Англосаксы. Кто они

Tags: политика теория политики теория политологии

ISBN: 978-5-7567-1341-1

Similar

Имперское будущее России. Противоборство идеологических проектов XIX–XXI вв

Американская цивилизация

Исторические очерки

Основы Евразийства

Text

Московский государственный институт
международных отношений (Университет)
МИД России

Б.Ф. Мартынов

АНГЛОСАКСЫ
Кто они?

Москва
2025

УДК 32.001
ББК 66.0
М88
Рецензенты:
доктор исторических наук, профессор МГИМО МИД России В.В. Дегоев
доктор исторических наук, НИУ ВШЭ О.В. Волосюк
кандидат юридических наук, доцент МГИМО МИД России В.И. Блищенко

М88

Мартынов Б.Ф.
Англосаксы: Кто они? / Б.Ф. Мартынов. — М.: Издательство «Аспект
Пресс», 2025. — 144 с.
ISBN 978-5-7567-1341-1
В работе предпринята попытка связать между собой направления политического, исторического и культурологического дискурса о специфических
чертах англосаксонского цивилизационного архетипа на основе анализа
системы британского права и основанного на нем особого англосаксонского правового и политического менталитета. Автор, опираясь на труды отечественных и зарубежных правоведов, раскрывает те особенности права
Великобритании и США, которые отличают их от базисных характеристик
романо-германской (континентальной) правовой семьи, к которой принадлежит и Россия. Во второй и третьей частях работы автор прослеживает
влияние англосаксонского правосознания и мировидения на некоторые вопросы истории и международного права, отвечает на вопрос о связи международного и внутреннего права и дает рекомендации относительно ведения
дел с представителями англосаксонского «мира», учитывая особенности их
политико-правового мышления.

УДК 327
ББК 66.4

ISBN 978-5-7567-1341-1

Все учебники издательства «Аспект Пресс»
на сайте и в интернет-магазине https://aspectpress.ru

СОДЕРЖАНИЕ
Вместо введения. «Лицом к лицу — лица не увидать» . . . . . . . . . . . . . . .4

ЧАСТЬ I
Глава 1.
Глава 2.
Глава 3.
Глава 4.

История и содержание . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 11
«Прецедент увековечивает принцип» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 20
«Суд да дело» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 28
«Господа присяжные заседатели» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 52

Ч А С Т Ь II
Глава 5.
Глава 6.
Глава 7.
Глава 8.

«Это все придумал Черчилль» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 64
Кому война, а кому business as usual . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 77
«Королевство кривых зеркал» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 93
«Где находится “нофелет”»? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 102

Ч А С Т Ь III
Глава 9. Сумерки демократии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 116
Глава 10. Национальное и международное . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 134
Заключение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 141

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ:
«Лицом к лицу — лица не увидать»
Автор — не специалист по США, а Соединенное Королевство
как страну специализации изучал, еще будучи студентом. Но уже
на 4-м курсе он переквалифицировался в латиноамериканиста, о чем
теперь не жалеет. Сегодня, в условиях кризиса (автор предпочитает называть вещи своими именами) российской американистики и европеистики, быть латиноамериканистом (африканистом, китаистом и пр.) —
и приятно, и полезно.
Когда мне в руки попала весьма добротная монография российского американиста В.В. Согрина «Американская цивилизация», то в глаза бросились слова член-корр. РАН Ф.Г. Войтоловского на обороте ее
обложки: «Это первая в отечественной литературе книга о США, основанная на цивилизационном подходе». «Как же так?» — подумалось
сразу. «Первая, основанная на цивилизационном подходе?! Неужели
до сих пор таким важным материям, как национальная психология
и особенности политической и правовой культуры англосаксов (а это
именно те материи, которые лежат в основе понятия «цивилизация»!),
мы, несмотря на наличие мощных академических институтов и целой
когорты уважаемых ученых, до сих пор не уделяли должного внимания? Оказалось, что ранее, в 2017 г., вышла книга И.М. Супоницкой
«Цивилизация США: контуры истории» (М., URSS, 2017. — 298 c.),
где подробно, на массе исторических примеров рассказывалось о постепенном превращении Соединенных Штатов в ту страну, какой она
сегодня является. Многие поведенческие черты граждан США к тому
же освещались в работах таких известных российских ученых-американистов, как, например, Э.Я. Баталов, А.Д. Богатуров, В.О. Печатнов,
Т.А. Шаклеина, и других. О «себе» много писали сами американцы
(Д. Бурстин, С. Хантингтон и пр.). До сих пор, однако, ни в одном из исследований на эту тему не прослеживалась связь между правовым сознанием и внешнеполитическим поведением англосаксов.
Многочисленные призывы «научиться лучше понимать друг
друга», которые раздавались по обе стороны океана вплоть до начала Специальной военной операции, не могли себя оправдать в отсутствие адекватности такого понимания. Беспочвенные упования
первой Концепции внешней политики России от 1993 г. на «партнерство, а в перспективе — союзничество» с Соединенными Штатами»
(и с «коллективным Западом» вообще) закончились в конце концов
тем, что «нам не оставили выбора». Все «ожидания» КВП от 2016 г.,
4

что «США в своих действиях на мировой арене будут строго соблюдать нормы международного права», оказались выброшены на свалку. Ни на один наш «жест доброй воли» в отношении англосаксов
в последние годы (а их было сделано немало!) мы так и не получили ответа. Скорее наоборот. Этими «жестами» они умело пользовались, чтобы навредить России. Так, может быть, причиной тому было
то, что мы неосознанно пытались распространить на англосаксов такие качества, которые присущи исключительно российскому цивилизационному архетипу?
В упрощенной марксистской формуле «политика есть концентрированное выражение экономики» обычно не находилось места для таких «мутных» материй, как национальная культура, индивидуальная
и общественная психология, национальные комплексы и фобии,
национальное правосознание, наконец. Во всяком случае, марксисты
относили эти материи к категории «надстроечных», т.е. заведомо зависимых от экономики, категорий. Да и исторические реалии в этой формуле занимали не так чтобы очень важное место. В погоне за материальным мы как-то забыли библейскую истину: «не хлебом единым…»
Сколь же долго еще, применяя формулу того же Маркса, «мертвый»
у нас будет хватать «живого»?
В реальной жизни все часто происходит с точностью до наоборот.
Отсюда и наше непреходящее удивление, которое до недавних пор
сквозило чуть ли в каждом ток-шоу, на любом ТВ-канале и в Интернете по поводу «неожиданного», «странного», «иррационального» и т.д.
поведения наших бывших западных (в первую очередь — англосаксонских) партнеров.
Все это — как следствие былых неверных политических установок,
так и плод разобщенного существования наших регионоведческих институтов, когда каждый из них «дудел в свою дуду». Думается, что если
бы все они, в унисон, настояли в свое время на том, что Соединенные
Штаты в принципе, в силу самой своей истории и правового сознания
не приспособлены ни к равноправному партнерству, ни тем более —
к «союзничеству» в мирное время с кем бы то ни было*, то России в ее
внешней политике эпохи 1990-х годов удалось бы избежать многих системных ошибок.
Более углубленное изучение цивилизационного, в первую очередь — правового и культурно-цивилизационного пласта внешней политики англосаксов, думается, позволило бы нам своевременно отве* Одним из первых эту идею на теоретическом уровне обосновал проф. А.Д. Богатуров в статье «Истоки американского поведения». URL: http://www.globalaﬀairs.ru/
number/n_4204 (дата обращения: 19.11.2023). Здесь стоило бы обратиться и к еще «советскому» опыту Института Латинской Америки АН СССР, который постоянно уделял внимание несправедливому и неравноправному характеру межамериканских отношений.

тить на вопросы о том, почему Вашингтон не откликнулся на просьбу
Горбачева поддержать политику «перестройки» (встреча на Мальте,
1989), и почему после распада Советского Союза вместо воплощения
в жизнь идеалов мира, основанного на праве, и роспуска НАТО вслед
за прекращением действия Варшавского договора Соединенные Штаты занялись расширением НАТО на Восток и начали устанавливать
свою глобальную гегемонию. Многое, если не все, стало бы тогда понятным и в их последующей политике на постсоветском пространстве,
включая украинский кризис…
Но не меньше, а, наверное, больше «почему» возникало и возникает у россиян в отношении внешней политики самого СССР периода «гласности» и «перестройки» и так называемой «новой» России
до 2007 г. (вплоть до выступления В.В. Путина на Мюнхенской конференции по безопасности). Почему Советский Союз не потребовал
проведения международной мирной конференции по итогам холодной войны? Почему Горбачев не воспользовался пребыванием советских войск в Европе для обеспечения Москве более выгодных условий
«послевоенного» мира? Почему он «поверил на слово» в отношении
нераспространения НАТО на Восток? Наконец, почему мы, познав
на практике «верность» англосаксов данному ими слову, продолжали
верить в то, что они будут соблюдать «Минские соглашения»? И зачем
пошли на очередной «жест доброй воли» и вывели войска из-под Киева в «обмен» на подписание так и не реализованных Стамбульских
договоренностей?
Но времена постепенно меняются. Отрадно было увидеть раздел
«США и другие англосаксонские государства» в текущей КВП России от 31 марта 2023 г. И отнюдь не в том плане, что эта группа стран
под влиянием текущих событий как бы «в наказание» была отправлена
нами на предпоследнее (перед Арктикой) место на шкале наших региональных приоритетов, примерно туда, где мы привыкли видеть страны
Латинской Америки. Ведь от перестановки мест ничего не меняется.
Главное в другом. В том, что мы хотя бы попытались обнаружить ту
цивилизационную брешь, которая генерирует когнитивные диссонансы
между двумя собирательными «мирами»: русским и англосаксонским.
Подтверждением этого стала подозрительно быстрая и намеренно
ироничная реакция посла США в России Линн Трейси. В полном соответствии с «племенным» взглядом на историю человечества (мы намеренно не будем называть этот взгляд «расистским»), уважаемая г-жа
Посол предположила, что аналогичным образом мы могли бы «оживить» и варягов!
Оговорюсь сразу: речь в этой книге пойдет отнюдь не о «расе»
в ее этнических или исторических характеристиках. Никто не соби6

рается опровергать тот очевидный факт, что современные США (как,
впрочем, и Россия!) представляют из себя исторически сложившиеся
мультикультурные и многонациональные общества, которые не поддаются определению с точки зрения расовой чистоты. Былая англосаксонская этническая основа Соединенных Штатов давно уже размыта волнами иммиграции из Африки, Азии, стран континентальной
Европы и Латинской Америки. И размыта до такой степени, что это
вызывает у некоторых американцев (С. Хантингтон, П. Бьюкенен
и др.) растущую озабоченность по поводу утраты их страной своей национальной идентичности.
Попытка уважаемой г-жи Посла увести дискуссию в область этногенеза, основанная на слабом знании истории нашей страны (в формировании русского этноса участвовали, как известно, не только варяги), тем не менее говорит о многом. В частности, о том, что помимо
языка, религии, культуры и пр. существует еще нечто, что объединяет
весь англосаксонский мир поверх его нынешних и будущих видовых характеристик, то, что действительно делает историю «стран, говорящих
на английском языке» (У. Черчилль) реальностью сегодняшних дней.
Это — правовое сознание, основанное на общей для всех них англосаксонской правовой системе. Основанное на единообразном правоприменении, оно автоматически делает любого пуэрториканца, гаитянина
или китайца, который успел пустить корни в США, пусть и не «стопроцентным», но, volens nolens, «англосаксом».
*

Первая часть представленной на суд читателя монографии посвящена специфике англосаксонского (англо-американского) права и основанного на нем правосознания, которая ранее крайне мало и редко,
в силу разобщенности между собой наших общественных наук, затрагивалась в трудах историков и политологов. Разумеется, ее не обошли
своим вниманием отечественные и зарубежные юристы1. Здесь следует
особо отметить монографию А.М. Михайлова «Сравнительное правоведение. Судебная власть в правовой системе Англии». Высокопрофессиональное изучение автором специфики британского права завершается словами, с которыми нельзя не согласиться: «…без знания
сравнительного права юристам невозможно договориться и на международной арене, выстроить определенные мосты понимания и диалога
и разработать эффективные методы борьбы с международной преступностью»2 (с. 308).
Близко к практическому раскрытию темы подошли многие западные специалисты по этике ведения бизнеса и кросс-культурной
коммуникации3. Но сложить «2 и 2», т.е. связать между собой англо7

саксонское правосознание и особое политическое мировидение представителей англосаксонского цивилизационного архетипа, до сих пор
не удавалось. В своем труде автор намерен исходить из концепции
итальянских правоведов Ф. Капра и У. Маттеи о том, что «на правовые системы США или Франции не следует смотреть исключительно как на совокупность правил, действующих в этих странах. Законы
любой страны, регулирующие поведение людей, имеют интеллектуальное правовое измерение, принадлежащее таким областям нашей
культуры, которые скрыты от поверхностного взгляда»4. Соответственно, цель автора — показать, что правовое сознание, которое в силу
исторических причин распространялось в том или ином мегасоциуме,
имеет не меньшее, если не большее, воздействие на его проекцию вовне,
чем экономика, религия и культура.
В первой — аналитической части работы, которая состоит из четырех глав, автор, опираясь на труды отечественных и зарубежных правоведов, намерен раскрыть то общее и особенное, что присуще правовым
системам двух ведущих англосаксонских стран — Великобритании
и США, то, что отличает эти корреспондирующие друг другу системы
от специфики романо-германской (континентальной) правовой семьи.
Во второй — историко-публицистической части автор попробует проследить интеллектуальное измерение англосаксонского права
на ряде конкретных исторических примеров. Его задачей будет понять,
в частности, почему дипломаты из стран англосаксонского «мира»
предпочитают действовать по принципу: «право — юристам, политика — нам»5. При этом автор надеется, что методика «взгляда со стороны» поможет ему объективно подойти к рассмотрению особенностей
влияния национального правосознания на поведение тех стран, специалистом по которым ему так и не довелось стать.
В изучении российско-британских и российско-американских отношений накопился огромный пласт таких примеров. Чтобы не повторяться, автор рекомендует обратиться к книгам российских авторов
А.Б. Широкорада «Россия–Англия: неизвестная война 1857–1907»,
И. Прокопенко и А. Оганесяна “England–Russia. Intrigue with No
Love”, монографиям и статьям В. Дегоева, Н. Таньшиной, К. Долгова
и А. Сидорова6. В данной работе также нашли свое отражение материалы монографий Е.Ю. Сергеева «Большевики и англичане. Советскобританские отношения, 1918–1924 гг. От интервенции к признанию»
и А.В. Ревякина «Война, революция, мир. Россия в международных отношениях 1915–1925», Э.Я. Баталова «Антропология международных
отношений»7. Что касается иностранных авторов, то в своей работе автор использовал труды британских и американских историков П. Хопкирка, Р. Бейнтона, Х. Раппапорт, Дж. Беннета, Д. Бурстина8 и др.
8

И наконец, в третьей части книги автор намерен обобщить все ранее сказанное применительно к судьбам демократии в контексте новых
информационных технологий и перспектив построения будущего мирового порядка. Там же он попытается дать свой ответ на давно дискутируемый в российском юридическом сообществе вопрос о связи
международного и внутреннего права.
Автор надеется, что его труд поможет связать между собой ранее
разобщенные нити активно ведущегося ныне политического, исторического и культурологического дискурса о специфических чертах
англосаксонского цивилизационного архетипа. Его самые большие
надежды связаны с тем, что представленная на суд читателя книга позволит россиянам более критично подходить к контактам с представителями этого архетипа, не удивляясь имеющим место когнитивным
диссонансам и не надеясь на скорое их устранение под влиянием изменчивой политической конъюнктуры.
Автор выражает искреннюю благодарность Ректору Университета
МГИМО МИД РФ академику А.В. Торкунову за неизменную поддержку и помощь в публикации этой книги.
Примечания
1
Из зарубежных трудов на эту тему см.: Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности = Les grans systemes de droit contemporains /
Пер. с фр. В.А. Туманова. М.: Международные отношения, 2009. — 449 p.; Дворкина Р. Империя Права / Пер. с англ. С. Моисеева. М.: Изд-во Института Гайдара,
2021. — 592 с.
2
Михайлов А.М. Сравнительное правоведение. Судебная власть в правовой
системе Англии. М.: Юрайт, 2023. С. 308.
3
См., напр.: Льюис Р. Столкновение культур. Путеводитель для всех, кто делает бизнес за границей = When Cultures Collide. Leading Across Countries / Пер. с англ.
А. Андреева и М. Павловой. М.: «Манн, Иванов и Фербер», 2013. — 630 с.
4
Капра Ф., Маттеи У. Экология права. На пути к правовой системе в гармонии с природой и обществом = F. Capra, U. Mattei. The Ecology of Law. Toward a Legal
System in Tune with Nature and Community / Пер. с англ. Г. Карпова и Д. Раскова. М.:
Изд-во Института Гайдара, 2021. С. 46.
5
Meyer C. Getting Our Way. The Inside Story of British Diplomacy. L.: Phoenix,
2009. P. 10.
6
Широкорад А.Б. Россия–Англия: неизвестная война 1857–1907. М.: АСТ,
2003. — 507 с.; Prokopenko I., Oganesyan A. England–Russia. Intrigue with No Love. M.,
Progress Publishing Group, 2023. — 309 p.; Дегоев В. Большая Игра на Кавказе: История и современность. М.: Русская панорама, 2001. С. 12–155; Краткий курс истории
британской русофобии // Международная жизнь. 2022. Сентябрь. С. 30–47; Таньшина Н.А. Русофобия. История изобретения страха. М.: Концептуал, 2023. — 473 с.;
Долгов К. Апокалипсис нашего времени: Альтер эго Третьего рейха // Международная жизнь. 2023. Октябрь. С. 24–39.; Сидоров А.Ю. Россия и Запад после начала
СВО: к вопросу о новом качестве противостояния // Международная жизнь. Декабрь 2023. С. 15–29.

7
Сергеев Е.Ю. Большевики и англичане. Советско-британские отношения,
1918–1924 гг. От интервенции к признанию. СПб.: Наука, 2019. — 831 с.; Ревякин А.В. Война, революция, мир. Россия в международных отношениях 1915–1925.
М.: Аспект Пресс, 2019. — 492 с.; Баталов Э.Я. Антропология международных отношений. М.: Аспект Пресс, 2018. — 350 с.
8
Hopkirk P. The Great Game. On Secret Service in High Asia. L.: John Murray,
1990. — 562 p.; Setting the East Ablaze. Lenin`s Dream of an Empire in Asia. L.: John
Murray, 1984. — 252 p.; Bainton R. 1917 Russia’s Year of Revolution. L.: Robinson, 2005. —
315 p.; Rappaport H. Caught in the Revolution. L.: Windmill, 2016. — 430 p.; Bennet J.
Freeing the Baltic. Birlinn, Edinbough, 2002. — 261 p.; Бурстин Д. Американцы: национальный опыт. Кн. 1–3. М.: Прогресс, 1993.

ЧАСТЬ I
Глава 1
ИСТОРИЯ И СОДЕРЖАНИЕ
«Широко простирает химия руки свои
в дела человеческие!»
М.В. Ломоносов

Широко простирает право руки свои в дела человеческие! Сами
того не замечая, мы круглые сутки пребываем в правовых отношениях с государством и окружающими нас людьми, иногда формально —
на основе разного рода договоров и соглашений, а по большей части
неформально: в виде обычаев и тех долженствований, которые прочно
утвердились в нашей бытовой повседневности. Доставая себе еду, питье
и одежду, обеспечивая себе крышу над головой, возможность свободного общения с людьми и перемещения в пространстве (хоть в рамках
своего микрорайона, хоть по просторам Вселенной), мы сталкиваемся с ним на каждом шагу. Что уж говорить о вопросах семьи и брака!
Об образовании, здравоохранении, пенсиях по старости, ипотеке и пр.
О международных отношениях, наконец! Без четких правовых норм,
узаконенных практикой обычаев и такой «сухой» науки, как юриспруденция, проходит любовь, вянут помидоры, ухудшается здоровье
и страдает мир во всем мире.
Помимо «светлой», видимой, стороны нашего правового общения
с реальностью, существуют, разумеется, «серая» и «темная» — скрытые
от глаз общественности его стороны, но и они рано или поздно (во всяком случае, так иногда бывает!) оказываются в сфере правовой регламентации. Это значит, что хотим мы того или нет, но право и обычай,
первично и прочно — от рождения и до смерти, определяют все обстоятельства нашего пребывания на Земле.
Следовательно, первично и наше правовое сознание. То, которое
мы унаследовали от предков, впитали с молоком матери, усвоили на разных ступенях взросления и образования, позаимствовали из реальной
жизни, набивая себе при этом (что отнюдь не исключено!) немалое количество синяков и шишек. Наше правосознание скромно таится за все11

Часть I

ми идеями, философскими взглядами, экономическими, социальными
и прочими теориями, которыми мы — вольно или невольно — загружаем
себя по жизни. За общественным мнением, которое мы можем разделять,
либо нет, за сонмом «житейских истин», которые мы можем воспринимать по-разному, за нашими представлениями об окружающих вещах
и людях. Но как бы ни разнились между собой наши воззрения на мир,
все они, так или иначе, являются порождением той системы права, которая исторически, культурно и цивилизационно укоренилась в нашей стране, а если шире — то в нашей правовой ойкумене*, которая крайне мало
подвержена конъюнктурным колебаниям. Укоренилась на генном уровне.
Речь в этой главе пойдет о системах права. Причем не обо всех, которые существуют на земле. Мы не будем затрагивать ни мусульманскую, ни индусскую системы права. Оставим в покое коммунистическую модель морали/права, а также те традиционные системы, которые
слабо контактируют с внешним миром (например, правовые воззрения
индейцев Амазонии или обитателей тропических лесов Полинезии).
В связи с заявленной темой предметно нас будут интересовать лишь две
крупнейшие на сегодняшний день правовые системы: 1) «континентальная» или «романо-германская», к которой принадлежат Россия, Китай, страны Латинской Америки, континентальной Европы и частично государства Африки, Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии,
и 2) система «общего права» (“common law”). Последняя вобрала в свою
ойкумену Англию и Уэльс**, США, Канаду, Австралию, Новую Зеландию, Израиль, Кипр и практически все те страны, которым когда-то
«посчастливилось» быть колониями Великобритании и иметь в качестве «отправного»*** языка английский. Это — Индия и ЮАР, а также
страны Содружества — некоторые государства Африки, Азии и Карибского бассейна. Они представляют примерно треть населения нашей
планеты. Их системе права здесь будет уделено особое внимание.
Как писал известный французский правовед Рене Давид, мнение
которого для автора особенно ценно, «изучение общего права должно
начинаться с изучения английского права. Общее право — это система, несущая на себе глубокий отпечаток его истории, а эта история
* Термин «ойкумена» (οκουμένη) в переводе с др.-греч. означает «освоенная человечеством часть мира». В данном случае автор имеет в виду «культурную ойкумену», как
освоенную той или иной человеческой цивилизацией часть общей человеческой культуры, важной частью которой является право.
** Северная Ирландия и Шотландия, а также о-ва в проливе Ла-Манш не подчиняются английскому праву.
*** Все судопроизводство в этих странах в период британского колониального господства «отправлялось» исключительно на английском языке.

Глава 1. История и содержание

до XVIII века — исключительно история английского права»1. И хоть
правовая система Соединенных Штатов отличается от английского
права, все же их общая история, философия и единая юридическая
платформа позволяют нам рассматривать ее в рамках общей системы
common law. «Жители североамериканских колоний Великобритании, —
писал В.В. Согрин, — «при всех различиях между разными типами …
следовали политическим и правовым установкам Англии, а колонисты
… рассматривали себя как англичан, переселившихся из Старого Света
в Новый»2. Перенятая колонистами система английского прецедентного права неизбежно закладывалась, таким образом, в основу американского права и особой американской правовой и политической культуры, которая без особых изменений сохранилась и по сей день.
Итак, «общее право». Какова же его история?
Британское «общее право» (common law) сложилось в Англии в XII–
XIII в. в результате централизации королевской власти и практики разъездных королевских судов по разрешению гражданско-правовых (в первую очередь — земельных) споров и уголовных дел на основе общих,
действующих на всей территории английского королевства правовых обычаев, а также норм, которые были созданы самими королевскими судьями
(прецедентов) в результате рассмотрения конкретных дел. Прецедентное
«общее право» нередко противопоставлялось, таким образом, писаному,
статутному праву, субъектом создания которого, в отличие от практики
конкретных судей, являлся законодательный орган — Парламент. Распространение «общего права» на британские зависимые территории началось с процесса их колонизации Англией, т.е. примерно с XVI в.
«Английское общее право, — отмечал российский юрист В.В. Кожевников, — оправдывало свое существование тем, что действовало на территории всей Англии в виде судебных обычаев, возникших
помимо законодательства, и распространялось на всех подданных
короля. Обобщая судебную практику в своих решениях, суды руководствовались нормами уже сложившихся отношений и на их основе
вырабатывали свои юридические принципы. Совокупность этих решений (принципов прецедентов) была обязательна для всех судов и, таким образом, составляла систему общего права»3.
«Общее право» последовательно замещало собой (или, наоборот,
подкрепляло) обычаи, но те недостатки, которые стали обнаруживаться по мере его распространения (пробелы, формализм, удаленность королевского правосудия и т.д.), уже в XIV в. привели к появлению в Англии параллельной системы — «права справедливости» (law of equity).
Оно основывалось на принципе вассалитета, т.е. когда король, руко13

Часть I

водствуясь своими представлениями о «равенстве» и «справедливости»
(equity, fairness), в одностороннем порядке изменял решения своих вассалов — королевских судей. Впоследствии принятие решений на основе «права справедливости» перешло к Суду лорда-канцлера.
Начиная с XVIII в. система «права справедливости» постепенно начинает подчиняться правилу прецедента, а «общее право» включать
в себя не только прецеденты, созданные конкретными королевскими судьями, но и решения Суда лорда-канцлера. Практически «общее
право» и «право справедливости» окончательно слились в 1875 г. («Акты
о судоустройстве»). Тем не менее, как считает Р. Давид, «на современном
этапе между общим правом и правом справедливости, действующими
как части английского прецедентного права, существует определенное
разграничение юрисдикции. Так, к числу судебных дел, разрешаемых
на основе общего права, относятся уголовные дела, а к числу дел, рассматриваемых на основе права справедливости, — дела, предметом которых являются споры о недвижимости (т.е. гражданские. — Прим. авт.)»4.
Для нас, однако, важно отметить, что, как отмечал этот французский
правовед, «основу современного права справедливости составляет перечень морально-правовых норм-принципов, которые английский суд
применяет по своему усмотрению в каждом конкретном случае для достижения справедливости» (курсив мой. — Б. М.)5 . Ключевой фразой здесь,
очевидно, является «по своему усмотрению».
Таким образом, к началу ХХ в. в Британии окончательно утвердилось представление о том, что система «общего права», вобравшая
в себя и «право справедливости», — это такая особая юридическая система, основным источником права которой признавался прецедент,
а не те писаные акты (статуты, законы), которые принимались законодательными органами. В настоящее время правом принятия юридически значимых прецедентов обладают все высшие суды Англии, начиная
с Суда палаты лордов. На сегодняшний день в этой стране насчитывается около 800 тыс. (!) действующих прецедентов, к которым каждый год
добавляется примерно по 2 тыс. новых судебных решений6.
Что касается писаных актов нормативного права, которые составляют основу континентальной, или романо-германской, правовой системы, то они, после некоторого периода «межвидовой», скажем так, конкуренции перешли в подчиненное положение к прецеденту. Это случилось
в результате победы Парламента после «Славной революции», когда писаное право считалось атрибутом неограниченной королевской власти
1688 г. С тех пор в Британии и странах ее обширной колониальной империи “common law” стало главным источником принятия решений судами
14

Глава 1. История и содержание

первой инстанции, отдельными апелляционными судами, а также всеми
другими органами, которые выполняли судебные функции. Закон (статут) стал вновь регулировать важные сферы общественных отношений
лишь начиная со второй половины XIX в. Этот процесс усилился в ХХ в.
после присоединения Великобритании к ЕС и принятия ею на себя европейского законодательства в области обеспечения прав человека. После
«Брекзита», однако, этот процесс был заторможен. К тому же необходимо отметить, что прецедент в Британии никогда «не отпускал» закон
в «свободное плавание». «Роль и значение парламентского акта, — отмечал А.М. Михайлов, — всецело зависит от судебного толкования статутов, от того, насколько широко или узко будет истолкована статутная
норма с применением того или иного правила толкования, к каким фактическим составам она будет применена. А все эти вопросы находятся
под абсолютным контролем судей высших английских судов»7. В Англии,
указывал Р. Давид, судьи «всегда предпочтут цитировать вместо текста закона судебные решения, применяющие этот закон»8.
Стоит отметить одно важное обстоятельство, которое повлияло
на формирование правосознания наций, говорящих на одном языке,
а впоследствии и целостного, «англосаксонского» взгляда на мир в целом.
«Английские судьи — это фактические правотворцы в то время, как судьи
в странах, в национальные правовые системы которых произошла рецепция римского права (напомним, что к ним относится и Россия. — Прим.
авт.), — лишь толкователи права и правоприменители… Не следует забывать и о географической оторванности Англии от континента — ее
островное положение не способствовало рецепции римского права»9.
Говоря о другом важном отличии «общего права» от писаных кодексов романо-германской семьи, Р. Давид особо подчеркивал следующее:
«общее право» — «это не право принципов, а право процессуалистов
и практиков. Английский юрист, как правило, с недоверием относится к тому, что считает пустыми словами: чего стоит какое-либо положение или принцип, если на практике не существует способов для его
осуществления?» К тому же, писал французский правовед, «норма
общего права менее абстрактна, чем норма романо-германской правовой семьи, и направлена на то, чтобы разрешить конкретную проблему,
(курсив мой. — Б. М.), а не сформулировать общее правило поведения
на будущее»10. То есть если в рамках романо-германской правовой семьи судьи стремятся найти справедливое решение, используя писаные
законы и кодексы, то в странах «общего права» стремятся к тому же
результату, основываясь на прецедентах. Отсюда — различный подход
к норме права, которая в первом случае понимается в ее законодатель15

Часть I

ном, доктринальном и воспитательном аспектах, а во втором — только в аспекте судебной практики и достижения конкретного результата.
Не будем забывать, однако, о том, что после слияния «общего права»
и «права справедливости» в британское «общее право» был привнесен
довольно-таки сильный морализаторский элемент.
Если в романо-германской правовой семье действует «латинское»
правило: не конкретные примеры, а законы имеют юридическую
силу (non exemplis, sed legibus judicandum est), когда право помогает увидеть справедливое решение спора, но не помогает выиграть процесс,
то в англо-американской системе дела обстоят совершенно иначе.
«Юристы и судьи Англии воспитывались, главным образом, практикой: в отличие от стран континентальной Европы от них не требовалось университетского образования. В XIX в., — отмечал Р. Давид, —
в Англии не было ни одного судьи с известным именем, который имел
бы университетский диплом. Сегодня для того, чтобы стать барристером (категория адвокатов в Англии и странах Содружества. — Б. М.),
нужен диплом, но не обязательно юридический»11.
Таким образом, за столетия, которые прошли со времен окончательного оформления англосаксонской системы права, целесообразность,
формализм и утилитаризм стали главными элементами того гнозиса, с которым представители англосаксонского цивилизационного архетипа независимо от расы, пола, профессии и социального статуса привыкли подходить к осмыслению жизненных реалий. В качестве четвертого элемента
к уже перечисленным трем вполне можно добавить индивидуализм.
Уже текст Великой хартии вольностей (1215 г.) и Хабеас Корпус
(1679 г.) первостепенными жизненными ценностями признавали свободу и неприкосновенность личности и собственности. Отчасти сам
этот постулат плюс отказ от рецепции римского права стали причиной
отсутствия деления «общего права» на частную и публичную отрасли*.
Все британские суды имеют общую юрисдикцию, т.е. могут одновременно
разрабатывать разные категории дел: публично- и частноправовые, гражданские, торговые и уголовные. Поскольку в Англии нет кодексов европейского типа, то английскому юристу все право представляется однородным. При этом понимание принципа верховенства права воспринимается
как «безоговорочное равенство перед законом публичных и частных
* Частное право — это совокупность юридических норм, которые регулируют отношения частных — физических и юридических лиц. В романо-германской правовой
семье публичное право образуют нормы, закрепляющие порядок работы органов власти
и управления. К нему относятся нормы конституционного, финансового, административного, уголовного, процессуального, а также международного публичного права.

Глава 1. История и содержание

субъектов права»12. Предполагается, что публичные субъекты (государственные органы и должностные лица) не должны иметь никаких привилегий и льгот, которых нет у частных лиц. Кажущаяся «прогрессивность»
такого положения дел не отменяет собой, однако, и его существенных
перекосов. Вообще отметим: склонность к систематизации, присущая
романо-германской системе, не присуща системам, основанным на прецедентном праве (английской и американской), так как судебный прецедент связан с конкретикой и нацелен, в первую очередь, на результат,
а не на систематизацию. Построение четкой системы права возможно
лишь в таком национальном праве, где кодифицированы его основные отрасли. А как раз-таки этим англоговорящие страны похвастаться не могут.
Обобщим сказанное выше: нормы английского права — это те положения, которые берутся из решений, когда-либо вынесенных высшими
судами Англии. То есть то или иное решение суда зависит, таким образом, от решения, которое когда-то было уже принято (т.е. прецедента). Те же нормы, которые были созданы законодателем (т.е. писаные
законы и кодексы), английские юристы традиционно привыкли воспринимать весьма сдержанно, сколь бы ясны они ни были. Главным
в этом случае было подтверждение законов конкретной судебной практикой. Поэтому «общие формы континентальных кодексов и сейчас воспринимаются английскими юристами, скорее, как моральные
предписания, а не как нормы права»13. В тех же странах общего права,
где все же была проведена частичная кодификация по романо-германскому образцу (в частности, в США и Индии), принятые кодексы все
равно не стали такой же правовой базой, какой являются на континенте. Проведенный выше анализ показывает, что стержнем системы права Великобритании, США и пр. является судебная власть, основанная
на широком использовании прецедента, а писаные законы и кодексы
играют при этом опосредованную роль.
Перейдем к рассмотрению особенностей международного права (МП).
Его публичный (в отличие от международного частного права) характер
для «континентального» юриста не вызывает сомнений, ибо главными
«действующими лицами» там являются публичные акторы — государства.
Сразу отметим: все перечисленные выше особые черты британского (англоамериканского) права, которые радикально отличают его от правовой специфики континентальной системы, заранее вынуждают англо-американских
юристов к международному праву, как к некоему «неизбежному злу»14.
В теории международному праву традиционно отводится роль
главного регулятора международных отношений. Но в отличие от права внутреннего, МП не знает единого законодателя, не обладает соб17

Часть I

ственным, помимо воли его субъектов — государств и международных
организаций, механизмом правоприменения, имеет согласительную
природу и de facto основывается на добровольных началах.
Добровольно соглашаться могут только равные. Отказ от принципа
par inter parem non habet imperium («равный над равным не имеет власти»)
чреват бесконечной войной всех против всех, а потому — недопустим.
При отсутствии фактического равенства государств (а это — объективная реальность!) соблюдение юридического равенства — единственная
альтернатива «праву силы» и воцарению анархии в мировой политике.
Те, кто упрекают международное право в «бездействии» или даже отрицают его под влиянием происходящих в мире событий, пока не могут выдвинуть ему никакой действенной альтернативы. «Сила права или право
силы» — tertium non datur* — так ставился и до сих пор ставится главный
вопрос в мировой политике. Именно МП позволяет выявлять и согласовать общие интересы разных стран и народов, отсюда очевидна и та
поистине решающая роль, которую призвано играть уважение к нему.
От того, насколько это уважение развито в том или ином социуме, зависит и его готовность считать МП регулятором внешней политики.
Сегодня согласие сторон по констатирующей части какой-либо важной глобальной проблемы (например, «терроризм — это зло»,
«с пиратством надо бороться» и т.д.), как правило, не гарантирует общего понимания генезиса и сути самой этой проблемы, а стало быть,
и методов противодействия ей. В то время как одни готовы терпеливо
заниматься разработкой договорной нормы, способной дать долгосрочное юридическое решение проблемы, другие пытаются рассматривать
ее сквозь призму краткосрочных политических интересов. Примером
может являться отказ англосаксонских стран от разработки и принятия юридически значимого определения терроризма**. Согласие сторон
с тем, что расползание ядерного оружия по миру угрожает существованию нашей планеты, совсем не исключает того, что одни борются за нераспространение ЯО «невзирая на лица», а другие — в значительной
мере условно, исходя из своих конъюнктурных интересов. Отсюда прямо вытекает важность нахождения первоочередного взаимодействия
России с теми внешнеполитическими акторами, отношение которых
к МП можно охарактеризовать по меньшей мере как уважительное.
* «Третьего не дано» (лат.).
** Особенно показательным в этой связи стал отказ Соединенных Штатов в ноябре
2001 г., спустя всего два месяца после терактов 11 сентября, от разработки определения
терроризма в Межамериканской антитеррористической конвенции (Бриджтаунская
конвенция, 2003).

Глава 1. История и содержание

Водораздел пролегает между соблюдением принципа юридического
равенства и так называемым «прогрессом». В странах, который причисляют себя к «цивилизации коллективного Запада», последний понимается как безграничное (и часто беззастенчивое!) накопление материальных богатств. Если в системе common law судья творит право (а это так
и есть!)***, то в мире бизнеса реальным «мировым судьей» является
доллар. «Принимая деловые решения, они (американские бизнесмены. — Б. М.), как правило, не руководствуются сантиментами и считают,
что доллар если и не Бог, то по крайней мере так же всемогущ. Такое
целенаправленное стремление американцев к прибыли часто расценивают как безжалостное», — считает специалист по этике ведения бизнеса
и кросс-культурной коммуникации англичанин Р. Льюис15.
Примечания
1

Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности /
Пер. с фр. В.А. Туманова. М.: Международные отношения, 2009. С. 221.
2
Согрин В.В. Американская цивилизация. М.: Весь Мир, 2020. С. 17.
3
Кожевников В.В. Современное английское общее право: новое прочтение //
Вестник Омского ун-та. Серия: Право. 2015. № 4 (45). С. 53–64. URL: ﬁle:///C:/
Users/Huawei/Desktop/Современное%20английское%20общее%20право_%20
новое%20прочтение.html (дата обращения: 06.12.23); см. также: Мелконян А.А. К вопросу об истории английского судебного прецедента // Международный научный
журнал «Инновационная наука». 2016. № 5. С. 32–55.
4
Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С. 235–236.
5
Михайлов А.М. Сравнительное правоведение. Судебная власть в правовой
системе Англии. М.: Юрайт, 2023. С. 43.
6
Власенко Н.А. Теория государства и права: Учеб. пособие. М., 2015. С. 15.
7
Михайлов А.М. Указ. соч. С. 68.
8
Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С. 260.
9
Там же. С. 61.
10
Там же. С. 263, 266, 297.
11
Там же. С. 234, 263.
12
Михайлов А.М. Указ. соч. С. 50.
13
Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С. 268.
14
Воронин Е.Р. Международно-правовая школа Ф.Ф. Мартенса и мировой правопорядок ХХI века (к 120-летию первой Гаагской мирной конференции) // Московский журнал международного права. 2019. № 2. С. 13.
15
Раз Дж. Авторитет права. Эссе о праве и морали. М.: Изд-во Института Гайдара, 2021. С. 198.
* «В силу прецедентной нормы это осуществление усмотрения зачастую равносильно
созданию новых законов. Право судов решать неурегулированные споры по своему усмотрению может быть абсолютным или управляемым…» При этом «идентичность правовой системы тесно связана с идентичностью государства, право которого оно образует» (Раз Дж. Авторитет права. Эссе о праве и морали. М.: Изд-во Института Гайдара, 2021. С. 162, 177).

Глава 2
«ПРЕЦЕДЕНТ УВЕКОВЕЧИВАЕТ ПРИНЦИП»
«…Он знает назубок древнее общинное право
и применяет свои знания иной раз в интересах
соседней деревушки Фернворси, иной раз наперекор
ей, так что жители ее попеременно то проносят его
с торжеством по улицам, то предают символическому
сожжению...»
А. Конан Дойл. «Собака Баскервилей»

«Прецедент увековечивает принцип». Эта фраза, которая принадлежит одному из самых известных политиков Викторианской эпохи,
премьер-министру Великобритании Бенжамину Дизраэли, казалось,
не оставляет никаких сомнений в том, что британская внешняя политика основана на юридически обоснованных принципах. Но как же тогда
совместить ее со следующим посылом британского премьера, обращенным им когда-то к «золотой молодежи» своей страны: «Вы — хорошие
стрелки, вы умеете ездить верхом, вы умеете грести … И то несовершенное выделение мозга… которое называется мыслью, еще не согнуло вашего стана. Вам некогда много читать. Напрочь исключайте это
занятие!»; «То, что вы называете невежеством — это ваша сила: отсутствие книжных знаний. Книги пагубны. Это проклятье человеческой
расы»; «Что меня восхищает… — это то, что они (образцовые, неиспорченные арийцы) умеют говорить только на одном языке. И что они никогда не читают. Вот … высшее воспитание!»1.
Далекое и близкое встречаются здесь на почве правосознания
и культуры. Людям, которые воспитаны в традициях континентального правосознания, может показаться странным следующее признание
британского дипломата Кристофера Мейера, сделанное в наши дни:
«Мы оставляем международное право юристам, остальное же (конкретную политику. — Б. М.) отдаем на потребу практике. Мы учим наших молодых дипломатов политике на примерах (курсив мой. — Б. М.)
примерно так же, как животные учат своих детенышей охотничьим
навыкам»2. Эти слова прекрасно уживаются с рекомендацией Б. Дизраэли. Они свидетельствуют о том, что «Коварный Альбион», несмотря
на произошедшие в мире перемены, остается прежним. Его неизменное (низменное?) естество подпитывается уверенностью англосаксов
в том, что право и справедливость — это не есть цели сами по себе, а все20

Глава 2. «Прецедент увековечивает принцип»

го лишь средства, инструменты для обеспечения
какого-то конкретного интереса.
Чтобы проверить это, достаточно взглянуть хотя бы на один из писаных кодексов любой из стран, которая принадлежит
к романо-германской правовой семье. Ну,
хотя бы на знаменитый «Кодекс Наполеона»
1804 г.* Со времен скрижалей Моисея так уж
повелось, что всякий писаный закон призван
отвечать на один и тот же сакраментальный
вопрос: «как это должно быть?» Прецедент же
Б. Дизраэли
не заглядывает столь далеко, а ограничивает(1804–1881)
ся только прошлым и настоящим. Он отвечает
на вопрос: «как это было раньше и как должно быть сейчас?» На этом заканчиваются его императивная и воспитательная функции. Всякий раз, когда право переходит в подчинение политике и становится инструментом для реализации конкретной цели,
присутствующее в нем сакральное и воспитательное начала приносятся в жертву злобе дня. Именно в таком инструментальном отношении
англосаксов к международному праву и следует, на наш взгляд, искать
корни того международно-правового нигилизма, который многократно усилился в наши дни.
Если правило прецедента, исходящего от высоких судов, прочно
утвердилось в Англии уже в первой половине XIX в. (внедрение более четкой судебной структуры, повышение качества сборников прецедентов и т.д.), то это не могло не сказаться на формировании общего
правосознания народов, которые принадлежат к англосаксонскому цивилизационному архетипу. Удобства этой системы и ее безусловный
практицизм свидетельствовали сами за себя. Правило прецедента требовало от английского юриста всего лишь тщательного анализа ранее
принятых высшими судами решений, независимо от того, когда было
* Кодекс Наполеона 1804 г. — фундаментальный законодательный акт Франции,
представляющий собой масштабную кодификацию гражданского права, который дал
мощный толчок для последующего кодификационного процесса в странах континентальной Европы и во многих странах мира. Разработан и принят по инициативе Наполеона Бонапарта и действует с изменениями и дополнениями вплоть до наших дней. Целью
составления Кодекса была замена действовавшего во Франции хаотичного и разрозненного массива источников гражданского права, включавшего как правовые обычаи, так
и различные нормативные акты. Состоял из трех (в н.вр. — из пяти) книг, содержащих
писаные правовые нормы о статусе физических лиц, брачно-семейных отношениях,
вещных правах и правах наследования.

Часть I

вынесено то либо иное и насколько оно соответствовало либо нет изменившимся состояниям социальной среды, т.е. власть судьи должна
была осуществляться в соответствии с тем, как этого требовал прецедент. Законы же (статуты) носили при этом «сопутствующий» характер. Результатом применения правила прецедента, по мнению Р. Давида, стало то, что положения английского закона «потонули, в конце
концов, в массе решений судебной практики, авторитет которых заменил закон»3.
Более развернутую характеристику того, как все это выглядит
на деле, дал американский правовед Рональд Дворкин: «Британские
и американские юристы… различают то, что можно было бы назвать
строгой и ослабленной доктриной прецедента. Строгая доктрина
обязывает судей следовать более ранним решениям некоторых других судов (обычно вышестоящих, но иногда и находящихся на одном
уровне). Формы строгой доктрины варьируют; она различна в Соединенных Штатах и Великобритании и отличается от штата к штату
в США».
«Юристы в каждой отдельной юрисдикции, — продолжал этот автор, — иногда расходятся друг с другом, по крайней мере в деталях,
по поводу применимой к ним строгой доктрины: большинство американских юристов полагают, что нижестоящие федеральные суды абсолютно обязаны следовать решениям Верховного суда, но эта точка
зрения оспаривается некоторыми из них.
Вместе с тем ослабленная доктрина прецедента требует только того,
чтобы для судьи имели некоторый вес прошлые решения по тем же вопросам; он должен следовать им, если только не считает их достаточно
ошибочными, чтобы это перевесило первоначальную презумпцию в их
пользу. Эта ослабленная доктрина может охватывать прошлые решения не только судов, стоящих над судьей или на одном с ним уровне,
но и судов в других штатах или странах (Sic! курсив мой. — Б. М.). Однако любой судья, вероятно, будет придавать больший вес прошлым
решениям высших, а не низших судов своей собственной юрисдикции
и прошлым решениям всех этих судов, а не судов других юрисдикций.
Он вполне может придавать больший вес недавним решениям любого
суда, чем более ранним, больший вес решениям знаменитых или влиятельных судей, чем судей посредственных, и т.д.»4.
Эта развернутая цитата приведена не для того, чтобы погрузить
читателя в тонкости англосаксонского правоприменения, а чтобы показать, что время не властно над ним. Судья в англосаксонском праве
по-прежнему, как в ХХ, XIX и XVIII вв., творил и будет творить право,
22

Глава 2. «Прецедент увековечивает принцип»

хотя официально это и не признается за истину*. «При рассмотрении
любого дела английский суд исходит из неопровержимой презумпции
против сужения юрисдикции суда, которая используется в случаях,
когда парламент в соответствии с принципом верховенства парламента
(Parliamentary supremacy) пытается передать часть судебных дел на рассмотрение несудебных органов»5. На этом основании и, очевидно, проникшись «высоким чувством ответственности», англосаксонские политики, вслед за англосаксонскими судьями, всегда считали и будут
считать себя «законодателями мод» в международной среде.
Сказанное выше требует особого осмысления с точки зрения международного права. Если право установления прецедента в Британии
и США принадлежит высшим инстанциям, соответственно, в лице Парламента (в Англии нет писаной конституции, как нет и конституционного суда) и Верховного суда США, равно как и судам более низких инстанций, если писаный закон в системе common law является всего лишь
«сопутствующим» источником права, то предпринимаемые англосаксами сообразно императивам их правосознания попытки экстраполировать свою систему права на международные отношения должны восприниматься естественно. С этой точки зрения и старания «Верховного
судьи» в лице США «руководить» миром становятся объяснимы и понятны. Очевидно, что в случае перевода МП на прецедентную основу
«Верховный судья» сам намерен определять, что считать прецедентом,
а что нет, согласно текущим политическим преференциям. Здесь в качестве примера характерен казус Косова — полупризнанного государства,
которое безо всяких референдумов получило право на самоопределение
прямиком из рук «коллективного Запада» во главе с США и Британией.
Аргументы России о том, что референдумы в Крыму, Донецкой и Луганской народных республиках основывались на закрепленном в Уставе ООН праве наций на самоопределение, не принимаются, поскольку
«Косово — это не прецедент, это — другое».
Но вернемся к британскому дипломату Кристоферу Мейеру, который выпустил в Лондоне в 2010 г. книгу под красноречивым названием
«Добиваясь своего» (“Getting our Way”). В ней он «выковал» формулу,
которая хорошо, на наш взгляд, объясняет нам «символ веры» внешней
политики англосаксов: «право — юристам, практика — нам». В подтверждение своей формулы К. Мейер приводит слова другого британ* Хороший пример англосаксонского лицемерия. Публичное признание этого
факта означало бы вторжение британской судебной власти в прерогативы законодательной и нарушение «священного» принципа разделения властей, о котором впервые в Европе заговорили именно британские судьи.

Часть I

ского премьера XIX в., лорда Пальмерстона.
Тот тоже, как известно, был ярым русофобом
и тоже пробавлялся афоризмами, самый известный из которых — «У Англии нет постоянных друзей, есть только постоянные интересы». А слова эти были такие: «Великобритания
не нуждается в формальной внешнеполитической стратегии, потому что ее лидеры хорошо
понимают, в чем состоит ее государственный
интерес, и в силу этого обстоятельства в каждой ситуации они могут действовать спонтанЛорд Пальмерстон
но, будучи уверенными в том, что наша обще(1784–1865)
ственность их поддержит»6.
Попробуем разобраться в «формуле Мейера»: так ли уж она «неюридична», как это кажется на первый взгляд?
Если широта границ толкования международно-правовой нормы зависит от «судьи» в лице премьер-министра, правительственных чиновников, разного рода экспертов и т.д., то международный договор и даже
Устав ООН могут быть так же легко приспособлены ими под «практику», как и любой законодательный акт Парламента. Обратим внимание
на то, что «при толковании статута судьи обязаны уважать словесные
формулировки его статей, но не должны строго следовать их буквальному значению, а призваны толковать данные формулировки в соответствии с контекстом…».
Вполне очевидно, что изменение смысла статутной нормы в порядке толкования размывает границы между судейским толкованием нормы и правотворчеством, потому как «результат рассмотрения
того или иного дела зависит от содержания, которое вкладывают в ту
или иную норму сами судьи». Наконец, «исторический анализ показывает, что превалирующие в тот или иной исторический период правила
толкования отражают распределение власти в государственно-правовой системе, ведущие направления судейской политики, центральные
правовые ценности той или иной исторической эпохи»7 и, добавим
от себя, основные внешнеполитические ориентиры.
Международный договор или конвенция, как, впрочем, и любое
другое твердо зафиксированное на бумаге соглашение, становятся, таким образом, как бы избыточны, представляя интерес для англосаксонских юристов в лучшем случае что-то вроде тренажера для накачки ими
своих интеллектуальных «мышц». «Вопреки их заявлениям об обратном, английские суды никак не ограничены в своем усмотрении, по24

Глава 2. «Прецедент увековечивает принцип»

скольку достаточно часто жертвуют совершенно очевидным буквальным
значением акта (курсив мой. — Б. М.) в пользу более справедливого
с социальной точки зрения или более разумного* его толкования в свете того, что на их взгляд является конечной целью статута». При этом
в целях толкования статута судьи вправе обращаться не только к другим
статьям толкуемого акта, отдельным статутам, действовавшим до принятия ныне толкуемого, но и к судебным решениям (прецедентам),
зафиксированным в судебных отчетах. Таким образом, истинное толкование и правотворчество под видом толкования переходят друг в друга8. Сказалось ли это на предвзятом отношении британских юристов
к международно-правовым нормам? — Вопрос, наверное, излишен.
За десятилетия, которые минули после Второй мировой войны, договорное начало в МП серьезно окрепло. Современное международное
право по преимуществу носит уже не столько обычный, сколько договорно-правовой характер. На сегодняшний день количество международных договоров превысило, наверное, уже сотни тысяч. Появилось
огромное количество договоров и конвенций, которые регламентируют важнейшие стороны международной жизни. В повестку дня встало
заключение новых договорных норм, предусматривающих сокращение
гонки вооружений, регламентирующих освоение новых политических
пространств, борьбу с глобальными угрозами и т.д. Такое обилие писаных норм, ставшее особенно заметным с начала 1970-х годов (напр.,
советско-американские соглашения в области ограничения и сокращения стратегических наступательных вооружений), по-видимому, стало «стеснять» англосаксов, которые привыкли чувствовать себя более
вольготно, опираясь на принципы своего, скажем так, «внутрисемейного» права. «Английские юристы по-прежнему плохо чувствуют себя
в присутствии норм, сформулированных законодателем, и стремятся
как можно скорее растворить их в судебных решениях, вынесенных
в ходе применения этих норм»9, — отмечал Р. Давид. При этом сама
de facto добровольность соблюдения МП, когда на практике — увы! —
могут игнорироваться даже обязательные к исполнению резолюции Совбеза ООН, как бы «ненавязчиво» приглашает их к этому.
Особый простор для попыток рассматривать МП с высот англосаксонского права открылся после распада СССР. Но когда и в России,
и на Западе в связи с появлением иллюзий о «Конце истории» практически в унисон заговорили о грядущем торжестве права в мировой политике, «неожиданно» оказалось, что стороны имели в виду разные предметы
* О понятии «разумности» и «разумного человека» подробнее см. в главе «Господа
присяжные заседатели».

Часть I

и цели. Ничего «неожиданного», однако, не могло случиться. Произошло лишь то, что в очередной — в который раз! — проявила себя «формула Мейера». Если придерживаться объективности, сегодня она могла
бы звучать примерно так: «международное право, как право, основанное
на договорах — мы отводим юристам, а “право”, основанное на применении неких “свободных начал” (в конечном итоге это знаменитый “порядок, основанный на правилах”) — оставляем за собой».
* * *
Сказанное выше, однако, не означает, что система «общего права» являет собой некую правовую аномалию, если не сказать хуже —
юридического монстра, который открывает «зеленый свет» правовому
нигилизму и торжеству права силы. Как и во всяком явлении, которое рождено человеческим разумом, оно имеет как свои сильные, так
и свои слабые стороны. Несомненно, сильной стороной «общего права» является оперативность принятия решений. Особенно это ощущается в сфере экономики и торговли, где британское право быстро
устраняет устаревшие нормативные напластования. «Романо-германские правовые системы, — подчеркивал Р. Давид, — системы замкнутые, общее же право — открытая система, где постоянно создаются новые нормы, основанные на разуме». «В странах писаного права… разум
обычно ищут в рамках самого действующего права. В английском праве … положение иное. Техника толкования права заменяется техникой исключений, при помощи которой устанавливаются новые, более
точные нормы, а не применяются уже существующие»10. В этом плане
мнение о какой-то «медлительности» прецедентного права, поскольку
прецедент, мол, «создается в связи с рассмотрением дела в суде», а «затягивание судебного процесса приводит к тому, что право не всегда
шагает в ногу с изменениями в общественной жизни», не выдерживает
критики. Оно противоречит не только высказанному ранее утверждению о способности прецедентного права «к развитию» («С помощью
прецедента могут устанавливаться новые положения права, а старые
с помощью расширительного толкования ratio и отклонения прецедента — приспосабливаться к новым обстоятельствам дела»11), но и самой
реальности.
Однако то, что хорошо для экономики, торговли и внутригосударственной жизни, может стать убийственным для международных сношений и международного права, где претендующая на доминирование
англосаксонская манера ведения дел всякий раз вынуждает мир приспосабливаться к некой постоянно меняющейся «новой нормальности».
26

Глава 2. «Прецедент увековечивает принцип»

Итак, вернемся к фразе Б. Дизраэли: «прецедент увековечивает
принцип». Но если выбор прецедента зависит от судьи и от него же зависит максимально широкая или максимально узкая интерпретация
писаного закона, то о каких «принципах» может тогда идти речь? Тем
более что представления о морали и справедливости, изначально заложенные в основу “law of equity”, абстрактны и придают лично этому судье лишь новые возможности для самостоятельного законотворчества.
И что же тогда «увековечивает» избранный им прецедент? Может быть,
беспринципность?
…В январе 2016 г. в ответ на отказ России выдать Лондону лиц,
обвиняемых в убийстве Литвиненко, поскольку Конституция РФ
не предусматривает такой выдачи, тогдашний британский министр
иностранных дел Дэвид Миллибенд посоветовал России «изменить
конституцию». Британия не имеет писаной конституции, возможно,
поэтому неопытному министру было так трудно понять основы российской системы права. В ответ президент России В.В. Путин предложил ему «изменить свои мозги». И действительно, если бы британцы
смогли отказаться от некоторых издержек своего правосознания, перенесенного в область внешней политики, то мир от этого, наверное,
только бы выиграл.
Примечания
1
Приводится по: Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма.
От британской к австробаварской «расе господ». СПб.: Академический проект,
2003. С. 3. URL: https://scepsis.net/library/id_2069.html.
2
Meyer C. Getting Our Way. The Inside Story of British Diplomacy. L.: Phoenix,
2009. P. 10.
3
Ibid. P. 286.
4
Дворкин Р. Империя права. М.: Изд-во Института Гайдара, 2021. С. 46–47.
5
Романов А.К. Правовая система Англии. М.: Дело, 2000. С. 142–143.
6
Meyer C. Op. cit. P. 132.
7
Михайлов А.М. Сравнительное правоведение. Судебная власть в правовой
системе Англии. М.: Юрайт, 2023. С. 264, 265, 266.
8
Там же. С. 260, 261.
9
Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности =
Les grans systemes de droit contemporains / Пер. с фр. В.А. Туманова. М.: Международные отношения, 2009. С. 22.
10
Давид Р. Указ. соч. С. 295.
11
Михайлов А.В. Указ. соч. С. 226–227.

Глава 3
«СУД ДА ДЕЛО»
«Цивилизация привела к тому, что уже не важно,
кто прав, а кто не прав; важно, чей адвокат лучше».
В. Швебель, немецкий социолог (1845–1891)

Рассмотрим более подробно специфику права США, где «общее
право» Англии получило свое распространение и развитие.
Причины триумфа common law на Северо-Американском континенте* не требуют особого пояснения. «Прежде всего — это триумф
традиции. Английский язык и английское происхождение населения
страны сохранили США в системе общего права…. Законы большинства штатов прямо говорили, что общее право… является действующим
правом»1. «Переселенцы, — отмечали российские правоведы В. Шумилов и Т. Акчурин, — принесли с собой в Северную Америку суд присяжных и английское “общее право”. Роль высшего апелляционного
суда для колоний играл Тайный совет английского короля, куда переносились дела в исключительных случаях. Вместе с тем влияние английского права не было абсолютным и определяющим… общее право
Британии в принципе подлежало обязательному применению и в колониях, однако же “в той мере, в какой его нормы соответствуют условиям колоний”. Этот правовой прецедент лег в основу формирования
особого американского права»2.
В англо-американской правовой семье право США занимает особое место; оно имеет черты, придающие ему оригинальность и часто
сближающие его с романо-германской правовой семьей, притягательную силу которой право США испытало на определенном периоде
истории. При всех различиях между Англией и США, как странами,
прежде всего — различиях в их конституционном устройстве, главным остается то, что «американцы сами, безо всяких колебаний считают себя членами семьи “общего права”»3. В этом коренится и весьма
«специфическое» отношение американцев к международному праву,
которое неоднократно отмечалось российскими правоведами. «В США
* Иное положение сложилось только в американском штате Луизиана, бывшем
колонией Франции, где сохранилась романо-германская традиция. Подробнее о праве
США см.: Шумилов В.М., Акчурин Т.Ф. Правовая система США. М.: Международные отношения, 2019. — 624 с.

Глава 3. «Суд да дело»

своеобразно, по-своему, понимают международное право, — указывается в учебном пособии В. Шумилова и Т. Акчурина. — В конечном
итоге американское понимание международного права вплетено в политические доктрины в качестве обслуживающего их инструментария,
и, конечно же, оно основано на менталитете прецедентного права»4.
Основное отличие североамериканской системы права от английской — это дуализм, присущий стране с федеративным государственным устройством, и наличие федеральной писаной Конституции
и федерального права наряду с конституциями и правом отдельных
штатов. При этом примечательно, что даже по тем вопросам, по которым законодательствует Конгресс (статуты, законы), заксобраниям
штатов предоставлена некая «остаточная компетенция». Им, в частности, не запрещается «дополнять» федеральное право или «восполнять имеющиеся в нем пробелы». Отметим специально, что хоть штатам формально и запрещено законодательствовать «вразрез с духом
Конституции» (при том что Конституция США «всегда толковалась,
в принципе, с большой гибкостью»)5, конфликт федеральных законов
и законов штата, а также конфликт законов между отдельными штатами остается в ведении норм «общего права», т.е. «Конституция такова,
какой ее истолковывают судьи; все, что не противоречит Конституции
(даже если это и не предусмотрено в ней), должно служить руководством для практики»6.
События в Техасе в начале 2024 г., связанные с отстаиванием губернатором этого штата особых полномочий в сфере охраны границы
и миграционной политики, и поддержка, выказанная ему губернаторами и генпрокурорами ряда других штатов, прекрасно иллюстрируют
это. Для того чтобы лучше понять соотношение между федеральным
законом и законами отдельных штатов, нужно иметь в виду, что право
США, как и английское право, это право судебной практики. На приведенном примере понятно, что генеральные прокуроры почти половины
всех американских штатов, выступив в поддержку губернатора Техаса,
фактически, истолковали американскую Конституцию на свой лад.
Американское право — это прикрываемый федеральной конституцией
и конституциями штатов свод права, под которым понимаются нормы,
созданные судебной практикой (по сути дела — это тот же свод прецедентов), и весьма «гибкие» принципы, выводимые из этих норм. Известны курьезные законы отдельных штатов — результат законодательно
оформленных прецедентов. Например, в штате Аляска запрещено давать алкоголь лосю из-за того, что когда-то лось выпил немного пива
местной пивоварни и учинил беспорядок, что и привело к возник29

Часть I

новению такого «закона». В Айдахо власти штата запрещают бросать
камни, кирпичи и стрелять из лука в проезжающие автомобили, если
на это нет специального разрешения от городского совета. В Мэриленде нельзя ругаться матом за рулем автомобиля и т.д. Отменять эти курьезные, бездействующие законы (nullum jus) никто не намерен, дабы
не подвергать сомнению систему в целом.
Как отмечал Р. Давид, высшие суды США (Верховный суд США
и верховные суды штатов), в отличие от английских, «не считают себя
связанными своими собственными прецедентами, что существенно
меняет условия действия правил прецедента»7. Знаменитая «гибкость»
common law в американском исполнении приобретает, таким образом, гипертрофированное значение. «В зависимости от обстоятельств
они (американские юристы. — Б.М.) делают упор либо на необходимую жесткость, либо на необходимую гибкость прецедентного права»8.
То есть, если переводить разговор из юридической плоскости в плоскость повседневного бытия, здесь отчетливо просматривается стремление следовать принципу: «если очень хочется, значит — можно!»
Вот что говорит на этот счет американский правовед Рональд Дворкин: «То, как судьи решают дела, — важно. От одного кивка судьи люди
часто могут потерять или приобрести больше, чем от любого общего
постановления парламента или конгресса… Судебные решения влияют на великое множество людей, потому что правом часто становится то, что судьи (Sic!) определяют как право»9. Лицемерие, изначально
присущее британской системе права, когда судья, «ненароком» вторгаясь в сферу законотворчества, de facto нарушает принцип разделения
властей, в Соединенных Штатах приобретает еще более ярко выраженный характер несмотря на то, что разделение властей — это основополагающий принцип писаной американской Конституции.
«Наряду с формальной писаной конституцией, — пишет В.В. Согрин, — существует и так называемая “живая конституция”. Она включает неписаные правила и толкования, “подразумеваемые” полномочия, которые не заключены в непосредственных конституционных
принципах, но выводятся из них той или иной ветвью власти. Большую роль в создании “живой конституции” играла судебная власть.
Толкования Верховного суда США не однажды вносили серьезные
коррективы в звучание писаной конституции и стали частью “живой конституции”»10. «Мы под Конституцией, но Конституция — это
то, как называют ее судьи»11, — считал председатель Верховного суда
США Ч.Э. Хьюз (1930–1941), оправдывая тем самым произвол судейского усмотрения.
30

Глава 3. «Суд да дело»

Свою роль в создании «живой конституции» сыграла и исполнительная власть. «В наибольшей мере президенты потеснили законодательную власть в сфере международных отношений. Важное значение
имел вердикт Верховного Суда от 1936 г., объявивший внешнеполитические решения “неотъемлемым” правом президентской власти. Военные полномочия президента активно расширяли Дж. Ф. Кеннеди,
Л. Джонсон, Р. Никсон»12. При этом, однако, «порядок прекращения /
расторжения международного договора никак не регулируется и зависит от политической конъюнктуры»13. Примеры одностороннего выхода Соединенных Штатов из целого ряда международных договоров
за последние годы, начиная с выхода из договора по ПРО в 2002 г.,
слишком хорошо известны, чтобы останавливаться на них подробно.
Таким образом, можно с уверенностью говорить о том, что рассмотренные выше характеристики британской системы common law:
крайний практицизм, индивидуализм и инструментализм, отсутствие практического деления на публичное и частное право с заметным приоритетом прав физических и юридических лиц (корпораций)
над интересами государства, слабая привязка судопроизводства к норме писаного закона и гибкость ее судебного толкования, попав на «благодатную» почву Северной Америки, многократно усилились. Этому
немало способствовала хроническая вера американцев в собственную
исключительность, неустанная подпитка которой от библейского образа «Светлого Храма на вершине холма» придавала и придает ей иррациональный, почти религиозный характер. Их «протестантское, пуританское представление об избранности, — отмечал К. Долгов, — доходило
до того, что англосаксы, опираясь на ветхозаветные сказания, отождествляли себя с потерянными коленами Израиля… И подобно тому,
как сыны Израиля в свое время изгнали ханаанеян, так и они должны
были поступить с туземцами»14.
Генезис Соединенных Штатов и сама история этой страны не ослабили эти унаследованные от британцев характеристики англосаксонского правосознания, а лишь усилили их. «Отпочкование» США
от Британской империи и внешнего мира в целом (Политическое завещание Джорджа Вашингтона, 1796 г., Доктрина Монро, 1823 г.), помноженное на бесконечную уверенность американцев в правильности
избранных ими правовых и политических институтов, способствовало
появлению того, что можно было бы именовать демократическим шовинизмом. Две его формы: изоляционизм — до начала Второй мировой
войны, и то, что Э. Хобсбаум образно назвал «империализмом прав человека» после ее окончания, можно смело считать двумя сторонами од31

Часть I

ной и той же медали, когда изначально присущий североамериканской
нации комплекс неполноценности органично дополнился комплексом
превосходства.
Кто-то, наверное, может предположить, что нынешние поступающие из многих мест нелицеприятные характеристики американцев
относительно «свежи», поскольку после «победы» (как считают американцы) в холодной войне Вашингтон почувствовал себя «хозяином
мира». Но вот что написал в журнале «Современник» в далеком 1836 г.
наш незабвенный Александр Сергеевич Пушкин: «С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей, наиболее мыслящих: Америка спокойно совершает свое
поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей ее географическим положением, гордая своими учреждениями.
Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием
нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили
снова вопросы, которые полагали давно уже решенными… С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких
предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстью к довольству (comfort)»15.
Библиотека Конгресса США и библиотеки штатов, как свидетельствуют очевидцы, переполнены «священными» договорами, которые
федеральное правительство и правительства штатов заключали в свое
время с индейцами. Срок действия абсолютного большинства этих
договоров оказался удручающе короток. Некоторые из них отменялись уже на следующий день после их заключения. Иначе говоря, если
не предполагать существования «момента однополярности» в 1836 г.,
то легко прийти к мнению о присутствии у англосаксов вообще неких
врожденных ментальных стереотипов, которые основаны на особом
правосознании и особой, исторически обусловленной культуре общения с более слабыми и подлежащими насильственному «окультуриванию» народами. Невольными жертвами этого стали американские индейцы. Вот что дальше пишет Александр Сергеевич: «Остатки древних
обитателей Америки скоро совершенно истребятся, и пространные
степи, необозримые реки, на которых сетьми и стрелами добывали
они себе пищу, обратятся в обработанные поля, усеянные деревнями,
в торговые гавани, где задымятся пироскафы и разовьется флаг американский»16. Так, собственно, вскоре и произошло.
«С 1776 по 1900 г. англосаксы отняли у индейцев почти 600 млн га
их территории, что едва ли не в 25 раз превышало площадь Британского
32

Глава 3. «Суд да дело»

королевства», — пишет Е. Воронин. «Территориальные захваты американскими властями и пуританами-интервентами формально легализовались множеством сомнительных “юридических” актов, невзирая
на “гарантии Вашингтона”; с 1776 по 1868 г. (за 91 год) с коренными
жителями Северо-Американского континента было подписано 368 неравноправных и насильственных “договоров”, на которые не распространялся принцип их исполнения — pacta sunt servanda»17.
Эта буквально «сумасшедшая» легкость отказа от любых канонов
писаного права, в данном случае — от договоров с индейцами (а позже
не только с ними!), вполне себе укладывалась в ложе англосаксонского modus operandi, когда закон вторичен по отношению к прецеденту.
В этом плане мнение о том, что «практика заключения Соединенными Штатами колониальных договоров с индейскими народами оказала решающее воздействие на формирование американского права, его
норм»18, представляется не совсем верным. Практика, разумеется, оказывала — и чем дальше, тем больше, свое влияние на общую модальность правоприменения, усугубляя его негативистские черты. Причиной же, однако, было уже вполне сформировавшееся к тому времени
правосознание, унаследованное американскими колонистами от англичан. Святость исполнения договоров (как письменных, так и устных),
заключавшихся в те годы русскими колонистами с вождями автохтонов
на Аляске, может служить примером от противного. «У нас, — писал
в 1845 г. автор доктрины “предопределения судьбы” (“Manifest Destiny”)
Дж. О’Салливен, — есть еще большее право, нежели любое, которое
когда-либо может быть выведено из всех этих устаревших документов
древнего международного права. Мы не нуждаемся во всех этих покрытых пылью бумагах о правах открытия, исследования, заселения, преемственности и т.д… Эти претензии основаны на праве, вытекающем
из того, что нам предопределено судьбой распространить свое владычество на весь континент, который дарован нам провидением для выполнения возложенной на нас великой миссии устанавливать свободу
и федеративное самоуправление»19.
Легкость, с которой Соединенные Штаты выходили из договоров
по стратегической стабильности в ХХI в. (после выхода из ПРО в 2002 г.
они вышли из Договора по РСМД в 2019 г. и Договора по открытому
небу — ДОН, в 2020-м), помимо чисто политических причин, объяснялась характерными, устоявшимися особенностями их правосознания.
Международный договор, как источник права, никогда не занимал в их
правосознании столь же важного места, как, например, в правосознании
россиян. Если до принятия последних поправок в Конституцию РФ
33

Часть I

1993 г. международное право имело у нас приоритет над внутренним,
то этого никогда не допускала американская Конституция. Наоборот,
подход США, сложившийся опять-таки на основе практики судебных
прецедентов, наделял Сенат правом самостоятельно решать, какие
из международных договоров обладают самостоятельной исполнительной силой, а какие — нет, что давало судам право самим рассматривать
дела, которые касались исполнения международных договоров.
Другим историческим наследием “common law”, которое в наиболее открытом виде проявило себя в Северной Америке, стала попытка
распространения американского внутреннего закона на международные
дела вопреки принципу государственного суверенитета и установленному римским правом обычаю: pacta tertii nec nocent nec prosunt («соглашения между двумя не распространяются на третьего»)*. «Суды
США, расширив свою юрисдикцию, превратились в некие «наднациональные» инстанции, разбирающие дела определенной категории, где
бы они ни произошли»20.
Начало этому положила Доктрина Монро (1823 г.) — односторонняя
декларация принципов внешней политики США, которая была изложена в ежегодном послании президента Джеймса Монро к Конгрессу
США. Вот некоторые выдержки из нее:
«…Политическая система союзных держав существенно отличается…
от политической системы Америки... Мы не вмешивались и не будем вмешиваться в дела уже существующих колоний или зависимых территорий
какой-либо европейской державы. Но что касается правительств стран,
провозгласивших и сохраняющих свою независимость, и тех, чью независимость, после тщательного изучения и на основе принципов справедливости, мы признали, мы не можем рассматривать любое вмешательство
европейской державы с целью угнетения этих стран или установления какого-либо контроля над ними иначе, как недружественное проявление по отношению к Соединенным Штатам (курсив мой. — Б. М.)».
Отсюда вытекали два важных вывода. Первый состоял в том,
что протестантский мессианизм, изначально присущий «отцам-основателям», позволял им рассматривать свою страну как некий эталон,
обязательный для подражания. Второй вывод, прямо вытекающий
из первого, означал, что молодое государство — Соединенные Штаты
Америки, достаточно рано озаботилось тем, чтобы «застолбить» за собой некие новые территории с еще только формирующимися нациями в качестве собственной сферы влияния21. И как покажет последу* В повседневном либерально-демократическом обиходе примерно то же самое
принято скрывать за броской фразой: «За нашу и вашу свободу!»

Глава 3. «Суд да дело»

ющая практика, это понятие не ограничилось
для США одним лишь представлением о географической близости.
В глазах американской общественности
Доктрина Монро на протяжении двух столетий воспринималась исключительно позитивно. «В самих Соединенных Штатах, — писал
Г. Киссинджер, — эта доктрина рассматривалась
как продолжение войны за независимость, оберегающее Западное полушарие от воздействия
европейского баланса сил». При этом он все же
Президент Джеймс
отметил то обстоятельство, что «ни с одной из лаМонро (1758–1831)
тиноамериканских стран не консультировались»
(курсив мой. — Б. М.)22. Парадоксальность сложившейся ситуации отметил и Ф. Закариа: «Соединенные Штаты в 1823 г.
можно было назвать развивающейся страной, даже не входящей в пятерку ведущих экономик мира. Тем не менее в соответствии с Доктриной
Монро она объявила все Западное полушарие недосягаемым для европейских великих держав»23. Очевидно, эта парадоксальность стала следствием не только географического расположения США, защищенного
от потенциальной агрессии великих держав того времени двумя океанами, но и теми особенностями англосаксонского правосознания, которые
ставят «процесс» и «результат» выше законодательной нормы.
Как и практически любая последующая внешнеполитическая
доктрина США, эта также изначально имела «двойное дно». Первое
служило для пропаганды показного альтруизма «исключительного»
по всем тогдашним меркам государства, целями которого провозглашались идеалы свободы и демократии. Второе предполагало проведение
на этой основе исключительно вероломной и экспансионистской политики. Доктрина Монро и призывы к «континентальной солидарности» под эгидой Соединенных Штатов служили прикрытием для присоединения к ним около половины тогдашней территории Мексики
(нынешние штаты Техас, Калифорния, Аризона, Невада, Юта, НьюМексико, Колорадо, часть Вайоминга) в результате американо-мексиканской войны 1846–1848 гг. Существование доктрины не помешало
появлению в Западном полушарии Британской Гвианы (1831), захвату
Великобританией у объединенных провинций Рио-де-ла-Платы (нынешняя Аргентина) Фолклендских (Мальвинских) островов (1833),
англо-французской блокаде р. Ла-Плата (1845), англо-франко-испанской интервенции в Мексике (1861–1867) и возникновению на карте
35

Часть I

Центральной Америки Британского Гондураса (1871).
В 1899 г. США развязали войну против Испании с целью захвата ее колоний на американском континенте — Кубы и Пуэрто-Рико,
а на азиатском — Филиппин и о-ва Гуам. Тогдашний президент США Мак-Кинли без тени
смущения заявил о том, что «Американский
флаг установили на чужой земле не ради территориальных приобретений, а ради блага всего человечества (Sic! — Авт.)»24.
Президент У. МакУгрожать применением силы европейским
Кинли (1843–1901)
колониальным державам на основе Доктрины
Монро Вашингтон начал лишь с начала ХХ в.,
когда его военно-морской флот сравнялся по силе с их военно-морскими флотами, т.е. когда его собственной безопасности реально уже
не могла угрожать ни одна из этих держав.
Рецидивы вольного обращения англосаксов с «непричастным третьим» продолжились и в дальнейшем. Достаточно упомянуть известную
«Декларацию Бальфура» 1917 г. о создании еврейского национального
очага в Палестине безо всякой консультации с проживавшими на этой
территории народами, заключенный под давлением США Межамериканский договор о взаимной помощи («Пакт Рио-де-Жанейро», 1947 г.),
который в произвольном порядке включил в свою «сферу безопасности» территорию Гренландии, европейских колоний в Западном полушарии и обширных акваторий открытого моря, оправдание агрессии
против Панамы решением американского суда (1989 г.), принятие американским Конгрессом закона Хелмса–Бертона (1996 г.), «наказывающего» иностранные компании за торговлю с Кубой, и пр.*
Выступая 23 января 1980 г. с посланием Конгрессу, президент
США Дж. Картер в полном соответствии с буквой и духом Доктрины
Монро заявил о том, что «попытка любой внешней силы установить
контроль над Персидским заливом будет рассматриваться как угроза
жизненным интересам США с привлечением военной силы»25. Безмерно гордясь своей правовой системой и руководствуясь комплексом
исключительности, Вашингтон никогда не переставал заявлять о на* В конце августа 1996 г. на сессии Межамериканского юридического комитета ОАГ
в Рио-де-Жанейро вопреки возражениям США была принята резолюция о несоответствии
закона Хелмса–Бертона международному праву и осуждался ущерб, причиненный его
применением в отношении компаний Канады и Мексики, которые торговали с Кубой.

Глава 3. «Суд да дело»

личии у него «особых интересов» в самых разных регионах земли: от Латинской Америки
до Каспия и от Персидского залива до Украины. Сегодня хорошим примером покушения
Соединенных Штатов на права «непричастного третьего» служат «вторичные санкции»,
которыми Вашингтон открыто угрожает тем
странам, которые осмелились не примкнуть
к его незаконным антироссийским санкциям.
«Конгресс США продолжает утверждать “исключительность” США — в данном случае
Президент Дж. Картер
в сфере судопроизводства: США берут на себя
(1924 — н./вр.)
роль международного судьи, постепенно расширяя юрисдикцию на этом направлении»26.
Сердцевина Доктрины Монро — воинствующий либерализм,
как основополагающее внешнеполитическое кредо Соединенных Штатов. Ее скрытый лейтмотив — обеспечение Вашингтону «свободы рук»
на международной арене с правом на вмешательство во внутренние
дела других государств. После краха, который постиг СССР и «мировую социалистическую систему», он многократно усилился. Исходя
из основного постулата монроизма — претензии на собственную исключительность, Вашингтон присвоил себе право навязывать остальному миру свои «ценности» и «правила», предлагая ему себя в качестве
непрошеного защитника.
«Особенностью национального формирования «цивилизованной»
внешней политики Соединенных Штатов было доминирование в ней
легалистских подходов, выросших из права», — отмечал Е. Воронин.
«Но вскоре международное право стало рассматриваться в лучшем
случае как неизбежное зло, а в худшем — как безвыходный тупик».
И далее: «интервенционистское содержание, противоречащее принципам и нормам международного права, определяло договорную практику США в «территориальных» отношениях с латиноамериканскими
партнерами (Мексика, Панама), в котором, как свидетельствует мэтр
правовой науки Г. Кельзен, «главенствует принцип коллективной ответственности за невиновное поведение, а не принцип индивидуальной ответственности за вину»27.
Релятивизм США в отношении принципов МП («прецедент увековечивает принцип») прямо граничит с негативизмом. Это прослеживается на отношении Соединенных Штатов к основополагающему
принципу МП — принципу государственного суверенитета.
37

Часть I

В начале 1990-х годов американский юрист-международник
Г. Майер считал, например, что «современное употребление термина
“суверенитет” продолжает неудачное стремление относиться к государствам, как к неким самостоятельным одушевленным образованиям,
способным чувствовать, мыслить и действовать независимо от участия
или вмешательства человека. По сути дела, термин “суверенное государство”, — утверждал он, — служит для описания группы людей, разместившихся в искусственно ограниченном географическом районе (курсив
мой. — Б. М.), общее совпадение интересов которых в значительной
степени определяется этой территориальной общностью и приемлемостью суждений о том, что отдельные немногочисленные индивиды
из их числа могут на законном основании создавать и обеспечивать
соблюдение правил взаимоотношений между группой и отдельной
личностью и между одной группой и другими подобными группами….
Суверенитет — это метафора (Sic!), обозначающая канал для коммуникации. Если группа не признает законности централизованного процесса коммуникации, суверенитет невозможен, будь то для внутренних
или внешних целей»28. Конечно, можно было бы подумать, что такая
«легкость в мыслях необыкновенная» — это удел всего лишь самого
Г. Майера, если бы его частное мнение не подтверждалось многочисленными нарушениями Соединенными Штатами суверенитета других
государств начиная с первой половины XIX в. Свой собственный суверенитет Соединенные Штаты блюли при этом как зеницу ока.
Конечная цель Г. Майера понятна: вместе с суверенитетом Вашингтон готов «сбросить с корабля современности» и другой важнейший принцип МП — принцип невмешательства во внутренние дела.
Ведь если какая-то «группа людей» (— народ? — Б. М.), «разместившаяся в искусственно ограниченном географическом районе» (— государство? — Б. М.) «не признает законности централизованного процесса
коммуникации» (— выступает против правительства? — Б. М.), то суверенитет оказывается «невозможен» и, следуя логике Г. Майера, вмешательство США во внутренние дела любой страны приобретает, таким
образом, искусственную «законность». Мнение американского юриста
можно было бы считать иррелевантным, если бы в начале XXI в. оно
не воплотилось в теорию «суверенитет как ответственность» («следствием суверенной власти является суверенная ответственность»)29
и длинной череды «цветных революций» (Югославия, Ближний Восток, постсоветское пространство).
«Отмена» международного права, задуманная Соединенными
Штатами еще в позапрошлом веке, вернее, de facto, попытка подмены
38

Глава 3. «Суд да дело»

его прецедентным правом, сегодня проявляет себя уже в чистом, «незамутненном», так сказать, виде. Главное здесь — отсутствие конкретики. В статье «О праве, правах и правилах» министр иностранных дел
России С.В. Лавров написал: «От расшифровки своих «правил» Запад
тщательно уходит, как и от вопросов о том, зачем они нужны, если есть
тысячи инструментов международного права, под которыми все подписались и которые содержат четкие обязательства государств и транспарентные механизмы проверки их исполнения. “Прелесть” западных
“правил” — именно в отсутствии конкретики: как только кто-то поступает вопреки воле Запада, тот мгновенно голословно заявляет о “нарушении правил” (не предъявляя фактов) и объявляет о своем ”праве
наказывать нарушителя”»30.
Подробнее о том, что представляет из себя «порядок, основанный
на правилах», можно прочесть в статье российских авторов «Понятие
“порядок, основанный на правилах”, и международное право» в «Московском журнале международного права»31.
«Одним из приемлемых вариантов, — пишут российские правоведы, — представляется то толкование данного понятия, согласно которому “международный порядок, основанный на правилах” означает,
прежде всего, порядок в мире, основанный на нормах международного права, а также на применимых необязательных международных
правилах, содержащих нормативный элемент, таких как международные правила, предусмотренные в документах межправительственных
организаций и конференций, политических договоренностях государств, и другие общепризнанные правила, сформировавшиеся в современной практике международных отношений. Такое толкование
позволяет привести данную концепцию в соответствие с современным
международным правом. Но даже в рамках такого толкования необходимо проводить различие между международно-правовыми нормами
(обязательными) и другими правилами (не создающими обязательств
государств согласно международному праву). Тем самым, не будет допускаться одностороннее или “блокирующее” навязывание ценностей
одного государства другим под видом правил, на которых, по мнению
первого, основывается “порядок” в мире».
Соответственно, говорится далее в статье, «при преобладании другого толкования концепция “порядок, основанный на правилах” может
негативно влиять на существующий международный правопорядок, размывая установившуюся практику международного правотворчества, тем
самым отвергая традиционные международные ценности правовой стабильности и снижая роль международного права в международных отно39

Часть I

шениях. Такой сценарий не только множит правовую неясность и даже
необоснованные ожидания участников международных процессов,
но и может привести к подрыву самих основ современного международного права, основанного на Уставе ООН. Последнее, в свою очередь,
приведет к глобальной правовой нестабильности и резко повысит риски
третьей мировой войны. На данный момент частое злоупотребление
термином «порядок, основанный на правилах» представителями государств–членов НАТО в поддержку своих политически конъюнктурных
заявлений, келейно согласованных между собой, препятствует достижению на универсальном уровне взаимоприемлемого понимания данной
концепции, которая соответствовала бы международному праву».
Казалось бы, любой отход от конкретики в пользу неких «приверженностей» и «убеждений» не характерен для common law, во всяком случае так, как его характеризует Рене Давид. Скорее, наоборот,
это игнорирование его основ. С этим, однако, нельзя согласиться, ибо
первоочередная цель самой идеи англосаксонского права — это извлечение конкретной пользы (в том виде, в каком ее hic et hoc* понимает сам
правоприменитель), а главный метод — избирательность. Не следует
забывать также о том, что морализаторское начало «права справедливости», инкорпорированного в «общее право» в XIX в. и воспринятого
затем в США, существенно повлияло на его конкретику. Ниже пойдет
речь о судах присяжных, которые вносили и вносят существенный элемент непредсказуемости в англо-американское судопроизводство.
Особое правосознание представляется нам системообразующей
причиной не только правового и политического высокомерия англосаксов. Оно, осмелимся утверждать, — первопричина всех других,
более зримых высокомерий, основанных на различиях в цвете кожи,
разрезе глаз, языке, религии, привычках и обычаях тех наций и народностей, с которыми англосаксам приходилось иметь дело. Различия
в правосознании при этом, на наш взгляд, превалировали. Свидетельством этому — периодически проявлявшееся высокомерие англосаксов к представителям не только иных, но и «своей собственной», белой
расы: французам, испанцам, бурам, ирландцам, итальянцам, полякам
и, наконец, русским, т.е. ко всем, кто родился и был воспитан в традициях континентальной системы. Знаменитый американский «плавильный котел» безупречно работал лишь в отношении представителей
тех из наций (шотландцы, немцы, скандинавы, евреи), которые хоть
и принадлежали к иным правовым семьям, но исповедовали ценности,
максимально близкие англосаксонским (протестантская этика, иуда* «Здесь и сейчас» (лат.).

Глава 3. «Суд да дело»

изм). Остальных же, тех, для которых эти «ценности» были не столь
органичны, англосаксы предпочитали подчинять себе принуждением или обманом. В этом плане горькие сожаления С. Хантингтона,
П. Бьюкенена* и других американских авторов о том, что «плавильный
котел» в силу разного рода причин перестал работать в отношении
мигрантов из Латинской Америки, попросту неуместны. Дело в том,
что в отношении них он не работал никогда.
Свою лепту в периодические попытки «расчеловечивания» англосаксами тех или иных наций, разумеется, вносили и религиозные распри. Но, задумаемся, а разве священные книги: Ветхий и Новый Заветы, Коран, Тора и Талмуд не представляют из себя «по большому счету»
некие наставления о правах и обязанностях? Некие писаные «кодексы», доставленные нам неизвестно откуда? Возможно, и здесь различия
в правовом сознании относительно того, что «можно», а что «нельзя»,
играли и играют гораздо большую роль, чем об этом принято думать.
Во всяком случае, в кровавой англо-бурской войне, которая познакомила мир с концлагерями и институтом заложников, религиозные различия (таковые если и были, то сугубо минимальные) не играли никакой существенной роли.
Можно долго рассуждать и спорить о том, являются ли некоторые неудобные качества, которые присущи англосаксам (чувство превосходства, заносчивость, лицемерие и пр.), порождением их юридической системы либо, наоборот, сама эта система смогла возрасти
и укрепиться исключительно на почве уже сформировавшегося к тому
времени англосаксонского психогенотипа. Известно, например, изречение британского историка Пирса Брендона о том, что британское
лицемерие есть не что иное, как «дань, возлагаемая пороком на алтарь
добродетели»32. Вопрос только в том, зачем добродетели нужна такая,
с позволения сказать, «дань»? «Лицемерие столь широко вошло в английский характер, что заезжий наблюдатель будет готов столкнуться
с ним на каждом шагу, но найдет особо выразительные примеры в законах, касающихся азартных игр, пьянства, проституции и сквернословия», — писал Дж. Оруэлл. «Ему покажется затруднительным примирить антиимпериалистические сентименты, широко выражаемые
в Англии, с размерами Британской империи»33. Эти слова были написаны в 1944 г. Британской империи давно уже нет, но английское «общее право» никуда не делось: «двойные стандарты», как и раньше, активно используются англосаксами в их нынешней внешней политике.
* См.: Хантингтон С. «Кто мы?» М.: Транзиткнига, 2004. — 635 с.; Бьюкенен П.
Смерть Запада. М.: Транзиткнига, 2004. — 444 с.

Часть I

Идеальных наций, разумеется, не бывает. И мы, россияне, русские,
здесь не являемся исключением*. Но вот что пишет о своих соплеменниках уже упоминавшийся нами Р. Льюис: «Огромное значение они (американцы. — Б. М.) придают словам. Однако, когда они произносят такие
слова, как “справедливый” (fair), “демократичный” (democratic), “честный” (honest), “хорошее предложение” (good deal) и “ценность” (value),
то считают, что противоположная сторона вкладывает в них тот же
смысл». Общаясь с американцами, предупреждает Р. Льюис, «не забывайте, что время — деньги», что они «часто используют клише» и что «их
больше интересует их будущее, чем ваше прошлое», а главное, советует этот специалист «ни слова против “американской мечты”»! «Принимая деловые решения, — пишет далее Р. Льюис, — они (американцы. — Авт.), как правило, не руководствуются сантиментами и считают,
что доллар если и не Бог, то, по крайней мере, так же всемогущ». И еще:
«Американцы считают, что они самые лучшие. Но для проведения любых успешных переговоров необходимо понять культурный мир своего
оппонента. При этом многие американцы считают, что американские
правила (Sic!) являются единственно верными»34.
В своей книге «Постамериканский мир будущего» Фарид Закариа
писал: «Национализм всегда приводил американцев в недоумение.
Когда Соединенные Штаты влезали в какие-то конфликты за рубежом,
они искренне считали, что пытаются помочь другим странам стать
лучше. Реакция же народов — от Филиппин до Вьетнама и Ирака —
на усилия США заставала американцев врасплох. Гордость американцев за свою страну совершенно оправданна — мы называем ее патриотизмом, — но при этом американцы искренне удивляются, что другие
люди гордятся своими собственными странами». И еще: «Американцы
плохо понимают мир за пределами своей страны. Они почти не знают
иностранных языков, почти ничего не знают о зарубежных культурах
и по-прежнему даже не думают о том, что эту ситуацию надо исправлять. Американцы редко сравнивают что-нибудь с мировыми стандартами, потому что убеждены: именно их путь самый лучший и самый
прогрессивный … Американские политики постоянно и неразборчиво
требуют, клеймят, накладывают санкции и проклинают целые страны
за их ошибки и упущения. Только за последние пятнадцать лет Соединенные Штаты наложили санкции на половину населения планеты.
Мы — единственная страна, которая издает ежегодный отчет о поведении других стран. Вашингтон похож на пузырь, раздутый от самодо* См., напр.: Сергеева А.В. Русские. Стереотипы поведения, традиции, ментальность. М.: Наука, 2005. — 313 с.

Глава 3. «Суд да дело»

вольства, и здесь совершенно не понимают, что происходит во внешнем мире»35.
«Двойные», «тройные» и прочие стандарты присутствовали в мировой политике всегда. Но их обилие в наши дни не может не поражать. Так или иначе, все они основаны на когнитивных диссонансах
в отношениях между теми, кто привык руководствоваться строгими
договорными нормами, и теми, для кого удобнее всего «свобода рук».
Пожалуй, в наибольшей степени это касается права наций на самоопределение — принципа, который породил уже немало международных
споров, конфликтов и войн.
Согласно американской международно-правовой доктрине «отстаивание права на самоопределение является областью, над которой
центральное правительство не вправе осуществлять законные полномочия, выступая от имени этнической, географической, культурной
или экономической единицы (нации, народа. — Б. М.), стремящейся
к осуществлению этого права. С попыткой наделения правом на “самоопределение” такой единицы связана проблема выявления природы
и статуса этого “само”, которое совершает самоопределение»36. Этот
непростой сам по себе вопрос максимально осложняется юридической
неопределенностью: какую группу людей следует считать «народом»
или «нацией», а какую — нет?37 Попытка подойти к нему с позиции
англо-американского права может только испортить все дело. В обширнейшей внутриполитической судебной практике англосаксонских
стран, которая изобилует казусами типа «народ vs … имярек», можно
найти тысячи случаев, где решение выносилось в пользу той либо другой стороны в зависимости от обстоятельств. Отсюда легко предположить, что любая попытка выработать юридически значимое понятие
«нация» или «народ» (nation) неизбежно наткнется на сопротивление
англосаксов по той же простой причине, по которой они упорно сопротивляются выработке юридически значимого понятия «терроризм».
Привыкнув к свободе рук, англосаксы не захотят ее терять*. Примеры
жонглирования принципом самоопределения в мировой практике англосаксов достойны особого изучения. Некоторые из них будут рассмотрены в следующих главах.
Подчеркнем, однако, еще раз: англосаксонская система права
не есть что-то наносное или искусственно созданное ради достижения
каких-то низменных целей. Она — естественный продукт истории и чело* Примером может являться отказ США в 2001 г. участвовать в разработке межамериканской антитеррористической (Бриджтаунской) конвенции (принята в 2003 г.), если
в ней будет предпринята попытка дать определение понятию «терроризм».

Часть I

веческого разума, поэтому сама по себе не может являться чем-то «плохим» или «хорошим». Как и у всякого антропогенного продукта, у нее
есть свои достоинства и недостатки. «Политизировать» эту систему заранее, вне конкретных юридических и политических практик бесполезно. Это значит надеяться на ее изменение «к лучшему», чего не произойдет, по-видимому, никогда.
Не следует предаваться юридическому романтизму: право в международных отношениях слишком часто приносилось в жертву «государственным интересам», чтобы надеяться на радикальное изменение такой
ситуации в будущем. Если МП и «призвано» решать проблемы и противоречия современного мира, это еще не значит, что оно «может» это
делать. Да и в самом МП можно найти немало противоречий и лакун
(например, все то же противоречие между принципами самоопределения и территориальной целостности, отсутствие юридически значимого определения терроризма и многое другое.), которые мешают его
универсальному применению. Но при этом нельзя согласиться со всеобщей «уравниловкой», которая отрицает наличие основанной на разнице в системах права цивилизационно, психологически и культурно-обусловленной нюансировки в понимании и применении «общих для всех»
его норм и принципов.
Проблема заключается в той степени цинизма и стремительности,
с которой МП последовательно лишается своей статусности в мировой
политике. Отсюда столь знакомое нам: «это другое» в то время, как, например, Россия даже в условиях объявленных против нее санкций сохраняет верность контрактным обязательствам. Но для англосаксов
это действительно «другое»! Это — другое правосознание и другая политическая культура. Не больше, но и не меньше. И подходить к этому,
на наш взгляд, следует sine ira et studio*.
Обратимся вновь к монографии англичанина Р. Льюиса. «Никто
в такой же мере не одержим жаждой достижения успеха, как американцы, и весь мир с изумлением смотрит на то, что они делают… Они хотят
добиться своего любой ценой и не задумываясь идут на риск. История
США предоставляла много “золотых” возможностей для тех, кто хватал быстрее прочих. Им более интересно конкретное соглашение, чем
долгосрочное сотрудничество… американцы хотят получать прибыль
сразу»38. Неужели же люди, спросим себя, обладая такими качествами, смогут довольствоваться правилами, которые пишутся «под всех»?
Нет, конечно. Скорее всего, они попытаются навязать этим «всем»
свои собственные правила. Однако это — логика преступника, кото* «Без гнева и пристрастия» (лат.).

Глава 3. «Суд да дело»

рый, упиваясь призраком собственной «исключительности», считает,
что закон писан не для таких, как он…
Правоведение всегда было призвано быть «наукой о том, что хорошо и справедливо» (jus es tars boni et aequi). Без силы права, подтвержденной наукой и практикой, люди обречены вечно воевать друг с другом. И tertium здесь, повторим еще раз, — non datur*. Но чтобы сесть
за стол переговоров по таким проблемам, как, например, ближневосточная, по разоруженческой проблематике, по реформе ООН, по климату и пр., для начала нужно уважать основу МП — международное
договорное право. Чего никак нельзя сказать о практиках англосаксонского «мира». В дошедшей до нас со времен Древнего Рима пословице:
jus civile ratio scripto est — «гражданский закон — есть писаный разум»
автор особо выделяет слово sсripto, т.е. «писаный». Разумеется, «определить» — значит «ограничить». Но, если речь заходит о конкретных
жизнях, порой сотен тысяч и даже миллионов людей, любое ограничение лучше, чем произвол. А прецедентное право в наименьшей, на наш
взгляд, степени соответствует принципу primum non nocere («главное —
не навредить!»), который хоть и принят среди врачей, но гораздо более
значим для политиков.
Прецедентная, т.е. не писаная, норма права не может быть основой
МП не только потому, что это de facto обесценивает наработанную к сегодняшнему дню его договорную основу. И хотя прецедент оказывает
большое влияние на развитие международного права в той или иной конкретной области, он является источником только для данного конкретного дела. «Суд (Международный суд ООН. — Б. М.) в другом аналогичном
деле может учесть свое решение по первому делу и использовать аргументы и даже само решение, однако только в качестве решения, которое подлежит новому формулированию в данном деле… В англо-американской
доктрине значение судебных решений иное. Они прямо рассматриваются как источники права и как доказательство существующей практики государств, создают определенные права и обязанности для данного
государства. Речь здесь идет о решениях национальных судов. Конечно,
в области международных отношений их роль сравнительно невелика…
В этом смысле решения национальных судов действительно можно отнести к косвенным источникам международного права»39, — писал известный советский юрист-международник проф. И.П. Блищенко.
Решения созданного ad hoc Нюрнбергского военного трибунала, который вынес справедливый приговор нацистским военным преступникам (1945–1949 гг.), вошли в историю международной юстиции.
* «Третьего не дано» (лат.).

Часть I

Они с пониманием были встречены людьми в самых разных странах
и оказали существенное влияние на принятие ряда последующих договорных норм (например, Конвенции о неприменении срока давности
к военным преступлениям, 1968 г.). Однако, как показывает практика,
даже эти ставшие важным прецедентом судебные решения не могут
переломить негативных тенденций по пересмотру итогов Второй мировой войны, которые наметились в последние годы. По-видимому, само
происхождение суда ad hoc дает повод жаждущим отменить его решения
(аргумент: «с окончания Второй мировой войны прошло уже 80 лет!»)
и считать их таким прецедентом, судьба которого — «до востребования»
пылиться на полке рядом с другими, 100- или 200-летней давности.
«Международное право создается путем согласования воль государств», — отмечалось в фундаментальном шеститомном «Курсе международного права», изданном в СССР еще в 1967 г. «Его классическими источниками являются международный обычай и международный
договор»40. «Неправильна точка зрения американских и английских
юристов о функции “судебного законодательства”, которой якобы наделен Международный суд ООН», — продолжали далее авторы «Курса». «Международные суды и арбитраж применяют существующее
право, толкуют, но не создают его (курсив мой. — Б. М.)»41. Российская
доктрина МП восприняла это квалифицированное мнение советских
юристов и последовательно отстаивает его.
В своем Послании к Федеральному Собранию 21 февраля 2023 г.
Президент России В.В. Путин напомнил, что в результате войн, которые развязали США после 2001 г., погибли почти 900 тыс. человек,
более 38 млн стали беженцами. «Все это они сейчас просто хотят стереть из памяти человечества, делают вид, что ничего не было. Но этого
в мире никто не забыл и не забудет»42. Здесь уместно привести слова
известного американского социолога Н. Хомски о том, что если бы решения Нюрнбергского трибунала продолжали бы применяться сейчас,
то практически каждого из послевоенных президентов США следовало
бы повесить43. Но на практике, к сожалению, получается так, что решение даже столь авторитетного судебного органа, как Нюрнбергский
трибунал, оказывается как бы «забытым».
Эта «забывчивость» приобретает еще более опасный характер в связи с тем, что не Международный Суд ООН*, судьи которого не всегда
* Примечательным стало решение Международного Суда ООН по делу Никарагуа
vs. США от 27 июня 1986 г. Суд постановил, что США нарушили международное право,
поддерживая антиправительственные силы в их восстании против правительства сандинистов и минируя гавани Никарагуа. Дело было решено в пользу Никарагуа, причем дей-

Глава 3. «Суд да дело»

гарантируют принятие «нужных» решений, а национальные суды и судьи
США и других стран Запада самочинно наделяют себя «правом» принимать якобы «обязательные» решения в отношении неподсудных
«третьих». Особенно — в отношении иностранных государственных
деятелей, которые согласно договорной и обычной норме МП обладают иммунитетом. Следует обратить внимание на то, что речь часто
идет о «защите прав человека» — «предмете, который США превратили в свою идеологию для повсеместного вмешательства в дела других
государств»44. В последние десятилетия набирает обороты практика
организованных — часто с использованием спецслужб — похищений
физических лиц—граждан других государств. Сегодня в тюрьмах США
все еще находятся несколько российских граждан, многие из которых
были похищены из третьих стран. «Так — очень грамотно и умело — совмещаются геополитика, право и судебная практика»45.
Теперь, руководствуясь этим «правилом», судьи даже некоторых
континентальных стран (Балтазар Гарсон — Испания, Карла дель
Понте — Швейцария), начинают чувствовать себя «вправе» вчинять
такие иски поверх компетенции Международного Суда ООН. Совсем
уж из ряда вон выходящим примером стало решение Международного
уголовного суда (МУС)* о привлечении к ответственности Президента
Российской Федерации В.В. Путина. Решение МУС в Кремле считают
ствия США в мировых СМИ были охарактеризованы как «государственный терроризм».
22 июля 2013 г. Международный Суд ООН вынес постановление о том, что одностороннее провозглашение независимости Косово «не противоречит международному праву».
Представитель США, проголосовав в пользу такого решения, заявил, однако, о том, что
Косово — «это особый случай» и его нельзя рассматривать в качестве прецедента.
* Ряд стран возражает против самой идеи МУС как ограничивающей суверенитет государств и дающей неопределенно широкие компетенции суду, среди них — Россия, США,
Китай, Индия, Иран и Израиль. Правительство США хоть и подписало Римский статут
в 2000 г., но в 2002 г. отозвало свою подпись. Изначально президент США Б. Клинтон, подписывая документ, объяснил, что США не собираются его ратифицировать. В дальнейшем
уже администрация Дж. Буша-младшего под предлогом защиты своих военнослужащих
полностью отказалась от участия в Римском статуте, назвав его нарушающим национальные интересы и суверенитет США. Кроме того, в 2002 г. был принят специальный Закон
о защите американских военнослужащих, который разрешил применение военной силы
для освобождения любого американского гражданина либо граждан из числа союзников
США, задержанных на территории какого-нибудь государства по ордеру МУС. США заключили двусторонние соглашения с рядом своих союзников, в которых обязали их не
выдавать подозреваемых американских граждан Международному уголовному суду, ибо
в случае нарушения этих договоренностей США прекратят оказывать им военную и другую
помощь. Российская Федерация подписала Римский статут 13 сентября 2000 г., однако не
ратифицировала его, и, таким образом, государством–участником Международного уголовного суда не является. В 2016 г. Россия отозвала свою подпись под статутом после того,
как присоединение Крыма было признано «оккупацией».

Часть I

юридически ничтожным, поскольку этот орган не входит в структуру
ООН, а Россия не является его членом. Хронологию сценария, который, как утверждалось, был расписан «исключительно на британские
деньги», изложила официальный представитель МИД РФ Мария Захарова. Она обратила внимание на цепь крайне интересных «совпадений», которые предшествовали этому решению46. Решение, принятое МУС, противоречило не только общепринятому международному
обычаю, но и положениям международной Конвенции о специальных
миссиях 1969 г. и Конвенции о предотвращении и наказании преступлений против лиц, пользующихся международной защитой, 1973 г.
Все трое судей МУС, ответственных за принятие такого решения, были
объявлены в розыск по линии ФСБ России.
«Страшно подумать, что бы произошло с международными отношениями, если бы все государства руководствовались логикой экстерриториального действия / применения своих законов по всем тем
направлениям, по которым эта практика сложилась у США. Наступил
бы полный хаос в международных отношениях, хотя ряд государств
в отдельных случаях подобную логику уже включил и соответствующие
контрзаконы принял. Навязывать другим государствам экстерриториальное действие / применение национальных законов Соединенным
Штатам удается только потому, что за ними экономическая и военная
сила. Но это время уходит»47.
* * *
Право, наряду с языком и культурой, всегда играло и продолжает
играть важную системообразующую роль как в становлении и развитии
особого национального психогенотипа, так и — немалую! — в процессе
«приобщения» к нему представителей иных этносов и наций. Что же
касается конкретно англосаксонского психогенотипа, то на основании
всего сказанного выше мы беремся утверждать следующее.
Во-первых, приоритет, который в англосаксонском праве традиционно отдается конкретному решению судьи перед нормой писаного
права, серьезно ограничивает применение принципа pacta sunt servanda
(«договоры должны соблюдаться»), что, может быть, и содействует более динамичному развитию экономики и торговли, но вносит элемент
непредсказуемости в международные отношения и негативно влияет
на поддержание доверительных отношений в мировой политике.
Во-вторых, отношение к важнейшему принципу МП — принципу
суверенитета, как к некой «метафоре», конечно же, не помогает установлению дружественных и равноправных отношений между государ48

Глава 3. «Суд да дело»

ствами, при том что, подчеркнем еще раз, свой собственный суверенитет Соединенные Штаты готовы отстаивать любыми средствами.
В-третьих, отсутствие практического разделения англосаксонского
права на частную и публичную ветви искажает в умах англосаксонских
политиков и юристов представление о государстве как о главном субъекте
международного общения. В международном праве это позволяет ставить
интересы частнопредпринимательских структур, НПО и даже отдельных
лиц выше интересов отдельных государств (особенно в тех случаях, если
эти государства не принадлежат к англосаксонскому «миру»).
В-четвертых, если конкретика дела в англо-американском праве
ставится выше принципов, то и другие основополагающие принципы jus
cogens, помимо «суверенитета»: «невмешательство во внутренние дела»,
«неприменение силы и угрозы силой», «территориальная целостность»
и «самоопределение» — могут подвергаться конъюнктурной нюансировке согласно англосаксонским представлениям о «разумности».
В-пятых, претензии на «универсализм» и «исключительность» англосаксонской системы common law наделяют ее приверженцев духом
своеобразного правового прозелитизма, который позволяет им игнорировать принцип pacta tertii nec nocent nec prosunt («соглашения между
двумя не распространяются на третьего»).
В-шестых. Вопреки принципу разделения властей в англо-американской правовой системе судья de facto сам творит право. Это неизбежно создает у правящих элит англосаксонских стран иллюзию
собственной «исключительности» и позволяет Англо-Америке претендовать на роль глобального судьи, чтобы «казнить и миловать» уже
в мировом масштабе.
Отсюда — в-седьмых. Если состязательный характер судебного
процесса в англосаксонском праве заточен на достижение успеха любой ценой, то средства, избираемые для этого, подчас не имеют значения (согласно англосаксонскому юридическому коду, то, что прямо
не запрещено — разрешено). А критерий «разумности», используемый
в ходе процесса с участием присяжных, способствует произвольному
толкованию не только законодательной нормы, но и самого прецедента. В этой связи в совершенно особом рассмотрении нуждается распространенный в англосаксонских странах институт присяжных.
Примечания
1

Давид Р. Указ. соч. С. 305.
Шумилов В., Акчурин Т. Правовая система США. М.: Международные отношения, 2019. С. 12.
3
Давид Р. Указ. соч. С. 308.
2

Часть I
4

Шумилов В., Акчурин Т. Указ. соч. С. 550.
Давид Р. Указ. соч. С. 336.
6
Шумилов В., Акчурин Т. Указ. соч. С. 24.
7
Там же. С. 322.
8
Там же. С. 330.
9
Дворкин Р. Империя Права. М.: Изд-во Института Гайдара, 2023. С. 17.
10
Согрин В.В. Американская цивилизация. М.: Весь Мир, 2020. С. 84.
11
Приводится по: Шумилов В., Акчурин Т. Указ. соч. С. 24.
12
Согрин В.В. Указ. соч. С. 85.
13
Шумилов В., Акчурин Т. Указ. соч. С. 559.
14
Долгов К. Апокалипсис нашего времени: Альтер эго Третьего рейха // Международная жизнь. 2023. Октябрь. С. 32.
15
Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 6 т. Т. 5: Критика, история, публицистика.
М.: ОГИЗ, 1947. С. 206.
16
Там же. С. 207.
17
Воронин Е. Международно-правовая школа Ф.Ф. Мартенса и мировой правопорядок ХХI века (к 120-летию первой Гаагской мирной конференции) // Московский журнал международного права. 2019. № 2. С. 12.
18
Там же.
19
Приводится по: Согрин В.В. Указ. соч. С. 182.
20
Шумилов В., Акчурин Т. Указ. соч. С. 562.
21
Мартынов Б.Ф. Доктрина Монро как воля и представление Соединенных
Штатов Америки // Международная жизнь. 2022. Ноябрь. С. 46–57.
22
Киссинджер Г. Мировой порядок. М.: АСТ, 2015. С. 307.
23
Закариа Ф. Новый китайский кошмар // Россия в глобальной политике.
2020. № 4. С. 156–157.
24
Приводится по: Киссинджер Г. Указ. соч. С. 315.
25
Brzezinski Zb. Power and Principle: memoirs of the National Security Adviser,
1977–1981. N.Y.: Farrar, Strauss, Girou, 1983. P. 444.
26
Шумилов В., Акчурин Т. Указ. соч. С. 563.
27
Там же.
28
Международное право и международная безопасность. Диалог советских
и американских юристов. М.: Международные отношения, 1991. С. 268.
29
Там же. С. 273.
30
Лавров С.В. «О праве, правах и правилах» // Россия в глобальной политике.
2021. Июнь. № 4. С. 15–25.
31
Вылегжанин А.Н., Нефедов Б.И., Воронин Е.Р., Магомедова О.С., Зотова П.К. Понятие «порядок, основанный на правилах» и международное право //
Московский журнал международного права. 2021. С. 35–60. URL: https://doi.
org/10.24833/0869-0049-2021-2-35-60.
32
Brandon P. The Decline and Fall of the British Empire, 1781–1997. L.: Vintage
Books, 2008. P. xix.
33
Приводится по: Баталов Э.Я. Антропология международных отношений.
М.: Аспект Пресс, 2018. С. 224.
34
Льюис Р. Столкновение культур. Путеводитель для всех, кто делает бизнес
за границей = When Cultures Collide. Leading Across Countries / Пер. с англ. А. Андреева и М. Павловой. М.: «Манн, Иванов и Фербер», 2013. С. 196–204.
5

Глава 3. «Суд да дело»
35

Закариа Ф. Постамериканский мир будущего. М.: Европа, 2009. С. 55, 68–69.
Международное право и международная безопасность. С. 272.
37
Мартынов Б.Ф. Самоопределение: необходим ответственный подход //
Международная жизнь. 1993. Июль. С. 67–73.
38
Льюис Р. Указ. соч. С. 197, 199.
39
Блищенко И.П. Прецеденты в международном праве. М.: Международные
отношения, 1977. С. 9, 11–12.
40
Курс международного права. М.: Наука, 2967. Т. 1. С. 169.
41
Там же. С. 195.
42
URL: http://kremlin.ru/events/president/news/70565 (дата обращения:
21.12.2023).
43
URL: https://www.youtube.com/watch?v=4yT-dXsgFjA (дата обращения:
21.12.2023).
44
Шумилов В., Акчурин Т. Указ. соч. С. 562.
45
Там же. С. 574.
46
Интрижка в Гааге. Раскрыто, как МУС заставили выдать ордер на арест Путина // Аргументы и факты. 21023. 10 августа. № 32.
47
Шумилов В., Акчурин Т. Указ. соч. С. 574.
36

Глава 4
«ГОСПОДА ПРИСЯЖНЫЕ ЗАСЕДАТЕЛИ»
«Если мой собственный слуга не верит мне,
как можно рассчитывать, что в твою невиновность
поверят двенадцать глупых торговцев в камере присяжных?»
А. Конан Дойл. «Знак четырех»
«— Хотел бы я знать, что ел сегодня за завтраком старшина присяжных.
Кто бы он ни был», — сказал мистер Снодграсс.
— Почему это вас интересует? — осведомился мистер Пиквик.
— Чрезвычайно важно. Очень важно, уважаемый сэр. Благодушный,
плотно позавтракавший присяжный — факт капитальный,
которым не худо заручиться. Недовольные или голодные присяжные
всегда решают в пользу истца».
Ч. Диккенс. «Посмертные записки Пиквикского клуба»

Суд присяжных — это один из старейших институтов common law.
Указ о создании жюри из числа подданных по 12 человек из каждой
сотни жителей городов и по 4 человека из жителей деревень появился
в 1166 г. при короле Генрихе Втором. С тех пор в англосаксонских странах мало что изменилось.
В ходе состязательного уголовного (как в Англии) или уголовного
и гражданского (как в США) процесса, в котором бремя доказывания
лежит на сторонах обвинения и защиты, общий вердикт о виновности
или невиновности обвиняемого принимается коллегией присяжных,
причем они не обязаны предоставлять суду мотивы и вообще какиелибо обоснования принятого ими решения, после чего судья выносит
свой приговор и решает вопрос об избрании меры наказания. В коллегию присяжных (эта практика распространена и в странах континентального права, в том числе и в России) отбираются, как правило,
представители самых широких слоев населения, не имевшие конфликтов с законом, но не связанные профессионально с юридической деятельностью. В Англии, например, это некомпетентный в области права
подданный королевства в возрасте от 18 до 79 лет, обладающий активным избирательным правом и проживающий на территории страны
не менее пяти лет. Список присяжных заседателей составляется методом случайной выборки из списка избирателей округа. Вердикт присяжных может быть вынесен квалифицированным большинством голосов:
52

Глава 4. «Господа присяжные заседатели»

если скамья присяжных состоит из 12 человек, то вердикт может быть
вынесен десятью из них1.
В Соединенных Штатах процедура привлечения общественности
к судебному процессу схожа с британской, при том что имеются, как минимум, два существенных отличия. Во-первых, 7-я поправка к Биллю
о правах позволяет американским судам использовать суд присяжных
не только в уголовных, но и в некоторых гражданских делах. Во-вторых,
при вынесении вердикта необходимо единогласие коллегии присяжных
(исключение составляют лишь штаты Орегон и Вирджиния)2.
По мнению большинства как юристов, так и лиц, не имеющих
юридического образования, суд присяжных — это один из наиболее
демократических элементов судебной системы любого государства,
воплощающий принцип непосредственного участия народа в осуществлении правосудия, естественное право человека быть судимым судом
равных, судом своих сограждан. Судебный процесс, организованный
с участием присяжных, обеспечивает коллегиальность и повышает
уверенность в правильности и справедливости принятого судом решения (хотя именно в этом склонны сомневаться критики судов данной
системы). Кроме того, привлечение представителей общественности
к отправлению правосудия рассматривается как важный фактор формирования общественного правосознания. Об этом последнем следует
поговорить особо в контексте рассматриваемых нами тем.
При всей схожести британской и американской систем права, важным отличием между двумя цивилизационно и культурно близкими
между собой странами являлся принцип подбора кадров государственного управления. «Цветом» высшей бюрократии США всегда были
адвокаты, в то время как в Соединенном королевстве юридическое
сообщество традиционно уступало первенство выпускникам частных
престижных школ и университетов, представителям аристократии
и военным. Профессия юриста всегда пользовалась особым престижем в США, несмотря на то что, по признанию самих американцев,
адвокат — это главный (и далеко не всегда положительный!) герой
американских анекдотов. Так, из 19 президентов США, занимавших
свои посты с 1913 г. по настоящее время, восемь имели юридическое
образование. Из 31 государственного секретаря юридическое образование имели 17 (т.е. больше половины), причем многие ранее практиковали право в судах различных инстанций, обслуживали юридические интересы крупных фирм либо преподавали юридические науки
в университетах. Это значит, что на их менталитет и методику принятия решений сильное влияние оказывала специфика правовой си53

Часть I

стемы, помноженная на стремление любой ценой завоевать доверие
присяжных («народа»).
Чтобы сделать успешную политическую карьеру, адвокат сначала должен хорошо зарекомендовать себя в своей профессии, а в США
сделать это было непросто, учитывая жесткую конкуренцию в адвокатской среде, а также то, что вердикт присяжных в большинстве штатов
выносится единогласно. Убедить в чем-то непрофессионалов — задача
нелегкая. Важным подспорьем в этом всегда была социальная демагогия. Вряд ли можно сомневаться в том, что замеченное Р. Льюисом
«злоупотребление» американцами такими понятиями, как «справедливый» (fair), «демократичный» (democratic), «честный» (honest), «хорошее
предложение» (good deal), «ценность» (value) и пр. в деловых переговорах с партнерами, неважно, по бизнесу или нет, перешло туда прямиком
из судебных практик. В недрах судов присяжных, надо думать, зародилось и традиционное политическое словоблудие американских политиков. Оторванные от недоступной для малосведущих людей конкретики
рассуждения об абстрактных «правах», «свободах» «пользе», «прогрессе» и т.д. в ходе судебных прений свободно перетолковывались каждой
из сторон, неважно, защиты или обвинения, к своей выгоде. Двойные
стандарты при этом не просто допускались: они прямо предполагались,
ведь каждая из сторон вкладывала в них свое содержание.
«Присяжные тоже люди, поэтому всегда есть основания для сомнения в их объективности и добросовестности. Они могут быть подвержены
влиянию ораторских способностей адвокатов и придать необоснованный
вес недостаточным, несущественным или недопустимым доказательствам… Многие присяжные заседатели — не более чем игрушки в руках
всемогущей четвертой власти — средств массовой информации. В итоге
выигрывает тот, кто сумел привлечь на свою сторону СМИ». Наконец,
«чтобы быть справедливым, правосудие должно быть основано на действующем праве, а не на общественных предрассудках, которые нередко
называют расплывчатым и оценочным понятием “справедливость”»3.
Следствием распространения суда присяжных стала конструкция
«разумного человека» (reasonable man) — юридическая фикция, шаблон, который использовался для «облегчения» оценки присяжными
действий или бездействия обвиняемого. При этом такая общая оценка заведомо осуществлялась в основном независимо от субъективных
характеристик обвиняемого — его расы, национальности, индивидуальных черт характера, семейного положения и т.д. «Конструкция разумного человека позволяет представителям английского общества довольно свободно оценивать действия или бездействие обвиняемого…
54

Глава 4. «Господа присяжные заседатели»

Именно поэтому присяжные вправе сами оценивать деяния подсудимого с точки зрения своих собственных (курсив мой. — Б. М.) представлений о разумном представителе английского общества»4.
Издержки перенесения практики судов с участием присяжных на межгосударственные отношения ясны и понятны, тем более
что в 1957 г. в США был создан прецедент, согласно которому право
на суд присяжных и «надлежащую правовую процедуру» имел высшую
силу по отношению к нормам международного договора. Достигая высот государственного управления, юристы широко использовали свой
привычный вокабулярий, дополняя его новыми мегаметафорами, такими как, например, «законные устремления» (legitimate aspirations),
«народ», «нация» (people, nation), «общее благо» (commonwealth), «рынок» (market), «разумное поведение» (reasonable behavior), «прогресс»
(progress) и пр. Для иллюстрации здесь можно было бы привести краткий отрывок из классического произведения английской литературы:
«Королевский юрисконсульт Базфаз, говоривший с такой стремительностью, что лицо у него стало совсем малиновым, остановился, чтобы перевести дух. Молчание разбудило судью Стейрли, который немедленно записал что-то пером, не обмакнув его в чернила, и принял необычайно
сосредоточенный вид, чтобы внушить присяжным уверенность, будто
он всегда размышляет особенно глубокомысленно, когда у него закрыты
глаза. Королевский юрисконсульт Базфаз продолжал:
— Я говорю: «систематическое злодейство» (systematic villany),
джентльмены, пронизывая взглядом мистера Пиквика и обращаясь к нему, —
а когда говорю «систематическое злодейство», разрешите мне сказать ответчику Пиквику, буде он присутствует в суде, — что он поступил бы приличнее (more decent), пристойнее (more becoming), умнее (in better judgement)
и тактичнее (in better taste), если бы не явился сюда. Разрешите мне сказать
ему, джентльмены, что любые жесты, выражающие несогласие или неодобрение, какие он может позволить здесь, в суде, не возымеют у вас успеха;
что вы знаете, как нужно их понимать и расценивать»*.
Ну, как тут не вспомнить процесс против экс-президента США
Д. Трампа в мае 2024 г. в американском суде присяжных? Присяжные,
очевидно, тоже хорошо знали, что от них требовалось!
Экспансия мегаметафор в сферу «высокой» политики стала тем самым новым, удобным способом оправдания неоколониализма, который после Второй мировой войны «отправил в отставку» «Бремя Белого человека» Киплинга, Черчилля и Керзона. «Честь» открытия этого способа
* Диккенс Ч. Посмертные записки Пиквикского клуба. Собр. соч. Т. 3. Гл. ХХIII.
С. 70–71 / Пер. с англ. А. Кривцовой и Е. Ланна. М.: Художественная литература, 1957.

Часть I

всецело принадлежала американскому юридическому сообществу. Не случайно первым,
кто начал внедрять правила поведения «разумного человека» в мировую политику, стал
президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон (1856–1954), по первому образованию —
юрист. Сегодня эти мегаметафоры составляют
основу знаменитого «порядка, основанного
на правилах».
Подтверждение можно найти в книге
Г. Киссинджера «Дипломатия». Во второй глаПрезидент США
ве своего фундаментального труда под назваВудро Вильсон
нием «Дилемма: Теодор Рузвельт или Вудро
(1856–1954)
Вильсон?», патриарх американской дипломатии написал следующее: «В годы администрации Вильсона Америка заявила о себе как о новом ключевом акторе
мировой политики. Провозгласив принципы, которые хоть и считались трюизмами в самой Америке (курсив мой. — Б. М.), она произвела
революцию в мозгах дипломатов Старого Света. Согласно этим новым
принципам, поддержание всеобщего мира зависело от распространения
представительной демократии. Вильсон утверждал, что к поведению
государств надлежало подходить с теми же самыми этическими критериями, что и к поведению индивидуумов (следствие отсутствия деления
права на публичную и частную ветви плюс конструкт «разумного человека». — Прим. авт.) и что национальный интерес любой страны состоит в скорейшем присоединении к всеобщей системе универсального
права»5 (в наши дни — к «порядку, основанному на правилах». — Прим.
авт.). И дальше: «Вудро Вильсон стал олицетворением идеи американской исключительности», ему удалось «привести в действие скрытые
пружины американской мотивации, главная из которых та, что американец чувствует себя отличным от всех остальных» (в том числе вследствие
иной правовой системы. — Прим. авт.). «Потому что каковы бы ни были
реалии и уроки политики силы, — продолжал далее Г. Киссинджер, —
американский народ (чем не большая «коллегия присяжных»? — Прим.
авт.) в своем подавляющем большинстве убежден: исключительность
Америки предполагает распространение свободы»6.
В своей «Дипломатии» Киссинджер пришел к однозначному выводу
о том, что В. Вильсон своей «революционной» политикой заложил основу «глобального крестового похода»7, знаменосцем которого должны
были выступать Соединенные Штаты. Поэкспериментировав некоторое
56

Глава 4. «Господа присяжные заседатели»

время с политикой «классического» колониализма (Т. Рузвельт), правящие элиты этой страны под руководством В. Вильсона хоть и не сразу, но поняли, что для убеждения / подчинения
себе других народов им выгоднее всего выступать под знаменами «демократии» и «прав человека». «Послевоенный мир (после Второй
мировой войны. — Прим. авт.) стал, в основном, американским творением. Он следовал
по пути, который предложил ему В. Вильсон,
указав на США как на маяк и луч надежды»8.
Но Киссинджер не был бы тем, кем
Генри Киссинджер
(1923–2023)
он стал, если бы не сумел разглядеть в вильсоновском либерализме, как и во всяком либерализме вообще, серьезных подводных камней. «Рисуя внешнюю
политику как борьбу добра со злом, американцы не выказывают уважения к компромиссам, к частичным, половинчатым и неубедительным
для них результатам», — написал он далее9. Сам будучи иммигрантом*,
а главное — политическим реалистом с солидным жизненным опытом,
Г. Киссинджер, очевидно, хорошо представлял себе границы интеллектуальных запросов так называемого «среднего американца».
Поскольку эти запросы не выходили за рамки обыденного,
то и «формирование общественного правосознания» в судах с участием присяжных, следует полагать, не выходило за эти рамки, упираясь
в порог невежества. Не случайно, что острие критики в адрес таких судов, периодически исходящей со стороны профессиональных юристов
разных стран (в том числе и России), направлено против заведомой некомпетентности «судей из народа», которая — увы! — слишком часто
влияет на объективность приговора. Но латинский принцип: “Ignorantio non est argumentum” («Незнание — не аргумент»), очевидно, не пользуется популярностью в англо-американских судах.
Достигая высот государственного управления, красноречивые англо-американские юристы привыкли проецировать практику общения
с присяжными заседателями на макроуровень, видя в народах других
стран некую большую коллегию присяжных, которые только и ждут
* Генри Альфред Киссинджер родился в Германии 27 мая 1923 г., в религиозной
еврейской семье. В 1938 г., спасаясь от преследования нацистами, семья эмигрировала
в США, поселившись в Нью-Йорке. Участвовал во Второй мировой войне. Будучи сторонником «реальной политики», Киссинджер играл доминирующую роль во внешней политике США в 1969–1977 гг., занимая посты советника президента по национальной безопасности и государственного секретаря США. Лауреат Нобелевской премии мира (1973).

Часть I

того, чтобы кто-то «открыл» бы им, наконец, долгожданную «истину».
В немалой степени такой подход облегчался представлениями о том,
что все другие народы или подобны им, или безусловно стремятся стать
таковыми. В конечном счете ситуация, как правило, сводилась к тому,
что профессиональные юристы привыкли обозначать понятием “summum jus — summa injuria” («высшее право — высшая несправедливость»),
а политики — «игрой с нулевой суммой». Так бывает, когда ставка
на «исключительность» одних и микроцефалию других приводит к общему негативному итогу. Что же касается распространенного мнения
о позитивном воздействии правовой культуры на человека, конкретно — на уровень правовой компетентности присяжных, то его следует
признать по меньшей мере неоднозначным. Редукционистская формула
«бытие определяет сознание» здесь, как и в большинстве других случаев, явно недорабатывает, поскольку, по мнению известного российского
правоведа Г.К. Гинса*, «право “вообще” не существует в природе: оно
существует только в людях и изменяется вместе с ними»10.
Отчасти это мнение подтверждается драматической историей России ХХ в. Упав не недостаточно подготовленную почву российских
умов, реформы Александра II, среди которых главнейшей была судебная с введением суда присяжных, возымели неоднозначный эффект.
Достаточно пролистать семитомник «Русские судебные ораторы в известных уголовных процессах» издания А.Ф. Скорова за 1895–1903 гг.11,
чтобы убедиться в этом. Выступления перед присяжными блестящих
русских судебных ораторов: Ф. Н. Плевако, И.П. Карабчевского,
А.Ф. Кони и др., изобиловали сентенциями о «правах» и «гражданских
свободах», которые выдавались за благо, не требовавшее никакой верификации. Выплескиваясь за пределы судебных присутствий, где «живительный дух свободы» собирал массы людей самых разных сословий,
эти не сопряженные с объективной реальностью слова в конечном счете способствовали гибели государства.
Если согласиться с мнением другого известного дореволюционного российского юриста, профессора Л.И. Петражицкого**, о том,
что суды присяжных в России дали простор действию «интуитивного
права», то придется согласиться с тем, что позитивное и интуитивное
* Георгий Константинович Гинс (1887–1971 гг.) — российский ученый-юрист
и политический деятель. Член правительства России (1919). В 1920–1937 гг. — профессор
кафедры римского права и торгового права Харбинского университета.
** Петражицкий Лев Иосифович (1867–1931) — русский философ, правовед, основатель психологической школы права. С 1898 по 1917 г. преподавал право на юридическом факультете Петербургского университета. Избирался депутатом I Государственной
Думы, входил в ЦК партии кадетов.

Глава 4. «Господа присяжные заседатели»

начала и в праве, и в жизни должны действовать «в унисон», без явного приоритета одного над другим. Ибо, «если позитивное право
не расходится с интуитивным, то правопорядок прочен, если же такого соответствия нет,
это приводит к революциям либо к радикальным реформам, которые воспитывают новую
правовую психологию»12. Такое несоответствие
мы наблюдаем, например, в сегодняшнем
мире, который погружен в хаос, но и рационально, и интуитивно стремится к установлеПрофессор
нию какого-то нового порядка.
Л.И. Петражицкий
Очевидно, что британским судам присяж(1867–1931)
ных на протяжении XIX — начала XX в. удавалось довольно успешно примирять интуитивное, иррациональное начало с их позитивным правом. Будь то иначе,
британцы, наверное, по-другому воспринимали бы внешнюю и внутреннюю политику своей страны. В качестве своеобразной «подушки
безопасности» под этим восприятием лежало, в первую очередь, развитие экономики и увеличение подушевого дохода, причем не только
за счет ограбления колоний, но и за счет внедрения новых стимулов
производства и роста производительности труда. Возможно, в этом
отчасти проявлялись те достоинства англосаксонской системы права
(динамизм, инструментализм, оперативность), о которых говорилось
выше. Они позволяли британским правительствам оперативно отслеживать изменения в социальной и экономической жизни страны и вовремя подстраиваться под них путем достаточно быстрой отмены старых юридических механизмов и включения новых.
Ни британские «пролетарии», ни тем более интеллигенция и правящие круги «Туманного Альбиона» никогда не выступали против колониальных войн, которая вела Британская империя, сознавая их материальную выгоду для себя и не в последнюю очередь считая, что «этим
дикарям» (индийцам, африканцам, азиатам и пр.) следует «преподать
урок» за «непослушание». Зато британская общественность всякий раз
остро реагировала на «колониальные авантюры» России в Центральной
Азии и на Дальнем Востоке, клеймя «русский империализм» и «звериные повадки русского медведя». Особняком стоит поддержка Британией Японии в годы русско-японской войны, несмотря на то что японцы
не принадлежали к «избранной» белой расе и первыми, без объявления
войны напали на Россию. «Восхищение» же в России британской по59

Часть I

В.В. Верещагин. Подавление индийского восстания англичанами (1884)

литической системой и системой образования (добавим сюда же —
британской системой права и судопроизводства с участием коллегии
присяжных) вкупе со стремлением этому подражать, привело к тому,
что «передовое» российское общество воспылало любовью к … Японии
и пожелало поражения своего Отечества в той справедливой со стороны
России войне*…
Вряд ли можно утверждать, что суды присяжных стали главной причиной революционного взрыва в России. Очевидно, однако,
что они способствовали углублению и развитию революционной ситуации, поскольку позитивное право (не возлежавшее столь же прочно
на экономической «подушке безопасности», как, например, в Британии) у нас явно отставало от интуитивного (пропаганда прав и свобод)**.
Ибо что как не расхождение слова и дела, накапливаясь, порождает
социальный взрыв? Этим отрывом «интуитивного права» (желание
радикальных перемен «здесь и сейчас») от «позитивного» (императивы реальности) воспользовались революционеры и незамедлительно
поддержавшие их традиционные враги России — англосаксы. В своем
отношении к событиям в России последние руководствовались не чем
* См.: Великая русская революция: столетие спустя / Отв. ред. Б.Ф. Мартынов. М.:
МГИМО-Университет, 2018. С. 21–40.
** Следует оговориться, что ускоренное экономические развитие России в конце
XIX — начале XX в. в силу гигантских размеров нашей страны вынужденно носило «очаговый» характер, затрагивая в основном столицы, губернские центры и некоторые области (Черноземье, Новороссия). В отличие от Британии, Германии и других европейских
стран, где блага от экономического развития распределялись более или менее равномерно по их более «компактным» территориям.

Глава 4. «Господа присяжные заседатели»

иным, как устоявшимся правилом своей процессуальной логики: «падающего — подтолкни!».
* * *
Прежде чем завершить «юридическую» часть монографии и перейти к историко-публицистической, необходимо остановиться на некоторых статьях российских юристов-международников, посвященных рассмотрению причин нынешнего кризиса международного
права. С большинством приводимых ими доводов нельзя не согласиться. За исключением, пожалуй, одного: «Забавно звучат заявления
о том, что МП находится в глубоком кризисе. На самом деле оно из него
никогда не выходило»13. По нашему мнению, кризис, переживаемый
сегодня международным правом, носит беспрецедентный характер
и связан не только с чьими-то геополитическими устремлениями (они
присутствовали в истории всегда), а с начавшимся после краха, постигшего СССР, распространением в мире стереотипов англосаксонского
правосознания, для которого МП есть явление в принципе нетерпимое.
А.Е. Кутейников, констатируя наличие «различных культурных,
мировоззренческих и политических позиций, связанных с принадлежностью к различным правовым системам, различий в интерпретациях, переводах и пр.», непосредственно не затрагивает систему «общего права». Однако далее он перечисляет признаки, которые присущи
именно англосаксонскому менталитету, — «намеренное искажение
точных понятий», «господство глобально-абстрактного мышления»,
«увлеченность западными парадигмами мышления», «информационные политические и пропагандистские штампы», «ложь», «двойные
стандарты» и «деструктивное поведение»14. Набор этих качеств, собственно, и определяет отношение «стопроцентного» англосакса к международному праву, как к тому, «что нарушают другие».
Ю.К. Краснов в статье «Некоторые теоретические и практические
аспекты кризиса права в современном мире» справедливо полагает,
что «нормы права — это не нейтральный инструмент регулирования
общественных отношений», поскольку они «зависят от мировоззрения
и ценностных предпочтений как законотворцев, так и судей». Российский ученый согласен со своим западным коллегой Г. Дж. Берманом*,
считая, что кризис западной традиции права состоит в том, что оно
«не воспринимается более как целое, как corpus juris, а, скорее, как совокупность норм, принятых ad hoc и объединенных только формально
* Берман Г.Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М.: Изд-во МГУ,
1998. — 624 с.

Часть I

с помощью приемов юридической техники». И далее: «Право становится все более фрагментированным, субъективным, больше настроенным
на удобство, чем на мораль, оно больше заботится о сиюминутных последствиях, чем о последовательности и преемственности»15. Касаясь
других аспектов кризиса права, включая и международное, Ю.К. Краснов поддерживает мнение Н.А. Власенко16. Последний отмечает «попытки решения нравственных проблем с помощью права» и прогрессирующее «размывание монопольной роли государства», когда «как
грибы после дождя, появляются новые виды нормативного регулирования, почти не связанные с государством». «Негосударственные субъекты» при этом «все активнее занимаются созданием корпоративных правил поведения», а «практика «лучшего регулирования» исходит из того,
что регулировать, оказывается, «лучше без участия государства»17. Главной причиной кризиса международного права Ю.В. Краснов усматривает «подмену международной юрисдикции юрисдикциями наиболее
сильных государств, хозяйничающих под предлогом борьбы за права
человека или борьбы с терроризмом на территориях других государств,
свергающих их законные власти при явной неспособности после этого сохранить хотя бы подобие правового регулирования общественной
жизни». Автор прямо называет эти «наиболее сильные государства» —
США и Великобритания18. Другой российский юрист-международник,
В.Л. Толстых, оценивая нынешний кризис международного права, указывает на распространение «ценностей» эпохи постмодернизма, которые вообще отрицают регуляторную роль права как таковую19.
Об опосредованной связи «ценностей» постмодернизма с системой
британского правосудия будет сказано в заключительной части монографии. Вначале же следует рассмотреть некоторые малоизвестные
примеры влияния англосаксонского правосознания на конвульсии
мировой политики в прошедшем ХХ столетии.
Примечания
1

Уолкер Р. Английская судебная система. М.: Юридическая лит-ра, 1980. —

632 с.
2
Яровая М.В. Особенности англо-американской и континентальной моделей
суда присяжных и проблемы его реставрации в России //Российская юстиция. 2006.
№ 1. С. 61–66.
3
Михайлов А.М. Сравнительное правоведение. Судебная власть в правовой
системе Англии. М.: Юрайт, 2023. С. 138–139.
4
Там же. С. 285.
5
Kissinger H. Diplomacy. N.Y.: Simon and Shuster, 1994. P. 30.
6
Ibid. P. 44.
7
Ibid. P. 47.

Глава 4. «Господа присяжные заседатели»
8

Ibid. P. 55.
Ibidem.
10
Гинс Г.К. Новые идеи в праве и основные проблемы современности. Харбин,
1931. С. 417.
11
См.: Русскiе судебные ораторы въ изв стныхъ уголовныхъ процессахъ. Т. 1–7.
М.: Изданiе А.Ф. Скорова, 1895–1903.
12
Гинс Г.К. Указ. соч. С. 36.
13
Сазонова К. Апология международного права // Россия в глобальной политике. 2016. № 4.
14
Кутейников А.Е. Правовые нормы международного регулирования: «волны
унификации // Международные процессы. 2003. № 1.
15
Краснов Ю. Некоторые теоретические и практические аспекты кризиса права в современном мире // ХХ век. Право и управление. 2016. № 3. С. 23.
16
Власенко Н.А. Кризис права: проблемы и подходы к решению // Журнал российского права. 2013. Август. № 6.
17
Краснов Ю. Указ. соч. С. 24.
18
Там же. С. 25.
19
Толстых В.Л. Международное право и постмодернизм // Российское правосудие. 2012. № 9.
9

ЧАСТЬ II
Глава 5
«ЭТО ВСЕ ПРИДУМАЛ ЧЕРЧИЛЛЬ»
«…Отличаясь кричащим самодовольством, которое позволяло ему
думать, что он может быстро решить самые острые мировые проблемы,
мистер Сайкс был идеальным представителем британского правящего
класса эдвардианской эпохи. Он искренне считал, что британцы знают
ответ на каждую из этих проблем и что это именно им, британцам,
Всемогущий Господь дал возможность просветить на этот счет все человечество. Особые качества Сайкса позволяли ему правильно излагать
свои мысли и сужать проблему до нескольких четко выверенных почти
математических формул. Если бы в те годы существовал Power Point,
он был бы непревзойденным мастером по его применению …»
Скотт Андерсон (род. 1959. Американский журналист и историк)

Известный швейцарский публицист и общественный деятель Ги
Меттан откровенно недоумевал, почему с начала XIX в. в Великобритании развилась такая нелюбовь к России, считая русофобию не иначе,
как неким «парадоксом британской истории»1. Но ведь именно тогда,
в XIX в., правило прецедента, исходящее от высоких судов, не только
прочно утвердилось в Англии, но и стало инструментом внешней экспансии Великобритании, средством, с помощью которого она создавала и укрепляла свою мировую империю. В этом смысле «борьба демократии с тиранией», публично заложенная кабинетами вигов и тори
в основу их общей антирусской политики начиная примерно с 1841 г.,
основывалась, помимо всего прочего, еще и на серьезной коллизии
между двумя системами понимания и применения права (правовой
дискурс), с одной стороны, и всегдашним стремлением руководителей этой страны к свободе рук на мировой арене (политический дискурс) — с другой. Не на этой ли коллизии были основаны пережившая
века британская русофобия и, как наш ответ, знаменитое: «Англичанка
гадит»? «Самое удивительное, — пишет Ги Меттан, — что ни в 1815 г.,
ни в в1945 г. Россия не захватывала в одностороннем порядке новые
территории. Дележ военных трофеев и зон влияния подолгу обсуждал64

Глава 5. «Это все придумал Черчилль»

ся как на Венском конгрессе в 1815 г., так и в Тегеране, Ялте и Потсдаме в 1943–1945 гг. В обоих случаях Россия тщательно соблюдала условия
договоров (курсив мой. — Б. М.), подписанных всеми сторонами, участвовавшими в переговорах»2. Чего не скажешь ни о Великобритании,
ни о США. Таких примеров (одним из последних стали так и не состоявшиеся «Минские соглашения») в истории хватает с избытком.
На протяжении практически всего ХХ в. примером искаженной
«верности» Британии своим договорным обязательствам в отношениях
с союзником — Россией, была политика первого лорда Адмиралтейства, военного министра, а затем премьер-министра этой страны Уинстона Черчилля (1874–1965).
«Там, где существуют десять тысяч предписаний, не может быть никакого уважения к закону» — эта фраза У. Черчилля как нельзя лучше,
на наш взгляд, иллюстрирует подлинное отношение этого британского
политика к соотношению прецедент/закон в системе права того, что именовалось когда-то Британской империей. Под «предписаниями» он, естественно, имел в виду прецеденты, ограничивающие власть закона.
Приведенная в эпиграфе характеристика Марка Сайкса, одного из авторов известного соглашения Сайкса–Пико*, как нельзя более
точно, на наш взгляд, соответствует личности другого закоренелого эдвардианца — Уинстона Черчилля. Пиетет, испытываемый многими в нашей стране к его имени, на самом деле неоправдан. У простых людей он связан в основном с воспоминаниями о союзничестве
с Англией в годы Второй мировой войны, а у специалистов, вдобавок
ко всему, еще и с восхищением эпизодами жизни этого человека, в молодости — безусловно храброго воина, а в зрелые годы — политика,
смело отстаивавшего интересы своей страны и до глубокой старости
(Черчилль прожил 90 лет!) не расстававшегося с алкоголем. Думается,
однако, что приписывать Черчиллю «безошибочную политическую
интуицию» и «государственную мудрость», которые к тому же «завоевали любовь и уважение не только его сограждан, но и всего человечества (!? — Б. М.), навсегда обеспечив ему одно из самых почетных мест
(!? — Б. М.) в галерее величайших (Sic!) исторических фигур всех времен и народов»3, было бы, на наш взгляд, уже «слишком»! Такое возве* Соглашение Сайкса–Пико от 16 мая 1915 г. — тайное соглашение между правительствами Великобритании, Франции и Российской империи, а позднее Италии,
в котором были разграничены сферы интересов на Ближнем Востоке на период после
Первой мировой войны. Означал, помимо всего прочего, отказ от обещаний создания
национального арабского государства на территории Великой Сирии, которые были
даны арабам через Томаса Лоуренса в обмен на поддержку ими британских войск в борьбе с Османской империей.

Часть II

личивание политика, который на протяжении
большей части ХХ в. был главным врагом нашей страны, того, кто еще в 1945 г. вынашивал
планы тотального уничтожения СССР («Операция «Немыслимое») — явная дань тому «западничеству», которое уже принесло России
столько бед и которое, хочется надеяться,
останется в далеком прошлом. Но кроме «Железного занавеса» и операции «Немыслимое»,
за Черчиллем, как за одним из наиболее ярких
носителей англосаксонского правосознания
и основанной на нем политической культуры,
У. Черчилль
числится еще немало грехов. Вольно или невольно, Черчилль стал одним из поджигателей Первой мировой войны
и человеком, который во многом спровоцировал революцию в России.
Начать же следует с резкого изменения баланса военно-морских вооружений между Германией и Великобританией, который был связан
с появлением у последней принципиального нового корабля, нареченного «Дредноут» («Неустрашимый»). Именитый британский историк
Р. Мэсси придерживается того взгляда, что не только проблема дележа колоний, как это считал В.И. Ленин («Империализм, как высшая
стадия капитализма», 1917)*, но и появление «Дредноута» подтолкнуло
мир к началу мировой бойни. «Обострение отношений между Британией и Германией, происходившее параллельно со сближением между Британией и Францией, Британией и Россией, — писал этот автор
в своей книге «Дредноут», — было продиктовано исключительно страхом перед германским флотом»4. И тут же привел слова У. Черчилля:
«Каждая новая заклепка фон Тирпица (гросс-адмирал, командующий
германским флотом. — Б. М.) в борт германского броненосца сплачивала британское общество… Молоты, звучавшие в Киле и Бремерхафене, на самом деле выковывали коалицию наций, которая даст отпор
Германии»5. То есть подлинной причиной мирового пожара, споры
вокруг которого не утихают и по сию пору, можно считать классическую «дилемму безопасности», в которой оказались, но из которой так
и не смогли выйти две самые мощные европейские державы начала
* История показала, что, несмотря на всю остроту противоречий в «колониальном» вопросе, великим державам того времени удавалось относительно безболезненно
договариваться о разделе колоний, преодолев два Марокканских кризиса, «инцидент
в Фашода» и т.д. В ходе Берлинской конференции (1884 г.) «великим державам» удалось,
разумеется, за спиной самих африканцев, хоть не без труда, окончательно разграничить
свои колониальные владения в Африке.

Глава 5. «Это все придумал Черчилль»

ХХ в.: Великобритания и Германия. Поскольку именно эта дилемма не раз на протяжении
столетий сталкивала между собой государства
и народы, то почему бы не считать ее главной
причиной Первой мировой войны? Напомним: «дилемма безопасности» — это довольно-таки парадоксальная ситуация, в которой
меры по обеспечению национальной безопасности одного государства воспринимаются
другим как угроза для собственной безопасности. Посмотрим, как она решалась политиФ.Ф. Мартенс
ческими деятелями той эпохи на двух, далеко
(1845–1909)
отстоявших друг от друга континентах: в Евразии, в Европе, в США и в Южной Америке.
Атмосфера тревоги, зародившаяся в Европе в начале прошлого
века, вынудила Николая Второго выступить с инициативой созыва
Второй (первая собиралась в 1899 г.) Гаагской конференции мира. Она
была посвящена проблеме сокращения вооружений и перевода высвободившихся средств на нужды бедных государств (не менее актуально
это звучит и в наши дни!). Контакты специального посланника России,
уполномоченного заниматься подготовкой конференции, известного
российского юриста-международника Ф.Ф. Мартенса, уже на раннем
этапе убедили его в том, что англосаксонские державы не собираются поддерживать эту идею. «Если Германия строит два новых военных
корабля, — объяснял ему в Лондоне министр иностранных дел Великобритании Эдвард Грей, — то мы должны строить четыре. Если они четыре, мы — шесть или восемь. Таким образом, вооружения идут crescendo, и сказать, чем это кончится — никто не может»6.
Тот же самый вопрос в отношении намерений друг друга в 1902 г.
задавали себе в Южной Америке Аргентина и Чили, которые тоже втягивались в «ловушку Фукидида». Но, в отличие от Европы, южноамериканские «Афины» и «Спарта» сумели выбраться из воронки войны.
Они в договорном порядке отказались от приобретения новых уже готовых
броненосных кораблей, которые были построены для них соответственно в Италии и Великобритании («Майские пакты», 1902 г.) Таким образом, «война коалиций», которая могла разразиться в Южной Америке
(Бразилия — Чили — Парагвай vs. Аргентина — Перу — Боливия), так
и не состоялась!
Вот бы сэру Эдварду Грею вместо того, чтобы жаловаться на Германию, взять пример с южноамериканских стран и попытаться дого67

Часть II

вориться с ней в Гааге о сохранении существовавшего на тот момент
дисбаланса в военных флотах, учитывая, что сухопутная армия тевтонов многократно превосходила английскую! При этом ему удалось
бы не только обеспечить реальные интересы безопасности своей страны,
но и наверняка избежать грядущего общеевропейского конфликта…
Но Эдвард Грей не только не пошел на переговоры с Германией
(очевидно, он не считал опыт Аргентины и Чили прецедентом), но и попросту солгал в разговоре с Мартенсом. Британия к тому времени уже
вышла на новый виток гонки вооружений, увлекая за собой весь остальной
мир. Вполне вероятно, что в словах министра «никто не может сказать,
чем это кончится» просматривалась его неспособность или нежелание
заглянуть за пределы текущего процесса, чтобы преодолеть приоритет
факта над смыслом и задуматься о будущем. Прочитанное сугубо в духе
британского правосознания настоящее диктовало ему только одно: необходимость достижения одностороннего превосходства hic et ubique*.
«Британские политики отказывались признавать правомерность какого бы то ни было вызова своему абсолютному господству на море», —
писал Ниалл Фергюссон. На этом основании историк считал именно
Англию ответственной за развязывание войны в Европе. Сохранение
превосходства на море способствовало, по его мнению, «чрезмерной
самоуверенности руководителей Адмиралтейства»7.
Не что иное, как «самоуверенность» заставила Британию парадоксальнейшим образом обнулить de facto свое былое морское превосходство созданием корабля, который в три раза превосходил по водоизмещению, бронированию, скорости и огневой мощи все существовавшие
до того времени броненосцы (в том числе и самой Англии!). «Дредноут»
стал «продуктом мегаломании»8 его создателя — первого морского лорда, адмирала Джона Фишера, который сумел настоять на строительстве
этого монстра. Но уже в июле 1906 г. Германия начинает строительство
своего первого корабля класса «дредноут» (это название стало характеристикой целого класса кораблей) — «Нассау», за которым последовали «Вестфален» и «Позен». Гонка военно-морских вооружений была
выведена на качественно новый уровень самой Британией!
Стоит прислушаться к мнению Р. Мэсси: «Несмотря на успех
“Дредноута”, на адмирала Фишера вскоре последовали атаки со всех
сторон. Его “дитя” было объявлено не плодом усилий гения, но чудовищной ошибкой. За многие годы в результате колоссальных усилий
Британии удалось добиться превосходства в кораблях додредноутного
класса. Сейчас это превосходство оказалось утрачено. Принимая на во* «Здесь и повсюду» (лат.).

Глава 5. «Это все придумал Черчилль»

«Дредноут»

оружение новый корабль, на фоне которого все другие английские броненосцы (числом всего 40) мгновенно устарели морально, Британия
тем самым предоставила Германии возможность начать новую гонку
военно-морских вооружений практически с “чистого листа”»9.
Лицемерие британских политиков, то самое, о котором писал
П. Брендон в своей книге «Взлет и падение Британской империи», не ситуативно: оно эндемично. В год проведения 2-й Гаагской конференции
на верфях Портсмута и Девенпорта спешно закладывались «сестры»
«Дредноута» — «Беллерофон», «Темерер» и «Сьюперб» и ждали своей
очереди «Сент-Винсент», «Коллингвуд» и «Вэнгуард». Но неужели же
британцы думали, что Берлин не ответит им тем же? Если бы у них было
развито перспективное мышление и то, что называется стратегическим видением, они могли бы предположить, что «тевтоны» вскоре не только догонят, но и перегонят Англию по количеству и качеству построенных кораблей. Таким образом Британия сама себя загнала в угол. В этой ситуации
ей оставалось или, пока еще не поздно, начать договариваться с Германией об ограничении военно-морского строительства, или вступать с ней
в войну, пока та не сровнялась с ней по военно-морским вооружениям…
25 октября 1911 г. Уинстон Черчилль становится Первым лордом Адмиралтейства (морским министром). С автором проекта «Дредноута»,
адмиралом Дж. Фишером, его связывали самые теплые и доверительные
отношения. Более старший товарищ стал для молодого министра, по его
собственному признанию, «вулканом знаний и вдохновения». Ни о каких переговорах Черчилль даже не задумывался. Вступив на пост министра, он сразу же максимально «повысил ставки», обозначив несбыточное
стремление Британии иметь на 60% больше линейных кораблей (дредноутов), чем это было не только у Германии, но и у всего остального мира10.
69

Часть II

Но «остальной мир» не собирался «отсиживаться в сторонке»!
Историки до сих пор сходились во мнениях относительно роли Англии
в выводе гонки военно-морских вооружений на принципиально новый
уровень. Но авторы вышедшего в 1990 г. престижного военно-морского
справочника «Джейн» подвергли этот, казалось бы, непреложный факт
сомнению. Оказывается, идея создания принципиально нового военного корабля сначала зародилась в США, поэтому «Дредноут» должен
отдать пальму первенства американским кораблям «Саут Каролайна»
и «Мичиган», которые были спроектированы несколькими месяцами
ранее11. Сразу же вслед за спуском их на воду в 1907 г. на американских
верфях были заложены еще более мощные «Дэлавэр» и «Норт Дакота».
Объяснить это интересами безопасности Вашингтона нельзя. В отличие от той же Англии, которая имела своим противником Германию, Соединенные Штаты в Западном полушарии не имели ни одного
потенциального врага или соперника, который мог бы представлять
угрозу их безопасности. Очевидно, что уже тогда, следуя теориям адмирала А. Мэхэна*, Соединенные Штаты стали примерять на себя тогу
глобального лидера, готовящегося вступить в мировую схватку за обладание морскими пространствами**. Ф.Ф. Мартенс оказался абсолютно прав в своих пессимистических прогнозах. Гаагская конференция,
во всяком случае в том, что касалось главной темы — разоружения, изначально была обречена на неуспех.
Вслед за Англией, Германией и США дредноутами начали обзаводиться не только «великие державы» того времени, но и такие страны,
как Испания, Бразилия, Чили и Аргентина. А им-то зачем понадобились такие корабли?
«В пользу» Испании можно было сказать, пожалуй, только одно: ее
мучили фантомные боли по утерянному морскому величию. Что касается Бразилии, которая первой из южноамериканских стран заказала
сразу три дредноута в Англии, то здесь ситуация была сложнее. Авторство идеи принадлежало министру иностранных дел этой страны барону де Рио-Бранко (1845–1912 гг.) и морскому министру А. ди Аленкару.
Оба этих деятеля озаботились состоянием безопасности 8,5 тыс. км по* Альфред Тайер Мэхэн (1840–1914) — американский военно-морской теоретик,
контр-адмирал. Один из основоположников геополитики. Наиболее известный труд:
«Влияние морской силы на историю (1890).
** В 1903 г. США воспользовавшись правом народа Панамы на самоопределение»
отторгли у Колумбии ее провинцию Панама для того, чтобы построить на территории
новообразовавшегося государства межокеанский канал, способный соединить два американских флота — Атлантический и Тихоокеанский. Свобода судоходства по каналу открылась в 1920 г.

Глава 5. «Это все придумал Черчилль»

Линкор «Эджинкорт» (бывший «Рио-де-Жанейро», бывший «Султан Осман I»)

бережья Бразилии, вдоль которого были расположены ее главные города и промышленные центры. Постоянные попытки США обеспечить
себе «свободу навигации» по Амазонке и закрепиться в самом центре
этого крупнейшего в мире лесного массива, а также то, как «великие
державы» обошлись с Китаем после подавления там боксерского восстания (1898–1901), заставили Бразилию задуматься об усилении своего флота перед лицом развития ВМФ США. Поэтому все разговоры
о якобы «непомерных» морских амбициях Бразилии «на фоне ее довольно скромного финансового положения»12 — это дань стереотипным представлениям об абсолютной «зависимости» и «малозначимости» латиноамериканских стран на мировой арене.
Третий дредноут, заказанный Бразилией у верфи, «Армстронг»,
в год своего спуска на воду (1912) считался сильнейшим боевым кораблем в мире. Однако на тот момент он назывался уже не «Рио-деЖанейро», а «Султан Осман I», так как до этого был продан Турции
за 2 млн 225 тыс. фунтов стерлингов13. Вопреки расхожему мнению
о том, что корабль был «слишком дорог» для Бразилии (средства
на строительство флота собирались по подписке среди населения),
подлинная причина продажи была совершенно иной.
Аналитики Морского генерального штаба А.В. Колчак и А.А. Эбергард ошибались, полагая, что Англия не продаст достраивавшийся
линкор Турции! Ведь это сразу нарушило бы удобную для России расстановку сил на Черном море! Очевидно, они слишком полагались на соглашение о разделе сфер влияния с Англией в Центральной Азии 1907 г.,
ошибочно посчитав его за некое «союзное соглашение»! Стоит отметить,
что переоценивать наших англосаксонских «партнеров», считая их лучше, чем они есть на самом деле, мы начали уже довольно давно. Но уже
очень скоро британские лицемерие, коварство и недоговороспособность
71

Часть II

покажут себя во всей полноте. На этом фоне
особняком стояли южноамериканские страны.
К 1911 г. между ними вновь оживились былые геополитические противоречия. В ответ
на усиление бразильского флота Аргентина, посчитав, что соседняя страна готовится к нападению (хоть специалисты и говорили, что осадка
«бразильцев» не давала им свободно маневрировать в эстуарии р. Ла-Плата), заказала для себя
два дредноута в США. При этом президент Соединенных Штатов У. Тафт распорядился строЖозе Мария да Силва
ить аргентинские дредноуты за полцены, чтобы
Параньос, барон
крепче привязать эту страну к американскому
де Рио-Бранко
рынку и еще больше обострить ее противоречия с набиравшей международный авторитет
Бразилией («Дипломатия линкоров» президента Тафта»). Соперница
Аргентины и союзница Бразилии, Чили, немедля тоже вступила в южноамериканскую «Большую игру», разместив заказ на два дредноута в Великобритании. Казалось, что «Майские пакты» отброшены и гонка вооружений вновь вернулась на южноамериканский континент.
Но, обеспокоившись ростом напряженности в отношениях с Аргентиной, выдающийся бразильский дипломат, министр иностранных
дел барон де Рио-Бранко14, решил закрепить успех «Майских пактов».
«Война — наименее достойный выход из ситуации», — любил повторять он. Наращиванию вооружений и войне «Золотой канцлер» предпочитал сотрудничество с соседями с целью создания региональной
системы безопасности.
16 марта 1911 г. в беседе со специальным представителем президента Аргентины Рио-Бранко отказался от приобретения уже наполовину готового третьего дредноута (в Бразилии к тому времени уже были
собраны деньги на строительство четвертого). Сразу же вслед за этим
аналогичный шаг был предпринят Аргентиной, а позднее и Чили. Все
три южноамериканские страны добровольно отказались от дальнейшего наращивания своих флотов, и им снова удалось избежать большой
войны. В Европе же — увы! — опять не учли их позитивный опыт.
В отличие от Рио-Бранко, Черчилль «с энтузиазмом» относился
к наращиванию флота и пополнению его еще более мощными кораблями — теперь уже «сверхдредноутами». В тщетной надежде увеличить
превосходство своего флота над германским, в Британии ускоренными
темпами строились новые крейсера, эсминцы и подводные лодки. «Ми72

Глава 5. «Это все придумал Черчилль»

нистр-тиран не знал компромиссов», — писал о Черчилле Р. Мэсси. «Он
ничего не смыслил во флотских делах, но увольнял всякого, кто не был
согласен с его планами. Уинстона целиком и полностью поддерживали
кабинет и премьер-министр»15. Романтика милитаризма захватила британских политиков lock, stock and barrel*, мешая им четче всматриваться
в будущее. «От заката до рассвета, день за днем, мой мозг был занят», —
писал Черчилль в книге «Мировой кризис». «Выходные и праздничные
дни я проводил вместе с флотом в Портсмуте, Портленде или Девенпорте или с флотилией в Гарвиче. Офицеры всех чинов и званий приходили
ко мне на ланч или на обед… От них я узнавал, что и как есть на флоте
и как одно сопрягалось с другим. В конце концов, я получил в свое распоряжение все, что нужно»16. «Ловушка Фукидида» заработала на полную мощность. Общеевропейской войны было не избежать…
Почему политическая культура молодых южноамериканских
стран оказалась выше европейской, а конкретно — англосаксонской
(если под «политической культурой» понимать все же культуру мира,
а не культуру войны)? Почему британцы, обладая преимуществом
в стратегических вооружениях (а военно-морские флоты в те годы,
по сути дела, таковыми и являлись), не предложили немцам «заморозить» количество боевых кораблей на достигнутых уровнях? Ответ,
очевидно, следует искать в слове «культура». У англосаксов ее важнейшими составными чертами являются чувство вседозволенности,
основанное на географии, которая позволила Британским островам
оставаться в относительной безопасности, когда на континенте бушевали войны (эта вседозволенность еще ярче прослеживается в США),
и чувство исключительности, основанное на особенностях англосаксонского менталитета. Тот же постоянно подпитывается спецификой
британского правосознания. Чувство вседозволенности, присущее англосаксам, и их нежелание связывать себя договорными обязательствами в самом неприглядном виде проявили себя в начале Первой мировой. Это заставляло каждую из сторон разгоравшегося конфликта лишь
догадываться о намерениях другой стороны.
Будучи de facto членом Антанты, Великобритания на самом деле
никогда не состояла в этом союзе de jure!
5 августа 1892 г. в Петербурге был подписан союзный договор между Россией и Францией, который вступил в силу уже через два года.
Согласно его положениям, начиная с 1900 г. проводились совещания
руководителей французского и российского генеральных штабов,
на которых координировались планы на случай войны. В частности,
* «С головой» (англ.)

Часть II

на совещании 1900 г. рассматривалась не только возможность войны
со странами Тройственного союза, но и с Англией (!). Было решено,
что, если она нападет на Францию, Россия двинет войска в направлении Британской Индии. В свою очередь, если Великобритания нападет
на Россию, Франция должна была сосредоточить свои войска на побережье Ла-Манша и создать угрозу высадки в Великобритании17.
Соотношение сил перед началом Первой мировой войны, таким
образом, зависело от того, на чью сторону встанет Англия. Но «туманный Альбион» долгое время «напускал тумана», предпочитая оставаться вне блоков. Это создавало у германского кайзера иллюзию того,
что Лондон вообще не вступит в войну. Германский «Флот открытого
моря» в 1914 г. еще не сравнялся в силе с британским (хоть и успешно его нагонял), и, если бы Англия недвусмысленно встала на сторону
Антанты чуть раньше, Вильгельм II десять раз бы подумал о том, стоит
ли ему вступать в войну на столь невыгодных условиях. Другое дело —
Россия. Германии нужно было напасть на нее до того, как она успеет
перевооружиться*, в противном случае у него не осталось бы никаких
шансов на победу. Для нашей же страны эта война была, таким образом, совершенно «некстати».
Другое дело — Англия. Мировой конфликт был нужен ей «здесь
и сейчас»: ведь со временем ее шансы на победу над Германией,
а в перспективе — над Россией становились бы все более призрачными.
Не спеша с объявлением своих намерений, Лондон с удовольствием наблюдал, как кайзер втягивается в войну с Россией и Францией, и бросил
свое «тело» на чашу весов уже потом. Недалекому кайзеру оставалось
лишь смириться. «События вышли из-под контроля?» Но контроль был,
и руку на пульсе событий держали именно англосаксы.
«Не связанная официальными военными обязательствами ни с одним государством, — писал британский военный историк Джон Киган, — Англия не раскрывала своих намерений даже Франции… Впрочем, эти намерения были не ясны до конца и самим англичанам» (курсив
мой. — Б. М.). С этим утверждением согласиться нельзя. Лондон прекрасно рассчитал свою «многоходовку», получив в результате как раз
то, что ему и было надо.
«Когда 1 августа 1914 г., — писал далее Дж. Киган, — французский
посол в Лондоне запросил министерство иностранных дел Англии,
* В 1913 г. правительством России была одобрена большая программа перевооружения, рассчитанная на 5 лет. До наступления 1917 г. на нее планировалось потратить 122,5 млн руб. Первая мировая война, а затем революция помешали выполнению
этих планов.

Глава 5. «Это все придумал Черчилль»

поддержат ли англичане французов в войне с немцами, Грей ответил
ему, что этот вопрос будет рассмотрен кабинетом министров… Министры сочли возможным объявить войну Германии, если немцы нарушат нейтралитет Бельгии… Утром 4 августа немецкие войска без объявления войны начали вторжение в Бельгию… англичане 4 августа
предъявили Германии ультиматум… Германия отказалась ответить
на ультиматум, и тогда англичане объявили немцам войну»18. У нас нет
никакого сомнения в том, что, если бы Англия уже в 1900 г. или немногим позже отбросила свое упорное нежелание связывать себя договорными обязательствами и однозначно встала бы в один ряд с Россией и Францией, кайзер наверняка не решился бы вступать в войну со
столь мощной коалицией.
Русско-английское (1907 г.) соглашения о разделе колоний и сфер
влияния не следует считать полноценным союзным договором, так
как в нем не говорилось о взаимодействии вооруженных сил двух стран
во время войны. В самой Англии, пишет британский историк периода «Большой Игры» П. Хопкирк, соглашение 1907 г. рассматривалось
«не более чем средство предотвратить возможность сближения между
Россией и Германией»19. Только и всего.
Тесно привязанный к особенностям британского правосознания
политический менталитет англосаксов заставлял их искать и находить
выход из любой ситуации независимо от ее морального содержания.
Как и «свободная игра сторон» в судебном процессе», совпадавшая
со «свободной игрой рыночных сил» в экономике, этот поиск порой
доводился ими до крайности, когда «процесс» выходил из-под контроля государственных мужей и переходил в руки Судьбы. Добавим
к этому мнение Р. Льюиса о том, что «у англичан нет ничего святого», что «в британцах присутствует сильно развитая конспираторская
черта — они любят интриговать», что «самые любимые герои обширной английской театральной литературы — злодеи» и что англичане
«не только успешные и блестящие дипломаты», но «еще и мастера
сбора информации и политического шантажа»20, и тогда все встает
на свои места. Что касается Черчилля и его роли в мировой истории,
то на память сразу приходят слова из песни В. Высоцкого: «Это все
придумал Черчилль…» Только случилось это не в 18-м году, а немного раньше.
Примечания
1

Меттан Ги. Запад–Россия: тысячелетняя война. Почему они так любят ненавидеть Россию. М.: Paulsen, 2017. С. 239.
2
Там же. С. 267.

Часть II
3
Чухно В. «Человек, которого мы не смогли разглядеть за железным занавесом». Предисловие к кн.: Уинстон Черчилль. Мускулы мира. М.: Эксмо, 2002. С. 5.
4
Massie R. Dreadnought. Britain. Germany and the Coming of the Great War. L.:
Ballantine Books, 1992. P. xxv.
5
Ibidem.
6
Политика России 1905–1907 гг. Из дневников Ф.Ф. Мартенса // Международная жизнь. 1997. № 4. С. 104.
7
Фергюссон Н. Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую. М.: АСТ,
2019. С. 127.
8
Massie R. Op. cit. P. 470.
9
Ibid. P. 487.
10
Приводится по: Фергюссон Н. Указ. соч. С. 128.
11
Jane’s Fighting Ships of the First World War. L., 1990. P. 136.
12
Козлов В.Б. Линейные корабли «Эджинкорт», «Канада» и «Эрин». М.: Истфлот, 2008. С. 3.
13
Там же. С. 7.
14
См.: Мартынов Б.Ф. «Золотой канцлер». Барон де Рио-Бранко — великий
дипломат Латинской Америки. М.: ИЛА РАН, 2004. — 142 с.
15
Massie R. Op. cit. P. 779.
16
Приводится по: Massie R. Op. cit. P. 775.
17
Игнатьев А.В. Внешняя политика России в конце ХІХ — начале XX в. (Россия перед вызовами новой эпохи). М.: ГЕОС, 2011. С. 137.
18
Киган Дж. Первая мировая война. М.: АСТ, 2002. С. 84–85.
19
Hopkirk P. The Great Game. On Secret Service in Central Asia. L., 2006. P. 519.
20
Льюис Р. Столкновение культур. Путеводитель для всех, кто делает бизнес
за границей = When Cultures Collide. Leading Across Countries / Пер. с англ. А. Андреева и М. Павловой. М.: «Манн, Иванов и Фербер», 2013. С. 214.

Глава 6
КОМУ ВОЙНА, А КОМУ BUSINESS AS USUAL
«Когда все умрут, тогда только кончится Большая Игра».
Р. Киплинг

В годы Первой мировой войны характерные для британского права
свободная состязательность сторон защиты и нападения при вторичности договорных обязательств, процессуальное правотворчество, уравнивание публичного и частного права и приоритет «сущего» над «должным»
в полной мере проявили себя на примере отношения Великобритании
к ее союзникам по Антанте, и в первую очередь — к Российской империи.
Практика показала, что оговорка о «коренном изменении обстоятельств» (clausula rebus sic stantibus), довольно редко применяемая в праве,
в умах британских политиков носит самодовлеющий характер, возможно, вследствие того, что избирательно применяемый прецедент привязывается ими к конкретному делу без учета долгосрочных последствий.
Вернемся к южноамериканским дредноутам. Бразильский, как уже
было отмечено, был продан Турции, в то время как два других на той
же верфи «Армстронг» достраивались для Чили. К сожалению, в отечественной специальной литературе господствует неверное мнение о том,
что с началом войны все эти мощные корабли были «арестованы» и «реквизированы»1 в пользу британского Гранд-флита. Это не совсем так.
Что касается бывшего «Рио-де-Жанейро», который неожиданно
для России стал «Султаном Османом I», то его вместе с другим дредноутом, строившимся для Турции, англичане действительно реквизировали (appropriated) безо всякой компенсации, переименовав в «Эдижинкорт». Во время реквизиции с корабля были грубо изгнаны свыше
700 человек уже прибывшей на него его турецкой команды. Чилийские
же линкоры, как свидетельствует справочник «Джейн», были выкуплены (purchased)2 у чилийцев британским Адмиралтейством с обещанием
вернуть их чилийцам после окончания войны*. Кроме того, в порядке
компенсации Британия 3 июля 1917 г. передала Чили три подводные
лодки3. Турция же за свои корабли не получила ровным счетом ничего.
* Что и было сделано в отношении одного линкора, «Альмиранте Латорре», который был возвращен Чили в 1920 г. Второй линкор, переоборудованный в годы Первой
мировой войны в авианосец («Игл»), остался в британском флоте и впоследствии принял
участие во Второй мировой войне.

Часть II

Война, понятно, «коренным образом» изменила складывавшуюся
до тех пор конъюнктуру. Но что побудило морского министра У. Черчилля принять столь несправедливое решение в отношении Турции,
которая в то время не собиралась занимать чью-либо сторону?
Реквизиция линкоров вызвала бурю возмущения в Османской империи. Бывший бразильский дредноут обошелся туркам в кругленькую сумму. Чтобы в свое время выкупить его у Бразилии, свидетельствовал русский военно-морской агент в Турции капитан 2-го ранга
А.Н. Щеглов, «в Стамбуле и Галате, в кафе и иных публичных местах
даже совсем бедный люд и тот кладет в кружки свою лепту»4. Как отмечал Р. Мэсси, госслужащие некогда «Блистательной Порты» «месяцами сидели без зарплаты — нужны были деньги на линкоры, женщины в турецких деревнях продавали свои волосы — нужны были
деньги на линкоры. Эти корабли превратились в символ единения
турецкой нации»5. Их арест и реквизиция вызвали официальный протест Стамбула. «Но Черчилль, — пишет Р. Мэсси, — так и не извинился перед Турцией. “Мы не могли обойтись без этих кораблей” — это
то единственное, о чем он заявил впоследствии»6. С тех пор вступление Турции в войну на стороне Центральных держав стало лишь вопросом времени.
Расчет Черчилля был прост и дьявольски коварен. Начавшаяся
война легкомысленно представлялась ему, как, впрочем, и многим
тогда, скоротечной и не вызывавшей сомнений в конечной победе Антанты. А дальше он уже видел перед собой неизбежный передел сфер
влияния со старым врагом — Россией, которой бы предстояло многократно усилиться в результате победоносной войны. Это обстоятельство
дает понимание многих последующих шагов британского правительства в отношении нашей страны. Вовлечь Турцию в войну против своего постоянного врага («Большая Игра»* вопреки мнению П. Хопкирка
в 1907 г. так и не окончилась!), и нового, ситуативного союзника —
России, значило бы ослабить ее и лишить возможности претендовать
на кусок послевоенного «пирога», равного британскому. Связать Россию Турцией, заставить сражаться одновременно на западе и на юге,
а главное — отрезать от Проливов, обрекая на тяжелое существование
в условиях почти полной блокады, — такова была программа-минимум
Черчилля, совсем в духе «доктрины Пальмерстона»! «Большая Игра»
продолжилась, только теперь под прикрытием мифа о «союзничестве».
Но в планах Черчилля присутствовала и «программа-максимум»: свер* «Большая Игра» — геополитическое соперничество между Британской и Российской империями за господство в Центральной Азии в XIX — начале XX в.

Глава 6. Кому война, а кому business as usual

жение императорской власти в России и расчленение ее на ряд «самостоятельных», зависимых от Британии государств.
Что касается Чили, то в этом случае стоит признать, что здесь Уинстон Черчилль не сильно ошибся. Чилийские порты — Пунта Аренас,
Вальпараисо и Антофагаста, не говоря уже о межокеанских проливах
на юге, гарантировали этой южноамериканской стране «уважительное» отношение одновременно со стороны Англии и Германии. Последовавшие вскоре тяжелые морские бои в Южной Атлантике и в южной
части Тихого океана подтвердили это. В марте 1915 г. Чили конкретно
отблагодарила Англию за оказанную ей ранее «любезность», «спустив
на тормозах» заход английской эскадры в свои территориальные воды
для уничтожения германского крейсера «Дрезден»*.
Желание У. Черчилля втянуть Турцию в войну против своего ситуативного союзника, не ограничилось конфискацией турецкого дредноута. Историческая одержимость британского политика любой ценой сохранить Британскую империю в комментариях не нуждается.
Сердцевиной империи и залогом ее выживания он считал Индию. Это
заставило его совершить немало противоречивых и опрометчивых поступков, которые в конечном счете трагично отразились на судьбе Британской империи и заставили его пожалеть о содеянном. Но еще более
трагично его действия отразились на судьбе России.
«Вторым актом» сотворенной руками У. Черчилля российской драмы стала организованная при его прямом участии «доставка» в Черное
море немецкого линейного крейсера «Гебен» в сопровождении легкого
крейсера «Бреслау».
Вокруг этого эпизода накопилось много разного рода суждений и авторских мнений. Но если собрать все эпизоды того периода (включая
и описанный выше) воедино, то перед нами откроется стойкое стремление англосаксов в лице У. Черчилля не просто ослабить Россию, заставив
ее отказаться от своих послевоенных требований («программа-минимум»), но и раздробить и уничтожить нашу страну, чтобы воспользоваться ее колоссальными богатствами («программа-максимум»).
Чтобы вовлечь Турцию в войну против России теперь уже стопроцентно, Черчилль пошел даже на то, чтобы уронить репутацию и престиж
флота, за который он отвечал как морской министр. Примечательно,
* Уверенность британцев, что нападение на «немца» в территориальных водах
Чили так или иначе сойдет им с рук, позволила британскому адмиралу проигнорировать
заявление немецкого лейтенанта Вильгельма Канариса (будущий глава нацистского абвера) о том, что это будет представлять из себя «вопиющее нарушение международного
права» (Massie R. Castles of Steel… P. 285).

Часть II

Линейный крейсер «Гебен»

что, затевая эту новую «многоходовку», он не особо беспокоился за свою
собственную судьбу, рассчитывая на понимание и поддержку премьера
и членов правительства. Его стратегия чем-то напоминала стратегию
германского генерального штаба, пропустившего в Россию знаменитый
запломбированный вагон*. Получается, что «заклятые враги»: англичане
и немцы уже тогда одинаково делали ставку на организацию смуты в России с тем, чтобы раз и навсегда вычеркнуть ее из списка великих держав.
Британская эскадра, изрядно погоняв немцев по Средиземноморью, трижды упустила возможность покончить с «Гебеном» и «Бреслау», как бы сознательно подталкивая их в направлении турецких
проливов до тех пор, пока командующий германской группой вицеадмирал Вильгельм Сушон не понял, наконец, «прозрачного намека».
«Я твердо решил, если надо, войти в Дарданеллы даже против воли
Турции и принести войну в Черное море. Я надеюсь вовлечь турок в войну против их традиционного врага — московитов»7, — заявил он.
Самым подозрительным эпизодом этой «эпопеи», с чем, кстати,
полностью согласен Р. Мэсси, стал «прорыв» германских кораблей
из окруженного британскими кораблями сицилийского порта Мессина. Черчилль потом оправдывал свои действия тем, что министр
иностранных дел сэр Эдвард Грей «перестраховывался», стараясь всеми силами избежать нарушения суверенитета пока что нейтральной
Италии (в случае с Турцией такой «аккуратности» почему-то не просматривалось!), что ни Первый морской лорд, ни командующий средиземноморской эскадрой адмирал Ф. Старди не докладывали (!) ему,
* Здесь будет уместно привести слова командующего германской армией генерала
Э. Людендорфа о запломбированном вагоне: «С военной точки зрения это мероприятие
было вполне оправданно, оно было необходимо для развала России» (Приводится по:
Bainton R. 1917. Russia’s Year of Revolution. L.: Robinson. P. 97).

Глава 6. Кому война, а кому business as usual

морскому министру, о ситуации: иначе, писал он, «я сразу бы отдал
приказ, ибо приз с лихвой компенсировал бы собой риск рассердить
итальянцев»8. Но, как бы то ни было, «6 августа 1914 под ярким полуденным солнцем “Гебен” и “Бреслау” спокойно покинули Мессину
и отправились курсом на юг»9*. Преследовать немцев отрядили легкий
крейсер (!) «Глостер», который не имел никаких шансов против линейного крейсера с его 11-дюймовыми орудиями.
По прибытии в Константинополь 16 августа немецкие корабли подняли турецкие флаги и были зачислены в ВМФ Турции под турецкими
же именами. Официально это было оформлено в качестве «возмещения»
за реквизицию турецких кораблей в Англии. Произвол Черчилля в отношении Турции получил достойный ответ? Или все развивалось по заранее подготовленному им плану? Черчилль «негодовал» по поводу «недостойного» и «предательского» поведения турок, на время «забыв» о том,
как он сам совсем недавно реквизировал турецкие корабли.
Надо отдать должное адмиралу Сушону: он не только соблюдал интересы своей страны, но и умел чутко прислушиваться к тайным желаниям ее противников. Он всячески подталкивал турок к вступлению
в войну на стороне Германии, угрожая даже потоплением их флота10
(на Черном море корабля, равного по силе «Гебену», не имелось тогда
даже у России). 23 сентября Сушон был назначен командующим турецким флотом, а 29 октября последовало нападение турецких миноносцев с германо-турецкими экипажами на Одессу. В тот же день «Явуз
Султан Селим» (бывший «Гебен») обстрелял Севастополь. Турция
вступила в войну…
Черчилль добился своего. Проливы, через которые согласно данным энциклопедического справочника «Россия», в мирное время осуществлялось свыше 65% внешней торговли нашей страны11, оказались
закрыты. Теперь ей, вступившей в войну неготовой**, пришлось воевать
в условиях блокады как на Балтике, так и на Черном море. Излишне
* Этот случай стал неожиданным даже для немцев. В Германии считали, что «Гебену» и «Бреслау» предстояло в Мессине повторить подвиг русских «Варяга» и «Корейца»
десятилетней давности. На этот счет в Берлине была даже выпущена открытка, на которой немецкие корабли смело вступают в бой с многократно превосходящей их британской Средиземноморской эскадрой. Но, увы! Не довелось…
** Из всех стран, участвовавших в Первой мировой войне, лишь Италия и АвстроВенгрия имели более низкие военные расходы, чем Россия. Страна, созывавшая «конференции мира» в Гааге, в моральном плане, очевидно, не могла одновременно отвлекать
большие средства на приобретение вооружений. Ее военные расходы в 1906–1911 гг.
были продиктованы желанием, в основном компенсировать потери, понесенные в ходе
русско-японской войны 1904–1905 гг.

Часть II

говорить о том, как это сказалось на ходе войны, на внутриполитической ситуации в России и событиях 1917–1918 гг. «Железные ставни
геополитики захлопнулись перед Россией. Лишившись свободного выхода к Балтике, а теперь и к Черному морю, царская империя попала
в зависимость от торговли через скованный льдом в течение долгих месяцев порт Архангельск на Белом море. 90% зернового экспорта России в довоенное время шло через черноморские порты, через проливы
Босфор и Дарданеллы. Их закрытие Турцией привело к тому, что пушки, винтовки, снаряды и другие военные материалы с Запада оказались
не в состоянии достичь России, что потом привело к ее коллапсу»12.
Значит ли это, что «программа-максимум» Черчилля была достигнута?
Здесь, как, впрочем, и всегда, в головах англосаксонских политиков образовался разрыв между краткосрочными (культ «успеха любой
ценой») и долгосрочными последствиями того либо иного правового или политического процесса. Потери британцев в той войне составили около 750 тыс. человек, ранеными — 1, 7 млн. Погибли около
30 тыс. молодых офицеров — целое поколение «строителей империи»!
Война обошлась империи в 9 млрд фунтов стерлингов, что в 14 (!) раз
увеличило государственный долг и в разы сократило расходы на поддержание империи «на плаву». Межвоенные годы — это агония Британской империи, утерявшей былые блеск и славу, постепенная сдача
ею своих позиций Соединенным Штатам и позор политики «умиротворения», которое приблизило ужасы Второй мировой. А после нее Черчиллю довелось испытать на себе «самый страшный кошмар» всей его
жизни: председательствовать при распаде Британской империи. Если
бы Россия могла воевать в полную силу, беспрепятственно получая
с Запада необходимое ей снаряжение, то этого, очевидно, не произошло бы. К сожалению, сам Черчилль понял это слишком поздно.
Переписка главных действующих лиц той драмы, представленная
в книге Р. Мэсси, поражает своим формализмом. Руководить операцией по «поимке» «Гебена» и «Бреслау» Черчиллем был назначен адмирал
А. Милн, который стал известен благодаря одной фразе: «Они платят
мне за то, что я адмирал, а не за то, что я думаю (They pay me to be an
admiral. They don`t pay me to think). Большинство британских историков
считают, что причиной неудачи их флота в самом начале войны было
то, что Милн «почему-то» выпустил немцев из Мессинского пролива.
«Черчилль “негодовал” по поводу столь “неожиданного” провала британского флота. Однако главным виновником этой сознательной профанации все-таки следовало бы считать самого морского министра,
чьих “сумбурных и противоречивых инструкций” с лихвой хватило
82

Глава 6. Кому война, а кому business as usual

бы для вывода из равновесия гораздо более психологически устойчивого человека, чем адмирал Милн»13. Военный суд, однако, оправдал
Милна и командовавшего передовым отрядом контр-адмирала Э. Трубриджа на том основании, что они оказались перед лицом «превосходящих сил противника». Как получилось, что два немецких корабля
в Средиземном море стали вдруг «превосходящими силами» на фоне
британской и французской эскадр, никто даже и не задумался.
На каком-то этапе войны Черчилль, наверное, понял, что «заигрался». Однако осознание того, что жизнь сложнее любых самых хитроумных схем, пришло к нему слишком поздно. Война приняла затяжной
характер во многом из-за того, что Россия билась в тисках созданной
его же руками блокады. Чем была дорогостоящая и кровопролитная
Дарданелльская операция в мае 1915 г., которая окончилась для англо-французских войск полным провалом? Историки до сих пор спорят
по поводу ее стратегического значения и целесообразности. А ведь она
от начала и до конца была задумана Черчиллем! Начальник немецкого
генштаба генерал Фалькенхайн писал: «Если проливы, соединяющие
Средиземное и Черное моря, не будут постоянно закрыты для движения кораблей Антанты, все надежды на успешное окончание войны
уменьшатся в очень значительной мере. Россия высвободится из своей
изоляции, которая более, чем военные победы (курсив мой. — Б. М.), гарантирует, что слабеющий Титан рухнет автоматически»14.
Думается все-таки, что попытка союзников «раскупорить» Проливы отнюдь не стала следствием «мук совести» британского политика.
Совесть — понятие, не свойственное англосаксонскому правосознанию.
Оно отсутствует в английском языке как таковое, ибо “conscience” —
это всего лишь «сознание». Черчилль чисто технически понял срочную
необходимость помочь России для того, чтобы она не вышла из войны.
Не случайно, что тогда же, в 1915 г., — самом трудном для России, премьер-министр Британии, Г. Асквит, согласился признать ее претензии
на Константинополь и Проливы. Но черчиллевская неудача на Галлиполийском полуострове лишь закрепила изоляцию России, которую
удалось частично облегчить только после постройки порта Романовна-Мурмане в 1916 г. (нынешний Мурманск). Через двадцать шесть лет
наши англосаксонские «союзники» точно так же, «чисто технически»,
осознают необходимость помощи Советскому Союзу во Второй мировой войне, а сразу после победы над нацистской Германией тоже «технически» перейдут к планам его уничтожения.
Но были ли искренны его отзывы о стране, которую он так стойко
ненавидел? В своих воспоминаниях он писал: «Россия, которая факти83

Часть II

чески выиграла для союзников мировую войну еще в 1914 году» и своим неподготовленным наступлением в Восточной Пруссии «сыграла
выдающуюся роль в победе Антанты», «потерпела крушение в виду уже
близкой гавани». Не были ли они попыткой снять с себя обвинения
в бессовестном лицемерии, которое привело к затягиванию мирового конфликта? — Возможно. Но это «крушение» приблизил сам Черчилль, вернее, его «технический» подход к мировому конфликту, который изначально воспринимался им, как, впрочем, и большинством
членов британского кабинета, а также, возможно, и британским общественным мнением*, не в виде трагедии, а в виде некоего фарса, имитировавшего «прения сторон» в британском суде.
«Прения» продолжились и после 1917 г., когда ненавистная для англосаксов, хоть и верная своим союзническим обязательствам императорская Россия уступила свое место на короткое время буржуазной республике, а потом — большевистской диктатуре. Но вначале хотелось
бы процитировать российского историка Е.Ю. Сергеева, который хорошо уловил общую направленность британской политики в отношении России: «Постоянные колебания Уайтхолла в выборе четкого курса
по отношению к России, сопровождавшиеся разработкой планов расчленения ее территории, установления контроля над богатыми природными ресурсами и захвата обширных концессий британскими компаниями, вызывали негодование не только большевиков, но и участников
Белого движения, что сближало их позиции и вызывало переход на сторону “режима комиссаров” многих прежних оппонентов»15.
Предательство англосаксонских «союзников», которое подспудно
проявлялось и до, и в ходе Первой мировой войны, в открытом виде заявило о себе сразу после Февральской революции. Проблема, однако,
в том, что очевидные факты такого предательства долгое время списывались у нас на «недоразумения», «ошибки» и т.д. (как, например, эпизод с «Гебеном» и «Бреслау»). Слова, сказанные британкой Х. Раппапорт
об отношении россиян к англичанам в конце позапрошлого и начале прошлого века, полностью соответствуют, на наш взгляд, ситуации
* Это общественное мнение еще раньше было подготовлено британскими СМИ.
«Народ стал более грамотным и поэтому более доступным и легковерным. Грошовая
«Дейли Мейл» стоимостью в полпенни печаталась в количестве свыше полмиллиона
экземпляров, более чем в десять раз превысив тираж «Таймс». Автомобили позволяли
кандидатам обращаться к значительно более широкой аудитории, которая тоже стала
гораздо многочисленнее в связи с ростом городов. Иррациональность поведения необязательно и не всегда неверна; она может быть и адекватной в силу неадекватных обстоятельств… Простого народа гораздо больше, чем нам кажется» (Такман Б. Европа перед
катастрофой. М.: АСТ, 2016. С. 442).

Глава 6. Кому война, а кому business as usual

1990-х — начала 2000-х годов, когда в России упорно отказывались верить в двоедушие англо-американцев и их презрение к договорным
обязательствам: «Французский язык по-прежнему оставался “лингва
франка” русской аристократии и бюрократии, но английский был более эксклюзивен как язык высшего света и самого Императорского двора», — писала Х. Раппапорт. «Англичанин, любой англичанин в царской
России, автоматически считался “милордом” и, соответственно, мог
рассчитывать на должное к себе отношение». И далее: «Британцы в России жили на манер феодальных баронов, имея все: абонементы на балет, собственных извозчиков, свое “Собрание” на Большой Морской,
свои теннисные и гольф-клубы, “Английский магазин” и кучу прислуги.
Они избегали говорить по-русски, общаться с местными и отдавать детей в русские школы, предпочитая отправлять их на учебу в Британию.
Ничто не мешало им жить там своей обособленной жизнью»16.
Свержение царя, который при всех его недостатках как правителя
был их верным, а по сути дела, «непростительно» верным союзником*,
горячо приветствовалось англичанами и американцами. Никаких —
даже чисто символических! — слов признательности в отношении отрекшегося от власти императора никто из союзных дипломатов, аккредитованных в Петрограде, так и не высказал. Никто не признал
жертвенного порыва России, которая вторглась двумя неподготовленными армиями в Восточную Пруссию в самом начале войны ради спасения Парижа и ее подвигов ради общего дела в 1915–1917 гг.! Не есть
ли это косвенное признание того, что англосаксы вынашивали планы
крушения России уже заранее?
«Факт довлеет над принципом» — эта максима правового сознания
англосаксов хорошо впечаталась в их политическую практику. Догматизм и неспособность преодолеть магию собственной исключительности продиктовали послу США в Петрограде Д. Фрэнсису следующие слова: «Русская революция — это практическое воплощение той
системы правления, которую мы традиционно отстаиваем и уважаем.
Скорейшее дипломатическое признание (Временного правительства. — Прим. авт.) будет иметь здесь чрезвычайно высокий моральный эффект». Уже через два дня после получения телеграммы посла
Фрэнсиса из России Соединенные Штаты признали Временное правительство. Великобритания сделала это два дня спустя. «Это большое
* Достаточно вспомнить хотя бы начальный период войны, когда Россия пожертвовала двумя своими армиями в Восточной Пруссии ради спасения Парижа, и 1915-й,
год «Великого отступления» русской армии, когда союзники не сделали ничего, чтобы
облегчить положение на Восточном фронте.

Часть II

достижение — опередить других наших союзников», — заявил Фрэнсис
одному из своих дипломатов. «Соединенные Штаты отныне — лучший
друг России»17. Но «другом» им удалось пробыть очень недолго.
Уже тогда, новички в «большой» мировой политике, американцы
начали навязывать миру свои представления о политике и праве, не считаясь ни с какими политическими, правовыми, культурными и прочими реалиями других стран. Уникальность их государственно-правовой
системы умножала в них то чувство институционального превосходства,
которое зачастую граничило с расовым. Этот комплекс впоследствии
и стал причиной появления таких качеств, как избирательность и упоение
силой, которыми характеризуется внешняя политика Вашингтона.
Вскоре выявится и другой продукт этого комплекса: отсутствие
у США стратегического видения своей внешней политики, будь то в их
«собственном» Западном полушарии, будь то по всему миру. Особенно ярко этот продукт начал заявлять о себе в наши дни. Не случайно
в начале XXI в. американский политолог Джозеф Най попытается преодолеть это противоречие, вводя в научный обиход категорию «умной
силы» (smart power), сочетающую категории как «мягкой» (soft power),
так и вполне традиционной «жесткой» (hard power) без четкой дифференциации между ними18.
«Свергнув Временное правительство, они (большевики. — Прим.
авт.), — писал Е.Ю. Сергеев, — смели и остатки легитимной государственности России. Огромная страна превратилась в арену гражданских
распрей и фактически перестала существовать как единое суверенное
государство. Рухнула одна из традиционных опор международного порядка, основанного на балансе сил»19. Правильно сориентироваться
в этом клубке проблем и противоречий им поначалу было, согласимся,
довольно трудно.
После совершения большевиками государственного переворота 25 октября 1917 г. правительства США и Англии поначалу сделали
ставку на новых правителей страны, несмотря на их подчеркнутый
антидемократизм. Идеологическая несовместимость быстро уступила
место главной на тот момент цели: победе — с большевиками или без! —
в мировой войне. С этим согласны и крупные отечественные историки — Е.Ю. Сергеев и А. В. Ревякин20. «Большевики — это единственная
партия, которая имеет совершенно определенную политическую программу», — писал в те дни британский посол Дж. Бьюкенен. «Они более активны и лучше организованы, чем любая другая партия, и до тех
пор, пока их политическая платформа не возьмет верх, эта страна будет
пребывать в состоянии анархии и беспорядка… Если демократическое
86

Глава 6. Кому война, а кому business as usual

правительство не сможет силой (Sic! — Б. М.) подавить Советы, единственной альтернативой ему станет правительство большевиков»21.
В мемуарах уважаемого г-на посла подспудно присутствовало свойственное англосаксам восхищение перед силой. По мнению другого сотрудника британской миссии, «Ленин дал русской революции то, чего
она до сих пор была лишена: он сумел оправдать насилие доктриной»22.
Как считал маститый британский историк Алан Джон Тейлор, «чем
более жестока, бескомпромиссна и беспощадна политика, тем более
она бывает успешной. Что есть истина на все времена»23. Сей неутешительный вывод А.Д. Тейлор — непосредственный носитель британского правосознания, сделал на основе практик XIX в. Но в наступившем ХХ в. его потребовалось прикрыть удобным нарративом. В словах
Дж. Бьюкенена о Ленине таилась, на наш взгляд, некоторая зависть.
Идеология «бремени Белого человека» Р. Киплинга, которая хорошо
поработала на Британию в прошлом, после окончания мировой бойни постепенно стала себя изживать. И британский посол, возможно,
в первый раз почувствовал это в революционной России.
Пока же, однако, Британия продолжала придерживаться старых правил. Сразу избавиться от них было, наверное, нелегко. После заключения
большевиками Брестского мира приоритеты англосаксов изменились.
Теперь большевики стали врагами, и от «интервенции по приглашению»
британцы, американцы и их союзники по Антанте перешли к интервенции «без приглашения». Но Белое движение, которое выступало под лозунгом сохранения «единой и неделимой», было у них отнюдь не в фаворе. Оправдывая британскую интервенцию на Севере России, министр
иностранных дел Великобритании лорд Керзон заявил о «неотъемлемом
праве белого человека» (читай, представителей англосаксонской расы. —
Б. М.) устанавливать «высокие стандарты цивилизации в самых темных
уголках Земли, где господствуют предрассудки и варварство»24. При этом
стоило обратить внимание на готовность военного министра У. Черчилля применить против большевиков химическое оружие. «Я очень расположен к применению отравляющего газа против нецивилизованных
племен. Моральный эффект будет состоять в том, что безвозвратные потери сведутся к минимуму»25.
По мнению британского исследователя Дж. Беннета, политику Лондона в отношении того, что сегодня мы принимаем в качестве
«Исторической России», можно было назвать «оппортунистической,
амбивалентной и ошибочной». Ее главной целью, в частности, на Балтике было бороться одновременно «против советского большевизма,
прусского империализма и великодержавных амбиций Белого движе87

Часть II

ния», за тактическую цель — «сохранение независимости новообразовавшихся балтийских республик». Британия собиралась использовать
их в своих интересах для того, чтобы иметь возможность вбивать клин
между Германией и Советской Россией26. В Закавказье борьба против
большевизма также имела целью сохранение независимости закавказских республик, чтобы обеспечивать должный уровень напряженности
между Россией и Турцией и гарантировать беспрепятственный доступ
Британии к нефтяным богатствам региона27. И тут, и там напрашивается сравнение с нынешней поддержкой англосаксами «незалежной»
Украины. Интересно, а как бы восприняла «Владычица морей» попытку РСФСР «гарантировать независимость», например, Индии, если
бы таковая была бы к тому времени провозглашена?
Прямым результатом «амбивалентной» политики Лондона стало
предательство им Северо-западной армии генерала Юденича. А последовавшее вскоре нападение британского флота на молодой советский
балтийский флот объединило принципиальных противников в Гражданской войне в России — и белых и красных — в общей ненависти
к Британии. Особняком в череде примеров двурушничества и коварства
Лондона стояла атака английских торпедных катеров на кронштадтскую гавань 18 августа 1919 г.28 Это живо напомнило русским морякам
коварное, без объявления войны, нападение японцев на Порт-Артур
в ночь на 9 февраля 1904 г. С которого, собственно, и началась череда
бед и несчастий России.
Военно-морская блокада РСФСР продолжалась до конца декабря
1919 г. силами 238 кораблей Великобритании, включая 23 легких крейсера. Потери английского флота составили один крейсер, два эсминца,
подводную лодку, два тральщика и восемь торпедных катеров. Детальное описание этих событий присутствует в целом ряде исторических
трудов и воспоминаний участников тех событий29.
Не всегда успешный, а в ряде случаев совсем провальный исторический праксис «англосаксов» — лишь верхушка того «айсберга», в основе
которого лежит англосаксонское правосознание. Двойные стандарты
здесь всегда занимали особое место. Ярчайшими примерами двойных
стандартов следует считать политику Лондона в отношении коренных
жителей острова Диего-Гарсия (1966–2019 гг.) и обитателей Фолклендских (по аргентинской версии — Мальвинских) островов в Южной Атлантике (1982–2013 гг.).
В 1966 г. Лондон сдал в аренду США на пятьдесят лет свою колонию —
остров Диего-Гарсия в Индийском океане, который входит в архипелаг
Чагос, предварительно выселив оттуда в принудительном порядке мест88

Глава 6. Кому война, а кому business as usual

ное население. Не говоря о том, что Великобритания грубо нарушила
«Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам
и народам», принятую ООН в 1960 г., она полностью проигнорировала
право жителей этого острова на самоопределение. США незамедлительно создали на Диего-Гарсия военную базу, способную принимать крупнотоннажные военные корабли, включая авианосцы и стратегические
бомбардировщики B-52. В 2000 г. Верховный суд Лондона (!) подтвердил, что выселение было незаконным и что бывшие жители острова имеют право вернуться на свой остров30. Уайтхолл, однако, заявил, что это
невозможно по причинам наличия договора с США (принцип: «если
очень хочется — значит можно»). Редкий случай, когда международный
договор превысил решение суда! Но принимая во внимание, что договор
был заключен с США, а принцип «разумности» в британском судопроизводстве еще никто не отменял, то ничему не приходится удивляться.
В 2004 г. Лондон издал два указа, запрещавшие бывшим жителям острова вообще когда-либо вернуться к своим домам. В феврале 2019 г. уже
Международный Суд ООН обязал Великобританию передать контроль
над группой островов Чагос, включая Диего-Гарсия, а государству Маврикий и «завершить деколонизацию территории с учетом реализации
права жителей на самоопределение»31. Однако «воз и ныне там» по одной простой причине: база США на Диего-Гарсия позволяет Вашингтону контролировать большую часть Индийского океана.
Прямо противоположным образом Лондон повел себя в споре с Аргентиной из-за Фолклендских (Мальвинских) островов, островов Южная Георгия и Южных Сандвичевых в Южной Атлантике32.
После англо-аргентинской войны лета 1982 г., в которой Аргентина
потерпела поражение, этот спор так и остался нерешенным. В своей
политико-правовой аргументации Аргентина исходила из факта незаконного захвата островов британцами в 1833 г. и опиралась на принципы территориальной целостности и деколонизации, зафиксированные
в Уставе ООН. Великобритания же апеллировала к праву на самоопределение проживающих там потомков переселенцев с Британских о-вов
(всего около 1800 человек). В 2013 г., т.е. спустя 31 год (!) после окончания войны, Лондон решил окончательно закрепить за собой итоги
своей победы, проведя на Фолклендах референдум, в результате которого 98% их жителей высказались за то, чтобы остаться подданными
британской короны. С 1982 г. на острове действует крупнейшая база
НАТО в Южной Атлантике, способная принимать транспортные самолеты «Геркулес», которые могут долететь до территории любой южноамериканской страны.
89

Часть II

В этом случае право на самоопределение было не просто «признано» Уайтхоллом, но и положено в основу его международно-правовой аргументации. После голосования в ООН 24 марта 2014 г. по резолюции, которая осуждала Россию за «нарушение территориальной
целостности Украины», тогдашний президент Аргентины Кристина
Фернандес де Киршнер назвала «абсурдной» ситуацию, когда «волеизъявление» 1800 жителей Мальвин было признано законным, а голосование 98% народа Крыма (2,2 млн человек) на референдуме за присоединение к России — нет33.
Постепенно, однако, бремя доказывания «пользы» неоколониализма более изощренным путем станут брать на себя Соединенные Штаты. Для этого ими гораздо чаще, чем в Британии, станут использоваться наработки их внутреннего судопроизводства.
В 1903 г. Соединенные Штаты поддержали требование части
населения колумбийской провинции Панама об отделении от Колумбии, в одностороннем порядке признали новообразовавшуюся
Республику Панама и заключили с ней «Договор Хея—Бюно-Варильи»34. Согласно этому договору, новое государство предоставляло
США «на вечные времена» часть своей территории для строительства стратегического канала между Атлантическим и Тихим океанами. Сооружение Панамского канала (официально открыт 12 июня
1920 г.) позволило американскому флоту максимально расширить
зону своего контроля над Западным полушарием и распространить
ее далеко за пределы Карибского и Центральноамериканского субрегионов. Зона Панамского канала — колониальный анклав в центре суверенного государства, в которой располагались многочисленные военные базы США, просуществовала до 1 января 2000 г., когда
она была возвращена Панаме в соответствии с Договором Торрихоса—Картера 1977 г.
Как видим, в основе этого казуса лежало признание Вашингтоном
права народа Панамы на самоопределение, которое в свое время отстаивали американские колонисты в борьбе с английским господством.
В поддержку этого принципа президент США Вудро Вильсон выступил
на Версальской мирной конференции 1919 г., и именно впоследствии
он был закреплен в Уставе ООН наряду с другими основополагающими
принципами МП. После полосы признания независимых государств
Азии и Африки в 60-е годы прошлого века принцип «самоопределения
наций и народов» окончательно утвердился в мировой практике. В умах
же англосаксонских политиков международное право по-прежнему
продолжало рассматриваться не как цель (построение мирового поряд90

Глава 6. Кому война, а кому business as usual

ка, основанного на праве), а как средство для обеспечения конкретных
внешнеполитических интересов.
Почти полным аналогом с историей Панамского канала стали события вокруг частично признанного государства Косово в 1999 г.
Выступая за право на «самоопределение» косовских албанцев, Вашингтон пошел на бомбардировки Белграда, совершив тем самым первую вооруженную акцию такого рода в Европе после Второй мировой
войны. Вскоре в отколотом от Югославии крае Косово им была создана
крупнейшая на Балканах база НАТО. В июле 2010 г. Международный
Суд ООН вынес постановление о «соответствии одностороннего провозглашения независимости временными институтами самоуправления
Косово нормам международного права», которое поддержали 10 судей
Международного Суда35. Однако, руководствуясь собственными интересами, Вашингтон заявил о том, что Косово — это «особый случай,
который не может рассматриваться как прецедент»*, т.е. для «пользы
дела» США согласились проигнорировать прецедентную основу “common law”! Отныне для англосаксов образовался неограниченный простор
для применения всей линейки «двойных стандартов». На этом фоне отказ Вашингтона признать право на самоопределение жителей Крыма,
Донецкой и Луганской народных республик, а позднее — Запорожской
и Херсонской областей выглядел «совершенно оправданным».
«Большая Игра» перехлестнулась в XXI в. и разыгралась в нем с новой силой. США, пользуясь неограниченной поддержкой Британии
и других англосаксонских стран, стали задавать тон в этой насчитывающей уже третье столетие войне англосаксов против России. Теперь уже
не «флот Их Величества», а «правила» и «ценности» стали определять
судьбы войны и мира. Важную роль в их формировании и применении
продолжают играть особенности правосознания и правоприменения,
характерные для стран англосаксонского «мира».
Примечания
1

См., напр.: Козлов Б.В. Указ. соч. С. 24, 28.
Jane’s Fighting ships. P. 37–38.
3
Козлов Б.В. Указ. соч. С. 40.
4
Гангут. 2006. № 8. С. 96.
5
Massie R. Castles of Steel. Britain, Germany and the Winning of the Great War at
Sea. L., 2005. P. 22.
6
Ibid. P. 23.
2

* Это не помешало некоторым государствам–членам НАТО, опасающимся за
свою территориальную целостность (Румыния, Испания, Греция, Словакия), не признавать независимость Косова.

Часть II
7

Massie R. Op.cit. P. 39.
Ibid. P. 40.
9
Ibid. P. 41.
10
Козлов. Д.Ю. «Странная война» в Черном море (август–октябрь 1914 года).
М.: Квадрига, 2009. С. 67.
11
Россiя: Энциклопедический словарь. Лениздат, 1991. С. 353.
12
Massie R. Op. cit. P. 30.
13
Ibid. P. 32.
14
Приводится по: Уткин А.И. Уинстон Черчилль. М.: Алгоритм, 2002. С. 134.
15
Сергеев Е.Ю. Большевики и англичане. Советско-британские отношения.
1918–1924 гг. От интервенции к признанию. СПб.: Наука, 2019. С. 257.
16
Rappaport H. Petrograd 1917. Caught in the Revolution. L.: Windmill Books, 2017.
P. 4–5.
17
Приводится по: Rappaport H. Op. cit. P. 149–150.
18
Nye J. The Future of Power. N.Y.: Public Aﬀairs, 2011. — 298 p.
19
Сергеев А.Ю. Указ. соч. С. 488.
20
Сергеев Е.Ю. Указ. соч.; Ревякин А.В. Война, революция, мир. Россия в международных отношениях 1915–1925. М.: Аспект Пресс, 2019. — 492 с.
21
Buchanan Sir Jeorge. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memoirs. Vol. 2.
Boston, 1923. P. 188–189.
22
Dosh-Fleurot A. Through War to Revolution. L., 1931. P. 155–156.
23
Taylor A.J.P. From Napoleon to the Fourth International: Essays on the 19th century Europe. Hamilton, L., 1982. P. 35.
24
Ibid. P. 133.
25
Приводится по: Сергеев А.Ю. Указ. соч. С. 230.
26
Bennett G. Freeing the Baltic. L., Birlinn, 2002. P. 169, 205.
27
Сергеев Е.Ю. Указ. соч. C. 129–193.
28
Подробнее см.: Мартынов Б.Ф. Исторические очерки. М.: РАО «АИИМ»,
2013. C. 132–133.
29
См., напр.: Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М.:
Квадрига, 2011. — 482 с.; Ferguson H. Operation Kronstadt. L.: Hutchinson, 2008. — 362 p.;
Bennett G. Freeing the Baltic. L., Birlinn, 2002. — 263 p.; Kniving C. Chirchill’s Crusade: The
British Invasion of Russia, 1918–1920. L.: Continuum, 2006. P. 135–147, etc.
30
«Суд ООН обязал Лондон передать Маврикию архипелаг Чагос» // Известия.
2029. 26 февраля.
31
Там же.
32
Мальвины: колониальная война ХХ века. М., 1984. — 193 с.; Rodríguez Elizondo J. Guerra de las Malvinas. Santiago de Chile. El Mercurio Aguilar, 2012. — 372 p.
33
Аргентинский президент осудила отказ Запада признавать итоги референдума в Крыму. 18.03.2014. URL: www.pravda.ru (дата обращения: 15.10.2023).
34
The Hay — Bunau-Varilla Treaty. November 18, 1903 // Karl Derwich. US-Latin
American Relations. Jagellonian University Press, 2014. P. 64–67. URL: http://avalon.law.
yale.edu/20th_century/pan001.asp (accessed: 15.10.2023).
35
International Court of justice. Advisory Opinion. Accordance with the International
Law of the Universal Declaration of Independence in Respect of Kosovo. URL: e-eclog.ru
(accessed:15.10.2023).
8

Глава 7
«КОРОЛЕВСТВО КРИВЫХ ЗЕРКАЛ»
«С некоторых пор я никогда не говорю того, что думаю,
и никогда не думаю того, что говорю, если же мне случается сказать
правду, я скрываю ее под таким ворохом лжи, что ее и не сыщешь».
Н. Макиавелли

На обложку книги с претенциозным названием «Truth» («Правда») ее автор, «ведущий британский эксперт по этике ведения бизнеса и консультант в сфере стратегических коммуникаций» Эктор Макдональд, вынес следующую «счастливую» мысль: «Существует много
“правд” относительно большинства событий, происходящих в мире.
Есть мясо полезно для организма, но вредно для окружающей среды.
Интернет несет знания, но попутно сеет ненависть и вражду. Когда
мы общаемся, то инстинктивно выбираем только те “правды”, которые
соответствуют нашим интересам»1.
Доказывать, что «хорошее» и «плохое» живут вместе и постоянно
меняются друг с другом местами, на самом деле — трюизм. Если суд
присяжных несет в себе элемент негатива, то что говорить о перипетиях внешней политики, когда интересы одних государств накладываются на другие и судить об их «правильности» или «неправильности»
иногда можно, только приняв чью-то сторону!
Приведем высказанное однажды, но не слишком тиражируемое
мнение генерала Шарля де Голля: «Нашим главнейшим врагом в ХХ в.
была не Германия, как мог бы кто-то подумать. Это была Англия»2.
Учитывая очень многие факты из прошлого и настоящего, мы, россияне, положа руку на сердце, могли бы повторить за ним то же самое.
Британцам же это — увы! — доказывать бесполезно.
— Вопрос: почему?
«Первая мировая война, — пишет Э. Макдональд, — двинула научно-технический прогресс: были изобретены самолет, нержавеющая
сталь и влажные салфетки. 40% женщин получили право голоса. В Германии, Австро-Венгрии, Турции и России пали империи, открыв путь
к демократическим преобразованиям. Солдаты на фронте начали получать регулярные мясные пайки. После того, как миллионы мужчин
отправились на фронт, к сельскому хозяйству и производству боеприпасов подключились женщины. Полная занятость позволила многим
93

Часть II

семьям повысить свое благосостояние. Новые законы снизили потребление алкоголя и помогли эффективнее бороться с домашним насилием. Даже такой принципиальный противник войны, как британский
премьер-министр Рамсей Макдональд, был вынужден признать, что ее
последствия оказались более значимы для прогрессивного реформирования обществ, чем все усилия, которые предпринимались профсоюзами за 50 лет». Но тем не менее, вынужденно подвел итог своему
экскурсу в историю британский «эксперт», «всех этих “правд” было
недостаточно, чтобы компенсировать потерю 15 миллионов жизней
на фронтах той войны»3.
На первый взгляд британский автор не сказал ничего нового, повторив вслед за классиком: «Нет ни хорошего, ни плохого; размышление делает все таковым» (Шекспир, «Гамлет». Акт II). Но наш автор,
Э. Макдональд, намеренно ушел от философского вопроса о «Добре»
и «Зле», всеми силами обрушившись на «правду» (truth). Единственная,
как мы, россияне, привыкли ее ощущать, «правда» разбилась у него сразу на несколько: «частичную» (partial), «субъективную» (subjective), «искусственную» (artiﬁcial) и «еще неизвестную» (still unknown). В результате возник термин «соперничающие правды» (competing truths), которые
этот автор захотел легитимировать. «Возможно, что все мы не правы,
и далеко не каждый может быть прав. Многое из того, в чем мы убеждены сегодня, завтра может оказаться неверным. Но до тех пор, пока
мы не доказали этого, наши верования останутся истинными для тех,
кто в них верит (курсив мой. — Б. М.)»4.
Если абстрагироваться от сугубо философского нарратива и вернуться на «житейские», так сказать, рельсы, то опять-таки напрашивается сравнение с британским судопроизводством, главное в котором —
это процесс доказывания. До того как будут исчерпаны все доказательства
и вынесен приговор, каждая из сторон процесса (подчеркнем это особо!) имеет полное право на собственную истину. Здесь, как, пожалуй,
нигде, важны оттенки. В системе кодифицированного права всякий
нарушивший писаный закон и посаженный на скамью подсудимых
уже как бы преступник. В романо-германской правовой системе это
не что иное, как отголосок римского Dura lex, sed lex — «Суров закон,
но закон». Суд с помощью убедительных доказательств должен подтвердить или опровергнуть вину обвиняемого согласно установленной
правовой норме.
В британском же судопроизводстве это не совсем так. Можно
сколько угодно рассуждать о презумпции невиновности и общем демократизме системы, где нет «обвиняемого», а есть только «сторона про94

Глава 7. «Королевство кривых зеркал»

цесса», которая рассчитывает на искусство своего адвоката, но нельзя не согласиться с тем, что понятие «соперничающих правд» прямо
вытекает из англосаксонской судебной практики. В этом смысле вряд
ли у кого-то могут возникнуть сомнения о генезисе такого распространившегося ныне понятия, как «постправда». Оно порождено столетиями юридической практики в англосаксонских судах и стало результатом попыток сторон «доказать недоказуемое», когда каждая из сторон
рисковала остаться «при своем» (своеобразная «юридическая ничья»).
Но природа британского права не терпит пустоты, и тогда в дело вступает «постправда». Чтобы убедится в этом, можно напомнить о злоключениях в суде общего права мистера Пиквика — героя известного
произведения Ч. Диккенса. С тех пор в британском судопроизводстве
мало что изменилось.
Рекомендации Э. Макдональда, данные им в Заключении, характерны для англосаксонского склада ума и при этом достаточно практичны:
«Доказывать что-то можно разными путями. Для воздействия на людей
и инициации какого-то действия мы можем прибегнуть к креативному использованию соперничающих правд. Здесь, однако, нужно следить за нашими оппонентами: ведь и им не возбраняется делать то же
самое… Не стоит бояться соперничающих правд. От их игры (так в тексте! — Б. М.) зависит прогресс. Следует сторониться того, кто настаивает
на одной-единственной “правде”, отрицая все другие. Кому нужны открытый дискурс, споры или дебаты, если существует только одна “правда”, а все остальное — чистой воды ересь?»5. Последний тезис, казалось
бы, призван заставить читателя согласиться с уважаемым автором, если
бы не одно подозрительное обстоятельство: по ходу своей довольно объемной (330 страниц!) книги он тщательно избегает слова «ложь».
Итак, «цель оправдывает средства»? Эта максима Макиавелли, став
modus operandi британской внешней политики, имеет под собой солидную цивилизационно-культурную, историческую и психологическую
подпитку в виде национальных политико-правовых реалий, перенесенных
во внешний мир. «Лондон до сих пор не может расстаться с той идеей,
которая предполагает, что Британия должна править миром. Для достижения этой цели он начиная со Средних веков не чурался прибегать
к саботажу, политическим убийствам и шантажу — методам, которые
используются в «черной дипломатии». Так считают авторы вышедшей
в России на английском языке в 2023 г. монографии «Англия–Россия.
Интрига без любви»6.
Ее авторы Игорь Прокопенко и Армен Оганесян подробно описывают кардинальные эпизоды отношений между Великобританией
95

Часть II

и Россией за прошедшие пять столетий: Крымскую войну, роль Англии
в свержении монархии в России, политические убийства с участием
британских спецслужб, политику «умиротворения» с последующим
натравливанием нацистской Германии на Россию, поддержку сепаратизма в Чечне и пр. Лишний раз останавливаться на этих хорошо документированных и мастерски описанных эпизодах не имеет смысла.
Некоторые из них нам хорошо известны, а некоторые — пока не очень
(например, провокация, организованная британским флотом против
российской 2-й Тихоокеанской эскадры, шедшей на выручку ПортАртура, так называемый «Гулльский инцидент»). Все эти и другие факты прямо склоняют к тому, чтобы закрепить за Британией «почетное»
звание «Королевства кривых зеркал»*.
Как и в большинстве других публикаций на данную тему, в монографии Прокопенко и Оганесяна сквозит неподдельное удивление
по поводу того когнитивного диссонанса, который пронизывает российско-британские отношения с давних времен. Во введении авторы,
однако, делают один бесспорный вывод: «Если все наши попытки подружиться с Англией кончались для нас разочарованием, это значит,
что мы не знаем что-то важное (курсив мой. — Б. М.) об этой стране»7.
Это «важное» открывается перед нами постепенно, по мере узнавания скрытых пружин и механизмов, которые воздействуют на внешнюю
политику Великобритании. Некоторые из представленных в монографии
документов могут, как считают ее авторы, стать подлинным «откровением». Из них, например, следует, что нацизм был изобретен не Гитлером,
а в Британии, что Германия вооружалась не только за счет собственных
усилий, но и за счет «помощи» со стороны англосаксов и что Европа
целенаправленно выталкивала Гитлера на войну с Советским Союзом8.
В российских исследованиях последних лет (труды А.Ю. Борисова,
В.В. Дегоева, К. М. Долгова и А.Ю. Сидорова и др.) тема о роли британцев в создании и распространении расистской идеологии освещается
достаточно полно**. В свое время эта тема присутствовала и в трудах советских авторов (например, у проф. Ф.Д. Волкова***). Приходится сожалеть, что она приглушалась у нас в «перестроечное» время и в 1990-е годы
* По названию одноименного фильма-сказки (режиссер А. Роу), выпущенного
в СССР в 1963 г.
** Одним из провозвестников превосходства «арийской расы», в которую включались «англичане, саксонцы и немцы», был британский аристократ Остин Чемберлен.
Многие положения из его книги «Основы девятнадцатого века» были позаимствованы
Гитлером для написания им «Майн Кампф».
*** См.: Волков Ф.Д. За кулисами Второй мировой войны. М.: Мысль, 1985. — 310 с.;
Волков Ф.Д. Тайное становится явным. М.: Политиздат, 1989. — 230 с.

Глава 7. «Королевство кривых зеркал»

в наивном расчете на некое «понимание» со стороны Запада. Наше застенчивое умолчание привело только к тому, что Запад в лице англосаксов перешел к беззастенчивому «исправлению» истории в свою пользу.
Отчасти наш «аккуратный» подход к этим темам мог объясняться так
до конца и не изжитым марксистским наследием. Прокопенко и Оганесян напоминают нам о том, что полное название книги Ч. Дарвина
звучало так: «О происхождении видов средствами естественного отбора
с целью сохранения избранных рас в их борьбе за выживание» (The Origins of Species by Means of natural Selection, or the Preservation of Favored Races
in the Struggle for Life). Учение Дарвина было одной из важнейших теоретических опор марксизма, поэтому реакционное учение социал-дарвинизма, активно использовавшееся в свое время британскими колонизаторами, а затем и нацистами, старательно отделялось в нашей стране
от «светлого» имени Чарлза Дарвина. Кстати, сам К. Маркс, который
последние 34 года своей жизни прожил в Лондоне и где он написал свои
самые известные произведения, включая «Капитал», был «пламенным»
русофобом. Однако это не помешало большевикам сделать его учение
основой государственной идеологии Советского Союза.
Следует отметить вот еще что. Начиная с середины ХIX в.
и по сию пору Лондон традиционно «привечает» у себя всех ненавистников России и бежавших из нее предателей и изменников, в надежде
на то, что они поспособствуют насильственному изменению ее государственного строя. Начиная от Герцена и марксистов-ленинцев (Лондонский съезд РСДРП, 1907 г.) и заканчивая лидерами «несистемной оппозиции», откровенными террористами, вроде А. Закаева и сбежавшими
от СВО «релокантами», ненавистники России всегда были желанными
гостями на британской земле.
Немалую роль в самовозвеличивании англосаксонского менталитета сыграл расизм. «В конце XIX века расистская антропология стала
в Британии официальной наукой, классифицируя людей, согласно неким антропологическим признакам… Европейцы со светлыми волосами
и голубыми глазами позиционировались над всем остальным человечеством. Век спустя эти принципы были взяты на вооружение в нацистской Германии»9. Особая роль принадлежала британской системе образования, которая «вызывала восхищение» во многих странах, в том
числе — увы! — и в России. «Дело в том, — пишет К. Долгов, — что все
программы этих учебных заведений (Итона, Хэрроу, Оксфорда, Кембриджа и др. — Прим. авт.) предполагали воспитание и образование
довольно узкого круга молодежи из аристократических семей, которые
должны были стать достойными продолжателями тех, кто составлял по97

Часть II

литическую, экономическую и культурную элиту страны. Основная цель
учебы заключалась в том, чтобы культивировать у учащихся качества избранности, превосходства — по рождению, воспитанию и образованию
и по приемам практической деятельности. Во всем, что делает человек,
должны проявляться черты его превосходства — во всем и над всеми.
Отсюда постоянные поклонения и преклонения перед превосходством,
изысканностью и утонченностью физического, интеллектуального и духовного поведения выпускников этих учебных заведений»10.
Британский расизм, однако, в отличие от нацистского, носил избирательный и ситуативный характер и включался всякий раз, как только
это становилось «интересно» Британской империи. В годы двух англобурских войн (1880–1881 и 1899–1902 гг.) в английских СМИ сознательно «расчеловечивались» даже потомки голландских переселенцев,
буры — представители белой расы, которые к тому же организовывали
свои государства на демократических началах! А ведь именно в ходе
этих войн англичанами были изобретены концлагеря и институт заложников. Как после этого верить Ф. Фукуяме, который утверждал,
что «демократии», мол, не воюют между собой! Но если вспомнить
о том, что ситуативность и избирательность — суть характеристики англосаксонского правосознания, то удивляться нечему. Вчера — террористы, сегодня — «борцы за свободу»: сколько раз уже эти «перевертыши» обслуживали интересы США и Англии!
Но главным врагом Британии все годы начиная с XVIII в. была,
несомненно, Россия и русские. Со второй половины XIX в., отмечал
проф. В. Дегоев, русофобия там получила новый, дополнительный
заряд страха, подозрений и вражды. «Британия становится глобальной империей с предельно обостренным инстинктом самосохранения
и патологической чувствительностью к любым внешнеполитическим
действиям ее соперников. Главным из них в еще большей степени, чем
раньше, была другая мировая империя — Российская, раскинувшаяся на гигантском пространстве от Европы до Дальнего Востока»11. Поскольку, как свидетельствуют документы, у Лондона не было никаких
оснований беспокоиться за судьбу своих владений в Индии, ни в царские, ни тем более в советские времена, то британскую русофобию следовало рассматривать как некое «массовое историческое чувство, отчасти иррациональное, отчасти искусственно насаждаемое»12.
Это, казалось бы, немыслимое сочетание рационального и иррационального лучше всего прослеживается на примере британского права.
Оно, как уже было отмечено, в целом лучше обслуживает внутригосударственные отношения и лучше коррелирует с логикой экономиче98

Глава 7. «Королевство кривых зеркал»

ской жизни, чем писаные законы и кодексы романо-германской системы. Но оно гораздо хуже соответствует потребностям международного
общения. «Плюсы» англосаксонской системы права во внутренней политике полностью нивелируются ее «минусами» во внешней. В наше
время это ощущается с особой остротой.
Равенство сторон в британском судебном процессе и их свободная состязательность еще не гарантируют того, что Британия готова общаться на равных с теми народами, которые к этой системе
не принадлежат. Бытовое мнение о том, что «джентльмен общается поджентльменски только с другим джентльменом», недалеко от истины.
Равенство же — краеугольный камень международного права. Другой
краеугольный камень — это принцип pacta sunt servanda — «договоры
должны соблюдаться». Но если в common law договор вторичен по отношению к судебному решению, то это заведомо ставит его исполнение
в зависимость от изменения политической конъюнктуры.
Вот что писал об этом еще в 1909 г. известный русский юристмеждународник С.А. Котляревский*: «Санкция Парламента дается
не договору (международному. — Б. М.), но общей линии, которое
ведет правительство, его заключившее… В Англии договоры рассматривались парламентами не для того, чтобы их принимать или отвергать, но для того, чтобы определить, насколько министры исполнили
свои обязанности». То есть внутриполитические обязанности всегда
довлели над международными. И наконец: «Международная политика Англии скорее даже характеризуется полной откровенностью …
и безусловным признанием raison d`etat за действительный критерий.
Но содержание этого raison d`etat понималось значительно иначе, чем
на континенте… Английская внешняя политика резко окрашена классовыми интересами, как ими окрашена и внутренняя жизнь страны.
Среди них первенствующее место занимают интересы коммерческие…
Именно господство торговых интересов сообщает английской политике особенный активный характер… Защита морских и колониальных
интересов Англии опирается на общественное мнение, и это придает
ей особый национальный оттенок»13. В гораздо большей степени это
сейчас характерно для правящих элит Соединенных Штатов с их особой погруженностью в добывание денег и власти.
Итак, если попытаться выделить наиболее характерные черты
внешней политики англосаксонских стран (США, Великобритания,
Канада, Австралия и Новая Зеландия — они же, по терминологии
* Сергей Андреевич Котляревский (1873, Москва) — русский историк, писатель,
правовед, профессор Московского университета. Член партии кадетов. Расстрелян в 1939 г.

Часть II

Э. Сноудена, «пять глаз, которые наблюдают
за миром»), то наиглавнейшей из них можно считать преобладание внутренней политики
над внешней и приоритет краткосрочных интересов над долгосрочными (договорными) обязательствами. Вдобавок ко всему отсутствие деления «общего права» на публичную и частную
сферы заставляет англосаксонских политиков
ставить во главу угла частные интересы своих
предпринимателей, игнорируя интересы тех
стран, где они разворачивают свою деятельность. И наконец, это правило прецедента,
С.А. Котляревский
(1873–1939)
которое предлагает гораздо больше вариантов
решений, чем любое кодифицированное законодательство. Оно приучает расчетливый англосаксонский ум ориентироваться на получение односторонних выгод и допускает предельную
вариативность.
Именно это плюс неистребимые попытки подмены доказательств
социальной демагогией и/или надуманными «фактами», типа highly
likely, ради обеспечения победы любой ценой, заставляет вспомнить
о злоключениях попавшего в лапы британского правосудия мистера
Пиквика. Можно предположить в этой связи, что фраза бывшего присяжного поверенного Ульянова (В.И. Ленин): «Если факты противоречат теории, тем хуже для фактов», была навеяна вождю мирового
пролетариата практикой британских судов. Юридически эта «истина»
звучала бы так: «Если факты не укладываются в ранее принятое судьей
решение, то тем хуже для фактов». Так называемые «дела» последних
лет («Дело Литвиненко», «Дело Скрипалей»), затеянные «Королевством кривых зеркал» при отсутствии неопровержимых улик и доказательств, убеждают нас в этом. Избыточная демагогия всегда широко
использовалась англосаксами в судах различных инстанций, вплоть
до самых высоких, для воспроизводства фигур умолчания и сокрытия юридических перекосов. Перенос ее во внешнюю политику ведет
к усилению иррациональности и непредсказуемости в системе международных отношений, превращая ее в заложницу краткосрочных интересов
США и Британии.
Примечания
1

Macdonald H. Truth. How the Many Sides to Every Story Shape Our Reality. L.:
Bantam Press, 2018. — 346 p.
2
Ibid. P. 55.

100

Глава 7. «Королевство кривых зеркал»

Р. Сеймур. Иллюстрация к роману Ч. Диккенса
«Посмертные записки Пиквикского клуба»
3
4
5
6

Ibidem.
Ibid. P. 289.
Ibid. P. 296.
Prokopenko I., Oganesyan A. England–Russia. Intrigue with no Love. M., 2023. —

310 p.
7

Указ. соч. С. 3.
Там же. C. 19.
9
Prokopenko I., Oganesyan A. Op. cit. P. 223.
10
Долгов К. Апокалипсис нашего времени: альтер эго Третьего рейха // Международная жизнь. 2023. Октябрь. C. 26–27.
11
Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии // Международная
жизнь. 2022. Cентябрь. C. 41.
12
Там же. C. 40.
13
Котляревскiй С.А. Правовое государство и внешняя политика. М.: Типографiя
Лисснера, 1909. C. 83, 265–266.
8

101

Глава 8
«ГДЕ НАХОДИТСЯ “НОФЕЛЕТ”»?
«Мы — англосаксы, а когда англосаксу что-нибудь надо,
он идет и берет». Если перевести эту фразу на простой человеческий
язык, она будет звучать примерно так: «Мы — англичане
и американцы — воры, разбойники и пираты, чем и гордимся».
Марк Твен

Перенос правового менталитета из сферы внутреннего правоприменения в область внешней политики особенно характерен для Соединенных Штатов Америки, где в каждом штате существуют свои законы и прецеденты, а суды присяжных правомочны выносить решения
не только по уголовным, но и в большинстве штатов — по гражданским
делам. После того как Вашингтон вышел «победителем» из холодной
войны и почувствовал себя «властелином мира», эта специфика обнажились еще сильнее, придавая внешней политике США качество своеобразной «антиполитики» или «политики наоборот».
За четыре года до выхода в свет книги Э. Макдональда «Правда»
в США появилась монография профессора Стэнфордского университета Яна Морриса с шокирующим названием: «Война. Чем же она хороша?» с подзаголовком: Роль конфликта в мировой цивилизации: от приматов до роботов»1. Она была переведена на многие языки, в том числе
и на русский. В отличие от британца Э. Макдональда, Ян Моррис не стесняется в оправдании «достоинств» мировых войн, считая, что «по большому счету, войны сделали человечество безопаснее и богаче»2, и прямо
заявляет о «полезности» третьей мировой. Его солидная академическая
монография, снабженная добротным научным аппаратом и изобилующая экскурсами в историю войн, построена на презумпции безусловного превосходства наиболее «продвинутых» в сфере использования
новых технологий наций (конечно же, англосаксов). Но Ян Моррис так
и остался бы автором из «второго эшелона» американских политологов,
если бы не затронул особенно актуальную сегодня для Вашингтона проблему геополитики, посетовав, в частности, на то, что «российско-китайская ось, контролирующая огромный евразийский хартленд, сегодня
могла бы стать для Х. Макиндера сущим кошмаром»3.
Живучесть геополитических доктрин прошлого (Х. Макиндера,
Ф. Коломба, А. Мэхэна, Н. Спайкмена и др.), основанных на историческом противостоянии «хартленда» и «римленда», сухопутных
102

Глава 8. «Где находится “нофелет”»?

и морских держав, «талассократии» и «теллурократии» во внешней
политике англосаксов всегда отличалась постоянством и не особо зависела от времени их концептуализации. Некоторые из «действующих
лиц» этих доктрин менялись местами: Францию начала XIX в. спустя
столетие сменила Германия, в XXI в., потом на мировую арену вышли
Евросоюз, Китай и Индия. Но главные «роли» всегда принадлежали
англосаксам (сначала Великобритании, затем — США), с одной стороны, и Российской империи — Советскому Союзу — Российской Федерации — с другой. Принципиальным для Британской империи было
не допустить союза континентальных держав, первую скрипку в котором могла бы играть Россия/СССР. Для Соединенных Штатов в новой
глобальной расстановке сил стало важным сохранить свою глобальную
гегемонию, не допуская объединения опять-таки континентальных
игроков: СССР/Российской Федерации и ЕС, России и Китая.
Эта уходящая корнями в глубину веков геополитическая предвзятость, основанная на ничем не подкрепленной уверенности англосаксов в заведомо враждебных намерениях другой стороны, строилась
и продолжает строиться на стратегическом невежестве англосаксов и их
неспособности видеть что-то за горизонтами своих сиюминутных практических интересов. Именно эти качества — подлинный источник того
«отчасти иррационального, отчасти искусственно насаждаемого массового исторического чувства», о котором писал профессор В. Дегоев.
Примерами этого стратегического невежества полнится практически весь исторический контекст. «Выбирая между Белыми и Красными,
британцы в совершенно определенный момент выбрали Красных и предали Белых — почему? Потому что в тот момент британцы еще не понимали, чем может окончиться большевистский эксперимент, но они сразу
почувствовали, что если победят Белые, то они незамедлительно вновь
сделают Россию великой державой»4. Преобладание краткосрочного начала во внешней политике Соединенных Штатов, ставшее особенно заметным в наши дни, не нуждается в комментариях. Отчасти их стратегическое невежество обусловлено избирательным циклом, когда долгие
проблемы внешней политики уступают место предвыборной гонке, а отчасти — их бесконечной уверенностью в том, что никакая «стратегия» попросту не нужна, достаточно создать «прецедент», которому, повинуясь
воле и давлению Пентагона и госдепа, должны следовать все остальные.
Нам, пребывающим в иной культурно-правовой ойкумене, порой
кажется, что за противостоянием «морских» и «континентальных» держав скрываются лишь экономические, политические, военные и пр.
разногласия. Но таковые присутствуют и в отношениях между собой
103

Часть II

самих англосаксонских стран, как, например, противоречия между
США и Канадой по поводу контроля над Северо-Западным проходом и в районе Великих озер. Но они не являются антагонистическими
и всякий раз находят то или иное практическое решение по аналогии
с британским судопроизводством, которое не стремится к «должному»,
но неплохо реагирует на «сущее».
Главное же, антагонистическое противоречие между морскими
(к которым примкнули страны континентальной Европы в силу «Евроатлантической солидарности») и континентальными державами
(Россией, Китаем, Индией, Бразилией, Ираном и др.) лежит, на наш
взгляд, в области правового менталитета и политического мировидения,
на которое наслаиваются и все другие, «сопутствующие», так сказать,
мотивы. Это противоречие также ведет свое начало от различия правовых систем, одну из которых можно было назвать теллуроцентричной,
другую — талассоцентричной.
В отличие от экономических, политических и пр. противоречий,
разницу в культурах устранить невозможно. Точно так же, как ни одну
из стран современного мира нельзя в директивном порядке заставить
выйти из ее исторически сложившейся культурно-правовой ойкумены.
Это хорошо понимают на Западе, отчаявшись примирить Россию со своими «ценностями» в то время, как в нашей стране, которая долгое время
старалась ему подражать, осознание этого, наверное, только началось.
Распадающаяся на атомы в монографии Э. Макдональда «правда»
контрастирует с той единой, хоть и несколько эзотерической «Правдой»
(непременно с Большой буквы!), которая в своих практических ипостасях максимально соответствует цивилизационно-культурному облику
России5. «Вот скажи мне, американец, в чем сила! Разве в деньгах? Вот
и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего? Я вот думаю,
что сила в правде: у кого правда, тот и сильней! Вот ты обманул кого-то,
денег нажил, и чего — ты сильней стал? Нет, не стал, потому что правды
за тобой нету! А тот, кого обманул, за ним правда! Значит, он сильней!»*
Это слова С. Бодрова-младшего («Данила Богров») из фильма
«Брат-2», успев стать в России «крылатыми», все же нуждаются в осмыслении с точки зрения такой «сухой» науки, как правоведение. Ведь «правда», «право» и «справедливость» в русском языке — это однокоренные слова,
чего явно не наблюдается в других странах, даже в тех, которые, как и Россия, принадлежат к континентальной системе. В английском языке слова
equity, truth, justice и law обозначают совершенно разные, не соприкасающиеся между собой понятия. Это значит, что, даже будучи составной частью
* Кинофильм «Брат-2». Режиссер Алексей Балабанов, 1997 г.

104

Глава 8. «Где находится “нофелет”»?

романо-германской (назовем ее «теллурократической») системы права,
Россия занимала и будет занимать в ней совершенно особое место. Элемент
«долженствования» (в качестве некой цели, к которой следует стремиться) в правовой культуре нашей страны исторически был развит настолько,
что понятия «справедливость», «мораль» и «правда» в трудах некоторых
отечественных писателей и философов зачастую не только сознательно
выводились из правового поля, но нередко даже противопоставлялись
ему (Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой). Гипертрофированное восприятие «справедливости» в ущерб праву стало идейной основой нелегитимного захвата власти в России либералами и большевиками (февраль и октябрь 1917 г.) и последующей борьбы большевиков за идеалы «мировой
революции». В начале 90-х столь же слепая вера в «безальтернативность»
либерализма заставила нас добиваться расположения Запада ценой предательства национальных интересов. Особая специфика национального
менталитета России и качество ее правосознания всегда выделяли ее даже
на фоне стран романо-германской системы. Об этом, в частности, говорил А.И. Солженицын в своей «Гарвардской речи» (1978 г.):
«…Западное общество избрало и наиболее удобную для себя форму существования, которую я назвал бы юридической. Границы прав
и правоты человека (очень широкие) определяются системою законов…
Любой конфликт решается юридически — и это есть высшая форма решения. Если человек прав юридически, — ничего выше не требуется...
Добровольного самоограничения почти не встретишь: все стремятся
к экспансии, доколе уже хрустят юридические рамки… Ужасно то общество, в котором вовсе нет беспристрастных юридических весов. Но общество, в котором нет других весов, кроме юридических, тоже мало
достойно человека. Общество, ставшее на почву закона, но не выше, —
слабо использует высоту человеческих возможностей. Право слишком
холодно и формально, чтобы влиять на общество благодетельно. Когда
вся жизнь пронизана отношениями юридическими, — создается атмосфера душевной посредственности, омертвляющая лучшие взлеты
человека. Перед испытаниями же грозящего века удержаться одними
юридическими подпорками будет просто невозможно»6.
В отличие от континентального европейского и тем более англосаксонского юридизма, российский, русский юридизм предельно философичен и, как и любой другой сложный гносеологический феномен,
несет в себе достоинства и недостатки. Философские проблемы права*
слишком обширны и разноплановы, чтобы останавливаться на них
* См., напр.: Керимов Д.А. Философские проблемы права. М.: Норма: Инфра-М,
2019. — 471 с.

105

Часть II

здесь более подробно. По мнению автора, к достоинствам и недостаткам того либо иного господствующего в мегасоциуме правового сознания следует подходить прагматично, с учетом их
соответствия или несоответствия конкретным
императивам времени, но и не упускать при этом
исторический и — генетический! — опыт, имея
в виду возможные варианты развития событий.
Важнейший императив сегодня — это сохранение всеобщего мира. Помогут ли нам
в этом деле «соперничающие правды», котоА.И. Солженицын
рые есть продукт политической сублимации
(1918–2008)
американо-британского состязательного судопроизводства? В цитировавшейся выше
книге Яна Морриса, равно как и во всей политике нынешнего «коллективного Запада», четко просматриваются пределы того ограниченного
юридизма, о котором говорил А. Солженицын: это когда вовсю «хрустят» юридические рамки, за которыми не видно уже больше ничего,
за которыми — бездна…
Избежать краха западной цивилизации Ян Моррис предлагает
с помощью… третьей мировой войны. Он не сомневается, что ее наступление облегчит революция в информатике. Третью мировую он считает неизбежной и даже желательной из-за все усиливающегося дефицита природных ресурсов и, в первую очередь, пресной воды. В этом
он неоригинален, следуя треку, проложенному еще Мальтусом. Сегодня некоторые авторы предлагают радикально пересмотреть модель
бесконечного («вмененного») потребления*, но Ян Моррис не таков:
он не хочет отказываться от удовольствия бесконечно потреблять. Поэтому его труд на деле следовало бы назвать иначе: «Третья мировая:
от роботов — к приматам».
Свои надежды Моррис возлагает на «глобокопа» (по аналогии с «робокопом» из известного голливудского фильма), где приставка «глобо-» наделяет робота-полицейского глобальными функциями. Эта роль
оставляется им — естественно! — за Соединенными Штатами Америки.
«Мир нуждается в “глобокопе”, — пишет Ян Моррис, — готовым си* См., напр.: Даймонд Дж. Коллапс. М.: АСТ, 2011. — 800 с.; Коллиер П. Будущее
капитализма. М.: Изд-во Института Гайдара, 2021. — 373 с.; Капра Ф., Маттеи У. Экология права. На пути к правовой системе в гармонии с природой и обществом. М.: Изд-во
Института Гайдара, 2021. — 325 с.; Мюллер Я.-В. Споры о демократии. Политические
идеи в Европе ХХ века. М.: Изд-во Института Гайдара, 2017. — 397 с.

106

Глава 8. «Где находится “нофелет”»?

лой (Sic!) отстаивать мир до тех пор, пока поголовная компьютеризация не сделает его ненужным»7. Здесь профессор идет по стопам
Зб. Бжезинского («Великая шахматная доска»,
1997) и его последователей, которые считали,
что чем дольше продлится гегемония США,
тем якобы лучше для человечества. Но Бжезинский, будучи реалистом хотя бы «наполовину»,
не тешил себя надеждой на то, что «Американский век» будет длиться до бесконечности. Ян
Моррис пошел дальше своего учителя.
Збигнев Бжезинский
Выходом из грядущего тупика, по его мне(1928–2017)
нию, может стать преобразование «Пакс Американа» в «Пакс Технологика» где-то на рубеже 30–50-х годов ХХI в. Процесс будет заключаться в постепенном
и малозаметном слиянии человеческого разума с искусственным интеллектом для создания в конечном итоге некоего подобия «человеко-машины». Сам этот процесс будет предполагать субстантивное неравенство, лишая заветного билетика в земной рай не только тех, кто,
паче чаяния, посмеет сопротивляться «естественному ходу вещей»,
как, например, сопротивлялись американские индейцы, которые «не
вписались» в тоффлеровскую парадигму «Второй волны».
Удивительно, но Ян Моррис исключает из своей фабулы «даже тех,
(очевидно, «неисправимых» обладателей континентального правосознания. — Прим. авт.), которые сознательно захотят присоединиться
к нему»8. Наш уважаемый автор, таким образом, не оставляет шансов
на попадание в технократический «рай» практически всем, кто не принадлежит к англосаксонской «расе господ». И перед нами во весь рост
встает очередной проект создания нового «сверхчеловека», теперь уже
века информационных технологий, который обнулит всех «старых»
людей или, в лучшем случае, низведет их до уровня «унтерменшей».
Отдавая должное современным методам ведения войн и новым
видам вооружений: информационным технологиям и беспилотным
средствам всех видов, Ян Моррис, как читатель, по-видимому, догадался, предлагает не налагать на эти виды каких-то «искусственных
ограничений», а, наоборот, советует всемерно стимулировать их развитие, понижая порог массового применения. Сторона, которая сумеет
воспользоваться этим по максимуму (это будут, конечно же, англосаксы! — Б. М.), победит в грядущей третьей мировой и сумеет сохранить
свой «наиболее ценный» людской потенциал.
107

Часть II

А дальше Морриса понесло в чистую фантастику, едва прикрытую тонким квазинаучным флером. Где-то на пороге 2040-х годов отдельные «карбоно-силиконовые интеллекты»,
слившись в единое глобальное сознание, отменят, наконец, услуги «глобокопа». Итоги этого технократического слияния будут «суровы,
жестки и непривычны», но они, наконец, «разрушат все барьеры между людьми». «Возраст,
раса, класс, язык, образование — да все что хотите: все растворится в едином суперорганизме.
Ян Моррис (р. 1960)
Наша новая версия — мутанты, заменят нас,
старых точно так же, как мы заменили в свое
время неандертальцев». Здесь есть, конечно, о чем порассуждать, признается, чуть остыв от эмоций, уважаемый профессор, но одно остается
неизменным: планета нуждается в «глобокопе», чтобы силой поддерживать мир до тех пор, пока компьютеры не сделают это ненужным (а как
же более ранние дифирамбы в адрес третьей мировой? Видимо, почувствовав, что слегка «перегнул палку», Моррис оговаривается, что «невидимая рука» может и не нуждаться в «невидимом кулаке», но общего
впечатления уже не изменишь! — Прим. авт.). «Таким “глобокопом”, —
вновь и вновь повторяет он, — могут быть только Соединенные Штаты.
Если они потерпят неудачу, то рухнет весь мир, поскольку CША — незаменимая нация!»9, — подводит окончательный итог своим экскурсам
в область околонаучной фантастики стэнфордский профессор. Его общий вывод заслуживает особого внимания с точки зрения происходящего сегодня: «Главный парадокс нашей жизни в том, что, если мы хотим мира без войн, то значит войне еще предстоит сыграть свою роль»
(“…we must recognize that war still has a part to play”)10. То есть наш автор повторяет вслед за Оруэллом: «мир — это война!»
Примерно те же тезисы, только в более закамуфлированной форме,
предлагает нам такой весьма популярный идеолог (сразу несколько его
книг переведены на русский), как израильский профессор Йувал Харари. Подняв человечество над «звериной», как считает Харари, борьбой
за выживание (всего ли? Или, как всегда, за «человечество» выдается
пресловутый «золотой миллиард»?), «мы превратим людей в богов»11.
Ну, чем не слияние со «сверхорганизмом» в духе Яна Морриса? Если
этот последний предлагает от «Пакс Американа» перейти к «Пакс Технологика», то Харари — от «Хомо Сапиенс» к «Хомо Деус», и разница
невелика: оба сходятся в отрицании Бога, бессмертной души, различий
108

Глава 8. «Где находится “нофелет”»?

в культуре, религии и формах правления, половых различий, наконец.
Понятно, что достичь такого блаженного состояния можно лишь путем
беспощадного силового подавления (в том числе с помощью информационных технологий) всех несогласных. Чтобы усыпить бдительность
сомневающихся, Харари щедро обещает людям (в первую очередь молодым и не слишком опытным) грядущее «бессмертие» (на фоне «воскрешения» старых болезней и появления новых?), «всеобщий мир»
(на фоне распространения больших и малых войн?), «благосостояние»
(на фоне расползающейся бедности?) и быстрое решение глобальных
проблем (на фоне их экспоненциального роста?). Но для начала, считает он, людям нужно отменить веру в Бога, а душу перестать считать
чем-то особенным, представив ее проявления набором неких математически выверенных «алгоритмов». «Личность — это набор математических правил... В скором будущем люди больше не будут автономны,
а станут частью единой интегрированной глобальной сети»12.
Этот нарратив напомнил автору часто слышимые им в детстве
рассказы о коммунизме, атеизме, отсутствии души, которую «нельзя
пощупать», о торжестве материального прогресса в связи с пришествием в мир «человека новой формации» и о неизбежно грядущем
коммунистическом «Земном Рае». Различались лишь средства достижения этой цели. В случае с коммунизмом проводником в «рай»
должно было стать всемогущее государство, а в случае с капитализмом — «свободная от комплексов индивидуальность». Но в обоих
случаях третья мировая если прямо и не предлагалась, то, во всяком
случае, презюмировалась.
Итак, геноцид — это залог благополучия, мир — это война, ложь —
это правда, а человек — это «набор алгоритмов». Если все это действительно так, то в привычном для англосаксонского менталитета прочтении мировой реальности «с зада наперед», неважно, где находится
«нофелет»: он всегда будет там, где ему назначат.
Сегодня наукообразные рассуждения о полезности войн стали активно продвигаться в сознание людей. Это не случайно. Инструментально-технологический подход к «войнам будущего» исходит из знакомой нам презумпции британского права, где обязательно побеждает
не правый, а сильнейший. Другой его постулат — приоритет «сущего»
над «должным», внушает уверенность в безусловной победе тех, кто
стоит на «правильной стороне Истории».
В опровержение теоретических «выкладок» Э. Макдональда,
Яна Морриса и других можно привести мнение британского историка Э. Тейлора о Первой мировой войне. «В результате той Великой
109

Часть II

войны, — писал он, — обрушился не только
старый мировой порядок, но и порядок в человеческих социумах и в умах людей. С исчезновением былых символов авторитета и власти
на свет народилось поколение политических
психопатов, одержимых духом протеста ради
протеста, пусть даже против самих законов
природы (курсив мой. — Б. М.). Отмечая падение стандартов в искусстве, литературе, нравах и даже моде, Э. Тейлор считал, что связь
между техническим прогрессом и улучшениЙувал Харари (р. 1976)
ем природы человека «оказалась подорвана».
Приход к власти нацистов Э. Тейлор считал
не «исключением из правил» или «извращением европейской культуры», а закономерным следствием ее исторического развития13.
Знаменитая «банальность Зла» Х. Арендт — она из того же порочного исторического континуума. Немецкий ученый Х. Вельтцер
в книге «Климатические войны» на богатом эмпирическом материале
доказал закономерность появления нацизма, назвав его «результатом
естественных процессов, которые протекали в недрах всех индустриальных обществ». С этой точки зрения Хиросима и Нагасаки были
не чем иным, как практическим воплощением американского слогана
“nothing personal, pal, it`s only business!” *. В связи с этим и ХХI в. вызывает у немецкого ученого мало радужных надежд, поскольку согласно
все той же неумолимой англосаксонской логике бизнеса, как нельзя более точно транслируемой пороками системы англосаксонского
права, «мы все меньше воспринимаем агрессию с морально-психологической точки зрения, и все больше — с точки зрения технической
целесообразности»14.
Цель внешней политики англосаксов — удержание мировой гегемонии, по аналогии с целью судебного процесса в любой из англосаксонских стран — достижением победы одной из сторон любыми средствами. Для этого судьей может быть использован извлеченный из глубины
веков и подверстанный под нужды времени прецедент, а сторонами защиты и обвинения — целенаправленное психологическое воздействие
на состав присяжных (они же — «народы»), включая открывшуюся
в наши дни возможность интеллектуального перепрограммирования.
Оно идет полным ходом. «Мы сталкиваемся с непрерывным демонтажом категорий знания и веры, разума и эмоций, мужчин и жен* «Ничего личного, приятель, это только бизнес!» (англ.).

110

Глава 8. «Где находится “нофелет”»?

щин, а также с ростом цензуры нашего языка в соответствии с Истиной
в понимании Социальной Справедливости*. Мы наблюдаем радикальный релятивизм в форме двойных стандартов, а также повальное отрицание последовательных принципов недискриминации»15, — пишут
авторы книги «Циничные теории» Хелен Плакроуз и Джеймс Линдси.
Британка и американец сходятся на том, что постмодернизм знаменует собой «радикальный скептицизм в отношении возможности получения объективного знания или истины». Они уверены, что «решающим фактором в деле определения истины» постмодернистские теории
«делают социополитическую власть, а не соответствие реальности»,
при том что «именно власть решает не только то, что верно фактически, но и правильно морально» 16. Но откуда взялся постмодернизм?
Ответ, на наш взгляд, следует искать опять-таки в системе британского права и судопроизводства, а именно — в их подчеркнутом
практицизме и индивидуализме. Отсутствие юридической категории
«должного» в сознании людей, принадлежащих к англосаксонскому
психогенотипу, ведет к замене «должного» какой-то частной культурологической категорией. На самом деле — любой, ибо природа,
как известно, не терпит пустоты, а жить в полностью релятивистской
среде невозможно**. Но культурный гнозис по большей части относится к сфере иррационального. Культуру, какая бы она ни была, невозможно проверить или опровергнуть научно. Поэтому, как считают
вышеназванные авторы, нельзя оспорить и постмодернизм. При этом
постмодернистская теория и культура, в отличие от всех предыдущих
«великих учений», стремятся не к установлению фактической истины,
а всего лишь к стратегической полезности. И этого ей вполне достаточно. Да и трудно было бы ожидать чего-то иного от секуляризированных
обществ, где религия — препятствие на пути к прогрессу, а право — всего лишь инструмент достижения цели. Следуя нейтральной формуле
«красота — в глазах смотрящего», постмодернисты теперь лихо распространяют ее уже на все: на политику, право, мораль и поведенческие
установки. Что позволяет им заявлять о том, что «истина — в глазах
ее ищущего». Таким образом, становится неважно, на чьей стороне
* «Теория Социальной справедливости» — иначе «воукизм» (от англ. woke — пробуждение) — часть идеологии постмодернизма, исповедуемой адептами американского
философа и социолога Джона Роллза (1921–2002). Уделяет повышенное внимание вопросам политкорректности.
** Отметим, что особенно невозможным это становится в наши дни, в силу все
большего ухода из западных социумов такого определяющего начала, каким традиционно служила религия.

111

Часть II

воевал Советский Союз во Второй мировой войне, кто бомбил Хиросиму и Нагасаки и т.д.: важно одно лишь ваше личное мнение об этом.
«Подобный скептицизм в отношении объективности истины и знания,
а также стремление рассматривать их в качестве культурных конструктов ведет к четырем основным сюжетам постмодернизма: размыванию
границ, власти языка, культурному релятивизму и утрате индивидуального и универсального в пользу групповой идентичности»17.
Деструктивная сущность постмодернизма, перейдя в практическую
плоскость, становится угрозой всему миру. Здесь и отрицание истории,
и попытки пересмотра основ международного права, и политическая
нетерпимость, и знаменитые «двойные стандарты» с бескомпромиссным делением стран и народов на «плохих» и «хороших», и дипломатический новояз с заигрыванием перспективами третьей мировой,
и не знающая пощады политкорректность.
«Современные американцы продолжают жить в безудержном темпе,
заданном их предками в ХIX в. Работа — успех, время — деньги. Человек должен успеть первым. Главная разница состоит в том, что в ХIX в.
каждый знал, “куда” надо успеть. Современные американцы, неуклонно движимые традиционной национальной привычкой к стремлению
только вперед, к покорению окружающей среды, переменам к лучшему
и достижению своей конечной цели, уже не столь уверены в том, где
находится эта цель»18.
Отсюда и многочисленные провалы во внешнеполитическом курсе США, который всецело поддерживается их англоговорящими союзниками: Британией, Канадой, Австралией и Новой Зеландией,
на Ближнем Востоке и в Латинской Америке, в Африке и в странах
Юго-Восточной Азии. На евразийском пространстве, наконец. Эти
провалы — следствие изначальной непривитости англосаксонскому
правовому и политическому менталитету навыков долженствования
и стратегического мышления. Бесконечные блуждания Вашингтона
в череде повторяющихся “case studies”, будь то в Азии, Африке, Европе
или на постсоветском пространстве, не говоря уже о Латинской Америке, все больше становятся похожи на безуспешные поиски постоянно
ускользающего «нофелета».
«Ни после 11 сентября, ни после “военного успеха” коалиции в Ираке мы не приложили никаких усилий для того, чтобы понять сущность
Ислама или природу терроризма. Триумфалистская риторика первых
дней вторжения в Афганистан и Ирак, приглушенная впоследствии,
так и не привела к более трезвой оценке баланса “плюсов” и “минусов”
того, что администрация называла “беспроигрышными ситуациями”.
112

Глава 8. «Где находится “нофелет”»?

Никогда в ХХ веке мы не совершали таких грубых внешнеполитических ошибок, никогда еще нами не было так много обещано и так мало
достигнуто». Ни президент Дж. Буш, ни его государственный секретарь Кондолиза Райс, писал далее американский историк С. Гробард,
«не сумели отделить главное от второстепенного, продемонстрировав
глубокое непонимание современных реалий, полное отсутствие воображения и интеллектуальных способностей». Этот автор приводит слова министра обороны США Д. Рамсфельда, попытавшегося ответить
на публикации в СМИ относительно тех бесчинств, которые американцы творили в Ираке: «Свободные люди свободны делать ошибки,
совершать преступления и делать отвратительные вещи» (Free people are
free to make mistakes, and commit crimes and to do bad things)19. Эти слова
не нуждаются ни в каких комментариях.
От последствий «политики наоборот» страдают в первую очередь
сами англосаксы. Призывая другие страны бороться с терроризмом
и грубо вмешиваясь под этим предлогом в их внутренние дела, США,
Британия и пр. последовательно выступают против любых попыток
выработать юридическое определение терроризма. Им важнее сохранять деление террористов на «своих» и «чужих». Легализовав у себя
лоббизм, США, Британия и Канада* осуждают за «коррупцию» другие
страны, считая возможным навязывать им собственные рецепты «борьбы» с ней, а заодно и свергать неугодных им лидеров под предлогом их
«коррумпированности». «Лоббизм, казалось бы, призван сделать “прозрачными” оплачиваемые контакты с представителями власти и в то же
время, по сути, легализует коррупцию (да еще в масштабах, не сопоставимых с другими государствами)»20.
«Радикально» борясь с производством наркотиков путем применения жесткой силы, Соединенные Штаты не делают практически ничего, чтобы сократить спрос на наркотики в своей собственной стране.
Закон спроса и предложения не знает альтернативы, но англосаксам,
* Лоббизм — деятельность общественных и политических групп, коммерческих
организаций, а также отдельных лиц по оказанию давления на депутатов и представителей органов государственной власти. В США лоббизм является легальным видом
деятельности как на федеральном уровне, так и в большинстве штатов. В 1946 г. Конгресс принял «Закон о регулировании лоббизма», который регулировал лоббистскую
деятельность в Конгрессе. Лоббист должен был иметь высшее юридическое образование. После его принятия в США возникли открытые лоббистские структуры. 19 марта 1979 г. состоялось первое официальное заседание Американской лиги лоббистов.
На начало 2010-х годов в стране зарегистрированы около 500 крупных лоббистских
групп. В Великобритании лоббизм существовал уже давно. В 1970 г. в Палате общин
не менее 218 депутатов (из 646) отстаивали чьи-то деловые интересы. В Канаде Акт
о регистрации лоббистов вступил в силу в 1989 г.

113

Часть II

П. Брейгель-старший. «Слепые»

очевидно, важнее другое: поддержание разрушительной для планеты
модели вмененного потребления, основанной на пропаганде гедонизма. Ведь, по их мнению, именно эта модель (она же — «Американская мечта»!) способна хотя бы на время гарантировать сохранение их
мировой гегемонии. Знаменитый практицизм англо-американской
правовой системы безудержно гонит ее адептов вперед, не давая им
задумываться о последствиях. В то время как одни (Россия) только
еще разрабатывают теоретико-философскую базу гибридных войн,
США уже рассматривают гибридные войны с инструментальной точки зрения21 и спешат опробовать их на Ближнем и Среднем Востоке
и на Украине в качестве некоего «чудодейственного средства». Но это
лишь усугубляет авантюризм их внешней политики и углубляет ее системный кризис.
Затянувшиеся поиски «нофелета» бьют в равной степени
как по внешней политике англосаксов, так и по демократическим основам существования их обществ. Американская демократия последовательно «выгорает». Она все больше сводится к политике «затыкания
дыр» на фоне обрушения принципов честной предвыборной борьбы
и восхождения на политический Олимп случайных лиц, главная задача
которых — обслуживание интересов «глубинного государства».
Примечания
1

Morris Ian. War. What is it Good for? The Role of Conﬂict in Civilization, from
Primates to Robots. L.: Proﬁle Books, 2014. — 495 p.
2
Ibid. P. 12.
3
Ibid. P. 363.
4
Prokopenko I., Oganesyan A. England–Russia. Intrigue with No Love. M.: Progress
Publishing Group, 2023. P. 65.

114

Глава 8. «Где находится “нофелет”»?
5
Мартынов Б.Ф. История международных отношений объясняется синергией
хаоса, геополитикой и культурой: к дискуссии с У. Уолфортом // Вестник МГИМОУниверситета. 2019. № 1 (64). C. 19–28.
6
Гарвардская речь Александра Солженицына 8 июня 1978 г. URL: ru.wikiquote.
org (accessed: 22.01.2024).
7
Morris Ian. Op. cit. P. 385.
8
Ibid. P. 387.
9
Ibid. P. 385–386.
10
Ibid. P. 393.
11
Harari Yu. Homo Deus. L.: Penguin, 2015. P. 24.
12
Ibid. P. 386.
13
Taylor Ed. The Fall of Dynasties. The Collapse of the Old Order. N.Y., 1963. P. 385.
14
Weltzer H. Guerras climáticas. São Paolo, Geração, 2010. P. 41.
15
Плакроуз Х., Линдси Дж. Циничные теории. Как все стали спорить о расе,
гендере и идентичности и что в этом плохого / Пер. с англ. Д. Виноградова. М.: Individuum, 2022. — 384 с.
16
Там же. C. 36, 40, 43.
17
Там же. C. 47.
18
Льюис Р. Указ. соч. С. 197.
19
Graubard S. The Presidents. The Transformation of the American Presidency from
Theodore Roosevelt to Barack Obama. L.: Penguin, 2009. P. 688.
20
Шумилов В., Акчурин Т. Правовая система США. М.: Международные отношения, 2019. С. 50.
21
Го Фэнли. Особенности противодействия современным гибридным войнам
в сфере внешней политики Российской Федерации: Автореф. … канд. полит. наук.
М.: МГУ имени М.В. Ломоносова, 2024. С. 19.

115

ЧАСТЬ III
Глава 9
СУМЕРКИ ДЕМОКРАТИИ
«Многое из того, что кажется свойственным демократии,
ослабляет демократию».
Аристотель
«Есть Римское право, есть обычное право.
А право по-американски — декадентский артхаус,
переходящий в либеральный постмодерн биполярности».
Мария Захарова в ответ на принятие Палатой представителей Конгресса
США законопроекта о введении санкций против МУС 4 мая 2024 г.

Обратимся к вопросам внутренней политики. Они важны с точки
зрения не только исторических перспектив стран, которые принадлежат к англосаксонскому «миру», но и тех, которые, хочется надеяться — временно, подпали под его влияние. Ведь не секрет, что представительная демократия, как форма правления, которая стала на Западе
практически универсальной, наиболее активно и последовательно поддерживается и пропагандируется именно англосаксами. Ранее нами
уже поднималась тема о «коллективном Западе» и о его идеологических
и институциональных основах1. С тех пор острый критицизм, связанный с обеспокоенностью судьбами демократии, стал проявляться даже
у тех авторов, которые ранее отстаивали безальтернативность демократических устоев Запада, списывая все разъедающие эти устои проблемы на «происки России» и других «авторитарных» стран*.
* См., напр.: Appelbaum A. Twilight od Democracy. The Seductive Lure of Authoritarianism. N.Y.: Doubleday, 2020. — 206 p.; Levitski S., Ziblatt D. How Democracies Die. N.Y.:
Broadway Books, 2018. — 385 p. См., напр.: Майр П. Управляя пустотой. Размывание западной демократии / Пер. с англ. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019. — 209 с.; Мюллер Я.-В. Споры о демократии / Пер. с англ. М.: Изд-во Института Гайдара, 2017. — 395 с.;
Меттан Ги. Растерянный континент. В защиту демократии и независимости Европы /
Пер. с англ. М.: АСТ, 2022.— 319 с.; Мюррей Д. Безумие толпы / Пер. с англ. М.: Риполклассик, 2021. — 478 с.; Murrey D. The Strange Death of Europe. Immigration, Identity, Islam.
L.: Bloomsberry, 2017. — 371 p.

116

Глава 9. Сумерки демократии

Даже такая отъявленная русофобка, как Энн Эпплбаум, была вынуждена, например, признать, что «любая политическая система, построенная на логике и рациональности, подвержена риску вбросов
иррационального начала»2, практически уравняв тем самым значение
рационального и иррационального начал в жизни людей. В своей книге
с интригующим названием «Сумерки демократии» она de facto опровергла распространенный тезис об универсальном характере англосаксонской модели, считая, что «конкуренция и соревновательность, даже
если они поощряют талант и способствуют вертикальной мобильности,
не могут ответить на проблемы более глубокого залегания, которые
связаны с личной или национальной идентичностью»3. Дальше Э. Эпплбаум сетует на измельчание правящих элит демократических стран
(«Черчиллей там сегодня больше не встретишь…»), на то, что понятие
«достоинство» оказалось исключено из жизни людей, на ситуацию,
«когда вы можете, нажав кнопку телефона, моментально заказать себе
пару обуви, но вам требуется несколько месяцев, чтобы сформировать
правительственную коалицию в Швеции» и т.д. В результате чего «ЕС
и НАТО оказываются не в состоянии принимать быстрые решения
и идти на серьезные реформы. Неудивительно поэтому, что люди стали
бояться последствий внедрения информационных технологий и — далеко не безосновательно — того, что их лидеры окажутся неспособны
справляться с последствиями этого». «Что такое “нация”? Что такое
“государство”? Кто определяет эти понятия? Кто мы такие вообще?» —
спрашивает она. «Мы слишком долго считали эти вопросы решенными, нам это казалось ненужным». А результатом всего, как считает Энн
Эпплбаум, стало распространение на Западе «черного пессимизма».
Панический аккорд в заключительной части ее книги: «Америка,
настоящая Америка может исчезнуть!», заканчивается вполне ожидаемым призывом пойти на любые, «даже самые крайние меры» (extreme
measures), чтобы не допустить этого4. Американка горюет по счастливой Америке 90-х, охваченной эйфорией победы в холодной войне,
не понимая, что ответы на поставленные ею сегодня вопросы американцам следовало искать еще вчера. Однако учитывая, что поиск ответов на столь отвлеченные, философские проблемы бытия не был заложен в англосаксонском менталитете изначально, то в этом смысле ей
трудно предъявлять какие-то упреки.
Похожие сентенции и столь же радикальные предложения можно
встретить в монографии профессоров С. Левицки и Д. Зиблатта, которые
с высоты своих гарвардских кафедр говорят о том, что «раскол американского общества достиг масштабов, соизмеримых с временами граждан117

Часть III

ской войны»5. Алармизм все тот же, но самым
ценным в этом труде является попытка авторов заняться юридическим анализом перемен
в американском законодательстве, которые
появились именно тогда, когда потребовалось
расширить его «хрустящие» (А. Солженицын)
рамки. В своей книге авторы усомнились в том,
казалось бы, доселе неоспоримом тезисе, который с энтузиазмом поддерживается общественным мнением в странах представительной
демократии: «Лучшее лекарство от болезней деЭнн Эпплбаум (р. 1964) мократии — больше демократии».
Рассматривая принятую на двухпартийной
основе в 1972 г. поправку Макговерна—Фразера, Левицки и Зиблатт задаются вопросом: а не стали ли с тех пор обязательные к исполнению
и «лучше отражающие волю рядовых избирателей» итоги праймериз
настолько «демократичными», что стали представлять угрозу демократии (вновь summum jus — summa injuria? — Прим. авт.).
«После того, как начиная с 1972 г. подавляющее большинство делегатов на съезды Демократической и Республиканской партий стали
избираться на обязательных праймериз в своих штатах, … обе ведущие
партии ослабили бюрократический контроль над избирательным процессом, передав его в руки самих избирателей. Впервые роль партийных контролеров оказалась ненужной». При этом «многие наблюдатели тут же высказали обеспокоенность», — отмечали Левицки и Зиблатт.
«Праймериз, конечно, стали более демократичными, но не слишком
ли?» — задались вопросом озабоченные авторы. После передачи права номинации кандидатов в президенты в руки избирателей, считают
они, была устранена система партийных фильтров, «что открыло доступ к власти аутсайдерам, экстремистам и демагогам, которые, не будучи ограничены больше ничем, завоевывают на свою сторону избирателей, разжигая ненависть и раздавая невыполнимые обещания».
Авторы недвусмысленно указывают на Трампа, как на «аутсайдера»,
который прорвался к власти вопреки партийным фильтрам. Но дело
даже не в Трампе. «Каждый кандидат, который захочет успешно пройти через горнило праймериз, должен заручиться поддержкой могущественных доноров, редакторов газет, групп по интересам, разного рода
“активистов” и всего сонма политиков на уровне штатов: губернаторов, мэров, прокуроров, сенаторов и конгрессменов, в общем, всех тех,
кто представляет собой “невидимые праймериз”. Система стала еще
118

Глава 9. Сумерки демократии

циничнее (курсив мой. — Б. М.): партийные “бонзы”, таким образом,
не покинули “поле боя”, и обойти партийные фильтры оказалось теперь гораздо легче в теории, чем на практике»6.
Не скрывающие своих демократических убеждений Левицки и Зиблатт очень боятся этих «аутсайдеров». Забыв о «демократических ценностях», они «ради блага страны» призывают прибегнуть и к радикальным мерам (“extreme measures”), включая (Sic!) даже государственный
переворот7. В качестве примеров ими приводится «бескомпромиссная»
борьба аргентинских оппозиционеров с диктатурой Перона в конце
40-х годов и венесуэльских — с правительствами Чавеса–Мадуро. Такого, чтобы ставить «образец демократии» на одну доску с «диктаторскими режимами», за американскими аналитиками ранее не водилось!
Но и приводимых ими примеров из собственно американской истории:
депортации Ф.Д. Рузвельтом этнических японцев во время Второй мировой и «Патриотического акта», принятого Дж. Бушем-младшим после актов 11 сентября, оказалось достаточно, чтобы понять: Левицки
и Зиблатт совсем не прочь ограничить права и свободы американцев
ради благородной цели «спасения отечества». «Перила» (the “guardrails”)
для поддержки «демократии» нуждаются, оказывается, не в «приумножении демократии», а в авторитарных методах для ограничения «слишком распространившихся» прав и свобод! Кажется, правы те острословы в Соединенных Штатах, которые слово democracy, ранее священное
для американцев, успели переиначить в созвучное the mock racing*.
Левицки и Зиблатт не одиноки в своих воззрениях. Название их
книги — «Как умирают демократии», — хорошо отражает нынешнюю
обеспокоенность правящих элит США по поводу судеб демократии.
По данным социологических опросов, проведенных в 2016 г., 70% тех,
кто считает себя приверженцем Демпартии, «боятся» республиканцев.
Среди последних аналогичные чувства к демократам испытывали 62%8.
С тех пор, надо думать, эти цифры существенно подросли.
Информационные технологии, бег времени, демографические
сдвиги, секуляризация, экологические, гендерные и прочие проблемы ставят под вопрос саму философию англосаксонского права, которая хорошо заточена на обслуживание сущего, но не заглядывает вдаль.
Не последнюю роль в этом играет размывание культуры WASP ** волна* «Издевательская гонка».
** WASP — White, Anglo-Saxon, Protestant — «белый, англосакс, протестант» — этнос,
лежавший в основании Соединенных Штатов Америки. Из него заведомо исключались
католики и представители иных рас. Порой в него включались представители протестантских религий континентальной Европы — немцы, голландцы и скандинавы.

119

Часть III

ми мигрантов, которые в силу неизбежности принимают нормы этого
права, но не принимают отсутствия смысла. Левицки и Зиблатт неизбежно фиксируют это, говоря о том, что «подрыв социальных, этнических и культурных основ двухпартийного партнерства привел к тому,
что Демократическая и Республиканская партии в США олицетворяют
собой сегодня не различные политические подходы, а различия в культурах и базовых ценностях… Их представителей больше волнуют половые, расовые и религиозные проблемы, которые порождают между
ними гораздо большую вражду и нетерпимость, нежели вопросы налогообложения или бюджетных расходов»9. Вражда и нетерпимость, отметим, углубляются благодаря стремлению демократов при Дж. Байдене импортировать новых сторонников своей партии, широко открывая
двери для иммиграции с Юга.
Озаботившись этим, Левицки и Зиблатт видят будущее американской демократии, «лишенной твердых перил», в довольно-таки мрачном свете. «Даже если Дональд Трамп не сломает опоры нашей демократии, это, вероятно, сделает следующий президент (курсив
мой. — Б. М.)». На этом основании они приходят к беспрецедентному
для традиционной американской пропаганды выводу о том, что «Америка не слишком-то отличается от других наций. Наша конституционная система, более старая и более устойчивая, чем любая другая, подвержена, в сущности, тем же болезням, которые погубили демократию
во многих других местах»10. События в Техасе января—февраля 2024 г.
дают основания задать вопрос, который уже неоднократно задавался
в самой цитадели американской демократии — в Конгрессе США: состоится ли «развод» между «республиканскими» и «демократическими» штатами? И сохранятся ли Соединенные Штаты вообще?
Вероятно, «плюсов» англосаксонской системы права, а именно: ее
инструментальности и динамизма, стало не хватать для обслуживания
интересов и ценностей, которые выходят за пределы накопления материальных благ. Нет слов, романо-германская система с ее философией должного, которая восходит, как полагают некоторые, к скрижалям
Моисея, тоже не свободна от недостатков. В России, например, как уже
отмечалось выше, категории справедливости и морали приобретали
порой гипертрофированное значение в отрыве от права как такового.
А.В. Сергеева отмечала у русских «преобладание морального сознания
над политическим и правовым»11. Увлеченность «моральным долгом»
уводила нас порой в такие «дали», за которыми не оставалось никакого права вообще. Отказавшись, хоть и несколько запоздало, от утопий, мы стали более уважительно относиться к позитивному праву.
120

Глава 9. Сумерки демократии

Научившись горьким опытом, за руководство к действию мы принимаем теперь его молчаливое сообщение о том, что нам всегда «есть к чему
стремиться». И этого, наверное, вполне достаточно.
В континентальной Европе все выглядит иначе. Долженствованию
писаных европейских конституций и кодексов там, с одной стороны,
противостоит протестантская этика (знаменитая «веберовская рациональность»), а с другой — в католических странах — заметное оскудение
религиозного нарратива с последовательной дехристианизацией быта.
Да и так называемая «победа» Соединенных Штатов в холодной войне
сослужила европейцам плохую службу: они уверовали во всемогущество либеральной идеологии и в рамках этой идеологии впустили к себе
сотни тысяч инокультурных мигрантов («Мы справимся!» — А. Меркель). Самостоятельность и суверенность Европы осталась в прошлом*.
Свою роль здесь сыграл и целенаправленный «кадровый отбор» в европейские правящие элиты, который заранее осуществлялся Вашингтоном в рамках особой стратегии. Но если это и можно назвать «стратегией», то — вновь! — стратегией с обратным результатом, которая
в конечном счете грозит крахом западной цивилизации как таковой.
«Действительно, — писал один из ведущих европейских политологов,
Питер Майр (Ирландия), — сейчас от нас (европейцев. — Авт.) ускользает даже полусуверенность, и народ, обычные граждане становятся несуверенны. Мы наблюдаем возникновение новой формы демократии,
лишенной своего главного компонента — демократию без демоса»12.
По мнению этого автора, «золотой век» политических партий давно прошел: дистанция между партиями и избирателями увеличилась, а межпартийные различия сократились. Партии «дистанцировались от избирателей, которых они должны представлять, и сблизились с другими
участниками политического процесса, с которыми раньше должны были
конкурировать»13. Недавними примерами в США может служить сближение Демпартии с движениями BLM, “Me Too” и прочими экстремалами ради победы на выборах, а в ЕС — сближение партий с экологическими движениями и группами, которые поддерживают ЛГБТ и мигрантов.
«В результате, — констатировал П. Майр, — граждане превращаются
из участников в наблюдателей и … образуется новая форма демократии,
где невовлеченные граждане сидят дома, а государством управляют партии». Этот «демократический Левиафан», приверженный правилам по* Последним актом, который продемонстрировал самостоятельность когда-то
славившейся своим «величием» Европы, стало неприятие Францией и Германией интервенции США и их союзников в Ираке в 2003 г. С тех пор Европа покорно следовала
в фарватере Вашингтона.

121

Часть III

литического торга, больше похож, по его мнению, на инструмент в руках
элит, поскольку держится на «квазипрофессиональных лидерах, которые
составляют лишь малую часть гражданского организма»14.
Ирландский ученый абсолютно прав в отношении сегодняшнего
дня, но, скорее всего, ошибается насчет прошедшего якобы «золотого
века». Уже на заре развития капитализма умелые политтехнологи-юристы научились обеспечивать интересы своих партий, искусно минуя
или искажая волю избирателей. Уже тогда картезианский позитивизм
и квазиюридический способ мышления, которым характеризуется
редукционистская экономическая мысль, подменили собой законы,
апеллирующие к вечности. Конкретным воплощением этой трансформации стало в том числе и англосаксонское право, в основу которого
закладывались казуистика и утилитаризм.
Говоря о том периоде, итальянские правоведы Ф. Капра и У. Маттеи
отмечали: «В своих исследованиях природы новому человеку (капиталистической «формации». — Авт.) не были нужны ни Бог, ни тем более
церковь. Подобно этому в исследовании законов ему не требовалось ничего, кроме собственного разума»15. Потеряв связь с трансцендентальной категорией «должного», право сделалось инструментом в руках тех,
кто всеми силами старался подчинить себе «сущее». «Демократия без демоса» — это закономерный результат развития юридического инструментализма, наиболее ярко воплощенного в «общем праве».
Призывая в своей монографии к «экологизации» права (а она так
и называется: «Экология права»), итальянские правоведы почему-то
не проводят четкого различия между двумя правовыми системами.
Они говорят лишь о результате, который выразился в подчинении
как внутреннего, так и международного права, интересам частных корпораций. Разница, однако же, есть, и она, как мы уже отмечали, весьма существенна. Расчетливый англосаксонский, а если шире — протестантский разум, озабоченный извлечением максимальной прибыли
в кратчайшие сроки, наиболее заметно отразился на развитии именно
международного права.
Пафос и этика инструментализма затронули сферу международных
отношений уже в начале эпохи Великих географических открытий. Последними выдающимися юристами Средневековья, чье учение являло
собой удивительный пример равновесия целого и частей, были испанские схоласты Ф. де Витория и Ф. Суарес. В те годы их учение еще
не испытывало на себе влияния протестантизма.
«Отцом» науки о международном праве может считаться испанский
монах-доминиканец Франсиско де Витория (ок. 1486–1546), который
122

Глава 9. Сумерки демократии

Памятник Ф. де Витория в г. Саламанка

первым ввел в научный оборот понятие «jus inter gentium» (т.е. собственно «международное право»). Согласно его учению, все государства
равноправны. Ни император, ни папа Римский не могли претендовать
на то, чтобы объявлять себя владыками мира (сегодня в этом обличье пытаются выступать США). Индейцев и других «язычников» (дело
происходило во время активной колонизации Нового Света), согласно
учению Ф. де Витория, нельзя было насильственно обращать в христианство (как замечательно это звучит в эпоху навязываемой «демократизации»!). Применение вооруженной силы, согласно учению испанского
юриста, могло быть допустимым только при нарушении «естественных
прав», которыми являлись jus commercii — право на свободу торговли и jus
communicationis — право на свободу мореплавания. Сегодня эти права лежат в основе понятия «экономическая безопасность государства». Продолжателем идей Ф. де Витория был другой испанский монах — богослов и юрист Франсиско Суарес (1548–1617). «Несомненной их заслугой
была борьба против частных войн, стремление ограничить произвол воюющих и ввести военные действия в юридические рамки»16. Впоследствии, однако, холистические аспекты, характеризующие их мировоззрение, были сведены на нет рационалистически-инструментальным
отношением к праву после Реформации в континентальной Европе.
Решающие новации были связаны с именем Гуго Гроция (1583–
1645) — протестантского юриста из Нидерландов и основателя так называемой «северной школы права». Ее адепты отталкивались от картезианского представления о рациональных, «естественных», так сказать, законах.
Большую часть своей жизни Гроций защищал интересы голландской Ост-Индской компании — первой частной глобальной корпорации, которая активно занялась разделом мира. Он принимал такие
правовые решения, которые удовлетворяли его могущественных кор123

Часть III

поративных клиентов и считались приемлемыми для «цивилизованных» государств.
Особенно часто Гроций предоставлял преимущества частным корпорациям. Так, он утверждал, что Ост-Индская компания имела право
на то, чтобы (без объявления войны!) захватить в открытом море португальский корабль
и расхитить все находившиеся на нем товары. Юрист считал, что претензии Португалии
на исключительное право пользования неГуго Гроций
которыми морскими путями противоречили
использованию морей и океанов как глобального общего ресурса. Акт
оправдания корпоративного грабежа оправдывался им, таким образом, исходя из принципа jus communicationis. Однако частное при этом
(португальский корабль) отрывалось от общего (недопущение войны,
мирное решение споров), а интересы корпораций ставились им выше
интересов государства. Все эти «принципы» вскоре воплотятся в строительстве Британской колониальной империи. Особенно четко это
просматривалось на примере Британской Ост-Индской компании,
«заслугой» которой стало завоевание Индии. Роль государства в этом
процессе вначале носила вспомогательный характер*.
Еще до теоретических выкладок Гроция британский пират Френсис Дрейк (1540–1596) получил от британской королевы в 1581 г. титул
пэра и должность мэра г. Плимут. В историю Ф. Дрейк войдет как герой-мореплаватель, повторивший кругосветное путешествие Ф. Магеллана. Аргументы нидерландского юриста вскоре заставят людей забыть
о кровавых «подвигах» этого пирата. В ходе одного из своих набегов
Дрейк вторгся в Тихий океан, который тогда был зоной интересов Испании. Каким бы ни был Тордесильясский договор, он считался законным**, поэтому его нарушение стало опасным прецедентом. Опустошив
западное побережье Америки, Дрейк «от имени Англии» (в первую очередь от своего собственного!) сделал территориальную заявку на «Новый
* Британская Ост-Индская компания — акционерное общество, созданное 31 декабря 1600 г. указом королевы Елизаветы I и получившее обширные привилегии для
торговых операций в Индии. С помощью Ост-Индской компании была осуществлена
британская колонизация Индии и ряда стран Востока.
** Договору между Испанией и Португалией о разделе сфер влияния в мире, который был заключен в 1494 г. в г. Тордесильяс. Одобрен буллой папы Римского в 1506 г. Договор уточнял линию раздела, установленную годом ранее в булле Римского папы Александра VI. Моря и земли к востоку от этой линии отходили к королевству Португалии,
к западу — Испании.

124

Глава 9. Сумерки демократии

Альбион» (современный штат Калифорния).
Его экспедиции положили начало регулярным
вооруженным конфликтам — необъявленным
войнам англичан с испанцами в Карибском
море и на западном побережье Америки. Во время этих войн англичане в полном согласии со
своей процессуальной логикой — «цель оправдывает средства» — нередко осуществляли нападение на испанские галеоны, пользуясь «подставным» флагом Франции или Нидерландов…
Если в XVI в. среди испанских и португальских юристов и богословов шли споры о законФренсис Дрейк
ности завоевания территорий в Новом Свете
и справедливости или несправедливости насильственного обращения
автохтонов в католическую веру (о. Б. де лас Касас, о. Ж. де Аншиета),
то во время колонизации англосаксами Северной Америки в XVII в. ничего подобного не происходило. «К этому времени идеи Локка и правового рационализма Северной Европы оказали решающее воздействие
на западную мысль. К их числу принадлежала идея господства разума
и наук над природой и над людьми… И эксплуатация земли, и рабство —
как право собственности, распространяющееся на тех, кого не держали
за людей, — получили свое рациональное обоснование»17.
Пытаясь представить завоевание испанцами юга Америки как исключительно кровавое злодеяние и обелить свои собственные «подвиги» на севере континента, англосаксы прибегли к так называемой
«Черной легенде»*, поднимая ее на щит всякий раз, когда им требовалось доказать «правомерность» своих колониальных захватов (например, во время испано-американской войны 1888–1889 гг.). Спору нет,
завоевания конкистадоров, которые обернулись разрушением древних
индейских государств и культур, не подлежат никакому оправданию.
Сегодня, однако, достаточно сравнить количество людей с индейскими чертами лица на улицах Боготы, Мехико или Лимы с лицами прохожих на улицах американских или канадских городов, чтобы убедиться
в том, что «Черная легенда» стала оружием информационной войны.
Возвеличивание в ней протестантской религии и этики в ущерб католицизму можно сравнить с противопоставлением англо-американской системы права, выдаваемой чуть ли не за некую «победу разума
над косностью», романо-германской правовой системе.
* См.: Исэров А.А. США и борьба Латинской Америки за независимость 1815–1830.
М.: Ун-т Дмитрия Пожарского, 2011. Гл. 1. С. 49–84.

125

Часть III

Прецедент, созданный в те далекие годы, de facto повторяется спустя
столетия в отношении России. Стало уже привычным слышать мнения
о «жестокости» и «варварстве» русских, бесконечные перепевы по поводу зверств Ивана Грозного, большевистского террора, сталинских репрессий и пр., которые старательно транслируются «коллективным Западом» на другие страны. Ответ с нашей стороны также включает в себя
«стандартный» набор справедливых упреков: это и крестовые походы,
и Варфоломеевская ночь, и «чудовище на троне» — английский король
Генрих VIII, и якобинский террор, не говоря уже о нацизме и Холокосте.
Однако не стоит забывать и про «Черную легенду», одно воспоминание
о которой вызывает тяжелую реакцию в странах католического мира.
Вернемся к труду итальянских правоведов. Они считают,
что «единственный выбор, который сегодня можно сделать в области
права, — это выбор между интересами частной собственности и интересами государства». Этот их выбор носит, по сути дела, не столько
«экологический», сколько неомарксистский характер. Авторы жалуются на то, что при капитализме право было переподчинено экономике, а не государству (здесь им стоило бы упомянуть об отсутствии
деления на частную и публичную ветви в англо-американском праве),
что люди «перестали контролировать действия правовых институтов,
таких как корпорации или правительственная бюрократия, даже если
они наносят вред окружающей среде»18. «Экологическая трансформация» права (итальянские юристы, к сожалению, не уточнили при этом,
какого права? Относящегося к какой правовой семье?) должна, по их
мнению, означать «переход от капитала (каким образом и насколько
он может быть радикален?) к общедоступным благам»19. Дальнейшие
их рекомендации: «отделить закон от власти и насилия» (т.е. отделить
право от создавшего его государства?) и «возродить гармонию между
законами природы и законами, регулирующими отношения между
людьми»20 с «переустройством» частных корпораций и восстановлением баланса сил межу сферами частного и общественного, тем более
что этим, по их мнению, должны заниматься «не юристы или политики», а «простые люди» (народ), отдают толстовством и вряд ли когданибудь могут быть применимы на практике.
Но это касается внутреннего законодательства, где воля государства
если и была когда-то суверенна, то сегодня частично нивелируется интересами частных корпораций, экономической взаимозависимостью,
политикой многочисленных НПО и разного рода неформальных движений и, наконец, волей более сильных держав (пример — отношения
США–ЕС). Но любые изменения на внутреннем фронте — это вну126

Глава 9. Сумерки демократии

треннее дело самих государств, и всякое иностранное вмешательство
в эту сферу de jure является нарушением международного права. Поэтому следует согласиться с тем, что «нынешняя реальность слишком
многообразна, чтобы довольствоваться прежними представлениями»21.
Думается, что из всех представлений о мироустройстве более всего
оказались некорректны те, которые предполагали обустройство «рая
на земле» в зависимости от тех или иных политических учений. Они,
как свидетельствует история, были не только теоретически некорректны, но и принесли людям практический вред.
В современной политической науке на фоне очевидного кризиса
неолиберальной идеологемы стали распространяться разного рода утопические проекты переустройства мира на новой антикапиталистической и/или на антиглобалистской основе. Здесь и проект «экологической трансформации права» Ф. Капра и У. Маттеи, и «постдемократия»
Яна-Вернера Мюллера22, и «посткапитализм» Пола Коллиера23, и идеи
некоторых других западных авторов.
Противоположный проект выдвигают либералы и глобалисты,
активно прибегая к точно таким же методам вербовки людей в свои
колонны. «В обществе, которое живет со своими недостатками, хотя
неидеальное и остается лучшим вариантом (курсив мой. — Б. М.), чем
что-либо другое, вы сеете сомнение, раздор, враждебность и страх», —
отмечает Д. Мюррей. «Наиболее эффективно вы можете заставить людей сомневаться абсолютно во всем… А затем представить все так, будто у вас есть ответы: грандиозный, всеобъемлющий, взаимосвязанный
набор ответов, которые приведут всех к лучшей жизни, подробности
которой можно будет узнать позже». «Люди, которые верят в подобные
идеи, должны найти того, кто виноват в их собственных неудачах… Неизбежно подобный образ мышления перетекает в убежденность людей
в том, что простые, древние и ранние общества каким-то образом представляют собой пример того, к чему стоит вернуться»24. Таким же образом, утверждает этот автор уже в другой своей книге, Европа «потеряла свою духовную основу». «Потеря религиозного чувства (а начало
процесса дехристианизации Европы британский историк усматривает
в наследии Чарлза Дарвина. — Прим. авт.) оставила зияющую брешь
не только в ее этике и морали, но даже в ее географии»25.
В своих книгах Д. Мюррей исследует формирование у людей «комплекса жертвы», который помогает им «по-новому» оценивать достоинства представительной демократии и ценности западного образа
жизни. Это стало необходимо, чтобы еще раз в новых исторических
условиях подтвердить старые философские основы господства «кол127

Часть III

лективного Запада»: формулы о «свободе», «демократии», «равенстве»,
«правах человека», привычное деление на «правых» и «левых» и т.д.
Фантомы, родившиеся в XVIII в., сохраняются в неприкосновенности
и по сей день! Здесь следует обратить внимание на любопытное замечание Яна-Вернера Мюллера о том, что приставок «нео-» и «пост-» в современном политическом лексиконе становится все больше; новые понятия — редкость, вследствие чего «общий политический язык пришел
в окончательный и, вероятно, необратимый упадок»26.
Процитируем фразу из монографии профессора В.М. Давыдова:
«Как хорошо известно, нынешний интернациональный идейно-политический нарратив перегружен “абсолютными истинами” относительно пагубности авторитаризма и плодотворности демократии. А, может
быть, истина все же конкретна? Может быть, сингапурский или южнокорейский примеры не укладываются в прокрустово ложе и требуют
объяснения в рамках того, что адекватно национальной конкретике?»27.
Наверное, к приведенным выше примерам можно было бы добавить Китай, а также некоторые исторически более отдаленные примеры
успешного «авторитарного восхождения». Не случайно поэтому правящие на Западе англосаксонские элиты стали целенаправленно отвязывать
экономику от политики, ибо старая формула, распространявшаяся ими
в 90-е годы прошлого века, которая устанавливала прямую зависимость между представительной демократией и экономическим ростом,
в реальном измерении не работает. Очевидно, осознавая это, сегодня
главенствующими началами англосаксонские элиты предлагают считать геополитику, стратегию национального эгоизма и элементарный
шкурный интерес. За победу на «демократических выборах», которая
давно уже превратилась в самоцель, сегодня можно «все отдать», в том
числе пожертвовать соображениями экономической выгоды.
Экономика, таким образом, отступает на второй план под натиском
иррационального начала, и былая мировая повестка дня, неважно какая:
глобализация, деглобализация или «устойчивое развитие» — оказывается нерелевантной по месту и времени. «События начала 2022 года
круто развернули мировую ситуацию, во многом застав нас врасплох
в психологическом отношении, а также в том, что связано с возможностью своевременного научного осмысления происходящего. Эти события заслонили собой прежние озабоченности мирового сообщества,
переведя в тень или в зону забвения даже те, которые обусловлены эффектом пандемии коронавируса либо обеспечением должного консенсуса относительно целей устойчивого развития в общемировом и национальном масштабе»28. Смысл процесса переоценки стратегического
128

Глава 9. Сумерки демократии

целеполагания, который начался в Вашингтоне, Лондоне и Брюсселе,
состоит в том, что если нельзя обратить вспять процесс восхождения
новых мировых лидеров (Китая, России, Индии, Бразилии, Индонезии и пр.), то нужно, как минимум, его затормозить, отвлекая внимание
своего избирателя и мирового общественного мнения на ранее игнорировавшиеся в публичном дискурсе вопросы экологии, миграции, гендера и расы.
На первый взгляд все ответы уже даны. Переходное состояние, спусковым механизмом которого становится смена информационной парадигмы, в реальности предполагает интегральную метаморфозу всего
мирового сообщества по принципу сообщающихся сосудов. Здесь все:
и революция в военном деле, и «зеленая энергетика», и ЛГБТ, и БЛМ,
и наплыв мигрантов, и феминизм, и украинский кризис… А конечная
цель — попытка англосаксов любой ценой сохранить свою 500-летнюю
гегемонию в мире, который становится все менее восприимчив к приему навязываемых ему античеловеческих «ценностей». Налицо, таким
образом, отчаянная попытка переформатирования самого человеческого естества, когда «Царь» и «Бог», «Раб» и «Червь»*, которые до сих
пор благополучно уживались внутри каждой отдельной личности и всего человечества в целом, искусственно разделяются путем информационных технологий. Конечная цель ясна: кто-то хочет наслаждаться божественным статусом («Человекобог» Йувала Харари), а кому-то в силу
его особой падкости на красивые обещания (мегаметафоры) придется
беспрекословно довольствоваться рабьим.
Но на фоне попыток искусственной «манкуртизации»** масс, в мире
формируется и иная альтернатива: альтернатива культурной вариативности, которая в практическом плане соответствует идее построения
нового полицентричного и мультикультурного мирового порядка. «Экономисты, — пишут нидерландские последователи «новой экономической науки» Ш. Бегельсдайк и Р. Маселанд, — склонны анализировать
поведение и общество с точки зрения рационального выбора. Культура
же считается для индивидов наследуемой данностью, которая лежит
* «Я телом в прахе истлеваю, / Умом громам повелеваю; / Я царь — я раб; —
я червь — я Бог!» (Державин Г.Р. Ода «Бог». 1784 г.)
** В романе Чингиза Айтматова (1928–2008) «Буранный полустанок» человеку, назначенному в манкурты, обривали голову и надевали на нее шири — кусок шкуры с выйной
части убитого верблюда. После этого ему связывали руки и ноги, надевали на шею колодку,
чтобы он не мог коснуться головой земли, и оставляли на несколько дней в пустыне. На
солнце шири съеживалась, сдавливая голову, волосы врастали в кожу, принося невыносимые страдания. Через некоторое время жертва либо гибла, либо теряла всякую память
о прошедшей жизни и становилась добровольным рабом. Лишенный собственного «я»
манкурт был подобен бессловесной твари и поэтому был абсолютно покорен и безопасен.

129

Часть III

за пределами инструментального планирования». Если обобщить выводы других представителей этой школы*, то можно прийти к выводу
о том, что «все культуры имеют свои собственные стратегии сотрудничества, что каждая культура живет собственной жизнью», и что «полная рациональность на самом деле не является нормальным поведением». На этом основании нидерландские исследователи утверждают,
что связь между доходом и счастьем является культурно специфичным
параметром, поскольку важность материального дохода в разных обществах неодинакова. «Теперь, — предлагают они, — нам нужно переосмысливать экономику и культуру так, чтобы между ними с самого
начала не было противопоставления»29.
«Процесс», как говорится, «пошел». Процесс примирения нас самих
с нашими же собственными «неидеальными» обществами, какими они всегда и являлись. Следует однозначно признать, что идея построения очередного «земного рая», будь то в виде возрождения мифа о «реальном социализме», будь то в виде пропаганды всеобщего либерального Содома,
самоубийственна. Вслед за последовательной «отменой» религии, культуры и морали неизбежно последует отмена права, а это станет концом
человеческой цивилизации. Но «чем более “грандиозно” мы будем представлять свои “ценности” (в слепом расчете на автоматическое усвоение
“манкуртами”. — Прим. авт.), тем больше станем открываться для обвинений в непоследовательности, цинизме и лицемерии»30, — признает в конце своей книги упоминавшийся выше британский дипломат
К. Мейер. Справедливости ради следует признать, что, даже оставаясь
в рамках англосаксонского мировидения, далеко не все люди готовы разделять столь рьяно рекламируемые «прелести» постчеловеческой цивилизации. Достаточно, например, познакомиться с одним из последних
трудов Г. Киссинджера «Мировой порядок», с работами Дж. Миршаймера, Н. Фергюссона, Дж. Купер-Рамо, Т. Фридмена и других авторов.
Обратный отсчет нарративу о «земном рае», который веками пленял умы людей, пошел с относительно недавнего времени. Под «занавес» драматичного ХХ в. он начался с крушения надежд на всеобщий
и бесконфликтный мир, построенный на основе «общечеловеческих
интересов» и «нового политического мышления». Забвение Советским Союзом своих национальных интересов в расчете на «понима* См., напр.: Тросби Д. Экономика и культура. М.: Высшая школа экономики,
2013. — 385 с.; Культура имеет значение. Каким образом ценности способствуют экономическому прогрессу: Антология / Под ред. Л. Харрисона и С. Хантингтона. М.:
Московская школа политических исследований, 2002. — 210 с.; Ивашковский С.Н. Запад и Восток. Национальные культуры и экономическое развитие. М.: Аспект Пресс,
2024. — 352 с.

130

Глава 9. Сумерки демократии

ние» со стороны «коллективного Запада» не только стоило жизни ему
как государству, но и отбросило мир к еще более опасному состоянию
новой холодной войны и идейного тупика.
Но и «конца Истории» — этого провозвестника прихода нового,
неолиберального «земного рая» также не последовало. Попытки Запада в лице англосаксов утвердить свою «благожелательную гегемонию»
(Зб. Бжезинский) привели только к тому, что он начал становиться похожим на поздний Советский Союз. И никакие «глобокопы», «Хомо
текнологикусы» (Ян Моррис) или «Человекобоги» (И. Харари) с помощью «соперничающих правд» (Э. Макдональд) не смогут переломить
эту тенденцию. Однако попытки увлечь непосвященных (тех же «присяжных» — ?) очередной благоглупостью продолжатся и впредь. Стоит
вспомнить слова Ж. Борреля, который разделил мир на «цветущий сад»
и «джунгли», чтобы убедиться в этом.
В основу правовой системы Британии закладывались права индивидуумов, в первую очередь — свобода и неприкосновенность личности
и собственности (Великая хартия вольностей — 1215 г., Habeas Corpus —
1679 г. и Билль о Правах — 1689 г.). Эти документы и по сей день позволяют английским правоведам утверждать, что свободный человек «может пойти или поехать, куда он захочет, при условии, что он не нарушает
запретов и велений уголовного права или прав других лиц»31. Однако
в условиях «новой информационной нормальности», когда технологии
уже очень скоро позволят кому угодно отслеживать не только маршруты
искомого объекта, но и его открытые и скрытые преференции, а также
его сокровенные мысли и чувства, людям стоит предметно задуматься
о судьбах той «демократии», которую многие почитают за идеал. Какой
новый «технократический рай» сулят нам «смелые провозвестники будущего»? Очевидно, «рай» лишенных собственного «я» миллионов рабов,
которые будут по-скотски довольны своим животным существованием
под эгидой «благожелательной гегемонии» англосаксов.
На самом деле бесконечное умножение каждый раз все новых и новых «нормальностей» под прессом все усложняющихся проблем мира
и человека предвещает возвращение людей к всего лишь одной, основной, но, к сожалению, «немного подзабытой» старой.
Здесь мы, однако, уходим с торной дороги гносеологической рутины и вступаем на заповедную тропу, которая ведет к субъективизации
Истории как некой самостоятельной сущности со своим собственным, часто отличным от людского, целеполаганием (Нассиб Николас
Талеб). А от признания бытийности «Природно-Стихийного Начала»
(В.Г. Барановский, А.Д. Богатуров) всего лишь шаг до признания су131

Часть III

ществования Бога, а также того, что Рай если и есть, то может быть
только на Небе и что человек — это еще не «мера всех вещей».
Примечания
1

Мартынов Б.Ф. «Запад» и «Не-Запад»: прошлое, настоящее… будущее? М.:
ИЛА РАН, 2015. — 166 с.
2
Applebaum A. Op. cit. P. 15.
3
Ibid. P. 59.
4
Ibid. P. 147, 178.
5
Levitski S., Ziblatt D. How Democracies Die. N.Y.: Broadway Books, 2018. P. 251.
6
Ibid. P. 62–63.
7
Ibid. P. 92.
8
Ibid. P. 206.
9
Ibid. P. 211.
10
Ibid. P. 283.
11
Сергеева А.В. Русские. Стереотипы поведения, традиции, ментальность. М.:
Флинта; Наука, 2005. C. 170.
12
Майр П. Управляя пустотой. Размывание западной демократии / Пер. с англ.
М.: Изд-во Института Гайдара, 2019. C. 20.
13
Там же. C. 117.
14
Там же. C. 136, 190.
15
Капра Ф., Маттеи У. Экология права / Пер. c англ. М.: Smolьny, 2021. C. 112.
16
Баскин Ю., Фельдман Д. История международного права. М.: Международные отношения, 1990. C. 105.
17
Там же. С. 120.
18
Там же. С. 169, 177.
19
Там же. С. 207.
20
Там же. С. 208.
21
Давыдов В.М. Концептуальное позиционирование в духе регионоведения.
Опыт латиноамериканистики и не только… М.: Весь Мир, 2023. C. 103.
22
Мюллер Я.-В. Споры о демократии. Политические идеи в Европе ХХ века.
М.: Изд-во Института Гайдара, 2017. — 396 с.
23
Коллиер П. Будущее капитализма. М.: Изд-во Института Гайдара, 2021. —
373 с.
24
Мюррей Д. Безумие толпы. Как мир сошел с ума от толерантности и попыток
угодить всем. М.: Рипол классик, 2019. C. 423, 427.
25
Murray D. The Strange Death of Europe. L.: Bloomsbury, 2017. P. 213.
26
Мюллер Я.-В. Указ соч. C. 392–393.
27
Давыдов В.М. Концептуальное позиционирование в духе регионоведения.
Опыт латиноамериканистики и не только… М.: Весь Мир, 2023. С. 110.
28
Там же. C. 117.
29
Бегельсдайк Ш., Маселанд Р. Культура в экономической науке. М.: Изд-во
Института Гайдара, 2016. С. 304–305, 367, 385.
30
Meyer C. Op. cit. P. 263.
31
Приводится по: Михайлов А.М. Сравнительное правоведение. Судебная
власть в правовой системе Англии. М.: Юрайт, 2023. С. 29.

132

Глава 10
НАЦИОНАЛЬНОЕ И МЕЖДУНАРОДНОЕ
«Запад есть Запад, Восток есть Восток.
И вместе им не сойтись».
Р. Киплинг
«Как известно, дела у человечества обстоят плохо.
Впрочем, это не новость».
Карло Чипола. «Фундаментальные Законы человеческой глупости»

Задача адекватного сочетания правового динамизма (выраженного системой common law) и разумного консерватизма (международное
право) сложна и многопланова, поскольку требует преодоления многочисленных преград в виде национальных интересов, комплексов, фобий, исторических окаменелостей и напластований. Время, во всяком
случае, может само способствовать инициации такого нарратива, ибо
целенаправленные старания людей на этом направлении могут оказаться, как это часто бывало в истории, контрпродуктивны. А поскольку «Природно-Стихийное начало» (оно же «Синергия Хаоса») имеет
обыкновение действовать независимо от человеческой воли, то лучше
эту тему оставить в покое и попробовать проследить связь между международным и внутренним правом, которая могла бы со-действовать
такому сближению.
В начале книги автор упомянул о когнитивных диссонансах в отношениях между представителями русского и англосаксонского «миров»,
основанных на кардинальной разнице в правосознании их народов.
Повторим основные сюжетные линии этого дискурса:
Во-первых, в отличие от континентальной, романо-германской
системы, основанной на кодифицированном праве, система «общего права» опирается на правовой прецедент. Международный договор
или конвенция в этом случае воспринимаются лишь в режиме ad hoc
(по существу, применительно к данному делу) как заведомо вторичные источники права по сравнению с внутренним законотворчеством.
Соответственно, несоблюдение этих договоров, их искаженное толкование или даже полный отказ от них считаются более допустимыми
по сравнению с теми постулатами, которые укоренились в странах романо-германской правовой семьи.
133

Часть III

Во-вторых, положение, когда судья в процессе судопроизводства de
facto сам творит право, кардинальнейшим образом отличается от романогерманского процессуального норматива, где правоприменитель толкует
норму закона (по необходимости достаточно широко), но никак не генерирует ее. Это создает у англосаксов дополнительную иллюзию того,
что самопровозглашенный «судья» в лице Вашингтона или Лондона имеет
«право» в одностороннем порядке менять, отменять либо приспосабливать под свои нужды международные договоры (как, например, «Минские
соглашения»), резолюции Совета Безопасности ООН (как, например, резолюцию СБ ООН № 1973 по Ливии от 17 марта 2011 г.) и даже отдельные
статьи Устава ООН (в частности, те, которые наделяют правом на введение международных санкций исключительно Совет Безопасности ООН).
В-третьих. Отсутствие деления права на публичную и частную ветви в британском и американском праве ставит на одну доску интересы
государства и частнопредпринимательских структур при заметном приоритете последних. Это обстоятельство широко использовалось в колониальных практиках Британской империи в XVII–XVIII вв., когда интересы частных компаний (например, Ост-Индской) прокладывали путь
интересам Британии в странах Азии и Африки. Аналогично вели себя
в XIX и ХХ вв. и Соединенные Штаты, когда за подавляющим большинством госпереворотов и гражданских войн в странах Латинской Америки и Карибского бассейна стояли интересы «Юнайтед фрут», «Стандарт
ойл» и других корпораций.
Игнорирование различий между публичным и частным началами
приводит сегодня к развитию и укоренению «частных», «гибридных
войн» (Е. Месснер, М. Калдор, А. Манойло и др.). Гибридные войны
«нового типа» стирают грани между регулярными армиями и ЧВК,
а также между комбатантами и некомбатантами, делая гражданское
население равно ответственным, наряду с государственными элитами
и их силовыми структурами, за проведение агрессивной и авантюристической внешней политики.
В-четвертых. Инструментально-техническая сосредоточенность
англо-американского права на обстоятельствах конкретного дела (ответ на вопрос: «как есть?») делает избыточной любую проекцию права
на будущее (ответ на вопрос: «как должно быть?»), что обрекает англосаксонский политико-правовой менталитет повиноваться доминанте повседневности и культу краткосрочного интереса, вследствие
чего «Запад, — как писал в своей книге «Столкновение цивилизаций»
С. Хантингтон, — забывает о прошлом, игнорирует будущее и сосредотачивается лишь на получении немедленной прибыли»1.
134

Глава 10. Национальное и международное

Применительно к внешней политике это обстоятельство снижает
способность англосаксонской дипломатии к долгосрочному планированию и выстраиванию ответственных внешнеполитических стратегий. Примеры близорукой политики США в Латинской Америке,
в странах Африки и на Ближнем Востоке, в Юго-Восточной Азии
и, наконец, на постсоветском пространстве стали уже настолько типичны, что выдаются «специалистами» за некую особую «стратегию
управляемого хаоса» (стратегию, странным образом лишенную всякой
логики и «управляемости»!). Не стоит забывать о том, кто в силу своего стратегического невежества стоял у истоков «Аль-Каиды» и ИГИЛ*.
Печально окончится для англосаксов и «проект Украина», который
планировался и осуществлялся ими без учета специфики российского
национального психогенотипа.
«Право процессуалистов и практиков», перенесенное в сферу
внешней политики, не способствует к тому же извлечению англосаксами и уроков из совершенных ими ошибок, ибо лоскутное политико-правовое мышление позиционирует себя вне исторического
континуума и плохо усваивает причинно-следственные связи. Упорно действуя методом «тыка» (позавчера — Югославия, вчера — Ирак
и Афганистан, сегодня — Украина, завтра может быть все что угодно),
англосаксы, кажется, утеряли способность трезво оценивать будущее.
«Похоже, что США заблудились и у себя дома, и за рубежом», — отмечал Одд Арне Вестад. Одной из серьезнейших ошибок американской
дипломатии последних лет, связанной с «неумением расставлять стратегические приоритеты и заниматься долгосрочным планированием»,
этот исследователь считает содействие самих же США реализации их
же собственного «стратегическому кошмару» — союзу Китая и России2.
В-пятых, широкое распространение судов присяжных в англосаксонских странах предполагает расширенное производство и воспроизводство абсолютистских мегаметафор, которые рассчитаны на людей,
не разбирающихся ни в праве, ни в политике. Перекочевав из залов
судебных прений в сферу международных отношений, эти мегаметафоры низводят дипломатию англосаксов до уровня простой пропаганды,
усиливая непрофессионализм ее представителей и обрушают уровень их
договороспособности. По мере неизбежного изнашивания мегаметафор
происходит неизбежное скатывание их адептов на уровень откровенной
грубости и хамства.
Сбрасывание лицемерных масок становится особенно заметно в современном дипломатическом новоязе. Переход англосаксов от нарра* Запрещена в России.

135

Часть III

тивов «высокого штиля» к жаргону, который без особых натяжек можно
назвать «базарным», сопровождается все более заметной деградацией
морально-нравственных ориентиров их социумов, что не позволяет надеяться на скорые перемены к лучшему. Называя дипломатию «утраченным искусством», Чейз Фримен одновременно сетует на то, что политики и дипломаты «получают свои посты не за знания, опыт или особые
навыки, а за политическое низкопоклонство, вклад в избирательную
кампанию, связи с группами интересов и т.д.»3. Их методы при этом,
согласно мнению министра иностранных дел России С.В. Лаврова, сузились до примитивизма: это — насилие, шантаж, санкции и подкуп.
Точно так же и по таким же лекалам, отмечают Р. Давид и К. ЖоффреСпинози, осуществлялся и процесс назначения британских судей («сегодня, чтобы стать барристером, нужен диплом, но не обязательно юридический»). Их дилетантизм плюс особые расовые, гендерные и прочие
«разнарядки» считаются признаками особого «демократизма» в подборе кандидатур на государственные должности и всемерно поощряются. Стоит ли теперь удивляться набирающему силу процессу дискредитации международного права, дипломатии, институтов глобального
управления и политизации права как такового?
Наконец, в-шестых. Состязательный характер англосаксонского
судебного процесса привел, по мнению автора, к распространению
и закреплению в мире философии социал-дарвинизма. Несуществующая в природе и давно опровергнутая наукой теория межвидовой борьбы Ч. Дарвина в политике англосаксонских стран привела к зависимости от поиска внешнего врага, наличие которого считается conditio
sine qua non успешного экономического и социально-политического
развития. Приведем вновь мнение С. Хантингтона, согласно которому «отсутствие внешнего врага пагубно сказывается на единстве (американского. — Прим. авт.) общества и ведет к брожению в социуме».
При этом, как стопроцентный «англосакс», этот ученый выказал озабоченность судьбами своей страны, полагая, что в отсутствие внешнего
врага «на одном политическом контракте она долго не продержится»,
а «быстро превратится в слабую конфедерацию с преобладанием разобщенных этнических, культурных и политических групп, у которых общим будет разве что проживание на определенной территории, некогда представлявшей собой территорию Соединенных Штатов. Если эта
внешняя угроза будет незначительной, периодической, неопределенной, то американцы, по его мнению, «так и не найдут в своем обществе
согласия относительно роли “американской веры”, английского языка и стержневой культуры в формировании национальной идентич136

Глава 10. Национальное и международное

ности»4. Отталкиваясь от этой мысли, историю Соединенных Штатов
с XIX по ХХI в. можно легко представить себе как бесконечный поиск
такого врага, будь то в Латинской Америке, в Азии, в Африке или в Европе. Неудивительно, что в силу своей особой «представительности»
(размеров и военной мощи) Россия занимает «почетное» первое место
на шкале внешних врагов США.
Вернемся, однако, к международному праву. Не вызывает сомнения утверждение проф. С.В. Бахина (СПбГу) о том, что «в прокрустово
ложе тех теоретических конструкций, которые выявлены теорией права применительно к национальному праву, отнюдь не всегда можно
уложить то, что свойственно праву международному»5.
Проблеме взаимоотношения национального и международного
права в контексте общей теории права им уделяется особое место. Жаль,
однако, что автор не обратил своего внимания на систему британского
права, как такой национальной системы, которая наименее всего восприимчива к рецепции международно-правовой нормы. Ведь это именно они, англосаксы, не «отваживаются» посмотреть на международное
право in corpore, т.е. в целом, отыскать его суть и оценить как явление sui
generis6*. При этом автором приводится высказывание мэтра советской
международно-правовой науки, профессора Г.И. Тункина, который
считал, что «сравнение международного права и внутригосударственного справедливо и полезно (курсив мой. — Б. М.), но при том непременном условии, что при этом не будет упускаться из виду, что они функционируют в разных социальных системах»7.
Отсюда не совсем правомерны, на наш взгляд, взаимоисключающие
подходы к этой проблеме. Так, нельзя не согласиться с мнением о том,
что в контексте существующего на планете «правового полиморфизма»
(разнообразия правовых систем) каждое государство вправе «самостоятельно» решать вопрос о соотношении национального и международного права (хотя на практике так в большинстве случаев и происходит!).
«Такой субъективный подход к своим обязательствам по международному праву, — справедливо отмечает С.В. Бахин, — едва ли совместим с принципом pacta sunt servanda, предполагающим безусловность
международных обязательств государств»8. Но подобная часто встречающаяся ситуация, отметим, есть всего лишь отражение вечного спора
* Рассматривать МП in corpore англосаксы отказываются неспроста: в противном
случае к обвинениям России в «нарушении территориальной целостности Украины»
им пришлось бы присовокупить положения «Декларации о принципах международного права», принятой Генассамблеей ООН 24 октября 1970 г., в которой территориальная
целостность государства может быть поставлена под вопрос в случае нарушения им прав
и свобод части или частей населения, проживающего на территории этого государства.

137

Часть III

между нормативизмом и реализмом, которым пронизана вся история
человечества! В этой связи любые попытки решить этот спор hic et hoc
с учетом добровольного, по сути, характера МП, по меньшей мере самонадеянны. Но, отказавшись от поиска некой «объективной истины»,
не стоит в то же время «признавать легальным любой подход, который
тому или иному государству предпочтителен и соответствует его геополитическим интересам»9. Ибо истина всегда конкретна и находится гдето «посередине». Нельзя бесконечно уповать на то, что «долженствование», которое заложено в основу лишенного функции принуждения
МП (если рассуждать реально), может позиционировать себя выше национальных интересов, исторических комплексов, фобий и, конкретно,
специфики правовой системы того или иного государства.
Наиболее ярко релятивистский подход к МП свойственен именно
англо-американскому праву, которое заточено на достижение сугубо
конкретных целей. И в этой связи было бы ошибкой не выделять его
как нечто стоящее «особняком» даже внутри существующего правового
полиморфизма. Для убедительности приведем еще одну цитату из вышеупомянутой статьи: «Мы имеем в виду, будет ли суд, применяющий
реципированную норму, ориентироваться на толкование и практику
реализации, которые сложились применительно к данной норме в изначальном правопорядке или будет вырабатывать собственную интерпретацию и порядок применения. В последнем случае мы должны вести
речь не об имплементации нормы из другой правовой системы (международного права. — Прим. авт.), а, по сути дела, о появлении новой нормы, созданной по образцу и подобию существующей в другом правопорядке.
Собственно говоря, рецепция в подавляющем большинстве случаев к этому
и сводится» (курсив мой. — Б. М.)10. Но, ведь это и есть пример прецедентного толкования писаной нормы закона согласно англосаксонскому «общему праву»! Странно, что буквально на следующей странице
автором выдвигается «безапелляционное» суждение о том, что «нормы
международного договора должны толковаться не по правилам интерпретации внутригосударственных положений того или иного из его
участников, а согласно положениям международного догвора»11. Увы!
«Должное» на практике не всегда означает «сущее» …
На наш взгляд, международное право не имеет права (да простят
автору эту тавтологию!) замыкаться на голый академизм. Международно-правовая наука не может оставаться в стороне от происходящего
в реальном мире: слишком уж высоки «ставки»! Формула К. Мейера:
«Право — юристам, практика — нам» — это прямой путь к окончательному торжеству права силы в мировой политике.
138

Глава 10. Национальное и международное

Академические споры хороши, если они не препятствуют трезвой
оценке происходящего. Кризис международного права, наблюдаемый
в наши дни, когда МП буквально на каждом шагу англосаксы пытаются
подменить неизвестно откуда взявшимися «правилами», к сожалению,
не сводится к одним лишь «пространным рассуждениям». Отрицать
его — значит сознательно закрывать глаза на реальность. Очевидно,
что восприятие международно-правовой нормы в любой стране всегда было, есть и будет окрашено национально-культурной спецификой (недаром же юристы говорят, например, о «латиноамериканской»
школе международного права!). «Подобно дереву, правовая норма всеми корнями привязана к породившей ее правовой системе, удалить ее
из конкретного правопорядка означает не что иное, как лишить корней,
которые обеспечивают ее существование»12, — утверждает С.И. Бахин,
и в этом с ним нельзя не согласиться. К более углубленному изучению
этих корней с самых разных, а не только с юридической, точек зрения
необходимо перейти, чтобы лучше понять, где, как и когда могут лучше
утвердиться нормы международного права в том новом мировом порядке, который сегодня проходит трудный этап становления.
Примечания
1

Huntington S. The Clash of Civilizations. L.: Simon and Shuster, 1998. P. 283.
Foreign Aﬀairs. 2019. No. 5. P. 15–27.
3
Фримен Ч. «Дипломатия — утраченное искусство?» // Россия в глобальной
политике. 2015. № 5. C. 28, 39.
4
Хантингтон С. Кто мы? М.: Транзиткнига, 2004. C. 44, 47, 279.
5
Бахин С.В. Реинкарнация общей теории международного права // «К упрочению правопорядка в мире на основе Устава ООН»: Материалы международной
научно-практической конференции, посвященной 30-летию «Московского журнала международного права» (Москва, 20–21 октября 2021 г.). М.: МГИМО-Университет, 2022. C. 15.
6
Там же.
7
Приводится по: Бахин С.И. Указ. соч. С. 20.
8
Там же. С. 27.
9
Там же. С. 28.
10
Там же. С. 37.
11
Там же. С. 39.
12
Там же. С. 36.
2

139

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Когнитивные диссонансы, периодически возникающие между Россией и странами англосаксонского «мира», носили и будут носить системный
и мало зависящий от текущей политической и экономической конъюнктуры характер.
Когда мы говорим об этом, то имеем в виду всю сферу познания в целом. Она не сводится исключительно к экономике, политике, социологии
или юриспруденции, а преодолевает их на более высоких ступенях гнозиса. Здесь стоит привести слова Концепции внешней политики России
от 31 марта 2023 г. о «деградации культуры диалога» в международной сфере
и об «остром дефиците доверия и предсказуемости» в международных делах.
«Доверие» и «предсказуемость» — это такие материи, которые относятся,
скорее, к сфере духа, чем к материальной сфере. Их отсутствие — следствие
все углубляющегося взаимного непонимания на базисном, «ценностном»,
так сказать, уровне, когда стороны говорят, казалось бы, об одном и том же,
но суть вещей понимают по-разному. За столетия, прошедшие со времени
окончательного оформления системы «общего права», ее составляющие
как раз и стали главными компонентами того гнозиса, с которым представители англосаксонского цивилизационного архетипа, независимо от их
национальности, религии, расы, пола, профессии, социального статуса
и прочего подходят к осмыслению основных мировых реалий.
Сегодня, однако, предел незнания общественности («коллегии присяжных» — ?) и сила убеждения адвокатов зыбкого «status quo» начинают
все больше истончаться под влиянием объективных обстоятельств. Складывается тенденция к слому тех демагогических принципов, на которых
ранее строились западные общества, и к замене их новыми. Прогрессирующий отрыв «иррационального» права от «позитивного» грозит западным
обществам либо ползучей фашизацией, либо окончательной релятивизацией всего и вся. Попытки замаскировать этот отрыв путем интеллектуального перепрограммирования сознания людей («манкуртизация»), чреваты
умственной и физической деградацией западных обществ.
Национальное правосознание и национальная правовая культура в самом широком смысле этих понятий (включая сюда же правила общежития, бытовые традиции и долженствования, элементы обрядовости и т.д.),
а также общая национальная культура и психология сегодня становятся
более значимыми доминантами развития социумов, чем, например, ранее экономика. Этот вывод заставляет по-новому подойти и к принципу
равенства. При безусловном признании юридического равенства индивидуумов, государств и целых цивилизаций, настала, наконец, пора критически переосмыслить тезис Томаса Джефферсона: «Все люди рождаются
равными» в «Декларации независимости» США (All men are created equal).
Он, во-первых, противоречит данным современной науки, а во-вторых,
игнорирует очевидные даже для невооруженного глаза цивилизационно-

140

культурные различия между людьми, народами и целыми цивилизациями,
создавая иллюзию того, что все должны придерживаться одинаковых (при
этом непременно англосаксонских!) представлений о том, как следует обустраивать жизнь на планете.
Признавая естественное неравенство необходимым условием установления полицентричного мирового порядка (а что такое разнообразие,
как не de facto примирение с конструктивным не-равенством?), автор считает, что из факта такого неравенства, разумеется, не следует извлекать
никаких субъективных оценок. Их произвольная раздача слишком дорого
обошлась человечеству в прошлом. В своей работе он не преследовал цель
намеренно «очернить» англосаксов (для этого хватает их собственных усилий!), но, подчеркивая некоторые особенности системы «общего права»,
стремился показать отличие их правосознания и мировидения от аналогичных качеств других народов, в том числе русского. Русский (российский) психогенотип, очевидно, также не свободен от недостатков, но их
рассмотрение не входило в задачу автора, да этого не позволил бы сделать
объем его скромного труда.
В завершение автор считает возможным предположить, что в основе
культурно-психологической пропасти, которая разверзлась между русским и англосаксонским «мирами», лежит тесно связанное с разницей их
правовых систем коренное различие в представлениях о «силе» и «слабости». Если верить русским былинам и эпосам, а также некоторым аналитическим трудам, остановиться на которых автору этой книги опять-таки
не позволил объем, то особая «уступчивость», транслируемая у нас как знаменитый «жест доброй воли», вообще присуща российскому цивилизационному архетипу, где сильный всегда готов протянуть руку помощи более
слабому. Возвращаясь к истории, можно вспомнить вступление России
в Первую мировую войну ради спасения Сербии, бросок двух неподготовленных русских армий в Восточную Пруссию в самом ее начале ради спасения Парижа и т.д. Интересно, как сложилась бы послевоенная расстановка
политических сил в Европе, если бы Сталин в срочном порядке не откликнулся на призыв США и Англии ускорить наступление советских войск
в ответ на поражение англо-американцев в Арденнах в декабре 1944 г.?
А ведь Советский Союз тогда вполне мог бы позволить себе «роскошь» победить в одиночку…
В глазах англосаксонского судьи любая уступка — это признак слабости.
Благородство и благодарность в политике англосаксам не присуща изначально, поэтому неуместны и всякие упования на эти качества. Равным образом
не оправдывается и расчет на «дружбу» с представителями англосаксонского «мира». «Друга Билла» и прочих «друзей» на Западе у России никогда не было и не будет. Как на боксерском ринге, когда за первым ударом
в челюсть сразу должен последовать второй, слабость, выказанная одной
из сторон в состязательном процессе, — это не что иное, как приглашение
к новому удару. Не будем забывать о том, что бокс есть исконно британский
вид спорта. В этом смысле наши попытки объявить спорт вне политики зву-

141

чат крайне неубедительно. Падение на «ринг» проигравшей стороны обычно сопровождается политкорректным: “nothing personal, pal, it`s only business!”,
но это не меняет сути дела. Поистине, прав был герой бессмертного романа
М. Митчелл «Унесенные ветром», когда говорил: «Англия никогда не выступает на стороне побежденного. Потому-то она и Англия».
Главное практическое предложение автора данной книги заключается в том, чтобы перестать, наконец, считать релятивистское отношение
англосаксов к международному праву и, как следствие, односторонний
и агрессивный характер их внешней политики чем-то скоротечным, что со
временем может «пройти». Если и «пройдет», то, по-видимому, очень нескоро и лишь в одном-единственном случае: когда мы откажемся от соблазна видеть в англосаксах себе подобных по правовому сознанию, образу
мыслей, поведенческим характеристикам и культуре общения.
Проповедуя правила джентльменства в отношении себя любимых,
всех остальных британские лорды традиционно исключали из неписаных
правил своего кондуита. Рыцарский вариант «Иду на Вы»: с открытым забралом и прочими чудачествами, который могла позволить себе большая
и не в меру благородная (и даже подчас благодушная) Россия, категорически не подходил для цивилизации, основанной биржевыми спекулянтами.
Длинные смыслы великой Евразийской державы диктовались ее длинным
временем и немереными пространствами. Барышникам же, озабоченным
деланием из времени денег, для осмысления бытия хватало одних текущих
«обстоятельств» и прогибаемого под них права.
Знаменитый keep smiling! американца, возведенный в ранг поведенческого стереотипа, больше не должен никого обманывать. За его белозубой
улыбкой и крепким рукопожатием может скрываться только то, что он «любезно» приглашает вас выступить в качестве стороны какого-то «процесса», выиграть который вам не позволят.
Трезвое отношение к политико-правовой и поведенческой культуре
англосаксов поможет нам в будущем избегать таких затруднительных ситуаций, на которые потом придется реагировать радикальными методами.
Очевидно, что если налаживание равноправного партнерства между нашими столь разнящимися «мирами» когда-нибудь и станет возможным,
то лишь на отдельных направлениях сотрудничества и при наличии строго
взаимообусловленных интересов.
Понятие «стратегической стабильности» не должно при этом замыкаться исключительно на отношениях России и США, а подразумевать
всемерное наращивание общего экономического, военного, информационно-культурного и прочего потенциала самой России.
Одновременно необходимо всемерно укреплять связи русского мира
с представителями цивилизационных архетипов Азии, Африки и Латинской Америки в пользу «консолидации усилий государств, выступающих
за всеобщее уважение к международному праву и укрепление его роли
как основы международных отношений» (как это отмечено в КВП России
от 31 марта 2023 г.). И наконец, в качестве более отдаленной цели следует

142

наметить перспективы налаживания такого же сотрудничества с близкими
нам по правосознанию государствами континентальной Европы. Хочется
верить, что в силу нашей общей принадлежности к романо-германской
правовой семье эти страны, особенно страны католической Южной Европы, когда-нибудь окажутся готовы разделить с нами общие представления
о новом международном порядке, который будет основываться на четком договорном начале, а не на каждый раз меняющихся «прецедентах»
и «правилах».
Отсюда вытекает необходимость более четкого определения цивилизационно-культурных различий в отношении к праву, особенно международному, со стороны представителей разных наций и цивилизаций на нашей
планете. Признание этих различий в режиме sine ira et studio должно приглашать к процессу переговоров абсолютно равных сторон. Иначе проблема
восстановления доверия в международных делах может затянуться надолго.
Решение нынешних и будущих кризисных ситуаций в мире ускорится лишь благодаря прекращению монополии англосаксов на истину в мировой политике и в сознании людей, с заменой ее новым менталитетом,
основанном на приоритетах и ценностях полицентричного мира. По мере
дезактивации нынешней турбулентности, которая, хочется надеяться,
не приведет к глобальной катастрофе, и после того, как нынешние великие державы «подвинутся», допустив в свой «избранный клуб» новых, динамичных игроков, мир начнет приходить к упорядоченному состоянию,
а международное право восстановит свою значимость и авторитет.
Этот мир, однако, не будет исключительно «добрым». В нем сохранятся и противоречия, и конфликты. Сохранятся, скорее всего, и войны.
Природа человека, несмотря на тысячелетия, прошедшие после того,
как он впервые осознал себя таковым, остается неизменной. Но частота
и масштабы грядущих войн будут неизбежно сокращаться за счет растворения негативных сторон англосаксонского право- и мировидения на фоне
цивилизационно-культурных предпочтений иных народов. Порядок, основанный на принципе признания взаимных интересов, будет нуждаться
в международном праве, ибо «Мир — это признание права другого» (Бенито Хуарес)*.

* Бенито Хуарес (1806–1872) — президент Мексики.

143

Научное издание

Мартынов Борис Федорович

АНГЛОСАКСЫ
Кто они?

Формат 60×901/16. Усл. печ. л. 9,0.
ООО Издательство «Аспект Пресс»
111141, Москва, Зеленый проспект, д. 3/10, стр. 15.
E-mail: info@aspectpress.ru; www.aspectpress.ru
Тел. 8 (495) 306-78-01, 306-83-71
Отпечатано: АО «Т 8 Издательские Технологии»
109316, Москва, Волгоградский проспект, дом 42, корпус 5.
Тел.: 8 (495) 221-89-80