщиками и с самим крупным военным
предпринимателем, главнокомандующим. Никогда так силь-
но не был выражен в войске дух наемничества. В момент
ссоры с Октавианом в 44 г. Антоний предлагает Цезаревым
ветеранам, переправляющимся из Македонии, по 100 дена-
риев каждому в виде задатка, если они вступят на службу к
нему. Солдаты встречают предложение смехом: дело в том,
что Октавиан уже обещал в пять раз больше — 500 денариев.
После соглашения с Антонием и заключения триумвирата
Октавиан идет на Рим и обещает каждому солдату, который
за ним последует, 10000 сестерциев в качестве окончатель-
ной денежной награды. В продолжительной и трудной войне
с республиканцами на востоке цена награды солдатам под-
ымается вдвое: триумвиры обещают каждому ветерану при
возвращении 5000 денариев (20000 сестерциев)1.
Весьма естественно, что под влиянием соперничества пре-
тендентов, которые наперерыв старались привлечь к себе ис-
пытанные уже легионы, самостоятельность и корпоратив-
ность как солдат, так и офицеров развивалась еще более,
чем это было в войсках Суллы, Помпея и даже Цезаря. Про-
явления этой самостоятельности часто ставили вождей в
большие затруднения. В 44 г. Антоний и Октавиан напере-
рыв обращались к готовым легионам, уже служившим при
I (езаре, а также к ветеранам, поселенным на земле или на-
значенным к отправке в колонии. Особенно важны были для
обоих те 5 легионов, которые Цезарь отправил на восток для
парфянской войны. Антоний в качестве консула выписал их
из Македонии; но прежде, чем они успели высадиться в
81
Брунднзпи, среди них появились агенты Октавиана. Мы уз-
наем тут любопытную подробность: в среде солдат вращает-
ся множество прокламаций (ргрЪаяоХХа), где сопоставлена
скупость Антония и щедрость младшего Цезаря2. Антоний,
правда, прибегает к самым суровым мерам, велит схватить
агитаторов; но уже положиться на македонские легионы нет
возможности. И он оствляет большую часть их на восточном
берегу Италии, а к Риму берет с собою один пятый легион.
Этот легион — особенный, в свое время Цезарь набрал его
исключительно из галлов, и со стороны варваров, составляв-
ших его, нечего было опасаться какого-либо соприкоснове-
ния с гражданскими элементами. Октавиан, не упуская из
виду других македонских легионов, тем временем обращает-
ся к ветеранам седьмого и восьмого легионов, поселенным в
Кампании. Колонисты готовы приняться за старое солдатское
ремесло и вслед за Октавианом, предлагающим свои услуги
сенату и Цицерону, идут в Рим. Здесь на митинге они, однако,
узнают, что им придется биться против своих старых товари-
щей, находящихся в войске Антония; многих это останавлива-
ет, и часть ветеранов возвращается домой. Снова, в войске Ан-
тония начинается отпадение. Знаменитый в походах Цезаря
Марсов легион (legio Martia) отделяется от других, занимает
свой особый лагерь недалеко от Рима, привлекает еще 4-й ле-
птон на свою сторону и заводит переговоры с октавианцами.
Тогда Антонию остается только поскорее обещать остальным
еще не отпавшим легионам те самые награды, какие Октавиан
обязался выдать своему войску3.
Лучшие легионы, оставшиеся от Цезаря, и часть вете-
ранов-поселенцев разделились' таким образом почти по-
ровну, одни на стороне Антония, другие на стороне Окта-
виана. Сенат ставит октавианцев под начальство обоих
консулов 43 г., Гирция и Пансы, и поручает им высвобо-
дить Децима Брута, осажденного в Мутине Антонием.
Происходит необычайно кровопролитное сражение около
Мутины при Forum Callorum.
Здесь во всей силе выступает корпоративность легионов;
сражение ведется без вмешательства командиров, по плану,
установленному самими солдатами. Марсов легион из окта-
вианского войска окружен двумя другами антонианскими,
своими недавними товарищами по/Македонии, с которыми
он разошелся уже в Италии, те и другие собираются решить
вопрос чести — кого считать изменником — как на дуэли, но
без пощады и до последнего дыхания. Они сражаются не за
дело начальников, а за свое собственное (фЛотцюоцвуо!
82
()(рют цаХХоут) тогд отратт|уак;, oi%eioy т|уоицгуот топе
rpyov). Личный опыт солдат заменяет всякие приказы
(еХото отратцусоу)4. Солдатская организация сама быстро
решает выставить друг против друга преторианцев, гвардию
Литония и Октавия; дуэль должна быть на равных услови-
ях. Новичков удаляют, чтобы они не мешали бою испытан-
ных. Решено устранить всякие возгласы, крики поощре-
ния или угрозы; враги-товарищи знают друг друга, знают
безошибочно всю науку битвы и считают достойным себя
юлько молчаливо-мрачную рукопашную, в которой нет ни
одного стона, павших тотчас же бесшумно уносят из ря-
дов. Вся гвардия более слабой стороны, октавианской, па-
дает до единого человека; остальные бьются до полного
изнеможения; обе стороны отступают медленно с угрожа-
ющим видом; только к вечеру октавнанцам удается решить
битву в свою пользу благодаря внезапному наступлению
свежего легиона, того самого 4-го, который ушел с марси-
анами из войска Антония.
Если здесь легионы показали себя вполне самостоятель-
ными в тактике, то они проявили затем решительность в
стратегии и дипломатии. На первый взляд, положение Анто-
ния было отчаянное: он был побежден войском Октавиана, а
освободившийся вследствие этого Децим Брут начал пресле-
довать его на пути отступления в Галлию. Но эти сражения
па севере Италии еще не решали дела, пока неясно было, на
чью сторону перейдут 12 легионов, стоявших на западе, в
Галлии и Испании, и разделенных между тремя командира-
ми — Лепидом, Мунацием Планком и Азинием Поллионом.
Приблизившись к лагерю Лепида, Антоний заводит с на-
чальником конфиденциально переговоры, но солдаты Лепи-
да ускоряют решение. Они не хотят взаимных столкновений
и стоят за объединение всех цезарианских отрядов. Отстра-
нивши офицеров, лепидианцы строят понтонный мост на
другую сторону реки для беспрепятственного сношения с ан-
топианцами, братаются со своими старыми товарищами и
ночью впускают Антония в середину своего лагеря к палатке
главнокомандующего. Лепиду остается только подчиниться,
и он присоединят к Антонию свои 7 легионов. Таким обра-
зом, командир вынужден был отказать в повиновении граж-
данскому правительству в Риме5.
Лепид сообщил об этом сенату в очень любопытных вы-
ражениях, которые заставляют чувствовать, кому теперь
принадлежит верховенство: «... Я в самый короткий срок
/(оказал бы свое искреннее намерение послужить республи-
83
ке, если бы судьба не опрокинула моего решения: дело в
том, что все войско произвело возмущение, по-своему опре-
делило способы, какими правильнее будет охранить мир и
целость гражданского общества и, чтобы сказать правду, вы-
нудило меня пожалеть о жизни массы римских граждан»6.
В это же время войско Октавиана объявило свою волю
сенату уже непосредственно. Победившие Антония легионы,
Марсов и 4-й, отказались от союза с Децимом Брутом; они
не приняли присланного от сената денежного подарка и не
допустили сенатскую комиссию десяти распределить деньги.
В свою очередь они прислали в сенат центурионов требовать
для своего 20-летиего начальника Октавиана консульства
(консулы Гирций и Панса оба погибли в сражениях под Му-
тиной). Ввиду некоторых колебаний в сенате выступил гла-
ва депутации, центурион Корнелий, и грубо сказал, доставая
из-под плаща свой меч: «Вот кто сделает его консулом, если
не сделаете вы»7. Наконец произошло то, чего настойчиво
хотели все отряды раздробившейся между 6 командирами
цезарианской армии. Легионы Лепида, Поллиона, Планка,
солдаты, покинувшие Децима Брута, и войска Антония и
Октавиана соединились в Бононии под начальством двух по-
следних и потребовали движения на Рим и расправы над
гражднским правительством, которое осмелилось потрево-
жить их и еще раз выставить вопрос их господство в стране.
Их притязания были теперь еще более приподняты сравни-
тельно с моментом последних триумфов Цезаря; но эта была
та самая военная громада, которая стала слагаться в его гал-
льских походах и разрослась в бесконечной почти граждан-
ской войне 49 — 45 гг.
Что могло этому противопоставить сенатское правительство
в Риме с Цицероном во главе? Весною 44 г., во время замеша-
тельства цезарианцев и недолгой агитации в Риме заговорщи-
ков-республиканцев, Италия не трогалась. Слишком сильно
было впечатление Цезаревых побед, слишком близко у городов
находились поселенные им батальоны. Брут и Кассий вынуж-
дены были удалиться на восток, несмотря на определенные
симпатии, которые выразили им многие муниципии. Но вот
страшные ветераны приходят в движение, поселенные уже ле-
гионы поднимаются из Кампании; другие, возвратившись из
похода на восток, маршируют вдоль всего полуострова от
Брундизия; цезарианские солдаты становятся угрожающими
лагерями, притягивают рекрут и сами быстро воспитывают их
в своей тактике, наконец, дают зрелище жестокой товарище-
ской дуэли под Мутиной. Вся Италия видела это полудикое и
84
в то же время организованное государство в государстве, испы-
тала его постои и поборы. Наконец, сомнения не оставалось,
обещания вождей, их задатки могли быть только вступлением
к предстоящей грандиозной экспроприации, которая должна
была оставить в тени все раздачи Цезаря. В стране, давно ли-
шенной общей организации, готовился протест. Но у италиков
не было объединяющего центра.
Римский сенат в 44 г. был не похож на тот, который за
5 лет до того требовал к ответу Цезаря. Магнатов незави-
симого положения в нем почти не было, лучшие элементы
нобилитета ушли к Бруту и Кассию на восток; преоблада-
ли люди, всем обязанные Цезарю, частью совершенно ни-
чтожные креатуры его или помпеянцы, вынужденные
стать его вассалами. Остатки аристократии смешались с
людьми новой службы. Для всех единственным путем
карьеры стало назначение на должность волею диктатора.
Характерные последствия этого положения обнаружились
ярко в сенатских дебатах, возникших вслед за смертью
Цезаря, о законности изданных им актов. Республиканцы
в принципе готовы были признать их тираническими, но
в то же время оказалось выгодным утвердить эти акты
прежде всего в интересах самих заговорщиков, так как
многих Цезарь уже назначил на важные посты, и в слу-
чае уничтожения его назначений кандидатам пришлось
был осудить себя на отказ от публичной деятельности
или по крайней мере подвергнуться риску новых выбо-
ров. И если все-таки собрание людей, большею частью
заурядных и привыкших подчиняться, осмелилось под-
нять борьбу против цезарианства, то в этой решимости
надо видеть заслуги великого римского оратора, кото-
рый сумел оживить последние искры независимости в
высших слоях римского общества и придать моральное
величие погибающей республике.
Старая конституционная жизнь Рима отходила в веч-
ность вовсе не бесславно. Если республика и свобода для
1 [езаря были бессодержательными словами, то за них суме-
ли умереть Катон, Брут и Кассий, и сам Цезарь должен был
признать, что самоубийство Катона, не желавшего оставать-
ся в живых при торжестве тирании, нельзя уравновесить ни-
какой победой. Та же борьба за политическую свободу окру-
жила примиряющим светом старческую голову Цицерона и
преобразила перед смертью этого податливого, нестойкого,
уклончивого политика, этого изворотливого и часто неиск-
реннего оратора в трибуна республиканского типа. Цицерон
85
был тонко чувствующей и воспринимающей натурой, глубо-
ко-кулыурным человеком, совершенно чуждым милитариз-
му всех учеников и преемников Суллы. Но смелости и опре-
деленности у него было мало. Его жизнь прошла в компро-
миссах, в сближениях с сильными данного момента. Он
был демократом, насколько это требовалось для приобре-
тения патронажа Помпея и союза с откупщиками. Войдя
этими путями в круг магнатов, бывший адвокат, уроженец
глухого городка, пробивший себе дорогу своим талантам,
искал дружбы со всеми, интересного досуга и спокойного
влияния. Но его уважение к закону и конституции, его
чуткость к праву не позволяли ему мириться с узурпатора-
ми и насильниками. И как ни покаялся Цицерон в своем
противодействии Цезарю, после того как расстроил ссыл-
кой 58 г. свои нервы, он все-таки не мог превратиться в
преданного монархиста: он предпочел уйти в частную
жизнь, в писательство, стать толкователем греческой куль-
туры и философии для римского общества. Республике с
гибелью Помпея, Домиция, Катона пришел конец, это был
свершившийся факт; он, Цицерон, не согласен был петь
гимн новому порядку. Заговорщики 44 г., зная мягкость
Цицерона, не решились втянуть его в свои планы. Но они
открыли ему глаза: если у республики еще есть такие за-
щитники, не все пропало, возможно возрождение. И старик
вспомнил все лучшее, чем он жил, соединил в энергическом
порыве свои убеждения, свой опыт и силу красноречия, и
эта пестрая, морально смутная жизнь украсилась и преобра-
зилась силой трагического конца.
Цицерон был неузнаваем & последний год своей жизни.
Он проявил необыкновенную подвижность и находчивость;
не занимая никакой официальной должности, он руководил
вооружениями, вел корреспонденцию с командирами легио-
нов, поддерживал сношения с муниципиями; в сенате он
фактически направлял дебаты своими предложениями; сле-
дом за обсуждением в курии он спешил на митинг и старался
мотивировать только что принятое решение перед обширной
аудиторией. В своем ораторском пафосе он умел найти звуки
призыва к последней борьбе. Шестая филиппика его конча-
ется словами: «Мы переживаем критический момент. Борьба
идет за свободу. Вам нужно победить, Квириты, и я верю,
что мы добьемся победы нашим единодушием и преданно-
стью делу, иначе все, что угодно, но не рабство. Другие на-
роды могут сносить неволю, римский народ может быть
только свободным (populi Romani est propria libertas)»8.
86
Организаторской деятельностью Цицерону удалось до-
биться немалых результатов. Многие представители класса
всадников внесли пожертвования в пользу сената против
Литония; фабриканты и поставщики не брали денег за до-
ставленные припасы; оружейники в Риме работали даром.
Многие города в Италии стали восстановлять заброшенные
старые стены, вооружаться и кредитовать суммы для возве-
дения укреплений. Целый ряд общин, по инициативе города
Фирма, предложил сенату ссуды. Марруцинские горцы объ-
явили, что будут считать бесчестными тех, кто не пойдет в
войско для защиты сената9. Но Италия не могла теперь про-
тивопоставить врагу своей собственной военной организа-
ции, как в войне 90 г. Приходилось обращаться все к тем же
готовым легионам, а это значило обещать им земельные на-
грады, которыми уже взяли их цезарианские претенденты.
Но из добровольных пожертвований не составилось даже
суммы, необходимой для уплаты задатков солдатам; и сена-
ту осталось только принять предложение Октавиана, наби-
равшего войско из частных средств своих и предполагавшего
отбить династическое наследство у Антония.
Осенью 44 г. руководимый Цицероном сенат возлагал на-
дежды на междоусобие претендентов, но в следующем году
Октавиан изменил сенату, и претенденты объединились в
грозную уничтожающую силу. Положение Рима было отча-
янное. Регулярное войско сената состояло из легиона, остав-
ленного в городе Пансой, и двух легионов, выписанных из
Африки. Призвали всех способных носить оружие, но, ко-
нечно, это не имело никакого значения в сравнении с обучен-
ными и организованными военными корпорациями, которые
пододвигались к столице. В заключение все три легиона, со-
средоточенные в городе, «пренебрегая приказами своих на-
чальников», отправили делегатов к Октавиану и передались
ему целиком10.
Таким образом, возникавший протест Италии был задав-
лен в самом начале. Три главных командира, Антоний, Ок-
тавий, Лепид, волею легионов вынужденные помириться
между собою, вступили в обладание метрополией и раздели-
ли между собою западные провинции. Посредством фикции
закона, проведенного трибуном Тицием, они оформили свою
власть на 5 лет вперед и назвался он tres viri reipublicae
conctituendae. По странной иронии слов, эти «устроители
республики» ставили первою целью уничтожение республи-
канской партии, собравшейся на востоке под руководством
Брута и Кассия. Старые Цезаревы легионы, стянутые па за-
87
паде, согласились на эту последнюю кампанию; они не мог-
ли быть уверены в своих наградах и владениях, пока суще-
ствовала партия, которая ставила гражданскую власть выше
военной и не допускала экспроприации Италии. Снова три-
умвиры, собираясь на войну, должны были дать в этом
смысле самые определенные обещания военным массам: для
колоний были отписаны земли 18 городов Италии, между
которыми были Капу а, Беневент, Венузия, Ну церия, Ари-
мин, Вибон, Регий.
Необходимо было, однако, уже теперь выдать солдатам
задатки; также важно было собрать суммы для военных опе-
раций, предстоявших на востоке. Этой цели должны были
послужить опальные списки, а для составления их нашли
очень выгодную вывеску: наказание убийц Цезаря. Автор
«закона о преследовании убийц Цезаря», новоизбранный
консул Педий, племянник Цезаря, назвал имена 17 выдаю-
щихся людей Рима, которые были предложены триумвира-
ми к казни; но в ту же ночь потрясенный ужасом, охватив-
шим население, он умер от удара41. У Антония и Октавиана
оказались более крепкие нервы. Они занесли в talulae
proscriptionis сначала 130, потом еще 150 человек. На списке
впереди стояли имена близких родственников всех команди-
ров, Лепида, самого Антония, Планка и Поллионо; в число
врагов Цезаря Антоний поспешил занести Цицерона, и убий-
цы настигли его 7 декабря 43 г.
Что Цицерона следует причислить к последним борцам за
гибнущее великое дело, это чувствовали хорошо ближайшие
к нему поколения. Одно из любопытнейших свидетельств в
этом смысле мы находим у второстепенного писателя импе-
раторской эпохи, Веллея Патеркула, офицера, составившего
очерк преимущественно внешней истории Рима. Веллей пи-
шет при Тиберии среди укрепившегося монархического по-
рядка; у него нет республиканских иллюзий, но есть уваже-
ние к великому прошлому свободной когда-то страны. Среди
его сжатых деловых строк мы находим неожиданно такое
отступление по поводу проскрипций Антония и Октавиана в
43 г.: «Самым позорным делом этой поры было то, что Це-
зарь (Октавиан) согласился объявить в опале Цицерона, что
Цицерон вообще был поставлен на список осужденных. Пре-
ступным актом Антоний отрубил ту голову, которая служила
гласом общества (vox publica); никто не стал на защиту че-
ловека, в течение долгих лет бывшего защитой республики и
отдельных граждан. Но ты ничего не добился, Антоний,—и
я должен, нарушая свой рассказ, сказать это и дать выход
88
глубокому негодованию — повторяю я, ничего ты не добил-
ся, поставив цену за убийство этой светлой головы и этих
небесных уст и присудив к смерти человека, который был
великим консулом и оберегателем республики (conservatoris
reipublicae). Отнял ты у Цицерона немного: беспокойные
дни, старость и жизнь, которая при твоем царствовании
была бы гораздо хуже, чем смерть под твоей опалой; славу
же дел и речей его ты не только не уничтожил, а еще возве-
личил. Он живет и будет жить в памяти всех веков; и пока
останется невредимым то соединение элементов, созданных
с удьбой или провидением, которое он, чуть ли не единствен-
ный из римлян, понял своим умом и осветил своим талантом
и красноречием, до тех пор будет неразлучным спутником
Рима цицероновское слово; и все потомство будет удивлять-
ся его речам, направленным против тебя, и проклинать твой
поступок; скорее исчезнет со света род человеческий, чем
имя этого человека»12.
В прокламации триумвиры говорили о великом Цезаре, о
государственной необходимости, о своей умеренности в каз-
нях, но признавались, что должны сделать уступку жажде
мщения, которою горит оскорбленное цереубийцами войско.
Они объявили смерть не только опальным, но и всем, кто
будет их укрывать пли каким-нибудь образом помогать им.
Началась резня, которая по своей систематической на-
стойчивости далеко превзошла Сулловы проскрипции и
убийства. Историк междоусобных войн, при своей наклон-
ности к драматизму, не мог не рассказать потомству наибо-
лее трогательных или, напротив, отталкивающих эпизодов
гибели от свирепствующей гидры военной реакции. Он при-
водит случай подлой выдачи опальных домашними, женами,
братьями, сыновьями, которым хотелось скорее добраться
до наследства; приводит примеры верности родственников и
друзей, скрывавших опального с опасностью для своей жиз-
ни, случаи самопожертвования и жажды неразлучной смер-
ти вместе с осужденными; самые различные характеры, са-
мые разнообразные коллизии выступают перед нами; страш-
ный разрез точно обнажает сразу человеческое общество с
его слабостями и великими чертами духа. Кто успел предуп-
редить рыщущих всюду убийц, центурионов и солдат, кон-
чает самоубийством. Между самоубийцами оказался герой
великой союзнической войны 90 г. самнит Стаций, каким-то
чудом уцелевший среди всех превратностей своей несчаст-
ной родины. Голова восьмидесятилетнего старика понадоби-
лась триумвирам, потому что у него было порядочное состо-
89
яние. Но Стаций ушел от своей судьбы и кончил наподобие
своих старых товарищей, погибавших на самодельных кост-
рах, чтобы не достаться врагу: он открыл свой дворец рабам
и соседям на разграбление; раскидал толпе на улицу все дра-
гоценности, зажег опустелое здание и сгорел в нем сам13.
В проскрипциях 43 г. жестоко пострадала старинная ари-
стократия; погибло около 300 сенаторов. Результаты этой
резни, крупнейшей в римской истории, вместе с гибелью в
42 г. республиканских семей, бежавших к Бруту и Кассию,
выражаются особенно ясно в полном исчезновении ко време-
ни империи целого ряда фамилий, игравших роль в послед-
ние два века республики. Исследователь истории сената,
Виллеме, сравнивает состав его в два момента, которые в
сущности отстоят один от другого только на 25 лет; он рас-
сматривает сенат 55 и 29 гг., но в промежутке как раз при-
ходятся вторая и третья гражданские войны, а также систе-
матические убийства, совершенные триумвирами. Если при-
нять во внимание неполноту и отрывочность сведений,
результаты будут довольно резки: из 52 фамилий, замечен-
ных под 55 годом, остались к 29 г. 30; из 22 пропавших 18
вовсе исчезли, 4 сошли на низший ранг14.
В опалах и убийствах сильно был захвачен также класс
всадников. Аппиан насчитывает число убитых из их среды
до 2000. Множество лиц, совершенно неизвестных в полити-
ческой жизни, попали на списки исключительно из-за своего
богатства; проскрипции были самым откровенным видом
конфискации и средством финансового вымогательства.
Но прямой цели своей опалы не достигли. Триумвирам уда-
лось собрать лишь слабые суммы этим путем. Поэтому к про-
скрипциям примыкает ряд финансовых и административных
мер триумвиров, приравнявших Италию к завоеванным коло-
ниальным землям. Метрополия, не платившая податей более
120 лет, была обложена целою сетью налогов. Все землевла-
дельцы Италии, граждане, иностранцы, вольноотпущенные,
духовенство, кто имел более 400000 сестерциев имущества,
должны были подвергнуться оценке и обложению соответст-
венно доходу; при этом сумма в размере годового дохода взи-
малась тотчас же, и еще вперед 2%. С земель потребовали по-
ловины годового дохода. С владетелей домов и квартиронани-
мателей взят был особый налог в размере годовой наемной
платы. Между прочим было условие, которое очень характер-
но приравнивало систему обложения полной экспроприации:
триумвиры предлагали собственникам уступать 2/3 своих вла-
дений взамен уплаты всяких сборов15.
90
Представители высшего класса должны были доставить
еще особые дополнительные средства. На счет сенаторов от-
несли починку тех дорог, которые нужны были для передви-
жения войск. Особо было обложено рабовладение, как один
из видов капитала. Владельцы рабов должны были запла-
тить по 100 сестерциев за человека и поставить из рабов из-
вестное число матросов. Если сенаторы не имели нужного
количества рабов, то должны были покупать их, чтобы усту-
пать затем правительству. Большую услугу вымогательству
оказало установление нового культа. Убитый диктатор был
возведен в степень божества, он стал Divus julius; день его
рождения объявили публичным праздником. Все должны
были надевать в этот день лавровые венки; уклоняющимся
грозило проклятие богов Юлия Цезаря и. Юпитера. Но для
богатых людей было предусмотрено особое наказание: сена-
горы и их сыновья платили в случае нарушения нового ре-
лигиозного предписания 100000 сестерциев. Всякое выраже-
ние симпатий к республике облагалось большим штрафом.
Октавиан узнал, что жители города Нурсии поставили сво-
им согражданам, убитым под Мутиной, памятник с над-
писью: «Павшим за свободу». Немедленно нурсийцы были
наказаны огромной пеней, и так как они не могли выплатить
се, то были изгнаны из города своего16.
Всего этого оказалось мало. Триумвиры высчитали сум-
му, необходимую для ведения войны, в 200 миллионов сес-
терциев. Для покрытия недостачи они еще изобрели небыва-
лый сбор: был составлен список 1400 самых знатных и бога-
тых женщин Рима; они должны были представить к оценке
свое имущество и заплатить на военные издержки, сколько
потребует правительство. Но это решение вызвало жестокую
бурю в городе, и триумвиры не могли его провести. Римские
матроны оказались смелее мужчин; они двинулись длинной
процессией на форум, где сидели триумвиры; для выраже-
ния протеста они выбра. из своей среды Гортензию, дочь
знаменитого оратора Гортензия Гортала. В замечательной
речи, которая впоследствии была издана и много читалась,
Гортензия говорила, что и без того женщины пострадали от
опал, от гибели близких людей. По обычаю предков, жен-
щины не обязаны платить, так как они не принимают уча-
стия в политической жизни. Триумвиры хотели разогнать
просительниц и кликнули своих ликторов. Но народ поднял
шум и помешал полицейским. Пришлось уступить: в список
облагаемых были внесены только 400 богатейших женщин, и
с них была взята десятая часть по оценке17.
91
Все эти сборы составляли больше чем военную контрибу-
цию с завоеванной страны («военнопленной» называет Ита-
лию историк гражданских войн16). Вдобавок солдаты были
расставлены на постой по городам и кормились всю зиму за
счет населения. Триумвиры торопились взять, что можно, не
откладывая до момента окончательного торжества над ре-
спубликанцами. Уже приступила к делу земельная комис-
сия, назначенная для отвода обещанных солдатами террито-
рий. Но пока для непосредственного удовлетворения солдат
их посылали грабить имения опальных или тех, кто до изве-
стного срока не отрекся определеннейше от республиканской
партии; офицерам отдавали имения проскриптов по дешевой
цене или даром; раздавали всякие доходные должности,
между прочим жреческие19.
Гражданская война 42 г. между триумвирами и респуб-
ликанцами была одной из самых крупных войн древности
вообще: противники пододвинули к городу Филипп в Ма-
кедонии с каждой стороны по 20 легионов. Брут и Кассий
соединили под своим начальством главным образом ста-
рые Цезаревы легионы, перехваченные ими на востоке;
это говорит в пользу их искусства как организаторов, тем
более, что солдаты остались им верны до конца. Но мате-
риал был тот же самый у цезарианцев, что у последних
защитников республики. Историк междоусобных войн,
выросший в глухую пору монархического режима, объяс-
няет читателю, что лозунги не имели уже большого значе-
ния: «Брут й Кассий выставили на знамени так же, как
раньше Помпей, что борьба идет не за их личное господст-
во, а за народовластие,— слово звучное, но какая в нем
цена!»20. Историк прав в том смысле, что едва ли солдаты
в войске Брута и Кассия ценили республику больше, чем
армия триумвиров.
На той и на другой стороне легионы действуют очень са-
мовольно. Первое сражение при Филиппи начато солдатами
Кассия вопреки прямым приказам начальника, и загадочная
смерть самого Кассия в момент, когда его, достигала весть о
победе коллеги на другом крыле, объясняется, может быть,
отчаянием командира ввиду полного неповиновения и дезор-
ганизации войска. И второе сражение при Филиппи через 20
дней произошло против желания Брута, теперь уже единст-
венного главнокомандующего соединенной армией. Как
можно понять, решение было принято не в высшем военном
совете, не штабом армии, а самими солдатами. Брут сказал,
будто бы в этот момент характерные слова: «Мы не коман-
92
диры более, а исполнители команды!»21
Без сомнения, в интересах республиканской армии было
избегать сражения: в руках Брута и Кассия было море и сво-
бодный подвоз припасов с востока, тогда как триумвиры были
изолированы на Балканском полуострове; их войску грозил го-
лод. Еще много времени, и позади них, может быть, стала бы
подниматься Италия, запоздавшая в следующем году со своим
восстанием. К стратегической ошибке, допущенной два раза
вождями, бессильными овладеть армией, прибавилась одна из
тех тактических случайностей, которая превращает небольшой
уклон битвы в решительное поражение — и дело республики
погибло раньше, чем допускали это в мысли ее последние бор-
цы. Новый ряд героических смертей мрачно оттенил торжество
< раздробителей Италии». Брут повторил смерть Катона, свое-
го тестя, служившего ему великим примером для подражания.
Сын Катона во время отступления снял шлем, чтобы быть уз-
нанным, и бросился на мечи врагов. Сестра его, жена Брута,
Порция, .узнав о смерти брата и мужа, проглотила горящие
головни .
Катастрофа республиканцев в 42 г. жестоко отразилалсь
па Италии. Перед походом на восток там и сям уже подни-
мался протест против триумвиров. Города, территории кото-
рых были предназначены к отдаче земли ветеранам, заяви-
ли, что не хотят устройства сплошных колоний; они предла-
гали распределить солдат по всей Италии врозь и установить
подлежащие конфискации области по жребию. В иных мес-
тах, особенно на юге, владельцы земель, отписанных ветера-
нам, соединялись вместе для отпора или переходили к Сек-
сту Помпею, последнему сыну претендента, спасшемуся в
Испании от цезарианской резни и завладевшему теперь Си-
цилией. Триумвирам пришлось даже вычеркнуть из перво-
начального списка восемнадцати общин, предназначенных к
конфискации, два города в Южной Италии, Регий и Вибон,
за то, что они обещали помощь против Помпея.
Но в 42 г. после окончательной победы над республикан-
цами, триумвиры стали проводить конфискации без всяких
ограничений. Приняв в свое подданство часть солдат сдав-
шейся республиканской армии, они решили отпустить по до-
мам 28-легионов с 170000 ветеранов. Антоний остался на во-
стоке, чтобы собрать суммы, необходимые для вознагражде-
ния экспроприируемых итальянских владельцев. Но деньги
не прибывали, а ветеранов поселяли в имениях, где к ним
переходил инвентарь и рабы и откуда выгонялись владель-
цы. Территории, отписанной от 16 городов, оказалось слиш-
93
ком мало для устроения огромного количества колонистов;
стали захватывать всюду земли общин и скоро оказалось,
что во всей Италии нет земельной собственности, кроме во-
енных ленов, которая могла бы считаться безопасной от экс-
проприации. Для довершения сходства с завоеванной землей
Италия были разделена на военные округа; устроители ко-
лоний, в чине легатов с преторскою властью, распоряжались
в качестве военных наместников. Само их назначение со-
ставляло тяжкое нарушение старинной конституции: метро-
полия знала лишь самоуправляющиеся города под верхов-
ным руководством сената, была свободна от постоя и подчи-
нения военным комиссарам. Для людей, окружающих
триумвиров, открывался ряд новых наместнических должно-
стей в самой метрополии23.
Кризис 43 — 42 гг. лег мрачной тяжестью на Италию. Во
многих местах страна не возделывалась. Между солдатами и
прежними владельцами, которые не хотели уступать, проис-
ходили кровопролитные стычки. Среди военной анархии
оживало также и обострялось много старых счетов между
остальными собственниками, между представителями враж-
дующих городских партий, которые примыкали к той или
другой стороне, к сенату или претендентам. Помимо столк-
новений между поссессорами и ветеранами, разыгрывалась
борьба и между самими поссессорами,— борьба, полная нео-
жиданных оборотов. Поэт Вергилий потерял свое наследст-
венное поместье в Северной Италии. Оно, вероятно, было не
мало по размерам, судя по тому, что на нем поселили 60
ветеранов. В то же время друг его Корнелий Галл был назна-
чен собирать с городов контрибуцию. Несколько раньше ма-
гистрат города Мантуи, собирая суммы в пользу сената про-
тив претендентов, забрал у некоторых владельцев, между
прочим у известного юриста Альфена Вара, в виде залога,
стада для того, чтобы вынудить взносы. От бескормицы за-
хваченный скот большею частью погиб на глазах владель-
цев. С наступлением торжества триумвиров Вар был назна-
чен одним из руководителей дела земельных раздач в Север-
ную Италию; озлобленный против своих сограждан,
мантуанцев, он распорядился присоединить к кремонтской
территории, предназначенной для ветеранов, еще и мантуан-
ское поле, хотя оно вовсе не предполагалось к разделу2 .
Для литературной истории эпохи любопытен тот факт,
что четыре выдающихся поэта этого времени, прославлен-
ные имена золотого века, тяжело пострадали в кризисе. Это
были Гораций, Вергилий, Тибулл и Проперций; последние
94
двое принадлежали к классу всадников. Вергилий, Тибулл и
Проперций лишились своих земельных владений. Вергилий
даже два раза. Впервые, когда раздавались наделы ветера-
нам после битвы при Филиппи. Ему удалось, однако, исхо-
датайствовать у Октавиана возвращение своего наследствен-
ного имения; Вергилий заплатил поэмой «Буколики», где
прославлялся новый режим. Но в новом междоусобии, кото-
рые поднялось через год, в так наз. Перузинской войне, Вер-
гилий опять потерял имение и на этот раз едва спасся от
мечей озлобленных солдат. В дальнейшей судьбе этих лите-
ратурных деятелей, в тенденции их поведения кризис сыг-
рал решительную роль: лишенные земли и крова, утратив-
шие самостоятельное положение, они стали в зависимость от
нового порядка вещей, перейдя па содержать новых вла-
стителей, Мецената и Октавиана-Августа.
После битвы при Филиппи триумвиры разделили меж-
ду собою провинции и признали друг за другом полный
суверенитет во внешних сношениях. Октавиан должен
был взять на себя устройство колоний ветеранов в Ита-
лии. Навстречу ему поднималось жестокое недовольство
во всей стране. Во главе протестующих стал консул 41 г.
Люций Антоний, брат триумвира Марка. Люций Антоний
объяснял свое поведение тем, что его глубоко взволновал
вид массы людей, заполнявших храмы, улицы и площади
Рима, которые доведены были до нищенской сумы грабе-
жом и насилием триумвиров25.
Тяжелое состояние Италии осложнялось еще тем, что у
се ворот, в Сицилии и прилегающих водах, образовалась
морская держава пиратов под руководством Секста Помпея.
Флот Помпея запирал подвоз съестных припасов в Италию
и расстраивал вообще купеческое движение. Разбойничьи
суда, руководимые большею частью беглыми из Италии ра-
бами, нападали на западные берега и опустошали их. Орга-
низация защиты с суши была сопряжена с новыми стеснени-
ями для местного населения Италии, особенно сельского.
Охранные отряды и разъезжавшие по стране патрули отби-
рали у обывателей все, что им встречалось. Вероятно, было
немало людей, которые покидали недвижимость и, захватив
сбережения, пытались незаметно пробраться к менее опас-
ным мелким восточным гаваням, чтобы затем эмигрировать
в более спокойные области на востоке. Раскопки открыли
несколько кладов, зарытых в землю во время междоусобий
41 г. Один из них, найденный недалеко от долины р. Вуль-
турна, весь состоит из золотой монеты, наполняющей тон-
95
кую терракотовую вазу: возможно, что его зарыл беглец, от-
чаявшийся добраться до восточного берега26.
Все эти обстоятельства помогают понять, почему вокруг
Люция Антония собралось так много сторонников, и почему
он сначала имел успех против Октавиана. За него стояло
множество сенаторов и всадников, но сопротивление было
организовано главным образом муниципиями.
Октавиан находился в большом затруднении. Уже при
первых проявлениях недовольства он должен был пойти на
уступки, на компромисс с владельческими группами; из чис-
ла земель, подлежавших отобранию и раздаче солдатам, он
изъял владения сенаторов. От экспроприации в пользу вете-
ранов были также освобождены мелкие владельцы, наделы
которых были ниже нормы, отводимой военным колонистам.
Кроме того, были облегчены налоги: почти совсем был отме-
нен сбор с наемных помещений. Наконец, Октавиан пытался
привлечь на свою сторону беднейшее население Рима и Ита-
лии, повторив одну из мер, принятых в свое время диктато-
ром Цезарем: он скинул годовую плату нанимателям мелких
квартир ценсло до 2000 сестерциев в Риме, до 500 в осталь-
ной Италии27.
Но волнения продолжались. Люций Антоний пытался
опереться на свой авторитет в качестве консула против чрез-
вычайной власти Октавиана, как триумвира. Однако он
апеллировал к тем же военным силам, что и триумвир: он
окружил себя особой гвардией и обратился за поддержкой к
ветеранам своего брата. По этому поводу обнаружился опять
выработавшийся в войске парламентаризм. Солдаты-колони-
сты могли опасаться, что вражда главных командиров пове-
дет к полному крушению всего дела раздачи земель. Их бли-
жайшие начальники, офицеры, в качестве третейского суда,
сошлись на особое собрание в Теане Сидицине и предложи-
ли компромисс. Это была обстоятельная программа, в кото-
рой ветераны, обеспечивая свои интересы, указывали вместе
с тем ряд средств, чтобы не доводить гражданское общество
Италии до крайности. Они ставили триумвирам известные
условия, ограничивали их режим: триумвиры обязуются ус-
тупить мирному управлению гражданских сановников, кон-
сулов, но и консул должен отпустить свою гвардию; ни той,
ни другой стороне не позволяется более производить набор в
Италии. Наконец, солдаты распорядились урегулировать от-
ношения между триумвирами: какие легионы, принадлежа-
щие одному, должны быть уступлены другому и т. п.
Октавиан в свою очередь обратился к посредничеству во-
96
(‘иных. Два легиона ветеранов, служивших еще при Цезаре,
а потом при Антонии, отправили в Рим депутатов, чтобы
устроить соглашение. Этот «сенат в сапогах», по выраже-
нию консула Люция Антония, сошелся торжественно на Ка-
питолии и потребовал предъявления письменного текста до-
говора, заключенного между триумвирами Марком Антони-
ем и Октавианом после победы при Филиппи. После дебатов
солдаты утвердили договор и отдали протокол собрания на
хранение весталкам, как это делалось с важнейшими госу-
дарственными актами. Затем солдаты решили потребовать
личного свидания между противниками, Октавианом и Лю-
цием Антонием, и заключили угрозой поднять оружие про-
тив того, кто не подчинится их третейскому приговору и не
явится. Октавиан согласился держаться уговора и прибыл
па съезд, назначенный солдатами в Габиях. Но противники
пс решились приехать, и дело расстроилось28.
Солдаты считали себя господами положения, и это ска-
зывалось во всех мелочах. На одном театральном представ-
лении в Риме, где присутствовал Октавиан, один солдат,
придя несколько поздно, не нашел себе места; он прошел, не
стесняясь, на почетные скамьи всадников и сел там. В театре
стали шуметь, и Октавиан удалил солдата через ликтора.
Солдаты выразили в свою очередь неудовольствие. Они ок-
ружили Октавиана и потребовали, чтобы он выдал удален-
ного товарища, которого они считали убитым. Хотя солдата
вернули невредимым, тем не менее на другой день состоя-
лась сходка, на которую позвали императора. Октавиан за-
ставил себя ждать; солдаты начали громко бранить его, а
когда один центурион стал призывать их к почтительности в
отношении начальника, забросали его каменьями, убили и
кинули на дороге, где должен был идти Октавиан .
Несмотря на уступки, сделанные самими военными, вос-
стание нельзя было остановить. Оно получило по традиции
имя Перузинской войны из-за центрального и наиболее тра-
гического своего эпизода. В этрусском городе Перузии за-
перся консул Люций Антоний вместе со многими римскими
сенаторами и всадниками. Перевес регулярных войск был на
стороне Октавиана, и городские ополчения восставших не
могли с ними справиться. После долгой осады Люций Анто-
ний, наконец, капитулировал. Страшной памятью осталась
развязка. Консул был отпущен на свободу, но Октавиан ве-
лел ради угождения своим солдатам, схватить 300 видных и
богатых граждан; они были казнены у алтарей Divi Julii,
обоготворенного отца императора .
4. Виппер, т. 2
97
Два легиона, стоявшие на юге Италии, окруженные вой-
сками Октавиана, сдались и согласились перейти на службу
к триумвиру. Одним из последних сенаторов, пытавшихся
организовать сопротивление, был претор 41 г. Тиберий
Клавдий Нерон, первый муж будущей жены Октавиана, Ли-
вии, и отец будущего императора Тиберия, в марте 44 г. го-
лосовавший в пользу убийц Цезаря, Брута и Кассия. Он ус-
пел ускользнуть из Перузип и собрал в Кампании отряд, в
который вступили большею частью лишенные земли и про-
гнанные владельцы. Но город, в котором он укрепился, не
захотел биться, когда подошли войска Октавиана, и отряд,
собранный Нероном, рассеялся.
Несмотря на эту новую победу военного элемента, прави-
тельство триумвиров должно было войти в соглашение с
итальянской оппозицией. Самый последовательный мсти-
тель Цезаря, исполнитель самой беспощадной экспроприа-
ции Октавиан, чтобы спасти свое положение, должен был
сблизиться со старыми владельческими слоями, и эта пере-
мена была прежде всего внушена необходимостью борьбы с
претендентом первой династии Секстом Помпеем.
Во время Перузинской войны Помпей жестоко стеснил
блокадой Италию. К концу 41 г. в Риме от недостатка под-
воза начался голод: народ грабил дома, где предполагались
хлебные и другие запасы. Центром морской державы Пом-
пея была Сицилия; в его распоряжении был крупный флот.
Его сила составилась из различных элементов, выброшен-
ных с почвы Италии долгами смутами, политическими и со-
циальными столкновениями. Здесь собрались прежде всего
те опальные 43 г., которым'удалось бежать, затем собствен-
ники, ограбленные в пользу солдат, и все, кто спасся после
поражения республиканцев при Филиппи и от перузинских
избиений. Но рядом с этими группами в итальянской эмиг-
рации, собравшейся у Секста Помпея, особенно заметное ме-
сто заняли рабы, бежавшие из имений и от своих господ.
Какими массами убегали рабы, видно из того факта, что в
Риме назначались молебны весталок для предотвращения
этого бедствия. Рабы и вольноотпущенные образовали глав-
ную силу Помпея: из них и был составлен флот; во главе
эскадр находились греки, вольноотпущенники, рабы, бежав-
шие из имений его отца после их конфискации. Веллей Па-
теркул передает характерное название, которое дали Сексту
Помпею: «вольноотпущенный своих вольноотпущенников,
раб своих рабов» . Это преобладание рабов, и притом эле-
мента чужестранного, придает особый характер недолговеч-
98
ному государству Помпея и вместе с тем оттеняет с социаль-
ной стороны его борьбу с триумвирами, державшими Ита-
лию в своих руках. Помпей импонировал Италии своими
рабскими массами: он держал в страхе рабовладельческие
классы в метрополии.
В самой борьбе можно отметить несколько моментов, вы-
деляющих ее характерную социальную черту. В начале вой-
ны с Помпеем Октавиан, нуждаясь в деньгах, пытался вве-
сти налог на рабовладельцев и на наследство. В результате
получилось страшное раздражение: статуи триумвиров были
разбиты, указы о налогах сорваны, самого Октавиана едва
не побили каменьями. Эти происшествия ясно указывали
триумвиру на его ошибку и необходимость держаться союза
с владельческими классами.
Весьма характерны условия, на которых установилось в
39 г. перемирие между Октавианом и Помпеем; они дают
возможность взглянуть на социальное настроение момента.
Правитель Италии купил ее безопасность, восстановление
подвоза хлеба и торгового движения ценою весьма крупного
подарка Помпею и обещания ему важных должностей. Да-
лее были определены условия, при которых могли возвра-
щаться эмигранты. Сторонники Помпея получили право сво-
бодного въезда, опальным обещали возвратить четверть по-
терянных ими земельных владений. Свободным людям во
флоте Помпея были обещаны те же награды, что и ветеранам
триумвиров. Наконец, составлен был ряд условий, касав-
шихся рабов. Помпей обязался не принимать более беглых
рабов, но в то же время и рабовладельцы Италии сделали
важную уступку: всем пабам, служившим в его флоте, была
гарантирована свобода62.
Уступки эти были вынужденны затруднительным поло-
жением Октавиана. Когда три года спустя в 36 г. ему уда-
лось разгромить морскую державу Помпея, вопрос о рабах
получил иное разрешение. Обещания, данные беглым рабам,
состоявшим во флоте и вообще на службе у Помпея, оста-
лись неисполненными. Около 30000 рабов были схвачены и
отданы прежним владельцам для расправы и наказания. Это
обстоятельство Октавиан считал весьма важным и ставил
себе в большую заслугу, как видно из его политической ав-
тобиографии, сохранившейся в Анкирской надписи. Очень
характерно, что в этом обдуманном политическом документе
борьба с Секстом Помпеем названа «войной с рабами, бе-
жавшими от своих господ и поднявшими оружие против го-
сударства»33. Несомненно, что в основе был резкий социаль-
4*
99
ный конфликт. Победители не довольствовались личным
мщением врагам. Наказывали представителей всего класса
вообще. В числе пленных оказалось около 6000 рабов, вла-
дельцы которых не могли быть установлены; рабов этих раз-
везли для казни по местам, откуда они ушли. Таким образом
Октавиан искал в Италии сближения с рабовладельческими
состоятельными классами.
Наши источники не отмечают общих условий поворота
политики, начинающегося приблизительно с середины 30-х
годов. Нечувствительно передают они перемену в личности
самого Октавиана. Светоний в биографии Августа изобража-
ет нам как бы двух разных людей в два разных периода
жизни. Сначала это отталкивающая фигура, человек исклю-
чительно поглощенный своими династическими делами, хо-
лодно-жестокий , политически-бесчестный, неблагодарный
ко всем, кто с ним сталкивается, почти злодей, лишенный
всяких идеальных порывов молодости. Сохранились ясные
воспоминания о той ненависти, которую вызывал к себе ху-
досочный, болезненный, боязливый и бессердечный наслед-
ник блестящего, подвижного и по временам отчаянно храб-
рого диктатора; когда после поражения республиканцев при
Филиппи захватили в плен всех, кто не успел кончить само-
убийством, в числе закованных в цепи оказался один из ста-
рых друзей и поклонников Катона, его alter ego Фавоний.
Пленники с Фавонием во главе сговорились, как им встре-
тить победителей: они демонстративно приветствовали Анто-
ния императором и осыпали Октавиана ругательствами и
проклятиями34. В последующую пору жизни Октавиан, как
нарочно еще спрятанный под другим именем, Августа, вы-
ступает с совершенно другими чертами. Это человек необык-
новенно сдержанный, доступный и терпимый, совершенство
любезной дипломатии, мягко-осторожный страж конститу-
ционных традиций, популярный правитель, умеющий скры-
вать и маскировать свои чувства, чтобы только поддержи-
вать всех кругом себя в хорошем расположении.
Любители историко-психологических проблем неизменно
ломали голову над истолкованием этой метаморфозы. Допу-
скали перерождение личности, психологическое чудо. Пред-
ставляли себе Октавиана-Августа виртуозом лицемерия, всю
жизнь игравшим искусную роль, смотря по обстоятельствам.
Принимали за основу его характера пассивность и во всех
его действиях и поступках готовы были видеть направляю-
щую руку более значительных людей, чем он сам, его жены
Ливии, его военного коллега Агриппы. Новейший историк
юо
v Августа и его времени» Гардтгаузен, очень увлеченный сво-
им героем, который в его глазах представляет столь дорогую
почему-то многим немецким ученым «властительную натуру
(I lerrschernatur)» не признает никакой внутренней переме-
ны личности: Октавиан с самых молодых лет идет созна-
тельно неуклонным шагом к своей великой цели — едино-
властию. С холодным ясным умом, никогда не увлекавший-
ся, он одинаково верен себе во все эпохи жизни, при всех
положениях. Сделавшись из тиранического триумвирата
конституционным принцепсом, он вовсе не стал мягче и тер-
пимее; и потом на вершине успехов он был способен па вся-
кий акт произвола и жестокости; но подобные приемы «ста-
ли ему более не нужны»; Август выбирал, согласно указани-
ям своего безошибочного внутреннего регулятора, всякий
раз то, что было практичнее .
Нам опять приходится отметить по этому поводу склон-
ность большинства историков к преувеличению активной
роли личности. Как легко забывается в приложении к исто-
рическим сюжетам ежедневный опыт, обнаруживающий в
отдельных людях только исполнителей и в лучшем случае
истолкователей больших групповых классов и партийных
требований и течений! И разве не достаточно еще останется
за личностью, если мы признаем в ней умение приспособ-
ляться к сильным общественным течениям или к сложив-
шимся общественным организациям? Что касается Октавиа-
на- Августа, его умение прислушиваться и приспособляться к
обстоятельствам, людям и партиям было весьма значитель-
но. В этом смысле очень своеобразно уже первое выступле-
ние его в политике. В пору крайнего возбуждения милита-
ризма, среди угловато-солдатских фигур и мастеров чуть не
гладиаторской тактики, каковы были люди Цезаревой шко-
лы, появляется этот наследник большого имени, правда, ле-
гитимированный, но зато лишенный самого важного шанса,
военных талантов. Характерно, что в самые решительные
минуты военных драм, при Филиппи или во время нападе-
ния па Сицилию и столкновения с Секстом Помпеем, Окта-
виан болен, прикован к одру, все равно, подлинно или фик-
тивно. Однако он умеет поладить с непокорными военными
массами, удовлетворить их самолюбие и их материальные
притязания, умеет примириться с легионарным парламента-
ризмом, и это дает ему возможность стать одним из власти-
телей чисто военного режима триумвиров. В то же время
полное торжество военного начала доводит гражданское об-
щество Италии до крайнего, отчаянного раздражения: надо
101
наладить компромисс между единственно возможной опорой
власти, которую представляли военные ленники, и протесту-
ющей страной, которая не хочет допускать полной экспроп-
риации в пользу этих ленников. И опять нашлись нужные
дипломатические данные в несимпатичной замкнутой нату-
ре, опять сказалась ее административная податливость. Де-
рзкое нарушение традиций заменилось почти преувеличен-
ным к ним вниманием, и мало того, главный актер этого пре-
вращения постарался потом уверить всех, что с самого
начала у него была единственная цель — «восстановление
республики».
Нам необходимо более детально проследить ход переме-
ны, приведший от диктатуры и триумвирата к принципату.
Самым характерным явлением триумвиральной эпохи
можно считать договоры между военными властителями. Их
приходится пять в промежуток 6 лет, от 43 до 37 года. Они
начинаются договором в Бононии в ноябре 43 г. между Ан-
тонием, Октавианом и Лепидом, в котором решено было ус-
троить триумвират на 5 лет, извлечь из политического мще-
ния финансовые средства, вознаградить солдат за счет
лучших областей Италии и распределить между собой про-
винции. Через год, осенью 42 г., Антоний и Октавиан после
победы над республиканцами, возобновили свой первый до-
говор с некоторыми изменениями относительно распределе-
ния провинций. После Перузинской войны в 40 г. потребо-
валось опять соглашение между триумвирами, так как оппо-
зиция консула Люция Антония расшатала добрые отноше-
ния между Октавианом и Марком Антонием. Еще через год,
в 39 г., властитель морей, Секст Помпей, потребовал в свою
очередь допущения в союз. На мысу Мизенском у берегов
Кампании состоялось свидание, на которое триумвиры при-
ехали из Рима, а Помпей на кораблях из Сицилии. В ответ
на его обещание снять блокаду Италии ему было гарантиро-
вано консульство и обладание Сицилией, Сардинией и Пе-
лопоннесом на 5 лет. Этот договор было решено отдать для
прочности на хранение весталкам. Через два года Антоний и
Октавиан нашли возможность нарушить Мизенский трактат.
Они съехались весною 37 г. в Таренте, решили объявить
Помпею войну и обменялись военными силами: Антоний
обязался поставить корабли для борьбы с сицилийской мор-
ской державой, а Октавиан прислал ему легионы для похода
на парфян. Здесь же было решено возобновить триумвират
еще на 6 лет, от 37 до 31 г.
Все эти трактаты заключались помимо участия старых
102
республиканских органов, сената и народа. Правда, учреж-
дение триумвирата в 43 г. и его возобновление в 37 г. были
облачены в форму трибунского закона, но эта фикция слу-
жила только официальной печатью для лишения обладате-
лей армии. Трактаты и по форме своей, и по содержанию
были полным разрывом с политическими традициями ре-
спублик. В то же время они составляли подражание актам
первых триумвиров, Цезаря, Помпея и Красса, с тою только
разницей, что частные и секретные соглашения они заменя-
ли официальными параграфами. Главным пунктом уговора
всякий раз являлось распределение провинций. Триумвиры
43 г. ушли в этом отношении дальше своих предшественни-
ков: они формально дробили империю в финансах, админи-
страции и даже в смысле международных отношений. Об-
щей государственной кассы с 43 г., по-видимому, не сущест-
вовало; если Октавиан должен был устроить ветеранов в
Италии на средства, собранные с восточных областей, то по-
добная уплата была бы лишь результатом, так сказать, час-
тного векселя, выданного Антонием под обеспечение конфи-
скованных им восточных областей. За каждым из властите-
лей было признано полное верховенство в своих областях и
право свободно заключать любые трактаты и союзы. Обык-
новенно уговаривались также относительно права набора
солдат в Италии и обменивались легионами, повторяя опять-
таки соглашения Цезаря и Помпея.
В 60 г. в Риме и в 56 г. в Лукке претенденты уговорились
относительно замещения консульства на ближайшие годы;
они ставили па очередь между прочим и собственные канди-
датуры. Им ни в первый, ни во второй раз не удалось цели-
ком провести список всех намеченных кандидатов. Претен-
денты второго триумвирата повторили те же уговоры, но в
более широких размерах, публично и с полной уверенностью
в успехе. В 43 г. и в 39 г. они определили кандидатов на
несколько лет вперед; во втором случае был выработан спи-
сок на 9 лет, от 38 до 31 г.36 Сами триумвиры уже не прида-
вали значения личному замещению консульства; они прибе-
регали эту должность для своих подчиненных; избрания
превращались в рекомендации назначенных чиновников
публике. Для того чтобы сделать консульство доступным
большему числу лиц, в 39 г., было решено записать на каж-
дый год вместо 2 консулов по нескольку пар их. Это пока-
зывает, что консульство потеряло реальное значение и пре-
вратилось в чин, сделалось краткосрочной ступенью для
приобретения последующей командировки в провинцию или
103
даже в один из новых военных округов, на которые разби-
лась Италия. То же случилось с другими должностями
преторов, квесторов и эдилов. В 39 г. перебывало в долж-
ности преторов 67 человек. Некоторые занимали претуру
не более одного дня и уступали по требованию триумвиров
свое место другим37.
Мы присутствуем здесь при расцвете бюрократии и при-
том довольно бурном. Мелкий нобилитет давно уже доби-
вался расширения служебных кадров и высвобождения их
от стеснительных условий народных выборов. Сул ла первый
открыл некоторый выход этим стремлениям, увеличив число
низших должностей, но оставив порядок выборов. Бюрокра-
тия двинулась дальше при Помпее и Цезаре, которые в сво-
их крупных провинциальных предприятиях создали ряд
вассальных командований и поручений. Триумвиры возвели
новую службу по назначению в систему. Можно с уверенно-
стью принять, что раздробленные между несколькими пара-
ми консульства и однодневные претуры были просто форма-
ми покупки должностей в канцеляриях властителей. По тем
. же мотивам бюрократизировали триумвиры и сенат. В 39 г.
они произвели lectio scnatus и заполнили его своими подчи-
ненными, причем посадили солдат, провинциалов, вольноот-
пущенных и даже «по ошибке» нескольких рабов38.
Стоит отметить еще одну черту трактатов 43—37 гг., в ко-
торой выступает династическая забота, знакомая нам уже из
соглашений первых триумвиров. Уговор скрепляют всякий
раз каким-нибудь браком, а если некого женить, то обруче-
нием малолетних. В Бононии 43 г. сами солдаты потребова-
ли брака Октавиана с падчерицей Антония, Клодией. После
ссоры в Брундизии в 40 г. Октавиан скрепил мир с Антони-
ем выдачей за пего замуж своей сестры Октавии. В 39 г.
появляются те же средства для примирения триумвира с
Помпеем. Октавиан женится на Скрибонпи, дочери выдаю-
щегося помпеянца Скрибония Либона, и обручает своего
племянника, мальчика Марцелла, с маленькой дочерью Сек-
ста Помпея. Наконец, в Тарепте (37 г.) в расчете обеспечить
мир на продолжительный срок, обручили двухлетних детей,
дочь Октавиана Юлию и сына Антония Антилла, и уже кста-
ти помолвили дочь Антония с крупным магнатом помпеян-
ской партии Домицием Агенобарбом (сыном), помирившим-
ся с триумвирами.
Весь этот военно-бюрократический режим, сложивший-
ся в период наибольшего преобладания притязаний вой-
ска, с 36 г. как будто приостанавливается и идет назад.
104
Командиры сами ищут опоры против своих армий. Чуть
ли не каждый поход заканчивается большим волнением е
войске. После победы над Секстом Помпеем Октавиану
пришлось опять выдержать столкновение со своими солда-
тами; они потребовали повторения наград, полученных
вслед за торжеством над республиканцами при Филиппе.
При всем желании удовлетворить их Октавиан не решает-
ся снова испытать терпение италийских землевладельцев.
Он отпускает до 20000 ветеранов, но обещает лишь одной
части их отвод земель в самой Италии. В какой мере необ-
ходимо было это примирение с владельческими классами
Италии, видно из факторов последующего времени.
Шесть лет спустя, после победы над Антонием при Акции,
понадобилось опять огромное вознаграждение ветеранам,
служившим в войне за возвращение Риму востока. Желая
поместить их в Италии, но не решаясь нарезывать новые
наделы в метрополии и совершать новые конфискации,
Октавиан согнал с мест бывших ветеранов Антония, посе-
ленных в Бононии, Капуе, Равенне и других городах, пе-
ревел их в провинциальные поселения в Южной Галлии,
Сицилии, Македонии и Эпире, а на их опустевшие наделы
в Италии поместил новых поселенцев. С 36 г. изменился
также характер конфискаций в Италии: землю перестали
отбирать без вознаграждения, ее начали опять покупать
согласно закону 59 г. Этот факт Август счел нужным по-
местить и в свою политическую автобиографию с обычным
преувеличением: «Я сделал это первый, и я был в этом
отношении единственным из всех, кто до сих пор устраи-
вал колонии в Италии и в провинциях». Там же сообщены
и цифры, которые на это были назначены: в Италии 600
миллионов сестерциев, в провинциях — 260 миллионов .
Мы уже видели попытки Октавиана сблизиться с рабовла-
дельцами. В 30-х гг. был также уменьшен налог на рабо-
владение.
Вместе с тем, по-видимому, стали возвращаться и преж-
ние административные порядки в Италии. Вместо военных
комиссаров устроение военных колоний стали поручать мес-
тным людям; они являлись в виде временных администрато-
ров, а с завершением земельных наделов должны были
опять возвращаться нормальные порядки муниципального
управления, и авторитет переходил в руки очередных долж-
ностных лиц. Среди насилий, совершавшихся колонистами
при занятии наделов, процвело по всей Италии грабительст-
во и распространились разбойничьи шайки. Октавиан при-
105
нял энергические меры, чтобы перехватить их и восстано-
вить спокойствие. Благодарные муниципии записали его в
число своих богов-покровителей.
Октавиан придавал значение торжественному заявле-
нию перемены политики. Возвратившись из сицилийской
кампании против Помпея, он развил перед народом прин-
ципиальную программу. Прежде всего предполагалось
вернуть очередным республиканским сановникам их авто-
ритет в городских делах Рима. Затем правитель делал
вид, что собирается отменить исключительные законы и
положения: он велел сжечь различные «акты, служившие
документами гражданских войн», и обещал позаботиться о
восстановлении старой конституции (ttjv еутеХт|
TtoXiTEiay), как только вернется его коллега Антоний из
парфянского похода; при этом Октавиан выражал уверен-
ность, что Антоний также согласится сложить чрезвычай-
ную власть «ввиду прекращения смуты» . В этом смысле
Октавиан послал потом приглашение Антонию.
Характерна еще одна символическая мелочь этого момен-
та как бы политического покаяния триумвира, в свои ранние
годы обагрившегося кровью граждан. Октавиан просил у на-
рода титула трибуна в знак своего сближения с гражданст-
вом. И народ, «горячо приветствуя его, передал ему автори-
тет бессменного трибунства, как бы приглашая этим сложить
с себя прежнюю (чрезвычайную) власть». Конечно, нельзя
без улыбки читать рассказ об этих взаимных комплиментах.
Но под игрой терминов крылся и реальный смысл. Наслед-
ник Цезаря, фактически диктатор, вовсе не лицемерил, вы-
ражая такое настойчивое желание перейти к гражданским
порядкам.
Сдавшись в 49 г. без боя, Италия оказала потом в 43 и 41 гг.
сильное сопротивление военному правительству, которое при-
внесло новые административные приемы из провинций и коло-
ниальных войн. Ее владельческие классы, защищая свои ин-
тересы, бились за свои земли, за самоуправление, за граж-
данский порядок. Италия собралась в 43 г. вокруг старого
своего правительства и организовалась по старым политиче-
ским единицам, муниципиям. Наследник Цезаря утвердился
в метрополии лишь ценой ряда уступок, которые он сделал
прежнему порядку и старым владельческим классам. Эти ус-
тупки были отчасти указаны войной с государством эмигран-
тов и рабов. Еще более проявилась их необходимость вслед-
ствие беспомощного положения командиров против той во-
енной громады, которой они были обязаны возвышением.
106
Обещая сложить триумвират, принимая чисто гражданский
титул трибуна, Октавиан поворачивал на путь конституци-
онных традиций. Это означало удаление из Италии военного
элемента и военно-колониальных форм администрации; со-
хранение республиканской и муниципальной магистратуры;
сохранение финансовых привилегий и неприкосновенности
земельных владений метрополии.
Расширение Римской империи оказало существенное
влияние на порядки метрополии. Но она настойчиво боро-
лась против империализма, против новых форм, которые
возникли в колониальном владении, и военные начальники,
приходившие как бы в качестве иностранных владетелей, ут-
вердились в Италии лишь благодаря известному компромис-
су. Но та же самая борьба за строй Италии имела решающее
значение для посторонних колониальных владений, она за-
вершила торжество римского империализма извне.
В гражданских войнах 40-х годов можно отметить любо-
пытный факт разделения западных и восточных областей
империи. Между тем как главная сила династов, Помпея,
Цезаря, а потом Октавиана и Антония, держится на западе,
в Галлии и Испании, превращенных в личные княжества,
республиканцы два раза, в 49-48 гг. и в 43-42 гг., ищут
опоры в восточных областях. Если в первых можно было
набрать больше военного материала, то вторые были несрав-
ненно богаче финансовыми средствами; из-за них-то респуб-
ликанская оппозиция два раза должна была покидать свою
настоящую почву, Италию, предоставлять ее врагу, колони-
альным императорам и, оставаясь вне связи с преданным
старому строю итальянским населением, оперировать в чу-
жой среде.
Администрация восточных областей притом существенно
отличалась от западных: она сохранила на себе все следы пер-
вого завоевания и старой системы республики, которая состоя-
ла в том, чтобы в перемежку с непосредственными владениями
приобретать союзников и вассалов. Между тем как на западе
преобладали сплошные территории однообразного управле-
ния, восток представлял гораздо более пеструю картину. Само-
стоятельные или полусамостоятельные области и общины вре-
зывались здесь в наместничества и составляли значительные
доли восточных стран, вошедших в круг римского господства:
так, напр., лишь половина всей Греции находилась в непосред-
ственном управлении Рима и считалась областью Ахайей; дру-
гая половина состояла из территорий свободных городов,
Афин, Спарты, Дельф и других, считавшихся римскими союз-
107
никами — по договору или с доброго согласия Рима.
Еще меньшая доля малоазийского полуострова входила в
состав римских провинций в настоящем смысле этого слова:
таковыми были на северо-западе территории двух прежних
греческих царств, Пергама и Вифинии, доставшихся Риму
по завещаниям, и на юго-восточном берегу узкая полоса Ки-
ликии. Большая часть Малой Азии составлялась на юго-за-
паде из свободных городов Ликии, к которым надо отнести
и купеческую республику Родос, а главным образом из вас-
сальных княжеств полуварварских племен в середине и на
востоке, между которыми самые крупные были Галатия и
Каппадокия. Эти княжества составляли окраину империи на
гра- нице с большим парфянским государством. Далее к югу
на окраине вновь приобретенной провинции Сирии опять ле-
жало вассальное государство иудеев. Наконец, пояс этих за-
висимых владений замыкал на юге Египет, начиная с 60-х
годов состоявший в вассалитете от Рима, если не по догово-
ру, то фактически.
Для всей этой большой группы восточных областей импе-
рии обширные военные действия 40-х и 30-х годов имели
важные результаты: восток должен был расплачиваться и
доставлять средства в борьбе сначала республиканцев про-
тив триумвиров, а потом Антония с Октавианом. Области и
города подвергались чрезвычайной финансовой эксплуата-
ции, доводившей иногда облагаемых до полного истощения;
последнее в свою очередь приближало окончательную пол-
итическую катастрофу для вассалов и вызывало обращение
его в непосредственного подданного Рима.
В войне 43-42 гг. оба врага один за другим в короткий
срок собрали огромные суммы с одних и тех же областей
и общин. Сначала Брут и Кассий совершили большие фи-
нансовые объезды, чтобы составить фонд для ведения вой-
ны в пользу республики. Они потребовали со всех городов
и племен азиатского полуострова десятикратной суммы их
правильных годовых взносов. Если принять, что денеж-
ный транспорт, переданный Бруту наместником Азии Ап-
пулеем, и составлявший 16000 талантов, равнялся сбору
податей с римской провинции (около 1/3 полуострова М.
Азии), то с одного этого края республиканские вожди дол-
жны были получить 160000 талантов (что по цене серебра
приблизительно равняется нашим 240 миллионам). Много
собрали также с Сирии: одна Иудея уплатила около 700
41
талантов .
Взыскивались эти суммы с полной беспощадностью на-
108
стоящего завоевания. В Тарсе община обратила в монету вс<
драгоценности и сбережения в своих храмах и выпуталась
только тем, что продала в рабство часть своих граждан. Но
финансовый погром приводил также к военным экзекуциям
над независимыми общинами и владетелями вопреки всем
союзным договорам, какие существовали между мелкими го-
сударствами и Римом. С каппадокийского царька Ариобар-
зана нечего было больше взять после того, как доходы с его
владений ушли на уплату по требованиям римских негоциа-
торов. Но Кассий казнил самого владетельного князя за то,,
что он пытался остаться нейтральным в столкновении рим-
ских партий, и поместил в его дворце и в домах частных лиц
римский гарнизон. Еще более пострадали свободные города
Лпкии, а особенно купеческая республика Родоса, не согла-
сившаяся дать добровольную ссуду на ведение войны против
триумвиров. Римляне вступали на территории свободных об-
щин, брали приступом города и ломали стены их. При взя-
тии столицы Родоса Кассий, правда, запретил солдатам гра-
бить город, но лишь для того, чтобы тем полнее провести
самому общую конфискацию. Лица, стоявшие во главе уп-
равления, были частью казнены, частью высланы. Вся госу-
дарственная казна, сбережения и доходы храмов, имущества
опальных составили добычу в размере 8500 талантов. После
агой катастрофы Родос уже не мог оправиться; республика
сохранила номинально титул свободной общины, но факти-
чески она уже не много значила42.
После поражения республиканцев при Филлипи наступи-
ла очередь триумвиров. Антоний обязался добыть на востоке
средства для покрытия денежных выдач, обещанных ветера-
нам. Снова римляне обложили области и общины Азии кон-
трибуциями, которые равнялись по размеру суммам, только
что заплаченным Бруту и Кассию; их противники также тре-
бовали взносов за 10 лет вперед. Однако они уже сознавали
затруднения: ввиду этого они согласились скинуть одну де-
сятую и продолжили самый срок уплаты на два года. Вся
сумма, которую собрали с азиатских городов и князей, рав-
нялась 200000 талантов (300 млн. сер.). Потом в течение 10
лет Азия должна была заплатить еще две большие контрибу-
ции: одну — вторгнувшимся в провинцию парфянам, среди
которых действовал римский эмигрант Лабиен, сын замеча-
тельного сподвижника, а потом непримиримого противника
I (езарева; другую — на снаряжение военных сил Антония в
последней борьбе его с Октавианом в конце 30-х годов43.
Восточные провинции должны были таким образом по-
109
очередно поддерживать боровшиеся между собою римские
партии и соперничавших претендентов: как раз те смуты,
среди которых возникал новый политический строй в мет-
рополии, усиленно поглощали провинциальные средства.
Совершалось как бы второе завоевание богатых колони-
альных владений. Для целого ряда земель и общин оно
придвигало ближе момент их полного подчинения импе-
рии. В этом отношении оно завершало империалистиче-
ское направление римской политики, сменившее более ста-
ринную консервативную систему союзов и расширявшее
все более, ради интересов римского капитала, круг непос-
редственных владений империи.
На примере Галатии видна связь между финансовым ис-
тощением страны и гибелью ее самостоятельности. При Це-
заре владетель галатский, царек Дейотар, лишился части
владений. По смерти диктатора он пытался вернуть потерян-
ное и с этой целью передал Фульвии, жене триумвира Анто-
ния, сумму в 10 миллионов сестерциев. Без сомнения, он
должен был попасть в руки римских кредиторов и открыть
им пути к доходам своей земли. Вскоре после присоедине-
ния Востока, составлявшего в течение 10 лет круг господства
Антония, Октавиан уничтожил самостоятельное галатское
царство и обратил его в провинцию.
Война 32—31 гг. между триумвирами Октавианом и Антони-
ем (Лепид еще раньше был устранен Октавианом из союза вла-
стителей) была новым торжеством империализма. Антоний по-
сле поражения республиканцев при Филиппи захватил в сфе-
ру своего владения Восток и восточные предприятия, особенно
войну с парфянами. Он очень скоро утвердился в Египте при
дворце Клеопатры. При этом Антоний не только повторил ро-
мантическую историю своего учителя, Цезаря. Птоломеево
царство, до которого римляне добирались уже в течение
полувека, составило настоящую финансовую и военную опору
его государства. На египетские средства Антоний снарядил по-
ход на парфян, а потом экспедицию против Октавиана в мо-
мент их решительного столкновения; в его флоте в 31 г. в битве
при Акции египетские корабли составляли лучшую часть. Но,
достигнув той цели, которая занимала многих римлян, Пом-
пея, Красса, Цезаря, Габиния, Рабирия, Антоний оторвался от
метрополии, почти превратился сам в египетского царя: во вся-
ком случае детям Клеопатры он начал отписывать римские
провинции, между прочим важную Сирию. Вместо присоеди-
нения Египта к империи, стоявшего на программе внешней
политики Рима с 80-х годов, произошло раздробление империи
110
в интересах Египта.
Египтомания чуть не погубила в свое время Цезаря. Она
стоила потери власти и жизни Антонию. Октавиан не мог
найти лучшего мотива для объявления Антонию патриотиче-
ской войны во имя восстановления целости империи.
Столкновение между властителями в 32 г. осложнилось
внутренним конфликтом в Риме. Все, кто были в оппозиции
Октавиану, объявили себя за Антония. При этом очень лю-
бопытна выставленная оппозицией политическая вывеска.
Лнтонианец консул Созий предложил 1 января 32 г. в сена-
те: 1) вознаградить Антония за ущерб, который он потерпел
при захвате Октавианом доли Лепида, и 2) восстановить ре-
спублику44. Последний лозунг мы видим по очереди на зна-
мени обеих партий. В 36 г. Октавиан выставил его в качест-
ве успокоительного средства для населения Италии и обе-
щал подействовать в смысле уничтожения чрезвычайной
власти триумвиров на Антония. Теперь наперекор ему само-
му противники грозили проектом восстановления республи-
ки. Реальный смысл этого призыва мы уже видели. Он озна-
чал целый ряд уступок метрополии, задавленной и измучен-
ной господством военного элемента. Властители наперерыв
старались уверить Италию в своей готовности повернуть на
этот путь уступок. Своей «республиканской» программой
антонианцы доставили Октавиану большие затруднения. Но
Антоний в свою очередь испортил их работу, настояв на не-
разлучности своей с Клеопатрой, в пользу которой соверша-
лось раздробление империи.
После победы при Акции в 31 г. Октавиан получил воз-
можность доставить римскому империализму и ту круп-
нейшую добычу, которой он так давно добивался — госу-
дарство Птолемеев в нильской долине. Присоединенный в
30 г. Египет образовал важнейшую опору новой импера-
торской династии.
Отношения элементов империалистических и старокон-
ституционных в римском государстве представляли доволь-
но сложную и спутанную сеть. Самый факт роста внешних
владений и усиление империи вызвали крупные столкнове-
ния и смуты в метрополии; эти смуты, эта борьба римских
партий еще усиливали развитие империализма. В то же вре-
мя поднялась крупная реакция, которая ограничила притя-
зания римских претендентов, выступавших в качестве воен-
ных начальников и колониальных владетелей; дерзкая дик-
татура Цезаря в орнаментовке восточно-греческих деспотий
должна была смириться до гибкого и уклончивого, одетого в
111
фикцию старинной римской республиканской конституции,
принципата Октавиана-Августа.
В этих результатах отразилось воздействие общественно-
го строя Рима и Италии. Но общество, которое определило
формы политических отношений, изменилось в своем харак-
тере и настроении под влиянием самой борьбы. Если в стол-
кновениях резко выражается защита известных интересов и
принципов, то несомненно, что в них также разрушается
значительная доля этих интересов и принципов. Борьба вы-
брасывает, уничтожает, стирает как раз самые энергичные и
независимые элементы общества; людям следующего подра-
стающего поколения становятся мало понятны те задачи и
требования, которые ставили их отцы и предшественники.
В этом смысле между настроением общества, современно-
го первому триумвирату, и общества эпохи битвы при Акции
заметная разница. Она ярко отражается в литературе того и
другого времени. Литературные силы 50-х годов, современ-
ники Цезаря и Помпея, Катулл, Цицерон, Варрон, Корне-
лий Непот, стояли на стороне республики. Цезарь напрасно
добивался у них сочувствия и литературной поддержки. Пи-
сатели самы были членами больших именитых домов или
находились с ними в тесной связи: они отражали те черты
независимости, которые можно было найти в среде аристок-
ратии. Гордая мысль бьется в скептицизме Лукреция, в его
религиозном индифферентизме и культе разума: он хочет
избавить людей от предрассудков, от страха перед неизвест-
ным, поднять к свободе дух человеческий.
Другие настроения отразились в поэтической литературе
30—20-х годов. Мы слышим' прежде всего смирившихся
граждан, которые спешат уйти в частную жизнь и довольны,
что ушли от бурь политики. Гораций, правда, вспоминает,
как он «нехорошо бросил свой щит» (relicta non bene
parmula)45 на поле битвы при Филиппах; но только для
того, чтобы выразить свой страх перед всякой новой смутой,
чтобы благословить наступившее общественное спокойствие,
чтобы присоветовать своим друзьям отречься от политики и
забыть ее со всеми опасностями и тяготами, которые она не-
сет. Есть, правда, для него что-то возвышенное в оставлен-
ной борьбе: «Там доблесть погибла и неукротимые гордецы
поверглись лицом в прах». Гораций представляет себе, как
историк гражданских войн будет изображать смерть великих
вождей республики и общее порабощение, которому не под-
дался только один непреклонный дух Катона46.
Но вместе с этими грозными и крупными людьми исчезли
112
н времена героических порывов,— вот что хочет сказать
один из уцелевших и смирившихся борцов. Живо стоят пе-
ред его глазами ужасы «братоубийственной войны, слепое
безумство ожесточившихся граждан; у зверей, волков и
львов нет такой злобы к своим, не забываются в такой мере
кровные и племенные связи» . Самая страшная картина,
какую знает Вергилий, это народное волнение, дикие поры-
вы «презренной Толпы» (ignobile vulgus). Исполненный ан-
тинародных чувств, в качестве представителя поэтической
клиентелы он хочет укрыться под опекой и охраной патри-
архального правителя, дающего народу законы, заботящего-
ся о его благополучии.
Оба писателя сходятся в жажде социальной тишины, в
прославлении досуга, политического покоя (otium), кото-
рый наступил с прекращением гражданской смуты. «Бог да-
ровал нам праздник»48. Этот культ данного момента в связи
с желанием забыть беспокойную старину хорошо выразил
сжато на языке своем Тацит, характеризуя настроение пер-
вых лет августовского периода: tuta et praesentia quam
vetera et periculosa mallent , т. e. хватались за ближайшую
действительность вместо того, чтобы держаться традиций,
защита которых предъявляла человеку такие тяжелые требо-
вания и несла в себе столько опасностей.
Fla почве такого сознания может возникнуть своеобраз-
ная проповедь невысокой морали. Классическое выраже-
ние ее дал Гораций в своих правилах «золотой середины»
(aurea mediocritas), которую он между прочим рекомендо-
вал Мурене, запоздалому политическому агитатору, пы-
тавшемуся составить заговор на жизнь Августа: «Не пус-
кайся в открытое море, но берегись также скалы и камней
у берега... Помни, что чем больше дерево, тем страшнее
ему вихрь, чем выше башня, тем больше грозит ей паде-
ние... В несчастье надейся, в счастье беспокойся: все меня-
ется... Когда ветер попутный чересчур вздует наши пару-
са, лучше спустим их поскорее»30...
В послании к своему патрону Меценату Гораций заявляет
свое презрение к «тысячеголовому зверю», народу римско-
му; он не пойдет за общим кликом: «Граждане, граждане,
прежде всего обогащайтесь; сначала капитал, потом добро-
детель (о cives, cives, quaerenda primum pecunid est, virtus
post nummosl). Ему надоело слышать: «Делай дела честным
путем, если возможно: но раз ты не похлопочешь составить
себе состояние какими бы то ни было средствами, не будешь
сидеть в первых рядах театра!» Нет, его девиз: «Бодрым и
из
свободным духом встречать грубые толчки судьбы»51. В
другой раз он опять нападает на культ золотого тельца,
«царя-капитала» (regina pecunia), который доставляет чело-
веку жену, приданое, друзей и кредит, возводит его в вы-
сшее звание и заставляет верить всех в красоту, красноречие
и прочие достоинства его обладателя32. Все это элемен-
тарно благородно, но Гораций нс замечает, что своим учени-
ем о золотой середине, отстранившим высокие порывы и су-
живающим смелые кругозоры, он лишил себя права проте-
стовать против дальнейшего понижения общественной
морали, против разнуздывающейся пошлости и цинизма;
нельзя безнаказанно славить покойный досуг и возможность
удаления от общественных задач, которые возьмет на себя
некое земное провидение, «страж человечества» (custos
humanae dentis), как выражается Гораций об Августе:
тому, кто объявил упраздненными всякие общественные обя-
занности, не спасти человека в его достоинстве, у него нет
оружия против торжества низменных инстинктов.
У этих отрекшихся граждан, у этих неустанных панеги-
ристов социального мира равнодушие или даже отвращение
к внутренней политике соединяется с воинственным патрио-
тизмом во внешних делах. Неверной рукой старается Гора-
ций начертить пропись любви к отечеству, т. е. главным об-
разом к широте и необъятности его границ. По-видимому,
эти наставления весьма далеки от его интимных вкусов, и он
берет на себя полувынужденно несвойственное характеру
поручение в интересах двора, под охраной которого он ук-
рылся. То он пытается представить блеск побед над врагами
в виде искупления преступной внутренней распри: «Если бы
можно было перековать отупевшее в резне граждан оружие
и очистить его истреблением парфян и арабов!» То поэт-
скептик принимает на себя еще более неблагоприятную зада-
чу и напоминает, что римляне, дважды побитые парфянами,
пострадали за свое бесчестие, за пренебрежение к святыням,
которые лежат заброшенные и в развалинах54. Тот страх, от
которого Лукреций надеялся навсегда избавить дух челове-
ческий, еще не обуял, вероятно, Горация, но он уже повто-
ряет чужие слова в этом направлении, он, лично свободный,
уже служит выразителем религиозно-реакционных идей,
идущих об руку с политическим падением. Как бы то ни
было, Гораций отдает дань империализму и возносит рим-
ское оружие, «дошедшее до последних пределов мира, где
на одном конце яростно пышет полуденный огонь, а на дру-
гом стоит вечный туман и дождь» .
114
Еще сильнее этот мотив звучит у Вергилия. Известно
классическое место в «Энеиде» о всемирной миссии римлян
- покорить весь свет, дать всем народам мудрые и справед-
ливые законы, щадить послушных и смирять непокорных.
От Юпитера троянцы узнают о своих великих потомках,
римлянах: «Им не будет поставлено ни предела, ни срока
господства... бесконечную власть я даю им».
Но воинственный патриотизм, увлечение «величием госу-
дарства» (majestas imperii) есть не только равнодушие к
внутренней политике, а гораздо больше — прямая реакци-
онная идея. Огромное здание империи представляется Вео-
гилию храмом; в середине храма стоит государь, Цезарь57.
Народные столкновения, свободная игра сил в республике
нс имеют для Вергилия ничего привлекательного. Желая на-
рисовать картину наилучшего государственного порядка, он
изображает мудрого, благодетельного и беспристрастного
единого правителя и законодателя; знатные и народ, окру-
жающие его, не имеют самостоятельной силы, они пассивно
и почтительно подчиняются ему.
Близок также к этим мыслям переживший героическую
пору борьбы за республику Гораций. Поэт «ненавидит не-
просвещенный народ и держится от него подальше»06. В об-
ращении к римской молодежи (ad pueros), которой больше
всего внушается мысль о военных подвигах, Гораций напо-
минает, что истинная доблесть не преклоняется перед народ-
ной любовью. Цезарь Август тем и велик, что, оставаясь
несокрушимо упорным в своих замыслах, он презирает
безумные требования волнующихся граждан. «Величайший
принципе» стоит «стражем общества» (custos rerum), и
граждане знают, что их спокойствию ничего не грозит более.
Он держит великую тяжесть на своих плечах, один следит
за тысячью дел; его забота — оберечь Италию своим мечом,
поднять нравы, разработать законы59.
Выражения и формулы литературы, современной уста-
новлению принципата, дают нам некоторую возможность су-
дить о настроениях общества, которое пережило тяжелый
кризис 49—36 гг. и встречало победителя при Акции, вернув-
шего Риму восток и располагавшего всеми военными и глав-
ными финансовыми силами империи. Конечно, вышеназван-
ные писатели в значительной мере — вынужденные защит-
ники, подчиненные орудия пропаганды нового строя и
далеко не объективные показатели общественных чувств, по
все же они служат свидетельством общего падения граждан-
ских мотивов, наступления консервативной эры.
115
Это не значило, однако, чтобы колониальный император
maximus principum мог произвольно распоряжаться в среде
общественного порядка.метрополии. Этот порядок достаточ-
но показал свою устойчивость в предшествующей борьбе; су-
ществовали обширные круги, которые именно с республи-
канской точки зрения оценивали близкое прошлое, культи-
вировали его традиции и сообразно с ними представляли
себе всю историю Рима; и с этими настроениями также дол-
жен был считаться «страж общества».
10.
ПЕРВОЕ
ДЕСЯТИЛЕТИЕ
ПРИНЦИПАТА
АВГУСТА
ГГ If" IT W IT ft УГ-------T?--TT' УТ "" I У
Большинство исследователей подходило к определе-
нию строя императорского Рима, отправляясь от
политической терминологии эпохи Августа и сравнивая ее с
конституционным языком предшествующего времени. Не-
редко этим способом добивались отчетливых и интересных
систематических построений. Так, напр., юридический ум
Моммзена фиксировал внимание на словах tribunicia
potestate в титуле главы государства и выстроил теорию де-
мократической монархии. Мы должны признаться, что при
таком порядке изучения не чувствовали бы под собою проч-
ной почвы, не могли бы дать себе отчета в перспективе, в
пропорции явлений. Политическая сфера образует собою в
значительной мере область условных знаков, своего рода
символику. Участники событий, современники, знают цену и
реальную силу, скрытую под каждым знаком; на политиче-
ском языке они говорят между собою посредством сокраще-
ний, потому что понимают друг друга с полуслова. Этот
внутренний смысл терминов скоро исчезает. Посторонний
117
читает в старой политической книге времен отшлифованные,
схематизированные программы; в их сухих и благозвучных
формулах лишь неясно чувствуются интересы, в свое время
захваченные в борьбу.
Другое дело, если бы нам удалось выяснить сначала со-
циальный фундамент, характеризующий эпоху, классовое
деление общества, группировку интересов, потребностей и
понятий в его среде, наклон в движении его групп. Тогда
позади бледных схем и отвлеченных чертежей политической
символики у нас станут конкретные образы. Самые явления
политической борьбы и политического устроения получат
для нас новый смысл при другой постановке. Ведь если мы
признаем, что политические группировки и отношения сло-
жились под влиянием условий владения и организации тру-
да, условий имущественного обмена и имущественных стол-
кновений, профессиональных и образовательных связей и
соперничеств и т. п., то мы можем читать в политических
терминах черты социального их происхождения и следова-
тельно пользоваться ими, как новыми фактами для иллюст-
рации общественных отношений, которые в них продолжа-
ются и получают своеобразное преломление.
Много раз выставлялось утверждение, что Римская импе-
рия, в качестве демократической монархии, сломила господ-
ство высших классов и принялась за работу великой и спа-
сительной нивелировки народностей и общественных слоев.
Более близкое знакомство с социальной историей эпохи за-
ставляет отказаться от этого взгляда. Мы видели, какой на-
клон приняло общественное развитие последнего века ре-
спублики; далее мы заметили, как новая политическая сила,
образовавшаяся в условиях самой империи, пришедшая из
провинций, должна была приспособиться к общественному
порядку, сложившемуся в метрополии. Изучение социаль-
ной истории Рима в период, предшествующий утверждению
принципата, было для нас чрезвычайно важно. Оно указало
путь, по которому нам следует идти в определении и оценке
нового политического строя, сложившегося в Риме. Форму-
лировка этого строя полна республиканской терминологии.
Мы не можем ее рассматривать только как фикцию, как
дипломатическую уступку привычкам общественной памяти.
Мы должны искать в ее основе более сильный и реальный
общественный факт. В этом факте мы заранее можем пред-
полагать консервативный смысл и направление.
Ни один современный римский писатель не оставил нам
характеристики строя, сложившегося при Октавиане-Авгу-
118
( гс. Единственное общее изображение, каким мы вообще
располагаем для выяснения первых шагов развития принци-
пата, принадлежит Диону Кассию, политическому деятелю
и историку начала III в. Дион писал два с половиной столе-
|ия спустя после установления принципата, когда и в обще-
ственном строе, и в администрации, и в политических поня-
тиях произошли большие перемены, и многие учреждения
ашустовской эпохи потеряли реальный смысл. Дион подроб-
но и добросовестно передает факты, но дает им своими ком-
ментариями и вставками неправильное освещение. Он смот-
рит свозь призму бюрократической монархии; конституци-
онные формы, выраженные в республиканских терминах, в
очереди и смене магистратур, ему непонятны. Дион склонен
поэтому изображать все колебания, особенно первого деся-
тилетия принципата, все политические комбинации 20-х го-
дов в виде хитрой игры императора; другая сторона, сенат,
с которым он делится фиктивно, частью запугана, частью
запуталась в сетях его политической тактики. Проводится
фактически абсолютная монархия, правда, не сразу, но по-
средством мозаического подбора кусков.
Возникновение самой идеи монархического режима у Ди-
она представлено в виде драматического диалога двух дру-
зей Октавиана — Агриппы и Мецената, которых он выслу-
шивает, мтобы принять наилучший совет1. Агриппа говорит
в пользу восстановления республики, Меценат — в смысле
утверждения монархии. Надо признать объективность мо-
нархиста Диона: речь Агриппы, составленная автором по со-
чинениям выдающихся греческих и римских публицистов,
гораздо лучше. Она выдвигает не только принципиальное
превосходство республики, справедливость ее общечеловече-
ских начал равенства и свободы, но и ее большую устойчи-
вость: свободные граждане в самоуправляющейся стране
больше заинтересованы в ее судьбах, более способны на пат-
риотические жертвы, чем подданные деспота. Сравнительно
с этим доводы монархиста Мецената слабы. Между прочим
нельзя не улыбнуться, встретив в речи, вложенной в его
усга, мотив, который в наше время, за неимением других,
приводили в пользу самодержавия как лучшей формы в раз-
ноплеменном государстве. Империя Рима чрезвычайно раз-
рослась и по количеству населения, и по территориальным
размерам. Население необыкновенно пестро и различно по
своему происхождению, по взглядам, обычаям, потребно-
стям и влечениям. Очень трудно стало им управлять, и луч-
ше взять кормило в руки одному человеку2. Монархист мало
119
останавливается, впрочем, на благе подданных. Он главным
образом имеет в виду интерес правителя, сохранение прести-
жа власти и опасность, которой подвергается обладатель
верховенства, если вздумает что-либо уступить. Вторая по-
ловина речи Мецената не имеет принципиального характера:
он изображает, предвосхищая последующие события, адми-
нистративные учреждения августовского времени. Один со-
вет выдается в конце речи: фактический государь не должен
никоим образом парадировать со своею властью, обвешивать
себя ее мишурой, раздражать публику досадными символа-
ми деспотизма и обожествления своего авторитета.
Обстоятельно выслушав своих советчиков и поблагода-
рив их за добрые чувства к нему, Октавиан у Диона дает
предпочтение мыслям и плану Мецената, но «не приводит
всего в исполнение сразу, опасаясь, что если приняться за
быструю коренную перемену человеческих порядков
(a8pocog peTappuvpigai тоид av8pcoKoug), многое может быть
опрокинуто». «Поэтому одно он сделал тотчас, другое по-
зже, третье предоставил преемникам, надеясь, что время
возьмет свое и вещи сами придут в нужное положение»45.
Итак, правитель поставил ясную цель и только воору-
жился терпением для ее постепенного проведения. В этом
духе излагается у Диона ход дел в решительный момент со-
глашения 27 г. Главное стремление Октавиана в том, чтобы
создать и укрепить монархию, но он хочет сделать это с до-
брого согласия людей, чтобы никоим образом не казалось,
что она им навязана. В сенате он разыгрывает по всем пра-
вилам искусства сцену добровольного отречения. В своей
речи он указывает, что в его распоряжении все военные и
финансовые силы, что у него неоспоримое господство; но он
тем не менее слагает власть4. Между сенаторами одни пони-
мают хитрость его, другие нет, одни верят его искренности,
другие боятся уловки. Но все вынуждены сойтись на одной
просьбе —чтобы он сохранил единовластие (povapyeio8ai).
Октавиан будто бы поневоле соглашается принять самодер-
жавную власть (аитаруграг). Желая однако сохранить по-
пулярность и казаться другом народа (pouXr|8eig Зе %ш сод
8тц1от1%од Tig eivat ооеат), он берет на себя верховное, на-
блюдение за всеми делами (cppovTiSa тцу те лроотаоиху тсоу
%отусоу лао ау)5. Только ради своего удобства он не хочет
принимать администрацию всех подчиненых «народов» и де-
лить провинции между собою и сенатом. Сенату отдаются
мирные внутренние области, которыми приятнее управлять.
Но й это только маскировка истинных замыслов всесильно-
120
го: император берет незамиренные окраины для того, чтобы
сохранить за собою всю воинскую силу империи и обезору-
жить сенат.
Интересное изображение Диона страдает таким образом
одним важным недостатком. В нем нет реальных мотивов,
которые направляли современников изображаемых событий.
Для кого же, спрашивается, первоклассный, единственный в
своем роде политический актер играл свою великолепную
феерию и какие чувства при этом он в действительности ис-
пытывал, а с другой стороны, отчего публика была так недо-
гадлива, что приняла пьесу за правду? И у нас возникает
сомнение, все ли так уже гладко и обдуманно прошло, как
это бывает на парадном спектакле.
Ввиду неудовлетворительности дионовского изображе-
ния для нас получает особенное значение один памятник, ко-
торый, правда, в смысле политической характеристики в вы-
сшей степени односторонен и пристрастен, но зато важен
чем, что в нем высказывается современник и главный участ-
ник событий, развивая конституционную теорию, рассчитан-
ную на самое широкое, публичное распространение. Этот до-
кумент — политическое завещание Августа, его личный от-
чет в своей деятельности, известный нам из большой
Лнкирской надписи6.
Длинная памятная доска, дошедшая до нас целиком,
представляет одну из многих официальных копий, постав-
ленных по городам империи и воспроизводящих надпись,
которая по приказу Августа была помещена на медном щите
перед его мавзолеем в Риме. Памятник носит летописную
форму и называется Res gestae divi Augusti. Но типичные
черты изображения «жизни и деятельности», которых он де-
ржится, не мешают ему быть очень обдуманным политиче-
ским комментарием ко всей организации Октавиана-Августа.
Обработка его, конечно, тенденциозна, но сама тенденция
важна для нас потому, что она показывает, с какими поняти-
ями общества вынуждено было считаться правительство.
Августова политическая автобиография настойчиво дает
определенную конституционную формулу. Все изложение
имеет целью представить, что правитель остался вполне в
рамках традиции, в пределах действовавших раньше учреж-
дений, что он был как нельзя дальше от мысли поставить
свою власть на какое-либо чрезвычайное место. Властное по-
ложение его в государстве представлено в виде ряда точно
очерченных полномочий, которые были в свое время на оп-
ределенные сроки даны ему со стороны сената или народа.
121
Государем и по принципу, и фактически оставался все время
народ со своим сенатом — вот основное конституционное по-
нятие, проведенное в Анкпрской надписи. Даже в тех случа-
ях, когда народ готов был отказаться от верховенства и пе-
редать чрезвычайный авторитет одному лицу, сам Октавиан-
Август не мог допустить такого нарушения нормальных
политических отношений. В своей автобиографии Август
особенно настаивает на том, что решительно отступил перед
крайне важным предложением такого рода, хотя оно исходи-
ло из того же высшего политического источника. «Я не при-
нял диктатуры, которую мне как непосредственно, так и в
моем отсутствии представляли сенат и народ»7. Этими слова-
ми Август как бы отрекается от наследия и титула своего
предшественника, обоготворенного Цезаря, осуждает кос-
венно его политическое дело.
То же самое предложение, хотя и под другим именем,
делалось Августу трижды. Он отклонял его всякий раз по
тому же самому мотиву. «В консульства Виниция и Лук-
реция, потом двух Лентулов и наконец Фабия Максима и
Туберона, по взаимному соглашению сената и народа рим-
ского, мне хотели передать единоличную высшую власть
под видом сберегателя законов и обычаев, но я не хотел
принимать какую бы то ни было власть, противную тради-
циям старины (за неимением латинского текста в данном
месте приходится пользоваться греческим: «Укатон;... тцд
те оиу%Хт)та %аг тои Sypou tgjv Pcopaicou opoXoyouvTcov tya
87U|18Xt|TT|(; tov vodcov %ai rav Tporccov 87U тц реуиатц
S^ovoia X vog %8ipoTovT|8co ар%т|у ou8£ piav лара та латрга
дц 8i8op8vr]vavg8g8auT|i). Все, что в это время сенат хотел
передать в мое ведение, я исполнил в качестве трибуна.
Ради той же цели я пять раз принимал на себя трибунство
по требованию сената».
Напротив, все, что не выходило за пределы действующей
римской конституции, Октавиан-Ав густ принимал и испол-
нял по поручению верховных органов, сената и народа. «Де-
вятнадцати лет от роду я собрал войско по собственному по-
чину и на свои частные средства и, опираясь на него, осво-
бодил республику от господства заговорщиков. За это сенат,
в силу почетного для меня постановления, принял меня в
свою среду, при консулах Гирции и Пансе, дал мне место,
равное консульскому, с правом подачи голоса, и военное ко-
мандование. Он поручил мне также, в качестве претора, вме-
сте с консулами принять крайние меры для охраны государ-
ственного порядка. Народ в том же году выбрал меня консу-
122
лом (так как оба консула пали в битве) и назначил триумви-
ром для устроения республики»9. Список исполненных и
сложенных поручений, а также отречений замыкается ссыл-
кой на то сравнительно скромное постоянное положение, ко-
торое Август занимал «в течение 40 лет, до того дня, когда
написал эти слова»,— положение principis senatus, первого-
лосующего сенатора10.
К приведенной части политической автобиографии Авгу-
ста примыкает по смыслу отделенная от нее многими глава-
ми заключительная характеристика. Здесь все слова подо-
браны с чрезвычайной осмотрительностью. «После того, как
я прекратил междоусобную войну и занял с общего согласия
верховное положение (perconsensumuniversorum potitus
rerum omnium), я передал государство из своих рук в распо-
ряжение сената и народа римского (rem publicam ex mea,
potestate in senatus populique Romani arbitrium transtuli)»11.
В этой фразе заключена сжатая конституционная ха-
рактеристика пятилетия от 32 до 27 гг. до Р. X. Собствен-
но говоря, в первой ее половине Август покрывает благо-
звучной формулой государственный переворот довольно
резкого характера. В начале 32 г. происходит столкнове-
ние двух бывших союзников, триумвиров Октавиана и Ан-
тония. Гражданские сановники, консулы, оказываются на
стороне Антония. Чтобы воспрепятствовать их агитации в
сенате, Октавиан переступает с вооруженным отрядом по-
мерий, старую черту вольного города, в пределах которой,
по конституционной традиции, не допускалось действие
военных властей, затем входит в сенат с солдатами и зани-
мает место между консулами. Военная демонстрация вы-
нуждает сенат к ряду постановлений, в силу которых у
Антония отняли imperium, объявили его самого врагом
отечества, а Октавиана спасителем. Последовала общена-
родная присяга (так наз. conjuratio). Первым принес
клятву верности Октавиану сенат, за ним «народ рим-
ский», наконец войско и провинции12.
В глазах Октавиана эта присяга (упомянутая в другом
месте Анкирской надписи)13 санкционировала задним чис-
лом переворот 32 г., тот произвольный захват власти, кото-
рый был им совершен. В своем всенародном отчете он пошел
еще дальше и представил coup d’£tat чуть ли не как испол-
нение воли общества, во всяком случае как нечто согласное
с желанием всех: per consensum universorum potitus rerum
omnium. Во второй половине фразы — rem publicam ex mea
potestate in senatus populique Romani arbitrium transtuli —
123
Август разумеет уже другой момент, а именно важный
акт 27 г. Этот акт выступает в документе в виде восстановле-
ния законного порядка после неизбежной временной узурпа-
ции. Но события пяти лет стянуты в один момент; смысл
заключительных действий распространен назад за весь пери-
од; в толковании составителя автобиографии влиятельней-
ший гражданин только для того и воспользовался в критиче-
скую минуту чрезвычайным авторитетом, чтобы по минове-
нии опасности передать опять государю-народу высшее
распоряжение.
Последняя фраза общей политической характеристики
особенно поразительна по своей нарочито скромной форму-
лировке. «После этого я стал выдаваться над всем достоин-
ством положения, но не имел в распоряжении большей вла-
сти, чем мои коллеги по должностям». Post id tern pus
praestiti omnibus dignitate, potestatis, autem nihil amplius
habui quam qui fuerunt mihi quoque in magistratu conlegae .
Документы нигде не останавливаются на особых констшу-
тивных актах, которыми был бы закреплен новый строй и точ-
но определено положение постоянного правителя. Для него нет
определенного титула, его деятельность не объединена вообще
в ясно очерченный круг. Столько-то раз автор биографии был
консулом, такой-то год он облечен Трйбунекой властью, столь-
ко-то вывел колоний, выдал на публичные нужды столько-то
сумм. Все это мог бы изобразить на своем мавзолее республи-
канский сановник старого времени; можно даже предполагать
подобные летописи при родословных древах в атриях триум-
фаторов и императоров из среды аристократии. В конце био-
графии Август ссылается на вещественные доказательства по-
честей, которые даровал ему народ и сенат. «За эту заслугу
мою (возвращение авторитета народу и сенату в 27 г.) я пол-
учил в силу постановления сената имя Августа; косяки дверей
моего дома были перевиты лавром во время публичного торже-
ства, над входом был укреплен гражданский венок, а в Юлие-
вой курии помещен золотой щит, который был мне дарован
сенатом и народом римским за доблесть, мягкость, справедли-
вость и благочестие, что и подтверждает надпись на щите...»
«В тринадцатое консульство мое сенат, класс всадников и весь
народ римский дали мне имя отца отечества и решили, чтобы
это имя было изображено у меня во входной зале, в курии, и
на Августовой площади под конным изваянием, которое в силу
сенатус-консульства мне здесь поставлено»15. Автор и предла-
гает потомству прочитать по этим республиканским украшени-
ям о его заслугах.
124
Если бы у нас был только один этот документ для сужде-
ния о правлении Августа, из него можно было бы почти сде-
лать заключение, что, по исполнении таких-то и таких-то ак-
тов и поручений, авторитетнейший человек в республике от-
казался от власти и стал в ряды остальных граждан. Факт
установления нового строя и постоянной императорской вла-
сти совершенно не отмечен в политической автобиографии:
для нее он не существует.
Таким образом, для изображения фактической стороны
де ла трудно найти источник, более стирающий и замалчи-
вающий реальный ход вещей, чем Апкирская надпись. Но
в то же время для общей оценки положения чрезвычайно
важна вся эта искусственная группировка, все эти фик-
ции, все формулы лоялизма, политического самоотрече-
ния, которые так характеризуют отчет Августа и так хоро-
ню схвачены в двух словах Сенекой: induit se reipublicae
Caesar — «государь спрятался в одежду республики».
Если бы налицо были одни словесные предрассудки обще-
ства, только одни тени отвлеченных учреждений прошло-
го, перед ними не было нужды так старательно склонять-
ся. Все эти формы указывают лишь на то, что совершился
компромисс с значительными реальными силами. Как про-
шел этот компромисс в частностях, в какие он облекся
политические детали? Если для выяснения пх Анкнрская
надпись отказывается служить, то она дает важное общее
указание: она позволяет заключить, что крупных реши-
тельных конституционных актов, похожих на провозгла-
шение или пересмотр конституций в новоевропейской ис-
тории, не происходило в правление Октавиана-Августа.
Медленным ходом утверждались частные прерогативы и
закреплялись существующие отношения. Лишь впоследст-
вии, в перспективе такие акты, как соглашение 27 года,
представляются нам более резкими поворотными момента-
ми, так как в нашей мысли с ними невольно связывается
ряд дальнейших последствий.
В руководящих указаниях автобиографии Августа мы на-
шли общий комментарий ко всей группе политических уго-
воров и комбинаций, из которых сложился принципат в сво-
ем первоначальном виде. Нам следует перейти к отдельным
моментам развития нового политического строя.
Успехи Октавиана в войне 32—30 годов были очень круп-
ны. У него не было более соперника в императорстве; он
снова вернул Италии владения на востоке и приобрел в свое
полное распоряжение богатую вотчину Египет. Под впечат-
125
лением этих фактов население Рима и сенат присудили ему
выдающийся триумф и религиозные почести. Весь народ, се-
наторы и весталки должны были в день его возвращения в
Рим выйти ему навстречу и идти перед его колесницей. Имя
триумфатора было внесено наряду с именами богов в общую
молитву за благоденствие народа римского, в carmen saliare.
День его рождения был объявлен ежегодным праздником.
Это чрезмерное преклонение перед вторым Цезарем не
должно нас вводить в заблуждение. Было бы ошибкой, если
бы мы заключили отсюда так же, как это делает Дион, что в
последующих соглашениях договаривающиеся стороны
были совершенно неравны, что у императора была вся сила
и что контрагент мог только принимать, но отнюдь не ста-
вить требования. Не следует преувеличивать исключительно
могущество Октавиана в этот момент. Дело в том, что глав-
ный начальник всех военных сил находился на другой день
после победы в большом затруднении.
Он отпустил отслуживших солдат своей армии и войск
противника, но не дал им обещанного вознаграждения; отря-
ды других солдат были разосланы в виде гарнизонов или
отправлены на родину. В армии было, вероятно, сознание,
что с прекращением гражданских войн значение военного
элемента должно будет неизбежно пасть. Солдаты попыта-
лись поэтому, пока еще составляли сплоченную массу, вос-
пользоваться выработавшимися в их среде политическими
формами и выставили, как и раньше, в 41 г., в 37 г., широ-
кую программу требований. Меценат, замещавший Октавиа-
на в администрации Италии, и Агриппа, командир возвра-
щавшихся в Италию войск, не' в силах были справиться с
протестом. Пришлось спешно зимой через бурное море вы-
звать в Италию самого Октавиана. Он пригласил к себе в
Брундизий членов сената и представителей всаднического
класса, очевидно, чтобы иметь опору в гражданских элемен-
тах против взбунтовавшихся военных. К нему явились ора-
торы недовольных солдат и добились присуждения военным
тех же самых наград и подарков, какие были выданы после
предшествующих гражданских войн. Но обещания эти было
трудно выполнить. Октавиан должен был предложить к про-
даже имения свои и своих близких. Только поступление ог-
ромной египетской добычи дало ему нужные средства, чтобы
удовлетворить солдат16.
Восстание 30 г.— очень яркий и характерный эпизод.
Оно показало еще раз, что императору надо искать поддер-
жки в гражданском порядке и гражданском обществе против
126
того самого элемента, при помощи которого сложилась его
сила. В отношениях между императором и армией должна
была произойти перемена, если он хотел сохранить свое по-
ложение. Вслед за этим военные силы империи были значи-
тельно сокращены. Главная масса войска перешла из цент-
ральных областей в пограничные. Эти важные фактические
изменения, освободившие общество и правительство принци-
пата от милитаризма последних двух десятилетий республи-
ки (40-х и 30-х годов I в. до Р. X.), сопровождались также
отчетливой принципиальной формулировкой. Светоний пе-
редает характерную подробность, из которой видно, что Ок-
тавиан настойчиво старался стереть следы зависимости от
военного элемента, в которой находились крупные вожди в
эпоху смут. «После замирения страны,— рассказывает био-
граф,— он уже не позволял себе ни в обращениях на сход-
ках, ни в приказах звать солдат своими военными товари-
щами (commilitones); они стали для него просто milites —
военнослужащие. Он не позволял также своим детям и
родственникам применять к солдатам прежнее почетное
имя, так как полагал, что такое ухаживание за ними не
отвечает ни военной дисциплине, ни наступившему мирно-
му положению (temporum quies), ни достоинству собствен-
ной его власти»17
Эта тенденция получила ясное выражение и в политиче-
ской автобиографии Августа. В описании правительственно-
го положения принцепса выдвинуты занимавшиеся им граж-
данские старореспубликанские должности; изображение дел
Августа должно было показать, что наступила эра мира.
Необходимо отметить этот наклон императорской власти
в сторону гражданского порядка. У Октавиана были боль-
шие основания идти на уступки, искать поддержки извест-
ных общественных слоев и в соглашении с ними устанавли-
вать новый порядок. Как ни шумны были проявления почета
п преданности после побед и завоеваний 30 г., мы должны
отделять от них существо дела, отношения реальных интере-
сов. Обе договаривающиеся стороны уступали и искали вза-
имных ограничений. В 29 г. сенат и магистраты принесли
присягу на верность актам Октавиана* эта присяга возобнов-
лялась с тех пор ежегодно 1 января18. В том же году сенат
приветствовал Октавиана императором. Дион Кассий по это-
му поводу поясняет: «Я говорю не о том звании, которое
по-старинному давалось иным вождям за победы, потому что
в этом смысле Цезарь (т. е. Октавиан) не раз и раньше, не
раз и потом принимал (почетное имя императора) за опреде-
127
ленные заслуги всего до 21 раза, я имею в виду титул, кото-
рый стал служить к обозначению власти в том смысле, как
он уже раньше был присужден Цезарю, его отцу и впослед-
ствии потомкам его самого» . Таким образом с этого момен-
та императорство становится непрерывным и признанным за
династией высшим военным авторитетом.
Если Октавиану было всего важнее оформить свою воен-
ную власть, то служебная аристократия и стоявшие за нею
общественные слои были заинтересованы в обеспечении сво-
его классового и корпоративного положения. Эта цель была
в значительной мере осуществлена в 28 г. Октавиан и Агрип-
па получили полномочия префектуры нравов, т. е. прерога-
тивы цензоров. Первым делом цензуры было составление
списка сенаторов. Октавиан и Агриппа воспользовались сво-
им положением для основательного пересмотра сената и очи-
щения его состава.
Сенат состоял в это время приблизительно из 1000 чело-
век. Этот непомерный состав получился главным образом
вследствие неразборчивых назначений Цезаря и триумви-
ров. Парламентское ведение дел было затруднено; вместе с
тем в среде новых членов было много лиц, которых не жела-
ли видеть с собою рядом представители старинных служеб-
ных фамилий. Под страхом насильственного выключения
Октавиан предложил выйти в отставку тем, кто сам призна-
ет себя недостойным или не в праве сидеть в сенате. Пятьде-
сят сенаторов сами отказались от своих мест. Затем состави-
тели списка вычеркнули еще 150, между ними сторонников
Антония или Брута. В числе удаленных были ставленники
Цезаря, проведенные в сенат Антонием по завещанию дикта-
тора: в насмешку их прозвали маронитами и орцинами, т. е.
назначенными с того света; это прозвище «творений Ада»
обыкновенно носили рабы, которых освобождали по смерти
господ, в силу завещания20.
Можно ли видеть в lectio senatus, произведенной в 28 г.,
акт произвола со стороны властителя, новое торжество еди-
ноличного начала над старым республиканским органом?
Едва ли. В политической автобиографии Август упоминает о
трех lectiones senatus, которые выпали на его долю в качест-
ве актов, исполненных республиканским сановником. После
lectio 18 г. состав сената еще уменьшился и был доведен до
прежнего числа 600 членов. Таким образом он стал малочис-
леннее и однороднее, чем был при Цезаре и при триумвирах.
Результат был только благоприятен для авторитета сената,
так как в нем могли возобновиться правильные дебаты, за-
128
। роможденные при Цезаре вследствие чрезмерного много-
людства, пестроты и сбродности его состава.
Производившиеся Августом пересмотры сенаторских
( писков не имели, сколько можно судить, в виду истре-
бить в высшем совете оппозицию, по крайней мере этим
способом не удавалось устранять оппозиционеров, тем бо-
лее, что сенат и сам принимал участие в вопросах пригла-
шения и удаления членов. В 18 г. известный своими ре-
спубликанскими убеждениями знаменитый юрист Анти-
стий Лабеон настоял на введении в сенат бывшего
трумвира, обиженного Октавианом в свое время Эмилия
./I спида . Пересмотры списков сената вовсе не были на-
правлены против старого земледельческого класса, напро-
тив, скорее они должны были гарантировать ему преобла-
дание. Впоследствии в 18 г. был установлен ценз для
вступления в сенат — в размере 800000 сестерциев. Через
пять лет он был повышен до 1200000 сестерциев. Для ог-
раничения социальных привилегий сенаторского класса
был проведен закон, воспрещавший сенаторам мезальянсы
в виде браков с вольноотпущенными.
Не все представители старинных сенаторских фамилий
могли удовлетворить требованиям ценза. Но им не давали
спуститься ниже своего традиционного общественного поло-
жения. Посредством щедрых подарков Октавиан-Август ста-
рался дать разорившимся нобилям возможность подняться
до требуемой имущественной границы. Это черта любопыт-
ная и важная. Властитель искал сближения со старыми фа-
милиями. По временам его старания привлечь представителя
того или другого выдающегося рода к службе были похожи
па ухаживание. Тацит рассказывает в «Анналах», что Август
настойчиво умолял одного из Кальпурниев Пнзонов принять
консульство . По-видимому, ему казалось важным делом
притянуть большого сеньора, который держался в стороне.
В расчете на сближение с аристократическими родами устра-
ивались и браки в императорской семье. В числе родства
Октавиана-Августа и его близких мы встречаем Домицнев
Агенобарбов, затем Юлиев Силанов, Эмилиев Лепидов, Ан-
тониев, Клавдиев Неронов и Клавдиев Марцеллов, Валери-
ев Мессалл. Все это высокоаристократические имена.
Установление родственных связей между остатками маг-
натства и императорским домом свидетельствует еще об од-
ном важном факте. Конечно, роднились только с теми ари-
стократами, которые сохранили крупные состояния. Богат-
ство магнатов главным образом заключалось в земельных
5. Виппер, т. 2
129
владениях, виллах, плантациях и экономиях. Одна из
выше-приведенных фамилий, Домиции Агенобарбы, хоро-
шо известна нам в качестве крупнейших земельных сеньо-
ров. Антониям принадлежали, вероятно, большие имения
в северной-части Италии, если судить по тому, что жители
Бононии все находились у них в клиентеле.
Картина распределения земли в Италии между классами
едва ли очень существенно изменилась несмотря на бури
гражданских войн и проскрипций. От наделения военных
ленников очень пострадали муниципии и землевладельцы
средней руки. Выбиты были также иные крупные земельные
сеньоры; так, напр., распался тот громадный комплекс зе-
мель, который был в руках Помпея. Но общий тип латифун-
дии нисколько не ослабел, напротив, его преобладание еще
более закрепилось. В среде крупных землевладельцев поя-
вился новый сеньор, император. Он старался закрепить бра-
ками свое имущественное положение; вместе с тем он всту-
пал в определенную социальную группу и обращался как бы
в главу высшего общественного класса, становился предво-
дителем землевладельческого сентерата. Эти социальные
связи получили политическое выражение, когда властитель
разделил правление вместе с сенатом, собиравшим в себе
прежде всего представителей крупного землевладения.
Социально-политическое предводительство императора
среди земельных князей отразилось между прочим в одной
детали устройства сената в 28 г. По старинному обычаю
лицо, поставленное цензорами во главе сенатского списка,
объявлялось первоголосующим сенатором, princeps senatus,
и сохраняло это звание пожизненно. Обыкновенно первым
сенатором и становился один из цензоров, как старейший по
службе. Агриппа, товарищ Октавиана по составлению ценза,
предоставил ему этот старинный почетный республиканский
титул. Впоследствии самым обычным обозначением римско-
го государя было имя princeps’а. Взялось ли оно от титула
princeps senatus, составляет ли оно его сокращение, как ду-
мают некоторые? В автобиографии Августа встречаются оба
выражения — и princeps senatus, и просто princeps. Но в гре-
ческом тексте Анкирской надписи эти термины различно пе-
реданы: первое — через лршроу астшцатод толоу (первое по
почету положения), второе — через цуЕЦшу (вождь, главный
начальник). Если в греческой передаче между ними могла
исчезнуть всякая близость, то из этого, по-видимому, следу-
ет, что не придавали значения сходству оригинальных выра-
жений. Тем не менее какая-то связь между ними есть.
130
Термины princeps, principes так же, как princeps
senatus, принадлежат республиканской эпохе. Прежде чем
получить политическое значение, они служили в качестве
бытовых названий. Так звали крупнейших сеньоров в ре-
спублике. Это имя перешло на колониальных завоевате-
лей и императоров, которые поднялись из среды магнатст-
ва и образовали то, что Дион называет «династиями», т. е.
преобладающими домами, и, наконец, на того единствен-
ного обладателя половины имперских территорий, кото-
рый стал впереди всех других. В этом смысле имя princeps
применяет писатель, близкий ко времени Августа, мало
рефлектирующий, наивный и скорее склонный передавать
ходячие формулы и понятия, Веллей Патеркул. В его гла-
зах первый принцепс с исключительным положением в го-
сударстве был Помпей; он зовет Помпея princeps Romani
nominis и primus omnium civium. «Цезарь добыл себе
принципат оружием»,— говорит он дальше23. В этом же
смысле и Август сам выражается в своей автобиографии:
me principe, когда я занимал руководящее положение24.
Но в имени принцепса остался еще известный социально-
аристократический оттенок. Зваться принцепсом по преиму-
ществу звучало приблизительно так же, как в XVIII в. быть
первым сеньором, первым дворянином в своем государстве.
'Гот же самый Веллей Патеркул называет крупнейших ари-
стократов в сенате одним именем с государем и изображает
princeps’a во главе других principes. «Первые люди в госу-
дарстве (principes), выдающиеся триумфами и занимавшие
самые почетные должности, были записаны в сенат по пред-
ложению первейшего (principis) для украшения города».
Нам пришлось остановиться несколько дольше на lectio
senatus 28 г. и рассмотреть это «очищение» сената в связи с
общей социально-политической тенденцией Октавиана-Авгу-
ста. Только на этой основе мы можем оценить все значение
последующего акта 27 г. Нам легче будет в этом соглашении
различить две стороны: во-первых, дележ, размежевание им-
ператора с аристократией, и, во-вторых, их союзную комби-
нацию, взаимное дополнение двух общественных ссил.
С внешней стороны события января 727 г. от основания
Рима (27 г. до Р. X.) представляют собой ряд драматиче-
ских сцен, без сомнения, подготовленных и условленных за-
ранее. Это обстоятельство однако не отнимает у них полити-
ческого смысла так же, как современная присяга государя на
верность конституции имеет важное принципиальное значе-
ние, хотя и проделывается с заранее обдуманными театраль-
131
ними эффектами. В один из первых дней 727 г. Октавиан
отправился в курию: он объявил, что отмщение его отца, Це-
заря, совершилось, и что мир восстановлен; он может теперь
отказаться от тягостей правления и отдаться покою, который
он заслужил своими победами, ввиду этого он и передает
власть сенату. Этот момент отчетливо отмечен и в политиче-
ской автобиографии Августа (rem publicam in arbitrium
senatus populique Romani transtuli). Конечно, это отречение
было лишь фикцией, оно было лишь введением, предвари-
тельной формальностью для нового обеспечения власти. На
этом моменте, на этой части предложения в политической
фразе нельзя останавливаться. Лишь в позднейшей тради-
ции могла получиться от такой неправильной остановки
мысли романтико-идиллическая картина, которую Светоний
выразил словами: он замышлял восстановление республики
(de readdenda republica cogitnvit).25
Сенат просил Октавиана сохранить власть и, получив его
согласие продолжить полномочия императора, оформил их
по-новому. Важность акта 727 г. от основания Рима как буд-
то хотели особенно отметить переименованием Октавиана в
Августа (по-гречески буквально Благословенный). Симво-
лика имен, унаследованная от старинного тотемизма, сохра-
нила у римлян большое значение в аристократической среде;
замена имени была необходима при усыновлении, вступле-
нии в другой род; позднее старая символическая мысль на-
шла себе выражение в обычае менять имя при христианском
крещении. В основе, по-видимому, лежит убеждение, что че-
ловеческая жизнь разлагается на циклы и. при вступлении в
известные период или возрасты испытывает глубокое пере-
рождение. В данном случае замена родового имени отвлечен-
ным должна была, вероятно, означать, что первый человек в
государстве вступает в новую эру, новый период своего су-
ществования. Может быть, есть еще другое, более общее
объяснение перемены имени. В 20-х гг. в римском обществе
распространяется мысль о предстоящем наступлении миро-
вого юбилея, означающего мистическое перерождение обще-
ства и вступление его в новый счастливый период. Офици-
альная лесть спешила, в качестве хорошего предзнаменова-
ния для открывающейся эпохи, назвать предводителя
общества именем благословенного богами счастливца.
Однако мы не должны увлекаться этими комплимента-
ми высшего порядка. Нет ничего опаснее, как писать исто-
рию по официальным титулам, праздничным надписям и
триумфальным сооружениям. Постараемся дать себе отчет
132
о реальных условиях соглашения 27 г.
Наиболее важным делом на очереди был вопрос о пре-
делах военного начальства. Он стоял в тесной связи с уст-
роением общей администрации областей, входивших в со-
став империи, и следовательно, с удовлетворением слу-
жебных интересов сенаторского класса, который старался
удержать в своих руках эту администрацию. Вопрос этот
был решен своеобразно, но пожалуй не совсем врозь с
римскими административными традициями. Как раньше
не было центральных нераздельных имперских органов
управления и колониальные вице-короли составляли впол-
не самостоятельный авторитет рядом с представителями
исполнительной власти в метрополии, так и теперь импе-
ратор получил не долю общего управления по всему госу-
дарству, а группу владений в свое полное распоряжение.
Остальные земли были предоставлены ведению старинно-
го республиканского учреждения, сената. Каждой из этих
двух властей предоставлялось самостоятельно назначать
подчиненный персонал в своих провинциях: в то время
как император ставил в своих областях легатов на неопре-
деленный срок наподобие Цезаря, распоряжавшегося та-
ким образом в завоеванных землях, в сенатской группе со-
хранилась очередь наместников из числа прослуживших
срок ежегодно сменяемых городских сановников.
Необходимо остановиться на условиях дележа 27 года.
По Диону Кассию получается картина полной симметрично-
сти и равномерности деления: на той и другой стороне оди-
наковое число областей. В распоряжении сената остались
Африка, Нумидия и Кирена (Тунис, Восточный Алжир,
Триполи и Барка), Бэтика (южная часть Пиренейского по-
луострова), Греция, Македония, Иллирия (запад, середина
и юг Балканского полуострова), Сицилия, Сардиния с Кор-
сикой и Крит, Азия и Вифиння с Понтом (запад и север
Малой Азии). У императора остались Тарраконская Испа-
ния и Лузитания (большая часть Пиренейского полуостро-
ва), все 4 области Галлии с границей по Рейну и на востоке
Сирия, Финикия, Киликия, Кипр и Египет26.
Каковы были мотивы раздела, каково было реальное со-
держание сферы власти каждой из сторон, участвовавших в
дележе? Дион представляет все дело ввиде дипломатической
хитрости Августа, который скрыл под видом уступки сенату
свою выгоду. Сенат получил замиренные области, а он -
угрожаемые и неспокойные; по виду (Хоуср), говорит исто-
рик, для того, чтобы дать сенату беспрепятственно наслаж-
133
даться властью, а самому взять на себя все труды и опасно-
сти, в действительности для того, чтобы под этим предлогом
(ста тт) тгро(рап£1 таитт)) обезоружить коллегию, самому же
получить в свое распоряжение все оружие и содержание сол-
дат. Дион, как известно, не представляет себе сенат и ари-
стократию реальной силой и поэтому придумывает какую-то
игру, считает весь дележ благозвучным обманом со стороны
фактически всемогущего государя. Едва ли можно принять
искусственную драматизацию и допустить, что весь сенат по-
пался в ловушку. Вероятно, уговор с обеих сторон был весь-
ма сознательным и рассчитанным.
Надо иметь в виду прежде всего, что акт 27 года не носил
характера окончательного решения, он был условлен только
на 10 лет и в дальнейшем предполагалось его возобновление
с возможностью пересмотра. Новое распределение произош-
ло даже раньше, через пять лет: в 22 г. переходят от импе-
ратора к сенату Кипр и Нарбонская Галлия (область, приле-
гавшая к Средиземного морю и состоявшая провинцией бо-
лее 50 лет до завоевания Цезарем остальной Галлии). В И г.
до Р. X., снова Иллирия (нынешняя Далмация, Босния,
Герцеговина) перешла от сената к императору. Эти обмены,
без сомнения, были вызваны тем, что в первых двух обла-
стях, уступленных сенату в 22 г., стали не нужны войска, в
последней, напротив, явилась необходимость сосредоточить
военные силы ввиду войны, открывшейся по соседству, в
Придунайском крае. Но мотив этот вовсе не был скрытым;
напротив, он был ясно и отчетливо сформулирован и осно-
вывался на принципе, которого сознательно держались обе
стороны. Самый принцип верно указан Дионом, но он — не
фиктивный, а подлинный: раздел был основан прежде всего
на соображениях о размещении'войск. Император, верхов-
ный начальник всех военных сил, получил непосредственное
управление там, где были особенно нужны военные силы,
где они были сосредоточены. В свою очередь он устроил это
размещение в собственных интересах. Пока императоры,
Сулла, Помпей, Цезарь, триумвиры, селили военных ленни-
ков в Италии, их сила была страшна гражданскому обще-
ству, но и сами они в конце концов испытывали все тяжелое
давление военной громады. Октавиан отказался после Ак-
ции от устроения военных колоний в Италии и вместе с тем
увел легионы на окраины; это была одновременно уступка с
его стороны землевладельческим классам метрополии и вме-
сте с тем спасение своего собственного авторитета над вой-
ском. Легионы, расставленные далеко от центра, разъеди-
134
ценные между собой, не могли в такой мере маневрировать,
быть грозой для главнокомандующего; утратив свою органи-
зацию, они не могли более создавать императору тех затруд-
нений, против которых были бессильны самые властные
фельдмаршалы и предшественники его, Цезарь и Антоний.
От размещения войск выигрывали следовательно обе сто-
роны. Уговор относительно провинций заключил в себе из-
вестного рода гарантию для стран старой администрации и
для заправлявшей ими сенатской коллегии: они избавлялись
вместе с метрополией от обременительного постоя войск.
В Италии оставался только отряд гвардии, преторианцы,
для охраны личности императора и представительства его
/(вора.
Впрочем, принцип деления, отмеченный Дионом, допу-
скал любопытное исключение. В одной из сенатских обла-
стей, в Африке, ввиду беспокойного характера степного бер-
берского и ливийского населения, были поставлены военные
силы, находившиеся под начальством сенатского проконсу-
ла. Таким образом, африканский проконсул был не только
гражданским наместником, как другие его коллеги, но и во-
енным командиром, как старинные проконсулы. У африкан-
ского корпуса, отделенного от императорской армии, была
трудная работа, и местным проконсулам приходилось прояв-
лять военные таланты. В начале правления Тиберия подня-
лось крупное восстание в Африке под начальством нумидий-
ца, дезертира римской армии, Такфарина, сумевшего в тече-
ние 7 лет держать в страхе администрацию провинции и
пользовавшегося, по-видимому, поддержкой местного насе-
ления. Тиберий предложил сенату сменить наместника и от-
править более способного военачальника. По этому поводу
император обратился к коллегии в форме послания, и лишь
когда получил общее согласие сената, решился указать же-
лательных ему кандидатов. Юний Блэз, отправленный на
этот раз в Африку, и его преемник Корнелий Долабелла,
люди старых фамилий, выделялись своими военными успе-
хами. Может быть, эта видная и самостоятельная роль афри-
канских наместников и заставила следующего императора
(Калигулу) провести реформу, вследствие которой в Афри-
ке произошло разделение гражданской и военной власти, и
последняя была отдана в руки императорского легата. Но
все же в течение 76 лет африканская окраина оставалась в
полном распоряжении сената. Где объяснение этого факта?
Может быть, в данном случае особенная уступка импера-
тора в пользу старой коллегии вызвана была тем, что в Аф-
135
рике сосредоточилась по преимуществу крупная земельная
собственность сенаторов. Впоследствии, во II, в III вв., наи-
более важные и значительные вотчины императоров находи-
лись именно в Африке; многие из них, вероятно, составляли
результат конфискаций, особенно нероновского времени.
Невольно мы припоминаем слова Плиния о казни при Неро-
не шести крупных поссессоров, которым принадлежала по-
ловина провинции. Надо думать, что в начале принципата
императорские домены в провинциях вообще, в том числе,
вероятно, и в Африке, были не велики. Именно вследствие
преобладания крупных магнатских поместий в Африке эта
провинция осталась вначале независимой от императора.
Зато впоследствии здесь и началась самая жестокая борьба
за владение; как раз в этой провинции император захватил
особенно большие земельные угодья, чем и создал огромный
перевес своей власти.
Если мы присмотримся к особенностям территориального
расположения областей императорской и сенатской группь;,
а затем в истории их присоединения, перед нами выступит
еще одно основание деления.
При первом же взгляде на карту видно, что сенатские
области составляют большую связную группу земель, кото-
рые вместе с Италией, также свободной, в качестве метропо-
лии, от военной администрации, лежат у Средиземного
моря. Сообщения между ними удобны и переезды не велики,
так как они представляют по большей части вытянувшиеся
вперед навстречу друг другу полуострова и занимают проме-
жуточные большие острова.
В то же время императорские области, большею частью
сухопутные, не составляли сплошной и непрерывно идущей
территории. В их среде можно ясно различить две большие
группы, как раз на двух противоположных концах, северо-
западном и юго-восточном: на одной стороне Галлия и Испа-
ния, на другой — Киликия, Сирия и Египет. В сущности
земли, находившиеся под управлением императора, были
невыгодно распределены: сообщения между ними были за-
труднительны, они лежали далеко от центра. Своеобразный
выбор, сделанный императором, видимо объясняется не од-
ним только применением вышеупомянутого общего принци-
па. На нем отразилась также история завоевания. Импера-
тор сохранял земли, уже раньше ^принадлежавшие «династи-
ям», как Дион называет владетельных князей конца
республики, т. е. Помпея, Красса, Цезаря, Антония и самого
Октавиана. Это были области, покоренные генералами ре-
136
( публики на свой риск и собственными средствами, почти
без отчета сенату, области, получившие от них устроение,
частью колонизованные ими, заполненные их клиентами,
управляемые их легатами и преданными сторонниками.
11ровинции этого разряда не вошли в обычную очередь при
замещении наместничеств представителями сенатской ари-
стократии: лишь через посредство «династов» другие римля-
не могли вступать в пользование новыми последними приоб-
ретениями империи.
Земли, доставшиеся императору по дележу 27 г., факти-
чески соединяли в себе до известной степени вотчины двух
/(омов, Помпеева и Цезарева, азиатские владения и Испанию»
от первого, Галлию от второго. Октавиан вступал в их на-
следство и еще присоединял к ним настоящую прямую вот-
чину, свое личное княжество или даже царство, в котором он
заместил прямо старую династию. Правда, в политической
автобиографии он выражается, что присоединил Египет к
Римской империи; в действительности же это была чисто
личная уния. Старинное римское правительство было не
только поставлено как нельзя более далеко от этой импера-
торской вотчины; оно было отделено от нее специальными
преградами; ни один сенатор не мог без позволения импера-
тора вступать на почву Египта. Если принять во внимание
эти обстоятельства и рассматривать императора как наслед-
ника династов, то окажется, что в дележе 27 г. он не столько
вырезывал себе политические участки из старого состава им-
перии, сколько примыкал к прежнему составу государства
со своей особой новой группой территории.
В тесной связи с вопросом о разделении администрации
между сенатом и императором стоял вопрос о финансовом
устройстве, т. е. о распределении между теми же консти-
туционными силами финансовых источников и финансо-
вых органов. Но мы не имеем прямых сведений о том, как
он был разрешен в 27 г. Возможны лишь косвенные за-
ключения из более поздних данных. По-видимому, самый
состав финансовых средств и их управление были разделе-
ны надвое соответственно общему делению империи на се-
натские и императорские области. Поступления с первых
направлялись в старинную центральную кассу при храме
Сатурна, aerarium Saturni; управление ею оставалось по-
прежнему в руках сената.
Не так просто обстояло дело с императорскими финанса-
ми. В течение первых семидесяти лет принципата для управ-
ления ими не имелось одного центрального органа. По от-
137
дельным областям существовали провинциальные кассы,
fisei, заполнявшиеся местными доходами и сборами и слу-
жившие, вероятно, главным образом для покрытия расходов
на войско. Лишь в последние годы правления Августа была
образована особая специальная императорская касса для во-
енных пенсионеров, aerarium militare, к которой отнесли не-
сколько особых же новых государственных налогов (5% с
наследств и 1% с аукционов). Наконец, рядом с официаль-
ными кассами император располагал частным имуществом,
так называемым patrimonium или res familiaris, состоявшим
в разнообразных владениях и доходах, которые были рассе-
яны по всем провинциям и по Италии. Это уже при Августе
были весьма крупные средства; из них отчислялись большие
выдачи народу, солдатам — выдачи, которыми принцепс за-
тмил всех прочих магнатов.
Отметим одну характерную черту в частном владении
его. Вероятно, недвижимость (не считая Египта) составляла
сравнительно небольшую долю этого владения. Об Италии
Тацит прямо говорит, что земель, принадлежавших импера-
тору, там было немного27. Значительная часть личных бо-
гатств императора состояла из имуществ, полученных по
«завещаниям от друзей»; Светоний уверяет, что в последние
20 лет из них одних образовался капитал в 40 миллиардов
сестерциев28. Это были, по всей вероятности, движимые
ценности и денежные суммы; отсюда можно сделать заклю-
чение о характере частных богатств императора вообще. Мо-
жет быть, это преобладание наличных или быстро реализуе-
мых средств было особенно важно для него ввиду тех требо-
ваний, которые налагало на него представительство в
столице, траты на плебс и солдат % Во всяком случае впослед-
ствии личная хозяйственная политика императоров измени-
лась. Их главное внимание направилось на приобретение зе-
мельных владений, на увеличение недвижимой вотчины.
Но уже теперь финансовая сила колониального государя
была значительнее, чем средства сената. Это видно из ряда
случаев, когда император приходил на помощь старой госу-
дарственной казне. Сам Август в политической автобиогра-
фии отмечает, что четыре раза помогал эрарию и передавал
крупные суммы управляющим казною29. Рассказывая о по-
добной же ссуде (под 57 г. по Р. X.), Тацит своеобразно
объясняет мотив ее: «(внесено императором) 40 миллионов
сестерциев для поддержания публичного кредита (ad
retinendam populi fidem)» .
Эти передачи и заполнения пробелов в чужом ведомстве
138
со стороны императора указывают на то, что, несмотря на
раздробление администрации, сбора налогов и доходов им-
перии, несмотря на разделение отчетности, существовали об-
щие сметы. О подобном бюджете империи упоминает Дион
под 23 г. Когда Август тяжело заболел и положение его ка-
залось безнадежным, в сенат было доставлено его завещание
вместе с обстоятельным документом, переданным консулу
Ппзону и заключавшим в себе список военных сил и финан-
совых средств империи (тадтепохаречхштадяроавоидтад
Xoiyag е<; РфАлоу еоурасрад)31. Светоний называет тот же спи-
сок rationarium imperii. О таком же документе под названи-
ем breyiarium totius imperii говорит Светоний, рассказывая о
вскрытии завещания Августа после его смерти. В этом отчете
было отмечено, сколько и в каких пунктах стоит солдат,
сколько лежит денег в эрарии, в фисках и сколько остается
недобора в податях»32.
Наличность такого общего отчета иллюстрирует еще дру-
гую сторону финансовой конституции империи. Император
не бесконтрольно распоряжался общественными суммами,
которые поступали из доставшихся ему областей. В этом от-
ношении Август опять отличается от Цезаря, которому «пре-
доставили единолично распоряжаться войском и публичны-
ми деньгами»33. При первых двух принцепсах был обычай
публиковать правильные отчеты о расходовании казенных
сумм; император входил, вероятно, с докладом о нем в се-
нат. Новейший исследователь истории сената при Августе,
Абеле, идет еще дальше и предполагает, что сенат имел Пол-
ную компетенцию в важнейших финансовых вопросах по
всему протяжению империи и в особенности ведал военным
бюджетом34. В самом деле, в одном из знаменитых январ-
ских заседаний 727/27 г. сенат решает увеличить вдвое жа-
лованье преторианцев. В 13 г. до Р. X. Август, возвратив-
шись из западных областей, сообщает сенату отчет о своей
деятельности и возбуждает вопрос о регулировании cpoKzi
службы солдат и о их вознаграждении. Сенат устанавливает
сроки и определяет в принципе больше не вознаграждать ве-
теранов землею; он вносит далее различие денежных наград;
для обыкновенных легионов и для преторианцев. В 5 г. по
Р. X. сенат занят опять, по предложению Августа, проекта-
ми образования кассы и изыскания капиталов для вознаг-
раждения солдат35. Позднейшая практика при императоре
Тиберии показывает, что финансовая компетенция сената
была вне сомнения, и можно думать, что она была раньше,
при Августе; определенно утверждена за высшей коллегией.
139
Тиберий спрашивал сенат обо всем, что касалось «податей»
и монополии, постройки и ремонта общественных зданий,
набора солдат, отпусков военных, размещения легионов и
вспомогательных отрядов»36. Когда после смерти Августа
начались волнения среди рейнских и дунайских легионов и
солдаты потребовали сокращения сроков службы и повыше-
ния жалованья, Тиберий ответил им через сына Друза, что
будет защищать их желания перед сенатом (acturum apud
patres de postilatis eorum). Друзу было поручено удовлетво-
рить пока солдат, в чем возможно: «остальное зависит от
сената, и надо ждать, что коллегия не будет ни слишком
уступчивой, ни слишком строгой»37.
У нас нет данных, чтобы судить, когда именно были ут-
верждены финансовые прерогативы сената, но весьма прав-
доподобно, что это произошло в 27 г. в связи с разделением
администрации империи.
При всей конституционной важности актов 27 г. они да-
леко не заканчивают собою устройства принципата. Усло-
вия, на которых размежевались император и сенат в управ-
лении империей, оказались весьма прочными. Нельзя ска-
зать то же самое об устройстве внутренних отношений между
ними в делах италийских и римских. В этой области еще
довольно долго чувствуются колебания.
Но прежде всего надо заметить, что наши сведения о пол-
итических событиях становятся чем далее, тем хуже. Пол-
итическая автобиография Августа, помимо своей тенденци-
озности, составляет плохое отражение порядка событий.
Светониева биография Октавиана-Августа соблюдает хроно-
логический порядок только дб начала 20-х годов. Дион Кас-
сий, правда, очень обстоятельный, сообщает сведения из
вторых и третьих рук. Рассматривая образование принципа-
та с точки зрения уже завершившегося абсолютизма, он не
придает значения перспективе явлений и ему не удается пе-
редать ее. У него, впрочем, есть любопытное признание
вредности абсолютизма для развития общественной и исто-
рической мысли, тем более поразительное, что оно следует
непосредственно за комплиментом монархии 8
«Так преобразился государственный порядок на общую
пользу и спасение, потому что демократический строй был
совершенно неспособен спасти общество. Но в результате
этой перемены исчезла (для истории) возможность переда-
вать события так, как это удавалось раньше. В прежние вре-
мена всякие происшествия, как бы ни были они отдалены от
центра, доходи'ли до сведения сената и народа. Благодаря
140
этому все узнавали о них, и многие могли передать их по-
томству. Поэтому, если отдельные авторы руководились
страхом перед деятелями или ухаживаньем за ними, чувст-
вами преклонения или, напротив, раздражения, то истину
все-таки можно было восстановить, сопоставляя известия
других писателей, излагавших то же самое, или привлекая
официальные документы. С этого же времени (т. е. установ-
ления монархии) стали очень многое скрывать и превращать
в государственную тайну: когда же что открывается и дохо-
дит до общего сведения, то люди встречают молву всеобщим
недоверием: они считают, что все равно нельзя доискаться
истины, раз все речи и поступки должны быть сообразованы
с волею властителей и тех, кто участвует с ними в управле-
нии. Поэтому много выдумывается такого, чего совсем не
было, и, напротив, многое, что было в действительности, ос-
тается совершенно неизвестным или, по крайней мере, дохо-
дит в очень искаженном изображении. Таким образом в
Риме, в подчинненых областях и у враждебных народов не-
прерывно — можно сказать, ежедневно — совершается мас-
са вещей, о которых никто не может узнать ничего точного,
кроме непосредственных участников». «Поэтому, — призна-
ется Дион в рассказе приблизительно к середине 20-х годов,
- я буду в дальнейшем сообщать лишь то, что считается об-
щепризнанным, не настаивая на верности изображения; так
ли это было или иначе, я не знаю».
По Диону, новая перестановка официальных полномочий
иринцепса происходит в 23 г.39. До этого времени Октавиан-
Август занимал из года в год непрерывно с 31 г. консульст-
во. С 23 г. он несколько раз подряд отказывается сам или
вынужден отказаться от консульства. Впервые это случи-
лось после обстоятельств довольно исключительного харак-
тера. Август опасно заболел и, считая близкой свою кончи-
ну, составил завещание. Завещание было доставлено сенату;
но так как Август стал выздоравливать, сенат признал не-
нужным вскрывать его. Однако его содержание стало изве-
стно. Всех поразило, что он избегал всякого намека на дина-
стические цели. Против ожидания, он не указал политиче-
ского наследника и не назвал своего ближайшего родствен-
ника, племянника и зятя Марцелла, которому сенат поспе-
шил, вне очереди и раньше достижения законного возраста,
дать место в своей среде и право на занятие высших должно-
стей. Август передал своему военному товарищу Агриппе го-
сударственную печать, а Пизону, коллеге по консульству,-
важнейшие документы и отчеты. Поговаривали, что он недо-
141
статочно доверяет политическому настрою молодого Мар-
целла и поэтому хочет либо «возвратить народу свободу»
или передать власть популярному Агриппе, избегнув при
этом всякого вида, что это происходит по его настоянию.
Светоний считает также эти колебания Августа в 23 г. мо-
ментом отречения (de reddenta republica cogitavit). Таких
моментов в жизни Августа было, по его мнению, два. Пер-
вым он признает, эпоху переговоров, которые предшествова-
ли актам 27 г.40
Мы не можем, конечно, принять целиком формулу, со-
хранившуюся у античных историков: «Август думал о вос-
становлении республики»; трудно представить себе эту про-
грамму в полной ее реальности. Но нельзя также видеть в
ней одну фикцию, только выражение лицемерия, возводимо-
го обыкновенно в основное качество Августа. Нам кажется
возможным другое объяснение.
После проявления своего республиканского лоялизма Ав-
густ отказался от консульства. Затем состоялись выборы,
которые показали, что в городе имеется довольно решитель-
ная оппозиция: на место отказавшегося императора выбрали
одного из прежних квесторов Брута, Люция Сестия (или
Секстия). Новый консул выделялся своим необыкновенным
как бы религиозным почитанием памяти республиканского
героя: у себя в атрии он поставил изображения Брута. Дион
передает по этому поводу о необыкновенном благодушии, с
которым Август отнесся к этой кандидатуре; у него даже сам
Август и является инициатором оппозиционного избрания.
Не стоило ли дело несколько иначе, чем передает историк,
допускающий у монарха только один вид ограничения,
именно — фиктивное самоограничение? Не составляли ли
выборы 23 г. вместе с предшествующим отказом Августа от
консульства своего рода плебисцита, который был допущен
или предпринят властителем под давлением очень заметной
оппозиции? Ведь мы должны помнить, что промежуточные
звенья событий все выпали, у нас остался только внешний
их остов. Нельзя же однако такой внешний факт, как избра-
ние консулом заведомого и ярого республиканца, принимать
за невинную шутку, допущенную пресытившимся властью
императором. Очевидно, это избрание и есть свидетельство
наличности оппозиции; оно служило указанием на то, как
необходимо или, по крайней мере, как тактично было со сто-
роны Августа спросить общественное мнение. Затем, раз был
допущен плебисцит, стало еще более делом такта не сердить-
ся на его результаты; отсюда «благодушие» Августа.
142
Мы не знаем, в чем выразилась оппозиция после избра-
ния республиканца консулом. Но во всяком случае для им-
ператора получилось своеобразное положение; его руководя-
щей роли, его принципату не хватало теперь закономерной
основы. Начались переговоры о выработке нового соглаше-
ния. Они закончились тем, что взамен консульства сенат
предложил утвердить за Августом пожизненную трибунскук
власть с правом законодательной инициативы в сенате, «на
тот случай, когда он не будет консулом». Вместе с тем за
ним утвердили пожизненное проконсульство с правом но-
сить военные знаки даже в пределах померия, старинной
черты гражданского управления, а также imperium majus вс
всех провинциях, т. е. верховную военную власть над всеми
наместниками.
На словах tribunicia potestate в титуле принцепса осно-
вывали теорию демократической монархии. Нам любопытнс
услышать комментарий античного историка. Тацит дает та-
кое объяснение принятию Августом трибунства: «(он) при-
думал себе это громкозвучное название (summi fastigil
nomen), чтобы не принимать имени царя или диктатора, нс
все же выдаваться над другими должностями какими-либс
определенным обозначением (tamen appellatione alegua
cetera imperia praemineret)»41. Тацит хочет приблизительнс
сказать, что в трибунате к этому времени осталось мало ре-
ального содержания; все великое лежало в прошлом; важен
был только почет имени. В самом деле, что осталось от три-
бунства и чем была tribunicia potestas императора? Импера-
тор не становился сам трибуном; его положение сравнитель-
но с настоящими трибунами было единоличное и исключи-
тельное. Трибуны не были равными ему коллегами; он не
подлежал переизбранию, отчету или коллегиальным возра-
жениям. Но вместе с тем он не является по своему положе-
нию преемником старых вождей демократии: он не утверж-
дался большим всенародным голосованием и не выступал
уполномоченным от народа. Исчезло главное основание для
подобной роли: активные и авторитетные трибутные коми-
ции. Правильные народные собрания, по-видимому, вызыва-
лись редко и в своем случайном составе служили лишь од-
ним из видов столичного парада. Фактически выборы произ-
водились сенатом. Трибунат представляет для императора
другие реальные черты: право сношения с сенатом, затем ав-
торитет верховной апелляционной инстанции, выводимый из
jus auxilii трибуна, и наконец трибунскую неприкосновен-
ность священной особы (sacrosanctitas) со всеми правами
143
лица, представляющего «величество народа римского». Со-
глашение 23 г. не затрагивает вовсе условий акта 27 г., тем
более, что срок полномочий, данных в этом последнем году
на 10 лет, далеко не окончился. Оба соглашения касаются
разных сторон управления, идут параллельно и дополняют
друг друга. Трибунство оказалось наиболее подходящей
конституционной формой для закрепления гражданского по-
ложения императора. Среди различных титулов оно выдви-
нулось почти на первое место: императоры стали считать
свое правление по годам своего трпбунства.
Что заставило Августа уйти из консулов и заменить ак-
тивное консульство титулом трибунского авторитета? Консу-
лы, в качестве глав исполнительной власти, созывали сенат,
председательствовали в нем и участвовали в качестве голосу-
ющих членов; они применяли общий авторитет по всей граж-
данской территории и в частности были градоначальниками
столицы. Исследователь истории сената при Августе Абеле
предполагает, что императора стесняла необходимость пред-
седательствовать в сенате42. Нельзя ли пойти дальше и допу-
стить вообще желание Августа отстраниться по возможности
от непосредственного вмешательства в администрацию, от
личного участия в прениях, одинаково как и от руководства
ими? То же стремление обнаруживается и в образовании не-
официального consilium principis, совещания не более 20
лиц, состоявшего из консулов и нескольких влиятельных се-
наторов и служившего для предварительного рассмот- рения
дел, которые шли в сенат. Август добивался принципата,
похожего на положение Помпея в конце 50-х годов. Оно
соответствовало также характеру того президентства, ко-
торое описывал Цицерон в de republica под названием рек-
тора: главу республики не должно отвлекать мелочами,
актуальностями управления, затруднять корреспонден-
цией и аудиенциями; он призван давать лишь общее на-
правление делам, толковать закон, служить верховной об-
щей инстанцией. По-видимому, tribunicia potestas, по
крайней мере в ее тогдашнем понимании, казалась более
подходящей для неопределенного принципата, которого
добивался император, чем консульство, непосредственно
сталкивавшее его с публикой, с самим сенатом и массой
всяких просителей и ходатаев^
В 23 г. не удалось однако установить окончательную пол-
итическую формулу для положения принцепса. Следующие
три года отмечены новыми волнениями в Риме. Особенно
обострились они во время консульских выборов 22 г., когда
144
(-лучился еще целый ряд естественных бедствий, наводнение
ог сильного разлива Тибра и голод в Италии. По-видимому,
« казались резко недостатки в устройстве хлебоснабжения;
народ находился в сильнейшем возбуждении. Дион расска-
зывает, что столичная толпа окружила сенат и грозила
сжечь курию, если Август не будет назначен диктатором и
организатором хлебоснабжения (сига аппопае). Толпа завла-
дела 24 ликторскими связками (знаки диктатуры) и броси-
лась к Августу. Но он сделал вид, что антиконституционное
желание народа глубоко его огорчает, символически разо-
рвал на себе одежду и заявил, что никогда не позволит себе
покуситься на свободу народа43.
Рассказ Диона производит странное впечатление: нам
всегда будут подозрительны случаи, когда народ просит сам
неограниченной власти. Мы невольно начинаем думать, что
гот «народ», который молил Августа принять диктатуру,
был подобран и подстроен самим принцепсом и что эта де-
монстрация была «опытом», наподобие той, которую Цезарь
учинил в 44 г. при посредстве Антония, чтобы узнать сте-
пень расположения римлян к царской короне. По существу
Август решился взять на себя только ту долю чрезвычайных
полномочий, которые были связаны с организацией помощи
пострадавшим. Он принял руководство делом подвоза хлеба
из провинций и распределения его между нуждающимися
гражданами.
Последующие три года Август проводит в провинциях.
11аши сведения о том, что происходит в это время в Риме,
крайне недостаточны и смутны. Из Диона можно только по-
нять, что в Риме поднимает голову оппозиция; но ее требо-
вания совершенно неясны. Веллей Патеркул говорит о более
грозных заговорах на жизнь Августа. Из данных обоих пи-
сателей, сведенных вместе44, получается следующая карти-
на.
Несмотря на великие успехи внешней политики Августа,
были люди, которые с ненавистью относились к этому бле-
стящему положению вещей (felicissimum statum odissent)».
В их среде возник заговор Люция Мурены и Фанния Цепи-
она, которые хотели убить Августа. Монархист Веллей при-
знается, что Мурена был человеком безукоризненной чисто-
ты. Вскоре после этого с аналогичными планами выступает
Эгнаций Руф. У него было довольно много единомышленни-
ков, и, может быть, их замыслы и организация напоминали
заговор Брута и Кассия. Эгнаций, несмотря на невыгодную
характеристику Веллея («больше похож на гладиатора, чем
145
на сенатора»), был по-видимому, даровитый человек и во
всяком случае, в качестве эдила и претора, сумел приобре-
сти большую популярность в Риме. Очень характерно нача-
ло столкновения молодого Эгнация с Августом. В качестве
эдила Эгнаций очень понравился столичному населению
между прочим тем, что сумел прекратить несколько пожа-
ров, столь опасных в Риме: он тушил их нанятой на свои
средства и составленной из собственных рабов командой.
Это рассердило «некоторых магнатов и особенно Августа».
Желая проучить дерзкого чиновника, Август издал приказ,
чтобы эдилы следили за пожарами и немедленно прекраща-
ли их. На этот случай они получили от него команду в 600
человек на казенный счет. Итак, принцепс не допускал, что-
бы кто-нибудь превосходил его в выдачах народу или угро-
жал толпе без его на то согласия. В 19 г. Эгнаций выступил
кандидатом на консульство, по-видимому, против Августа,
которому и на этот раз предлагали кандидатуру. Дальней-
ший ход дел становился неясен. Веллей говорит сначала о
смерти Эгнация в тюрьме, а потом о его кандидатуре на кон-
сульство. Дион крайне спутанно и неверно изображает пове-
дение Августа. Первое консульское место на 19 год доста-
лось Сенцию Сатурнину. На второй год консул не мог быть
выбран, вероятно, вследствие равенства партий, стоявших за
Эгнация и за Августа. Кажется даже, что партия Эгнация
была сильнее: это можно заключить из заявления консула
Сенция, желавшего избегнуть конфликта, что он не даст Эг-
нацию занять консульство, даже если его изберет народ сво-
ими голосами.
Дальше мы знаем только рассказ Диона. Так как Эгна-
ций не отступался, начались резкие столкновения в городе и
дошло до кровопролития. Сенат решил ввести в городе воен-
ное положение и дать Сенцию охранный отряд, но Сенций
отказался пользоваться военной силой. Тогда сенат послал
депутатов к Августу, который приближался с военной сви-
той с востока. Узнав о размерах и продолжительности беспо-
рядков, Август отступил от своего прежнего поведения (т. е.
вышел из сдержанной пассивности), назначил от себя вто-
рым консулом Квинта Лукреция, хотя он в свое время стоял
в списке опальных, и поспешил сам в Рим. Здесь ему гото-
вят знаки преданности, но он старается их избегнуть и при-
езжает в столицу ночью. «Так как то, что случилось во вре-
мя беспорядков, совсем не сходилось с решениями, приняты-
ми из страха в его присутствие, то Августа назначили на 5
лет верховным магистратом (Е7ПЦ£Хт|тг|д тшу троясоу —
146
praefectus morum) и цензором, а также пожизненным консу-
лом с правом всегда иметь перед собой ликторов и сидеть на
курульном кресле среди обоих консулов. Они (сенат) выра-
зили желание, чтобы облеченный таковым авторитетом, он
занялся установлением порядка и издал законы, какие най-
дет нужными».
Досадно читать эту путаницу у Диона. Не стоило расска-
зывать разрозненные факты, если историк сам не улавлива-
ет их смысла. Прежде всего неверно, будто бы Август при-
нял в 19 г. чрезвычайную власть. Он сам решительно отри-
цает такой факт в своей политической автобиографии; все
законы и меры, принятые в это время, (^ыли проведены в
силу обыкновенной трибунской власти43. Следовательно,
волнения 19 г. окончились вовсе уж не таким торжеством
Августа, в рассказах Веллея и Диона есть кроме того детали,
правда, затушеванные, которые подтверждают впечатление,
что принципат переживал сильные затруднения. Неясно,
когда и кем был схвачен Эгнаций вместе со своими едино-
мышленниками, но видно, что одно время его партия имела
перевес в Риме. Обратим далее внимание на слова Диона:
«Август заметил резкую разницу между выражениями пред-
анности при его появлении в городе и тем, что делали и ре-
шали в его отсутствие во время беспорядков». Наконец, что
означает ночной выезд Августа? Неужели скромность и же-
лание избегнуть оваций? Скорее это мера предосторожности
или даже военный маневр, чтобы обезоружить противника.
Крайне странно, что Август «назначает» консулом (вме-
сто Эгнация или вернее вместо себя) бывшего опального
Лукреция. Вероятно, он также расположен был назначить
Лукреция, и в такой же мере сам сделал это, как раньше в
23 г. «благодушно» назначил консулом почитателя Брута,
Сестия. Приходилось делать уступки оппозиции, принимать
се кандидатов, отказываться самому, да еще приятно улы-
баться на досадный оборот вещей. Нам нужно также обра-
тить внимание на роль консула Секция Сатурнина. Веллей
очень хвалит твердость, с которой он выступил против рево-
люционера Эгнация Руфа, и сравнивает его по этому поводу
с лучшими из «древних» консулов. Однако в Секции нико-
им образом нельзя видеть и сторонника Августа. Он не хочет
допускать военное положение в городе и ограничивается од-
ними гражданскими конституционными средствами. Он, без
сомнения, был также против обращения к Августу. Вероятно
потому мы и не находим его потом в консульской должно-
сти; после переворота, совершенного Августом, он должен
147
был уступить место другому: политическая автобиография
называет консулами 19 г. вышеупомянутого Лукреция и еще
Виниция.
Что же можно вынести из всех этих известий, выброшен-
ных из перспективы, перекрашенных в позднейшей тради-
ции под впечатлением конечных результатов борьбы и по-
бедного положения принцепса? В начале 19 г. после долгого
отсутствия Октавиана-Августа оппозиция в Риме пытается
захватить власть. Происходят яркие республиканские де-
монстрации: сторонникам императора не удается отстоять
его кандидатуру. Выбран умеренный противник его, Сенций
Сатурнин, большинство голосов собирается около имени от-
крытого и резкого Августа, Эгнация Руфа. Октавианцы в
отчаянии и зовут императора для подавления начинающейся
революции. Уступая призыву, Август совершает какой-то
переворот, следы которого тщательно затушеваны в тради-
ции: без сомнения, он вводит то военное положение, которое
отказывается ввести консул Сенций. Вероятно тут и был
предательски схвачен Эгнаций Руф с товарищами, наподо-
бие внезапного ареста сторонников Каталины в 63 г. Очень
возможно, что не было никакого покушения на жизнь Авгу-
ста, и весь «заговор» был выдумкой сторонников принцепса,
чтобы легче отделаться от оппозиции. Консул Сенций дол-
жен был за «бездействие власти» выйти в отставку. Но пол-
ной победы Август не добился. Своей кандидатуры на кон-
сульство он,так и не решился поставить. В консулы прошел
оппозиционер Лукреций. Всякого рода громкие титулы при-
шлось отстранить и соответственно отменить исключитель-
ные меры. В 19 г. опять не удалась диктатура так же, как в
22-м; свой вынужденный отказ от неограниченных полномо-
чий Август превратил потом, в посмертном отчете народу, в
великую заслугу свою, в акт конституционного лоялизма.
Опять оказалось, что положение принцепса внутри неясно,
неопределенно и непрочно. Очень возможно, что волнения
19 г. и были толчком к новому пересмотру вопроса о граж-
данском авторитете принцепса, как это изображает Дион
Кассий. Опять, как в 23 г., начались длинные переговоры с
сенатом. В конце концов остановились на условии, в силу
которого Августу было предоставлено пользоваться консуль-
ской властью, не подвергаясь риску выборов; таким образом
он фактически становился консулохМ вне очереди, между тем'
как ежегодно должны были избираться по-прежнему два
очередных консула.
Уговор 19 г. дополнил акты 27 и 23 гг., не изменяя их. На
148
протяжении всего 8 лет мы видим ряд конституционных согла-
шений; они не опрокидывают друг друга, но представляют по-
следовательную цепь пересмотров, которые ведутся с извест-
ной медлительностью и неуверенностью. Они прерываются
крупными политическими волнениями, больше того, пере-
смотр каждый раз является последствием серьезных политиче-
ских затруднений и составляет результат взаимных уступок.
К сожалению, благодаря некоторой особенности изобра-
жения в источниках истории Августа, большинство новых и
новейших историков неизменно повторяли одну ошибку.
Карьера Августа и вместе с тем современная ему эпоха и
общество у Светония и Диона Кассия распадается на две
большие главы различного содержания и, что особенно лю-
бопытно, написанные различным языком и манерой. Корот-
ко говоря, эти две главы могли бы быть обозначены слова-
ми: история и система. Новые историки и биографы Августа
и его времени держатся того же размещения. Сначала идет
быстрым последовательным темпом «возвышение» героя со-
бытий, его успехи и неудачи; затем с достижением вершины
или, по крайней мере, той высоты, которая кажется автору
наибольшей, картина меняется: активность изображемого им
деятеля принимает совершенно другой вид, она идет не в
борьбу, а в творчество, в организацию. Вместо последова-
тельности во времени появляется систематическое размеще-
ние; герой уже не завладевает, а строится. А вместе с тем
неощутимо и все вещи кругом него приходят в спокойствие,
в устойчивое равновесие. Разрезом служит обыкновенно 27-
й год. До этого момента идет повествование; после него на-
чинается описание. До этого года Октавиан и его современ-
ники сделали то и то. После него они только имели обыкно-
вение делать так и так. Хронология точно теряет свою силу;
можно сделать иной раз и скачок через 20-30 лет, можно
сопоставлять разновременные явления и прилагать к ним
одинаковую мерку.
Очень характерно эта манера отразилась в размещении
материала, принятом в огромном основательном сочинении
Gardthausen’a, Augustus und seine Zeit (Leipzig, 1891—1904,
шесть томов). События до 27 г. трактует первый том в после-
довательном порядке. Во втором томе мы находим организа-
цию Августа с 27 г. Первый его отдел — Reorganisation des
Augustus, подразделенный на главы: Август (характеристи-
ка личности), принципат, империя и провинции, сенат, на-
род, чиновники, финансы, армия и флот — собственно ис-
ходит от соглашений 27 г., но рассматривает в систематиче-
149
привлекая на каждом шагу факты, определившиеся позднее
27 г. Историк описывает рождающийся вновь порядок неза-
висимо от колеблющихся условий его возникновения. Ко-
нечно, и такой описательный очерк имеет свое полное осно-
вание; но желательна, по крайней мере, оговорка, что пол-
итические бури вовсе не кончились, и больше того, что
образование описываемого порядка зависело от толчков и
указаний, которые давались политическими волнениями. А
между тем, если кто-нибудь пожелал бы у Гардтгаузена най-
ти сведения о событиях 735/19 г. и влиянии их на устрой-
ство принципата, то не нашел бы ни единого слова в главе о
«реорганизации»: вместо того пришлось бы пробегать боль-
шие отделы, обозначенные «Запад и Восток» (т. е. внешняя
политика 20-х годов), и отыскивать оторванные и недокон-
ченные данные о революции Эгнация Руфа под идилличе-
ским заголовком «Возвращение домой обоих властителей
(Августа и Агриппы)».
Нечего говорить, что всякое учреждение, всякий сложный
порядок разлагается в действительности на акты отдельных
времен и отдельных людей; то, что мы называем системой от-
ношений и что мы описываем в качестве таковой, есть наша
фикция, наше умственное отвлечение. Эта фикция очень по-
лезна для изучения вещей; но мы должны помнить ее происхо-
жение и ее назначение и не смешивать ее с реальным ходом
вещей, не предполагать, что система родится и умирает такою,
какою она лам представляется. Когда мы говорим о цельной
политической группе, называемой принципатом, мы сжимаем
невольно перспективу многих последовательных форм и явле-
ний в одну плоскость. Если нас занимают не только результа-
ты процесса, но и самый процесс,, то мы должны помнить, что
равновесие общественных сил и политических властей слага-
лось медленно и неуверенно. Пусть республиканский строй
пал в 48 ив 42 гг., но республиканцы, интересы, люди и идеи
остались, и их протесты были по времени весьма бурны. Новая
политическая сила не могла, как это представляет Дион, огра-
ничиться устройством великолепного представления, парада из
республиканских терминов, чтобы позади этой маскировки вы-
строить чуть не в один день неограниченную власть. Изучен-
ные нами колебания и соглашения 27, 23, 19 гг. должны иметь
смысл в наших глазах; мы не можем видеть в них только уче-
нотеоретическую игру или взаимные поклоны; в каждом от-
дельном шаге приходится искать реальной передачи или заме-
ны реального полномочия.
То, что потом составило объединенную сумму император-
150
То, что потом составило объединенную сумму император-
ской власти и выговаривалось зараз в одной формуле —
как, напр., при передаче власти Веспасиану, — сложилось
из разрозненных одиночных постановлений. Среди них со-
глашения о разделе областей 27 г., о принятии трибунской
власти 23 г., о принятии консульского авторитета вне очере-
ди 19 г.— лишь наиболее важные; многие другие не совпада-
ют с ними и независимы от них. Так, напр., в 27 г. импера-
тору было особо передано, в силу постановления народного
собрания, право заключать международные союзы. Особым
актом сената в 22 г. передано ему право созывать сенатские
заседания. Раньше, в 29 г. передано право назначать на свя-
щеннические места. В 22 г. передано полномочие на органи-
зацию хлебоснабжения (сига аппопае). По временам переда-
валась censoria potestas и право пересмотра списка сенаторов
(lectio senatus)46 и т. д.
Тот факт, что в принципате комбинировались разрознен-
ные полномочия, как нельзя более выразился в том обстоя-
тельстве, что принцепс, как всегда охотнее звал себя сам Ав-
густ — президент, как мы могли бы перевести это выраже-
ние,— не получил определенного титула. В официальных
обозначениях рядом стоит как бы несколько равнозначных
терминов. Напр., на одной надписи, относящейся к концу
правления Августа: imperator Caesar Augustus pontifex
inaximus tribunitia potestate pater patriae consul censop.
Образование принципата представляет большой кризис
римского и италийского общества, совершившийся под дав-
лением империи, т. е. колониальных войн и приобретений.
Громадно было воздействие самого материального факта им-
перского расширения в непосредственном, до известной сте-
пени, сыром его виде. Но Риму и Италии передавались так-
же готовые продукты культуры других стран, и особенно во-
стока, которые на месте сложились долгими веками
комбинации интересов и понятий; таковы были греческие
политические теории, таковы были формы египетской адми-
нистрации. В числе этих заморских ценностей появилась и
восточная теология. Она сыграла немалую роль в декорации
и орнаментовке новой власти принцепсов в Риме. Императо-
ры, начиная с Цезаря, схватились жадно за ее формулы и
символы. Конечно, символы не были в настоящем смысле
орудием власти; но из красок, которые доставило старинное
восточное богословие, получалось совершенно своеобразное
сияние, которое могло гипнотизировать толпу, чему доказа-
тельством служило и служит неизменно успешное подража-
151
ние римским Цезарям всех больших и малых монархов Ев-
ропы в течение 19 веков.
Одним из заметных моментов в усвоении принцепсами
восточной теологии служат «юбилейные празднества» (ludi
saeculares), организованные правительством Августа в
737/17 гг.
Основная идея мирового юбилея была весьма стара на
самой почве Италии. Но можно считать несомненным ее про-
исхождение из старинного Вавилона. В Италии она, по-ви-
димому, раньше всего была принята своеобразной культурой
этрусков и от них перешла в Рим. В последнее время под
влиянием великих открытий, сделанных на почве самой Ва-
вилонии, исследователи склонны сводить мифы и религиоз-
ные символы, может быть, несколько суммарно, на астраль-
ные гадания и вычисления. Согласно этому толкованию, ве-
ликие таинственные века, переживаемые человечеством —
ничто иное, как небесные циклы. Мир пережил когда-то ве-
ликий лунный век; он переживает теперь великий солнеч-
ный век. Соответственно огромным векам, жизнь мира дро-
бится на более мелкие и частные циклы; между ними выда-
ются периоды затмений; в конце в качестве мельчайших
периодов стоят годовые и суточные сроки. Но учение о «ве-
ках» и юбилейных поворотах имеет, по-видимому, основа-
ние не только в астральных представлениях, а также в осо-
бом взгляде на человеческую жизнь, яркие следы которого
мы встречаем у современных народов низкой культуры. Это
именно — представление, согласно которому жизнь челове-
ка образует смену кризисов и возрождений, связанных с
вступлением в известный возраст; судьба человека распада-
ется на периоды, между которыми гранью лежат тяжкие ис-
пытания, замирания; проходя через них, человек очищается,
возвышается к новой жизни. Так или иначе, из разных
групп представлений сложился взгляд, что в жизни челове-
чества есть сменяющиеся возрасты, есть периоды роста, рас-
цвета и уклона, или «века». Они образуются очередью сле-
дующих друг за другом поколений. Весь мир как будто дви-
жется вперед, в рамках сроков, очерченных жизнью
поколений, переживает при смене их катастрофы и вновь
возрождается. «Века» (saecula), таинственные фазы, ступе-
ни возраста, через которые проходит мир, определяются
временем, в течение которого вымирает одно поколение и
нарождается другое.
Теория выработала систему вычисления мировых сроков:
когда умрет последний из людей, родившихся в начале одного
152
века, тогда начинается другой, следующий век. Ввиду этого за
век принимали приблизительно столетие. Но богословие не со-
глашалось остановиться на наших арифметических и астроно-
мических точных и открытых во всеобщее сведение столетиях.
Ке века были мистические века; лишь специалисты-гадатели
могли установить точный термин нового века, который насту-
пает то позже, то раньше в зависимости от известных знаме-
ний. Когда скопляются различные указания на предстоящую
кончину мирового века, люди должны быть оповещены, чтобы
они могли отмолиться от тяжелых бедствий критического мо-
мента, искупить грозные знаки жертвами и играми и обеспе-
чить себе таким образом вступление в новый, лучший век; если
они помогут себе соответствующими обрядами, усилят соответ-
ствующими посвящениями момент возрождений, то новый ми-
ровой век может начаться светлыми знамениями и принесет им
безмятежное счастье.
По сведениям римских археологов, первые вековые игры
праздновались вслед за изгнанием царей при основании ре-
спублики, последние — в 146 г., одновременно со взятием
Карфагена, т. с. некоторым образом в момент рождения им-
периализма. Для правительства Августа было бы очень вы-
годно оставить в сознании общества ту идею, что под патро-
натом могущественного императора начинается новый, сча-
стливый век. Но к сожалению для него, со времени
последних игр прошло гораздо более ста лет, и срок юбилея
был пропущен. Однако Август нашел в лице юриста Атея
Капитона искусного и гибкого толкователя, который сумел
приладить непослушную хронологию, доказать, что послед-
ний юбилей был не в 146, а в 126 году и что «век» может
протянуться на ПО лет; в заключение он вычитал в книгах
мистический пророчицы Сибиллы нужный срок для объяв-
ления нового мирового юбилея47.
Наконец было решено отпраздновать вековые игры летом
737/17 года; придворному поэту Горацию поручили напи-
сать юбилейную кантату; это дошедшее до нас carmen
saeculare. Между прочим, Гораций дает в нем краткий обзор
возникновения и развития римского государства, и тут уже,
без колебания, Эней, сын Венеры, великой богини матери,
назван прародителем второго Цезаря-Августа.
Праздник начался с ночной церемонии: в полночь 1
июня, первого дня, с которого должен был начаться новый
век, сам Август на берегу Тибра, там, где по преданию осно-
ватель римских юбилеев исцелился из чудодейственного ис-
Iочника, принес жертву трем богиням судьбы и молил их об
153
охране и увеличении мощи римской империи. По данному
сигналу вспыхнуло пламя на всех светильниках и начались
торжественные богослужения, пение хоров и праздничные
игры, продолжавшиеся три дня.
Официальная поэзия еще раньше поднимала тему о воз-
вращении золотого века в Италии. «Цезарь Август, сын обо-
готворенного, говорил Вергилий, ты рассыпаешь обновлен-
ные золотые дни над Лацием по тем пажитям, где царил од-
нажды Сатурн»48. Она представляла Августа вообще
провиденциальным человеком. То император оказывался
Меркурием, сошедшим с неба: бог обратился во властителя,
вносящего в среду возрожденных людей элементы просвеще-
ния, охраняющего на земле мир и выполняющего мисссию
римского народа. То путем игры слов Августа превращали в
божественного августа, т. е. бога-гадателя, Апполона; вы-
сший бог Юпитер указал ему великое дело, подобное тому,
какое исполнял Аполлон: искупить кровь гражданских войн
и открыть собою новый век.
Не трудно заметить приближение и сходство этого круга
понятий с теми идеями, которые одновременно придвигались
из азиатского религиозного мира. Сходство римских политико-
церковных идей с известными христианскими понятиями так
велико, что Бруно Бауэр в середине XIX в. мог выставить осо-
бую теорию: христианство — продукт римской государственно-
сти, перенесенной на восток и выраженной в азиатской мисти-
ческой терминологии. В настоящее время после великих от-
крытий, относящихся к восточной культуре, ответ получается
иной. Основные идеи мировой религии, искупление человече-
ства кровью, воплощение божества, обещание суда праведного
и второго пришествия — очень старые идеи. Те окончательные
формы, в которые они вылились, христианство, позднейшее
иудейство, гностицизм, парсизм, манихейство, ислам, состав-
ляют лучи, вышедшие из одного большого религиозного очага
в Передней Азии, где по-видимому, происходило сильное бро-
жение еще за два-три века до появления Евангелий и до фик-
сации того сказания, которое приурочивает начало новой рели-
гии к определенному месту и лицу. Официальное прославле-
ние римского принципата, формула, гласящая, что император
— мировой бог-искуситель, не что иное, как одна из паралле-
лей большой религиозной струи. По всей вероятности, уже на
почве старинного Вавилона была царская церковь и церковь
тайная, отреченная, преследуемая. Обе они пришли в Рим и
встретились там в формах цезаризма и христианства так же
враждебно, как и на родине.
и.
ПОЗДНЕЙШИЙ
ПРИНЦИПАТ
АВГУСТА
Десятилетие от 27 до 17 г. представляет ряд попыток
со стороны императора установить правомерный
конституционный режим в соглашении с высшими обще-
ственными классами. Положение Принцепса далеко нельзя
было назвать прочным. Оппозиция несколько раз пыталась
завладеть высшими должностями в столице. Колебания са-
мого принцепса между трибунством и консульством ярко от-
ражают его затруднения.
С середины 10-х годов I в. до Р. X., насколько мы можем
( удить, борьба затихает. В новых соглашениях, которые бы
дополняли или изменяли акты 27—23—19 гг., уже нет нужды.
Очевидно, положение принцепса фактически становилось
устойчивее. Каковы были ближайшие основания для этой
перемены?
За битвой при Акции в 31 г. и присоединением Египта в
30-м наступает продолжительная мирная эра. Принцепс за-
являл себя прежде всего спасителем общества от бурь меж-
доусобных война1, восстановителем национальных традиций
155
и первым гражданином; он старался показать, что весь отда-
ется задачам внутренней политики; в этом смысле он разви-
вал свою программу в одном из посланий к сенату, доказы-
вая, что империя дошла до естественных границ своих, что
необходимо удовольствоваться существующими приобрете-
ниями. Вместе с тем Август отступает, сколько возможно, за
коллегиальными формами: он избегает единоличное™ и до
известной степени присоединяет в соправители Агриппу.
Приблизительно со смерти Агриппы (13 г. до Р. X.) полити-
ка начинает меняться. Последнее десятилетие до Р. X. отме-
чено крупными успехами во внешних отношениях, больши-
ми военными предприятиями и значительным расширением
императорской доли в империи тех колониальных владений,
которые непосредственно зависели от военного владыки. В
политической автобиографии Августа это новое торжество
империализма нашло себе яркое выражение, производящее
контраст со скромными и сдержанными параграфами о
гражданской и мирной политике 20-х годов.
Различие тона и содержания в упомянутых двух частях
Апкирской надписи дало основание новейшему исследовате-
лю, Корнемаину, построить целую теорию последовательно-
го возникновения этой политической летописи правления
Августа2. По его мнению, первоначальный остов возник
рано, приблизительно в начале 10-х годов, и имел целью ха-
рактеризовать совершившееся «восстановление республи-
ки». В настоящем виде надписи он занимает первые 13 глав
и затем после большой вставки, вписанной позднее, продол-
жается и заканчивается двумя главами 34—35, которые и со-
ставляют разобранную нами ъыше формулу республиканско-
го и конституционного лоялизма Августа. Тринадцатая гла-
ва, последняя перед перерывом, т. е. в первоначальной
редакции третья от конца, состоит из очень характерных вы-
ражений: «до моего рождения, за весь период от основания
города храм Януса Квирина, который, согласно желаниям
предков наших, мог быть закрыт только по замирении рим-
лянами всей земли и всех морей, закрывался лишь два раза;
в мой принципат сенат трижды решал закрытие храма». В
этих словах еще осталась первоначальная формула возве-
щенной Августом эры мира. Тем резче отделяются от нее по
своему содержанию втиснутые в середину главы 14—33,
трактующие о крупных выдачах народу, о росте император-
ских финансов и об успехах внешней политики.
Присмотримся ближе к тем событиям, которые изменили
общий характер политической летописи Августа и политиче-
156
ского отчета, представленного им народу римскому.
На востоке за время принципата Августа не было сделано
завоевании в собственном смысле, но зато римляне добились
дипломатическим путем немалых успехов. После больших
побед Помпея в 60-х годах положение империи на восточной
окраине было долго весьма затруднительно. Завоевания
Помпея придвинули римскую границу к Евфрату и непос-
редственными соседями империи стали парфяне, наследники
«великих царей» староперсидских. Почти непрерывно в те-
чение 40 лет тянулись враждебные отношения между римля-
нами и парфянами по большей части к невыгоде Рима. Из
грех римских экспедиций, снаряженных против восточного
врага, одна, Цезарева, расстроилась вследствие его смерти,
причем собранные им войска и суммы послужили фондом
для организации защиты республики против триумвиров,
другие две, Красса и Антония, окончились тяжелыми и по-
зорными для римлян потерями. Снова парфяне захватили
почти все восточные области римлян в 41 г. и держали их в
течение нескольких лет.
Август сумел найти противовес парфянам в пограничных
княжествах, Каппадокии, Армении, Мидии. Армения стала
почти вассалом Рима: римляне посадили в ней царем претен-
дента Тиграна, своего клиента, выросшего в Италии. Парфяне
вынуждены были согласиться на более прочный мир; их «ве-
ликий царь» дал римлянам моральное удовлетворение, отослав
императору римские знамена, захваченные при гибели экспе-
диции Красса в 53 г. Римская дипломатия вмешалась даже в
династические споры в парфянском царстве. Август в своей
автобиографии несколько преувеличенно отметил эти успехи:
«Ко мне бежали, умоляя о защите, цари парфянский и мидий-
ский... парфянский и мидийский народы приняли от меня, че-
рез посредство своих послов, просимых ими царей»3.
Принцепс очень хлопотал о том, чтобы представить пуб-
лике все значение этого мирного и в то же время авторитет-
ного решения «восточного вопроса». Официальные органы,
।к толкователи его политики, говорили, что, благодаря но-
вым приобретениям, Рим всюду дойдет до границы Океана,
облегающего землю; на земле будет только один божествен-
ный правитель народов, как на небе один верховный бог-
громовержец. Близкие ко двору императора поэты Гораций,
Тибулл, Проперций писали панегирики героям, которые пе-
реступят каменные стены Бактры, отнимут у ее царей благо-
уханные льняные одежды, обуздают китайцев (seres) с их
закованными в железо конями, обледенелых гетов и солнцем
157
сожженных индусов. «От страны восхода солнца и до края
его заката царит величие империи... Никто не смеет нару-
шить приказов Цезаря, ни те, кто пьет воду глубокого Ду-
ная, ни геты, ни китайцы, ни коварные персы (т. е. парфя-
не), ни уроженцы далекого края у Дона»4.
Однако у римского правительства на востоке не было за-
воевательных целей. Скорее имелись в виду соображения
торговой политики. Впоследствии от Средиземного моря че-
рез Бактру в глубь китайских владений шел путь торговли
шелком. Может быть, китайский шелковый рынок открылся
при Августе. В 19 г. владетель Бактры, которому принадле-
жала также северная Индия, прислал в Грецию блистатель-
ное посольство. Оно оставило впечатление в империи; боль-
ше всего говорили о приехавшем с послами индусском аске-
те-самосожигателе, который в присутствии Августа в
Афинах, после своего посвящения в мистерии, разложил ко-
стер и, как рассказывали, со смехом бросился в пламя. Ав-
густ записал: «Ко мне не раз индийские цари присылали
посольства, никогда не виданные до тех пор ни при ком из
римских вождей»5.
Весьма настойчивую торговую политику можно было на-
блюдать и в другом направлении. Когда греки утвердились в
Египте, они стали искать морского пути в южную Аравию и
Индию, чтобы обеспечить себе прямые сношения со странами,
откуда помимо пряностей, драгоценных камней, предметов ро-
скоши и туалета, вывозили хлопок, индиго, свинец. Новый
властитель Египта, римский император, вступил в этом отно-
шении в наследие Птолемеев. Страбон рассказывает, что каж-
дый год большая масса кораблей направлялась по Красному
морю на юг6. Но пока не знали-периодического действия мус-
сонов, движение было неправильно; моряки нуждались в опор-
ных пунктах и гаванях вдоль длинного пути. В конце 20-х го-
дов большой отряд в 10 000 человек под начальством египет-
ского наместника Элия Галла отправился из Египта вдоль
западного берега Аравии. Однако он потерпел неудачу: арабы,
взявшиеся быть проводниками, но желавшие расстроить пред-
приятие, завели римлян в дикую пустыню, и Галл вынужден
был вернуться7. Об этом поражении так же, как потом о гибе-
ли Вара в Германии, Август умолчал о своем отчете.
Другой характер, чем на востоке, носит пограничная пол-
итика на севере и западе. Империя имела тут дело с областя-
ми, которые пока не могли много дать торговле. На северной
окраине двух полуостровов, Аппенинского и Балканского, к
старокультурным вплотную придвигался беспокойный пол-
158
у номадный варварский мир; он стоял совсем близко к куль-
турным центрам, к большим торговым дорогам. На Балкан-
ском полуострове он прикасался даже к морю: весь угол ны-
нешней Румелии, занятый полудикими фракийцами, был со-
вершенно независим от империи: римляне натолкнулись
здесь на священную войну, как современные англичане в
движении из Египта против среднеафриканских племен.
Альпийские горные народцы перегораживали пути из
Италии в новое колониальное владение, в галльские обла-
сти. Одна из дорог извивалась обходом у моря мимо Генуи в
Марсель; здесь приходилось посылать римских офицеров
для наблюдения за лигу рами, всегда готовыми броситься на
проезжавших. Другие дороги шли через самый хребет Альп,
направляясь к Арлю, Лиону и Женевскому озеру; пока юж-
ные проходы оставались в руках воинственных племен, они
беспокоили крестьян и колонистов речных долин верхней
Италии. Римляне поставили ряд укреплений против глав-
ных горных выходов: Турин (Augusta Taurinorum, Иврею
(Eporedia)n отняли у горцев золотые рудники, находившие-
ся в ближайших долинах. Но пока независимые племена де-
ржались на высотах, от них не было покоя. Племя салассов
около Малого Бернара отводило воду пли заставляло владе-
телей рудников покупать ее. Под предлогом работы над до-
рогами и мостами они скатывали громадные обломки на про-
ходившие римские отряды. Однажды они ограбили даже
обоз с серебром, принадлежавший императору. Римляне
принялись за суровое истребление горных племен. После
жестокого погрома в 25 г. в области салассов все уцелевшее
население, 44000 человек, из них 8600 воинов, были прода-
ны в рабство с торгов, и покупателям было поставлено усло-
вие, чтобы они увели рабов в отдаленные места и не осво-
бождали ранее 20 лет8. Затем римляне проложили две доро-
ги через оба Бернарские прохода: теперь можно было
достигнуть Лиона в 2 или 3 дня пути от Италии.
Приблизительно те же мотивы направляли император-
скую политику в отношении к Рейнским и Дунайским зем-
лям, Германии, Реции, Паннонии, Иллирии и Фракии. Пер-
воначальная цель заключалась в том, чтобы обеспечить за
собой недавно занятые большие территории вдоль границы.
Особенно важно было закрепить главную вотчину дома
Юлиев, богатую естественными произведениями, плотно на-
селенную Галлию, которая стала чуть ли не первой провин-
цией империиНедовольные римским господством, незави-
симые элементы Галлии тяготели к германцам, и несколько
159
раз германские племена, особенно сугамбры, приходили из-
за Рейна. Эта опасность была так серьезна, что в 12 г. импе-
ратор решил перейти в наступление. Под начальством па-
сынка Августа, Друза Клавдия Нерона, римляне переправи-
лись за Рейн. Войну вели методами Цезаря: применяли
крупные технические сооружения, старались привлечь по
возможности германцев на службу и ловкими дипломатиче-
скими средствами разъединяли племена. На севере Друз
провел канал из Рейна в Зюйдерзее и двинул морем большой
флот на прибрежные племена батавов и фризов. Позже рим-
ский флот прошел тем же путем до устьев Эльбы и поднялся
по реке для соединения с сухопутным войском. Оперируя
таким образом с других концов, с суши до среднего Рейна и
с моря, римляне в походах 12-8 гг. до Р. X. захватили всю
северную Германию до Эльбы. Из приобретенных земель об-
разована была новая провинция с центром в главном городе
племени убиев, будущем Кельне10.
Почти одновременно (14—9 гг.) шло завоевание приду-
найских земель. Мотивы вначале приблизительно были те
же, как и в покорении прирейнских стран. Большие незави-
симые племена по обе стороны Дуная, особенно геты, втор-
гались в приобретенные римлянами провинции, в Македо-
нию, Иллирию; римлянам надо было для отражения их до-
браться до прочной пограничной черты. Но в ходе борьбы
выдвинулся потом другой мотив, который впрочем был на-
лицо и в Германии. Варварские племена могли служить пре-
восходным материалом для пополнения войска. Небогатые,
едва тронутые обработкой земли новые окраины получали
вследствие этого значение мест нового военного набора. Для
завоевателя не столько важна была территория, сколько пле-
мя, на ней жившее. Отсюда возникла и своеобразная система
пользования этим ценным живым материалом: целый народ
переселяли принудительно к себе, на собственную террито-
рию: с такою задачей римский наместник Элий Кат перешел
за Дунай и перевел обратно до 60000 гетов для поселения в
только что приобретенной Мезии (Болгарии)11.
Большие завоевания, сделанные на севере, отразились важ-
ными последствиями на внутреннем положении императора.
Общая площадь приобретенных земель была, по крайней мере,
в полтора раза более Галлии. В свое время Галлия, благодаря
своим естественным рессурсам, вспомогательным отрядам й
организации выработавшейся в ней армии, составила главную
опору диктатуры Цезаря. В известной мере такое же значение
имел захват рейнских и дунайских земель для Августа: он под-
160
нпмал средства и авторитет императора. Существенно важно
было географическое положение новозавоеванных территорий:
они лежали длинной полосой по всему северу и облегали кру-
ши старые сенатские провинции: военный владыка мог теперь
всюду снаружи показать свой меч над серединой.
Успехи внешней политики имели также династическое
значение. В трудных и сложных военных предприятиях на
севере выдвинулись пасынки императора, Друз и Тиберий.
В восточной дипломатии участвовал усыновленный Авгу-
стом его внук, сын Агриппы, Кай Цезарь. Хотя власть импе-
ратора внутри оставалась в принципе срочной, но фактиче-
ски она закрепилась возможностью наследственной передачи
авторитета. В 5 г. до Р. X. Каю Цезарю устроили в Риме
триумфальную встречу. Тот же Кай Цезарь, а позднее и его
брат, Люций, вне очереди, были намечены к консульству и
привлечены к важным политическим совещаниям. Влиятель-
ный класс всадников, превращенный в новое, как бы импе-
раторское служебное дворянство, провозгласил принцев
«старшинами римской молодежи» (principes romanae
juventutis). Сам старый принцепс (Августу было уже 58
лет) должен был чувствовать свое положение более проч-
ным, чем 15— 20 лет назад, когда ему приходилось колебать-
ся между разными конституционными формами, выбирать и
менять разные временные порядки. Он ответил народу гро-
мадной выдачей из собственных средств: 320 000 человек в
городе Риме (plebis urbanae) получили по 60 денариев каж-
дый (всего на наши деньги около 8 миллионов)12.
Еще значительнее был его успех в 2 г. Р. X., когда одина-
ковых почестей с Каем удостоился его брат Люций Цезарь,
когда Август получил титул pater patriae, в качестве «спасите-
ля» культурного общества от варваров, и в Риме освятили
храм Марса-Мстителя, символ наступившей военной эры. Этот
год и события, на него приходящиеся, можно считать вообще
как бы вершиной правления Августа, его наиболее удачной
эпохой и вместе с тем наибольшим контрастом к неуверенному
положению 20-х годов. В большом политическом отчете Авгу-
ста этот момент отчетливо отмечено: принцепс говорит о своих
огромных выдачах народу, объединяя зараз подарки, относя-
щиеся к различным годам, говорит о богатых посольствах с
I востока, о выражениях преданности и зависимости со стороны
восточных государей, о больших территориях, присоединен-
ных к империи народа римского, и наконец о великом почете,
которого удостоилась его семья - «его сыновья»13. В доку-
менте получается противоречие между этими заявлениями как
Ь. Виппер, т. 2
161
бы укрепившегося на своем месте признанного монарха, и теми
дипломатическими формулами, которыми старался описать
свое положение «первый гражданин».
Как ни значительна разница положения в 20-х годах I в.
и 15—20 лет спустя, однако она не отразилась на конститу-
ции в собственном смысле, она не получила формулировки в
новых уговорах. Произошло лишь фактическое усиление
принцепса, получился некоторый материальный его перевес.
Крупнее, видимо, стали его финансовые средства: он
бросает народу небывалые еще подарки. Автор теории по-
следовательного нарастания политического завещания Авгу-
ста, Корнеманн думает, что теперь именно принцепс нашел
уместным прибавить к первоначальному заголовку Res
gestae divi Augusti quibus orbem terrarum imperio populi
Romani subjecit еще характерную рубрику: et impenae quae
in rem publicam populumque Romanum fecit — «и издержки,
сделанные им в пользу государства и народа римского».
К этой же второй половине правления Августа относит-
ся преимущественно установление ряда чисто бюрократи-
ческих городских должностей, так наз. префектов, вполне
зависимых от императора и чуждых республиканскому
строю. Первый из этих префектов, городской полицмей-
стер (praefectus urbi) появился впрочем уже раньше, в 25
г. Другие возникли позднее. Во 2 г. до Р. X. девять отбор-
ных преторианских когорт, гвардия императора, стоявшая
около Рима, и другие войска, поставленные в Италии,
были подчинены двум префектам (praefecti praetorio), ко-
торым дана была над солдатами уголовная юрисдикция.
Немного позднее была учреждена должность praefecti
vigilum, начальника городских полицейских патрулей и
пожарных команд, который заменил выборного эдила; и,
наконец, в 6 или 7 г. по Р. X. для управления обширным
делом хлебоснабжения столицы, после того как император
сам брал на себя несколько раз curam annonae, был назна-
чен его заместитель, praefectus annonae.
Появление этих чиновников отмечает каждый момент в
судьбе городского управления Рима. Столица не составляла
особой коммуны. В эпоху республики общеполитические уч-
реждения и власти были вместе с тем ее городскими органами.
Со времени падения правильных народных собраний и после
дележа императора с сенатом в управление городом вступил
полицейский бюрократический элемент, зависимый от импера-
тора. Бюрократия в городе Риме была вдвойне результатом
империи: она возникла вследствие того, что в столице появил-
162
ся могущественный колониальный владетель, получивший пе-
ревес над старыми республиканскими учреждениями; но она
была вместе с тем чуждой Риму ненациональной формой, при-
несенной из новых имперских колониальных владений, точнее
из новейшей вотчины императора, Египта.
Огромный материал записей на папирусах и остраках
(глиняных дощечках), открытый в Египте в самое последнее
время, дает нам возможность нарисовать сложную организа-
цию наиболее развитого чиновничьего государства, которое
когда-либо существовало. Эллинистическая монархия Пто-
лемеев, устроенная главным образом двумя администратора-
ми III в., Птолемеем I Сотером и Птолемеем II Филадель-
(|юм, во многом примыкала к стародавней организации стра-
ны фараонов. При ближайшем ознакомлении с египетскими
(|юрмами становится несомненным, что Август заимствовал
отсюда ряд учреждений14. Прежде всего это и видно на уст-
ройстве столицы.
В Египте совсем не было столь типичных для Италии,
Греции и Малой Азии городских округов (civitates, яоХесо)
с самоуправляющимися коммунами в центре. Египетские
номы были территориями, в середине которых имелись
лишь quasi — города, т. е. поселки городского типа, без осо-
бой городской автономии; весь округ разделялся одинаково
на участки, которые местами носили характерное название
pcpiSeg, доли. «А город без выборных архонтов и булевтов,—
говорит Моммзен,— не что иное, как звук пустой»13. Столи-
ца Египта, Александрия, не составляла исключения; она
была построена по плану греческих городов и разделена на
участки, которые носили старинные республиканские назва-
ния дем и фи л; но она не имела самоуправления. В ней не
было выборной думы, (3ouXq; различные части городского
хозяйства, благоустройства и администрации были распре-
делены между чиновниками, назначаемыми царем. Страбон
называет йх еЕт|уптт|(;, илоцугщатоурасрос; apyiSixaovqg,
i)o%T8pvyog отратцуо^ 5. Из тогдашних городов Александрия
со своим многочисленным, пестрым по национальному соста-
ву, подвижным и беспокойным населением, с громадным по-
треблением и подвозом припасов и фабрикатов, ближе всего
подходила к Риму или даже могла соперничать с ним. По-
нятно, что новый владетель Египта заимствовал отсюда ад-
министративные формы. В Августовых префектах повторя-
ются александрийские чиновники. «Начальника ночного до-
зора» с его уо%то<риХах£д отратеиоцеуог не трудно узнать в
римском praefectus vigilum с его командами для тушения по-
6*
163
жаров и обхода города ночью. Экзегет был воспроизведен в
префекте хлебоснабжения или, может быть, в префекте го-
рода, в римском полицеймейстере.
Заимствования с греческого Востока, особенно из Птоле-
меева Египта, идут еще гораздо шире. Таковы некоторые но-
вые налоги, введенные Августом: centesima rerum venalium,
однопроцентный сбор с покупки и продажи, образцом кото-
рому послужил птолемеевский теХо(;юХг|д, затем vicesima
hereditatium, пятипроцентный налог с наследств.
Новые административные и особенно финансовые функции
требовали значительного штата служащих. В эпоху республи-
ки в провинциях служебный правительственный персонал был
крайне невелик. При республиканском наместнике, совмещав-
шем в себе финансовое, военное и судебное управление, состо-
ял всего какой-нибудь один квестор в качестве управляющего
казной, может быть, несколько легатов. В императорском уп-
равлении рядом с наместником появляются финансовые про-
кураторы, судебные комиссары (legati juridici), командиры ле-
гионов, оценочные и податные чиновники. Все это сложное
распределение административных специальностей в импера-
торских провинциях составляет опять копию с подчиненного
ему же египетского управления, где рядом с префектом Егип-
та, т. е. губернатором страны, стояли juridicus и idiologus, су-
дебный и финансовый начальник; а эта организация импера-
торского Египта в свою очередь лишь воспроизводила птолеме-
евские порядки в той же стране.
Постепенно под влиянием примера птолемеевской адми-
нистрации стала изменяться вся система обложения и фи-
нансового управления, откупа: заменяться прямой прави-
тельственной администрацией и контролем с обширным со-
ставом чиновников и фиксированным их вознаграждением.
Вследствие этого стал разрастаться еще один новый большой
разряд императорской бюрократии.
Благодаря массе новых должностей как в провинциях,
так и в метрополии, образовались два разных порядка служ-
бы, два разряда служебных лиц: старые магистраты народа
римского и новые приказные чиновники императора, пре-
фекты, прокураторы и др. Первые избирались по имени на-
родом, в действительности сенатом, занимали должности
под старыми республиканскими названиями, принадлежали
к старым служилым фамилиям. Вторые назначались прямо
императором и сменялись по его усмотрению. Фактически
они занимали должности весьма продолжительный срок; так
напр., третий из городских префектов при Августе, Пизон,
164
оставался в должности до своей смерти в течение 20 лет.
Императорские чиновники большею частью принадлежали
не к высшему сенаторскому классу; они главным образом
набирались из всадников. В числе крупных чиновников на-
местник Египта, praefectus Egypti, был всегда всаднического
знания. Всадники составили настоящий служебный разряд
императорской вотчины и императорского круга господства.
Крупная буржуазия Рима и Италии, завоевавшая своими
капиталами и при помощи своей корпорационной организа-
ции почти все культурные страны того времени, создавшая в
экономическом отношении империю, сошла теперь на более
скромное положение. Большие откупа последнего столетия
республики, составляя хищнический способ государственно-
го хозяйства, неизбежно должны были привести к кризису,
к истощению податных сил плательщиков, а самый кризис
был еще крайне усилен громадными конфискациями со сто-
роны военных начальников и римских партий, которые вели
между собою гражданские войны. Откупа естественно утра-
тили значительную долю выгоды, и финансовым вождям
етановилось все труднее привлекать капиталы и сбережения
в операции компаний.
К тому же исчезли или ослабели политические условия,
которые в прежнее время благоприятствовали публиканам в
приобретении больших государственных угодий, доходов и
аренд. Партия аграрной реформы последней поры выступле-
ния демократии была, видимо, враждебна им: это можно за-
ключить из поведения всадников во время заговора Катали-
ны, когда им пришлось сплотиться крепко на стороне реак-
ции. Но еще более проиграли негоциаторы с падением
народных собраний: они лишились массовой публичной под-
держки сберегателей и дольщиков, заинтересованных в фи-
нансовых спекуляциях. Опустение народных сходок было
вместе с тем охлаждением биржи к эксплуатации провин-
ций. Финансисты потеряли свое политическое значение.
Правда, империя продолжала расширяться. Но завоева-
ния уже не были направлены на богатые старокультурные
страны. Новые окраины не давали ни материала для боль-
ших поставок, ни основания для широкой податной эксплу-
атации. Вместе с тем римская администрация заметила прак-
тическое превосходство старинной эллинистической же сис-
темы податного управления, опять-таки наиболее
выработанной в птолемеевском Египте: системы, в которой
правительство берет на себя организацию сбора и контроля,
с тавит свой персонал сборщиков на жалованье и устраивает
165
правильное счетоводство и проверку получаемых сумм. При
этой системе роль самостоятельности и выгода арендующих
подати откупщиков крайне суживалась. Государство, прав-
да, не могло сразу перейти к этой системе: нельзя было так
быстро завести себе тот подчиненный персонал и большой
инвентарь, которым располагали публиканы, и нельзя было
единовременным выкупом у них перевести все дело в руки
казны. Легче всего было обойтись без посредства откупщи-
ков в сферу взимания прямых налогов. Также вновь учреж-
даемые налоги, каков был сбор с наследств и налог на про-
дажу товаров, организовались сразу по типу прямой казен-
ной эксплуатации, согласно примеру эллинистических
государств, откуда они и были заимствованы.
Значительная часть старого класса капиталистов, вырос-
шего на эксплуатации провинций, выпустила таким образом
из своих рук большие самостоятельные компанейские пред-
приятия. Но она могла найти известное возмещение в новой
канцелярской службе, заступавшей в налоговой системе ме-
сто старых торговых оборотов. Правительство император-
ское не могло не ценить представителей этого класса, распо-
лагавших знакомством с провинцией, опытом в финансовом
и счетоводном деле. Вот почему всадники equites Romani об-
разовали главные кадры имперской бюрократии: они стали
одной из важнейших опор нового императорского режима.
Это обстоятельство нашло себе яркое выражение в политиче-
ском отчете Августа. Именно там, где приходится говорить о
событиях второй половины своего правления, он вставляет в
обычную формулу: «сенат и народ римский» еще слова: «со-
словие всадников». Он как будто хочет сказать, что эта об-
щественная группа — полноправный член коллективного
тела государства. Tertium decimum consulatum cum gerebam,
senatus et equester ordo populusque Romanus universus
appellavit me patrem patriae iaque... (в таких-то и таких мес-
тах) inscribendum esse... censuit17.
Соответственно возрастанию императорского авторитета
развиваются формы культа государя. Напрасно старались
провести в этом смысле резкое различие понятий античного
мира и христианской Европы. Едва ли правильно утверж-
дать, что древность чужда разделению неба и земли, свет-
ского и духовного начала, внесенному будто бы впервые
христианством. Едва ли верно считать культ императоров,
их обожествление, наличность священников, кадящих богу-
государю, исчезнувшими формами исчезнувших верований.
С одной стороны, в древности республиканская Греция и
166
республиканский Рим действительно чужды апофеозам, тео-
кратии и цезарепапизму, с другой — такие явления, как
средневековые канонизации, теории власти папы-государя
и, обратно, государя-главы церкви, наконец, сама идея бо-
жественности монархической власти, превосходно удержа-
лись и процвели на почве христианства. Дело в том, что раз-
дельная черта вовсе не прочодит между античным миром (до
принятия христианства) и Европой с IV в. Она идет внутри
самого античного мира и составляет не столько хронологиче-
ский, сколько географический и культурно-политический
разрез. В V, IV и еще в III вв. до Р. X. в культурных стра-
нах Запада —всюду светские республики: в Греции, Италии,
Сицилии и Африке, в последней Карфаген, принадлежав-
ший к семитской культуре, которую долго историки считали
ио существу церковной. Религиозные функции в них испол-
няются выборными сменяющимися должностными лицами;
ни на них, ни на других магистратах нет ореола авторитета
небесного происхождения. Напротив, на востоке — в Вавило-
не, Египте, персидском государстве и сменивших его маке-
донской и эллинистических державах — обожествление вла-
сти и существование государственных церквей. Объяснение
згой разницы лежит в тех самых условиях, которые повели
к развитию, с одной стороны, автономных республик, с дру-
гой — самодержавно-бюрократических громад.
Сношения с богами в старину — дело гадателей, которые
совмещают лечение, устроение хорошей погоды, привлечение
урожая, обеспечение богатства, многочисленного потомства,
счастливой войны и т. д. Там, где образуются мелкие автоном-
ные общины и слагаются в союзы-республики, гадателям-жре-
цам нельзя подняться до самостоятельной роли: их функции
/цюбятся между главами семей, выборными, сменяющимися
старшинами и вождями; всякий умеет действовать копьем и
всякий умеет немного гадать, молиться, убирать часовню и т.
д. Так было, напр., очень долго в Риме без всякой специализа-
ции. Великие понтифики выбирались из числа светских чинов-
ников и притом часто в середине их светской карьеры; это мог-
ли быть юристы, военные, инженеры и т. д.
Другое дело — в Вавилоне, Египте, персидском государ-
стве. Тут скоплялись в руках одного рода пли династии ог-
ромные запасы богатств; а в то же время здесь сложилась
большая влиятельная корпорация толкователей неба, выра-
ботавшая сложную календарную пауку, тонко развитое ис-
кусство предсказания, богатую мифологическую литерату-
ру. Управляя многочисленным обществом при помощи такой
167
плотной сети магических приемов, сквозь петли которой не
могла проскользнуть ни одна мелочь человеческих отноше-
ний, власть должна была чувствовать себя очень возвышен-
ной, подобием божьего трона, божьего управления вселен-
ной. Стоит только прислушаться, что говорит о себе вави-
лонский царь Гаммураби (за 2200 лет до Р. X.), и
посмотреть, как он изображен: в непосредственной беседе с
богом солнца царь получает от него прямо всю юридическую
премудрость, весь закон для народа. Уже одна централизо-
ванность гадательной мудрости должна была усиливать
власть, потому что по происхождению своему власть не
только материальный перевес, но и волшебство. Весьма
правдоподобно, что царь в Вавилоне, если не произошел от
верховного мага, то соединял в себе первоначально функции
главного волшебника и руководителя высшей священной
коллегии.
Наследники восточных богатств и восточной администра-
ции, греческие и римские властители, по своему происхожде-
нию и традициям сыновья республик, вступая в обладание ко-
лоссальным достоянием, принимались символами. Их положе-
ние было иное, чем у старых вавилонских и египетских царей
или у самодержавцев новой Европы; они не имели перед собой
косной массы, усыпленной вековым повторением блистатель-
ного аппарата астрологических славословий, напротив, перед
ними было общество, демократичное по своим понятиям, при-
выкшее во власти видеть своих выборных, а в религиозных
обрядах — общедоступную практику. Без сомнения, грекам и
италикам было довольно трудно внушить элементы нового бо-
гопочитания. Но у римских властителей задача была уже лег-
че, так как они пользовались опытом и приемами своих пред-
шественников, эллинистических царей востока.
В эллинистических государствах выработались различ-
ные формы обожествления царей. Есть формы более мяг-
кие и более резкие, более и менее прикрытые собственно ре-
лигиозным авторитетом. В Сирию сама власть определенны-
ми декретами ввела культ живого правителя. Царствующий
государь династии Селевкидов считался воплощением бога
на земле, он был иеод елкраутд, явленный бог; в знак боже-
ственности на монетах его изображали в венце, окруженном
солнечными лучами.
В Египте форма поклонения сложилась иначе. Главным
толчком к установлению культа государя у Птолемеев слу-
жил финансовый расчет. Им нужно было отобрать в свою
пользу, секуляризовать церковные имущества, и они стара-
168
лись мотивировать или покрыть захват объявлением своего
высшего церковного авторитета, наподобие Генриха VIII е
Англии XVI. Птолемеям приходилось устраиваться среди
двух разных культурно-национальных групп, греко-македо-
нян и старого египетского населения. Имея в виду понятия
первой из этих групп, а также соперничество Селевкидов,
первые Птолемеи старались извлечь всю возможную выгоду
пз принципата легитимности: ловкие дипломаты, они вы-
ставляли себя прямыми преемниками и потомками македон-
ских царей, а через них полубога Геракла. Много усилий
они положили на то, чтобы перенести в свою столицу прах
великого Александра, его гробница стала как бы фамильным
пх достоянием и опорой династической политики К имени
Александра, возведенного в сонм богов, в Египте стали при-
соединять имена обожествленных умерших царей и цариц.
Птолемей II Филадельф прибавил к богам своего отца и
мать под именем ueot 5хотт|ред, богов-спасителей, но когда он
ввел в тот же ряд новых богов свою умершую сестру-жену,
его самого при жизни стали почитать вместе с нею под име-
нем ueoi ASetapoi (брат и сестра — небожители). Следую-
щий царь Птолемей III Эвергет начал прямо свое царствова-
ние с возведения себя с женой по примеру предшественника
в число богов, и они назвались ueot Еиеруетш, боги-благоде-
тели. Наконец, при его преемнике вся эта цепь старых и
новых богов была соединена вместе; ныне благополучно цар-
ствующие причислялись всякий раз в качестве последнего
звена к ряду государственных богов.
Но Птолемеи не упускали из виду местной старинной рели-
гии и ее духовенства. Больше того, между тем как в Сирии
активно выступала сама государственная власть, декретируя
религиозные акты, в Египте светская власть искусно спрята-
лась позади иерархии господствующей религии. Египетские
греки могли сколько угодно приветствовать в государстве воз-
рожденного, воплотившегося на земле Диониса, leog Atovoog,
но сама консекрация, возведение в сонм вышних, производи-
лась жреческой коллегией старинного египетского культа, ко-
торая пошла на компромисс с пришлыми греческими властите-
лями и приравняла их к своим старым местным фараонам. Ти-
тулы царя принимают черты египетского пафоса, он зовется
ХаЗатгср 8 цХюд цеуад PaoiXeug тш% те аую %ш тш% ^атсо хсортиу
ci%coy ^шоЭ* тоЭ* Atog diog то& tjXiov (солнцеподобный великий
царь верховных и нижних стран, живой образ Бога, сын со-
лца). С течением времени в Египте усилилась реакция нацио-
нального элемента против пришлого греческого, и цари второ-
169
го века господства Птолемеев должны были искать опоры в
национальном жречестве, которое как бы венчало их на царст-
во. В постановлении Мемфисском, которое относится в 196 г.,
говорится, что египетские жрецы могут приезжать в новую гре-
ческую приморскую столицу, Александрию, а царь зато обязу-
ется прибыть в Мемфис, старинную национальную столицу,
где соберутся жрецы «на празднество вступления на престол
Птолемея вечносущего, любимого богом Фта, богоявленного
благодетеля». Жрецы определяют дни праздников в честь бо-
гов-государей, обряду богослужений, решают, в каких храмах
должны быть поставлены изображения царей и т. д. Вместе с
тем новый политический культ совершенно сливается со ста-
рым религиозным, государство превращается в церковь. В
силу постановления, изданного в Канепе в 328 г. при Птолемее
III Эвергете, все жрецы при всех храмах страны должны, кро-
ме своих других названий, еще именоваться «жрецами богов
Эвергетов», это обозначение пишется на всех официальных до-
кументах и вырезывается на перстнях жрецов, во всяком храме
образуется, кроме имеющихся четырех коллегий (фил) жрече-
ских, еще «пятая фила богов Эвергетов»; праздники в честь
богов Эвергетов вводятся в круг годовых религиозных тор-
жеств и устраиваются наподобие праздников в честь других
величайших богов (тогдаХХогдцеуюимдбеотд).
Третий тип государственного культа, самый мягкий,
представляет пергамское государство Атталпдов в Малой
Азии. В число богов здесь возводили лишь умерших госуда-
рей, им ставили алтари и храмы; правящий царь не был
бвод, а лишь auvvaog т<р 0£<р близкий к богу, состоявший под
особым его покровительством. Имеется, правда, жрец, срсид
TOupaoiXcooq, но он не принадлежит, по-видимому, к настоя-
щему духовенству. Он главным образом занят устройством
парадной процессии и музыкальных состязаний, которые ус-
траиваются в честь государя ежегодно или ежемесячно, глав-
ным образом в день его рождения, поэтому он также называ-
ется aycovoSEtriq. Корнеман находит, что эти обычаи мало
чем отличаются от празднования в наше время королевских
дней, выражающегося в торжественной литургии, народных
увеселениях и парадных спектаклях.
В пергамском культе есть черта, которая потом сыграла
роль в римском государстве. Помимо официальных государ-
ственных торжеств, чинов и должностей, есть еще частные
соединения, есть добровольные кружки и акты преклонения,
группирующиеся по городам или по товариществам. Таково,
напр., общество Атталистов, которое заключало в себе труп-
170
пу актеров из Теоса, проживавшую В Пергаме. Это — част -
ное учреждение, кружок, состоявший, так сказать, под вы-
сочайшим покровительством; его ответные комплименты за
это покровительство состояли в некоторых актах публичного
культа, как бы похожих на современную отправку адресе',
или приветствия.
Римские правители не оставили без применения ни одной
черты этих культов. Постепенно из всего этого выстроилась
большая сложная система, которая медленно с большою ос-
торожностью была перенесена и на западные страны. Но
вначале они стояли так далеко от этого круга идей, что греки
подсказали им от начала до конца все сюда относящееся.
Еще в самом начале больших завоеваний римлян, в 196 г.,
город Смирна, забегая вперед в числе общин, искавших по-
кровительства Рима, олицетворил великую республику в
виде dea Roma и поставил у себя этой богине Роме храм. По
одной делосской надписи видно, что в I в. до Р. X. ассоциа-
ция купцов и моряков на этом острове поставила себя под
покровительство богини Ромы. Родосцы поместили в своем
главном святилище статую «римского народа» в 30 локтей
вышины. Но так как в провинции и на окраины являлись
единоличные носители государственного величия Рима, то
скоро греки перенесли на них божественные знаки отличия:
проконсулам Фламинину, Марцеллу, Цицерону, Помпею
присуждались храмы и игры, в этих почестях их соединяли
с богиней Ромой, в качестве oovvaot Scot наподобие пергам-
ских царей. Наконец, в именем Цезаря (а может быть, рань-
ше еще и Помпей, который пользовался на Востоке огром-
ным авторитетом) связываются неслыханные почести и вос-
хваления. Из одной эфесской надписи видно, что народ и
совет в городе Эфесе, так же как в других городах Азии,
почтили его «как сына Ареса и Афродиты, бога воплощенно-
го (Seov 87U(pavr|) и общего спасителя жизни человеческой
(XoivovTouavSpcoftivooPiouocoTripa)19. Мы встречаемся здсь
с тем самым характерным выражением, которое служило в
почитании Селевкидов. На другой надписи Цезарь назван
«богом самодержцем (а8то%ратора) и спасителем мира
(осдтт|ра тцд oixoDgevrig)»20.
Но попытка самого Цезаря и его сторонников перенести
эти формы почитания живого правителя в Рим вызвала
здесь сильную реакцию; ясным выражением этой реакции
был заговор 44 г. В этом отношении Октавиан повел себя
очень осторожно, сделав необходимые уступки установив-
шимся в Риме и Италии понятиям. В римской среде, между
171
республиканских символов, перед лицом аристократии, еще
полной оппозиционных чувств и затронутой скептицизмом,
было бы неловкой претензией выставлять на вид божествен-
ность живого правителя. У придворного панегириста Верги-
лия есть только общие намеки в Георгиках на будущий апо-
феоз, которым увенчается деятельность Октавиана. Поэтому
в Риме допустили только культ умершего Цезаря и притом,
вознесенный на небеса усердием почитателей, он был назван
не Deus, а только Divus, т. е. обожествленным человеком,
полубогом или святым, в отличие от других, настоящих бо-
гов. Характерно также, что это вознесение Цезаря пришлось
осуществить постановлением сената и народа; оно вовсе не
считалось, как у Селевкидов и Птолемеев, необходимым
следствием его царственного положения. В этой смягченной
форме обожествление приняло характер более соответствую-
щий привычкам римлян.
В провинциях дело пошло иначе. Римские властители
вступили в наследие эллинистических предшественников
своих и старались провести культ живых носителей власти.
Но и здесь они были осторожны. Август примкнул сначала
к традициям пергамских Атталидов; самый приступ к орга-
низации провинциального культа был сделан в тех областях,
которые раньше принадлежали Атталидам или были с ним
по соседству. В 29 г. по желанию населения двух провин-
ций, Вифинии и Азии, и с утверждением сената были зало-
жены в городах Никомидии и Пергаме два храма в честь
императора и Ромы, Рсоцц %at EepaSxcp (Августу), как они
впоследствии назывались. Главный жрец этого культа име-
новался привычным на Востоке именем apxtepcug. Праздно-
вали день рождения императора if кроме того раз в месяц
собирались на торжественную службу и музыкальный кон-
церт; для исполнения пьес существовало особое музыкаль-
ное товарищество, которое называлось впоследствии ypvcpSoi
Осой EePafkou %ai Oeag Pcoprig. Это все прежние пергамские
формы. Местных римлян демонстративно выделили от это-
го, хотя и смягченного, культа живого правителя. Им было
позволено поставить храмы в других центрах тех же провин-
ций, в Эфесе и в Никее. В течение довольно многих лет
культ живого правителя не распространялся далее восточ-
ных эллинистических областей, где римляне уже застали его
сложившимся и где лишь оставалось перенести его на счаст-
ливых заместителей упраздненных династий Птолемеев, Се-
левкидов и Атталидов. Довольно долго в западной половине
империи допускались только частные добровольные выраже-
172
ния религиозно-политической преданности обывателей вне
правительственной инициативы.
В этом отношении второй период принципата Августа,
отмеченный крупными успехами внешней политики, пред-
ставляет существенную перемену. В 12 г. до Р. X. после от-
ражения германцев, нападавших на Галлию, как будто бы
для того, чтобы выразить полное торжество императора, сре-
ди его вотчины был поставлен алтарь Августа в Лугундуне,
центре трех императорских областей Галлии. Это было нача-
ло официально организованного культа живого государя на
Западе. В 9 г. после Р. X. такой алтарь был поставлен в
oppidum Ubiorum (будущем Кельне), центре только что за-
хваченной и организованной новой провинции Германии. В
15 г., на другой год после смерти Августа, был построен
храм обожествленному умершему императору в римской ко-
лонии Тарраконе по просьбе испанцев, и «таким образом, -
прибавляет Тацит к этому известию, — дан пример для всех
провинций»21.
Политический смысл этих демонстративных символов
был весьма ясен. Когда императорское правительство «со-
глашалось» повидимости на устроение культа, а в сущности
поощряло или даже предписывало его, оно искало только
одного: поднятия престижа власти, окружения ее известным
ореолом. Всякого рода политические волнения, всякие виды
неповиновения или сопротивления получали, благодаря это-
му церковному осложнению, оттенок как бы святотатства.
Римские властители с полной откровенностью выражали эту
мотивировку. Очень реально в этом смысле рассказано у Ди-
она об учреждении культа Ромы и Августа в Галлии. Наме-
стник страны, Друз, пасынок Августа, готовился к большо-
му походу против германских племен, напавших из-за Рей-
на, ему было очень важно обеспечить позади себя
спокойствие в провинции, которая перед тем волновалась. С
згой целью он вызвал в Лион влиятельных галлов, нотаблей
страны, и склонил их к закладке храма и превращению ста-
ринного местного празднества в государственный день. Друз
полагал при этом, что «страх перед совершением святотатст-
ва удержит их в исполнении своего политического долга»22.
В особенности в малокультурных окраинах алтарь Ромы и
Августа служил внушительным символом подчинения страны
римлянам. Такова была ага Ubiorum, поставленная на виду
только что покоренной Германии. В Британии, при первом же
завоевании ее при Клавдии, поставили храм в честь императо-
ра в Camolodunum. У Тацита нашлось одно из его ярких выра-
173
жений для того, чтобы определить впечатление, производимое
на туземцев этим памятником: он говорит, что, являясь сюда с
приношениями, они чувствовали себя как бы в присутствии
твердыни вечного господства Рима (arx aeternae dominationis
Romae). Полуиронически впрочем Тацит прибавляет замеча-
ние, которое показывает, что и у более наивных провинциаль-
ных варваров римляне не предполагали особенно глубоких ре-
лигиозных чувств в данном случае: «избранные жрецы растра-
чивали все свое имущество под предлогом благочестия (Sub
specie religionis)» .
Обожествление римского авторитета старались по воз-
можности сплести с привычными местными формами куль-
та. Императора соединяли с каким-либо богом. Имена и ти-
тулы императора вводили в местное административное деле-
ние и приспособляли их к местному календарю. В этом
направлении на острове Кипре дошли до крайнего предела
политико-религиозной угодливости. Здесь 12 месяцам дали
новые наименования, которые представляли собой не что
иное, как расчлененный перевод с латинского на греческий
императорского титула. Из длинного имени Veneris soboles
Aeneas Julius Caesar Avgustus Imperator tribunitiae potestatis
consul saepissime pontifex familia Romanorum получились на-
звания месяцев, педантически курьезные: АфроЗююд,
Arcoyovixog, Aivi%og, louXg, Kaiaapeog, Sepaoxog,
AvwxpaTtxog, ДгциархеЕоиотод, Ш,т|Эю7гато(;, Apxiepcog,
Eo^toq, Рсоцатод (Афродитский, потомственный, самодер-
жавный, многократно консульский и т. п.) .
На западе, где римляне $новь вводили политический
культ по образцам восточных эллинистических стран, им са-
мим приходилось придумывать ‘формы и приемы, чтобы
приспособиться к местным традициям и привычкам. Так,
напр., они воспользовались готовой уже организацией обще-
го культа в Галлии и ввели в нее лишь свои принципы. Здесь
с давних пор существовали праздники в честь бога Луга, со-
вершавшиеся в начале августа около Лиона. Собиралась ото-
всюду масса напода; торжественные религиозные церемонии
сопровождались большим торгом, ярмаркой и очень попу-
лярными турнирами поэтов и риторов. Когда Друз вводил
культ Ромы и Августа в Галлии, он воспользовался привыч-
ным для галлов местом и временем собраний. Храм новых
политических богов освятили 1 августа (10 года); отпраздно-
вали обычную ярмарку и состязания в Лионе, но они стали
служить с этой поры новой цели. Организация культа носи-
ла также весьма определенный социальный оттенок. В про-
174
винциях римляне всюду старались опереться на существую-
щую или вновь утверждавшуюся социальную иерархию. Е
своем господстве они старались заинтересовать местную ари-
стократию, поскольку около нее группировались обширные
круги населения. Принцепсы в этом отношении продолжали
политику сената, а организованный ими культ государя был
средством привлечения влиятельнейших людей провинции.
Всякая область, где вводился этот культ, избирала для
него высшего провинциального жреца, архиерея (на вос-
токе) или фламина (на западе); они также назывались пс
провинциям — Азиарх, Виенниарх, Гелладарх. Провин-
циальный жрец выбирался общим собранием области,
%otv6u, или concilium, составленным из депутатов от ее
городов и общин, в свою очередь он председательствовал
в этих собраниях, руководил ежегодными празднествами и
играми. В самом собрании преобладали крупные земле-
владельцы и городские магистраты, совмещавшие боль-
шею часть звание иереев того же культа; избираемый ими
архиерей естественно был из числа яросотог тцд TtaxptSoq
крупнейших людей провинции. Должность его была вы-
борной на известный срок, но тот, кто раз занимал ее, под-
нимался уже пожизненно в известный ранг, становился
apxicpEUc; тои Рюи (в Ахайе) или sacerdotalis flaminalis (в
западных областях): в некоторых семьях жречество при-
нимало фактически наследственный характер. Одна над-
пись Фиатиры упоминает архиерея Азии, которого отец,
дед и прадед также были архиереями25.
Должность провинциального жреца по своему социаль-
ному складу воспроизводила хорошо нам знакомый тип
римского патрона, несущего общественную службу. Подо-
бно тому как римский магнат, принявший магистратуру в
столице или муниципии, платил за свой авторитет выдача-
ми на общественную помощь и на развлечения, так и про-
винциальный жрец тратился на большие игры, которые
давались в праздники, связанные с культом государя. По
необходимости это должен был быть один из богатейших
людей провинции. Обеспечивая себе посредством городс-
кой и провинциальной аристократии повиновение массы
населения, императорское правительство в обмен стара-
лось легализировать местный патронат, социальный пере-
вес высшего слоя. Оно выделяло предводителя местной
аристократии и спускало на него свет высшего политиче-
ского авторитета: у него был ликтор; он пользовался по-
четным местом в театре, носил особый костюм, освобож-
175
дался от принудительной присяги и т. д.
Эта социально-консервативная почти бессознательная
политика римских властителей в провинциях ведет нас на-
зад, к строю, водворившемуся в метрополии. Если бы це-
заризм был демократической монархией, как мог бы он
превратиться на окраинах в социальный патронат? Впро-
чем, мы достаточно знаем его с этой стороны и в центре, в
метрополии. Нам остается только добавить еще несколько
лишних черт для социально-политической характеристики
принципата.
Мы можем начать с определения внешнего строя. Из
грех старинных конституционных элементов Рима, описан-
ных Полибием — магистратуры, сената и народа,— послед-
ний ко времени принципата исчез, выпал в качестве пра-
вильного реального фактора. Но это явление началось еще в
80-х годах I в. принижением трибуната, а потом особенно
выразилось в закрытии политических обществ в эпоху ост-
рых социальных столкновений. От прежних республикан-
ских сходок, плебисцитов и выборной агитации остались
лишь известного рода правы и привычки столичного населе-
ния: во время больших всенародных парадов и процессий,
эсобенно в цирке, группы граждан имели возможность выра-
зить настроение, заявить недовольство, подать петицию. От
господства старого экс-государя, народа римского, остался
этикет, который должны были уважать новые правители.
Светоний передает в этом смысле характерную подробность:
Август заставлял себя внимательно и с интересом смотреть
на зрелища, которым отдавался народ, так как принцепс по-
мнил, какое неудовольствие и шум в массе вызывал Цезарь,
позволявший себе отворачиваться от арены и заниматься де-
лом со своими секретарями26.
Два других элемента старой конституции сохранились,
но стали в новые отношения между собою. Империя, т. е.
посторонние владения Рима, в такой мере перевесила метро-
полию, что старое коллегиальное правительство должно
было разделить власть с постоянным обладателем окраин,
который сосредоточил важнейшие наместничества и вышел
из очереди, образовал «династию». В глазах античного исто-
рика период господства династий начинается раньше Авгу-
ста и Цезаря; он захватывает большие и продолжительные
империумы, начиная с Суллы. Тем не менее надо признать,
что между новой имперской и старой метропольной властью
установились правильные оформленные отношения. Все эти
многочисленные акты соглашения, все это церемонное ис-
176
полнение политических обрядов не могло быть одной маски-
ровкой абсолютизма. Не имея возможности определить связ-
ный текст соответствующей конституции, мы должны однако
допустить наличность самого факта конституции.
Как в большей части конституций, так и в римском прин-
ципате налицо был компромисс между старой и новой власт-
вующей силой. Нам несколько мешает определить отноше-
ние между ними в этой римской комбинации то обстоятель-
ство, что мы естественно вызываем в своей мысли
конституционные монархии XIX в., а в наше время старая и
новая силы размещены в обратном порядке. В конституциях
новой Европы старая властвующая сила — наследственная
королевская власть, опирающаяся на отживший феодальный
принцип; новая сила, нация, гражданское общество, вынуж-
дена с нею размежеваться и оставить ей сферу влияния, со-
хранить за ней особый закон существования, несогласный с
принципом социального равенства. В Риме единоличный
правитель, продукт империи, колониального управления и
милитаризма, явился новой силой; старую власть, с которой
он должен был совершить раздел, образовала бывшая прави-
тельственная аристократия, сосредоточенная в сенате, распо-
лагавшая огромным недвижимым имуществом, массой зави-
симых людей и владевшая политической практикой. Она
была своего рода наследственной властью, так как должно-
сти занимали представители тесного круга фамилий, и служ-
ба составляла их нормальную профессию, в которой брат и
сын подвигались* за старшим представителем семьи, как в
английской политической аристократии с конца XVII в.
Гардтгаузен обстоятельно сравнивает политику Августа и
Наполеона III, напоминая в то же время о сходстве Цезаря с
Наполеоном I. Историки пользовались подобными сравне-
ниями личностей для снабжения конституций: в римском
принципате находили сходство с наполеоновской бессослов-
ной диктатурой, опиравшейся на подготовленные плебисци-
ты2 . Мы должны отбросить эти аналогии уже потому, что
нет ничего общего в строении общества той и другой эпохи.
Приходится искать другие примеры, но уже не из новей-
ших времен, для того, чтобы найти нечто похожее на эту
конституцию. Строй принципата скорее похож на то, что на-
зывалось конституцией Франции до революции и что факти-
чески было в силе в XVI в. По определениям французских
теоретиков это не была система прерогатив, фиксированных
определенными актами, это была совокупность владельче-
ских интересов и охрана владельческих привилегий, все они
177
находили выражение в группе преимуществ, удержанных
провинциальными штатами, дворянством, парламентом. Та-
кую группу признанных гарантий для городов метрополии,
для ее служилых фамилий представлял также строй принци-
пата. Некоторыми чертами французский дореволюционный
парламент, как средоточие служебной аристократии, напо-
минает римский сенат этой эпохи; между ними есть сходство
отдельных моментов. Сенат пытается выступать верховной
политической инстанцией при смене правления и решать
вопросы престолонаследия. Он уничтожает в 37 г. завеща-
ние Тиберия, как парижский парламент в 1715 г. завещание
Людовика XIV. В 41 г. после смерти Калигулы и в эпоху
смут после смерти Нерона сенат пытается провозгласить
свой верховный политический контроль, как парламент в
эпоху Фронды. Все подобные сравнения, разумеется, имеют
цену только очень общих наводящих указаний. Они полезны
лишь для того, чтобы освободить нас от подчинения терми-
нам политической символики, чтобы направить наше внима-
ние на тот тип социальных отношений, который можно всего
вернее предположить под известным политическим строем.
В исторической литературе, особенно под влиянием дра-
матических изображений Тацита, останавливались главным
образом на проявлениях антагонизма между императором и
сенатской аристократией. Столкновения их сводили к разли-
чию и вражде социальных начал, выражаемых императором
и аристократией. Поднявшийся над этой борьбой политиче-
ский строй, казалось, должен был носить на себе все черты
социального раздвоения. Оттого так популярна концепция
Моммзена, который называет первый период империи диар-
хией, двоевластием принцепса и сената, оттого так распрост-
ранен взгляд, что политический строй принципата отличался
какой-то особенной неустойчивостью форм, зависевшей от
колебания противоречащих начал. Правда, есть направление
в новой литературе, которое вместе с Дионом Кассием утвер-
ждает, что принципат был едва прикрытым абсолютизмом;
форма была не раздвоенная, а цельная, потому что одно со-
циальное начало, представленное императором, торжество-
вало над другим, представленным отжившей аристократией.
Тот и другой взгляд опираются на неправильную оценку со-
циальных отношений. Оба предполагают так или иначе про-
тивоположность общественных форм и идей между концом
республики и началом императорской эпохи, а в принципате
видят какой-то боевой порядок, основанный на более или
менее полном крушении старой общественной силы. Истори-
178
ческие аналогии заставляют нас подумать в данном случае о
другом типе социальных отношений и о другом характере
происхождения политического строя. Мы уже видели, как
далеко было общество конца республики от нивелировки
классов, от подъема низших социальных слоев. Аналогия
наводят нас на мысль о необходимости найти соответствие
между политическим порядком и господствующими социаль-
ными отношениями: принципат мог быть не только результа-
том борьбы сил, но и результатом соглашения, взаимодейст-
вия их.
Крупнейший колониальный владетель состоял не только
в известном соперничестве со старым владельческим клас-
сом, которое могло по временам доходить до столкновений,
он правил также в некотором согласии с этой аристократией.
Он стоял также во главе развивающейся системы общего
патроната. Принципат образовал до известной степени вер-
хушки слагавшейся общественной иерархии.
То странное направление германской науки XIX в., кото-
рое пыталось, исходя от очень бледных социалистических
идей, приписать современной монархии социальные задачи,
не обошли в своих поисках за аналогиями и римских импе-
раторов. Верующие в консервативный социализм спрашива-
ли: нельзя ли в римских монархиях также видеть социаль-
ных реформаторов, действовавших на пользу низших клас-
сов? Стоит ли доказывать, что общественная роль
защитников свободного и несвободного пролетариата совер-
шенно не идет ко всему облику и поведению Августа, Тибе-
рия и др. и их преемников? Вся обстановка, окружавшая
первых императоров, говорит против такого понимания.
Принцепс ведет образ жизни крупного магната, вокруг него
теснится свита большого сеньора. Надо затем заглянуть в его
земельную вотчину, порядки которой ярко рисуют памятни-
ки II в.: этот патримоний императора состоит из тех же ста-
рых латифундий с обширными рабскими фамилиями, при
абсентеизме владельца, который управляет через посредство
бюрократии вольноотпущенных, издает суровые вотчинные
уставы и отдает мелких вторичных арендаторов крестьян-
ского типа в полное распоряжение главных арендаторов и
своих чиновников. В общей тенденции к патрональному за-
крепощению рабочего состава император шел, может быть,
даже впереди остальных владельцев: знаменитый потом кре-
постной колонат выработался на африканских латифундиях
римских властителей.
Есть другие еще более близкие непосредственные указа-
179
ния на социально-консервативное направление политики
первых принцепсов. По словам Светония, Август был край-
не неподатлив, во-первых, в даровании прав римского граж-
данства, а затем и в отпуске рабов на волю: он поставил ряд
ограничительных условий с тем, чтобы уменьшить число от-
пускаемых на свободу, затруднить всячески рабу выход из
его состояния и в особенности достижение полной свободы.
Тщательно были разработаны правила о промежуточных
ступенях между рабством и свободой, разные ограничитель-
ные исключения и запреть! при освобождении. Не удовлет-
воренный этими ограничениями, он еще добился, чтобы раб,
носивший цепи или подвергнутый пытке, никогда и ни под
каким видом не мог получить свободы . В данном случае
Август повторил взгляды и практику своего божественного
отца, который, как мы видели, занимал такое видное место
в развитии рабовладения и дисциплины рабов в Италии.
Можно привести еще яркую иллюстрацию социального кон-
серватизма в политике Августа. В инструкции городского
префекта, т. е. градоначальника Рима, намечена между про-
чим одна обязанность, которая дает возможность судить о
мотивах учреждения самой должности. Префекту внушалось
«быстрой расправой обуздывать рабов и мятежных граж-
дан» . Очень любопытно это сопоставление рабов и мятеж-
ных граждан. Заместитель императора в столице назначался
для того, чтобы охранять существующий порядок от соци-
альных волнений, в которых, как показывали недавние со-
бытия, несвободный рабочий класс обыкновенно соединялся
со свободным низшим. Таким образом, новый правитель оп-
ределенно становился на сторону владельческих высших
классов и обещал им свою охрану..
Чем дальше само общество стояло от нивелирующих на-
правлений, тем более принцепс был склонен помогать обще-
ственной иерархии. Начинается резкое распределение обще-
ства на имущественные разряды с различными служебными
привилегиями и почетными отметками. Вслед за сенатор-
ским классом посредством высокого ценза замкули также
класс всадников. Из его среды были удалены люди разорив-
шиеся и вообще все те, кто не мог представить ценза в
400000 сестерциев. Только почетное право занимать видные
места в публичных процессиях или играх было сохранено за
людьми, которые раньше имели всаднический ценз пли чьи
отцы имели такой ценз.
Всадники, как уже было сказано, составили настоящий
служебный слой для занятия новых бюрократических долж-
180
ностей в империи. Август выделил из них высшую группу с
цензом, равным сенаторскому, в особый разряд illustres.
Для них были открыты все выдающиеся должности нового
режима, наместничества в императорских областях г префек-
тура Египта, префектуры претория и по хлебоснабжению. В
рядах этой новой императорской аристократии стоит один из
важнейших сотрудников Августа, Меценат, который из сво-
еобразной гордости не хотел вступать в кадры сенаторской
службы. Август всячески старался сблизиться с всадниками:
молодые люди этого класса образовали особую корпорацию,
во главе которой были поставлены внуки Августа под име-
нем старост или принцеп (principes) римской молодежи.
Всадники давно перестали быть кавалерией в гражданском
ополчении. Но в городе Риме из них были организованы
шесть парадных эскадронов, так наз. equites equo publico,
которым император ежегодно делал смотр и в состав кото-
рых он помещал отбор из всаднической молодежи. В театре
всадники занимали особые почетные места; среди них обла-
датели «публичного коня» (т. е. предоставленного на обще-
ственный счет) были выделены особым местом, они занима-
ли так называемый cuneus juniorum, ложи младших30.
Следующую группу составляли люди вновь разбогатев-
шие и те ветераны, которым император давал золотое кольцо
за особые заслуги, затем провинциалы, возведенные импера-
тором в звание всадников. Для этого низшего разряда всад-
ников были свои служебные кадры: они преимущественно
заполняли гражданские суды, список которых насчитывался
до 4000 присяжных. В остальной массе, plebs urbana, выде-
ляется еще одна группа, стоящая между всадниками и про-
стым народом, как бы средняя буржуазия Рима. Этому клас-
су был также предоставлен ряд судебных мест, для замеще-
ния которых требовался ценз в 200000 сестерциев; отсюда их
название ducenarii. Кроме того, им были предоставлены око-
ло 1000 мест окружных надзирателей или старост по город-
ским кварталам (vicorum magistri). Надзиратели, четыре,
пять человек на каждый квартал (которых в Риме было все-
го 265), назначались из местных обывателей кураторами ре-
гионов, т. е. больших городских частей. В известные торже-
ственные моменты они надевали парадный мундир, претек-
сту, и выступали в сопровождении двух ликторов.
Должность окружных магистров существовала издавна и
имела связь со старинным культом Лавров (Lares com-
pitales), и местных святых-покровителей, которым ставили
небольшие часовни или алтари (compita) на перекрестках.
181
Староста околотка вместе с женой, носившей также религи-
озный чин, магистры, и с небольшим жреческим братством
(collegium compitalicium) смотрели за Ларарием, которое
крестьяне обвешивали по окончании работ сломанными хо-
мутами и украшали в праздники цветами и лентами, местная
коллегия устраивала к этому времени гулянье и небольшие
публичные игры. С ростом столицы, с усилением иностран-
ной иммиграции культ Ларов пришел в упадок.
Поддаваясь некоторому течению общей религиозной ре-
ставрации, Август старался придать почитанию Ларов более
приличный характер, вероятно, субсидировал алтари и праз-
днества. Вместе с тем при нем в реставрированный культ
начинают вплетать почитание гения императора: в молитвах
стали поминать личного патрона государева совместно со
святыми околотка, это как бы значило, что император всюду
входит в среду тех высших местных сил, которые представ-
лялись обывателю оберегателями существующего социально-
го порядка. Таким образом, обновленный культ принял ох-
ранительно-политический оттенок, около него образовалась
своя общественная иерархия, сложилась своя мелкоместная
аристократия. Vicomagistri с коллегиями, стоявшими во гла-
ве околоточных культов, получили более видное значение в
городе; они образовали особый почетный разряд в мещанст-
ве . Это учреждение получило еще большее значение в дру-
гих городах, в италийских муниципиях и провинциальных
общинах. В этих мелких и средних копиях Рима культ им-
ператорского гения вместе с почитанием традиционных бо-
гов и святых-охранителей выдвинул новый привилегирован-
ный слой из зажиточных групп общества.
Вообще говоря, активное участие в культе, исправление
связанных с ним жреческих обязанностей и устройство игр
требовало довольно больших трат и было доступно лишь со-
стоятельным людям. Богатые слои свободных классов были
заняты службой в куриях, в местных сенатах. Соответствен-
но своему административному положению, декурионы, чле-
ны сената, занимали в муниципальном культе Цезарей вы-
сшие жреческие должности фламинов и иереев. К низшим
жреческим местам того же культа устремлялись лвЬдн друго-
го социального разряда, особенно зажиточные вольноотпу-
щенные. Эти низшие жрецы в городе составляли шестичлен-
ные коллегии: они были seviri Augustales. Севиры данного
года вместе с севирами прежних лет, уже прошедшими эту
должность, отделялись в особую почетную группу августа-
лов, промежуточную между декурионами муниципального
182
сената и местным плебсом,— приблизительно соответство-
вавшую римскому всадничеству.
Образование околоточной и муниципальной охраны под
почетным патронатом императора само по себе было явлени-
ем социальной иерархизации, но оно в свою очередь должно
было служить орудием дальнейшей социальной остановки и
замирания социальной жизни. Низшие классы могли состав-
лять свои коллегии и братства; но им трудно было думать о
какой-либо социальной борьбе, раз зажиточные группы
были организованы и прикрыты двойным религиозным и
политическим авторитетом. Нет ничего более характерного
для социального положения в начале империи, как замена
прежних демократических кружков и обществ, игравших та-
кую видную роль в конце республики, патронированными
союзами с местным жречеством во главе.
Принцепс шел навстречу этой организации социальных вер-
хов: власть его и опиралась на нее, и служила ей выражением.
Если в строении власти можно усматривать символ социального
порядка, то в данном случае этот символ был ясно начерчен и
отчетливо передавал тенденцию общественной жизни.
Общество это весьма чуждо демократическому сознанию
нашей новой европейско-американской культуры. Но мы мо-
жем воспроизвести в воображении его общий облик. Мы мо-
жем нарисовать себе его состав и группировку, когда оно в
полном сборе размещалось в цирке в крупный праздник. За-
метно отделялись общественные разряды по своему костюму,
по занимаемому ими положению. Впереди сидели сановники,
затем сенаторы и их сыновья. Далее шли четырнадцать скамей
для новой чиновной аристократии, всадников. Солдаты были
отделены от остального народа, плебеи семейные — от холо-
стых. Биограф Августа ставит императору в большую заслугу,
что он устранил беспорядочное смешение званий в цирке и рас-
садил граждан со строгим разбором, расписал их по табели
(ordinavit) . Иерархически размещенное общество, собрав-
шись на свой главный парад, присутствовало прежде всего при
акте большого публичного богослужения. Представление начи-
налось с того, что длинная процессия спускалась с Капитолия
и через форум проезжала в ворота цирка: среди нее двигались
жрецы, в больших колесницах везли изображения богов и обо-
готворенных императоров. В религиозном обряде еще раз по-
вторялась социальная градация.
Сам живой патрон общества не мог уклониться от появ-
ления на параде. Он сосредоточил в своих руках столичные
развлечения, дробившиеся раньше между капиталами не-
183
скольких магнатов. Но он не мог ограничиться одними тра-
тами, только кинуть деньги. Он должен был сам явиться на
общенародное собрание, это была обязанность его звания. В
цирке принцепс со своей свитой, окруженный сенаторами,
занимал место, открывавшее его всему народу. Его принима-
ли кликами политического приветствия. Могли быть и менее
приятные выражения общественного настроения. Но это не
изменяло общего склада социальных отношений. Всякому
магнату, патрону больших свит и фамилий, приходилось вы-
слушивать жалобы и шумные коллективные заявления зави-
симых от него людей. Зато в дни больших раздач они терпе-
ливо и смиренно стояли по местам. То же самое было теперь
у главного патрона, превзошедшего всех остальных. Демон-
страции в цирке уравновешивались системой кормления.
Это кормление столичной массы начато было еще консерва-
тивным правительством конца республики, превратившим
временно агитационную меру демократии в постоянную вы-
дачу и средство ублажения массы. Уступка правящей ари-
стократии являлась до известной степени орудием против
партии социальной реформы, суррогатом разрешения соци-
ального вопроса. Окончательное установление системы кор-
мления было поэтому как бы знаком гибели социальной ре-
формы. В этом деле, как и в подавлении общественно-пол-
итической жизни посредством закрытия клубов и
«неразрешенных» корпораций, принципат служит прямым
продолжением режима аристократии.
В системе кормления провели лишь более настойчивую
регламентацию. Принцепс и его министр хлебоснабжения,
praefectus annonae, заведовали подвозом, поставкой и рас-
пределением главного предмета первой необходимости. До-
ставление в порты, нагрузка, инвентарь хлебного флота, ог-
ромные магазины для хранения — все это требовало целой
армии подчиненных чиновников. При Августе число лиц,
получавших ежемесячно из государственных складов хлеб-
ный рацион пролетарии, было определено в 200000. Собст-
венно говоря, размеры выдачи, приходившейся на отдельно-
го человека, были совсем не так роскошны, чтобы можно
было назвать это проявление казенной благотворительности
премией за праздность. Это был дополнительный паек, на
который нельзя было существовать. Женщины были выклю-
чены от раздач. Выдавалось зерно только мужчинам, след,
на семьи, по 5 модиев в месяц = 2 пуда, или 2 2/3 фунта в
день. Для сравнения напомним, что Катон высчитывает ми-
нимальный паек раба в 4 модия зимой и 4 1/2 летом.
184
Если бы нужно было в немногих словах определить впе-
чатление, которое производит общество Рима и Италии в
эпоху установления принципата, мы могли сказать, что оно
замыкается в сложившихся рамках, останавливается в своем
движении. Это впечатление подкрепляют черты культурного
сознания эпохи.
Характерной политической формулой августовской эпохи
было восстановление «старинного и первоначального вида ре-
спублики» (priscailla et antiqua reinublicaeforma revocata)33. Под
этой формулой прошло конституционное соглашение, определив-
шее принципат. Сколько бы ни было здесь вложено политиче-
ской дипломатии и даже политического лицемерия, остается в
высшей степени характерным тот факт, что правительство искало
опоры в культе старины и шло ему навстречу. Политическая и
социальная реакция любит облекаться в формы ученого интереса
к национальной старине, любит поддерживать антикварные, ар-
хеологические разыскания, любит окружать себя атрибутами и
обстановкой подлинной и воображаемой древности. Археологи-
ческий национализм сильно выражен у самого Августа и в окру-
жающем его обществе. При благосклонной поддержке императо-
ра начал изображать славное прошлое Рима ритор Ливий на сво-
ем торжественном языке. В доме Августа учителем его внуков
был принят исследователь древности Веррий Флакк. Август был
не прочь указать с аффектацией на то, что на нем вся одежда
по-старинному приготовлена работой его домашних. Его дочь,
знаменитая впоследствии своим мотовством и приключениями
Юлия, должна была, по его воспитательному плану, расти, как
древняя римская девушка в скромной тиши за домашней работой,
приготовляя с рабынями пряжу. Можно догадываться, что в из-
вестных кругах блестящего римского общества эти причуды не
мало вызывали смеха, тем более, что добровольное воспитание не
уберегло дочь императора от бездны обыкновеннейших увлече-
ний; но Август проводил свой культ старины с серьезной миной.
Подогревать национальное чувство картинами великой
древности казалось Августу хорошим социально-педагогиче-
ским приемом. Подвига предков должны были утешить обще-
ство в его политическом бессилии. Биограф Августа Светоний
говорит: «Он чтил, почти наравне с бессмертными богами, ве-
ликих людей, которые вознесли так высоко римское могущест-
во, он велел возобновлять поставленные им памятники, сохра-
няя на них славные их надписи, он поставил их статуи в три-
умфальных костюмах под двумя портиками своего форума для
того, чтобы, как он говорил, их пример дал возможность су-
дить его самого, пока он в живых, а после его смерти — всех
185
государей, его преемников. Даже статуя Помпея была постав-
лена против его театра, под мраморной аркадой»34. Возвеличе-
ние деятелей прошлого должно было служить династическим
целям: Август старался собрать все традиции, все великие име-
на около имени своего и своей семьи. Соображения этой дина-
стической дипломатии ярко выступают в погребальных про-
цессиях императорского дома. Надо припомнить при этом, ка-
кое значение вообще для римского рода имели церемонии
похорон и особенно несение imagines, изображений предков,
которое нередко превращалось в драматическое шествие фигур
старины, представляемых лицами свиты нобилей. На похоро-
нах Августа несли изображения всех замечательных людей
Рима, начиная с Ромула, и между ними опять фигурировал
Помпей: процессия представляла как бы обоготворение всей
римской традиции в лицах. Еще любопытнее был тот погре-
бальный парад — funus imaginum maxime inlustre, — кото-
рый показали народу в начале правления Тиберия при погре-
бении его сына Друза. Тут вывели в длинной процессии родо-
начальника дома Юлиев (origo Juliae gentis) Энея, всех
альбанских царей, основателя города Ромула, потом сабин-
скую знать, от которой вели себя Клавдии, предки Тиберия,—
Атта Клауза и изображения всех представителей знаменитого
рода. В этом политическом театре характерно отстранение бли-
жайших прямых родственников Августа, темных Атиев и Ок-
тавиев, и появление такого литературно-романтического созда-
ния, как Эней, а в то же время любопытно желание династии
опереться на традиции римского нобилитета, подста- вить себя
чуть ли не к совокупному прошлому аристократии.
В пользу такого обоготворение римского прошлого с уве-
личением его в образе правящего дома работали и другие
сторонники нового строя. С подобной целью Агриппа вы-
строил знаменитый Пантеон. По мысли инициатора это был
общеримский национальный храм. Против входа поднима-
лась статуя Юпитера Карателя: направо и налево были бот
и герои, покровители Юлиева дома, Марс и Венера, Эней и
Юл, затем Ромул, основатель Рима патрицианского, и Це-
зарь, основатель Рима императорского.
С характерной аффектацией правительство любит напо-
минать о воспитательном значении старины. То собирают
моральные сентеции, рассыпанные у древних авторов, и по-
сылают их в провинции магистратам, то в римском сенате
читают, по предложению Августа, речи, которые произноси-
лись в эпоху старинных суровых нравов. В своем политиче-
ском завещании Август говорит: «Своими новыми законами
186
я опять поднял уважение к примерам и обычаям наших
предков, давно забытым»36.
В связи с политической романтикой стоит и религиозная
реставрация, которую опять-таки усердно поддерживало
правительство. Едва ли можно предполагать горячие религи-
озные чувства у Октавиана, усыновленного свободомысля-
щим Цезарем, учившегося в высшей греческой школе на Во-
стоке, интимного собеседника скептического Горация. Его
религиозная политика, вероятно, вся была тонким расчетом.
Но для того, чтобы пойти на этот путь, надо было встретить
соответствующий тон настроения в обществе. В этом отноше-
нии произошла несомненно перемена со времени Цезаря, ко-
торый, как говорят, публично выразил в сенате свое недове-
рие к учению о бессмертии души.
Усиление в римском обществе религиозных страхов и бла-
гочестивых упражнений, без сомнения, составляет факт, отра-
жающий лишь в другой форме все то же замирание политиче-
ской жизни. Мастер социального угадывания, каковым мы
должны признать Августа, отдал ему обильную дань. В 12 г.
до Р. X. Август стал в качестве великого понтифика во главе
культа. Всюду он начал показывать чрезвычайную ревность к
восстановлению заброшенных святынь, оживлению полузабы-
тых обрядов, открытию, подновлению и публикации старин-
ных пророчеств. Стараясь поднять народный культ Ларов, им-
ператор в то же время внушал аристократам необходимость
поддерживать старые домашние часовни. Он записался сам во
все религиозные союзы. Решено было начинать сенатские засе-
дания торжественным обрядам. Составили и издали свод мис-
тических пророчеств таинственной Сибиллы.
Римское общество подходило, по-видимому, к тому самому
концу, который завершил несколько раньше бурный, сверкав-
ший талантом и смелой мыслью век греческой демократии. И
тот, и другой мир укладывался своими утомленными членами,
своими истощенными жизнеными органами в формы, издавна
существовавшие на востоке и казавшиеся от незапамятной ста-
рины своими какими-то окаменевшими палеонтологическими
глыбами. Без сомнения, и там на этом царском астрологически
слаженном востоке когда-то кипела политическая борьба: сле-
ды демократических протестов остались еще в традиции ма-
ленькой Иудеи, несмотря на многократные клерикальные об-
работки ее истории. Мы можем предполагать то же самое на
родине Библии, в старинном Вавилоне: в кодексе Гаммураби
уцелела единственная, но для нас необычайно ценная главка,
содержащая угрозу жестокого преследования политических за-
187
говорщиков и их укрывателей37. Да и у самих проповедников
царства «не от мира сего» остались, под легко поддающимися
разгадке символами, проклятиями, посылаемые сильными сего
мира, вероятные отзвуки какой-то старинной задавленной оп-
позиции. Все это однако были лишь могильные памятники для
западного общества для греков и италиков, в тот момент, когда
у них самих стала водворяться монархическо-церковная, бю-
рократико-крепостная организация, давно восторжествовав-
шая на востоке.
Век демократии всюду был краток сравнительно с господ-
ством своего антагониста в Италии он, может быть, еще короче
и во всяком случае бледнее, чем в Греции. Демократия старин-
ных стран, лежащих у Средиземного моря, держалась на быте
независимых крестьян, мелких хозяев на земле, виноградарей,
пахарей, садоводов, в Греции также свободных ремесленни-
ков, каменщиков, гончаров-художников, оружейников и не-
крупных купцов-мореходов. Труд и энергия этих классов, их
жажда богатства и создали империалистическое расширение
как в Греции, так и в Риме. В современной жизни наиболее
ясно подобную связь демократии и империализма можно на-
блюдать в Северной Америке. Новая демократия выставила
однако рядом с этими воинственными задачами широкие идеа-
лы справедливого мирного раздела общего человеческого бо-
гатства, лишь слабо мелькающие в социальной мысли антично-
го мира. Новая демократия в то же время прочнее, устойчивее,
чем греческая и римская, и не даст себя одолеть. Судьба антич-
ных демократий для нее поучительна, но не в смысле «оши-
бок», которых следует избегать: всякое общество ведь работает
в меру своих сил. Поучение л£жит в другом, в возможности
сравнить и оценить условия разных эпох: демократические об-
щества Греции и Италии были слишком малочисленны и оди-
ноки; при своем расширении они не встречали равных сопер-
ников, которые научили бы их подумать об устройстве широ-
ких союзов однородных групп; империализм вырастал в виде
одностороннего господства и в конце концов «становился мо-
гильщиком» создавшего его общества. Подданные окружали
зерно энергических завоевателей плотной стеной крепостной
организации, и эта организация вторглась внутрь самого обще-
ства в виде невольничьей работы, разбивая таким образом пер-
воначальную трудовую основу независимых хозяйственных
элементов. Демократия была уже социально разрушена, когда
приходил соответственный политический конец, когда формы
господства и иерархии, установившиеся на окраине, в области
империи, появлялись в метрополии.
188
ПЕРЕЧЕНЬ ВАЖНЕЙШИХ СОБЫТИЙ,
УПОМЯНУТЫХ В КНИГЕ
II век до Р. X.
90-е годы. Рим конфискует большие территории у союз-
ников, отпавших во 2-й пунической войне: образование об-
ширного ager publicus преимущественно в средней и южной
Италии. Поселение ветеранов Сципиона, победителя Ганни-
бала в Апулии. Начало крупновладельческих оккупаций в
Италии. Сенат занимает руководящее положение в управле-
нии Италией.
198-188-167. Контрибуции с побеждаемых царей эллини-
стического Востока. После победы над Македонией в 167 г.
прекращается взимание чрезвычайного прямого налога
(tributum) с граждан. Военный бюджет переходит на взносы
вассалов Рима. Верховенство сената в финансах, администра-
ции и внешней политике.
146. Одновременный захват Карфагена, Македонии и
Греции и переход к системе непосредственного пользования
доходными провинциями. Начало завоевательного движения
капитала в Средиземном море (?появление заметок Катона о
сельском хозяйстве).
(Около 140 года Полибий составляет очерк действующей
римской конституции).
30-е годы. Неудачные войны в Испании. Упадок старой
системы ополчений. Образование оппозиции сенатскому
правительству: мелкий нобилитет, капиталисты-всадники,
малоземельные крестьяне, сельские рабочие, городской про-
летариат.
Конец 134 года. Объединение оппозиции на избрании
трибуном Тиберия Гракха. Возникновение римской демокра-
тии как активной силы.
133. Приобретение провинции Азии (наследство пергам-
ского царя). Реформы. Тиб. Гракха. Объявление принципа
и проведение на празднике народного верховенства. Закон
об апелляции к народному суду. Признание трибуна уполно-
моченным народа: собрание триб смещает трибуна Октавия,
возражавшего против аграрного проекта Гракха. Аграрная
реформа. Образование судебной и землеустроительной ко-
миссии триумвиров. Агитация среди италийского крестьян-
ства. Первая попытка партии популяров отнять у сената фи-
нансовое управление. Смерть Тиб. Гракха от частной рас-
189
правы нобилей.
132—129. Папирий Карбон вводит тайное голосование в
законодательных комициях и предлагает допустить много-
кратное переизбрание одного и того же трибуна. Закон Ати-
ния дает трибунам авторитетное положение в сенате.
Комиссия триумвиров встречает затруднения в споре с
владельцами оккупированных земель. Сципион Эмилиан,
покоритель Карфагена в Испании, выступает на защиту
крупных землевладельцев Рима и Италии. Закрытие комис-
сии триумвиров.
125. Предложение консула Фульвия Флакка о даровании
прав гражданства союзников. Восстание союзнического го-
рода Фреге л л и разрушение его римлянами.
Конец 124. Новое объединение оппозиционных элемен-
тов Рима и Италии на избрании трибуном Кая Гракха.
123. Реформы К. Гракха, как повторение и расширение
реформ Тиберия. Финансовая и административная катастро-
фа сената: передача управления Азии откупщикам из всад-
ников, образование суда всадников над поместниками, не-
посредственное вмешательство трибуна и народного собра-
ния в администрацию провинций. Закон о продаже дешевого
хлеба бедным гражданам. Аграрная реформа в соединении с
политической: требование дать союзникам права римского
гражданства.
122. Разлад в рядах партии популяров. Всадники против
аграрной реформы, направленной к восстановлению кресть-
янства. Попытка нобилитета привлечь крестьянство на свою
сторону: предложения трибуна Ливия Друза об устройстве
колоний в Италии вместо намеченных К. Гракхом колоний в
провинциях.
121. Гибель К. Гракха и Фульвия Флакка. Первое при-
менение военного положения во внутренней политике: сенат
вручает неограниченные полномочия (senatus consultum
uttimum) консулу Опимию. Казни и разгром демократиче-
ской партии.
120—118—111. Реакционное законодательство в аграрном
вопросе. 120. Отмена неотчуждаемости крестьянских наделов,
выданных из ager publicus. 118. (Lex Thoria) оккупированная
земля объявляется частной собственностью при условии взно-
сов в казну для раздачи бедным гражданам. 111. Отмена этих
взносов и массовая продажа казенной земли или отдача ее в
крупную аренду — в провинциях. Прекращение крестьянских
наделов в Италии.
118. Основание колонии Нарбона и начало провинции
190
Заальпийской Галлии.
112. Затруднения римлян в Африке. Нумидийский царь
Югу рта осаждает Цирту, где заключены римские негоциато-
ры.— Первое выступление новоизбранного трибуна Кая
Меммия, пытающегося восстановить партию популяров. 111.
Объявление войны Югурте по требованию народа. Югурта
подкупает сенатскую комиссию с М. Эмилием Скавром во
главе. Меммий вызывает Югурту на суд народа; трибун Ба-
бий препятствует допросу. Возобновление войны и позорная
капитуляция консульского войска.
109. Трибун Мамилий требует суда над командирами.
Начальство в Африке передано консервативному аристокра-
ту Кв. Цецилию Метеллу. Первое применение вербовки сол-
дат по всей Италии.
Конец 108. Кандидатом на консульство выступает homo
novus Кай Марий, помощник Метелла, избрание его при со-
действии откупщиков и солдат...
106. Окончание Марием африканской войны.
113—105. Неудачи римлян в Галлии против кимвров и
тевтонов.
104. Трибун Ап. Сатурнин агитирует за возобновление
консульства Мария. Триумф Мария над Югуртой и непос-
редственно следующий за этим его отъезд на север. Изгна-
ние непримиримого аристократа Сервилия Цепиона и поста-
новление о том, что осужденный народным судом навсегда
теряет место в сенате.
104—100. Непрерывное занятие консульства Марием. Его
походы в обеих Галлиях и разгром северных варваров. По-
явление новых форм жизни в навербованном войске.
I в е к
100. Популяры занимают большую часть должностей.
Шестое консульство Мария. Агитация Аппулы Сатурнина
(третий раз трибуном?). Широкий аграрный проект в инте-
ресах всего италийского крестьянства. Сатурнин привлекает
на голосование сельских жителей Италии, между ними быв-
ших солдат Мария. Сенат присягает на верность аграрному
закону Сатурнина; изгнание несогласного присягать Метел-
ла нумидийского. Рознь городских и сельских элементов.
Марий изменяет демократии и принимает от сената поруче-
ние подавить революцию: Сатурнин, претор Главция и др. с
отрядами крестьян осаждены в Капитолии и погибают.
191
90-е годы. Образование группы сторонников умеренно-
консервативной реформы: на их программе ограничение на-
родных собраний и трибуната, распространение прав граж-
данства на всю Италию, компромисс нобилетета с денежной
аристократией при допущении представителей последней в
сенат.
91. Ливий Друз Младший с программой умеренных ре-
формистов. Объединение италиков в большой союз для осу-
ществления своих политических требований. Смерть Друза.
90. Помпэй Силон с отрядом в 10 000 марсов на дороге к
Риму, чтобы голосовать о принятии союзников в гражданст-
во. Всадники против дарования прав италикам. Восстание
племен средней и южной Италии (bellum Marsicum). Три-
бун Варий требует наказания виновников отпадения. Обра-
зование отдельного от Рима союза «Италия» с центром в
Корфинии, с двумя консулами, сенатом и народным собра-
нием. В Риме права гражданства присуждаются всем союз-
никам (на севере до р. По), сохранившим верность, затем —
согласным положить оружие в известный срок. Военные
столкновения между римлянами и италиками с переменным
счастьем.
89. Денежный кризис в Риме; претор Азеллион, пытаю-
щийся облегчить положение должников, убит ростовщика-
ми.
Подавление восстания в средней Италии. Инсургенты пе-
реносят центр в Бовиан и дают неограниченную власть Пом-
пэдию Силону. Его поражение и смерть. Под оружием оста-
ются только самниты и луканы. В войне выдвигается Люций
Корнелий Сулла, избрание его консулом на следующий год.
88. Кризис римского господства на Востоке: избиение
римских негоциаторов в Азии: захват Азии и Греции Митри-
датом, царем Понта. Паника на римской бирже. Сенат пору-
чает командование на востоке Сулле. Всадники соединяются
с новыми гражданами, бывшими италиками, предложение
Сульпиния Руфа о равномерном распределении новых граж-
дан по всем трибам и о передаче командования Марию. Сул-
ла с войском идет на Рим. Смерть Сульпиция, изгнание Ма-
рия и др. популяров. Сулла помогает ввести реакционную
конституцию, сокращающую роль трибунов и народных со-
браний, и отправляется на восток. В Рим возвращаются де-
мократы, Марий, Корнелий Цинна, Папирий Карбон, Сер-
торий.
87. Консул Цинна, изгнанный из Рима коллегой, суллан-
цем Октавием, обращается в сунициппях к новым гражда-
192
нам, обещая им полное уравнение в правах. По взятии Рима
марианцы убивают нескольких нобилей-консерваторов.
86. Смерть Мария. Его заместитель, консул Валерий
Флакк, издает закон о принудительной кассации долгов и
отправляется в восточную войну в качестве самостоятельно-
го командира от партии популяров. Победы Суллы в Греции
над войсками Митридата.
85. Победы генерала партии популяров Фимбрии над
Митридатом. Войско Фимбрии покидает его и переходит к
Сулле.
84. Дарданский договор между Суллой и Митридатом,
возвращающий Риму области, утраченные в 88 году. Смерть
Цинны. Папирий Карбон проводит закон о полном уравне-
нии новых граждан со старыми (посредством записи новых
во все трибы).
83. Возвращение Суллы в Италию. К нему переходит
войско консула Сципиона. К ней Помпей с отрядом, набран-
ным в Пицене, присоединяется к Сулле.
82. Поражения войск демократической партии, истребле-
ние самнитского ополчения под Римом у Коллинских ворот.
Смерть Мария Младшего и Папирия Карбона, уход Серто-
рия в Испанию. Опалы, казни и конфискации Суллы. Сенат
утверждает все акты Суллы и предлагает народу объявить
его диктатором на неопределенное время legibus scribendis et
rei publicae constituendae.
31. Возобновление конституции 88 г. Суды над наместни-
ками переходят в руки сенаторов (в отмену закона Кая Грак-
ха 123 года). Наделение сулланских солдат землею, отнятой
у италийских муниципий. Египет по завещанию умершего
царя(?) отписан Риму.
79. Отречение Суллы от власти.
78. Смерть Суллы и демонстрации ветеранов при его по-
гребении. Консул М. Эмилий Лепид во вражде с сенатом,
уходит из Рима и собирает в Этрурии экспроприированных
Суллою италиков.
77. Помпей по поручению сената против Сертория в Ис-
пании. Серторий образует сенат из 300 римлян и заключает
договор с Митридатом о совместном нападении на Италию.
76. Трибун Сициний агитирует в пользу возобновления
отмененных Суллой демократических учреждений.
75. Сенат решает принять в подданство Рима Кирену, но
колеблется взять завещанную римскому народ Вифинию.
73. Трибун Лициний Макр выступает против сулланской
конституции и пытается восстановить демократическую пар-
7. Виппер, т. 2
193
тию. Восстание рабов в Италии (Спартак). Сулланец Л. Лици-
ний Лукулл, в качестве наместника Киликии, начинает кампа-
нию против Митридата. Смерть Сертория и торжество Помпея
в Испании. Завоевание Лукуллом Вифинии и Понта.
71. Победа претора М. Лициния Красса, по прозванию
Богатый, над рабами и возвращение Помпея из Испании.
Красс и Помпей, не распуская своих легионов, подходят к
Риму и требуют себе консульства на 70-й год. Соглашение
обоих командиров с демократической партией.
70. Консульство Красса и Помпея. Суд над наместником
Сицилии, сулланцем Берресом, и первое политическое вы-
ступление М. Туллия Цицерона. Восстановление прежней
политической роли трибунов. Реформа суда (lex Aurelia):
распределение судебных мест между сенаторами, всадника-
ми и эрарными трибунами.
70-63. Преобладание партии популяров.
69. Лукулл без разрешения сената начинает войну с ца-
рем Армении Тиграном и побеждает его.
67. Предложение трибуна Габиния о передаче Помпею
неограниченной власти над флотом и берегами для уничто-
жения морской державы пиратов в восточной части Среди-
земного моря.
66. Предложение трибуна Манилия о передаче imerium
magus над восточными областями Помпею; оно поддержано
Цицероном и Каем Юлием Цезарем, родственником Мария
и Цинны. Помпей сменяет Лукулла в войне с Митридатом.
65. Первый «заговор» сулланца Л. Сергия Каталины:
имеется в виду для противодействия Помпею провозгласить
диктатором Красса, помощником его Цезаря.
64. Крупные успехи Помпея на востоке: присоединение к
Римской империи Сирии (конец года). Каталина терпит по-
ражение на консульских выборах. Избрание консулом Цице-
рона. Избрание трибуном Сервилия Рулла; его аграрный за-
конопроект.
63. Консульство Цицерона. Он выступает противником
аграрного закона, Рулл берет свой проект назад. Второй «за-
говор» Каталины. Агитация по всей Италии. Лагерь катали-
нариев в Этрурии под начальством Манлия: в нем собирают-
ся преимущественно недовольные сельские элементы. Дви-
жение среди городских пролетариев Рима. Сенат закрывает
коллегии, т. е. политические клубы и союзы людей низших
классов, Цицерон устраивает соглашение между аристокра-
тией и всадниками (concordia ordinum). Каталина привлека-
ет сулланских ветеранов в Рим, но терпит поражение на вы-
194
борах в конце года. В заседании сената 7 ноября (в храме
Юпитера Статора) Цицерон старается вызвать Каталину на
решительные действия. Каталина выезжает в Этрурию. Ме-
телл Непот предлагает вручить Помпею диктатуру против
революционеров, Лентул и другие сторонники Каталины
арестованы в Риме на основании показаний аллоброгов. В
заседании 5 декабря (в храме Бонкордии) сенат, под влия-
нием речи М. Порция Катона, большинством голосов при-
суждает смерть арестованным, Цицерон в тот же день спе-
шит исполнить казнь.
62. Гибель Каталины в Этрурии. Возвращение Помпея с
востока, он распускает войско.
61. Предложение Флавия о наделении помпеянских сол-
дат землею. Сенат отказывает всадникам в скидке откупной
суммы с Азии.
60. (конец года). Союз Цезаря с откупщиками и его из-
брание в консулы. Тайное соглашение Цезаря, Помпея и
Красса (первый триумвират.).
69. Консульство Цезаря и консерватора И. Кальпурния
Бибула. Цезарь проводит обещанную откупщикам скидку.
Аграрный проект Цезаря в пользу ветеранов Помпея. Проти-
водействие коллеги Бибула и большинства сената. Цезарь
проводит плебисцит без утверждения сената. Цезарь получа-
ет сначала Галлию Предальпийскую, потом и Заальпийскую
на 5 лет. Египетский царь Птолемей Авлет подкупает Цезаря
и влиятельных сенаторов в свою пользу: банкир Рабирий
устраивает заем для этой цели.
58. Трибун Клодий в интересах Цезаря проводит закон
об изгнании тех, кто казнил граждан без суда, изгнание Ци-
церона, против которого направлена эта мера, Клодий раз-
рушает его дом на Палатине. Клодий проводит в широких
размерах хлебные раздачи, восстанавливает запрещенные в
63 году коллегии и своими дружинами бойкотирует сенат.
Присоединение к империи о. Кипра, Катор отправляется
туда для принятия казны и устройства администрации. Во-
енные действия Цезаря в Галлии: его победы над гельветами
и германским вождем Ариовистом.
57. Война Цезаря с белгами и покорение большей часта
Галлии. В Риме оппозиция триумвирату выражается в реше-
нии сената и народа вернуть Цицерона из ссылки. При про-
езде через Италию Цицерона приветствуют многие муници-
пии. Голод в Риме. Помпей добивается imperium mu jus над
несколькими провинциями, но получает от сената только по-
ручение устроить хлебоснабжение.
7'
195
56. Съезд триумвиров в Лукке и договор относительно
распределения провинций и войск.
55. Второе консульство Помпея и Красса. Экспедиция
наместника Сирии, Габиния, в Египет для восстановления
изгнанного Птолемея Авлета. Рабирий — министр финансов
в Египте.
54. Поход Красса против парфян. Защита Цицероном Га-
биния и Рабирия.
53. Поражение и гибель Красса на Евфрате. Союз Цеза-
ря и Помпея расстраивается.
52. Смерть Клодия от руки Милона и мщение Клодиевых
дружинников, зажигающих здание сената. Консерваторы со-
единяются вокруг Помпея. Третье консульство Помпея: он
консул без коллегии, фактически диктатор. Реакционные
меры в судоустройстве. Законы против подкупов и о поряд-
ке службы для восстановления равенства в среде аристокра-
тии. Выходит в свет трактат Цицерона de republica.
Восстание всей Галлии против Цезаря.
50. Вопрос о продолжении командования Цезаря и о его
праве выставить заочно кандидатуру на консульство. Агита-
ция Целия Руфа и Куриона в пользу Цезаря.(Осенью) сенат
дает противоречивые ответы на вопросы консула Кая Мар-
целла и трибуна Куриона о командовании Цезаря. Марцелл
поручает Помпею набрать войско для защиты Италии про-
тив Цезаря.
49. Сенат (1 янв.) требует от Цезаря сложения власти.
Трибуны Курион и Марк Антоний возражают и бегут к Це-
зарю. Цезарь дает солдатам обещания в Аримине и перехо-
дит с войском границу (Рубйкон). Помпей покидает Рим и
уезжает на восток, бегство крупных землевладельцев. Капи-
туляция Домицня Агенобарба в Коринфии. Цезарь в Брун-
дизии пытается помешать переправе Помпея, новые обеща-
ния войску. Цезарь в Риме захватывает священную кассу.
Распространение права гражданства на Предальпийскую
Галлию (за р. По). Поход Цезаря в Испанию и капитулиро-
вание 5 помпеянских легионов в Илерде. Осада Массилии
Цезарем. Бунт цезарианских солдат в Плаценции. Цезарь
заочно объявлен диктатором. Цезарь во второй раз в Риме,
проводит компромисс в долговом вопросе, слагает диктатуру
и заставляет выбрать себя на следующий год консулом.
48. Цезарь и Помпей в Эпире, неудачная осада Цезарем
лагеря Помпея в Диррахии. Поражение Помпея при Фарса-
ле, его бегство и смерть в Египте. Цезарь прибывает в Алек-
сандрию. В Риме объявляют его заочно диктатором без оп-
196
ределения срока.
Социальное движение в Риме, претор Целий Руф, при-
нявший сторону должников и пролетариев, изгнан из Рима,
его соединение с Милоном и гибель их на юге Италии.
47. Цезарь сначала осажден александрийцами (bellum
Alexandrinum), потом одерживает верх и передает корону
Клеопатре. Поход Цезаря в М. Азию против сына Митрида-
та, Фирнака. Социальное движение в Риме с Долабеллой во
главе. Помощник диктатора Марк Антоний не в силах совла-
дать с ним. Возвращение Цезаря в Рим, новое решение дол-
гового и квартирного налога, уступки демократам.
В Африке вновь собираются помпеянцы и республикан-
цы, в союзе с царем Нумидии, Юбой. Крупное восстание
цезарианских солдат, требующих нового уговора для афри-
канского похода. Отпадение Испании.
46. Поражение помпеянцев при Талсе, смерть Катона в
Утике. Четыре триумфа Цезаря; над Галлией (казнь Вер-
нингеторикса), Египтом, Понтом и Нумидией. Диктатура
Цезаря объявлена сначала на 10 лет, потом пожизненно.
Большие выдачи солдатам и народу; раздача земель ветера-
нам с нарушением права частной собственности граждан. За-
крытие возобновленных в 58 году коллегий, сокращение
числа получателей хлеба, разрыв Цезаря с демократами.
Диктатор назначает на все должности, составляет по усмот-
рению список сената, распоряжается полновластно финанса-
ми. Расширение состава бюрократии; учреждение городских
префектов. Реакционный закон о составе судов. Реформа
(юлианская) календаря, вследствие чего данный год растя-
гивается на 15 месяцев.
45. Помпеянцы собираются в Испанию. Битва при Мун-
де, гибель старшего сына Помпея. По возвращении из Испа-
нии Цезарю присуждают наследственный титул императора
и божеские почести.
44. Цезарь готовит поход на парфян, опыт его с царски-
ми символами. Заговор помпеянцев Марка Брута, Кая Кас-
сия, цезарианцев, Требония, Децима Брута и др. 15 марта
смерть Цезаря в сенате. Агитация Брута в Риме и отъезд его
с Кассием на восток. Антоний в обладании казны Цезаря.
Появление (в апреле) Октавия, принимающего имя и на-
следство Цезаря. (Осенью) Антоний и Октавиан вербуют
каждый в свою пользу легионы и ветеранов Цезаря. Децим
Брут собирает войско на севере Италии.
43. Сенат под руководством Цицерона становится на сто-
рону М. Брута, Кассия и Д. Брута, объявляет Антония в
197
опале и принимает услуга Октавиана. Войско Октавиана,
постановление сенатом под начальство консулов Гирция и
Пансы, идет на освобождение Дец. Брута, осажденного в
Мутине Антонием. Кровопролитные бои под Мутиной (ап-
рель), гибель обоих консулов. Отказ цезарианских солдат
помогать Дец. Бруту, его смерть. Солдаты Лепида в Зааль-
пийской Галлии объявляют себя в пользу Антония. Все че-
тыре армии, стоявшие на западе, соединяются вместе и за-
ставляют Антония и Октавиана помириться, их договор в
Бононии. Главные командиры идут на Рим, объявляют опа-
лы, казни и конфискации. Смерть Цицерона. Антоний, Ок-
тавиан, Лепид провозглашают себя триумвирами rei publicae
constituendae.
42. Вымогательства триумвиров в Италии. Столкновение
триумвиров с республиканцами в Македонии. Две битвы
при Филиппи, смерть Кассия, Брута, младшего Катона и др.
республиканцев. Договор Антония и Октавиана в Филиппи
о размежевании власти и устранении ветеранов: Антоний ос-
тается на востоке для составления финансового фонда, Ок-
тавиан возвращается в Италию для организации наделов.
41. Колонии ветеранов в 16 городах Италии. Флот Сек-
ста Помпея, утвердившегося в Сицилии, господствует в За-
падном море. Восстание Италии против триумвиров под ру-
ководством консула Люция Антония, запершегося в Перузии
(bellum Perusinum). Солдаты и офицеры выступают посред-
никами; сильнейшее развитие военного парламентаризма.
Взятие Перузии Октавианом и жестокая расправа над плен-
ными. Военное положение в Италии.
40. Договор Антония и Октавиана в Брундизии. Вторже-
ние парфян с римским эмигрантом Лабиеном в М. Азию.
39. Договор на мысу Мизенском между Антонием, Окта-
вианом и Секстом Помпеем. Парфяне отбиты из М. Азии.
37. Договор Антония и Октавиана в Тареате.
36. Октавиан разрушает морскую державу С. Помпея;
смерть последнего. Октавиан облегчает финансовые тяготы
и административное давление в Италии, принимает звание
трибуна и обещает сложить чрезвычайную власть. Антоний
отписывает Клеопатре и ее детям Сирию, Кипр и др. обла-
сти.
35—33. Поход Антония в Армению и на парфян.
32. Октавиан входит с солдатами в сенат и заставит объ-
явить Антония врагом отечества.
31. Битва при Акции: Клеопатра уводит египетский
флот, остальные корабли и войско Антония сдаются М. Вип-
198
санию Агриппе, главнокомандующему Октавиановых сил.
30. Смерть Антония и Клеопатры. Октавиан присоединя-
ет Египет. Бунт отпущенных солдат.
29. Триумф Октавиана.
28. Октавиан провозглашен наследственным императо-
ром. Агриппа и Октавиан производят очищение сената, Ок-
тавиан — princeps senatus.
27. Договор между императором и сенатом относительно
провинций. Октавиан принимает имя Ав1уста. Устройство
галльских провинций императора.
25. Назначение постоянного префекта PiiMa*(praefectus
urbi).
23. Болезнь и завещание Августа. Оппозиция проводит в
консулы почитателя Брута, Сестия. Август отказывается от
консульства и принимает пожизненное трибунство.
22. Наводнение и голод в Риме. Август отказывается от
предложенной ему диктатуры и берет на себя устройство
хлебоснабжения.
19. Август на востоке. Движение в Риме Эгнация Руфа.
Августа спешно вызывают в Италию. Подавление начинаю-
щейся революции, смерть Эгнация. Август решает прини-
мать консульство вне очереди.
17. Юбилейные торжества.
13. Смерть Агриппы, фактического соправителя Августа.
14—9. Присоединение дунайских областей.
12—7. Захват зарейнской Германии.
10. Начало культа императора на западе (в Галлии).
5—2. Наследниками Августа назначены усыновленные им
внуки Кай и Люций Цезари. Момент высшего могущества
Августа.
199
Примечания.
VII
1. Моммсен, Р и., т. III, гл. II: Старинная республика и новая монархия.
2. Nitzich b Jahrbuch. f. Philol. u. Padagog. Bd. 77 (1858)
3. Hur, История римской республики VI, 3.
4. Арр. II, 20.
5. Dio Cass. 37, 42-43.
6. Cic. at. Att. 2, 33; de prov. cons. 17, 41.
7. Арр. II, 14.
8. Ed. Schmidt, Flug-schriften a. d. Zeit d. ersten Triumvirats, N. Jhrbb.
klass. Alt. IV, 1901.
9. Арр. II, 13.
10. Cic. in Vatin, 12, 29.
И. Арр. II, 10.
12. Ferrero, Grandeur ct decadence de Rome trad. p. U Mengin 1, 38;.
13. Dio 38, 1-2; 7
14. Моммсен, P. и. t. Ill, гл. 7
15. Hur, 1, e.
16. Ferrero, в особен, гл. 2, 3 н 5 II тома.
17. Suet. Caes. 27
18. id. 28.
19. Caes. bel. civ. 1, 15.
20. Plut. Caes. 22.
21. Suet. Caes. 47.
22. Ferrero II, p. 69 на основании Caes. b. Gall. 1, 14.
23. id. II, pp. 50, 393-4.
24. Cic. ad. Attic. 1, 12, 13, 14, 16, 17 .
25. Моммсен. P и. т. Ill, гл. 8.
26. Cic. de dom. 9, 23; Plut. Cic. 32, 33.
27. Cic. p. Sestio 50, 107.
28. Plut. Pomp. 48, 49; Dio 39, 9; Cic. ad Attic. 4, 17
29. Арр. II, 17, 18; Plut. Pomp. 51; Caes, 21
30. Catull. c. 29.
31. Арр. II, 21.
32. Cic. de rep. Ill, 13, 23.
33. id. II, 9, 16.
34. id. 1, 31, 47-32, 49.
35. id. 1, 45, 69.
36. id. II. 12, 23.
37. id. VI, 9 ssq.
38. Cic. de rer вся V книга.
39. id. II, 14, 26-15, 29.
40. Dio 40, 50, ssq; Арр. II, 23.
41. Dio 40, 56.
42. Арр. II, 24.
200
43. Veil II, 49.
44. Miinzer, Beitrage zur Quelenkritik d. Naturgeschichte d Plinius, 1896
45. Cic. ad. Attic. V, 7
46. Veil. II, 48.
47 Suet Caes. 29.
VIII
1 Fervero II, 8.
2. Арр. II, 36, 37, Plut. Pomp. 59
3. Caes. b. civ 1, 7
4. Suet. Caes. 23.
5. id. 27
6. Dio 40, 56.
7 Suet. Caes. 28.
8. Liv. epit. 108; Cic. ad. Attic. VIII, 3, 3.
9. Арр. II, 30.
10. Dio 40, 63.
11. Cic. ad Att. V, 21, 13.
12. id. VIII, 12b.
13. id. VII, 13a.
14. id. IX, 13, 16.
15. id. IX, 18.
16. id. X, 8.
17 id. X, 8.
18. id. IX, 9, 4; Dio 41, 37
19. Caes в civ III, 1, Suet. Caes 42.
20. Арр. II, 48; Dio 41, 37, 38.
21 Dio 41, 38.
22. id. 42, 23-25.
23. Veil. II, 68.
24. Dio 42, 20; таково толкование Lange, Romische Alterth. Ill, 420
25. Dio 42, 27-33.
26. id. 42, 51; Suet. Caes. 38.
27 Арр. II, 47; Dio 41, 26-35
28. Арр. II, 92.
29. Арр. II, 141
30. Cic, ad famil. IX, 15, 5
31 Арр. II, 141
32. Plut. Caes. 56; Dio 43, 10
33. Dio 43, 24.
34. id. 43, 44.
35. Suet. Caes. 42.
36. Pohlmann, Geschichte d. antik. Commun. II, 603 ssq.
37 Epist. ad. Caes. sen. II, 10.
38. Suet. Caes. 41
39. id. 52.
40. id. 77
41 Арр. II, 137-141
201
IX
1. Арр. Ill, 43.
2. id. Ill, 44.
3. id. Ill, 45-46; Cic. Philip. XIII, 9, 19.
4. App. Ill, 68.
5. id. Ill, 83-84.
6. Cic. ad famil. X, 35.
7. Suet. Aug. 26.
8. Cic. Phil VI, 7, 19.
9. id. VII, 8, 23.
10. App. Ill, 92.
11. id. IV, 6.
12. Veil. II, 66.
13. App. IV, 17-30.
14. Willems 1. с. 1, 617.
15. Dio 46, 14-17.
16. App. IV, 31; Suet. Aug. 12.
17. App. IV, 32-4.
18. id. IV, 3.
19. Dio 46, 14.
20. App. IV, 133.
21. id. IV, 124.
22. id. IV, 135-6.
23. Jullian, Les transformations de I’ltalie sous les empereurs Romains 1884.
24. Peter, fragm. hist. Lat., p. 268-9, № 3.
25. App. V, 54.
26. Gardthausen, Augustus u. seine Zeit. 1, 198.
27 Dio 48, 8; 9.
28. Dio 48, 10; App. V, 20.
29. Suet. Aug. 14.
30. id. 15.
31. Veil. II, 73/
32. App. V, 72; Dio 48, 36.
33. Monum. Ancyran. c. 25.
34. Suet. Aug. 13.
35. Gardthausen 1, c. 1. Th. II Bd. p. 485 s§q.
36. Dio 48, 35.
37. id. 48, 35; 43, 50, 10.
38. id. 48, 34.
39. Mon. Anc. 16.
40. App. V, 132.
41. Dio 47, 21; Plut. Brut. 24.
42. App. IV, 66-74.
43. App. V, 5; Plut, Ant. 24; Strab. 12, 8, 9; Plut. Ant. 69.
44. Dio 50, 2.
45. Horat. Qd. II. 7.
46. id. Od. II, 1.
47. id. Epod. 7; Od. 1, 35.
48. id. Od. II, 16; IV, 35.
49. Tacit. Ann. 1, 2.
50. Horat. Od. II, 10.
51. Horat. Epist, 1, 1.
52. id. 1, 6.
53. Hor. Od. 1, 12.
202
54. id. 1, 35; III, 6.
55. id. Ill, 3.
56. Virg. Aen. 1, 278.
57. Virg. Georg. Ill, 16.
58. Hor. Od. Ill, 1.
59. Id. Od. Ill, 2; 3; 5; IV, 14; 15; Epist. II, 1
X
1. Dio 52, 1-41.
2. id. 52, 15 - 16.
3. id. 53, 11; 12.
4. id. 53, 2; 4.
5. id. 53, 11; 12.
6. Res. Gestae dive Augusti ex monumentis Ancyrano et Apolloniensi iterum
edidit Mommsen. Berolini 1883.
7. Mon. Anc. 5.
8. id. 6.
9. id. 1.
10. id. 7.
11. id. 34.
12. ibid.
13. id. 25.
14. id. 34.
15. id. 34, 35.
16. Dio. 51, 3—5; Suet. Aug. 17
17. Suet. Aug. 25.
18. Dio 51: 29.
19. id. 52, 41.
20. Suet. Aug. 35.
21. Dio 54, 15.
22. Tacit. 2, 43.
23. Veil. II, 53.
24. Mon. Anc. passim.
25. Suet. Aug. 28.
26. Dio 53, 12.
27. Tacit. Ann. IV, 17
28. Suet. Aug. 101.
29. M. Anc. 17.
30. Tac. Ann. 13, 31.
31. Dio 53, 30.
32. Suet. Aug. 101.
33. Dio 43, 45.
34. Abele, Der Senat unter Augustus, Paderborn 1907, p. 16 ssq.
35. Dio 54, 25; 55, 23.
36. Suet. Tib. 30.
37. Tacit. 1, 16; 25; 26; 37; 39. Ann.
38. Dio 53, 19.
39. Dio 53, 31.
40. Suet. Aug. 28.
41. Tac. Ann. 3, 56.
42. Abele 1 c. p. 31
43. Dio 54, 1.
44. Veil. II, 91-92.
203
45. Mon. Anc. 6.
46. Lectiones senatus Suet. Aug. 35, 37; Dio 52, 42; 54, 13; 54, 35; 55, 13;
иностран. снош. Strab. 17, 3, 25; cura annonae Dio 54, 1; назначение
священников Dio 51, 20.
47. Gardthausen I Th. II Bd., 9, 8. (Das neue Saculum).
XI
1. Арр. V, 130; Veil. II, 89.
2. Korremann, Zum. Monumentum Ancyranum, Lehmann's, Beitrage z. alt.
Gesch. II, 1 (1902); III, 1 (1903).
3. M. Anc. 32—33.
4. Hor. Od. IV, 35.
5. M. Anc. 31.
6. Strab. 17, 1, 13.
7. Dio 53, 29.
8. Plin. H. Nat. 18, 20, 182; Dio 53, 25.
9. Joseph, bel. Jud. II, 371.
10. Dio 54, 32^1; Tac. Ann. II, 8.
11. Dio 54, 36; 55, 2; Strab. 7, 3, 10.
12. M. Anc. 14.
13. M. Anc. 14-33.
14. Hirschfeld, Die kaiserl, Verwaltungsbeamten dis auf Diocletian. II Aufl.
Berlin, 1905, p. 343-371.
15. Mommsen, Rom. Gesch. V, 557.
16. Strab. 17, 1, 13.
17. M. Anc. 35.
18. Kornemann, Zur Geschichte der antiken Hefrscherkulte, Lehmann’s
Beitrage etc. 1,1 (1901).
19. CLG 2957.
20. CLG 2369.
21. Tac. Ann. 1, 78.
22. Guiraud, Les assemblies provinciales de 1’empire Romain, p. 45; Dio 54,
32.
23. Tac. Ann. XIV, 31.
24. Kornemann, Zur Gesch. d. antikeh Herrscherkulte.
25. CLG 3495-7.
26. Suet. 45.
27. Gardthausen I. Th., II Bd., pp. 510—16.
28. Suet. Ang. 40.
29. Tacit. Ann. VI, II.
30. Suet. Ang. 44.
31. id 30; Dio 55, 8.
32. Suet. ?.ng 44
33. Veil. II, 89.
34. Suet. Aug. 31.
35. Tac. Ann. IV, 9.
36. M. Anc. 8.
37. Cod. Hammurabi §109.
204
F=> IX/1
И
РАННЕЕ
ХРИСТИАНСТВО
Часть первая
ГОСУДАРСТВО
И РЕЛИГИЯ
В АНТИЧНОМ
МИРЕ
за
1. Государство и религия в эллинистических
монархиях
Христианских писателей II и III вв. н. э. весьма зани-
мала тема противопоставления церкви, как «царства
божия» (regnum dei), государству, как царству кесаря
(regnum caesaris). Наиболее крайние из них утверждали, что
церковь существует от века, более умеренные ограничива-
лись признанием параллелизма, одновременности возникно-
вения двух всемирных общечеловеческих организаций.
Первые очертания церкви мы можем отметить в эпоху гос-
подства в Передней Азии персидской монархии Ахеменидов,
выступавшей с притязанием на всемирное владычество. Пол-
итика Ахеменидов в религиозном вопросе отличалась относи-
тельной мягкостью и умеренностью. Однако персидские цари
нашли нужным войти в соглашение с наиболее зажиточными,
интеллигентными и влиятельными слоями подчиненного их де-
ржаве трудового и производительного населения.
Под видом великодушного жеста царской милости пер-
сидские властители с тонким расчетом проводили меру обес-
206
печения политической безопасности правящего класса своей,
державы, предоставляя иудейской жреческой аристократии
хранить у себя золотые запасы, собирать подать с единовер-
цев и управлять, вместе с тем, их духовной жизнью. Откры-
вая центр для массовых богомолий, правительство над-
еялось, что эта второразрядная администрация будет слу-
жить для удержания в повиновении обширной рассеянной
паствы иноверных обывателей.
Веротерпимость персов объясняется, может быть, отчасти
тем, что сирийско-иудейская денежная аристократия служи-
ла крайне необходимым орудием в финансовом управлении
империи. Связь персидского государства с иудейской обще-
ственностью не оставалась только внешней и деловой: две
культуры — иранская и семито-левантинская — сближались
друг с другом; в позднем иудействе заметно сильное влияние
иранского дуализма: иудейский Ягве принял черты бога све-
та Ахурамазды; воспринято было представление о суде
божьем, о рае и аде, о воскресении мертвых, о переселении
душ в небесный светлый мир.
Иные приемы религиозной политики появляются а Пере-
дней Азии и Египте после завоеваний Александра, с водво-
рением здесь македонских и греческих военных и торгово-
ремесленных элементов. Тогда как персы управляли массой
инородческих и иноверных обывателей из своей горной
твердыни, основатели эллинистических государств засели
среди самого покоренного населения, выстроили множество
военных колоний и ремесленных поселков с формами управ-
ления греческих полисов.
Отношение к религии со стороны Птолемеев, Селевки-
дов, Атталидов нельзя назвать режимом веротерпимости: го-
судари для укрепления своего авторитета хотели сами стать
во главе культа. Религия была в их руках применяемым со-
знательно и систематически орудием управления, средством
подчинения масс в финансовом и полицейском смысле; пуб-
личные празднества служили, с одной стороны, возвеличе-
нию особы государя, а с другой — давали повод к раздаче
народу всякого рода щедрот, ублажению толпы. Политиче-
ский расчет проявился и в присвоении Птолемеем I титула
Сотера (Спасителя).
Эллинистические цари передали римским цезарям все
формы обдуманно выработанной государственной религии:
апофеоз умершего государя, включение гения живого вла-
дыки в число небожителей, большие торжественные собра-
ния с жертвоприношениями, играми и раздачами, крупный
207
штат совершающего культовые действия жречества.
Разумеется, при всем организаторском искусстве Птоле-
меи, Селевкиды и Атталиды не могли овладеть религиозны-
ми движениями, происходившими в широких массах разору-
женного, угнетенного работой и налогами населения: там
были свои учителя и толкователи, своя наука и литература,
коренившаяся в старинных местных традициях, не уступав-
шая пришлой греческой; египетские, сирийские, иудейские,
малоазийские писатели, ораторы, проповедники, коммента-
торы старинных законов усвоили греческий язык как офи-
циально обязательный и литературно гибкий, но выработали
свои особые философские, историографические, юридиче-
ские приемы и системы; такими писателями были Манефон,
воссоздавший старинные египетские летописи, Беросс, вос-
становитель истории Вавилона. Их современниками являют-
ся редакторы грандиозного законодательного и историческо-
го сборника, который потом, в руках христианских богосло-
вов, получил «авторитетное» имя Ветхого завета. Эта
«священная» книга, постоянно пополняемая новыми пред-
сказаниями, открывала угнетенному, страдающему народу
перспективу отмщения, расправы над «сатанинским государ-
ством» — «чудовищным зверем», возвещала близкое явление
чудесного, сияющего вождя-избавителя.
В этих пророчествах отражались факты реальной дейст-
вительности. Уже в 60-х годах II в. до н. э. как раз самому
ревностному насадителю государственной религии, Антиоху
IV Эпифану, пришлось встретиться с восстанием иудейских
Маккавеев, которое поднялось в свою очередь под знаменем
религии, в виде священной войны — во имя «божьей прав-
ды».
После завоевания Сирии Помпеем (63 г. до н. э.) и Егип-
та Августом (в 30 г. до п. э.) к Риму перешло владение Се-
левкидов и Птолемеев со всеми их богатствами, но и со все-
ми затруднениями, со всей опасностью, которую порождали
крайне обостренные социальные противоречия древних
культурных областей Передней Азии и северо-восточной
Африки.
При Августе еще не было произнесено слово «мессия»
(по иудейскому произношению «машиах»), переведенное
потом по-гречески «Христос» («помазанник божий»), но
были налицо все черты, вся программа мессианизма; в 16 г.
н. э. Иуда Гавлонитский (или Галилеянин) поднял восста-
ние во имя «божьей правды» в ожидании непосредственного
появления вождя: в представлении борцов за «истинную
208
веру» все признаки сатанинской, враждебной богу силы
были перенесены на Рим. Regnum caesaris оказалось regnum
diaboli.
2. Кружки и товарищества в Греции в последние три века
до нашей эры
В последние века до нашей эры Греция становится клас-
сической страной кружков, товариществ, братств, мелких
замкнутых союзов, группировок частных лиц, уходящих в
свою углубленную внутреннюю жизнь, сторонящихся вой-
ны, политики, администрации, шумных общих собраний.
Когда начинают возникать эти кружки и товарищества?
Мы вправе, может быть, сказать, что прообразом подобного
дружеского кружка или братства, стоявшего вне политики,
была группа друзей — учеников Сократа, собиравшаяся во
время Пелопоннесской войны. В политическом процессе
против Сократа ему ставили в вину развращение юношества
и пренебрежение к богам, которых чтит весь город; этим об-
винители хотели сказать, что философ отвлекает молодежь
от служения государству и вселяет презрение к охраняющим
государство богам.
Противники Сократа, которые могли сослаться на измену
Афинам как раз самых даровитых учеников Сократа — Ал-
кивиада, Крития, Ксенофонта, были по-своему правы: они
почуяли трещину в политическом здании, испугались аполи-
тизма. Да, возникновение подобного содружества было на-
глядным доказательством того, что от служения государству
начинают ускользать наиболее активные члены общества.
Последующих за Сократом философов уже не преследова-
ли, потому что к тому времени город-государство, греческий
полис, совсем распался, потерял свой авторитет: школы
Платона, Аристотеля, Зенона, Эпикура строились по типу
содружеств, или братств, совершенно беспрепятственно.
Так же как ученые, преподаватели, риторы стали объеди-
няться в содружества, или братства, представители других
профессий — ремесленники, художники, музыканты, моря-
ки, виноградари и т. д. Общая черта, свойственная им
всем,— стремление уйти от политики, от гражданских тре-
вог и столкновений, от партийных интриг, от соперничества
честолюбий, отдаться заботам о взаимной помощи и умствен-
209
ному общению исключительно в своей дружеской, товарище-
ской профессиональной среде. В Греции такие содружества,
кружки и частные союзы назывались diaoot и epavot. Их
было бесконечное множество, и мотивы для образования их
были самые разнообразные. Были содружества торговцев.
Особенно крупные соединения их имелись в больших торг-
овых центрах — Афинах, Делосе, Родосе, Александрии; они
были связаны между собой общими коммерческими операци-
ями. Были союзы рудокопов, которых сближала их тяжелая
работа. Были союзы скульпторов и гончаров. Люди объеди-
нялись для общих праздничных развлечений в дни празд-
неств. Соединялись также в похоронные товарищества, для
того чтобы обеспечить себе покойную могилу и этим самым
приготовить себе лучшее место в будущей, загробной жизни.
Такого рода союзы были особенно популярны среди бедно-
ты, среди трудового люда, среди рабов.
Всем кружкам, содружествам, товариществам в той или
иной мере присущ был религиозный элемент, и это вполне
понятно: ведь если они отказались от подчинения и доверия
к богам государственным, сочленам кружка или содружества
необходимо было найти себе защиту в лице особого высшего
покровителя, выбрать себе особо близкого гения-хранителя.
Таковых они находили в божествах второстепенных и в ге-
роях, по мнению греков — «сверхчеловеках, обретших бес-
смертие». Наибольшую популярность в кружковой жизни
Греции приобрели Дионис, Гермес, Геракл, Орфей, Аскле-
пий. Поначалу эти герои были покровителями определенных
профессий: Дионис — виноградарей, Асклепий — врачей,
Орфей — певцов и музыкантов, но с течением времени они
получили более широкую популярйость; в то же время пер-
воначальному мифу, грубому и чувственному, стали прида-
вать более возвышенное, морализирующее истолкование.
Так, Дионис, растерзанный менадами и воскрешенный Зев-
сом, становится символическим образом страдальца, воз-
рождающегося для новой блаженной жизни; Орфей, нисхо-
дивший в ад и очаровавший самого царя подземного мира,
становится гением побеждающего смерть вдохновения, вы-
рывающейся из мрака к свету бессмертной души; Гермес ста-
новится хранителем человеческого стада, спасителем заблуд-
ших овец. Пройдет некоторое время — и статуя Гермеса, не-
сущего на плечах ягненка, совершенно определенно станет
прообразом Христа, доброго пастыря.
В закрытых собраниях, где сходились члены кружка,
возносились молитвы к божественному патрону; особые дни
210
посвящались памяти рождения и смерти своих драгоценных,
нежно любимых покровителей. В полной таинственности
ночной тишине разыгрывались драматические действия —
мистерии, где изображалась судьба умирающего и возрожда-
ющегося гения-покровителя; верующие, участники таинства,
считали себя таким способом приобщенными к его живитель-
ной силе, приготовленными к воскресению, к будущей веч-
ной жизни.
Появление кружков, мелких сектантстких групп усили-
вается особенно тогда, когда политически ослабленная Гре-
ция делается добычей сначала Македонии, а потом Рима.
Все эти условия создавали благоприятную почву для втор-
жения новой религии, которая в свою очередь способна была
объединить раздробленность своей общей тенденцией. Как
было почитателям Диониса, Гермеса, Орфея, Геракла усто-
ять против соблазна поверить, что именно их любимый, дра-
гоценный единственный гений-хранитель и есть вместе с тем
спаситель мира! Великое множество мелких ячеек, из кото-
рых потом составилась вселенская церковь, уже задолго до
начала нашей эры существовало в политически обескровлен-
ном греческом мире. Принятие христианства было концом
их раздробленности.
Форма кружков и товариществ, существовавших в Гре-
ции, была воспринята христианскими общинами Египта, Си-
рии, Малой Азии. В 70-х годах II в. н. э. Лукиан называет
христианские общины fhaooi, их руководителей diaoap%ai,
Цельс около того же времени называет членов христианских
общин diacranai; ясно, что в глазах языческих писателей, в
понятиях римских властей, христианские экклесии (общи-
ны, церкви) по своей организации ничем не отличались от
греческих Jhaaoi и epavoi.
3. Религиозные движения в эпоху наибольшего развития
рабовладения
В рабовладельческом обществе II—I вв. до н. э. черта раз-
деления между господствующими классами и трудящимися
проходит необычайно резко: по взгляду господ, на вольноот-
пущеннике, как бы высоко ни поднималось его материальное
благополучие, оставалось неизгладимое пятно его рабского
происхождения. Презрение «благородных» к «черни», оп-
211
позиция низших слоев населения, всех отстраненных от уча-
стия в политике или устранившихся от нее, носит исключи-
тельный, непримиримый характер. Безгранична ненависть
бедноты, угнетенных и рабов к угнетателям, ко всем тем, кто
обогатился военной добычей: возведенные ими красивые
храмы, триумфальные ворота, статуи богов и царей — пред-
мет отвращения для трудящихся. Отсюда крайность в мо-
ральных суждениях, распространенных в среде бедноты; ас-
кеты — пророки, выразители чувств и понятий угнетенных
масс,— проклинают все виды богатства, довольства, матери-
ального благополучия, эстетической красоты, возводят бед-
ность в идеал, объявляют ее святым состоянием, доброде-
телью и заслугой перед богом.
В результате продолжительных войн в центре торжеству-
ющей римской державы — Италии скопились массы рабов.
Начался период крупнейших восстаний рабов против гос-
под. Таков был для Рима период от 146 до 30 г. до н. э.,
когда римляне, владевшие до тех пор только Италией и Ис-
панией, создали великую державу — imperium populi
Romani, захватив Африку и Нумидию, Галлию, Грецию,
Македонию, Малую Азию, Сирию, Египет, Кирену.
Помимо бурных столкновений, непрерывно держалась
глухая неотступная вражда народных масс к существующе-
му строю. Пассивный протест находил себе выражение в не-
обозримом множестве сект, в практике аскетических и полу-
аскетических обществ. В дальнейшем одна общая черта бу-
дет характеризовать мировоззрение борющихся между
собою группировок: каждая из них станет сражаться под
знаменем своей религии. Глава государства провозгласит
себя посредником между высшим богом и людьми — спасите-
лем. Но в глазах протестующих масс он — «лжеспаситель».
4. Основные социально-религиозные направления в греко-
римском и иудейском мире
В I веке между богоискательством греко-римских мысли-
телей и иудейско-эллинистическим сектантством не было со-
прикосновения: Сенека едва ли знал что-нибудь о египет-
ских или сирийских сектантах; палестинские эссены
(e<j(jT|voi), вероятно, мало интересовались культурной жиз-
нью Рима и Карфагена.
Стихийный материализм и атеизм были лишь непродол-
212
жительным явлением в мировоззрении высших слоев рим-
ского общества. Безрелигиозность, отрицание бессмертия
души, спокойно-ясное научное восприятие «природы вещей»
вслед за Лукрецием в I в. н. э. продолжается, правда, у та-
ких писателей, как Веллей Патеркул, Валерий Максим,
Плиний Старший. Но скоро это направление начинает зами-
рать. Уже в поколении, непосредственно следующем за Лук-
рецием, во времена Августа, появляется в римском обществе
религиозная струя, особенно ярко сказавшаяся в мессианиз-
ме Вергилия. В I в. и. э. увлечение религиозными вопросами
усиливается, принимает у Сенеки форму богоискательства и
мечтаний о бессмертии души.
Римские императоры, по образцу эллинистических мо-
нархов, применяют религию как политико-административ-
ное орудие для воспитания верноподданничества, стремятся
внушить рабски покорным подданным мысль о том, что им-
ператоры — спасители всего рода людского. Однако религи-
озная политика императоров вызывает в народных массах
отвращение к государству, толкает их к уходу в иной, вооб-
ражаемый мир, где никакой земной власти уже не достать до
глубины человеческой души, до самых сокровенных жела-
ний и чаяний личности. Слагается мечта о потусторонней,
блаженной жизни.
У Сенеки эта антиполитическая, религиозная идея очень
отчетливо выражена в виде противопоставления respublica
maior, общины вечной, обнимающей все человечество,
respublica minor, общине преходящей, представляющей сое-
динение мелочных интересов.
Если мы имеем тут дело с зарождающейся в высших об-
разованных слоях общества теософией, то одновременно с
нею замечается огромный успех новых для Рима восточных
религий, захвативших широкие слои населения. Наплыву
восточных культов, обрядов и верований в большой мере со-
действовало завоевание Римом эллинистических монархий
Египта, Сирии, Малой Азии.
Среди иноземных религий, распространившихся в Риме
и на западе империи, выделяются египетские культы. Тацит
описывает нам увлечение высшего римского общества куль-
том Исиды. Но кроме этого блестящего внешнего успеха еги-
петского богослужения, надо отметить влияние египетской
магии, египетской некромантии, которая явилась одним из
источников позднейшего поклонения мощам святых, рели-
гии катакомб, захватившей широкие слои населения.
В середине I в., во времена Клавдия и Нерона, большое
213
влияние в столице и при дворе приобретает иудейская рели-
гия. В иудействе этого времени, насколько мы его знаем по
описаниям Иосифа Флавия и александрийца Филона, чрез-
вычайно сильно было развито сектантское движение. Иосиф
подробно описывает монашеские общежития эссенов в Пале-
стине, Филон говорит о весьма похожих на эссенов терапев-
тах. Мы слышим еще о сектах назореев, эбионитов.
Для всех этих сект характерны уход от городской жизни,
аскетизм, отказ от семейного быта и личного хозяйства, объ-
единение в тесные товарищества, возвеличение бедности как
состояния, угодного богу. Верования, обряды и быт сектан-
тов пользовались в иудейском мире широкой популярно-
стью. Иосиф Флавий и Филон, люди зажиточные и высоко-
образованные, относятся к отшельническим общинам эссе-
нов и терапевтов с величайшим сочувствием и уважением.
Очень важно указание Иосифа на то, что к строгим подвиж-
никам примыкают широкие круги сочувствующих, которые,
сохраняя семью и личное хозяйство, выполняют молитвы и
обряды аскетов и ведут жизнь умеренную, воздержную, да-
лекую от роскоши и мирской суеты.
Иудейские секты представляют собою лишь крайнюю
форму общего для всего Средиземноморья течения, которое
можно назвать новой фазой в развитии религиозного созна-
ния и религиозной практики. Сущность его состоит в укло-
нении обширных слоев общества от богатой, публичной, кра-
сочной обрядности и переходе к религии тихой и уединен-
ной, заполняющей жизнь замкнутых кружков, тесных
товарищеских общин: таковы иудейские синагога, греческие
эраны и фи асы, римские коллегии.
Религиозная мысль работает с особым усердием и вооду-
шевлением именно в этих обособленных общинах, укрываю-
щихся от официальности и мирской суеты. Здесь именно от-
крывается необозримое поле для религиозных исканий. При
всей раздробленности, при всем разнообразии общин, у них
можно отметить общие черты верований и обрядов. Харак-
терно для всех общин почитание гения-покровителя, далее —
практика священных трапез, где, по их верованию, как бы
присутствует духовный патрон; община имеет свою усыпаль-
ницу: у более состоятельных это — часовня с подземельем
(схола), у бедных —участок в катакомбах. Товарищеский
кружок ведет свое особое хозяйство, заботится о взаимной
помощи и страховании имущества, о призрении бедных.
Этот вид коллективизма по-гречески называется %oivcovia;
верховное моральное правило требует, чтобы между товари-
214
щами по вере не было различения «моего» и «твоего».
Наиболее ревностные общины, служащие образцом для
других, выказывают тяготение к аскетизму, понимая край-
нюю воздержность, бедность как подвиг, как осуществление
чистой, святой жизни.
Наконец, для этих кружков характерны пренебрежение к
светской, преподаваемой в школах, аристократически окра-
шенной науке, осуждение рассудочной философии, наклон-
ность к мистике. В роли руководителей учения и посредни-
ков между общинами выступают странствующие учителя и
проповедники, именуемые пророками и апостолами.
Этот религиозный раскол, который, с социально-полити-
ческой точки зрения, может быть обозначен как уход обшир-
ных слоев общества от политической жизни,—совершивший-
ся факт в странах эллинистического Востока в последние
два века до нашей эры; в пределах римского влияния он
начинает определяться позже — в I в. н. э.
В кругах интеллигенции того времени можно заметить
интерес и сочувствие к движению аскетическому и мистиче-
скому, известное преклонение перед подвижничеством таких
«святых» людей, которых евангелисты будут потом звать
«нищими духом» или просто «нищими».
Этот культ бедности, опрощения, самоотречения можно
отметить у трех писателей середины I в., работавших неза-
висимо друг от друга: римлянина Сенеки, египетского иудея
Филона и палестинского иудея Иосифа Флавия. Сенека и
Иосиф Флавий с благоговением вспоминают об учителях
своих — людях, которые вели жизнь аскетов. Филон и
Иосиф Флавий оставили нам знаменитые характеристики
монашеских общин, первый — египетских терапевтов, вто-
рой — палестинских эссенов; в глазах обоих писателей, при-
надлежавших к зажиточным слоям городского общества,
людей высокообразованных, пустынники были образцом чи-
стой, возвышенной мысли.
215
ВЫСШИЕ СЛОИ
РИМСКОГО
РАБОВЛАДЕЛЬ-
ЧЕСКОГО
ОБЩЕСТВА
1в. н. э.
Б
(По данным Сенеки, Тацита, Светония, Валерия Мак-
сима и Веллея Патеркула)
1. Господа и рабы
Основанная Суллой, Помпеем, Цезарем и Августом
империя соединила под властью римлян величайшие
богатства античного мира. Каков был характер этих бо-
гатств, кто были их обладатели и как пользовались они до-
ставшимся им сказочным по своему обилию и блеску наслед-
ством?
У Тацита Тиберий в качестве блюстителя нравов, осуждаю-
щего роскошь и расточительность высших слоев римского об-
щества, называет три разряда богатств, принадлежавших маг-
натам: villae, fenus, servi. Villae - это дворцы, городские и за-
городные, fenus — деньги, золото и серебро, servi — рабы, как
домашние, так и работающие в латифундиях.
У Сенеки к этим рубрикам есть свои характерные добав-
ления. В сочинении <<De tranquillitate animi» он говорит, что
господствующий класс империи располагает тремя величай-
шими благами земными: это mancipia, possessiones,
216
dignitates (рабы, имения, почетные должности), причем за-
мечательно, что в глазах автора рабы стоят на первом месте,
как драгоценнейшее из сокровищ. Дальше у Сенеки имеются
еще своеобразно оттененные определения колоссальных не-
движимых и движимых имуществ, находящихся во владе-
нии магнатов: praedia, horti (земельные угодья, парки),
alieno colono rura pretiosa (доходные поля, обрабатываемые
иноплеменными земледельцами, т. е. имения в провинциях),
grande in foro fenus (огромные суммы на денежном рынке).
О размерах поссессий Сенека говорит, что иные владельцы
хвастались господством над целыми бассейнами рек — от
верховьев до выхода их в море.
Это денежное богатство нельзя назвать капиталом в со-
временном смысле этого слова: fenus — либо сундук Гарпаго-
на, мертвая груда драгоценных металлов, либо залог и пред-
мет выдачи займа с целью наживы. Хотя закон воспрещал
членам высшего сенаторского сословия заниматься ссудным
делом и спекуляциями, они легко обходили этот запрет, по-
ручая своим вольноотпущенникам осуществлять ростовщи-
ческие операции.
Обладатели величайших богатств империи составляли
ничтожный процент всего населения. Они поднимались над
массой простого гражданства, как два привилегированных
сословия, или звания (ordines): сенаторское и всадническое.
В составе первого (senatorius ordo) осталось уже немного
представителей старых родов, блиставших когда-то Корне-
лиев, Эмилиев, Домициев и др.; большинство сенаторов
были вновь пожалованные, привлеченные из муниципаль-
ной знати италийских городов и возвысившиеся на импера-
торской службе. Только представителям этого звания при-
надлежало право занимать высшие должности в государстве
(консулов, преторов, легатов, наместников провинций, на-
чальников легионов, префектов) и право заседать в сенате.
Почет был теснейше связан с богатством: звание сохраня-
лось за носителем имени только при условии соблюдения им
сословной чести и при материальном благосостоянии: сена-
тор должен был иметь имущество в размере не менее чем в 1
миллион сестерциев: он терял свое звание в случае обедне-
ния и если женился на вольноотпущенной, что считалось
бесчестием для высокого рода.
Второе — всадническое — звание (equester ordo) было за-
креплено за теми родами, которые разбогатели во время
римских завоеваний на откупах по управлению провинция-
ми и на денежных операциях. Всадники должны были иметь
217
меньший сравнительно с сенаторами ценз — в 400 тыс. сес-
терциев: им были открыты в имперской администрации дол-
жности второго разряда, главным образом связанные с фи-
нансовым управлением; особенно типична для них долж-
ность прокураторов, управлявших частями провинций (так
например, прокуратором Иудеи от 26 до 36 гг. н. э. был
Понтий Пилат, известный из Иосифа Флавия и упоминае-
мый в евангелиях).
Как сенаторы, так и всадники носили особо почетную
одежду: сенаторы — белую тогу с широкой пурпурной кай-
мой, между тем как у всадников тога была с узкой каймой
(laticlava, angusticlava praetexta). В театре тем и другим
были предоставлены особо почетные места близ император-
ской ложи.
Свое исключительное положение господствующий класс
должен был оплачивать вечным страхом за существование.
В какой мере висело на волоске все благополучие высших
слоев рабовладельческого общества и возглавлявшего их
сонм принцепса, показывает история смелой попытки раба
Клемента, который после смерти Августа задумал составить
заговор для низвержения императора Тиберия, причем при-
своил себе имя Агриппы, внука Августа. Надо напомнить,
что Тиберий был пасынком Августа: он и его мать, Ливия,
преследовали своими интригами последнего из прямых по-
томков Августа, молодого Агриппу Постума, добились ссыл-
ки его на пустынный остров Планазию: извещенный ма-
терью о смерти Августа, Тиберий немедленно послал тайный
приказ убить Агриппу*.
Замечателен самый рассказ об этих событиях у Тацита,
который, при всем моральном осуждении развратной тира-
нической династии Юлиев-Клавдиев, не скрывает своих су-
ровых рабовладельческих принципов. Историк, однако, не-
вольно любуется героической фигурой самозванца, который
своей очаровательной наружностью, светским обращением и
ловко распространяемыми слухами сумел привлечь на свою
сторону множество людей всякого звания, начиная с самых
высокопоставленных. Его замысел, как говорит Тацит, «по-
ражал совсем не рабским духом». Тиберию удалось обманом
заполучить Клемента в свой дворец. Со злорадством переда-
ет Тацит воображаемый разговор между «владыкой мира» и
дерзким рабом. Тиберий спросил: «Как же это ты мог бы
* Вопрос о том, кто именно послал приказ об убийстве Агриппы По-
стума, является спорным. Мнение, что это сделал Тиберий, не может быть
точно подтверждено источниками. — Ред.
218
сделаться Агриппой?», на что получил ответ: «Так же как
ты стал Цезарем» (т. е. мы оба равны как самозванцы, ты
ведь не из рода Юлия Цезаря, а из Клавдиев). Тиберий
умертвил его, приказал тайно выбросить его труп и решил
замять дело, не осмелившись поднять процесс против подо-
зреваемых в заговоре сенаторов и всадников, чтобы не обна-
ружилось, как велика его непопулярность и какую память
по себе оставил мужественный и умный раб Клемент.
Выражение «хотя и раб по рождению, да не рабского
духа человек» встречается еще раз у Тацита в характеристи-
ке, которой он увековечил вольноотпущенницу Эпихариду,
одну из участниц заговора Пизона против Нерона в 65 г.
Здесь героическая женщина простого звания, стойко выдер-
жавшая жесточайшие пытки, не выдавшая ни одного из соу-
частников, прямо противопоставлена ничтожным, растеряв-
шимся при допросе «чистокровным» аристократам. Еще раз
стоит напомнить: Тацит — не сторонник не только реформы,
но даже простого смягчения рабовладельческого права; он
вообще консервативен в своих социальных убеждениях. Он
делит народную массу на populus integer («чистый народ»),
который примыкает к большим домам, куда входят и «луч-
шие из рабов», и на plebs sordida («грязная чернь»), живу-
щая подачками свыше, с которой заодно «худшие из рабов».
Тем более ценны для нас его социальные картины, где, как
бы против желания своего, Тацит вынужден признать эле-
мент сознательности и моральную силу рабов и вообще лю-
дей «низкого звания».
Не прошло и восьми лет после заговора Клемента, как в
Италии появилась угроза восстания рабов (belli servilis
semina) в тех самых местах, где собирал свои силы Спартак.
На этот раз во главе движения стоял бывший преторианец
Куртизий, человек, видимо знакомый с военным искусством,
во всяком случае умелый агитатор и организатор, набирав-
ший самых «свирепых» рабов (ferocia servitia) по далеко
раскинутым лесным виллам и пастбищам Апулии; он призы-
вал их к свободе сначала на тайных ночных собраниях, а
потом путем открытых воззваний (libella). В Брундизии они
захватили два торговых корабля и готовились основать мор-
скую базу. Только спешные действия властей и отправка
больших военных сил предотвратили взрыв восстания. По-
бедитель, военный трибун Стай, захватил в плен Куртизия с
его штабом и привел большую партию вновь закабаленных
рабов в Рим, который и без того уже трепетал от непомерно-
го количества домашних рабов, тогда как свободнорожден-
219
ное плебейство с каждым днем все более редело и сокраща-
лось (Тас. Ann., IV, 27). Опасность восстания рабов еще
увеличивалась из-за того, что простой народ, «свободнорож-
денное плебейство», держал сплошь да рядом сторону рабов.
Тацит дает описание волнений, происходивших при Не-
роне в 62 г. в связи с убийством префекта города Рима, се-
натора Педания Секунда. Этот крупнейший сановник и бо-
гатейший рабовладелец был убит в собственном дворце од-
ним из своих рабов; предполагалось, что мотивом убийства
были или месть раба за отказ господина отпустить его на
волю, или столкновение раба с господином на эротической
почве. Делу этому сразу придали государственное значение.
В сенате испуганные происшествием магнаты-рабовладель-
цы поставили на очередь, в качестве отмщения за убийство
коллеги и в виде кары на головы неверных рабов, примене-
ние террористического закона — постановления сената, под-
твержденного при Августе, которое требовало пытки и казни
всей «фамилии», т. е. всех рабов, бывших в доме в момент
убийства господина. Челядинцев у префекта было четыре-
ста: предстояло во имя сенатского решения повести их на
форум для публичного суда. Но это оказалось вовсе не лег-
ким делом: плебс горячо принял сторону рабов, собралась
огромная толпа, загородившая дорогу процессии и осадив-
шая сенат с требованием прекратить дело. Объятый смер-
тельным страхом сенат был вынужден обратиться к помощи
принцепса. Нерон прислал отряд солдат, и только под угро-
зой военной расправы, сдерживаемая расставленными по
всему пути легионерами народная масса должна была допу-
стить шествие рабов, принадлежавших Педанию Секунду,
на пытку и казнь.
Необыкновенно интересно все то, что рассказывает Тацит
о прениях, происходивших в сенате по делу об убийстве Пе-
дания Секунда. Выступали сначала сторонники смягчения
этого жестокого закона, но верх взяли рабовладельцы, сто-
явшие за применение мер крайней строгости. Тацит приво-
дит речь их представителя, сенатора Гая Кассия. Перед нами
не протокольная запись, сохраненная в архивах сената, а ри-
торическое сочинение историка, но мы можем оценить каж-
дое его слово, поскольку оно в яркой, сжатой форме отража-
ет мировоззрение рабовладельцев той эпохи.
Кассий требует беспощадной пытки, жестокого отмщения
всей многочисленной дворне убитого префекта на том осно-
вании, что подобное преступление не могло совершиться без
ведома, соучастия и помощи множества других рабов; следо-
220
вательно, он настаивает на солидарности рабов. По его мне-
нию, суровый закон об ответственности всей рабской фами-
лии недаром издан: в нем последняя гарантия безопасности,
охраны жизни господ. Оратор предлагает сравнить положе-
ние дел в старину и сейчас. И в прежние времена господа не
очень-то доверяли рабам (suspecta ingenia servorum), но тог-
да рабов было мало, рабы были местного происхождения,
вырастали на полях, в доме господина, йри скромных усло-
виях жизни, непосредственно приобретали расположение
господ. Ничего похожего нет теперь, когда наши «фамилии»
состоят из иноплеменников (nationes; это слово означало на-
родности, чуждые Риму), и притом людей, у которых обря-
ды совершенно не похожи на наши, посторонние нашим ре-
лигиозные верования или и вовсе никаких нет. Этим сбро-
дом (colluvies) нельзя управлять иначе, чем наводя на него
страх.
Оратор слышит высказанный в сенате протест во имя гу-
манности, ему говорят, что ведь при всеобщей пытке постра-
дают совершенно невинные люди. Это возражение не смуща-
ет Кассия: он приравнивает обстоятельства жизни господ к
условиям военного положения. Как при расправе с солдата-
ми, давшими себя разбить и нарушившими свой долг, казнят
указанного жребием каждого десятого, причем погибают ча-
сто самые храбрые, так всегда есть элемент несправедливо-
сти в отношении отдельных людей во всяком примерном на-
казании, принимаемом ради общественной пользы (utilitate
publica).
Вот какие высокие ноты берет до смерти перепуганный
рабовладелец, и вот для какого ограниченного круга лиц,
стоящих на верху общества, приберегается понятие «обще-
ственной пользы»!
Тема об опасном положении ничтожной горсти богатей-
ших магнатов среди моря инородческой массы рабов, так
драматично разработанная Тацитом, писавшим полвека спу-
стя после изображаемых событий, не сходит со страниц со-
чинений Сенеки, современника Нерона.
Сенека вышел из кругов умеренно зажиточных, провел
бблыпую часть жизни в труде адвоката, но под конец, став
воспитателем Нерона, придворным фаворитом, был осыпан
милостями неограниченного властителя и награжден всеми
богатствами высшей знати — villae, fenus, servi. Он попал в
обстановку чванной роскоши и бессмысленно суетливых ус-
луг огромной дворни. С присущей ему чуткостью наблюда-
теля быта он вполне способен был определить настроения
221
крупнейших рабовладельцев Рима.
Сенека приводит ходячую среди рабовладельцев пого-
ворку: «сколько у тебя рабов, столько врагов»! Он расска-
зывает, как обсуждалось однажды в сенате предложение
дать рабам особую одежду, чтобы можно было отличить их
от свободных, и как вовремя сообразили бросить эту опас-
ную затею, которая грозила обнаружить воочию ничтожное
количество свободных римских граждан в океане рабов.
Бичуя жестокость тиранов, восточных деспотов, римских
неограниченных властителей — Суллы, Калигулы, Сенека
не может удержаться, чтобы не напомнить, что больше по-
гибло людей от ярости рабов, чем от неистовства царей
(«поп pauciores servorum ira cecidisse quam reguum»). Он го-
ворит, что в гражданских войнах конца республики, исклю-
чительных по своему истребительному характеру, погибло
не так много свободных граждан, как жертв ненависти ра-
бов. В одном из откровенных писем к своему другу Луцилию
Сенека обстоятельно перебирает все случаи и способы, когда
и как рабы проявляли свою ненависть к господам: «Ты жа-
луешься, что рабы тебя покинули, убежали из дому. Что ж!
Бывает и похуже. А вот другого кого они разграбили, на
кого сделали донос, кого убили, кого предали, кого задуши-
ли, кого отравили, кого извели клеветой». Едва ли найдется
у какого-нибудь писателя древности картина такой беспо-
щадной борьбы классов!
2. Быт и нравы высшего римского общества
Сенека рассказывает нам, как в бестолковом чванстве
растрачивались огромные суммы денег, как прокучивали их
расслабленные эпигоны создателей империи. Он постоянно
возвращается к одной и той же картине: в огромных залах
недавно сооруженных в Риме дворцов, под раззолоченными
крышами и куполами, на приемах, на пиршествах — выстав-
ка золотой и серебряной посуды, потолки, обтянутые цвет-
ными коврами, тканями «более дорогими, чем само золото»
(здесь разумеются шелковые ткани, получаемые путем
сложного транзита из Китая), парад многочисленной двор-
ни, целые шеренги красивых молодых рабов в раззолочен-
ных одеждах, чудеса гидротехники в виде искусственного
дождя для освежения атрия в летнюю жару — все это на
222
службе пустого бахвальства и спеси.
Обладатели роскошных дворцов стараются перещеголять
друг друга новинками моды, убранством парадных покоев,
чудесами кулинарного искусства, привозимыми из Аравии,
Индии и Китая игрушками и диковинками. Между прочим,
среди дорогих безделушек, какими хвастались архибогатые
люди в Риме, Сенека упоминает о помещаемых в нишах и
простенках пиршественных залов книжных шкафах из цен-
ного кедрового дерева с отделкой из слоновой кости, напол-
ненных роскошными изданиями в великолепных перепле-
тах. Выставки этих книг, по мнению Сенеки, свидетельству-
ют о начитанности и образованности владельцев; но это —
пустое чванство невежд, потому что собрана тут литератур-
ная дребедень, сочинения бездарных писак, тогда как произ-
ведения великих писателей, мудрецов и художников слова
совершенно отсутствуют.
Безделье с утра до вечера, бесконечные приемы и привет-
ствия так называемых «друзей», т. е. клиентов, прихлебате-
лей, гаеров и шутов,— все это в конце концов надоедает, и
пресыщенные наслаждениями господа становятся падкими
на всякого рода извращения. Вот Байи, блестящий примор-
ский курорт для сановитой аристократии, превращается в
шумную ярмарку, в притон утонченного разврата. Вот ком-
пании пьяниц из представителей высшего общества, система-
тически, точно по правилу совершающих свои оргии. А вот
еще особая мода — обращать ночь в день, а день в ночь; Се-
нека говорит о таких затейниках, которые retro vivunt, т. е.
живут навыворот. Он сообщает о времяпрепровождении из-
вестного в Риме великосветского чудака Спурия Папиния со
слов его соседа: «Просыпаюсь в третьем часу ночи и слышу
свист бичей. Спрашиваю, что это такое? Говорят: Папиний
принимает отчет по хозяйству и расправляется с рабами.
Опять в шестом часу слышу громкие возгласы; спрашиваю:
что такое? Говорят: сам господин пробует голос. В восьмом
часу (это по римскому счету времени — еще темная ночь)
новые звуки — скрип колес; говорят: это господин готовится
к выезду. Чуть забрезжил свет, в доме страшная суета, рабы
снуют взад и вперед, появляются ключники и поварята: весь
шум из-за того, что хозяину ужинать захотелось: он потре-
бовал каши и вина с медом» (ер. СХХП).
Если Сенека приходил в ужас от повадок, пошлости,
идиотских чудачеств, нелепого издевательства, утонченнно-
го разврата, вообще от бессмысленного прожигания жизни
представителями упадочной аристократии, то Тацит вскры-
223
вает трагическую сторону ее настроений, дает нам почувст-
вовать отчаяние, в которое впадали морально не испорчен-
ные представители аристократии. Со свойственным ему дра-
матизмом Тацит изображает гибель блистательных по име-
нам римских нобилей — Эмилиев Лепидов, Скрибониев
Либонов, Кальпурниев Пизонов и др. В его картинах умира-
ния старинной аристократии поражает более всего полней-
шая пассивность, безволие, обреченность, с какой предста-
вители высшего аристократического слоя встречали свою
судьбу. Они падают под ударами тирании, не способные ни
на какой активный протест, ни на какое изменение в строе и
образе жизни. Только один выход находят наиболее мужест-
венные из них — самоубийство. К самоубийству прибегают
те, кто, опасаясь политического обвинения, надеются еще по
крайней мере спасти свое имущество для детей, для близких
родственников и друзей; иным это удается сделать вовремя,
другие опаздывают, не успевают предупредить смертный
приговор. Самоубийства в аристократической среде прини-
мают характер эпидемии.
Есть самоубийства, не вызываемые никакими видимыми
мотивами, поразительные для самого повествующего о них
историка. Таков жуткий по своим обстоятельствам конец
Кокцея Нервы при Тиберии. Этот выдающийся по уму, вы-
сокообразованный юрист не только не был противником им-
ператора, но принадлежал к числу близких и постоянных
советников Тиберия. Он принял решение умереть голодной
смертью — способ особенно медленный и мучительный, «бу-
дучи,—как говорит . Тацит,— вполне здоров телесно и нахо-
дясь в прекрасном материальной положении». Тиберий, уз-
нав о том, что творится в доме Нервы, бросился к нему, стал
усиленно добиваться выяснения причин и побуждений, умо-
лял Нерву прекратить голодовку, указывая на то, что добро-
вольная смерть одного из ближайших друзей императора
должна повредить репутации римского государя. Нерва ос-
тался непреклонен. Люди, хорошо его знавшие, говорили,
что самоубийство это совершилось па политической почве,
что Нерва ясно сознавал грозящее разложение римского го-
сударства, что, охваченный чувством гнева и ужаса, он по-
спешил уйти из мира, пока еще не был сам затронут ядом
гниения, пока можно было умереть с незапятнанной честью.
Таков был конец одного из крупнейших представителей
вырождавшейся старинной римской знати. В окружавшей
Нерву практике, в строении и характере политической и со-
циальной жизни его времени он видел только груду несооб-
224
разностей и несправедливостей. В традициях своего сосло-
вия — римского нобилитета — он не находил никаких указа-
ний на возможность устранения зол, угнетающих государст-
во: там было огненными знаками отмечено только одно ин-
дивидуальное средство спасения — умереть с честью на поле
битвы. Узость кругозора Нервы, слепота его социального
мировоззрения были узостью и слепотой господствующего
класса рабовладельческого общества раннего принципата.
Нерва был по рукам и ногам связан предрассудками своего
сословия. Он не сознавал основной причины глубоко ему
противного раболепства, которое царило па поверхности
римского общества п которое происходило из основных ус-
ловий строения этого общества, из факта эксплуатации рим-
лянами других народов и эксплуатации количественно ни-
чтожной группой богатейших рабовладельцев громадной
массы рабов и свободного населения.
3. Мировоззрение римского высшего общества в эпоху
раннего принципата
Почти одновременно (в 30 и 31 гг. н. э.) вышли в свет два
сочинения: Валерия Максима «Factorum dictorumque
memorabilium libri IX» («Собрание достопамятных деяний и
изречений в 9 книгах») и Веллея Патеркула «Historia
Romana» («Римская история»). Эти две книги дают нам
представление о том, чтб читали, чем интересовались пред-
ставители высшего правящего класса в Риме первых десяти-
летий I в. н. э. То обстоятельство, что оба писателя мало
талантливы, не оригинальны, ограничены по своему круго-
зору, не мешает наблюдению историка, скорее, напротив:
нам интересно в данном случае ознакомиться с воззрениями
именно средних, заурядных людей, с общераспространенны-
ми принципами, закоренелыми понятиями и предрассудками
аристократической среды.
Валерия Максима и Веллея Патеркула пи в какой мере
нельзя равнять с корифеями предшествующего, I Ё. ДО н. э.—
Лукрецием, Цицероном, Саллюстием, Ливием, которые при-
ходятся дедами и отцами этим двум писателям, бесконечно
превосходят их изяществом стиля, глубиной мысли, тонко-
стью суждений, широтой кругозора.
У обоих писателей много общего прежде всего уже с
8. Виппер, т. 2
225
внешней стороны: оба они военные, оба выросли и сделали
свою карьеру на службе у Тиберия. И тот и другой ничем не
обязаны республике, народу, общественному мнению, голо-
су масс: они знали только личность государя, внимание и
улыбку властелина; они всепокорные подданные, вернейшие
слуги начинающейся монархии. Карьера дает им правила
поведения в настоящем, указывает их долг, их программу в
будущем. Но и только. Что же касается их школьных воспо-
минаний, их домашних традиций, области их воображения,
они полны образов славного республиканского прошлого.
Оба автора не замечают резкого противоречия между постав-
ленной целью и избранными для ее достижения средствами,
по постороннему наблюдателю это бросается в глаза. Доста-
точно немногих примеров, чтобы увидеть, в чем дело. У на-
ших писателей появляется новый, до тех пор неслыханный
при дворе льстивый язык. Веллей Патеркул называет все
поступки Тиберия, все слова, сказанные им, «небесными»
(caelestes). Все деяния императора, все перемены в его лич-
ной судьбе переживает вместе с ним весь мир, малейшие мо-
менты его жизни суть события вселенной. Появление Тибе-
рия у власти изображено, как чудо внезапного водворения
справедливости и порядка.
«Восстановлена верность обязательствам, изгнан с фору-
ма мятеж, с Марсова поля —подкуп голосов, из курии —
рознь, возвращены государству погребенные и покрывшиеся
ржавчиной правда, справедливость и трудолюбие, должно-
стные лица получили значение, сенат — величие, судьи — ав-
торитет; укрощены бесчинства в театрах; к добрым делам у
всех возбуждена охота или наложена необходимость; добро-
детель теперь в почете, преступление наказывается; низко-
рожденный (humilis) смотрит теперь на могущественного с
уважением, но не боится; могущественный превосходит низ-
корожденного, но не смотрит на него с презрением. Когда
хлеб бывал дешевле? Когда мир был приятнее?» (Veil. Pat.,
II, 66). Движимый монархическим чувством Веллей Патер-
кул видит в рождении Октавиана Августа (63 г. до н. э.)
факт, которым было прославлено вовеки приходившееся на
этот год консульство Цицерона.
Валерий Максим в качестве придворного льстеца не от-
стает от своего коллеги: усердствуя в обрисовке образа Авгу-
ста, он подбирает такие новые, необычные для слуха преж-
него республиканского общества термины, как «gravis»,
«sanctus» «innocens», «divus» (почетный, святой, безупреч-
ный, божественный).
226
Так могли говорить только глубоко почтительные, сми-
ренные чиновники о своем государе. Такова была картина
окружавшего их настоящего, подлинной римской действи-
тельности. Но оба писателя оказываются в забавном проти-
воречии с самими собою, когда им приходится обратиться за
примерами доблести к прославленной старине Рима и Гре-
ции: тут вовсе нет образцов «сияющей небесным светом» не-
ограниченной монархии. Все герои великого прошлого как
на подбор — независимые, гордые характеры, одушевленные
смелыми замыслами — Сципионы, Регулы, Катоны. За пол-
ководцами идут гениальные ораторы, мастера свободного
слова — Цицероны, Демосфены, наконец, точно из бронзы
вылитые образцы твердости духа, суровой моральной дис-
циплины, трудолюбия, презрения к богатству — Цпнцинаты,
Солоны, Сократы.
Следует обратить внимание на заголовки книг и краткие
философские вступления к ним в сочинениях Валерия Мак-
сима, которые придают его сборнику анекдотов как бы фор-
му моралистического трактата.
Книга четвертая посвящена примерам moderationis animi
(способности умерять дух). Умение сдерживать себя Вале-
рий Максим называет наиболее здоровым качеством челове-
ческого ума. В этой книге речь идет о воздержанности, о
сдержанности, о бедности, о супружеской любви, о дружбе.
Книга пятая носит общий заголовок «De humanitate» («О
гуманности»). Здесь приводятся, между прочим, примеры
широкой терпимости и мягкости приговоров сената. Книга
шестая озаглавлена «De pudicitia» («О целомудрии»), кото-
рое здесь понимается в широком смысле. Частностью этого
понятия является iustitia (справедливость). Начинается гла-
ва торжественным вступлением: «Пора нам теперь войти в
святые тайны правосудия, где господствуют справедливость
и честность совместно с религиозным благочестием, где ца-
рит моральная сдержанность, где страсть уступает место ра-
зуму, где нельзя пользоваться тем, в чем хотя бы малейше
задета честь. Первенствующим и вернейшим примером пра-
восудия является наше государство, идущее впереди других
народов».
В параллель восхвалению мужественных добродетелей и
героических личностей у Валерия Максима можно привести
характерную страницу из «Римской истории» Веллея Патер-
кула, где этот автор изображает счастливейшую участь и на-
илучшую смерть одного из выдающихся деятелей прошлого.
«Не найти на свете человека счастливее Метелла, если при-
8*
227
нять во внимание знатность его предков, достигнутый им
возраст, заслуженный им почет. Помимо замечательных три-
умфов, высочайших должностей и первенствующего по бле-
ску положения, занятого им в республике, продолжительно-
го срока жизни, ожесточенных бескорыстных боев с врагами
республики, он вырастил четырех сыновей, дожил до их
полной зрелости, увидел всех в наиболее почетных должно-
стях. Когда он умер, останки его принесли на публичную
трибуну эти четыре сына: один — консуляр и цензорий, дру-
гой - консуляр, третий - консул, четвертый - кандидат на
консульство. Таково было почетное окружение тела умерше-
го: не скажешь ли, что он не столько умер, сколько наисча-
стливейше покинул жизнь?»
Представим себе великосветскую публику, читавшую эти
историко-моралистические страницы, представим себе са-
мых образованных и сознательных читателей и спросим: ка-
кое место могли занимать подобные воспоминания о славной
римской старине в их идейных и жизненных переживаниях?
И «Римскую историю», и «Собрание достопамятных деяний
и изречений» они могли смаковать, как хорошее крепкое
вино, устоявшееся в погребе, могли, отдыхая в одном из
прохладных покоев своего дворца, слушать их в произнесе-
нии искусного чтеца-раба с мелодическим голосом и ритори-
ческими манерами — но не больше. Тут не было никаких
подходящих советов, поучений, вдохновений или утешений
ни для взрослых, ни для молодежи. Это были досужие рос-
сказни о нескладной, беспокойной, неуютной жизни, о суро-
вых, неотесанных, иногда просто чудаковатых предках,—
мифология, но не педагогика, Ьрхив, но не литература теку-
щей жизни, не перспективы или призыв к будущему.
О восстановлении этой старины не могло быть и речи. Да
как бы отнесся к малейшей попытке в этом направлении
столь «обожаемый» обоими авторами неограниченный вла-
стелин Рима? Спрашивалось, однако, какими же правилами
дальше жить, чем вдохновляться, искать ли новых путей
мысли, ставить ли новые социально-культурные цели? Оба
наши автора слишком мало оригинальны и слишком сильно
проникнуты консервативными чувствами и привычками,
чтобы ставить какие-либо новые задачи.
Очень характерны для этой .эпохи культурного застоя
взгляды Веллея Патеркула и Валерия Максима на религию.
У них как представителей поколения первой половины I в.
н. э. не было ни смелости подняться до атеизма и материа-
лизма Лукреция, ни философского увлечения, направлявше-
228
го рационализм Цицерона, ни подъема религиозного энтузи-
азма Вергилия. У Валерия Максима и Веллея Патеркула мы
нс найдем ни богоискательства, ни вольнодумства: у них ка-
кая-то смесь индифферентизма и легкой иронии с мистикой
и грубыми суевериями.
В последней, заключительной главе «Римской истории»
Веллей Патеркул говорит: «Я сознаю свой долг закончить
это сочинение молитвой (voto). Ты, Юпитер Капитолий-
ский, создатель и хранитель (auctor ас stator) Римской им-
перии, ты, Марс Градив, ты, Веста, оберегательница неуга-
симых огней, и вы, другие боги, благословением которых
воздвигнута крепкозданная величественная империя! Обере-
гайте, охраняйте, защищайте это государство и мирное его
бытие. Когда оно исполнит свое назначение и настанет срок,
наиболее отдаленный, какой положен роду смертных, дайте
ему достойнейших, какие только могут быть, наследников;
умы всех граждан направьте на благочестивые помыслы о
его спасении».
В этой молитве высочайше одобренного писателя отра-
зился чисто политический взгляд аристократических кругов
римского общества на религию; обращение к богам — дело
публичности, вера относится только к судьбе целого — вели-
кой империи; индивидуальные чувства, горе и радости от-
дельных людей для этих недосягаемых имперских мировых
богов не существуют.
В полном согласии с этими формулами Веллея Патерку-
ла находится терминология Валерия Максима. Первые гла-
вы I книги «Собрания достопамятных деяний и изречений»
носят названия: «De culta deorum» («О служении богам») и
«De neglecta religione» («О пренебрежении к религии»).
Речь идет тут об отечественных богах римско-городских и
римско-имперских; под пренебрежением к богам разумеются
ошибки в соблюдении обрядов, невнимание к приметам и га-
даниям, нарушение религиозного этикета, упущения, за ко-
торыми следует месть оскорбленных богов: государственное
преступление не может остаться безнаказанным.
У Валерия Максима есть замечательное различение:
publica religio (публично совершаемые обряды) и privata
caritas. Последний термин трудно перевести — индивидуаль-
ная жертва, благотворительность, милосердие, сострадание,
но суть тут в квалификации действия как частного акта бла-
гочестия, в противоположность публичной, единственно пра-
вомерной религии.
Валерий Максим в своем нехитром рассуждении дал как
229
бы предвосхищение будущего антагонизма религиозных пар-
тий, наметил их названия: вторгавшиеся в Римскую импе-
рию чужие религии и секты, в том числе христианство и
митраизм, подпали затем под понятие «privata caritas»: ког-
да-то презираемые, разрозненные проявления личного бла-
гочестия, молитвы в одиночестве или в замкнутых общинах,
затем, во II в. н. э., подчинили своему обаянию широчайшие
круги общества.
Наряду с официальным благочестием, которое есть не
что иное, как выполнение служебного долга, Валерий Мак-
сим отдает дань вольнодумству, распространенному среди
римской аристократии времени Тиберия и Клавдия. Он по-
зволяет себе посмеяться над наивной верой в бессмертие
души в таком шутливом сопоставлении: в книге II, содержа-
щей обозрение учреждений и обрядов разных галльских пле-
мен, рассказывается, что у них есть обычай класть с покой-
ником деньги в виде займа, который будет выплачен в пре-
исподней: «Я бы назвал их дураками, если бы только
варвары не оказались одной веры с образованным Пифаго-
ром». Веллей Патеркул, несомненно, также отрицал бес-
смертие души, что ясно видно из примера прославления сча-
стливейшего из римлян великого деятеля Метелла: «Его дух
исчез вместе с дыханием жизни, осталась бессмертная слава
его деяний, вечная память о нем». В этом взгляде чувствует-
ся еще уверенность мировоззрения Лукреция.
У обоих писателей не видно интереса к Востоку, к еги-
петской, иудейской, иранской идеологии. Вне границ Рима
и Греции их внимание привлекает только северный инопле-
менный мир — фракийцы, кимвры, галлы, кельтиберы, гер-
манцы. В суждении об этих народах, об их правах и поняти-
ях два автора значительно расходятся.
На Веллея Патеркула произвела крайне невыгодное впе-
чатление непосредственная встреча с германцами в период
известных событий 9 г. н. э.— гибели Вара с тремя легиона-
ми в Тевтобургском лесу. Рассказывая об этой катастрофе, в
свое время тяжело поразившей римское общество, Веллей, с
одной стороны, упрекает Вара как честолюбивого человека,
вмешавшегося в споры между германцами, с другой — изо-
бражает самих германцев как народ хотя и дикий, но в вы-
сшей степени хитрый, от природы лживый, чему трудно по-
верить, но в чем убеждаешься на опыте. Этот характер обна-
руживается в ряде тяжб, затеваемых ими под различными
предлогами: то они бросают друг другу оскорбительные вы-
зовы, то окружают лестью римлян, которые пытаются смяг-
230
чить их свирепость, подчиняя их непривычной дисциплине
права. Таким образом, Веллеи Патеркул далек от какой-
либо идеализации «варваров», противополагая им римлян
как водворителей культуры, морали и права, как образцо-
вых администраторов: он еще не отрешился от той римской
superbia, которой проникнуты были поколения завоевате-
лей.
Иной характер носят замечания о «варварах» Валерия
Максима, который не имел прямого соприкосновения с кру-
гом северных народностей и судил о них по данным литера-
турных источников, по описаниям и характеристикам путе-
шественников и историков. Сам Валерий Максим склонен к
моралистическим сравнениям, он не прочь противопоставить
современным поколениям примеры страстей дикарей, в кото-
рых кипит необузданная энергия. Тут еще нет идеализации
«варваров», но есть попытки в этом направлении. Мы чита-
ем под заголовком «О кимврах и кельтиберах»: «Мировозз-
рение кельтиберов и кимвров веселое и уверенное; в бой они
вступают с восторженной радостью, готовясь принять слав-
ную и счастливую смерть; напротив того, на одре болезни
они стонут и жалобно голосят, что приходится умирать жал-
кой и позорной смертью». К кельтиберам Валерий Максим
чувствует особое расположение: кельтиберы считают грехом
(nefas) остаться в живых после битвы, в которой погиб тот,
за спасение кого они дали обет положить душу. У кельтибе-
ров, как и у кимвров, заслуживает похвалы их забота о не-
прикосновенности отечества, их настойчивость в защите его,
а такж сохранение крепкой дружбы между сотоварищами.
Приводя примеры мужества и ума «варваров», Валерий
Максим отражает перешедшее в Рим учение позднего грече-
ского стоицизма, который признавал природу-мать великой
наставницей жизни, а культуру — лишь внешней шлифов-
кой. В этом смысле интересны его ссылки на обычаи фра-
кийцев и скифов, сопровождаемые своеобразными коммен-
тариями и попытками дать свои философские формулы. В
параграфе «Эе Thracia» («О Фракии») непосредственно по-
сле восхваления высоких моральных качеств кимвров и
кельтиберов говорится: «А вот фракийцы по праву заслужи-
вают славу мудрости за то, что день рождения человека у
них встречают плачем и рыданиями, а погребение умершего
превращают в веселый праздник. Они вовсе не руководству-
ются указаниями каких-либо ученых и таким способом зара-
нее предусматривают оценку всего направления нашей жиз-
ни. Зачем предаваться свойственному всем животным на-
231
слаждению жизнью, которая заставляет нас совершать и тер-
петь столько гнусностей, если она находит себе столь счаст-
ливый, столь блаженный конец?»
Мысль о том, что природа учит лучше, чем школа, появ-
ляется у Валерия Максима в еще более отчетливой форме в
связи с рассказом о гордом ответе скифов высокомерному
завоевателю Дарию. Параграф «De scythis» («О скифах»)
находится в книге V, где собраны примеры для иллюстра-
ции человечности (humanitas). «Я хочу воздать должное
скифам и засвидетельствовать их влечение к свободе. Они
сказали, что будут до смерти биться, если царь нападет на
могилы их предков». Но что же? Разве не ясно, что ученость
делает людей более изысканными в обращении, но не луч-
шими по существу. Это потому, что подлинная добродетель
дается от рождения, а не прививается искусственно».
Следует остеречься, чтобы не преувеличить значения по-
добного рода взлетов на философские высоты у Валерия
Максима. Римские трезвые, прозаические умы легко усваи-
вали теории и формулы греческих рационалистов, в свою
очередь очень умело распространяемые искусными популя-
ризаторами стоицизма. Но приобретаемая таким образом
светская изящная внешность не Мешала поверхностно обра-
зованному римлянину сохранить весь запас старых, праро-
дительских суеверий, веру в приметы, чудеса и гадания по
внутренностям жертвенных животных. В книге I, где собра-
ны примеры, исполнения и неисполнения обрядов и гаданий,
под заголовком «De auspiciis, de ominibus, de prodigiis, de
somniis» («О гаданиях, предзнаменованиях, сновидениях,
чудесах») рассказываются случаи пренебрежения полковод-
цев и должностных лиц к предостерегавшим их знамениям и
получившиеся отсюда роковые, гибельные последствия.
В этой смеси безверия с колдовством, светской фриволь-
ности со старушечьими причитаниями Валерий Максим —
типичный представитель своего времени. Его патрон, импе-
ратор Тиберий, целиком воспроизводит в своем умонастрое-
нии то же самое своеобразное сочетание ясной мысли и ди-
ких суеверий. Историку не так легко разобраться в этом
клубке противоречий. Надо вспомнить, что первые принцеп-
сы, начиная с Августа, настойчиво проводили свою религи-
озную политику, требуя от обывателей безусловной покор-
ности государственным богам, в том числе — и даже по пре-
имуществу — новому богу, обоготворенному государю. Но
эта строгость в соблюдении обрядов была необходима лишь
для подавления «черни» — рабов и вольноотпущенников. В
232
своем домашнем быту, может быть в общении с придворной
аристократией, Тиберий, как говорит в его биографии Све-
тоний, относился к богам и религиям довольно пренебрежи-
тельно, т. е. он не усердствовал в почитании их и не очень-то
в них верил. Чтобы читатель не подумал, что Тиберий был
настоящим атеистом, Светоний сейчас же прибавляет, что
император увлекался математикой, т. е. астрологией и был
совершенно убежденным фаталистом. Мы узнаем дальше,
что Тиберий доходил до самых примитивных суеверий: он
страшно боялся грозы, приходил в великое беспокойство,
когда на небе сгущались тучи, сбрасывал с головы лавровый
венок из страха, как бы его листья не притянули молнии.
Веллей Патеркул и Валерий Максим, как уже было ска-
зано, не принадлежали к старинной аристократии, а находи-
лись на службе правящей династии. Различие этих группи-
ровок создавало расхождение только в оттенках политиче-
ских убеждений. Но во всех других отношениях, в вопросах
социальных, культурных, религиозных между староари-
стократической и придворно-монархической группами раз-
личия взглядов не было: вся верхушка Римской империи со-
стояла из привилегированных граждан Рима, воображавших
себя центром вселенной.
С середины I в. н. э. возвышается италийская муници-
пальная и провинциальная знать, которая приходит к власти
после гражданской войны 68-69 гг. н. э., когда вместе с ди-
настией Флавиев (Веспасиан был уроженцем сабинской Ре-
нты) в сенате и на руководящих постах военной и граждан-
ской администрации империи оказались представители про-
винциальной, главным образом испанской и галльской,
рабовладельческой аристократии.
3
ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЕ И
БОГОИСКАТЕЛЬСТВО
В СОЧИНЕНИЯХ
СЕНЕКИ
1. Мораль римского стоицизма
Моральные идеи Сенеки можно признать новыми
только по отношению к римскому обществу: они
уже давно разрабатывались на почве Греции и эллинистиче-
ского Востока. В лице Сенеки греческий стоицизм вступает
в новую, римскую фазу, греческая гуманность применяется
к более суровой римской действительности, где с образова-
нием Римской империи водворилось беспощадное военное
право: послышался первый, пока еще робкий, призыв к ре-
форме, к смягчению рабовладельческого права. Сенека
лишь под конец своей жизни вошел в круг Высшей аристок-
ратии, стал одним из крупнейших поссессоров империи. По
происхождению своему он был из всаднического сословия,
второго разряда служебной аристократии, сохранявшей бо-
лее деловой, практический характер, больше бережливости
и расчета сравнительно с безграничностью прихотей, расто-
чительностью, ленью и барской спесью высшей сенаторской
знати. Сенека был провинциалом, уроженцем испанской
Кордубы (Кордова). У него не было знаменитых предков,
234
прославленных, отмеченных в летописях и фастах республи-
ки консулов, преторов, цензоров. Отец Сенеки был ритором,
учителем красноречия и приобрел громкую известность как
адвокат.
От вырождающегося нобилитета этих римлян отличала,
складка рассудительности, порядка и строгости в бытовой
жизни, но нм отнюдь не было свойственно отречение от ма-
териальных благ, у них не было ни малейшей наклонности к
аскетизму. К понятиям и вкусам этого общественного слоя
зажиточных людей наиболее подходила практическая фило-
софия стоицизма, далеко отстоявшая от учения и проповеди
киников, этих апостолов нищеты и пророков бедности.
Сенека критикует нравы современного ему общества, но
у него нет ни отрицания богатства, ни отрицания рабовладе-
ния. Сенека не возвещает ничего принципиально нового по
сравнению с учителями своими, греческими стоиками, но
только как бы направляет прожектор философского освеще-
ния на римскую действительность.
Сенеку глубоко удручает пустота и пошлость окружаю-
щей жизни, это вечный праздник, толчея и безделье, соеди-
ненные с жадностью, корыстолюбием, чванством и жестоко-
стью людей, осчастливленных всеми материальными блага-
ми. Богачи живут, отдаваясь низким похотям, преходящим
минутным влечениям, заглушая заложенные в человеке на-
клонности к добру и к истине, руководясь лишь чувствами
зависти и страха, подкапываясь друг под друга. От имени
стоической философии Сенека напоминает основной прин-
цип, которому должны были бы следовать люди: «Высшее
благо заключено в разуме, а не в чувствах. Что в человеке
самое лучшее? Разум. Силой разума он превосходит живо-
тных и идет вровень с богами. Итак, разум в его совершен-
стве есть благо, присущее человеку, тогда как все остальные
чувства — общие с животными» (Ad Luc., ер. 76). Та же
мысль в другой формулировке: «В борьбе за существование
животные, вооруженные зубами и когтями, кажутся сильнее
человека, но природа одарила человека двумя свойствами,
которые делают это слабое существо сильнейшим на свете:
разумом и обществом (rationem et societatem) («De
beneficiis», IV, 18). Из этого принципа делается ряд практи-
ческих выводов. Содержание моральных взглядов Сенеки
можно прочитать в заглавиях его работ: «De brevitate vitae»
(«О краткости жизни»), «De ira» («О гневе»), «De vita
bcata» («О блаженной жизни»), «De otio aut de secessu
sapientis» («О досуге или уединении мудреца»), «De
235
beneficiis» («О благодеяниях»).
Что же предлагает Сенека взамен той бестолковой суеты,
которая его окружает? Что должны делать viri boni et
sapientes (мужи честные и мудрые) в противоположность
vulgo turbae (толпе), в противоположность stultis vitiosis
(глупцам, распутникам)? Заметим прежде всего, что Сенека
не помышляет ни о какой широкой социальной реформе.
Империя как государство, как система владычества страшит
его воображение. У него нет воинственного патриотизма, нет
увлечения блеском римских завоеваний. Говорить прямо о
бесполезности побед Цезаря и Августа он не решается, но
косвенно этим покорителям мира жестоко достается, когда
он осуждает Александра Македонского, который в его изо-
бражении — не кто иной, как ненасытный, высокомерный,
пустозвонный хвастун. Сенека — последовательный паци-
фист: под влиянием страха войны, столкновений, кровопро-
лития, с чувством отвращения к звону мечей, к триумфам,
пишет он трактат «De ira».
Не только о завоеваниях, но и о каких-либо переменах
внутри империи, в строении государства Сенека не хочет и
думать. Больше того, он настойчиво внушает своему другу
Луцилию сторониться всяких общественных дел. Нет ничего
хуже, как бегать по учреждениям, писать прошения, вести
процессы, тягаться на суде, принимать участие в интригах,
кляузничать, сплетничать и т. п.: надо уйти подальше. У
Сенеки только один путь, одна линия поведения — уйти в
самого себя, отдаться самоусовершенствованию, вести жизнь
по преимуществу тихую, созерцательную, найти досуг и про-
стор для чистых возвышенных мыслей.
Моральная проповедь Сенеки донельзя индивидуали-
стична, она ограничена кругом его дома, его близких друзей.
Практические меры, которые он предлагает,— умеренность в
еде и питье, отмена парадных приемов и обедов, простота и
скромность обстановки, ограничение числа рабов. Но у него
нигде нет осуждения богатства в самом принципе, в сущест-
ве. Сенека вовсе не хочет отказываться от своих владений,
от своих денег. Он только настаивает на том, что имущество
должно быть приобретено честным путем.
Правда, у Сенеки можно найти прославление бедности
как состояния, в котором человек свободен от излишних за-
бот, далек от всяких соблазнов, не обуреваем похотями ко-
рысти и наслаждения, но мы сразу видим, что это — декла-
мации издали, мечты и вздохи о блаженстве нищих, краси-
вые фразы человека, который поглядывает на толпу с
236
балкона своего великолепного дворца.
В одном из писем (49-м) к Луцилию Сенека называет
следующие основные добродетели, которые должен воспи-
тывать в себе vir sapiens (мудрец): это — iustitia (справедли-
вость), pietas (благочестие), frugalitas (воздержанность,
простота), prudentia (благоразумие). Все эти житейские со-
веты и правила домашнего поведения не поднимаются над
уровнем рассудительного и честно задуманного домостроя. В
них нет ничего нового, оригинального, ничего такого, что
могло бы дать Сенеке славу моралиста-реформатора.
В трактате «De beneficiis» Сенека пишет, что целью муд-
реца является выручать друзей из беды, оказывать им мате-
риальную и моральную поддержку и т. д. Разрабатывая эту
тему, он вопреки своей воле приходит к выводу, что под
таким углом зрения все люди представляются равными, оди-
наково ценными. «Все люди одинаковы по существу, все
одинаковы по рождению, знатнее тот, кто честен по приро-
де. У всех нас общий родитель — мир: к нему восходит род
каждого из нас, прошел ли он по блестящим или по грязным
ступеням общественной лестницы. Природа велит нам при-
носить пользу всем людям — все равно, рабы они или свобод-
ные, свободнорожденные или вольноотпущенники, получена
ли свобода официальным путем, или она дарована в кругу
друзей,— какое это имеет значение? Где ты встретил челове-
ка, там твори добро» («De vita beata», 24).
В трактате «De beneficiis» Сенека ставит такой вопрос:
«Может ли раб быть благодетелем господина?» И отвечает:
«/{а, может, как человек помогает человеку». Этот тезис он
старается обстоятельно доказать и осветить примерами. Он
предвидит такое возражение: «Ведь раб в силу своего подчи-
ненного положения должен совершать не иное, как только
то, что приносит пользу или добро господину; если раб не
выполняет своих обязанностей, он — неверный раб, а если он
верен господину, то где же тут место благодарности? Нет
здесь места и добродетели!». На это Сенека отвечает: «Да,
такова внешняя, официальная сторона дела; но могут быть
такие случаи, где раб выходит за пределы этой своей прину-
дительной повинности, и есть такие рабы, которые поднима-
ются выше своей повседневной службы, например, когда раб
жертвует своим достоянием, своей жизнью для спасения
нуждающегося или гибнущего господина. Это и есть те слу-
чаи, когда в натуре раба пробуждаются свойства человека,
качества и наклонности благородного духа человеческого».
Весь ход рассуждения Сенеки направлен к тому, чтобы
237
доказать основное положение: «Раб есть человек, равный по
натуре другим людям; в душе раба заложены те же начала
гордости, чести, мужества, великодушия, какие дарованы и
другим человеческим существам, каково бы ни было их об-
щественное положение». Оценить в достаточной мере новиз-
ну для римского общества этих утверждений Сенеки можно
только при сравнении их с господствовавшей в то время мо-
ралью рабовладельцев, считавших, что есть три вида ору-
дий: немые (muta) — плуги, мотыги, заступы; полугласные
(semivocalia) — рабочий скот, лошади и волы; обладающие
голосом (vocalia) — рабы. В противоположность этому Сене-
ка приветствует мягкое обращение с рабами своего друга Лу-
цилия (ер. 47). «Приятно мне было узнать от посетивших
тебя друзей, что ты запросто обращаешься со своими раба-
ми, в этом сказываются твое благоразумие и твоя образован-
ность. Тебе скажут: ведь это рабы? Да, но и люди — челове-
ки. Ведь они — рабы? Да, но они живут под одной кровлей
с тобой (contubernales). Ведь они — рабы? Да, но также и
друзья смиренные. Ведь они — рабы? Да, но они твои сото-
варищи по рабству, если подумать, что и они и мы одинако-
во находимся во власти судьбы».
Напоминая поговорку «сколько рабов, столько врагов»,
Сенека с возмущением восклицает: «Так ведь это мы же и
делаем рабов врагами своими... господа обходятся с челядью
не как с людьми, а как со скотиной..., такие господа считают
оскорблением достоинства особы сесть за стол вместе со сво-
ими рабами. А не хочешь ли ты, спесивец, подумать, что раб
одного с тобой происхождения, ходит под тем же небом, ды-
шит тем же воздухом, равен тебе* в жизни и смерти. Судьба
может опрокинуть участь каждого из нас, его сделать сво-
бодным, а тебя — его рабом: бывало, что человека знатней-
шего рода с расчетами на блестящую карьеру она сбрасыва-
ла, а потом его видели пастухом или ночным сторожем...
Зачем же презирать обиженного судьбой человека, в поло-
жение которого ты сам можешь легко попасть... Не хочу сей-
час поднимать великий спор о пользовании трудом рабов,
скажу только, что мы доводим до крайности высокомерие,
жестокость, корыстолюбие и издевательство». «А я напомню
мудрость наших предков, которая не давала рабам прони-
каться ненавистью к господам, а господам оскорблять рабов.
Они придавали главе дома почётное имя отца семьи (pater
familias), а рабов называли, как это до сих пор осталось в
комедиях, домочадцами (familiares). Они установили осо-
бый праздничный день, когда не только обедали вместе с
238
рабами, но также позволяли им облекаться в почетное зва-
ние, творить суд в своей среде, воспроизводить, таким обра-
зом, нечто вроде малого государства (pusilia respublica).
«Мне скажут: да ведь они рабы. Да, но вот этот раб об-
ладает свободным духом. А покажите мне, кто не рабствует
том или другом смысле! Этот вот — раб похоти, тот — ко-
рыстной жадности, а тот — честолюбия; я назову тебе консу-
ляра, пресмыкающегося у ног любовницы, богача под баш-
маком своей служанки, знатнейших юношей, подлизываю-
щихся к паяцам. Нет рабства более позорного, чем рабство
добровольное. Пускай же не мешают тебе крикуны обхо-
диться с твоими рабами приветливо вместо того, чтобы пока-*
зывать им высокомерно надутый вид; пускай лучше почита
ют тебя, чем боятся».
2. Теософия и богоискательство Сенеки
Стоическая школа переживала в начале Римской импе-
рии своеобразную фазу своего развития: в примыкавших к
ней кружках появилось направление, которому была прису-
ща тяга к религии, стремление к выработке теософской сис-
темы. Самые кружки, в которых живо обсуждались фило-
софские вопросы, приобрели характер сектантских группи-
ровок. Сенека так и называет своих единомышленников
сектой стоиков, как будто речь идет о членах религиозной
общины определенного направления.
Свою философскую школу Сенека глубоко почитает: ос-
нователя стоицизма — Зенона он называет великим мужем -
создателем мощной и святой секты (Ad Luc., ер. 33). У этой
секты, от имени которой он проповедует новую мораль и но-
вое богопонимание, есть свои мученики, которым воздается
вечная память в молитвенных собраниях: Сократ, Катон,
Рутилий, Гай Юлиан (одна из жертв безумства Калигулы);
есть свои святые мужи — образец высшей непоколебимой до-
бродетели; есть провидение, правящее миром, благодетель-
ное к людям, воспитывающее их, есть священнодействия в
смысле обязывающих человека таинств. У Сенеки они появ-
ляются в такой связи: мудрец, как бы связанный священной
клятвой, видит в жизни своей исполнение служебного долга
(Ad Luc., ер. 65).
Стоическая теософия относится к народным верованиям
239
очень бережно, не осмеивает, не критикует их, но старается
внести в них принципы высшего разума. Сенека почтительно
говорит о dii immortales, но разумеет под этим традицион-
ным обозначением божественные силы вообще. Гораздо важ-
нее для стоика понятие о едином верховном боге. Унаследо-
ванное от старины наивное многобожие вполне покрывается
монотеизмом философа.
Творческая, разумно организующая сила высшего боже-
ства — вот тема, к которой Сенека любит возвращаться по
разным поводам. Отношение бога к материи определяется
так: мир состоит из материи и бога, бог приводит в равнове-
сие те разбросанные вокруг элементы, которые следуют за
ним как за правителем и вождем; могущественнее тот, кто
гворит, он сильнее, чем материя, повинующаяся богу. В
«Naturales questiones», II, находим теодицею в виде ритори-
ческих вопросов. «Захочешь ли назвать (бога) судьбой? Не
ошибешься, ведь от него все в мире зависит, он причина всех
причин. Хочешь ли назвать его провидением? Верно будет
сказано: ведь его мудростью все направляется, чтобы не
было в мире беспорядка и все получало разумный смысл и
объяснение. Назовешь ли его природой? Не согрешишь про-
тив истины, ибо от него все рождается, его дыханием мы
живем. Назовешь ли его миром? Не обманешься; ведь он и
есть то целое, что ты видишь, совершенный во всех состав-
ляющих его частях, сам сохраняющий себя своей силой».
В глазах Сенеки бог представляет собою абсолютно муд-
рое и доброе начало. Он есть воплощение разума: все в мире
устроено целесообразно и ведет к общему благу всего, что
есть в нем живого. Мудрое и благое начало царит безраз-
дельно. Нет в мире противостоящего богу воплощения злого
начала, нет ничего похожего на иудейского Сатану или
иранского Анхра-Маныо; нет никакой опоры для дуализма в
мировой жизни. Отсюда нет понятия о греховности человека
как результате внушений злой, враждебной богу силы. По-
роки, злоба, похоть, разврат и подлость составляют призна-
ки и проявления умственной недоразвитости.
Неограниченно правящее миром божество не чуждо судь-
бам рода человеческого. Бог глубоко расположен к людям
(De provid., 2). Он любит их, как отец детей, следит забот-
ливо за их участью, направляет их к добру. Как, однако,
объяснить несправедливость в распределении богатств, тор-
жество насильников и злодеев, несчастия и обиды, испыты-
ваемые мудрыми и праведными людьми? Сенека подробно
останавливается на этом возражении противников, отрицаю-
240
।цих существование мудрого и благодетельного промысла бо-
жия. Он доказывает, что все те драгоценности, из-за кото-
рых люди дерутся и воюют, подличают и обманывают, гра-
бят и убивают друг друга,—мнимые сокровища, пустые, раз-
летающиеся, как прах по ветру, унижающие благородную
природу человека. Когда судьба наносит мудрецу удары, по-
вергает его в бедственные условия жизни, заставляет терпеть
обиды, оскорбления и страдания, это вовсе не означает, что
(то покинул бог, что о нем не печется провидение; напротив,
бог посылает ему испытание, бог дает ему случай и возмож-
ность закалить свою добродетель, обнаружить мужество и
бесстрашие: бог любит подвижников, гордится ими.
Бескорыстие, бесстрашие, порывы любви к человечест-
ву — все эти моральные заветы, данные мудрецу, составляют
вместе с тем его религиозные обязанности. Первый долг в
почитании богов — верить в них; надо воздавать честь их ве-
личию, творить во имя их добро, так как в благости и состо-
ит их величие; надо чтить в них правителей мира.
В сочинении под характерным заглавием «De otio aut de
sccessu sapientis» Сенека говорит о том, каков религиозный
долг мудреца и каков круг религиозной общины, в состав
которой входят мудрецы как воспитатели человечества.
Нужно внимательно вслушаться в эти речи римлянина, жи-
вущего грандиозным наследством, полученным от завоевате-
лей, от создателей империи.
Сенека, представитель римской группы стоической шко-
лы, находит у греческих философов — как у Зенона, родона-
чальника этой секты, так и у противника стоицизма, Эпику-
ра — одну общую черту: оба настойчиво советуют мудрецу
уйти от политики, уклониться от участия в суетных обще-
ственных делах: борьба партий, столкновение честолюбий,
порывы жадности — все это вредные условия, препятствую-
щие выработке высоких душевных качеств. Это говорилось
в Греции,— а в Риме? Да ведь тут прибавляется еще один
мотив: общество находится в состоянии упадка и разложе-
ния; а если государство настолько испорчено, что ему невоз-
можно в какой-либо мере помочь, если оно задавлено злыми
пороками, мудрецу незачем истощать свои силы и безнадеж-
ной борьбе, так же как безрассудно ввиду неминуемой бури
пускаться в мореплавание.
Уход от политики Сенека никоим образом не хочет пони-
мать в смысле приятного отдыха, бездельного досуга. Нет, у
мудреца-праведника есть свой великий долг, своя много-
трудная, многострадальная деятельность. Он должен приме-
241
ром своим воспитывать окружающих его людей для доброде-
тельной жизни: это также как бы религиозная служба. Здесь
Сенека прибегает к любопытной параллели: он сравнивает
жизненный путь мудреца с самоотречением весталок, кото-
рые в первую половину своего служения учатся совершать
жертвоприношения, а во вторую половину учат служить
подрастающих жриц.
Сенека в своих сочинениях дает описание двух респуб-
лик, двух государств — идеального и реального, в пределах
которых вращается жизнь рода человеческого. «Мы должны
представить в воображении своем два государства: одно, ко-
торое включает в себя богов и людей; в нем взор наш не
ограничен тем или иным уголком земли, границы нашего го-
сударства мы измеряем движением солнца; другое — это то,
к которому нас приписала случайность. Это второе может
быть афинским пли карфагенским или связано еще с каким-
либо городом; оно касается не всех людей, а только одной
определенной группы их. Есть такие люди, которые в одно
и то же время служат и большому, и малому государству
(reipublice maiori et minori), есть такие, которые служат
только большому, и такие, которые служат только малому».
Все эти определения Сенеки в высокой мере интересны и
заслуживают внимания. О римском имперском патриотизме
тут нет ни звука; есть упоминание о патриотизме местном, об
отечестве узком, ограниченном, и к этой respublica minor —
отношение холодное, пренебрежительное. Все симпатии фи-
лософа к respublica maior, которую он также называет
«civitas nostra» — государство святых, праведников, соеди-
няющее в себе мир божий и человеческий. Ясно, что Сенека
проповедует аполитизм, уход от .политики. Civitas nostra, в
понятиях Сенеки секта стоиков, становится потом у христи-
ан civitas dei (государство божье). Сенеку можно назвать
римским предшественником идеи вселенской церкви. Он
еще в другом отношении предвосхищает религиозное учение
христианства — в определении характера и роли человече-
ского духа и понятия о его бессмертии. В глазах Сенеки
тело — бремя и казнь духа. «Я рожден для высших устрем-
лений, и я выше того, чтобы быть рабом моего тела; в теле
своем я вижу не что иное, как цепи, сковывающие мою сво-
боду» (Ad Luc., ер. 65). В «Consolatio ad Helviam» (Утеше-
ние Гельвии) говорится более определенно: «Ничтожное
тело — это темница и оковы духа, дух же свят и вечен».
Эти утверждения Сенеки, вступающего на путь религиоз-
ных исканий и чаяний, составляют противоположность тому
242
кругу воззрении на религию, которые отражены в материа-
листической поэме Лукреция, современника Цицерона и Це-
заря.
У Лукреция, как он заявляет уже на первых страницах
своего произведения, религия выступает в жизни человече-
ства в роли отрицательной, противной разуму и морали. Во-
ображение первобытного человека было подавлено мрачной
религией. Гомеровским героям религия внушает преступные
и нечестивые помыслы: так, в пример приводится умерщвле-
ние Агамемноном своей дочери, принесенной в жертву,
keligiones (религии, в множественном числе) называет Лук-
реций нелепые россказни, которые «пророки» вбивают в го-
лову людям. Своей просветительной задачей Лукреций ста-
вит освободить умы от страхов, вызываемых религией, от
невежества, поддерживаемого суевериями, от предрассудка,
будто все живое на свете произошло из ничего и сотворено
божеством. Он показывает, какова творческая сила приро-
ды, старается показать, как произошли и развились все эле-
менты жизни, все вещи и явления, без участия или помощи
богов (opera sine divom). Лукреций приводит 22 доказатель-
ства в пользу научного вывода, что тело и дух неразрывно
связаны, составляют одно жизненное целое, вместе зарожда-
ются и умирают.
Самое главное различие между двумя мировоззрения-
ми — между эпикуреизмом и стоицизмом I в. н. э.—Лукреци-
ем и Сенекой, можно было бы так формулировать: Лукре-
ций говорит мыслящему человеку: «Пойми закономерность
явлений мира, пойми свое положение в системе мироздания,
будь свободен от страхов перед непонятным, потому что нет
ничего сверхъестественного». Сенека говорит: «Да, правда,
в мире все разумно, все представляется в причинной связи,
все подчиняется законам — и все мы ищем утешения; челове-
ку нужна опора, поддержка со стороны высшей силы, чело-
век боится остаться одиноким в мире». Различие состоит в
том, что у эпикурейца-материалиста философия есть наука,
и только наука; у стоика-идеалиста философия есть наука,
осложненная богословием, она превращается в теософию.
Не случайно среди философских сочинений Сенеки мы
встречает три «Утешения» (Consolationes ad Polybium, ad
I ielviam, ad Marciam). Заглавия здесь характерны для само-
го оборота мысли: научно-философские разъяснения явля-
ются вместе с тем утешениями, которые произносит духов-
ник, состоящий при умирающем или при оставшемся в жи-
вых родственнике или друге, тоскующем по умершему
243
близкому человеку. Сенека развивает в «Утешениях» мыс-
ли, которые звучали, по всей вероятности, в беседах киника
Деметрия с приговоренным к смерти Тразеа Пэтом.
Сенека настойчиво советует своему другу Луцилию (ер.
14) philosophandum est (рассуждать философски). Как бы
ни объяснять строение мира и положение в нем человека,
пишет он, господствует ли судьба с ее неумолимым законом,
или все устроено богом как верховным судьей, или дела че-
ловеческие зависят от случая,— все равно, философия долж-
на служить нам защитой. Но из трех упомянутых возможно-
стей он тотчас же выбирает вторую, богословски звучащую:
«философия внушает нам, что богу мы должны охотно пови-
новаться, а судьбе подчиняться поневоле. Она научит тебя,
как следовать во всем богу, как переносить превратности
судьбы!» Таким образом, Сенека определенно отводит фило-
софии роль утешителя, задачу религиозного успокоения че-
ловека. Соответственно этой основной цели его философ-
ские рассуждения постоянно сбиваются на проповедь, при-
нимают характер богословских поучений. «Мы рождены под
единодержавной властью: повиноваться богу — вот в чем
свобода наша» (De vita beata, 15). Или еще: «Философия
научила нас почитать божество, любить людей, верить, что
у богов власть, а среди людей тесное сообщество» (Ad. Luc.,
ер. 90). В письме 41 к Луцилию мы встречаем разъяснение,
как надо молиться, всегда помня, что божество обитает в
нас. «Не надо поднимать руки к небесам, не надо упраши-
вать служителя храма, чтобы он тебя допустил помолиться
поближе к образу божества (simulacrum) в надежде, что так
скорее дойдет твоя мольба. Вот что я тебе скажу, Луцилий,
внутри нас находится дух святой,, который следит за нами и
направляет нас среди добра и зла; смотря по тому, как мы
его лелеем, он блюдет и нас: без бога нельзя стать честным
человеком (bonus vir sine deo nemo est)».
Все эти способы выражения соответствуют богоискатель-
ской цели философа: все его приемы и аналогии служат ос-
новной задаче — найти утешение для чистой души, для муд-
реца-праведника. Наибольшее внимание в этих «Утешени-
ях», обращенных к себе и к другим, Сенека отдает вопросу
о бессмертии духа, о его загробном, бестелесном существова-
нии, и вступает на новый путь по сравнению со своими пред-
шественниками, греческими стоиками.
Свои «Утешения» Сенека начинает со ссылки на кратко-
сть земного существования человека — результат бренности
его тела. Все в мире непрочно, все рождается на краткий
244
срок, все предназначено к гибели. Такова участь человека. В
данный ему короткий промежуток времени он должен раз-
вить все заложенные в нем прекрасные качества, счастливые
дарования и способности, не бояться смерти, умереть честно
п достойно, как это совершил Катон. Этот «живой образец
добродетели» заслужил в полной мере бессмертие. Но как
понимать это бессмертие? «Он живет уже более ста лет и
будет жить века в воображении потомства, в памяти его по-
читателей и подражателей, в умах лучших представителей
человечества».
Такого рода вечность есть бессмертие славы, бессмертие
героя, исключительной личности, бессмертие не реальное, а
лишь мысленное. Это утешение Сенека не считает возмож-
ным применять к огромной массе обыкновенных, средних
людей, какими бы добродетелями они ни обладали. Сенека
и не думал подступаться с такой аргументацией бессмертия
к матери, тоскующей по умершему в юных годах сыну. Он
пытается утешить ее тем, что мальчик умер еще чистым, не-
порочным, не испытав ни дурных страстей, ни страданий, не
узнав ни злобы, ни подлости человеческой, но он чувствует,
что и это утешение недостаточно. Поэтому в «Утешении
Марции» Сенека решается на построение новой догадки:
«Ты ведь не знала его истинного образа; тело, скелет, оку-
танный мускулами и закрытый кожей, лицо, движущиеся
руки, все это давило, затемняло, отравляло жизнь духа, ко-
торый все время бился и враждовал со своей плотью; он те-
перь устремился туда, откуда был отпущен; там его ждет
вечное успокоение, там он испытает, вместо смуты и грубо-
сти, одни только чистые и святые видения... Не ходи пла-
кать на могиле сына: тут остались кости и прах, такая же
внешняя оболочка, какой была и одежда. А сам он, непороч-
ный, ничего не оставив на земле, исчез целиком, вознесся,
недолго побыв над нами, пока не совершилось полное очи-
щение его от телесных пороков, поднялся в высшую сферу;
(’го дух витает теперь среди блаженных, его принимает в
свою среду священный сонм Сципионов и Катонов, которые
презрели жизнь и смертью приобрели свободу... Там и отец
твой, Марция, встречает внука, вводит его в тайны небесно-
го мира, о которых мы здесь на земле только строим случай-
ные домыслы».
Эти мечтания заставляют Сенеку вспомнить учение гре-
ческих стоиков о конце мира в катастрофе всеобщего пожа-
ра. Этот традиционный для стоиков образ он развивает в
картину столкновения светил, разрушения и распадения эле-
245
ментов старого мира и перерождения его в новый, светлый
град. Новизной в этой картине является участие душ челове-
ческих, вознесшихся на небо. «И мы, души счастливые,
предназначенные к вечной жизни, в тот момент, когда богу
угодно будет возобновить свое творение, мы также среди об-
щего распадения составим небольшую частицу массы пере-
рождающихся элементов... А сын твой, Марция, уже посвя-
щен в эту тайну».
В «De от1о» (О досуге, 32) высказывается такая догадка:
«Я спрашиваю: быть может, верно предположение, которое
служит иным философам сильнейшим подтверждением бо-
жественности природы человека и которое состоит в том, что
души суть искорки, оторвавшиеся от высших святынь, упав-
шие и приставшие к чуждому им элементу». В письме к Лу-
цилию Сенека признается, что в вопросе о сущности и судь-
бе души он еще не нашел ясного решения. «Разве я могу
примириться с незнанием того, откуда я произошел? Сужде-
но ли мне увидеть только одну жизнь или много раз рож-
даться? Куда мне предстоит пойти дальше? Где найдет успо-
коение душа моя, освобожденная от закона рабского подчи-
нения человеческого? Что такое смерть — конец всему или
переход в иной мир?» (ер. 38).
Нельзя не поразиться тому противоречию, которое суще-
ствует между оптимизмом Сенеки в вопросе о строении мира
и пессимизмом в вопросе о судьбе человечества вообще и
Римской империи в частности. В мире нет проявления злого
начала, все направлено к благу живых существ. В социаль-
ной среде, окружающей мудреца-праведника, напротив, все
исковеркано, противно рассудку и чести, нет предела раз-
врату, насилию и обману. Отсюда мрачный вывод, что
смерть является великой избавительницей: не только не надо
ее бояться, но дблжно ее приветствовать, призывать всеми
силами души. Пусть мудрец вдохновляется примером муче-
ников. Слава Сократу, осужденному принять отраву: он вы-
пил лекарство бессмертия. Катону несколько мгновений лю-
той боли дали вечную славу» (De provid., 3).
Сенека идет еще дальше: он предлагает, как выход на
свободу, добровольную смерть, он дает апологию самоубий-
ства. В письме 77 к Луцилию он рассказывает со всеми под-
робностями о самоубийстве молодого Марцеллина, поражен-
ного тягостной, хотя и не безнадежно неизлечимой болез-
нью. Дальше говорится о юноше спартанце, который,
будучи захвачен в плен, крикнул на своем родном языке:
«Не стану я рабом!», после чего, при первом же требовании
246
от него рабской услуги, сопряженной с унижением, ударом
об стену размозжил себе голову. Приведя этот пример, Се-
нека спрашивает: «Если так близка возможность выйти на
свободу, неужели найдется еще человек, который согласится
пойти в рабство?». «Разве не пожелал бы я, чтобы сын твой
погиб таким образом молодым, лучше, чем безвольно до-
жить до старости? Ведь жизнь-то сама будет не чем иным,
как рабством, если нет у человека мужества встретить
смерть». Советы свои Сенека заканчивает саркастической
насмешкой: «О чем тебе жалеть, что оплакивать? Вкус вина,
меда, устриц ты знаешь до пресыщения. Что еще? Жалко
покидать друзей, отечество? Да так ли они дороги тебе, что-
бы из-за них стоило еще затягивать ужин?».
Религия у Сенеки не воспрещает самоубийства. В тракта-
ic «О провидении» (гл. 6) богу вложены в уста следующие
слова: «Презрите бедность, презрите страдания, презрите
смерть, которая либо приканчивает людей, либо переносит в
иной мир. Прежде всего я позаботился о том, чтобы никого
пс удерживали против воли: выход открыт. Если вы не хо-
тите сражаться, можете бежать. Из всего, что я считал нуж-
ным предоставить вам, ничто я не облегчил в такой степени,
как возможность умереть».
Моральное и религиозное учение Сенеки теснейше связа-
но с социальной средой, в которой оно сложилось. В его
сочинениях в блестящей форме, в чеканных изречениях со-
браны и изложены мысли, возникшие в среде господствую-
щего класса, в обществе людей, пресыщенных богатством и
находившихся непрерывно в опасности, угрожавшей им от
массы рабов. Проповедь воздержания, чистоты нравов и по-
мыслов, гуманности возникает прежде всего под давлением
принудительных мотивов — предохранить, спасти от гибели
свою личность, свое достояние. Внесенные Сенекой новые
мотивы — прославление бедности, совет дружить с рабами —
вовсе не составляли, однако, программы социальных ре-
форм. Это были только темы бесед между друзьями; это
была своеобразная форма проповеди самовоспитания, само-
усовершенствования, без отказа от своего привилегирован-
ного положения.
Проповедь самоотречения и презрения к земным благам
пс препятствовала тому, что у самого Сенеки эти земные
блага имелись в изобилии. Один из ближайших придворных
императора Нерона, он был в то же время одним из самых
богатых людей империи.
Для плебейства, для вольноотпущенников, для рабов мо-
247
ральные советы и теософские искания Сенеки едва ли могли
иметь какую-нибудь притягательную силу; в речах рассуди-
тельного рабовладельца, каким был этот представитель сто-
ической школы, простолюдины, бедняки, рабы не слышали
ничего утешительного для себя.
Сенека — философ римской аристократии эпохи упадка.
Но он вместе с тем возвеститель предстоящего раскола рабо-
владельческого общества Римской империи. Ведь он опреде-
ленно призывал к отказу от политики, к отречению от им-
перских забот и интересов, к уходу в границы великой иде-
альной божьей общины, которую назвали потом вселенской
церковью. Этой организации Сенека завещал новую для сво-
его времени терминологию, дал аргументы для ее оправда-
ния.
3. Сенека и христианство
У христианских писателей Сенека был в большом почете.
Тертуллиан называет его «saepe noster» (часто наш). Сло-
жилась легенда, что Сенека был знаком с сочинениями «апо-
стола Павла», а позднее появилась даже фальсифицирован-
ная их переписка.
Для историка наших дней дело обстоит иначе. «Посла-
ния апостола Павла» отнесены в результате критических ис-
следований к 30-м годам II в., т. е. на 70-80 лет позднее
литературной деятельности Сенеки. Таким образом, сходст-
во идей «апостола Павла» с идеями Сенеки может быть объ-
яснено влиянием римского теософа на иудео-греческого ав-
тора «Посланий» и начитанностью последнего в стоической
литературе. Скорее, впрочем, сходство это является резуль-
татом аналогичного развития иудео-греческой и греко-рим-
ской теософии. Так или иначе, при изучении новозаветного
христианства Сенеку необходимо принять во внимание в ка-
честве одного из важнейших предшественников христианст-
ва. И в то же время роль стоицизма была двойственной. Сто-
ицизм отчасти подготовил христианство, отчасти выступил
противником христианства, защитником традиций антично-
сти.
Для историка, однако, важно отметить также и черты от-
личия стоицизма от христианства ввиду того, что выражен-
ные у Сенеки теософские принципы сохраняют всю свою
248
силу в последующей открытой борьбе религий, проявляются
у представителей античной философско-религиозной мысли
II в. особенно ярко, например, у Цельса (его «А%ц&т|д
Лоуод» против христиан написан в 177 г.).
Попробуем, заходя вперед в изложении культурного раз-
вития Римской империи в первые два века нашей эры и
пользуясь только что проведенным анализом теософских
взглядов Сенеки, выделить черты сходства и различия меж-
ду греко-римским стоицизмом и иудео-христианской теосо-
фией.
Черты сходства между стоицизмом и христианством мож-
но свести к следующему:
1. У Сенеки мы встречаемся со строго выраженным моно-
теизмом, с пониманием бога как создателя мира, правителя
и страха вселенной. Встречаемся и с настойчиво внушаемым
представлением о providentia dei — промысле божьем, от ко-
торого зависит как направление судеб мира, так и руковод-
ство поведением людей, воспитание в них добра и истины.
2. Стоицизм на римской почве в лице Сенеки выдвигает
идею вселенской общины. В этом смысле «великое государ-
ство» (respublica maior) и «наша община» (civitam nostra),
о которых говорит Сенека, представляют предвосхищение
идеи вселенской церкви.
3. Различение природы тела и духа, представление о
бренности, порочности тела и нетленности, бессмертии духа
человеческого, представление о том, что тело есть темница,
бремя и наказание духа, представление о том, что смерть
сеть освобождение, переход духа к вечному существованию.
4. Идея святости, присущей духу праведника, мысль о
•|ом, что в человеке обитает или посещает его «божественная
< ила», представление, аналогичное проповеди Христа о том,
чго «царство божье не вне, а внутри нас», что святой дух
вдохновляет пророков и апостолов. Здесь поразительно сов-
падение терминов: Kveupa ayiov Нового завета — букваль-
ный перевод spiritus sanctus (святой дух).
5. Общий практический совет: уйти от политики, от мир-
ской суеты, отдаться самоусовершенствованию, жизни со-
зерцательной, мысли благочестивой, знать только свое иде-
альное сообщество, где все общее между друзьями (по-грече-
ски %oivcota).
6. Понятие о равенстве людей от природы, признание за
ik’cmii людьми, независимо от звания и социального положе-
ния, одинакового человеческого достоинства. Впервые на
римской почве высказывается мысль о том, что и раб - чело-
249
век, что и рабу открыт путь к совершенствованию и к дости-
жению величия духа. В современном Сенеке «Учении две-
надцати апостолов» (Ai8a%r|) напоминается: «Над тобой и
над рабом твоим один бог»; в «Посланиях апостола Павла»
говорится: «Нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни не-
обрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во
всем Христос» (К колосс., III, И).
Черты, отличающие стоицизм Сенеки от христианства,
следующие:
1. Представление об абсолютном господстве в мире до-
брого и разумного начала. Богу, согласно стоической фило-
софии, не противостоит противник в виде иудейского Сата-
ны или иранского Анхра-Манью. Богу не приписывается
роль грозно карающего судьи в отношении человека; его
провидение содействует человеку в достижении совершенст-
ва, в преодолении зла.
Строго проведенный монизм стоиков как нельзя более за-
метно отличается от уступчивости христианства в отношении
дуализма, так сильно выраженного в иранской теософии.
2. В стоицизме совершенно не сходное с христианством
понятие о природе и назначении человека. У Сенеки нет ни
малейшего намека на грехопадение или вообще на элемент
греховности в человеке. Встречается глагол «рессаге», но он
значит «делать ошибки». Нет понятия о грехе как наруше-
нии законов божьих, как вине перед божеством. Поступки
человеческие различаются как «honesta» и «turpia» (чест-
ные и подлые): моральный завет требует соблюдения чести,
исполнения долга, совершения подвига; человеческая под-
лость, низость рассматриваются как результат неразумия
(stultitia), недостаточного развития ума и воли.
3. Стоицизму свойственно совершенно иное, чем христи-
анству, понятие об отношении между человеком и богом. Со-
гласно стоическому учению, не должно быть страха перед
богом (timor dei). Это лишь признак неразвитости. Смире-
нию, сознанию своего ничтожества нет места в мыслях муд-
реца; напротив, ему внушается подражание божеству, сорев-
нование с божеством: человек должен стремиться к тому,
чтобы стать «равным богу!».
У Сенеки это возвеличение духа челоеческого доходит до
того, что он считает возможным превознести подвиг мудреца
выше морального состояния божества, ввиду того, что богу
совершенство, чистота и бескорыстие даны сами собой, тогда
как человек достигает их путем героической борьбы. «Юпи-
тер не может быть дурным, мудрец не хочет быть таковым»
250
(Ad Luc., ep. 73).
В этом прославлении человеческой воли, объявляющем
мудреца равным богу, заключается наиболее резкое отличие
< гоицизма от христианства: последнее, напротив, главней-
шей добродетелью считает смирение, подчинение неиспове-
димой, всеподавляющей воле бога. К этому тезису расхожде-
ния естественно примыкает признание права человека распо-
лагать своей жизнью, право на самоубийство — нечто
совершенно недопустимое с точки зрения христианства, ко-
юрое объявляет самоубийство самым тяжким грехом, актом
отчаяния и отказа от веры в бога и провидение.
Имеется различие и в социальном отношении: стоицизм
остался мировоззрением привилегированных слоев обще-
ства — христианство нашло распространение среди самых
широких масс трудящихся.
НАУЧНОЕ
МИРОВОЗЗРЕНИЕ
ПЛИНИЯ
СТАРШЕГО
T YJf -;тпг—Ст- тт вг-тт - g тх Д"7Д1Т я к,.- д; "ДЮ
1. Появление у власти провинциальной знати
Последние три императора династии Юлиев-Клавди-
ев — Калигула, Клавдий, Нерон — по своему быту,
нравам, кругу занятий и развлечений вполне отвечали ни-
кчемности и распущенности .упадочной римской аристокра-
тии, к которой они сами принадлежали. Казалось, еще не-
много лет «артистических» затей Нерона — и империя стала
бы испытывать еще более тяжелые потрясения. В момент
опаснейших восстаний на двух окраинах империи, галльско-
го и иудейского, выдвинулась новая династия Флавиев (69-
96 гг.) — Веспасиан, Тит, Домициан — и кадры военного ко-
мандования и административной службы последующего вре-
мени. В 73 г. был проведен ценз сената, о котором Светоний
писал: «Пересмотром списков сената и всаднического сосло-
вия Веспасиан очистил их и пополнил, причем лица недо-
стойные были удалены, а самые лучшие элементы из итали-
ков и провинциалов введены в их число...» (Suet., Divi
Vespasiani, 9).
Светоний сумел ярко обрисовать отличие нового режима
252
и личности нового правителя от расточительного, беспоря-
дочного, нередко бестолкового быта Юлиев-Клавдиев. В
биографии «Divi Vespasiani» (заметим, что из изображен-
ных им двенадцати цезарей только пять были обожествлены,
стали divi: Цезарь, Август, Клавдий, Веспасиан, Тит) резки-
ми, доходящими почти до карикатуры красками очерчен но-
вый тип мироправителя, поднявшегося из массы людей не-
родовитых. Тут не было и намека на блеск вельможных,
прославленных предков: «Род безвестный, не имевший ни-
каких изображений предков; однако, безусловно, крайне по-
лезный государству». Веспасиан родился в Реате, в Умбрии,
в семье откупщика по сбору налогов. Он не стыдился своего
происхождения, вовсе не думал о том, чтобы замалчивать
или приукрашивать свое прошлое; от услуг льстивых пане-
гиристов и историографов он презрительно отказывался.
В быту семьи, в занятиях всех профессий, в администра-
Н1ВНОЙ службе людей этого звания все вертелось вокруг де-
нежных операций, обмена монеты и т. п. Требовались боль-
шая техническая сноровка, неутомимое внимание, точность
выполнения, неотступный контроль над собой и над други-
ми; существовала в этих кругах и высоко ценилась добросо-
вестность, честность в расчетах — как бы специальные добро-
детели, обязательные для хорошего дельца и посредника.
Веспасиан мог сослаться, как на образец в этом смысле,
па своего отца, который в качестве откупщика по сбору
квадрагесимы (2 1/2-процентного налога) в провинции
Азии заслужил своей умеренностью и честностью благодар-
ность местного населения, поставившего ему статую с над-
писью ксАсод T8Xcovr|oavTi («превосходно собиравшему на-
лог»).
Светоний рассказывает, что Веспасиан, будучи в высо-
ком чине наместника Африки, проявил вполне добропоря-
дочность, унаследованную от отца. Управление его было
(д’зукоризненно, но то обстоятельство, что он не брал взяток
и подарков, не грабил провинцию, стоило ему почти полного
разорения: он потерял кредит на денежном рынке, должен
был заложить все свои имения и попал в материальную за-
висимость от своего брата.
Ни на одну минуту не следует забывать, что дело идет
здесь о честности в смысле узкоклассовом, если можно так
выразиться — римско-всадническом, о добросовестности в
пределах сословия, о порядочности, умеренности и сдержан-
ности уважающего себя ростовщика.
Светоний, принадлежавший к последующему поколению
253
(род в 70 г., ум. в 125 г.), очень ясно сознает узость государ-
ственной морали, водворившейся вместе с династией Флави-
ев. Он отмечает коренной порок римской финансовой адми-
нистрации, обрисовывая прорвавшиеся у Веспасиана под ко-
нец жизни жадность, корыстолюбие и жестокость в
отношении подвластного населения. Он показывает, как им-
ператор торговал должностями, как продавал за деньги су-
дебные приговоры, наконец, как он поощрял грабительство
наместников с тем, чтобы потом засудить и обобрать граби-
телей, которых он сравнивал с губкой для выжимания соков
из народных масс.
Упреки в алчности, жестокости, которые делает Свето-
ний Веспасиану, не мешают биографу дать в целом благо-
приятную оценку финансовой политике основателя новой
династии. Веспасиан был выдающимся римским фенерато-
ром, деловитым банкиром и ростовщиком. На смену нехо-
зяйственному, невыгодному для государства управлению
высшей аристократии и возглавлявшей ее династии он при-
нес принципы и практику расчетливости, бережливости и
порядка; он положил конец чванному и трескучему велико-
лепию, сократил массу ненужных и вредных расходов, упо-
рядочил путем более строгой отчетности финансовую адми-
нистрацию империи.
С новым режимом, естественно, были связаны новые бы-
товые черты и другие настроения, насколько можно гово-
рить о придворных и высших общественных кругах; сухо-
сть, трезвость, деловитость, прозаичность заменили ленивую
косность, пустые развлечения, вытеснили порывы отчаяния,
фантастические мечты 40-60-х годов. В литературе можно
наблюдать аналогичную перемену. Если Сенека со своими
колебаниями между отчаянием и верой в бессмертие души
отвечал кризису высшего римского общества середины I в.,
то для новой эпохи, открывающейся с 70-х годов, показате-
лен своим реалистическим, сурово-спокойным, рассудитель-
ным, далеким от фантазии научным мировоззрением Пли-
ний Старший (род. в 23 или 24 г. н. э., погиб при изверже-
нии Везувия в 79 г.).
2. Плиний как философ и сатирик
Сенека, искавший «блаженной жизни», «досуга мудре-
ца», «спокойствия духа» и т. п., так и не сумел выбраться из
водоворота суетливой, истощающей ум столичной жизни
254
Рима. Полной противоположностью Сенеке был Плиний
Старший, родившийся в североиталийской глуши (у Ком-
ского озера), проходивший военную службу в Германии и
Испании, близко связанный с Веспасианом, а потом и с Ти-
том, бывший начальником флота в Мизене; за полвека своей
исключительно деловитой жизни, полной наблюдений над
внешним миром, он проникся научным интересом к геогра-
фии, этнографии и истории народов мира.
В монументальной «Naturalis historia» («Естественной ис-
тории»), поданной Титу в 77 г. н. э. и основанной на колос-
сальном материале выписок из прочитанных и изученных ав-
торов, Плиний ставил себе научно-описательную задачу. Одна-
ко он не смог удержаться от того, чтобы не высказать
несколько философских суждений о природе человека и судь-
бе человечества. Мы находим их в книге VII (все сочинение
состоит из 37 книг). Произведение Плиния Старшего глубоко
интересно для историка, поскольку ему присущ тот же строго
научный стиль, характерный для произведения Лукреция «De
rerum natura» («О природе вещей»). Отличает Плиния от
Лукреция несколько пессимистический тон в суждении о ха-
рактере и участии человека: здесь сказывается, помимо дара
описания природы и разнообразных форм органической жиз-
ни, еще своеобразный талант Плиния как сатирика, и притом
нс юмориста, а мрачного и сурового обличителя.
Седьмая книга начинается введением, которое стоит при-
вести целиком.
«В предыдущих книгах я дал описание мира и находя-
щихся в нем — суши, народов (gentes), морей, островов и
городов. Что касается судьбы населяющих его живых су-
ществ, насколько может охватить их массу ум человеческий,
то они представляют собою зрелище, с которым ничто не
может сравниться. Здесь по праву следует начать с описания
человека, так как ради него, по-видимому, природа создала
все остальное. Как ни велики эти дары, но платиться за них
опа заставляет жестокой ценой, и можно сомневаться, явля-
ется ли природа матерью, не есть ли она скорее хмурая ма-
чеха (tristior noverca) человеку. Он — единственное из жи-
вых существ на свете, которое природа одевает за счет дру-
гих; всем остальным она дала самое разнообразное одеяние
или покрытие: черепаший щит, скорлупу, раковину, шкуру,
щетинистую кожу, чешую, шелковистый пуховой покров;
даже древесные стволы защищены от стужи и от жары ко-
рой, по временам двойной. Только человека она создала го-
лым и таковым выбросила на голую землю, предоставив ему
255
кричать и жалобно плакать. Нет ни одного животного, кото-
рое проливало бы слезы, и притом с первого дня своего по-
явления на свет. А ведь смех, ей-богу, самый первый смех,
появляется у человека только на сороковой день его жизни!
А с каким трудом приучается он к распознанию глазом све-
та, к движению своих членов, что так легко дается живо-
тным, хотя бы, например, прирученным к дому.
Нечего сказать, счастливое рождение. Вот он лежит,
крепко спеленутый по рукам и ногам, плачущее животное,
господин природы, он начинает жить с мучений незаслужен-
ных, потому что он не совершил другого проступка, кроме
того что родился. Какое безумие после такого начала считать
себя рожденным для гордого превознесения! Первая проба
своей силы приравнивает его к какому-то четвероногому.
Когда-то еще пойдет он человеческой походкой! Когда-то за-
говорит? Когда челюсти начнут пережевывать пищу? Когда
кончится качание его головы — признак его слабости по
сравнению с животными? А сколько еще ждет его болезней
и сколько придуманных лекарств, которые потом оказыва-
ются бессильными против новых бедствий! Животные распо-
лагают прирожденными умениями: одни быстро бегают, дру-
гие высоко летают, третьи плавают в воде; человек ничего не
умеет, пока с трудом не выучится,— ни говорить, ни ходить,
ни добывать себе пищу, ничего, ничего ему не дано само со-
бою, кроме плача. Поэтому многие думали, что лучше бы
человеку не родиться или по крайней мере кончать свое су-
ществование как можно скорее. Человеку одному только и
дано печалиться об умершем, человеку одному дана наклон-
ность к роскоши, и притом на бесчисленное множество спо-
собов и для всех частей своего тела. Ему одному даны често-
любие, корыстолюбие; ему одному — непомерная жажда
жизни и суеверие. Ему одному свойственны хлопоты о по-
гребении умерших и забота о том, что будет после смерти.
Ни у кого нет более хрупкой жизни, ни у кого таких безгра-
ничных страстей, таких влечений, такого безумного распале-
ния чувств. Наконец, другие живые существа добропорядоч-
но обходятся с подобными себе, соединяются вместе и враж-
дуют с непохожими на них видами: свирепые львы не
бросаются друг на друга, змеи не угрожают змеям своими
укусами, морские звери и рыбы хватают только особей дру-
гих видов; а вот, воистину, человеку больше всего зла до-
ставляется от человека».
В книге VII, среди описания обычаев, учреждений, обря-
дов, верований различных народов мира, Плиний два раза
256
обращается к морально-философской оценке природы и
судьбы человеческой: во-первых, по вопросу о том, есть ли
па земле счастье и счастливые люди, и, во-вторых, по вопро-
су о погребальных обрядах и связанной с ними вере в за-
гробную жизнь.
Плиний ссылается на очень распространяйте в высшем
римском обществе предсказания оракулов, гадателей, астро-
логов, что происходит от беспокойного метания, непрерыв-
ной суетливой заботы о своей судьбе, от чувства неуверенно-
сти и страха, которые нельзя заглушить никакими утешени-
ями. Для Плиния эти симптомы настроения служили лишь
подтверждением его пессимистического взгляда на человека
как существо слабое, хрупкое, неудачливое, организм, со-
стоящий из не соответствующих друг другу дарований и вле-
чений, преувеличенных страстей и неспособности с ними
справиться. Свои морально-философские соображения по
атому поводу он довольно неожиданно присоединяет к пане-
гирику традиционной римской добродетели:
«Из всех народов земной поверхности римский народ,
без всякого сомнения, самый выдающийся, единственный по
своему нравственному достоинству. Однако человеческому
уму не дано столько прозрения, чтобы судить, кто из людей
достиг подлинного счастья, потому что одни определяют сча-
стье так, другие иначе, каждый по своему вкусу. Если мы
захотим составить себе правильное суждение, отвлекаясь от
всяких превратностей судьбы, то никого нельзя назвать сча-
стливым. Вернее будет сказать, что тот, к кому судьба была
благосклонна и добра, не был несчастлив; ибо, если не гово-
рить о всем прочем, у человека всегда остается страх перед
изменчивостью судьбы, а раз такой страх сидит в сознании,
не может быть прочного счастья. Люди в огромном большин-
стве суетны и легковерны, изобретательны на средства само-
обмана, вроде фракийцев, которые кладут в урну камешки,
различающиеся по цвету, сообразно удаче или неудаче на
каждый день, а в момент смерти подводят итог, делают под-
счет, вычисляя, какого цвета камешков было больше, и от-
сюда выводят общее заключение. Есть ли смысл в таком за-
нятии? Кто знает, не был ли вот этот день, отмеченный бе-
лым камешком, началом несчастий для человека? А сколько
людей стали жертвами рока при исполнении высшей долж-
ности, которой они удостоились? Сколько людей погибло
злой смертью нзза обладания громадными богатствами; а
ведь эти богатства слывут за блага жизни, тогда как они -
лишь безделушки, служащие забаве на один час. Надо же
9. Виппер, т. 2
257
когда-нибудь образумиться, надо сообразить, что о каждом
дне можно судить только по следующему за ним дню, а о
всех прожитых днях может произнести приговор только по-
следний из них. Благо никогда не равно злу, даже если сча-
стливые обстоятельства по количеству равняются несчаст-
ным; ведь нет той радости, как бы она ни была велика, ко-
торая могла бы уравновесить малейшее огорчение. Делать
тут какие-нибудь расчеты — занятие пустое и глупое: не счи-
тать надо дни, а взвешивать» (VII, 41).
Проявляя столь решительный скептицизм при оценке че-
ловеческого счастья, Плиний не делает исключения и для
мироправителей, «божественных» цезарей. В главе 46 гово-
рится: «Сам божественный Август, которого весь свет счита-
ет в числе счастливых смертных, мог бы, если внимательно
присмотреться ко всем обстоятельствам его жизни, дать ряд
примеров колебания и крутого поворота человеческой судь-
бы».
Рассуждая о ничтожестве земных благ, Плиний прибли-
жается к проповеди кинической философии, идеализировав-
шей бедность. В главе 47 говорится: «Не мешает вспомнить
два ответа оракула в Дельфах, в которых божество как бы
бичует пустое тщеславие людей. Первый из них объявляет
счастливейшим человеком Фэдия, только что павшего в
борьбе за свое отечество. Второй, отвечая на вопрос Гигеса,
могущественнейшего царя того времени, заявляет, что самый
счастливый человек есть Аглай из Псофиса; это был старик,
живший в маленьком глухом уголке Аркадии, обрабатывав-
ший тут небольшой клочок земли и никогда никуда с него не
уходивший; годовой доход Вполне удовлетворял его потреб-
ности; его образ жизни показывает наглядно, что, проявляя
минимум желаний, он испытывал в жизни минимум зла».
Открытым вольнодумцем, врагом религиозных предрас-
судков, продолжателем Лукреция Плиний показывает себя в
главе о погребальных обычаях, где он осмеивает связанную
с культом магии веру в загробную жизнь души (глава
55):«Сожигание тел умерших не является старинным обыча-
ем римлян: прежде они хоронили покойников в земле; но
когда заметили, что погибших в давно минувших войнах вы-
брасывают из земли, усвоили себе обряд сожжения. Это не
помешало, впрочем, многим семействам держаться старинно-
го обычая; так было и в роду Корнелиев; говорят, что у них
не было сожигания тел вплоть до диктатора Суллы, который
завещал совершать таковое из страха мести со стороны своих
врагов, так как сам он велел вырыть труп Мария». Необхо-
258
димо отметить, что при этом описании у Плиния вся разница
обрядов сводится к технике погребения; связанные с этим
верования его не занимают, вызывают в нем пренебрежение
пли даже насмешку.
Плиний как нельзя более далек от сентиментализма и бо-
гоискательства Сенеки. Он решительно отказывается также
от староримского благочестия, от суеверий, от грубых мифо-
логических представлений старины. В мечтаниях громадной
массы людей о загробной жизни он видит только признак
слабости человеческой породы, неспособности человека под-
няться над мелочностью быта, избавиться от страха перед
неизвестным.
Изумителен этот подъем свободной мысли, если принять
во внимание крайнюю ограниченность кругозора и материа-
ла наблюдения, каким располагала наука того времени.
Научное мировоззрение не могло удержаться, не могло
( /(слаться руководящим принципом ни для правительства,
пи для огромной массы народа. В среде самой интеллиген-
ции большинство пошло по направлению, намеченному Се-
некой, по линии компромисса, соглашения философской
мысли с существующими религиями — сирийской, египет-
ской, иудейской; здесь римские и греческие теософы-рефор-
маторы сталкивались со встречным движением, с пропаган-
дой, идущей от иудейства.
ВОПРОС ОБ
ОСНОВАТЕЛЯХ
ХРИСТИАНСТВА
г/v -Ц-1Г- ГII « JF • n' та
1. Критика понятия «основатели христианства»
^Т^ационалисты» не могут расстаться с церковной тра-
ЛГ дицией. В их глазах новозаветные книги представля-
ют собою исторический источник, с той только особенно-
стью, что там реальные факты‘переплетены с теософской
догматикой и мифотворческой фантастикой. Они не могут
отказаться от мысли, что как не бывает дыма без огня, так и
здесь в основе евангельского рассказа должны быть подлин-
ные происшествия, о которых сохранились воспоминания,
дошедшие путем устной передачи до авторов новозаветных
книг. Они уверены в том, что историческое зерно можно от-
делить от окружающей его легенды посредством сокраще-
ний, выбрасывая элемент чудесного и сверхъестественного,
перелагая драматический эпос на обыкновенную житейскую
прозу.
Мне нет необходимости подвергать критическому разбо-
ру метод рационалистической школы в его целом и во всей
полноте этого вопроса. Укажу только на некотырые несооб-
разности, получающиеся в результате его применения. Что
260
значит устранить из евангельского рассказа элемент чудес-
ного, сверхъестественного? Да ведь это значит выбросить ни
более, ни менее как девять десятых излагаемых там явлений:
чудесное рождение, искушение Христа дьяволом, глас бо-
жий при крещении, хождение по воде и усмирение бури, все
многочисленные исцеления и изгнания бесов, преображение,
въезд в Иерусалим в качестве «царя израильского», воскре-
сение и вознесение на небо. Останется нетронутым очень не-
многое: проповедь в Галилее, факт подбора апостолов, суд и
казнь через распятие.
«Рационалисты» устранили из книг Нового завета эле-
мент чудесного, сверхъестественного (в том числе воскресе-
ние Христа), но, сделав это, они считают затем возможным
выделить из обильных теософских и мифологических наро-
( iob некоторое историческое зерно, несколько подлинных
событий и по крайней мере две несомненно исторические
личности: Иисуса Христа и апостола Павла.
В результате этой теософской конструктивной работы
получается следующая историческая хроника 30-60-х годов
I в. н. э. В начале 30-х годов, в правление Тиберия, при
прокураторе Палестины Понтии Пилате выступил в Галилее
в качестве странствующего проповедника Иисус, сын наза-
ретского плотника. После краткой деятельности на своей ро-
дине, он перешел в Иерусалим, где объявил себя предска-
занным пророками Христом. Схваченный как лжепророк, он
был судим в иудейском синедрионе и, переданный римским
властям, подвергся казни через распятие.
Ученики погибшего Иисуса, сначала пораженные ужа-
сом, вскоре собираются опять, внезапно озаренные верой в
то, что учитель их есть Христос, предсказанный пророками,
что он есть воплощенный сын божий, что он воскрес и при-
дет вновь во славе. Во имя воскресшего Христа апостолы
11етр и Иоанн основывают первую общину верующих хри-
сгиан в Иерусалиме.
Через шесть-восемь лет проповедь новой веры из иудей-
ской среды переносится в среду греко-римскую. Уроженец
киликийского Тарса Савл, никогда не видавший Иисуса, вы-
ступавший против его приверженцев, превращается в вос-
торженного его почитателя, объявляет себя его апостолом,
признает его самого Христом, сыном божьим, принесшим
себя в жертву для спасения грешников. Приняв имя Павла,
отрекшись от не признавших Христа иудеев, проповедник
повой веры обращается к язычникам, которых считает более
восприимчивыми к истине. Во имя воскресшего Христа апо-
261
стол Павел организует целый ряд церковных общин в круп-
нейших городах империи — Риме, Коринфе, Эфесе, Фесса-
лониках, Филиппах, а также в глухой провинциальной Га-
латии.
Вот таковы «события», которые теософы признают до-
стоверными. Их не смущает, что в источниках I в. н. э. не
говорится ни слова об Иисусе Христе. Совершенно непонят-
но, почему и каким образом этот безвестно погибший чело-
век очень скоро после его исчезновения был обожествлен,
был признан спасителем мира?
«Очеловечение» Иисуса Христа, превращение его из бо-
жества в обыкновенного смертного заставляет «рационали-
стов» решать трудную задачу о характере и мировоззрении
этой личности. Если Иисус был мыслителем, проповедником
и организатором новой секты, то как объяснить переход от
галилейской тихой идиллии, от проповеди смирения, раска-
яния в грехах, всепрощения, заботы о страждущих, от дел
милосердия, исцеления телесно и душевно больных, от попе-
чения о «малых сих» к опасному, вызывающему выступле-
нию в центре правоверного иудейства, к предсказанному
пророками въезду в Иерусалим, когда народ приветствует
его как «сына Давида», царя израильского! Кто был этот
исключительный по обаятельности человек, соединявший в
себе талант, восторженность, самомнение, неуравновешен-
ность, детскую беспомощность воли?
Так или иначе, образ «спасителя» мира, лишенный окру-
жавшего его мистического сияния, обратился в обрисовке
«рационалистов» в бедную тень аскета-безумца.
В смысле идейной последовательности и художественной
стройности концепция возникновения христианства, выдви-
нутая «рационалистами», уступает старой церковной систе-
ме. Там была цельность сплошной фантастики, все было
сверхъестественно и волшебно — чудо воплощения божества,
чудо воскресения из мертвых, чудо победы истинной веры
над нечестивой внешней силой. Здесь же отсутствие логики
и равновесия составных элементов: нам предлагают пове-
рить, что на миг блеснувший в галилейской глуши, безвест-
но погибший мученик был основателем мировой религии.
Согласно рассказу «Деяний апостольских», который «ра-
ционалисты» принимают безоговорочно, главная роль в
оформлении этого догмата и в е го распространении чуть ли
не по всей империи принадлежит Савлу (переименованному
потом в Павла), малоазийцу, никогда не видевшему Иисуса.
События и переворот в умах происходят в головокружитель-
262
но быстром темпе: не прошло шести-восьми лет после смерти
Иисуса, как уже готов догмат, возводящий его на степень
божества, готово отмежевание уверовавших в Христа от дру-
гих религий. От иудейства началась миссионерская пропо-
ведь в самых широких размерах среди язычников. Новооб-
ращенный энтузиаст становится вторым основателем христи-
анства, вернее — настоящим, единственным, поскольку
первый погиб без вести, поскольку все следы его проповеди
должны были неминуемо исчезнуть, если бы не этот случай-
ный, посторонний, посмертный его ученик.
Обратим внимание на то, что понятие «основатель хри-
стианства» применяется рационалистами к Иисусу Христу и
к апостолу Павлу в двух совершенно различных смыслах.
Иисус учил в Галилее смирению, всепрощению («любите
врагов»), милосердию. У апостола Павла нет этого мораль-
ного учения Христа, а есть теософское учение о Христе:
это — учение о боге, воскресшем от смерти и освобождающем
от страха смерти грешников, в него уверовавших.
У «рационалистов» апостол Павел не только инициатор
системы христианского вероучения, создатель центрального
догмата христианства, но также совершенно исключитель-
ный по энергии и мастерству практический деятель: как мис-
сионер во всеимперском масштабе, он преодолевает безгра-
ничные пространства и не считается с отведенным обыкно-
венным смертным временем; как вездесущий, властный
организатор, он устанавливает порядок во вновь возникаю-
щих по его инициативе общинах, поддерживает переписку с
учениками и друзьями, исполнителями его предначертаний,
даст советы, исправляет ошибки и т. п.
Вот какое чудо из чудес рисуют нам «ученые-богословы,
поставившие своей целью истребить всякую фантастику и
мистику: прогнавши ее в дверь, они опять впустили ее через
окно.
Нетрудно объяснить, как сложилась идеологическая сис-
тема «рационалистов» и на чем держится применяемый ими
метод: они все еще не расстались с вековой церковной тради-
цией, большая часть их — это протестантские священники и
профессора теологических факультетов; они нашли теорети-
ческую поддержку в полурелигиозном учении романтиков
(•('редины XIX в.
263
2. В какой мере новозаветные книги могут служить
историческим источником
Представлением об Иисусе Христе и апостоле Павле как
о реальных личностях, живших и действовавших в середине
I в. и. э., мы обязаны исключительно сочинениям Нового
завета — евангелиям, «Деяниям апостольским» и посланиям
апостолов; античные писатели не имеют понятия о подобных
«исторических» деятелях. Сведения об Иисусе, находящие-
ся в Талмуде (об апостоле Павле иудейская традиция вооб-
ще ничего не знает), несамостоятельны, отражают полемику
иудейства с христианством, следовательно, восходят все к
тем же данным, которые заключены в Новом завете.
Итак, свидетельство Нового завета является единствен-
ным аргументом в пользу реальности двух «основателей
христианства». Но если рассказы евангелий и «Деяний апо-
стольских» принимались доверчиво читателями II в. и. э.,
удовлетворяли их воображение, если описание чудес не вы-
зывало в них протеста, а, напротив, глубоко их умиляло, то
ученым эпохи гуманизма и просвещения XVII—XVIII вв. эти
рассказы стали казаться неприемлемыми, вызывали у них
отталкивающее чувство. Например, Реймарус, искавший в
религии разумных, и только разумных, начал высшего зна-
ния и совершенной морали, возмущался евангельскими рас-
сказами, как собранием небылиц, детских, а по временам и
вульгарных басен, и поэтому предлагал отказаться от всей
этой композиции в целом.
Система христианской теософии и мифологии не подда-
валась первому натиску здравого, смысла и научного мышле-
ния. «Рационалисты» пытались и до сих пор пытаются вы-
кроить из старинной ризы лоскуты для удобоносимой одеж-
ды, однако нарисованные ими образы Иисуса Христа и
апостола Павла неубедительны и неправдоподобны.
«Рационалисты» неверно датируют новозаветные сочине-
ния, относя их к I в. и. э. Они считают евангелия записью
событий, о которых якобы рассказали непосредственные
свидетели, ученики Иисуса, а что касается апостола Павла,—
принимают сочинения, подписанные этим именем, за по-
длинное свидетельство о жизни и деятельности автора.
В своей книге «Возникновение христианской литерату-
ры» (1946 г.), я старался показать, что миф о Христе и апо-
столе Павла как исторических личностях есть литературная
легенда второй половины II в. н. э. Для всех, кто примет
264
этот взгляд на новую литературу, будет понятен и вывод, к
которому я пришел: Иисус Христос и апостол Павел долж-
ны исчезнуть со страниц всемирной истории; эти образы и
символизируемые ими идеи принадлежат исключительно к
истории верований, к области теософии, художественной ли-
тературы и апологетики.
Предлагаемый мною метод критического отношения к но-
возаветным книгам вызывает следующие возражения.
Мне говорят: если я считаю рассказы новозаветных авто-
ров мифотворческой и теософской конструкцией, я лишаю
себя возможности дальнейшего исследования: как можно
пользоваться этими сочинениями для восстановления идео-
логии ранних христиан? Какое может быть доверие к лите-
ратурному вымыслу, какие сколько-нибудь достоверные све-
дения можно извлечь из такого искусственного построения?
В связи с этим приходится слышать еще другое возраже-
ние. Если система христианского вероучения вся сводится к
рассуждениям теологов, выдумке бытописателей, заимство-
ванию метафор и эпизодов из чужих литератур, подбору из-
речений из философий всех времен, то каким образом этот
кабинетный элаборат — создание группы теософов, поэтов,
ораторов — мог получить широкое распространение, завое-
вать античный мир, распространиться на половину культур-
ных народов земного шара и прожить восемнадцать столе-
тий? Мне говорят: я должен показать глубокие корни, лежа-
щие в народном сознании, показать, как образ умершего в
страданиях и воскресшего во славе сына божия и образ его
восторженного и неутомимого провозвестника родились в
понятиях народной массы. Иначе, если бы евангельские рас-
сказы не отвечали чаяниям, упованиям, ожиданиям широ-
ких народных масс, они остались бы мертвой буквой, были
бы сданы в архив истории, скоро должны были бы забыться.
Чтобы выяснить так поставленный вопрос, я считаю не-
обходимым различать, во-первых, народные верования и,
во-вторых, теософские сочинения, или религиозные доку-
менты в точном смысле слова.
Нелегко уловить мысли, мечтания, надежды, волновав-
шие народные массы в известную эпоху, но все же это воз-
можно. Посмотрите, например, на состояние умов в иудей-
ском мире I в. н. э.: множество сект, товарищеских группи-
ровок, сообществ, вооруженных отрядов; все они ждут
наступления великого переворота, все уповают на избавите-
ля — «царя во Израиле», который явится неожиданно, со-
вершит на земле суд божий, справедтжвым. Эти понятия
Ж
смутны, неясны, противоречивы, преувеличены, представля-
ют собою отголоски старинных пророчеств.
Одновременно в среде образованных людей — «книжни-
ков» (урацратен;), знакомых со старинным правом, летопи-
сями, пророчествами, происходит усиленная работа приведе-
ния в порядок, оформления, истолкования народных иска-
ний и чаяний. Тут программы и методы весьма
разнообразны. Есть манера ревнителей старины, изучающих
старинные хроники (книга Судей, книги Самуила, книги
Царств), которая заставляет их ожидать «помазанника» из
рода Давидова, как потомка славнейшего героя иудейской
истории. У эллииизованных иудеев (особенно александрий-
ских) есть свой метод, который состоит в отождествлении
спасителя иудейского народа с Мировым Разумом. Есть по-
эзия для индивидуального и хорового пения («Псалмы Да-
вида», «Псалмы Соломона»), которая рассчитана на успоко-
ение нервного напряжения. Но есть также поэзия противо-
положного характера, связанная с политикой дня, с
воззваниями к народу, воспламеняющая в нем чувство мес-
ти, ненависти к нечестивому врагу (мы увидим образчик ее
в Апокалипсисе).
Все эти философские, исторические, поэтические, музы-
кальные произведения в какой-то мере отвечают чаяниям и
запросам народных масс, но не могут быть названы народ-
ной философией и поэзией. Это творчество выходит из-под
пера профессионалов, специалистов-мастеров в той или дру-
гой области науки и искусства, писателей, риторов, компо-
зиторов. Для того чтобы написать «Пророчества Даниила»,
«Псалмы Соломона», «Учение-.о Логосе», «Вознесение Эпо-
ха», «Откровение Иоанна» (Апокалипсису), нужно пройти
богословскую, юридическую, риторскую и поэтическую
школу, нужно знать документы старинного права, истории и
поэзии. Понятно, что эти произведения пестрят архаизмами,
цитатами из старинных хроник и пророчеств, причудливыми
сравнениями, чисто книжными, искусственными оборотами.
Но несомненно, что, созданные профессионалами-теосо-
фами, эти произведения могли иметь какое-то значение толь-
ко в силу того, что они так или иначе отражали интересы и
представления широких общественных слоев, отвечали на
запросы народных масс, формулировали требования своего
времени. Поэтому в «Пророчествах Даниила» четыре зверя,
означающие четыре всемирные монархии, а в Апокалипсисе
агнец, открывающий семь печатей, небесная жена, подножи-
ем которой служит полумесяц, и дракон, преследующий
266
рожденного ею младенца,— все эти мифологические фигуры
и картины имели важное условное значение, были какой-то
тайнописью, языком заговорщиков, под которым современ-
ники понимали совершенно реальные явления действитель-
ности, магические формулы, при помощи которых они реша-
ли самые жгучие вопросы данного момента.
Вот почему религиозные документы, несмотря на нх за-
тейливую форму, должны служить нам материалом для изу-
чения идеологии поколений, живших в ту отдаленную эпо-
ху, и это тем более, что до нас дошло так мало памятников.
Однако многое зависит от правильной датировки религи-
озных документов, от размещения их в настоящей историче-
ской последовательности; каждому должно быть отведено
сто хронологическое место и выяснена социальная среда, в
которой он возник; только тогда окажется он полезен исто-
рику.
В книге «Возникновение христианской литературы» я
старался установить такой порядок и наметил главные черты
последовательного развития образа Христа. В Апокалипсисе
Христос — воинственный помазанник в стиле Ветхого завета,
еще чисто иудейский Христос. В «Посланиях апостола Пав-
ла» Христос — продукт греческого платонизма и гносиса, так
представляли его себе в диаспоре. Христос апостола Павла
существует вне пространства и времени, с Иерусалимом не
связан.
В евангелиях впервые появляется образ исторического
Христа, воплощенного в Иисусе, сыне назаретского плотни-
ка, распятого при Понтии Пилате: он соединяет в себе все
черты прежних, издавна ожидаемых спасителей — проис-
хождение от Давида, выполнение предсказаний пророков,
целителя, любвеобильного друга людей, заклинателя «злых
духов». Теперь окончательно устанавливается дата его ре-
ального появления на земле.
Повторяя раньше высказанные мною мысли, я вместе с
тем забегаю вперед в данном исследовании, поскольку мне
придется еще говорить о литературе II в. Мне хотелось толь-
ко объяснить многим из моих будущих читателей, что я
вправе, отрицая за новозаветными книгами значение истори-
ческого источника в том, что касается признания реальности
изображенных там личностей «основателей христианства»
признавать за теми же книгами большое значение в выясне-
нии идеологии раннего христианства.
267
6.
РЕЛИГИОЗНО-
ПОЛИТИЧЕСКИЕ
ГРУППИРОВКИ
В ИУДЕЕ I в. н. э.
—1Г—ц ц п Ц- 11 11 11 -ГГ-^Т
(По данным Иосифа Флавия)
После того как критический анализ рассказа состави-
телей новозаветных книг заставил нас отвергнуть
подлинность изображенных там событий, якобы имевших
место в Иудее и диаспоре в*30, 40 и 50-х годах I в. н. э.,
перед нами встает вопрос: что .следует поставить на место
традиционной, в наших глазах мнимой, истории начала хри-
стианства? Что можно узнать о борьбе классов, партий и о
соответствующих этим группам культурно-религиозных те-
чениях периода, предшествующего восстанию 66 г.?
1. Иосиф Флавий как источник истории иудейского
народа I в. н. э.
Необыкновенно обильный материал для изучения этого
бурного период истории иудейского народа находим мы у
современника и участника событий I в. н. э.— Иосифа Фла-
вия (37—104 гг.) в его сочинениях: «Иудейская война»
26S
(«Bellum iudaicum») (74-79 гг.), «Древности» («Antiq-
uitates» (93—94 гг.) и «Жизнь Иосифа» («Vita Josephi»)
(после 94 г.).
В отношении достоверности данных, заключенных в до-
шедших до нас сочинениях этого писателя, необходимо вы-
сказать следующие предостережения:
1) изображение событий, характеристика идеологии
иудейского народа в сочинениях Иосифа дошли до нас, как
рассказ одинокий, без параллелей и возражений: у нас нет
никаких средств для сравнения и проверки, для перекрест-
ного опроса, для контроля сообщаемых им данных;
2) политическая карьера автора, его измена восставшей
11удее, его близость к династии Флавиев (откуда его второе,
адоптивное имя — Флавий) — все это определило тенденцию
в его описаниях и характеристиках: он озабочен тем, чтобы
оправдать свой образ действий, чтобы найти примирение
между покорившейся Иудеей и ее победителем — Римом, он
старается и в современности и в историческом прошлом сво-
его народа собрать возможно больше примеров сдержанно-
сти и благочестия;
3) сочинения Иосифа Флавия подверглись обработке со
стороны позднейших христианских издателей, снабдивших
(то текст несколькими вставками, которые должны заклю-
чать свидетельство старинности христианства, подлинности
его основателей.
Остановимся на последнем пункте, прежде чем извлекать
из сочинений Иосифа данные для построения реальной иста
рии интересующего нас периода.
2. Христианские интерполяции в сочинениях
Иосифа Флавия и Тацита
В «Древностях» (XVIII, 3,3) мы находим, после расска’
за о насилиях и обидах иудейству со стороны прокуратора
11оптия Пилата и перед рассказом о преступных интригах
египетских жрецов в Риме, сообщение, которое никак не вя-
жется ни с предыдущим, ни с последующим:
«В это время выступил Иисус, человек глубокой мудро-
сти, если только правильно называть его человеком. Совер-
шитель чудесных дел, он был учителем людей, воспринима-
ющих с жадностью истину, и многих, как иудеев, так и гре-
269
ков, он привлек на свою сторону. Он был Христом. Когда по
доносу первенствующих у нас людей Пилат распял его на
кресте, не поколебались те, кто впервые его возлюбили. На
третий день он снова явился к ним живой, о чем, как и о
тысяче других чудесных дел, свидетельсвует род христиан,
получивших от него свое имя».
Не связанному христианской традицией читателю, при
просмотре всего контекста главы 3 сразу бросится в глаза
резкое отличие вышеприведенного текста от последующего
изложения — различие как по содержанию, так по манере и
стилю. Но нетрудно показать, что и сам по себе взятый от-
рывок об Иисусе Христе как нельзя более чужд Иосифу
Флавию.
Совершенно ясно, что так мог писать только церковник,
у которого в голове была определенно выработанная догма-
тическая формула: «Иисус был Христос; он воскрес на тре-
тий день».
Интерполятор был заинтересован в том, чтобы связать
выступление Иисуса Христа с прокураторством Понтия Пи-
лата: эта забота о точной хронологии, приспособленной к
римской имперско-бюрократической дате, выдает в нем со-
временника и участника христологических споров эпохи Ни-
кейского собора, когда имя незначительного римского чи-
новника получило всемирно-историческую известность в ка-
честве гарантии достоверности и конкретности явления
Иисуса Христа, что было необходимо ортодоксам в борьбе с
многочисленными еретиками, признававшими явление спа-
сителя лишь мнимым, считавшими его страдание, смерть и
воскресение не реальным историческим событием, а симво-
лическим выражением божественной тайны вне времени и
пространства.
Наряду с этим, в отрывке есть такие обороты и выраже-
ния, которых никак не мог употребить Иосиф Флавий. Не
мог он применить к Иисусу название Христа, так как в
Иудее I в. н. э. оно было символом восстания, означало ожи-
даемого во главе самостоятельного иудейства царя, который
истребит нечестивых иноплеменников и иноверцев. Подо-
бное упоминание о Христе совершенно противоречило бы об-
щей тенденции Иосифа Флавия, который изо всех сил ста-
рался уверить своих читателей, что это предсказание относи-
лось к великому римскому победителю, а мятежников,
предводимых самозванными царями, изображал в ввде раз-
бойников и убийц. Интерполятор не сообразил, что вставка
его находится в кричащем противоречии с общей компози-
270
цпей, с построением сочинения Иосифа Флавия.
Грубость интерполяции помогает нам признать ее очевид-
ность, а это в свою очередь — отрицательный аргумент в раз-
решении вопроса о том, знал или не знал Иосиф евангель-
ский образ Христа и его последователен — христиан. Нет, он
явно их не знал — лишнее доказательство в пользу того, что
таковых не было в ту пору, когда Иосиф писал «Древно-
сти», а это было в 93—94 гг., т. е. в самом конце I в.
Косвенно этот отрицательный аргумент распространяется
и на Тацита, на знаменитое его свидетельство о христианах,
которые якобы выступили в 64 г. н. э. при Нероне (Annales,
XV, 44), и это тем более, что сведения о гибели Христа при
прокураторе Понтии Пилате Тацит мог добыть, вероятно, из
сочинений Иосифа: сам римский историк, весьма пренебре-
жительно судивший о маленькой Иудее и мелочных спорах
в этой провинциальной глуши, не стал бы приводить в каче-
стве непосредственного свидетеля какой-то казни в Иеруса-
лиме имя второстепенного римского чиновника, когда у него
не упоминаются даже более значительные, стоявшие над
прокураторами легаты, наместники Сирии, в состав которой
входила Иудея.
Можно сказать, что одна и та же рука водила пером в
обоих случаях; одна и та же забота выступает в обеих интер-
поляциях — закрепить хронологическую дату «явления
Иисуса Христа*.
Неудача предприятия фальсифатора подкрепляет тот вы-
вод, что Христа как реальной исторической личности не су-
ществовало.
3. Методы изучения текста Иосифа Флавия
во II в. н. э
Интерполяция о Христе была сделана христианскими бо-
гословами в такую пору, когда церковь взяла власть над го-
сударством, когда в руки церковников перешло дело редак-
ции и издания книг, по-тогдашнему рукописных. Но еще за-
долго до того, как христианские цензоры попытались
приспособить текст Иосифа Флавия для своих целей, ран-
ние христианские писатели, те, которые работали над со-
ставлением книг Нового завета, пытались найти у Иосифа
Флавия доказательства реального существования Иисуса
271
Христа. Их настойчивость в этом направлении вполне мож-
но понять. Ведь Иосиф Флавий был для них одним из важ-
нейших источников, который мог дать объяснение событиям,
происходившим в Палестине в I в. н. э. Нужно только вгля-
деться в своеобразные, по-нашему крайне наивные, но по-
гогдашнему вполне обычные, общераспространенные в лите-
ратурной практике способы и приемы искания, которые при-
менялись евангелистами,— и тогда видно, как жадно
хватались они за малейшие намеки в изложении Иосифа,
которые могли бы служить им опорой для обрисовки жизни
и деятельности Иисуса Христа.
Очень характерны различные сближения, которые дела-
лись евангелистами в связи с именем Иисуса. Один раз
Иисус, сын Сапфея, выступает как предводитель отряда мя-
тежников, набранного из моряков и бедноты (vavxcovKai
cmopcov отаоесод) (Vita Josephi, 12) В другой раз это -
Иисус, сын Анании, полупомешанный крестьянин, появляю-
щийся на улицах и площадях Иерусалима за несколько лет
до восстания 66 г., с жалобным стоном и криком предвеща-
ющий гибель священного города и его великого храма.
Оба эпизода использованы евангелистами. Они по-свое-
му «поправили», идеализировали этот образ, сохранив, од-
нако, конкретные детали. Иисус остался во главе бедноты и
моряков, людей, занятых на воде, на судах, пришлось толь-
ко превратить матросов в рыбаков-лодочников, из которых
набирается первая группа апостолов, а тихое Генисаретское
озеро назвать морем (daXaooav ttjv TaliXatav) (евангелие
от Марка, I, 15, сл.). Подхваченная раз метафора «люди,
занятые на воде», была потом разработана с присоединением
новых мотивов: утпшение ночной бури, хождение по воде,
как посуху, произнесение проповеди с лодки и т. д. Так же
поступает евангелист с Иисусом, сыном Анании, обезумев-
шим простолюдином, пришедшим из деревни. Вещие слова
о разрушении великой святыни произносит Иисус Христос,
взойдя на гору, с которой можно было любоваться видом на
Иерусалим и его храм.
В обоих случаях евангелисту принадлежит лишь художе-
ственная обработка первоначального мотива, заимствованно-
го из рассказа Иосифа Флавия.
Какими бы слабыми, примитивными ни казались нам те-
перь исследовательские и литературные приемы христиан-
ских писателей, в одном отношении историк наших дней
должен отдать им справедливость: они настойчиво искали у
Иосифа ответа па вопрос о том, кто были предшественники
272
христиан. Присмотримся внимательнейше к рассказу и опи-
саниям Иосифа Флавия. Учтем его тенденциозные построе-
ния, его преувеличения и умолчания. Примем во внимание
его схоластическую претензию рассматривать религиозно-
политические партии как философские школы. Считаясь со
всеми пристрастиями и капризами автора, постараемся из-
влечь из его изложения реальные данные о социальной и
культурной истории иудейского мира I в. н.
4. Характеристика иудейских религиозно-политических
группировок у Иосифа Флавия*
Иосиф Флавий выделяет среди иудейского общества че-
тыре секты (или толка, как передает нам старинный пере-
водчик греческие выражения atpTjaeig и ei8e (ptXooocpiag сад-
дукеев, фарисеев, эссенов и зелотов. Характеристику этих
группировок он дает трижды: два раза в «Древностях (XIII,
5, 9 и XVIII, 1, 2-6) и один раз в «Иудейской войне» (II, 8,
2-10).
Эти характеристики способны увлечь читателя отчетли-
востью и наглядностью картины состояния умов в иудейском
обществе. Без этих описаний мы вообще ничего не знали бы
о настроениях и понятиях массы иудейства накануне восста-
ния. Однако мы должны учитывать тенденцию автора, за-
ключенную в этом описании. Оно ведь рассчитано на то, что-
бы создать впечатление общего спокойствия во всех слоях
иудейского народа. Нельзя не заметить искусственности это-
го построения: все три раза описание этих «партий» стоит
вне повествования о событиях, дает статическую картину,
отвлеченную от действия во времени.
Как только автор обращается к динамике, к реальной
действительности, в его рассказе появляется четвертая «пар-
тия», и хотя он называет ее по свой манере философской
школой ТЕтартц cpiXooocpia, но тут же добавляет, что она не
похожа на три описанные раньше.
Иосиф Флавий относится к этой группировке неодобри-
тельно, отмечая ее беспокойный характер, склонность к бес-
порядкам, стремление к перевороту. Но он не может скрыть
* Подробное описание событий в Иудее эпохи восстаний I—II вв. н. э.
см. у А. Г Бокщан и на. «Ученые записки МГУ», 1950, вып. 153.
273
близости этой группировки к идеологии фарисейства, ее
усердия в защите своей религиозной программы, разделяе-
мой обширными кругами иудейского общества.
О фарисеях Иосиф Флавий рассказывает следующее:
«Среди иудеев существовала группа, которая кичилась сво-
им точным соблюдением предписаний закона и имела притя-
зание на особое благоволение всевышнего. В полном подчи-
нении у нее были женщины. Называлась она фарисеями...».
Вопреки своей воле, преданный Риму Иосиф Флавий не
может скрыть высокомерное презрение римлян к иудейской
культуре, тупое усердие, жестокость и жадность римской
бюрократии и наряду с этим героический характер сопротив-
ления, обнаруживаемого массами иудейского народа. Он как
будто не подозревал, в какой мере нарисованные им соци-
альные картины не похожи на те бытовые порядки, к кото-
рым привыкли римляне в центральных и западных, афри-
канских и греческих своих владениях.
Посмотрите, например, из кого состоит толпа в несколько
тысяч человек, которая в великом волнении идет от Гениса-
ретского озера в Птолемаиду к римскому наместнику Петро-
нию протестовать против распоряжения императора Гая Ка-
лигулы о воздании божеской почести его статуям. Это — со-
шедшиеся из разных деревень крестьяне, бросившие
земледельческие работы как раз в горячую пору жатвы.
Вряд ли так поступили бы сельские жители Италии, при-
смиревшие еще со времени союзнической войны 90-88 гг. до
н. э., разрозненные, оттесненные латифундиями с их раб-
ским трудом. В Сирии, в Палестине в это время преоблада-
ют свободные земледельца, рабов гораздо меньше и рабо-
владельческое право не отличается суровостью водворив-
шихся в Италии порядков.
В Иудее нет ничего похожего на римские привилегиро-
ванные сословия, сенаторство и всадничество, спесиво отде-
лявшие себя от низкородного плебейства. Очень ценно бро-
шенное вскользь замечание Иосифа, что ткачество не счита-
лось в Иудее позорным занятием,—косвенный упрек
пренебрежительному суждению римлян о занятии ремеслом.
Подводя итог рассказам Иосифа Флавия о событиях,
волновавших Иудею в течение семидесяти лет от смерти
Ирода до начала восстания 66 г., и пользуясь терминологией
иудейского историка, мы можем сказать, что четвертая рели-
гиозно-политическая партия, или «четвертая философия»,
активная, воинственная, мятежная, брала все больший пере-
вес над тремя остальными, которые он силился представить
274
как основные группы. Он сам говорит о том, что идеологи-
чески «четвертая партия» была близка к фарисейству; далее
он рассказывает, что к восстанию примкнул один из видных
представителей миролюбивых до тех пор отшельнических
эссенских общин.
Совершенно ясно: иудейский мир в своем целом — и па-
лестинский центр, и диаспора — был охвачен сильнейшим
патриотическим чувством. Только правящая в Иерусалиме
жреческая аристократия, саддукеи, как ее называет Иосиф
Флавий, оставалась чуждой общему течению. Все другие
слои населения — богатые и бедные, торговцы и ремесленни-
ки, земледельцы, образованные книжники и неграмотные
простолюдины — более или менее сознательно стремились к
объединению в «государстве божьем», которое собрало бы в
своем лоне всех рассеянных по миру единоплеменников. Ка-
залось бы, для образования такого общенудейского государ-
ства имелись налицо все необходимые элементы и средства:
столица, издавна глубоко почитаемый религиозный центр,
богатое казнохранилище, опиравшееся на стройно вырабо-
танную финансовую систему,— ведь все иудеи диаспоры до
самых отдаленных ее пределов были включены в число пла-
тельщиков налога; далее, готовый состав для армии — недо-
статок состоял только в том, что части были разрозненны,
неорганизованны; был налицо ряд крепостей, среди которых
был и несокрушимый Иерусалим; далее, горные гнезда Га-
лилеи и Заиорданья. Наконец, была пригодная для подго-
товки политического объединения религиозно-юридическая
традиция, так называемый моисеев закон, определявший
(|юрмы быта, отличные от обычаев других народов, была п
программа будущего устройства государства — пророчества о
божьем царстве и о блистательном вожде, спасителе, мессии,
который отомстит за страдания иудейского народа и накажет
угнетающих его неверных и нечестивых язычников.
То направление, которое Иосиф Флавий зовет «четвер-
той философией», было устремлением к политической сво-
боде и независимости. Оно отличалось демократическим ха-
рактером, захватило самые широкие слои населения: призыв
Иуды Галилеянина можно назвать программой этого направ-
ления. Заключенный в этом призыве протест против языче-
ского, богопротивного, навязанного извне деспотизма вдох-
новлял участников восстаний, которые сначала возникали
как отдельные вспышки, а потом вылились в Иудейскую
войну 66—73 гг. Но и после гибели воинственных поколений,
после крушения мессианическнх надежд эта «четвертая фи-
275
лософия» сохранила свое влияние на умы, оставила глубо-
кий след в политической мысли сектантства, оторвавшегося
от родной иудейской почвы, стала заветом христианства в
борьбе с «нечестивой» языческой римской империей.
Формулу Иуды Галилеянина, утверждающую, что нет
другой власти над народом, кроме божьей, мы находим по-
том в заявлениях первых апостолов христианских, согласно
рассказу «Деяний апостольских» (гл. 4 и 5). Апостолы
представлены тут бесстрашными борцами за свое дело; при-
званные в синедрион, собрание иерархов, старейшин и
книжников, они говорят с вызывающим видом: «Судите,
справедливо ли перед богом слушаться вас более, чем
бога!». За непослушание апостолов подвергают тюремному
заключению, но они не сдаются и в другой раз в синедрионе
высказывают свой протест в еще более отчетливой форме:
«Дблжно повиноваться богу более, чем человекам
(7t8idap%8iv Set deco paXXov rj avdpcoKotg)».
В рассказе «Деяний апостольских» есть одна любопыт-
ная подробность. В синедрионе оказался доброжелатель
христиан, Гамалиил, которого автор называет фарисеем, за-
коноведом (vopo8i8aoKa%og), весьма уважаемым всем наро-
дом (xtpiog Ttavxi тсо Хасо). Он предлагает отпустить апосто-
лов на волю, приводя в параллель инсургентов Иуду и Фев-
ду и ссылаясь на то, что как приверженцы тех быстро
рассеялись, так скоро исчезнут и эти отщепенцы. Гамалиилу
приписана и ^олее внушительная аргументация: «Оставьте
этих людей,—говорит он, ибо если это предприятие и это
дело от человеков, так оно разрушится; если оно от бога, то
вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вы не оказа-
лись богопротивниками (ццлоте koi deopa%ot eupTjdevre)».
Весьма вероятно, что имена инсургентов Иуды и Февды
автор «Деяний» заимствовал у И >сифа Флавия (причем обна-
ружил небрежность в отношении хронологии событий, поста-
вив Февду раньше Иуды). Самостоятельного исторического
значения этот рассказ, конечно, не имеет, но он лишний раз
показывает, в какой мере Иосиф Флавий был важен для хри-
стиан в качестве одного из источников познания истории
иудейства I в. н. э., а затем, в частности, обнаруживает, на
какие события в этой истории христиане обращали преимуще-
ственное внимание, какие деятели, какие направления религи-
озно-политической мысли этой эпохи привлекали их симпатии.
Постараемся теперь определить социальный характер тех
сект, которым Иосиф Флавий придавал такое важное значе-
ние в жизни иудейского народа.
276
5. Социальный характер иудейских сект
по Иосифу Флавию
Саддукеи — это связанная с храмом, сосредоточенная в
11срусалиме аристократия, представители которой занимают
но наследству высшие священнические должности; это — бо-
। атейшие люди ничем не занятые,— ни умственным, ни физи-
ческим трудом. Они вызывают полное осуждение со стороны
11осифа Флавия как группа людей, лишенных патриотиче-
< кого чувства, фривольных, лицемерных, в душе посмеива-
ющихся над святыней, которой они служат.
Фарисеи образуют следующую по экономическому поло-
жению группу зажиточного городского населения: сюда вхо-
дят прежде всего многочисленные священники, затем теоло-
ги и юристы (на евангельском языке их потом называют
книжниками — .ураццатец Далее, мы можем предположить
п составе этой группы крупных торговцев и ростовщиков.
Фарисеи, по-видимому, составляли правящий слой в горо-
дах Иудеи и иудейской диаспоры.
Труднее определить социальное положение эссенов.
11осиф Флавий описывает монашеские общежития эссенов,
отрекающихся от всех жизненных удобств, проклинающих
богатство как вредный нечестивый соблазн, живущих тесно
сплоченными коллективами (Koivcovia). Они уходят далеко
от городской жизни, в уединенные, пустынные места. Глав-
ным социальным принципом общежитий эссенов Иосиф
Флавий считает понятие и осуществление полнейшего равен-
ства в правах, которыми пользуются богатые и бедные, всту-
пающие в общину эссенов. В то же время он отмечает, что
вся жизнь эсенов проходит в непрерывном труде, в занятиях
земледелием и ремеслом; с другой стороны, он с известным
ударением говорит о том, что эссены не имеют рабов, по су-
ществу не признают рабства.
Все это ведет нас к заключению, что эссены состояли пре-
нмущественно из земледельцев и ремесленников. Однако
надо иметь в виду, что бедность в значительной мере была
не фактической участью вступивших в эссенское общежитие,
а выполнением религиозного обета, практикой аскетизма.
Моральный пример, который давали общины отшельников,
оказывал влияние на широкие круги населения иудейских
юродов и деревень: Иосиф Флавий говорит о многочислен-
ных эссенах, которые хотя выполняли такие же обряды, как
отшельники, но оставались в семейном быту, продолжали
277
жить личным хозяйством, сохраняли известный достаток,
проявляя свое моральное усердие в умеренности, бережливо-
сти, воздержании от роскоши, а также в широкой взаимной
помощи.
Таким образом, эссенство можно определить как секту
демократического характера со смешанным социальным со-
ставом и с той особенностью устройства, что во главе общин
стояли замкнутые группы «святых», служивших образцом
для обширных слоев почитателей.
6. Мировоззрение иудейских сект
Очень интересна характеристика идеологии этих группи-
ровок, которые Иосиф Флавий различает по их философ-
ским принципам.
Саддукеи — безбожники, отрицающие бессмертие души.
Фарисеи — строгие монотеисты, признающие загробное су-
ществование только как вознаграждение за добродетельную
жизнь. Верующие обязаны точно и усердно исполнять зако-
ны, завещанные предками, записанные в священных книгах
обряды. Эссены — не менее усердные почитатели единого
бога и верующие в бессмертие души — отличаются от фари-
сеев своей обрядностью. Сохраняя связь с храмом лишь по-
средством посылки подарков, они не совершают богомолий
и не участвуют в жертвоприношениях.
Иосиф Флавий придает большое значение различию
взглядов представителей трех «партий» по вопросу о том,
каково место случайности или неизбежности в судьбе людей.
Фарисеи утверждают, что «кое-что, хотя далеко не все, со-
вершается по предопределению, иное же — само по себе мо-
жет случиться». Эссены считают, что во всем проявляется
мощь предопределения и ничто в жизни людей не может
случиться помимо этого предопределения. Саддукеи устра-
няют учение о предопределении, признают его полную несо-
стоятельность, отрицают его существование и нисколько не
связывают с ним результаты человеческой деятельности.
Притом они говорят, что «все находится в наших собствен-
ных руках, так что мы сами являемся ответственными за
наше благополучие, равно как сами на себя навлекаем несча-
стья своей нерешительностью» («Древности», XII, 5, 9).
Об эссенах Иосиф Флавий говорит с гораздо большей
273
обстоятельностью, чем о двух других сектах, но особенно
поразительно то, что он, человек богатый, потомок старин-
11010 священнического рода, по убеждениям, по-видимому,
фарисей, выражает перед эссенами свое глубокое преклоне-
ние. Правда, в молодости он провел целый год в учении и
послушании у аскета Банна, но йотом, поддавшись непомер-
ному честолюбию, избрал иную карьеру. Тем более замеча-
клыю, что в своих исторических сочинениях зрелого и стар-
ческого возраста («Иудейская воина» написана в 70-х годах,
«/Древности» — в 90-х годах I в.), где он дает ретроспектив-
ную характеристику религиозных направлений, предшество-
навпшх катастрофе, он идеализирует эссенство, столь близ-
кое к аскетическим увлечениям его молодости.
Прежде всего замечательны соотношения в описании
;иих сект. В «Иудейской войне» саддукеям отведено не-
сколько строк, фарисеям — полстраницы, эссенам — три
с границы. Иосиф Флавий дает точную цифру строгих по-
движников, находящихся в Палестине,—4 тысячи — это
очень много для маленькой страны. Говорит он и о мораль-
ном превосходстве эссенов. «Достойно удивления то чувство
справедливости у эссенов, которое они считают не ниже до-
бродетели и которого не знают ни греки, ни другие народы»
(«/[ревности», XVIII, 5).
Иосиф Флавий не устает говорить о самоотверженности
.кленов, о чистоте их нравов. Подробно, наглядно, с оттен-
ком какого-то благоговения описывает он их трудовой день,
как они уходят с раннего утра на работу, как совершают
омовения холодной водой, как одеваются затем в празднич-
ные платья, в которых приступают к священной трапезе, как
благочестиво и строго размеренно проходит вся их жизнь,
как глубоко почтительно их обращение со старшими, в ка-
кой строгой дисциплине воспитывают они младших сочле-
нов, принимаемых в общежития, как велико скрепляющее
их чувство общности, тесного товарищества (t6koivcovikov).
Если бы мы стали искать причины исключительного ин-
K’jx'ca Иосифа Флавия к аскетической секте эссенов, то на-
шли бы очень любопытные замечания относительно их попу-
пярностп в рассказе об Ироде Великом («Древности», XV,
10, 4—5): «Следует указать, почему царь так глубоко чтил
ассснов и считал их выше прочих людей, тем более, что та-
ким путем выяснится взгляд общества на эту секту... Был
некий эссен, по имени Манаим, который вообще, особенно
же в силу своего праведного образа жизни, пользовался об-
щим уважением, тем более, что бог открыл ему знание буду-
279
щего». Далее рассказывается, что Манаим встретил Ирода
совсем молодым, бедным, безвестным и предсказал ему бле-
стящую будущность, долгое и счастливое царствование. Ког-
да Ирод достиг высшей власти, он вспомнил о Мапаиме и
еще раз спросил у предсказателя более точное определение
срока своего царствования. «С тех пор,—заключает рассказ
Иосиф,— Ирод в честь Манаима всегда относился с уважени-
ем к эссенам. Многие из эссенов высоко чтимы у нас за свой
праведный образ жизни и за знание всего божественного».
Первая встреча Манаима с Иродом относится к середине
I в. до н. э., популярность эссенов — давнишнее явление.
Нет сомнения, что она еще возросла ко времени Иосифа
Флавия и что в I в. н. э. эссенство получило очень широкое
распространение, приобрело известность и сочувствие за
пределами Палестины.
Можно даже думать, что эссенство имело особенно боль-
шой успех в странах иудейской диаспоры, где верующие,
отделенные большим расстоянием от иерусалимского храма,
естественно, забывали связанный с ним культ и обращались
к религиозным обрядам более замкнутого, интимного харак-
тера. В их сознании иерусалимский бог Ягве постепенно пре-
вращался в вездесущего бога вселенной.
Мы не знаем, каким термином эссенство могло называть-
ся в Малой Азии; но нам хорошо известно из описания Фи-
лона, что среди египетского иудейства были аскетические
общины терапевтов, во многих чертах напоминавшие по сво-
им верованиям и обычаям эссенов.
Поселения эссенов были столь заметным явлением в жиз-
ни иудейского общества, что привлекли внимание посторон-
него наблюдателя, а таковым был не кто иной, как знамени-
тый автор «Естественной истории» Плиний Старший. Край-
не интересно суждение римлянина, чуждого, как мы видели,
религиозным исканиям, об этой социальной организации от-
шельников, не имеющей в его глазах ничего похожего во
всем остальном мире.
В отличие от Иосифа Флавия, который говорит о распро-
страненности эссенства в Палестине вообще, о поселениях
эссенов как в уединенных долинах, так и в городах, Плиний
знает лишь одно крупное средоточие эссенства к востоку от
Мертвого моря, в плодородной, богатой пальмовыми роща-
ми долине с городом Энгаддой, который он считает вторым
по процветанию городом Иудеи после Иерусалима. Плиний
называет эссенов особой породой людей или народом, выде-
ляющимся из всех других на свете своим удивительным бы-
280
гом («gens sola in toto orbe praeter caeteras mira»): у них нет
женщин, они отказываются от половых сношений, у них нет
денег; а между тем этот род людей существует веками, не
убывая в количестве; среди них никто не рождается, но в то
же время их состав постоянно обновляется, благодаря при-
ливу новых пришельцев, людей, уставших от жизни, испы-
тавших превратности судьбы.
7. Эссены как одни из важнейших предшественников
христиан
Эссены занимали прежних историков, лишь поскольку в
них видели явление позднего иудейства, не имевшее продол-
жения, секту, не оставившую наследства. Об участи эссенов
после восстания, в эпоху образования христианской церкви,
никто не удосуживался упомянуть хотя бы единым словом.
Выли — и кончились. В свою очередь христианские теологи
начинали историю христианской церкви с 30-х годов I в.,
нисколько не стесняясь соседством эссенов. Рассуждали, ви-
димо, так: рядом с эссенами появились христиане; сходство
между ними было; но еще больше было различия; во всяком
случае между теми и другими не было органической связи,
in* было прямой преемственности; это два параллельных яв-
ления, из которых одно отойдет в прошлое, другое разовьет-
ся в будущем. Такому пониманию соотношения между эссен-
сгвом и христианством, оставшемуся нам в наследие от 18-
вековой традиции христианской церкви, я считаю
необходимым противопоставить другое, как мне кажется, бо-
лее отвечающее реальной картине истории I в. н. э., данной
источниками. Христиан в это время в полном смысле слова
<-щс не было; правильнее говорить только о предшественни-
ках христианства и в числе наиболее видных предшествен-
ников должны быть признаны эссены. Укажу на несколько
характерных особенностей быта и верований эссенов, кото-
рые воспроизводятся в жизни христианских общин. У эссе-
|юв мы находим отклонение от религии храма, прекращение
участия в жертвоприношениях, богомольях, отказ от празд-
ничной суеты, от богатой обрядности, обращение к религии
шхой, замкнутой, прославляющей бедность как святое,
\иодное богу состояние, к молитве индивидуальной, к обря-
дам в уединенных от большого света общимах. Колонии эс-
281
сенов обладали рядом черт, характерных для последующих
христианских монашеских орденов и монастырей. Эссенст-
во — это, если так можно выразиться, иудейское монашест-
во.
Совмещение в эссенстве двух направлений — строгих ас-
кетов и примыкавших к ним своими молитвами, живущих
семьями и личным хозяйством, умеренных, бережливых,
склонных к филантропии почитателей — воспроизводится
впоследствии в быту христианских общин, где верующие со-
бирались вокруг тесной группы «святых» (ayiot в «Послани-
ях апостола Павла» >, которым посылается первый привет в
переписке между общинами, составляющими основное ядро
церковного товарищества.
В двух главных обрядах эссенства, омовении и священ-
ной трапезе, нетрудно узнать образец последующих двух
главных «таинств» христианства — крещения и причащения.
У эссенов почитался божественный законодатель, устано-
вивший формы их религиозного общения, особенно близкий
к верующим, их покровитель. Иосиф Флавий не приводит
его имени, быть может оно хранилось в тайне, но это во вся-
ком случае не был Моисей, мифологический создатель ста-
роиудейского закона. Таким же покровителем и руководите-
лем верующих был у христиан Иисус Христос, которого они
противопоставляли ветхозаветному законодателю Моисею.
Иосиф Флавий очень сочувственно отзывается о разви-
тии в среде эссенов чувства товарищества, заботы о помощи
единоверцам. «Приезжающим из других мест последовате-
лям их веры все у них открыто, как будто это их собственное
достояние... и, наоборот, коГда они уезжают в другие горо-
да, они ничего не берут с собой своего, кроме оружия против
разбойников, уверенные в том, что найдут у единоверцев все
необходимое; в каждом городе у них есть особо назначенный
попечитель, который дает странствующим одежду, пропита-
ние и все нужные вещи». В этой практике взаимной помощи
нельзя не видеть прообраз последующего у христиан обще-
ния между церквами, которое повело к образованию большо-
го церковного союза — вселенской церкви.
Сходство между эссенами и христианами не есть сходст-
во между двумя одновременно и параллельно существующи-
ми направлениями. Это — сходство двух поколений, сходст-
во между отцами и детьми, или, вернее, между дедами и
внуками.
Можно понять, почему христиане эпохи составления Но-
вого завета не упоминали ни единым словом об эссенах как
282
своих предшественниках. Эссены были чистокровными
иудеями, настойчиво подчеркивает этот факт Иосиф Фла-
вий; христиане создали такую организацию, которая была
не зависима от этнических связей и которая притом резко
отмежевалась от иудейства, объясняя все иудейство сплошь
погруженным в богопротивные заблуждения. Повторяю:
если в Иудее и диаспоре середины I в. н. э. еще не сложи-
лось христианство, то зато уже существовали предшествен-
ники христиан — эссены, терапевты и, видимо, другие сек-
ты, названия которых не сохранились. Возникает вопрос,
нельзя ли называть их ранними христианами. Мне думается,
что это было бы неточно: ведь у эссенов и терапевтов не
было веры в Христа, воплощенного сына божьего, постра-
давшего, распятого и воскресшего. Однако, подчеркивая это
обстоятельство, мы не должны забывать, что эссенство и
христианство связаны между собой прочными нитями родст-
ва и в конечном счете порождены теми же самыми обще-
ственными условиями.
8. Иудейство перед восстанием 66-73 гг.
Возвращаясь к изображению религиозно-политических
партий у Иосифа Флавия, нужно отметить одну общую чер-
ту, характерную для религиозной жизни первой половины I
в. н. э., которая уже не находит себе повторения или про-
должения во взаимоотношениях религиозных партий и на-
правлений II в. н. э.
Дело в том, что в картине, нарисованной Иосифом Фла-
вием, не видно каких-либо признаков предстоящего в следу-
ющем веке разрыва между консервативным иудейством и но-
ваторским христианством. Признавая отклонения эссенов от
традиционных обрядностей, связанных с почитанием вели-
кого храма, т. е. прощая в данном случае некоторое еретиче-
ское новаторское отступление добродетельных подвижни-
ков, Иосиф Флавий считает необходимым напомнить их чи-
сто и иудейское происхождение, их неразрывную связь с
иудейским народом.
Иосиф Флавий посвятил обоснованию этой идеи особое
сочинение, имеющее вид апологии иудейского народа против
нападок эллинистических писателей, дошедшее до нас под
заглавием «Против Апиона» («Contra Arionem), явно не
283
принадлежащем самому Иосифу. Он опровергает здесь кле-
ветнические легенды о суевериях, которым будто бы пред-
аны иудеи, например о принятом у них культе ослиной голо-
вы, о безнравственных обычаях, распространенных среди
иудейства. С негодованием отвергает он мысль о том, будто
иудеи были продолжительное время в рабстве у египтян; он
доказывает, напротив, что они всегда были свободны, в то
время как египтяне и другие народы пребывали в рабстве.
Иудейский народ славится тем, что из его среды вышел
древнейший законодатель мира, с которым не могут равнять-
ся гораздо более поздние и далеко уступающие ему в мудро-
сти греческие законодатели Ликург, Пифагор и др. По мне-
нию Иосифа, само понятие и термин «закон» (vopog) впер-
вые появляются в юридической науке и практике иудейства;
греки эпохи Гомера и Гесиода знали только примитивное,
неопределенное понятие (deopog), что значит «обычай»,
«обычное право».
Стбит привести целиком текст («Против Апиона», II,
39), где Иосиф выдвигает два тезиса, завещанные древним
иудейским законодательством, монотеизм и святость обще-
ственного единения: «Наши испытанные законы вызывали
во всем остальном человечестве все больше и больше сочув-
ствия к себе. Именно греческие мыслители, будучи одинако-
вого с нашим законодателем мнения о сущности божества и
о простоте в образе жизни и необходимости дружеской об-
щности людей между собою, первые и на деле и по образу
своих мыслей стали его последователями, хотя с виду и со-
блюдали родные обычаи... Они стараются подражать нам
как в нашем взаимном единодушии, так и в благотворитель-
ности, трудолюбии в работах и в стойкой приверженности
законам при несчастиях. Самое же удивительное, что закон
достиг всего этого сам собою, без какого бы то ни было обе-
щания или приманок, но подобно тому, как проникает бог
всю вселенную, так проник ко всем людям наш закон».
Для оценки политического мышления в среде образован-
ного иудейского общества времени Иосифа Флавия очень
важно то место в «Древностях» (XX, 20), где дается общий
обзор политического развития иудейского народа с кратки-
ми определениями изменявшихся в ходе истории форм прав-
ления. Характерно, что на первое место выдвинуто положе-
ние высшей иерархии — первосвященников. Они составляют
непрерывную династическую линию, начиная от родона-
чальника своего, Аарона. Они образуют как бы основной
стержень Иудейского государства, по их именам исчисляет-
284
ся хронология периодов иудейской истории. Этот постоян-
ный элемент совмещается с исторически изменяющимися
политическими формами, которых Иосиф Флавий насчиты-
вает три, начиная от вступления иудеев в Палестину до «ва-
вилонского плена» (гибели самостоятельности Иудеи в 586
г. до н. э): аристократическую, монархическую и царскую
(орютократтк^, povapxla, PaatXeia). Дальнейший ход со-
бытий — со времени возвращения иудеев из «вавилонского
плена» (540—536 гг. до н. э.) и до восстания Маккавеев (167
г. до н. э.) — представляется Иосифу Флавию в таком виде:
« Первосвященническое звание перешло тогда к одному воз-
вратившемуся из плена, а именно к Иосифу, сыну Иоседека;
он и его потомки, всего 15 человек, управляли, пользуясь
демократической формой правления, в течение 314 лет,
вплоть до царя Антиоха Евпатора».
Всмотримся внимательно в это ретроспективное сужде-
ние Иосифа Флавия, приглядимся к его политической тер-
минологии. Как не похожа начертанная им эволюция на по-
следовательность политических форм в греко-римском мире,
в Афинах, в Риме, как далека она от схем Аристотеля! Как
своеобразно выделяются господство иерархического элемен-
та, священничества, совершенно отсутствующего в качестве
самостоятельной политической силы в греко-римском мире,
и соединение двух начал, теократии и демократии, в позд-
нем Иудейском государсте.
9. Распространение иудейской религии в I в. и. э.
Лишенные политической самостоятельности иудеи прояв-
ляли большую энергию в распространении своей веры в ан-
1ИЧП0М мире. В Риме у них уже в I в. до н. э. было множе-
ство прозелитов, и притом среди высших классов общества.
Гораций упрекает одного из друзей своих за то, что тот пря-
чется дома по субботам, соблюдая святость иудейского обря-
да.
Иосиф Флавий говорит в сочинении, получившем загла-
вие «Против Апиона»: «Многие греки, живущие в Алексан-
дрии, охотно приняли наше вероучение: некоторые остались
ему верны, но другие, не выдержав его ограничений, от него
отступились». В «Древностях» (XX, 2, 1) сообщается, что
проникшие в Адиабену проповедники обратили в иудейскую
285
веру царицу Елену и ее сына, Изата. Но особенно важно
свидетельство Иосифа Флавия об успехах иудаизма в ари-
стократических и придворных кругах самого Рима. Он рас-
сказывает о знатной римлянке Фульвии, жившей во времена
Тиберия, которая в своей религиозной ревности хлопотала о
том, чтобы отправить большее количество денег и ценностей
храму иерусалимскому. Сам Иосиф, приехав в Рим в каче-
стве ходатая защищать права своих соотечественников, оби-
женных римскими чиновниками, находит доступ к Нерону
через посредство любимца императора, мима иудея Алитора,
и это знакомство приводит его к сближению с императрицей
Поппеей, оказавшейся в свою очередь ревностной прозелит-
кой иудейской религии.
Есть известные основания для того, чтобы говорить о воз-
можности для иудейского вероучения стать религией всеоб-
щего, широкоимперского масштаба. Однако этим данным,
благоприятным для распространения иудейского мировозз-
рения и религиозной практики, противостояли другие, не
пригодные для дальнейших его успехов. Слишком сильна
была высокомерная исключительность, нетерпимость иудей-
ства к язычникам, которая создала иудеям дурную славу не-
нависти ко всему роду человеческому. В смысле непокорно-
сти, наклонности иудейской молодежи к мятежу, Иосиф
Флавий рассказывает нам факты очень яркие и выразитель-
ные. При Клавдии несколько тысяч молодых иудеев, жив-
ших в Риме и в Италии, были отправлены в ссылку на не-
здоровый по своему климату остров Сардинию за отказ идти
на военную службу к римлянам, мотивированный тем, что
носить и применять оружие запрещает им религиозный за-
кон. Разумеется, в основе это^о отказа не было ни капли
миролюбия — мы знаем из того же Иосифа Флавия, какой
воинственностью отличались молодые поколения иудеев на
родине; главным побуждением иудейских «пацифистов»
была ненавить к Риму, нежелание служить нечестивой язы-
ческой силе.
Очень мешала распространению иудейской веры мелоч-
ная приверженность иудеев к предписаниям старинного за-
кона, практика обрезания, казавшаяся грекам и римлянам
вредным, варварским обычаем, брезгливость иудеев к языч-
никам в вопросах ежедневной пищи (иудеи ели мясо заду-
шенных, а не заколотых животных). Христианство, вырос-
шее из радикального сектантства, во многом отказавшегося
от староиудейской обрядности, от причудливых требований
моисеева закона, оказалось гораздо более гибким и способ-
286
пым покорить умы и сердца язычников. В «Послании к рим-
лянам» апостола Павла высказана мысль, что язычники бо-
лее восприимчивы к христовой вере, чем иудеи, потому что
их души не скованы формализмом Моисеева закона. Сужде-
ние это можно обратить от объекта к субъекту: не столько
ученики обнаружили ббльшую восприимчивость к новой
вере, сколько провозвестники ее оказали больше внимания
свойствам и привычкам обучаемой ими паствы, больше тер-
пимости к традиционному ее быту и кругу унаследованных
(чо воззрений.
7.
ИИСУС и
ХРИСТОС в
ВЕРОВАНИЯХ
ИУДЕЙСКИХ
СЕКТАНТОВ
1. Иисус и Христос - два различных образа
Главным догматом новозаветного христианства являет-
ся тезис: Иисус есть Христос. Богословское положе-
ние это изложено в художественно-драматической форме в
евангелии от Марка (VIII, 27—30): «И пошел Иисус с учени-
ками своими в селения Кесарии Филипповой. Дорогою он
спросил учеников своих: за кого почитают меня люди? Одни
отвечали: за Иоанна Крестителя, другие же — за Илию, а
иные — за одного из пророков. Он говорит им: а вы за кого
почитаете меня? Петр сказал ему в отвёт: ты — Христос (oii
& б ^piQTog). И запретил им, чтобы никому не говорили о
нем».
Вдумываясь в ход мысли автора данного евангелия, при-
ходим к заключению, что он хотел изобразить решение труд-
ной загадки, установив тождество двух личностей, двух об-
разов, до тех пор воспринимавшихся как два различных су-
щества.
Различие сказывается уже в характере самих имен.
Иисус — личное имя галилейского пророка (Марк, в отличие
288
от Матфея и Луки, не знает ничего о рождении, детстве и
< > । рочестве Иисуса, изображает его лишь с момента выступ-
ления в качестве «учителя народа»); Христос — не столько
имя, сколько обозначение призвания.
Еще одно впечатление можно вынести из чтения данного
текста. Евангелист пишет в окружающей его обстановке хри-
стологических споров: он упоминает о различных толкова-
ниях явления Христа и влагает правильное, по его мнению,
толкование в уста одного из учеников, Петра (писатель ув-
лекся здесь чисто литературным мотивом, игрой слов:
дстрод — имя и летра — скала). Это толкование есть лишь
один из множества примеров применения компромиссной
|гнденщш, характеризующей работу составителей новоза-
ветного канона.
Таким образом, в формуле «Иисус есть Христос» сопо-
ставлены и примирены два различных учения: первое — об
Иисусе, пророке, учителе и целителе, уже приходившем к
своему народу, но неузнанном и погибшем от руки врагов, и
второе - о Христе, спасителе всех верующих, имеющем
прийти во славе и совершить справедливый суд на земле,—
одно, не выходившее за пределы иудейства, другое — возве-
щаемое всем народам мира. Оба эти учения осознавались в
сектантских кругах как самостоятельные, раздельно сущест-
вующие еще в эпоху составления евангелий, т. е. в 60-х го-
дах II в. Как раз именно евангелисты занялись работой их
сближения и слияния воедино.
Для историка возникает задача не легкая, но очень отчет-
ливо определенная: выяснить предшествующую судьбу и
происхождение того и другого учения, отметить время и об-
стоятельства их встречи.
2. Иисус - божество
В начале XX в. двое ученых: поляк Андрей Немоевский
и американец Уильям Бенжамен Смит, работавших незави-
симо друг от друга и отнюдь не желавших подрывать основы
религиозного мировоззрения, выступили против господство-
вавшего в теологии того времени взгляда на евангелия как
исторический источник и на Иисуса Христа как реальную
личность, проповедника новой религии и основателя христи-
анской церкви.
10. Виппер, т. 2
289
А. Немоевский* показал, что «послания апостолов», за-
ключающие в себе догматологические формулы и изречения,
вышли в свет раньше евангелий и что в евангелиях путем
чисто литературной конструкции создается в виде грандиоз-
ной художественной метафоры образ первоучителя, образ
для историка неприемлемый и в рамки реальной истории не
вмещающийся. У. Бенжамен Смит** доказал, что евангели-
ями нельзя пользоваться как историческим повествованием,
потому что они вовсе не являются биографическими очерка-
ми, изображающими жизнь деятеля известной исторической
эпохи: все, что в них рассказывается, нисколько не похоже
на поступки и речи смертного человека, выглядит, как чуде-
са, а если из евангелий выкинуть элемент чудесного, сверхъ-
естественного, в них ничего не останется.
Методические приемы и указания двух названных авто-
ров представляли резкий контраст с устарелой, как бы за-
стывшей системой «рационалистической» школы. Когда Б.
Смит приехал в Европу (за четыре года до первой мировой
войны), он встретил со стороны немецких теологов, правда,
любезный прием, но вместе с тем решительный протест: под-
нялась полемика, появились статьи и книги, где усиленно
доказывалось, что Иисус Христос действительно жил
(«lesus hat gelebt»), что хотя ему приписано много чудесно-
го, мифического, много позднейших догматических формул,
но все-таки есть слова, несомненно им произнесенные, по-
длинные слова Иисуса Христа! После первой мировой вой-
ны в странах Западной Европы наступило время панических
настроений, еще менее благоприятное для критического изу-
чения старинных религиозных документов, в частности ис-
точников раннего христианстваг. В протестантских кругах
возник призыв «назад к Лютеру!»; в католических кругах
появились папские энциклики, которые на манер средневе-
ковых булл и интердиктов предписывали верующим прави-
ла политического поведения и законы научной и художест-
венной работы. В этой атмосфере жалких страхов, бегства
под сень тех самых авторитетов, которые только что приня-
лась критиковать наука, могли ли уцелеть первые попытки
этой критики? Они были совершенно позабыта.
А. Немоевский отметил в евангельском рассказе ясные
черты перифраза мифической судьбы солнечного божества,
его борьбы с тьмой, его сокрытия и торжества — так он объ-
* A. Niemojewski. Gott Jesus. Munchen, 1910.
** В. S m i t h. Der vorchristliche Jesus. 2-e izd., lena, 1911; Ecce Deus,
lena, 1910.
290
меняет, например, сцену преображения на горе или насту-
пивший в момент смерти Иисуса на кресте мрак затмения.
Почему Иисус окружен двенадцатью апостолами? Это
двенадцать созвездий эклиптики, по которым проходит сол-
нце в годовом круговороте: евангелист перенес небесные яв-
ления на землю, превратил астрологию в историческую ре-
альность. Почему рождество христово определено датой 25
декабря? Потому что это первый день выхода солнца из зим-
него солнцестояния (22—24 декабря), как бы рождение моло-
дого солнца. День этот праздновался в культе всех солнеч-
ных божеств греческих, сирийских, фригийских, вавилон-
ских, египетских, иранских, индийских: Адониса, Аттиса,
Аполлона, Таммуза, Осириса, Митры, Агии, Ману; все они
рождаются от девы, рождение происходит в темном гроте, в
пещере. Все детали этого мифа - дева-мать, темная пеще-
ра — воспроизведены в евангелии от Луки, историзованы и
локализованы: дело происходит в Вифлееме, родине царя
Давида, в момент переписи народа Квиринием, легатом Ав-
густа.
В отличие от Немоевского, привлекающего в качестве ар-
гументов аналогии чуть ли не из всех религий древности, Б.
Смит ищет доказательства мифологпчности Иисуса в преде-
лах только иудейского мира. Он приводит факт поклонения
Иисусу как посреднику между богом и людьми у секты на-
ассспов, которая существовала до появления христианства, а
потом была осуждена церковью в качестве ереси офитов. У
Ипполита (писателя III в. н. э.) сохранилась, обычная у на-
ассснов, молитва следующего содержания: «...сказал Иисус:
взгляни, отче, борьба идет со злом на земле, человек стре-
мится уйти от угнетающего его хаоса и не знает, как от него
избавиться... Потому направь меня, отче, я низойду с печа-
тями в руке, я пронесусь по эонам, все таинства я открою,
образы богов обнажу, и все, что укрывается от святого пути
твоего, я высвобожу светом истинного познания»
(I lippolytus, V, 10; цит. по В. Smith. Der vorchristliche
lesus, стр. 31).
Иаассены недаром подверглись осуждению со стороны
церкви. Они были неудобны для блюстителей ортодоксии,
поскольку сохранили старинное представление, оттесненное
евангельским образом богочеловека, получившим догматиче-
скую обязательность. В Иисусе наассенов нет ничего челове-
ческого, земного, связанного с определенным местом и вре-
менем. Область его — небесная сфера, он существует от века,
он служит посредником в передаче людям божьей воли.
10*
291
Б. Смит отмечает еще и другие признаки первоначально-
го понимания Иисуса как божества, оттесненного и затума-
ненного в новозаветных сочинениях, но все-таки проступаю-
щего там и сям в евангелиях и «Деяниях апостольских».
Само имя Иисуса, которое евангелист приписывает в ка-
честве личного имени галилейскому пророку, понималось
раньше как символ, поскольку Иисус (по-древнееврейски
Иешуа, или Иошуа) означает «спаситель», «целитель»,
«хранитель». Этот смысл приобретает как бы удвоенную
силу в наименовании Irjooug о Na^opaiog. Евангелист произ-
водит слово «Назорей» от «Назорет», названия никому не
известного галилейского городка, но такая попытка — позд-
нейшая наивная догадка, основанная на созвучии, тогда как
по-настоящему, лингвистически, слово «Назарей», или «На-
зорей», происходит от слова «назара», что значит «спа-
сать», «беречь». Не как личное имя галилейского проповед-
ника, а как магическое, полное таинственной силы призыва-
ется имя Иисуса во всех случаях чудесных исцелений,
особенно при «изгнании бесов», при заклинании злых демо-
нов.
При внимательном чтении новозаветных сочинений мож-
но, как думает Б. Смит, выделить некоторые черты первона-
чального учения о «деяниях Иисуса» (та Irjoou), где речь
идет о дохристианском Иисусе, еще не признанном в качест-
ве Христа, однако понимаемом как божество. Особенно ин-
тересен в, этом смысле эпизод, рассказанный в «Деяниях
апостольских» (XVIII, 24—28). Дело происходит в Эфесе, во
время пребывания там апостола Павла с верными его учени-
ками, Акиласом и Прискйллой. «Некто, иудей, именем
Аполлос, родом из Александрии, муж красноречивый и све-
дущий в Писании, прибыл в Эфес. Он был наставлен в на-
чатках пути господня (TT|vo8ovTovKoptou), говорил и учил,
горя духом, о господе правильно, но знал только о крещении
Иоанновом. Он начал смело говорить в синагоге. Услышав-
ши его, Акилас и Прискилла приняли его и точнее объясни-
ли ему путь господень. А когда он вознамерился идти в
Ахайю, братия послала к тамошним ученикам, располагая
их принять его, и он, прибыв туда, много содействовал уве-
ровавшим благодати; ибо он сильно опровергал иудеев, все-
народно доказывая Писанием,.что Иисус есть Христос».
Приведенный текст имеет, без сомнения, чрезвычайно
важное значение для установления исторических дат в раз-
витии христианского учения. Ведь здесь, в этих немногих
строках, автор «Деяний» признает, что было старше, второе
292
новее, александрийские иудеи в этом отношении отстали от
малоазийцев; «путь господень» составился из учения о гос-
поде Иисусе, дополненного учением о Христе; на этом пути
первоначально не было реального галилейского пророка и
иерусалимского страдальца.
Из всего этого Б. Смит делает вывод, что христианству в
собственном смысле предшествовало почитание Иисуса,
бога-целителя и покровителя. Он пытается установить хро-
нологические рамки этого периода религиозного развития,
примерно определяя время существования культа Иисуса
между 100 г. до н. э. и 100 г. н. э.
Таким образом, имя «Иисус» было известно еще до воз-
никновения христианских общин в качестве, во-первых, об-
щего различным восточным религиям солнечного божества
и, во-вторых, иудейского архангела и бога-целителя. Мне
кажется, что Иисус выступал также и как гений-хранитель
замкнутых кружков, тесных религиозных общин, организо-
ванных по типу греческих, где Иисусу отводили роль, подо-
бную той, которую играли Орфей, Геракл, Асклепий и иные
второстепенные божества. Таковым представляется Иисус,
согласно «Учению двенадцати апостолов». В своем исследо-
вании «Возникновение христианской литературы» я дал
подробный анализ морали и обрядности этого дохристиан-
ского произведения. Сейчас я напомню только относящиеся
к Иисусу выражения молитвы, произносимой перед священ-
ной трапезой:
«Что касается евхаристии, совершайте ее так: прежде
всего, принимая чашу: Благодарим тебя, отец наш, за свя-
тую лозу Давида, раба твоего (тои яшбод оои), которую ты
дал нам познать через Иисуса, раба твоего (тоияшЗодоои),
тебе слава вовеки; преломляя (хлеб): Благодарим тебя, отец
наш, за жизнь и познание (истины), которое ты открыл нам
через посредство Иисуса, раба твоего,—слава тебе вовеки».
Как ни отличаются друг от друга приведенные три образа
дохристианского Иисуса, но всем им присуща одна общая
черта: они воспринимаются верующими как мифологические
образы — это божества, не связанные пространством и време-
нем; они существуют вечно; нет такого момента и места, ког-
да и где они воплотились бы в человеческом образе.
293
3. Христос - ожидаемый царь Израиля
В отличие от образа Иисуса, образ Христа носит на себе
черты места и времени, ему присущи земные, человеческие
свойства.
Когда ч где впервые появилось это имя? Каково было его
первоначальное значение? Для решения этих вопросов исто-
рик располагает только одним источником, единственным во
всей религиозной литературе древности объяснением, а
именно тем, которое дает автор четвертого евангелия (еван-
гелие от Иоанна).
Четвертое евангелие начинается монологическим вступ-
лением, где Иисус представлен как Логос, Мировой Разум.
Далее евангелист развивает догматологические определения
в ряде драматических встреч и разговоров. На первом плане
появляется Иоанн креститель, Иисус еще не виден. Фарисеи
и левиты посылают спросить Крестителя, кто он такой?
Христос? Илия? Пророк? На все три вопроса он дает отри-
цательный ответ. На вопрос, какой властью он совершает
крещение, Иоанн объявляет себя предвестником «того, кому
он недостоин развязать ремень обуви..., вы его не знаете... и
я его не знал, но для того я крестил в воде, чтобы он был
явлен Израилю». На другой день Иоанн Креститель показы-
вает пароду на идущего вдали Иисуса и говорит: «вот агнец
божий, принявший на себя грехи мира». Те же слова повто-
ряет он своим ученикам, Андрею и Иоанну. Взволнованный
этой вестью, Андрей идет к брату своему Симону и говорит
ему: «Мы нашли Мессию, что' значит по-гречески Христос*.
(еирт|кац£У Meooiav о ecm pe9€pjir|vevo|i8vov Хрютод)».
Как сообщает «евангелие от Иоанна», ученики Иоанна Кре-
стителя становятся учениками Иисуса и привлекают новых
последователей: Филипп зовет Нафанаила, а тот говорит
Иисусу: «Ты сын божий, ты — царь израилев (paotXeug ev
loparjX)».
Нельзя не видеть, что подчеркнутые в приведенном тек-
сте слова находятся в резком контрасте с формулами вступ-
ления и средней части главы: воплощенный Мировой Разум,
принявший на себя грехи мира агнец и сын божий, оказыва-
ется в то же время и мессией (Христом), царем Израиля.
Это совмещение двух направлений, различных по качест-
ву и по масштабу, есть результат примирительной тенденции
* По-русски «помазанник».
294
евангелистов вообще, а в частности и особенно — автора чет-
вертого евангелия. Нетрудно найти те два направления, ко-
торые старался слить воедино автор евангелия от Иоанна.
Одно — учение о Логосе — можно назвать по месту проис-
хождения александрийским, а по существу гностическим:
оно было блестяще развито эллинизованным иудеем Фило-
ном, являлось выражением иудейского гносиса, слагавшего-
ся под влиянием греческой философии, главным образом
платонизма. Другое — учение о мессии — можно назвать по
месту происхождения палестинским, а по существу библей-
ским, поскольку оно было основано на изучении древней
иудейской теософии, на толковании книги закона и проро-
ков.
По своей социально-политической окраске, по своему
значению эти направления отличались друг от друга. Алек-
сандрийцы были иудеями диаспоры, далекими от иеруса-
лимского храма, более склонными к сближению с империей,
с Римом, чем палестинцы, философия их была мировоззре-
нием зажиточных кругов, преимущественно городского насе-
ления.
Сложнее обстоит дело с другим направлением — мессиа-
ническим. Оно захватывало более широкие слои населения,
носило более активный, более воинственный характер.
Слово «мессия» («машиах») — древнееврейское, но по-
нятие «помазанника божья» существенно видоизменилось в
течение веков. В старинной хронике (книга Самуила), рас-
сказывающей об эпохе самостоятельности Израиля, мессией
называется законный, богом благословенный царь; преиму-
щественно это обозначение применялось к Давиду. В эпоху,
следующую за разрушением Иерусалима (586 г.), во время
«вавилонского плена», этот образ «помазанника», «царя из-
раильского» исчезает из литературы вообще, из кругозора
рассеянного по белу свету народа. У пророков ранних
(Исайи, Иезекииля) нет мессии, есть лишь неопределенные
видения чудесного избавления, небесного отрока или сына
божья, образ которого внезапно появляется в облаках, не
имеет в себе ничего земного, реального, осязаемого.
Период владычества персов в Передней Азии (540- 230
гг.) был временем некоторого примирения разгромленной
ассириянами и халдеями иудейской народности с остальным
«языческим» миром: восстановлением храма в Иерусалиме и
созданием религиозного центра были удовлетворены, хотя
бы частично, чаяния и надежды иудеев. Появление на Вос-
токе греко-македонских завоевателей аызвало сильный
295
подъем «мессианизма», как мы вправе называть это движе-
ние с того момента, когда у пророков позднего периода (За-
харии, Даниила) появляется образ «помазанника», «царя во
Израиле». Это движение нашло яркое выражение в восста-
нии Маккавеев, которое привело к образованию самостоя-
тельной Иудеи.
Мессианизм еще усилился, когда Иудея была присоеди-
нена к Римской империи, когда народные массы стали не-
посредственно чувствовать гнет римской налоговой системы
и вымогательств римских чиновников*. Затаенный гнев и
ненависть к римлянам облекались у фарисеев-книжников в
прозрачные исторические аналогии, когда Рим назывался
«вавилонской блудницей», выражались в проклятиях, кото-
рыми клеймилий «чудовищного зверя». Народ отвечал на
римское засилие бурными протестами; «мессия» становится
призывом к восстанию.
У Иосифа Флавия нет имени мессии, но есть много мате-
риала для обрисовки мессианизма перед восстанием и во
время восстания. Особенно характерно появление одного за
другим претендентов на монархическую власть, это ставшее
почти манией стремление облекаться в «царскую» одежду,
принимать грозный, вызывающий вид, провозглашать себя
подлинными царями Израиля.
* О социальных корнях мессианизма см. интересную статью Н. А.
Машкина «Эсхатология и мессианизм в последний период Римской респуб-
лики», («Известия АН», 1946 г., серия истории и философии, т. III, № 5,
стр. 441—460).
8.
ВОИНСТВЕННЫЙ
МЕССИАНИЗМ
В ИУДЕЙСКОМ
ВОССТАНИИ
66-73 гг.
д -- ™ -HL,--^ ДГГ^Ц^ ’ ** ! I
1. Социальный характер восстания
Иудейские восстания I—II вв. н. э. находят свое место
в общих обозрениях истории Римской империи, но
всегда изображаются разрозненно; первое — в связи с общим
потрясением империи в гражданских войнах 68— 69 гг., па-
дением династии Юлиев-Клавдиев и возвышением династии
Флавиев, второе — в связи с парфянским походом Траяна и
затруднениями, которые выросли у императора в тылу;
третье — в связи с централизаторскими реформами Адриана.
Всякий раз восстание занимает историка не само по себе, а
как одно из осложнений в жизни и развитии империи; ни-
когда эти народные движения не рассматривались во взаим-
ной связи, как единое целое, как проявление социального и
культурного кризиса Римской империи.
А между тем семьдесят лет (66-135 гг.), на которые при-
ходятся эти события в иудейском мире, представляют собой
решающую эпоху для формирования христианства. В тече-
ние всего периода движение идет под знаком веры в прише-
ствие мессии — Христа, «помазанника», «царя израильско-
297
го». Первыми иудейскими «христами» выступают во вре-
мя восстания 66-73 гг. Иоанн из Гисхалы и Маиаим, сын
Иуды Галилеянина, последним — Бар-Кохба в восстании
132-135 гг.
Мессианистская вера, зародившаяся три века назад, в
эпоху Маккавеев и пророчества Даниила, погибла вместе с
дружинами бойцов. Отпала масса сочувствующих, бежали в
разные стороны разоренные, разочарованные, отчаявшиеся.
Но в то же время происходил и великий сдвиг в идеологии
и верованиях широко распространенного по всему иудейско-
му миру сектантства. Нам очень трудно сейчас выяснить, что
происходило в умах поколений, живших в конце I и в пер-
вые три десятилетия II в., современников замиравшей иудей-
ско-мессианистской войны. Перед нами только результат за-
конченного процесса, так называемые «Послания апостола
Павла», и это — отказ от иудейского мессианизма, очертания
новой веры, веры гностического периода христианства.
Таково историческое место и культурно-историческое
значение семидесятилетия иудейских восстаний.
В память победы Рима над Иерусалимом в 70 г. н. э. был
воздвигнут один из самых красивых памятников император-
ского Рима — триумфальная арка Тита. Барельефы арки на-
глядно изображают наиболее поразивший современников ре-
лигиозно-политический факт — римские легионеры несут на
своих плечах, в виде трофеев, ковчег завета и семирукий све-
тильник, захваченные в святилище иерусалимского храма. Ко-
нец варварскому суеверию! — вот что говорила здесь римская
superbia. Как ни сильно выражена в этом художественном па-
мятнике мысль о значительности событий, происходивших на
Востоке в конце 60-х годов I в. р. э., этому впечатлению мало
отвечают другие источники — литературные свидетельства ан-
тичных писателей Тацита, Светония, Диона Кассия, передаю-
щих разрозненные сведения о ходе восстания, поскольку глав-
ное направление их интереса - следить за судьбой претенден-
тов на высшую власть в империи. Даже Иосиф Флавий,
рассказывающий в «Иудейской войне» подробнейше, чуть не
день за днем внешний ход событий, не смог или не захотел
объяснить весь смысл и напряженность движения. На манер
греческих и римских историков — Фукидида, Тита Ливия — он
вставляет в свой рассказ речи, будто бы произнесенные деяте-
лями изображаемой им драмы. Эти речи служат ему для объ-
яснения положения вещей в известные моменты, для характе-
ристики деятелей и вместе с тем для выражения собственных
суждений и оценок.
298
Такова, в частности, речь Тита, обращенная к легионерам
перед самым началом военных действий против восставших.
Это не запись участника собрания, слушавшего оратора, а
вымысел автора «Иудейской войны», который пытается дать
оценку двух воюющих сторон с римской точки зрения, но
где невольно он высказывает мнение о характере двух борю-
щихся между собой сил.
Тит хочет ободрить римских воинов, находящихся в
меньшинстве против превосходящего их численностью не-
приятеля. Он говорит, что не должно быть страха перед этой
массой, потому что иудеи более похожи на толпу, чем на
армию, ими руководит самонадеянная дерзость и свирепая
злоба, у них — безрассудство, свойственное людям отчаяв-
шимся, их страсти сильны, пока дела идут успешно, но ис-
чезнут при первой же неудаче, тогда как у римлян побужде-
нием служат доблесть, дисциплина и храбрость — качества,
никогда, ни при каких ударах судьбы, не изменяющие, даю-
щие силу выдержать борьбу до конца. Речь Тита написана
Иосифом Флавием после того, как восстание было оконча-
тельно подавлено, когда бойцы или полегли на развалинах
палестинских городов, или отведены были в кандалах в
Рим, когда Иосиф прочно утвердился на римской службе и
смотрел на все глазами римского чиновника. Но он не думал
так пренебрежительно о своих соотечественниках, не считал
восстание заранее обреченным на гибель, когда командовал
отрядом, посланным из Иерусалима на помощь Галилее. Да
и сам он, как повествователь, противоречит тенденциозному
осуждению инсургентов, когда на лучших страницах
«Иудейской войны», посвященных рассказу о защите Тари-
хеи, Иотапаты, Иерусалима, Масады, свидетельствует не о
дерзости и безрассудстве, а о непоколебимой стойкости и
изобретательности своих соотечественников, их готовности
биться до последней капли крови.
То обстоятельство, что восстание 66-73 гг. было ограни-
чено пределами Палестины, не должно вводить нас в за-
блуждение относительно его силы и опасности, которую оно
таило для империи. Территориальное ограничение военных
действий было результатом искусной стратегии римлян, сра-
зу изолировавших центр, Иерусалим, от всей широкой окру-
ги иудейского мира, от стран иудейской диаспоры, от Егип-
та, Кирены, Кипра, Киликии, Сирии, Малоазийского полу-
острова, Двуречья, Вавилона. Особенно большая опасность
могла грозить Риму со стороны областей заевфратских, на-
ходившихся в пределах Парфянского царства. Нечего и го-
299
корить, какими последствиями грозило бы империи неиз-
бежное, в случае прихода вавилонских иудеев, вмешательст-
во самих парфян.
Численный перевес сочувствующих мессианическому дви-
жению не мог ни в какой мере сыграть роль решающего фак-
тора. Запертые в палестинских крепостях, лишенные подвоза
припасов, не имея резервов для пополнения истощившихся
сил, инсургенты были предоставлены собственной участи.
Такова была одна из причин неудачи восстания. Необхо-
димо обратить внимание на другую причину неудачи, на
другую особенность восстания, имеющую отношение к внут-
ренним, социальным и культурным явлениям эпохи.
Восстание против Рима осложнилось социальными про-
тиворечиями в самом иудейском обществе. Иосиф Флавий
говорит, что поводом к войне послужило требование мятеж-
ной части народа отказать в принятии жертв и даров на
храм, присылаемых императором. Этому воспротивились
фарисеи, ссылаясь на то, что таким отказом будет нарушен
обычай предков, высоко ценивших приношения храму от
иноземцев и иноверцев. Когда позвали для решения спора
священнослужителей, находящихся при храме, они едино-
гласно подтвердили правильность исторической ссылки фа-
рисеев. Однако мятежники настояли на своем. «Итак,—за-
ключает Иосиф,— против разрыва были властьимущие вме-
сте с высшей иерархией и вся та часть народа, занимавшая
верхнюю часть города, которая любила мир. Но распоря-
жаться храмом стали мятежники, захватившие нижнюю
часть города» (Bell. Jud., II, 17). Картина подкупает своей
наглядностью: «любят мир» обитатели верхнего города, т. е.
города дворцов и особняков; к войне безудержно устремля-
ются жители тесно застроенных предместий, неказистой и
запущенной «нижней части города», т. е. беднота, ремеслен-
ники, крестьяне, лавочники, грузчики, носильщики. Однако
эта концепция Иосифа неверна и тенденциозна. В данном
случае ему всего важнее было показать, что партия фарисе-
ев, к которой он принадлежал, была до конца лояльной в
отношении римлян, что она была вовлечена в войну мятеж-
никами против своей воли. На основании рассказа Иосифа
Флавия можно сказать, что в войне, начавшейся в 66 г., в
Палестине было разделение не на две, а на три партии. Кро-
ме двух крайних: 1) сторонников безусловного мира, тех,
кого Иосиф назвал саддукеями, т. е. правящей аристокра-
тии, занимавшей по наследству высшие священнические
должности, владевшей землями, домами и ростовщическим
зоо
капиталом, и 2) большой массы бедноты, разоренных, спло-
тившихся в вооруженные отряды сторонников беспощадной
войны,— была еще третья средняя группировка, колебавшая-
ся между двумя крайними, именно та, к которой принадле-
жал Иосиф.
В смысле социальном, как можно догадаться из характе-
ристики Иосифа, это были люди средней зажиточности, го-
родских профессий, законоведы, теологи, священники сред-
него и низшего разряда, не ладившие с высшей иерархией.
Эти круги иудейского общества не могли бы очень жаловать-
ся на притеснения римской администрации. Но идеологиче-
ски они были сильно задеты системой римской религиозной
политики; в этом вопросе они выступали заодно с народной
массой. Наиболее предприимчивые из их среды носились,
может быть, с честолюбивыми замыслами сделать культ
Ягве господствующей религией в империи. Так мог мечтать
Иосиф после того, как он побывал в Риме и нашел доступ ко
двору Нерона.
Фарисейская партия предполагала вести войну с римляна-
ми на равных правах, как будущая восточная держава, с со-
блюдением дипломатической вежливости и правил доблестной
борьбы организованных армий (например, в виде обмена плен-
ных). Но большинство мятежников совершенно не желало счи-
таться с тонкими расчетами более умеренной партии, призна-
вая только беспощадное истребление нечестивых иноверцев. В
свою очередь и римляне не допускали никакой середины, ни-
какого соглашения, требовали безусловной покорности.
Иосиф испытал на себе последствия противоречий воен-
но-политической программы фарисейской партии. Его наме-
рение вести войну с Римом «благородно», чтобы как можно
скорее заключить добрый мир, завершилось безусловной
сдачей на милость победителя, изменой отечеству, перехо-
дом на римскую службу. Он придумал для себя целую сис-
тему оправдательных аргументов. Он предсказал Веспасиа-
ну великое будущее. Нам теперь ясно видно, что все это -
соображения post factum: в начале галилейского похода
Иосиф был мессианистом в совершенно ином смысле; он
ожидал совсем иного «помазанника божия» со всеми свойст-
вами и дарованиями исполнителя вечных заветов старины.
Вся тяжесть войны легла на партию крайних, неприми-
римых врагов Рима. Мы мало знаем о них. Представители
этого направления имели свою идеологию, свои понятия о
паилучшем устройстве государства, в которых они не счита-
лись с юридическими теориями фарисейских ученых, что,
301
например, ярко выразилось в избрании ими первосвященни-
ка из простых крестьян, с нарушением старинной привиле-
гии на эту высшую должность потомков моисеева брата
Аарона (Bell. Jud., Ill, 3, 6-9).
Сторонники войны с Римом не имели своего историка, а
Иосиф Флавий очернил, после своей измены, память о бой-
цах, оставшихся верными своим принципам до конца. Он
сообщает нам данные о том, что они называли себя зелотами
(^т|Хсотаг — ревнители), но толкует это название в том смыс-
ле, что вместо усердия к «благим» делам у них была только
ревность к злодействам всякого рода. Он приводит рядом то
название, которое дано было римлянами крайним — сика-
рии — и пишет это латинское слово греческими буквами
(tJiKapiot sicarii — «убийцы», от sica — «нож»).
Иосиф, однако, не достиг цели подобными односторонними
оценками; его читатели не могли не почувствовать в бойцах,
защищавших Иерусалим в 70 г., Масаду в 73 г., исключитель-
ного мужества. Прозвание «зелоты» напоминало о борьбе за
справедливое дело. В евангелии от Луки (VI, 15) в числе две-
надцати апостолов упоминается Симон, «называемый зело-
том», (£т|Хсотг]у) Отсюда видно, что христиане второй полови-
ны II в. воспринимали зелотство как направление, близкое их
собственной вере: «ревнитель» сделался христовым апосто-
лом — так формулировали они преемственную связь направле-
ний. Историк наших дней вправе видоизменить формулу, по-
ставив составные ее элементы в обратном порядке: зелоты
были предшественниками христиан, последователей Христа.
2. Социальные и религиозные идеи зелотов и сикариев
В заключительных главах «Иудейской войны» много
страниц посвящено защите и гибели Масады, крепости у
Мертвого моря, не сдававшейся римлянам в течение трех лет
после падения Иерусалима. Особенно подробно передает
нам Иосиф Флавий настроение защитников Масады, причем
надо опять отдать справедливость его художественно-драма-
тическому таланту, который берет верх над публицистиче-
ской тенденцией односторонних и пристрастных оценок.
Мировоззрение зелотов и сикариев раскрывается в двух
пространных речах Элеазара, начальника гарнизона Маса-
ды, и этому противнику своему Иосиф влагает в уста возве-
личение непримиримой войны и косвенный укор фарисеям,
так бесславно сдавшимся римлянам.
302
Здесь мы находим несколько оригинальных черт, не по-
хожих на тот круг понятий, который Иосиф Флавий связы -
вал с более старинными религиозно-философскими «партия-’
ми» Иудеи.
Прежде всего замечательна глубокая уверенность зелотов
и сикариев в правоте защищаемого ими дела: Элеазар соби-
рает наиболее мужественных из своих соратников и говорит
им: «мы первые отложились от римлян, и мы теперь послед-
ние с ними воюем. Нет на свете ничего, что было бы выше и
дороже свободы, и не должно быть у иудейского народа ино-
го устройства, не должно быть иной власти, кроме подчине-
ния воле и власти божьей».
Элеазар признает, что борьба за свободу — дело безна-
дежно проигранное. Уже первые тяжелые испытания войны
заставляли предугадывать — народу иудейскому суждено
погибнуть. Дальнейшие события подтверждают это предпо-
ложение: если бы было иначе, бог не дал бы умереть в стра-
даниях такому множеству людей, не допустил бы сожжения,
разорения и поругания «священного» города.
В своей характеристике мировоззрения религиозно-фи-
лософских «партий» Иосиф Флавий отмечает отношение
каждой из них к вопросу о том, господствует ли в мире пред-
определение, или судьба человека зависит от его воли. У
саддукеев признание свободы воли соединяется с безверием
или равнодушием к религии; у эссенов, напротив, отрицание
свободы воли соединяется с верой во всемогущество божие,
непререкаемо определяющее судьбу человека. В речи Элеа-
зара встает перед нами другое сочетание понятий: есть вера
во всемогущество божье и допускается свобода человека в
распоряжении своей жизнью, признается его право на само-
убийство. Элеазар обстоятельно развивает такой тезис:
люди, сражавшиеся за свободу свою, своих жен и детей,
должны предупредить сдачу в плен добровольной смерью; и
это не только не противоречит божьей воле, но, напротив,
особая милость божья сказывается в том, что бог открывает
возможность, предоставляет последний срок к исполнению
самоубийства. Элеазар не ограничивается только призывом
к чувствам чести, мужества и самоотвержения своих сорат-
ников; он развивает целую теорию о праве человека на само-
убийство, подтверждает ее своеобразными аргументами.
Интересно сопоставить с умонастроением зелотов и сика-
риев одновременное с этим явление в среде, далекой от Ма-
сады и Иерусалима, в иной социальной обстановке: знако-
мую нам по Тациту и Светонию манию самоубийств, распро-
зоз
страненную среди римской аристократии в годы правления
Юлиев-Клавдиев.
В среде римской аристократии преобладало безверие или
равнодушие к религии; в вопросе о загробной жизни, о су-
ществовании души отдельно от тела большинство держалось
отрицательного взгляда, если судить по тому, что мы нахо-
дим соответствующие воззрения у Валерия Максима, Веллея
Патеркула и Плиния Старшего, тогда как Сенека стоит оди-
ноко со своей мечтой о переходе души после смерти в «над-
звездные края». У зелотов и сикариев мы находим увлече-
ние верой во всемогущество божье и глубокую уверенность в
бессмертие души. Эти два религиозных тезиса не только не
мешают учению о праве на самоубийство, но служат важней-
шими аргументами в построении теории о праве человека
распоряжаться своей жизнью.
Рассуждение Элеазара о бессмертии души только отчасти
напоминает учения неоплатоников и неопифагорейцев; у
него какие-то посторонние Греции и Риму источники. Поня-
тие о бессмертии души, о благодетельности смерти, как вы-
ходе души на свободу, и вытекающем отсюда праве человека
на самоубийство Элеазар находит в преданиях самого наро-
да иудейского. Но если бы эта традиция оказалась недоста-
точной, он предлагает взять за образец обычай иноплеменни-
ков — учение и пример «индийских мудрецов»; затем он в
идеальных чертах рисует теорию и практику самосожигате-
лей. По его словам, последователи этого направления счита-
ют телесную, земную жизнь величайшим бедствием, тяже-
лым испытанием, налагаемой природой повинностью. Они
признают за собой право ускорить наступление смерти.
Друзья самосожигателей, справляя похороны с бблыпим ве-
сельем и торжеством, чем другие, сопровождают сограждан
в дальний путь, оплакивая свою собственную участь, удер-
живающую их в прежнем «телесном заключении».
3. Характерные черты воинственного мессианизма
Слова Элеазара не остались пустым звуком. В них выра-
зилась твердая решимость всей группы бойцов, так стойко
сопротивлявшихся римлянам. Иосиф Флавий дает цифру
погибших в Масаде — 960 человек. Нам нет нужды прини-
мать его цифру, тем более, что ведь никто не считал осаж-
денных, изолированных от всего остального мира в течение
трех лет. Во всяком случае в Масаде было несколько сотен
304
бойцов, которые предпочли смерть своих близких и свою
собственную подчинению и рабству. В событии 73 г., увеко-
веченном рассказом Иосифа Флавия, отразилась неприми-
римость воинственного мессианизма. Если выступавшие во
имя мессии — Христа были так беспощадны в отношении
своих семей и самих себя, надо представить себе, какими
жестокими они оказались бы в случае победы в отношении
своих противников, «нечестивых язычников».
Ненависть к Риму отразилась в одном литературном
произведении, написанном в самый разгар борьбы, пере-
работанном потом христианами и занявшем место в ново-
заветном каноне под названием Апокалипсиса или Откро-
вения Иоанна.
Здесь не место разбирать характер и значение Апокалип-
сиса в целом (о чем речь будет идти при анализе Нового
завета), но одно замечание сделать необходимо. «Открове-
ние Иоанна» в дошедшем до нас виде является результатом
нескольких редакций, в нем есть части, безусловно написан-
ные после падения Иерусалима (70 г. ); такова заключитель-
ная картина — пророчество о нисхождении на землю небес-
ного, идеального Иерусалима. Те части Апокалипсиса, в ко-
торых содержатся угрозы против Рима, которые
проникнуты уверенностью бойцов в своих силах, надеждой
па победу восстания, были написаны до падения Иерусали-
ма.
Публицист усваивает пророческий тон, прибегает к вет-
хозаветным образам, ищет сравнений в мифологии и астро-
логии. У него Вавилон, вавилонская блудница —прозрачная
маска Рима (по-гречески ВсфиХсоу и Рсоцц — женского
рода); сатанинские полчища означают римские легионы; на
голову врага призываются все мировые стихии: затмения,
землетрясения, бури.
Воззвание, по-видимому, пользовалось большой попу-
лярностью, усердно читалось последующими поколениями
даже и после отделения новой веры от иудейства. В христи-
анских кругах еще во второй половине II в. сознавалась
связь с эпохой борьбы против Рима, чтилась память мучени-
ков этой борьбы. Только так можно объяснить включение
этого произведения с небольшими только редакционными
поправками в число христианских книг новозаветного кано-
на.
305
9.
СОЦИАЛЬНОЕ
УСТРОЙСТВО И t л
СОЦИАЛЬНЫЕ ИДЕИ № Ш'
ПРЕДШЕСТВЕННИКОВ Ш
ХРИСТИАНСТВА
1. Радикальное сектантство — широкое народное
движение
Евангельская метафора (евангелие от Матфея,
XIII, 31), уподобляющая «царство небесное» (т. е.
растущую христианскую общину) маленькому зерну, из ко-
торого вырастает могучее, ветвистое древо, есть эффектный
теологический тезис, но совершенно не годится как истори-
ческое суждение: такого волшебства в истории не бывает.
Христианство потому и стало широкой народной религией,
что таковой было уже предшествовавшее ему сектантство, из
которого оно выросло, которому служило продолжением.
В самом деле, вспомним только, что говорит нам Иосиф
Флавий об эссенах, одной из самых распространенных
иудейских сект. Он отмечает популярность эссенов в народе,
говорит о многочисленности последователей этого направле-
ния, разделенного на две групгГы — строгих аскетов, живу-
щих в монашеских общинах, и сочувствующих им сторонни-
ков упрощенной религии, живущих в городах. Эти группи-
ровки, в которые входили по преимуществу беднейшие слои
населения, Иосиф противоставляет саддукеям и фарисеям,
306
церковной иерархии, богачам.
Несомненно, сектантство — подготовительный период
христианства — объединяло широкие народные слои, отра-
жало идеологию низших классов. Основными памятниками
этого широкого народного движения I в. н. э. являются Ди-
дахе («Учение двенадцати апостолов») и «Пастырь» Гермы.
Социальная программа этих произведений носит ярко
выраженный демократический характер, особенно если
сравнить их с памятниками христианской литературы II в. н.
э., вошедшими в канон Нового завета. Дидахе осуждает бо-
гачей, судей несправедливых по отношению к бедным, тех,
кто не работает на пользу «обремененных трудом». Еще бо-
лее ярко выражена эта мысль в «Пастыре» Гермы. Автор
этого произведения по происхождению — египетский раб,
впоследствии вольноотпущенник. В заповедях «Пастыря»
четко выражено осуждение богачей и богатства.
В богатстве «Пастырь» видит если не порок, то, во вся-
ком случае, препятствие к «святой» жизни, угодной богу.
Мотивируется это мнение тем, что в тяжелую годину испы-
таний обладатели материальных благ отрекутся от господа
именно потому, что богатство заполнило их душу, и потому,
что они погружены в деловые заботы (Vision., Ill, 6). Един-
ственно только оказанием обильной, щедрой по помощи бед-
ным, отдачей излишков богатый может добиться спасения. В
притче IX, где соединение людей в идеальной церкви пред-
ставлено под видом постройки большой башни из приноси-
мых с гор камней, есть такой наглядный пример: с белой
горы, символизирующей людей чистой, невинной, доброде-
тельной жизни, ангелы приносят круглые камни. По своему
безукоризненно чистому цвету они вполне подходят для по-
стройки, но их форма не годится, потому что стены башни
складываются из камней кубической формы. Строитель ве-
лит стесать их, а пастырь, наставляющий Герму, объясняет,
что белые круглые камни означают добродетельных людей,
обладающих богатствами. Они всем были бы хороши и по-
лезны для церкви, если бы только отнять у них излишки —
предмет их суетности и тщеславия. Но господь не хочет от-
нимать у них все целиком — им оставляется столько, сколь-
ко требуется, чтобы они продолжали творить добро и таким
образом служить богу (Simil., IX, 31).
В «Пастыре» есть еще более резкое осуждение богатства.
«У богача много имущества, но в глазах господа он беден,
потому что не туда направлены его помыслы: он редко обра-
щается к богу с молитвой благодарности или просьбы, а ког-
307
да он делает это, его молитва коротка, слаба, не достигает
небес. Но если богатый найдет себе опору в бедном, даст ему
все, что нужно для жизни, он получит уверенность, что че-
рез посредство бедного заслужил себе награду у бога. Ибо
бедный богат молитвой и благодарственной, и просительной,
и молитва его у бога имеет большую силу... молитва бедного
угодна богу» (Simil., II, 6).
В приведенных суждениях безусловно имеется сочувст-
вие широким массам бедных. Тем не менее, в «Пастыре»
нет ни малейшего намека на необходимость социальной ре-
формы. Направление, нашедшее отклики в «Пастыре»,
скорее всего можно было бы назвать «филантропизмом».
Автор «Пастыря» настаивает лишь на самоограничении
богатых, говорит только о добровольных раздачах, прав-
да, наивозможно более широких, но все-таки не носящих
принудительного характера, продиктованных не желанием
помощи бедным, а «спасением душ» богатых. Автор Дида-
хе внушает быть заботливым и мягким по отношению к
рабам. «Пусть в твоих приказаниях рабу или рабыне, ко-
торые возлагают свои упования на того же самого бога, не
будет горечи раздражения, чтобы они после не перестали
бояться бога, который ведь стоит над вами обоими, ибо он
не взирает на личность, а избирает тех, кого приготовил
дух (святой)» (IV, 10).
Автор Дидахе считает, что господин должен быть в семье
подобием бога и что поэтому рабы должны слушать его,— не
из ужаса, а из почтительности (IV, И). Вообще следует от-
метить, что «Учение двенадцати апостолов», сочувственно
относящееся к рабам, исходит из кругов мало зажиточных,
имевших небольшое количество рабов, с которыми было не-
обходимо бережно обращаться. Наряду с этим в «Учении
двенадцати апостолов» имеется и другая тенденция — про-
поведь непротивления злу, обращенная в первую очередь к
рабам. В их общественном поведении на первом месте долж-
но стоять смирение. Поэтому в глазах автора Дидахе самым
тяжким преступлением являются гордость й самоуверен-
ность. Заканчивается эта проповедь такими словами: «Если
ты можешь нести на себе всю тяжесть ига господня, то бу-
дешь совершенен, если же не можешь, исполняй то, что ты
в состоянии сделать» (IV, 2).
В притче V «Пастыря» рассказывается, что богатый вла-
делец земли и рабов, уезжая в странствование, поручил од-
ному из своих рабов посаженный им виноградник, наказав-
ши сделать к нему ограду. По возвращении он увидел, что
308
раб не только исполнил то, что ему было велено, по также
выполол сорную траву, провел к винограднику воду и без-
мерно умножил сбор винограда. В восторге от усердной дея-
тельности раба господин призывает своего сына и наследни-
ка, а также своих друзей. Он предлагает им дать рабу свобо-
ду и сделать его наследником господского имущества. Он
посылает исполнительному рабу яства со своего стола, кото-
рые тот раздает своим товарищам. Это новое проявление ве-
ликодушия со стороны раба еще более укрепляет господина
в решении сделать раба своим наследником.
В «Пастыре» нет упреков по отношению к рабам, нет гроз-
ных напоминаний об их вечных обязанностях, есть восхвале-
ние их честности и трудолюбия. Автор заявляет себя горячим
сторонником гуманного обращения с рабами, отпущения рабов
на волю, причем филантропия мотивируется желанием госпо-
дина вознаградить раба за особенно усердный труд, вниманием
к его заслугам. «Пастырь» Гермы в своем филантропизме счи-
тает участь рабов величайшим из всех страданий человечества.
Несколько забегая вперед, можно сказать, что отношение
автора «Пастыря» Гермы к рабам мы оценим по достоинству
лишь в том случае, если сравним его формулировки с поняти-
ями, выраженными в новозаветных сочинениях II в. н. э. Там
мы находим лишь слабые, робко выраженные пожеланиями
рабам выходить на свободу, если к тому представляется воз-
можность. «Послания апостола Павла» в стиле властных окри-
ков напоминают о том, что рабы обязаны безусловно повино-
ваться господам, которым нужно служить и за страх, и за со-
весть. Особенно поразительна суровость рабовладельческого
нрава, изложенного в евангелии от Луки, где бблыпая часть
притч построена на примерах, взятых из жизни крупных рабо-
владельческих хозяйств. У евангелиста нет ни одного слова
сочувствия рабам; упоминается только тяжелая, сбивающая с
ног, лишающая отдыха и сна работа, неисполнение которой
объявляется непростительным грехом, а над головами рабов
вечно висит угроза жестоких наказаний.
По своим социальным воззрениям Герма стоит на той же
почве, что стоики и киники греко-римского общества. Антич-
ный рабовладельческий мир вплотную подошел к своему
кризису. Рабовладельческое хозяйство обнаружило свою не-
состоятельность. Моралисты формулируют этот факт в виде
признания «несправедливости» рабовладельческого строя.
11о, будучи плотью от плоти самого этого общества, они не-
способны выйти из заколдованного круга путем радикальной
реформы, посредством отмены рабовладения и рабства. Они
309
останавливаются на объявлении богатства явлением опасным
или даже губительным и прославляют бедность, не делая из
этого никаких социальных выводов.
2. Социальное устройство сектантских общин
Сектантские общины предшественников христианства
представляют собой одну из форм оппозиции государству,
существующему строю и господствующим классам.
Всем известна сцена, изложенная в евангелиях, в которой
Иисус Христос требует предъявить ему монету и, указывая на
изображение императора, произносит следующее суждение:
«отдавайте кесарю кесарево, богу божье». (Евангелие от Мат-
фея, XXII, 23-33; от Марка, XII, 15-17; от Луки, XX, 23-25).
Эту формулу понимали всегда как заявление лояльности, вер-
ноподданпичества со стороны христиан, и действительно, оно
было помещено в канонической книге с целью выставить щит
против возможных обвинений в неверности, изменнических за-
мыслах. Но можно посмотреть на смысл этого изречения еще с
другой точки зрения — можно поставить ударение на словах
«богу божье»: в божьи дела кесарю нечего заглядывать; они
его не касаются, на эту область его власть не распространяется.
Отсюда для государственной власти есть основание беспоко-
иться, несмотря на заявление лояльности: а что если между
«царством кесаря» и «царством бога» возникнет противоречие,
получится конфликт?
У христиан на этот счет была совсем не лояльная форму-
ла. «Апостол Петр», обвиненный в произнесении противоза-
конной проповеди, говорит судьям: «Судите сами, правиль-
но ли перед богом слушаться вас более, чем бога?» («Дея-
ния апостольские», IV, 19), т. е., иначе говоря, богу следует
повиноваться более, чем людям. Эти слова звучат нелояль-
но: это заявление непокорности существующей власти с при-
зывом к некоему авторитету, государству не подвластному.
В глазах христиан оно значило что regntim dei не зависит от
regnum caesaris и, больше того, что первое выше последнего.
Применяя юридические термины, мы можем сказать, что
христиане создали себе свое особое право, особые законы,
совершенно чуждые государственным.
Этот принцип, лежащий в основе «царства божьего» и
выраженный в приведенных формулах, не был новаторст-
вом, изобретением христиан. Таково было правовое положе-
ние в среде предшествующего христианству сектантства.
зю
О том, что эссены жили по своим особым законам, отлич-
ным от действовавшего в империи права, говорит Иосиф
Флавий, отмечая, что у них в великом почете был их зако-
нодатель. Нам необходимо выяснить характерные черты это-
го внутриобщинного права для того, чтобы можно было су-
дить, в какой мере христиане продолжали потом социальное
устройство и социальные идеи сектантства, чтобы опреде-
лить, в чем христианство продолжало старые традиции и в
чем внесло новизну. В Дидахе выражен следующий прин-
цип: «не отстраняй нуждающегося, но вступай с ним в тес-
ное общение (Koivcovia) во всем, как с братом своим, и не
( прашивай, что кому принадлежит в отдельности Ci8ia),
ибо если вы сотоварищи в области вечного, то насколько
больше должны вы быть таковыми в делах человеческих»
(IV, 8). (Понятие общности имуществ, тесного товарищества
в пользовании материальными благами жизни выражалось
глаголом KOivcovEiv, существительным Koivcovog, прилага-
тельным Koivog).
Те же выражения общности имуществ, что и в Дидахе,
применяет Иосиф Флавий в описании быта эссенов: у них
все считается в общем владении всех, нет различий богатых
и бедных. Этот юридический принцип, выраженный в Дида-
хе и в описании быта эссенов, имеет важное значение в пе-
риод организации христианской церкви. В «Деяниях апо-
стольских», вошедших в Новый завет, при описании перво-
начальной иерусалимской общины повторяются термины,
данные в Дидахе и в характеристике социального устройства
эссенов у Иосифа Флавия: «все верующие были вместе и
имели все в общем владении».
Прославление принципа общности имущества в памятни-
ке I в. н. э. примечательно и само по себе, и по сравнению с
более поздней христианской литературой II в. н. э. Еванге-
лиям и всем посланиям, а в особенности главным из них —
«Посланиям апостола Павла» это совершенно чуждо. Одна-
ко восторженность автора Дидахе не должна нас вводить в
заблуждение. Провозглашаемый им принцип общности иму-
щества оставался лишь торжественной декларацией.
От теорий обратимся к действительности.
В третьей части Дидахе (X, 7 — XVI) мы находим ха-
рактеристику устройства сектантских общин. Связь между
ними осуществляли «апостолы» и «пророки», положение ко-
торых было различно. «Апостол может оставаться на месте
один день, если нужно — два; если бы он захотел остаться
на третий день, в нем надо признать лжепророка» (XI, 5).
311
По-видимому, апостолат — учреждение старинное, вы-
рождающееся. Появились люди, злоупотребляющие этим
званием, и общины принимают меры, чтобы оберечься от
«лжеучителей».
О «пророках» Дидахе говорит иначе: пророки могут ос-
танавливаться на более продолжительное время и даже мо-
гут становиться постоянными руководителями общин. Тем
не менее и пророки подвергались строгому надзору со сторо-
ны членов общины. В Дидахе говорится: «Если пророк, бу-
дучи в экстазе, заказывает трапезу (для бедных) и не участ-
вует в ней, он пророк истинный; если же он принимается за
еду, он лжепророк» (XI, 9). «Точно так же, если он попро-
сит, находясь в экстазе, денег или чего-нибудь другого, не
слушайте его; но если он попросит того же для другах, для
нуждающихся, пусть никто его не осудит» (XI, 12).
Очень интересно последовательно проводимое в Дидахе
обязательное условие для всех членов общины — необходи-
мость трудиться. Этот принцип распространяется и на живу-
щих в общине пророков. «Если пророк хочет у вас поселить-
ся в качестве ремесленника, пусть работает и ест» (XII, 3).
Всякий истинный пророк, который желает у вас поселиться,
достоин того, чтобы получить у вас пропитание» (XIII, 1).
«Истинный пророк, как всякий работник, достоин своего
пропитания» (XIII, 2). «Для содержания пророков следует
отдавать начатки от сбора хлеба и шерсти, первенцев от бы-
ков и овед, ибо эти пророки — ваши верховные священни-
ки» (XIII, 3). «От серебра, одежды и остального имущества
отдавайте известную часть, сколько найдете нужным; отда-
вайте согласно заповеди» (XIII, 5-6). Если у вас нет проро-
ка, отдавайте обозначенную долю беднякам» (XIII, 4).
Лишь внимательно прочитавши весть текст Дидахе, отно-
сящийся к правовому и материальному положению сектан-
тов, можно составить себе представление о быте этих общин.
Основной их состав — ремесленники (те%угсш). Дидахе
идеализирует ручной труд, звание работника (’еруагпд) счи-
тает единственно достойным, и притом jb такой мере, что
пророки признавались законными членами общин только
при овладении каким-либо ремеслом. Это было необходимо
ввиду сурового быта ремесленников, среди которых было
много бедняков, вольноотпущеников и рабов.
Изложенная в Дидахе и «Пастыре» Гермы программа
вполне отвечала социальному устройству и мировоззрению
предшественников христианства.
312
10.
ОБЩИЕ
ЗАМЕЧАНИЯ О
ПОЛОЖЕНИИ
РЕЛИГИИ В
ИМПЕРИИ
I в. н. э
1. Предшественники христианства в I в. и. э.
Ожидание Христа, «спасителя» человечества, власт-
ной могучей силы, появляется лишь со времени
иудейских восстаний. Христос Апокалипсиса носит все чер-
ты иудейского мессии, обещанного пророками помазанника
божья, вождя «избранного народа» в борьбе с нечестивыми
язычниками. После неудачи восстаний начался кризис в сре-
де иудейства, заставивший религиозные группировки по-
разному решить вопрос, появлялся или нет мессия — спаси-
тель народа.
Под впечатлением тяжелых бедствий, испытанных в ре-
зультате разгрома восстания, стали видоизменяться пред-
ставления о «мессии»; его стали мыслить страдающим мучи-
пиком, символизировать в его лице страдания народа, стали
думать, что он появлялся, но не был узнан.
Такой переворот в воззрениях мог произойти только по-
сле крушения восстаний. До восстаний вопрос подобного
рода не мог и возникнуть. Оттого в иудейском мире до 66 г.
не было разрыва между религиозными партиями, хотя име-
313
лось большое расхождение в идеологии и обрядах: Иосиф
Флавий — наш главный свидетель того, что до восстания
66—73 гг. разрыва не было. Мало того: сам он, фарисей, уче-
ник ветхозаветной книжной мудрости, выражает глубокое
сочувствие радикальному сектантству.
Другим доказательством того, что в I в. н. э. не было
разрыва между религиозными партиями, может служить
суждение о консервативном иудействе, высказанное в «Уче-
нии двенадцати апостолов»: там «истинно верующие» проти-
вополагают себя «лицемерам». Это не объявление войны од-
ной религии другой, а лишь споры в пределах одной рели-
гии. Таким образом, в I в. н. э., когда христианство еще не
отделилось полностью от иудейства, было только непосред-
ственно предшествовавшее христианству широкое сектант-
ское движение.
Ошибка тех, кто возражает против подобного тезиса, за-
ключается в том, что они недостаточно оценивают глубину
перемен, происходивших в общественной и культурной жиз-
ни империи и, в частности, ее восточных провинций на рубе-
же I и II столетий. Тот, кто не видит коренной разницы меж-
ду мировоззрением воинствующих сектантов I в. и сложив-
шимся христианским мировоззрением II в., кто пытается
одним термином обозначить эти два еще разнородных явле-
ния,— совершает серьезную ошибку. Но в то же время не
следует забывать об определенном родстве, близости христи-
анства к сектантству. Многие идеи, которые христиане при-
писывали себе как новые и оригинальные, на самом деле яв-
лялись достижением предшественников. Чтобы понять это,
необходимо дать себе отчёт в том, что представляла умствен-
ная жизнь иудейского общества в последние два века до н.
э. и в I в. н. э.
При всей враждебности к окружающему язычеству, при
всей исключительности монотеизма, не допускавшего рядом
с Я^ве никаких других богов, иудейская религиозная мысль
подверглась сильнейшему воздействию, во-первых, эллиниз-
ма и, во-вторых, иранско-индийской культуры. Воздействие
эллинизма сказывается в распространении стоицизма и пла-
тонизма. Даже в самом Иерусалиме существовали в это вре-
мя греческие школы, упоминание о которых сохранилось в
Талмуде, но особенно значительно эллинизм распространил-
ся среди иудеев диаспоры.
Наиболее яркий выразитель иудейского эллинизма —
Филон Александрийский, с его учением о Логосе. Филон,
представитель иудейского гносиса, идеалистической религи-
314
озно-философской школы, развивавшей идеи Платона, на-
шел продолжателей сначала в лице христианских гностиков
первой половины II в., а затем в лице принятого в канон
Нового завета евангелиста, писавшего под именем апостола
Иоанна. Понятие о Логосе, Мировом Разуме, посреднике
между богом и людьми, носителе творческого начала в мире,
есть, несомненно, отклонение от староизранльского сурового
монотеизма, от почитания единого и единственного Ягве, это
- реформаторская идея, новаторство.
Образ божественного посредника между небом и землей,
который позднее займет первенствующее место в христиан-
ской догме, нельзя рассматривать как идею самого христиан-
ства, а тем более у эллинизированного иудея Филона. Фи-
лон называет Августа «Сотер» (спаситель) и «Эвергет»
(благодетель) — терминами, которые были в ходу в эпоху
эллинизма. Геракла он рассматривает как спасителя, кото-
рый очистил мир от варварства и установил цивилизацию.
Но особенно важно отметить, что представление о боже-
ственном спасителе было присуще не только иудеям диаспо-
ры, но и представителям греко-римской культуры I в. Сене-
ка («De beneficiis», IV, 8, 1) рассматривает спасителя как
огонь, который бог выделяет из себя для мира и который
возвращается в божество в конце каждого мирового периода.
Идея спасителя была идеей, которую порождали религиоз-
ные искания эпохи империи.
Иного рода понятия проникают в иудейскую среду с Во-
стока — из Ирана и Индии. Из Ирана идет нарушающий
неограниченную власть Ягве дуализм, представление о со-
перничестве между всевышним творцом мира и разрушите-
лем жизни, принимающим потом в христианстве образ дья-
вола-искусителя.
Влияние па иудейство индийских верований и учений за-
мечается во всем, что можно отнести к мысли и понятиям о
загробном мире, о судьбе душ умерших. В старинном иудей-
стве нет представления о бессмертии души, о торжестве ее
как светлого начала над бренной плотью после телесной
смерти; есть лишь представление о том, что тени умеших
бродят бесприютно в каком-то подземном мире, подобно гре-
ческому тартару. Совершенно иные представления находим
мы в среде иудейства позднего: фарисеи I в. н. э. выдвигают
учение о том, что души праведников после великого суда
божья попадают в рай. О рае как истинной родине души,
куда она улетает, освободившись из темницы бренного тела,
говорит и предводитель защитников Масады, Элеазар, перед
315
массовым их самоубийством, ссылаясь на индийских самосо-
жигателей.
Надо отдать себе ясный отчет в том, что все главнейшие
верования последующего христианства, за исключением ле-
генды о земном пребывании Христа, уже содержатся в идео-
логии I в. н. э., и в том числе — в позднем иудействе; там
мы найдем представление о противоположности царства
божья и царства сатаны, веру в спасительную силу сотера —
мессии.
В Новом завете, у апологетов, у отцов церкви система
христианского вероучения выступает в законченном виде.
Но как историография, так и литературоведение нашего вре-
мени должны остеречься от признания ее результатом ориги-
нальной работы, произведением христианских авторов.
Этим последним принадлежит лишь оформление, согласова-
ние, сложная композиция подготовленного, разработанного
раньше материала, а эта предварительная, по существу сво-
ему основная работа совершилась в греко-римском и иудей-
ском мире предшествующего времени.
Не только система христианского вероучения, но и стро-
ение церковных общин, быт, обряды, управление христиан-
ской церкви были подготовлены предшествующим развити-
ем. Христианская экклесия воспроизводит черты греческих
и иудейских союзов более раннего времени. Омовения, свя-
щенные трапезы эссенов — вот обряды, воспроизводимые
потом христианами в таинствах крещения и причащения. В
такой же степени и греческие фиасы могут считаться «орга-
низационными» предшественниками христианства.
Одним словом, нет такого1 факта, который можно было
назвать основоположением христианства. Христианское уче-
ние вырастало медленно и постепенно, по мере переработки
различных эллинистических, иудейских и даже индийских
традиций и верований. Но это отнюдь не значит, что возник-
новение христианства можно свести к религиозному синкре-
тизму, к филиации разнородных идей. Если христианство
как организованная секта сложилось в иудейском мире, в
Палестине пли в диаспоре, если оно отделилось от иудейско-
го сектантства I в. н. э., то по существу оно явилось порож-
дением социально-экономического и культурного развития
Римской империи. Оно коренилось в социальном и полити-
ческом бесправии угнетенного населения империи, в острых,
непримиримых классовых противоречиях. Идея спасителя
только потому и могла широко распространиться по различ-
ным областям могущественного Римского государства, что
316
угнетенные и задавленные массы страстно жаждали облегче-
ния своей участи, хотя бы и не в этом мире.
Разгром иудейских восстаний конца I — начала II в. со-
действовал нарастанию настроения отчаяния и безнадежно-
сти и формированию христианства, подготовленного — что
считаю нужным подчеркнуть еще раз — всем предшествую-
щим социально-экономическим и идеологическим развитием
Средиземноморья.
2. Предшественники христианства в иудейской среде
Таким общим термином я предлагаю обозначить разнооб-
разные религиозные группировки и направления, сначала
разрозненные, лишь потом сливающиеся вместе, представи-
тели которых иногда не имели друг о друге никакого поня-
тия, хотя и были по существу одного и того же происхожде-
ния. Это как бы множество ручьев, сбегающих с одного гор-
ного хребта, но текущих врозь, чтобы потом соединиться в
общий поток.
Кроме описанных у Иосифа Флавия и у Филона эссенов
и терапевтов, мы можем отнести сюда сектантов, призываю-
щих в своих молитвах «Иисуса, раба господня», мораль и
обряды которых мы узнаем из Дидахе. Далее, к предшест-
венникам христианства надо отнести своеобразную группи-
ровку, верования которой отразились в «Пастыре» Гермы. К
числу предшественников христианства надо отнести и зело-
тов, как это было уже сказано выше.
Всем названным сектам, всем этим направлениям свойст-
венна одна общая черта, которая и составляет сущность но-
ваторского религиозного направления: они верят в близкое
наступление царства божья. К этой цели направлены их мо-
литвы, их обряды, их практика аскетизма, отказа от бо-
гатств и развлечений светской жизни. Они образуют церкви,
т. е. тесные замкнутые общины, удаляющиеся от «нечестиво-
го» быта окружающей среды «неверных», не признающих
истинного бога и его заветов.
При всем сходстве по сущности веры, при всем совпа-
дении в понимании и устремлении к одной общей цели,
между сектами имелись большие разногласия. У каждой
из них есть свои особенности. В каждой почитается свой
особый гений-покровитель или идеальный вождь, нося-
317
щнй свое имя, имеющий свой облик. В Египетской диаспо-
ре, где большой популярностью пользовалась Дидахе, по-
средником между богом и верующим признавался Иисус,
раб господень («яшд курюи», но не «июд тои двои»). У
эссенов, по словам Иосифа Флавия, в высоком почете был
их «законодатель»: может быть, таковым считался преем-
ник Моисея, приведший «избранный народ» в обетован-
ную землю -- Иешуа (в «Септуагпнте» — Иисус, сын На-
вина). В «Пастыре» Гермы нет имени «духовного руково-
дителя», но есть своеобразная концепция в обрисовке
основателя царства божья: он представлен в виде раба, ко-
торый за свою беззаветно усердную работу по возделыва-
нию виноградника (символ царства божья) объявляется
наследником, а затем и сыном божьим.
Сектанты делятся на группировки миролюбивые и воин-
ственные. Это различие сказывается в облике гениев-храни-
телей общин. Иисус в Дидахе и сын божий в рабском образе
«Пастыря» глубоко миролюбивы и отличаются от ожидаемо-
го зелотами мессии, «грозного судьи -- победителя нечести-
вых язычников».
В I в. н. э., до восстания 66 г., вышеназванные группи-
ровки еще не отрывались от иудейства, вели жизнь разроз-
ненную, но в их среде уже началось стремление к объедине-
нию в союзы. В Дидахе упоминаются странствующие апо-
столы и пророки, которые играют роль посредников между
общинами и способствуют их объединению. Далее, припом-
ним рассказ Иосифа Флавия о том, что эссены имели в го-
родах представителей своей веры, которые заботились о пу-
тешествующих единоверцах: это указывает на существова-
ние большой организации, союза общин, исповедующих
одно и то же вероучение.
К числу предшественников христианства необходимо от-
нести уже упомянутого александрийского иудея Филона с
его учением о Логосе, познание которого дает истинно веру-
ющим спасение от угнетающих человека грехов и открывает
путь к достижению вечного блаженства. Филон, развиваю-
щий принципы греческого платонизма и стоицизма, очень
далек от фарисейства, опиравшегося на старинную иудей-
скую традицию, на книги Закона и Пророков. Здесь религи-
озная мысль иудейского писателя уже вступила в круг миро-
воззрения греко-римской культуры. Идеи, выраженные у
Филона (род. около 30-х годов до н. э., ум. в 50-х
годах н. э.), продолжаются потом у гностиков первой
половины II в. и вдохновляют составителя четвертого еван-
318
гелия, которое начинается словами: «Вначале был логос, и
логос был у бога, и бог был логос».
3. Предшественники христианства в греко-римском мире.
Появление восточных религий в Риме
Когда автор «Деяний апостольских» изображает апосто-
ла Павла произносящим речь в афинском ареопаге около 50
г. н. э., когда легенда рассказывает о мученической смерти
апостола Петра в Риме в начале 60-х годов I в. н. э.,— в том
и другом случае повествователи совершают хронологиче-
скую ошибку; они относят предполагаемые факты распрост-
ранения новой веры в греко-римской среде на 80—100 лет
назад сравнительно со временем действительного появления
проповеди христианства в центре империи.
Однако к I в. н. э. относятся такие факты религиозной
жизни в Риме, которые можно назвать своего рода подготов-
кой христианства, хотя формы этих верований далеко не во
всем сходятся с образами и понятиями схемы Нового завета.
51 разумею появление в Риме и в Италии восточных культов,
среди которых особенно большую роль йгралп культы еги-
петской Исиды и малоазийской Кибелы.
Культ Исиды появляется при Августе вскоре после вклю-
чения Египта в состав империи; при Тиберии в Рим прибы-
вают жрецы, египетское богослужение становится предметом
увлечения не только высших слоев римского общества, оно
также делается популярным среди моряков в различных
прибрежных городах Италии. Исида почитается как божест-
во рождающее, творящее, жизнеохраняющее, она почитается
вместе с ее супругом Осирисом, смерть и воскресение кото-
рого символизируют ежегодную смену в природе увядания и
нового расцветания. Центральной легендой культа было ска-
зание о том, как Исида плачет и тоскует об умершем супру-
ге, погибшем от козней злого его брата, Сета, как странству-
ет она по всей земле, чтобы собрать разбросанные члены
тела Осириса и похоронить его, как Осирис воскресает в
лице рождаемого Исидой младенца Гора. Соответственно
этим, то трагическим, то счастливым, перипетиям отправля-
лись печальные осенние и радостные весенние праздники.
Много общего с культом Исиды как матери природы
представлял культ малоазийской Кибелы, именовавшейся
319
«великой матерью богов». Впервые допущенный в Рим во
время Ганнибалова нашествия, культ этой богини был при-
нят в более широких размерах при Домициане в конце I в.
н. э.; тогда же были введены его оргиастические празднест-
ва. В этом культе участвовали по преимуществу беднейшие
слои трудящихся — городской плебс и рабы. Здесь место
Осириса занимал Аттис, возлюбленный богини, судьбой ко-
торого было тоже ежегодное умирание и возрождение, что и
отмечалось соответствующими праздниками.
Восточные культы, вся обрядность которых была направ-
лена на то, чтобы добиться у верующих состояний экстаза,
коренным образом отличались от сухой и формалистичной
римской религии. Они сулили угнетенным забвение земной
скорби, изображали бога не карающим и недоступным, но
близким и страждущим, умирающим и воскресающим.
Именно это обстоятельство и обусловило широкое распрост-
ранение культов Кибелы и Исиды в Риме и Римской импе-
рии.
Нельзя не видеть глубокой внутренней связи между ста-
ринными восточными религиями и христианством. Христиа-
не были своего рода учениками египетской и малоазийской
мифологии. Нет оснований сомневаться, что легенда о стра-
даниях, смерти и воскресении Христа, изложенная в Новом
завете, имеет источником своим мифы об Осирисе, Аттисе,
Адонисе, Таммузе — богах, символизирующих ежегодное
умирание и возрождение в органическом мире.
В дальнейшем христианство воспринимает различные
элементы старинных религий, одни отвергает, другие воз-
рождает с новой силой? К числу последних относится вера в
спасительное назначение в* мире богоматери. В культе Иси-
ды и Кибелы богиня-мать — могучее мировое начало, тогда
как в евангелиях Мария, мать Иисуса Христа,— простая
смертная женщина. Преобладание материнского права над
отцовским в старинных религиях объясняется отражением в
них матриархата, который в эпоху становления христианст-
ва был, разумеется, анахронизмом. Патриархальное начало
отразилось и на концепции евангелистов, которые рассужда-
ли с точки зрения иудейского семейного права (характерно,
что предполагавшаяся сначала родословная Марии от Авра-
ама и Давида была заменена потом генеалогией от тех же
предков Иосифа, мужа Марии).
С течением времени иудейские элементы в христианстве
слабеют; напротив, усиливается сближение со старинными
языческими культами. Уже в легенде о Христе можно найти
320
многочисленные черты старинных языческих веровании.
Дальнейшей уступкой в том же направлении можно при-
знать появление образа богоматери в кругу христианских ве-
рований. Оно было естественным последствием массового
вступления в среду христианских общин бывших почитате-
лей Исиды, Кибелы, Астарты; выдающийся пример — обра-
щение в христианство жреца Кибелы, Монтана, около 140
г.). Это обращение в христианство сторонников восточных
религий было не столько победой христианства над заблуж-
дениями и предрассудками язычества, сколько впитыванием
в само христианство языческих понятий и образов.
В III в. в катакомбах появляется изображение богоматери
с младенцем Христом, и это не что иное, как воспроизведе-
ние египетской Исиды с рожденным ею Гором. В IV и V вв.
вырабатывается учение о спасительной силе богоматери как
заступницы за грешников перед всевышним, как воплоще-
нии милосердия, — образ, затмевающий собой «божественно-
го ее сына».
Здесь мы уже подступаем к средним векам, когда культ
богоматери получает широкое распространение, когда рели-
гиозная поэзия создает трогательную повесть хождения бо-
городицы по мукам, когда богоматерь с младенцем на руках
становится излюбленной темой скульптуры и живописи. Все
это — формы позднейшего развития христианской теософии
и поэзии, которые не могли иметь места в период подготовки
и в иудейской среде; в евангелиях, написанных в обстановке
греко-римской культуры, Марии, матери Иисуса, уделяется
сравнительно мало внимания.
4. Вопросы периодизации
Вопрос о том, с чего начинать христианство, кого назы-
вать ранними христианами, кого предшественниками хри-
стиан, имеет большое значение. Это зависит в первую оче-
редь от того, как понимать Новый завет, видеть ли в нем
источник для восстановления деяний и учения основателей
христианства, принимать ли его свидетельства — географи-
ческие, хронологические и бытовые — за подлинные, или
рассматривать кодекс священных книг как обдуманную кон-
струкцию теософской системы и религиозной поэзии, работу
основателей церкви, редакторов, комментаторов, апологетов
11. Виппер, т. 2
321
второй половины II в. н. э. Я держусь последнего взгляда и
постараюсь для обоснования своего мнения дать во второй
части своей книги подробный анализ новозаветных сочине-
ний. Сейчас мне важно повторить лишь тот тезис, который я
проводил па протяжении всей первой части данной книги.
Новый завет не может служить источником для восстановле-
ния реальной истории и вероучений I в. н. э.
Новый завет возник далеко от иудейского центра, в среде
иудейской диаспоры и греко-римского язычества. Он объе-
диняет сочинения, выражающие самые различные и даже
противоречащие друг другу направления. Это — амальгама
множества направлений, компромисс сектантских учений,
появившихся после крушения восстаний 66—135 гг. в преде-
лах Римской империи.
Нужно присмотреться к ходу политических событий, к
изменению как социально-экономических условий, так и со-
ответствующих им идеологических течений и дать вместо пе-
риодизации традиционной, церковной, исходящей из догма-
тических формул, реальную историческую периодизацию.
В пределах трех с половиной веков истории Римской им-
перии от Августа до Константина (30 г. до н. э.—325 г. н. э.)
религиозное движение, завершающееся победой вселенской
церкви, пережило три периода:
1. I в. н. э. можно назвать временем подготовки христи-
анства. Прямые предшественники христианских экклесий —
иудейские радикальные секты, эссены, терапевты, назореи,
иисуситы; в литературном смысле — александрийское элли-
низированное иудейство (Филон). Косвенными предшест-
венниками христианства были римские стоики, в том числе
и «дядя христианства» — Сенека, члены греческих фиасов,
поклонники Исиды и Кибелы.
2. Во II в. н. э., в период усиления социального и полити-
ческого кризиса империи, после неудачи иудейских восста-
ний, происходит отторжение и отмежевание последователей
Христа от консервативного иудейства. Распространение хри-
стианства совершается интенсивно: во второй половине II в.
образуется большой союз экклесий с центрами в Риме, Ко-
ринфе, Эфесе; христианские писатели, апологеты, теософы,
поэты обрабатывают догматическую систему, создают «исто-
рический» образ Христа (к^нон Нового завета). Христиане
сохраняют иудейский монотеизм, лишь в слабой мере допу-
ская элементы язычества (как, например, в рассказе о рож-
дении Христа в пещере, составляющем перифраз мифа о
рождении Адониса). В литературном смысле христиане от-
322
клоняются от ветхозветных образов и обращаются к грече-
ским, классическим и современным (Платон, Ксенофонт,
Плутарх).
3. В III и еще более в IV в. христианство становится син-
кретическим, проникается языческими элементами, впиты-
вает в себя старинные верования и мифологические пред-
ставления, принимает старинные народные празднества, об-
ряды (особенно яркий пример — появление в христианских
верованиях образа милосердной великой заступницы за
грешников — богоматери — из культов Исиды и Кибелы).
Часть вторая
1.
РИМ И
ПОЯВЛЕНИЕ
НОВОЙ
РЕЛИГИИ
1. Римляне в империи II в. и. э.
Впервой части моего исследования мне приходилось
рассматривать, с одной стороны, жизнь и мысль рим-
ского общества I в. н. э., с другой — жизнь и мысль предше-
ственников христианства восточной части империи, как од-
новременные параллельные явления, представители кото-
рых соприкасались между собой лишь внешним образом.
Иудейский мессианизм мог затронуть внимание римлян
только как политически опасное для империи движение, но
не как иудейное направление. Рим относился свысока к иде-
ологии инсургентов, охваченных «религиозным предрассуд-
ком» (superstitio).
Иначе обстоит дело во II в. н. э. Римляне II века уже не
такие, как римляне I века. Старинные родовитые семьи, за-
полнявшие сенат и занимавшие высшие должности, вымерли
или погибли от гражданских войн и от деспотизма Юлиев-
Клавдиев. Вместо прежнего нобилитета на государственной
службе в администрации, в сенате и даже во главе империи
находились римские граждане более скромного происхожде-
324
иия — представители италийских муниципий, потомки ко-
лонистов, родившиеся в провинциях, главным образом в
Галлии, Испании, Африке. Столица сохраняла притягатель-
ную силу для людей, делавших карьеру, стремившихся к
приобретению богатства, искавших блестящей обстановки и
развлечений, но потеряла влияние на умы. Новые римляне
приносили другие понятия и вкусы, проявляли больше вни-
мания к нуждам и интересам зажиточной части провинци-
ального населения. Более того: Рим широко раскрывает во-
рота иноплеменникам и иноверцам, как по службе в управ-
лении, так и в деле просвещения. Первое место в этом
наплыве иноплеменников принадлежит греческой народно-
сти: замечательно в этом отношении выступление в конце I
в. н. э. Эпиктета как преподавателя философии, Диона из
Прусы, прозванного Хрисостомом (Златоустом), как орато-
ра. Несколько позже, уже в начале II в., наряду с греками
выступают эллинизованные египтяне, сирийцы и понтийцы
(Валентин, Кердон, Маркион) в качестве преподавателей и
писателей. Латинская литература дает еще несколько бле-
стящих талантов в лице Ювенала, Тацита, Светония, но на-
ряду с нею более распространенной, более влиятельной ста-
новится в империи литература греческая. Римское общество
узнает свою собственную историю из 23 биографий, напи-
санных Плутархом на греческом языке, в которых греки
служили оригиналами, а римляне — только копиями грече-
ских героев, полководцев, законодателей, ораторов. Исто-
рия важнейшего периода социальной и политической борьбы
конца республики написана выдающимся историком Аппиа-
ном на греческом языке.
Греческий язык приобрел такое важное значение как спо-
соб литературного общения и как язык разговорный, что
провозвестники новой веры нисколько не колебались именно
на нем проповедовать свое учение. Как характерно, что пер-
вое послание апостола Павла озаглавлено не «Ad Romanos»,
а «Прод Рсоцшод».
Мне еще придется вернуться к вопросу о значении гре-
ческого языка для распространения христианства, в дан-
ную минуту я считаю важным только отметить факт боль-
шего сближения римской культуры с другими культурами.
Это сближение дало себя знать при Антонинах и Северах
в религиозной политике правительства, в наклонности к
синкретизму.
Так изменилась одна сторона — римляне, «народность
наиболее выдающаяся по своей доблести во всем мире», по
325
выражению Плиния Старшего. Но крупные изменения про-
изошли также в среде того сектантства, из которого выросло
христианство.
2. Раннее христианство
В I в. н. э. сектантское движение не выходило за пределы
иудейской народности. Никто из сектантов не думал отре-
каться от принадлежности к иудейству. Значительная часть
их была увлечена воинственным мессианизмом и отдавалась
активной борьбе с Римом, что повело не только к гибели
партии зелотов, но болезненно отозвалось и на других сек-
тах, более миролюбивых. Трудно представить себе, чтобы
общежития эссенов в Иудее уцелели во время первого вос-
стания 66-73 гг. Во всяком случае, они должы были исчез-
нуть из Палестины после третьего восстания 132—135 гг.,
когда Адриан приступил к насильственной романизации и
эллинизации страны, удалив из нее иудейское население.
Если в период смут не погибло сектантское движение вооб-
ще, то это свидетельствует как раз о силе, устойчивости и
распространенности сектантских группировок в предшеству-
ющую пору. Как масса, в чисто количественном понятии,
сектантство спаслось частью благодаря выселению множест-
ва «верных», или «братьев», из Палестины и близлежащих
стран, подвергшихся разгрому при подавлении восстаний,
частью благодаря тому, что верования и обряды радикально-
го сектантства были широко распространены в иудейской
диаспоре.
В идеологии той и другой части сектантства, как у пере-
селенцев, так и у остававшихся на прежних местах, под вли-
янием неудачи восстаний происходят существенные измене-
ния. У тех, кто издали следил за событиями, совершавшими-
ся в Палестине, при всем сочувствии борьбе против
нечестивой силы язычества, слагалось убеждение в ошибоч-
ности пути, избранного мятежниками.
Иосиф Флавий говорит о появлении во время осады
Иерусалима одного за другим двух предводителей —
Иоанна из Гпсхалы и Манаима, сына Иуды Галилеянина,
которые провозглашают себя «царями», «помазанниками
божьими». О таком же самозванстве упоминает евангелие
от Марка (XIII, 5 и сл.), влагая в уста Иисуса Христа,
326
предсказывающего ученикам своим предстоящие воины и
другие тяжелые испытания, следующее предостережение:
«Берегитесь, придут многие под моим именем и многих
прельстят, не верьте им».
При сравнении образа Христа в «Посланиях апостола
11авла» с образом гения-хранителя общины, каким он обри-
сован в произведении I в. н. э. Дидахе, заметна резкая раз-
ница. В верованиях сектантов I в. н. э. совершенно отсутст-
вует трагический мотив, нет вовсе речи о страдании, смерти
и воскресении; божественный учитель, или покровитель,
призываемый в молитвах, не переживал мучений, не умирал
н не воскресал, пребывая беспрерывно в спокойном состоя-
нии. Из этого сравнения совершенно ясно, что тезис о стра-
дании, смерти и воскресении Христа, ставший потом глав-
ным догматом христианства, возник под влиянием тяжелых
испытаний времен борьбы иудейства с Римом. В представле-
нии об Иисусе Христе как о реальной исторической лично-
сти и заключалось то новое, с чего началась проповедь хри-
стианства в собственном смысле слова.
В «Посланиях апостола Павла» нет иной хронологиче-
ской даты для акта смерти и воскресения «спасителя», кро-
ме ссылки на то, что апостол видел воскресшего Христа. Но
автор «Посланий» не заботился об установлении историче-
ской обстановки, определении времени и места появления
Христа на земле: его занимал лишь вопрос о значении жер-
твы Христовой для человечества, об искуплении Христом
грехов уверовавших в него людей и даровании в силу этой
жертвы бессмертия душам праведников. Страдания, смерть
и воскресение Христа рассматриваются в «Посланиях» не
только как раз совершившийся мировой акт, но и как душев-
ные переживания самих верующих, повторяемые ими по раз
данному образцу: верующие умирают с Христом, чтобы вме-
сте с ним и воскреснуть.
Одновременно с таким абстрактным пониманием жертвы
Христовой появилось другое толкование: «спаситель» яв-
лялся в человеческом образе; кровавая жертва, принесенная
им, была казнью через распятие, совершенной по требова-
нию ослепленных ненавистью, не признавших его иудеев.
Эти два толкования жертвы Христовой возникли незави-
симо друг от друга (лишь полвека спустя они были соедине-
ны вместе в сборнике Нового завета). Общим в них были то,
что они представляли «спасителя» пострадавшим, умершим
и воскресшим, и то, что верование это вместе с тем означало
разрыв с иудейством, с узким понятием избранничесгва од-
327
ного народа. То и другое толкования стали развиваться вне
Палестины, среди язычества, на греко-римской почве.
«Апостол Павел» мотивирует свое обращение к язычни-
кам тем, что они более восприимчивы к простой Христовой
вере, чем иудеи, скованные формалистическими предписа-
ниями закона, но причина этой перемены лежит глубже — в
отвержении старого предрассудка со стороны новаторов, в
распространении идеи избранничества на все пароды мира,
на все народы Римской империи.
Вот где историк вправе поставить грань и начинать исто-
рию христианства в собственном смысле слова: здесь мо-
мент, когда новаторское сектантство осознало свое расхож-
дение с консервативным иудейством, когда для посторонних
стал ясен совершившийся разрыв с иудейством и они стали
обозначать последователей новой веры именем «христиане».
Развиваясь отныне на греко-римской почве, сектантство при-
нимает другой облик, видоизменяется в своем внутреннем
существе. Литературные произведения, теософские, поэти-
ческие, назидательные сочинения пишутся на греческом
языке. Провозвестники новой веры подражают античным об-
разцам, применяясь к понятиям и вкусам языческой публи-
ки. Автор, писавший под именем апостола Павла, непосред-
ственно обращается к римлянам, коринфянам, эфесцам.
Языческая и христианская литература имеет во II в. н. э.
один общий круг читателей. Между Антонином Пием и Юс-
тином, подавшим ему «Апологию», происходит как бы диа-
лог. Цельс и Лукиан очень хорошо знакомы со «священны-
ми» книгами христиан, вступают с ними в оживленную по-
лемику.
3. Вопросы хронологии
Отмеченные перемены в идеологии римлян, с одной сто-
роны, надвинувшегося с Востока сектантства — с другой со-
вершились не сразу, а постепенно, они растягиваются на
весь II в. н. э., на время правления Антонинов. Установить
ход этого процесса легче для первой из двух сторон, для
представителей античного греко-римского мировоззрения. В
отношении дат жизни и деятельности Плутарха, Диона Хри-
состома, Тацита, Апулея, Марка Аврелия сомневаться не
приходится.
328
Гораздо труднее определить даты деятельности аноним-
ных и псевдонимных авторов христианских произведений
(«апостолов» Павла, Петра, Иоанна, Иакова, Иуды, «еван-
гелистов» Матфея, Марка, Луки, Иоанна, автора «Деяний
апостольских»). Последующие редакторы Нового завета за-
вещали нам догматическую конструкцию, в которой теософ-
ские, поэтические, назидательные произведения представле-
ны в порядке прямо противоположном их действительному
выходу в свет.
В своей книге «Возникновение христианской литерату-
ры» я старался восстановить тот порядок появления сочине-
ний, заключающих в себе изложение христианского вероуче-
ния, который соответствует исторической действительности.
Сопоставлением евангельского рассказа с двумя группами
биографий Плутарха (изображением богочеловека в «Рому-
ле» и «Тесее» и характеристикой социального реформатора-
страдальца в рассказе о братьях Гракхах и спартанских ца-
рях Агисе и Клеомене) я хотел показать, какой новый облик
приобретает на греко-римской почве выросшее из иудейско-
го сектантства христианство. В данной работе я предполагаю
продолжать эти сопоставления. Для достижения этой цели
необходимо принять синхронистическое изложение: нельзя
отделять «Послания апостола Павла» от времени правления
Адриана, деятельность Юстина — от религиозной политики
Антонина Пия, составление евангелий — от времени Марка
Аврелия, Цельса и Лукиана.
ПОЛОЖЕНИЕ
РИМСКОЙ
ИМПЕРИИ
ПРИ
АНТОНИНАХ
1. Военное и экономическое положение империи
Время правления Антонинов называли «счастливым
периодом» и «золотым веком» Римской империи. Та-
кая оценка,— несомненно, преувеличение. Относительное
благополучие империи имело место лишь до правления Мар-
ка Аврелия, вернее сказать, до середины II в. н. э. К тому
же необходимо отметить, что понятия «счастливый период»
и «золотой век», само собой разумеется, относятся только к
рабовладельческой верхушке Римской империи. Одной из
предпосылок некоторого подъема империи в начальный пе-
риод правления Антонинов было стремление императоров
найти поддержку провинциальной рабовладельческой знати
не только в западной, но и в восточной половине империи.
Эта эпоха отличается от последующего времени тяже-
лых войн сравнительно выгодным международным положе-
нием. Главный враг Рима на Востоке — Парфянская держа-
ва переживала во II в. н. э. внутренние смуты и не представ-
ляла для империи той грозной опасности, которая возникла
потом, в III в., когда образовалось сменившее парфянских
ззо
Аршакидов государство персидских Сассанидов. На другой
границе — северной, со стороны германских племен, в тече-
ние первых двух третей II в. (до 167 г.) не было крупных
нападений.
В начале правления династии Антонинов в Британии, на
Рейне, на Дунае, на Евфрате и Тигре были сделаны новые
завоевания. Рим выдвигает в лице Траяна крупного полко-
водца. Однако уже Адриан был вынужден отдать обратно
Ассирию, Месопотамию и часть отнятых у парфян областей.
Несмотря на это, внешнеполитическое могущество империи
оставалось несокрушимым, а спокойствие на ее границах
обеспеченным в течение всей первой половины века. Без-
опасности северной границы должен был служить римский
оборонительный вал, строительство которого началось еще
при том же императоре Траяне. Эти крепости, валы, рвы,
засеки, каналы, дороги должны были защитить территорию
рабовладельческой империи раз и навсегда от нападений
«варваров», номадов и полуномадов.
Возведение защитных сооружений свидетельствовало об
окончательном переходе Рима к обороне, что, однако, требо-
вало наличия больших военных сил и затраты крупных де-
нежных средств.
В конце I и начале II в. н. э. империя переживает извест-
ный экономический подъем.
Успехи земледелия, садоводства, виноделия, оливковод-
ства были особенно крупными на двух окраинах империи: на
севере, между Рейном и Дунаем, где римские поселения зем-
ледельцев и садоводов представляли собой победу над экс-
тенсивным хозяйством полукочевых племен лесного края
Германии, и на юге, в Нумидии и Мавретании, где в резуль-
тате разработки обширных степных пустошей создавались
как бы новые цветущие оазисы. Эти завоевания были бы не-
мыслимы без внутреннего развития хозяйства в империи.
Они косвенно свидетельствуют о возрастании населения в
империи. Иначе нельзя объяснить, откуда правительство
могло бы вербовать солдат для увеличения своих армий, от-
куда землевладельцы во главе с императорами могли бы на-
бирать массы поселенцев для обработки земель на окраинах
империи.
В отличие от Юлиев-Клавдиев, при которых господство-
вало латифундиальное хозяйство, при Флавиях и Антони-
нах большее значение получает среднее землевладение. Раб-
ский труд в сельском хозяйстве начал постепенно заменяться
трудом колонов. Реформы в этих двух направлениях инте-
331
ресны как с экономической, так и с юридической точки зре-
ния. Они показывают максимум социальных достижений,
дальше которых нс способно было идти рабовладельческое
общество античного мира.
Осуждение латифундпалыюго хозяйства и признание не-
производительности рабского труда было высказано двумя
писателями середины I в. н. э.: первое — Плинием Стар-
шим, второе — Колумеллой. Плиний говорит: «Латифундии
погубили Италию, а также и провинции». Одним из вред-
ных последствий господства латифундий было обеднение и
сокращение среднего и мелкого землевладения. Чтобы не
дать окончательно разориться обедневшим представителям
этого населения, были созданы алиментарные учреждения,
возникшие еще при Домициане, но развившиеся при Анто-
нинах. Нам трудно сейчас судить, насколько широк был
круг лиц, пользовавшихся помощью от государства; однако
сомнительно, чтобы алиментарная система существенно под-
няла уровень хозяйства Италии.
2. Развитие колоната
Хотя первые упоминания о колонах относятся еще к I
в. до н. э.? однако колонат в сельском хозяйстве Италии и
провинций получает развитие только при Флавиях и Ан-
тонинах.
О колонатных отношениях мы узнаем больше всего из
надписей, открытых начиная с. 1883 г. в Тунисе (бывшая
римская провинция Африка). Со времени покорения Карфа-
гена эта провинция была, можно сказать, классической стра-
ной латифундий: большие имения пунийской знати, где при-
менялся труд рабов, перешли без изменения в обладание
римских нобилей; римляне принесли в покоренный край
свою систему передачи сбора податей и взыскания повинно-
стей на откуп компаниям ростовщиков. То и другое,— рабо-
владельческое хозяйство и система откупов,— столь харак-
терные для времени разгара завоеваний конца республикан-
ского периода, оказались невыгодными для государства и
для самих посессоров. Слишком большая часть дохода оста-
валась в руках откупщиков, слишком непроизводителен был
рабский труд.
В императорский период наступают перемены как в уп-
332
равлсппп провинциями, так и в системе эксплуатации их на-
селения. Крупные латифундии начинают дробиться на мел-
кие участки. Плиний Старший упоминает, что «половина
провинции Африки принадлежала шести посессорам, когда
их казнил принцепс Нерон» (Plin., Nat. hist., XVIII, 35).
I Ibbcctho, что часть владений тех, кто погиб в опале, пере-
ходила к императору и он, очевидно, становился с этой поры
крупнейшим собственником в этой провинции. При этом им-
ператорские владения непрерывно возрастали, так как в
руки принцепсов переходили также обширные лесные и
стенные пустоши, отнимаемые у местных кочевых племен.
Хотя Африка считалась сенатской провинцией, но факти-
ческим правителем, законодателем и администратором ста-
новился здесь обладатель крупнейшего во всей империи аф-
риканского патримония.
Обширные сальтусы (saltus, или praedia), как называ-
лись императорские имения, были изъяты из подчинения го-
родам, составлявшим единицы провинциального управле-
ния. Сальтусы были объединены в большие округа (tractus),
подчиненные императорским прокураторам; для взыскания:
оброков и повйнностей, правда, сохранилась прежняя прак-
шка откупов, но денежные дельцы стали на положение кон-
дукторов, т. е. подрядчиков, зависевших от прокураторов.
Так вступила в силу новая императорская бюрократия, кото-
рая должна была, по мысли правителей, обеспечить
бблыпую правильность в поступлении доходов, ббльшие вы-
годы от хозяйственного оборота.
Наряду с этой административной реформой происходила
/(ругая, рассчитанная на интенсификацию хозяйства и состо-
явшая в изменении системы эксплуатации земледельцев. Мы
не знаем хода развития реформы: источники II в. н. э. дают
только картину ее завершения, ее результаты. Сущность ре-
формы состояла в раздроблении больших латифундий на
мелкие хозяйства; вместо обработки земли группами жив-
ших в эргастулах рабов вводится труд полусамостоятельных
крестьян, посаженных на землю рабов и колонов.
Причины этого явления были совершенно ясны: это — от-
меченная агрономами непроизводительность труда рабов, не
заинтересованных в подъеме хозяйства; далее, это — сокра-
щение рынка рабов, уменьшение их численности; работаю-
щих на земле необходимо было щадить и беречь, в то же
время надо было возбудить у них интерес к обработке земли.
:) гим объясняется появление servi casati (от casa — хижина)
- рабов, которым выдавался участок земли, дом и инвен-
ззз
тарь для работы. Однако таких обращаемых к оседлости ра-
бов далеко не хватало при разработке огромных земельных
пространств, занятых латифундиями, в особенности для
поднятия нови, для императорских сальтусов. Здесь необхо-
димо было обращаться к труду свободных людей; есть осно-
вание думать, что императоры стали привлекать в свои про-
винциальные владения переселенцев из числа бедных, беззе-
мельных сельских жителей Италии. В африканских
надписях они носят название «колоны», что тогда означало
полусвободных земледельцев.
Весьма своеобразно правовое положение, которое созда-
валось для колонов. Они не похожи на представителей ста-
ринного сельского плебса (plebs rustica), совершенно неза-
висимых, полных собственников своей земли, не похожи
также и на ветеранов конца республиканского периода. Ко-
лоны — вечные и наследственные арендаторы выданных им
участков. Они лично свободны, но фактически прикреплены
к земле, поскольку связаны обязательствами ежегодных
взносов и исполнения повинностей, поскольку подчинены
контролю кондукторов, наблюдающих за правильным по-
ступлением налогов с имения.
В области латинской речи устройство колонов регули-
руется посредством особых leges, т. е. уставов, проводи-
мых через высшие законодательные инстанции империи. В
африканских надписях упоминаются lex Manciana (воз-
можно, относившийся ко времени Веспасиана) и lex
Hadriana. В высшей степени замечательно, что lex
Manciana был выгравирован на плитах алтаря, стоявшего
в центре имения: по-видимому, права и обязанности коло-
нов были поставлены под охрану богов и под угрозу их
гнева в случае нарушения.
В самом тексте закона интересно определение права ко-
лонов на владение выданным ему для обработки участком
земли. Это право выражено в словах: «jus possidendi,
fruendi, heredique suo relinquendi (право владения, пользо-
вания и передачи наследнику»). Слова эти напоминают фор-
мулу владельческого права, установленную для посессоров в
законе 111 г. до н. э., составляющего основу законодательст-
ва о частной собственности: habere, possidere, uti, frui.
Необходимо отметить еще одну черту в условиях права,
на основании которого живут колоны. В надписи времени
императора Коммода, найденной на месте большого имения,
называвшегося saltus Burunitanus, колоны жалуются на при-
теснения кондукторов, на угнетение неправильным взыска-
334
и нем повинностей. Жалоба обращена к высшей власти; из
факта подачи ее можно вывести заключение, что по данному
колонам закону они имели прщю апелляции — то самое, ка-
кое у свободных граждан и в республиканские времена было
«обращением к народу», а теперь стало обращением к прин-
цспсу как высшей инстанции в государстве.
В основе колоната лежали чисто утилитарные соображе-
ния: надо было во что бы то ни стало догнать и вернуть
ускользающую рабочую силу. Все дело в том, чтобы найти
взамен голого насилия более гибкие и практичные способы
использования человеческого труда.
Однако, признавая положительный характер мероприя-
тий, проведенных правительством Антонинов, мы не долж-
ны преувеличивать их значения. Прежде всего эти меры в
смысле обеспечения благосостояния трудящихся на земле
надо признать незаконченными, недоделанными; колон яв-
ляется мельчайшей единицей в большой системе император-
ской бюрократии, в сущности, изолированным от всего ос-
тального гражданского мира; несмотря на громкозвучные
юридические формулы, он фактически не имеет самостоя-
тельности и целиком зависит от кондуктора. Долговые обя-
зательства прикрепляют его к месту и открывают простор
угнетению его новыми произвольными поборами; право жа-
лобы становится иллюзорным, так как колон, не может рас-
считывать на поддержку со стороны прокуратора и так как
у него нет ходататев для защиты его прав перед высшей цен-
тральной инстанцией — императорской канцелярией.
3. Перемены в политическом строе империи
Правление четырех преемников Августа — Тиберия, Ка-
лигулы, Клавдия и Нерона — воспринималось современни-
ками как господство деспотизма. Симпатии общества были
и а стороне жертв императорского террора, времена и поряд-
ки республики вспоминались как эпоха славы, доблести
римских граждан, как время преобладания закона и чести.
Эти политические идеалы, обращение к традициям прошло-
го развивались в сочинениях I в. н. э.— в «Истории Рима»
Кремуция Корда, в поэме Лукана «Фарсалия»,— произведе-
ниях, враждебных цезаризму.
Настроения подобного рода, таившиеся в среде сенатской
335
аристократии, отвечали известным фактам действительно-
сти: магнаты сенаторского сословия располагали огромными
земельными владениями, населенными большим количест-
вом клиентов и рабов, и в своей совокупности имели перевес
над принцепсами, как земле- и рабовладельцами.
Террор императоров династии Юлиев-Клавдиев имел
своей экономической основой борьбу за землю и денежные
богатства, процессы по доносам кончались конфискациями в
пользу фиска и патримония. Вышеприведенная фраза Пли-
ния о казни шести посессоров в Африке отмечает один из
решительных моментов этой борьбы.
Результатами такого перемещения богатств воспользова-
лись Флавии и Антонины. Теперь императоры своими богат-
ствами намного превосходили наиболее крупных посессоров
и фенераторов империи. Соответственно возрос их полити-
ческих авторитет. Императоры II в., Антонины, при всей
скромности своего придворного быта,— могущественные мо-
нархи; растет, ширится и множится императорская бюрокра-
тия, сенат из соправителя принцепса превращается в орган
администрации. Изменяется характер политического мыш-
ления, а вследствие этого меняются стиль, метафоры, терми-
нология политических трактатов. Республиканским тради-
циям, на которых прежде воспитывалось красноречие, нет
более места. Тацит жалуется на то, что теперь свобода слова
ограничена областью судебного красноречия; о просторе, ко-
торым пользовались ораторы времени Цицерона и Варрона,
нечего и думать.
С неподражаемым мастерством рисует Тацит (в «Диалоге
об ораторах») придворного льстеца в лице Куриатия Матер-
на, который объявляет ораторское искусство упраздненным
при нынешнем государственном порядке. Свое рассуждение
этот ревностный поклонник монархии строит на противопо-
ставлении разнузданности общественной жизни времен ре-
спублики установлению господства добрых нравов при неог-
раниченной власти. «Как у народов, пользующихся крепким
здоровьем, нечего делать медицинскому искусству и его
представителям, так и в нынешней благоустроенной империи
излишни громкозвучные речи и ораторы». «Какая нужда в
пространных речах, произносимых в сенате, когда все благо-
намеренные тотчас же оказываются в согласии? К чему те-
перь частые народные собрания, когда государственные дела
обсуждают не невежды и многочисленная толпа, а мудрей-
?ший и один? Зачем предпринимать по своей охоте обвине-
ния, когда преступления так редки и так незначительны?
336
Какой смысл имеют эти исполненные ненависти защититель-
ные речи, когда милосердие разбирающего дело государя
идет навстречу находящемуся в опасности?».
Ярко сказывается перемена политических взглядов в
новой титулатуре. Плиний Младший, легат Вифинии, в
переписке с Траяном приветствует императора не иначе,
как domine (господин). Траян очень любит, чтобы все жи-
тели империи достодолжным образом праздновали еже-
юдно день его вступления во власть, и Плиний старается
удовлетворить самолюбие монарха подробным отчетом о
праздничных днях.
Дело, однако, не заканчивается церемониями и высоко-
парными приветствиями. Власть императоров — это настоя-
щая неограниченная власть, которая видит в жителях импе-
рии подданных, лишенных всякой самостоятельности. В
этом отношении очень характерна переписка Плиния с Тра-
яном по вопросу об устройстве в Никомедии, столице Вифи-
нии, пожарной команды из жителей города. Плиний Млад-
ший в качестве легата провинции очень обеспокоен опусто-
шительным действием пожаров в большом городе, крупном
торговом центре, и просит удовлетворить желание жителей
создать свою пожарную команду.
В своем ответе император, вернее то отделение его канце-
лярии, которое ведало делами о коллегиях, не придавая осо-
бого значения главному мотиву просьбы, сосредоточивает
все внимание на формальной стороне дела — на утвержде-
нии коллегии; легату отказывают с напоминанием, что в
провинции было уже много неприятностей от подобных пол-
итических группировок (factiones); по мнению императора,
коллегии опасны тем, что собирающиеся в подобного рода
союзы жители стремятся превратить их в гетерии (’етшрюи—
товарищества), где занимаются посторонними делами, схо-
дятся на собрания, чтобы вести политические споры и т. п.
11оэтому не надо допускать образования коллегии для туше-
ния пожаров; легату рекомендуется применять в деле борь-
бы с огнем когорты воинов — послушную силу, находящую-
ся в полном распоряжении главы провинциальной админист-
рации. Запрещение подобных коллегий свидетельствует в
первую очередь, что установление неограниченной власти
предполагало вместе с развитием бюрократии уничтожение
самостоятельности отдельных членов общества.
337
4. Перемены в идеологической жизни II в. н. э.
Античный мир Греции и Рима выработал очень тонкие и
сложные формы политического быта, замечательные пол-
итические теории, блестящие образцы политического крас-
норечия. Достаточно напомнить жизнь Афин V в. до н. э.,
Рима II и I вв. до н. э., теоретические рассуждения Аристо-
теля, Полибия, имена ораторов — Перикла, Лисия, Демос-
фена, Цицерона, Катона.
Все эти теории в конце античности приходят в упадок,
забываются, уступают место новым взглядам и мыслям. В
III и II вв. до н. э. в эллинистических государствах, в I и II
вв. н. э. в Римской империи исчезают народные собрания,
прекращаются выборы на политические должности, запре-
щаются политические дебаты. Водворяется неограниченная
власть, которая присваивает себе божестенный авторитет на
земле. Иллюстрацией к такому пониманию высшей власти
может служить тот факт, что эллинистических царей назы-
вали «спаситель», «благодетель», «явленный бог».
Для характеристики стиля и языка писателей начинаю-
щегося периода неограниченной монархии можно напомнить
«Панегирик Траяну» Плиния (100 г. н. э.), речи Диона Хри-
состома (начало II в. н. э.) и главу 13 «Послания к римля-
нам» апостола Павла (около 130 г. н. э.), начинающуюся
словами: «Всякая душа да будет покорна власти».
Не входя в объяснение причин данной политической пе-
ремены, укажу только, что явление это не стоит одиноко в
культурной истории античного мира. Такова же была судьба
и других великих достижений греко-римской культуры, ко-
торые были забыты в последние века античности:
1) Вот перед нами созданное стоической философией по-
нятие естественного права, т. е. равенства всех людей от
природы, независимо от их происхождения. Это учение не
получило практического применения и подверглось забве-
нию вплоть до возрождения своего в политических теориях
европейского общества XVII и XVIII вв.
2) В III в. до н. э. Аристарх, уроженец о-ва Самоса, впер-
вые выдвинул гелиоцентрическую теорию. Это воззрение не
удержалось в астрономической науке, старый геоцентризм от-
толкнул смелое новаторство л во II в. н. э. был закреплен ма-
тематическими вычислениями Птолемея, сочинение которого,
прославленное арабами под именем «Альмагеста», сохранило
жизнь геоцентрическому предрассудку вплоть до времен Ко-
перника - Кеплера - Джордано Бруно.
338
3) В V в. до н. э. Демокрит, в III в. до н. э. Эпикур, в I
п. до и. э. Лукреций создали основы материалистического
мировоззрения: мир существует и развивается без вмеша-
к’льства богов, «opera sine divom», как говорит Лукреций
GDe rerum natura», I, 158): «душа неотделима от тела, она
есть выражение органической жизни тела и со смертью исче-
лает; нет никакой загробной жизни».
Против этого мировоззрения поднимаются идеализм, бо-
। оискательство и мистицизм. В греческом мире на эту дорогу
поворачивают Посидоний (конец II в. н. э.), в римском —
Вергилий (конец I в. н. э.), в иудейском — Филон, находя-
щийся под влиянием платонизма (первая половина I в. н.
В работах этих писателей философия начинает сбли-
жаться с теологией. Переход совершается не сразу, а посте-
пенно, проходя несколько этапов. В I в. н. э. в мировоззре-
нии господствующего класса римского общества перевес
принадлежит материализму, как мы видели это на примере
сочинений Валерия Максима, Веллея Патеркула и Плиния
Старшего; Сенека представляет направление, пока еще не
завоевавшее популярности.
Иная картина наблюдается во II в. н. э. Тут только Юве-
нал и Лукиан — открытые и решительные отрицатели унас-
ледованной от старины мифологии и теософии. Рядом с
ними большинство писателей, примыкающих к стоицизму,
неоплатонизму и неопифагорийству, так или иначе ищут
примирения с религией. Плутарх старается отыскать муд-
рость в изречениях старинных греческих оракулов, предла-
гает углубиться в теософию, лежащую в основе египетского
культа Исиды и Осириса. Император Адриан открывает эру
синкретизма, собирая в своей тибуринской вилле архитек-
турные образцы различных провинциальных культов импе-
рии. Апулей погружается в таинства маши.
К этому движению, охватывающему языческий мир, при-
соединяется возникающее христианство со своей теософией
монотеизма, учением о посредничестве «сына божья» на зем-
ле*, о бессмертии души и загробном возмездии.
Как в греко-римских, так и в христианских теориях снача-
ла преобладает рационализм, обращение к разуму, потом все
большие просторы открываются элементам чудесного, сверхъ-
естественного, вере в волшебство, заклинание духов и т. п. Та-
ков был переход от Плутарха к Апулею, а в христианстве —
от гностиков Валентина и Маркиона к евангелистам.
Интерес к религиозным вопросам, развитие богоиска-
। ельства и мистицизма шли параллельно с упадком полити-
339
ческой жизни. Исчезновение политики как предмета обще-
ственного обсуждения оказывало двоякое действие на умы.
С одной стороны, запрет участия в политической жизни для
многих слоев общества принудительно навязывал досуг, от-
крывая простор религии, теософии и обрядовой практике. С
другой стороны, исчезновение активной политической борь-
бы означало для покорных подданных перенесение всех упо-
ваний об улучшении материальной жизни на всесильного
монарха как земное провидение; а это было признанием ни-
чтожества, беспомощности отдельной человеческой личности
- опять мотив для увлечения религией.
Оскудение круга интересов, падение художественного вкуса у
читающей публики — вот о чем мы узнаем из сатир Ювенала: он
жалуется на упадок драматического искусства; какая вульгар-
ность, какая скука и пошлость звучат в трагедиях и комедиях,
декламация которых занимает целые вечера и сопровождается
раскатистыми возгласами многочисленных посетителей публич-
ных чтений! Но причина этого упадка не только в бездарности
авторов, айв исчезновении интереса к сюжетам, унаследованным
от классической старины и не находящим себе никакой замены в
современности. Ювеналу самому надоели избитые темы, кажутся
смешными «герои», которые крадут золотую шкуру (намек на
поход Аргонавтов), ужасы пещеры Вулкана, волшебные копья,
которые и ранят и исцеляют рану, и тому подобные мифологиче-
ские побасенки. Из признаний Ювенала можно сделать вывод,
что поэтическое творчество к этому времени исчерпало себя, что
старые эстетические принципы художественной литературы пе-
рестали отвечать на запросы современной жизни.
Замирание политической жизни и обеднение литературы
содействовали распространению религии, которая зовет в
какой-то иной воображаемый мир, обещает сверхъестествен-
ное исцеление от зла и бедствий, угнетающих людей в зем-
ной жизни.
Мы не имеем документальных данных для суждения о
религиозных понятиях и настроениях широких народных
масс. Но зато очень красноречивы факты распространения в
центре и на западе империи в греко-римской среде восточ-
ных, египетских, сирийских и малоазийских культов Исиды
— Осириса, Кибелы — Аттика, Астарты — Адониса; их
притягательная сила состояла в почитании двух божеств, ко-
торые потом заняли господствующее положение в христиан-
стве: любвеобильной покровительницы людей, богоматери,
и бога-страдальца, умирающего и воскресающего, своим во-
скресением дарующего людям избавление от горестей и пе-
340
'i.i./K'ii, вечное блаженство в будущей загробной жизни.
Ус пех этих экзотических для Греции и Рима культов сре-
/|и широких народных масс побудил Плутарха написать тео-
<<>фский очерк «Об Исиде и Осирисе». Плутарх пишет, од-
нако, пс в популярном стиле, обращается не к народу, а к
< »бразоваиным читателям.
Здесь перед нами наглядный пример взаимодействия
между народными верованиями и литературной обработкой
религиозных сюжетов, пример поучительный не только для
ч чячсской, но и для последующей христианской теологии.
Т<»лчок, можно сказать, стихийный, исходит от народных
масс, от смутных, но глубоко волнующих переживаний, ча-
яний, гаданий, молитв простых, необразованных людей, от
мистерий, печальных и радостных, от символических дейст-
вий, па которых лежит печать далекой старины.
Плутарх, выросший в традициях античности, поражен-
ный могучей драматической силой этих внеэллинских и бо-
лее; старинных, чем эллинство, мистерий, делает попытку
дать им философское истолкование, оформить их в цельное
мировоззрение.
В сочинении Плутарха намечены черты начинающегося в
высших слоях греко-римского общества увлечения восточ-
ными религиями и углубления в родную старину с целью
опускания какой-то «высшей» мудрости в изучении архео-
логических памятников, вещественных и словесных, храмов,
алтарей, могил, изречений оракулов.
Одним из характерных явлений могут служить путешест-
вия, в которых археологический интерес соединяется с бла-
гочестивым усердием. Начало подобным путешествиям по-
ложил Адриан, объехавший чуть ли не все провинции импе-
рии; в этих, нередко пешеходных, передвижениях, среди
забот административного характера, контроля местного уп-
равления, уделяется много внимания таким памятникам, как
могилы героев, сражавшихся под древним Илионом (или
Троей, а троянцы считались предками римлян), или гада-
нию у статуи Мемнона в Египте, в которой предполагалась
заключенной какая-то таинственная сила.
Соединению археологических изысканий с благочестивой
целью описания святых мест служат сочинения Павсания,
выходившие в свет в 60—70-х годах II в. под общим заглави-
ем 1 lEpvriyqoig («Описание») и распадавшиеся на 10 книг с
названиями ’Аттиса, Kopiv^taica, Лакомка и др.,— целая эн-
циклопедия исторических, мифологических, художественно-
археологических фактов.
341
Вернемся к Плутарху и отметим одну своеобразную чер-
ту его мировоззрения. Он изображает богов, появившихся
на земле в человеческом образе и вознесшихся затем па небо.
В вышеупомянутом теософском трактате «Об Исиде и Оси-
рисе» он изображает древних царей Египта возведенными в
понятиях верующих на степень мировых сил, спасителей и
покровителей рода человеческого: Исида и Осирис едино-
жды жили, умерли и воскресли, и в то же время они суще-
ствуют впс пространства и времени, они всегда были и всег-
да будут жить как великие мировые начала. Плутарх
изображает четырех «героев», полубогов, с которых начина-
ются его Bioi raxpaXXrjXot греческой и римской истории: Те-
сея — Ромула, Ликурга — Нумы Помпилия. Жизнеописа-
ния начинаются с таинственного рождения, сношений с бога-
ми и переходят в характеристику исторических деятелей,
основателей государства, законодателей.
Отличие трактата о египетских богах от этих четырех
биографий в том, что там люди становятся богами, а здесь
божества становятся людьми. Но в том и другом случае тео-
софская мысль работает в одном определенном направле-
нии: концепцию, воспроизводимую Плутархом, можно на-
звать историзацией божества, попыткой представить божест-
во в человеческом образе, связать божество с определенным
временем, местом и народной средой.
Движение религиозной мысли, происходившее в среде
образованного античного общества, отразилось и на христи-
анстве, когда последнее отделилось от иудейства и вступило
на греко-римскую почву. У сектантов I в. н. э. Иисус почи-
тался в молитвах ir таинствах как всеобщий гений-храни-
тель. Во II в. появляется наряду с этим новое представление
о том, что Иисус был Христос, воплотился в человеческом
образе, пострадал в Иерусалиме смертью через распятие, во-
скрес и вознесся на небо. Так началась историзацпя божест-
ва, возникла основная тема последующей евангельской био-
графии Иисуса Христа, аналогичной «Сравнительным жиз-
неописаниям» Плутарха.
Можно отметить еще одну аналогию в религиозных иска-
ниях греко-римских и христианских авторов середины II в.
н. э. Одновременно с описанием достопримечательных па-
мятников и святынь Греции, составленным Павсанием, со-
вершал свой объезд Палестины, страны, которая была будто
бы ознаменована деятельностью «спасителя», Гегесипп, ав-
тор утраченного труда по истории церкви, появившегося в
70-х годах II в. н. э.
342
3. to
ПОЛИТИЧЕСКИЕ И А
СОЦИАЛЬНЫЕ f m
ВЗГЛЯДЫ Ж/Я-7
ГОСПОДСТВУЮЩЕГО
КЛАССА РИМСКОЙ
ИМПЕРИИ /Шод
НАЧАЛА II в. н. э. \
HESse^asaQHSBcaaE3c=Esa=a=x
1. Траян и его современники
Время правления Траяна (98-117) представляет важ-
ный этап политического развития Римской империи.
Его современниками и по большей части сотрудниками были
выдающиеся деятели в области философии, историографии,
ораторского искусства и художественной литературы, запе-
чатлевшие своими сочинениями яркий момент в развитии ан-
тичной греко-римской культуры. Назову их в хронологиче-
ском порядке: Дион из Прусы в Вифинии, прозванный за
свое красноречие Хрисостомом — Златоустом (40—113 гг.),
Плутарх из Херонеи в Беотии (46—126 гг.), Тацит из Инте-
рамны в Северной Италии (55—120 гг.), Эпиктет из Гиерапо-
ля в Малой Азии (60—140 гг.), Плиний Младший из италий-
ского города Комы (61—113 гг.), Ювенал из Аквинии (67—
140 гг.), Светоний (70-140 гг.).
Их деятельность развернулась в течение трех десятиле-
тий — от 90 до 120 г. н. э.; к этому тридцатилетию принад-
лежат такие произведения, ставшие достоянием всемирной
литературы, как «Сравнительные жизнеописания» Плутар-
343
ха, «Анналы» Тацита, «Сатиры» Ювенала. Это направление
следует отделить от мировоззрения предшествующего перио-
да раннего принципата. У большинства из них уже нет ника-
кого остатка симпатий к республике, к самостоятельности
народа; все упования возлагаются на монарха — воплоще-
ние власти, закона и порядка (его новое обозначение —
dominus, что можно перевести терминами «господин», «вла-
дыка», «властелин»). У них нет и безрелигиозности, склон-
ности к эпикуреизму, характерных для высшей римской зна-
ти I в. н. э. Деятели культуры нового времени так или иначе
примыкают к стоицизму в его позднейшей форме, склоняю-
щемуся к религии разума. Они ставят себе целью просвеще-
ние умов, моральную реформу общества. В этом отношении
мысли, высказанные талантливыми представителями трид-
цатилетия 90—120 гг., служат программой для всего II в. н.
э. Эпиктет находит себе прямого продолжателя в лице Мар-
ка Аврелия (120-180 гг.).
Моральная реформа, предлагаемая идеологами империи
II в. н. э., индивидуалистична и аристократична. Проповедь
ее обращена к высшим слоям общества, материально обеспе-
ченным и привилегированным. Она выдвигает идеал само-
усовершенствования личности без изменения общественного
строя.
Здесь передовые умы рабовладельческого общества, осоз-
нав его несостоятельность, высказали осуждение и, более
того, выставили новый социальный принцип: равенство лю-
дей от природы — «естественное право» (jus naturale — пе-
ревод греческого термина (pucecog vopog). Но дальше они не
двинулись. Они не могли й не хотели перейти к практиче-
скому осуществлению провозглашенного принципа, к отмене
рабства, будучи связаны классовыми интересами и предрас-
судками, в которых родились и выросли. «Естественное пра-
во» осталось эффектной декларацией без реальных послед-
ствий и служит теперь нам, изучающим историю античной
культуры, лишь свидетельством работы его создателей.
Передовые умы господствующего класса греко-римского
общества II в. н. э. желали сохранения существующего
строя. Это становится особенно ясно при анализе обстановки
общественной жизни того времени. По своей наглядности
для нас неоценимы некоторые.страницы «Историй» и «Ан-
налов» Тацита. Особенно любопытна социальная характери-
стика различных слоев римского общества, которую дает
этот античный историк, один из представителей группы со-
временников Траяна.
344
2. Разделение римского общества по Тациту
В своей первой исторической работе «Historiae» Тацит
начинает рассказ с изображения политического кризиса, на-
ступившего в Риме после гибели Нерона в 68 г. В столице
было получено известие об избрании западными легионами
нового принцепса (Гальбы). Тацит рисует настроения соци-
альных групп населения Рима в строго иерархическом по-
рядке, давая каждой из них свою оценку.
«Сенаторы (patres) были исполнены радости ввиду воз-
вращения свободы сенату, тем более, что принцепс был но-
вичком и притом отсутствовал; наиболее выдающиеся из
всадников (primores equitum) разделяли радость сенаторов;
надеждой на лучшее будущее одушевлена была неиспорчен-
ная часть народа (pars populi integra), примыкавшая к знат-
ным домам (magnis domibus addita), а также клиенты и
вольноотпущенники опальных и изгнанных (т. е. жертв Не-
роновой тирании), тогда как грязная чернь (plebs sordida),
избалованная цирком и театрами, и самые негодные из ра-
бов, а также те, кто растратил имущество в Нероновом позо-
ре, впали в уныние и ловили всякие смутные слухи»(1, 4).
В этом отрывке ценно каждое слово, как будто мы читаем
। равированную на памятнике терминологию социальной
мысли античности. Для Тацита нет более «народа» в смысле
совокупности полноправных, гордых своей самостоятельно-
стью граждан; масса столичных жителей разбита на две
группы — «чистую» и «грязную», старинное слово «плебс»
стало бранным в устах людей, вращающихся в правительст-
венных кругах; но и комплимент «неиспорченности» при-
суждается только тем жителям Рима, которые примыкают к
знатным аристократическим домам, служат магнатам и нахо-
дя гея в зависимости от них.
Посмел бы какой-нибудь писатель или оратор так гово-
рить о римском народе во времена Гракхов или Мария! Но
югда в Риме были большие народные собрания, комиции и
копции, была хотя бы видимость политической свободы, а
iciicpb утвердилась неограниченная монархия; «народ без-
молвствовал».
У Тацита нет ни уважения, ни сочувствия к плебейству.
В его глазах «чернь» как будто бы всегда виновата, а в дан-
ный момент ей ставится в укор развращенность зрелищами,
которыми ее избаловал тиран и злодей Нерон, причем про-
свещенный и добродетельный автор забывает, что теми же
345
подачками и зрелищами кормит толпу и боготворимый им
властитель Траян.
Приведенное суждение Тацита принадлежит концу I в. н.
э., его высокомерное отношение к народу как неосмысленной
массе, его уверенность в том, что средние и низшие слои насе-
ления должны служить интересам и воле высших, остались
основой правительственной политики на все последующее вре-
мя империи: под тезисами и формулами Тацита могли бы под-
писаться и Марк Аврелий, и Диоклетиан, и Юлиан.
3. Разделение общества согласно Евангелию
Между тем как общественный строй в «царстве кесаря»
(regnum caesaris) мало изменялся в течение трех столетий,
созревала и нарастала оппозиция, чуждая владычеству кеса-
ря, называвшая себя «царством божьим» (regnum dei). Ее
успех был обеспечен тем обстоятельством, что проповедь эта
обращалась к иным слоям населения, чем те, на которые
опирались императоры, тем, что она была чужда аристокра-
тизму, присущему просвещеным деятелям имперской пол-
итики.
Каковы были социальные идеи руководителей раннего
христианства, как представляли они себе разделение обще-
ства, какую моральную оценку давали они каждой из соци-
альных групп, видно из сцены, нарисованной в третьей гла-
ве евангелия от Луки. На призыв Иоанна Крестителя к по-
каянию не дают отклика высокомерные саддукеи и фарисеи;
к проповеднику в пустыню идут люди с простым сердцем:
воины и мытари; верой в силу совершаемого ими крещения
проникается народ (Хаод).
Сравнение данной социальной картины с вышеприведен-
ным отрывком из Тацита напрашивается само собой. Там и
здесь социальные группировки проходят перед нами в том
же иерархическом порядке, но с совершенно различной ха-
рактеристикой их морального достоинства и с неодинаковым
вниманием к ним со стороны изображающих эти сцены авто-
ров. Фарисеи, эта группировка иудейской аристократии, со-
ответствует высшим сословиям у Тацита, patres и primores
equitum, которых он выставляет па первый план как блеск
и славу государства; в Евангелии аристократия осуждена
провозвестником новой религии, ей не будет места в прибли-
346
мающемся regnum dei; все упования возлагаются на средние
и низшие слои населения, на тех, кто у Тацита назван populi
pars magnis domibus addita, clientes libertique, а здесь — во-
инами и мытарями (в Евангелии «мытари» —условное обоз-
начение людей невзрачных, лишенных почестей и привиле-
гий, занятых профессиями, предоставленными вольноотпу-
щенниками, мелких торговцев, менял, сборщиков налога). У
Тацита этот сорт людей ценится лишь в меру их принадлеж-
ности и тяготения к аристокрическим домам, здесь «мыта-
ри» выступают самостоятельно и предпочтены аристократии
фарисеев.
Наконец, в Евангелии нет противоположения неиспор-
ченной части народа (pars populi integra) грязной черни
(plebs sordida), нет презрения к толпе, для всей народной
массы существует одно обозначение— Хаод, соответствующее
латинскому populus.
Мне придется еще подробнее говорить о социальных по-
нятиях, установившихся в христианской церкви. Здесь при-
ведена эта сцена из Нового завета с одной лишь целью —
посредством контраста выделить как можно более ясно кру-
ги читателей и слушателей, к которым обращались писатели
н ораторы времени Антонинов, отметить узость, ограничен-
ность их просветительной программы.
4. «Панегирик Траяну» Плиния Младшего как выражение
взглядов высших слоев римского общества
начала II в. н. э.
Император Траян получил от сената прозвание «наилуч-
шего» (optimus — эпитет, заимствованный из титулатуры
верховного бога Juppiter optimus maximus). Евтропий в
« Breviariumhistoriae Romanae» сохранил нам поговорку, по-
вторявшуюся в приветствиях и пожеланиях каждому вновь
вступающему на престол императору: «Будь счастливее Ав-
густа, лучше Траяна». Этот император очень любил слушать
речи о величии своей власти, о божественном ее характере,
и его капризу готовы были угождать окружавшие его санов-
ники, ораторы и писатели. Но преподносимые ему компли-
менты имеют теперь для историка ббльшую цену, чем только
мелочи придворного этикета. Они свидетельствуют о круп-
ном политическом сдвиге, об упрочении в Риме неограничен-
347
ной власти.
Дошедшее до нас под заглавием «Панегирик Траяну»
произведение Плиния Младшего представляет собою яркий
пример таких речей и писаний, которые льстили самолюбию
принцепса Траяна и в то же время настроениям в среде вы-
сших слоев римского общества того времени. В основе «Па-
негирика Траяну» лежит речь, произнесенная Плинием В за-
седании сената 1 сентября 100 г. н. э. по случаю избрания
Траяна консулом. Автор развил подробнее положения этой
речи и прочитал ее в кругу своих друзей: если в заседании
сената она длилась не более часа, то здесь, при чтении, она
растянулась на три вечера. В этом расширенном виде, пред-
ставляя собою как бы трактат о власти римского государя,
она появилась в свет под заглавием «Panegyricus ad
Traianum», данным ей по аналогии с «Паут)уир1код» Исок-
рата, обращением афинского оратора начала IV в. до н. э. ко
всему эллинскому миру.
Мы применяем сейчас слово «панегирик» как нарица-
тельное для обозначения преувеличенной похвалы, воздава-
емой какому-либо лицу. Но если мы придаем этому слову
отрицательный оттенок, то в этом виноват сам Плиний,, ко-
торый своим сплошным, неудержимым славословием заста-
вил нас забыть о первоначальном смысле и значении данного
термина. navr|yv>piKoq буквально значит «всенародная
речь» и принадлежит к политическому быту греческих ре-
спублик, где в качестве слушателей предполагались широ-
кие массы гражданства. Перенесенный в Рим в эпоху упро-
чения неограниченной власти, термин этот производит впе-
чатление искусственности,' литературного риторического
оборота. Плиниев «Панегирик».произносился в обстановке,
совершенно не похожей на старинную республиканскую об-
становку — не в народном собрании (комиции и конции уже
век тому назад прекратили свое существование), а в сенате,
который в свою очередь утратил прежний суверенный ха-
рактер, стал бюрократическим органом правительственной
власти, полностью подчиненным монарху й лишь отдаленно
напоминавшим учреждения старинного республиканского
Рима.
Плиний произносит речь по случаю вступления принцеп-
са Траяна в его третье консульство. Сан консула и роль се-
ната в эпоху Траяна лишь названием напоминали старые ре-
спубликанские учреждения Рима; это также была декора-
ция, символ, а не реальная политическая должность. Оратор
ставит себе задачей прославить верность принцепса Траяна
348
< i.ipiiiiiibiM законам и обычаям и в то же время возвеличить
по власть, построенную на новой основе, на праве божест-
венном. Отсюда двойственная терминология, проводимая им
через весь «Панегирик»: с одной стороны, традиционные
выражения patres conscripti, consules, cives, libertas (отцы
«епаторы, консулы, граждане, свобода), populus Romanus
(римский народ); с другой — новые, неслыханные дотоле в
Риме — aequata diis principis potestas, castus, sanctus
princeps (подобный богам по своему могуществу, непороч-
ный, святой).
Начинается «Панегирик» молитвенным обращением к бо-
i.iM, которое оправдывается тем, что никакое начинание лю-
дей не могло бы быть правильным, предусмотрительным и
<частлпвым без помощи и совета бессмертных богов и без
молитвы к ним. «Молим тебя, Юпитер всеблагий, великий,
|гбя, некогда создателя, теперь хранителя нашего государст-
п.| (antea conditorem, nunc conservatorem imperii nostri)».
I !спосредственно за этим обращением к небесным силам
оратор приветствует близкого к богам, ниспосланного свыше
принцепса: «Какой дар богов (munus deorum) может быть
более возвышенным и прекрасным, нежели чистый душой,
< пятой в помыслах, наиболее подобный богам принцепс!».
Дальше он говорит: «Мы возвели в обычай славить божест-
венность (divinitatem) нашего принцепса». Еще дальше изо-
бражается такая наглядная картина: «Когда весь народ, тол-
пившийся около входа в храм, приветствовал тебя кликами,
когда перед тобой раскрывались двери храма, можно было
подумать, что он приветствует бога» (гл. 2).
Плиний называет Траяна Цезарем Августом — эти имена
с тли теперь титулом монарха; он приветствует императора
как властителя над морями и землями, повелителя, предпи-
сывающего мир и войну, как принцепса, которому подобает
равная с бессмертными богами власть. Она носит в глазах
панегириста характер высшего морального авторитета. Тра-
ян — глава рода человеческого. Траян — «отец всех людей»
(publicus parens) (гл. 57). Это обозначение тем более возве-
личивает императора, что оно созвучно религиозной форму-
ле*, называющей Юпитера «родителем мира» (parens mundi)
(гл. 67).
Заключительный аккорд в этом обожествлении личности
кх ударя — предсказание Траяну предстоящего ему вознесе-
ния па небо: там уже находится обожествленный отец его
(Нерва), если не среди самих звезд, то в непосредственной
близости к ним (гл. 89).
349
Оратор как бы сознает новизну предпринятого им рели-
гиозного толкования власти императора, возведения его лич-
ности в сонм богов. Ведь если за эллинистическими монар-
хами Птолемеями и Антиохами так легко установились про-
звания «Спасителя» (£сотт|р), «Богоявленного» (’Етшраут|д)
и «Бога» (0еод) благодаря тому, что они наследовали на
Востоке фараонам и царям, считавшимся земными богами,
то в Риме обожествлению государя прямо противоречила пя-
тивековая суровая республиканская традиция, равнявшая
хотя бы формально высших сановников с остальным граж-
данством. Притом Плинии воспитался на красноречии Цице-
рона и Варрона,— красноречии, которому обожествление но-
сителей власти было совершенно чуждо. Он считает необхо-
димым добавить, что власть императора, при всей своей
безграничности, далека от деспотизма: «Не рабство наше, а
свобода, благополучие наше основаны на нем, мы не кланя-
емся ему как какому-нибудь богу, ибо говорим мы не о тира-
не, а о принцепсе, не о господине, а об отце» (гл. 2). «Ты
хорошо знаешь,— говорит он императору,— как различны по
природе своей деспотизм и принципат... Ты исправляешь
ошибки и пороки подвластных тебе людей не принуждени-
ем, а добрым примером» (гл. 45). «При таком принцепсе
награды даются такие, как при свободе» (т. е. во времена
республики).
Во внимание к исконным римским традициям Плиний
усердно восхваляет республиканскую доблесть Траяна. «Нас
всех ты считаешь равными и себя таким же равным всем
другим. Ты выше других только тем, что лучше их» (гл. 21).
В великую заслугу Траяну Плиний ставит его поведение в
качестве консула, когда он, в Противоположность тиранам
Нерону и Домициану, пренебрежительно покинувшим долж-
ность консула через несколько дней после вступления в нее,
добросовестно исполнял все обязанности, связанные с этим
саном, в установленные законом дни всходил на ростру (от-
крытую публичную трибуну), не считая это унижением сво-
его достоинства.
В особенности «умиляется» Плиний зрелищем вступле-
ния Траяна в исполнение своих консульских обязанностей:
«Император Цезарь Август, он же понтифик, стоял перед
консулом (тем, которому он приходил на смену), а тот перед
стоящим против него принцепсом сидел без смущения, без
страха, как будто он давно привык к такому положению;
мало того, он, сидя, произносил первые слова присяга, а
император повторял эти слова выразительно и обрекал в них
350
< (‘бя и всей своих на гнев богов, если сознательно когда-ни-
будь нарушит свою присягу» (гл. 64).
Разумеется, никакому придворному оратору в царстве
I Гголемеев или Селевкидов не приходилось прибегать к та-
кого рода комплиментам, вспоминать с чувством благогове-
ния об архонтах и эфорах древней Греции. Заметим, однако,
что в Риме времен Траяна преклонение перед республикан-
ской стариной носило характер чисто реторический, удов-
летворяя, видимо, вкусам литературно образованной публи-
ки. В конце концов, в признаниях Плиния — лишь новая
лесть. Ведь он как бы говорил властелину: «Ты, всемогущий
государь, не считаешь для себя унизительным отдавать дань
старинным обрядам; в том, что ты не пренебрегаешь ими,
сказывается истинное величие твоей власти, твоей божест-
венной воли».
Архаизмы в литературных оборотах «Панегирика» впол-
не' отвечают консерватизму социальной программы этого до-
кумента.
5. Социальная программа «Панегирика» Плиния
Уверенность тона, характеризующая речь Плиния, объ-
ясняется тем, что он говорил в собрании представителей вы-
си юй аристократии римского общества, вполне ему сочувст-
вовавшей. Мы вправе спросить, зачем людям этого обще-
ственного положения нужна была неограниченная монархия
н какой они хотели ее видеть, каких действий с ее стороны
они ожидали и добивались. «Панегирик» дает отчетливый
ответ на эти вопросы, так как в нем, помимо пышных, тор-
жественных фраз, есть очень ясные конкретные заявления,
вс крывающие интересы господствующего класса римского
общества.
«Панегирик» написан на тему, можно сказать, актуаль-
ную, на злобу дня. В 100 г., через четыре года после низвер-
жения Домициана, в высших кругах римского общества не
забыли еще волнений, вызванных террористическими мера-
ми капризного деспота: вернувшиеся изгнанники и множест-
во тех, кто так недавно дрожал от страха за свое имущество
н самую жизнь, испытывали чувство избавления от смер-
тельной опасности.
Ненависть к деспотизму Домициана соединялась с осуж-
351
дением его неудачной внешней политики, которая привела к
падению престижа Рима в глазах «варваров», к тому, что
империя оказалась под угрозой их нашествия. Траян восхва-
ляется Плинием как спаситель Рима от опасности: своей
твердостью, своим военным искусством он обуздал дерзно-
венных «варваров» и опять заставил их уважать державный
Рим.
Но еще гораздо больше того восхваляется Траян за его
заслуги по восстановлению внутреннего порядка. Система
доносов, на которой Домициан строил свое господство, кото-
рая служила моральному разложению общества, с приходом
Траяна к власти исчезла точно чудом: «Вернулись опять вер-
ность друзьям, почтительность детей к родителям, послуша-
ние рабов (reddita est amicis fides, liberis pietas, obsequium
servis)». На последнем пункте Плиний особенно настаивает:
«Рабы снова боятся, слушаются и признают своих господ».
Вспоминая, что Домициан поощрял доносы рабов на своих
господ, Плиний говорит: «Теперь уже рабы наши — не
друзья принцепса, но мы сами его друзья, и отец отечества
не думает, что он дороже для чужих слуг, чем для своих
сограждан... Ты освободил всех нас от домашних обвините-
лей, призвав всех под общее знамя общественного блага,
прекратил, если можно так сказать, войну рабов (servile
bellum). Этим ты оказал им не меньшую услугу, чем госпо-
дам: одним ты обеспечил безопасность, других сделал луч-
шими» (гл. 42).
Во всей литературе времен Римской империи нельзя най-
ти более яркое и откровенное выражение социальных поня-
тий рабовладельцев. Послушание рабов господам признается
самым главным из устоев общества. Новый властелин Рима,
отогнавший угрозу восстания рабов, представлялся совер-
шившим великий гражданский подвиг под знаменем обще-
ственного блага.
Плиний одобряет экономическую политику Траяна, нахо-
дя в ней мудрую предусмотрительность, равномерную заботу
обо всей странах, входящих в состав империи, и щедрость в
отношении римского народа. «Великое это дело, Цезарь, и
совершенно в твоем духе: своим талантом расточать щед-
рость и как бы сближать страны самые отдаленные друг от
друга, сокращать дальность расстояний, предупреждать не-
счастия, способствовать благотворной судьбе и всеми средст-
вами добиваться, чтобы, когда ты распределяешь паек, каж-
дый из римского народа чувствовал в себе гражданина в
большей мере, чем просто человека» (гл. 42).
352
Несколько неурожайных лет в Египте, главной житнице
Италии, грозили создать большие затруднения в снабжении
хлебом столицы империи. Эта опасность отчасти была устра-
нена благодаря тому, что взамен Египта и на помощь ему
были выдвинуты и вовлечены в общеимперский оборот дру-
гие хлебородные страны, и в деле распределения продуктов
первой необходимости было установлено равновесие между
всеми частями империи.
Плиний изображает эти действия принцепса в виде актов
земного провидения: властелин империи, перебрасывая про-
дукты из одной страны в другую, борется со стихиями, уст-
раняя если не бесплодие, то пагубные последствия беспло-
дия, привлекая если не плодородие, то блага плодородия.
В своем восхвалении экономической политики Траяна ав-
тор «Панегирика» не ограничивается только указанием на
общеимперские мероприятия принцепса и говорит с полной
откровенностью об удовлетворении интересов, нужд и жела-
ний того класса, к которому сам принадлежит. Траяну воз-
дается хвала за то, что он не притесняет старую родовую
знать, что он восстановил почет, которым должна по праву
пользоваться аристократия и который был поколеблен кап-
ризным деспотом Домицианом. Траяну ставится в заслугу,
что он не удерживал в распоряжении императорского домена
конфискованные Домицианом у опальных посессоров име-
ния, а щедро раздавал их своим друзьям и приверженцам.
С большим подъемом говорит Плиний о двух финансо-
вых мероприятиях, касающихся интересов рабовладельче-
ского класса: об отмене обременительного налога на наслед-
ства и об отчислении государственных сумм на воспитание
сирот италийских земледельцев, оставшихся без средств к
жизни. Мы знаем из надписей, что подобного рода выдачи
на алиментарии начались еще при Домициане; Плиний об
этом умалчивает, но, изображая Траяна инициатором фи-
лантропической меры, он объясняет нам вполне реальную
цель, которую имел в виду император этой на вид велико-
душной ассигновкой — создание пятитысячной гвардии, ко-
торая должна была служить опорой власти монарха (гл. 26).
ж * *
«Панегирик» представляет собою, с одной стороны, до-
казательство устанавливающейся в Риме неограниченной
власти, а с другой — социальную программу высшей рабо-
владельческой знати, которой сильная власть была нужна
12. Виппер, т. 2
353
как защитница ее интересов. Создается впечатление, что но-
вая династия оказалась у власти в результате определенного
договора, в котором были выговорены условия, благоприят-
ные для высших слоев рабовладельческой знати, сплоченной
вокруг римского сената. С той и другой стороны требования
были глубоко консервативны; неприкосновенными должны
были остаться: единство империи при безусловной власти
центра, ее неоспоримое могущество извне, а во внутренней
политике — нерушимость рабовладельческой системы, при-
вилегии аристократии и как необходимость — раздачи рим-
скому плебсу.
Теоретическая новизна — обожествление личности импе-
ратора, религиозное санкционирование власти — служила
лишь укреплению святости и неприкосновенности существу-
ющего порядка. В «Панегирике» постоянно повторяется
тема о сходстве земных порядков с небесными. «Может ли
кто-нибудь считаться счастливее нас, после того как нам
приходится просить не о том, чтобы нас полюбил государь,
а о том, чтобы боги полюбили нас, как он нас уже любит»
(гл. 74). «Мне думается, что именно так разрешает все дела
своей божественной волей отец вселенной, когда обращает
взоры свои на землю и удостаивает решать судьбы людей
наравне с божественными делами» (гл. 80)
Как теоретик, прославляющий императора, Плиний на-
шел себе соревнователя в лице Диона Хрисостома.
6. Сближение греческой и римской культур
В деятельности Диона Хрисостома, Эпиктета и Плутар-
ха, трех выдающихся представителей ораторского искусст-
ва, философской мысли и историографии, мы наблюдаем
сближение греческой и римской культур. Названные деяте-
ли были греческого происхождения, говорили и писали по-
гречески, но обращались к обществу, если можно так ска-
зать, общеимперскому. Они хотели прежде всего быть на-
ставниками и просветителями римлян. Благодаря этой
«умственной иммиграции», направлявшейся с Востока на
Запад, вырабатывается общее греко-римское мировоззрение,
создается круг понятий философских, религиозных, литера-
турно-художественных, социально-политических, которые
потом под именем «язычества» будет служить предметом на-
354
падок со стороны христиан.
Греческая мысль переходит на римскую почву не во всей
широте и многообразии своего развития, а в значительно
урезанном виде: в ней нет вольнодумства классической эпо-
хи, нет ни эмпиризма ионийской школы, ни скептицизма со-
фистов, ни материализма Демокрита, ни метафизики Ари-
стотеля; в ней господствуют идеализм и мистицизм, ее вы-
сшие авторитеты — Платон и Пифагор.
Греки этого времени совершенно забыли о блестящем
прошлом городских республик, о больших дебатирующих и
голосующих собраниях, где граждане сознавали себя полно-
властным, правящим народом. Демократия, по мнению Дио-
на, есть самообман; это прекрасный идеал, сладкое имя, ко-
торому в действительности нет ничего соответствующего.
7. «Речи о царской власти» Диона Хрисостома -
греческий вариант прославления монархии
Уроженец Прусы в Вифинии, Дион принадлежал к пра-
вящей аристократии этого города, а в общеимперском смыс-
ле — к тому классу, на который римское правительство опи-
ралось в провинциях. Его ораторский талант, стяжавший
ему имя Хрисостома (Златоуста), увлек его далеко от родно-
го города; его профессией становится произнесение речей на
самые разнообразные темы в больших собраниях, особенно
- в праздничных (как, например, на олимпийских играх).
Честолюбивая мысль — поучать не только широкие народ-
ные массы, но и самих правителей — приводит его к намере-
нию обосноваться в Риме, но первая попытка утвердиться в
центре, сделанная Дионом при Домициане, потерпела неуда-
чу. Подозрительный тиран выгнал его из Рима, и философ
был обречен на скитальческую жизнь.
Воцарение Антонинов — Нервы и Траяна — принесло
Диону свободу и приблизило его к заветной цели: он занял
в окружении Траяна место, которое составляло издавна
предмет его желаний. К этому периоду деятельности Диона,
вероятно, относятся четыре речи, которым дано было потом
название Перг РасяХыас;, или ВаслАлка («Речи о царской
власти»). Как по времени составления, так и по своей основ-
ной цели — обосновать божественное право монархической
власти, «Басилики» близки «Панегирику» Плиния, пред-
12
355
ставляя собою греческий вариант политической теории, ре-
комендуемой высшим слоям греко-римского общества.
Прежде чем излагать политические взгляд!»! Диона, я
считаю необходимым сказать два слова о социальных его
симпатиях и антипатиях, которые встречаются в других ре-
чах. Мы находим у него протест против утонченной и раз-
вращающей городской культуры наряду с идеализацией про-
стого и здорового быта деревни. Группа речей, произнесен-
ных или написанных Дионом об Ольвии, носит название
Bopuadr]viKa (Ольвия находилась при устье Борисфена —
Днепра). В «Бористениках», может быть под впечатлением
скифских обычаев, он рисует образ человека, выросшего в
лесу, воспитанного суровой природой, добывающего средст-
ва к жизни охотой, мастера во всех видах работы, ни от кого
не зависящего. С этой утопией о возврате к оздоровляющей
внегородской жизни связан своеобразный проект Диона об
освобождении городов от «излишней» части населения, о пе-
ремещении «жадной и испорченной» городской бедноты в
деревню, о превращении городского демоса в крестьян, кото-
рые, будучи близки к природе, отличаются от городской
«черни» трудолюбием и доброй нравственностью.
Очень легко вскрыть реальные мотивы ненависти и пре-
зрения Диона к городской бедноте: у него, идеолога правя-
щей богатой аристократической группы, были злые столкно-
вения с простонародьем; его обвиняли в расходовании го-
родских средств на роскошные постройки (галереи для
произнесения речей), в спекуляциях на торговле хлебом; од-
нажды раздраженная повышением цен на хлеб, обезумевшая
от голода толпа осадила дома Диона и. еще одного богача-
спекулянта и грозила сжечь и истребить их дотла. Страх за
жизнь и имущество превращается в речах «Златоуста» в воз-
вышенные моральные формулы, предназначенные охранять
существующее на земле иерархическое распределение бо-
гатств, как основанное на «естественном праве», или законе,
носящем религиозную окраску. Рассуждения о формах и ти-
пах государств, определение их достоинств и недостатков,
составляющие содержание «Басилик», весьма далеки от по-
нятий классической эпохи греческих республик, от различия
трех «нормальных форм» — монархии, аристократии, де-
мократии,— разработанных теоретически Аристотелем и ос-
нованных на определении субъекта верховной власти. Для
Диона идеально лишь то государство, в котором все обдумы-
вают и все делают правители, а народ им повинуется. Таково
государство богов, повинующихся одному верховному богу.
356
Все остальные государства оказываются несовершенными и
не соответствующими своему назначению.
Между несовершенными государствами есть бещусловно
негодные и есть приближающиеся к тому, каким государству
надлежит быть. Таким образом, получается разделение на
четыре типа: 1) государство совершенное, состоящее из бо-
гов, где царят добродетель и справедливость; 2) менее совер-
шенное, состоящее из существ разумных, где царствуют
боги, а люди им повинуются; 3) громадное большинство зем-
ных государств, которые не соответствуют назначению ис-
тинного государства; 4) лучшие из последней категории, ко-
торые приближаются к совершенству.
В «Басиликах» povap%ia (монархия) представлена как
политическая форма, наиболее способная осуществить спра-
ведливый порядок, отвечающий гармонии космоса, небесно-
го, божественного мира. Для обоснования понятия справед-
ливого порядка Дион прибегает к авторитету Платона. Но те
поучения, которые он извлекает из Платона,— не политика,
а теология и мораль. Он считает, что для прочности государ-
ства необходимо, чтобы все его граждане верили в бессмер-
тие души, в предстоящий всем людям после смерти суд бо-
жий, в загробные награды и наказания. Такова другая
мысль, также опирающаяся на учение Платона: господству-
ющий класс и масса рядовых граждан должны быть соглас-
ны в вопросе о том, кому принадлежит верховная власть; это
единодушие обеспечивает государству внутренний мир. В та-
ком государстве правопорядок крепок, отношение власти к
народу доброжелательное, материальное благосостояние вы-
сокое. Государство, согласно Диону, можно сравнить с ко-
раблем, который только при полном согласии капитана с по-
винующимися ему матросами пробегает благополучно через
все опасности морского плавания и доводит пассажиров не-
вредимыми до пристани.
Своеобразной чертой политической теории Диона являет-
ся его предложение дать участие в управлении ученому со-
ветнику, состоящему при государе. «Отрадно видеть,— гово-
рит он,— когда верховная власть относится с почтением к
представителям умственного начала. Одного желания власт-
вовать и приносить пользу народу мало, нужно знание.
Цари и властители всегда хорошо это понимали и старались
иметь при себе советников, от которых они получали настав-
ления, что им делать в том или другом случае. У Агамемно-
на таким советником был Нестор, у персидских царей —
маги, у египетских царей — жрецы, у кельтов — друиды»
357
(IlepiPao., 4).
Опираясь на этот «опыт веков», Дион предлагает для до-
стижения совершенства в государственном строе поставить
рядом с правителем, деятелем практическим, философа-тео-
ретика: один будет давать советы, другой осуществлять их
на деле. При таком порядке вещей настоящий властитель —
не царь, а философ: правит, в сущности, он, царь — только
исполнитель его предначертаний, его слуга; на долю царя
выпадает внешний почет, блеск и пышность сана, но истин-
ная заслуга остается за философом.
Эту мысль Дион развивает в четвертой «Басилике» в
виде диалога между Александром и Диогеном. Здесь буду-
щему завоевателю и повелителю мира дает уроки политиче-
ской мудрости философ-киник. Прославляя последнего как
истинного руководителя общества, Дион называет его «госу-
дарственным мужем» (яоХткод avr|p) и «царственным му-
жем» (paaiXiKO(javr|p).
Политическая служба, исполняемая философом, сложна
и многообразна: он не только призван разъяснять своим со-
гражданам и царю отвлеченные вопросы политики, но также
подавать советы в конкретных случаях текущей жизни.
Дион мечтает о том, чтобы не только в центре государства,
но и в каждом городе был такой философ-советник. Законом
должно быть установлено, что все граждане — и молодежь,
и люди зрелого возраста, и даже старики — должны учиться
у него, выслушивать его наставления, чтобы в конце концов
стать просвещенными и возлюбить справедливость. Только
тогда государство достигнет полного благополучия.
Философу, как общественному деятелю, Дион предъяв-
ляет высокие требования. Прежде всего философ должен об-
ладать даром слова. Это справедливо и необходимо, по-
скольку приходится постоянно обращаться с разъяснитель-
ными речами к народу, или к собранию правительственного
совета, или к самому монарху. А для того чтобы речи его
были убедительны по содержанию, чтобы он мог как следует
обосновать свои предложения и советы, сделать их понятны-
ми не только для избранных слушателей, но и для народа,—
его образование должно быть не только глубоким, но и ши-
роким.
Дион дает обстоятельную программу обучения, которое
должен пройти философ-просветитель. Он рекомендует зна-
комство с поэтической литературой: Менандром, Эврипидом
и особенно Гомером, этим кладезем премудрости. Далее, бу-
дущему общественному деятелю необходимо изучать исто-
358
рию, читать Геродота, Фукидида. Наконец, предлагается ос-
новательное знакомство с трудами Сократовой школы, в осо-
бенности Ксенофонта — мастера превращать абстрактные
истины в практические советы.
8. Социальные и политические взгляды господствующего
класса Римской империи времени Траяна
Плиний и Дион не были изобретателями новой политиче-
ской теории; они только выражали взгляды и настроения
своего времени и своего класса. В высших слоях общества
совершенно исчезло влечение к «политической свободе», за-
мечалась полная готовность идти на службу верховной вла-
сти, подчиняться монарху, который представлялся могуще-
ственным защитником интересов именно этих слоев обще-
ства, обладателей богатств, охарактеризованных у Тацита в
формуле: «поместья, деньги, рабы» (villae, fenus, servi).
Теоретики, возвеличивавшие монархию (напомню только
выражение «princeps generis humani» — глава рода челове-
ческого) были далеки от того, чтобы предлагать какие-либо
реформы, социальные или политические; напротив, они со-
ветовали всемерно заботиться о сохранении существовавше-
го порядка, причем Дион нашел для этой консервативной
программы оправдание в виде согласованности государст-
венного строя империи с законами космоса, с гармонией эле-
ментов, образующих мироздание.
Не только в целом, но и в деталях тоеретики государст-
венного права не предлагали ничего нового или, по крайней
мере, ничего такого, что расходилось бы с наметившейся в
управлении империи практикой. Мысль Диона о предостав-
лении «философу» роли администратора может казаться
только на первый взгляд фантазией влюбленного в свое ре-
месло, уверенного в своем искусстве автора «Басилик».
Всматриваясь в окружающую его действительность, разве
мы не скажем, что его предложение соединить в одном лице
администратора и просветителя совпадает с правительствен-
ной практикой, которую применял Траян, назначая намест-
никами провинций Плиния и Тацита, блестящих представи-
телей науки и литературы?
Если считать нововведением признание божественного
права императора, то, как мы уже видели, здесь заключен
359
лишь новый аргумент в пользу неприкосновенности сущест-
вующего строя. Обожествление личности цезарей имело са-
мое существенное значение в открывшейся вскоре борьбе
Римской империи с христианством. Напомним только, что
проповедники новой веры противополагали свою «святую
общину» как господство идеального начала мирскому, пред-
анному лишь земным, материальным интересам, а потому
нечестивому «царству кесаря». Этим противоположением
христиане оскорбляли самое существо верховной власти и
личность принцепса, который считался «непорочным, свя-
щенным, подобным богам». Стоявшая под их защитой рабо-
владельческая аристократия вовсе не считала империю иск-
лючительно светским, гражданским учреждение: государи
сами были божественными (divi), государство — царством
богов (regnum deorum). «Lex de maiestate», «закон о величе-
стве», рассматривался как религиозный завет. Борьба двух
вероисповеданий, языческого и христианского, становилась
борьбой двух церквей: государственной, официальной и оп-
позиционной, нелегальной.
4.
МОРАЛЬНО-
ФИЛОСОФСКИЕ И
РЕЛИГИОЗНЫЕ
ВЗГЛЯДЫ
ГРЕКО-РИМСКОГО
ОБЩЕСТВА НАЧАЛА
II В. Н. Э.
Если признать, что Плиний Младший и Дион Хрисо-
стом выработали приемлемую для правящего класса
греко-римского общества социально-политическую теорию,
то Эпиктета и Плутарха можно считать выразителями мо-
рально-философских и религиозных понятий, соответствую-
щих настроениям этого класса.
1. Проблемы морали в философии Эпиктета
От других деятелей времени Траяна Эпиктет отличается
своим происхождением. В молодости он был рабом любимца
Нерона, богатого вольноотпущенника Эпафродита, который
в припадке бешенства сломал ему палкой ногу; по барскому
капризу Эпиктет получил хорошее философское образова-
ние, что дало ему потом возможность, получив свободу,
стать преподавателем философии. Поселился он в основан-
361
ном Августом Никополе (в Эпире), одном из центров сбли-
жения греческой и римской культур. Своими публичными
чтениями он прославился по всей империи. Сам он не оста-
вил записей, но его Eyx£ipi8iov («Руководство») и, главное,
беседы получили широкую известность в обработке его уче-
ника, историка Арриана.
Эпиктет — очень своеобразный свидетель и критик рабо-
владельческой системы. Из своего рабского прошлого он вы-
нес презрение к роскошной обстановке, мишуре и чванству,
к праздной жизни богатых господ, вынес и сознание мораль-
ного превосходства раба над зависящим от его услуг госпо-
дином. Но у него нет никакого озлобления против господ,
ничего похожего на желание отомстить за обиды и оскорбле-
ния, испытанные им самим и товарищами, разделившими его
участь. Таким образом, он не собирался подрывать основы
существующего социального порядка, не был агрессивным
врагом рабовладельческого строя. У него не было ни миро-
воззрения, ни темперамента Спартака. Своим острым анали-
зом он лишь вскрывал бытовую нелепость, повседневные не-
сообразности рабовладельческой системы, ее развращающее
влияние как на господ, так и на рабов.
Эпиктет на был склонен призывать общество к каким-
либо реформам существующего строя. Он ставил своей зада-
чей моральное воспитание каждого человека в отдельности.
Вследствие этого беседы Эпиктета приняли форму интим-
ных разговоров на сократовский манер, с обращением к во-
ображаемому собеседнику.
В изложении Арриана, «Руководство» Эпиктета начина-
ется с определения двух различных сфер: «наших» и «не
наших» дел (ццвтвракагоикццетераеруа) или, иначе, «за-
висящих» и «не зависящих» от человека дел и отношений. К
первой из них принадлежат: илоХцфи; (суждение), оррц (по-
буждение, или воля к действию), ope^eiq (желания или чув-
ства, страсти), еукХгсид (изменение взглядов). Ко второй
принадлежат: ссора (Эпиктет относит к этой категории
тело, здоровье, болезнь, смерть), ктцсяд (имущественное по-
ложение), Зо^а (общественное мнение о человеке), ap%ai
(предоставленная человеку власть, занимаемые нм должно-
сти).
Коренное различие между делами «нашими» и «не на-
шими» состоит в том, что в области первых человек вла-
стен распоряжаться как хочет — дела эти «свободны»
(eleudepoi) от всяких препятствий; в области вторых он бес-
силен, это дела, зависящие от постороннего принуждения,
362
как бы чуждые (aXXoxpta) человеку.
В своих поступках, в своем поведении человек должен
ясно различать дела, зависящие и не зависящие от него.
Эпиктет убежден в том, что страдания, испытываемые людь-
ми, происходят не от реальных ощущений, а от ложно на-
правляемых мыслей по поводу совершающихся фактов.
«Волнуют людей не самые дела, а суждения по поводу этих,
дел. Так, Сократу казалось, что не смерть страшна, а страш-
но представление о смерти» (гл. 5).
. Но если такова сила мыслей, суждений, воображения че-
ловека, то надо постоянно помнить что человек обладает
способностью управлять ими, регулировать их. То же самое
в отношении желаний, возникающих у человека. Крайне не-
разумны люди, которые хлопочут о том, чтобы события и
обстоятельства развивались в желательном для них направ-
лении: они потом страдают, если обманулись в своих надеж-
дах. «А ты не ищи того, чтобы дела совершались так, как ты
желаешь, а желай, чтобы дела совершались так, как они
должны совершаться, и ты будешь счастлив» (гл. 19).
Всегда и неизменно дблжно помнить: «Имущество,
жизнь и здоровье твоей жены, детей, друзей и твое собствен-
ное не принадлежат тебе, должны быть возвращены; ты под-
обен путнику, находящемуся в гостинице. Вот почему не
дблжно ни горевать, ни раздражаться по случаю потери ка-
кого-либо из этих благ. Но не дблжно также и роптать на
судьбу; нравственный долг каждого из нас — быть доволь-
ным своей участью» (гл. И).
У Эпиктета есть еще другое сравнение для того, чтобы
объяснить, каким должно быть поведение человека в отно-
шении всего того, что не зависит от его воли: всякий из нас
подобен актеру пьесы, автор которой указал ему определен-
ную роль; длинна она или коротка, приходится ли изобра-
жать бедняка или хромого, должностное лицо или частного
человека, не ему об этом рассуждать, надо суметь исполнить
назначенную роль (гл. 17).
Есть и третье сравнение, смысл которого в том, чтобы
призвать человека к величайшей осторожности и сдержанно-
сти. «Мы живет как бы в обстановке военных действий. Ты
можешь остаться непобежденным, если будешь избегать боя,
в котором тебе нельзя ожидать победы» (гл. 18). Это значит
— не связывать себя никакими заботами о делах «внешних»,
больше всего стараться сохранить свою внутреннюю незави-
симость. «Когда ты видишь кого-нибудь достигшим поче-
стей, или большой власти, или еще какого-нибудь благопо-
363
лучия, не считай его счастливым, не увлекайся в своем вооб-
ражении. Если в области, которая нам принадлежит, за-
ключено существо истинного счастья, там нет места ни зави-
сти, ни ревности; ты сам не захочешь стать ни военачальни-
ком, ни претором, ни консулом, а пожелаешь быть
свободным, тогда как свободнорожденный, высокопостав-
ленный и богатый человек, отдающийся страстям и похотям,
должен быть признан рабом» (гл. 19).
Общий вывод отсюда совершенно ясен: «Единственный
путь к свободе состоит в том, чтобы презирать все, что не
находится в нашей власти». «Руководство» заканчивается
параллелью, в которой рассуждению и поведению заурядно-
го человека противопоставлены образ мысли и правила жиз-
ни «философа», человека, руководствующегося разумом и
обладающего твердой волей. Вот точка зрения и отличитель-
ный признак заурядного человека: он ожидает пользы или
вреда для себя от внешних обстоятельств и отношений. А вот
точка зрения и отличительный признак философа: он ожи-
дает пользы или вреда только от самого себя. Вот что харак-
теризует человека, преуспевающего в философии: «Он ни-
кого не бранит и никого не хвалит, он ни на кого не жалует-
ся и никого не обвиняет; он и о себе не говорит, будто он
что-нибудь собою представляет или что-нибудь знает. Если
он встречает затруднения или препятствия, то винит только
самого себя. Если кто-нибудь хвалит его, он только посмеи-
вается про себя над хвалителем; если кто его бранит, то но и
не думает защищаться».
Нельзя с большей отчетливостью формулировать учение
о непротивлении злу, о пассивной добродетели смирения,
молчания, долготерпения.
2. Характерные черты мировоззрения позднего стоицизма
Наиболее заметная черта философии Эпиктета — ее ин-
дивидуалистический характер. В его наставлениях к правед-
ной жизни не упоминается об общем благе, о народе, об об-
ществе. Самовоспитание, самоусовершенствование во имя
принципов разума и правды признается целью само по себе,
поскольку стремиться к нему — значит выполнять мировое
назначение человека.
Правда, в своих наставлениях Эпиктет не забывает упо-
364
мянуть о любви к ближнему, о добрых, общеполезных де-
лах, но это не главные заповеди, это только частности в вы-
работке нравственного совершенства личности. Проповедь
морали не требует жертвенности, отдачи своего достояния
ближнему; для достижения совершенства достаточно чисто-
ты, целомудренности помыслов, воздержания от неправиль-
ных поступков, отречения от утех низменного характера; са-
мое главное — соблюдение спокойствия духа, сохранение
незапятнанной совести.
Другой характерной чертой моральной философии Эпи-
ктета является своеобразный оптимизм, который сказывает-
ся в двух направлениях: во-первых, в признании разумности
и гармонии мирового порядка с отнесением всего угнетающе-
го человечество зла на счет неразумного поведения предан-
ных дурным помыслам людей и, во-вторых, в признании
свободной воли, способной бороться с этим злом, дарован-
ной человеку богом.
Рядом и в связи с двумя указанными особенностями уче-
ния Эпиктета — индивидуализмом в выработке нравствен-
ного совершенства и оптимистическим убеждением в воз-
можности преодоления зла усилием разумной воли — нахо-
дится третья отличительная черта его моральной
философии: отказ от прямой действенной борьбы с угнетаю-
щим человечество злом, отсутствие активности, обращение к
созерцательной жизни, наклонность к апатии, бесстрастию,
непротивлению злу — нечто напоминающее проповедь ни-
рваны в индийском буддизме.
Все три указанные черты моральной философии Эпикте-
та станут вполне понятны, если мы представим себе, к каким
кругам слушателей от обращался, чьи настроения старался
уловить, кому давал свои наставления и советы.
В эту пору высшие слои римского рабовладельческого об-
щества испытывали на себе давление кризиса рабовладель-
ческой системы, переживали значительные трудности и тре-
воги, которые возникали от уменьшения численности рабов,
искали новых способов организации производительной рабо-
ты, на основе которой держалось все их благополучие. Эпи-
ктет с большой настойчивостью призывает представителей
рабовладельческого класса задуматься над общим положени-
ем вещей, понять причину затруднений и бедствий, заключа-
ющуюся в непомерных требованиях, в ничем не сдерживае-
мых страстях и похотях людей, в несправедливых, насильст-
венных их поступках. Гордая до тех пор аристократия,
встревоженная социальным кризисом, позволяет бывшему
365
рабу, пострадавшему от жестокого обращения господина,
публично высказывать горькие для нее истины, выслушива-
ет от него моральное осуждение. Философ-стоик является в
данном случае резким критиком, строгим судьей. С точки
зрения принципиальной он грозен и беспощаден. В беседе о
том, как дблжно поступать, чтобы быть угодным боту, он
обращается к рабовладельцу, который своими капризами от-
равляет рабу существование: «Ты сам — рабская душа? Ты
разве не хочешь признать брата своего, потомка Зевса, того
же божественного семени, того же небесного происхожде-
ния?».
Однако Эпиктет не становится в оппозицию к тому клас-
су, на который нападает своей критикой. На практике его
стоицизм оказывается глубоко консервативным. Хотя мо-
ральная философия Эпиктета учит, что все люди от приро-
ды равны, но этот проповедник морали никогда не говорит
не только о необходимости, но даже о желательности осво-
бождения рабов. Вообще он не предлагает никакой социаль-
ной реформы. Строение общества пусть остается прежним,
иерархическим, пусть остается неравенство, господство од-
них над другими. Исцеления он ждет лишь от реформы
внутренней, нравственной, от перевоспитания личности, от
самоусовершенствования отдельных членов общества. В та-
ком виде стоическая мораль была вполне приемлемой для
господствующего класса, и само правительство не могло не
приветствовать ее распространения. Призыв к самоусовер-
шенствованию личности, проповедь аскетизма, обращение к
благочестивой созерцательности вполне согласовались с рас-
пыленностью общества, отученного и отвыкшего от полити-
ки, где все заботы об «общем благе» взял на себя монарх.
Стоическая философия усвоила религиозный оттенок
еще в середине II в. н. э. в кружке Сципиона Младшего, его
друга Панэтия и ученика последнего, Посидония. В беседах
Эпиктета мы встречаем стоицизм, осложненный дополнени-
ем к нему аскетического учения кинической школы (Анти-
сфена и Диогена) и с еще бблыпим привкусом теологии, чем
в системе Посидония, в свое время популяризированной Ци-
цероном. Эпиктет очень любит говорить о «провидении», о
благотворном воздействии высшей божественной силы в ми-
ровом масштабе и в индивидуальной жизни человека. Его
беседа «О провидении» начинается следующим патетиче-
ским сравнением: «От бога происходят боги и люди; если ты
принимаешь это положение, тебе есть чем гордиться: поду-
май только, как бы ты вознесся, если бы цезарь объявил
366
тебя своим сыном». Далее он говорит в стиле благочестивой
проповеди: «Наше существо двойственно, оно состоит из
жалкого тела и разума с волей, которые имеют божественное
происхождение».
Эпиктет любит говорить о родстве человека с богом. В
беседе «О последствиях, вытекающих из родства человека с:
богом», он говорит: «Если ты понял тайну мироздания и ве-
личие высшего обширнейшего сообщества, соединяющего
людей с богом, ибо от бога происходят не только твой отец
и твой дед, но также все, что живет и растет на земле, в
особенности одаренные разумом существа, и если ты знаешь,
что только последние способны к истинному общению с бо-
гом, потому что они теснейше связаны с ним именно через
посредство разума,— почему тебе тогда не признать себя
гражданином мира, почему не считать себя сыном бога?».
В беседе под заголовком «Бог все видит» Эпиктет выска-
зывает убеждение, что «бог приставил к каждому человеку
гения-хранителя, который никогда ни на минуту не задрем-
лет, которого ничем нельзя обмануть.
В беседе «О провидении» Эпиктет слагает настоящий
гимн величию и благости бога: «По всякому поводу должны
мы славить бога, горячо благодарить его за то, что он дал
нам способность сознавать смысл его созданий и достодолж-
ным образом ими пользоваться... чтб мне, хромому старику,
остается еще, как не славить бога? Если бы я был соловьем,
я бы пел, как соловей. Если бы я был лебедем, я бы пел, как
лебедь. Но я — разумное существо, я должен поэтому сла-
вить бога. Таково положенное мне дело: я буду его выпол-
нять и не покину указанного мне места, пока есть у меня на
то силы. И вам всем я предлагаю примкнуть к тому же пес-
нопению!».
3. Классовая ограниченность учения Эпиктета
Стоицизм с эпохи своего возникновения выражал интере-
сы имущих, зажиточных слоев общества. При появлении в
Риме стоицизм (так называемая «средняя стоа») увлекал
высшие круги республиканского общества: друзьями сто-
иков были Сципион Младший, Варрон, Цицерон. И позд-
ний, «третий» стоицизм, выступивший в эпоху упрочения
неограниченной власти, несмотря на то, что осложнился ас-
367
кетическим учением кинической школы и что усерднейшим
проповедником его был раб, пострадавший от ярости госпо-
дина, все-таки находил себе последователей в среде зажи-
точных рабовладельцев.
Все примеры, какие перебирает Эпиктет в своих беседах,
взяты из быта аристократии. И в самом деле, разве был ка-
кой-либо смысл внушать простолюдину, бедняку, рабу воз-
держание от корыстолюбия и честолюбия, советовать не го-
няться за почестями, отличиями, побрякушками, если для
него эти блага жизни и без того были недостижимы? И разве
уместно было утешать неимущих, униженных и угнетенных,
бесправных людей уверением, что в каждом из нас живет
частица верховного Мирового Разума, что каждый из нас
обладает несокрушимой волей, которая позволяет ему стано-
виться выше всех несчастий и страданий?
Нет сомнения, что в среде простолюдинов, бедняков и
рабов гораздо больший успех, чем моральная философия
стоиков, должно было иметь христианство с его эсхатоло-
гией, с возвещением близкого суда божья, решением которо-
го «первые станут последними, а последние первыми».
Для историка признать классовую ограниченность мо-
ральной философии Эпиктета значит вместе с тем понять
теснейшую связь, в которой находилось стоическое учение с
настроениями в среде господствующего класса. Кризис рабо-
владельческой системы заставлял наиболее просвещенных и
догадливых из рабовладельцев задуматься над вопросом о
положении рабов. Проповедник стоико-кинического учения
дает ряд советов: самоусовершенствование, воспитание в
себе разумной сдержанности, душевного спокойствия и рав-
новесия; рабу дается совет быть мягким и справедливым.
Но все эти пожелания, все моральные требования сто-
ицизма носили, как уже сказано выше, характер индивидуа-
листический, они не затрагивали основ рабовладельческого
строя: одно дело возвышенный идеал, другое — действую-
щие законы. В таком виде поздний стоицизм становится ми-
ровоззрением рабовладельческой интеллигенции греко-рим-
ского общества, а также директивой правительственной пол-
итики. Яркое подтверждение наличия этой связи мы
находим в указах императора Антонина Пия, в известной
мере ограничивших право рабовладельцев распоряжаться
жизнью рабов.
368
4. «Об Исиде и Осирисе», религиозно-философский
трактат Плутарха
Во II в. н. э. существовала и другая система религиозных
взглядов, изложение которой мы находим в трактате «De
Iside et Osiride» («Об Исиде и Осирисе») современника
Эпиктета — Плутарха.
В своих «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарх ни-
когда не выходит за пределы греко-римского мира; даже та-
кие крупные исторические деятели, как Ганнибал или Мит-
ридат Понтийский, раз они чужды Греции и Риму, не нахо-
дят себе места в его биографиях. Напротив, в трактате он
переносит все свое внимание на страну для греков и римлян
экзотическую, ищет мудрости вне Греции и Рима. С великим
уважением упоминает он о религиозной философии Зороаст-
ра; интересны его замечания о религиозных верованиях двух
малоазийских народностей — фригийцев и пафлагонцев.
Трактат о богах Исиде и Осирисе есть сплошное восхва-
ление египетской религии, признание глубокой мудрости,
заключенной в египетском культе. В этом преклонении пе-
ред египетской религией Плутарх имеет замечательных
предшественников, и только сравнение с ними позволяет вы-
делить оригинальность и новизну его собственной концеп-
ции.
Близкое знакомство греков с Египтом началось в VII в.
до н. э., когда Псамметих, основатель Сансской династии,
установил свою власть при помощи греческих наемников. С
этой поры среди греков растет увлечение египетской культу-
рой; два века спустя у Геродота оно принимает вид настоя-
щей египтомании. Юмористическое замечание о египтянах,
что у них все не так, как у других народов: женщины рабо-
тают в поле, мужчины сидят по домам, ткут полотно,— не
мешает Геродоту преклоняться перед величием египетской
религии. По его убеждению, у египатян и у греков одни и те
же боги, но у египтян они исконные, у греков — позднейше-
го происхождения, заимствованные. «Египтяне избегали за-
имствования у эллинов, и не только, впрочем, у эллинов, но
и вообще у какого бы то ни было народа» (Herod., II, 91). В
хронологии египетской истории масштабом Геродоту служат
тысячелетия, в истории греческой — только столетия: рели-
гия двенадцати главных богов появилась в Египте, как пи-
шет Геродот, «за 17 тысяч лет до правления Амасиса» (в VI
в. до и. э.); Гомера же и Гесиода, создателей греческой ре-
369
лигии, он относит всего за четыре столетня до своего време-
ни. Соответствующий Зевсу верховный бог называется у
египтян Аммоном, по главными божествами, почитающими-
ся по всему Египту, в отличие от остальных, имеющих лишь
местное значение, Геродот называет Исиду и Осириса, кото-
рым у греков, по его словам, соответствуют Деметра и Вакх
(или Дионис).
Представление о старинности, оригинальности и мудро-
сти египетской религии становится прочной традицией в со-
знании греков. Появляется легенда о посещении Египта
древнегреческими законодателями — Пифагором, Ликургом
и др. Основатели пифагорейской математико-философской
школы II — III вв. н. э. искали подтверждения своей мисти-
ческой геометрии в образах египетской религии, связывая
теоремы о правильных фигурах, равносторонних треуголь-
никах, квадратах и кубах с именами и судьбой египетских
богов. Во второй половине I в. до н. э. Диодор Сицилийский
повторяет данную Геродотом идеализацию египетской рели-
гаи, но прибавляет к концепции своего предшественника но-
вую черту: у него Исида и Осирис не только властители
мира, но и древнейшие в Египте правители и законодатели.
Осирис первый прекратил каннибализм на земле; в Египте
он основал стовратные Фивы, покровителем которых стал
потом Аммон. Осирис был полон энергии и честолюбив,
Исида требовала во всем порядка и справедливости.
Таковы первые шага историзации египетских богов в гре-
ческой литературе. Картины, нарисованные Диодором, ко-
нечно, не составляют его изобретения; вероятно, они отра-
жали развитие египетской теософии того времени. В еще
большей степени отдается методу историзации египетских
богов Плутарх.
Не так просто объяснить позицию, занятую Плутархом в
качестве «пропагандиста» египетских верований. Он высту-
пает против распространенного в греко-римском обществе со
времен Демокрита, Эпикура и Лукреция материалистическо-
го мировоззрения. Плутарх усердно занят реставрацией бла-
гочестия, как он сам говорит, «восстановлением богослуже-
ния», но на практике испытывает большие затруднения. Сам
он прошел школу философского просвещения, его мировоз-
зрение — религия разума. Ему приходится, однако, реко-
мендовать широким кругам образованных греков и римлян
конкретную религию, полную архаизмов. Между тем и дру-
гим,— выраженной в абстрактной форме общей программой
реставрации религии, с одной стороны, и конкретным нзло-
370
жением старинной мифологии — с другой, нет перехода, нет
логической мотивации; за первым следует второе чисто
внешним образом. Но постепенно, в ходе изложения трак-
тата, эта недостающая внутренняя связь устанавливается:
Плутарх своим комментарием старается показать глубокий
философский смысл мифов и обрядов стариннейшей в
мире религии.
Во вступлении Плутарх выражает свой собственный
взгляд на религию: «Людям, обладающим рассудком (voug
8%оутад), следует искать всех благ у богов, а более всего
познания самих богов, насколько оно для человека достижи-
мо... Почитание богов должно выражаться не в посвящении
им золота и серебра, не в страхе перед их громом и молния-
ми, а в правильном богопознании» (гл. 1). Далее он гово-
рит: «Нет ничего выше стремления к истине, в особенности
той, которая касается богов и заключает в себе жажду при-
общения к божественному началу, так что изучение мудро-
сти является восстановлением подлинного богослужения; это
стремление несравненно более возвышенно, чем какие бы то
ни было аскетические упражнения или прислуживание в
храмах» (гл. 2).
Затем Плутарх переходит к изложению центрального
мифа египетской религии, к судьбе Исиды и Осириса как
земных правителей. «При рождении Осириса был слышен
голос верховного бога, громко возвестившего, что родился
великий царь-благодетель. Начало правления Осириса озна-
меновалось тем, что он освободил египтян от их прежнего
жалкого, скотоподобного образа жизни, показал им способы
пользования плодами земли, дал им законы, научил почита-
нию богов. После этого он стал странствовать по всему све-
ту, чтобы склонить к разумной жизни другие народы, при-
чем в этой своей работе он отнюдь не прибегал к оружию,
стараясь пользоваться всеми средствами убеждения и дейст-
вовать на воображение людей всеми видами искусства» (гл.
13).
Как об историческом событии, рассказывается о гибели
Осириса, обрывающей его земную жизнь на 28-м году царст-
вования. Его сводный брат Тифон, прокидываясь другом
Осириса, составляет против него заговор. С притворной лю-
безностью заговорщики привозят Осирису в дар художест-
венно изукрашенный саркофаг; едва успел Осирис лечь в
него для примерки, как Тифон и его сообщники захлопнули
крышку, быстро запаяли гроб и бросили его в Нил, в расче-
те, что река унесет его в море. Но море погнало ящик назад
371
и выбросило его в местности около Библа; гроб с телом Оси-
риса застрял в тростниках реки, оброс кустарником, кото-
рый скоро превратился в большое дерево. Первыми сделали
это открытие и шумно возвестили о нем речные сатиры и
паны. Царь Библа, пораженный красотой ящика, велит об-
рубить заросли и достать саркофаг с телом Осириса. Он по-
мещает его в основание одной из колонн, поддерживающих
своды его дворца. В свою очередь Исида таинственным об-
разом узнает об этом, наряжается простой женщиной и по-
ступает к царю кормилицей его новорожденного сына. Иси-
да купает младенца в огне, чтобы сделать его бессмертным,
но родители прерывают эту испугавшую их магию. Богиня
открывает свою истинную природу и, прощаясь с царем, вы-
прашивает у него каменный фундамент колонны, увозит сар-
кофаг с собой, открывает его, облекает тело Осириса в са-
ван, бальзамирует его, оплакивает и собирается его похоро-
нить. Тифону удается обмануть богиню. В ее отсутствие он
рассекает труп на четырнадцать частей, разбрасывает их
далеко одну от другой. Для Исиды наступает новый пери-
од мучительных поисков. Богине удается, однако, оты-
скать все разбросанные куски и соединить их воедино. В
местах нахождения каждой из частей она ставит часовню
или храм. Каждое из этих святилищ слывет у местных жи-
телей за истинную могилу Осириса, ставшего богом под-
земного царства.
Передавая столь необычные для религиозного сознания
греков мифы и желая вместе с тем оградить египетскую ре-
лигию от каких-либо иронических суждений, Плутарх дела-
ет одно замечание, характеризующее его как умелого в спо-
рах теолога: изложенные им чудеса должны быть истолкова-
ны по своему глубоко сокровенному смыслу; принимать их
буквально — значит впадать в суеверие (8eioi8aipovia), а
суеверие — худшее зло, чем безбожие.
Смерть Осириса была лишь концом его краткого земно-
го существования; он возродился, воскрес к жизни незем-
ной, вечной. В Египте ежегодно праздновалось воскресе-
ние Осириса. Возрождение Осириса египтяне понимали в
двояком смысле: с одной стороны, он, погребенный, ушед-
ший в подземное царство, становится богом, правящим
над тенями всех умерших, ушедших в подземный мир; с
другой стороны, Осирис возрождается в лице нового бога
— сына своего Гора, рожденного Исидой. Гор должен ото-
мстить за страдания отца; Осирис на некоторое время по-
кидает подземное царство, чтобы наставить сына в воен-
372
пом деле; Гор трижды побеждает Тифона, но не может
окончательно его уничтожить.
Рассказав египетскую версию страданий, смерти и воз-
рождения бога, Плутарх сознает необходимость рассмот-
реть вопрос с точки зрения греческой науки. Он заявляет
себя врагом такого хододного критического ума, как Евге-
мер, который считал богов людьми, царями, полководца-
ми, обожествленными после смерти. По мнению Плутарха,
правильно считать все то, что рассказывается об Исиде,
Осирисе и Тифоне, действиями и переживаниями не лю-
дей и не богов, а демонов (гл. 25). Среди этих второсте-
пенных божеств есть добрые и злые. Исида и Осирис ради
своей высокой добродетели были возведены в ранг богов
совершенно так же, как это произошло с Вакхом и Герак-
лом, и теперь они по справедливости почитаются и как
боги, и как демоны: как боги, они принадлежат к сонму
высших правителей мира; как демоны, они имеют особую
силу на земле и под землей (гл. 27).
Вслед за изложением центрального мифа, составляющего
основу египетской ре лиши, Плутарх дает к нему обширный
и очень сложный комментарий; цель последнего — пока-
зать, что египетские верования и обряды, хотя и связаны с
определенными местностями страны, имеют значение уни-
версальное, общечеловеческое, заключают в себе не только
объяснение всех явлений внешней материальной природы,
движения небесных светил, перемен на поверхности земли,
но также истолкование высших истин морали и философии.
Из крайне дробного, пестрого, не всегда последователь-
ного изложения второй части сочинения Плутарха, части
«теоретической», следующей за первой, «исторической», мы
постараемся выделить главные, наиболее характерные суж-
дения автора.
1. Полную аналогию представлениям египтян о страдани-
ях, смерти и возрождении бога Плутарх находит в греческой
религии. «Осирис тождествен Вакху... Нападение титанов и
так называемая беспросветная ночь соответствуют вышерас-
сказанным переживаниям Осириса, рассечению его тела, за-
тем пробуждению его к возрождению» (гл. 35).
В несколько иной форме, в связи со сменой времен года,
умирание и возрождение божества отмечаются в культе двух
малоазийских народностей. «Фригийцы утверждают, что зи-
мой бог почивает, летом же поднимается ото сна, поэтому
справляют два празднества с вакхическими обрядами, одно
в ознаменование отхода бога ко сну, другое — в честь его
373
пробуждения. В Пафлагонии распространена вера, что бог
зимой находится в оковах, заключен в темницу, а летом сно-
ва приобретает свободу и приходит в движение» (гл. 69).
2. Плутарх придает большое значение мифу об Осирисе
и Тифоне, понимаемых как две могучие силы, животворя-
щая и разрушительная, находящиеся в борьбе между собою.
«Наиболее ученые из египетских жрецов утверждают, что
Осирис не только означает реку Нил, но и силу влажности
вообще, которая содействует оплодотворению’земли; поэто-
му и боги, и солнце, и луна странствуют по небу не в повоз-
ках, а в лодках» (гл. 33). «Они утверждают также, что Го-
мер, а за ним Фалес заимствовали учение о происхождении
всего сущего из воды у них, у египтян» (гл. 34).
Натурфилософия египтян, естественно, отражает впечат-
ления от природы Нильской долины, непосредственно гра-
ничащей с пустыней. Тропическое солнце вызывает не столь-
ко любовь, сколько страх, как светило, иссушающее почву
и, следовательно, находящееся под внушением Тифона.
Иное дело мягкий свет луны, который, по мнению египет-
ских теологов, теснейше связан с распространением влажно-
сти почвы и поэтому принадлежит к царству Осириса. На-
глядно выступает различие между двумя противоположны-
ми силами в распределении красок. Тифона надо
представлять себе бледнокрасным, это — цвет пустыни; Оси-
риса — черным, соответственно цвету чернозема, плодород-
ной земли, орошаемой Нилом.
Миф о гибели и воскресении Осириса имеет ближайшее
отношение к периодическому убыванию и прибыванию воды
Нила, кормильца страны. Если бывают годы, когда благоде-
тельное наводнение задерживается, запаздывает, то в этом
следует видеть злые козни Тифона, задерживающего грозо-
вые тучи, готовые излиться над верховьями Нила и дать ему
новую силу.
3. В логическом мышлении Плутарха Исида и Осирис, с
одной стороны, Тифон — с другой представляют ту же про-
тивоположность, что в физической природе: первые два вно-
сят всюду положительное, творческое разумное начало, по-
следний — начало отрицательное, разрушительное. Указание
на эту противоположность дано даже в именах самих богов.
Плутарх, хотя считает греков учениками египтян, но в свою
очередь наделяет египетских богов греческими прозвищами.
По его мнению, «Исида»—слово греческое и означает пре-
мудрость; в Греции у нее, можно сказать, три воплощения:
Деметра, матерь всего живого на земле, Персефона, супруга
374
царя подземного мира и дочь Прометея, умнейшего из всех
живых существ (гл. 3). В имени Тифона, напротив, кроется
указание на бессмысленность и безрассудство, вторгающиеся
в течение нормальной жизни.
4. Возникает вопрос о соотношении творческих и разру-
шительных сил, доброго и злого начал в мире. Плутарх
склоняется к дуализму, к признанию вечного колебания
между двумя началами, положительным и отрицательным.
«Ведь Тифону принадлежат не только засуха, ветер, море и
мрак, но вообще все, что природа производит вредного и
губительного для жизни. Нельзя объяснять происхождение
всего сущего в мире из безжизненной материи, как это дела-
ют Демокрит и Эпикур, но нельзя также принимать учение
стоиков, которые признают единый разум и единое провиде-
ние, не созданные материей, неограниченно господствующи-
ми и правящими в мире силами. Далее, невозможно допу-
стить, чтобы без воздействия божества совершалось что-ни-
будь безусловно злое или безусловно доброе. Согласно
учению Гераклита, жизнь на свете похожа на лиру или на
лук, струны и тетива некоторых то напрягаются, то ослабе-
вают. Верно сказал и Эврипид: добро и зло неотделимы друг
от друга, в известном соразмерении они перемешаны одно с
другим». «Ибо так как ничто не совершается без причины, а
добро не может быть причиной зла, то зло должно так же,
как и добро, иметь свою особую причину, свое особое проис-
хождение» (гл. 45).
«Этот взгляд принадлежит большинству мыслителей, и
притом мудрейших. Иные из них думают, что есть два бога,
которые находятся в постоянной борьбе между собою, и при-
знают одного творцом добра, второго — создателем зла. Дру-
гие называют первого из этих существ богом, а второго —
демоном. К таким мудрецам принадлежит Зороастр, кото-
рый жил за 5000 лет до Троянской войны» (гл. 46).
«У египтян есть убеждение, что добро одерживает победу
иад злом, но окончательно зло не может быть истреблено,
потому что оно теснейше связано с телом и душой мирового
целого и постоянно восстает против добра» (гл. 49).
5. В заключение Плутарх говорит о судьбе бессмертной
души человека и о значении философии, которая дает чело-
веку религиозное воспитание. «Душе человеческой, пока она
здесь, на земле, связана с телом и страстями, невозможно
достигнуть общения с богом; лишь при помощи философии
опа, как бы в сновидениях, создает себе о том слабое пред-
ставление. Но когда души освобождаются от стесняющих их
375
слов и переходят в невидимое, неизреченное словами святи-
лище, не обремененные более страстями, тогда бог становит-
ся их повелителем и царем, они прилепляются к нему и со-
зерцают с возрастающей неутолимой жаждой незримую, не-
доступную людям красоту» (гл. 79).
Плутарх впервые на греческом языке дал образец «био-
графии» бога, воплощенного в личности благодетеля рода
человеческого.
Нельзя не заметить оттенка аристократизма в изображе-
нии воплощенного бога у Плутарха. Его замечание, что путь
к истинному богопознанию идет через изучение философии,
показывает, что он обращался к рабовладельческой интелли-
генции греко-римского общества. В то же время в лице Оси-
риса он рисовал образ монарха, обладающего неограничен-
ной властью.
К методу историзации бога, примененному Плутархом,
последующие писатели отнеслись с величайшим вниманием.
Для составителей Евангелий Плутарх был авторитетным
учителем и вдохновителем: они его усердно читали и перечи-
тывали, пользовались его образами и сравнениями. Приведу
лишь один пример — мотив «голоса свыше», возвещавшего о
появлении на земле бога — благодетеля человечества. В био-
графии Осириса голос Зевса, как мы видели, приурочен к
моменту рождения бога. Три синоптика (евангелие от Мат-
фея, III, 17; от Марка, I, И; от Луки, III, 22) воспроизводят
эпизод «голоса свыше», приурочивая его к моменту креще-
ния Иисуса Христа Иоанном. В евангелии от Матфея «голос
с небес говорит: се сын мой возлюбленный, им я прославил-
ся».
Таким образом, Плутарх собрал и сопоставил сказания
об умирающем и воскресающем боге у разных народов и дал
материал для синкретизма, слияния верований, что отвеча-
ло интересам имперского правительства II в.
ПОЛОЖЕНИЕ
РЕЛИГИОЗНЫХ
ПАРТИИ ПРИ ТРАЯНЕ.
МОЖНО ЛИ ПРИЗНАТЬ
ПОДЛИННОСТЬ
ПЕРЕПИСКИ ПЛИНИЯ
С ТРАЯНОМ О
ХРИСТИАНАХ?
1. Иудейские общины 73-117 гг.
Рассказ Иосифа Флавия останавливается на гибели в
73 г. Масады, последнего оплота восстания. О том,
что совершалось в иудейских общинах вплоть до второго
восстания (116-117 гг.), прямых сведений нет. Приходится
делать косвенные заключения из событий времени второго
иудейского восстания. Нельзя сомневаться в том, что после
ожесточенной, разорительной семилетней войны в Палести-
не осталось мало иудейского населения. После разгрома
Иерусалима совершенно исчезли саддукеи, т. е. храмовая
аристократия со всей подчиненной ей клиентурой младшего
жречества и служителей. Резне п истреблению подверглись
вообще все те, кто сочувствовал восставшим и держал их
сто'рону. Хотя фарисейские ученые школы уцелели от раз-
орения и продолжали библейскую традицию, закон и толко-
вание к нему и даже был восстановлен синедрион в городке
Ябне, однако разгром храма и прекращение потока паломни-
ков в корне подорвали значение Палестины как религиозно-
го центра иудейский общин. Некоторая часть иудейского на-
377
селения двинулась за пределы разоренной Палестины, в
страны иудейской диаспоры: на восток — в Месопотамию и
Вавилонию, на север — в Сирию, Малую Азию и о-в Кипр,
на запад — в Египет и Кирену.
После неудачи восстаний 116—117 и 132—135 гг. на месте
Иерусалима была построена римская колония Элия Капито-
лина, а иудеям, насильственно высланным из Палестины,
воспрещен въезд в страну.
Таким образом, Палестина перестала быть центром рели-
гиозного движения; оно перешло теперь в диаспору, в стра-
ны, где иудеи жили колониями, расширилось, рассеялось.
Оно вместе с тем испытало кризис, который привел к окон-
чательному разрыву между староверным иудейством и на-
рождающимся христианством. Разрыв этот не может быть
датирован одним точным годом или даже одним точным де-
сятилетием. Расхождение между двумя большими группи-
ровками в течение семидесяти с лишком лет — от конца пер-
вого восстания до конца третьего, и последнего, восстания
все более усиливалось.
Отдельные моменты нарастающего разногласия остаются
нам неизвестны из-за отсутствия достоверных источников.
Время правления Нервы и Траяна приходится почти по-
средине того семидесятилетия, в течение которого происхо-
дил двойной кризис: крушение воинственного мессианизма и
распадение ветхозаветной израильской религии на две
веры — талмудическую иудейскую и новозаветную христиан-
скую. В отношении эпох первых двух Антонинов историче-
скому исследованию подлежат два вопроса: первый — о пол-
итических настроениях в иудейском мире, о судьбе воинст-
венного мессианизма, второй — можно ли уже ко времени
Нервы и Траяна относить отделение христиан от иудейства.
На первый вопрос мы находим косвенный ответ в собы-
тиях второго восстания, вспыхнувшего в тылу победоносно
двигавшейся на Восток армии Траяна. Восстание было осо-
бенно сильно в Египте, Кирене, на о-ве Кипре. По-видимо-
му, в диаспоре еще очень силен был воинственный мессиа-
низм, сторонники мирного соглашения подчинения Риму
если не находились в меньшинстве, то, по крайней мере, не
решались говорить о своих настроениях.
На второй вопрос — можно ли уже для времени Траяна
отметить признаки открытого раскола, отделение христиан
от иудейства, отрицательный ответ дает молчание целого
ряда современных Траяну писателей: молчание современни-
ков (saeculi silentium) о Христе и христианах, которое мы
378
отметили у писателей I в. н. э., продолжают хранить теперь
Плутарх, Эпиктет, Дион Хрисостом, Ювенал и тот источ-
ник, на основании которого Дион Кассий рассказывает о
втором иудейском восстании. Название «христиане», поня-
тие о какой-либо отделившейся от иудейства социально-ре-
лигиозной группе совершенно чужды этим писателям.
Этому «молчанию века» резко противоречат два изве-
стия о христианах: рассказ о казни христиан при Нероне
в 64 г. у Тацита (Ann., XV, 44), а также письмо Плиния к
Траяну о христианах и ответ Траяна, датируемые 111 или
112 г. н. э. (X, 96-97).
Я уже отметил при разоблачении фальсификации о Хри-
сте у Иосифа Флавия интерполяционный характер известия
о Христе и христианских у Тацита; сейчас я разовью подроб-
нее свою аргументацию и постараюсь показать, что такой же
фальсификацией, как вставки у Иосифа Флавия и Тацита,
является переписка Плиния с Траяном о христианах.
2. Несколько замечаний об интерполяциях у античных
писателей конца I - начала II в. н. э.
Составление подложных документов, которые должны
были дать доказательство чудесного явления Христа как ос-
нователя единственной истинной веры, начинается с первых
шагов христианской литературы. Юстин в своей «Аполо-
гии» (около 150 г. н. э.) ссылается на сочинение, носившее
заглавие «Акты Пилата», содержавшее в себе, насколько
можно заключить из его слов, «протокол суда и казни Иису-
са Христа». Это произведение составляет самую раннюю из
известных нам фальсификаций. Целью ее было укрепить
хронологическую дату явления Христа, связать его личность
и судьбу с достоверно известными лицами и событиями ис-
тории Иудеи под владычеством Рима. Это был первый шаг
к историзации образа Христа, до тех пор воспринимавшего-
ся как существо мистическое. «Акты Пилата» составлены,
вероятно, в 30-х годах II в. н. э.; Юстин считает это сочине-
ние свидетельством жизни и деятельности Христа, наряду с
AoyotlT|oou («Изречение Иисуса») и ’ Алоцуццоуеоцата тсо»
алоатоХсоу («Воспоминания апостолов»).
В евангелиях, составленных 15-20 лет спустя после юс-
тиновой «Апологии», все эти работы соединены в одно це-
379
лое. «Акты Пилата» образуют общую для всех четырех пи-
сателей основу повествования о страданиях и смерти на кре-
сте Иисуса Христа, с добавлением у каждого евангелиста
второстепенных подробностей.
Раз вступив на путь составления подложных документов,
которые должны были служить доказательством реальности
явления Христа, христианские писатели не могли уже оста-
новиться, тем более, что выступившие в конце II в. апологе-
ты имели дело с расширившимся кругом противников, не
только с консервативным иудейством, но и с образованным
язычеством. Те и другие предъявляли христианам убийст-
венный для них аргумент — молчание современников о дея-
тельности Христа и апостолов в 30-60-х годах I в. н. э., куда
их помещала христианская легенда. Это затруднение побу-
дило апологетов на новые, более смелые шаги в создании
документов в пользу историчности Христа. Так возникли ин-
терполяции в сочинениях Иосифа Флавия, Тацита, Свето-
ния и Плиния Младшего. Целью этих вставок было уверить
самые широкие круги читателей в том, что выдающиеся ис-
торики, иудейские и римские, знали о явлении Христа и от-
метили скорое после его смерти распространение новой
веры.
Работа интерполяторов составляет не что иное, как pia
fraus, благочестивый обман, и является лишь продолжением
первого изобретения — сочинения «Актов Пилата». Она ока-
зала величайшую, ни с чем не сравнимую услугу церковной
традиции, которая выстроила на основании этих подложных
документов историю возникновения и развития христианст-
ва с 30-х годов I в. н. э.
Успех интерполяторов был настолько велик, что до сих
пор изобретения апологетов держали в плену воображение
множества историков, признающих подлинность известий о
Христе и христианах у Иосифа Флавия, Тацита, Светония,
Плиния Младшего. Необходимо в интересах научной ясно-
сти предпринять большое общее исследование для разобла-
чения работы христианских интерполяторов и фальсифика-
торов, чтобы устранить раз навсегда это крупнейшее препят-
ствие в научной разработке реальной истории христианства.
Я должен здесь ограничиться лишь немногими замечаниями
об интерполяциях у Флавия и Тацита; подробнее останов-
люсь на переписке Плиния с Траяном.
♦ ♦ ♦
Интерполяции у четырех названных авторов представля-
ют более или менее искусное подражание стилю и манере
данных писателей. Однако при более внимательном анализе
нетрудно обнаружить черты, чуждые данному писателю, и
тенденции, принадлежащие явно кому-то постороннему. На
примере интерполяции в «Анналах» Тацита (XV, 44) я на-
деюсь показать, в чем состоят приемы интерполяторов и как
можно их разоблачить.
В данной главе мы читаем рассказ о том, как после пожа-
ра Рима в 64 г. н. э. Нерон, желая отклонить от себя обви-
нение в поджоге, применил самые суровые наказания к «не-
навистным за свои мерзости людям, которых народ называл
христианами. Виновник этого имени, Христос, был при им-
ператоре Тиберии казнен прокуратором Понтием Пилатом, и
подавленное на время суеверие вырвалось снова наружу не
только в Иудее, где это зло получило начало, но и в Риме,
куда стекаются со всех сторон и где широко прилагаются к
делу все гнусности и бесстыдства. Таким образом были схва-
чены те, кто признал себя христианами, затем, по их указа-
нию, множество других, и они были уличены не столько в
преступлениях, сколько в ненависти к роду человеческому»
(Ann., XV, 44).
Какое у нас основание подвергнуть сомнению принад-
лежность Тациту всего этого отрывка? Мы находим в этом
тексте ряд несуразностей и странностей, во-первых, в смыс-
ле литературной композиции, во-вторых, по содержанию со-
общаемых в нем фактов и, в-третьих, по некоторым приме-
ненным в нем политическим формулам.
Всякому, кто внимательно читал Тацита, должна бро-
ситься в глаза необычность примененного здесь рассказа. В
гой части «Анналов», где подробно излагаются события вре-
мени правления Тиберия, о Христе и последователях его не
сказано ни единого слова, а теперь, дойдя до пожара при
Нероне, автор как бы спохватывается и спешит дать истори-
ческую справку с точной датой, причем оказывается, что ве-
ликое зло, причиненное сектантами, успело получить огром-
ную силу. Такой оборот в ходе изложения вообще не свойст-
вен Тациту, а сомнительность данного текста еще
увеличивается вследствие того, что Тацит раньше не упоми-
нает о христианах ни единым словом.
Если обратиться к содержанию исторической справки,
данной относительно происхождения христианской секты,
381
перед нами вырисовывается картина, весьма мало правдопо-
добная. Ведь приходится допустить, что за тридцать лет,
прошедших от казни Христа до событий 64 г. в Риме, после-
дователи погибшего пророка успели не только распростра-
ниться по всей Иудее, но и перебраться в центр, проникнуть
в столицу, где их к моменту пожара оказалось огромное мно-
жество и где они получили от «черни» прозвание «христи-
ан», где они досаждали коренному населению своей ненави-
стью к роду человеческому.
Наше недоверие к подлинности разбираемого текста, по-
мимо впечатления фантастичности излагаемых в нем собы-
тий, увеличится, когда мы обратим внимание на своеобраз-
ную датировку появления Христа: «при императоре Тиберии
(imperitante Tiberio)». Глагол «imperitare», служащий обоз-
начением неограниченной власти, не отвечает политическим
воззрениям Тацита и его понятию о принципате эпохи Юли-
ев-Клавдиев. Так мог выразиться только писатель гораздо
более позднего времени, когда в Риме утвердилась едино-
личная власть, когда о такой конституции, как двойственное
правление принцепса и сената, совсем забыли.
Не менее странно встретить упоминание у Тацита о про-
кураторе Иудеи Понтии Пилате. Надо вспомнить, что про-
кураторы были в провинциальном управлении второстепен-
ными чиновниками, администраторами по финансовой час-
ти, происходили из второго сословия, всаднического, а не
первого, сенаторского, заведовали только частями провин-
ции, подчинялись легату, наместнику всей провинции (про-
куратор едва ли был вправе казнить без разрешения стояв-
шего над ним проконсула или пропретора).
Забудем на минуту, какую роль играет Понтий Пилат в
христианской традиции, и станем на точку зрения Тацита:
как могло ему прийти в голову вводить для хронологической
точности имя какого-то незначительного чиновника. Хочется
сказать, что датировка «при прокураторе Понтии Пилате»
звучит приблизительно так, как если бы в биографии Гоголя
сообщить, что великий русский писатель выступил в литера-
туре при городничем Миргорода Сквозник-Дмухановском.
Откуда бы мог Тацит вообще узнать о Понтии Пилате?
Видимо, из Иосифа Флавия. Но последний, хотя и повест-
вует довольно много о прокураторе Понтии Пилате, о ссорах
его с иудеями, однако о казни Христа как раз не упоминает.
«Понтий Пилат» более всего выдает наличие фальсифи-
ции и замысел фальсификатора. Ведь для позднейшей тео-
логии это имя имело огромное значение: в христологических
382
спорах III и IV вв. Понтий Пилат служит главнейшим сви-
детелем реальности Иисуса Христа и выставлялся, как тако-
вой, ортодоксами против еретиков-докетов, считавших воп-
лощение Христа мнимым. В качестве такой опоры правиль-
ности вероучения Понтий Пилат заслужил честь быть
принятым в символ веры, выработанный на первом вселен-
ском соборе в Никее в 325 г.
Собирая вместе наблюдения, сделанные при анализе тек-
ста главы 44 книги XV «Анналов» Тацита, мы можем отме-
тить два момента, изобличающие работу фальсификаторов:
нагромождение в спешном порядке множества фактических
данных, которые не имеют никакой связи ни с предыдущим,
ни с последующим изложением, и наличие догматологиче-
ской тенденции, попытку построить свою собственную исто-
рическую картину и навязать ее античному писателю.
Эти наблюдения пригодятся нам при анализе переписки
Плиния с Траяном о христианах.
3. Письмо Плиния о христианах и ответ Траяна
Приведу отдельные выдержки из текста 96-го письма
Плиния и ответа Траяна, посвященных вопросу о христиа-
нах:
«Для меня, повелитель (domine), стало уже священным
обычаем докладывать тебе обо всех моих сомнениях. Да и
кто мог бы лучше помочь мне разрешить колебания мои или
наставить меня в моем неведении?».
Затем Плиний признается, что так как он никогда не уча-
ствовал в судебных расследованиях о христианах
(cognitionibus de christianis), ему неизвестно, чтб именно в
этих делах и в какой мере подлежит расследовать и наказы-
вать: «Не меньше сомнений вызывает у меня также, следует
ли делать между обвиняемыми какое-либо различие по воз-
расту и отличать людей физически слабых от сильных, нуж-
но ли придавать какое-либо значение раскаянию, или, нао-
борот, тому, кто раз был христианином, не должно служить
в пользу то, что он перестал быть таковым; наконец, чтб
подлежит каре — самое ли название (nomen), хотя бы за дан-
ным обвиняемым не было никаких преступных деяний, или
преступления (flagitia), связанные с этим именем?».
Эти недоумения не помешали, однако, Плинию произве-
383
сти целый ряд расследовании, и он рассказывает в том же
письме, как расправлялся он с теми, на кого ему донесли,
что они христиане (qui christiani deferebantur). Он допраши-
вал их дважды, трижды, угрожая казнью; упорствующих
приказывал казнить: «Для меня было совершенно ясно, что
в чем бы ни состояло их признание, наказанию подлежали
их упорство и непреклонная непокорность. Были среди них
некоторые, подверженные подобному же безумству
(amentia), который я, ввиду того что они были римскими
гражданами, назначал к отправке в столицу. Вскоре, в ходе
самого разбирательства, как это обычно бывает, преступни-
ков стало набираться все больше и появились разные виды
их. Затем мне была представлена анонимная записка, содер-
жавшая имена множества лиц, обвиняемых в том, что они
христиане. Когда те из них, которые сами утверждали, что
не являются христианами и никогда ими не были, по моему
указанию выполнили молитвенные обращения и совершили
возлияния вина и воскурение фимиама перед твоей статуей,
которую я нарочно для этой цели велел присоединить к изо-
бражениям наших богов, и, кроме того, произнесли хулу на
Христа,— а говорят, что действительно являющихся христи-
анами никогда нельзя к этому принудить,—я счел возмож-
ным совсем отпустить их на свободу. Другие, названные до-
носчиком, признали было себя христианами, но вскоре по-
том отреклись от этого, они, мол, были когда-то, но
перестали быть христианами: один три года назад, другие
уже много лет до того, некоторые даже более двадцати лет
назад. Все они воздали божеские почести твоей статуе и изо-
бражениям других богов, и все хулили Христа. Они утверж-
дали также, что вся их вина или все их заблуждение состоит
лишь в том, что они в установленные дни собирались вместе
перед восходом солнца, пели по очереди хвалебные гимны
Христу, считая его за божество, брали на себя клятвенные
обязательства, но не для того, чтобы совершать какие-либо
преступления, а наоборот — не воровать, не нарушать слова
верности, н е утаивать вверенного им имущества. После это-
го они, по их словам, обычно расходились с тем, чтобы по-
том опять сойтись для совместной и совершенно не предосу-
дительной трапезы; они прекратили все это делать после мо-
его приказа, которым я, согласно твоим предписаниям,
запретил какие бы то ни было тайные общества.
В связи со всем этим я счел еще более необходимым до-
просить под пыткой присутствующих при их культе. Однако
я не узнал ничего другого, кроме того, что это какое-то
384
странное и доведенное до крайности суеверие. Поэтому, от-
ложив разбирательство, обращаюсь к тебе за советом. Это
дело кажется мне значительным, главным образом из-за гро-
мадного числа людей, подвергающихся этой опасности. В
эту опасность вовлечено уже и еще будет вовлекаться множе-
ство людей различного возраста и разных сословий того и
другого пола. Зараза этого суеверия распространяется не
только в городах, но и в селениях, в деревнях. Но благодаря
принятым мерам достоверно известно, что храмы, бывшие
некоторое время почти совершенно заброшенными, начали
снова посещаться, и торжественные богослужения, после
долгого промежутка времени, снова восстанавливаться; по-
всюду стали покупать жертвенных животных, на которых
можно было найти покупателей лишь очень редко. Из этого
легко можно было заключить, какое множество людей смо-
жет излечиться от своих заблуждений, если/только им будет
предоставлена возможность раскаяния»*.
В ответном послании Траяна высказывается одобрение
способу действий наместника в отношении тех, о которых
сделан донос, что они христиане. Затем император признает,
что в этих делах нельзя установить одинаковую для всех
случаев норму. Разыскивать людей подобного рода не следу-
ет, но если о них сделано донесение и они уличены, их сле-
дует наказывать, причем в тех случаях, когда обвиняемые
отрекаются от своей веры, совершают требуемые моления
богам, они должны быть прощаемы за свое раскаяние. В за-
ключение император предостерегает наместника от аноним-
ных доносов: «принимать таковые значило бы создавать па-
губный пример, что вообще не отвечает духу нашего време-
ни».
4. Каковы основания заподозрить подлинность переписки
Плиния с Траяном о христианах
Первое впечатление при чтении переписки Плиния с Тра-
яном о христианах говорит в пользу ее подлинности. Льсти-
вое обращение Плиния и решительный ответ императора, ко-
торый стремится показать себя противником клеветы и тай-
ных доносов, вообще отвечают характерам того и другого,
* Текст этого письма, с моими редакционными поправками, приво-
дится по изданию АН СССР «Письма Плиния Младшего», М. 1950 г. (Р
В.)
13. Вшшер, т. 2
385
как они обрисованы в других источниках, например у Евт-
ропия.
Но присмотревшись ближе к содержанию двух писем и
самой их композиции, мы наталкиваемся на такие несообраз-
ности, которые заставляют нас усомниться как в авторстве
Плиния, так и в принадлежности писем времени Траяна.
Еще больше возрастут наши сомнения, когда мы сравним
письмо Плиния с главой 44 книги «Анналов» Тацита, когда
припомним своеобразные черты этого документа, дающего
сведения о христианах и составляющего, как мы видели, по-
стороннюю Тациту вставку. Мы отметили выше изолирован-
ность сообщения о христианах, отсутствие подготовки к
нему, внезапность заявления о фактах, которым придается
вместе с тем важное значение, и наряду с этим — нагромож-
дение материала, относящегося к большому периоду времени
и в сжатой форме приуроченного к одному моменту.
Все эти черты мы находим и в письме Плиния. Сообще-
ние о христианах в Внфинии под 111 или 112 г. является
изолированным во всех отношениях. Прежде всего оно стоит
одиноко и выступает неожиданно среди всех других (около
ста) писем, написанных Плинием в качестве наместника Ви-
финии: там говорится о крупных и мелких делах этой очень
населенной провинции, но нет ни малейших признаков су-
ществования такой издавна укоренившейся, широко распро-
страненной религиозной секты, одно имя которой дает повод
к самому тяжелому обвинению.
Еще более поразительно полнейшее молчание о христиа-
нах в Внфинии такого современника Плиния, как Дион Хри-
состом, уроженец Внфинии. *В речах Диона христиане не
упоминаются вообще: он принадлежит к тем писателям, ко-
торые представляли для позднейшей христианской апологе-
тики и историографии камень преткновения, как выразители
saeculi silentium. А тут выходит еще, что Дион не слыхивал
ничего о христианах даже на своей родине, которую он, ко-
нечно, знал вдоль и поперек. Эпизод из жизни вифинских
христиан не только не мотивирован какими-либо данными
предшествующей истории, но не находит себе продолжения
и в дальнейшем. «Послания апостола Павла», вышедшие в
свет в 30-х годах II в. н. э., свидетельствуют о наличии по-
следователей Христа на эгейском побережье (Эфес), во
внутренних областях Малой Азии — во Фригии и Галатии,
но не называют городов Вифинии.
Таким образом, картина массового движения вифинских
христиан, имевшего за собой в 111—112 гг. 20- 30-летнюю
386
давность, кажется каким-то фантастическим видением, вне-
запно осветившим горизонт и потом бесследно исчезнувшим.
Поэтому факты, рассказанные в письме Плиния, представ-
ляются весьма мало правдоподобными.
Наше недоверие к содержанию письма Плиния может
лишь возрасти, если мы присмотримся к форме, в которой
изложены сведения о вифинских христианах. На мой
взгляд, композиция письма носит черты надуманности, сочи-
ненности, работы какого-то постороннего лица.
В сообщении Тацита о христианах под 64 г. н. э. нас по-
разила не свойственная общей манере этого писателя форма
отступления, с поспешной передачей как бы недосказанных
раньше, в своем месте, исторических фактов,—странность,
которая заставила нас предположить здесь вмешательство
интерполятора. Те же черты литературной композиции — по-
спешность, нагроможденность в одном месте множества фак-
тов, совершавшихся в течение большого периода времени,—
останавливают наше внимание при чтении письма Плиния.
Судя по первым фразам обращения к императору. Пли-
ний по приезде в провинцию неожиданно наткнулся на неиз-
вестное ему дотоле явление, узнал о существовании «опасно-
го суеверия» вообще, в частности же об его распространен-
ности в Вифинии; отсюда незнакомство его с процедурой дел
о христианах и усердная просьба к императору помочь в за-
труднении (странно только то, что назначенный на важный
административный пост чиновник не знает одной из обла-
стей тогдашней судебной практики, а император предполага-
ется знающим все и вся). Однако и признание Плиния в
незнакомстве с процессами о христианах и мольбах о помо-
щи оказываются не чем иным, как только эффектным рито-
рическим оборотом. Плиний тотчас же вслед за тем расска-
зывает, как он повел дознание по множеству предъявленных
ему дел о христианах, причем видно, что он, отлично ориен-
тируясь в области судебной практики, применяет очень от-
четливые и решительные меры воздействия.
Его рассказ принимает характер отступления в область
прошлого. Мы узнаем сразу очень многое: распространение
веры христиан имеет в Вифинии многолетнюю давность. Эта
вера захватила людей, обладающих правом римского граж-
данства, каковых, за неподсудностью ему, наместник отсы-
лал в столицу. Мы узнаем дальше, что наместник в борьбе с
вредным «суеверием» достиг больших успехов, принудив
множество приверженцев ложной веры к раскаянию.
Тут опять неожиданное отступление прерывает отчет на-
13*
387
местника: храмы находятся в запустении, богослужение пре-
кратилось, перестали покупать жертвенных животных. Но
мы узнаём сейчас же, что, благодаря энергичным мерам,
стеснившим тайные собрания христиан, культ богов опять
возродился, что и отразилось на рынке, где покупаются жер-
твенные животные.
Обо всех этих драматических переменах наместник пове-
ствует «единым духом:, в непрерывном изложении, и конец
письма, с его самоуверенным заключением о победе над лож-
ной верой противоречит началу, где с некоторым смущением
наместник высказывается о трудности своего положения.
В данном отчете, где вопрос перебивается отступления-
ми, историческими справками, нет ни логики, пи последова-
тельности. Ведь если распространение веры христиан было
таким давнишним злом в Вифипии и если наместник тем не
менее нашел такие действенные средства для борьбы с ним,
зачем было спрашивать о юридических тонкостях процеду-
ры в делах о христианах?
Отмеченные несообразности в отчете наместника о делах,
касающихся христиан, заставляют нас сомневаться в автор-
стве Плиния и предполагать здесь работу какого-то посто-
роннего сочинителя. Но раз высказав такое предположение,
мы должны будем иначе отнестись к самому документу: то,
что кажется несообразным в отчете наместника, имело, без
сомнения, определенный смысл, отвечало какому-то опреде-
ленному намерению скрытого здесь настоящего автора. Не-
трудно заметить, что у составителя письма была тенденция к
защите христиан.
Как узнаём мы об этой тенденции? Здесь нам помогает
одна несообразность в изложении письма Плиния. В самом
деле, как странно читать, после резких суждений об упорст-
ве христиан, о вреде распространения их веры, заявление об
их невиновности, о чистоте их нравов, об исключительной
их честности и добросовестности! Это уверение вложено в
уста допрошенных на суде и принесших полное раскаяние
христиан. Оно вызывает недоумение во всех отношениях.
Зачем это понадобилось наместнику вдруг отзываться с по-
хвалой о нравах преследуемой, истребляемой им секты? А с
другой стороны — почему это вдруг о прежних заслугах и
достоинствах своих заговорили покинувшие «заблуждения»,
прощенные за раскаяние бывшие христиане? Эти нескладно-
сти, видимо, объясняются тем, что сочинителю надо было во
что бы то ни стало поместить в отчет наместника реабилита-
цию христиан. Однако он совершил тут литературный про-
388
мах, не выдержал цельности драматического образа, вложил
придуманные им речи в уста неподходящих персонажей.
В данном случае опять можно сравнить приемы, приме-
ненные во вставке у Тацита, с текстом письма Плиния о хри-
стианах. Там «Понтий Пилат» является особенно яркой ули-
кой христианской интерполяции; здесь таким наглядным по-
казателем постороннего вмешательства более всего является
немотивированное и неуместно вставленное в текст восхвале-
ние христиан.
Помимо отмеченной тенденции, наше недоверие к автор-
ству Плиния вызывается еще одним обстоятельством: изве-
стие о преследовании христиан как гетерии расходится с
тем, как понимались гетерии и отношение к ним правитель-
ства в других письмах Плиния к Траяну*.
Траян запретил устроение пожарной команды в Никоме-
дии, потому что подобные сообщества (factiones) внесли уже
много тревоги в провинции и всегда грозили превратиться в
гетерии**. Из слов Траяна можно заключить, что гетерии
рассматриваются как опасные противоправительственные со-
общества; не было нужды в каком-либо запрещающем их за-
коне, они были просто нетерпимы в государстве.
Совершенно иную картину юридического положения
дает письмо Плиния о христианах. Общины вифинских хри-
стиан определены здесь как гетерии, которые закрылись
лишь после издания наместником особого приказа
(edictum), основанного на предписаниях (mandata) импера-
тора, запрещавших вообще какие бы то ни было гетерии.
Нельзя допустить, чтобы Плиний, получивший от импе-
ратора предостережение относительно возможности превра-
щения открытого союза в гетерию, не заметил того факта,
что христиане давно составляют гетерии, и решил бороться
с их соединениями посредством общей меры запрещения ге-
терий вообще. Или, иначе говоря, тот, кто просил разреше-
ния устроить в Никомедии вольную пожарную команду и
получил отказ от императора, не мог быть автором слов:
«post edictum meum, quo secundum mandata tua hetaerias esse
vetueram». («После моего эдикта, который я издал, следуя
твоему приказу, гетерии были запрещены»). Высказывать
такие суждения о гетериях и о способах борьбы с ними мог
лишь автор, далекий от эпохи Траяна, не имевший ясного
* Письма 34 и 35 учреждения в Никомедии вольной пожарной коман-
ды.
** По-русски переводчики И. Е. Сергеенко и В. С. Соколов передают
термином «тайные сообщества».
389
представления об административных порядках того време-
ни, что и отразилось в применении им необычных терминов:
«edictum» для приказа наместника и «mandata» для распо-
ряжений императора.
Такое же наблюдение мы сделали при анализе интерпо-
ляции у Тацита, где на путь сомнений наводит необычное
выражение «imperitante Tiberio». И там интерполятор, дале-
кий от изображаемой им эпохи, плохо справлялся с ее пол-
итическими порядками и понятиями.
Когда и кем, в какой обстановке и с какой целью состав-
лена эта интерполяция? Во всяком случае она принадлежит
времени, когда широко развилась апологетика, когда у хри-
стиан появилась своя организация, когда одно имя (nomen)
христиан служило поводом к судебному преследованию,
когда успели выработаться определенные формы судебного
разбирательства по делам о христианах. Это имело место во
время правления Северов.
5. Тертуллиан и переписка Плиния с Траяном
о христианах
Одним из современников Северов был уроженец Африки
Тертуллиан, ревностный защитник интересов христианской
церкви. В своем сочинении «Apologeticus» («Защитник
веры»), написанном около 200 г., Тертуллиан упоминает о
письме Плиния Траяну и об ответе на него Траяна в следую-
щих выражениях:
«Во время своего управления провинцией Плиний Се-
кунд иных из христиан осудил на казнь, иных лишил за-
нимаемых ими должностей, но, напуганный великим мно-
жеством их, запросил Траяна, бывшего тогда императо-
ром, чтб ему делать с остальными, указывая, что, помимо
их упорства и нежелания приносить жертвы, он не узнал
о собственных их таинствах (sacramenta) ничего иного,
как только то, что они собирались перед рассветом с пени-
ем гимнов Христу как богу и для клятвенного обещания
исполнять правила жизни: не совершать убийств, обмана,
измены и каких-либо других преступлений. Тогда Траян
ответил ему в своем рескрипте, что разыскивать такого
390
рода людей не следует, но тех, кто представлены на суд,
следует наказывать» (Аро!., 2).
Вопрос об отношении Тертуллиана к переписке Плиния с
Траяном касательно внфинских христиан заслуживает осо-
бого исследования. В настоящее время я должен ограничить-
ся лишь несколькими замечаниями.
На первый взгляд ссылка Тертуллиана на текст писем
Плиния и Траяна должна казаться свидетельством в пользу
их подлинности. Но дело обстоит не так просто. Надо про-
читать весь трактат под заглавием «Apologeticus», чтобы
убедиться в крайней тенденциозности автора, его склонности
к преувеличениям и легковерии.
Если послушать Тертуллиана, всемирная Римская импе-
рия только и жива молитвами христиан, которых языческая
власть в своей слепоте подвергает гонению. В доказательст-
во верности этого утверждения Тертуллиан приводит неза-
долго до того сочиненную христианами легенду о том, как во
время Маркоманской войны армия Марка Аврелия погибала
от жажды и была спасена молитвами легиона, состоявшего
из христиан, в ответ на которые всевышний ниспослал грозу
и обильный дождь. Эта легенда носит еще довольно наив-
ный характер, как и другая, приводимая Тертуллианом вер-
сия, в силу которой о чудесном явлении Христа узнал импе-
ратор Тиберий, сделавший о том доклад сенату, но встретив-
ший непонимание благой вести.
Басни о христианском легионе, обладающем чудесной си-
лой привлекать громы небесные, и о благочестивом импера-
торе Тиберии дают понятие о характере мифотворчества, за-
полнявшего христианскую литературу второй половины II в.
н. э., и вместе с тем о степени легковерия, свойственного
ревностному апологету Тертуллиану. Он как бы вводит нас
в лабораторию благочестивых изобретений; в своей защити-
тельной речи он усердно собрал и соединил догадки и конст-
рукции своих ближайших предшественников — сотрудников
в деле апологетики. Как искусный адвокат, Тертуллиан ста-
рался найти союзников в лице представителей власти в им-
перии: всех государей он, применяясь к существующей офи-
циальной традиции, делит на «лучших» и «худших»; прово-
дится та мысль, что первые не преследовали христиан, а
последние были гонителями христиан. То обстоятельство,
что наихудшие из императоров, как Мерой и Домициан,
были гонителями христиан, служит только убедительным
аргументом морального превосходства христиан в глазах са-
мих язычников.
391
Греметь против тирании и развращенности Нерона и До-
мициана было очень благодарной темой в публицистике вре-
мени Антонинов. Но христианские апологеты воспользова-
лись этим литературным мотивом, чтобы построить на нем
картину гонений на христиан в прошлом: они как бы предъ-
являли современным им государям дерзкий, вызывающий
вопрос: неужели вы хотите быть похожи на Нерона и Доми-
циана, заклейменных как проклятие рода человеческого?
Попытки интерполировать языческих писателей имели
место уже у предшественников Тертуллиана. Его же роль
заключалась в некритическом использовании источников,
передаче как достоверного, так и вымысла.
Переписка Плиния с Траяном о христианах примыкает
к этим романтическим историзирующим изобретениям. То
обстоятельство, что Тертуллиан ссылается на нее, не дол-
жно смущать нас и служить аргументом в пользу подлин-
ности переписки. Ведь на таком же основании нам придет-
ся признать подлинность переписки Тиберия с сенатом.
Ни той, ни другой Тертуллиан не сочинял сам, но он вос-
произвел ту и другую версию с полным доверием к по-
длинности документов.
Фальсифицированная переписка Плиния с Траяном о
христианах стоит близко по времени к «Апологетике» Тер-
туллиана; в обоих сочинениях на первое место выдвинута
тема, которая была, очевидно, актуальной в конце II в. н. э.:
христиане протестовали против огульного обвинения их за
одно только имя (nomen), они требовали, чтобы разбира-
тельство велось по существу, если христиане совершили пре-
ступление (flagitia).
Неправдоподобность утверждения о наличии в Вифинии
в первое десятилетие II в. н. э. множества христиан, невоз-
можность рассматривать письмо Плиния как отчет наместни-
ка императору, вероятность написания этого произведения
одним из апологетов конца II в.— все это ведет нас к отрица-
тельному заключению относительно подлинности переписки
Плиния с Траяном о христианах. Этот документ не должен
мешать историку в изучении фактов реального возникнове-
ния и развития «повой веры».
6.
РЕЛИГИОЗНЫЕ
ДВИЖЕНИЯ И
РЕЛИГИОЗНЫЕ
ПАРТИИ
ПРИ АДРИАНЕ.
ПОЯВЛЕНИЕ
ИМЕНИ «ХРИСТИАНЕ»
Парфянским походом Траяна заканчиваются успехи
римского оружия. Уже в это время сказывается не-
прочность внутреннего строения империи. Парфянская аван-
тюра Траяна была похожа на заблуждение Александра Ма-
кедонского в походах в Среднюю Азию и в Индию. Когда
Адриан пришел к власти, он не смог продолжать походы на
Восток. Сами обстоятельства указывали ему задачу, прямо
противоположную завоевательным замыслам Траяна; к тому
же у нового императора не было военного дарования его
приемного отца. Адриану пришлось спасать целостность им-
перии, поколебленную грандиозной затеей его предшествен-
ника. Во времена Адриана были восстановлены и закрепле-
ны границы империи, достигнутые первой дакийской войной
Траяна и сохранявшиеся потом, с незначительными измене-
ниями, в течение почти трех столетий, до смерти Феодосия.
1. Религиозные движения в империи 20-30-х годов
II в. н. э.
Адриан занимает своеобразное положение в религиозном
движении своего века. В борьбе с мессианизмом ему при-
шлось выступать в качестве беспощадного разрушителя
враждебного Риму культа. Но эта роль, подсказам лая стра-
393
хом за целостность империи, не отвечала ни темпераменту,
ни мировоззрению императора. Он был более чем кто-либо
из императоров династии Антонинов склонен к исканиям в
области религиозных верований и обрядов, к синкретизму;
он отдавал обильную дань восточной магии, окружал себя
гадателями, астрологами. Тибуринская вилла — красноречи-
вое свидетельство его синкретических увлечений.
Если принять во внимание указанные черты мировоззре-
ния Адриана, характерного представителя своего века, ста-
новится понятным парадоксальное на первый взгляд проти-
воречие его политики, которое состояло в том, что импера-
тор, подавлявший религиозные движения в Иудее, проявил
широкую веротерпимость в центре империи. В Рим были до-
пущены выдающиеся гностики: египтяне, сирийцы, мало-
азийцы — Валентин, Баси лид, Саторнил, Гарпократ, Кер-
дон, Маркион.
Появление в центре империи восточных учителей и про-
поведников, публичные чтения и беседы на религиозно-фи-
лософские темы — явление, совершенно необычное для
Рима. Эти люди преподают и пишут по-гречески, на языке
образованной публики. Но здесь в оболочке греческого сти-
ля появляется далекое от прямой связи с греко-римской ан-
тичностью содержание — результат широкого религиозного
движения, охватившего народности эллинистического Вос-
тока, иудеев, египтян, сирийцев и малоазийцев.
В лице гностиков переходят с Востока на греко-римскую
почву передовые представители реформаторского и ради-
кального сектантства, распространявшегося в восточных
провинциях. До тех пор многочисленные и разнообразные
сектантские группировки: эссены, терапевты, назореи, иису-
ситы, последователи учения Филона Александрийского о
всемирном Логосе — Мировом Разуме, сколь ни было велико
их расхождение с традиционным иудейством, не порывали
связи с ним. Гибель Иерусалима и его храма, крушение вос-
станий, наконец самый факт внешнего расселения эмигран-
тов в диаспоре ускорили разрыв между иудейством и сектан-
тством. Вот момент, когда можно говорить о начале христи-
анства в собственном смысле слова, и это тем более, что
только теперь появляется имя «христиане», имя, данное но-
вой религии современниками. Гностики — первые, к кому
можно было приложить название «последователей Христа».
Для того чтобы установить такой, как нам кажется, пра-
вильный исторический взгляд на гностиков, необходимо
преодолеть два препятствия. Первое состоит в том, что все
394
сведения и суждения о гностиках исходят исключительно от
обличителей ересей (Иренея и Эпифана); историку надо су-
меть освободиться от догматологической тенденции обличи-
телей, воспользовавшись, однако, излагаемым ими материа-
лом. Второе состоит в преодолении коренного предрассудка
«рационалистической» школы, господствующего и до наших
дней в буржуазной науке Запада.
2. «Обличение всех ересей» Иренея, епискойа
Лугдунского
Заглавие сочинения Иренея (род. около 130 г., умер в
202 г., писал в самом конце II в. н. э.) звучит очень харак-
терно: «"ЕХеухос; кш залотролц гцд феибсоуицои yvcooecog», в
буквальном переводе — «Обличение и опровержение [уче-
ния], ложно именующего себя гносисом». Автор его Иреней,
епископ Лионский, является самым усердным союзником ре-
дакторов канона; для него истины, высказанные в книгах:
Нового завета,— непререкаемы и извечны; для него нет пред-
шественников, нет никакого периода исканий и домыслов;
все положения, не сходящиеся с каноном, суть «заблужде-
ния», ложно именующие себя гносисом.
Иреней как исторический источник не удовлетворяет нас
не только потому, что он крайне пристрастен (всякое рас-
хождение с каноном есть, в его глазах, вредное и отврати-
тельное богохульство), но главным образом потому, что он
дает совершенно неверную перспективу религиозного движе-
ния. Согласно его концепции, лжеучения гностиков состав-
ляют отклонения от единственно правильного учения церк-
ви; гностики стали мудрить над догматами, раз данными при
основании церкви, и образовали вредные «ереси»
(aipeosiq). Это греческое слово, первоначально имевшее
значение «группы», «части», «отделения», сделалось в по-
лемике партий словом бранным, в значении отрыва от пра-
вильной основы.
Конструкцию Иренея нужно считать ошибочной. Гно-
стики ни от кого и ни от чего не отделялись; они появи-
лись раньше и независимо от направлений, которые пол-
учили потом место в евангелиях и были приняты в Новый
завет; мало того, теории гностиков послужили основой
для учений, в свою очередь принятых в «исправленном»
виде в Новый завет.
395
В дальнейшем я покажу, какими мне представляются по-
рядок и последовательность в развитии христианской рели-
гиозной философии; сейчас нужно лишь отметить заблужде-
ние обличителя «ересей». Но, как я уже сказал, необходимо
покончить с предрассудками верных последователей религи-
озного деятеля конца II в. н. э.- представителей «рациона-
листической школы», продолжающих в XX в. рисовать
идиллические картины раннего христианства.
3. Коренной предрассудок «рационалистической школы»
Изучение источников истории возникновения христиан-
ства началось и развивалось в XIX в. на теологических фа-
культетах протестантских университетов Германии. В этой
работе, громадной по своей продукции, было много усердия,
но не хватало независимости научной мысли. Ученые были
членами церкви, факультеты готовили пасторов; для них су-
ществовали незыблемые истины, которые не подлежали кри-
тике: представление об основателе христианской церкви и
его первых и верных учениках, представление о первона-
чальной «чистой», свободной от лжеучений церкви.
Протестантские ученые считали своей задачей освободить
первоначальную «чистую» религию от «порчи» католиче-
ской церкви. Реформаторы XVI в.—Лютер, Меланхтон,
Кальвин — относили начало искажений, порчи, злоупотреб-
лений в области учения и устройства церкви к IV в. н. э.
Для них главным фактом вредных новшеств было утвержде-
ние монархического епископата; протестанты XIX в., следуя
за «просветителями» и открывая черты мифологизма и узко-
го догматизма в церковной жизни III и даже II в., отодвину-
ли границу искажений первоначальной «чистой» церкви да-
леко вглубь, провели ее в середине I в. н. э. Для времени
существования первоначальной, «чистой» Церкви оставалось
не более тридцати лет, если считать по традиционной хроно-
логии выступление Иисуса Христа в 32—34 гг. н. э.
В сравнении с эпохой Реформации протестанты XIX в.
согласились еще на одну перемену. В их среде все большее
влияние приобретал «рационализм», отвергавший действие
чудесных, сверхъестественных сил в истории человечества.
Отсюда получался для наиболее решительных представите-
лей протестантской учености такой вывод: основателем хри-
396
стианской церкви был гениальный проповедник, погибший в
начале 30-х годов I в.; все, что рассказывается в евангелиях
о сотворенных им чудесах и само чудо его воскресения из
мертвых должно быть отнесено за счет мифологического
творчества позднейших биографов.
Эти «рационалистические» построения порождают ряд
недоумений. Каким образом кратковременная, так скоро
оборвавшаяся проповедь «великого учителя» передалась по-
томству и имела своим последствием господство выраженно-
го в ней учения в течение почти двух тысячелетий? Как слу-
чилось, что главным распространителем этого учения стал
другой проповедник, никогда не видавший первого основате-
ля, признавший его богом, умершим и воскресшим для ис-
купления грехов человечества? Как объяснить молчание со-
временников о деятельности и судьбе обоих проповедников,
совершивших столь великий переворот в истории верований,
как могли их не заметить «язычники».
Все эти недоумения и вопросы историк вправе предъ-
явить «рационалисту», раз последний решился снять мисти-
ческий покров с передаваемой христианской традицией бо-
жественной драмы и превратить идеальные личности в обык-
новенных смертных, подлежащих суду и оценке
исторической критики.
Крупнейший из представителей протестантской учено-
сти, А. Гарнак, автор сочинений, вышедших в конце XIX и
начале XX в.*, вынужден был признать, что «Послания апо-
стола Павла» получили широкую известность лишь со вре-
мени привоза этого сочинения в Рим из Синопы еретиком
Маркионом в 139 г.
Такое заявление не могло не вызвать сенсации в кругах
всех, кто занимался историей возникновения христианства.
Естественно было спросить автора «Mission und Ausbreitung
des Christenthums», так красноречиво описавшего созданные
апостолом Павлом в 40-х и 50-х годах 1 в. н. э. церкви в
Риме, Коринфе, Филиппах и других местах: а что же ста-
лось с этими когда-то цветущими общинами за те почти ст©
лет, которые прошли от их основания, от первого выхода в
свет «Посланий апостола Павла», до момента опубликова-
ния их в 139 г.?
Как бы предусматривая недоумение читателей, знакомых
с его более ранними сочинениями, Гарнак нарисовал следу-
* A. Harnack. Dogmengeschite des Christenthums, Leipzig, 1903; ere.
же. Mission und Ausbreitung des Christenthums, Leipzig, 1900; его же.
Marcion: das Evangelium vom fremden Cotte, Leipzig, 1921.
397
ющую картину развития христианской церкви. По старой
привычке протестантов сваливать всю вину за догматологи-
ческую и моральную порчу церкви на католичество, он нахо-
дит возможным бросить упрек «большой церкви»
(Grosskirche) за то, что она впала в маразм, равнодушие и
мелочность. По его мнению, привезенный Маркионом из да-
лекой провинции документальный источник «чистой» веры,
изложенный с горячностью, свойственной «великому апосто-
лу», послужил оздоровляющим средством, могучим побуди-
телем, возродившим у христиан ревность к религиозной про-
поведи.
Гипотеза Гарнака о ранней порче церкви и быстром ее
возрождении ни на чем не основана и весьма мало правдопо-
добна. Она представляется тем более шаткой, что автор со-
провождает ее утверждением, будто Маркион привез в Рим
не подлинный, а искаженный текст «Посланий апостола
Павла»: повторяя обвинение, высказанное в конце II в. н. э.
обличителем ересей Иренеем, Гарнак уверяет читателей XX
в., что Маркион выбросил из оригинального текста «Посла-
ний» все, что говорило не в пользу его дуалистической тео-
рии. Этот текст Гарнак воспроизвел в приложении к своему
исследованию, вместе с текстом «Антитез» Маркиона.
В работе Гарнака поразительно соединение тонкого ана-
лиза источников и узкого кругозора упрямого дерматолога:
он с необыкновенным искусством отделил в тексте «Посла-
ний апостола Павла», помещенного в Новом завете, те выра-
жения, которые согласовались с антииудейским мировоззре-
нием Маркиона, от выражений примирительного характера.
Но вместо того, чтобы сделать отсюда естественный вывод о
более раннем кратком тексте Маркиона и более позднем до-
полненном тексте Нового завета, он составил заключение
как раз обратное: новозаветный текст, который для него как
церковника был неприкосновенной святыней, он объявил
оригинальным, первоначальным и подлинным, а текст, при-
везенный Маркионом,—тенденциозно сокращенным, ерети-
ческим искажением подлинного сочинения апостола Павла.
Гарнак был вынужден дойти до такого искусственного,
противоречащего всякому правдоподобию построения для
того, чтобы спасти подлинность канонического текста. Он
как теолог предлагает поверить в какую-то совершенно фан-
тастическую судьбу странствования этого текста: написано
было сочинение апостола Павла в 40-х и 50-х годах I в.;
скоро потом оно было забыто и потеряло известность даже в
тех церквах, которые были основаны самим апостолом; Мар-
398
кион возобновил его опять к жизни,— у этого редактора был
в руках подлинный текст, но он как еретик исказил сочине-
ние апостола Павла и опубликовал его в сокращенном виде;
однако оригинал где-то еще сохранился и каким-то чудом
достался в неиспорченном виде составителям сборника Но-
вого завета.
Другая точка зрения была высказана Полем-Луи Кушу.
Французский ученый* различает две редакции: краткую,
привезенную Маркионом из Синопы в 139 г., которая была,
по мнению Кушу, оригинальным первым изданием «Посла-
ний апостола Павла», и пространную, представляющую со-
бой переработку первой, находимую нами теперь в Новом
завете.
Решение вопроса о времени выхода в свет «Посланий
апостола Павла» и о характере первого издания этого сочи-
нения имеет самое существенное значение для построения
истории христианской религиозно-философской мысли во-
обще. В своей работе «Возникновение христианской литера-
туры» я показал, что в отношении личности и деятельности
«апостола Павла» мы не можем доверять конструкциям и
догадкам автора «Деяний апостольских» и что единственные
источник для суждения об апостоле Павле — сочинения, ему
приписанные. Там же я высказал предположение, что до 139
г. в христианских кругах ничего не знали и не слыхали об
апостоле Павле, что легенда о «великом апостоле» начинает
свое существование со времени выхода в свет «Посланий»,
подписанных этим именем.
Всем, кто занимается историей возникновения христиан-
ства, я предлагаю сделать выбор между этими двумя мнени-
ями. Тому историку, который примет первое из них, следует
поставить на вид, что вместе с признанием легендарности
образа апостола Павла придется усомниться в действитель-
ности той идиллической картины безукоризненно чистой
первоначальной церкви, которую «рационалисты» извлека-
ют из «посланий апостола Павла»: то и другое надо будет
признать продуктом мифотворчества писателей II в. н. э.
Само собою разумеется, мы не можем удовлетвориться
только этим отрицательным выводом: «Посланиям апостола
Павла» и автору, скрытому под псевдонимом «апостола Пав-
ла», следует найти место в истории развития христианской,
религиозной философии и в судьбах христианской церкви.
Для этого нужно произвести общую перестановку всех
* Р. L. Couchoud. «La premiere edition de St. Paul» (Revue de
1’histoire des religions, mai — juin, 1926).
399
хронологических дат в истории раннего христианства. Толь-
ко освободившись окончательно от наивных и пристрастных
толкований обличителя ересей II в. и «рационалистов» XX
в., мы можем приступить к построению подлинной истории
развития христианской религиозной философии. В ней гно-
стики окажутся вовсе не отщепенцами, заблудшими сынами
исконной церкви, а, напротив, новаторами в области иска-
ний новой религиозной философии, родоначальниками воз-
никающей христианской религиозно-философской мысли.
4. Сочинения гностиков как подготовка христианской ре-
лигиозной философии
Формирование гностицизма происходило в отрыве от
иудейства. Выдающиеся гностики, каковыми были Вален-
тин, Баси л ид, Гарпократ, Кердон,— не иудеи по происхож-
дению, а эллинизованные египтяне или сирийцы. Они созна-
ют себя язычниками, обращенными к вере во Христа, и хо-
тят вести пропаганду в языческом мире, за пределами
иудейской диаспоры. Если к ним примыкает иудей, каковым
назвал себя автор «Посланий апостола Павла», то он резко
и демонстративно отмежевывается от иудейства и обращает-
ся к «неиспорченным законом иудейским простосердечным
язычникам». Отсюда их устремление в центральные и запад-
ные части империи, особенно в Рим. Отделяются они от
иудейства и в смысле школы,' религиозных и ученых тради-
ций. Характерно их отрицательное отношение к древне-
иудейскому закону, к ветхозаветному мировоззрению. Их
кругозор определяется предметами, преподаваемыми в
Александрии, их философия опирается на пифагорейство и
платонизм.
Гностики появились в Риме в конце правления Адриана,
в 30-х годах II в. Время их процветания —40-50-е годы, на-
иболее выдающиеся из них — современники Антонина Пия
Арриана, Аппиана, Авла Геллия, Апулея. Гностики пропове-
довали и писали на греческом языке, преобладавшем среди
образованного общества. Они обращались к языческой пуб-
лике; это была первая встреча античности с возникающим
христианством в сфере литературного общения.
Гностики соприкасались с иудейскими сектантами конца
I в. только в одном пункте — в прославлении имени Христа.
400
Но их Христос не имеет ничего общего с Христом Апокалип-
сиса, с Христом палестинским, в их теологии нет «Нового
Иерусалима». Их Христос — вождь нового Эона (века миро-
вой жизни); он — Мировой Разум (Логос). Это представле-
ние было популярно в Александрии как в кругах греческого
населения, так и среди эллинизованного иудейства (напр.
Филон). Но, помимо александрийской традиции, в мировоз-
зрении гностиков есть еще черты дуализма, указывающие на
влияние восточной, иранской, может быть даже индийской
религиозной философии.
В образе Христа, как его рисовали гностики, нет ника-
ких признаков реального, земного, исторического бытия.
Автор «Посланий апостола Павла», принадлежащий к на-
правлению гностиков, ничего не знает ни о проповеди
Иисуса в Галилее, ни о суде над ним в Иерусалиме. Гно-
стики представляют себе Христа лишь как могучего бога,
единородного сына Всевышнего, существующего от века,
рисуют его как «спасителя», открывающего собой новый
век возрожденной жизни.
Согласно схеме, принятой «рационалистами» от обличи-
теля ересей II в. и повторяющей конструкцию возникнове-
ния христианской церкви, данную редакторами Нового заве-
та, гностики лишь мудрили над явлением воплощения Хри-
ста на земле, отклоняясь в своих фантазиях от раз данной и
осуществленной в реальности истины; они как будто бы за-
были о воплощении Христа в образе человека. Но такое
предположение ученых XIX и XX вв. так мало правдоподоб-
но, как сама церковная версия о том, что разбежавшиеся
сначала в панике ученики погибшего в Иерусалиме пропо-
ведника признали его богом, воскресшим из мертвых.
Твердая уверенность, с какой гностики рисовали образ
Христа, говорит в пользу того, что они не имели перед собой
никакой противоположной их взглядам традиции: они со-
знали себя первыми в высказываемых ими размышлениях;
так именно, не упоминая о земной деятельности, могли
учить лишь люди, которые действительно не слыхали о дра-
матических событиях, якобы совершившихся в Палестине за
сто лет до их времени. Косвенно это ведет нас к заключе-
нию, что сама церковная версия о воплощении «спасителя»,
о кратком земном странствовании в Палестине, о страдаль-
ческой смерти и воскресении в Иерусалиме, вероятно, имеет
более позднее происхождение, чем система проповеди гно-
ситков о предвечном божестве Христа.
Христианство началось не с обоготворения умершего в
401
Палестине человека, как думают «рационалисты», а с про-
поведи о боге, вечно сущем, спасающем погруженное в грехи
человечество. Гностики первые внесли в религиозную пропо-
ведь о Христе торжественную по стилю терминологию, кото-
рую стали потом развивать «отцы церкви». Они первые пы-
тались начертать образ Христа в космическом масштабе.
Они первые внесли символический образ «духа святого»,
действующего в соединении с Христом, и положили этим ос-
нование последующему догмату троичности («отец, сын и
дух святой»); они первые старались определить новую веру
как высшее богопознание. Этими уроками последующее хри-
стианское богословие обязано гностикам.
5. Начало «евангелического» мифотворчества
Иреней причисляет Маркиона к наиболее «зловредным»
гностикам. Он вполне прав, когда относит автора «Анти-
тез», распространявшего идеи сочинителя «Посланий апо-
стола Павла», к категории гностических проповедников.
Маркион принадлежит к младшему поколению гностиков; о
нем известно, что он был близко знаком с Басилидом и Кер-
доном; он мог узнать от них основные черты учения гности-
ков. Мы знаем, что появление Маркиона в Риме, привезше-
го «Послания апостола Павла», относится к самому концу
30-х годов II в. К этому же времени с большой степенью
вероятия можно отнести и Появление одного из самых ран-
них документов того направления, которое получило потом
развитие в евангелиях,—«Акты Пилата» (’’Акта ПШхтои).
О существовании такого документа мы знаем только со
слов Юстина, который в своей «Апологии» (приблизительно
в 150 г.) упоминает «Акты Пилата» как один из трех глав-
ных источников, свидетельствующих о жизни и деятельно-
сти Иисуса Христа. Кроме того, он ссылается на два других
источника: «Изречения Иисуса» (Aoyoi Гцстои) и «Воспоми-
нания апостолов» (’Алорутщоусирата tcov аяоотоХсоу). Все
три названных Юстином произведения мы находим вошед-
шими потом в канонические евангелия. То обстоятельство,
что о суде и распятии на кресте рассказано, за исключением
деталей, одинаково во всех евангелиях, заставляет предпо-
лагать, что в данном случае «Акты Пилата» служили для
евангелистов единственным источником осведомления.
402
«Акты Пилата» представляют собой первую, насколько
мы можем судить, попытку историзации Христа. С этого
изобретения начинает свое существование благочестивая
легенда, легенда о явлении в Палестине, о смерти и воск-
ресении Иисуса Христа. Одним из важнейших стимулов к
таким биографическим розысканиям можно считать борь-
бу с распространившимся в сектантских кругах самозван-
ством, объявлением себя христами, истинными помазанни-
ками божьими.
О том, что «мессианические» выступления сделались на-
стоящей манией, угрожавшей моральному авторитету общин
последователей Христа, можно судить по включению во все
три синоптические евангелия рассказа о том, как сам Хри-
стос предостерегал своих учеников от следования таким са-
мозванцам. В евангелии от Матфея (XXIV, 1-5) говорится:
«И вышед Иисус шел от храма и приступили ученики его,
чтобы показать ему здание храма; Иисус же сказал им: ви-
дите ли все это? Истинно говорю вам: не останется здесь
камня на камне, все будет разрушено. Когда же сидел он на
горе Елеонской, то приступили к нему ученики наедине и
спросили: когда это будет и какой признак твоего пришест-
вия и кончины века? Иисус сказал им в ответ: берегитесь,
чтобы кто не прельстил вас; ибо многие придут под именем
моим и будут говорить: я Христос; и многих прельстят».
Приведенная сцена, повторенная почти в одинаковых вы-
ражениях у Марка и Луки, свидетельствует об ожесточенной
полемике в литературе по вопросу о том, когда было подлин-
ное явление Христа и было ли оно вообще. Тенденция еван-
гелистов — не только отвергнуть ложных христов, но и дока-
зать подлинность явления единственного истинного Христа.
Евангелисты в работе своей продолжали дело, начатое сочи-
нителями «Актов Пилата».
Когда, в какой среде и обстановке появились «Акты Пи-
лата»? Для определения срока, позже которого этот доку-
мент не мог появиться, мы можем исходить из свидетельства
Юстина, писавшего, когда сочинение это должно было иметь
известную давность, по крайней мере десять-пятнадцать лет.
Наряду с этим, для установления срока, раньше которого не
могли быть составлены «Акты Пилата», мы должны обра-
титься к Иосифу Флавию, у которого единственно можно
было узнать о Понтии Пилате, прокураторе Иудеи времени
императора Тиберия. «Древности» Иосифа Флавия вышли в
свет в 90-х годах I в. н. э.— раньше того едва ли кто-нибудь
из посторонних Палестине читателей мог что-нибудь слы-
403
шать о ничтожном римском чиновнике. Сделав такое заклю-
чение, мы стоим, однако, лишь в начале наших догадок в
области хронологии раннего христианства.
Обратим внимание на то, что Пилат, изображенный в
евангелиях, а значит, такой, каким он нарисован в «Актах
Пилата», совершенно не похож на того бестактного, враж-
дебного иудейству чиновника, которого изобразил Иосиф
Флавий. Пилат евангелий — сама любезность в отношении
правоверных иудеев: он принимает их жалобу на осужден-
ного синедрионом проповедника и соглашается предать его
казни. При этом сам он остается нейтральным в вопросах
религиозного столкновения и даже жалеет об участи несча-
стного мечтателя, выданного ему иудеями.
Так фантазировать над текстом Иосифа Флавия, так пе-
релицовывать персонажей драматической борьбы иудейства
с римлянами мог только писатель, далеко отошедший от
Иосифа как по времени работы, так и по мировоззрению. К
событиям бурного времени столкновений иудеев с римской
администрацией этот писатель был совершенно равнодушен;
секта, от имени которой он выступал, была в полном разладе
с иудейством; он стремился привлечь на свою сторону сим-
патии римлян, изображая Пилата в благоприятном свете.
«Акты Пилата» написаны в обстановке, далекой от Палести-
ны, когда «верные во Христе» передвинулись на греко-рим-
скую почву после окончания войн, вызванных мессианиче-
ским движением и истреблением непримиримых воинствен-
ных мессианистов. Для остальной массы разочарованных
или миролюбиво настроенных правоверных иудеев и сек-
тантов наступила и возможность и необходимость мирить-
ся с римлянами, беспрекословно подчиниться империи.
Но это был вместе с тем момент кризиса, внутреннего раз-
рыва между иудейством и последователями Христа. Тот и
другой мотивы — желание приобрести расположение рим-
ской власти и резкая вражда между традиционным иудей-
ством и последователями Христа — нашли ясное отраже-
ние в «Актах Пилата».
Таким образом получается, что наиболее вероятная дата
составления этого документа — конец 30-х годов II в. Достиг-
нутое нами определение срока выхода в свет «Актов Пила-
та» сходится с хронологией привезенных в Рим в 139 г.
Маркионом «Посланий апостола Павла». Оба произведе-
ния, при всем глубоком различии содержания и тенденции,
свидетельствуют одинаково об отрыве «верных во Христе»
от иудейства, о начале непримиримой в дальнейшем вражды
404
между двумя вероисповеданиями. В 30-х годах II в. этот раз-
рыв — совершившийся факт; его яркой иллюстрацией слу-
жит упоминаемое Юстином преследование верных Христу
Бар-Кохбой, последним вождем иудейского мессианизма.
У Юстина же мы встречаем впервые название «христиа-
не»; упоминание о «христианах» делается Юстином в свое-
образной форме, как бы неохотно, с намеком на то, что так
их называют другие, а не они сами. Он говорит: xptoTtavoi
yap eivat катт|уороицета («ибо обвиняют нас в том, что мы
являемся христианами»). Ниже встречается следующее вы-
ражение: «Они считают, что им лучше всегда быть управля-
емыми их учителем Христом» (Apologia, 4). Термин
XptoTtavoi — не греческое слово, а только написанное грече-
скими буквами латинское слово «christiani». Суффикс -ian
заимствован не из греческого, а из латинского языка, упот-
реблялся он для обозначения происхождения от приемного
отца, например, Scipio Aemilianus от усыновившего его Сци-
пиона Эмилия. В умах людей, давших это название «сынов
Христа» последователям Христа, оно могло явиться только
с распространением новой веры, отделившейся от иудейства,
на Западе, на римской почве.
Но отделившиеся от иудейства «верные во Христе» дале-
ко не были едины, и только что разобранные нами докумен-
ты свидетельствуют о господствовавшем среди них расхож-
дении, разладе партий и группировок. Еще нет налицо хри-
стианства как целого, как системы: оно появится лишь
несколько десятилетий спустя.
6. Христианские общины как явление
социально-экономической жизни Римской империи
О социальном характере христианства, о социальном
смысле выступления новой веры на арену всемирной исто-
рии в американской и западноевропейской буржуазноый ли-
тературе говорилось и писалось очень много, но всегда в од-
ном только направлении: ученые и публицисты, занимавши-
еся этим вопросом, старались определить программу
христиан по отдельным выражениям и формулам новозавет-
ных сочинений. Так, например, американский «ученый»
Уилл Дюрант* противополагал Христа Цезарю. «Цезарь
* W. Durant. Caesar and Christ. New York, 1944.
405
стремился исправить человечество,— писал он,— путем изме-
нения законов и учреждений; Христос хотел изменить уч-
реждения, переделав людей». Христос, утверждает Дюрант,
не стремился к переворотам; наоборот, он порицал тех, кто
пытается овладеть царствием небесным путем насилия. «Ре-
волюция, о которой он думал, была более глубокая и без нее
реформы оставались бы поверхностными и преходящими.
Если бы он смог очистить человеческое сердце от самолюби-
вых желаний, от жестокости и похоти, утопия осуществи-
лась бы сама собой, и все те учреждения, которые вырастают
из человеческой жадности, насилия и обусловленной этим
нуждой в законах, исчезли бы».
Надо покинуть свойственное современной западноевро-
пейской и американской историографии идиллическое пред-
ставление о том, что организация христиан росла, ширилась
и крепла исключительно благодаря проповеди любви к
ближнему; надо, наконец, приняться за изучение вопроса о
том, чтб представляли собой церковные общины и большой
союз церквей, называвшийся церковью вселенской, как ре-
альная сила, как социальная и экономическая организация.
В изучении этого вопроса мы должны исходить из опре-
деления быта тех религиозных общин, которые существова-
ли в I в. н. э. и которые я предложил называть «предшест-
венниками христианства». Повторю здесь кратко то, что
было мною сказано в книге «Возникновение христианской
литературы» о секте, описанной в «Учении двенадцати апо-
столов». Верующие, считавшие своим покровителем «Иису-
са, раба господня», соблюдали в своей среде известного рода
коллективизм, поскольку у них была проведена трудовая по-
винность по ремеслу, обязательная для всех членов общины,
в том числе и «пророков» проповедников, если они выража-
ли желание поселиться среди верующих.
Напомню далее о том, чтб говорит о быте эссенов Иосиф
Флавий: это был союз земледельцев, еще более последова-
тельно проводивших принцип и практику коллективизма.
От других религиозных сект эссены (так же как и описан-
ные Филоном египетские терапевты) отличались тем, что у
них вовсе не было рабов, а у ремесленников, описанных в
«Учении двенадцати апостолов», рабы были.
Сведения о быте почитателей Иисуса и об устройстве эс-
сенов подтверждают прочно уже установившийся в маркси-
стской науке взгляд, что новая вера была первоначально ре-
лигией «трудящихся» и «обремененных».
Иную картину социально-экономического устройства
406
представляют христиане II в. н. э., о чем можно судить по
бытовым характеристикам Евангелий и «Деяний апостоль-
ских». Сочинения эти возникли на греко-римской почве, так
как после падения Иерусалима иудеи стали народом странству-
ющим. Теперь в их среде были преимущественно не земледель-
цы, крестьяне и рабы, а торговцы и ремесленники, все имущест-
во которых заключалось в движимости. Соответственно про-
изошла существенная перемена в культе: кончилась религия
храма, исчезли жертвоприношения, прекратились богомолья,
посылка дарений верующими; религия замкнулась в тесных об-
щинах, исчезла жреческая аристократия. Вместо нее руководи-
телями общин стали раввины и законоведы, не составлявшие
привилегированного класса. В этих условиях судьба иудейских
предшественников христаинства оказалась особенно тяжелой.
Лишенные своего религиозного центра, оторванные от своей тер-
ритории, они были рассеяны по чужим городам, стали частью
странствующего народа. Это обстоятельство способствовало
тому, что христианство, порвавшее с традициями мессианизма,
смогло найти широкое распространение и превратиться в миро-
вую религию. Выросшее в недрах иудейства, оно отвечало за-
просам широких слоев общества II в.
Христианство первых веков нашей эры вполне можно на-
звать религией городской. Деревня долго еще оставалась
чуждой христианству; недаром же слово «pagani»* (бук-
вально «поселяне») стало обозначением язычников.
Выступавшие на греко-римской почве в первой половине
II в. н. э. христианские общины изменяют свой социальный
состав по сравнение с I в. н. э. О том, что растет их матери-
альное благополучие и все ббльшую роль начинают играть
зажиточные элементы, дают понятия евангелия, говорящие о
«мытарях».
Знаменитая притча о мытаре и фарисее (евангелие от
Луки, XVIII, 10—14), написанная с полемическим задором в
споре с иудейскими теологами, изображающая высокомерно-
го, мнящего себя праведником фарисея и скромного, созна-
ющего свои грехи мытаря, не должна вводить нас в заблуж-
дение и заставлять забыть о том, чем были «мытари» в рим-
ской действительности.
Старинное слово «мытари» (сборщики «мыта», т. е. по-
шлины) означает только одну категорию людей, разумеемых
под греческим xeXcovat; другую категорию передает латин-
ский перевод через publicani, что значит, собственно, рос-
* Имеется в указе императора Валентиана от 368 г.
407
товщики, но в круг занятий последних входил откуп по сбо-
ру податей и пошлин. По мысли евангелий, под Tekcovat
предполагались вообще все профессии, занятые обменом де-
нег, торговлей деньгами, ссудой денег.
Поразительно, какое внимание отдают евангелисты мы-
тарям, какую важную роль отводят им в религиозном дви-
жении.
В евангелии от Матфея (IX, 9) рассказано, что Иисус,
увидав человека, сидящего у сбора пошлин Сети то
Tskcoviov), по имени Матфея, сказал ему: «Следуй за мной».
Мы находим потом этого мытаря в числе двенадцати апосто-
лов. В евангелии от Марка (II, 14) и от Луки (V, 27) рас-
сказан тот же эпизод, только у мытаря другое имя —Левий,
сын Алфеев.
В евангелии от Матфея (IX, 10) сказано: «Когда Иисус
возлежал в доме, многие мытари и грешники (koIIoi
TekcovatKai apapwXot) пришли и возлежали вместе с ним».
В евангелии от Марка (II, 16) книжники и фарисеи громко
осуждают Иисуса за то, что он ест с мытарями и грешника-
ми. Здесь соединение мытарей с грешниками — уничижение
паче гордости, чтобы лишний раз кольнуть фарисеев, вооб-
ражающих себя праведниками.
В евангелии от Луки о мытарях говорится очень много, и
они поставлены в особо почетное положение. В самом нача-
ле, в сцене крещения, совершаемого Иоанном (III, 12—15),
мытари вместе с воинами выделены как два разряда людей,
наиболее способных стать последователями новой веры. Да-
лее, этому евангелию принадлежит вышеупомянутая притча
о мытаре и фарисее. В нем* (XIX, 5-9) мы находим совер-
шенно исключительное по торжественному тону прославле-
ние устами Иисуса богатства, принадлежащего благочести-
вому ростовщику. Начальник мытарей ( ap%iT8%cdvr|g,
magister publicanorum) Закхей приглашает Иисуса в свой
дом и встречает его такими словами: «Я отдаю половину сво-
его имущества бедным, а если кого обидел, возмещаю поте-
рю вчетверо». В ответ на это Иисус говорит: «Сегодня да
будет спасение дому сему, поелику сам ты сын Авраама».
В «Деяниях апостольских», написанных тем же автором,
который был составителем евангелия от Луки, мы находим
реальные указания для характеристики состава и быта хри-
стианских общин. В главах 2 и 5 изображается первоначаль-
ная община, основанная в Иерусалиме апостолами Петром и
Иоанном. В этом дважды повторенном описании мы вправе
видеть черты быта христианских общим, современных авто-
408
ру «Деяний апостольских». Все члены общины дают свое
имущество в распоряжение апостола, который распределяет
потом общее достояние, смотря по надобности каждого; вла-
дельцы земли продают свою недвижимость и отдают выру-
ченные суммы апостолу. В виде предостережения тем, кто
осмелился бы утаить что-либо от руководителя общины, рас-
сказывается о небесной каре, постигшей Анания и Сапфиру,
которые скрыли от апостола часть денег, полученных от
продажи земельного владения.
Этот рассказ необычайно ценен для нас, поскольку от-
крывает нам тайну взаимного обеспечения, которое прово-
дилось в церковных общинах, причем роль всемогущего и
всепроникающего апостола была позднее предоставлена
«епископам». Автор «Деяний апостольских» нарисовал в
самых отчетливых чертах экономическую основу той соли-
дарности, благодаря которой держалась и крепла христи-
анская церковь.
В картине, изображенной в «Деяниях», не следует ви-
деть указания на коллективное хозяйство внутри общины.
Нельзя не видеть, что евангелие от Луки и «Деяния апо-
стольские» сплошь да рядом обращаются со своими настав-
лениями и обещаниями к людям имущим, зажиточным и бо-
гатым. Разве имело какой-нибудь смысл призывать бедняков
к продаже своих имений и отдаче своих сбережений руково-
дителям общины?
Тому, что проповедь обращена к богатым, вовсе не про-
тиворечит помещенный в том же евангелии возглас «Бла-
женны нищие!»; не противоречит притча о богаче и бедном
Лазаре; не противоречит и сделанное Иисусом предложение
богатому юноше, чтобы он продал свое имущество и отдал
все бедным. В этой суровой проповеди, так же как и в рез-
ких упреках богатым за их пренебрежение к бедным («По-
слание апостола Иакова», I, 3—5), выражается только при-
зыв к самоограничению, выдвигается идеальная цель — по-
двиг, святая жизнь, а вовсе не отрицание или осуждение
богатства. Евангелия обещают беднякам царствие небесное —
но не более.
Можно отметить аналогию между уроками Эпиктета и
наставлениями евангелиста Луки. Как тот, так и другой об-
ращаются к имущим классам; как тот, так и другой ограни-
чиваются прославлением аскетизма и бедности, как состоя-
ния, в котором человек наиболее удален от греховных со-
блазнов, наиболее близок к осуществлению праведной
жизни. Однако между Эпиктетом и евангелистом есть суще-
409
ственное различие: первый обращается к классам привилеги-
рованным, господствующим, второй к «низкородным», ведь
мытари, так демонстративно выдвинутые Лукой на одно из
первых мест в евангелии, были главным образом вольноот-
пущенникам. Люди «благородного звания», по римской тер-
минологии — honestiores (которым был открыт доступ к
honores — государственным должностям и почестям), сторо-
нились профессий, связанных с торговыми и денежными
операциями, что было делом «низкородных» (по римской
юридической терминологии — humiliores).
Евангелия не только не скрывают классового характера
профессий самих влиятельных участников христианских об-
щин, но с большой настойчивостью выдвигают социально-эко-
номический смысл их быта. Историк должен отдать этим пока-
заниям новозаветных книг величайшее внимание и постараться
включить описанные здесь черты и формы быта в широкие
рамки общественной жизни Римской империи II в. н. э.
Вопрос можно поставить так: какое социальное и хозяйст-
венное положение занимали христианские общины в империи?
Во время республики денежная мощь сосредоточивалась
в руках всадников. Это они финансировали большие завое-
вательные походы III и II вв. до н. э. Своими ростовщиче-
скими ссудами они положили начало эксплуатации вновь
приобретаемых провинций. Конкурентами римского всадни-
чества в области денежных операций становятся, между про-
чим, и иудеи, которые уже во времена Цицерона и Цезаря
образовали в Риме большую колонию, состоявшую преиму-
щественно из торговцев, ростовщиков и менял.
С установлением принципата всадники перешли на при-
вилегированное положение, стали вторым, после сенатор-
ского, сословием в государстве, вошли в состав бюрократии
с правом занятия второстепенных должностей, прежде всего
должности прокуратора (Понтий Пилат, прокуратор Иудеи,
подчиненный наместнику Сирии Вителлию, без сомнения,
принадлежал к всадническому сословию.)
Римляне как господствующая народность оставили за со-
бой положение администраторов и, не выпуская из рук сво-
их торговлю, обмен продуктов и ценностей, предоставили их
преимущественно иноплеменникам и вольноотпущенникам.
Для установления этого важного факта экономической
жизни империи очень ценные сведения дает исследование
Пырвана*.
* В. Parvan. Die Nationalitat der Kauf leute im romischen Kaizer reich,
Berlin, 1909.
410
Пырван, изучавший по преимуществу материал надпи-
сей, выдвигает прежде всего общее положение относительно
торговли в пределах империи; главные продукты сырья и
предметы первой необходимости, перевозимые морем —
вино, оливковое масло, зерно, хлеб, скот, дерево, кожи,
кирпич, посуда — уже в ранний период империи находились
в руках торговцев восточного происхождения (иудеев, си-
рийцев, малоазийцев). Торговцы и судовладельцы, приез-
жавшие с Востока, имели фактории для склада товаров в
приморских городах Италии (Остия, Путеолы), в Галлии,
Испании. В Галлии они проникли в глубь страны по тече-
нию рек: здесь были богатые колонии иудеев и сирийцев.
Наиболее значительная из них была в Лионе (Лугдуне).
Пырван отмечает также, что корпоративные соединения
торговцев в колониях и факториях были вместе с тем рели-
гиозными общинами.
Сопоставляя данные надписей с показаниями евангелий
и «Деяний апостольских», мы видим, что дело идет об одной
и той же категории людей — обладателях торгового и ростов-
щического капитала. Новая вера легко и беспрепятственно
распространялась по путям, давно проложенным иудейской
религиозной пропагандой. По откровенному признанию Гар-
нака, сделанному еще в пору его написанной в консерватив-
ном духе «Mission und Ausbreitung des Christenthums»,
«христианская пропаганда» была прямым продолжением
прозелитской деятельности иудейства. Во главе движения
стояли наиболее богатые люди, подобные Закхею, изобра-
женному в евангелии от Луки. «Закхеи» и были самыми ре-
вностными, самыми сознательными провозвестниками Хри-
ста. Иллюстрацией к такому утверждению могут служить
два примера из жизни христианской церкви II в. н. э.: Мар-
кион, организатор ранних христианских церквей в Италии,
был сыном богатого судовладельца в понтийской Синопе;
Каллист, римский епископ, друг христианки Марции, фаво-
ритки императора Коммода, был крупным ростовщиком.
Во время «гонений», христианская церковь противопо-
ставляла «царству кесаря» (regnum caesaris) как соединению
земных материальных интересов «царство божье» (regnum
dei) как чисто духовное общение. Историческая наука не мо-
жет принять эту идеалистическую формулу: в христианской
церкви, как определенной, вполне реальной организации,
мы находим свою особую материальную основу, свое богат-
ство, свое юридическое положение, свою иерархию.
Появление на исторической сцене христианства было
411
лишь внешним расколом античного рабовладельческого об-
щества. Если судить по евангелиям, возникшим на греко-
римской почве и раскрывающим бытовые условия христиан-
ских общин во II в. н. э. в центре империи, положение рабов
здесь было хуже и отношение господ к рабам более сурово,
чем у предшественников христианства, где рабовладельче-
ское право было мягче, где, как мы видели, в общежитиях
эссенов рабов вовсе не было. Характерно, что в евангелиях
нет ни единого слова ободрения или обещания лучшей уча-
сти рабам на земле; напротив, в притчах утверждается самое
суровое рабовладельческое право.
Из сочинений, принятых в канон Нового завета, только в
«Посланиях апостола Павла»,—напомним, что, в отличие от
евангелий, они возникли на Востоке, в Малой Азии,— есть
выражения, которые звучат некоторой симпатией к рабам и
напоминают о равенстве рабов со свободными перед богом,
т. е. в области церковного общения. В «Первом послании к
коринфянам» говорится: «Все мы единым духом крестились
в одно тело, иудеи и эллины, рабы и свободные (sire ЗоиХог,
eiT£ эеХеи&ероО, и все напоены единым духом» (XII, 13). В
«Послании к галатам» читаем: «Нет уже ни иудея, ни элли-
на, нет раба, ни свободного, нет мужеского пола, ни женско-
го, ибо все вы одно во Христе Иисусе» (III, 28).
Это заявление христианского автора о равенстве народов,
сословий и полов, выраженное на теологическом языке,
вполне аналогично заявлению стоика Эпиктета о равенстве
людей от природы, выраженному на языке философском.
Оба заявления совершенно абстрактны, ограничиваются
провозглашением идеала, не имеют практической ценности,
не сопровождаются даже пожеланием реформ.
У автора посланий, пишущего под псевдонимом «апо-
стола Павла», едва мелькнувший намек на возможность
освобождения раба заглушается тотчас же строгим напо-
минанием о неприкосновенности существующего соци-
ального порядка. Так, мы читаем в том же «Первом по-
слании к коринфянам»: «Каждый оставайся в том зва-
нии, в котором призван. Рабом ли ты призван, не
смущайся. Но если можешь сделаться свободным, то
лучшим воспользуйся, ибо раб, призванный в господе,
есть свободный господа; равно и призванный свобод-
ным — раб Христов» (VII, 20).
В конце концов автор «Посланий апостола Павла» бес-
сильно опускается до полного признания неизменности
status quo. В «Послании к галатам» читаем: «Рабы, пови-
412
нуитесь господам своим по плоти, со страхом и трепетом в
простоте сердца вашего, как Христу, не с видимым только
принуждением, как человекоугодники, но как рабы христо-
вы, от души, служа, как господу, а не как человекам, зная,
что каждый получил от господа по мере добра, которое он
сделал, раб ли он или свободный. И вы, господа, поступайте
с ними так же, умеряя строгость, зная, что и над ним и над
вами самими есть на небесах господь, у которого нет лице-
приятия» (VI, 5-9).
7. Соперничество христиан с иудеями
Если по своему социальному облику последователи новой
веры не отличались от окружавшего их общества, иудейско-
го, греческого и римского, то в смысле племенного состава
они стали скоро выделяться своим пестрым международным
характером. Надо, однако, иметь в виду, что отделение от
иудейства произошло не сразу, а постепенно, в несколько
этапов. Как в свое время среди прозелитов иудаизма было
много неиудейских, иноплеменных элементов, так в свою
очередь среди ранних христианских общин оставалось еще
немало элементов чисто иудейских (от имени таковых напи-
саны «евангелие от Матфея» и так называемое «Послание к
евреям»). Согласно рассказу «Деяний апостольских» (XI,
26), сирийцы были первыми язычниками, обратившимися в
христианство, и именно в Антиохии впервые стали называть
«христианами» последователей новой веры.
Отделяющаяся от консервативного иудейства новая рели-
гиозная группа «христиан» не имела большего врага, как
отринутое ею же иудейство, и это теперь был ее единствен-
ный враг. К языческому миру она не предъявляеть протеста,
напротив, ищет в нем расположение к себе. Перед высшей
правительственной властью те, кого теперь называли «хри-
стианами», преклоняются в полной покорности. В «Посла-
нии к римлянам» их политическое кредо далеко оставляет за
собой самые патетические выражения Плиниева «Панегири-
ка» в пользу абсолютной власти монарха: «Всякая душа да
будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от бога,
существующие же власти от бога установлены. Посему про-
тивящийся власти противится установлению, а противящие-
ся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие.
413
страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не
бояться власти? Делай добро и получишь похвалу от нее.
Ибо начальник есть божий слуга, тебе на добро. Если же
делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч. Он божий
слуга, отмститель в наказание делающему зло» (XII, 1, сл).
Вообще в отношении язычества христиане берут тон при-
мирительный. То же «Послание к римлянам» объявляет
язычников людьми, более способными к восприятию исти-
ны, чем забитых формальным пониманием и слепым выпол-
нением закона иудеев. В первой исторической работе хри-
стианской литературы — в «Актах Пилата»— пожалуй даже
сделана попытка привлечь на свою сторону симпатии пред-
ставителей администрации; с этой целью римский прокура-
тор Иудеи изображен нейтральным в религиозных спорах
иудейства и жалеющим об участи переданного по требова-
нию иудеев на распятие Иисуса Христа.
Сторонники новой веры обращаются к представителям
императорской власти не агрессивно, а скорее с просьбой:
они хотели бы пользоваться привилегиями, предоставленны-
ми иудеям, а эти привилегии были весьма немаловажны: ос-
вобождение от воинской повинности, юрисдикция в делах,
касающихся внутренней жизни общин, свободное отправле-
ние своего культа (что заключало признание за иудеями пра-
ва уклонения от культа официального, связанного с импер-
скими учреждениями и поклонением символам император-
ского культа).
8. Понятия и склонности «мытарского» общества
Психология и мораль руководителей христианских об-
щин с необыкновенной отчетливостью отразилась в притче о
«талантах», которая получила потом большую популярность
во всемирной литературе и в бытовых разговорах благодаря
толкованию слова «талант» в идеальном смысле, ничего об-
щего не имеющем со значением этого термина в евангелиях:
в оригинальном изложении притчи, принадлежащем II в. н.
э., «талант» означает денежную единицу, а в позднейшем
толковании, распространившемся в новое время и в кругах
преимущественно нецерковных, светских, «талант» значит
«дарование». «Закопать талант в землю» в оригинале пони-
мается как грех нарушения обязанностей раба, получившего
414
в свое распоряжение материальную ценность, в позднейшем
толковании — как грех пренебрежения к данному богом да-
рованию.
Необходимо отделаться от этого векового недоразумения,
чтобы понять притчу в ее настоящем значении, как выраже-
ние мировоззрения известных кругов христианского обще-
ства II в. н. э. притчи для того, чтобы современный читатель
мог убедиться, с какой обстоятельностью, с какой, можно
сказать, любовью автор II в. н. э. обрабатывал сюжет, для
него особенно важный и дорогой.
В евангелии от Матфея мы читаем: «Итак, бодрствуйте,
потому что не знаете ни дня, ни часа, в который придет сын
человеческий, ибо он поступит, как человек, который, от-
правляясь в чужую страну, призвал рабов своих и поручил
им имение свое; одному дал он 5 талантов, другому 2, иному
1, каждому по его силе, и тотчас отправился. Получивший 5
талантов пошел, употребил их в дело — приобрел другие 5
талантов; точно так же поступил получивший 2 таланта —
приобрел другие два; получивший же 1 талант пошел и за-
копал его в землю и скрыл серебро господина своего. Но в
данном времени приходит господин рабов всех и требует у
них отчета; и подошел получивший 5 талантов, принес дру-
гие 5 талантов и говорит: господин, 5 талантов ты дал мне,
вот другие 5 талантов я приобрел на них; господин его ска-
зал ему: хорошо, добрым и верный раб, в малом ты был
верен, над многим тебя поставлю, войди в радость господина
твоего. Подошел также получивший 2 таланта и сказал: гос-
подин, 2 таланта ты мне дал, вот другие 2 таланта я приоб-
рел на них. Господин его сказал ему: хорошо, добрый и вер-
ный раб, в малом ты был верен, над многим тебя поставлю,
войди в радость господина твоего. Подошел получивший 1
талант и сказал: господин, я знаю, что ты человек жестокий,
жнешь, где не посеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убо-
явшись, пошел и скрыл талант твой в землю, вот тебе твое.
Господин же его сказал ему в ответ: лукавый раб и лениный,
ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал.
Посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я,
пришед, получил бы мое с прибылью. Итак, возьмите у него
талант и дайте имеющему 10 талантов, ибо всякому имущему
дается и приумножается, а у неимущего отнимается и то, что
имеет. А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю; там
будет плач и скрежет зубов. Сказав сие, возгласил: кто име-
ет уши слышать, да слышит» (XXV, 13—30).
Притча эта изложена и в евангелии от Луки. Автор восп-
415
роизводит ее in extenso с некоторыми новыми подробностя-
ми и сгущает краски, что вообще свойственно этому сочини-
телю. У него господин рабовладельческого хозяйства уезжа-
ет в дальний путь, «чтобы получить свое царство»; он при-
зывает своих десять рабов и дает им 10 мин (мина — одна
шестнадцатая часть таланта), каждому по мине, с наказом:
«Употребляйте их в оборот, пока я не возвращусь». Автор
вводит еще одни новый эпизод: «граждане ненавидели его и
отправили вслед за ним посольство сказать — не хотим, что-
бы он царствовал над нами». Однако, когда он возвратился,
«получив царство», он велел призвать к себе рабов, «тех,
кому дал он серебро, чтобы узнать, кто что приобрел».
«Подошел первый раб и сказал: господин, твоя мина принес-
ла 10 мин». Владелец был доволен и в награду рабу, пока-
завшему себя верным в малом, дает ему в управление 10 го-
родов. Другому рабу, предъявившему заработанные им 5
мин, господин дает, с теми же словами похвалы, в управле-
ние 5 городов. Подошел третий раб и, сказавши господину
те же дерзкие слова, что приведены в евангелии от Матфея,
предъявляет данную ему мину, которую он спрятал заверну-
той в платок (вместо мотива зарывания в землю, применен-
ного у Матфея). Господин задает ему вопрос: «Почему же
ты не отдал серебра моего в оборот, чтобы получить его с
прибылью?».
Затем он приказывает отнять мину у неисправного раба
и отдать тому, кто имеет 10 мин; на замечание окружаю-
щих, что тот уже имеет 10 мин, господин предупреждает
возражение формулой: «Сказываю вам, что всякому име-
ющему дано будет, а у неимеющего отнимается и то,
что имеет*. Гнев господина на всю окружающую враж-
дебную ему обстановку велик: «Врагов же моих всех, ко-
торые не хотели, чтобы я над ними царствовал, приведите
сюда, избейте передо мною».
Все приведенные подробности живо рисуют нам быт
общин, управляемых «мытарями». Здесь господствует су-
ровое рабовладельческое право, отношения между госпо-
дами и рабами по-прежнему очень обострены. Ростовщики
в такой мере сознают свою силу, что возводят достижение
успехов в своем профессиональном деле в правило высшей
морали: в евангельском рассказе поучение ростовщиче-
ской морали вложено в уста Христа несмотря на то, что в
другом месте евангелий он говорит про себя, что звери
имеют логовище, птицы гнезда, а «сыну человеческому»
негде преклонить голову.
416
Новая вера вполне соответствовала быту людей, не свя-
занных с землей, торговцев и в особенности ростовщиков,
людей, прославляющих свой вид занятий как угодное богу
дело, бережливых, скупых и в то же время жадных до при-
были.
Умонастроению христианских «мытарей» II в. н. э. соот-
ветствует символика официального культа. Щедрые прино-
шения богам, содержание штата жрецов в блестящих ризах,
преклонение перед изготовленными человеческими руками
статуями богов и земных властителей — все это они осужда-
ют, как плохое хозяйствование, вредную, бессмысленную
растрату богатств и в то же время, как оскорбление истинно-
го величия божья.
14. Виппер, т. 2
РИМСКАЯ
ИМПЕРИЯ
СЕРЕДИНЫ
(40-е и 50-е годы)
1. Внутреннее положение империи
Ни за кем из римских императоров не установилось в
буржуазной историографии такой прочной репута-
ции мягкого и гуманного государя, как за Антонином Пием.
Однако мы не может удовлетвориться присущей традицион-
ному взгляду сентиментальной оценкой: для правильного
научно-исторического суждения необходимо найти конкрет-
ные очертания деятельности этого человека, не отличавшего-
ся ни оригинальностью, ни глубоким талантом, необходимо
понять классовые корни его политики.
Богатство Антонина Пия, крупнейшего магната Италии,
совершенно затмевало его провинциальное происхождение
(он был родом из Немауса в южной Галлии). Его семье при-
надлежали крупнейшие кирпичные мастерские, которые по-
ставляли строительный материал во все концы Италии: кир-
пичи с меткой Аррии, матери Антонина, археологи находят
в Риме, Порто, Равенне, Падуе, Болонье, Беллетрп и других
местах. Эти мастерские, где использовался исключительно
418
даровой труд рабов, давали колоссальную прибыль. Анто-
нин Пий еще расширил свое дело благодаря браку с Фаусти-
ной, в свою очередь владелицей многих мастерских. Помимо
того, он получил в наследство большое количество имений,
расположенных в разных частях Италии. Управление свои-
ми предприятиями Антонин поручал прокураторам. Он вы-
рос вне города и очень любил сельскую природу; никогда,
даже став императором, не упускал случая побывать в своих
имениях во время сбора винограда.
Любопытна одна черта, характеризующая Антонина как
хозяина: он охотно давал ссуды соседям по имениям, при
этом ограничивался взиманием 4 процентов, что тогда счита-
лось крайне умеренным. Наконец, в хозяйственном обиходе
этого архибогатого человека надо отметить еще большую
щедрость, которую он при исполнении должности претора
проявил в раздачах народу, чем приобрел в Риме громкую
популярность.
В 138 г. он был усыновлен Адрианом, которому импони-
ровал не только как дельный и усердный администратор, но
как богатейший и влиятельнейший представитель сенатской
аристократии.
Время правления Антонина Пия — период благоприятно-
го для империи затишья во внешней политике. На обеих от-
ветственных границах —северной, где империя соприкаса-
лась с германским миром, и восточной, где она имела сосе-
дом парфян,—было спокойно, не грозили опасные
столкновения. Не было крупных волнений и внутри импе-
рии, которые угрожали бы ее целости, подобных тем, какие
пришлось испытать предшественнику Антонина Пия, Адри-
ану. Эти условия позволили Антонину не перенапрягать
платежной способности населения, не повышать налогов, не
увеличивать численности войска, а лишь идти по пути час-
тичных реформ.
Перемены во внутренней жизни империи этого времени
касаются прежде всего двух областей: положения рабов и
религиозного синкретизма.
Адриан, который только к 135 г. справился с восстанием
Бар-Кохбы, оставил чрезвычайно суровое законодательство
относительно иудеев. Антонин Пий считал возможным и же-
лательным примирение с ними. В самом начале своего прав-
ления (139-140 гг.) он отменил запретительные меры Адри-
ана: приверженность закону Моисея перестала считаться
уголовным преступлением, дозволено было читать священ-
ные книга, иудеям был открыт доступ в Палестину.
14*
419
Постановление Антонина Пия свидетельствовало о том,
что римское государство перестало бояться иудейства, ослаб-
ленного после разгрома восстания Бар-Кохбы, распыленного
по диаспоре, отказавшегося от воинственного мессианизма.
Но в то же время это обстоятельство решительно препятст-
вовало развитию иудейского прозелитизма, что до известной
степени содействовало распространению более гибкого хри-
стианства.
Облегчение участи иудеев было началом новой политики
веротерпимости. Антонин Пий был первым из императоров,
обратившим вниманием на появление сторонников христиан-
ского учения. Лишь благосклонностью его к новой вере мож-
но объяснить появление па свет около 150 г. «Апологии»
Юстина.
Веротерпимость, которую проявлял Антонин Пий за вре-
мя своего управления, создала ему добрую славу как у иуде-
ев, так и у христиан. Талмуд отзывается об Антонине Пие с
похвалой. В христианском лагере первое упоминание об Ан-
тонине мы находим у апологета Мелитона, уроженца Сард.
В 171 г., спустя десять лет после смерти Антонина, он пишет
императору Марку Аврелию: «Отец твой, с тех пор как вы
стали править вместе (т. е. с 147 г. н. э.), требовал не под-
нимать никакой тревоги по поводу нас»,— и апологет приво-
дит распоряжение правителей относительно Афин и союза
ахейских городов; он просит Марка Аврелия возвратиться к
политике покойного императора.
Со времени Тертуллиана установилось представление о
времени правления Антонина Пия как счастливой поре для
христианских церквей, пользовавшихся тогда миром. Терпи-
мость Антонина к иноземным религиям сочеталась у него с
почитанием римских верований. Помимо усердного выпол-
нения официальных обрядов и жертвоприношений, он соби-
рал ежедневно всех домашних на почитание ларам, в путе-
шествиях возил с собою чтеца, обязанностью которого было
подбирать из священных книг подходящие к обстоятельст-
вам моления.
Кризис рабовладельческой системы'хозяйства, кото-
рый в Италии стал намечаться уже в конце I в. н. э., при-
нял к середине II в. особенно острый характер. Все чаще
делаются попытки найти какие-то новые формы эксплуа-
тации рабочей силы. К тому же прекращение завоеватель-
ных войн, служивших главным источником пополнения
рабских масс, ставит на очередь задачу сохранения налич-
ного количества рабов.
420
В свое время император Клавдий издал постановление, в
силу которого убийство господином чужого раба объявля-
лось уголовным преступлением. Это был закон, охранявший
частную собственность рабовладельцев. Теперь Антонин
Пий издает указ, который приравнивает убийство господи-
ном собственного раба к убийству чужого раба и, таким об-
разом, служит до некоторой степени охране рабов от произ-
вола рабовладельцев. Наказания за это преступление были
сообразованы с общегражданским законом lex Cornelia de
sicariis; для рабовладельцев благородного звания
(honestiores) это была ссылка на пустынный остров и кон-
фискация имущества, для низкородных (humiliores) — пуб-
личная смертная казнь: приговоренный отдавался ad bestias
(на растерзание зверям в амфитеатре).
Указ Антонина Пия предостерегал рабовладельцев от же-
стокого обращения с рабами и номинально давал возмож-
ность рабам приносить жалобы на господ. Издавна сущест-
вовал обычай, позволявший рабу искать защиты от жестоко-
сти господина у подножия статуи императора. Средство это
не достигало цели, потому что судья — претор или другое
должностное лицо — обычно выдавал жалобщика. Согласно
указу Антонина судья имел право отнять раба у господина и
передать его в чужие руки, в случае если его жалоба была
обоснована.
Инициатива этих «человеколюбивых» законов исходила
от крупнейшего в империи рабовладельца: «великодушие»
императора вызывалось хозяйственным расчетом, служило к
выгоде самих рабовладельцев, что император постоянно ста-
вил им па вид. Антонин Пий придавал большое значение
своим указам и строго следил за их выполнением. Об этом
свидетельствует сохраненный Ульпианом, юристом начала
III в., рескрипт Антонина Пия проконсулу Бэтики Элию
Мариану. Император пишет: «Хотя власть господ должна
оставаться неприкосновенной и хотя ни у кого не должно
быть отнимаемо его право, но самому рабовладельцу полез-
но, если рабам не отказано в защите против злоупотребле-
ний, против обречения их на голод, против невыносимых
истязаний, при том условии, что пострадавший раб прибег к
правильному средству защиты от насилия. Поэтому рассле-
дуй жалобу тех домашних рабов Юлия Сабина, которые ис-
кали убежища у статуи, и если ты найдешь, что с ними об-
ращались хуже, чем следовало по справедливости, распоря-
дись о продаже этих рабов, но с тем, чтобы они не попали
опять в руки того же господина; а если бы он вздумал обой-
421
ти это мое распоряжение, пусть знает, что направляемый
против него указ я проведу еще строже» (Dig., I, 6, 32).
По вопросу о том, как следует обращаться с рабами, име-
ется еще одно замечание Антонина Пия; в ответ на жалобу
одного рабовладельца, ссылавшегося на непослушание ра-
бов, император пишет: «Не одним только проявлением вла-
сти должно обеспечивать послушание рабов, но и умеренным
с ними обращением, давая им все что нужно, не требуя от
них ничего, превышающего их силы. В том, что касается их
повинностей, надо поступать с ними по справедливости, со-
блюдая меру, если ты хочешь легко преодолеть их наклон-
ность к непослушанию. Не надо быть слишком скупым на
расходы для них, не надо прибегать к мерам жестоким, по-
тому что в случае волнений среди рабов проконсулу придет-
ся вмешаться и, согласно данному ему полномочию, отнять у
тебя рабов» (Di.., I, 6, 32).
Таким языком до тех пор не говорил ни один из импе-
раторов в обращении к представителям господствующего
класса. Предпринятые в это время меры надзора за пове-
дением рабовладельцев показывают, насколько правитель-
ство было встревожено кризисом рабского рынка, в какой
степени наиболее просвещенные из рабовладельцев (и во
главе их сам император) сознавали невыгодность прежних
форм эксплуатации рабочей силы. Указы и речи Антонина
Пия были порождены теми же общественными явлениями,
что и философия стоиков, их учение о равенстве людей от
природы; о необходимости признавать в рабах человече-
ское достоинство.
Политика правительства, направленная на обеспечение
рабовладельцев рабочей силой, отнюдь не сопровождалась
реформами, направленными rfa улучшение положения ра-
бов. Антонин Пий по-прежнему придерживался основных
принципов рабовладельческого общества, считая, что власть
господ над рабами должна оставаться неприкосновенной.
Учение стоиков об «естественном праве», указы Анто-
нина Пия, требование более мягкого обращения с рабами
были последними попытками сохранения рабовладельче-
ского строя.
2. Писатели, философы, ораторы середины II в. и. э.
Антонин Пий и близкий к нему по мировоззрению Марк
Аврелий не стоят одиноко среди культурного движения
422
века: они окружены плеядой ученых, писателен, ораторов,
которых используют на службе имперской администрации.
Было бы задачей чрезвычайно привлекательной дать ха-
рактеристику этой группы греческих и римских ученых, ли-
тераторов и ораторов, проанализировать и рассмотреть раз-
личные оттенки мировоззрения представителей последнего
века процветания античной культуры, тем более, что у них
нет продолжателей, за ними следует быстрый, неудержимый
упадок. Но для того чтобы выполнить подобную задачу, по-
требовалось бы написать целую книгу, что совершенно от-
влекло бы меня от цели данного исследования. По необходи-
мости приходится ограничиться перечнем имен, хронологи-
ческими данными и краткими биографическими сведениями.
Я сделаю исключение только для одного Ав л а Геллня, по-
скольку его мировоззрение особенно интересов как прямая и
яркая антитеза идеологии современных ему христиан.
Назову самых выдающихся авторов, не отделяя друг от
друга латинских и греческих, расположив их в хронологиче-
ском порядке по двум поколениям: старшему, представители
которого родились в самом начале II в. н. э., и младшему,
представители которого родились в 20-х годах II в.
К первому поколению принадлежат:
Арриан, греческий автор, родился в Никомедии (Вифи-
ния) в самом начале II в. н. э. Был жрецом культа Деметры
и Коры на своей родине, перебрался в Никополь в Эпире,
где слушал Эпиктета. На римской службе Арриан занимал
должность консула, был наместником Каппадокии, сражал-
ся с аланами, в 147 г. прибыл в Афины, где жил до 70-х
годов; умер не позже 180 г. Им написаны многочисленные
работы по истории войн и военной техники, особенно изве-
стен его «Анабасис» (’Avapaoig), в котором говорится о по-
ходе Александра Македонского.
Фронтон, латинский автор, родился в нумидийской Цир-
те, вероятно в начале II в. (год рождения неизвестен). Был
ритором и выступал с публичными речами, занимал при Ан-
тонине Пие положение провозвестника принципов прави-
тельственной политики, приблизительно такое же, как Пли-
ний Младший и Дион Хрисостом при Траяне. Антонин при-
гласил его быть воспитателем Марка Аврелия. В 143 г.
Фронтон занимал должность консула и был назначен наме-
стником провинции Азии. Умер Фронтон пе позже 169 г.;
Герод, прозванный Аттиком, греческий автор, родился в
101 г. в Марафоне. Со 117 г. служил в войске под начальст-
вом Адриана. На родине своей в 30-х годах II в. занимал
423
должности агоранома и архонта, в 143 г. был консулом. Ат-
тик известен как знаменитый ритор во вкусе изысканного
красноречия;
Аппиан, греческий автор, родился в Александрии в нача-
ле II в. н. э. На службе в родном городе достиг высоких
должностей, на римской службе при Адриане приобрел зва-
ние всадника, при Антонине, по рекомендации дружившего
с ним Фронтона, занял пост procurator Augusti (т. е. адми-
нистратора императорской казны, фиска). Аппиану принад-
лежит обширный труд по истории Рима (Рсфшкц), куда
входили очерки по истории Греции, эллинистических госу-
дарств, Парфии; особенно замечательны книги XII—XVII, с
подробным изложением войн, приведших к образованию ве-
личайшей в мире державы, а также описания внутреннего
строя, учреждений республики и империи.
Ко второму поколению принадлежат:
Апулей, латинский автор, родился около 124 г. в ну ми-
дийской Мадавре. Много раз бывал в Риме, в Карфагене
занимал высокую жреческую должность (был sacerdos
provinciae). Большой известностью пользуется его фантасти-
ческий роман «Метаморфозы» (или «Золотой осел»), где он
уделяет много внимания магии и мистериям;
Лукиан, греческий автор, крупнейший сатирик древно-
сти, родился в 125 г. в Самосате, сирийском городе на Евф-
рате. Начало его литературной деятельности относится ко
времени Антонина Пия;
АвлТеллий, латинский автор, родился в 125 или 130 г.
Учился, а потом преподавал в Афинах, где написаны его
«Аттические ночи» («Noctes Atticae»),.
3. Проблемы морали в философии Авла Геллия
О жизни и литературной деятельности Геллия мы знаем
очень немного. Сам он сообщает, что с молодых лет избрал
карьеру юриста-практика, что досуг для писания книг уры-
вал лишь украдкой. Ему было около тридцати лет, когда он
с несколькими земляками приехал в Афины. Здесь Авл Гел-
лий сближается с Геродом Аттиком. Это имя направляет
наше внимание к очень влиятельной во II в. н. э. группе
деятелей просвещения — писателей, риторов, ученых, кото-
рые в то же время занимали административные и судебные
424
должности или вообще в какой-либо мере являлись вырази-
телями правительственных взглядов династии Антонинов, от
Траяна до Марка Аврелия. В такой роли мы видим Диона
Хрисостома, Плиния Младшего, Тацита, Светония, Ювена-
ла, позднее Арриана, Фронтона, Фаворина, Элия Аристида,
наконец Лукиана.
Согласно идеалу римского стоицизма, император постав-
лен в мире для того, чтобы быть спасителем человечества;
его деятельность проходит под знаком «филантропии», об-
щая цель, к которой ведет правительственная работа,— про-
свещение умов, установление мира на земле, устранение
злых предрассудков, искажающих отношения между людь-
ми; художники слова, ученые, преподаватели философиии и
реторики — вот прямые и наилучшие возвестители идеи спа-
сения, которая состоит в моральном воспитании общества,
освобождении умов от суеверий, ложных страхов, веры в
демонические силы и т. п.
Философия стоиков, сочинения, речи и беседы ученых и
писателей, разумеется, имели определенную социальную ок-
раску; они были обращены к аристократическим, зажиточ-
ным, литературно и философски образованным слоям обще-
ства. Во II в. н. э., как мы уже видели, высшие слои обще-
ства, тот класс, интересам которого служила императорская
власть, в котором она в свою очередь искала поддержки,
существенно отличались от аристократических кругов импе-
рии I в. н. э., от высокомерного нобилитета, жившего тради-
циями блистательной эпохи завоеваний.
Насколько не похожи были на Юлиев-Клавдиев Антони-
ны, экономные и веротерпимые, настолько направляемые
ими в провинции администраторы и покровительствуемые
ими риторы, ученые, философы и публицисты отличались
от Колумеллы, Веллея Патеркула, Сенеки своим более ши-
роким кругозором. По большей части это были уже не рим-
ляне по происхождению, но даже и римляне в этих рядах
представителей культуры были не прежними и не осознава-
ли себя владыками мира, прирожденными господами всех
остальных народов.
К этой новой группе римских деятелей просвещения при-
надлежит Авл Геллий. В «Аттических ночах» он помещает
сжатый, но очень отчетливый, содержательный, принципи-
ально формулированный моральный кодекс.
Заголовок одного из разделов гласит: «Об обязанностях
детей по отношению к родителям и о тех философских кни-
гах, в которых исследуется вопрос о том, должны ли всегда
425
и во всем слушаться своих отцов?».
По словам Ге л лия, среди греческих и римских филосо-
фов вопрос обсуждался и обсуждается самым живейшим об-
разом. Авл Геллий добросовестно отмечает три мнения: от-
цовской власти надлежит безусловно повнноватося; отцов-
ской власти в иных случаях дблжно повиноваться, в других
нет; отцовской власти не дблжно повиноваться ни в каком
случае. Он отвергает без колебания первое мнение. «Как,—
восклицает он,—если отец прикажет предать отечество, или
убить родную мать, или вообще прикажет сделать что-либо
подлое или нечестивое, разве мыслимо повиноваться?».
Третье мнение он не может принять, потому что оно с перво-
го же взгляда слишком цинично. Таким образом, за исклю-
чением двух крайних мнений, остается принять среднее мне-
ние: отцовская власть не может быть безусловной, она под-
лежит ограничению; все дело в том, чтобы найти мерило
ограничения, которое в свою очередь должно быть безуслов-
ным. И мы услышим сейчас от Геллия формулу абсолютной
морали:
«Поступки человеческие, как это признали ученые, раз-
деляются на честные (honesta) и подлые (turpia). Что каса-
ется дел, которые по своей внутренней силе являются пра-
вильными и честными, каковы: соблюдать верность или хра-
нить честь (fidem colere), защищать^ отечество (patriam
defendere), любить друзей (amicos diligere),—то их следует
исполнять независимо от того, приказывает ли отец посту-
пать так, или не приказывает. Но дела, которые противопо-
ложны вышеназванным, которые постыдны и вообще не-
справедливы, не следует выполнять, даже если бы они исхо-
дили от чьего-либо приказа» (II, 7).
После формулы безусловной морали и ее противопо-
ложности Авл Геллий упоминает о категории средних, мо-
рально безразличных поступков, и тут мы, к некоторому
удивлению, встречаем почти всю совокупность обыден-
ных, бытовых и гражданских отношений. «Те дела, кото-
рые находятся посредине и которые греки называют без-
различными и нейтральными, как-то: выполнять военную
службу (in militiam ire), обрабатывать землю (rus colere),
занимать высокие должности (honores capessere), вести
процессы (causus defendere), вступать в брак (uxorem
ducere), отправляться в служебную поездку (iussum
proficisti), являться к ответу в суд (arcessitum venire),—
подчиняются иному правилу: так как они сами по себе,
по-своему не принадлежат ни к честным, ни к подлым де-
426
лам, а становятся тем или другим в зависимости от нашего
поведения, то они подлежат одобрению или осуждению,
смотря по характеру действия. В делах такого рода авто-
ритету отцовской власти предоставляется соответствую-
щий простор».
Я привел целиком интересную, как мне кажется, выдер-
жку из «Аттических ночей». Конечно, я не открыл ничего
нового, филологам-классикам и знатокам античной филосо-
фии это место давно и хорошо известно. Но я позволю себе
заметить, что до сих пор этому суждению Геллия как мора-'
листа не придавали должного значения. Я думаю, что никто
не может назвать писателя, который с такой отчетливостью
формулировал бы моральные понятия высшего римского об-
щества II в. н. э.
Отмечу одну черту, которая мне кажется наиболее ха-
рактерной: мораль, излагаемая Авлом Геллием, в то же
время безрелигиозна. Не упоминается о высшем, надзем-
ном авторитете, от которого исходили бы моральные пред-
писания и который творил бы затем суд над людьми. Чес-
тные и подлые дела различаются по своему внутреннему
существу, а не по какой-либо печати, наложенной извне.
Нет понятия о грехе как нарушении заповеди любви к
богу, как оскорблении неисповедимой мировой воли. На
первом месте, выше всех моральных требований поставле-
на честь, верность человеческая. Это чисто римское поня-
тие позднее, в христианской морали, исчезает, и у такого
инквизитора, как Августин, подвергается осуждению как
грех человеческой гордыни.
Безрелигиозность в морали не есть безбожие. Авл Гел-
лий — не атеист. Он ограничивается лишь указанием на
невмешательство божества в жизнь людей, на ответствен-
ность человека только перед самим собою. У Геллия есть
чрезвычайно отчетливое в этом смысле суждение, облечен-
ное в форму цитаты из речи Метелла Нумидийского.
«Боги бессмертные имеют великую силу; но в отношении
к нам они не должны домогаться большего, чем наши ро-
дители, если видят, что дети упорствуют в своих заблуж-
дениях, лишают их наследства. Так и нам нечего больше
ждать от богов бессмертных, кроме того, что они положат
конец злонамеренности нашей. Поэтому справедливость
требует, чтобы боги благоприятствовали тому, кто сам
себе не враг. Боги бессмертные должны лишь ободрять
добродетель, а не направлять ее» (I, 6).
Здесь выражена точка зрения стоиков на божество: вы-
427
сшая мировая сила лишь ставит идеал человеку, обращается
к лучшим свойствам его натуры, но не хочет держать его в
поводьях, предоставляет ему свободу действий: злонамерен-
ность, безнравственность отвратительны не потому, что они
постыдны (turpia) сами по себе, а потому, что, предаваясь
им, люди приносят себе вред.
Вопрос о характере божественного промысла, о роли бо-
гов в борьбе между добром и злом в человеческом мире
очень занимает Авла Геллия. В своем сочинении он неодно-
кратно обращается к рассмотрению этой темы, Геллий под-
робно излагает содержание книги Хрисиппа (280—206 гг. до
н. э.) «Пср1 Ttpovtotg». Перед нами вполне вскрываются опти-
мизм стоиков в их суждениях о нравственной природе чело-
века. Вывод заключается в том, что высшей мировой силой,
божеством или природой человеку даны разум и способ-
ность; что роль «божественного промысла» (jtpovoia) не
идет далее внушения человечеству правильного, своеобраз-
ного природе образа мысли; что пороки, так же как и болез-
ни, составляют нарушение данного природой естественного
здоровья и образуют противодействие природе; что человеку
дана свобода воли, а если он не следует влечениям, внушен-
ным природой, он сам виноват и несет за это кару (VI, 1).
Приведенные мною отрывки из «Аттических ночей» не
содержат оригинальных суждений Авла Геллия. Ему уда-
лось только схватить моральную философию стоиков с ее,
так сказать, драматической стороны, представить противо-
положность старинной морали общества, подчиненного де-
спотизму, морали нового века, века, как полагает Геллий,
сознательных личностей, способных различать добро и зло
по внутренним качествам поступков.
Приведу один отрывок из «Аттических ночей», где за
Геллием можно признать оригинальность или по крайней
мере самостоятельность в выборе сюжета: хотя он приводит
факты общеизвестные, упоминаемые в других источниках,
но самый подбор их обнаруживает определенную тенденцию
автора.
Заголовок гласит: «О том, что сократпк Федон был ра-
бом и что очень многие другие (философы.— Р. В.) служили
рабскую службу». В тексте читаем: «Федон, ученик Сократа
и близкий друг (familiaris) Платона, был рабом; красивый и
свободный духом (ingenio liberali), он отдавался на разврат
своим господином (a lenone domino); говорят, что его выку-
пил сократпк Кебет по внушению самого Сократа; он стал
впоследствии знаменитым философом. Его речи о Сократе
428
написаны с изяществом и легко читаются. Многие другие,
выйдя из рабского состояния, сделались знаменитыми фило-
софами; из них особенно замечателен Менипп, сочинениям
которого подражал в своих сатирах М. Варрон: другие на-
зывали эти сатиры киническими, он сам мениппейскими.
Также у перипатетика Теофраста был Помпия, у Зенона сто-
ика раб по имени Персей, у Эпикура по имени Мус, все
трое — впоследствии знаменитые философы; киник Диоген
также был рабом. С ним, впрочем, дело обстояло так: он из
свободного состояния продался в рабство; когда его захотел
купить коринфянин Ксениад и спросил, какое он знает мас-
терство, Диоген ответил: «Я умею управлять свободными
людьми». Передавая ему своих сыновей, господин сказал:
«Ну и возьми их под свою команду». Совсем еще свежа па-
мять об Эпиктете, философе благородном (philosophus
nobilis), которые находился в рабстве. Между прочим, сре-
ди изречений Эпиктета сохранились следующие два стиха,
тайный смысл которых в том, что не все бывают ненавистны
богам, кто в жизни своей испытал бездну несчастий; но что
есть скрытые истины, которых достигает пытливость лишь
немногих: «Я был рабом и увечным, я был нищим, а стал
другом бессмертных» (II, 18).
К этой главе нет ни комментариев, ни выводов. Спраши-
вается, однако, зачем филолог и археограф Геллий сделал
этот подбор? Для чего нужно было собирать примеры, в ре-
зультате которых оказывается, что многие философы вышли
из рабского состояния? Авл Геллий вращался в кругах ари-
стократических, в среде зажиточных людей, обладателей
множества рабов. Не были ли его сопоставления признания-
ми расчувствовавшегося, кающегося рабовладельца, своего
рода воззванием к реформе в положении рабов, призывом,
принявшим форму идеализации раба, объявлением угнетен-
ного, нищего страдальца кладезем мудрости и справедливо-
сти?
Сборник «Аттические ночи» написан для изысканной
публики. Автор не собирался говорить неприятности слуша-
телям или читателям, высмеивать рабовладельческие поряд-
ки. Но в то же время необходимость бережного обращения с
рабами, понятно, не нарушая самого принципа рабовладе-
ния, могла внушить мысль о том, что в громадной массе экс-
плуатируемых кроются и таланты, и знания, и мудрость ис-
тинная, и дух справедливости,— такая задача вполне могла
отвечать общеимперской политике в период Антонина Пия и
Марка Аврелия.
A9Q
Как бы ни объяснять внутренние мотивы помещения
в «Аттических ночах» сведений о рабах-философах, не-
сомненно, что Авл Геллий принадлежал к просветитель-
ному направлению, представители которого вели пропа-
ганду в пользу улучшения социально-юридического по-
ложения рабов, апеллируя к разуму высших слоев
рабовладельческой интеллигенции. В какой мере можно
признать это направление передовым, показывает срав-
нение его с рассуждениями, например, Сенеки, который
впервые заговорил о человеческих правах, о человече-
ском достоинстве рабов, но решался затронуть этот
трудный, сложный, крайне болезненный для рабовла-
дельцев вопрос только в интимной переписке, в советах
близкому другу. Рассуждения и советы Сенеки были
очень робки, сдержанны и осторожны. Призыв к более
мягкому обращению с рабами входил в общую програм-
му морали, рекомендованной Сенекой; стремиться к рав-
новесию духа, успокоению от страстей, от необдуман-
ных порывов, о чем он неумолчно говорит в своих сочи-
нениях «De ira», «De dementia», «De tranquillitate
animi», «De beneficiis». Сенека предлагал эту програм-
му жизни не всему рабовладельческому обществу, он об-
ращался к «мудрецам»,—к «viri boni et sapientes». Нече-
го и говорить, что у Геллия иные масштабы — перед ним
широкая общеимперская аудитория; вопрос о положе-
нии рабов, об обращении с ними обсуждается публично;
Геллий переносит беседу о человеческом достоинстве ра-
бов на историческую почву, говорит о культурных за-
слугах философов, вышедших из рабского звания.
Такова перемена, совершившаяся в кругах высшего рим-
ского общества приблизительно за сто лет. В советах и при-
зывах Сенеки господствующую роль играет мотив спокойст-
вия, равновесия духа: одинаково как к государю, так и к
частному лицу, владеющему рабами, обращается он с усерд-
ной мольбой — сдерживать свои порывы, свои стихийные
влечения во имя величия своего разума, во имя своей гордо-
сти, законной гордости неограниченного правителя и госпо-
дина. У Авла Геллия совсем иное понимание «спокойствия
духа». Идеал, провозглашенный Сенекой, не удовлетворяет
его, подвергается у него осмеянию. Так по крайней мере я
понимаю очень своеобразный по форме отрывок из «Аттиче-
ских ночей» (I, 26).
В заголовке значится: «О том, как философ Тавр ответил
на мой вопрос: способен ли философ поддаваться гневу?». В
430
тексте рассказывается случай из жизни Плутарха. Однаждь.
Плутарх велел за какую-то провинность высечь розгами сво-
его раба. Наказуемый, человек образованный, стал кричать,
браниться и упрекать Плутарха в том, что господин наруша-
ет требование своего же собственного трактата «Перт
aopyrptag» («О воздержании от гнева»). Плутарх ответил
на обвинение тихим спокойным голосом: «Где же ты на моем
лице видишь признаки гнева? Ведь у меня кровь не броси-
лась в голову, и пены нет у рта, и не трясутся члены от
ярости». После того ответа он приказал секущему продол-
жать удары. Не представляется ли рассказ о Плутархе очень
тонкой и злой сатирой на непоследовательного философа,
который остался вульгарным жестоким рабовладельцем?
Плутарх — очень видная фигура в ряду теоретиков античной
морали; он — продолжатель Сенеки и один из зачинателей
«филантропии», которая становится главной модой писате-
лей, ораторов и правителей II в. н. э. Сенека на целое столе-
тие отстоит от времени Антонина Пия и Авла Геллпя; Плу-
тарха же (ум. в 125 г.) отделяет от нашего автора не больше
полувека. И, однако, мораль Плутарха кажется Авлу Гел-
лию отсталой, сопоставление его теории с ее практическим
применением обнаруживает резкое противоречие.
Стоическая мораль, выраженная у Авла Геллия, была на-
ибольшей уступкой новым общественным условиям, на ка-
кую способна была рабовладельческая аристократия Рим-
ской империи. В дальнейшем эта философия, как и начина-
ния Антонина Пия в области социальной политики, не
получили практического применения.
4. Общие замечания об античных писателях и ораторах
середины II в. н. э.
За исключением Авла Геллия, родившегося, вероятно, в
Италии, все названные выше авторы — провинциального
происхождения: в культурном движении века римляне по-
степенно исчезают, уступая место грекам, эллинизованным
египтянам, сирийцам, малоазийцам и романизованным аф-
риканцам. Греческий язык и греческие литературные тради-
ции преобладают над латинской речью и римскими традици-
ями. что касается его распространенности, греческий язык, в
большей мере, чем латинский, является международным
431
языком империи. Поэтому и христиане всех направлений, от
гностиков и монтанистов до евангелистов Нового завета, пи-
шут по-гречески, поскольку хотят иметь читателей среди
всех племен и народностей империи.
Среди греческих и римских писателей и ораторов време-
ни Антонина Пия нет оппозиционного направления. Все на-
званные авторы примыкают, так или иначе, к принципам
правительственной политики, большинство находится на им-
ператорской службе.
В религиозном вопросе названные авторы не представля-
ют единства. Одни из них — сторонники усердного благоче-
стия: Арриан и Апулей выступают как жрецы старинных ме-
стных культов; другие отрицают религию вообще — Лукиан
является продолжателем материализма и скептицизма Эпи-
кура и Лукреция. Представители более умеренного направ-
ления, согласно со стоицизмом, признают «божественный
промысел» (iipovoia), но отрицают вмешательство богов в
жизнь отдельных людей; таково мировоззрение и Авла Гел-
лия.
При всем разнообразии взглядов на религию греческие и
римские писатели II в. н. э. были едины в своем враждебном
или, по крайней мере, недоверчивом отношении к наступаю-
щему с Востока христианству. Это отношение определялось
прежде всего тем, что они в смысле социально-политических
взглядов стояли на консервативной точке зрения, опирались
на учреждения всемогущей в их глазах империи; все они
были почитателями «божествепноый» власти государя; как
администраторы, они выполняли обряды официальной рели-
гии, в том числе те, которые Относились к культу императо-
ра. Они видели в христианах беспокойных смутьянов, при-
знающих только своего бога, чуждого богам империи и опас-
ных в своей нетерпимости.
8.
ГРУППИРОВКИ и
НАПРАВЛЕНИЯ
ХРИСТИАНСТВА В
40-х и 50-х ГОДАХ
II в. н. э.
1. Христианство и иудейство в середине II в. н. э.
В споре религиозных партий, разгоревшемся в самых
крупных центрах империи, начиная с 30-х годов II в.
отношение к мессии служило раздельным знаком. Для од-
них это был призыв к возрождению, у других оно встречало
равнодушие, недоверие и отрицание. Хотя понятие Христа
(мессии) и ожидание обещанного пророками прихода «пома-
занника божья» возникло на иудейской почве, однако после
разгрома восстаний и крушения воинственного мессианизма
в религиозных чаяниях иудейской диаспоры обнаружился
глубокий разлад. У консервативно настроенных иудеев, со-
хранивших традиции «фарисейского раввинства», укрепи-
лась потребность ограничиться исполнением закона и обря-
дов в надежде на осуществление ветхозаветных пророчеств в
будущем. Противники их возражали, что Христос прихо-
дил, являлся миру, но не был узнан. Наиболее ревностные
из этих религиозных мыслителей утверждали, что Христос
был извечным хранителем и спасителем человечества, что о
нем забыл закосневший в суевериях народ, преданный боже-
433
ству второстепенному.
В середине II в. н. э. между двумя религиями, христиан-
ской и иудейской, обозначилась непримиримая вражда.
Иудейство, как это видно из составленного Юстином в 50-х
годах II в. н. э. «Разговора с Трифоном иудеем»,—единст-
венный враг христиан в это время. Отношения между хри-
стианством и язычеством нельзя назвать враждебными в соб-
ственном смысле слова. Здесь все было еще неясно и полно
колебаний. Те, кого звали христианами, искали хотя бы ви-
димости примирения с языческим миром, добрых отношений
с власть имущими и простора для пропаганды среди людей,
погруженных во тьму ложных верований; в массе своей хри-
стиане ожидала встретить готовность и способность к восп-
риятию «истинной» веры. Но в то же самое время христиане
обнаруживали гордое сознание своего превосходства над
«темным язычеством». Юстин в «Апологии», поданной им-
ператору Антонину Пию, наряду с защитой права христиан
на существование, принимается осуждать верховную власть
за то, что она терпит в столице грубое суеверие, причем ав-
тор смешивает почитаемое в Риме старинное божество Семо-
на Санка (Semo Sancus) с не известным правоверным хри-
стианам еретиком Симоном Санктом (Simon Sanctus).
Эта высокомерная претензия христиан вместе с демокра-
тической фразеологией их учения, содержавшего туманные
угрозы богачам и обещания блаженства пищим, не могла не
беспокрить как верховную власть, так и идеологов господст-
вующего класса. Распространение нового учения создавало у
рабовладельческой аристократии настроение настороженно-
сти, недоверия, как это ясно видно из сочинения Цельса про-
тив христиан. Следует, однако, иметь в виду, что христиане
в это время только для посторонних могли представляться
единым целым; внутри оторвавшейся от иудейства сектант-
ской массы кипели самые ожесточенные споры, господство-
вали разброд мнений и раздробленность «партий».
2. Основные направления христианской религиозной
мысли в 40-х и 50-х годах II в. н. э.
Согласно вековой традиции, христианство возникло как
единая организация, обладавшая устойчивыми нормами в
устройстве общин и имевшая четко сформулированное уче-
ние. После пребывания церкви в течение известного периода
времени в таком «идеальном» состоянии, от «единственно
434
правильной» догмы, установленной первыми основателями
во II в. н. э. стали отделяться т. наз. «ереси». В эпоху ши
рокого распространения христианства начинаются колеба
ния, происходят отклонения от «правильного» пути, отде-
ляются группировки различного рода — гностики, докеты
монтаписты и другие, учения которых, по мнению церков-
ных писателей, представляли собою ложные толкование
истины, провозглашенной апостолами при зарождении но-
вой религии.
Эту традиционную схему, созданную догматологическт^
учением церкви, «рационалисты» XIX—XX веков принял!
без оговорок. Нельзя, однако, не видеть, что подобная кон
цепция как метод научного исследования неприемлема. Ни
когда и нигде в истории человечества не наблюдалось такой
процесса экономического и идеологического развития, кото
рый начинался бы сразу с завершающего этапа движения
На самом деле для выработки большой сложной системы ве
рований и учреждений христианской церкви нужен был про
должительный период подготовки, исканий, попыток и про
ектов — период, полный колебаний, разнообразия мысли
разногласий, борьбы группировок и направлений. Новый за
вет не сразу появился в готовом виде, это есть результат
компромисса, которому предшествует борьба различны?
группировок. Уже в I в. н. э. обширное сектантское движе
ние, сторонников которого я предлагаю называть «предше
ственниками христианства», представляет картину весьмг
пеструю. В одном только Египте возможно проследить трт
направления: последователи Филона, объявившего Мирово!
Разум (Логос) спасителем человечества; общины терапевтов
почитатели «Иисуса раба божья». Эти группы не имел!
столкновений друг с другом и не порывали с коренным тра-
диционным иудейством (Филон возвеличил терапевтов, каь
Иосиф Флавий эссенов). Во II в. н. э., после крушения во-
инственного мессианизма, сектантство надвинулось на цент]:
и запад империи («апостол Павел» обращается к римляна1У
и коринфянам); здесь, на греко-римской почве, отдельные
группы стали отмежевываться от иудейства.
В 30-х годах II в. появилось общее название «христиа-
не», данное сектантам «язычниками». Но они представляла
единство лишь для постороннего глаза; между собою они пс
большей части враждовали: каждая группа считала себ;
правоверной, а другие объявляла еретическими.
Для 40-х и 50-х годов II в. можно установить основь
главных направлений религиозной мысли. Первую rpynnj
435
возглавляют гностики — Валентин, Баси лид, Саторнил, Гар-
пократ, Кердон. Вторую группу образуют последователи
Маркиона и псевдонимного автора «Посланий апостола Пав-
ла». Сторонников этой группы можно связать с именем Юс-
тина. Четвертую группу образуют последователи фригийца
Монтана — монтаннсты.
Отмечу характерные черты каждого из этих четырех на-
правлений, заявивших себя в середине II в. н. э., и постара-
юсь проследить их дальнейшую судьбу.
3. Гностики
Если обратиться к изложенному Иреиеем в первой части
его сочинения учению наиболее оригинального из гности-
ков — Валентина, то можно выделить, следующие характер-
ные черты:
1. В высшем богопознании (yvcooig) на первом месте сто-
ит учение об эонах (aicoveg). Эон — значит «век», т. е. пери-
од мировой жизни; гностики понимали под этим термином
великие творческие движущие силы мира; предполагая рож-
дение эонов в бесконечном ряде тысячелетий, они обнаружи-
вали более широкий кругозор, чем создатели наивной космо-
гонии ветхозаветной книги Бытия с ее шестью днями творе-
ния.
Очень выразительно в смысле стиля религиозной фило-
софии гностиков вступление к системе Валентина*.
«Они (последователи Валентина.—Р. В.), говорят, что в
невидимых и неименуемых высотах сперва существовал ка-
кой-то совершенный эон, который называют первоначаль-
ным, первоотцом, глубинным..., вот первая и родоначальная
пифагорейская четв^рица, которую они называют корнем
всего: именно — глубинный и молчание, потом ум и исти-
на...; когда же единородный почувствовал, для чего он про-
изведен, то и сам произвел слово и жизнь, имеющих произ-
вести после него и образование всей истины. Из слова и жиз-
ни через сочетание произведены человек и церковь. Это есть
первоначальная осьмерица, корень и начало всех вещей, ко-
торое названо у них четырьмя именами — глубинный, ум,
* Цитирую по изданию «Пять книг против ересей> Иренея, перевод
П. Б. Преображенского. И., 1868.
436
слово и человек, ибо каждый из них есть вместе мужской и
женский; таким образом: сперва первоотец совокупился со
своей мыслью, а единородный, т. е. ум, с истиной, слово с
жизнью и человек с церковью» (I, 1).
Достаточно этой выдержки, чтобы судить о главном «ме-
тоде», применяемом в религиозной философии гностиков.
Говоря коротко, этот метод состоит в отождествлении миро-
вых сил с логическими понятиями: по мнению гностиков,
творение и развитие мира есть вместе с тем осознание своей
сущности стихийным творцом мира: правильный ход этого
осознания, достижение высшей истины есть вместе с тем спа-
сение человечества.
Весьма правдоподобно, что гностики первое время имели
большой успех в Риме: обществу образованному, знакомому
с греческой философией, они могли нравиться своими заим-
ствованиями из учений пифагорейцев и платоников. Однако
менее всего живучей оказалась в дальнейшем именно их кос-
мологическая теория: широким массам ремесленников и ра-
бов трудно было усвоить отвлеченные обозначения эонов,
сложную игру чисел на манер пифагорейской математики.
Христианская церковь отвергла учение о вековом странство-
вании эонов в пользу примитивного рассказа книги Бытия о
шести днях творения.
2. Очень важной характерной чертой учения гностиков яв-
ляется присущий иранским и индийским религиям дуализм -
представление о том, что в ныне существующем, реальном, ви-
димом мире совмещаются два противоположных начала: одно,
которое состоит из возвышенных, чисто духовных, «пневмати-
ческих» (от TtvEupa - дух) устремлений, и другое, состоящее
из побуждений низменных, внушаемых плотью, страхом, пе-
чалью и страстями. Эта двойственность действующих в челове-
ческом мире сил восходит к противоположности находящихся
в высшей сфере эонов. Чисто духовное (лУЕоцостцса) начало
возглавляется христом-эоном, извека существующим, свидете-
лем и участником первоначального творения мира, оставшимся
потом хранителем и спасителем человечества. Начало плот-
ских влечений (oapKiKa) и смешанных с ними побуждений, не
поднимающихся над земными интересами (которые гностика-
ми называются фи%1ка), возглавляется эоном, умственно и
нравственно неравноценным Христу — демиургом; здесь гно-
стики применяют термин, заимствованный из философии пла-
тоновской.
В научном анализе развития религиозно-философских
взглядов, далеком от различения категорий «правоверия» и
437
«ересей», нам необходимо дать себе отчет в понимании деми-
урга, как его разумели гностики. Демиург не имеет ничего
общего с Христом, демиург — не бог-отец, не будущее первое
лицо троицы; демиург может быть определен как второсте-
пенное божество, подобное архангелам и ангелам; его
участь — уступить место Христу.
«Творение мира» гностики понимают двояко, разделяют
на два акта. Мир великий — вселенная (кХцрсоца)- вечен, не
имеет начала. О нем ничего не знает демиург; этот бог имеет
дело лишь с творением мира малого, видимого; но и здесь он
не является полным господином положения. Иреней переда-
ет учение Валентина в следующих словах: «Хотя демиург
думал, что создал это сам, он сотворил небо, не зная, что
такое небо, создал человека, не зная, что такое человек; про-
извел на свет землю, не зная, что такое земля, а также во
всем не знал он идей того, что творил, не знал и самой мате-
рии, а думал, что все это он сам» (I, 5 12).
В системе гностиков проводится строгое различение меж-
ду «духовным», вечным, всемогущим творцом-правителем
вселенной и относительно слабым, неспособным подняться
над земными интересами, принадлежащим к средней катего-
рии существ «земных» (фихнса) богом видимого мира. Это
представление, в котором как нельзя более ярко отразился
отрыв гностической религиозной философии от мировоззре-
ния моисеевой книги Бытия, полностью усвоил Маркион,
который еще более отчетливо определил демиурга, перенеся
на него все характерные качества ветхозаветного иудейского
Ягве — злобность, мстительность, узкую ограниченность, за-
боты об одном только Израиле. Но идея эта не исчезла в
последующем новозаветном христианстве: откинув начер-
ченный Маркионом образ ограниченного в своих силах и со-
знании демиурга, редакторы Нового завета отнесли все каче-
ства этого бога за счет мировоззрения иудейства; христиане
осудили иудейство, которое не смогло подняться выше пред-
ставления о боге, милостивом к одному только народу.
Таким образом, противопоставление Вётхому завету Но-
вого — мысль, впервые намеченная гностиками: они первые
возгласили явление Христа началом нового века, торжест-
вом «бога благодати», сменяющего «бога земного».
3. Очень видное место в системе гностиков занимает раз-
личение трех моральных категорий, распределенных как в
космическом пространстве, так и в области человеческих от-
ношений. Греческие названия трех элементов, трех видов по-
буждений — оарюка, яу£ицат1ка, фихн<а —по-русски обычно
438
переводились как «плотские», «душевные» и «духовные».
Нельзя согласиться с церковным переводом слова фих1ка
ввиду того, что слово «душевный» звучит для пас как «заду-
шевный». В античной философии фи%ц (душа) и тгусица
(дух) различаются, во-первых, как влечение человека, свя-
занные с земными интересами, во-вторых, как влечения иск-
лючительно идеального свойства. Считаю более правильным
поэтому переводить фи/iKoi —«род земных людей». Их отли-
чие от паркими («плотских») — лишь в большей степени со-
знательности, в способности к раскаянию (так, может быть,
следует понимать несколько раз повторенный Иренеем при
изложении системы Валентина термин ’глиутрофц, по-латы-
ни conversio, в русском переводе переданный ничего не гово-
рящим нам словом «обращение»).
Так или иначе, от «плотских» и «земных» людей в силь-
нейшей мере отличаются «духовные» люди, пневматики, по
своей умственной и моральной ценности, по своей способно-
сти к истинному богопознанию и, тем самым, по своей боль-
шей близости к богу. Разделение людей на три категории по
верованию гностиков дано велением природы, т. е. гармони-
ческого мирового порядка, но в то же время достижение со-
вершенства «духовности» зависит от человеческой воли, тре-
бует аскетического образа жизни, воздержания от страстей и
похотей. Зато в будущей, загробной жизни «духовным» лю-
дям уготовано особое блаженство, особая близость к божест-
ву. Это подразделение людей полностью перешло к Марки-
ону и было воспроизведено им в «Посланиях апостола Пав-
ла»; оно осталось потом в тексте новозаветного издания
«Посланий». В «ПервохМ послании к коринфянам» мы чита-
ем: «Я не мог говорить с вами, как с духовными, но как с
плотскими, как с младенцами во Христе» (III, 1). В гл. II,
14—15, того же послания мы читаем: «Земной человек
(фохгкод— я перевожу «земной»— Р, В.) не принимает того,
что от духа божья, потому что он почитает это безумием, но
духовный (7rvEupaTiKog) судит обо всем, а о нем судить ни-
кто не может».
На первый взгляд различение плотских, земных и духов-
ных людей может показаться схоластической выдумкой
блуждающего в религиозных абстракциях мыслителя, но
сама настойчивость, с которой применяется это различие, за-
ставляет нас задуматься относительно практического смысла
разделения на три категории людей в общине.
Заметим, что первое приветствие «Посланий» обращено
к «избранным святым» (кХт|тоц ayiotg), которые, очевидно,
439
занимали руководящие или, во всяком случае, влиятельное
положение в общине. Мы вправе спросить: не представляют
ли собою эти «святые» тот самый разряд людей, который
гностики разумели под «пневматиками»? Если это так, то
разделение людей на три категории и превознесение пневма-
тиков над плотскими и земными людьми уже у гностиков
означало отделение клира (кХцрод — избранные, привилеги-
рованные) от остальной паствы. Иначе говоря, иерархиче-
ское устройство общин имелось уже у гностиков, и превозне-
сение пневматиков было принципиальным оправданием та-
кого устройства.
4. В системе гностиков упоминается параклет (лара-
кХцтод — утешитель, заступник) как посланец Христов. По
учению Валентина, Христос — великая и охраняющая сила —
пребывает в мире эонов и не выступает как активный дея-
тель. В ответ на мольбу, обращенную Матерью-Премудро-
стью, перенесшей страдания (raz&og), к свету, т. е. Христу,
он посылает параклета, т. е. спасителя (осотт|р) (I, 4, 5).
Образ параклета как посланца Христова переходит затем
к секте монтанистов. Монтан, выступивший в середине 50-х
годов II в., объявил сам себя параклетом Христа и пропове-
довал близкий конец мира.
Образ параклета появляется и в одном из канонических
евангелий — от Иоанна, которое отличается от синоптиче-
ских своим по преимуществу религиозно-философским по-
строением. Христос говорит: «Ия умолю отца и даст вам
другого утешителя (ларакХт|тод), да пребудет с вами во
век» (XIV, 16). В той же главе он говорит: «Утешитель же,
дух святой, которого пошлет отец во имя мое, научит вас
всему и напомнит вам все, что я говорил вам» (XIV, 26).
Далее говорится: «Когда же придет утешитель ,которого я
пошлю вам от отца, дух истины, который от отца исходит,
будет свидетельствовать вам обо мне» (XV, 26). Наконец,
сказано: «Ибо я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы я
пошел, ибо если я не пойду, утешитель не придет к вам, а
если я пойду, пришлю его к вам (VI, 7).
В дальнейшем развитии христианской христианской дог-
матологии идея «утешителя», заступающего место Христа,
исчезает, но во второй половине II в., как видно из приве-
денных примеров монтанистской проповеди и текста еванге-
лия от Иоанна, она сильно занимала воображение провозве-
стников новой веры.
440
4. Маркиоииты
Гностики оказали большое влияние на другие христиан-
ские секты, но нельзя сказать, чтобы они сумели многого
достигнуть в смысле организации церковных общин и скреп-
ления их в единый союз. Несмотря на свою многочислен-
ность, они не представляли собою единого целого, будучи
раздроблены на различные «школы». Их догматология была
неясной, противоречивой, отвлеченноый, сложной и трудной
для понимания тех, кого в отличии от «пневматиков» сами
гностики называли «плотскими», «земными».
Деятельным организатором христианских общин был ма-
лоазиец Маркион, приехавший из Синопы в Рим в 139 г.
Как я уже говорил, Иреней причисляет Маркиона к гности-
кам, и «обличитель ересей» прав в том смысле, что основные
идеи, проводимые Маркионом, представляли прямое про-
должение теорий, развивавшихся более ранними гностика-
ми — Валентином, Басилидом, Саторнилом и другими. Но
Иреней не замечает как раз существенного отличия Маркио-
на от других гностиков, которое состоит в выработке послед-
ним простых и ясных догматов.
Маркион оставляет в стороне космогонию гностиков, со-
четание и борьбу эонов, далее — принятую гностиками от пи-
фагорейцев мистику чисел. Все его внимание сосредоточено
на определении дуализма, господствующего в ныне сущест-
вующем мире.
Для характеристики мировоззрения Маркиона я позво-
лю себе вернуться к вышеупомянутому сочинению Гарнака
«Marcion: das Evangelium vom fremden Gotte» и восполь-
зоваться данной здесь весьма отчетливой формулировкой
догматологии популяризатора «Посланий апостола Пав-
ла»: «Творец мира, изображенный в Ветхом завете, нико-
им образом не должен быть признаваем отцом Иисуса
Христа; он несправедлив и злобен, его обещания относят-
ся к иудейскому народу и не поднимаются выше интересов
земных. Ветхий завет не мог предсказать ничего того, что
исполнилось во Иисусе Христе. Ни для Иисуса Христа,
ни для апостола Павла Ветхий завет не является автори-
тетным; закон и пророки должны быть понимаемы бук-
вально. Добрый бог оставался, до явления своего, скры-
тым от сознания бога — творца мира, которого не следует
мыслить как правителя мира, как провидение в мировой
жизни. Доброго бога должно мыслить не как судью, а ис-
441
ключительно как милосердного спасителя. Его обещания
относятся только к вечной жизни.
Иисус Христос является сыном бога-отца лишь в ду-
ховном смысле. У него не было ничего земного, никакой
плоти, никакого тела, поэтому он не родился на земле и не
имел родственников. Он не выполнил старый закон, а от-
менил его; он раскрыл противоречие между законом и
Евангелием; объявленное им спасение основано исключи-
тельно на вере. Он требует от человека отречения от мира
и от бытия, созданного творцом мира. Он пробудил одного
лишь первого апостола, после того как прежние оказались
неспособными понять его; евангелие, проповеданное Пав-
лом, и есть евангелие Христа. Он не будет судьей, но в
конце дней объявит совершившееся «решение божье»
(Marcion, стр. 59).
Таково было содержание учения, проповедь которого со-
бирался начать Маркион, прибывший в Рим в конце 30-х
годов II в. н. э. Своим простым и ясным начертанием образа
милосердного бога, пришедшего на смену богу узкоиудей-
скому, это учение должно было оказать сильное воздействие
на умы, о чем свидетельсвуют беспокойство и тревога в кру-
гах обличителей ереси. Однако Маркион встретился в Риме
с неожиданным для себя препятствием. Здесь сложилось на-
правление, историзирующее понимание Христа как реаль-
ной личности, как воплощенного вождя «царства божьего»,
родившегося вместе с основанием «царства кесарева», высту-
пившего при первом преемнике Августа, Тиберии. «Истори-
зация» Христа сделала такие успехи в центре империи, что
Маркион не мог с ней не считаться, основывая новые церкви
и скрепляя их в один общий союз. По словам Иренея, Мар-
кион вынужден был даже принять евангелие от Луки, прав-
да, без первых двух глав, заключавших в себе рассказ о рож-
дении Иисуса и жизни его до тридцатилетнего возраста.
Быть может, роль Маркиона в создании корпуса свя-
щенных книг была большей, чем это представлял себе
Иреней. Сравнительно недавно Дж. Нокс проанализиро-
вал словарь так называемого маркионова евангелия, текст
которого был восстановлен Гарнаком, и сопоставил его с
евангелием от Луки. В результате проделанной работы он
пришел к очень важному выводу, что последнее является
лишь расширенным и дополнёйным вариантом маркионова
евангелия*.
* I. К п о х. Marcion and the New Testament. Chicago, 1942.
442
Как бы то ни было, совмещение в составе новозаветных
книг таких противоречащих друг другу сочинений, как
«Евангелия» и «Послания апостола Павла», было чрезвы-
чайно искусным шагом со стороны Маркиона как организа-
тора церковных общин. Эта мера, предпринятая Маркио-
ном, вызывает восторг его биографа Гарнака*.
Говоря о роли Маркиона как инициатора в развитии хри-
стианской догматологии, нужно еще более заострить это по-
ложение в том смысле, чтобы признать Маркиона настоя-
щим основателем той религиозной философии, которую мы
находим в Новом завете: ведь ее верховным принципом яв-
ляется провозглашение «милосердного» Христа, умершего и
воскресшего ради спасения рода человеческого, прощающего
без всякой заслуги людей, исключительно за веру в его бес-
конечную благость.
К характеристике теоретической и организаторской дея-
тельности Маркиона, данной Гарнаком, я прибавлю еще
одно замечание: Маркион — предшественник составителей
Нового завета, поскольку он первый стал на путь компро-
мисса, соединения в «священном писании» сочинений, дог-
матологически не только несогласных, но и прямо противо-
положных друг другу, соединения не логического, а механи-
ческого, рассчитанного «с гениальным прозрением», как
говорит Гарнак, на примирение раздробленных религиозных
партий: каждая группировка находила там свою догматоло-
гию и как бы приглашалась допустить рядом с собой миро-
любивое соседство других направлений.
Несмотря на искусно задуманную попытку примирения,
Маркион не вызвал сочувствия представителей того направ-
ления, которые считали, что Христос уже являлся в Иеруса-
лиме в человеческом образе. Из «Апологии» Юстина видно,
что противникам Маркиона, как более строгим монотеистам,
особенно не нравился дуализм в мировоззрении Маркиона,
его противопоставление двух богов, доброго и злого. Впро-
чем, как мы сейчас увидим, мировоззрение преобладавшей
тогда в Риме партии во многом расходилось с гностическими
идеями маркионовой школы.
• A. Н а г n а с k. Marcion, стр. 68.
443
5. Юстин и составители евангелий
В то времен как Маркион принес в Рим мировоззрение,
выработанное в странах эллинизованного Востока, в сектант-
ской среде, уже отделившейся от иудейской религиозной фи-
лософии, у Юстина мы находим систему понятий, подготов-
ленную в центре империи и более благоприятную староиудей-
ским традициям: в этом сказывается, с одной стороны,
бдлыпая самоуверенность руководителей столичных церков-
ных общин, их привычка к мышлению в общеимперском мас-
штабе, а с другой — сила традиций иудейской диаспоры, кото-
рая как раз в Риме пустила наиболее прочные корни, насчиты-
вая от времен Цезаря до Юстина два века существования.
Вступление к «Апологии», поданной Юстином Антонину
Пию, поражает своим высокомерным, претенциозным то-
ном. Автор обращается к императору и его сыновьям, к сена-
ту и народу римскому «с прошением за весь род людей, не-
справедливо ненавидимых и оскорбляемых». В то время как
Маркион совершенно отстраняет Ветхий завет, как мировоз-
зрение отжившее, с наивной мифологией и узкопудейской
тенденцией, Юстин исполнен чрезвычайного уважения к
ветхозаветным «закону и пророкам». Моисей в глазах Юс-
тина был величайшим мудрецом всех времен, а иудейская
религия — древнейшей основной философией человечества.
Греческие философы и поэты были, по убеждению Юстина,
лишь значительно более поздними подражателями иудеев,
повторявшими к тому же в искаженном виде образы и сказа-
ния, созданные мудрецами.
У Юстина иное отношение к язычеству; чем у гностиков и
Маркиона: те видели в язьппшках.простосердечных детей при-
роды, более способных к восприятию божественной истины,
чем иудеи, закоснелые в формалистическом соблюдении своего
устарелого закона. Юстин, напротив, считает язычников людь-
ми, погруженными во тьму невежества, суеверия и нечестивых
помыслов. Языческих богов, действующих под влиянием стра-
стей и похотей, Юстин называет «демонами»; от них исходит
лишь соблазн людей к пороку и греху, к исполнению нечести-
вых обрядов, жертвоприношений и поклонения идолам.
Особенно существенно расхождение Юстина с Маркио-
ном по вопросу о том, какое значение имело апостольство и
кто были апостолы. В учении Маркиона нет речи о земном
явлении Христа; первым и единственным апостолом, возве-
стившим миру о Христе, выступает Павел. Юстин вовсе не
знает апостола Павла, в его рассказе на исторической сцене
444
появляются двенадцать апостолов — версия чисто иудейская,
отвечающая старинному делению Израиля на двенадцать ко-
лен. Смысл апостольства он объясняет следующим образом:
«По распятии и самые близкие его оставили и отреклись от
него, по после, когда восстал он из мертвых, явился им и
научил читать пророчества, в которых все это предсказано,
и когда увидели они его восходящим на небо и уверовали и
приняли силу, оттуда им посланную, то пошли по всему
роду человеческому, стали учить этому и получили имя апо-
столов». (Apol., гл. 50).
Я считаю приведенный выше отрывок чрезвычайно инте-
ресным для определения метода, которым работали «историза-
торы»- писатели, пытавшиеся составить «биографию» Хри-
ста. Ведь тут Юстин сам признался, что известия о земном
пребывании Христа опираются не на предания, сообщенные
близкими к нему людьми, а на толкование пророчеств; а этот
прием восстановления земной жизни Христа он без малейшего
колебания влагает в уста самому Христу, воскресшему из мер-
твых и научившему учеников своих читать пророчества, сде-
лавшему тем самым учеников своих «апостолами».
Догматолог находится в заколдованном круге: верить в
явление Христа на земле дблжно, потому что оно было пред-
сказано иудейскими пророками, а пророчества должны быть
приняты за истину, потому что их подтвердил своим явлени-
ем на земле Христос, который вдобавок научил понимать
пророчества по-настоящему.
Юстин говорит, что пророки предсказали два пришест-
вия Христа: «одно уже бывшее в виде человека бесславного
(атщод), страдающего, другое, когда он, как возвещено, со
славой придет с небес, окруженный ангельским своим сия-
нием» (гл. 52). В другом своем полемическом сочинении
«Разговор с Трифоном иудеем» (Dialogus cum Tryphone
iudeo, гл. 14) Юстин высказывается о явлении Христа сле-
дующим образом: «Приведенные мною слова пророков, Три-
фон, относятся частью к первому пришествию Христа, в ко-
тором предвозвещено ему быть бесславным, безобразным и
смертным, а частью ко второму его пришествию, когда он
придет во главе и на облаках небесных; тогда народ ваш
увидит и узнает того, кого пронзили, как предсказал Осия*,
один из двенадцати пророков, и Даниил».
Юстин видит перед собой трех противников: язычество,
* Не Осия, а Захария; это один из примеров небрежности и ошибок
Юстина в приведении цитат.
445
ересь (Маркиона) и иудейство. Отношение к ним со стороны
апологета не одинаково. Язычество, как мы видели, не вы-
зывает у Юстина никакого уважения: нечего тут спорить,
когда имеешь дело с невежеством и нечестивыми помысла-
ми. Однако язычество вызывает у Юстина страх, и притом
не как принудительная внешняя сила — хртистиане ведь не
боятся ни мучений, ни смерти — а как демоническое, дья-
вольское наваждение. Но Юстин верит в магическую силу
имени Иисуса, которое, будучи призываемо в молитвах, спо-
собно отгонять злых духов, заклинать действия демонов.
Юстин признает Маркиона противником по существу
и очень вредным по идеологии еретиком. Оспаривает он
этого врага открыто, когда восстает против дуализма,
против представления о демиурге, и скрыто, когда раз-
вивает учение о свободе воли (между тем, в «Посланиях
апостола Павла», тогда исключительно принадлежав-
ших школе Маркиона, говорится о предопределении, о
ничтожестве человеческой воли, о заранее решенной
участи прощенных и непрошенных грешников). Юстин
признает с сожалением силу влияния маркионовой шко-
лы: «Многие верят ему (т. е. Маркиону — Р. В.) и сме-
ются над нами» (Apol., гл. 58).
Самым сильным и опасным идейным противником сво-
им Юстин признает иудейство. Трудность положения Юс-
тина состоит в том, что спор идет о толковании одного и
того же источника — иудейских священных книг, в объяс-
нении которых противник располагает вековым опытом
предшествующих комментаторов, а христианский автор
делает лишь произвольные, ни на чем не основанные по-
пытки. Трифон, представитель консервативного иудейст-
ва, настойчиво задает один и тот же вопрос: «Скажите,
почему выражаемые пророками обещания послать народу
божьего избавителя от угнетающих его бедствий относятся
именно к вашему .Христу, которого вы сами изображаете
незаметным, невзрачным, бесславным». Вместо доказа-
тельств со стороны Юстина слышатся лишь декламации о
слепоте иудеев, об их неумении воспринимать глас божий.
В знании иудейских источников Юстин далеко уступает
своему противнику, смешивает ранних пророков (VII—VI вв.
до н. э.) с поздними (III—II вв. до н. э.). Так, например, в
качестве выдержки из Захарии, йророка эпохи Ахеменидов,
он приводит пророчество Даниила, относящееся к восстанию
Маккавеев, т. е. к эпохе столкновения иудейства с сирийски-
ми Селевкидамп. Хуже того: Юстин цитирует тексты, кото-
446
рых нельзя найти ни у одного из пророков,— тут уже дело
идет о благочестивом обмане.
Юстин придает огромное значение пророчеству Исайи:
«Вот дева зачнет во чреве, и родит сына, и наречется имя
ему Эммануил». На таком чтении текста основывается дог-
мат о непорочном зачатии. Но он сам приводит чтение
иудейских комментаторов, которое устраняет необходимость
веры в противоестественное чудо: «Зачнет во чреве и родит
молодая женщина»; при этом оказывается еще, что иудей-
ские толкователи относили слова Исайи к рождению царя
Езекии (Dialogus cum Тг., гл. 43).
В «Апологии», где дано много материала для восстанов-
ления «биографии спасителя», Юстин, как уже говорилось
раньше, упоминает три источника сведений о Христе: «Вос-
поминания апостолов», «Изречения Иисуса» и «Акты Пила-
та». Из этих трех частей, пока разрозненных, лишь потом
соединенных в одно целое в евангелиях Нового завета, Юс-
тин называет «евангелием» только первую, собственно пове-
ствовательную часть.
Композиция «Апологии» Юстина напоминает современ-
ные ему произведения греческой и латинской литературы,
написанные в биографическом жанре, классические образцы
которого даны Плутархом, Тацитом, Светонием. К воздейст-
вию греческой литературы следует отнести многократные
упоминания Юстина о Сократе. Насколько Сократ занимал
воображение христианского автора, видно из «Апологии»:
«Сократу никто не поверил, что он решился умереть за это
учение, напротив, Христу, которого отчасти познал и Со-
крат, ибо он был и есть слово (Хоуод), поверили не только
философы и ученики его, но ремесленники и необразован-
ные люди, презирая смерть» (II, 10).
Юстин ничего не говорит о размерах евангелического
творчества, но из других источников мы можем судить, что
оно было преизобильно. Ориген (начало III в. н. э.) упоми-
нает о следующих евангелиях: Матфея, Марка, Иоанна,
Луки, евангелии египтян, евангелии двенадцати, евангелии
Фомы, евангелии по Баснлиду, евангелии по Матфею, еван-
гелии Петра и наряду с ними еще о нескольких евангелиях,
называемых Деяниями Фомы, Андрея, Иоанна и еще таких
апостолов, которых не признает даже ни один из церковных
писателей*.
* Preuschen. Antilegomena, 1906, стр. 118.
447
6. Монтанисты
От описанных выше трех направлений существенно отли-
чается четвертое, связанное с именем Монтана. Проповедни-
ки, учителя и писатели трех первых хотя обращались к ши-
роким кругам населения, к людям всякого звания и профес-
сии, но в первую голову имели в виду образованную
читающую публику, писали для нее свои литературные со-
чинения. Монтан, уроженец Фригии, бывший жрец культа
богини-матери Кибелы, выступил в 156 г., объявив свою
проповедь единственно правильной, отвечающей истинному
завету Христа. Он называл себя параклетом, исполняющим
дело Христа. Его сопровождали две пророчицы, Прискилла
и Максимилла. Он возвещал близкий конец мира, прослав-
лял безбрачие и девственность, требовал строгого аскетизма,
подавления похотей, отказа от всех утех жизни. Его пропо-
ведь имела особенный успех среди бедных, необразованных
людей, но оказывала влияние и на людей образованных, ув-
лекая их своим энтузиазмом. Например, один из крупней-
ших церковных писателей, Тертуллиан, стал во второй поло-
вине своей жизни сторонником монтанистского движения.
Монтанпзм является как бы продолжением мессианизма
эпохи иудейских восстаний: подобно проповедникам того
времени, Монтан учил не о Христе, уже однажды посетив-
шем землю, а о Христе ожидаемом, Христе конца мира.
Весьма скоро монтанпзм вышел за пределы Фригии и
стал распространяться не только в странах восточного Сре-
диземноморья, но и на Западе, в Галлии, Испании, римской
Африке. Учение Монтана и его проповедь аскетизма сильно
беспокоили участников других христианских общин, органи-
зованных и управляемых людьми зажиточными. Народный
характер движения, его успех среди бедноты внушали им
боязнь преследования христиан вообще, что не устраивало
прочно организованные церковные общины, искавшие так
или иначе союза с государственной властью. Собирались си-
ноды, на которых принимались решения, осуждавшие мон-
танизм, высказывались по поводу учения монтанистов апо-
логеты, но во всех этих выступлениях чувствовались колеба-
ния и опасения.
* ♦
Таким образом, начиная с 40—50-х годов II в. н. э. широ-
кое религиозное движение стали называть христианским.
Как я только что показал на описании четырех главных на-
правлений, характерные черты христианского движения это-
го времени — многое л ойность, распадение на секты, не со-
гласные друг с другом и ожесточенно между собой вражду-
ющие.
Несмотря на этот внутренний разлад, христианское дви-
жение было настолько мощным и имело такой успех, особен-
но среди бедноты, вольноотпущенников и рабов, что не мог-
ло не вызвать тревоги в среде правящего класса Римской
империи. Эта тревога усилилась потому, что христиане вы-
ступали с притязаниями на особое правовое положение, не-
зависимо от строения и управления империи, враждебно от-
носились к существующим культам, в том числе к почита-
нию статуй императоров, которое считали «нечестивым
идолопоклонством».
Все принципиальные возражения против надвигающейся
новой религии, все опасения относительно ее умственно, мо-
рально и политически «разрушительного» влияния собраны
у Цельса, писателя 70-х годов II в. н. э. выдающегося пред-
ставителя «просвещенного язычества» того времени.
15. Виппер, т. 2
9.
ХАРАКТЕРИСТИКА
ХРИСТИАНСТВА В
УСТАХ
ПРОСВЕЩЕННОГО
ЯЗЫЧНИКА
(70-е годы II в. н. э.)
1. Литература о Цельсе
Цельс, сочинение которого АХт|Эт|д Хоуод («Правдивое
слово») известно нам благодаря обширным цитатам
из трактата церковного писателя III в. н. э. Оригена «Про-
тив Цельса», привлекал внимание многих историков идеоло-
гии, начиная с эпохи Просвещения. (Мосхейм, 1745 г.), как
резкий противник христианства раннего периода развития.
Несмотря на этот интерес специалистов, он не получил до-
статочно широкой и полной оценки. Между тем этот выдаю-
щийся по таланту и учености писатель и политик, сражав-
шийся во имя греко-римской культуры против христианства,
заслуживает изучения и сам по себе, как представитель ми-
ровоззрения высших классов римского общества времени по-
следних Антонинов и как свидетель развития христианства в
50 и 60-х годах II в.—времени исканий и колебаний, предше-
ствовавших построению новозаветного канона. Он застал
представителей христианской мысли в трудный период рабо-
ты над обоснованием догматов и над разрисовкой образа
«спасителя»— работы, которая представляет в эту пору вели-
чайший разброд и раздробление мнений.
450
Т. Кейм издал под заглавием «Celsus «Wahres Wort»,
alteste Streitschrift antiker Weltanschaung gegen das
Christenthum vom Jahre 178»F Zurich, 1873 r.N старательно
восстановленный из приводимых у Оригена цитат текст
«Правдивого слова» Цельса (собственно говоря, следовало бы
звать его Кельсом, но мы уже привыкли называть его Цельсом,
согласно произношению буквы «С» в романских и германских
языках). Кейм, либеральный теолог и ревностный христианин,
как бы непосредственно ощущает острые раны, наносимые ис-
кусным и блестящим язычником христианству; он сам горит
желанием стать новым апологетом христианства. Цель его пуб-
ликации — отдать справедливость опасному врагу, стоявшему у
колыбели христианства, представить его в подлинном виде, без
утайки, так сказать, во весь рост. Кейм видит в Цельсе очень
умного, но безнадежно закосневшего язычника, позиция кото-
рого скоро покачнется и уступит место бесконечно превосходя-
щему его противнику.
Совершенно иначе оценивает культурное значение «Прав-
дивого слова» Цельса французский философ Л. Ружье
(Rougier) в сочинении под заглавием «Celse ou le conflit de la
civilisation antique et du christianisme primitif»*. Исследование
Ружье стоит первым в ряду задуманной и редактируемой им
серии «Les maitres de la pens6e antichr&ienne», где за Цельсом
следуют неоплатоник Порфирий, император Юлиан, Симмах,
Аверроес, Джордано Бруно, Спиноза и Вольтер.
Если для Кейма «Правдивое слово» Цельса принадлежит к
невозвратимому пришлому, составляет документ погребенной на-
всегда античности, то Ружье приветствует его как зарю будущего,
как произведение мыслителя, воззрения которого оживут по-
том - в эпоху Возрождения XVI в. и Просвещения XVIII в. За
христианством Ружье не признает никаких заслуг в прогрессе
культуры и видит в нем только проявление обскурантизма, умст-
венное затмение, «коллективное безумие» (deraison collectif), ко-
торое отклонило человечество от благороднейшей цели приобре-
тения точного метода, ясного сознания мужественного усвоения
истины. Цельс, по мнению Ружье, своей критикой предвосхитил
на 16-17 столетий те выводы новоевропейской науки, которые
были достигнуты при посредстве громоздких и медлительных ме-
тодов, применявшихся учеными XVIII-XIX вв.
Историк не может следовать ни за тем, ни за другим из
двух противоположных суждений о Цельсе. И протестант
Кейм, и атеист Ружье, каждый на свой лад, модернизируют
* Paris, 1925 г.
15*
451
своих героев, один — христиан, другой — просвещенного
язычника. Их обоих можно упрекнуть в том, что они приме-
няют в своем анализе и в своей конструкции слишком широ-
кие категории, берут христианство и язычество как цельные,
сплоченные, неподвижные схемы, отвлекаясь от обстоя-
тельств ближайшего исторического момента.
На вполне правильный путь при изучении произведений
Цельса стал ученый А. Б. Ранович, который в 1933 г. издал
под заглавием «Античные критики христианства» собрание
текстов таких авторов, как Лукиан, Цельс, Минуций Фе-
ликс, Порфирий, Гиерокл, Юлиан, Либаний. Мы находим
Цельса в современной ему исторической обстановке и пол-
учаем возможность судить о язычестве и христианстве, каки-
ми были эти две идеологии во второй половине II в.
По мнению А. Б. Рановича, сочинение Цельса занимает
исключительное место среди произведений античности, на-
правленных против христианства. Это — одно из ранних
произведений, содержащих развернутую картину христиан-
ского учения; оно позволяет нам судить о том, каким пред-
ставлялось христианство римлянину II в.
2. Автор, время и цель составления «Правдивого слова»
Относительно личности автора «Правдивого слова» Ори-
ген высказывается не вполне ясно. В начале трактата он объ-
являет, что Цельс — эпикуреец, и притом тот самый, кото-
рый написал также резкое сочинение против магии и магов.
Если это так, то мы имеем дело с близким другом Лукиана,
заслужившим похвалу сатирика в качестве верного ученика
Эпикура —«божественного мудреца, освободившего челове-
чество от тьмы предрассудков». Однако в ходе своей работы
Ориген замечает, что критикуемый им автор признает и ма-
гию, и предсказания некоторых оракулов и пророков. Хри-
стианский апологет начинает колебаться и в дальнейшем все
более приходит к убеждению, что перед ним совсем другой
Цельс, только одноименный с обличителем мапш.
Ученые нового времени расходятся по вопросу о том, был
ли один Цельс, или два, или даже три. Ружье считает воз-
можным отождествить Цельса, которым восторгался Луки-
ан, с Цельсом, которого оспаривал Ориген, и сглаживает ка-
жущееся противоречие. По его мнению, эпикурейской мож-
452
но было бы назвать всю ту часть аристократии римского об-
щества, которая отошла от народных верований и находила
их примитивными, грубыми и вульгарными. Это не значит,
что Цельс в точности придерживался философской системы
Эпикура, его теоретико-философские убеждения слагались в
духе преобладавшего тогда синкретизма. В основе их было
представление о боге-разуме, управлявшем стройной, изве-
ка сущей вселенной с помощью неизмеримо низших демо-
нов. Эта религиозная философия не мешала Цельсу сохра-
нять известное благоговение перед старинными святынями,
признавать авторитет некоторых оракулов и пророчеств.
Цельс не отрицал наличия в мире элемента чудесного, но
только хотел, чтобы не злоупотребляли сравнительно редки-
ми, по его мнению, моментами этого чудесного, и выступал
против рыночных фокусников и знахарей, каких он много
видел во время своего путешествия по Финикии, Палестине
и Египту. Поэтому вполне примиримо, что Цельс писал про-
тив магии «ложной» и в то же время признавал возможность
показа чудес знатоками тайн природы, признавал возмож-
ность магии «правильной», чистой от обмана.
В своих разъяснениях относительно магии, примет, изре-
чений оракулов и пророков Цельс руководился еще одним
мотивом. Он был человеком близким к правительственным
кругам и в вопросах религиозной политики придерживался
известной просветительной и в то же время примирительной
программы. Рассудочный монотеизм, критическое отноше-
ние к мифологии он мог хранить про себя; по отношению же
к религии широких народных масс, живших традиционной
верой, исполнявших стародавние культы, он не хотел разру-
шительных действий критики; он принимал многое из рели-
гиозной старины, искал лишь очищения от суеверий и пред-
рассудков, разумного истолкования магических приемов и
обрядов.
В уме Цельса, в его литературной деятельности свобода
мысли, рационализм, критицизм, просветительство своеоб-
разно сплетаются с консервативными моментами, с повадка-
ми педагога и политика, опасавшегося «потрясения основ»
существующего строя. Таким же можно представить себе ми-
ровоззрение Марка Аврелия, к окружению которого принад-
лежал философ и писатель Цельс.
В вопросе о том, когда написано «Правдивое слово»,
Кейм и Ружье одинаково сходятся на определенной дате —
178 г. Оба они подразумевают краткий промежуток внешне-
политического затишья между подавлением восстания Ави-
453
дня Кассия и началом борьбы с большим нашествием гер-
манцев, приковавшим римские войска к дунайской границе.
В империи, несмотря на временный мир, было неблагопо-
лучно, а настроение народа тревожно. Чума, а также не-
сколько лет неурожая и голода опустошили многие провин-
ции. В 178 г. по ионийскому побережью Малой Азии про-
шло землетрясение, во время которого погиб великолепный
храм Аполлона, выстроенный Адрианом в Кизике. К этому
времени относятся «гонения на христиан» в разных местах
империи: простой народ видел в стихийных бедствиях выра-
жение гнева богов, вызванного пренебрежением к ним со
стороны «нечестивых иноверцев». Волновались не только
эти слои — даже правящие круги были обеспокоены тем, что
христиане систематически отстранялись от всего, касавшего-
ся благополучия государства, от защиты империи, от покло-
нения ее богам и от службы их божественным представите-
лям на земле — императорам.
Ружье высказывает предположение, что Марк Аврелий
перед походом на север, откуда ему уже не суждено было
вернуться, поручил Цельсу, как ближайшему и наиболее
способному из своих сотрудников, записать книгу для обли-
чения и укрощения этих опасных врагов империи, не без
попытки, однако, найти пути к примирению с неверными от-
павшими подданными, привлечь их снова в лоно империи.
Насколько серьезной считал Цельс опасность, гро-
зившую империи, показывает его вступление к «Правди-
вому слову». Он отмечает здесь, что «появилась новая
порода людей, тесно объединившихся против всех суще-
ствующих религиозных и гражданских установлений,
людей, преследуемых судом, которые, однако, похваля-
ются ненавистью всех других к ним, христианам. В то
время как дозволенные общества собираются открыто,
публично, эти сходятся тайно на незаконные собрания
для того, чтобы развивать и применять свое учение. Они
связаны между собою обязательствами, более для них
священными, чем какие бы то ни было клятвы, соединя-
ются в упорнейший заговор против законов для того,
чтобы легче было сопротивляться всем опасностям и из-
бегать угрожающих им наказаний»*.
Цельс заявляет о своем уважении к религии всех наро-
дов, о допущенной в империи всеобщей веротерпимости, но
напоминает о необходимых условиях, которые должны со-
* Ссылки на сочинение Цельса Хоусх; » даются по изданию
L. Rougier, Paris, 1925.(Praef., 1).
454
блюдаться верующими любой религии. «Пусть не подумают,
что я предлагаю добиваться от христиан отречения силой
или заставлять их обманывать власти и судей притворной и
ложной уступчивостью. Люди, проникнутые возвышенной
мыслью, стремящиеся к сближению с божеством, с которым
они чувствуют свое сродство, достойны уважения... при од-
ном только условии: их вера должна быть разумно обоснова-
на. В этом отношении христиане грешат неисполнением са-
мых элементарных требований логики. На все вопросы и не-
доумения, на всякую критику их учения они отвечают: «Не
исследуйте, не обсуждайте ничего, отдайтесь вере, вера вас
спасет! Их ослепление идет еще дальше: по их словам, муд-
рость мира сего есть безумие перед лицом бога всемогуще-
го». (Praef., 4).
«Все народы наиболее старинного происхождения: египтя-
не, ассирийцы, халдеи, одрисы, персы, самофракийцы (гре-
ки), по мнению Цельса, сходятся в своих основных веровани-
ях, имеют почти одинаковые предания. Вот у кого — и ни у
кого иного — следует искать источник мудрости, которая потом
тысячей ручьев распространилась по всему свету. Их мудрецы,
их законодатели: Лин, Орфей, Мусей, Зороастр,— самые ста-
ринные толкователи философии и права. Никому не приходи-
ло в голову включать иудеев в число предков человеческой
образованности и ставить их Моисея наравне со старинными
мудрецами древности. Моисей услыхал лишь рассказы, ходив-
шие среди народов более мудрых, и передал своему племени -
номадам, пасшим овец и коз; эти номады поддались на выдум-
ки, достойные лишь невежд (Praef., 5).
Вот источник, из которого черпало свое учение христиан-
ство. Но в последнее время христиане нашли себе среди
иудеев нового Моисея, который соблазнил их и увлек еще
дальше. Он слывет у них сыном божьим, и он — основатель
их учения». «Он, пишет Цельс, собрал вокруг себя людей из
простонародья, нравственно испорченных и грубых, како-
вые обычно составляют свиту таких знахарей и обманщиков;
кучка эта разрослась так, что теперь они выражают претен-
зии на всеобщее признание. Справедливость требует сказать,
что среди них немало людей честных и добропорядочных,
вовсе не лишенных образования, пытающихся оправдать
свои убеждения посредством аллегорий» (Praef., 6). К ним-
то и обращается Цельс с тем, чтобы они, если действительно
хотят быть честными и искренними, выслушали голос разу-
ма и истины.
455
3. Обличение христианства со стороны иудейства
У ранних христиан не было противника более опасного,
чем представители иудейской ученой религиозной филосо-
фии. Они были свидетелями первых самостоятельных шагов
ереси, отклонившейся от веры предков; они видели в хри-
стианах заблудших детей, отрекшихся от своих родителей.
Развитие христианской религиозной философии и христиан-
ского мифотворчества встретило суровый отпор со стороны
консервативной религиозной иудейской мысли: появилась
обильная полемическая литература.
В одном отношении христианские мифотворцы имели ус-
пех: они заставили своих последователей поверить, что осно-
ватель их учения, Иисус Христос, был реальной личностью,
сыном галилейского плотника, пророком, распятым в Иеру-
салиме. Создание христианскими писателями исторического
образа «спасителя» имело, однако, свою оборотную сторону:
оно побудило их противников уступить на путь историче-
ских догадок и изобретений; в противоположность христи-
анской благочестивой мифологии возникла мифология анти-
христианская.
«Не отрицая имен и фактов, упоминаемых в «биогра-
фии» Христа, иудейские сочинители приписывали их пре-
ступному обманщику: тайно рожденный от греха Марии с
римским солдатом Пантерой, бежавший в Египет и научив-
шийся там магии, Иисус вернулся в Палестину, объявил
себя Христом,' сыном божьим, собрал вокруг себя шайку
бродяг, обманывал народ ложными чудесами, пророчества-
ми о приближении суда божья на земле, но, будучи выдан и
покинут своими последователями, подвергся заслуженной
им позорной казни» (I, 1, 7).
Это ожесточенное столкновение двух религиозно-фило-
софских и мифотворческих школ чрезвычайно пригоди-
лось Цельсу в его полемике против христианства. Прежде
чем выступить самому с принципиальной критикой, он вы-
пускает в бой представителя консервативного иудейства,
ученого раввина, нападающего на христианство как на
легкомысленную, полную противоречий, недобросовест-
ную ересь, а на ее основателя — как на вредного обманщи-
ка и соблазнителя народа.
По замыслу автора, иудейский ученый обращается с речью к
основателю христианского учения, как к живому лицу, дерзкому
самозванцу, как будто еще совсем недавно выступавшему в Па-
лестине. «Ты начал с того, что придумал себе родословную,
456
заявляя претензию на рождение от девы. На самом деле, ты
родился от бедной поселянки, жены плотника. Эта женщи-
на, уличенная в прелюбодеянии, была прогнана мужем сво-
им, плотником по ремеслу, после чего, блуждая и скрывая
свой позор, она родила тебя тайно» (I, 1,8).
Раввин высмеивает легенду о божественном происхожде-
нии Иисуса. «Как мог небожитель полюбить женщину, не
выдававшуюся ни богатством, ни царским происхождением,
не известную даже своим близким соседям? А потом, когда
плотник выгнал ее из дому, ни божья сила, ни Логос столь
искусный в красноречии, не смогли уберечь ее от столь по-
стыдной участи. Во всем этом нет ни малейшего признака,
который давал бы предвкушение приближающегося царства
божья... Что это за бог, что это за сын божий, если отец не
мог спасти его от казни, а сам он не мог ее избегнуть. Нет,
твое рождение, твои дела, твоя жизнь обличают в тебе не
бога, а человека, и притом ненавистного богу жалкого кудес-
ника!» (I, 1, 9).
Вслед за этим драматическим монологом Цельс застав-
ляет ученого раввина произнести горячую речь, обращен-
ную к христианам, где правоверный иудей предлагает сек-
тантам образумиться. «С чего это взялось, что вы, сооте-
чественники мои, отступились от закона праотцев наших,
что дали себя одурачить на самый смешной манер. Ведь
основой вашей веры послужила наша религия — как же
можете вы теперь отрекаться от нее? Вы вменяете нам в
преступление то, что мы не признали предсказанного на-
шим же пророком сына божья, умертвив самогб вестника
небес, и этим оскорбили бога всевышнего. Но как могли
мы признать богом самозванца, обличенного уже тем, что
он не исполнил ни одного из своих обещаний и ничего не
смог сделать, чтобы избегнуть ожидавшей его позорной
казни. Какой же это бог, если он не сумел подчинить себе
учеников своих, которые либо предали его, либо отрек-
лись от него. Хорошему полководцу, командующему мас-
сой воинов, никто не подумает изменять; атамана разбой-
ников, хоть он и собирает вокруг себя злодеев, никогда не
бросят они на произвол судьбы. А тут недостойное, трус-
ливое поведение приписывается богу!
Ссылка на то, что все случившиеся беды были предус-
мотрены и предсказаны, есть не что иное, как ловкий выверт
потерпевших неудачу заговорщиков, потому что всякий, кто
предупрежден о грозящей ему опасности, примет все меры,
чтобы ее избегнуть, и если бы заговорщики узнали, что за-
457
мысел их раскрыт, они изменили бы свое решение. Самый
факт, что случившиеся события не могли быть предупрежде-
ны, показывает, что они и не были предсказаны. Откуда эти
противоречия и нескладности? Да все дело в том, что все
ваши рассказы — не что иное, как басни, которым вы не су-
мели придать даже подобия вероятности, хотя отлично изве-
стно, что вы три, четыре раза и более того переправляли
текст своего евангелия, чтобы увернуться от бросаемых вам
упреков и обвинений» (I, 2, 15).
Иудейский «ученый» укоряет христианских теологов за
фантастические преувеличения, за отождествление хвастли-
вого мага Иисуса с чистым, возвышенным Логосом, за при-
думанную ими генеалогию Марии, выводящую ее от царей
иудейских. Наконец, в отношении центрального чуда — вос-
кресение Христа — в упор ставится вопрос: кто видел воск-
ресшего? «Женщины, находившиеся в экстазе, еще несколь-
ко человек с расстроенным воображением, которым приви-
делся ангел, сдвинувший тяжелый камень с гробницы. Но
ведь совсем незачем было показываться таким никому не из-
вестным людям. Если Иисус хотел доказать свое воскресе-
ние, он должен был появиться публично и безбоязненно,
пойти к врагам своим, к судьям» (I, 2, 28).
4. Иудейство и христианство, рассматриваемые как суе-
верия
Переходя к возражениям принципиального характера,
Цельс покидает своего временного союзника - ученого иудея
от мировоззрения которого он чувствует себя очень далеким.
Сам он объединяет иудейство и христианство как примитив-
ные варварские учения.
«Нет ничего смешнее диспутов между христианами и
иудеями по вопросу об Иисусе; тут надо вспомнить поговор-
ку: «спор о тени осла». Обе стороны сходятся в том, что
пророчества предсказали пришествие спасителя рода челове-
ческого, и расходятся в том, совершилось это пришествие в
действительности, или нет. В данном случае иудеи испытали
от последователей Иисуса то же самое, что они сделали в
отношении египтян, от которых они отколололись, а причиной
того и другого поступка был беспокойный мятежный дух,
заставлявший сектантов уходить от кормившего их обще-
ства. У христиан это влечение к новшествам продолжается,
дробит их на множество ересей, враждующих между собой
458
так, что иногда кажется — у них нет ничего общего, кроме
имени. Несмотря на свою раздробленность, христиане опас-
ны своим сектантским рвением создать себе покорную паст-
ву последователей. Среди мифов и преданий, заимствован-
ных у разных народов, христиан занимают по преимуществу
рассказы о замечательных чудотворцах, которые после смер-
ти причислялись к богам, как Геракл, Дионис, или которые
появлялись на земле воскресшими в просветленном виде,
как. Асклепий. Из деталей мифологических анекдотов не
могло не привлечь внимание богоискателей чудо таинствен-
ного исчезновения из ковчега спрятавшегося там от пресле-
дования Клеомеда Астипалейского» (II, 3, 33 сл.).
Крайне отрицательно относится Цельс к приемам пропаган-
ды, применяемым христианами, с презрением говорит он и с-
той социальной среде, где христиане вербуют себе последова-
телей. «Постоянно слышишь их заявления: «пусть не показы-
вается к нам ни один образованный человек, ни один мудрец и
вообще никакой умник; для нас они представляют лишь зло.
Напротив, если кто простоват, невежествен, кто еще не достиг1
совершеннолетия — вот желанные нам люди». Если они только
такой народец считают достойным их бога, то ясно, что они
способны обратить в свою веру только бестолковое и низкое
простонародье, рабов, женщин и малых детишек. Каким это
образом для ученых, образованных умение и охота слушать
ясную и красивую речь вдруг оказались злом, сделались поме-
хой в усвоении истины и познания бога? А впрочем, как раз
именно подобный вздор распространяют уличные вещатели,
рыночные пророки. Они только и смотрят, чтобы ушли из их
поля зрения старшие по возрасту, рассудительные и образо-
ванные господа и хозяева, и тогда расставляют палатки и рас-
кладывают свой дешевый и сомнительный товар перед невеже-
ственными ремесленниками и чернорабочими. Туда же, в эти
затхлые лавчонки, идут и христиане. В частных зажиточных
домах они держатся того же приема; избегают степенных и
толковых взрослых мужчин, в присутствии отца семьи помал-
кивают, но стоит тем уйти, как они принимаются городить свои
басни рабам, слабо соображающим женщинам и детям. С осо-
бенным усердием обрабатывают они незрелую молодежь, вну-
шая юнцам не подобающие мысли в отношении родителей и
старших, которых они рисуют отсталыми, погрязшими в пред-
рассудках» (II, 3, 37).
Цельс отмечает огромный успех христианской пропаган-
ды среди чесальщиков шерсти, кожевников, шерстобитов и
тому подобных людей черной работы. В мастерских и в хар-
459
чевнях проповедники новой веры находят полный простор,
встречают жадное внимание и сочувствие. Не будучи в со-
стоянии понять это явление, Цельс видит в нем только пого-
ню прововедников за дешевым успехом в среде простолюди-
нов, что его крайне возмущает. Поведение христиан он счита-
ет недобросовестным, безнравственным. Но и по содержанию
своему проповедь христиан представляется ему верхом неспра-
)ведливости.
Казалось бы, к кому в первую голову надо идти с призы-
вом, как не к людям чистой души, честным и праведным: ведь
незапятнанные нравственно люди — лучшие товарищи жизни
(oi&vapaprriToiPeXTiougKoivcdvoiPiou). Так нет же! «У христи-
ан,— говорит Цельс,— как раз наоборот: самые милые, желан-
ные люди, которых они лелеют, за которыми ухаживают,—
грешники, имеющие на душе какой-нибудь проступок, наруше-
ние нравственного закона, фактически негодные элементы об-
щества, нередко воры, убийцы. Христиане говорят с ударением
в своем евангелии: Христос пришел не к праведникам, а к
грешникам; грешникам обещано царство небесное, если они
принесут достодолжное покаяние. Но что это означает? Пра-
веднику нечего обращать свои взоры к небу: бог не удостоит
его внимания. Дело идет не об установлении справедливо-
сти, не о вознаграждении по нравственным заслугам, а о по-
щаде, помиловании за усердие в покаянных молитвах. Какое
же вместе с тем неизменное понятие о боге всевышнем: его
воображают полным лицеприятия, доступным лести власти-
телем. Чем больше будет ему кланяться человек, тем легче
заработает себе спасение» (II, 3, 38).
Идея нисхождения бога на землю кажется Цельсу на-
столько детски наивной, что не стоит тратить слов для ее
опровержения. Зачем понадобилось богу спускаться на зем-
лю? Чтобы узнать, что творится среди людей? Но ему и без
того все известно. Или же мощь его так ограниченна, что для
исправления всех бед, несовершенств, грехов и преступле-
ний оказалось необходимым личное его вмешательство, и он
не мог передать роль преобразователя никому иному? Воп-
лощение бога, его появление в виде человека нельзя согласо-
вать с величием и достоинством высшего правителя мира.
Составляет ли нисхождение на землю действительное пре-
вращение бога в существо низшего порядка или это только
мнимый акт, рассчитанный на обман чувств людей — все рав-
но, такие действия противны самой натуре божества.
Досадой, презрением к предрассудкам иудеев и христиан
звучит самая резкая страница «Правдивого слова», по силе
460
не имеющая себе ничего равного во всей многовековой анти-
христианской литературе. «Вся эта порода — и иудеи, и хри -
стиане — похожа на стаю летучих мышей, или муравьем, вы-
лезших из дыры, или лягушек, заседающих возле болотца,
или дождевых червей, копошащихся в трясине, ведущих
спор о том, кто из них самые большие грешники на земле.
Не слышится ли вам, как эта животинка разглагольствует:
ведь только нам, и нам одним, бог открыл и предсказал все,
что будет совершаться на свете. У бога вовсе нет заботы к
остальному миру; небеса и землю он покидает на произвол
судьбы и печется только о нашей участи. Мы — единствен-
ные на свете существа, с которыми он общается через вест-
ников своих, мы - единственные, кого он любит, потому что
мы сотворены по образу и подобию его самого. Все нам под-
чинено: земля, вода, воздух, светила сотворены ради нас и
предназначены нам служить; и лишь ради нас, так как мно-
гие из наших впали в грех, бог придет лично или пошлет
своего сына, чтобы сжечь злое отродье и нам, вместе с ним,
богом, насладиться блаженством вечной жизни» (II, 3, 44).
В том же пренебрежительном тоне перебирает Цельс ми-
фологию и первобытную историю иудеев, рассказанную в
книге Бытия. В глазах философски мыслящего грека или
римлянина — это старушечьи сказки, поражающие своей ме-
лочностью и низким моральным уровнем.
За непрерывной иронией у Цельса скрывается глубокая
антипатия представителя античной, греко-римской культуры
к иудео-иранскому мировоззрению. Все ему тут не нравится:
и наличие доброго и злого начал, и антропоморфное пред-
ставление о боге, раздражительном и гневливом, с неожи-
данными порывами ненависти и любви, и претензия неизве-
стного в истории народа на то, что в мире все должно служить
ему, избраннику божью. Ратуя против антропоцентризма,
Цельс вставляет в свое изложение характерный для естест-
вознания того времени экскурс о жизни некоторых предста-
вителей животного мира: «У пчел, так же как у нас, есть
свои войны, свои победы, совершается истребление побеж-
денных, есть, как у нас, селения и города, есть часы труда и
часы отдыха, есть наказание за леность и измену. Муравьи
не уступают нам в том, что касается предусмотрительности
и заботы о взаимной помощи: они помогают товарищам,
когда те устают в работе; они относят умирающих в осо-
бые места, которые служат семейными кладбищами.
Встречаясь друг с другом, они ведут переговоры, за-
блудшихся возвращают на истинный путь. Они как бы об-
461
ладают всей полнотой разума, чувством общественности,
языком для передачи своих желаний» (II, 4, 53).
Эта страничка дает нам важный материал для выяснения
того мировоззрения, из которого исходил Цельс в своей кри-
тике идеологии иудео-христиан. Здесь еще звучат традиции
школы, лежащие в основе «De rerum natura» Лукреция и
«Historia naturalis» Плиния Старшего. Однако у Цельса уже
нет материалистического мировоззрения Лукреция, считав-
шего, что все в мире создано без вмешательства богов. Цельс
унаследовал мировоззрение стоико-платоническое, которому
первое обоснование на римской почве дал Сенека. Суть его
сводится к следующему: в мире правит духовное начало,
есть бог и боги, но они рассматриваются не как личности, а
как принципы; верховный бог есть разум мироздания, гар-
мония его, боги второстепенные суть эманации мировой
энергии, правители образующих мировую жизнь стихий.
Этот поворот от атеизма к религиозной философии еще
не влечет за собою крушения общей научной системы, со-
зданной Демокритом и Эпикуром, перенесенной на римскую
почву Лукрецием; рационалистический взгляд стоико-плато-
ников не допускает вторжения в мировую жизнь элемента
чудесного, сверхъестественного и противоестественного, не
допускает также и антропоморфизма — перенесения на миро-
вые силы и мировые отношения человеческих помыслов,
вожделений и страстей, не допускает, наконец, и антропо-
центризма — понятия о том, что все в мире ради человека
создано и должно ему служить.
Если в понятиях о мироздании и мироуправлении Цельс
продолжает держаться методов передовой античной филосо-
фии, то нельзя сказать того же о его взглядах на органиче-
скую природу человека. У него нет ясности в суждении о
судьбе души после смерти. Цельс сходит с вершин стихийно-
го материализма и идет навстречу реакции по направлению,
наметившемуся в римской философии у Сенеки; он допуска-
ет существование духовного начала в мире, допускает пере-
селение душ.
В данном случае представители греко-римской филосо-
фии — Сенека, Плутарх, Эпиктет, Апулей, Цельс — делают
шаг навстречу дуализму и мистицизму. Однако между двумя
мировоззрениями, языческим и христианским, остается все-
таки значительная разница. Цельс никак не может принять
зародившееся в иудействе и перешедшее к христианству
представление о воскресении умерших, о возвращении души
в то же тело. Эта мысль всячески претит ему: со стороны
462
научно-философской он находит здесь противоестественное
явление, нарушение гармонического взаимодействия элемен-
тов; со стороны эстетической его отталкивает грубость фан-
тазии о превращении гниющего, разлагающегося тела в ка-
кое-то просветленное навеки существо.
На всем протяжении второй части своего сочинения
Цельс критикует религиозную философию и мифологию
иудеев и христиан вместе, как одну связную систему варвар-
ских, по его мнению, понятий. Однако под конец этогс
сплошного обвинения он неожиданно делает поворот к оп-
равданию иудейства, признанию его допустимости в госу-
дарстве; сделав подобное ограничение, он с тем большей си-
лой обрушивается на христианство, как на врага существую-
щего социального порядка. Эти его замечания характерны
для политического сознания верноподданного многоплемен-
ной, многоязычной, многоисповсдпой Римской империи; они
помогают нам понять религиозную политику императоров II в.-
своеобразную веротерпимость, соединенную с крайним недо-
верием к пропаганде всяких новшеств.
Иудеи в глазах Цельса имеют то преимущество, что со-
ставляют отдельную народность, утвердившуюся издавна на
определенной территории, выработавшую свои строго со-
блюдаемые законы и обычаи. В этом смысле иудеи не отли-
чаются от других народов и обладают своими особыми зако-
нами, обычаями и верованиями. Нравы и понятия могут
быть чрезвычайно различны, даже противоположны, напри-
мер: у индусов каннибализм — святое дело, а у эллинов -
предмет отвращения. Если бы произвести опыт над всем че-
ловечеством и предложить всем народам свободный выбор
законов, то, без всякого сомнения, каждый выбрал бы себе
свои привычные законы и обычаи.
Конечно, иные обычаи иудеев, например обрезание, вы-
зывают сильные возражения как жестокие и вредные, но
можно напомнить, что обрезание есть также у египтян и кол-
хидян. Пусть иудеи сохраняют свои законы и обычаи, по-
скольку они служат их объединению — это им не в укор;
другое дело, если вздумают принимать иудейский закон ино-
племенники — это уже будет тяжелым проступком.
Из этого правила исключаются христиане, так как они
оторвались от иудейства, отреклись от отечественного зако-
на, у них нет родины, нет традиций прошлого, нет скрепля-
ющего общественного начала, в их среде господствует разгул
личных мнений и повадок. Оттого они представляют вели-
чайший разброд верований и толкований, делятся на мно
463
жество сект и группировок, последователи которых при-
мыкают к отдельным руководителям, нередко называются
их собственными именами (Цельс знает маркионитов, гар-
пократиан, называет еще несколько имен, потом совершен-
но исчезнувших).
В третьей части «Правдивого слова» Цельс приступает к
описанию идеологических новшеств христианства. Что это за
предмудрость, которую они объявляют божественной, превос-
ходящей человеческое разумение? Каковы источники учения,
возвещаемого в качестве непререкаемой истины? Цельс выска-
зывает суждение очень решительное: все учение христиан есть
не что иное, как грандиозный плагиат, мозаический подбор за-
имствований из греческой философии и поэзии. На первом ме-
сте тут сочинения Гераклита и Платона, Гомера и Гесиода, дра-
матургов и, наконец, молитвенные тексты, мистерии.
По мнению Цельса, все новшества христиан восходят к
каким-либо старинным, плохо понятным мифам, напр. они
слышали о переселении душ и сделали из этого верования
учение о воскресении умерших, о появлении их перед лицом
всевышнего в тех же телах, в которых душа пребывала при
жизни. Их невежество, их падкость на суеверные фантазии
особенно ярко сказались в создании ими догмата о воплоще-
нии сына божья. Если раньше Цельс отвергал этот религиоз-
ный образ как логически недопустимый, как невозможное
нарушение законов мироздания, то теперь, разбирая совер-
шенный христианами плагиат, он отмечает также антихудо-
жественный характер христианской мифологии.
«Если уж было непременно нужно, чтобы дух божий
воплотился в теле человека, так, по крайней мере, для
этой цели должна была послужить выдающаяся личность,
статный, красивый, сильный человек, обладающий звуч-
ным голосом и красноречием. Было бы совершенно недо-
пустимо, чтобы такой человек, предназначенный вопло-
щать в себе божественную добродетель и особую мудрость,
не выделялся из остальной массы своими исключительны-
ми качествами. А между тем Иисус был таким же обыкно-
венным человеком, как все другие: если верить рассказам,
он был мал ростом, некрасив, а в наружности его не было
ни тени благородства» (III, 4, 84).
Смерть через распятие, т. е. позорная казнь, предназна-
ченная для людей низкородных (humiliores) и недопустимая
для людей высших классов, возмущает аристократическое
чувство Цельса, причем он ставит в вину почитаемому хри-
стианами пророку отсутствие мужества, страх, отчаяние, ко-
464
торым он под конец отдался. «Старинная Греция знала геро-
ев, погибших насильственной смертью, но встретивших ее с
горделивым достоинством. Если вам непременно хотелось вве-
сти новшество, вам было бы лучше заняться не Иисусом, а
кем-либо иным из тех, кто умер благородно и, согласно мифу,
перешел в мир богов. Если вы не захотели принять Геракла
или Асклепия, удостоившихся божественного культа, то отчего
было не взять Орфея, вдохновенного поэта, трагически погиб-
шего. Или уж если искать примера мученической смерти, отче-
го бы не увлечься личностью Анаксарха, который, будучи
ввергнут в мельничную ступку, под ударами молота, твердил
до последнего издыхания: «Топчи, топчи, Анаксарха не рас-
топчешь!» Впрочем, Анаксарха как патрона у вас предвосхити-
ли «физики», корпорация которых давно чтит его как своего
героя-покровителя. А отчего бы вам не взять Сивиллу, пред-
сказаниям которой вы придаете такой высокий авторитет? Вы
могли бы признать ее дочерью божьей. Вместо того вы обма-
ном вставили в ее пророчество множество нечестивых, бого-
хульных слов и считаете богом того, кто после постыдной жиз-
ни подвергся позорнейшей смерти» (III, 4, 93).
5. Попытка вернуть христиан в лоно империи
В четвертой и последней части «Правдивого слова»
Цельс совершенно изменяет и тенденцию, и тон своей рабо-
ты. Он прекращает резкие и язвительные насмешки над но-
ваторами религии, соглашается на допущение христианства
как оно есть, умалчивает о его недостатках. Цельс предлага-
ет христианам вьрйти из тайной оппозиции и стать верными,
добрыми подданными империи.
Он высказывается здесь уже не как философ и литера-
тор, а как политик, администратор, блюститель спокойствия
и порядка в империи. Сам он — верноподданный слуга импе-
рии; небесное царство всевышнего и подвластных ему богов
он уподобляет окружению римского императора с подчинен-
ными ему легатами, преторами и т. п. Христиане крайне тре-
вожат его, как элемент мятежный, подрывающий основы им-
перии. Он готов приложить все усилия, чтобы, не принуж-
дая, не запугивая, а действуя путем убеждения, привлечь их
к повиновению государству, что для него в первую голову
означает примирение христиан с государственным культом —
с греко-римскими богами.
«Христиане не выносят самого вида храмов, алтарей и ста-
465
туй богов. Сплошным отрицанием обрядов римской религии
они становятся на опасную дорогу, равняются со скифами,
ливийскими кочевниками, безбожными китайцами и други-
ми народами, который слывут за самых нечестивых и безза-
конных на свете. Вы, христиане, оправдываете свое отвра-
щение к культу статуй тем, что истуканы сделаны из мерт-
вой материи, камня, дерева, глины грубыми, нечестивыми
ремесленниками. Подумаешь, какое открытие вы сделали!
Да ведь Гераклит давно уже сказал, что молиться идолам в
храмах, не понимая, что такое боги и герои,— все равно, что
кричать, обращаясь к стене. Разве вы не видите, что изобра-
жение богов — не что иное, как благочестивые дарения, им
приносимые? А если вы клянете статуи за их человекоподо-
бие, так вы себе противоречите: не сказано ли в вашей свя-
щенной книге, что бог сотворил человека по своему подо-
бию?» (IV, 4, 97).
Нетерпимость христиан ко всем другим культам не может
быть оправдана, с точки зрения Цельса, еще потому, что они
непоследовательны и в другом отношении. Они осуждают мно-
гобожие, твердят постоянно, что нельзя служить одновременно
нескольким господам, а между тем сами нарушают единобожие,
поклоняются двум богам — отцу и сыну, даже ставят последнего
выше, чем первого. Их постоянный припев, что они не хотят
падать ниц перед богами, потому что это — демоны, носители
злого начала и слуги сатаны, основан на непонимании гармонии
мироздания: бога низшие суть лишь исполнители воли верхов-
ного Разума, правители стихий, отдельных элементов, подчи-
ненных всевышнему, от которого может исходить только благо.
Христиане не замечают того, что в их собственной космогонии
выступают второстепенные божественные силы в виде ангелов,
посылаемых всевышними на землю для вещания его воли лю-
дям. Это такие же демоны, как отвергаемые или проклинаемые
ими греко-римские боги. Не надо же быть столь мелочными и
близорукими, чтобы упираться в различие имен, чтобы считать
Зевса, Аполлона, Гермеса и т. п. по существу отличными от Адо-
наи, Саваофа, архангела Михаила.
Цельс хочет внушить христианам, что им не следует про-
клинать многобожие не только потому, что они сами ему не
чужды,но и потому, что в разумно понимаемом политеизме
есть своя воспитательная, полезная для государства сторона.
Небесное царство представляется ему прообразом земной
империи: боги, посредствующие между всевышним и людь-
ми, кажутся как бы наместниками монарха; повиновение им,
почитание их — не только выполнение высшего долга для
466
всех подданных, но вместе с тем акт благочестия, прославле-
ние высшего бога, выражение ему благодарности за ниспо-
сылаемые дары и милости.
Вооруженный такими аргументами, Цельс в своем обраще-
нии к христианам открыто становится на утилитарную почву.
Он увещевает отщепенцев и грозит им в случае неповиновения.
«Христианам предстоит сделать выбор между двумя крайними
решениями: или, если они упорствуют в своей ненависти к де-
монам, отказаться от всех даров природы, поскольку все идет
от богов, т. е. перестать жить, исчезнуть с лица земли, или
воздавать богам благодарность, приносить им первинки от пло-
дов земных, раз понято их человеколюбие, их забота о людях.
Последнее решение надо принять уже потому, что в противном
случае все эти сатрапы, преторы и прокураторы, как они назы-
ваются у персов и римлян, а также правители более мелкие
могут принести людям очень большой вред, когда увидят пре-
небрежение к себе» (IV, 4, 103).
Нет ничего дурного в том, увещевает Цельс христиан,
чтобы искать благорасположение сильных мира сего, царей,
потому что они ведь получают власть от бога. От христиан
не требуется свершения каких-либо нечестивых действий.
Они только не должны уклоняться от больших обществен-
ных празднеств, освящаемых жертвоприношениями богам;
ведь если боги не существуют вовсе, как это думают некото-
рые ревнители, в таком участии нет никакого зла; если же
боги существуют, то оказываемый им почет есть прямое бла-
го, поскольку мы воздаем через этих посредников воли все-
вышнего хвалу ему самому.
«Нет ничего дурного в том, убеждает Цельс христиан,
чтобы произносить клятву именем императора, который да-
рует нам великое благо всеобщего мира и спокойствия. Но
если вы, напротив, вздумаете подрывать верность государю,
он вас накажет. Если бы вам стали подражать в неповинове-
нии и другие его подданные, империя сделалась бы скоро
добычей варваров, и это было бы концом не только вашей
хваленой религии, но и вообще всякой мудрости на свете»
(IV, 4, 115).
Цельс, однако, не хочет кончать свое сочинение угрозой
и в заключение обращается к христианам: «Поддержите им-
ператора всеми силами, какие есть в вашем распоряжении,
разделите с ним защиту права; сражайтесь за него, если того
потребуют обстоятельства; помогите ему командовать армия-
ми. Чтобы достигнуть этой цели, прекратите ваш отказ от
гражданской и военной службы, участвуйте в исполнении
467
общественных обязанностей ради спасения законности и для
соблюдения истинного благочестия» (IV, 4, 117).
6. Классовая ограниченность мировоззрения Цельса
При изучении «Правдивого слова» Цельса нельзя не по-
ставить себе вопроса: почему выраженная в нем столь разум-
но обдуманная система воззрений уступила противоречивой
и наивной идеологии христианства.
Само собою разумеется, этот вопрос в целом очень сло-
жен, но Цельс дал нам один аргумент, в котором заключено
яркое, наглядное объяснение победы новой религии.
Я разумею несколько раз повторенный Цельсом упрек
христианам в том, что они избегают встречи со взрослыми,
рассудительными, образованными людьми и обращаются к
рабам, женщинам и детям, мастеровым и ремесленникам. В
ответ на это христиане в свою очередь были вправе поста-
вить в вину аристократическому умнику его презрение к
простым людям, бедным, угнетенным судьбой, забитым
нуждой и работой, его внимание к обеспеченной части чело-
вечества и пренебрежение к страдающим.
В самом деле, кто мог читать «Правдивое слово», увле-
каться картиной гармонии мироздания, посмеиваться от
души над наивностями книги Бытия или над учением хри-
стиан о возвращении душ в просветленные для вечной жиз-
ни старые тела? Это мог себе позволить какой-нибудь высо-
копоставленный сановник, магнат, сидя в тенистом парке
своего дворца, а не в затхлом подвале шерстобита, в молодо-
сти слушавший философов и риторов. Но разве можно было
обращаться с речью о верховном боге-Разуме, о взаимодей-
ствии стихий, о том, что бедствия, несчастия, горести чело-
веческие — лишь ничтожные случайности в стройно движу-
щемся мировом механизме, к скрюченным работой ремеслен-
никам, к бесправным, к рабам, к больным и увечным?
Мораль «Правдивого слова»—мораль стоическая. В тео-
рии она требовала справедливости, мужества, воздержания
от страстей, а на деле была откровенным мировоззрением
господствующего класса, людей привилегированных, мате-
риально обеспеченных, пренебрежительно относившихся к
необозримой массе бедных, бесправных и рабов. Цельс как
нельзя более отчетливо отражает логические понятия, мо-
ральные' принципы и социальные предрассудки властного,
господствующего Рима, той среды, которую христиане про-
468
тивопостав ля ли как «царство цезаря» (regnum caesaris)
«царству божью» (regnum dei). Интересно сопоставить с вы-
шеприведенными рассуждениями Цельса два характерных
места из евангелий от Матфея и от Луки, чтобы уяснить себе
их различное отношение к народной массе, к обремененной
работой, к жаждущим утешения в горе и нужде.
В евангелии от Матфея Иисус Христос говорит, обраща-
ясь к собравшемуся около него народу: «Приндите ко мне
все тру ж дающиеся* и обремененные, и я успокою вас; возь-
мите иго мое на себя и научитесь от меня, ибо я кроток и
смирен сердцем, и найдете покой душам вашим, ибо иго мое
благо и бремя его легко» (XI, 28—30).
В евангелии от Луки рассказывается такая притча: «Не-
который человек был богат, одевался в порфиру и виссон и
каждый день пиршествовал блистательно. Был также неко-
торый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот в
струпьях и желал напитаться крошками, падавшими со сто-
ла богача, а псы, приходя, лизали струпья его». Умер ни-
щий, и душа его прямо была отнесена ангелами в рай. Умер
и богач, его похоронили, но душа его «была низринута в
преисподнюю: в аду, будучи в муках, он поднял глаза свои,
увидал вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, ска-
зал: Отче Аврааме! Умилосердись надо мною и пошли Лаза-
ря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил
язык мой. Но Авраам сказал: Чадо! Вспомни, что ты уже
получил доброе твое в жизни твоей, а Лазарь — злое; ныне
же он здесь утешается, а ты страдаешь; а сверх того между
нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие
перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не
переходят» (XVI, 19 и сл.).
Без сомнения, эти тексты подверглись бы осмеянию со
стороны Цельса как «детские побасенки», как «дешевая
приманка для суеверного простонародья». Мы должны, од-
нако, представить себе, что подобные призывы и притчи спо-
собны были увлечь гораздо большее количество читателей и
слушателей, нежели проповедь Цельса, обращенная к тесно-
му кругу высокообразованных лиц, которые, обладая вла-
стью и материальным благополучием, не нуждались ни в ка-
ких «утешениях».
* Это неупотребительное теперь слово церковного перевода в ориги-
нале соответствует греческому слову Konicovts^, что значит «усталые»,
«утомленные».
469
10.
ВОЗНИКНОВЕНИЕ /ffl
НОВОГО ЗАВЕТА
(60-е и 70-е ГОДЫ
ДАмтыШь—ХЛ—Ь£ buc *ы
1.Противоречия в Новом завете
К/ТиФ ° первоначальном чистом христианстве, сразу
Л^Лозарившем мир, держался веками и держится до
сих пор на некритическом чтении книг Нового завета. Такое
отношение к основному источнику истории христианства, от-
вечающего благочестивому настроению верующих, недопу-
стимо при Научном его изучении. Ученому, не заинтересо-
ванному в сохранении цельности и единства христианского
вероучения, бросаются в глаза резкие противоречия между
свидетельствами различных книг Нового завета, а также
внутри отдельных сочинений.
Приведу несколько особенно резких противоречий.
1. Образ Иисуса Христа и его отношения к человечеству в
«Посланиях» и Евангелиях трактуется совершенно различно.
В «Посланиях» Христос есть опора жизни, смерти и воз-
рождения людей вообще; он умер и воскрес для всех верую-
щих и для каждого в отдельности; перед его лицом «нет уже
иудея, ни эллина, нет раба, ни свободного, нет мужского пола,
ни женского; ибо все вы одно во Христе Иисусе» («Послание
к галатам», III, 29). В синоптических евангелиях Христос изо-
бражен как пророк, который не выходит за пределы Палести-
ны и даже внутри ее ограничивается Галилеей и Иудеей, обхо-
дя еретическую в глазах правоверных иудеев Самарию.
Когда он случайно вышел за границу Палестины, в мест-
470
ность Сидона, и к нему обратилась сирофиникийская женщина
с просьбой исцелить ее дочь от нечистого духа, она встретила
сначала суровый отказ. Христу вложены в уста такие слова:
«Дай прежде насытиться детям, ибо нехорошо взять хлеб у
детей и бросить псам». Она же сказала ему: «Так, господи, но
и псы под столом едят крохи у детей». Лишь после этого заме-
чания догадливой просительницы Христос уделяет внимание
ее больной дочери (евангелие от Марка, VII, 25-29).
2. В «Новом завете» имеются даже противоречия между
отдельными евангелиями. В евангелиях от Марка и от Луки
воплощение Христа изображается как рождение от смертной
женщины Марии (Новому завету еще чужд воспринятый по-
том христианами культ богоматери). В евангелиях от Марка
и от Иоанна земная деятельность Христа начинается сразу с
выступления его как проповедника приблизительно 30-лет-
него возраста; об его рождении, детстве, юности совсем не
упоминается. Однако евангелие от Марка и евангелие от
Иоанна разрабатывают свой сюжет далеко не одинаково.
Прежде всего это относится к общему тону изложения. Марк
приписывает Иисусу, как божеству, черты сына плотника из
Назарета, делая тем самым первый шаг в историзации обра-
за Христа. Только раз потом в картине преображения (еван-
гелия от Марка, IX, 2-8) дается образ божества, на котором
покоится благословение Всевышнего; эта сцена представлена
как видение в экстазе трех любимых учеников Христа, кото-
рым он тотчас же запрещает говорить кому-либо о беседе его
с Илией и Моисеем. Евангелие от Иоанна составлено таким
образом, что уже во вступлении обозначено: речь будет идти
о боге, появившемся на земле.
Коренным образом расходятся евангелие от Марка и
евангелие от Иоанна в изображении страданий и мучениче-
ской смерти на кресте. Иоанн изображает распятие на кресте
как испытание божественной личности Христа. Евангелист в
такой мере настаивает на своем тезисе, что считает нужным
в конце, в рассказе о встречах воскресшего Христа с учени-
ками, привести эпизод с Фомой «неверным», которому Хри-
стос предлагает для доказательства реальности распятия
вложить персты в раны на руках и у ребра (евангелие от
Иоанна, XX, 24-31).
У Марка полная противоположность в изображении рас-
пятия. Несчастный страдалец испускает вопль отчаяния:
«боже мой, зачем ты меня покинул» (эти слова, ради соблю-
дения верности быта в евангелиях приведены на арамейском
языке, на котором тогда говорили иудеи). Совершенно ясно,
471
что хотел подчеркнуть своим рассказом евангелист: по свое-
му верованию он не допускал мысли, чтобы Христос мог ис-
пытать физические страдания и позорную казнь на кресте;
поэтому дело изображается так, что с момента захвата про-
рока, именуемого Христом, Христос как бы покинул лич-
ность галилеянина, с которой соединился в Капернауме; ис-
пытания казни распятием пали уже на долю обыкновенного
смертного.
3. Третье противоречие, особенно резкое, касается воп-
роса о том, к кому была обращена проповедь Христа, к бед-
ным или богатым, какую моральную ценность придавала
христианская проповедь бедности и богатству. Противоре-
чие здесь тем более разительно, что встречается на страни-
цах одного и того же евангелия. В евангелии от Луки почти
рядом приведены одна за другой две сцены, в которых нахо-
дятся два противоположных высказывания Христа.
В евангелии от Луки (XVIII, 18-25) рассказывается:
«Спросил его некто из начальствующих (xtgdpxcov) учитель
б лагай, что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?
Иисус сказал ему: что ты называешь меня благим? Никто не
благ, как только один бог. Знаешь заповеди: не прелюбодей-
ствуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, почитай
отца твоего и мать твою. Он же сказал: это все я сохранил
от юности моей. Услышав это, Иисус сказал ему: еще одного
недостает тебе; все, что имеешь, продай и раздай нищим, и
будешь иметь сокровище на небесах, и приходи, следуй за
мной. Он же, услышав сие, опечалился, потому что был
очень богат. Иисус, видя, что он опечалился, сказал: как
трудно имеющим богатство войти в царство божье: ибо удоб-
нее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому
войти в царство божье».
Непосредственно за этой сценой, в которой высказано су-
ровое осуждение богатства, следует сцена совершенно проти-
воположного характера, прославляющая богатство, если оно
служит благой цели. Это уже приведенный Мною выше (в
главе (VI) эпизод посещения Христом дома архибогатого
«начальника мытарей», ростовщика Закхея (евангелие от
Луки, XIX, 1—9): на заявление Закхея, что он отдает поло-
вину своего имущества бедным, а в случае если обидит кого,
возместит потерю вчетверо, Христос отвечает: «Ныне при-
шло спасение дому сему, потому что и он (т. е. Закхей) сын
Авраама».
2. Основная цель составления Нового завета
Перед нами встает одна из важнейших проблем в истории
раннего христианства: каким образом взгляды различных
социальных слоев населения нашли себе место в собрании
Нового завета, который был объявлен «священным писани-
ем» для всех христиан. На этот вопрос нет другого ответа,
как тот, что редакторы Нового завета, озабоченные в первую
голову объединением христиан в одной цельной и неразрыв-
но связанной в своих частях церкви, вступили на путь ком-
промисса, соглашения между различными направлениями
христианской мысли.
Сами по себе редакторы Нового завета не были выдаю-
щимися и оригинальными религиозными мыслителями, но
их можно назвать талантливыми организаторами церкви.
Руководящим принципом их работы был не выбор какого-
либо одного, казавшегося наиболее правильным религиозно-
го направления, потому что они тотчас же вызвали бы про-
тив себя возражения представителей всех других направле-
ний. Напротив, они проявляли наибольшую меру терпимости,
на какую были способны, и предлагали проявить таковую же
целому ряду других направлений. Они удовлетворялись чисто
внешним, механическим соединением догматов, исповедуемых
разными школами, делая к ним лишь некоторые редакционные
поправки и дополнения.
Тем не менее, они устранили из первоначальной, привезен-
ной Маркионом в Рим редакции «Посланий апостола Павла»
образ демиурга, который представлял, по мнению автора, ха-
рактеристику ветхозаветного иудейского бога, устранили чер-
ты дуализма и резкую антииудейскую тенденцию. Редакторы
Нового завета внесли целый ряд дополнений: вместо первона-
чального тезиса об отказе от идеологии иудейского Ветхого за-
вета появился другой, утверждавший, что иудейский Ветхий
завет выражал ожидание появление Христа на земле.
Далеко не все маркиониты согласны были на такую ус-
тупку; те сторонники религиозной партии, которые остались
верны учению Маркиона в целом, во всей неприкосновенно-
сти, были объявлены еретиками и в качестве таковых заняли
место в обличительной «Истории ересей» Иренея.
Нетрудно показать, как несогласные между собой уче-
ния разных направлений, предшествовавших окончатель-
ной формулировке христианского вероучения, нашли себе
отражение в отдельных сочинениях, принятых в состав
Нового завета.
473
Вот евангелие от Матфея, отражающее тенденцию,
прямо противоположную той, которая характерна для
маркионитов, тенденцию крепкой привязанности к иудейст-
ву, к ветхозаветным традициям. Основная мысль этого
евангелия выражена в самом начале всенародной «нагор-
ной» проповеди: «Не думайте, что я пришел нарушить за-
кон или пророков; не нарушить пришел я, но исполнить»
(V, 17). «Евангелие от Матфея» написано для иудео-хри-
стиан, самого консервативного из христианских направле-
ний. Оно обращено к прозелитам христианства в среде
иудейства, к тем, кто стоял на пороге, разделявшем две
религии, к тем иудеям, которые не допускали противопо-
ставления Нового завета Ветхому, а хотели сохранения
Ветхого завета во всей его неприкосновенности.
Совершенно иной была тенденция евангелия от Иоанна, ко-
торое примыкало также к одному из направлений иудейства,
но к направлению реформаторскому, а именно к учению Фи-
лона, выдающегося представителя эллинизованного иудейства
первой половины I в. н. э. Филон соединял изучение филосо-
фии Платона с иудейским мессианизмом, ожиданием спасите-
ля мира. Он развил в своих сочинениях учение о Логосе, извеч-
ном божественном начале, которому предстоит спасти мир. Ав-
тор четвертого евангелия, принятого в канон под именем
евангелия от Иоанна, применяет к «спасителю мира» понятие
Логоса, развитое Филоном. Это евангелие написано каким-либо
последователем Филона и составлено, вероятно, в Египте. Оно
было предназначено для того, чтобы привлечь к церкви боль-
шую группу эллинизованного иудейства.
Из всех канонических сочинений резко выделяется Еванге-
лия от Марка. Композиция этого евангелия должна была удов-
летворить докетов (от греческого глагола Soksiv, SomaSai «ка-
заться», «быть не подлинным, а мнимым, воображаемым»). До-
кеты считали явление Христа на земле не реальным явлением, а
«видением» уверовавших в него людей; страдания и смерть че-
рез распятие на кресте они считали невозможными и относили
эти мучения па долю того смертного человека, образ которого
Христос принял в Капернауме, покинув его на Голгофе.
Все эти, столь отличные друг от друга представления о
явлении Христа на земле соединены были редакторами Но-
вого завета на страницах отдельных сочинений этого сборни-
ка ради примирения спорящих религиозных партий и скреп-
ления их в единый, прочный церковный союз.
Все той же цели служило и совмещение в Новом завете
противоречивых заявлений относительно моральной оценки
474
бедности и богатства. Суровое осуждение богатства должно
было привлечь на сторону церкви бедных и рабов, «тружда-
ющихся и обремененных».
В то же время редакторы Нового завета должны были
поместить на страницах одного и того же евангелия рядом с
прославлением бедности прославление богатства, обладание
которым оправдывалось возможностью помощи бедным.
Они должны были допустить совмещение в «священном пи-
сании» двух столь противоречивых утверждений в силу
практической необходимости: церковные общины, которые
состояли бы из одних бедных людей, не могли просущество-
вать долгое время; аскеты, представлявшие образец «свя-
той« жизни, сами зависели от благотворительности зажиточ-
ных и богатых людей.
Эпизод встречи Христа с архнбогатым Закхеем, так же
как двукратно изображенное в «Деяниях апостольских» ус-
тройство первоначальной иерусалимской церкви, управляе-
мой Петром, Иоанном и Иаковом («Деяния апостольские»,
II, 44; III, 34; IV, 10), мы можем рассматривать как идеали-
зированное описание фактически существовавшего положе-
ния во время составления Нового завета. Изображение «пер-
воначальной» общины получает для нас важное значение
как характеристика церковного устройства второй половины
II в. н. э.
Обратим внимание на особенности этого устройства. Во-
первых на экономическую опору, материальный источник
существования общины. Она живет взносами денег, поступа-
ющих в распоряжение «апостола».
Во-вторых, касса находится в неограниченном распоря-
жении руководителя общины, апостола, нарушение велений
которого составляет величайший грех и сурово карается.
Легенда, на которую опирается в течение веков папская
власть, называющая «апостола Петра» первым епископом
римской церковной общины, должна быть перенесена с 30-х
и 40-х годов I в. н. э. на 60-е и 70-е годы II в.
3. Социально-политическая характеристика новозаветно-
го христианства
Выше (в главе VI 2-й части) я уже говорил об экономи-
ческой основе христианских общин, быт которых отразился
в Новом завете. Мне остается только дать социальную ха-
рактеристику христианской церкви в период формирования
475
ее «непререкаемого» учения редакторами Нового завета.
Можно ли признать эту программу протестом во имя ин-
тересов низших угнетаемых классов Римской империи? На
этот вопрос приходится дать отрицательный ответ. Церковь
проповедовала суровое рабовладельческое право и совсем не
ратовала за смягчение участи рабов.
Тяжелое положение «низкородных» особенно ярко вы-
ступает в уголовном праве: преступления, совершенные кем-
либо из разряда honestiores, караются вечным заключением
или ссылкой на пустынной остров, тогда как при «низкород-
ных» такие преступления влекут за собою «рабскую» смерт-
ную казнь — распятие на кресте.
Христианская мораль говорит лишь красивые фразы о
любви к ближнему, провозглашая принцип «блаженны ни-
щие», на деле же христианская церковь осуществляет суро-
вое рабовладельческое право.
При сравнении двух программ — античной, выраженной у
Авла Геллия, и христианской — бросается в глаза отсутствие у
христиан понятия отечества и патриотического долга, что прак-
тически означало участвовать в защите государства от врагов.
Христиане более заинтересованы в распространении
своей веры среди племен, живших на границах империи, чем
в изгнании их из пределов государства: их больше занимала
мысль об увеличении «царства божья», чем забота о сохра-
нении цельности «царства кесарева».
Указанная особенность идеологии христиан не могла не вы-
звать тревоги у представителей правящих классов Римской им-
перии тем более потому, что христиане апеллировали в силу
своей первой заповеди — любить бога — к мистическому незем-
ному авторитету. Недоверие к христианам со стороны язычни-
ков, опасение встретить в них непокорных подданных увели-
чивалось еще и тем, что в «Деяниях апостольских» имеют ме-
сто следующие угрожающие слова: «Подумайте, справедливо
ли перед богом слушать вас более, нежели бога» (VI, 19).
Во второй заповеди христианства — любить ближнего,
как самого себя — нет никакого указания на Желательность
социальной реформы. Христиане не протестовали против су-
ществовавшего рабовладельческого строя. В книгах Нового
завета мы нигде не встретим ни малейшего сочувствия к уча-
сти рабов. Во всей христианской литературе эпохи империи
имеются только два произведения — «Дидахе» и «Пастырь»
Гермы, где дана идеализация рабского труда, где именно за
труд, а не за страдания на кресте раб вознаграждается при-
нятием его на небо в качестве наследника и сына божья.
476
Именно поэтому оба они не были приняты в канон Нового
завета. Христианская проповедь не предлагала никаких ре-
форм, здесь не было и намека на возможность социального
переворота.
Проповедь Монтана, обращенная к бедным, встретила
осуждение со стороны организованной, накапливающей иму-
щества «царства божья» церкви.
В этом отношении новозаветное христианство установило
принципы, сохранившие господство во все последующие
века до нашего времени. Преемники Монтана в средние
века — богомилы, катары, вальденсы, Арнольд Брешиан-
ский, Джон Болл, Уот Тайлер, Прокоп Голый, Фома Мюн-
цер — все эти деятели, выступавшие в качестве социальных
реформаторов с требованием реального улучшения участи
бедных, встречали осуждение со стороны церкви. Патер
Жан Мелье, один из оригинальнейших мыслителей, осудил
и покинул религию, равнодушную к социальным бедствиям
человечества.
СОДЕРЖАНИЕ
Очерки истории Римской Империи (окончание)
7. Подготовка принципата.................................4
8. Падение республики...................................50
9. Военный империализм................................. 79
10. Первое десятилетие принципата Августа..............117
11. Позднейший принципат Августа.......................153
Перечень важнейших событий, упомянутых в книге..........189
Примечания..............................................200
Рим и раннее христианство
Часть первая
1. Государство и религия в античном мире...............206
2. Высшие слои римского рабовладельческого общества I в. н. э. 216
3. Человеколюбие и богоискательство в сочинениях Сенеки..234
4. Научное мировоззрение Плиния старшего...............252
5. Вопрос об основателях христианства..................260
6. Религиозно-политические группировки в Иудее I в. н. э.268
7. Иисус и Христос в верованиях иудейских сектантов....288
8. Воинственный мессианизм в иудейском восстании 66—73 гг. ...297
9. Социальное устройство и социальные идеи
предшественников христианства...........................306
10. Общие замечания о положении религии в империи I в. н. э.. 313
Часть вторая
1. Рим и появление повой религии.......................324
2. Положение римской империи при Антонинах............330
3. Политические и социальные взгляды господствующего
класса римской империи начала II в. н. э...............343
4. Морально-философские и религиозные взгляды
греко-римского общества начала II в. н. э...............361
5. Положение религиозных партий при Траяне Можно ли признать
подлинность переписки Плиния с Траяном о христианах?....377
6. Религиозные движения и религиозные партии при Адриане.
Появление имени «христиане»............................393
7. Римская империя середины II в. н. э................418
8. Группировки и направления христианства в 40-х и
50-х годах II в. н. э...................................433
9. Характеристика христианства в устах просвещенного
язычника (70-е годы II в. н. э.)........................450
10. Возникновение Нового завета (60-е и 70-е годы II в. н. э.) ...469
478
Р. Ю. ВИППЕР
Очерки по истории Римской империи
(окончание)
Рим и раннее христианство
Избранное сочинение в II томах
Том II
Оформление С. А. Царева, Т, П. Неклюдовой
Лицензия ЛР № 062308 от 24 февраля 1993 г.
Сдано в набор 27.02.95. Подписано в печать 3.04.95.
Формат 84x108/32. Бум. тип № 2. Гарнитура Петербург.
Фотонабор. Высокая печать. Усл. п. л. 30.24.
Тираж 10000 экз. Зак № 38.
Издательство «Феникс»
344007, г. Ростов-на-Дону, пер. Соборный, 17
АО «Книга»
344019, г. Ростов-на-Дону, Советская, 57
ЕН И КС