СОВРЕМЕННАЯ
ИРАНСКАЯ
НОВЕЛЛА

ЕШЛ
ИРАНСКАЯ
НОВЕЛЛА

60-70 ГОДЫ

Перевод с персидского

МОСКВА
«ПРОГРЕСС»
1980
Составитель Дж. Дорри

Предисловие Р. Левковской

Редактор А. Михалев

Современная иранская новелла. 60—70 годы. Сбор-
ник. Пер. с перс.

Книга знакомит читателей с многогранным твор-
чеством двенадцати иранских новеллистов, заявив-
ших о себе в «большой литературе» в основном в 60—
70 годы. В число авторов сборника входят как уже из-
вестные в нашей стране писатели — Голамхосейн Саэ-
ди, Феридун Тонкабони, Хосроу Шахани, —так и ли-
тераторы, чьи произведения переводятся на русский
язык впервые, — Надер Эбрахими, Ахмад Махмуд,
Эбрахим Рахбар и другие.

Рассказы с остросоциальной тематикой, лирические
новеллы, бытовые и сатирические зарисовки создают
правдивую картину жизни Ирана в годы монархичес-
кого режима, дают представление о мировоззрении и
психологии иранцев.

© Составление, предисловие и перевод па русский
язык, кроме рассказов, отмеченных в содержании
знаком *, издательство «Прогресс», 1980.

70304-155

006(01)-80

105—80

4703000000
ЗА НАРЯДНЫМ ФАСАДОМ

Казалось бы, не так давно в древней столице Ирана
Персеполисе с необыкновенной пышностью отмечалось
2500-летие основания Персидской империи... Процессии
богато разодетых всадников, толпы статистов в экзотиче-
ских костюмах воссоздавали в монументальных живых
картинах страницы двадцатипятивековой истории госу-
дарства, подарившего человечеству одну из величайших
цивилизаций. По замыслу устроителей юбилея торжества
должны были подчеркнуть незыблемость монархического
режима в Иране, доказать освященность, этого строя тыся-
челетними традициями и продемонстрировать всему миру
благополучие и процветание современного Ирана.

Благополучие, процветание, прогресс, небывалый эко-
номический подъем — эти слова последние несколько лет
не сходили со страниц официозных иранских газет, и
внешне вроде бы ничто не предвещало стремительного
развития событий, потрясших Иран в феврале 1979 года.

Рухнул нарядный фасад, которым шахское правитель-
ство и нажившаяся на нефтяном буме элита пытались об-
мануть мировую общественность. Страну захлестнула волна
народного гнева. Монархический режим пал, и с его паде-
нием был окончательно развенчан миф об «иранском фе-
номене», об идеальном обществе социальной гармонии и
всеобщего благоденствия.

Книга, которую вы сейчас держите в руках, во многом
поможет вам понять причины, вызвавшие революцию в
Иране, познакомит со сложным переплетением проблем,
тяжким грузом придавивших иранский народ, расскажет
о быте, мировоззрении и психологии современных иран-
цев.
Ведущий жанр современной иранской литературы —
новелла начала особенно интенсивно развиваться с 30-х
годов нашего века. Реалистическое направление в новел-
листике заложили крупнейшие мастера персидской прозы
Садек Хедаят (1903—1951) и Мохаммад Али Джамаль-
заде (род. 1892). Советским читателям хорошо известны
также имена Садека Чубека (род. 1916) и Джалала Але
Ахмада (1923—1969), углубивших тенденции критическо-
го реализма и наполнивших свои рассказы острой соци-
альной проблематикой.

Последние два десятилетия ввели в иранскую новел-
листику новые имена, выдвинули новых авторов, и сейчас
их творчество — значительное явление литературной жиз-
ни страны. Творческая биография нового поколения лите-
раторов складывалась в годы серьезных испытаний — ис-
пытывалась не только их верность реалистическому
искусству, но и гражданское мужество. В условиях деспо-
тического режима, строго регламентировавшего духовную
жизнь страны, в литературе подавлялось любое проявле-
ние свободомыслия, преследовалось все, что противоре-
чило политике правящих кругов. «Литераторов, осмелив-
шихся правдиво писать о положении бедняков, об
удушающей атмосфере беззакония и произвола, арестовы-
вали, бросали в тюрьмы, подвергали нечеловеческим пыт-
кам»— так вспоминает недавнее прошлое известный иран-
ский писатель Голамхосейн Саэди1.

И все же силы прогрессивной литературы развивались
и крепли, преодолевая препоны цензуры, мутный поток
мещанской беллетристики, веяния реакционных течений
буржуазного искусства Запада, стремление властей пре-
вратить художественное творчество в орудие официальной
пропаганды.

Читателям этого сборника предстоит встреча с двенад-
цатью иранскими писателями, пришедшими в большую
литературу в основном в 60—70-е годы. Некоторых авто-
ров, таких, как Голамхосейн Саэди, Фери дун Тонкабони,
Хосроу Шахани, в нашей стране уже знают по выходив-
шим ранее переводам, но большинство имен читатели от-
кроют для себя впервые.

Рассказы, включенные в книгу, весьма разнообразны
как по творческому почерку, так и по мировосприятию их

1 «В гостях у автора повести «Страх». — «Литературная газе-
та», 16 мая 1979 г.
создателей, обладающих различным жизненным и профес-
сиональным опытом. Одни из них уже достаточно четко
проявили себя в новеллистике, другие еще ищут свою ма-
неру, свой стиль. Все это делает содержание сборника до-
вольно пестрым. Однако в книге ощутимо проступает и
объединяющее всех авторов начало — острый интерес к
актуальным проблемам иранской действительности, стрем-
ление правдиво отобразить жизнь своих современников с
ее сложностями и противоречиями.

Социальной насыщенностью и критической направлен-
ностью отмечены прежде всего те произведения, которые
самой «материей» сюжета изобличают демагогию апологе-
тов так называемой «белой революции», или «революции
шаха и народа». Таковы открывающие сборник новеллы
Голамхосейна Саэди «Дандиль» и «Пожар». События, про-
исходящие в первой из них, вводят нас в мир городского
«дна», в район грязных притонов и трущоб. Но и здесь
существуют «одни и другие», и здесь господствуют те же
жестокие законы, что и в обществе почище, от которого
отторгнуты дандильцы, только действуют эти законы гру-
бее, обнаженнее, воспринимаемые как норма, установлен-
ная самой жизнью. Никого по-человечески не тревожит
судьба девочки, обманом завлеченной в заведение Мадам
и ставшей приманкой для клиентов с тугим кошельком.
Лаконичное, внешне бесстрастное, без малейших ноток
мелодраматизма повествование, психологически убеди-
тельные детали воссоздают атмосферу цинизма, равноду-
шия и праздного любопытства, с которыми обитатели
Дандиля наблюдают надругательство над человеком. Ощу-
щение обыденности происходящего усиливается комичес-
кими и натуралистическими эпизодами. И эта обыденность
трагической в своей безысходности ситуации особенно
потрясает, заставляет задуматься о несовершенстве мира,
в котором утрачено уважение к высшему смыслу бытия—
человеку.

В иную обстановку переносит читателя новелла «По-
жар». В ней писатель рассказывает о быте и нравах тор-
гашеской среды, где всем управляют принципы собствен-
нической морали, где стремление к «сытой жизни» обес-
ценивает подлинно человеческие качества. С присущим
ему искусством реалиста-психолога Саэди показывает, как
в критической ситуации обнажается в людях то глубинное,
что в обычных условиях проявилось бы не в столь резкой
форме. Пламя пожара высветило истинную сущность
слов, поступков и помыслов персонажей новеллы.

С рассказами признанного мастера прозы Голамхосей-
на Саэди тематически перекликается ряд других произве-
дений сборника, звучание которых также определяют со-
чувствие к бедам бесправных и обездоленных и неприятие
трезвой, бездушной морали состоятельных слоев общества.

В рассказе «На память нашему счастливому будуще-
му» Надер Эбрахими, пожалуй, более «открытым текстом»,
чем Саэди в «Даидиле», разрушает «оптимизм» буржуаз-
ного мира. Несколько коротких школьных сочинений на
тему «Моя биография». В каждом из них рассказывается о
своем, сокровенном, но все вместе они выливаются в мрач-
ную повесть о неизбывной нужде, неодолимых трудностях,
о полуголодном существовании, на которые обречены
семьи бедняков. Это действительно, как говорит учитель-
ница, потрясенная открывшейся ей правдой жизни, «убе-
дительное подтверждение никчемности пустых лозунгов и
ваповедей лживых пророков нашего века».

Но если в грустных сочинениях маленьких авторов нет-
нет да и мелькнет слабый лучик надежды на что-то луч-
шее в их жизни, которая только начинается, то герою
новеллы Аббаса Пахлавана «Стук молотка» уже ничто не
может помочь. Мотив непрочности социального бытия че-
ловека труда в буржуазном обществе пронизывает содер-
жание этого рассказа.

В мире несправедливости и жестокости живут и герои
новеллы Феридуна Тонкабопи «Происшествие». Опи начи-
нают задумываться над тем, какие же злые силы опреде-
ляют судьбы людей, заставляя одних становиться на путь
преступлений или хвататься за любую работу, лишь бы
не умереть с голоду, других — погибать только за то, что
попытались отстоять свое право жить по-человечески, а
третьих — преследовать этих смельчаков и охранять покой
и благополучие четвертых. К ответу на этот вопрос и ве-
дут монологи участников драматической истории, состав-
ляющей основу сюжета.

Осуждая все, что несут человеку бесправие и униже-
ние, иранские писатели по-прежнему часто обращаются
к теме пагубной «власти тьмы», власти религиозных пред-
рассудков и суеверий, косности и феодальных пережитков.
Трагична история, рассказанная Аббасом Пахлавапом в
новелле «Кончина», с ее страшным исходом, к которому
привел фанатизм невежественных людей. Невесело звучит
и другой его рассказ —«Макси», герой которого размыш-
ляет о живучести старых представлений и обычаев, скры-
вающихся за фасадом внешних изменений. Когда-то за-
брасывали камнями женщин, осмелившихся открыть лицо,
сейчас — другие времена, на смену чадре пришло евро-
пейское платье, но женщина, как и раньше, далеко не
чувствует себя свободной. Зато не может не вызвать улыб-
ку ситуация, в которой оказалась молоденькая Сури в но-
велле Махшид Амиршахи «Поминание». Любимая герои-
ня писательницы, она выступает во многих ее произведе-
ниях то еще совсем маленькой девочкой, то школьницей,
то уже взрослой женщиной, но всегда пытливо вглядыва-
ется в жизнь, стараясь понять мотивы поступков окружа-
ющих ее людей и дать им свою оценку. Так и здесь в ее
эмоциональном, полном метких наблюдений и забавных
характеристик рассказе о том, как ей пришлось участво-
вать в сложной церемонии поминания ее бабушки, убеди-
тельно раскрываются фальшь и лицемерие навязанных ре-
лигией обрядов. Показное благочестие остроумно высмеи-
вается и в рассказе Хосроу Шахани «Попутчик». Вместе
с его простодушными героями приходится только удив-
ляться чудесам притворства святоши-хаджи, его умению
легко перевоплощаться из «истинного почитателя аллаха»
в отчаянного выпивоху и картежника и снова — в добро-
детельного наставника паствы.

Прогрессивные писатели подвергают язвительной кри-
тике доходящие до абсурда бюрократизм, демагогию, кор-
рупции и очковтирательство — характерные черты госу-
дарственного аппарата в монархическом Иране. Лаконич-
ная зарисовка Голамхосейна Саэди «Церемония знакомст-
ва», ироничный рассказ Аббаса Пахлавана «Торжествен-
ное открытие» и острый фельетон Хосроу Шахани «Зло-
ключения Боруджали» — яркие образцы социальной са-
тиры, одного из ведущих направлений в иранской новелли-
стике последних лет.

Новое поколение новеллистов активно выступает и про-
тив уродливых форм модернизации общества, и особенно
против растлевающего влияния привнесенной извне бур-
жуазной морали и культуры. Эта проблема, серьезно бес-
покоящая передовую общественность Ирана, затрагивает-
ся в новелле Хушанга Голыпири «Сквозь плетеную
ширму». В конкретной жизненной сцепке писатель не
только раскрывает изнанку «американизации» быта иран-
цев, разрушающей их нравственные и моральные устои,
но и заставляет своих юных героев близко соприкоснуться
с неприглядной и грубой действительностью, так не похо-
жей на ту «сладкую, красивую жизнь», которую реклами-
руют иностранные фильмы и журналы.

В круг проблем, волнующих иранских новеллистов,
входит и влияние на жизнь бедноты экономического подъ-
ема, наблюдавшегося в стране после проведения буржу-
азных реформ начала 60-х годов, — главного козыря офи-
циальной пропаганды в ее утверждениях о том, что пра-
вительство неустанно заботится о благосостоянии народа.
Об этой «заботе» рассказывается, в частности, в новелле
Ахмада Махмуда «Наш городок». Писатель показывает
оборотную сторону буржуазного прогресса, промышленно-
го бума, чреватого новыми тяготами для жителей окраин-
ных провинций. Значительную смысловую нагрузку песет
на себе психологический аспект произведения: повествова-
ние ведет подросток, еще почти ребенок, который пока не
все понимает, но о многом догадывается и пытается сам ра-
зобраться в представших перед ним жизненных сложно-
стях и противоречиях, как бы заново открывает для себя
окружающий мир, остро ощущая его несправедливость.

В последние годы иранские писатели все чаще подни-
мают проблемы, связанные с изменениями в психологии
людей и их взаимоотношениях в условиях ускоренной ка-
питализации страны. Одна из них — актуальная сейчас
для литератур многих стран Запада и Востока проблема от-
чуждения личности, духовной разобщенности людей—про-
ходит и через ряд рассказов сборника. Их герои чувствуют
себя одинокими и затерянными в большом и равнодушном
мире. Нередко одиночество ведет к нарушению душевного
равновесия человека, толкает его на необъяснимые по-
ступки, рождает мысли о самоубийстве. Гнетущее созна-
ние собственной ненужности и бессилия изменить что-ли-
бо в своей судьбе выливается у героя новеллы Эбрахима
Голеста^а «Мертвый попугай» в ненависть к тем, кто еще
может радоваться жизни, не испытав ее горечи. Попытка
несчастного покончить с собой не удалась, но для него,
как заметил его сосед, угадавший трагедию этого жалкого
человека, «избежать смерти, пожалуй, хуже, чем умереть».

Стена отчужденности, непонимания порой вырастает и
между близкими и любящими друг друга людьми. Так, в
рассказе Махшид Амиршахи «Сквозь туман ущелья и до-
рожную пыль...» внутренние монологи-размышления мужа
и жены, возвращающихся с юга домой, проникнуты еще
не остывшей нежностью друг к другу, желанием нарушить
тягостное молчание. Но эти чувства так и остаются глубо-
ко скрытыми, невыраженными, и в протяжном гудке клак-
сона женщине слышатся «печаль расставания, горечь раз-
луки и отчаяние одиночества».

А в новелле Ахмада Масуди «Работа как работа», опи-
сывающей будни санитарного карантина, даже коллектив,
в котором, казалось бы, людей должно объединять общее
дело, представляет собой одиночек, ничем не связанных
друг с другом.

Однако трактовка иранскими новеллистами темы ду-
ховного разъединения людей дается с гуманистических
позиций. Одиночество, отчужденность личности в их рас-
сказах предстают не как естественные, абсолютно прису-
щие человеку состояния, что нередко характерно для
западной «литературы отчуждения», а как нечто противо-
речащее его подлинной природе. И герои их всегда стре-
мятся, хотя чаще безуспешно, преодолеть барьер непони-
мания и разобщенности между людьми. Во всем этом
нельзя не видеть признания писателями неблагополучия
общества, в котором разрушаются нормальные отношения
и люди лишаются радости общения, дружбы, любви.

Животворную силу и красоту непреходящих человечес-
ких ценностей, которые рискуют быть сметенными расче-
том и бездушием, утверждает в своих новеллах Эбрахим
Голестан. «Это было давно» —глубоко лиричная история
первой любви, оставшейся в памяти героя рассказа самым
счастливым и светлым мгновением его жизни. Характер
повествования, эмоционального и вместе с тем нарочито
замедленного, с подробной детализацией ситуаций и свя-
занных с ними переживаний, подчеркивает особую береж-
ность рассказчика к малейшим нюансам испытанного им
когда-то душевного порыва, желание хотя бы в воспоми-
наниях ощутить еще раз его искренность и чистоту.

В лирической тональности выдержан и другой рассказ
Голестана — «Прокол». Незатейливая сюжетная канва
служит здесь своеобразным руслом движения мыслей,
чувств, настроений героев — отца и его девятилетнего сы-
на, может быть впервые оказавшихся вдвоем вне привыч-
ной домашней обстановки. Прямота, с какой ребенок смот-
рит на мир, его непосредственность в чувствах и суждени-
ях о различных явлениях жизни заставляют и отца
по-новому взглянуть на многое, к чему он уже давно стал
равнодушным, почувствовать живительное тепло близо-
сти, возникающей между ним и сыном.

К рассказам Голестана близки по своему замыслу и
эмоциональному настрою новеллы Феридуна Тонкабони
«Бабушка не спала» и «От бульвара до Дарбанда и обрат-
но». Сознание, что он доставит радость любимому челове-
ку, увидит благодарную улыбку, делает счастливым ма-
ленького продавца лотерейных билетов, и «мир уже не
кажется ему замкнутым пространством, где с утра до вече-
ра приходится надрываться ради одного риала и пяти
шахи». Искреннее слово участия, бескорыстная доброта
незнакомого, случайно встретившегося человека воскре-
шают в сердце женщины, испытавшей все унижения, свя-
занные с «древнейшей профессией», давно угасшие мечты
о любви, надежды на счастье. В этих новеллах, как и в
«Происшествии», Феридун Тонкабони предстает перед чи-
тателями мастером тонкой психологической разработки
характеров.

Под знаком протеста против бездушия буржуазного
общества, развитие которого все явственнее ведет к стан-
дартизации человеческого бытия, к его духовному пища-
нию, раскрывается иранскими новеллистами и трагедия
личности, подавленной и обезличенной пустотой и бес-
цельностью жизни. По существу, это один из аспектов
сквозной для литературы Ирана проблемы «маленького
человека», и в разработке этого аспекта особенно очевидна
преемственность гуманистических традиций в творчестве
новеллистов разных поколений.

Тяготится серыми, монотонными буднями герой расска-
за Надера Эбрахими «Человек с окраины». Символом яр-
кой, полнокровной жизни этому скромному, ничем, кроме
разве своей хромоты, не примечательному сапожнику пред-
ставляется мир спорта. Но он и сам понимает, что его меч-
та войти в этот мир, стать другом и утешителем чемпио-
нов невыполнима. У рассказа, правда, счастливый конец:
сапожнику повезло, он познакомился и даже провел це-
лый вечер с одним из своих любимцев. Но ведь, вероятнее
всего, прославленный чемпион уже на следующий день за-
будет о маленьком, смешном человечке, и тому еще теснее
покажутся стены мастерской, увешанные портретами его
кумиров. Тоскливо и однообразно тянутся дни и героев
новелл Эбрахима Рахбара. Их унижает ощущение собст-
венной незначительности, отсутствие высоких целей и
стремлений, никому не нужная чиновничья работа и в то
же время страх потерять ее. Ведь даже робкая попытка
защитить свое человеческое достоинство, на которую отва-
жился мелкий банковский служащий в рассказе «Обида»,
грозит ему увольнением. Неудовлетворенности и опусто-
шенности своих персонажей писатель противопоставляет
мир естественной гармонии, заключенной в природе. К ней
устремляется изнемогающий от тоски и скуки герой но-
веллы «Ожидание любви». За городом, среди зелени и ве-
сеннего цветения, он ощущает давно уже не испытывав-
шийся им прилив сил, чувствует себя способным преодо-
леть трудности, любить людей и быть нужным им.

Духовное опустошение человека, поглощенного рути-
йой обыденности, — этот мотив присутствует и в новелле
Хушанга Голыпири «Как всегда». Однако он подчинен
здесь решению иной проблемы, проблемы выбора образа
жизни в мире зла и несправедливости. Как жить? Прини-
мать ли этот мир таким, какой он есть, или отвергнуть
его? Приспособиться к его законам или сопротивляться
им? Таковы вопросы, составляющие нравственно-философ-
скую основу проблемы, поднимаемой писателем. Он не
дает на них прямого ответа. Но в переплетении судеб сво-
их героев, в их внутренних конфликтах показывает, как
уныла и бессодержательна жизнь тех, кто стремится уйти
от жестокой действительности в устоявшийся, раз и на-
всегда заведенный порядок существования, тех, кто видп г
в неизменности привычного спасение от треволнений ми-
ра. Правда, образ героя, выбравшего иной путь и погиб-
шего, очевидно, от полицейской пули, очерчен весьма
бледно. Приглушенно, в самых глубинных пластах пове-
ствования упоминается и о политических событиях, веро-
ятно начала 60-х годов, о стычках полиции с рабочими.
Такая «нераскрытость» наиболее острых фабульных мо-
ментов, скорее всего, объясняется гнетом цензуры. На от-
кровенно политические темы в 70-е годы было наложено
особенно строгое табу, и иранские писатели обращались к
ним с большими предосторожностями. (Так, в новелле
того же Хушанга Голыпири «Человек в красном галсту-
ке» критика внутриполитического курса шахского прави-
тельства, направленного на подавление элементарных
прав и свобод, дается в оболочке юмористического, паро-
дирующего приемы дешевых детективов рассказа о тупо-
ватом, но ретивом в своем служебном рвении полицейском
агенте, то и дело попадающем в нелепые ситуации и дово-
дящем выполнение инструкций по сбору сведений об
«объекте наблюдения» до абсурда.) Как бы то ни было,
новелла «Как всегда» раскрывает новую грань в развитии
современными иранскими писателями темы «маленького
человека». В сочувствии и сострадании авторов к его не-
взгодам слышатся и нотки осуждения пассивности и соци-
ального бессилия.

Своеобразным подтверждением этого и как веление
самого времени в творчестве писателей Ирана последних
лет все настойчивее звучит мотив духовного распрямления
личности, действенного сопротивления человека гнетущим
его силам. В сборнике эта тема пронизывает символику
рассказа Надера Эбрахими «12+1», определяет смысл ал-
легории Самада Бехранги об отважной черной рыбке, ко-
торая не захотела лениво и бесцельно слоняться в малень-
ком ручье и, чтобы в старости не жалеть о напрасно
прожитой жизни, поплыла к далекому огромному морю;
этот же мотив вливается в плоть содержания новеллы Ах-
мада Махмуда «Чужие». В идейно-тематическом плане, да
и в социально-психологической характеристике персона-
жей эта новелла как бы логически продолжает уже упо-
минавшийся рассказ писателя «Наш городок». Если в
«Нашем городке» герои безропотно принимали обрушива-
ющиеся на них беды и скорее мечтали о протесте, чем
протестовали, то в новелле «Чужие» создан образ борца,
защитника интересов слабых и голодных. Ведь «чужие»,
против которых выступил Немат, для тружеников юга
Ирана, где долгое время особенно бесцеремонно хозяйни-
чали англичане, а затем американцы, были конкретным
социальным злом, непосредственными виновниками их
страданий. Неравный поединок закончился гибелью Нема-
та и его соратников. Рассказ завершается многозначащей
сценой прощания рабочих и жителей окрестных селений
со своим героем. В угрюмом молчании людей, наблюдаю-
щих надругательство палачей над мертвым телом Немата,
чувствуется не только скорбь, но и гнев, сулящий «чужим»
возмездие.

«Чужие» — единственный в сборнике рассказ, в какой-
то мере касающийся жизни иранского крестьянства. Ос-
тальиые рассказы в основном рисуют более знакомую
авторам жизнь различных слоев городского населения.
Но даже при такой ограниченности материала очевидно
намерение писателей как можно полнее охватить явления
действительности, глубоко проанализировать разнообраз-
ные и сложные проблемы, как традиционные для литера-
туры Ирана, так и выдвинутые современными условиями.
Все это заметно расширяет творческие возможности иран-
ской новеллистики, обогащает ее новыми художественны-
ми открытиями.

Пристальное внимание молодых авторов к внутренне-
му миру человека заметно усиливает психологизм персид-
ской новеллы, изгоняет из нее риторичность, прямолиней-
ную дидактику, слащавый сентиментализм, ранее свойст-
венные произведениям многих иранских писателей. Психо-
логический аспект изображаемых коллизий теперь все реже
выносится на поверхность повествования, в авторское
описание мыслей и чувств героев. Он чаще проступает в
поведении самих персонажей, в их восприятии событий, в
колоритных, психологически емких деталях. Однако да-
же при внешней камерности тех рассказов, в которых ос-
новным объектом изображения становится психология
героев, всегда дает о себе знать социальная обусловлен-
ность их душевного состояния.

Стремление новеллистов раскрыть жизненные явления
в их социальной и психологической конкретности ведет к
большому разнообразию жанровых форм рассказа, сти-
листической манеры письма, сюжетной и композиционной
структуры произведений. Даже по одному этому сборнику
можно судить о широком жанровом диапазоне иранской
новеллы. Здесь и остросюжетные драматические произве-
дения, и сатирический фельетон, и тонкие, лирические
эссе, и легкие юморески, и этюды «настроения», и сказка-
аллегория, фотографически точные «зарисовки с нату-
ры»... Порой даже у одного и того же автора соседствуют
сдержанное, лаконичное повествование и дробный рису-
нок, складывающийся из мозаики мелких фактов и дета-
лей, напряженный внутренний монолог и эмоциональный,
ассоциативный поток устного рассказа, непосредственно
обращенного к слушателю, сценка, построенная почти на
одних диалогах, и рассказ, состоящий из как бы отдель-
ных остановившихся кинокадров.

При явном тяготении современной новеллы к сюжету,
развертывающемуся в традиционно-хронологической по-
следовательности, к законченной композиции наблюдают-
ся случаи отхода от традиционности в этом плане. Неко-
торые авторы обращаются к так называемому «размытому
сюжету», к композиционной расчлененности повество-
вания с перебивами временных параметров действия, сме-
щением действительно происходящего с воспоминаниями
о событиях, имевших место в прошлом. Образцом такого
экспериментирования могут служить рассказы «Как всег-
да» Хушанга Гольшири, «Макси» Аббаса Пахлавана, от-
части новеллы Ахмада Махмуда. Тем не менее вряд ли
это следует расценивать как стремление к оригинальности
или только дань увлечению формальными приемами. Ско-
рее всего, такие эксперименты отражают поиски новых,
более современных средств раскрытия внутреннего смысла
происходящего, мотивировки поступков героев, авторско-
го отношения к изображаемым конфликтам.

Рассказы, собранные в этой книге, дают представле-
ние об основных тенденциях развития иранской новелли-
стики за последние два десятилетия. Вместе с тем эти
произведения, воссоздающие в своеобразном художествен-
ном истолковании общественную, духовную атмосферу
жизни иранского народа в мрачные годы монархического
режима, раскрывают — чаще подспудно, в насыщающей
их символике и аллегории — происходившие в жизни
иранского общества процессы, которые привели к мощно-
му социальному взрыву.

Р. Левковская
Голамхосейн Саэди

ДАНДИЛЬ

1

Когда рассвело, Момейли и Панджак пришли на пло-
щадь в чайхану, чтобы отвести Деда в больницу. Ночью
старика замучили колики, и ему привязали к животу ме-
шочек с горячей золой. Но сейчас, войдя в чайхану, они
увидели, что старик жив-здоров и уже засыпал в большой
самовар угли из жаровни. Момейли побаивался днем хо-
дить в город и теперь, поняв, что старику полегчало, обра-
дованно спросил:

— Тебе лучше? Значит, не пойдем в город?

Дед, усевшись на каменную приступку, обтирал само-
вар тряпкой.

— Да вроде жив, — сказал он. — Только мешок этот
чертов все равно пока с брюха не снимаю. А уж если сни-
му и тогда тоже жив останусь, стало быть, все в порядке.

— Ты не горюй, — успокоил его Момейли. — Боишься
снимать — не снимай. Это же просто зола, беды от нее не
будет, так что лучше носи ее пока на животе.

— Ну и чего теперь? — спросил Панджак у Момейли.

— А ничего. Посидим, чаю попьем.

— Через минуту уже готов будет, — сказал Дед.

Момейли и Панджак сели на камень у входа в чайха-
ну. На улице было свежо. Панджака била мелкая дрожь.
Пытаясь согреться, он спрятал руки под мышки.

— Опять мерзнешь? — спросил Момейли.

— Вчера терьяком* 1 обкурился, вот сейчас меня коло-
тун и бьет, — объяснил Панджак.

<----

1 Терьяк — опиум для курения. — Здесь и далее примечания
переводчиков.
— Чего ж ты его куришь, если тебе во вред?

— Какой такой вред? Да если мне где чего задарма
перепадет, что я, дурак, что ли, отказываться?

— Это ты верно говоришь, — согласился Момейли.

Они молча обвели глазами погруженную в тишину
площадь. В домах, где заночевали «гости», двери были за-
крыты. Еще пройдет немало времени, пока проснутся дети
и подымут шум.

Сонно зевавший Панджак вдруг оживился.

— Эй, Момейли, Момейли! Посмотри-ка туда!

— Куда?

— Да вон, у дома Мадам...

Момейли посмотрел, куда показывал Панджак.

— Ох ты ж господи! Никак Зейнал?

— Ну да. Он самый, — подтвердил Панджак.

— Чего это он там в такую рань делает? Обычно ведь
до самого полудня у Биби дрыхнет.

— Чтоб мне провалиться на этом месте — он что-то
разнюхал!

— А что?

— Наверняка что-нибудь стоящее. Теперь вот и за-
явился, боится свое упустить.

Они сидели и смотрели на дом Мадам, который стоял
на самом краю поселка, на бугре у канавы, отделявшей
Дандиль от города. Дом был несуразный и большой: не-
сколько окон с подъемными рамами, над центральной ча-
стью островерхая крыша, по стенам множество водосточ-
ных труб, а над дверью шест, к которому в дни праздников
или траура привязывали флаг. Другие дома в поселке —
жалкие халупы — торчали среди мусора и, казалось, росли
вместе с ним, как грибы, но дом Мадам по-прежнему
возвышался над всем Дандилем. Момейли и Панджак не
отрываясь наблюдали за Зейналом, тощим верзилой, ко-
торый расхаживал под окнами Мадам, вроде как пересчи-
тывая водосточные трубы.

— Так что, говоришь, он разнюхал? — снова спросил
Момейли.

— А я почем знаю, — отозвался Панджак. — Может,
Мадам опять кому нашептала, что у нее завелась новая
птичка. Она ведь, даже если какую старую ведьму к ру-
кам приберет, всем вокруг говорит, что раздобыла свежа-
тинку.
— Так-то оно так, да только Зейпал — стреляный во-
робей. Уж наверняка почуял, что дело стоящее, а иначе
чего бы ради поднялся ни свет ни заря.

— Пойдем узнаем, что к чему, — предложил Панджак.

— Не спеши. Зейнал в конце концов сам проговорит-
ся. Э! Гляди! Вон и Мадам.

Панджак и Момейли поднялись на ноги. Из дома па
бугре вышла во двор старуха в черном платье и черном
платке. Издали она была похожа на ворону. Стоя на
крыльце, старуха разговаривала с Зейналом.

— Хворает она,— сказал Панджак.— Говорят, скоро
помрет. Болезнь ей все нутро проела, теперь у нее и вер-
хом и низом кровь идет.

— Может, и помрет, я почем знаю. Одно скажу, не-
спроста все это. Раныпе-то Мадам Зейналу не больно до-
верялась.

Старуха снова скрылась в доме. Зейпал немного посто-
ял, потом приоткрыл входную дверь, заглянул в дом, сно-
ва закрыл дверь, еще раз обвел взглядом водосточные тру-
бы, распахнул дворовую калитку, спрыгнул в пересохшую
канаву перед домом и исчез из виду.

— Сейчас сюда заявится, — сказал Момейли.

— Да он проходимец каких мало, — пробурчал, садясь
на камень, Панджак. — Так тебе правду и скажет, жди
больше.

Момейли сел рядом с Панджаком.

— А может, натравим на него Деда? — предложил он
и, не дожидаясь ответа Панджака, окликнул старика.

Дед в это время насыпал в мешочек теплую золу.
Услышав, что его зовут, он согнулся и, придерживая па
животе мешочек с золой, подошел к окошку чайханы:

— Чего тебе?

— Дед, а ты знаешь, зачем Зейнал ходил к Мадам? —
спросил Панджак.

— К Мадам? — удивился дед.

— Да, домой к ней заходил, — подтвердил Момейли.

Дед немного подумал, потом предположил:

— Может, не дай бог, с ней беда какая случилась?

— Нет, на этот счет, Дед, не волнуйся, — успокоил его
Панджак. — Мы ее только что видели. Жива-здорова.
Стояла на крыльце и с Зейналом разговаривала.

— Ну, тогда и не знаю... Говорят, ей в больницу надо,
на операцию... иначе конец ей.
— Послушай, — сказал Папджак, — можешь ты вы-
спросить Зейпала, какое такое у него к ней дело, да еще
ни свет ни заря?

— А зачем это мне его спрашивать?

— Да ведь он нас с Панджаком в долю к себе не берет.
Если мы его спросим, он, может, и не захочет правду гово-
рить, — объяснил Момейли.

— Ну ладно, спрошу, — согласился Дед и, отойдя от
окна, снова занялся своим мешочком.

Тем временем уже совсем рассвело. От гарнизонных ка-
зарм донеслись звуки трубы. Из домов начали выходить
дети. Несколько ребятишек побежали вместе с собаками
к мусорным кучам. Открылась дверь в доме Биби, и вы-
шедший оттуда низенький одноногий старик, подтягиваясь
на костылях, заковылял к дороге. На площади появился
Зейнал. Он шагал торопливо, быстро размахивая больши-
ми тяжелыми руками.

— Гляди-ка, а он в настроении, — сказал Панджак,
повернувшись к Момейли.

Подойдя к чайхане, Зейнал спросил:

— А вы чего сюда приперлись спозаранку?

— Ночью Дед животом маялся, — ответил Момейли, —
мы собирались в больницу его вести, но ему вроде полег-
чало. Вот мы сейчас и присели чайку попить.

Панджак сунул голову в окошко чайханы и крикнул:

— Дед, Зейналу тоже чаю принеси.

Зейнал уселся чуть в стороне от Панджака и Момей-
ли. Дед, уже успевший подвязать к животу свою грелку,
согнувшись, вышел на крыльцо.

— Здравствуй, Зейнал. Чего это ты так рано поднялся?

— Як Мадам ходил.

— Это зачем же? Случилось с ней что?

— Нет, Дед. Ничего с ней не случилось.

— Чего ж ты к ней тогда ходил?

— Девчонка у нее новая завелась. Товар—чистое зо-
лото! Мадам хотела поговорить со мной об этом.

— Это когда же она там объявилась, что мы и не
зпаем? — спросил Дед.

— Да вот сегодня ночью привели.

Момейли подмигнул Папджаку и, повернувшись к
Зейналу, спросил:

— А ты сам-то ее видел? Дело давно знает?
— Небось из тех кляч, что под старость в Дандиль пе-
ребираются, — заметил Панджак.

— Э-э, что ты такое говоришь?! Молоденькая, све-
женькая, да и девушка пока еще.

— Тебе откуда все это известно?— спросил Панджак.

— Я ее видел! Вот этими самыми глазами. В Дандиле
такой товарец сроду не водился.

— И какая ж она из себя? — поинтересовался Мо-
мейли.

— Лет пятнадцать, не больше. Но тело налитое, и все
на месте, как у двадцатилетней. Кожа светлая, глаза и
брови черные, волосы вьются. Я на нее посмотрел, а она
так глаза и опустила. Ребенок, да и только! Такие моло-
дым кобелям больше всего нравятся... Красивая, стыдли-
вая...

— А кто ее привел? — спросил Момейли.

— Айюб. Отец ее тоже здесь.

— Отец? — удивился Момейли.

— Да. Придурковатый такой старикашка... Ничего по
соображает. Думает, его дочку сюда завели, чтобы замуж
выдать. А жрет, между прочим, за троих, и все ему мало.
Вроде нашего Кешмата. Зато дочка — что надо. Уж как
этот старый недоумок такую выродил — не знаю!

— Ну и дела, — протянул Панджак.

— Девчонка, кроме того, не то семь, не то восемь
классов кончила. Английский знает. Ума не приложу, как
Айюбу удалось ее уговорить. Он ведь ночами не спит, все
мечтает иностранных клиентов заполучить. Жаль только,
Мадам уж больно до денег охоча... Она собирается с перво-
го клиента девчонки столько содрать, чтобы хватило за-
платить и за больницу, и за операцию. Потому она Айюбу
и наказала, чтобы обязательно достал непорченую. А от
меня требует, чтоб ей нашел клиента вроде того осла из
сказки, которому не успеешь под хвост скатерку подсте-
лить, он ее вмиг монетами и засыплет. Но девчонка, как
я погляжу, что ни говори, — первый сорт.

— А мне чего-то и не верится, — сказал Панджак.

•— Хочешь сам на нее полюбоваться?

Момейли и Панджак поднялись. Зейпал тоже встал.
Дед вынес на крыльцо чай и спросил:

— Вы куда это? Я же вам чай принес.

— Сейчас сходим к Мадам и вернемся,— ответил
Момейли.
Вместе с Зейналом они пересекли улочку и спрыгнули
с низкой стены в развалины, получившие в Дандиле не-
обычное название «Аймамочка», обошли стороной коло-
дец и оказались перед домом Мадам. Калитка была откры-
та, и они вошли во двор. Поднявшееся солнце лило свет на
казармы гарнизона, на железнодорожную станцию, на
весь Дандиль, примостившийся под холмом, на котором
стоял дом Мадам. Мужчины остановились перед росшей
во дворе облепихой. Панджак нахохлился, втянув голову
в плечи, его снова трясло. Повернувшись к Момейли, он
спросил:

— Если я у этого проходимца поклянчу пару монет на
терьяк, он даст?

— И не заикайся, — посоветовал Момейли.

Зейнал шагнул вперед, стукнул в дверь, а сам опять
уставился на водосточные трубы. На окнах висели крас-
ные занавески. Изнутри доносились приглушенный шум,
голоса. Зейнал снова постучал. Дверь открылась, и на
крыльцо вышла Мадам. Под мышкой у нее была неболь-
шая деревянная коробка. Вместе с Мадам на крыльцо вы-
лезли и дети — стайка малышей лет четырех-пяти. Они
вертелись под ногами у старухи, громко канючили что-то
и тянули руки к коробке.

— Панджак и Момейли посмотреть хотят, — сказал
Зейнал.

. — Нельзя. Сйит она сейчас,— ответила Мадам.

— Ничего. Им только разок взглянуть, какая она.
А так-то им до нее и дела нет. Просто они не верят.

— Ладно. Погодите, я вот только от этих выродков
избавлюсь.

Старуха села на землю, и дети тотчас окружили ее
кольцом. Она достала из коробки несколько крупных кос-
тей, послюнявила их и, обмакнув в насыпанную в уголке
коробки соль, раздала малышам. Дети с визгом побежали
на улицу. Старуха взяла еще одну кость, послюнявила,
ткнула в соль и протянула Зейналу:

— А эту отдай отцу Тамары. Он сам просил, что тут
поделаешь.

— Ее Тамарой зовут? — удивился Панджак.

- Да.

Зейнал махнул рукой, Панджак и Момейли подошли
поближе. Мадам открыла дверь в дом и вошла внутрь.
Мужчины последовали за ней. В коридоре на узком деше-
вом коврике спала девушка. Лучи утреннего солнца, па-
давшие из крохотного окошка, освещали ей грудь и лицо.
Кусок черной ткани змеей оплетал ноги.

Худой старик, сидевший в углу коридора, поднялся,
подошел к Зейналу, взял у него из рук кость и, хихикая,
снова вернулся на место.

2

Панджак, Момейли и Зейнал сидели перед чайханой и
разговаривали, как вдруг на площадь с криком выбежала
ватага ребятишек. В это время двое солдат выволокли от-
куда-то из-за казарм Кешмата и скинули его с высокой
кучи мусора прямо в Дандиль. Мальчишки, окружив ле-
жавшего на земле Кешмата, подталкивали его ногами и
катили, как бревно, к чайхане. Мужчины обернулись на
шум. Кешмат казался сейчас еще толще обычного. Он был
обвешан кукурузными початками, на шее у него болта-
лись консервная банка, жестянка из-под гуталина и пач-
ка сигарет.

— Опять это чудище объявилось, — сказал Панджак.

— Пускай себе тут поживет, мы уж по нему соскучи-
лись, — отозвался Момейли.

— Шумливый он больно, — покачал головой Панд-
жак. — Мы и отдохнуть от него толком не успели.

— Отгони ты его подальше, — попросил Зейнал. —
У нас как-никак разговор.

Панджак поднялся на ноги, сдернул с головы шапку
и крикнул:

— Эй, ребята! Уведите его к Аймамочке, там с ним и
играйте!— И он махнул шапкой в сторону развалин.

Мальчишки подхватили Кешмата под мышки и сквозь
незаметно скопившуюся на площади кучку людей пота-
щили его на улицу.

Зейнал взглянул на собравшихся дандильцев и повер-
нулся к Панджаку:

— А этим что здесь надо? Чего это вдруг весь Дандиль
сюда приперся?

Гамари, стоявшая поближе к чайхане, сказала:

— Да вот пришли узнать, правда ли, что Мадам ши-
карный товар отхватила.

Дандильцы подошли к чайхане вплотную и обступили
троицу. Только Биби осталась стоять, где стояла. Опер-
шись на палки, служившие ей костылями, она кри-
кнула:

— Шикарный товар, говорите? Чего шикарному това-
ру в Дандиле делать?.. Стоящая девка пошла бы туда, где
заработать можно. А здешние кобели хуже наших котов-
сводников. Только и думают, как бы в кредит бабой по-
пользоваться.

— Да небось опять она какую-нибудь курву с триппе-
ром захомутала, а теперь цену ей набивает, — подхватила
Гамари.

— Чего разорались-то? Сами не знаете, чего мелете! —
прикрикнул на женщин Зейнал.

— А ты почем знаешь, что она здоровая? Ты что, док-
тор? — влез в разговор Ахмад, служивший у Гамари сто-
рожем.

Вокруг засмеялись.

— Ну, вам с нею не спать, — огрызнулся Зейнал. —
И ее болезни и здоровье ее при ней останутся.

— Тогда чего ради людям голову морочить? — спроси-
ла Гамари.

— Так это же штучки Мадам, ты разве ее не зна-
ешь?! — ответила ей Биби.

— А ты, стерва, лучше свою помойку-то закрой, — по-
советовал Зейнал. — Она, вишь, думает, все вокруг такие
же, как она сама. Да что там Дандиль— весь город обыщи,
вторую такую, как эта девчонка, не найдешь!

Из толпы раздался голос Азиз-Хатун:

— Чего же ты, если у тебя уж и штаны отсырели, не
пойдешь да не переспишь с ней сам?

— Ты-то хоть не разоряйся, шлюха-ханум, — повер-
нулся к ней Зейнал. —Твое какое собачье дело?

— Были бы у меня деньги, я бы первый ее взял, —
сказал Момейли.

— Тебе же и лучше, что у тебя денег нет, — снова по-
дала голос Азиз-Хатун.

— Слушай, Зейнал,— сказала Гамари,— охота мне
сходить поглядеть на эту новую дешевку. Мадам-то соби-
ралась поездом в Тегеран ехать. Лечиться собиралась. А
раз не поехала, значит, у нее на то причина есть.

— И я с тобой пойду, Гамари,—оживилась Биби.—
Вот увидишь, Мадам опять людей за пос водит. Опа свои-
ми штучками скоро весь Дандиль по миру пустит... Если
сюда в кои веки денежный клиент заглянет, так первым
делом спрашивает, где тут дом Мадам!

— А если она вас на порог не пустит, тогда что? —
спросила Азиз-Хатун.

— Пусть попробует! Я ей печенку вырву, — пригрози-
ла Гамари.

— Душу отвести захотелось? — спросил Момейли.

— Ишь разговорился, сводник вонючий! — завизжала
Гамари. — Да я сейчас и тебе все твое хозяйство парши-
вое пообрываю.

— Ах ты господи, ну и защитнички у Мадам объяви-
лись!— подхватила Биби. — И откуда она только таких
выискала, награди их господь!

Дед высунул голову в окошко чайханы:

— При чем тут защитнички?! Деньгами, братцы, за-
пахло. Деньгами!

Гамари и Биби повернулись спиной к чайхане и по-
шли прочь, за ними потянулись и остальные. Женщины
двинулись по улице к Аймамочке. Дед перегнулся через
подоконник и тихо сказал Зейналу:

— Вам, ребята, тоже надо бы туда пойти. Шлюхи вон
как разъярились, драка будет.

— А мне плевать, — ответил Зейнал.

— Зря хорохоришься, — пожурил его Дед. — Они там
сейчас такой шум подымут, что, не ровен час, снова к нам
начальник нагрянет, а уж тогда...

— Он дело говорит, — вмешался Момейли. — На кой
черт нам с начальником связываться!

— Я тридцать лет в этом котле варюсь, — сказал Зей-
нал,— но чтоб хоть раз встрял, когда шлюхи между собой
грызутся,— такого еще не было. Мне-то что? Сами разбе-
рутся.

— Потому до сих пор в голодранцах и ходишь, — заме-
тил Момейли.

— Разбогатеть на сводничестве — тоже не велика
честь! А вы-то чего забеспокоились?

— Ты не серчай, — сказал Момейли. — Наши дела ско-
ро в гору пойдут. Наберись терпения. Вон гарнизон под
боком... американцы... солдаты, офицеры — это, друг, не-
плохая кормушка... Ты на бога-то не ропщи... Стоит аме-
риканцам пронюхать, какие у нас в Дандиле новости, счи-
тай — дело сделано. Нам тогда не придется больше лебе-
зить перед здешними голозадыми.
Издали несся разноголосый гам. Дед вышел из чайха-
ны и прислушался. Женщины столпились у дома Мадам и
колотили в дверь.

Дед с тревогой сказал:

— Не откроет она. Я ее знаю. Сейчас свара начнется.

— Давай сходим туда, — предложил Момейли Панд-
жаку.

Они встали, взобрались на кучу мусора и, спрыгнув с
обвалившейся стенки Аймамочки, увидели, как собравшие-
ся в кучу дети мочат в луже старую тряпку и со смехом
запихивают ее в глотку Кешмату, а он преспокойно лежит
себе у колодца и блаженно разевает рот.

3

Под вечер Зейнал, Момейли и Панджак собрались у
чайханы. Зейнал сидел на приступке, поджав под себя
ноги.

— Мадам просила передать, — сказал он, — чтоб мы
больше не водили к ней всякую шушеру. Мне, говорит,
нужны теперь только солидные клиенты.

— Это почему же? — спросил Момейли.

— А потому. Ты разве девчонку не видел?

— Так какие же ей клиенты нужны? — полюбопытст-
вовал Панджак.

— Такие, которые деньги платят.

— А разве те, что до сих пор к ней ходили, поцелуями
расплачивались? — съехидничал Панджак.

— Я про большие деньги говорю, — ответил Зейнал.

— Вот оно что. Разбогатеть, значит, задумала... А са-
ма-то, что ли, не знает — те, у кого деньги водятся, в Дан-
диль и не захаживают?

— Что она мне сказала, то я вам и передаю.

— Значит, замариновать девчонку решила, — заметил
Момейли.

— Ничего подобного, — возразил Зейнал. — Если мы
с вами поднатужимся и мозгами пораскинем, найдем ей
клиента с деньгами.

— Это как же?

— Надо будет, не откладывая, поискать клиента среди
городских богатеев или среди этих американцев, как вы
сами говорили, — сказал Зейнал.
— Да все равно ведь, что бы мы им про девчонку ни
рассказывали, они не поверят, — покачал головой Панд-
жак.

— Точно,— согласился Момейли.— Ни мне, ни тебе
никто на слово не поверит.

Из-за Аймамочки послышались звуки бубна, а потом
раздался громкий смех и визг детей.

— Ты скажи Мадам, чтобы она не упрямилась, —
предложил Панджак. — Мы сначала приведем к ней како-
го-нибудь клиента, пусть на девчонку посмотрит, а там
она сама решать будет.

В доме Биби открылась дверь, и на порог вышел за-
спанный Аса долл а. Увидев у чайханы мужчин, он, позе-
вывая, зашагал в их сторону.

— Опять он здесь, — нахмурился Зейнал.

— Да наплюй ты на него, — посоветовал Момейли.

Асадолла поздоровался. Панджак и Момейли ответили.

— Эй, Зейнал,—сказал Асадолла, — я слышал, Мадам
шикарный товарец отхватила. Уж больно, говорят, расхва-
ливает. Я вот думаю, не сходить ли мне посмотреть.

— Ты бы пока не показывался ей на глаза, — ответил
Зейнал. — Боюсь, если она тебя увидит, ее родимчик хва-
тит. Мадам говорит, она больше всего на свете боится
собак, сторожей и луны.

Асадолла засмеялся:

— Собак, сторожей и луны? Кто же это ей такого вздо-
ру наплел?

— Она ведь еще совсем ребенок. Вот и боится, — ска-
зал Зейнал.

— Ну и времечко!—вздохнул Асадолла. — С какого
же возраста они теперь на промысел выходят? Хочешь
верь, хочешь не верь, а я до тридцати лет во всех этих ве-
щах ничего не смыслил... Биби говорит, что девчонка —
прямо загляденье. Это правда?

— А я почем знаю, — сказал Панджак. — Старухи ма-
ло ли чего не наговорят.

— Клиента-то для нее нашли уже?— спросил Аса-
долла.

— В том-то вся и загвоздка, — ответил Момейли. —
Мы вот собираемся подыскать ей кого-нибудь из тех, что
побогаче, да только не знаем, как им втолковать, что
девка стоящая. Боимся, не поверят, что такой цветочек
к нам в Дандиль угодил.
— Делов-то, — пренебрежительно бросил Асадолла. —
Вы клиентам ее карточку покажите.

Зейнал, Панджак и Момейли переглянулись и хором
спросили:

— А где ее взять, карточку-то?

— Делов-то, — повторил Асадолла. — Пригласите в
Дандиль фотографа, он девчонку и снимет.

Дед, вышедший на порог с подносом, на котором стоя-
ли стаканы с чаем, заметил:

— Охо-хо, ну и дела пошли в Дандиле!

— Я не шучу, — сказал Асадолла. — Будет у вас кар-
точка, я уж скажу, кому ее показывать.

Из-за Аймамочки снова раздались звуки бубна и дет-
ский смех.

— Никак опять сюда Кешмата принесло,— сказал
Асадолла.

Все прислушались. Из развалин послышался стари-
ковский плач.

— По-мобму, это отец Тамары, — сказал Момейли.

4

На следующий день рано утром Панджак и Момейли
привели в Дандиль фотографа. Фотограф, высокий худой
человек, нес, как знамя, обмотанный тряпкой треножник
с похожим на ящик фотоаппаратом. Сидевший у чайханы
Зейнал поднялся и громко позвал Деда:

— Эй, Дед! Привели его! Привели!

Дед подошел к окошку и, держась за живот, высунул-
ся на улицу.

— Зря вы этого Асадоллу послушались. В расход толь-
ко себя ввели.

— Наше дело что карты, — сказал Зейнал. — Тут уж
кто выиграет, кто проиграет — одному богу наперед из-
вестно.

Панджак и Момейли, а за ними и фотограф подошли к
чайхане. Фотограф был в темных очках и черной рубаш-
ке. Через плечо висел на веревке старый кожаный порт-
фель. При ходьбе тело фотографа вихлялось и поклажа
моталась из стороны в сторону.

Дед засмеялся:
— Эк вам повезло, Панджак! — и, повернувшись к фо-
тографу, добавил: — Добро пожаловать!

Фотограф пропустил это мимо ушей, будто не понимал
человеческого языка, и подошел еще ближе.

— Где вы его раскопали?— спросил Зейнал.

— Он в городе работает. Люди его хвалят, — ответил
Панджак.

— Посидите, чаю попейте, отдохните малость, — пред-
ложил Зейнал.

— Он сказал, если замешкаемся, солнце уже высоко
будет, и карточка как следует не получится, — объяснил
Панджак.

— Обещал красивую карточку сделать,—добавил Мо-
мейли. — А если захотим, он цветную сделает.

•— На что нам цветная? — возразил Зейнал. — Глав-
ное, чтоб фигура была хорошо видна.

— Ну, пойдем, что ли, — предложил Панджак. — Вон
уже дети вокруг собираются.

Над развалившейся стенкой Аймамочки торчали дет-
ские головы. Один за другим ребятишки залезали на сте-
ну, визжа, спрыгивали вниз и крадучись подбирались по-
ближе к чайхане.

— Панджак, скажи ты этим ублюдкам, чтобы остави-
ли нас в покое, — попросил Момейли.

Панджак сорвал с головы шапку и закричал:

— А ну, сучьи дети, выродки дандильские, брысь от-
сюда, пока я вас не догнал!

Дети обернулись на его крик и, галдя, полезли обратно
на стенку, а оттуда спрыгнули в развалины. Момейли, фо-
тограф и Панджак, чтобы не попадаться детворе на гла-
за, прошли за домом Биби, поднялись на кучу мусора и
вскоре оказались перед домом Мадам. Панджак поднял с
земли камень и постучал им в калитку. С той стороны раз-
дался мужской голос:

— Кто там?

— Открывай, — сказал Момейли. — Привели мы его.

Калитку открыл босой привратник, высокий детипа с
мелко вьющимися волосами, в очках с толстыми стеклами.
Он был в зеленой рубашке, на шее болтался обтрепанный
галстук.

— Беги к Мадам, скажи, привели, — потребовал Панд-
жак.

— Плохо ей сейчас. Она себе грудь горчицей мажет.
— Ладно, пусть мажет. Тогда девчонку позови. Ска-
жи, фотограф пришел. Ждет.

Привратник покосился на фотографа, удивленно раз-
глядывавшего ржавую крышу, и спросил:

— Это, что ли, фотограф?

— Да, он самый.

— Слушай, Панджак, ты ему скажи, чтоб он с меня
карточку снял, — попросил привратник. — Очень хочу по-
глядеть, какая у меня наружность.

— А ну проваливай,— сказал Панджак. — Думаешь,
мы для того все ноги себе оттоптали и фотографа сюда
доставили, чтобы он тебя снимал? Да твою карточку толь-
ко в нужнике вешать!

Фотограф спустил с плеча треножник, установил его
посреди двора, укрепил ножки, потом водрузил сверху
ящик камеры и привинтил. Пристегнув к камере черный
тряпичный рукав, он скинул с другого плеча висевший на
веревке кожаный портфель, положил его под облепи-
ху, а затем снял с себя пиджак. Момейли, Панджак и прив-
ратник изумленно следили за этими действиями. Фото-
граф снял очки, провел рукой по волосам, сунул на минут-
ку голову в черный рукав и объявил:

— Я готов.

— Готов? — переспросил Момейли.

— Дай вам бог здоровья, — сказал привратник.

— Ну, где же она? — спросил фотограф.

Привратник торопливо побежал в дом. Занавеска на
одном из окон заколыхалась, и за стеклом показался отец
Тамары. Он уминал здоровенный кусок сухой лепешки и
радостно хихикал. Фотограф повернулся и, поглядев вниз,
на Дандиль и гарнизон, заметил:

— Отличное место. Отсюда все вокруг видно.

Из дома вышли Мадам и привратник. Старуха была
бледнее обычного и двигалась, согнувшись чуть ли не
вдвое. Брови ее то и дело напряженно сходились у пере-
носицы, и по всему было видно, что ее мучает боль. Она
села у порога и повернулась к Панджаку.

— Привели?

— Да, да, — нетерпеливо ответил Панджак. — Зови ее.

— Тамара! Милая! Иди сюда! — крикнула Мадам.

— Что вам, матушка? — донесся из дома голос Та-
мары.
— Иди сюда, милая! Иди! Сейчас мы тебя, красавицу,
фотографировать будем! — крикнула Мадам.

Тамара, смеясь, вышла во двор. На ней были красная
юбка и белая блузка. Волосы были уложены в высокую
прическу, украшенную большой розой. В руках девушка
держала букет. Туфли на высоких каблуках с перемыч-
ками на подъеме подчеркивали линии голых ног. Она по-
глядела сначала на фотографа, потом на Панджака и
Момейли, засмеялась и спросила фотографа:

— Как мне встать?

— Стой, как стоишь, — ответил фотограф.

— Матушка пусть тоже рядом встанет, — сказала Та-
мара. — Ты нас вдвоем сними.

Старуха, сидевшая на земле, держась за край ступень-
ки, вздохнула:

— Да что ты, милая. Кому нужна моя фотография.
Пусть тебя одну снимут.

Привратник принес табуретку и поставил ее на плос-
кий камень под окном. Тамара села на табуретку. Фото-
граф подошел ичпереставил табуретку. Тамара снова усе-
лась. Фотограф встал за камерой, согнулся и сунул голову
в черный рукав. Потом он поднял руку вверх, показывая,
чтобы Тамара не шевелилась. Неожиданно Тамара громко
рассмеялась и крикнула:

— А это еще кто такие? Откуда они взялись?

Потом испуганно вскочила с табуретки. Фотограф вы-
нырнул из черного рукава и обернулся. Мадам, Панджак,
Момейли и привратник тоже обернулись. Вокруг тта сте-
нах сидели на корточках оборванные, чумазые и растре-
панные дандильцы и во все глаза следили за тем, что про-
исходит во дворе Мадам.

5

Вечером Панджак и Момейли отправились в дом к Би-
би, чтобы поговорить с Асадоллой. Асадолла лежал у жа-
ровни и смешил рассказами стариков и старух, живших у
Биби. Увидев Панджака и Момейли, он приподнялся.

— Какими судьбами? Уж не разыскиваете ли вы сми-
реннейшего из смиренных?

— Пришли с тобой поговорить, — сказал Панджак.

— В чем дело?

— Фотография готова.
Асадолла уселся поудобнее и весело потребовал:

— А ну дайте посмотреть!

Момейли открыл черный конверт, вынул из него фото-
графию Тамары и передал Асадолле. Сидевшие на кор-
точках старики и старухи зашевелились и потянулись по-
ближе к Асадолле. Биби с другого конца комнаты попро-
сила:

— Когда посмотрите, дайте я тоже взгляну.

Причмокивая от удовольствия, Асадолла сказал:

— Надо же! Это что, и вправду ее карточка?

— А чего ж врать-то? — обиделся Момейли. — Ты раз-
ве фотографа не видел?

Асадолла сорвал с себя шапку, хлопнул ею о колено
и снова водрузил на голову.

— Да она даже покрасивее иностранок, ей-богу! Вы
только поглядите!

— Ты б ее живую увидел, не то бы еще сказал, — хва-
стливо заявил Панджак. — У нее такие глаза и брови —
с ума сойти можно!

Асадолла, передавая фотографию Азиз-Хатун, со вздо-
хом заметил:

— Жалко, что такую девушку в Дандиль затащили.
Ей бы только захотеть, ее бы любой солидный человек
замуж взял.

— Ты что же — хочешь нас куска хлеба лишить? —
спросил Панджак.

— Это когда я у кого хлеб отбивал? — возмутился Аса-
долла. — Я просто девчонку хвалю.

— Пу и молодец, — сказал Панджак. — А мы с Момей-
ли пришли к тебе, чтобы ты нас повел к тем американцам,
про которых в прошлый раз говорил.

— Я что, я — пожалуйста! Только вы запомните: этот
американец не чета нашим местным голодранцам. Чтобы
его сюда зазвать, потратиться придется.

— Об этом не нам с тобой говорить. Мадам наверняка
за труды тебе заплатит.

— Я не про себя. Я про американца. Их брат не то
что мы. Они не нищие, не голодные. У них завсегда денег
куры не клюют. Они их тратят, не считая, за все платят,
только бы им приятно было. Но главное что? Главное —
чтобы, когда он сюда придет, все здесь было, как ему нра-
вится. А потому скупиться не следует. Вы сами подумай-
те, этот американец — всего-навсего старшина, а получа-
ет в три раза больше, чем наш начальник полиции. Ты
зайди в гарнизон, посмотри, как он живет,— глазам своим
не поверишь. Там все эти здоровые лбы перед ним навы-
тяжку стоят. Ну вот, а теперь представьте себе, что такой
большой человек пожелает к нам в Дандиль наведаться...
Да ты понимаешь, как потом в Дандиле дела в гору пой-
дут? Вы же все будете как сыр в масле кататься. Но вот
только как его сюда пригласишь, а? Грязь-то здесь ка-
кая!.. Думаешь, можно его сюда вечером привести, в тем-
ноте? Нет, они к такому не привычные. У них в стране что
днем, что ночью — одинаково. Даже наоборот — ночью
светлее, чем днем, во! Я фотографию ихнего города видел.
Дома все стеклянные, а улицы блестят, что хрусталь!..
И банки... ну прямо банк к банку лепится, и в каждом
денег полным-полно. Они не то что мы, нищие. У каждого
своя машина, а девки ихние, шлюхи которые, по четыре-
пять часов в день в парикмахерских просиживают, мара-
фет наводят. И вот такого-то человека вы собираетесь в
Дандиль привести?! Что ж, у нас, как ни говори, тоже
своя гордость есть. Нужно будет весь этот мусор и грязь
собрать, подмести все, прибрать как следует, чтобы вонь
наша ему в нос не шибала. Вазы с цветами кое-где поста-
вить придется, чтобы он сердцем помягчал. А канаву, что
посреди улицы, досками перекрыть надо, чтоб американцу
не пришлось прыгать со стенки Аймамочки, а оттуда за-
дами до Мадаминого дома добираться. Семь-восемь фона-
рей повесить, чтобы парень видел, что у него под ногами.
Это же все не трудно, можно устроить. А кроме того, у
них еще привычка есть: когда они женщину берут, то с
ней и ужинают, и спиртное пьют. Так что придется Ма-
дам подумать и об ужине приличном, и о заграничной
выпивке.

— Постой, дорогой, — прервал его Момейли, — сколь-
ко ж он заплатит, что мы ради этого в лепешку расши-
баться должны?

— Что до денег, тут уж ты не беспокойся. Главное —
уважить его, ублажить. Если не сумеете уважить, сами
увидите — повернется он и уйдет, а мне же еще и отду-
ваться придется.

— А как его уважить-то? — спросил Момейли.

— Угощение мы приготовим, девушка у нас — красот-
ка, первый сорт. Чего ему еще надо? — подхватил Панд-
жак.
Панджак, за ним Биби и Азиз-Хатун, а потом и сидев-
шие вокруг старики и старухи засмеялись.

— Я не шучу, Панджак, — сказал Асадолла. — Ты это
запомни. Вот сейчас ты тут смеешься мне в лицо, а я
терплю. Но не дай тебе бог при нем засмеяться! И другим
скажи, чтобы воли себе не давали.

— А если я засмеюсь при нем, что будет? — спросил
Момейли.

— Что будет? — переспросил Асадолла. — Да если он
обозлится, он весь Дандиль подожжет! Ты что, иностран-
цев не знаешь?

— Ох ты ж, господи! — выдохнул Панджак. — Слушай,
Момейли, на черта нам с тобой этот иностранный благоде-
тель сдался!

— Как знаете, — сказал Асадолла. — Я ведь не на-
стаиваю. Одно скажу: никто другой так, как этот парень,
сорить деньгами здесь не будет... Вы, значит, не хотите
один-единственный вечер на пользу делу употребить?
Чудаки вы, честное слово!

— Эх, милый, какое такое дело? О чем это ты гово-
ришь?— рассердился Момейли.— Мы ведь не где-нибудь
живем, а в Дандиле. Какие тут дела? Здесь у всех только
одно дело — кусок хлеба раздобыть, чтобы в животе не
урчало да чтоб сил хватило собственные кости с места на
место таскать.

— Золотые слова! — оживился Асадолла. — О том и
говорим. Кусок хлеба всем пригодится, только ведь сам он
с неба не свалится, для этого мозгами пошевелить надо,
не так разве?

— Ладно, Асадолла, — сказал Панджак. — Если, гово-
ришь, расходы окупятся, иди договаривайся со своим аме-
риканцем, а я Мадам и Зейпала уговорю.

— Ну и осел же ты, Панджак, — заметил Асадолла. —
Ты мне не веришь, что ли? Да если мне не верить, кому
же тогда верить?

Биби рассмеялась:

Ишь куда загнул!

Все засмеялись, но тотчас притихли: с улицы донесся
странный крик.

— Посмотрите-ка, что там такое, — попросила Биби из
своего угла.

Азиз-Хатун поднялась и открыла дверь. Из развалин
Аймамочки снова раздался вопль: кричала старая сова.
Старики и старухи в ужасе поднялись на ноги. Испу-
ганная Биби, опираясь на костыли, встала и вынула из
сундука Коран и зеркало. Все высыпали на площадь и
медленно побрели к развалинам. Из окошка чайханы вы-
сунулся Дед. Он посмотрел на Панджака, Момейли и сто-
рожа Асадоллу, стоявших у дома Биби, и, проворчав:
«Опять началось», отошел от окна.

Старухи встали в кружок вокруг дерева, которое росло
за колодцем. Сова, прятавшаяся где-то в листве между
ветвями, то и дело оглашала тишину громким хохотом,
переходящим в завывания. Азиз-Хатун высунулась из-за
полуобвалившейся стены и позвала Панджака и Момейли.
Они подошли к ней.

— Пройдите по домам, скажите, чтобы никто лампы
не зажигал, — приказала Азиз-Хатун.

Панджак и Момейли, подойдя к Асадолле, ска-
зали:

— Сейчас вернемся.

Асадолла уселся на приступку у чайханы, а Панджак
и Момейли торопливо зашагали по улочке, стуча в двери
домов и предупреждая, чтобы никто не зажигал свет.
Старухи, окружившие дерево у колодца, уже собрались
показать сове Коран и зеркало, как вдруг Биби вскрик-
нула:

— Глядите-ка!

Все обернулись и посмотрели в ту сторону, куда она
показывала. Над дверью дома Мадам ярко горел большой
фонарь.

6

Перед заходом солнца Зейнал отвел Кешмата, отца
Тамары и детвору в развалины Аймамочки. Момейли,
привратник и Мадам прикрыли досками грязную канаву,
как следует подмели и побрызгали водой пыльную улочку.
Дед сидел на камне у чайханы и зажигал стоявшие перед
ним в ряд керосиновые лампы. Панджак, подвернув шта-
ны, бегал по поселку и со смехом парами развешивал
лампы над дверями домишек и на перекрестках. Биби и
Азиз-Хатун сидели на пороге у дома Биби и объясняли
редким клиентам, забредавшим в Дандиль, что происхо-
дит. В доме у Мадам все было вычищено и прибрано. За-
навески на окнах раздвинули, и из окон лился на улику
свет. На стене, окружавшей двор, и по обе стороны крыль-
ца разместили горшки с геранью. В коридоре поставили
квадратный столик, на нем возвышался граммофон, кото-
рый Асадолла принес из полицейского участка. Посреди
двора тоже стоял стол и два стула — один напротив друго-
го. Мадам сидела у двери, пила настой из черенков череш-
ни и поглядывала то па Дандиль, то на гарнизон. Время
от времени старуха подымалась, выходила со двора и мо-
чилась в канаву у соседней развалюхи. От запаха мочи и
крови у нее кружилась голова... Тамара сходила в па-
рикмахерскую, положила на веки зеленые тени, воткнула
в прическу крупную белую розу, надела свои туфли на
высоких каблуках с перемычками и красную комбинацию.
Девушка суетилась, бесцельно расхаживала из комнаты в
комнату, ставила и снимала пластинки, подходила к зер-
калу, оглядывала себя, вытирала платком краешки глаз и
уголки губ. Привратник надел ботинки, сменил галстук и
сейчас сторожил комнату, где было приготовлено угоще-
ние и вино. Как только на улице раздавался лай собак,
привратник торопливо выбегал на крыльцо и кричал:
«Тихо! Тихо!»

Едва стемнело, жители Дандиля вышли из домишек и
собрались кучками. Панджак и Момейли, закончив свои
дела, перебрались через груду мусора у дома Биби и скры-
лись вдали. Зейнал, развлекавший ребятишек у Аймамоч-
ки, выбрался из развалин и направился к чайхане. Дед
сидел на приступке и курил кальян. Увидев Зейнала, Би-
би крикнула:

— Эй, Зейнал, когда же пожалует этот иностранный
кобель?

— А тебе-то что? Он ведь не с тобой спать собира-
ется!

— Известное дело. С твоей девочкой уляжется, — ог-
рызнулась Биби.

С кучи мусора на площадь спустился Асадолла. Выте-
рев со лба пот, он спросил Зейнала:

— Еще не приходил?

— Нет, — ответил Зейнал. — Панджак с Момейли по-
шли на дорогу встречать его.

Асадолла обвел взглядом площадь.

— А эти все откуда набежали?
— Они в Дандиле постоянные клиенты. Застряли сей-
час, хотят поглядеть.

— Как бы мне их отсюда спровадить? — вслух поду-
мал Асадолла.

— Не связывайся ты с ними — расшумятся, — сказал
Зейпал. — Пусть себе смотрят, подумаешь!

Асадолла сел рядом с Зейналом и попросил Деда:

— Отложи-ка свой кальян, принеси чато.

— Сегодня я выходной, — ответил Дед.

— Как так? — удивился Асадолла.

Дед затянулся, а потом объяснил:

— Поглядеть охота.

Асадолла рассердился:

— Ну и осел же ты, Дед. Подумаешь, делов: придет
человек дурь из себя выпустить, а ты из-за этого уже и
чайхану закрыл.

— А я хочу поглядеть, как он придет, — посмеиваясь,
настаивал Дед.

— Как все сюда приходят, так и он придет. На двух
ногах, — раздраженно сказал Асадолла. — Моли бога, чтоб
он тебя хоть под старость разумом наделил.

Взошла луна. Со всех сторон на площадь стекались
люди. Они шли сюда с шоссе, спускались с высоких куч
мусора, выходили из развалившихся хибарок. Вокруг чай-
ханы толпились рабочие и грузчики с железной дороги в
форменных фуражках. Пришедшие раньше усаживались
на землю и, как только на площади появлялся вновь при-
бывший, кричали: «А вот и он!» — и разражались смехом.
Несколько уличных торговцев продавали с лотков лепеш-
ки, печенье, пепси-колу, дуг1 и жевательную резинку. Жен-
щины громко окликали друг друга и на чем свет стоит
поносили Мадам и американцев. Народу па площади все
прибавлялось, подходили новенькие и, найдя свободное
место, усаживались.

— Послушай, Асадолла, а откуда они все узнали? —
спросил Зейнал.

— Я почем знаю? Эти подлецы любую новость мигом
узнают. А если их шугануть, так они все тут вверх дном
перевернут.

Со всех сторон выли гудки машин, подъезжающих по
бездорожью к Дандилю, из темноты доносился гомон и об-
рывки разговоров людей, стекавшихся па площадь. Аса-

1 Дуг — напиток из кислого молока.
долла, вскочив па ноги, громкой руганью разгонял норо-
вивших усесться прямо посреди дороги. Еще через не-
сколько минут заняты были даже крыши Дандиля.

— Может, сходить сказать начальнику? — повернул-
ся Асадолла к Зейналу.

— А где ты его сейчас найдешь? Да и какая с этого
польза?

— Главное, чтоб беспорядков не было.

— Если почуешь, что к тому идет, тогда уж и дейст-
вуй.

— Вообще-то все должно обойтись. Чего они голыми
руками сделают-то? — рассудил Асадолла.

Неожиданно все вокруг загалдели и, тотчас притихнув,
поднялись на ноги, толкаясь и вытягивая шеи, уставились
на площадь. Вдали показались Панджак и Момейли.
Между ними, пошатываясь, шагал американец, тучный
крупный мужчина с большой головой, покрытой редкими
волосами. Жир на толстой шее висел складками. В полу-
мраке трудно было разглядеть американца как следует.
Па нем была рубашка с открытым воротом и короткие,
обтягивающие ляжки штаны. Одной рукой он придержи-
вал переброшенный через плечо легкий пиджак, а другой
энергично размахивал, будто сражался с воздухом. В углу
рта торчала сигарета. Он шагал, не обращая ни на кого
внимания. Асадолла громко крикнул: «Это он!» — и бро-
сился навстречу, придерживая висящий на боку пистолет.
Подбежав к американцу, Асадолла остановился, щелкнул
каблуками и вскинул руку вверх. Старшина посмотрел на
Асадоллу, улыбнулся и пальцем сбил ему на затылок фу-
ражку. Вокруг засмеялись и загалдели. Американец обер-
нулся и оглядел площадь, вытянув шею, как обычно дела-
ют близорукие. Все притихли. Момейли взял фонарь, висев-
ший перед чайханой, и, показывая американцу знаками,
чтобы он следовал за ним, свернул вместе с Панджаком за
угол. За ними двинулись Асадолла и Зейнал, а там уже
потянулись из темноты и те, кто был на площади. Улоч-
ка заполнилась народом. Увидев приближавшуюся толпу,
Мадам, сидевшая у двери дома, поднялась и кликнула
привратника. Он подошел к ней, глянул вниз и кивнул:

— Ведут! — И размашисто побежал в глубину двора,
выкрикивая на ходу: — Тамара-ханум! Тамара-ханум!
Ведут его!
Тамара робко вышла на крыльцо и поглядела вниз на
улицу. Потом посмотрела на Мадам:

— А эти, другие, кто? Зачем они все сюда идут?

— Вот уж не знаю, — ответила старуха.

— Я боюсь.

— Чего тебе бояться? Ничего плохого не будет.

Из-за дома донеслись детские голоса, и тотчас на сте-
ну соседней халупы вскарабкались несколько ребятишек и
помогли забраться туда же Кешмату, а потом и отцу Та-
мары.

Мадам приказала привратнику:

— Близко их не подпускай!

Тамара ушла в дом. Привратник, размахивая палкой,
выбежал на улицу. Ребятишки и Кешмат спрыгнули со
стены и скрылись в развалинах, а отец Тамары съежился,
поднял руки вверх и заплакал. Привратник крикнул ему:

— Только подойди сюда, башку тебе разобью! Стой и
не рыпайся!

А толпа постепенно приближалась к дому Мадам.
Впереди шли американец, Панджак, Момейли, Зейнал и
Асадолла, а остальные потихоньку крались за ними. По-
дойдя к канаве, Зейнал дернул Панджака за руку:

— Деньги у него уже взяли?

— Он пока ничего не давал, — ответил Панджак.

— Да ты что?!—вскинулся па Зейпала Асадолла.—
Боишься, удерет, не заплатив? Он ведь не то, что мы с
тобой. Он — американец, культурный, а не нищий дикарь
вроде нас.

Когда они подошли к дому Мадам, старуха поднялась
и скрылась за дверью. Привратник настежь распахнул
калитку.

— Нам тоже заходить? — спросил Зейнал.

— Мы с тобой не пойдем, — ответил Асадолла. — Он
нас не знает. А Панджак и Момейли пусть заходят.

— Они там тоже не нужны, — рассудил Зейнал. —
Девчонка сама справится. Она его язык понимает.

Подойдя к воротам, американец остановился, обернул-
ся, поглядел на Панджака и Момейли и, засмеявшись,
положил руку на плечо Панджаку. Он уже собрался вой-
ти во двор, как вдруг его взгляд упал на толпу. Несколько
секунд он недоуменно смотрел на дандильцев, потом, не-
ожиданно завопив, бросился в их сторону. Людй испуган-
но шарахнулись, а американец, хохоча во всю глотку,
присел па корточки и, хлопая себя по коленям, заорал:

— Йо-хо-хо! Йо-хо-хо!

Толпа отступила в темноту и недовольно заворчала.

Американец проводил дандильцев удивленным взгля-
дом, выпрямился и прошел во двор. Панджак и Момейли
последовали за ним. Зейнал и Асадолла остались у ворот.
Дандельцы вышли из темноты на свет и зашушукались.
Асадолла повернулся к толпе, вытащил свой револьвер и
шагнул вперед.

— Какого черта вам тут надо? А ну проваливайте!
Чего вы к нему привязались?!

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул:

— Мы ему покажем! Он у нас узнает! Шкуру с него
спустим!

Держа толпу под прицелом, Асадолла заявил:

— Пока я жив, никаких глупостей вам не позволю!
Думаете, вас в этой стране кто-нибудь недосчитается?

В толпе раздались смешки. Низкорослый рабочий в
широкополой шляпе, стоявший чуть впереди других, ска-
зал:

— Это он верно говорит. Пока существуют такие, как
он, ничего не сделаешь.

— Кому сказал, проваливайте! Стрелять буду! — крик-
нул Асадолла.

Какой-то худой мужчина язвительно бросил:

— Кишка топка!

Дапдильцы, посмеиваясь, разбрелись, и улица опусте-
ла. Затаившиеся у ворот Панджак и Момейли поверну-
лись и посмотрели на американца. Тот разглядывал стол,
на котором стояло блюдо с жареной курицей и несколько
бутылок. Панджак подошел к дому, постучал в окошко.
Дверь открылась, и па пороге, появилась Тамара. Момей-
ли толкнул американца в бок и показал ему на Тамару.
Американец, похлопывая себя по заду, забормотал:

— Хелло... хелло,— и двинулся к Тамаре.

Панджак сделал знак Момейли, и они вышли со дво-
ра на улицу. Привратник закрыл за ними калитку. На
улице Панджак и Момейли увидели отца Тамары. Старик
сидел на земле и плакал.

— Ты посмотри только на этого старого хрыча! —ска-
зал Момейли.

Панджак нагнулся, подхватил старика под мышки и
усадил его на обломки стены. Потом Момейли и Панджак
отправились на площадь. Там было пусто, но зато на кры-
шах Дандиля расселись многочисленные зрители. Дед,
снова открывший чайхану, высунулся из окошка:

— Эй, Панджак! Как там дела? Он уже начал?

Панджак и Момейли, не отвечая, прошли внутрь чай-
ханы. Сидевший у самовара Асадолла спросил:

— Чего приперлись?

— Пьяный я. Здорово пьяный,— сказал Панджак.

— Подымайтесь, пойдем к Биби,— предложил Аса-
долла.

— У меня в кармане хоть шаром покати. Колотун ме-
ня бьет, — пробормотал Панджак, и его затрясло.

— Сегодня... сегодня можно и в долг, — сказал Аса-
долла. — Она тебе уважение окажет. Ты ведь теперь у нас
будешь человеком денежным, солидным.

— Твоими бы устами... — вздохнул Момейли.

Панджак, Момейли и Асадолла поднялись и вышли из
чайханы на улицу как раз в тот момент, когда зрители
на крышах оживленно загудели.

— Чего там такое? — спросил Асадолла.

Сидевший на крыше чайханы Зейнал ответил:

— Они свет потушили. Видать, за дело взялись,— и до-
вольно загоготал.

7

Рассвело. Панджак, Момейли, Зейнал и Дед сидели на
приступке у чайханы. Калитка со двора Мадам откры-
лась, и оттуда, громко смеясь, вышел американец. Вслед
за ним появились Мадам и привратник.

По лицу американца было видно, что он уже успел
протрезветь. Его тяжелые шаги гулко разносились по
Дандилю, и люди начали выходить из домов, чтобы посмот-
реть, что будет дальше. Американец, посвистывая, свернул
с улочки на площадь. Из гарнизона донеслись звуки тру-
бы. Американец остановился, прислушался. Панджак и
Момейли подошли ближе. Американец повернулся к ним,
пальцем ткнул Панджака в подбородок и расхохотался.
Момейли спросил у Мадам и привратника, остановивших-
ся поодаль:

-г- Он рассчитался?
— Нет. Вроде как и не собирается вовсе, — ответила
старуха.

Момейли ткнул Панджака локтем:

— Эй, Панджак. Он не заплатил! Слышишь?

Панджак обернулся и посмотрел на Мадам и приврат-
ника. Они, обессиленно присев на корточки, беспомощно
развели руками и замотали головой, подтверждая слова
Момейли.

Панджак приказал Момейли:

— Беги, скажи Асадолле!

Момейли скинул с ног шлепанцы, помчался к дому
Биби, толкнул калитку и вбежал во двор. Американец за-
шел за чайхану, расстегнул штаны и, громко насвистывая,
начал мочиться. На улице показались Момейли и Асадол-
ла, за ними ковыляла Биби. Момейли, ухватив Асадоллу
за руку, тащил его за собой силой. Они подошли к тому
месту, где застыли в ожидании Мадам и привратник. Аме-
риканец обернулся, поглядел на них, застегнулся и, не
переставая свистеть, размашисто зашагал в сторону шос-
се. Мадам, усевшись на землю, расплакалась. Привратник
сел рядом и тоже захныкал. Панджак, сотрясаясь от бив-
шей его дрожи, сказал:

— Асадолла! Асадолла! Ты нам не разрешил с ним о
деньгах говорить, теперь сам ему скажи, чтобы платил.
Мы разве виноваты, что уважение к нему проявили и за-
даток не потребовали?.. Это ведь ты сказал, что оп оби-
дится... Иди скажи ему, чтобы заплатил!

Асадолла, отходя подальше, ответил:

— Нет, Панджак. Ему ничего такого не скажешь.
Нельзя с него деньги требовать. Он ведь не то, что я или
ты. Он — американец. Если ему что не понравится, если
он осерчает, весь Дандиль вверх дном перевернет, всех
нас тут перережет!
ПОЖАР

1

Когда Мохаммад-Али выкатили из палаты, ожидав-
шие его в коридоре младшие братья Мохаммад-Хасап, Мо-
хаммад-Хосейн и Мохаммад-Реза от радости заплакали.
Врач, худой старик с мятым морщинистым лбом и больши-
ми глазами, подошел к ним и укоризненно зацокал язы-
ком — дескать, не следует подымать шум и тревожить
других больных. Мохаммад-Али сидел в кресле-каталке,
вытянув вперед закованные в гипс ноги, похожие на об-
ломки колонны и совсем не вязавшиеся с его исхудавшим
телом. Толкавшие кресло санитары остановились посреди
коридора, и три брата медленно подошли к каталке. Стар-
ший брат равнодушно улыбнулся им.

Врач сказал:

— Ну что ж, раз вы меня не слушаете и хотите за-
брать его домой, воля ваша. Только учтите, больному сей-
час требуется тщательный уход. Ноги у него еще не дви-
гаются; пока он поправится и начнет ходить сам, пройдет
немало времени, а чтобы он быстрее пошел на поправку,
необходимы особое внимание и забота. В общем, мы счи-
таем, что, пока не снят гипс, ему лучше оставаться в
больнице. Уход за больным дома — дело хлопотное.

— Конечно, хлопотное, доктор, — согласился Мохам-
мад-Хасан. — Но видит бог, мы на все готовы.

— Я говорю об уходе именно за таким больным, —
продолжал врач. — Каждый день нужно будет несколько
раз присыпать ему тальком спину и делать массаж, чтобы
не было пролежней, выносить на свежий воздух, застав-
лять двигаться, а в домашних условиях это очень трудно.

— Мы сделаем все, что нужно, доктор, — сказал Мо-
хаммад-Хосейн. — Если сами не справимся, сиделку най-
дем. Слава богу, дела у нас идут хорошо, концы с конца-
ми сводим.

— Воля ваша,— повторил врач.— Но если бы он ос-
тался в больнице, это пошло бы ему только на пользу.

— Доктор, — вступил в разговор Мохаммад-Реза, — по
правде говоря» мы уже по нему истосковались. Что тут
скрывать! У нас дома будто траур — и днем и ночью.
Сестры вопросами донимают, всё спрашивают, когда оп
домой вернется. И ничем их не успокоить. Только и зна-
ют, что плачут и причитают. В нашей семье до сих пор
никогда такого не случалось, чтобы человек средь бела дня
из дому вышел и под машину попал. Господь смилостивил-
ся и снова нам его подарил. Конечно, благодаря вам, хоро-
шим докторам... Никто и не надеялся, что он выживет.

— Ладно, ладно. Не забудьте, что раз в десять дней
я должен его осматривать и проверять, не нарушено ли
кровообращение.

— Вы уж позаботьтесь, доктор,— попросил Мохаммад-
Хасан.

— Даст бог,— ответил врач и повернулся к боль-
ному.

Тот пожал ему руку:

— Господь да продлит ваши дни, доктор. Дай вам бог
здоровья.

Мохаммад-Хасан, Мохаммад-Хосейн и Мохаммад-Реза
вытерли слезы; доктор вернулся в палату. Санитары по-
везли кресло к лифту, а братья, от радости не зная, что
делать, бестолково топтались на месте, подымая шум в
коридоре.

— Что слышно дома?

— Дома?—переспросил Мохаммад-Хасан.— Дома праз-
дник.

— Почему?

— Известно почему, — сказал Мохаммад-Хосейн. —
Тебя ведь домой везем. Ты и не представляешь себе, что
у нас творится. Все друзья и родные уже знают, что ты
должен вернуться. Разийе и Марзийе со вчерашнего дня
от радости голову потеряли.

Кресло подкатили к лифту, и санитар нажал кнопку
вызова. Больной взглянул в окно больничного коридора.
Над городом висела пелена черной пыли. Казалось, что под
грязным колпаком гари и копоти неспешно пробуждается
от дремы гигантский костер.

Мохаммад-Реза сказал:

— В общем, вчера мы дома все обсудили и решили,
что, когда поправишься и начнешь ходить, надо будет
справить тебе свадьбу. Ты ведь знаешь, кого мы тебе при-
смотрели?

— Как? Господин до сих пор но женат? — удивились
санитары.
— И он не женат, и мы трое тоже не женаты, — отве-
тил Мохаммад-Хасан.

— Почему же?

— Нас четверо братьев и две сестры, — объяснил Мо-
хаммад-Хосейн. — Живем мы дружно и друг с другом рас-
ставаться не хотим.

Мохаммад-Реза добавил:

— Ну, а кроме того, нам пока что не до того было:
работа и хлопоты все время отнимали. Жизнь надо было
как следует наладить.

Дверь лифта открылась, и санитары ввезли кресло в
кабину. Затем туда вошли братья. Дверь закрылась. Лифт
пошел вниз, и больной схватился обеими руками за го-
лову.

Мохаммад-Хасан сказал лифтеру:

— А нельзя ли помедленнее? У него голова кру-
жится.

Лифтер, нахмурившись, ответил:

— Это от меня не зависит. А разве, по-вашему, он идет
слишком быстро?

Санитар, нагнувшись к больному, посоветовал:

— Закройте глаза.

— При чем здесь глаза?! — раздраженно сказал Мо-
хаммад-Хосейн.

Лифт дрогнул и остановился. Санитары открыли дверь
и вытолкнули кресло в коридор.

— Я пойду подгоню машину к лестнице,— сказал Мо-
хаммад-Реза и побежал во двор.

Санитары вывезли кресло на ступеньки входной лест-
ницы. Было прохладно. На клумбах цвели желтые и белые
хризантемы. Больной спросил:

— Уже осень?

— Конечно, осень, — ответил Мохаммад-Хасан. — Ра-
зийе и Марзийе весь дом хризантемами уставили.

Мохаммад-Хосейн повернулся к санитарам:

— Вы тоже как следует потрудились. Господь вас не
забудет.

Санитары молча усмехнулись. Из-за сосен и хризантем
выкатил старый черный «шевроле» и подъехал прямо к
ступенькам. Мохаммад-Хасан и Мохаммад-Хосейн напра-
вились к машине. Санитары подхватили больного под
мышки.

— Будьте добры, поосторожней, — попросил Мохам-
мад-Хасан,
— Смотрите, чтоб он не упал, — добавил Мохаммад-
Хосейн.

Мохаммад-Реза вылез из машины и предложил:

— Давайте я вам помогу.

— Не надо, — ответил санитар. — Отойдите в сторону
и откройте дверцу машины.

Мохаммад-Реза открыл дверь «шевроле». Санитары
подняли больного и понесли. Усевшийся первым Мохам-
мад-Хасан протянул руки вперед, взял больного под мыш-
ки и втащил в машину. Больной повернулся к санита-
рам:

— Благодарю вас. Большое спасибо.

Мохаммад-Хосейп достал из бумажника две ассигна-
ции, протянул санитарам и устроился ’в машине рядом с
больным братом. Мохаммад-Реза сел за руль. Машина
тронулась и по дорожке между сосен и хризантем выеха-
ла за ворота больницы. На улицах было тихо; казалось,
что у всех прохожих спокойное хорошее настроение.

— Включи-ка радио, — попросил Мохаммад-Хасан. —
Пусть поиграют. Веселей будет.

Мохаммад-Хосейн повернулся к старшему брату:

— Ты как? Включить?

Старший брат ничего не ответил. Мохаммад-Реза
включил радио и начал вертеть ручку настройки. Радио
молчало. Мохаммад-Реза выключил приемник.

2

Разийе и Марзийе навели в доме чистоту, украсили
комнаты хризантемами и сменили воду в бассейне во дво-
ре. Они принесли горшки с цветами из оранжереи на кры-
ше дома и расставили их на лестнице. Кровать для воз-
вращающегося из больницы брата поставили в средней
комнате, одно окно которой выходило во двор, а второе —
на большой дровяной склад. Каждый день к складу не-
прерывно подъезжали грузовики, привозившие и увозив-
шие дрова. Накануне вечером был устроен семейный со-
вет, и после обстоятельного разговора больному отвели
именно эту комнату, так как и ванна была рядом, и ком-
ната была солнечной, а кроме того, из окна можно было
наблюдать за движением грузовиков, погрузкой и выгруз-
кой дров.

В доме царило оживление. Со двора неслось блеянио
купленного три дня назад большого жертвенного барана,
которого привязали к решетке склада. Рано утром при-
шел старый Салах. Марзийе дала ему иглу и нитки, и он
уселся в углу двора латать рваные мешки. То и дело за-
ходили соседки, приносили и уносили посуду, громко раз-
говаривали, смеялись. Когда раздался гудок «шевроле»,
женщины гурьбой бросились к окнам. Разийе и Марзийе
босиком, перепрыгивая через ступеньки, помчались вниз
по лестнице и во дворе столкнулись с Мохаммад-Резой.
Ухмыляясь, он крикнул им:

— Врачи его не отпустили.

— Ты что это такое говоришь? — удивилась Разийе. —
Вчера ведь разрешили.

— Да врет он! — крикнула Марзийе. — Дай-ка погля-
жу. По глазам видно, что врет.

Сестры выбежали на улицу. Мохаммад-Реза пошел
следом. Разийе увидела Мохаммад-Али, сидевшего между
Мохаммад-Хасаном и Мохаммад-Хосейном. Мохаммад-Хо-
сейн вышел из машины. Разийе, подбежав к «шевроле»,
потянулась к больному брату:

— Господи, господи, счастье-то какое!

Марзийе, отталкивая сестру, кричала:

— Подожди! Дай я его поцелую! Ой, умру сейчас!

Сидевший слева от больного Мохаммад-Хасан загоро-
дил брата рукой:

— Вы что?! Не трогайте его, не прикасайтесь! Осто-
рожно! Вам говорят!

— Да ничего не случится, не бойся! Мы ему больно
не сделаем.

Разийе и Марзийе по очереди расцеловали больного.
Мохаммад-Реза пошел во двор и махнул рукой Салаху.
Старик отвязал веревку от железной решетки склада и
потащил барана к воротам. Большие глаза барана смот-
рели тревожно. Он пружинил ногами и, выпусти Салах
веревку из рук, стрелой помчался бы прочь. Мохаммад-
Реза подал знак. Салах связал барану передние ноги и
дернул за веревку. Баран упал, и Салах уселся на него
верхом. Разийе и Марзийе закрыли глаза руками. Салах
пробормотал: «Бисмилла»1—и перерезал барану горло.
На землю хлынула кровь.

1 Бисмилла (арабск.) — начало коранической формулы: «Во
имя аллаха милостивого и милосердного». Этим словом у мусуль-
ман принято предварять любое важное дело.
— Слава аллаху! Слава аллаху! — произнес Мохам-
мад-Хосейн.

Салах поднял голову и засмеялся. Набежавшие с ули-
цы дети и взрослые кольцом обступили баранью тушу и,
нахмурившись, смотрели, как тугие нити крови располза-
ются в разные стороны, замедляют ход, густеют и оста-
навливаются. Покрытые шерстью веки барана постепенно
подымались, обнажая побелевшие зрачки

3

К вечеру новость облетела всех родственников, и они
собрались в доме братьев на жертвенного барашка. Каж-
дый принес по корзине цветов и коробке сладостей. Разийе
без конца бегала от ворот к лестнице, принимала цветы,
и, так как все комнаты и коридоры были уже заполнены
горшками и корзинами, она торопливо поднималась на
крышу дома и ставила цветы в небольшую застекленную
оранжерею, прикрытую сверху куском брезента. На кры-
ше соседнего дома тоже была маленькая оранжерея с не-
сколькими горшками герани и деревянными ящиками, в
которых цвели белые хризантемы. Потолок оранжереи не
был накрыт брезентом, и каждый раз, как Разийе подни-
малась на крышу с новой корзиной, она поглядывала на
соседские цветы и мысленно отмечала, что от жаркого
осеннего солнца они повяли. Даже на крыше было слыш-
но, как в комнатах шумно разговаривают. Особенно вы-
делялся голос Марзийе, суетившейся в коридоре. Она
принимала коробки со сладостями, громко здоровалась и
звонко целовала новых гостей. Больной лежал у себя в
комнате и, когда кто-нибудь заглядывал к нему, улыбал-
ся. Его лоб то и дело покрывался холодной испариной.
Рядом сидел раздраженный и угрюмый Мохаммад-Реза и
белым полотенцем вытирал пот со лба брата. Салах соору-
дил на камнях напротив окон большой костер и нанизывал
на шампуры здоровые куски баранины, обваленные в лу-
ке. Когда все гости собрались, к ним обратился старший
из родственников — дядюшка братьев, сидевший, переби-
рая крупные четки.

— Слава всевышнему! Благодарение аллаху — все
обошлось хорошо. Бог свидетель, все это время, пока Мо-
хаммад-Али лежал в больнице, не было у меня пи минуты
покоя. Да и не я один — все мы молились о благополуч-
ном исходе, и вот наконец Мохаммад-Али вернулся к нам.
В таких-то вот обстоятельствах люди и узнают цену друг
другу, цену своим родственникам, братьям и сестрам. По-
ка человек жив-здоров, все ему друзья, все его любят.
А вот, не дай бог, сляжет он, тогда и становится ясно, кто
искренним был, а кто притворялся. Но несчастье, случив-
шееся с Мохаммад-Али, показало, что в этой семье друж-
ба и привязанность настоящие. Все здесь любят друг дру-
га. Я нигде не встречал такой теплоты между людьми, как
в вашей семье. Разийе и Марзийе все глаза проплакали.
Мохаммад-Хасан, Мохаммад-Реза и Мохаммад-Хосейп от
горя дела забросили, дождаться не могли, когда брат до-
мой вернется. Слава богу, вернулся, принес в дом радость.
Даст бог, через несколько месяцев можно будет и о же-
нитьбе его подумать.

— Даст бог, даст бог! — подхватили гости.

Со двора донесся чей-то смех. Все повернулись в ту
сторону, а Марзийе вскрикнула:

— Это же тетушка Эффат пришла! И Эшрат с ней.

Услышав имя Эшрат, гости захлопали в ладоши и, по-
смеиваясь, закивали на дверь комнаты Мохаммад-Али.
Разийе, перескакивая через ступеньки, выбежала во двор,
повисла па шее у тетушки Эффат, и они расцеловались,
а Эшрат отдала Разийе корзину с цветами. Подхватив кор-
зину, Разийе сказала Эшрат:

— Он на поправку пошел. Увидит тебя, еще лучше ему
станет. А ты-то как похорошела, господи!

Тетушка Эффат громко рассмеялась. Эшрат тоже за-
улыбалась. Втроем женщины поднялись по лестнице.
Гостьи вошли в комнату, и там поднялся радостный гам.
Разийе тем временем вприпрыжку побежала па крышу и
открыла дверь в оранжерею. Там все уже было заставле-
но цветами и для новой корзины места не оставалось. Ра-
зийе опустила корзину на цементный порог и решила про
себя: «Ночью все здесь передвину».

Закрывая дверь, она увидела, что хозяин соседнего до-
ма вынес горшки и ящики из своей оранжереи и, расста-
вив их па краю крыши, мрачно и с сожалением смотрит на
увядшие цветы.
4

Спустя час все вышли во двор отведать шашлыка. Са-
лах, сидя у костра, проворно крутил шампуры над раска-
ленными Углями и куском толстого картона раздувал
огонь. Гости, весело переговариваясь, ждали угощения.
Как только очередная порция была готова, Марзийе сни-
мала шампур с огня, посыпала мясо солью, заворачивала
в лепешку и клала на тарелку, а тарелку передавала
Эшрат, которая разносила шашлык гостям.

Возле костра поставили низкий стул, и дядюшка брать-
ев уселся рядом с Салахом. На шампур нанизали самые
мягкие куски. Дядюшка, приготовив тарелку и вилку, вы-
жидал, пока его порция как следует прожарится. Тетуш-
ка Эффат два раза носила шашлык Мохаммад-Али, но он
оба раза отказывался. Его мутило от запаха жирного
мяса.

Мохаммад-Реза по-прежнему сидел возле больного.
Иногда он поднимался, делал несколько шагов по комна-
те, выглядывал из окна во двор, потом снова возвращался
к кровати и брал полотенце, чтобы обтереть лицо брату,
но, убедившись, что в этом нет нужды, клал полотенце на
место.

— Ты тоже иди во двор, — сказал Мохаммад-Али.

— Нет, я не пойду.

— Почему?

— Ты тогда один останешься.

— Ну и что». Ничего не случится. Мне неприятно,
когда со мной так носятся.

Мохаммад-Реза ничего не ответил, встал и включил
свет. Мохаммад-Али прикрыл глаза рукой.

— Выключи свет. Он ведь тебе не нужен?

— Нет, — ответил Мохаммад-Реза, выключил свет и
посмотрел на больного, безразлично лежавшего в постели,
покорно отдавая себя ночной темноте.

— Ты не в настроении?

— Да нет, просто устал.

— В больнице спокойнее было, чем дома?

— Не то что спокойней, но... в общем...

— Что «в общем»?

— Там тише было, шуму меньше.

— Ну, сегодняшний день ты не считай. Сегодня все
пришли тебя повидать. Если бы они не пришли, мы бы
огорчились. Л с завтрашнего дня все войдет в свою колею,
и ты сможешь спокойно отдыхать. Наверняка ведь тебе
в больнице надоело. А здесь — мы, Разийе и Марзийе.
Тебя будут навещать. Эшрат будет заходить. И потом, ты
здесь можешь вести себя как хочешь. Хочешь — поси-
дишь, хочешь — встанешь, в другое место пересядешь.
А разве домашнюю еду сравнишь с больничной?! Понятно,
что тебе сейчас все равно, но нам-то не все равно. Ты дол-
жен как следует есть, поправляться, и, глядишь, болезнь
от тебя отстанет.

— Это все так, —вяло ответил Мохаммад-Али.

— Да и понимаешь: как мы могли жить спокойно, по-
ка ты в больнице оставался?! Ей-богу, все очень волнова-
лись, а сейчас посмотри, как довольны. Ишь расшуме-
лись!

Мохаммад-Реза показал рукой на окно, из-за которо-
го несся со двора смех и слышались голоса Разийе и Мар-
зийе, поминутно покрикивавших па Салаха и угощавших
гостей.

— Да ты ступай к ним, — сказал Мохаммад-Али.

— Но ведь...

— Иди, иди, ничего не случится.

Мохаммад-Реза поспешил во двор, а Мохаммад-Али
повернулся на другой бок и уставился на дровяной склад.

5

А среди ночи дровяной склад загорелся. Первыми за-
метили пожар проходившие мимо три подвыпивших бала-
ганных актера. Алое пламя бархатным холмом поднима-
лось за домами, раскалывая мрак и устремляясь вверх.
Актеры подошли ближе. Одна за другой распахивались
двери, и на улицу выбегали испуганные, оторопевшие лю-
ди. Мужчины выскакивали в нижнем белье, женщины —
обмотавшись простынями. В соседних со складом домах
еще ни о чем не подозревали, когда на улице раздались
крики толпы. Один из актеров спросил:

— А что, там никто не живет?

Он не успел услышать ответ, как толпа бросилась к
спящим домам и заколотила кулаками в двери. Из-за две-
рей послышался шум, и на улицу выскочили застигнутые
врасплох люди. Позже всех открылась дверь в доме бра-
тьев, и оттуда в панике выбежали Разийе и Марзийе, а за
ними три брата.

Актер спросил Мохаммад-Резу:

— Что там за вашим домом? Кто там живет?

— Там дровяной склад, — закричал Мохаммад-Реза.—
Пожа-а-р! Ой, пожа-а-р! Горим!

Разийе и Марзийе завизжали. Братья отошли подаль-
ше, чтобы как следует разглядеть пожар. От бревен отска-
кйвали горящие щепки и, крутясь, разлетались во все сто-
роны, взмывая над деревьями и проводами.

Кто-то из актеров закричал:

— Эй, закрывайте окна, иначе все дома заго-
рятся!

Люди бросились в дома, и улица опустела. Над оран-
жереей братьев мерно колыхался брезентовый навес.
Оранжерея пламенела, как раскаленный горн. Разийе и
Марзийе повалились на землю и, вопя, били себя в грудь
и рвали волосы. Актеры, чтобы найти центр пожара, свер-
нули в соседний переулок. Хлопали затворявшиеся в
спешке окна, по улице метались растерянные люди.
Огромное пламя росло, как медленно раскрываемый зонт,
окаймленный бахромой, постепенно нависающей над но-
выми и новыми домами. Братья сбросили оцепенение и
кинулись во двор. Спавший у склада Салах проснулся, под-
хватил все, что при нем было, выскочил на улицу и зате-
рялся в толпе.

— Что же нам делать? — спросил Мохаммад-Хасан.

— Сейчас все вокруг загорится, — пробормотал Мохам-
мад-Хосейн.

— Вы что же, так и будете стоять и смотреть?! —за-
кричал Мохаммад-Реза. — От нашего добра вот-вот одни
угли останутся.

И они втроем побежали к дому, открыли дверь
и скрылись в коридоре. Разийе и Марзийе завопили
громче.

На улице собралась большая толпа. Женщин было
больше, чем мужчин. Все они были в ночных рубашках,
босиком. Все были испуганы. Те, чьи дома стояли в сторо-
не от пожара, не скрывали радости.

Снова появились актеры. Каждый держал в руках по
большой доске. Тяжело дыша, они кричали:

— Вызовите пожарных! Позвоните по телефону! Пусть
объявят тревогу! Тревога! Очень сильный пожар!
Несколько человек бросились в дома, а актеры скры-
лись в узком переулке. Разийе и Марзийе стояли у ворот,
били себя в грудь и истошно кричали:

— Мохаммад-Али! Мохаммад-Али! Мохаммад-Али!

Из двора показались трое братьев. Они, надрываясь,
пытались вытащить на улицу тяжеленный кованый сун-
дук. Гул пожара заглушал бормотание и крики толпы.
С неба сыпались искры, и люди прикрывали головы рука-
ми. Откуда-то вновь вынырнули актеры. Они выбежали на
середину улицы с криком:

— Срывайте провода! Проводку срывайте! Очень
опасно! Опасно!

Люди принялись суматошно вытаскивать домашний
скарб из ближайших к пожару зданий и сваливали вещи
в кучу.

Двери домов были распахнуты настежь. Повсюду ва-
лялись ковры, столы, стулья, постельное белье. Люди хва-
тали, что под руку попадется, и тащили неизвестно куда.
Какой-то обезумевший от страха мужчина, держа в одной
руке сахарницу, а другой подхватив под мышку старую
детскую люльку, крутился на месте и сыпал ругательст-
вами.

Разийе и Марзийе забежали во двор, снова выскочили
на улицу и, обессиленные, сели на землю. Братья выта-
щили сундук за ворота. Разийе и Марзийе кинулись к пим
с криком:

— Мохаммад-Али! Мохаммад-Али в доме остался! Ои
там, там!

Когда братья поняли, в чем дело, они с воплем огля-
нулись на дом. Отражение красных языков пламени пля-
сало в окнах комнаты больного и озаряло весь двор.

Из соседней улочки опять вынырнули трое актеров.
Они кричали:

— Освобождайте дома! Детей не забудьте, малышей!
Стариков, больных не забудьте! Кошек, собак!

Высокий актер вбежал во двор братьев и деревянной
рогатиной отсоединил электропровод от счетчика. Во дво-
ре стало темно. Актер вернулся на улицу и вместе со свои-
ми спутниками исчез в темноте по другую сторону до-
роги.

Братья стояли, тесно прижавшись друг к другу.

— Что же делать? Что же делать?! — повторял Мохам-
мад-Хасан.
— Он сейчас сгорит. У него же ноги не ходят, он вый-
ти не сможет, — сказал Мохаммад-Реза.

— Да придумайте же вы что-нибудь, пока до него
огонь не добрался! Думайте, — взмолился Мохаммад-Хо-
сейн.

— Надо его вытащить, — сказал Мохаммад-Хасан.

— Туда ведь не войти. Ты на огонь погляди! — вскрик-
нул Мохаммад-Реза.

И братья закричали:

— Мохаммад-Али! Мохаммад-Али! Мохаммад-Али!

Братьев окружила толпа. Все ошеломленно уставились
на дома, где уже не было ни души. Лишь на одной из
крыш худой мужчина со шлангом в руке стоял лицом к
лицу с огнем. Вода серебряной цепью летела из горла
шланга, и огонь, несмотря на всю свою мощь, пугался че-
ловека и отступал назад.

Языки пламени лизали крышу дома братьев и тяну-
лись к улице. Люди медленно отходили подальше от вла-
дений огня. Мохаммад-Реза и Мохаммад-Хасан закричали:

— На помощь! Помогите!

А сидевший на железном сундуке Мохаммад-Хосейн
заплакал. Соседи увели к себе Разийе и Марзийе. Мохам-
мад-Реза повернулся к толпе:

— У нас там брат остался! Больной он. После опера-
ции. Помогите! Вытащите его оттуда! Вытащите его!

Взобравшись на песчаный бугор, Мохаммад-Хасан за-
кричал:

— Что же вы стоите? Люди вы или нет? Там в огне без-
ногий остался! Помогите ему!

Кое-кто хотел было подойти ближе, но огонь усилился.
Высокий худой человек по-прежнему стоял на крыше, и
пламя вилось вокруг него кольцами, но он не позволял ог-
ню погубить свою герань.

Толпа отступала от пожара. Мохаммад-Реза, протяги-
вая руки, бежал за толпой:

— Почему вы уходите? Что же не поможете? Дом наш
сгорел, вся жизнь прахом пошла! Там наш брат остался!

К нему присоединился Мохаммад-Хасан:

— Разве вы не мусульмане? Разве не понимаете? Че-
ловек горит, а вы стоите, глаза пялите!

Мохаммад-Хосейн поднялся с сундука и вошел в дом
напротив. Он разыскал телефон, трясущимися пальцами
набрал номер дядюшки и закричал:
— Дядя! Дядюшка! Пожар у нас! Дом горит! Мохам-
мад-Али в доме остался!

С другого конца провода отозвался голос дядюшки:

— Дом горит?! Как это горит?! Я-то что могу сделать?
Мне и приехать не на чем. Вызывайте пожарных.

Мохаммад-Хосейн швырнул трубку на пол и, вылетев
на улицу, догнал братьев.

Теперь они втроем бежали за толпой, умоляя, ругаясь
и плача. Откуда-то возникли актеры. Они выскочили на
улицу в изодранных в клочья рубахах, с обожженными
лицами, очумевшие от дыма. Какой-то старик показал им
на дом братьев. Густое багровое пламя уже спустилось по
ступенькам с крыши и постепенно подбиралось к комнате
больного. Актеры переглянулись, бросили на землю доски
и кинулись навстречу огню по полыхающей лестнице.
Сквозь шум пожара послышались гудки и сирены. Толпа
пятилась от огня, а трое братьев, наступая на толпу, кри-
чали:

— Подлецы проклятые! Сволочи! Что же вы уходите!
Вы что, не люди? Бога у вас пет?! Ничего святого для вас
нет! Жалкие трусы! Подлецы! Подлецы!
ЦЕРЕМОНИЯ ЗНАКОМСТВА

На собрании, посвященном знакомству господина
Монтазера — нового генерального директора Архива Глав-
ного управления регистрации актов гражданского состоя-
ния — с начальниками отделов, господин Монтазер по за-
ранее приготовленной бумажке прочитал:

— Уважаемые начальники отделов Архива Главного
управления регистрации актов гражданского состояния!
Пользуясь случаем, хочу привлечь ваше внимание к стоя-
щим перед нами задачам. Без всякого предисловия дол-
жен сказать, господа, что прежние времена ушли безвоз-
вратно. С насквозь прогнившими порядками, с бюрокра-
тией, отнимавшей у наших дорогих сограждан уйму вре-
мени и средств, покончено навсегда. Во всех инстанциях,
проще говоря, во всех государственных учреждениях про-
водятся коренные реформы. Драгоценное время служащих
не должно уходить на визирование ненужных бумаг и до-
кументов. Да, господа, наступили новые времена. Гранди-
озные мероприятия, осуществляемые во всех областях
жизни, рождают в наших сердцах надежду, что и мы в
ногу с другими народами мира идем но пути прогресса и
процветания. Еще пятьдесят лет назад у пас не было пи
одной дороги, пригодной для перевозки крупных грузов,
а сегодня по Трансиранской железной дороге вас с полным
комфортом доставят в любой уголок страны. В недавнем
прошлом население было сплошь неграмотным сегодня
же наша молодежь изучает физику и химию в роскошных
зданиях учебных заведений. По радио звучат мелодии в
исполнении юных музыкантов. Одним словом, мы не мо-
жем не замечать, с какой неимоверной быстротой мы дви-
жемся по пути прогресса. Однако в нашем делопроизвод-
стве все еще имеются недостатки. Служащие стараются
уйти от ответственности, халатно относятся к исполнению
обязанностей. Просители подчас пребывают в полнейшей
растерянности. Вместо того чтобы постичь философию
жизни, мы сидим и переписываем паспорта, заверяем ко-
пии свидетельств, ставим штамп «скончался». Почему?
Этот вопрос должен задать себе любой патриот своей ро-
дины. Но где ответ? На мой взгляд, господа, пока дела
находятся в руках людей старого поколения, истинного
прогресса быть не может. Недопустимо, чтобы ответствен-
ные посты занимали семидесятилетние. Пока такой на-
чальник отдела напялит очки, возьмет дрожащими паль-
цами ручку и обмакнет ее в чернила, жизнь человечества
уже уйдет далеко вперед. Да-да, господа, в тот момент,
пока вы почесываете нос, несколько тысяч человек успе-
вают проститься с бренным миром, а еще несколько ты-
сяч — появиться на свет. Необходимо, чтобы делопроизвод-
ством занимались здоровые, энергичные и молодые люди.
Не поймите меня превратно. Говоря «молодые», я имею в
виду не внешность или здоровье, а резвый ум.

Я горжусь тем, что беру бразды правления в свои ру-
ки, когда дела находятся в полном застое. Я полон наме-
рений в кратчайший срок коренным образом изменить су-
ществующее положение. Отныне в наших отделах не
должен толпиться парод. Просителей будем выпроважи-
вать исключительно вежливо. Бумаги перестанут залежи-
ваться на столах. Я дал указание благоустроить и укра-
сить служебные помещения. Всем сотрудникам надлежит
принять участие в генеральной уборке. Это отнюдь не
трудно, господа! Сделаем все во имя прогресса и процве-
тания! Именно в прогрессе секрет могущества передовых
стран мира. Прогресс — верный путь борьбы с отстало-
стью и невежеством.

В заключение хочу сказать, что постараюсь оправдать
возложенную на меня миссию и этим доказать свою
искреннюю преданность интересам родины. Надеюсь, ува-
жаемые начальники отделов не откажут мне в помощи в
этом важном начинании. Ведь только в расчете на вашу
поддержку я взвалил на свои плечи этот тяжкий груз.
Уважаемые господа! Будем же верными слугами народа
и государства, чтобы и после смерти р нас можно было
сказать словами незабвенного Саади: «Да будет вечно жи-
вым тот, кто прожил с доброй славой!» За дело, господа,
за дело!

Речь генерального директора была встречена бурными
аплодисментами.

Начало смеркаться — то ли наступил вечер, то ли
солнце заволокло тучей. Включили свет. Со столов разбе-
жались насекомые. Писк испуганных мышей напоминал
горестный смех старушек.

Слово взял начальник седьмого отдела Мир Карим
Сейеди:

— Глубокоуважаемый господин генеральный дирек-
тор! Мне выпала честь от лица присутствующих здесь со-
трудников и от себя лично поблагодарить вас за доброже-
лательность и благие намерения. Ваши слова зажгли в
наших сердцах факел надежды. Мы уверены, что под ва-
шим руководством сможем достойным образом выполнить
свой долг, успешно выдавая копии паспортов и аннулируя
учетные карточки покойников. «Зачем морских бояться
волн, когда сам Ной корабль ведет!»1

А через шесть месяцев во дворе Управления регистра-
ции актов гражданского состояния на церемонии, посвя-
щенной знакомству начальников отделов с новым гене-
ральным директором господином Гармсири, последний без
бумажки заявил:

— Уважаемые начальники отделов! Я удостоен высо-
кой чести изложить вам свою программу действий. Без
всякого предисловия скажу, что прежние времена ушли
безвозвратно. Сегодняшний мир — это мир действия. Ни-
где не любят неаккуратности и неразберихи. К сожале-
нию, в вашем учреждении царят застой и равнодушие.
Я ни в ком из вас не вижу огня и рвения. Папки с делами
перебрасываются со стола на стол. Коридоры, служебные
и подсобные помещения забиты документами. Кому при-
надлежит вся эта груда паспортов? Отважным жителям
нашего шахрестана2 или равнодушным покойникам? А мо-
жет быть, вы выписали паспорта для архивных крыс? По-
ра положить конец этому разгильдяйству! Я уже дал
указание приобрести для всех отделов печки для сжига-
ния бумаг и полки для хранения нужных документов.
Я распорядился покончить с неразберихой. При этом дол-
жен напомнить, что, лишь опираясь на вашу помощь, я
смогу выполнить возложенную на меня сложнейшую за-
дачу и оправдать доверие народа и государства.

После речи господина Гармсири, встреченпой бурными
аплодисментами, слово взял начальник седьмого отдела
господин Мир Карим Сейеди:

— Глубокоуважаемый господин генеральный дирек-
тор! Мне выпала честь от лица присутствующих здесь со-
трудников и от себя лично поблагодарить вас за добро-
желательность и благие намерения. Ваши слова зажгли
в наших сердцах факел надежды. Мы уверены, что под

1 Известные стихи Саади (1208—1292), в которых использо-
ван коранический мотив, заимствованный из Библии.

2 Шахрестап — административно-территориальная единица в
современном Иране.
вашим руководством сможем достойным образом выпол-
нить свой долг, успешно выдавая копии паспортов и анну-
лируя учетные карточки покойников. «Зачем морских
бояться волн, когда сам Ной корабль ведет!»

На церемонии, посвященной знакомству начальников
с новым генеральным директором господином Аждари
(церемония состоялась в актовом зале Управления реги-
страции актов гражданского состояния), последний, дер-
жа в руках крупную розу, сказал:

— Господа! Я прибыл к вам после длившегося не-
сколько месяцев путешествия и уже успел глубоко изу-
чить нужды учреждения. Я прекрасно представляю себе
все ваши трудности. Отсутствие трудовой дисциплины, пё-
разбериха, волокита — все это результат постоянной де-
прессии, в которой вы пребываете. В отличие от своих
предшественников я не выражаю восторга в связи с на-
значением меня на пост генерального директора, и, хотя
все вы старше меня, я питаю к вам поистине отцовские
чувства. Да, господа, положение таково, что я должен
пестовать каждого из вас, как собственного ребенка. Я уже
отдал распоряжение украсить и благоустроить отделы,
поставить для посетителей скамейки. В этой новой для
меня сфере деятельности вся моя надежда на вас, господа!
Давайте же вместе, как одна семья, устраним все стоящие
перед нами преграды на пути к прогрессу и процветанию!

За окном блеснула молния, грянул гром и хлынул ли-
вень. Слово взял начальник седьмого отдела Мир Карим
Сейеди:

— Глубокоуважаемый господин генеральный директор!
Мне выпала честь от лица присутствующих здесь сотруд-
ников и от себя лично поблагодарить вас за доброжела-
тельность и благие намерения. Ваши слова зажгли в на-
ших сердцах факел надежды. Мы уверены, что под вашим
руководством сможем достойным образом выполнить свой
долг, успешно выдавая копии паспортов и аннулируя
учетные карточки покойников. «Зачем морских бояться
волн, когда сам Ной корабль ведет!»

Газеты писали, что пылкая речь господина Аждари
даже вызвала у некоторых слезы, а начальник пятнадца-
того отдела Мазлуми Ардакани, спускаясь по лестнице и
тщетно пытаясь раскрыть свой старый зонт, воскликнул:
«Вперед, к коренным преобразованиям!»
Феридун Тонкабони

ПРОИСШЕСТВИЕ

РАССКАЗ ТРЕХ

Первый рассказчик

Вы спрашиваете меня, как это случилось? Удивляе-
тесь, как такое могло произойти? Вполне резонно. Я сам
не верю... Может быть, все это мне причудилось. Может,
виной была усталость, или бессонница, или тяжелые
мысли.

Все мое внимание было сосредоточено на нем. Рука
машинально потянулась к кобуре и выхватила пистолет.
Глаза различали лишь темное удаляющееся пятно. Я на-
прягал зрение, пытаясь разглядеть человека. Только в то
мгновение, когда передо мной что-то вспыхнуло, я при-
шел в себя и понял, что наделал. Но было уже поздно.
Он лежал ничком, раскинув руки, словно цеплялся за зем-
лю, ища в ней поддержки. Из затылка текла кровь. Он тя-
жело дышал, будто хотел разом выдохнуть всю свою уста-
лость — так, во всяком случае, мне показалось — и не
мог. Его дыхание с каждой секундой становилось все
более прерывистым. И в том, что с ним случилось,
виноват был я.

Второй рассказчик

Гудок возвестил окончание работы, мы вышли из во-
рот и направились к шоссе. Устало брели по узкой тропин-
ке, поднимая пыль.

— Идет! — крикнул кто-то впереди.

Громко переговариваясь и смеясь на ходу, ребята по-
бежали. Подошел переполненный автобус. Наш завод на-
ходился как раз посредине трассы, и к остановке авпюус
всегда подходил набитый битком. Сегодня нам повезло —
скоро освободилось три места. Один из парней сразу же
нахально плюхнулся на сиденье, двое других немного
выждали для приличия, потом тоже сели. Я продолжал
стоять. Я никогда не садился. Облокотившись на спинку
сиденья, я задел какого-то пассажира. Он резко отодви-
нулся и недовольно посмотрел на меня. Я с независимым
видом отошел в сторону.

В автобусе ребята вели себя шумно. Хохотали, громко
переговаривались через весь салон — привыкли перекри-
кивать шум цеха. Лица пассажиров выражали явное недо-
вольство, но, как обычно, никто из них ничего не говорил.
Только у одного чистенького, отутюженного господина на-
конец лопнуло терпение, и он попросил:

— Нельзя ли немного потише? Ведь вы же не глухие.

Ребята обиделись и замолчали, а потом стали назло
галдеть и смеяться громче прежнего. Но никто уже не ре-
шался сделать им замечание.

Первый рассказчик

В тот день мне не везло с самого утра. На душе было
тревожно. Не-успел я заступить на дежурство, кат; меня
послали разбирать какие-то ничтожные, бессмысленные
ссоры. Многие горожане в поисках покоя и тишины строят
за городом небольшие домики, но, видимо, уединенная
жизнь гнетет человека, и он начинает мечтать о соседе,
а как только появляется сосед, нет конца перебранкам и
дракам — можно подумать, что только ради этого люди
ищут общества друг друга! Повод для ссоры находится
очень легко. Достаточно сказать: «Твой ребенок бросил
камень в сторону моего дома»—или: «Ты украл кирпич
с моего участка».

Как мы ни старались всякий раз примирить против-
ников, ничего не получалось. Каждый оскорблял другого
как мог и клялся, что отомстит обидчику. Приходилось
доставлять их в полицейский участок. Там, наругавшись
вволю, они остывали, мирились и, взявшись за руки, от-
правлялись домой. Это бесило меня больше всего. Будь
моя воля, я бы задал им перцу! Ведь они просто издева-
лись над нами.
В полдень мы расположились в соседней с дежуркой
комнате пообедать. Ребята оживленно болтали и подшучи-
вали друг над другом. Я молчал. Не хотелось ни есть, ни
разговаривать.

— Что с тобой? Дома что-нибудь случилось? Опять
ребенок заболел? — спросил меня кто-то.

— Да нет, все в порядке, — ответил я и заметил, что
один новичок смотрит на меня. Мне вдруг представилось,
что этот парень — я, что это я сам сижу напротив себя и
нас разделяют тридцать лет. Через тридцать лет он будет
таким, как я. Мне захотелось крикнуть ему: «Уходи!
Сбрось с себя эту форму, парень, и беги отсюда куда гла-
за глядят!»

Но я ничего не сказал, лишь покачал головой, взгля-
нув на него. А если бы и сказал, он бы меня не понял. По-
думал бы, что я сошел с ума. Видимо, я действительно был
не в себе, когда однажды согласился всю жизнь рыскать
по полям и селам, по горам и долинам!

День и ночь в полицейский участок поступают донесе-
ния: в такой-то деревне подрались, имеются жертвы...
Причина? Не поделили воду, или чья-то корова забрела на
чужой участок, или по злобе крестьяне сожгли друг у дру-
га пшеницу. Когда мы прибывали на место происшествия,
все обычно бывало уже кончено. С плачем и причитанием
хоронили убитых. Первое время меня, наивного, неопыт-
ного парня, все это поражало. Жандармы, служившие
вместе со мной, брали с каждого замешанного в драке от
трех до пяти туманов — тогда это были большие деньги.
Теперь такса возросла до тридцати — пятидесяти туманов
в зависимости от последствий драки. Причем брали со
всех — ис виновных, и с пострадавших. Поэтому выга-
дывали те, кто бил, а больше всех — умершие. Если на
месте разобраться было трудно, составляли список прича-
стных, двух-трех доставляли в город и сдавали в поли-
цейский участок.

Потому, как только мы появлялись в деревне, двери
одна за другой захлопывались перед нами, иногда даже
запирались на задвижку. Я пытался усовестить сослужив-
цев, взывал к аллаху и пророку, но надо мной только
смеялись.

— Полно тебе! С ними иначе нельзя!

— Почему же? Не по-божески это — грабить несчаст-
ных людей.
— Сами виноваты! Трусы они и слюнтяи, раз все по-
корно терпят и не решаются напасть на нас. Они ведь не
винтовок, а формы нашей боятся. Не веришь? Попробуй
как-нибудь в полночь пройдись один по деревне: никто
руки на тебя не поднимет.

Да, это действительно так. И хотя я вовсе не хотел
быть для них пугалом, неумолимым Азраилом1, на самом
деле был им. Они смотрели на нас, жандармов, как на не-
избежное зло, что-то вроде стихийного бедствия или мора.

Я старался держаться в стороне, и обо мне говорили:
«Да ну его! Он чокнутый какой-то!» Те же, кто не были
вроде меня «чокнутыми» или покорными, как большинст-
во, доставляли властям массу хлопот.

Я хорошо помню тот вечер, когда к нам прискакали с
соседнего поста два перепуганных насмерть жандарма.
Пока они ходили по делам в деревню, несколько таких не-
покорных молодцов налетели на пост, перерезали всех
жандармов и, забрав оружие, удрали. В ту ночь никто из
нас не сомкнул глаз. Теперь, решили мы, очередь за на-
ми. Не выпуская винтовок из рук, мы тревожно прислу-
шивались. В каждом шорохе нам чудился топот коней.
Утром один из нас поехал с донесением в город, а осталь-
ные отправились на соседний пост, чтобы похоронить то-
варищей.

С этого дня начались наши скитания по горам. Мы
получили приказ во что бы то ни стало найти бунтарей и
доставить их живыми или мертвыми. Поиски продолжа-
лись четыре года. Ровно четыре года. Сначала это было
даже интересно, словно игра в прятки. Мы ищем, они пря-
чутся, потом вдруг появятся где-нибудь, поманят нас за
собой. Иногда мы ловили тех, кто, не вытерпев, приходил
навестить жену и детей, и доставляли в город. В этих
случаях кто-то из нас получал возможность побывать в го-
роде, проведать семью. Но дело затянулось, и вот однаж-
ды пришел приказ немедленно кончать с ними. Нам при-
слали подкрепление. Один пленный выдал своих, и нам
удалось окружить их. Самыми трудными были последние
пять месяцев, когда мы карабкались в горы все выше и
выше. Они же отсиживались в укрытиях и лишь иногда
посылали кого-нибудь в деревню за провизией. И патро-
ны брали неизвестно откуда. Может, сами их делали. Мои

1 Азраил — ангел смерти.
товарищи были изнурены трудными переходами, изнемо-
гали от нестерпимой жары, гибли под пулями.

Мы все теснее сжимали кольцо окружения, не давая
им возможности запасаться провиантом. Наконец ловуш-
ка захлопнулась. Двое из бунтарей в отчаянии пытались
даже перебежать к нам, но были убиты своими же, чтобы
другим неповадно было. В конце концов, обессиленные,
измученные, они поняли, что выхода нет и лучше сдаться.
Им было обещано, что явка с повинной облегчит их участь.
Конечно, это были лишь пустые слова. Столько претерпев,
мы жаждали мести. Окажись они в наших руках, уж мы
бы отплатили им за свои мучения! И все же они верили
в этот сладкий обман и однажды после полудня вышли из
своего укрытия с поднятыми вверх руками. Их было че-
ловек пять-шесть, не больше. Впереди шел предводи-
тель — крепкого телосложения, высокий, с бронзовым от
загара скуластым лицом и густыми закрученными усами.

— Бросайте оружие! — закричал я.

Они бросили и подошли ближе.

— Я сбегаю за веревкой, надо связать их! — крикнул
мой приятель и побежал вниз.

Не знаю, может быть, он все еще боялся их, и это был
только повод, чтобы скрыться, а может быть, хотел, что-
бы вся слава досталась другим. Жандармы и солдаты, точ-
но муравьи, карабкались в гору. Я положил винтовку на
землю, вынул пистолет, шагнул вперед и остановился. Все!
Наконец-то мы вздохнем свободно, вернемся в город, к же-
нам и детям. Кончились наши мытарства, хоть немного
поживем как люди. Только теперь я ощутил всю ту уста-
лость, которая накопилась во мне за эти четыре года, осо-
бенно за последние пять месяцев. Мне казалось, что у
меня не хватит сил спуститься с гор. Если бы я мог прямо
сейчас очутиться в городе! Товарища, что ушел за верев-
кой, все не было. Пистолет тяжелой гирей оттягивал руку,
но я боялся его опустить. Во всем виноват этот верзила с
пышными усами, который спокойно стоит передо мной и
ему нипочем, что он убивал людей и теперь пришел час
расплаты. Как я его ненавидел за то, что он полон сил и
невозмутим, не то что я. Кто знает, может, я просто бо-
ялся его.

Солнце светило мне в лицо, пекло голову. Пот заливал
глаза. Правой рукой я сжимал пистолет, а левой поминут-
но вытирал лоб. Соленый пот разъедал глаза, и я начинал
64
терять самообладание. Главарь нереступил с ноги на но-
гу, потом шагнул вперед.

— Не подходи! — в ужасе крикнул я, направляя на
него пистолет.

Мне хотелось выстрелить в него, и, чтобы не сделать
этого, я положил палец на предохранительную скобу.
Кровь бросилась мне в голову. Ничего не видя и не пони-
мая, что делаю, я крикнул:

— Ты...

Вдруг предохранитель подался, и я понял, что палец
соскользнул па спусковой крючок. Прогремел выстрел.
Сквозь дым я увидел, как из его груди брызнула кровь.
Он схватился рукой за рану и как подкошенный рухнул
на землю. Я нагнулся над ним. Перевернул па спину. Ка-
ким жалким и растерянным было его лицо! Куда девались
прежняя непреклонность и самоуверенность! В остановив-
шемся взгляде застыл ужас. Если бы лицо его было на-
глым или злобным, я бы не сожалел о содеянном. Но бес-
силие и беспомощность моей жертвы потрясли меня.

За убийство я не понес никакого наказания, меня даже
ни о чем не спросили. Но можно ли было стереть, вычерк-
нуть из памяти эту картину, которая до сих пор предста-
ет передо мной в тишине ночи и заставляет содрогаться
от ужаса?!

Второй рассказчик

Светало, когда я вышел из дому. В руках у меня был
узелок с едой. Обычно я добираюсь до площади Фоузийе,
там пересаживаюсь на четвертый. Опоздаешь па пять ми-
нут — попадешь в самую давку. Люди лезут через головы,
ругаются друг с другом и с кондуктором. При посадке,
того гляди, задавят, а втиснешься в автобус, и там не луч-
ше — трясет так, что душа вон.

Не раньше чем через полчаса доезжаю до Моджассамэ1.
Плохо, что автобус там делает круг. Приходится перебе-
гать на другую сторону, к остановке автобусов, идущих в
Кередж2. Там всегда много народу и мало автобусов. Осо-
бенно плохо с транспортом по субботам — ждешь дольше

1 Моджассамэ — памятник Реза-шаху.

2 Кередж — город в 60 км от Тегерана.
обычного. Иногда переводят автобусы с других линий. Но
случается, водитель на полпути вдруг заартачится или
сломается автобус — тогда всех высаживают прямо посре-
ди дороги, и стой, жди, пока подойдет следующий.

Сегодня было то же, что всегда. Возле остановки рас-
хаживал регулировщик — следил за порядком.

— Господин офицер, распорядитесь, чтобы подали ка-
кой-нибудь автобус! — возмущенно сказал я.

— Ты что, не видишь, что у нас нет машин! Была б
машина, я и сам бы как-нибудь сообразил, — сердито по-
косившись на меня, ответил он и отошел в сторону.

Сев в автобус, я заметил на противоположной стороне
улицы «джип», а рядом с ним легковой «бенц». Около ма-
шин о чем-то весело болтали офицер, контролеры и на-
чальник автобусной станции.

— Афтабе-лаганов1 сто пар, а на обед и ужин есть не-
чего! — сказал сидящий передо мной пассажир.

На работу я опоздал. Слава богу, инженера не было па
месте, или, может быть, ан не заметил моего отсутствия.
Инженер у нас — препротивный тип, вечно придирается.
Никогда не упустит случая поиздеваться. Но я не скры-
ваю своей неприязни к нему, и, наверное, поэтому он со
мной считается и никогда не пристает. Несколько раз я
даже повздорил с ним, заступившись за товарищей, хотя
было страшно при мысли, что меня выгонят с работы — и
снова безработица, голод... Я-то еще как-нибудь проживу,
а каково матери на старости лет терпеть лишения? Мог
ли я допустить, чтобы опа умерла с голоду? Ну а товари-
щи? Вступятся ли они за меня, если встанет вопрос об
увольнении? Разве они посмеют? Они пока еще в своем
уме.

Вот и приходится терпеть все эти унижения. Ничего
не поделаешь.

Первый рассказчик

— Тебе что, нездоровится?

Я вскочил, очнувшись от своих мыслей.

— Ав чем дело?

1 Афтабе-лаган — металлический умывальный прибор, состоя-
щий из тазика и кувшина, который подают в состоятельных до-
мах гостям перед едой.
— Вот уже, целый час сидишь, уставясь в одну точку.

— Просто задумался, — закуривая, ответил я.

После обеда я отвел троих (столкнулись два автомоби-
ля) в прокуратуру, захватив с собой акты, протоколы и
все необходимые документы. Всю дорогу эти трое ругались
и спорили так, что у меня голова разболелась. Каждый
доказывал свою невиновность, как будто от меня зависе-
ла его судьба. До вечера я был свободен, но, к сожалению,
ночью была моя очередь дежурить. Я подумал: не загля-
нуть ли домой и пообедать? Но решил, что потом уж очень
не захочется снова выходить на улицу. Лучше вернусь на-
совсем после дежурства.

А пока побродил немного, поболтал с друзьями. Потом
отправился в участок. Шел вдоль длинной улицы и ду-
мал, отчего это ее начинают прямо посреди пустыря и тя-
нут куда глаза глядят. Асфальтируют, пока хватает тер-
пения, проводят по обеим сторонам арыки, ставят фонар-
ные столбы, и на этом работы кончаются. Потом люди
строят дома кому где вздумается, а мы должны следить,
чтобы их не ограбили. А как уследишь? Кругом полно
глубоких ям, где легко спрятаться, особенно в темноте,
и, улучив момент, напасть на полицейского и рассчитать-
ся с ним за все.

Несколько дней тому назад мне пришлось ловить ма-
терого грабителя, из тех, что очищают банки. Его выдал
дружок. Когда мы погнались за ним, он спрятался в одной
из таких ям. Двоих, подлец, уложил, пока наконец его не
схватили. Потом мы нагрянули в дом их главаря. Ночью
это было, так оп выхватил из-под подушки пистолет и убил
двоих наших, только тогда его пристрелили. Меткие они,
негодяи! И было-то ему, сукину сыну, не больше двадца-
ти четырех лет!

Я подумал о детях и о Зейнат, о ее вечном нытье. Прав-
да, винить ее нельзя, ведь у нее пятеро, и все они ее тер-
зают, все чего-то требуют. Иногда такого, что мы и ку-
пить-то не в состоянии. Но, поразмыслив, я прихожу к
выводу, что и они ни в чем не виноваты. Вообще было бы
несправедливо обвинять во всем детей или Зейнат. Но
ведь я тоже не виноват. Разве я не делаю, что могу? Так
кто же виноват? Вот это и занимало меня больше всею.
Я хотел выяснить, кто же виноват в том, что...
Второй рассказчик

Подъехав к Моджассамэ, мы вышли из автобуса и, вы-
яснив, кому в какую сторону, распрощались. Мы вчетве-
ром решили пойти в кино. Это Хашем предложил, а мы
охотно согласились. Я давно не был в кино. Мне поряд-
ком надоело изо дня в день возвращаться после работы
домой, ужинать и ложиться спать, чтобы на следующее
утро все начать сначала. Хашем говорил, что фильм по-
трясающий, из тех, что не могут не понравиться.

Мы перешли площадь, чтобы сесть в автобус. У ребят
уже были билеты, и я пошел купить себе. За грязными
стеклами киоска ничего нельзя было разглядеть. К тому
же солнце светило прямо в глаза. Низкое окошечко было
прикрыто большим куском картона. Виднелась только уз-
кая щель, в которую я и бросил двухриаловую монету.

— Один! — сказал я в пустоту.

Из щели высунулась рука, схватила монету и скры-
лась. Затем появилась уже с билетом, сложенным попо-
лам, и снова исчезла. Мне стало смешно и в то же время
жутко, сам не знаю почему. Я вернулся к ребятам, и мы
сели в автобус.

Сеанс начинался в половине восьмого. Мы успели
съесть по бутерброду, потом вошли в кинотеатр и стали
разглядывать фотографии на стенах и зрителей в фойе.
Картину показывали в нескольких кинотеатрах, и похоже
было, что машина с пленками опаздывала: целых полчаса
давали рекламу. Наконец пошел фильм. Ну и потеха была
смотреть на Хашема! Он подпрыгивал па стуле, размахи-
вал руками, словно представлял себя на месте главного ге-
роя, этакого супермена с железными кулачищами.

Был одиннадцатый час, когда мы вышли из кино. Я все
время боялся, что не будет автобуса. На той стороне ули-
цы, на остановке, стоял один, двухэтажный. Мы бросились
к нему, но из-за потока автомобилей перейти дорогу было
невозможно. Хашем чуть не попал под машину, видно, он
все еще находился под впечатлением фильма. Когда на-
конец, заработав несколько крепких ругательств, мы пе-
ребежали на другую сторону, автобус уже тронулся. Мы
попытались вскочить на ходу, по не сумели. Пришлось
ждать минут десять, пока пришел следующий. Водитель
был из тех старичков, что ползут еле-еле. Лишь около
одиннадцати он высадил меня на площади Фоузийе,
68
друзья сошли раньше. Кругом было тихо и пустынно.
В киоске свет не горел. Я понял, что автобусов больше не
будет, но продолжал стоять и ждать. При мысли о том, что
придется идти пешком, сердце сжалось, а о такси нечего
было и мечтать. Это стоило бы минимум пять туманов, а
у меня в кармане был всего один тумап и горсть мелочи.
Кошелек я оставил дома, побоялся, что растрачу деньги.
И тут мне пришло в голову пойти на остановку Техран
Парс — может, там будет автобус, да еще, на мое счастье,
окажется сам Ахмад. Я был уже почти у остановки, когда
дверь единственного стоявшего там автобуса закрылась
и машина тронулась.

— Стой, стой! — крикнул я.

На остановке слонялись несколько человек из авто-
бусного парка, они узнали меня. Один из них постучал в
стенку автобуса, а другой крикнул:

— Ахмад-ага, стой, это твой брат!

Обе двери — и передняя, и задняя — открылись, я под-
бежал и прыгнул в автобус.

— Привет! — сказал я.

— Привет! Как дела? — ответил мне Ахмад. — Где
был? Почему так поздно возвращаешься?

— С ребятами в кино ходил.

— Как матушка себя чувствует?

— Ничего! А ты что к нам не заглядываешь?

— Да некогда всё, дела, заботы...

Третий рассказчик

Бедняге всю жизнь не везло. Я о Махмуде говорю.
И образование у него кое-какое было, а после демобилиза-
ции он несколько месяцев не мог устроиться на работу.
Или вот со службой в армии. Всё отлынивают от нее —
кто как может. Тысячи причин находят, на худой конец
берут под опеку бабушку или дедушку. Махмуд же, кото-
рый действительно содержал мать, дал маху, а потом было
уже поздно. Два года протрубил в армии. Наверное, не-
легко ему там было, но он не жаловался, только все тре-
вожился о матери.

Где он только не искал работу, отслужив положенное!
Совсем уж отчаялся, когда прослышал, что по дороге к
Кереджу открыли завод. Не знаю, как ему удалось посту-
пить туда — то ли по знакомству, то ли нахальства на-
брался, хотя раньше такого за ним не замечалось. Работа
была изнурительной, платили мало, а ездить приходилось
далеко, из одного конца города в другой. Сначала надо
было проехать шесть километров до площади Фоузийе,
потом всю улицу Шах-Реза и, наконец, еще километров
пятнадцать-двадцать. Только ради матери он согласился
на эту работу. А что оставалось делать? Я ведь не мог
взять мать к себе. У нас дети-бесенята, тесно, шумно, ком-
наты лишней нет.

Еще когда умер отец, вся жизнь в семье пошла напе-
рекосяк. Хорошо, что у меня были водительские права.
Махмуд учился в школе, и неплохо учился. Мать стала
приставать ко мне, чтобы я женился. «Зачем мне же-
на? — возражал я. — Сейчас мы живем тихо, спокойно, а
женюсь, пойдут дети, крик, шум, подавай деньги то на
ботинки, то на шапки, хлопот будет хоть отбавляй». Но
мать и слушать ничего не хотела. «Попадешь в дурную
компанию, — говорила она, — хлебнешь горя».

В конце концов я действительно хлебнул горя. Все по-
лучилось именно так, как я и предполагал. Один за дру-
гим пошли дети, расходы росли, денег не хватало. Махму-
ду пришлось бросить учебу. Он молча и безропотно
засунул на полку под книги свой школьный табель. Серд-
це мое обливалось кровью, я знал, как тяжело ему было
решиться на это, но помочь ничем не мог. Только успокаи-
вал, говорил: вот накопим денег, и ты снова сможешь
пойти учиться. Но сам-то я прекрасно понимал, что все
это лишь слова. Устроил его кондуктором на нашей линии.
Вчерашний школьник должен был стоять на подножке ав-
тобуса, объявлять остановки, сажать пассажиров, полу-
чать с них деньги. Каково ему было встречать своих
товарищей! Может быть, кто-то из школьных друзей уви-
дел его именно в тот день, когда он поругался с водите-
лем? Насколько я знаю, дело было так: Махмуд стоял на
подножке автобуса и думал о чем-то своем.

— Ты что, парень, спишь? — окликнул его водитель.—
Куда смотришь?

И тут Махмуд вдруг бросился на него с кулаками.

— Ахмад-ага, клянусь своими детьми, — оправдывал-
ся передо мной водитель, — я ничего обидного ему не ска-
зал. Он просто был не в духе.
Я перевел его на другой автобус. Он быстро сходился
с людьми, его любили, и мне часто приходилось слышать:
«Ахмад-ага, брат у тебя хороший, честный малый. Одним
словом, парень что надо!»

А как он помогал моей жене! Сколько ему приходи-
лось бегать по ее поручениям! «Махмуд-ага, — говорила
жена, — ей-богу, мне стыдно перед вами». «Да что вы, —
краснея, отвечал Махмуд. — Ну как вы с тремя детьми
на руках пойдете в бакалейную лавку или в булочную?»

Если бы он умел готовиться уверен, он взялся бы и за
это. Не запрети я ему, и белье бы стирал. Он очень любил
детей, особенно Мохсена, моего старшего. Когда Махмуд
был с ними, дети не капризничали, не досаждали матери.
В доме слышался веселый смех. Махмуд умел занять де-
тей, легко находил с ними общий язык. Он знал тысячи
способов успокоить и развлечь их. Если бы мы могли
всегда жить вместе! Но когда появился третий ребенок,
нам стало тесно. Хозяин ворчал. С большим трудом мне
удалось накопить двенадцать тысяч и купить домик, не
больше клетки, а при нем дворик с ладошку. За двенад-
цать тысяч дворца не купишь. Надо было здорово наму-
читься в тесной квартире, чтобы радоваться такому
жилью. Но зато это была наша собственность, в каждой
комнате не ютилось по многолюдной семье, и никакой хо-
зяин — черт безрогий — не терзал душу. Мы были вынуж-
дены расстаться с матерью и Махмудом, хотя очень об
этом сожалели. Мать считала, что все это происки моей
жены, и обижалась на нее. Махмуд же понимал нас и за-
щищал от нападок матери. Конечно, ему не хотелось сни-
мать комнату, но выхода не было.

Автобусные парки были объединены в одну компанию.
Когда меня приняли на работу, я хотел и Махмуда при-
строить, но без освобождения от воинской повинности его
не взяли. Махмуд был вконец измотан, боялся безработи-
цы. Казалось, он в любую минуту готов расплакаться.
И хотя он не подавал виду, был оживлен и говорлив и,
приходя к нам в гости, по-прежнему смешил детей,
душой он ожесточился и потерял всякую надежду па
удачу — я видел это, как бы вам объяснить, по его глазам,
что ли...

«Вот пойду я в армию, научусь водить машину и раз-
бираться в моторе, а найдется ли для меня работа, когда
я сюда вернусь?» — спрашивал он.
Те гроши, которые он накопил за два года службы,
разошлись быстро, а работы не было. Я сам еле-еле сводил
концы с концами и не мог помочь ни ему, ни матери. На-
конец он нашел эту работу на шоссе по дороге к Кереджу.
Уходил из дому рано утром, а возвращался поздно вече-
ром. Очень уставал, но, как всегда, не жаловался и не про-
сил помощи. Вообще-то он был весельчак и гуляка. Выпьет
в один присест бутылку водки и бровью не поведет. Мне
за ним было не угнаться. Холостяк, он мог развлекаться
как душе угодно, но не позволял себе ничего. Не очень-то
весело по вечерам сидеть дома, но он делал это ради ма-
тери. Ведь ей не с кем было даже словом перекинуться—
соседки-то кругом молодые.

В тот вечер я удивился, встретив его так поздно. Это
был мой последний рейс. На остановке Техран Парс я
ждал, когда кондуктор даст сигнал к отправлению, и от
нечего делать смотрел на жавшиеся к стенам домов тележ-
ки торговцев фруктами. Они были прикрыты мешковиной,
и только на одной виднелась гора мандаринов, а рядом
стояли ящики с апельсинами. С шипением горела газовая
лампа. Один из торговцев сидел у арыка, прислонившись
к деревянному столбу, другой грелся у огня — жег разби-
тые ящики из-под апельсинов. Огонь был яркий, к небу
поднимались клубы дыма. Похожие на темные, тяжелые
тучи, они обволакивали тротуар, лоток с лампой. Дым про-
никал в кабину и даже пощипывал глаза, но я с удоволь-
ствием вдыхал его запах.

Кондуктор дал сигнал, и я тронулся в путь.

— Ахмад-ага, стой, это твой брат! —услышал я чей-то
голос.

Я открыл дверь, и Махмуд вскочил в автобус.

— Привет! — сказал он.

— Привет! Как дела? Где был? Почему так поздно
возвращаешься?

— С ребятами в кино ходил.

— Как матушка себя чувствует?

— Ничего. А ты что к нам не заглядываешь?

— Да некогда все, дела, заботы...

Я с улыбкой посмотрел на него и покачал головой.
Больше мы ни о чем не говорили, как будто стыдились
друг друга. Мы давно не виделись, все некогда, дела, за-
боты...

Я довез Махмуда до того места, где кончался асфальт.
Дальше ему надо было Идти пешком — их халупа стояла
на пустыре. Когда Махмуда призвали в армию, он снял
здесь комнату, чтобы меньше платить, а потом так и
остался в ней. Прощаясь с братом, я вдруг почувствовал,
что очень соскучился по нему. Мне жаль было расставать-
ся с ним, вдруг захотелось его расцеловать. Если бы я не
стеснялся пассажиров и его самого, я бы это сделал. Мо-
жет быть, вы думаете, что я только теперь так говорю.
Нет, на сердце у меня было неспокойно, и я предложил
ему:

— Хочешь, довезу тебя?

Он засмеялся в ответ. Я тоже улыбнулся, но с тревогой
сказал:

— Тебе ведь далеко идти.

— Ничего, как-нибудь доберусь.

Мы оба замолчали. Пассажиры недовольно зашумели.
— Не маленький, дойдет, — услышал я чей-то голос.
— Поехали, мы все торопимся, — сказал другой.

Что за люди! Всегда они ворчат, как будто, кроме них,
никто не спешит, ни у кого нет дела и забот.

— Поезжай! — крикнул Махмуд.

— Счастливо тебе!—ответил я и нажал на газ.

Второй рассказчик

Когда автобус скрылся из виду, я засунул руки в кар-
маны и зашагал. Линия фонарей, словно цепочка светля-
ков, мерцала на темном фойе неба. При мысли о том, что
в этакую стужу придется идти до самого конца светящей-
ся цепочки, да еще по пустырю, меня бросало в дрожь.
Я стал считать столбы, но скоро потерял терпение. Пока
дойдешь от одного до другого, собьешься со счета. И тут
я подумал: хорошо бы пробежаться. Прекрасная мысль!
И согреюсь, и дома быстрее буду. Я вынул руки из карма-
нов и побежал.

«Один, два, три, четыре», — начал я считать. Сначала
медленно, потом все быстрее и быстрее. Мне стало тепло
и весело, и, разгоряченный бегом, я не обратил никакого
внимания на человека, который шел впереди меня. И толь-
ко оставив его позади метров на двадцать, сообразил, что
это жандарм.
Первый рассказчик

...И вдруг что-то промелькнуло мимо меня. Я очнулся
и взрогнул. Он тяжело дышал и что-то невнятно бормо-
тал на бегу. Видно, давно бежит, подумал я. Ночью, по
пустынной улице? От кого он бежит? Наверняка беглый
арестант, за которым гонится полиция. Иначе зачем чело-
веку бежать среди ночи?

Второй рассказчик

Я бежал и считал вслух: «Раз, два, три, четыре». Вдруг
в тишине ночи я услышал какой-то посторонний звук.
Громкий и протяжный. Не останавливаясь, я прислушался,
а сам продолжал считать: «Раз, два, три, четыре». И снова
раздался этот звук, и только тут я понял, что это кричит
жандарм, мимо которого я пробежал. Почему он кричит
мне: «Стой!»? Наверное, лучше остановиться и выяснить,
в чем дело. Ведь я никого не ограбил и не убил. Может,
ему показалось подозрительным, что я бегу? Эти мысли
мгновенно промелькнули у меня в голове. Его протяжный
крик «Стой!» звенел в ушах. Я пробежал по инерции еще
немного и почти остановился, когда почувствовал, как
раскаленная игла пронзила мне спину и обожгла все нут-
ро. Сперва я не ощутил никакой боли, она появилась по-
том. Меня приподняло и отбросило в сторону, ноги подко-
сились под тяжестью тела. Я разжал кулаки и стал судо-
рожно хвататься за воздух. На мгновение увидел перед
собой небо, потом — землю, а затем меня окружила чер-
ная река и, хотя мое тело стало невесомым, я не мог сдви-
нуться с места. Черные волны, поднимавшиеся от земли,
преграждали мне путь, вздымались все выше и выше, за-
стилали глаза...

Грудь болела. Хотелось плакать. Казалось, я погружа-
юсь в темную морскую пучину.

На следующее утро в газетах, в разделе «Хроника»,
появилось короткое сообщение: «Вчера вечером жандарм
по ошибке ранил молодого рабочего. Пострадавший до-
ставлен в больницу Ибн-Сина. Врачи хранят молчание
о его состоянии».
ОТ БУЛЬВАРА ДО ДАРБАНДА1 И ОБРАТНО

На бульваре было светло как днем. Я облюбовала ме-
стечко потемней. Стояла, ждала. Никто не подходил ко
мне — просто не видели, потому что я невольно старалась
оставаться незамеченной. Ведь в любой момент на мою
голову мог свалиться полицейский, поймать с поличным.
Тут уж пришлось бы любыми средствами выворачиваться,
чтоб только не отвел в участок. Не то — пиши пропало.
Даже подумать страшно... И тут вдруг я как раз его и уви-
дела — на противоположной стороне улицы. «Что же де-
лать?» — в растерянности подумала я, шагнув на мосто-
вую. Схватить такси, прыгнуть в него и улизнуть...

Кося одним глазом на полицейского, я следила за ма-
шинами, мчавшимися сплошным потоком. В двух шагах
от меня затормозил автомобиль, приоткрылась дверца.
Полицейский бросился наперерез. Мигом нырнув в маши-
ну, я захлопнула за собой дверь и вцепилась в ручку,
умоляюще глядя на сидевшего рядом со мной мужчину:
ох, беда, сейчас догонит да высадит!.. Мужчина, не сказав
мне ни слова, невозмутимо прибавил газу, и мы вихрем
пронеслись мимо полицейского.

— Перетрусила? — спросил мой спаситель, разворачи-
ваясь в конце бульвара.

Я молча кивнула.

— Что, любят свою власть показать?

— Еще как! — подхватила я. — Всю душу вымотают!

Тут я и разговорилась. Рассказала ему, как эти злодеи
измываются над нами, как каждый считает долгом сорвать
с тебя отступного побольше, как придираются по всяким
пустякам. Он молчал, глядел прямо перед собой и вроде
бы пропускал мои слова мимо ушей. Но я знала — он слу-
шает.

После того как мы свернули на улицу Пехлеви, оп от-
крыл ящичек и достал пачку заграничных сигарет. Заме-
тив, как я гляжу па них, спросил:

— Куришь?

— Курю!

«Сейчас, — подумала я, — вынет из пачки одну сигаре-
ту и даст мне». Так всегда делают таксисты. Но он протя-

1 Дарбанд — пригород в нагорной части Тегерана.
пул мне всю пачку. Я вытащила одну сигаретку, хотя мне
очень хотелось взять две — постеснялась. Он протянул
мне зажигалку, я нагнулась, прикурила. Какое-то время
ехали молча. Потом я спросила:

— Куда мы едем?

— Тебе нечего делать, так ведь? — ответил он вопро-
сом на вопрос.

— Так, — согласилась я.

— Обратно не торопишься?

— Нет!

Проехав еще немного, он остановил машину у какого-
то огромного многолюдного магазина, вышел и вскоре вер-
нулся с двумя объемистыми пакетами в руках. Когда он
клал их на заднее сиденье, там что-то звякнуло, и я поня-
ла, что он купил выпивку и закуску.

Потом мы снова поехали прямо, все время в гору, ни-
куда не сворачивая, по Дарбандскому шоссе. Он гнал
машину на большой скорости, порой жутко становилось.
Около Сарбанда1 он выбрал безлюдное местечко, и мы рас-
положились выпить и закусить. Сидели, почти что не раз-
говаривая. Из приемника в машине доносилась негромкая
приятная музыка. Он наливал себе по полстопки водки и
запивал пепси-колой прямо из бутылки, а мне разбавлял
в стакане. От водки на душе стало тепло и спокойно, и я
совсем перестала его стесняться. Когда мы покончили с
едой и закурили, я спросила запросто:

— Ты случайно не из тех пижонов — болтунов, кото-
рые норовят приставать с дурацкими вопросами?

— Я действительно пижон! — засмеялся он. — Но ду-
рацких вопросов не задаю. Да мне и спрашивать нечего,
и так все о тебе знаю. А что, собственно, значит «приста-
вать с дурацкими вопросами»?

Однажды мне попался один такой, словоохотливый, —
замучил своей болтовней. Я тогда не выдержала, спроси-
ла: «Зачем задаешь столько вопросов?» Ои начал объяс-
нять, что ему, мол, жалко нас, хотел бы чем-то помочь.
Я говорю: «Если тебе действительно так уж нас жалко,
чего ж повадился ходить сюда?» Он опять взялся толко-
вать все о том же, долго и нудно, я так ничего и не поняла.
Уловила только, что вроде бы ему приспичило и что он
без этого не может. Я, на него глядя, вспомнила тех

1 Сарбанд — пригород Тегерана.
светских дам, которые тоже «желали приити нам на по-
мощь». Тоже ведь утверждали, что жалеют нас, хотя каж-
дая своим видом могла любой проститутке дать сто очков
вперед. Они были накрашены и разодеты так, будто на
свадьбу собрались, а не в публичный дом с благотвори-
тельной целью. Или, может, им тоже приспичило и они
тоже не могли без этого? Собирались обучать нас грамоте,
шитью и еще какой-то чепухе. Зачем нам грамота? Курам
на смех!..

— О чем задумалась? — вдруг услышала я.

— Так, ни о чем.

— В сон клонит?

— Да нет!

— Так ты не понимаешь, почему эти пижоны задают
вам столько вопросов?

— Нет, не понимаю.

— Жизнь вашу узнать хотят.

— Нашу жизнь?—удивилась я. — Для чего?

— Книги про вас напишут.

— Книги? Зачем это им понадобилось?

— Чтоб люди прочитали и на вашем примере поучи-
лись, — ответил он и засмеялся.

Похоже было, что он перепил. Ведь, если подумать, и в
моей судьбе, и в судьбах моих подружек, чьи рассказы я
по сто раз слышала, ничего пет такого, о чем стоило бы в
книгах писать...

А пока я не встретила Исмаила, в моей жизни вообще
ничего интересного не было. Знала я только дом да работу
по дому. Ну иногда выйдешь за покупками на базар или
в мечеть — вот и все. На базаре я и увидела Исмаила.
Взгляды наши встретились, он улыбнулся, а я покраснела
и засмущалась. В растерянности что-то быстро купила и
вернулась домой. На следующий день мы снова встрети-
лись. И так три дня подряд. А на четвертый он подошел
ко мне на площади, что возле мечети.

— Здравствуй, — говорит, — читать умеешь? Можешь
прочитать мне молитву? Сделаешь благое дело!

Я опять покраснела, сердце так и заколотилось, еле-
еле выговорила в ответ:

— Грамоты не знаю, но молитву прочитать смогу.

— Ну тогда читай! — говорит. — Авось аллах испол-
нит мое желание.
Я быстро-быстро начала читать какую-то молитву.

А он нагнулся ко мне и шепчет на ухо:

— Знаешь что? Я в тебя влюбился без памяти! Уми-
раю! Жить без тебя не «могу!

Что на это сказать? Человек нездешний...

— Я из Тегерана, — говорит. — И у меня легковая ма-

Гн;

Я леиечу:

— Мне домой пора. Поздно уже, беспокоиться будут.

— Приходи сюда вечером.

— Вечером не смогу.

— Ну тогда завтра приходи, умоляю тебя!

— Может быть, приду, — пообещала я.

Назавтра каких уловок мне стоило выбраться из дому
и прийти на площадь!.. А он уж там:

— Я на своей машине. Поедем погуляем.

Я перепугалась:

— Господа, как можно! Что со мной будет? Увидят —
убьют!

— Кто увидит? Здесь в сто раз хуже! Тут мы у всех
на виду. Опусти платок на лицо, и пошли скорее!

Села я в машину, поехали за город. Едем, болтаем.

— Женюсь на тебе! —говорит Исмаил.

— Мои родители не согласятся отдать меня за тегеран-
ца, да еще за шафера.

— А чем шофер хуже других?

— Ничем не хуже. Только они считают, что шоферы-
люди легкомысленные, домом и семьей обзаводиться не
желают.

— Чепуха какая-то!

Отъехали где нет людей, он остановил машину и начал
со мной заигрывать. Сперва я перепугалась, умоляю: «Не
трогай меня!» Он не отстает, и от каждого его прикосно-
вения у меня но всему телу дрожь пробегает, кажется,
сердце в истоме вот-вот наружу выскочит. Я заплакала.
Тогда он достал из-под сиденья бутылку и мне наливает:

— Не плачь! На, выпей, полегчает-..

Я поднесла стопку ко рту, запахом меня так и шиба-
нуло... А он хохочет:

— Не бойся, выпей. Это лекарство. Мигом вылечит!
Всегда с собой вожу. Каждый раз, как в пути не по себе
станет, выпью глоток, и все пройдет!

Я и выпила. Залпом. Рот и горло обожгло, чуть было
не задохнулась» Потом по всему телу тепло разлилось.
Легко стало. Захотелось смеяться. Перед глазами все по-
плыло, закружилось. Он тоже выпил. И когда он снова
меня обнял, я его уже не отталкивала. Млела. Хотелось
только, чтобы он сжимал меня еще крепче. По вечерам, си-
дя на ступеньках в нашем душном, пустом дворике, когда
меня охватывала тоска, я часто начинала мечтать об этом.
Но никогда раньше не иредставляла себе, что это так
сладко! Он ласкал меня, и я от счастья и наслаждения тре-
петала в его руках как рыбка...

— Не хочешь заняться любовью? — спросила я.

— Нет, мне еще не приспичило!— засмеялся он.

Я хотела было сказать: «Ведь все равно этим кончится.
Ты ведь для того и подцепил меня и привез сюда». Но про-
молчала — ждала, что будет дальше. Он завел машину, и
мы поехали.

Только когда он завел машину, чтобы ехать назад, я
разом очнулась, поняла, каких глупостей наделала, и за-
ревела.

— Что такое? — повернулся ко мне Исмаил.

— Родители узнают — убьют!

— А зачем им знать? Сделай так, чтоб не узнали!

— Но ведь в конце концов узнают!

— Ну, коли так, поедем в Тегеран!

Я даже реветь перестала. Совсем перепугалась: как
это — так сразу с ним и ехать?

— Поедем со мной в Тегеран. Там я на тебе и же-
нюсь!

Как я ни прикидывала, вроде бы другого выхода не
было.. Здесь оставаться — позору не оберешься, надо по-
скорее уносить отсюда ноги.

— Ладно^ поехали! — наконец решилась я.

— Не сейчас же! — ухмыльнулся Исмаил. — Завтра
поедем, рац$ утром!

В ужасе я взглянула на него. Он на меня прикрикнул:

— Ты ведь можешь сделать так, чтобы до завтра ни-
кто ни о чем не догадался?

А я не знала, смогу или нет. Когда пришла домой,
мать, как всегда, начала ворчать и браниться. Я промол-
чала. Мне казалось, что я не доживу до утра. От каждого
взгляда родителей сердце мое обрывалось. «Все конче-
но! — думала я. — Догадались!..»

Рано утром, схватив под мышку узелок, я босиком, дер-
жа туфли в руках, крадучись выскользнула на улицу.
Исмаил уже ждал меня, посадил в машину, и мы
поехали.

До Тегерана ехали целую неделю, не спешили, на
день-два останавливались, где понравится. Эта педеля —
самая счастливая в моей жизни. Никто нам не мешал,
никому до нас не было дела. Когда приехали в Тегеран,
Исмаил отвез меня в какой-то дом и велел, чтобы я ждала
его там, а он, мол, приготовит все для свадьбы. В этом до-
ме было несколько женщин, молодых и старых, про ко-
торых он мне ничего не объяснил. Вечером стало людно,
пришло много мужчин. Из своей комнаты я видела и слы-
шала, что происходит вокруг, и все поняла... Всю ночь
я проревела, а наутро Батуль объяснила мне, что Исмаи-
ла ждать нечего. Я хотела было уйти, но «мамаша», хо-
зяйка, не пустила меня: Исмаил, дескать, поручил меня
ей, что она ему скажет, когда он вернется?

Через несколько дней Батуль ушла от «мамаши», и я
осталась одна-одинешенька. Я успела полюбить Батуль.
Она единственная здесь меня жалела. С пей ведь случи-
лось то же, что со мной. Впрочем, и все остальные расска-
зывали похожее. Я собственными ушами много всякого
наслышалась. У меня был Исмаил, у той — Абдолла,
у этой — Акбар или Хосейн — вот и вся разница. Я из
одного уголка страны, они — из других краев... Во всем
мире так, и все об этом знают! Чего же еще об этом пи-
сать?

Поначалу мне было очень тяжело. Потом постепенно
привыкла, смирилась. Привыкла ко всем и ко всему. На-
смотрелась и наслышалась столько, что теперь меня ни-
чем не удивишь. Порой даже думаешь: «Ничего! Зато
здесь спокойней. Не надо посуду мыть, стирать да приби-
рать!» А другой раз, кажется, на любую, самую тяжелую
работу согласилась бы, только б не ложиться $ постель с
этими грязными, грубыми скотами, от которых* разит вод-
кой и потом.

Мне-то еще, слава богу, жилось лучше, чем другим.
Я ведь в «дочки» не пошла, на себя работала, а «мамаше»
платила за квартиру, за еду и еще за что скажет. Иногда
мы встречались с Батуль и вместе делали вылазку на па-
нель. «Мамаше» паша дружба была не по нутру, но все
ее попытки поссорить нас, разлучить ни к чему не приво-
дили. Однако она не отступала. Нет-нет да и примется за
свое.

— Послушай моего совета, переходи в «дочки».

Я долго отказывалась и вдруг сдалась:

— Мне, ты знаешь, это не по душе. Но раз ты настаи-
ваешь, пожалуйства — за пятьдесят туманов согласна!

Дело в том, что несколько дней назад я видела в витри-
не красивую блузку, она мне очень понравилась, захоте-
лось ее купить. Поэтому-то и согласилась. Думала, «мама-
ша» обрадуется, а она как завопит:

— Откуда я тебе возьму пятьдесят туманов! Предла-
гаю, как другим, пятнадцать!

Я обозлилась:

— Нищая я, что ли? Разок с мужиком пересплю, и то
больше заработаю!

- Ты мне еще сто туманов должна! —заявляет вдруг
она.

У меня глаза на лоб полезли.

— Еще чего? Откуда? Когда, интересно, я их у тебя
занимала?

— Занимать не занимала, но понемножку недодавала.
Да еще двадцать туманов — за те стаканы и блюдца, что
ты возле бассейна разбила.

Я рассвирепела:

— Держи карман шире! Ии шиша не получишь!

Она в ответ вопит:

— Заставлю выплатить все до последнего гроша!

— Попробуй!

Я выскочила из дому — и прямиком к Батуль. Все ей
рассказала, она говорит: оставайся у меня. Будешь сама
себе хозяйкой, не придется за гроши отдаваться грязным
мясникам и всяким подонкам! «Дочкой!» Еще чего! Луч-
ше уж на улице промышлять!

Я повеселела, расцеловала ее. Раньше я не решалась
одна выйти на панель, хоть мне и казалось, что это намно-
го легче и спокойнее, чем работа в «крепости»1. О том не
подумала, что везде волнений и страха хватает. От поли-
цейского ускользнешь, так в лапы таксисту угодишь. За-

1 «Крепость» — на жаргоне проституток — дом терпимости.
везет тебя подальше, вместо со своими дружками над то-
бой поиздевается, а потом бросит где-нибудь на пустыре.
Сколько ни плачь, ни умоляй — бесполезно! Поизмывают-
ся над тобой и удерут. И не потому, что денег нет или
пожалели каких-нибудь там десять-двадцать туманов!
Просто так, помучить кого-нибудь хочется, желчь свою
излить, злобу сорвать. Хорошо еще, если деньги не отсни-
мут да догола не разденут! Не все же такие благородные,
как этот сегодняшний. Вообще поди разбери, чего ему от
меня понадобилось? Может, он с жиру бесится и ему
вдруг захотелось напозволять себе, чего раньше не позво-
лял? Благородная еда, видать, надоела — потянуло отве-
дать похлебки из глиняного горшка... а может, молодость
вспомнил — то золотое времечко, когда он только-только
проложил-себе дорогу в «крепость», ходил туда со страхом
и дрожью в коленках?.. А может, просто поссорился с не-
вестой, с женой или там с приятельницей, решил ей таким
манером отомстить, а теперь, поняв, какая она хорошая —
не то, что я, деревенщина, — возвращается назад, чтобы с
нею помириться? А может, у него вообще никого близких
пет и он не знает, куда деньги девать.

Машина тем временем свернула на Ваиакское1 шоссе
и влилась в общий поток автомобилей...

На обратном пути он снова молчал, и тут я хорошень-
ко его разглядела. Лицо- не полнее, но крупное. Из-под
густых черных бровей блестят большие карие глаза. Роде
плотно закрыт, зубы сжаты. Из ушей волосики торчат.
Мне захотелось выщипать их ею одному, пощекотать его,
расшевелить. Возраст? Думаю, тридцать — тридцать пять,
а может, и вес сорок. Порой казалось, что ему нет и трид-
цати, а потом вдруг он выглядел сорокалетним. Я при-
зналась себе, что он очень мне нравится; даже захотелось
всегда быть рядом с ним.

Когда мы въехали в город, он спросил:

— Куда теперь собираешься?

— Домой! — ответила я.

— А где он, твой дом?

Я сказала ему адрес Батуль, там он меня и высадил.
Расставаясь, вложил мне в руку несколько двадцатиту-
мановых бумажек.

— Давай закурим! — не выдержала я.

1 Вапак — пригород Тегерана.


Оп полез в ящичек, вынул нераспечатанную пачку,
протянул мне.

— Не надо, мне только одну! — сказала я.

— Берн, бери, у меня еще есть!

Когда машина отъехала, я пересчитала деньги. Сто
туманов. Я обрадовалась. А сигареты бросила в канаву,
всю пачку. Со злости.

В ту же ночь увидела во сне, будто мы с ним стоим
во дворе у бассейна. Бассейн забит тиной, и от нее песет
вонью. Стояли мы, он по одну сторону, я—по другую. Он
мне улыбался, но, когда я хотела подойти к нему, пи с
того ни с сего ударил меня ногой и толкнул в тину. Тут
я проснулась и заплакала. Очень было обидно: вместе пи-
ли, курили, беседовали, а вот захотела я приблизиться к
нему, так он меня ударил, оттолкнул. И хотя это во сне
было, хорошенько поразмыслив, я поняла: я и наяву не
смогу этого простить!
КЛЕЩ

Отец был плохо образован и грамматику знал слабова-
то, но отлично владел запретительно-отрицательным импе-
ративом. «Не делай!», «Не ходи!», «Не говори»!, «Неслу-
шай», «Не шевелись!»—а будь его воля, то и «Не ды-
ши!»— раздавалось в нашем доме ежеминутно. В раннем
детстве я воспринимал эти бесконечные запреты как долж-
ное, как естественное выражение отцовских чувств и да-
же, можно сказать, любил отца. Но когда, повзрослев, я
захотел поступать по собственному разумению, жизнь моя
превратилась в ад.

При малейшем проявлении самостоятельности отец вы-
растал предо мной как из-под земли, глаза его наливались
кровью, он угрожающе поднимал руку и категорически
заявлял: «Не позволю!»

Никогда не забуду, как однажды мы с мальчишками
увлеченно и шумно играли на улице и вдруг появился
отец. Окаменев от страха, я не мог сдвинуться с места.
Отец схватил меня за уши, приподнял над землей и, про-
тащив так через весь двор, швырнул в комнате на пол.
Мне казалось, что через уши в тело вонзили два длинных
раскаленных прута, которые не дают мне согнуться. Это
была ужасная пытка, но страшнее было мучительное чув-
ство унижения. Перед глазами стояли лица ребят: когда
я повис в воздухе, улыбки слетели с губ и в глазах засты-
ла жалость.

С того дня я познал боль одиночества. Из-за стены, ок-
ружавшей наш дом, доносился шум возни, возбужденные
голоса мальчишек то приближались, то удалялись. Нас
разделял всего лишь шаг, ио на пути стояла стена, кото-
рую я не пытался преодолеть. И не от страха перед отцом,
а от стыда перед ребятами. Теперь мне не было с ними
легко и просто. Отец лишил меня права чувствовать себя
среди них равным. Я знал, что отныне ребята будут драз-
нить меня, и не без основания.

Дома отец любил разглагольствовать о правде и спра-
ведливости, наставлять на путь истинный и давать благие
советы. Обычно свои длинные, высокопарные и витиева-
тые речи он произносил во время еды, с полным ртом,
к успевал при этом проглатывать куски в короткие паузы
между фразами. Мы же, знавшие наперед отца все, что он
84
скажет, томились, ожидая, когда иссякнет его красноре-
чие.

Зарплату отец делил пополам. Одну половину оставлял
себе, а другую отдавал матери на хозяйство. Он никогда
не называл точной суммы своего заработка, и я думаю,
что еще до дележа припрятывал какую-то часть денег, так
сказать, сам у себя заначивал. Смешно, не правда ли? По-
мимо зарплаты, у отца были и другие доходы, о которых
мы не подозревали. Эти деньги он тратил только на себя.
Он был заядлым картежником. Когда он приходил домой,
так сказать, в приподнятом настроении, мы догадывались,
что он выиграл. В этих случаях его разглагольствования
становились еще более высокопарными, витиеваты-
ми и пространными и изобиловали сентенциями типа:
«Право принадлежит правому!», «Без труда богатства не
наживешь!», «Счастье в правде!» Зато, проиграв, он являл-
ся домой, по словам матери, «злой, как бешеная собака».
И тогда, преисполнившись благочестия и фарисейства,
сетовал на человеческую подлость и лицемерие: «Миром
владеют обман и коварство!», «В людях нет ни капли по-
рядочности, они насквозь лживы!»

Однажды он вернулся домой поздно ночью, окровав-
ленный, в разорванной одежде. «Когда я выходил, автобус
тронулся, и я упал», — объяснил он. Позже я узнал, что в
тот вечер друзья-картежники поймали его на мошенни-
честве и как следует вздули.

Если отцу не хватало денег, он воровал их у матери.
И хуже всего было то, что при этом обвинял в краже пас
и, следуя отцовскому долгу, сам же нас наказывал. Я и не
подозревал о горькой истине, пока однажды не стал сви-
детелем его воровства. В тот день, кроме меня, матери и
отца, дома никого не было. Отец все никак пе уходил, слов-
но чего-то выжидал. Наконец, видно, улучил момент и
сделал то, что хотел. Я, правда, не понял, что именно, но
во всяком случае, после этого его уже ничто не удержи-
вало дома. Он быстро оделся и ушел. Через некоторое вре-
мя мать спросила меня:

— Это ты взял деньги из моей сумки?

Я побледнел, потом покраснел. Мне все стало ясно.
Я сгорал от стыда за подлость отца, за его чудовищную
низость и боялся, что мать узнает о его позоре. Но мать
сочла мою растерянность и волнение признаком виновно-
сти. Она вывернула мои карманы, но ничего не обнару-
жила. Спрятать деньги дома мне было негде, а на улицу
я не выходил. К тому же в таком возрасте ребенок вряд
ли посмел бы украсть подобную сумму.

Когда отец пришел обедать мать рассказала ему о про-
паже.

— Мне кажется, это сделал он,— поделилась она свои-
ми предположениями. — Ведь, кроме него, никого дома не
было!

Отец сорвался с места, подскочил ко мне и принялся
безжалостно избивать. Колотил ногами, пинал, повторяя:
«Мне не нужен сын-воришка! Мне воришка не нужен!»

Жили мы скучно, не зная развлечений и забав. Отец
не водил нас ни на прогулки, ни в кино. У нас не было
радиоприемника, не было телевизора. Отец утверждал, что
все это портит детей и отвращает их от бога< Читать нам
не разрешалось. Однажды, застав меня за книгой, отец
задал мне такую трепку, что до сих пор при виде печатно-
го слова меня бросает в дрожь. Он колотил меня книгой
по голове с таким ожесточением, что я оглох и три недели
ничего не слышал. Потом он бросил злополучную книгу в
плиту и сваренный в тот вечер плов съел с особенным
удовольствием. Я же не мог прикоснуться к еде.

С тех пор я пристрастился сидеть часами где-нибудь в
углу и наблюдать за братьями и сестрами, за матерью. Хо-
тя отец приставал ко мне больше всех, он и других членов
семьи не оставлял в покое. Только они умели не попадать-
ся ему на глаза и ловко притворялись, будто обожают его,
а на самом деле — я знал это — мечтали увидеть его из-
рубленным на куски. За обедом и ужином, с трудом сдер-
живая раздражение, они терпеливо слушали его набившие
оскомину, нудные нотации, вымученно улыбались, соглас-
но кивая головой, или угодливо поддакивали, если рот не
был занят едой.

Мать, зная нрав и повадки отца, в конце концов по-
няла, что регулярные пропажи денег и ценных вещей —
его рук дело, но безропотно терпела, словно ждала чуда.
Никто из нас не смел даже в глубине души признаться,
что желает отцу смерти. Всем хотелось, чтобы эта завет-
ная мечто( осуществилась сама собой, независимо от наше-
го желания.
Постоянно следя за отцом, я досконально изучил его
жесты, мимику, походку, то нервно торопливую, то вялую
и расслабленную, и мне вдруг стало ясно, что он жалкий,
ничтожный и несчастный человек. Мы с матерью могли
бы вышвырнуть его вон из дома, схватить за шиворот и
дать хорошего пинка. Но мы не делали этого. Не смели.
Но тем не менее я знал: если кто-нибудь из старших ре-
шится на это, у меня хватит смелости присоединиться к
нему. Я боялся отца меньше, чем братья и сестры, потому
что знал его лучше, чем все они. Я должен был бы открыть
на пего глаза остальным. Но я страшился сделать
этот шаг. Если бы отец узнал, он всех бы пас изничто-
жил.

Однажды, набравшись храбрости, я заикнулся было об
этом брату, но он тотчас же испуганно одернул меня: «Ты
что, спятил? Как тебе такое могло взбрести в голову!»

Да, они и в самом деле панически боялись отца. Он
действительно держал их в страхе.

Когда я повзрослел настолько, что уже никого не боял-
ся, я стал пугать других. Признаюсь, я делал это просто
так, без особой цели. Это было для меня развлечением,
своего рода увлекательной игрой, хотя вы, быть может,
и усмотрите в ней тайное коварство, мстительность или
злобу. Но это ваше личное мнение. Мне оно безразлично.

Особенно интересно было играть в эту игру осенью и
зимой, когда рано темнеет.

Я надевал плащ, поднимал воротник, чтобы скрыть
лицо, и, выбрав какого-нибудь прохожего, неотступно сле-
довал за ним. Он ускорял шаги — я тоже! Он останавли-
вался — я тоже! Он сворачивал в переулок — я за ним. Он
входил в дом — я, пройдя немного вперед, останавливал-
ся поодаль, прислонясь к дереву или телеграфному стол-
бу. Он выглядывал из окна, а я делал вид, будто пе обра-
щаю на него ни малейшего внимания.

Однажды один из тех, кого я подверг подобному испы-
танию, страшно напуганный, собрал своих домочадцев, и
все они от мала до велика столпились у окна. Я, как всег-
да, притворился, что не замечаю их, сам же исподтишка
подглядывал за ними. Наконец самый смелый из них по-
дошел ко мне и спросил:

— Вам что-нибудь нужно?
Честно говоря, я испугался, что мне от него достанет-
ся, но не спасовал, решив отвечать двусмысленно п уклон-
чиво.

— А что? — задал я встречный вопрос.

— Да так, вижу, вы тут давно стоите.

— Разве я кому-нибудь мешаю? — с наигранным про-
стодушием спросил я. — Монетт быть, вам?

По-видимому, я выбрал правильный ход.

— Нет, нет, - растерянно залепетал он, — что вы!
Просто я подумал, что могу быть вам чем-нибудь полезен.

— Благодарю вас! В свое время вы будете изве-
щены.

Бедняга от этих слов оторопел и струсил не на шутку,
а я делал невероятные усилия, чтобы не рассмеяться. Еще
чуть-чуть, и с моего лица слетела бы вся серьезность и
таинственность и я бы расхохотался. Но мысль о том, что,
если я разоблачу себя, они здорово отомстят мне, застави-
ла меня сдержаться. Мой перепуганный собеседник, не
желая так легко сдаваться, продолжал:

— Вы ищите какой-нибудь дом?

- Да!

— По какому адресу?

— Да он здесь, поблизости! Я уже нашел его.

— Так вы ждете хозяина?

— Нет, жду гостей! — сорвалось у меня с языка.

Краска сошла с его лица, оно стало белым как мел. Не
проронив ни звука, он повернулся и зашагал прочь.

Когда совсем стемнело, я побрел домой, чувствуя себя
разбитым, но стоило мне вспомнить о случившемся, и ме-
ня разбирал смех. Бедняги! Наверное, до утра глаз не
сомкнут.

Подобным образом я развлекался не раз. Не буду
утомлять вас всеми этими историями, расскажу только о
своем последнем приключении, которое заставило меня
бросить опасную игру.

Как-то под вечер я возвращался домой. Небо было за-
тянуто густыми тучами, сквозь которые едва пробивались
бледные лучи солнца. Недавно прошел дождь, кругом бы-
ло мокро и грязно. Передо мной шел мужчина, осторожно
переставляя ноги, чтобы не запачкать брюки. Не знаю по-
чему, меня вдруг охватило желание поиздеваться над этим
толстеньким, аккуратно одетым господинчиком лет трид-
цати пяти — сорока, с белым пухлым лицом и круглой
плешью. Чтобы не обогнать его, я замедлил шаг, потом
поднял воротник плаща и, опустив голову, стал исподлобья
наблюдать за ним. Наконец он заметил, что за ним кто-то
идет, но не придал этому значения. Однако немного по-
годя он понял, что я преследую его, и оглянулся. Я по-
смотрел ему прямо в глаза, а потом отвел взгляд, делая
вид, что рассматриваю мчащиеся мимо автомобили. Он
ускорил шаг, желая, видимо, избавиться от преследова-
ния, подошел к автобусной остановке и купил билет. Я то-
же купил билет и встал в очередь так, чтобы между нами
оказалось несколько человек. Я нарочно тянул шею и вы-
глядывал из-за спин, чтобы он заметил меня. Подошел
автобус. Мы сели. Я — позади него. Он не видел меня, но
чувствовал на себе мой испытующий взгляд и в тревоге
и растерянности не знал, что делать. Через несколько ос-
тановок он направился к выходу. Трудно сказать, может
быть, ему действительно надо было выходить, а может, он
решил сойти раньше. Проходя по автобусу, оп с беспокой-
ством взглянул на меня, но я сосредоточенно смотрел в
окно, не выражая ни малейшего желания покинуть свое
место. Пусть немного успокоится, придет в себя. Вот бу-
дет забавно, когда он снова меня увидит! Как только он
прошел мимо, я двинулся вслед за ним. Перейдя улицу,
мой подопечный остановился и посмотрел на другую сто-
рону. Я спрятался за машинами. Он, видимо, окончатель-
но успокоился и неторопливо зашагал вперед. И тут снова
услышал за собой шаги. Не веря собственным ушам и в
то же время убежденный, что слух его не обманывает,
бедняга осторожно повернул голову и увидел меня за сво-
ей спиной. Он ускорил шаги. Я не отставал от пего. Он ос-
тановился, развязал шнурки и снова завязал их. Я, под-
жидая его, вынул сигарету, закурил. Он снова пошел.
Двинулся и я. Он вошел в галантерейный магазин. Я мог
бы постоять и на улице, по, чтобы помучить его, тоже во-
шел в магазин.

— Извините, ага!

Толстяк с ужасом обернулся, решив, что я обращаюсь
к нему.

Но я смотрел на продавца.

— У вас нет телефона?

— Нет! — ответил продавец.

— А где-нибудь поблизости есть телефон?

— Да тут рядом, на перекрестке.
Продавец положил перед толстяком большую загра-
ничную куклу:

— Эта подойдет?

— Да, да. Эта годится! — растерянно пробормотал
тот. — Сколько стоит?

— Пятьдесят пять туманов! — ответил продавец.

Я вышел, пряча злорадную улыбку. То-то удивится его
дочь необычайной щедрости папочки. А может быть, этим
поступком он хотел дать мне понять, что у него малень-
кая прелестная дочурка?

Я вошел в кабину телефона, набрал наугад несколько
цифр и стал что-то говорить в трубку. С коробкой под
мышкой он вышел из магазина. Украдкой посмотрел на
меня и, увидев, что я занят разговором, обрадовался и в
то же время встревожился. Я положил трубку и догнал
его. Начался дождь, и вскоре мы оба вымокли насквозь.
Стемнело, на улицах зажглись фонари. Вдруг он свернул
в переулок и побежал. Я дал ему возможность оторваться
от меня, а сам спрятался в каком-то подъезде. Прошло
минут десять. Никто не показывался. Я подождал еще
минут пять и, потеряв терпение, собрался было выйти и
повернуть обратно, но тут из-за угла дома высунулась го-
лова моей жертвы. Он внимательно оглядел переулок, те-
леграфные столбы, деревья и, удостоверившись, что ни-
где никого нет, выскочил из-за дома и нырнул в переулок
напротив. По-видимому, он хорошо знал эти места. Я бес-
шумно двинулся за ним и, когда нас отделяло не более
трех шагов, резко провел ботинком по земле. Несчастный
подпрыгнул, как от выстрела. А я наслаждался, представ-
ляя себе, что он сейчас испытывает. Растерянный и жал-
кий, он походил на человека, увидевшего перед собой
Азраила. Я бы не удивился, если бы он сел на землю и
зарыдал в отчаянии или, потеряв самообладание, набро-
сился на меня и стал душить. Когда он повернулся ко мне
лицом, я шутки ради опустил правую руку в карман. Тол-
стяк отпрянул, потом вынул платок и начал сморкаться.
Я был вынужден пройти мимо, хотя в мои планы вовсе
не входило, чтобы он шел за мной следом. Потом я чуть
приостановился и снова закурил. Ему пришлось обо-
гнать меня, и он снова оказался впереди. Мы вышли на
ярко освещенную, многолюдную улицу. Он попытался за-
теряться в толпе, но понял, что это бесполезно. И тут ему
пришла в голову мысль скрыться от меня на такси. Он по-
дошел к краю тротуара. На мое счастье, первая машина
была полной. Это дало мне возможность пройти вперед и
остановиться так, чтобы он меня не видел. Казалось, он
был настолько поглощен планом своего бегства, что вооб-
ще забыл о моем существовании и никого вокруг не заме-
чал. Наконец он сел в такси, и машина двинулась. Когда
она проезжала мимо меня, я поднял руку. Водитель при-
тормозил.

— Вам в какую сторону? — спросил он.

— А куда едет ага? — на всякий случай спросил я.
Идиот водитель — я бы на месте того человека треснул его
за это по башке — назвал адрес бедняги.

— Какое совпадение, мне тоже туда! — воскликнул я,
залезая в машину. — Вы не возражаете? — обратился я к
пассажиру и захлопнул дверцу.

— Прошу вас! — выдавил он.

Его приглашение прозвучало скорее как проклятие.
В его голосе слышались ненависть и отчаяние. Я нарочно
сел вполоборота к своему спутнику. Водитель о чем-то
болтал, но мы его не слушали и не поддерживали разгово-
ра. Наконец моему соседу надоела наша бесцельная езда,
и он попросил водителя остановиться. Когда он расплачи-
вался, я спокойно сидел, чем заронил в его душу слабую
надежду. Пусть надеется, это мне только на руку! Откры-
вая дверцу, то ли в благодарность за избавление, то ли
желая подольститься ко мне, он вежливо попрощался:

— Всего вам наилучшего, ага!

— Да хранит вас аллах, — ответил я и тут же повер-
нулся к водителю: — Я хотел выйти позже, по решил но
затруднять вас. Выйду, пожалуй, здесь.

Мой попутчик уже спустил одну ногу па тротуар, ког-
да я произнес эти слова. Я почувствовал, что он на мгно-
вение замер: пальцы застыли на ручке дверцы, йога по-
висла в воздухе. Потом он справился с собой, вылез из ма-
шины и, сильно хлопнув дверцей, заторопился прочь. Он
надеялся, что я задержусь, рассчитываясь с водителем.
Но я заплатил мелочью и успел догнать его. Он бросился
в первый попавшийся переулок, и, как оказалось, не про-
гадал. Переулок был густо обсажен деревьями, половина
фонарей разбита, а те, что горели, терялись в пышной
листве. Он шел быстро, петляя между деревьями, и я
вдруг потерял его из виду. Он словно растворился среди
деревьев. Напротив был темный тупик, в конце которого
едва брезжил свет одинокого фонаря. Я недоумевал, куда
делся мой толстяк — шмыгнул в тупик или прячется за
деревьями? Я обошел вокруг деревьев — никого. Значит,
он в тупике. Я направился туда. По правде говоря, мне
стало страшно. Я остановился, вглядываясь в темноту.
Он где-то здесь, но где именно? Вдруг впереди меня что то
шлепнулось на землю. В конце тупика в пятне света от
фонаря я различил коробку с куклой. Бедняга! Убегая от
меня, он, видимо, споткнулся, упал и выронил коробку.
Поверьте, мне стало жаль его и стыдно за себя. Захоте-
лось извиниться перед ним, помочь несчастному, и, забыв
обо всем, я бросился в конец тупика, где белела коробка
с куклой. А он только этого и ждал. Не успел я добежать
до фонаря, как он обрушился на меня сзади. Он оказался
очень сильным и ловким. Одной рукой он заткнул мне
рот, а другой схватил мою правую руку и принялся бить
ею меня в живот. У меня перехватило дыхание, я согнул-
ся пополам. Он отпустил мою руку, уверенный, что теперь
я ему не опасен. Потом несколько раз изо всех сил ударил
меня кулаком в спину, едва не переломив позвоночник.
Очевидно, это долго сдерживаемая злость придавала та-
кую силу его ударам.

Наконец он убрал руку с моего рта и пинком в зад
швырнул меня на землю. Я плюхнулся лицом в лужу, за-
дев обо что-то рукой. Это была коробка с куклой. Я под-
нялся, вытирая с окровавленного лица грязь, и вынул из
раздавленной коробки куклу. Только тут я услышал уда-
ляющийся топот и окончательно осознал, что произошло.
Я обнял куклу и... захохотал. Смеялся от всего сердца, хо-
хотал до слез, не помню, сколько времени — полчаса или
час. Едва успокоившись, я снова представлял себе толстя-
ка, самого себя и помятую куклу — и меня опять душил
смех.

А кукла до сих пор у меня. Я оставил ее себе па па-
мять. Очаровательная кукла!
БАБУШКА НЕ СПАЛА

— Дяденька, пусти в автобус!

— А билет у тебя есть?

Дверь с шипением захлопнулась, автобус тронулся.
— Дяденька, посади!

— Ничего, пройдешься! Вредно с таких лет задницу
отращивать.

Он побежал к следующему автобусу.

— Посади, дяденька!

— Отойди, мальчик!

— Сукины дети, мать их... — выругался он про себя.
Подождал следующего автобуса.

— Можно войти?

Кондуктор повел бровями и покачал головой.

— Ну посади! Что тебе, жалко?

— Не за чем тебя баловать. Два шага можешь и пеш-
ком пройти.

— Асадолла, посади его, — небрежно бросил шофер.

Мальчик не заставил себя долго ждать. Он бросился к
передней двери, на мгновение замешкался перед ней, но,
видя, что шофер не закрывает ее, вскочил в автобус и бла-
годарно улыбнулся шоферу. Тот взглянул на него, кив-
нул в ответ и, трогаясь с места, одной рукой отстранил
мальчика от двери.

— Отойди-ка.

Мальчишке стало обидно. Как будто отец принес ему
игрушку, а потом ни с того ни с сего дал затрещину. Прав-
да, ему не приходилось получать от отца ни того ни друго-
го, но он мог представить себе, как это бывает. У него
вообще не было родителей. Он никогда их не видел. Не
исключено, что отец его умер, или сидит в тюрьме, или
бродяжничает. А мать убежала с любовником и живет
где-нибудь, совсем позабыв о сыне. А возможно, ни одно
из этих предположений не верно. От соседей он слышал
много подобных историй и всякий раз представлял себе их
героями своих родителей. Не вызывало сомнения лишь
то, что звали его Джавадом, что от роду ему было двенад-
цать лет или около того и жил он с бабушкой, которую
ласково называл бабусей. Они занимали комнатушку в
большом доме, и все его представления об окружающем
мире ограничивались этой комнатушкой, домом и соседя-
ми, которые часто ругались и даже дрались между собой,
но с ними были ласковы, иной раз давали кусок хлеба или
миску супа.

Вот уже несколько месяцев, как с них не брали плату
за жилье. После того как бабушка заболела и не смогла
ходить по домам убирать и стирать, они остались совсем
без денег. Хозяйка дома — страшная, с черным рябым
лицом и жесткими косматыми волосами, настоящая ведь-
ма, какой его пугали в детстве, — несколько раз грозилась
выбросить их вещи на улицу. Но соседи заступились, и
Мохтарам-бану, невестка хозяйки, молодая женщина с
гладко зачесанными волосами и вечно сонным, бледным
длинным лицом, сказала тягучим, плаксивым голосом:

— Но гневи бога, ханум, не обижай хворую старушку.
Сердце болит, глядя на нее. Совсем плоха стала. Мы за-
платим за нее по пять-десять туманов.

— Ну что ты, — устыдившись, возразила хозяйка, — я
же не безбожница какая и не нищая, чтобы брать у вас
деньги. Бог все видит. Я просто думала, что она прикиды-
вается бедной да несчастной, чтобы за комнату не платить.

С тех пор хозяйка больше их не трогала. Когда Джавад
оставался дома, соседи то и дело давали ему поручения:
«Джавад, сбегай за хлебом», «Джавад, вынеси помойное
ведро», «Джавад, будь добр, сбегай купи два яйца у пле-
шивого Махмуда, да поскорей!»

Случалось, ему давали на покупки десять шахи1, а то
и целый риал. Он никогда не решался утаить сдачу, прав-
да, жильцы чаще всего покупали в долг, и деньги попада-
ли ему в руки редко. Соседи всегда знали, что почем, и он
прекрасно понимал, что с него спустят три шкуры, если
он что-то украдет. А как хотелось что-нибудь стянуть, осо-
бенно из съестного, но он всегда сдерживал себя.

Шофер переключил скорость, автобус вздрогнул и при-
бавил ходу. В переднее стекло ему хорошо была видна
мостовая и движущийся по ней транспорт. Вот таксист,
чтобы посадить пассажира, вдруг повернул вправо перед
самым автобусом. Водитель резко затормозил, а затем,
выворачивая руль влево, открыл дверцу и крикнул:

1 Шахи — мелкая иранская монета, 1/20 основной денежной
единицы — риала.
— Эй, ты, извозчик! Какой дурак тебя за баранку по-
садил? Ты что, хочешь, чтобы я твою колымагу приложил
как следует?

— Попробуй только приложи, я с тебя штаны спу-
щу! — высунувшись из окна, проорал в ответ таксист.

Шофер автобуса добродушно рассмеялся.

— Подлюга!— крикнул таксист и резко нажал на газ.
Шофер, пораженный таким нахальством, завопил ему
вслед:

— Сукин ты сын, старый сводник!

Потом резко захлопнул дверцу, толкнув мальчика лок-
тем.

Тот испуганно отодвинулся, опасаясь, как бы шофер,
разозлившись, не дал ему затрещину. Это часто случа-
лось. Он заслуженно и незаслуженно получал от взрослых
незнакомых людей подзатыльники, а сам боялся обругать
их в ответ. Всего два или три раза в жизни он осмелился
что-то прокричать вслед с почтительного расстояния и
тотчас удрал, даже не убедившись, услышали его или нет.

Однажды на площади он подошел к компании, моло-
дых людей, болтавших, прислонясь к парапету, и хотел
продать им лотерейный билет. Один из них взял билет и
положил в карман, остальные же, сделав вид, что не име-
ют к этому никакого отношения, продолжали разговари-
вать. Некоторое время Джавад переминался с ноги на
ногу и даже улыбался, но потом стал просить, ныть и ка-
нючить, чтобы ему вернули билет. Наконец парень смило-
стивился и протянул ему злополучный билет, по другой
верзила перехватил его и отдал приятелю. Они передава-
ли билет друг другу, и никто не признавался, у кого он.
В конце концов мальчишке надоело, он поднял крик и
притворился, что плачет.

— Да отдайте ему, а то он уже и нюни распустил! —
сказал кто-то. Ему вернули билет.

Отойдя немного, он крикнул :

— Не стыдно вам, дубинам здоровенным!—и побежал.

Один из парней бросился за ним вдогонку и схватил
за шиворот. Они не стали его бить, только тот, который
крепко держал его за шиворот, спросил:

— Не будешь больше дерзить?

— Нет.

— Извинись!

— Извините!
Его отпустили. На этот раз он отошел подальше и, ре-
шив, что теперь они его не догонят, крикнул:

— Мать вашу!.. — И задал стрекача.

Но его снова догнали, и один парень ударил его по ли-
цу, правда не очень сильно.

— Будешь еще ругаться?

— Нет.

— Скажи: «Я — дурак, дерьма объелся*!»

Он молчал.

— А ну говори: «Я — дурак, дерьма объелся!» — И па-
рень слегка сдавил ему горло.

— Я больше не буду.

— Нет, ты скажи, что я тебе приказал. — И он силь-
нее сжал пальцы. Стало по-настоящему больно.

— Я — дурак, дерьма объелся...

Его отпустили. На этот раз он зашел за парапет. Они
стояли к нему спиной.

— ... и мать вашу и сестер! — выпалил он и, рискуя
жизнью, бросился через дорогу наперерез потоку автомо-
билей. Теперь, когда он отвел душу и выругался в свое
удовольствие, ему было наплевать на брань и крики шо-
феров. Всю дорогу домой он бежал. И долго после этого
боялся появляться в тех краях.

Автобус остановился на площади, народ вышел, и Джа-
вада сразу оглушили крики продавцов лотерейных биле-
тов. Казалось, их продавал каждый второй прохожий.
У одних билеты вращались в барабанчиках. У других ле-
жали в ящичке под стеклом; одни продавцы стояли, дру-
гие сидели. Были среди них мужчины, женщины и дети,
горожане и деревенские, высокие и маленького роста, тол-
стые и худые. И все они продавали билеты и зазывали
покупателей на разные голоса, громко и тихо, хрипло и
звонко.

Этих непохожих друг на друга людей объединяли лишь
пачки билетов в руках. Но он свои билеты не держал в
руках. Он прятал их на груди, под рубашкой, и вынимал
по одному. Джавад внимательно приглядывался к прохо-
жим, прикидывая, к кому стоит подойти. Чаще всего его
выбор падал на женщин, но не на тех, в чадре, ворчливых
и скупых, обычно говоривших что-нибудь вроде: «Отстань,
мальчик! Если бы мне везло, меня бы звали Бахтияр»1, а

1 Бахтияр — счастливый (перс.).
на модно одетых, без чадры. Они часто покупали у него
билеты. Он понимал, что они делают это из жалости, и
именно жалостливых и выискивал. Он научился напускать
на себя смиренный вид пай-мальчика и, вместо того чтобы,
выводя из себя сердобольных дам, нахально приставать,
шел рядом и, просительно заглядывая в лицо, жалобно тя-
нул: «Ханум, купи билет! Последний остался!» А иногда
и вовсе ничего не говорил, только шел следом, виновато
и стыдливо потупившись, словно безмолвно признавал,
что причиняет им беспокойство. Это неизменно их поко-
ряло.

А еще он продавал билеты молодежи. Если девушки и
юноши проходили мимо, не обращая на него внимания,
или, прикрикивая: «Отстань! Сколько раз можно повто-
рять!»—отгоняли его, он понимал: настаивать бесполезно.
Но когда кто-то из них смеялся, глядя на него, Джавад
знал — непременно купит, даже если сначала будет упор-
но отказываться. Он не понимал, над чем опи смеются.
Над ним? Но что в нем смешного? Над своей покупкой?
Тоже вроде бы смеяться нечего. Во всяком случае, их смех
свидетельствовал о его успехе.

Шоферы, кондукторы, торговцы и люди без определен-
ных занятий покупали билеты реже. Но уж если брали,
то не меньше четырех-пяти. Правда, были и такие, кото-
рые покупали один, зато уж измывались, как могли. За-
ставляли Джавада признаться, что у него много билетов,
и вынуждали его достать всю пачку. Потом долго переби-
рали ее, рассматривали номера, выискивая счастливый
билет. Ему самому хотелось знать, какой из них выигра-
ет, чтобы оставить его у себя. Но он понимал, что эти его
мечты неосуществимы. Он знал: продаст ли пустой или
выигрышный билет, все равно его доход составит один
риал и пять шахи. Остальные пятнадцать шахи он отдает
хозяину — оптовому торговцу, на которого работают мно-
гие ребята. Хорошо еще, что муж Мохтарам-бану по-
дыскал ему это занятие, чтобы зря не болтался на улице,
не дрался с мальчишками и хоть немножко зарабатывал.

Это произошло после того, как он подрался с Хосей-
пом — парнишкой его лет, но в отличие от него, худого и
маленького, упитанным и широкоплечим. Сперва он драз-
нил Хосейна и высмеивал его перед ребятами. Потом дал
ему в ухо, и, когда Хосейн в ответ неумело ударил его в
плечо, он с разбега тоЛкнул противника головой в живот
и повалил на землю. Тогда Хосейн швырнул в него облом-
ком кирпича и рассек ему голову. Бабушка чуть не упала
в обморок, увидев его залитое кровью лицо. На следующий
же день ему подыскали эту работу — можно сказать, от-
делались от него. Работа была так себе — ничего. Еже-
дневно ему удавалось продать двадцать—двадцать пять
билетов, а если здорово повезет, и все тридцать, но пиког-
да не больше. Зато не раз случалось продавать меньше
нормы. С каждым днем количество продавцов билетов уве-
личивалось, а число проданных билетов уменьшалось.

Выручку он высыпал в маленький мешочек, который
ему сшила бабушка. Мешочек он носил на шее. Всякий
раз он пересчитывал заработанные деньги и, если торгов-
ля была удачной, решался потратить один-два риала на эс-
кимо или на какую-нибудь мелочь. Все остальные деньги
он каждый вечер отдавал бабушке.

Мальчик просунул руку под рубашку, нащупал мешо-
чек с деньгами: «Еще четыре риала — и тогда получится
ровно пять туманов».

Уже давно им владело одно заветное желание. Он хо-
рошо помнил, когда и почему оно возникло.

Как-то раз, вспоминая о днях своей молодости, ба-
бушка рассказала ему, как однажды они с ребятами за-
брались в чужой сад и наворовали абрикосов. Подошел са-
довник, они страшно испугались, но он сказал: «Бог
создал плоды, чтобы их ели люди», — и нарвал им полный
таз крупных, спелых абрикосов. Это воспоминание было
самым сладостным в жизни бабушки. Она так красочно
рассказывала о сочных, аппетитных абрикосах, что он
хорошо представлял себе, с каким наслаждением она ла-
комилась ими, а потом разбивала косточки и съедала их
тоже. Свою историю бабушка закончила словами: «Теперь
уж таких абрикосов не найдешь. А те, что продаются, сто-
ят так дорого, что за весь прошлый год я и двух штук не
съела».

И от этих слов у него почему-то больно защемило
сердце. В тот вечер и на следующий день он только и
думал о бабушке и абрикосах, об абрикосах и бабушке и
никак не мог понять, почему эта история не выходит у
него из головы. О чем бы он ни думал, он снова и снова
возвращался к ней.
А через день у него возникла идея, сначала показав-
шаяся ему невероятной, но, хорошенько поразмыслив,
он понял, что она вполне осуществима. Конечно, на это
уйдет много времени, но это не имеет значения. Неважно,
сегодня или завтра, важно то, чтобы он ее осуществил.
«Накоплю деньги и куплю, — мечтал он. — Бабушка так
обрадуется!»

В день он мог отложить не больше четырех риалов и
десяти шахи. Это была та сумма, которую он оставлял со-
бе на дорогу и карманные расходы. Но все оказалось не
так просто, как он рассчитывал. Стоило ему принять ре-
шение не тратить деньги, как у него тотчас появилось
неодолимое желание покупать все, что попадалось ему на
глаза. Только теперь он понял, сколько на свете вкусных
вещей, к которым он был прежде равнодушен или о су-
ществовании которых до сих пор не имел ни малейшего
представления.

На третий день Джавад не выдержал и купил себе
мороженое за два риала. Только заплатив, деньги и взяв
в руки эскимо, он понял, что натворил. Разозлился на се-
бя и чуть не расплакался от обиды.

Он торопливо съел эскимо, как будто боялся, что кто-
нибудь схватит его за руку, и удивился, каким оно было
безвкусным. В последующие дни он старался продать би-
летов побольше, чтобы восполнить недостачу. Но однаж-
ды, высыпая деньги в мешочек, уронил двухриаловую мо-
нету в канаву и, сколько ни искал ее в песке и типе, так
и не нашел.

Прошло еще несколько дней, и Джавад снова не вы-
терпел, потратил три риала на сдобную булку. Правда,
на этот раз он был действительно голоден. Съев булку,
он некоторое время стоял в остолбенении. Ему захотелось
стать меньше ростом и слабее, чтобы как следует проучить
самого себя, отколотить себя до полусмерти.

Он совсем потерял счет времени, следя за тем, как то-
мительно медленно, едва заметно, прибавлялись в его ме-
шочке деньги.

Если сегодня он отложит четыре риала и десять шахи,
у него будет ровно пять туманов. Правда, до сих пор ему
удалось накопить такую сумму только один раз. Но он
очень надеялся, что во второй раз это произойдет именно
сегодня. От слишком долгого ожидапия его мечта казалась
ему далекой и несбыточной. Однако, если сегодня он от-
7*
ложит недостающую сумму, дело будет сделано. Он
вздохнет свободно и снова вернется в рай беззаботного
детства. Обязательство, которое он взвалил на свои слабые
плечи, было ему не по силам, ответственность угнетала,
он сам себя лишил душевного покоя. Но он не понимал
этого, и в этом было его счастье.

Уже смеркалось, когда он продал последний билет,
действуя с неожиданным для себя нахальством. Теперь
он мог добавить к своим сбережениям четыре риала и де-
сять шахи, и получится ровно пять туманов. Он разделил
выручку на три части. Отдельно положил деньги, которые
был должен сдать оптовому торговцу. Три тумана и три
риала — для бабушки (они будут неплохой добавкой к
абрикосам и тоже порадуют ее). Оставшиеся четыре риа-
ла и десять шахи доложил к своим деньгам. Ему все еще
не верилось, что у него пять туманов. Четыре тумана —
бумажками, остальное мелочью. Он поменял их у бака-
лейщика на пятитумановую купюру, жаль только, не та-
кую новую и хрустящую, как ему хотелось бы.

Деньги, предназначенные хозяину и бабушке, оп вы-
сыпал в мешочек, а пятитумановую бумажку зажал в ку-
лаке. Фруктовый магазин находился сразу за площадью,
он каждый день проходил мимо, с опаской поглядывая па
абрикосы, как будто боялся, что они сбегут. И вот сейчас
он направился прямо в магазин. Он волновался, сам не
зная почему. Все время боялся, вдруг что-то произойдет,
вдруг кто-нибудь выхватит у него деньги и убежит, или
нигде не будет абрикосов, или ему не продадут их, или
не хватит денег. Ему хотелось поскорее вернуться домой.
В магазине было много покупателей. Он подождал, пока
народ разойдется, и подошел к продавцу.

— Почем абрикосы?

— Эти — четыре тумана пять риалов, а те — пять ту-
манов пять риалов.

— А дешевле не отдашь?

Продавец недовольно взглянул на него. Джавад уже
подумал, не купить ли тех, что подешевле, и оставить се-
бе пять риалов, но тут же отбросил эту мысль. Раз уж ре-
шил покупать, нужно купить самых лучших.

— За пять туманов не уступишь? — спросил он. —
Мне для ханум полковничихи.
Это была одна из тех маленьких хитростей, которым
он научился у хозяйки дома и которые непонятно почему
действовали безотказно.

— Какой ханум? — спросил продавец.

— Ну, той самой, супруги господина полковника, ко-
торая всегда у тебя покупает. Она сама меня прислала,—
не растерялся он.

— А, знаю-знаю! А ты что, недавно у них служишь?

— Да, — соврал он.

— Ладно, бери! — И продавец начал класть в пакет
абрикосы получше.

Плоды были крупные, спелые, нежные. Джавад про-
вожал каждый абрикос жадным взглядом, у него текли
слюнки, хотелось выхватить пакет из рук продавца, но
он сдерживался. Продавец положил абрикосы на весы,
стрелка метнулась за отметку 1 килограмм, он вынул два
абрикоса, потом снова добавил их по одному и, получив
пять туманов, протянул мальчику покупку.

Отойдя немного от магазина, Джавад заглянул в пакет,
потом сунул в него руку, но тут же отдернул ее и закрыл
пакет. В автобусе он снова открыл его, посмотрел внутрь
и закрыл. Он боролся сам с собой: «Черт побери, косточ-
ка, наверное, сладкая. Возьму один, подумаешь, какое
дело!» И все же не взял.

Он понимал, что этого делать нельзя. Стоит взять один,
и за ним последует второй, третий... и, наконец, послед-
ний. Но удержаться было очень трудно, ведь он никогда
не пробовал, даже вблизи не видел таких крупных абри-
косов. Какое мучительное испытание — держать в руке
полный пакет отборных абрикосов и не дотронуться до
них!

Но тут он представил себе, как обрадуется бабушка и
как будет благодарить его. Взять из пакета хотя бы один
абрикос — все равно что украсть его у бабушки. Он со-
дрогнулся от этой мысли. К тому же Джавад знал, что
бабушка не съест все абрикосы. Обязательно половину,
а то и больше отдаст ему, и он не сможет отказаться, по-
тому что бабушка скажет: «Если ты не возьмешь, то и
мне от них никакого удовольствия не будет». А может,
она припрячет абрикосы, и они будут есть их по одному-
два в день. Тогда он скажет бабушке: «Кушай, бабуся, на
здоровье, я еще куплю. Аллах милостив». Хотя, конечно,
вряд ли он сможет еще раз купить целый килограмм абри-
косов. Это было бы просто невероятно. «Ничего, — успо-
каивал он себя, — скоро абрикосы подешевеют. А может,
удастся продать больше билетов».

Печали и заботы оставили его. Мир уже не казался
адом, где с утра до вечера надо надрываться что есть сил
ради одного риала и пяти шахи, умоляя каждого встречно-
го купить билет.

Сейчас все его мысли были о бабушке, о том, что ее
мечта наконец осуществится. Все на свете было заключе-
но для него в пакете абрикосов, который он крепко держал
в руке, боясь, как бы его не вырвали.

Мальчик не заметил, как очутился у своего переулка.
Он шел быстро, но осторожно. Не бежал, чтобы не упасть
и не рассыпать абрикосы.

Завернув в переулок, увидел ребят и Хосейна, прита-
ившегося в темном углу, и сразу понял, что тот ждет его,
чтобы отомстить. Сердце у него екнуло. Он хотел было
пройти мимо, но Хосейн преградил ему путь:

— Ты куда?

— Домой.

— А что это несешь?

Бабушка велела купить.

— Что-то тебя не видать. Тихоней прикинулся?

— Мне домой надо!

— Боишься, бабушка заругает?

— Мне домой надо.

— Маменькин сыночек!

— Отойди, дай пройти!

— Маменькин сынок! Дунь на него, он дерьмом плюх-
нется!

— Отойди,говорят!

— Посмотрите па этого маменькиного сынка! Сейчас
расплачется! Уже полные штаны наложил!

Джавад не знал, что делать. Драться ему не хотелось.
Он понимал, что мальчишки растопчут абрикосы ногами
или отнимут их у него. Хосейн, расхрабрившись, задирал
его, а ребята решили, что он струсил. Наплевать! Завтра
или в какой-нибудь другой день он рассчитается с ними.
Еще как рассчитается! Но сейчас надо что-то придумать,
чтобы уйти без драки. И он мгновенно принял решение.
ЧуЗгь отступив назад, он с силой пихнул ухмыляющегося
Хосейна плечом в грудь. От неожиданности тот отлетел
метра па два. И пока он приходил в себя, Джавад бросил-
ся наутек. Добежав до дома, он яростно толкнул дверь.

Она была заперта. Он забарабанил по пей кулаком. Из
темноты доносился приближающийся топот ребят. Дверь
открыла хозяйка и отпрянула, когда он пулей влетел во
двор, позабыв даже поздороваться. Обежав маленький бас-
сейн, мальчик бросился в комнату, споткнулся о порог,
но даже не обратил на это внимания. Взволнованный, оп
подбежал к кровати, па которой молча и неподвижно ле-
жала бабушка. Бабушка не спала, опа умерла.
Самад Бехранги

ИСТОРИЯ МАЛЕНЬКОЙ ЧЕРНОЙ РЫБКИ

Это случилось в одну из долгих, темных ночей, на дне
моря. Собрала старая рыба двенадцать тысяч своих детей
и внуков и начала рассказывать им сказку:

«Жила-была в одном ручье маленькая черная рыбка
со своей матерью. Ручей этот вытекал из каменной горы
и бежал дальше, по дну долины. Дом у маленькой рыбки
был под черным камнем. Там, зарывшись в мягкий мох,
они вдвоем с матерью проводили долгие ночи. Черная рыб-
ка часто мечтала о том, чтобы в дом к ним хоть на мгно-
вение заглянул лунный свет.

Мать и дочь целыми днями бесцельно плавали напе-
регонки, гонялись друг за другом. Иногда они присоеди-
нялись к другим рыбам, плыли куда-то вместе с ними, по-
том возвращались назад. Черная рыбка была у матери
единственным ребенком. Из десяти тысяч икринок уце-
лела опа одна.

Последние дни черная рыбка все время о чем-то ду-
мала и почти не разговаривала с матерью. Лениво и
безучастно слонялась опа туда-сюда, а чаще всего плелась
в хвосте у мамы. Мать считала, что ее дочь просто нездо-
рова, что это скоро пройдет, — в этом смысле рыбы мало
чем отличаются от всех остальных живых существ!

Однажды совсем рано, еще до рассвета, черная рыбка
разбудила мать.

— Мама, мне надо с тобой поговорить, — сказала она.

— Детка, сейчас не время! Погоди, поплывем гулять,
там и побеседуем,— сонно пробормотала мать.

— Нет, мама, я больше не буду гулять. Я хочу уплыть
отсюда, — твердо заявила маленькая черная рыбка.
— Хочешь непременно уплыть отсюда? — удивленно
переспросила мать.

— Да, мама, я должна это сделать,— ответила малень-
кая черная рыбка.

— Куда же это? И в такую рань!

— Я должна узнать, где кончается ручей, мама. Зна-
ешь, я все время только об этом и думаю, но мне ничего
не идет на ум. Я с самого вечера не сплю и вот решила —
поплыву сама, посмотрю, где кончается ручей. Мне хочет-
ся узнать, что там в других местах.

— Когда я была маленькая,—усмехнулась мать, — я
тоже думала об этом, моя радость. Но теперь-то я точно
знаю: у ручья нет ни начала, ни конца. Он течет, движет-
ся вокруг нас, он везде.

Однако маленькая черная рыбка не унималась:

— Но, мамочка, ведь все на свете имеет конец! Кон-
чается ночь, кончается день, подходит к концу неделя,
месяц и год...

Тут уж мать не выдержала:

— Немедленно прекрати эти бессмысленные разгово-
ры! Поднимайся, поплывем лучше гулять!

Но черная рыбка возразила:

— Нет, мама, не поплыву. Я устала от наших прогу-
лок. Мне пора в путь, пора посмотреть другие места, уз-
нать, где что происходит. Не думай, что меня кто-то
подучил. Нет, мамочка, я сама давно так решила. Конеч-
но, немало я узнала и здесь. Например, я убедилась, что
к старости многие рыбы начинают жаловаться и сожалеть
о напрасно прожитой жизни. Они плачут и проклинают
все вокруг. И я хочу узнать, что же такое жизнь на самом
деле? Сновать туда-сюда на одном месте, пока не соста-
ришься, или же можно жить на этом свете как-то
иначе?

Когда рыбка закончила свою речь, мать воскликнула:

— Милое дитя! Что с тобой? Что значит: каков этот
свет, какова жизнь? Этот свет — то самое место, где мы
с тобой находимся, а то, как мы живем, — это и есть
жизнь...

В это время к их дому подплыла большая рыба и спро-
сила:

— Соседка, о чем разговоры разводишь? Вы как, се-
годня гулять плывете или нет?

Мать рыбки вышла на голос соседки.
— Ну и времена настали, — сказала опа, — теперь
дети норовят учить своих матерей.

— Ав чем дело? — поинтересовалась соседка.

— Ты послушай, куда собралась моя малявка! Хочу,
говорит, посмотреть, что на этом свете делается! Слова-то
какие неслыханные!

— А ну-ка, детка, скажи, от кого ты набралась этой
философии и науки? И все молчала, нам до сих пор ниче-
го не рассказывала! — возмутилась соседка.

— Ханум, я не знаю, что вы называете словами «фи-
лософия» и «наука», только мне надоело плавать па эти
утомительные прогулки, надоело быть покорной девочкой,
и я не желаю в один прекрасный день, подобно вам, обна-
ружить, что подошла старость, что я всего лишь покорная,
никчемная рыба,— ответила маленькая черная рыбка.

— О!.. Ну и речи! — воскликнула соседка.

— Думала ли я когда, что мое родное дитя таким ста-
нет! — запричитала мать. — Думала ли, что какой-то не-
годяй задурит голову моей доченьке?!

— Никто мне голову не дурил. Я и сама соображаю,
а потом у меня еще и глаза есть,— ответила маленькая
рыбка.

— Сестрица, ты помнишь ту скрюченную улитку, а?—
спросила вдруг соседка.

— Да-да, правильно, то-то она все время возле дочки
ползала. О господи, что теперь будет? — воскликнула
мать.

— Не надо, мама. Улитка была моим другом, — сказа-
ла рыбка.

— Где это слыхано, чтоб рыба дружила с улиткой? —
удивилась мать.

А маленькая черная рыбка ответила:

— О вражде рыб и улиток я тоже не слыхала. Но вы
своего добились, выжили потихоньку несчастную.

— Что прошлое ворошить... — сказала соседка.

— Вы сами ведь это прошлое вспомнили, — возразила
черная рыбка.

— Улитка получила свое по заслугам. Забыла, как
она усаживалась то тут, то там... а какими разговорами
занималась! — встрепенулась мать.

— Что ж, тогда убейте за эти разговоры и меня, —
заявила маленькая черная рыбка.
Громкие голоса и особенно последние слова черной
рыбки всполошили всех рыб. Они забеспокоились, завол-
новались.

— Ну, теперь пощады не жди! — сказала одна старая
рыба.

— Выдрать ее как следует! — добавила другая.

— Отплывите все прочь и не смейте трогать моего ре-
бенка! — заявила мать.

— Но, ханум, если рыба не умеет как следует воспи-
тывать своих детей, она должна понести за это заслужен-
ную кару, — раздался чей-то голос.

— С вами рядом и жить-то стыдно! — выкрикнула со-
седка.

— Вот что, — предложил кто-то, — пока эта рыбка не
успела натворить дел, не лучше ли отправить ее к той са-
мой улитке?

И старые рыбы решили схватить маленькую возмути-
тельницу порядка. Но друзья сгрудились вокруг нее и
увели в сторону. Мать черной рыбки убивалась, причита-
ла и плакала:

— Ох, что делать?! Дитя мое совсем от рук отбилось!
Горе какое на мою голову!

Черная рыбка успокаивала ее как могла:

— Мама! Не плачь обо мне. Лучше пожалей этих не-
счастных стариков!

— Эй, пигалица, ты еще оскорблять нас будешь! Даже
если вернешься и прощения просить станешь, к нам тебе
дороги нет! — донеслось из стаи.

— Не уплывай ты никуда, вернись! Это все по моло-
дости, — воскликнула какая-то рыба.

— Чем тебе здесь плохо? — спросила другая.

— Кроме этого, никакого другого мира нет. Вернись,—
призвала третья.

Четвертая сказала:

— Мы надеемся, ты одумаешься и в конце концов ока-
жешься разумным существом.

— Мы ведь привыкли к тебе, — добавила пятая.

— Пожалей хоть меня, дочка, не уплывай! — взмоли-
лась мать.

Маленькая черная рыбка не ответила ничего. Несколь-
ко друзей-сверстников проводили ее до самого порога, где
вода низвергалась вниз, и двинулись назад. Обернулась к
ним на прощание маленькая черная рыбка и сказала:
— Друзья мои, до свидания. Не забывайте меня.

— Разве мы тебя забудем? Это ведь ты пробудила
пас от тупой спячки, научила нас тому, о чем мы и думать
не смели раньше. Прощай, мудрый и бесстрашный друг!

Маленькая рыбка спустилась по перепаду и оказалась
в глубоком пруду. Осмотрелась и поплыла вдоль берега,
удивленно раскрыв глаза. Никогда до сих пор не прихо-
дилось видеть ей сразу столько воды. Вокруг сновали и
кувыркались тысячи головастиков. Они заметили малень-
кую черную рыбку и подняли ее на смех.

— Ну и морда, посмотрите на нее! Откуда ты такая
взялась?

— Я попросила бы обойтись без оскорблений. Меня
зовут Маленькая Черная Рыбка. Скажите теперь, как зо-
вут вас, и мы познакомимся.

В ответ раздалось наперебой:

— Мы называем друг друга головастиками.

— У нас высокое происхождение.

— И мы самые красивые в мире.

— Не такие уроды, как ты!

— Вот уж не ожидала, что вы окажетесь такими само-
довольными. Что ж, можно вас простить, это все плоды
невежества, — сказала рыбка.

— Это мы-то невежественные? — хором возмутились
головастики.

— Если бы не ваше невежество, — ответила рыбка, —
вы бы знали, что на свете живет еще много других су-
ществ и каждому собственный облик кажется самым кра-
сивым! А у вас даже имени нет самостоятельного!

Головастики очень встревожились. Они поняли, что
рыбка говорит правду, но не желали соглашаться с ней.

— Вообще-то ты говоришь чепуху! Мы тут бродим по
свету с утра до вечера, однако, кроме нас самих, да еще
наших отца с матерью, никого не видели. Правда, попада-
ются мелкие червячки, но они не в счет!

— Как можно говорить «бродим по свету», если, кро-
ме своего пруда, вы ничего больше не видели! — восклик-
нула рыбка.

— А разве есть какой-то другой мир, кроме пруда? —
спросили головастики.

— По крайней мере, — заметила рыбка, — вы могли
бы задуматься: откуда и куда стремится течение, что на-
ходится за пределами пруда?
— За пределами пруда? А где это? Мы о таком и не
слышали. Ха-ха-ха, что это тебе в голову ударило, тет-
ка? — хором засмеялись головастики.

Маленькой черной рыбке тоже стало смешно. Она по-
думала, что не стоит тревожить умы головастиков, что
лучше оставить все, как есть, и продолжать путь. Но по-
том все-таки решила повидаться и поговорить с их ма-
терью.

— Где ваша мама? — спросила она и тотчас так и
подпрыгнула от пронзительного кваканья. Лягушка-мама
сидела рядом на камне у берега. Она спрыгнула в воду и
оказалась прямо перед рыбкой.

— Я здесь, к вашим услугам!

— Здравствуйте, почтенная ханум! — приветствовала
ее рыбка.

— Церемонии здесь не к месту. Ишь, тварь безрод-
ная! Собрала детей и ведет с ними всякие опасные разго-
воры! Я сама немало прожила и знаю: наш пруд- это и
есть весь свет, вся вселенная. Отправляйся-ка своей доро-
гой и не сбивай моих детей с толку! — крикнула лягушка.

— Даже если бы тебе было суждено прожить еще сто
жизней, ты так и осталась бы глупой, вздорной лягуш-
кой, — сказала маленькая черная рыбка.

Разозленная лягушка прыгнула на рыбку. От сильно-
го толчка черную рыбку отбросило в сторону, а со дна
поднялось облако ила, грязи и личинок.

Ущелье было глубоким и извилистым, и ручей был точ-
но таким же. Но если бы можно было взглянуть на ручей
с верхушки горы, то он показался бы не толще тонкой, бе-
лой, вьющейся зигзагами нитки. В одном месте большая
каменная глыба сорвалась когда-то со скалы и разделила
ручей на два рукава. Сейчас на этом камне неподвижно
«замерла крупная, с ладонь человека, ящерица и, с наслаж-
дением греясь на солнце, внимательно наблюдала за
круглым крабом. Краб копошился в песке на мелководье,
доедая пойманную лягушку. При виде краба маленькая
черная рыбка струсила и, остановившись на почтительном
расстоянии, робко поздоровалась. Скосив на нее глаза,
краб заметил:

— Какая вежливая и почтительная рыбка! Подплыви
поближе, малышка.

— Извините, но я путешествую по свету, и мне бы не
хотелось стать вашей добычей! — ответила она.
— Чего это ты такая робкая и пугливая, а? — спросил
краб.

— Я вовсе не робкая и не пугливая. Просто я всегда
вначале наблюдаю, потом размышляю над увиденным, а
затем уже выношу суждение.

— Ну что ж, — сказал краб, — прошу, расскажи, что
ты видела, о чем размышляла и почему решила, что я хо-
чу тебя съесть.

— А как вы назовете то, чем вы сейчас заняты? —
спросила рыбка.

— Это ты про лягушку, да? Наивный ребенок! Я не-
навижу лягушек и потому охочусь на них. Знаешь, они
убеждены, что они единственные живые существа на све-
те, и так самодовольны, что мне постоянно хочется дока-
зать им, кто на самом деле распоряжается в этом мире!

Произнеся эту речь, краб начал потихоньку пятиться
к маленькой черной рыбке. Он проделывал это так смеш-
но, что рыбка не выдержала и расхохоталась.

— Бедненький, ты и ходить как следует не умеешь,
откуда ж тебе знать, кто распоряжается на этом свете!—
Сказав это, черная рыбка на всякий случай отодвинулась
от краба подальше.

Вдруг воду накрыла тень, и что-то большое упало на
краба и вдавило его в песок. Это ящерица, заглядевшись,
свалилась с камня. Краб неуклюже копошился, выкараб-
киваясь из песка. А маленькая черная рыбка огляделась
по сторонам и увидела: на берегу поодаль стоит мальчик-
пастух и наблюдает за ней, за крабом и за ящерицей.
А к ручью подошли козы и овцы. Они опустили морды в
воду и жадно пили. Ущелье заполнилось их блеяни-
ем. Долго ждала маленькая черная рыбка, пока стадо
напилось и ушло. Потом она окликнула ящерицу и ска-
зала:

— Милая ящерица, я всего лишь маленькая черная
рыбка и плыву искать конец ручья. Ты, ящерица, умное
и образованное животное, позволь мне спросить тебя кое
о чем.

— Спрашивай все, что пожелаешь, — ответила яще-
рица.

— В пути, — сказала рыбка, — больше всего боюсь я
встретить птицу-пеликана, рыбу-пилу и птицу-баклана.
Расскажи мне о них все, что знаешь.

И ящерица начала рассказывать:
— Рыба-пила и птица-баклан в эти края ие загляды-
вают. Рыба-пила живет только в море. А вот птица-пели-
кан водится недалеко отсюда, вниз по течению. Смотри
в оба, не попадись к ней в кошелку.

— Какую кошелку?

— У пеликана в зобу есть такая сумка с водой. Пели-
кан плавает с раскрытым клювом, и глупые рыбки иногда
попадают в эту сумку, а оттуда — прямо в нему в живот.
Правда, когда пеликан не голоден, он держит рыб в своей
кошелке про запас и съедает их, лишь проголодавшись.

— Значит, если рыба попадет к нему в кошелку, ей уж
оттуда не уйти?

— А как уйдешь? Разве только ты эту кошелку раз-
режешь. Дам-ка я тебе на всякий случай кинжал, гля-
дишь, пригодится, — сказала ящерица. Исчезла в рассе-
лине камня и через мгновение возвратилась с острым кин-
жалом. Маленькая черная рыбка взяла кинжал:

— Дорогая ящерица! Ты так добра, не знаю, как и
благодарить тебя...

— Не надо благодарностей, милая. У меня таких кин-
жалов много. Когда нечего делать, я вытачиваю их из
острых колючек и отдаю вот таким умным рыбкам вроде
тебя, — ответила ящерица.

— А разве кто-нибудь уже бывал здесь до меня? —
удивилась рыбка.

— Здесь много рыб проплывало. Теперь все они объ-
единились в отряды и причиняют много неприятностей
рыбаку.

— Не сочти меня назойливой, — сказала рыбка, — но
мне уж очень хотелось бы знать, как это они причиняют
рыбаку неприятности?

— Да очень просто. Как только рыбак забросит сеть,
они все вместе бросаются на нее и тянут на дно... — Тут
ящерица приложила ухо к расселине, прислушалась и ска-
зала: — Мне пора, дети уже проснулись. — И она исчезла
в расселине.

А маленькая рыбка должна была снова продолжать
свой путь. Сколько вопросов теснилось в ее голове! И па
каждый приходилось искать ответ самой. Правда ли, что
ручей впадает в море? Как не попасться пеликану? Как
это рыба-пила убивает других рыб и питается ими, себе
подобными? Почему бакланы так ненавидят всех рыб?
В пути рыбка то и дело видела и узнавала что-то новое.
Ей очень нравилось, кувыркаясь, нырять в водопады, а
потом спокойно плыть и плыть дальше. Солнце ласково
грело ей спинку, и рыбка чувствовала, как опа растет и
набирается сил.

Вскоре она увидела, как к ручью подошла газель и на-
чала торопливо пить воду. Рыбка подплыла, поздорова-
лась и спросила:

— Прекрасная газель, почему ты так торопишься?

— За мной гонится охотник, его пуля уже ранила ме-
ня. Видишь?

Черная рыбка не разглядела рану, но, когда газель
убежала, заметила, что она сильно хромает. По дороге она
видела, как дремлют на солнце черепахи, слышала, как
разносится над долиной клич куропаток. Аромат горных
трав растекался в воздухе и просачивался в воду.

Под вечер рыбка подплыла к месту, где долипа широ-
ко расступалась в стороны и вода текла прямо посреди
луга.

Воды стало так много, что черная рыбка испытывала
подлинное наслаждение! А потом впервые после того, как
она покинула свою мать и родные места, ей встретилось
сразу много рыб. Несколько мальков окружило ее:

— Ты, наверное, чужестранка, да?

— Да, я издалека...

— Куда же ты плывешь?

— Я ищу то место, где кончается ручей, — ответила
маленькая черная рыбка.

— Какой ручей? — удивились мальки.

— Да вот этот самый.

— Мы называем это рекой, — сказали мальки. Черная
рыбка промолчала, а мальки продолжали: — Ты что, не
знаешь, что там дальше сидит в засаде пеликан?

— Знаю.

— А известно тебе, какая у пеликана глубокая и ог-
ромная кошелка?

— И это я тоже знаю.

— И все-таки решаешься плыть?

— Будь что будет, но я должна плыть вперед, — отве-
тила рыбка.

И среди рыб тотчас разнеслась молва о том, что ма-
ленькая черная рыбка приплыла издалека, что она наме-
ревается плыть до самого конца реки и что она нисколь-
ко не боится птицы-пеликана! Кое-какие мальки испыты-
вали сильное искушение отправиться вместе с черной рыб-
кой, но они не осмеливались даже заикнуться об этом,
опасаясь старших.

Несколько мальков признались:

— Если бы не птица-пеликан, мы бы поплыли с тобой.
Но мы до смерти боимся пеликаньей кошелки.

На берегу реки была деревня. Женщины стирали в во-
де белье. Маленькая черная рыбка замерла на минутку,
послушала их разговоры, посмотрела, как купаются ребя-
тишки, а потом поплыла дальше. Опа плыла, плыла, и
плыла. До самой темноты. Потом забилась под камень и
уснула. Проснулась среди ночи оттого, что свет молодого
месяца купался в воде и освещал все вокруг. Маленькая
черная рыбка всегда очень любила луну. Светлыми ноча-
ми, когда серебрилась вода, ей хотелось выползти из тины
и поговорить с лунным светом. Но всякий раз мать про-
сыпалась, укутывала ее мхом и убаюкивала. Теперь рыбка
выплыла навстречу лунному свету и сказала:

— Здравствуй, прекрасный месяц.

И месяц ответил:

— Здравствуй, маленькая черная рыбка! Как это ты
здесь оказалась?

— Я путешествую и узнаю мир.

— Мир очень велик, и ты не сможешь узнать его це-
ликом, — возразил месяц.

— Ну что ж, пропутешествую сколько смогу, — сказа-
ла рыбка.

— Мне бы хотелось побыть с тобой до утра, — сказал
месяц, — но видишь, надвигается большая темная туча,
она хочет закрыть меня.

— О прекрасный светлый месяц! Я люблю тебя и хочу,
чтобы ты всегда был со мной, — взмолилась рыбка.

Месяц ответил ей:

Милая рыбка! По правде говоря, у меня нет соб-
ственного света, меня освещает солнце, а я его свет пере-
сылаю на землю. Неужели тебе не приходилось слышать,
что люди собираются через несколько лет полететь в небо
и высадиться на моей поверхности?

— Это абсолютно невозможно, — сказала рыбка.

— Дело это трудное, но все, что задумал человек,
он... — Месяц не успел договорить, черное облако настиг-
ло и закрыло его лик, ночь стала еще темней, а маленькая
черная рыбка осталась одна-одинешенька. Растерянная и
огорченная, несколько мгновении она озиралась в темно-
те, потом забилась под камень и опять уснула.

Проснувшись рано утром, она увидела, что вокруг нее
кружатся и о чем-то перешептываются несколько мальков.
Поняв, что рыбка проснулась, они хором сказали:

— С добрым утром!

Маленькая черная рыбка сразу же их узнала и отве-
тила:

— С добрым утром! Все-таки вы решились плыть вме-
сте со мной?

— Да, но мы еще не до конца преодолели страх, —
ответил один из них.

А другой добавил:

— Этот пеликан никак не выходит у меня из головы.

— Слишком много вы раздумываете. Всего не преду-
смотришь. Надо плыть. В пути страх забудется, — рассу-
дила маленькая черная рыбка.

Только собрались они тронуться в путь, как вдруг во-
да в реке поднялась, заходила ходуном и подхватила их
куда-то вверх. Вокруг сделалось темно. Маленькая черная
рыбка мигом сообразила, что они попали в кошелку пе-
ликана.

— Друзья, — сказала она, — мы попали в ловушку,
но не все еще потеряно.

Мальки принялись плакать и причитать.

— Все. Нам отсюда не выбраться, — сказал один ма-
лек. — Это ты виновата: встретилась нам и увела по кри-
вой дорожке!

— Теперь наша песенка спета, — подхватили осталь-
ные.

Вдруг вода снова заклокотала. Это хохотал пеликан:

— Сколько мне попалось малюток-мальков, ха-ха!.. По
правде говоря, жаль мне вас! Ха-ха-ха...

Мальки принялись умолять его:

— О высокочтимый господин пеликан! Мы столько слы-
шали о вас хорошего, и, если вы соизволите немного при-
открыть ваш благословенный клюв, мы выберемся и веки
вечные будем восхвалять вашу милость и доброту!

— Сейчас я вас есть не буду, — сказал пеликан, — у
меня там в сторонке отложена про запас другая рыба, ви-
дите?

И действительно, на дне кошелки лежало несколько
больших и мелких рыб. Мальки взмолились наперебой:
— О высокочтимый господин пеликан! Мы ни в чем
не виноваты. Это все маленькая черная рыбка, это она
увлекла нас за собой...

— Эх вы,, трусы! — сказала маленькая черная рыб-
ка. — Вы думаете, что коварный пеликан способен на
доброе дело, и унижаетесь перед ним!

— Ты просто не соображаешь, что говоришь! — закри-
чали мальки. — Вот увидишь, высокочтимый господин пе-
ликан нас помилует, а тебя проглотит!

— Д$ы-да, — подтвердил пеликан, — я вас помилую, ио
с одним условием.

— Пожалуйста, мы готовы служить вам, наш повели-
тель! — согласились мальки.

— Вы получите свободу, если удушите эту наглую ры-
бешку, — сказал пеликан.

Маленькая^ черная рыбка» приблизилась к малькам и
прошептала:

— Не соглашайтесь, коварная птица хочет, чтоб мы
передрались. Я придумала, что нам делать...

Однако мальков так заворожила* мысль о собственном
избавлении, что они и думать больше ни о чем другом не
могли и бросились ловить черную рыбку. Та отступала к
стенке и тихо повторяла:

— Трусы! В любом случае вы в ловушке, выхода нет,
а со мной вам не сладить.

— Мы должны задушить тебя, — отвечали мальки, —
мы хотим свободы!

— Вы совсем потеряли голову, — пыталась остановить
их маленькая черная рыбка; — Даже если вы меня» заду-
шите, это не откроет вам путь на волю. Не поддавайтесь
на обман.

— Ты говоришь так, чтобы спасти свою жизнь. С чего
бы это ты стала думать о нас! — отвечали мальки.

— Ну послушайте же наконец, как вам спастись, —
сказала рыбка. — Давайте я притворюсь мертвой и уля-
гусь рядом с дохлыми рыбами. Тогда мы сможем узнать,
выпустит вас пеликан или нет. Соглашайтесь, а не то я
сама вас убью кинжалом, а потом распорю кошелку пели-
кана и выберусь, а вы...

Один из мальков прервал, маленькую черную рыбку
и закричал:

— Замолчи! Что ты такое говоришь? Я этого не выне-
су... а-а-а-а!..
— А этого сосунка-неженку кто догадался взять с со-
бой? — спросила рыбка, когда плач и слезы стихли. Затем
достала свой кинжал, показала его малькам, и те волей-
неволей согласились с планом рыбки. Они сделали вид, что
накинулись на нее и задушили. Черная рыбка притвори-
лась мертвой, а мальки подплыли вверх и крикнули:

— Высокочтимый господин пеликан! Мы удушили на-
глую рыбешку...

Пеликан захохотал:

—Что ж, вы сделали доброе дело. И в награду за это
я всех вас проглочу живьем, чтоб вы запомнили прогулку
по моему желудку!

Ужадной была гибель мальков! С быстротой молнии
они промелькнули в глотке пеликана, и все было кончено!

А маленькая черная рыбка успела выхватить кинжал.
Одним ударом расселка она стенки кошелки и вырвалась
па волю. Пеликан закричал от боли, замотал головой, но
не сумел поймать беглянку. Она уже уплыла. Плыла все
дальше и дальше, пока не наступила полная темнота. Те-
перь вокруг совсем не было видно гор, река протекала по
ровной степи. Справа и слева незнакомые маленькие реч-
ки впадали в реку, и воды в ней стало во много раз
больше.

Как наслаждалась этим изобилием воды маленькая
черная рыбка! Она бросалась то в одну сторону, то в дру-
гую, кувыркалась, плескалась то так, то эДак. И вдруг
она поняла, что у воды нет ни границ, пи дна. Воды было
столько, что рыбка вообще могла в ней затеряться. Можно
быЯо плавать как угодно и не бояться наткнуться на что-
либо.

Неожиданно она увидела огромную, длинную рыбину.
Как молния та неслась прямо на нее, разинув пасть —
две острые страшные пилы.

«Вот сейчас, — мелькнуло в голове рыбки, — сейчас
рыба-пила перережет меня пополам!» Подавив ужас, рыб-
ка метнулась к поверхности воды. А в следующее мгнове-
ние нырнула и ушла в глубину. Все-таки она должна
узнать, где дно!

Путь ее пересекла огромная стая рыб — их было ты-
сячи тысяч! Она спросила у одной:

— Друг! Я прибыла издалека. Что это за место?

Рыба позвала своих друзей:

— Смотрите, еще одна... — и, повернувшись к малень-
116
кой черной рыбке, сказала: — Друг, добро пожаловать к
нам, в море!

Другая рыба добавила:

— Почти все реки и ручьи стекаются сюда. Некото-
рые, правда, теряются в болотах и топях.

— Если хочешь, можешь вступить в наш отряд, —
сказала третья.

Маленькая черная рыбка была счастлива, что наконец
добралась до моря.

— Мне бы хотелось сначала немного осмотреться, а
потом я обязательно вступлю в ваш отряд. Я мечтаю вме-
сте с вами плавать в море и рвать сети рыбака! — восклик-
нула она.

— Ну что ж, твоя мечта сбудется очень скоро! — заме-
тила одна из рыб. — А пока плыви, погуляй еще немного.
Но смотри в оба, когда всплывешь из глубины. Берегись,
птица-баклан здесь никому прохода не дает! Каждый день
глотает четыре, а то и пять рыб и, пока свое не выловит,
не успокаивается.

Маленькая черная рыбка рассталась с отрядом мор-
ских рыб и поплыла куда глаза глядят. Вскоре она подня-
лась к поверхности моря. Светило теплое солнце, малень-
кая черная рыбка ощущала на своей спинке его обжига-
ющую жару и испытывала невыразимое наслаждение.
Счастливая, успокоенная, покачивалась она на воде и ду-
мала: «Вот сейчас мне было бы легко встретить смерть,
но, пока есть силы, не нужно искать встречи со смертью.
Конечно, если суждено с ней столкнуться, тут уж ничего
не поделаешь. Но не это самое важное. Важно другое —
какой след оставит моя жизнь или моя смерть в жизни
других...»

Но тут ее размышления были прерваны: откуда-то на
нее упал баклан, подхватил и понес... Рыбка билась и из-
вивалась в твердом клюве, но вырваться не могла. Баклан
крепко сдавил ее, и она едва дышала. Да и как иначе, в
конце концов, могла себя чувствовать выхваченная из во-
ды рыбешка? Она молила судьбу, чтобы баклан скорей
проглотил ее, чтобы хоть на миг перед смертью перевести
дух в его влажном, прохладном животе. И, думая об этом,
она обратилась к баклану:

— Почему ты не проглотишь меня, пока я еще жива?
Я ведь из породы рыб, чье мясо после смерти делается
ядовитым.
Но баклан ничего не отвечал. «Ишь ты, хитрит! Хочет
обмануть меня! — думал он. — Надеется, что я заговорю
и выпущу ее из клюва!»

Вдали показалась земля, она постепенно становилась
ближе и ближе. «Как только долетим и он опустится, мне
конец», — подумала черная рыбка, а вслух сказала:

— Я знаю, ты отнесешь меня своим детям. Но пока мы
достигнем суши, я погибну, и мое мясо отравит твой клюв.
Неужели тебе не жаль своих детей?

«Благоразумие — вещь полезная! Я съем тебя сам, а
для детей поймаю другую рыбешку... Однако посмотрим,
нет ли тут подвоха? Да нет, что она может мне сделать?—
размышлял про себя баклан, как вдруг почувствовал, что
тело маленькой черной рыбки обмякло. — Что, неужели
сдохла? Теперь даже я не смогу съесть ее! Такую неж-
ную, мягкую рыбку сам же и погубил! Ай-ай-ай!» И бак-
лан, не выдержав, окликнул рыбку:

— Эй, малышка, ты еще жива? Еще годишься мне в
пищу?

Однако закончить речь баклану не пришлось: как
только его клюв раскрылся, рыбка выскользнула и полете-
ла вниз. Баклан понял, что его обвели вокруг пальца, и
бросился вдогонку. Рыбка кувыркалась в воздухе, падая
вниз. Она раскрывала пересохший рот, отдавшись на ми-
лость свежего морского ветра. Но ей не довелось коснуть-
ся воды и перевести дыхание — баклан настиг и проглотил
ее. Это произошло так быстро, что она не сразу поняла,
какая случилась с ней беда. Она почувствовала, что во-
круг темно и влажно, выхода не было видно, и откуда-то
доносился плач. Когда глаза ее привыкли к темноте, чер-
ная рыбка разглядела крошечного малька. Сжавшись в
комок, он плакал и звал маму.

— Ну-ка, вставай, малыш! Надо искать выход. Что
зря плакать и маму звать?

— А ты, ты... кто... такая?.. Видишь... я... я... умираю...
А-а-а-ах... а... а... а... ма... ма... Я... не могу... плыть вместе
с тобой на дно моря и рвать рыбачьи сети... а... а... а!..

— Прекрати, — сказала маленькая черная рыбка. —
В конце концов, есть же у тебя рыбья честь.

Малек прервал рыдания, а рыбка продолжала:

— Я собираюсь убить баклана и освободить проглочен-
ных им рыб. Но вначале я должна выслать вперед тебя,
чтобы ты смыл с себя позор.
— Да ты сама скоро умрешь, — прервал ее малек, —
а еще собираешься убить баклана!

Черная рыбка достала свой кинжал и сказала:

— Вот этим кинжалом я разрежу его живот. А теперь

слушай меня внимательно. Я сейчас начну вертеться, ме-
таться туда-сюда, баклану станет щекотно, он захохочет,
раскроет клюв, и тут ты сразу выскакивай.

— А ты как? — спросил малек.

— Обо мне не беспокойся. Я не уплыву, пока не убью
этого негодяя, — ответила маленькая рыбка. И начала кру-
титься, вертеться, прыгать, скакать и щекотать брюхо бак-
лану. А малек застыл наготове прохода в бакланью глот-
ку. Как только баклан разинул клюв и захохотал, малек
выпрыгнул в воду. Он подождал. Ждал долго, но маленькая
черная рыбка так и не показалась. Только и* увидел малек,
как баклан вдруг содрогнулся, стал бить крыльями, изви-
ваться, а потом закричал, упал в воду, шумно забился и
наконец замер. А о маленькой черной рыбке — ни слуху
пи духу. Так и до сих пор... никто ее больше не видел».

Старая рыба закончила рассказывать свою сказку и
обвела глазами двенадцать тысяч своих детей и внуков:

— Ну, вот и все, дети, а теперь пора спать.

— Бабушка, ты ведь недосказала, что было дальше с
тем мальком.

Старая рыба ответила:

— Эту историю мы отложим на завтра. А сейчас вре-
мя спать. Спокойной ночи!

Одиннадцать тысяч девятьсот девяносто девять рыбок
сказали: «Спокойной ночи!»—и поплыли спать. Бабушка
тоже скоро заснула.

И только одна маленькая красная рыбка, как ни стара-
лась, пе могла уснуть. До самого утра она все думала о
море...
Аббас Пахлаван

ТОРЖЕСТВЕННОЕ ОТКРЫТИЕ

Открытие морга в нашем маленьком Джалагане стало
важным и памятным событием для всех его обитателей,
и особенно для городской администрации.

А дело было так. Как-то раз одно важное государст-
венное лицо, уже много лет страдавшее коронарной недо-
статочностью, проезжая через наш захолустный городиш-
ко, узрело на берегу центрального арыка, среди мусора и
нечистот, рядом с полоскавшими белье женщинами и ку-
пающимися детьми, несколько лежащих в ряд и заверну-
тых в саваны трупов. А один мертвец был и вовсе без са-
вана — его обмывали седром1 и умащали камфарой.

При виде этой сцены у высокопоставленного чиновни-
ка стало плохо с сердцем: будто сама смерть напомнила
ему о том, что неминуемо наступит день, когда он будет
лежать распростертый на холодном камне и в последний
раз пройдется по его телу намыленная мочалка.

Придя в себя, высокая персона поинтересовалась, в
чем тут дело, и ей ответили, что несколько лет назад джа-
лаганская покойницкая была разрушена землетрясением
и местные мертвецы лишились возможности вступать в за-
гробную жизнь, приняв последнее омовение. Но тем не
менее терпеливые и смиренные жители Джалагапа, не же-
лая обременять государственный бюджет, добровольно ре-
шили обходиться без покойницкой и стараются по мере
возможности принимать приглашение аллаха летом. Если
же кто-либо случайно отдаст богу душу во время зимних

1 Седр — порошок из листьев держидерева, используемый для
мытья головы и тела.
холодов, его моют седром и умащают камфарой в общест-
венной бане, единственной на весь город.

Ответственное лицо, весьма шокированное указанным
обстоятельством, стало мрачнеть на глазах, и на порог
муниципалитета вступило, пылая яростью, как тысяча чер-
тей. За закрытыми дверями кабинета фармаядару1 был
учинен допрос с пристрастием, после чего на чрезвычай-
ном заседании отцов города была составлена телеграмма
в центр с просьбой срочно выделить специальные ассигно-
вания на строительство морга. И хотя ранее все считали,
что наиболее целесообразно в первую очередь добиться
сметы на создание в городке школы и больницы, теперь
первостепенное значение придавалось строительству по-
койницкой.

Через несколько дней фармандар получил предписание:
вплоть до окончания строительства и открытия морга не
уходить в отпуск и неотлучно находиться в Джалагане.

Это было уже серьезно, поскольку фармандар совер-
шенно не представлял себе, как можно удержаться от со-
блазна несколько недель подряд не ездить в центр, про-
пускать заседания в клубе и встречи за карточным столом.
Поэтому он срочно призвал соответствующего специалиста,
который тут же дал объявление о торгах на поставку
стройматериалов и провел геодезическую съемку. И в од-
но прекрасное утро жители Джалагана, пробудившись
для трудов дневных, обнаружили, что рядом с городским
кладбищем, через которое протекал злополучный арык,
началась расчистка пустыря и землекопы роют котлован.
Надпись на огромном фанерном щите гласила: «Строи-
тельство городского морга». Тут уж ни у кого не осталось
сомнений, что муниципалитет взялся за дело по всем пра-
вилам, солидно и основательно.

Через несколько дней единственный ахунд2 города под
бурные аплодисменты собравшихся после пространной
речи фармандара о пользе благоустройства и величии со-
зидания, произнеся приличествующую случаю молитву,
заложил первый камень новостройки. За ним были поло-
жены второй и третий камни, и возведение городского мор-
га началось.

1 Фармандар — высший правительственный чиновник город-
ской администрации, префект.

2 Ахунд — мусульманское духовное лицо.
Каждый житель Джалагана почитал своим граждан-
ским долгом следить за ходом строительства. Посмотреть,
как подвигается дело, приходили целыми семьями. Строи-
телям приносили угощение, обменивались с ними любез-
ностями, говорили: «Бог в помощь! Да благословит аллах
ваших отцов за то, что печетесь о нашем загробном успо-
коении». Фармандар не раз самолично инспектировал
стройку и, чтобы продемонстрировать соответствующим
органам серьезность мероприятия, распорядился послать
в центральные газеты подборку фотографий и подробней-
шие репортажи о начале работ.

Джалаганцы, непосредственные свидетели событий, к
тому же регулярно получали по радио и из газет деталь-
ную информацию об успешном продвижении строительных
работ. И наконец в программе «Последние известия» про-
звучало сообщение, приведшее в восторг весь город: в бли-
жайший праздник состоится торжественное открытие
морга.

В тот день Джалаган украсился флагами и транспа-
рантами. Председатель муниципалитета дал указание при-
брать, подмести и непременно полить все улицы. Люди
просто так, без причины, улыбались и смеялись, поздрав-
ляли друг друга. Для участия в торжественной церемонии,
помимо руководителей городских учреждений, были при-
глашены пенсионеры, старики и инвалиды. К новостройке
прибыл оркестр джалаганской богадельни.

Следует оговориться, что торжества состоялись с не-
дельным опозданием. Причина задержки была в том, что,
согласно приказу остандара1, открыть новое учреждение
надлежало «в естественном порядке», то есть, как только
скончается кто-либо из жителей города, доставить покой-
ника в морг и во время церемонии открытия омыть усоп-
шего седром и умастить камфарой. Однако по странному
стечению обстоятельств за целую неделю в городе никто
не умер. Казалось, Азраил заупрямился и не желает заби-
рать души джалаганцев.

Вся надежда была на Мирзу Эбрахим-хана — бывшего
управляющего делами финансового отдела муниципалите-

1 Остандар — правитель остана (провинции) — главной адми-
нистративной единицы в Иране; генерал-губернатор.
та: старика давно уже положили лицом к кибле1, — по, к
сожалению, даже он в последние дни стал чувствовать се-
бя лучше. Когда же поступило сообщение о том, что Мир-
за встал с постели, съел полную миску каллепаче2, а пос-
ле этого еще целое блюдо плова, народ так и ахнул, а
начальство пришло в уныние.

Особенно нервничал и беспокоился фармандар, кото-
рому не терпелось поскорее получить разрешение выезд
в центр. Он предложил было облегчить выполнение при-
каза остандара, завезя мертвеца со стороны, но, услышав
об этом, возмущенные горожане собрались в мечети и
решили в виде протеста не выходить оттуда. Этот порыв,
конечно, тут же пресекли, но тем не менее фармандар
под личную ответственность распорядился открыть морг
без покойника. Специальный «джип», оснащенный громко-
говорителем, с самого утра курсировал по единственной
улице города и отходящим от нее переулкам, оповещая па-
род, что торжество более откладываться не будет.

Когда в центре Джалагана показался радиофициро-
ванный «джип», народ, столпившийся на краю грязного
арыка, закричал «ура», а сидевший в машине чиновник
муниципалитета, стараясь подражать знаменитому дикто-
ру, начал вещать в микрофон: «Достопочтенные джала-
ганцы! Мы приглашаем вас принять участие в торжест-
венной церемонии открытия одного из важнейших строи-
тельных объектов нашего города и сообща исполнить наш
национальный и религиозный обряд! Просим вас, как толь-
ко кто-либо из ваших близких покинет бренный мир, тут
же сообщить нам об этом или же незамедлительно доста-
вить усопшего в новый морг! Уважаемые джалаганцы! Мы
надеемся на вашу помощь! Кончина любого из вас помо-
жет нам достойно отметить этот великий исторический
день!»

Но, как ни прискорбно, несмотря на страстное жела-
ние и искреннее стремление горожан пойти навстречу со-
ответствующим инстанциям, никто из джалаганцев так и
не сумел внести личный вклад в столь важное меропри-
ятие.

1 Кибла — направление в сторону священного для мусульман
города Мекки, к которой они поворачиваются лицом при молитве.
Больного обычно кладут лицом к кибле, когда он находится при
смерти.

2 Каллепаче — национальное иранское блюдо из вареных ба-
раньих или коровьих голов и ножек.
И вот долгожданный миг наступил. Остандар в сопро-
вождении местных газетчиков и фотографов, а также не-
скольких спецкоров, командированных из центра — расхо-
ды на проезд и суточные оплачивались из бюджета
джалаганского муниципалитета,— вышел из машины пе-
ред зданием морга. Оркестр богадельни дружно грянул за-
дорный марш «Баба Кярам», но тут же последовало ука-
зание фармандара: «Никаких веселых мелодий!» И хотя
народ уже наладился в такт музыке прихлопывать в ладо-
ши, неожиданно марш сменился известным грустным ро-
мансом «Уязвлен я тобою, бессердечная».

Приглашенные слонялись вокруг маленькой покойниц-
кой, раскланивались друг с другом, беседовали. Наконец
председатель муниципалитета занял место у микрофона
и с разрешения генерал-губернатора объявил об открытии
торжеств. Прежде всего он поблагодарил «нашего ува-
жаемого фармандара за его большой вклад в создание дан-
ного строительного объекта», а затем попросил его ска-
зать несколько слов собравшимся. Фармандар, также
испросив разрешение губернатора, вышел вперед и на-
чал шарить по карманам. После долгих поисков он извлек
несколько страничек исписанной бумаги и, опер-
шись одной рукой о стол и высоко подняв голову, на-
чал:

— Господин генерал-губернатор, уважаемые руководи-
тели городских учреждений, достопочтенные джалаганцы!
Сегодня мне предоставлена огромная честь быть свидете-
лем одного из крупнейших событий в кампании по благо-
устройству нашего района. Благодаря заботам его пре-
восходительства остандара осуществилось одно из завет-
ных чаяний джалаганцев. (Продолжительные аплодис-
менты, возгласы: «Да здравствует остандар! ») Я, конечно,
весьма опечален тем, что у нас нет в наличии ни одного
покойника для придания надлежащей пышности це-
ремониалу, но будем надеяться, что милостью аллаха
в ближайшем будущем кто-нибудь из уважаемых жи-
телей города удостоится чести (возглас: «Да здравствует
остандар!») через этот оснащенный современным и но-
вейшим оборудованием морг вступить в лучший мир чис-
тым и опрятным. В присутствии всех собравшихся я пред-
лагаю просить председателя муниципалитета, чтобы все
расходы, связанные с обмыванием первого покойника,
муниципалитет взял на себя, дабы это событие для чело-
века, впервые удостоившегося чести быть обслуженным
в новом морге, осталась в памяти навечно.

(Снова бурные аплодисменты. Все скандируют: «Про-
сим со-гла-си-я пред-се-да-те-ля му-ни-ци-па-ли-те-та!
Про-сим со-гла-сия пред-се-да-те-ля му-ни-ци-па-ли-те-та!»
Председатель муниципалитета в знак согласия прижимает
руку к сердцу и кланяется. Аплодисменты. Крики: «Да
здравствует остандар!»)

Вслед за этим фармандар выразил признательность ру-
ководившим строительством инженерам, которые «сумели
сдать объект в эксплуатацию, уложившись в весьма скром-
ную смету — всего несколько миллионов туманов», и обра-
тился к остандару с ходатайством вынести им благодар-
ность в официальном порядке. Затем, сложив пополам
листки с речью, он сунул их в карман и уже без всяких
шпаргалок произнес несколько проникновенных слов. От
нервного возбуждения у него на шее вздулись жилы, он
энергично махал кулаком, и зрители бурно подбадривали
его. И наконец он попросил остандара открыть морг.

Тут всеобщее ликование достигло апогея. Оркестр за-
играл церемониальный марш. Под бурные аплодисменты
толпы губернатор специальными ножницами, поданными
ему на подносе, разрезал трехцветную ленту. Со всех сто-
рон защелкали фотоаппараты. Приглашенные расталки-
вали друг друга, чтобы пробиться поближе к губернатору.
Больше всех повезло старшему дворнику, здоровенному де-
тине, которому удалось локтем отпихнуть самого предсе-
дателя муниципалитета.

Начался осмотр морга. Пояснения давал главный ин-
женер проекта. Шаг за шагом продвигаясь вперед, при-
глашенные подошли к дверям помещения, в центре кото-
рого возвышался большой плоский камень. Повеяло холо-
дом и сыростью. Гости замешкались. Кое-кто даже попя-
тился назад. Положение спас наш всеми почитаемый
ахунд, который вознес аллаху молитву за вершителей се-
го благого дела, произнес несколько слов о бренности
бытия и о том, что в конце концов все мы рано или позд-
но возляжем на этот камень, а затем неожиданно пред-
ложил:

— Уважаемый господин остандар! Для ваших братьев-
единоверцев было бы большой честью, если бы вы, да
продлит господь дни ваши, легли на этот камень и тем са-
мым торжественно открыли наш новый морг.
Остандар побледнел. На лбу у него выступила испари-
на, на губах застыло подобие улыбки. У фармандара не-
вольно затряслись коленки, а председатель муниципалите-
та, который до сих пор старался не отходить от остандара,
на всякий случай стал незаметно отступать назад и вскоре
затерялся в толпе.

Набившиеся в морг гости встретили предложение
ахупда бурными аплодисментами и криками «ура». Остав-
шиеся на улице, не разобрав, в чем дело, тоже завопили
«ура» и зааплодировали. Всеобщее ликование передалось
оркестрантам из богадельни, которым, видать, надоели
жалобные напевы, и они снова дружно грянули «Баба
Кярам» — благо день-то был праздничный. Остандар
стоял в полнейшей растерянности.

— Конечно, для меня, бесспорно, огромная честь, —
сделав шаг вперед и продолжая натянуто улыбаться, на-
конец заговорил он, — в столь торжественный день удо-
стоиться столь высокого доверия {бурные аплодисменты,
возгласы: «Да здравствует остандар!»), и, если бы этот
морг открывался в центре моего остана, я, не задумыва-
ясь, с удовольствием разделся бы и лег на этот священный
камень, дабы меня обмыли седром и умастили камфарой
{восторженные возгласы: «Браво, браво!»), по я никогда
не был и не буду эгоистом и всегда считал и считаю, что
народную признательность может снискать лишь тот, кто
ее заслуживает, и сейчас я с большим удовольствием пре-
доставлю это почетное право господину фармандару, по-
скольку именно ему принадлежит инициатива создания
нового морга.

(Толпа, ликуя, скандирует: «Пусть ля-жет фар-ман-
дар!.. Фар-ман-дар пусть ля-жет!..»)

Фармандар побледнел и стал поистине похож па по-
койника. Острый взгляд и решительный тон остандара
лишали его всякой надежды на отказ или какие-то отго-
ворки. Дрожа всем телом, он с трудом сделал несколько
шагов вперед. Остандар взял его за руку и сам подвел к
большому камню посреди зала.

— Я... я... о... очень ра... рад, что мо... могу... при... при-
нять... уча... участие в э... этом ва... важном на... народном
ме... ме... мероприятии, — жалобно залепетал фармандар.

Не дав ему возможности опомниться, остандар быстро
стянул с него пиджак. Толпа неистовствовала. Кто кричал,
кто бурно аплодировал, а кто, угодничая перед губернато-
ре
ром, кинулся раздевать фармандара. Его не было видно
за спинами, слышались только жалостные вопли:

— Ваше превосходительство, господин остандар! Про-
шу вас, разрешите оставить подштанники!

Остандар махнул рукой — мол, довольно, хватит, даль-
ше раздевать не надо. В одно мгновение фармандара под-
няли на руки и уложили на камень. Остандар, поняв,
что для него опасность миновала, был вне себя от ра-
дости.

Городской обмывальщик трупов, после долгих лет ра-
боты на берегу арыка под открытым небом оказавшийся
наконец в нормальной покойницкой, снабженной, как под-
черкнул главный инженер, горячей и холодной водой,
имея под рукой прекрасную стерильную вату, а также седр
и камфару в специальной расфасовке, не спешил, растя-
гивая удовольствие. Он окинул оценивающим взглядом те-
ло фармандара и что-то прошептал. Присутствующие на-
чали славить аллаха. Когда на фармандара был вылит
первый кувшин воды, он вздрогнул и бросил свирепый
взгляд на главного инженера, полчаса назад доложившего,
что к моргу подведена горячая вода. Потом покорно за-
крыл глаза и полностью отдал себя в распоряжение обмы-
валыцика, который, дорвавшись до любимого дела, в бла-
гоговейной тишине начал демонстрировать свое искусство.
Зрители восторгались его умением, возносили хвалу сме-
лости и самоотверженности фармандара.

Наконец остандар, знаком дав понять, что обряд за-
кончен, приблизился к фармандару, продолжавшему спо-
койно лежать на камне, и положил ему руку на плечо.

— Браво! Это было бесподобно! Ты оправдал наши на-
дежды. Мы гордимся тобой.

Фармандар и бровью не повел.

Снаружи доносились ликующие крики, оркестр играл
что-то бравурное. Губернатор подозвал обмывальщттка.
Тот обеспокоенно нагнулся над фармандаром и растерян-
но выпрямился...

Казалось, что прошла уже тысяча лет, с тех пор как
не стало фармандара. Тело его было холодным как лед,
лицо вытянулось... Несколько человек кинулись предупре-
дить оркестрантов, что нужно спешно перейти на траур-
ный марш.

Воцарилась зловещая тишина. Все затаили дыхание.
Наконец губернатор, вынув из нагрудного кармашка пла-
ток и вытирая навернувшиеся слезы, грустно ооратился
к толпе:

— Сегодня мы потеряли одного из самых отважных
своих сыновей, одного из благороднейших... {Дружные
всхлипывания.) Он доказал... Для своего города, для зем-
ли своих предков, для своей страны он не пожалел даже
жизни... Жертвуя собЪй, он придал одному из важнейших
мероприятий торжественность, которая не изгладится из
памяти потомков. Вечная слава его благородной душе...

Слезы не дали ему возможности договорить. Он при-
крыл лицо рукой. Кто-то крикнул: «Да здравствует фар-
мандар!» Все хором повторили: «Да здравствует!..»

А потом покойника обмыли еще раз — обычным спосо-
бом — и, идя навстречу пожеланиям представителей
Джалагана, просивших, чтобы их верный, самоотвержен-
ный фармандар навсегда остался с ними, положили его на
погребальные носилки и двинулись к воротам кладбища.
Встречные в знак уважения снимали шапки, а оркестр
играл траурные мелодии.

Тело опустили в могилу. Могильщик склонился над по-
койником и стал нашептывать ему на ухо молитву.

А жители Джалагана наконец-то получили возмож-
ность без помех осмотреть новый морг.
СТУК МОЛОТКА

Он перешагнул через порог и вошел в дом.

— Кажется, у Ибрагим-хана что-то строят?..

Она прислушалась:

— Вряд ли, у них такая хибара, что там и строить-то
нечего.

Пальцем он стряхнул со лба капли пота на кирпичный
пол коридора.

— Ио чем ты только думаешь, жена? Очнись! Это же
киркой стучат... И еще топором. Они там что-то ломают!

Равнодушно, словно нехотя, женщина повернулась и
вышла в кухню. Там она бросила шарик льда в большую
миску, наполненную огуречным дугом, помешала его паль-
цем и пошла собирать па стол.

Муж сбросил на кровать раскисший от жары пиджак,
не спеша расстегнул ремень на брюках. Все его внимание
было приковано к доносившимся звукам ударов: вроде
топором что-то рубят, а может, киркой пли молотком. Впе-
чатление было такое, что где-то рядом то ли ломают гли-
няную стену, то ли долбят пол. Шум ударов гулко отда-
вался в ушах. Медленно стягивая брюки, он вновь прислу-
шался:

— Не хватало еще, чтобы они там кузницу открыли!
Будто по железу колотят. — И, не дождавшись ответа,
спросил: — Разве у Ибрагим-хана железная крыша?

Жена крикнула из кухни:

— Какая там еще в задницу железная крыша!

Двумя пальцами он взял свои носки, вложил один в
другой и бросил в угол:

— Где дети?

Она не слышала или не хотела отвечать, и он прекра-
тил дальнейшие расспросы.

— Нет, сегодня нам от этого грохота не уснуть!

Жена вернулась из кухни со скатертью под мышкой и
с подносом, полным всякой всячины. Подошла ближе,
села:

— Еще и крошки не проглотил, а уже только и ду-
маешь, как бы скорее задрыхнуть!

Муж развалился на нёразобранной постели и вытянул
ноги.

— Я сегодня устал как собака!
Расстилая скатерть, она заметила:

— Утром, только ты вышел из дому, как началось: бум-
бум, бум-бум. Словно они там взбесились. И все громче,
громче — я чуть с ума не сошла.

Свернув кусок лаваша трубочкой, он обмакнул его в
дуг и отправил в рот.

— Пошла бы хоть взглянула, черт возьми, что у них
там делается.

— Сегодня у меня было дел по горло — в комнатах
черт-те что, как в конюшне.

Муж накрошил хлеба в дуг, размешал и проглотил од-
ну за другой несколько ложек. Внимание обоих было при-
ковано к продолжавшим сотрясать тишину ударам: бум-
бум — будто топором или киркой бьют по обломкам стены.

— Вроде как по железу колотят.

— Я же тебе говорила...

Недовольство мужа сменилось замешательством. Он
подошел к окну, выглянул во двор. Взгляд его упал на
соседа, который направлялся к уборной с кувшином в
руке.

— Маш Азизолла, что это у нас сегодня за шум?

Человек казался каким-то сгорбленным, подавленным.
На мгновение он остановился:

— Да ничего особенного. Как говорят, шуму много,
толку мало. Ибрагим-хан изволит кондиционер устанав-
ливать!

Мужчина заскрежетал зубами:

— Ну и фокусники! То телевизор, то теперь конди-
ционер.

— Да ведь никто им ничего не говорит. И чем им пло-
хо в зирзамине1? Там ведь и без кондиционера прохладно!

Он выдавил из себя улыбку:

— Да, ты прав. Что называется, без штанов, а в
шляпе.

Маш Азизолла двинулся к уборной, ворча:

— Все им новенькое, новенькое подавай!

Вернувшись к столу, муж принялся за еду:

— Теперь тебе понятно? Ибрагим-хан, видите ли, из-
волит устанавливать кондиционер!

Жена вздрогнула, и ее рука замерла в воздухе.

1 Зирзамин — подвальное помещение в иранских домах ста-
рой постройки, где обычно помещается столовая.
— Боже мой, вместо этого лучше бы купили детям па-
ру ботинок!

Муж потянулся за сигаретами:

— И какого черта им взбрело в голову дырявить эту
глиняную хибару ради кондиционера? Ведь у них всего
одна комната, да и та вот-вот рухнет.

Он снял с кровати подушку и облокотился на нее. За-
тем затянулся сигаретой и прикрыл глаза. Теперь он счи-
тал удары. Два-три первых удара были похожи на стук
кирки или топора по стене или по земляному полу... По-
том раздался скрежет, как будто по железу провели кон-
цом молотка.

Муж сквозь зубы процедил:

— Вот тебе и послеобеденный сон!

Лег на кровать, повернулся на бок и плотно прижал-
ся ухом к подушке.

С кухни заглянула жена, и он заворчал:

— Прости меня, боже, сознаюсь в грехах своих! Они
все стучат, — и отшвырнул газету в сторону.

Жена нахмурилась:

— Я уже с утра здесь на стенку лезу.

Он простонал:

— Что же это такое, наконец? Они же ни с кем не
считаются! И после обеда, и вечером покоя нет. — Он
ослабил узел галстука: — Сейчас пойду и скажу им все,
что я о них думаю. Нищие из нищих, а ведут себя так,
будто все вокруг им принадлежит!

Мужчина открыл дверь и вышел в переулок. Там зву-
ки ударов разносились еще громче. Несколько соседей без
дела слонялись возле дома.

— Эй, кто скажет, что там за шум у Ибрагим-хана?

— Да мы с самого утра не знаем, куда от этого грохо-
та спрятаться! Может быть, они хоть тебя послушают.

Мужчина решительно нажал кнопку звонка.

Марьям-ханум ожидала этого звонка с раннего утра.
Набросив чадру, она слонялась из коридора в кухню и об-
ратно. В конце концов терпение соседей должно было лоп-
нуть... Она открыла дверь.

При виде сморщенного, усталого лица женщины весь
запал его мигом исчез.
В коридоре грохот был просто невыносимым.

— Пожалуйста, входите, будьте как дома!

И опа закрыла за ним дверь на глазах изумленных со-
седей.

Она стала уже беспокоиться, когда муж наконец вер-
нулся, потный и усталый. В одной руке у него был гал-
стук, через другую перекинут пиджак. Выглядел он
совершенно разбитым. Швырнув галстук и пиджак, муж
одним прыжком выскочил во двор и подставил голову
под кран у бассейна. Вода сильной струей хлынула ему на
затылок и лицо. Наконец он распрямился и встряхнулся,
как кошка, вылезшая из воды. Брызги полетели во все сто-
роны, па стены и дверь.

— Ну, как там?.. Что это с тобой стряслось?

Мужчина продолжал молчать. Он прошел в комнату
и прямо в брюках растянулся на ковре.

Стук, этот проклятый стук, похожий то на удары то-
пора о стену, то на удары молотка по железу, становился
все глуше и глуше и, затихая, как бы растворялся в воз-
духе.

Теперь уже забеспокоилась жена. Она нервно бродила
по комнате и в конце концов остановилась подле мужа:

— Что они тебе сказали?..

Она увидела, как его глаза блеснули в темноте.

— Ибрагим-хан...

Она подошла ближе:

— Спаси нас бог, что с ним случилось?

Отведя жену Ибрагим-хана в сторону, он спросил:

— Что произошло, вчера же он был в порядке?

В ее глазах он увидел боль и слезы:

— Не знаю, Ага Маджид, не знаю, что и сказать...

Подойдя к окну, он через стекло разглядел Ибрагим-
хана.

— Говоришь, с утра и до сих пор...

Женщина заплакала:

— Вчера его уволили с завода холодильников.

Мужчина остолбенел:

— Он же был хорошим мастером.

Женщина разрыдалась:
— Не знаю, Ага Маджид, не знаю...

Он потихоньку заглянул в комнату:

— Уста-Ибрагим, уста-Ибрагим!..

Ибрагим-хан сидел перед листом железа с молот ком в
руке. Было видно, что он уже выдохся. Подняв голову, он
уставился на Ага Маджида невидящим взглядом. Потом
тихо засмеялся:

— Ха-ха... ха-ха... Хочу холодильник сделать... боль-
шой холодильник!

Стук больше не доносился. Вокруг была темная душ-
ная ночь. Мужчина с раздражением потушил сигарету о
порог.
КОНЧИНА

Дед умер через несколько дпей после того, как Гелин
Баджи ушла к тетушке Азиз. Он давно страдал одышкой,
сердечными приступами и кашлял так, будто внутри у
него что-то взрывалось. После двух-трех затяжек терья-
ком деду, однако, неизменно становилось лучше, и он при-
ходил в хорошее расположение духа.

Все произошло в зирзамине во время полуденной мо-
литвы. Около двенадцати дед, как обычно, выкурил в чай-
хане свою порцию терьяка и поспешил к обеду. За обедом
он выпил целый кувшин дуга и только протянул руку к
серке шире1, как тетушка Азиз заметила:

— Кто же пьет серке шире после дуга?

Отец смерил тетушку презрительным взглядом, а дед
одним махом опорожнил миску и вдобавок отправил в рот
несколько здоровенных кусков куфте по-тавризски2, пос-
ле чего отвратительно рыгнул.

Пообедав, дед обычно тут же устраивался поудобнее
и начинал храпеть. Однако в тот день, едва оп принялся
выводить носом рулады, рука его выскользнула из-под го-
ловы, и он рухнул на валик3.

Мы покатились со смеху. Отец, очнувшись от дремоты,
вздрогнул и, как всегда, обозвал пас сукиными детьми,
затем взглянул на деда и побледнел. Подойдя ближе, он
взял деда за руку и приподнял ему веки. Приложив ухо к
его груди, отец устремил невидящий взгляд вверх и вдруг
зарыдал. Не переставая рыдать, он послал за тетушкой
Азиз. Та пришла и начала вопить. Когда кто-нибудь уми-
рал, она всегда вопила и причитала. Потом откуда-то по-
явились соседи и местные лавочники. И вся эта толпа хлы-
нула в зирзамип.

Боже милосердный! Дед умер!

Вначале решили похоронить его немедленно, но Ага
Сеид Нарсолла возразил:

— Не годится хоронить покойника под вечер!

А Туба-ханум добавила:

1 Серке шире — напиток из виноградного сиропа с уксусом.

2 Куфте — котлета из рубленого мяса и риса. В куфте по-тав-
ризски добавляется зелень, горох и фасоль.

3 В семьях простых иранцев принято обедать,сидя на полу.
При этом в качестве опоры служат овальные подушки типа ди-
ванных валиков.
— Да ведь к вечеру обмывалыцики покойников уже
уходят с кладбища.

Покойника оставили дома, чтобы родные и близкие
могли с ним проститься, а нас, детей, сейчас же приня-
лись посылать с разными поручениями то туда, то сюда.
Двоих отправили на базар Найзб ос-Салтане, а я побежал
к мыловарне за дядей Рахимом. Тетушка наказала:

— Не говори дяде, что дедушка умер, а то, не дай бог,
его еще удар хватит. Скажи, что дедушке просто немного
не по себе.

Я расправил задники своих гиве1 и побежал в пере-
улок, чтобы поскорее сообщить дяде Рахиму о смерти
деда.

Дядя Рахим с силой ударил себя по голове.

«О святой Камар Бани Хашем,— сказал я себе,— он
же сейчас помрет!» Лицо дяди сморщилось, и мы уже
было тронулись в путь, как вдруг он вернулся в лавку, от-
крыл ящичек, где хранилась выручка, и высыпал все его
содержимое в карман.

После прихода дяди Рахима вопли и рыдания возобно-
вились с новой силой. Дядя обнимал то одного, то друго-
го, а так как глаза его в знак скорби были закрыты, то он
один раз обознался и заключил в объятия Тубу-ханум.
Меня душил смех, и я укусил себя за руку.

Мне не терпелось узнать, куда положили деда. Рокийе,
дочь соседа, шепнула:

— Его положили в комнате Гелин Баджи, прямо пе-
ред входной дверью.

«О святой Аббас, — подумал я, — пе дай бог, если Ге-
лин Баджи узнает об этом!»

Дед и Гелин Баджи друг друга терпеть не могли. Жи-
ли как кошка с собакой: вечно придирались друг к другу,
ссорились. Пока дед сидел дома, Гелин Баджи не высовы-
вала носа из своей комнаты, но, как только удалялись его
шаги и дверь дома скрипела, она тут же появлялась в ко-
ридоре:

— Ох, боже мой! Чем старее человек, тем дурее!

На что тетушка Азиз отвечала:

— Не болтай, ведь ему непременно донесут!

Гелин Баджи ругалась:

— И чего ради ты носишься с этими ослоухими род-

1 Гиве — род матерчатой обуви.
ственниками твоего мужа? Старик и так слишком здесь
загостился. С утра до ночи торчит в зирзамине. Говорит,
что болен. Клянусь богом, таких больных я еще не ви-
дала!

— Ладно, грешно так говорить о старых людях...

Гелин Баджи передразнила Азиз:

— Заладила — грешно, грешно... Теперь вот ему при-
спичило накуриться, он и смылся из дому.

Каждый раз, слушая ворчание Гелин Баджи, отец
приходил в ярость, закусывал ус и не говорил ни слова.
Но однажды, обращаясь к дяде Рахиму, он бросил:

— Она дрожит за свой сундук с добром.

— Говорят, у Гелин много добра, — закивал дядя Ра-
хим.

А отец заметил:

— Да эта злыдня болтливая еще всех нас со свету
сживет, а самой-то ей ничего и не сделается!

И вот теперь, как только тетушка Азиз, разносившая
чай, приблизилась с подносом к дяде Рахиму, тот неожи-
данно набросился на нее:

— Видишь, Гелин сжила-таки дедушку со свету... Те-
перь ты довольна, что от лишнего рта избавилась? Душа
у тебя больше не болит?

Азиз возмутилась:

— Что за глупости, Рахим?! Ты же знаешь, что дедуш-
ка был в нашем доме желанным человеком!

Сбежав потихоньку в коридор, я приоткрыл дверь в
комнату Гелин Баджи. «Мертвые забирают детей с со-
бой», — всплыли в памяти слова Рокийе, и меня парали-
зовал страх.

Лампы были зажжены. На стоявшем посреди комнаты
и запертом на несколько замков сундуке Гелин Баджи
покоилось тело деда, покрытое рваной шалью.

Я вспомнил, как дядя Рахим спросил отца:

— Ты подвязал ему подбородок?

Отец ответил:

— Да минует чаша сия всех правоверных! Я ему и
подбородок подвязал, и большие пальцы ног связал вме-
сте.

А я тогда сказал Рокийе:

— Они же связали деду ноги, и он теперь не сможет
нас забрать!

Потом я подошел ближе. В комнате был только один
человек. Я сам привел его с базара. Звали его Ага Мохсен.
Обычно он сидел на углу в нашем квартале и гадал про-
хожим на Коране. Сейчас Ага Мохсен клевал носом, но,
услышав скрип отворяемой двери, тотчас принялся читать
Коран и раскачиваться в такт молитве.

Я вернулся во двор. Солнце клонилось к закату. Дядя
Рахим и отец сидели под гранатовым деревом и беседова-
ли. Мать говорила Тубе-ханум:

— Кажется, все расходы по поминкам на третий и
седьмой день хотят взвалить на Мирзу Фарджоллу, — и,
повернувшись к отцу, добавила: — Они только и знают,
что стонать да причитать, а больше от них никакого проку.

Меня решили было послать за Гелин Баджи, но Азиз
проворчала:

— Разве тут уснешь от их причитаний!

А отец добавил:

— Нехорошо, старая женщина не перенесет смерти
дедушки и, не дай бог, еще сама помрет!

Решили известить Гелин Баджи завтра, когда деда
понесут хоронить в Сеид Малек Хатун.

Народ все приходил и уходил. Некоторые задержались
и прилегли отдохнуть: кто на кирпичном полу во дворе,
кто под гранатовыми деревьями, что росли на краю сада.

Выразив соболезнование, соседи наконец разошлись.
Ушли также бакалейщик, мясник и дальние родствен-
ники.

— Если оставаться на первую ночь, — говорили они,—
то надо оставаться и все семь ночей подряд.

Поэтому они ушли, и хорошо сделали, а иначе кто бы
их здесь кормил семь дней!

Тетушка Азиз то и дело разносила чай, а когда опа
ушла на кухню готовить ужин, чаем занялась Туба-ханум.

Отец тем временем уже в сотый раз рассказывал окру-
жающим о смерти деда и каждый раз что-нибудь добав-
лял. В результате рассказ стал слишком длинным и по-
дробным.

Машади Рамазан, тот самый, который вместе с дедом
курил терьяк в чайхане, задумчиво сказал:

— Вообще-то он вроде бы уезжать собирался... Посто-
янно шутил, подтрунивал над всеми... Говорил, что вер-
нется к себе в деревню. Здесь ему было тоскливо.

Дядя Рахим звонко шлепнул себя по лбу:

— За что, господи?!
В моей памяти всплыли слова Гелин Баджи: «Все эти
деревенские только и умеют, что навоз собирать. Едва в
город приедут, как их уже снова тянет к навозу. Сидели
бы себе в своем хлеве и мылись бы коровьей мочой!..»

Отец, слушая эти оскорбления, приходил в негодова-
ние:

— Чем же я виноват, что взял девчонку из семьи го-
родских голодранцев? Да если бы не я, они все теперь сло-
нялись бы по базару Хазрати и попрошайничали!

Гелин Баджи, с кем бы она ни разговаривала, обяза-
тельно проезжалась насчет отца:

— И не знаю, зачем мы отдали нашу девочку за этого
деревенщину! У него ведь, кроме пары гиве да рваных
портков, которыми он едва срам прикрывал, ничего отро-
дясь и не было... Все твердил: «Я здесь чужой, одино-
кий...» Мы-то по простоте душевной думали, раз он оди-
нокий, можно не волноваться. А теперь не успел завести
две пары штанов, как уже зовет к себе всю деревню, и це-
лое стадо этих скотов валом валит в город... А бедной де-
вочке остается только жарить-парить да набивать брюхо
этой скотине!

Дядя Рахим, вспомнив о Гелин Баджи, повернулся к
отцу:

— А куда подевалась наша слезливая шамкалка?

Отец ответил со злостью:

— Она, черт бы ее побрал, уже несколько дней, как
живет у каких-то своих родственников... Чтоб она сдохла!

Я было собрался смыться во двор, как вдруг в коридо-
ре раздался страшный шум, будто началось землетрясе-
ние. Затем вопли Гелии Баджи заставили всех нас подско-
чить и выбежать на лестницу.

Солнце закатилось, и верхнюю часть лестницы уже
окутала темнота. Неожиданно из темноты появился дед,
испуганный и взволнованный. Бросив мимолетный взгляд
на двор, он галопом ринулся вниз по ступенькам. А за ним
устремилась Гелин Баджи, потрясая веником и обрушивая
нескончаемые потоки ругательств.

Меня обуял ужас. Отец и дядя Рахим бросились в
уборную и буквально прилипли к стене. Дед бегал вокруг
бассейна, а за ним по пятам — Гелин Баджи.

— Сволочь бесстыжая, терьячник проклятый! Ты что
же, подыхать приперся в мою комнату? Позарился, старая
обезьяна, на мое барахло, а?
Все застыли на месте. Дед, не зная, куда спрятаться от
Гелин Баджи, продолжал бегать вокруг бассейна.

— Деревенщина несчастный! Стоило мне уйти из до-
му, как он уже вперся в мою комнату!

Гелин Баджи вернулась на закате. Дверь в дом была
открыта. Проходя по крытому коридору во двор, она вдруг
заметила, что в ее комнате горит свет, и начала ругаться.
Перешагнув через порог, она застыла в изумлении:

— Это еще кто здесь дрыхнет? — и отбросила покры-
вало.— Ай-ай, ну и скандал! Ты что же, подлец этакий,
увидел, что меня нет, почувствовал себя хозяином и раз-
легся здесь? Что молчишь, сдох, что ли?

Ага Мохсен привстал:

— Ханум Баджи...

Гелин Баджи бросилась к нему:

— А ты еще кто такой? Олух паршивый, вы что, сго-
ворились?

Она с силой ударила деда в пах и сбросила старика на
ковер... Дед чихнул и изумленно поднялся. Первое, что он
увидел, была Гелин Баджи, которая как привидение стоя-
ла рядом с сундуком.

Ага Мохсен отложил Коран в сторону и пустился на-
утек. Дед также без промедления выскочил из комнаты и
побежал во двор, а Гелин Баджи — за ним. Проклятия и
ругательства сыпались на голову предков и родственни-
ков деда.

Тетушка Азиз первой подбежала к Гелин Баджи и
прижала ее к груди. Дядя Рахим направился к деду, и
тот без чувств упал в его объятия. Гелин Баджи продол-
жала грозить деду самыми страшными карами и все по-
рывалась снова накинуться на него, по тетушка Азиз ее
успокоила. Когда взгляд Гелин Баджи упал на черное
платье Азиз, она с трудом разлепила слезящиеся глаза и,
увидев траурные одежды присутствующих, воскликнула:

— Разве с Хаджи-агой что-то случилось?

Азиз обняла Гелин, а отец сказал:

— Гелин, дорогая, да я за тебя жизнь готов отдать!
Гелин, я тебе до конца своих дней обязан, ведь ты верну-
ла нам дедушку с того света!
И он принялся целовать руки Гелин Баджи, пока та
не разозлилась:

Это еще что такое, никчемный ты человек?! Ты что,
с ума сошел?

Соседи вновь хлынули во двор, как саранча. За ними —
мясники из нашего и соседнего кварталов. В кухне сгорел
плов, и отвратительный запах горелого проник во двор.
II тут началось: плач, смех, танцы, аплодисменты... Дядя
Рахим усадил деда в центре двора возле небольшого ко-
лодца, а сам закружился вокруг старика, прищелкивая
пальцами. Он плясал по-деревенски: то сгибал одну ногу
в колене, то резко выбрасывал ее вперед.

Ворота во двор были распахнуты настежь, и через них
лилась людская толпа. Внезапно в двух шагах от деда раз-
дался крик:

— Это же чудо. Его имам Реза воскресил!

Какой-то человек подскочил к деду, с треском разо-
драл на нем ворот рубахи и оторвал от нее полоску ткани.
Обтерев этой тряпкой потную голову деда, он стал тереть
ею свое лицо. И тут вся толпа бросилась к ним...

Дядя Рахим громко закричал, а отец, нехорошо выру-
гавшись, схватил здоровое бревно и бросился на толпу. Но
деда уже не было видно за лесом рук и ног обезумевших
людей...

Это была тяжелая ночь: вокруг темнота, скорбь, уби-
тые горем люди. Деда, нагого, окровавленного, принесли
в комнату. Тело его, под запекшейся коркой крови, было
черно-синего цвета.

Отец плакал навзрыд, как простой крестьянин, дядя
Рахим причитал, а Гелин Баджи выла дурным голосом.

Мать повернулась к Тубе-ханум:

— Надо его похоронить до утра, не то мы свихнемся
от их воплей.
МАКСИ

Не знаю почему, но эти доходящие до щиколоток и ко-
лышущиеся над самыми туфлями юбки ассоциируются у
меня с предреволюционной Россией, с кадрами старой ки-
нохроники... с фильмами о растерянном и смятенном дво-
рянстве... с аристократическими традициями элиты, кото-
рые до сих пор, подобно падали, гниющей на обочине
дороги, оскорбляют обоняние простого люда.

— Какой же ты брюзга! — говорит она. — А почему
эти юбки не наводят тебя на мысль о госкапитализме?
Можно подумать, мы сейчас живем в каких-то иных усло-
виях!.. Все осталось как прежде. Вот и юбки опять носят
до щиколотки... Ах уж эта мода!..

Она встает. Ее округлые бедра и стройные изящные
ноги окутывает черная ткань — просто кусок материи, не-
скроенный и несшитый, по крайней мере так* мне кажет-
ся. Она делает шаг, еще один... Мой взгляд скользит по
удлиненному черному силуэту. Вся она — соблазнитель-
ная загадка, каждое ее движение — рождение новой тай-
ны, и мой взгляд тщетно пытается проникнуть сквозь тем-
ноту ткани.

— Ты теперь все время меня разглядываешь... Даже
в былые времена так не глазел. А?

— Тогда ты носила короткие юбкц, а их щедрая откро-
венность режет глаз. МЬня не мучило любопытство, я не
терялся в догадках. А теперь ты для меня великая тайна...
Правда, сознайся — что ты от меня скрываешь?

Каждый раз, когда я стучался в дверь, в коридоре мяг-
ко шлепали пятки и я почти физически ощущал, как гли-
няный пол холодит ее босые ступни... Она всегда плотно
закутывалась в чадру, и я видел лишь красные от хны но-
готки на пальцах ног да два ослепительно белых пятныш-
ка — белки глаз за темной завесой чадры. Она отодвигала
засов, и я входил в сумрак коридора... Секунду она непо-
движно глядела на меня, затем стремительно убегала в
комнату, где жила ее семья. А я... я в мыслях жадно по-
гружался в тепло ее тела, скрытого под чадрой. Она убе-
гала к себе. Двери ее комнаты всегда были закрыты на-
глухо.
Что же таилось за чадрой? Меня томило искушение
однажды сорвать ее и получить ответ на мучительную за-
гадку.

Она обернулась. Макси-юбка придавала ей особую, ве-
личавую женственность. Наверно, так двигаются гейши:
плавно, грациозно и гармонично. Мягкие линии бедер,
изящный изгиб талии, колыхание груди...

— Ну что ты на меня так смотришь? Можно подумать,
съесть собрался.

От дерзости, которую в былые дни придавали ей корот-
кие юбки, не осталось и следа, и теперь даже в ее насмеш-
ках была своя неясная прелесть.

— Все еще размышляешь о капитализме и прогнив-
шей аристократии?!

Но я думал совсем не об этом. Передо мной стояли
полные слез глаза матери... В тот день отец наконец снял
с нее чадру. Отец был государственным служащим, и...
приказ есть приказ1. Он напялил на мать висевшее бала-
хоном пальто, и она поспешно закуталась в него, пытаясь
спрятаться, как под чадрой. Рукава были столь длинны,
что скрывали даже кончики пальцев. Полы волочились по
земле. Поверх воротника мать обмотала шею длинным
шарфом, а на голову натянула шляпу, поля которой скры-
вали пол-лица. Но несмотря на все эти ухищрения, она не
могла преодолеть растерянности, просто содрогалась от
страха, когда представляла, как через несколько минут ей
придется выйти на улицу, где уже поджидают ее жители
квартала.

Последние дни в пашем доме ежеминутно вспыхивали
скандалы. Ссорились все: даже моего дядюшку-хаджи,
брата матери, то и дело втягивали в перепалку. А сестра
матери кричала: «Бессовестные! Они что же, хотят наших
мужчин в сводников превратить?! — и наскакивала на
отца: — Опомнись! Всякому бесстыдству есть предел!»
Своим мужем тетка в те дни очень гордилась: поскольку он
не состоял на государственной службе, его не заставляли
снимать с жены чадру. Но в один прекрасный день с тетки
содрали чадру прямо на улице, да еще и оштрафовали*

1 В 1935 г. в Иране правительство развернуло кампанию за
снятие чадры. Государственных служащих, чьи жены продолжали
закрывать лицо чадрой, увольняли с работы.
Тут и кончились в нашем доме раздоры. Тетка перестала
выходить на улицу... Ее трясло как в лихорадке. Запер-
шись у себя в комнате, она непрестанно молилась и чита-
ла Коран... Ее безумно страшили кары, ожидающие на
том свете.

Родителям надлежало принять участие в церемонии
«Снятие чадры», которая проводилась в учреждении, где
служил отец. Глаза матери покраснели от слез. Длинное
пальто доходило до пят. Мать, казалось, впала в столбняк,
погрузилась в оцепенение, похожее на тот транс, в каком
она шептала у колыбельки своего седьмого младенца:
«Сейчас мама тебя укачает, баю-бай, усни, глазок...»

Наконец родители вышли из дому. Соседки следили за
ними из приоткрытых дверей. Мать опустила голову сов-
сем низко, а отец, наоборот, шагал, глядя прямо перед со-
бой... Волочащиеся по дорожной пыли полы пальто... Про-
клятия и ругань, шепотом летящие вслед... Мучительный
скрежет зубов... Ярость и гнев, такие сильные, что мне
казалось, они вот-вот прорвутся криком...

А вечером, когда они вернулись домой, у отца на лбу
отливала синевой огромная шишка. Ему обмотали голову
мокрым полотенцем и уложили под одеяло, которым было
накрыто корей1. Кто-то на улице швырнул в него камень.
Но в тот день отец сохранил за собой место на службе...
Больше я никогда не видел на матери того длиннополого
пальто. Спустя несколько лет она перешила его на детские
костюмчики.

— А тебе не жалко, что теперь ты не можешь безо-
бразничать со мной, как прежде?

Я поднял на нее глаза. Ей явно хотелось нарушить мое
сладостное свидание с прошлым. Она провоцировала ме-
ня, напоминая те шалости, которые я позволял себе украд-
кой в прежние годы... Она ведь носила «мини»... Когда она
присаживалась рядом со мной, моя рука незаметно проби-
ралась к краешку юбки, такой короткой, что жар ее тела
жег мне пальцы, прожигал меня, казалось, насквозь и за-
ставлял сердце биться сильнее и сильнее. А она лишь
посмеивалась и небольно шлепала меня по руке: «Ах ты,

1 Корси — невысокий покрытый одеялом табурет или столик,
под которым ставится жаровня с углями; используется для обо-
грева жилых помещений.
бесстыдник! А вдруг кто-нибудь увидит!» Теперь, поже-
лай я вернуться к былым забавам, мне пришлось бы со-
гнуться до земли: края ее юбки касались носков туфель.
Какой долгий путь!.. Но все равно — огонь ее тела всегда
был со мной... Палящий, обжигающий, как тот, что однаж-
ды превратил наш дом в преисподнюю — в этот день за-
горелось жилье нашего соседа Али Акбара...

Али Акбар носил длинную лаббаде1, почти закрывав-
шую туфли с загнутыми носами. Как только он появлялся
на улице, соседки принимались хихикать, и Фатима-ханум,
жена Али Акбара, часто ссорилась с ними из-за этого, хотя
сама же как-то сболтнула им, что, мол, мой-то под лаббаде
ничего больше и не надевает. Помню, как тогда удивилась
мать: «Да что он, араб какой, что ли?..»

Алй Акбар прекрасно знал, о чем шушукаются за его
спиной соседки, постоянно ловил на себе их недвусмыс-
ленные взгляды, но продолжал ходить в той же одежде —
а женщины продолжали судачить. Лаббаде его колыха-
лась всегда как-то особенно забавно... В тот день он нес
под мышкой лепешку и зелень, а в руках — пиалу с мес-
том2. Едва он поравнялся с домом, как раздался вопль
Фатимы-ханум: «Пожар!.. Пожар!.. Спасите!» Али Акбар
немедленно отшвырнул свою ношу и ринулся в дом...
У самой лестницы он запутался в лаббаде и рухнул на
землю. Вскочил, бросился бегом по ступенькам и исчез в
дыму, где остался его ребенок. Из окон валили черные
клубы, языки пламени лизали рамы...

Но вот Али Акбар вынырнул из дымной пелены. На
руках он держал почерневшего от ожогов малыша. Огонь
с треском поглощал лаббаде. Подбежавшие соседи кинули
Али Акбара вместе с ребенком в бассейн посреди двора...
Шипение воды на тлеющих лохмотьях, стоны Али Акбара,
обгоревший мальчонка...

«Моего-то бабы сглазили», — повторяла Фатима-ханум.
У мужа ноги обгорели чуть ли не до паха, ожоги были
очень глубокими — возможно, именно потому, что Али
Акбар ничего под лаббаде не носил.

Я приставал к матери: «Я тоже хочу носить лаббаде».
Мне очень нравилось это одеяние. Мать недоуменно вор-
чала: «Это еще зачем? Чего это ты выдумал?» А у меня

1 Лаббаде — род мужской верхней одежды типа длинной про-
сторной рубахи.

2 Маст — специально приготовленное кислое молоко.
сердце замирало от желания надеть просторный легким
балахон вроде того, что Али Акбар носил летом. Я ныл и
клянчил до тех пор, пока мать не сшила мне муслиновую
рубаху до пят... Как мне сейчас кажется, первый раз меня
в нее одели в какой-то праздник, а впрочем... Не помню.

— Вы, писатели, вечно воображаете, что удастся из
мухи вырастить слона. Ну признайся, неужели какая-то
макси-юбка способна утопить тебя в прошлом?

Она притворялась, что сочувствует мне:

— Возможно, для тебя эта макси-юбка лишь предлог,
чтобы убежать от действительности, укрыться на свалке
воспоминаний? Там, где, словно в подвале, свалена в кучу
всякая дребедень, ненужный домашний хлам: дряхлый
портфель, луженые кастрюли, ржавые ломаные замки,
пустые бочонки из-под муки, гороха, фасоли, треснувшие
тарелки... Тебе хочется забиться туда, вглубь, поближе к
пузатым кувшинам, хранящим кислую тоску уксуса...
Ведь правда? Быть не может, чтобы самая заурядная мак-
си-юбка вызывала у тебя столько разных ассоциаций!

Я сгорал от любопытства: что с таким упорством пря-
чет от меня соседская дочь? Ее чадра скрывала от моего
взгляда все, кроме глаз и красных ноготков на маленьких
ногах.,. А я ощущал даже влажный холодок ее босых ступ-
ней и грустно мечтал, что однажды она сбросит при мне
чадру или на минутку кокетливо приоткроет лицо и с де-
ланным испугом вскрикнет: «Ой, это вы?!»

В углу двора ютился заброшенный холодный чулан.
Слабый неровный свет лился сквозь зарешеченные окна во
влажный мрак и смешивался с запахами каких-то ле-
карств, уксуса. На полу громоздились кучи хлама, которо-
го всегда полно в таких местах: пожелтевшие газеты, ли-
сты бумаги, исписанные черными рядами старинных
цифр...

Она секунду помедлила... Я смотрел на красный ного-
ток, высунувшийся из-под чадры, и во мне поднималась
теплая волна... В ее глазах светилось смущение. Таинст-
венные шорохи, смутно доносившиеся из темного чулана,
усиливали ее нерешительность. Она повернулась и хотела
уже подняться по лестнице, но тут я выскочил из мрака и
одним движением сорвал с нее чадру. Она слабо вскрикну-
ла, и этот приглушенный стон, казалось, затопил чулан
горячим желанием... Ее тело будто опалило меня вихрем
искр, пламенем, огненным всполохом... Под чадрой на ней
оказалась лишь тонкая короткая рубашка, державшаяся на
узеньких бретельках. Я увидел белизну бедер, тугие груди,
стремившиеся вырваться из тесного плена рубашки... Пря-
чась от позора, она присела на корточки, вжалась спиной
в стену. В устремленных на меня глазах страх...

— Не подходи, я закричу!..

Я сжимал в руках ее чадру, растерянно вспоминая,
сколько я мечтал об этом моменте, о миге, когда увижу
все... Мне и не приходило в голову осмелиться! Девушка
тоже боялась двинуться с места, она не знала, что ей де-
лать. Тщетно пытаясь придать своему голосу угрожающее
выражение, она взмолилась:

— Отдай же мне чадру!..

Чадра... Она всегда была преградой между нами. Всег-
да! Чадра отделяла меня от нее всякий раз, когда она под-
ходила к двери и отодвигала засов. Она протянула руку...
Темные островки волос под мышками... мягкие округлые
плечи и руки, грудь, вздымавшаяся в такт с биением серд-
ца, — наваждение!.. Неожиданно она выхватила у меня
чадру и бегом бросилась наверх по ступенькам... А я без
сил свалился на пол рядом со старым хламом, такой же
унылый и никому не нужный...

— Ну вставай же, идем! Всякое терпение с тобой лоп-
нет!

Мы поднялись из-за стола, и она взяла меня под руку,
словно поторапливая.

Мужчина и женщина, а рядом горшок с геранью — да
это же мои родители! Так значит, в тот день они еще и
сфотографировались! На память... На карточке даже ви-
ден синяк у отца на лбу. А мать в том самом пальто, в ши-
рокополой шляпе, закрывающей почти пол-лица. Усы у
отца закручены вверх, он через силу старается улыбнуть-
ся. Держит мать под руку, слегка притянув к себе, будто
ободряя. А мать вроде как смотрит под ноги... Пальто,
длинное, до пят пальто... И аккуратный горшок с геранью...
Эта фотография запечатлела мучительный стыд и уни-
жение, и мать навсегда заточила ее в чулан, спрятала под
шерстяными обносками.

— Почему они все так смотрят на меня?

— Да что это ты вдруг покраснела? Неужели стесня-
ешься?

По-прежнему держа меня под руку, опа кончиками
пальцев чуть приподняла подол. С ней происходило что-то
странное, она вся горела. А взгляды мужчин не могли
оторваться от ниспадающей свободными складками чер-
ной ткани.

— Они все будто раздеть меня хотят!..

Да, оно знакомо мне, это искушение, которое испыты-
вают люди, с похотливым любопытством шарящие глаза-
ми по длинной юбке...

Я стучался в дверь. Выло слышно, как по коридору бе-
жит девушка. Она всегда была закутана в черную чадру.
Она отодвигала засов, и в полумраке коридора ослепитель-
но светились белки ее глаз, искорками вспыхивали блестя-
щие зрачки. Красные от хны ноготки на пальчиках босых
ног. Я почти физически ощущал, как глиняный пол холо-
дит ей ступни, и сам жаждал приникнуть к источнику теп-
ла — к телу, скрытому чадрой...

— Отчего, отчего они все так смотрят па меня?..

Глаза мужчин горели алчным огнем. И неуемным ли-
хорадочным любопытством. Они пытались овладеть загад-
кой, сокрытой под черной тканью. Мы шли как сквозь
строй. Жадные глаза... руки, готовые схватить...

Знакомый с детства базарчик на перекрестке. Солнце
вот-вот сядет. Ленивые огоньки керосиновых ламп... При-
вычный негромкий гомон голосов. Неожиданно появилась
она — дочка наших соседей. Плотно закутана в чадру.
И вдруг базар забурлил... Гам нарастал, все громче, вот
уже крики со всех сторон, брань, рев...

— В рожу ей плюнуть!..
— Шлюха!..

Она беспокойно прибавила шаг, почти побежала... По-
равнялась с парфюмерной лавкой, и тут лавочник Ахмад-
ага плюнул ей под ноги:

— Шлюха подлая! Стерва! Отца в могилу свела!..

Не останавливаясь, она продолжала свой путь, стре-
мясь во что бы то ни стало скорее миновать ощетинивший-
ся злобой базар, но к ней подскочил парень и сдернул с го-
ловы чадру.

— Бессовестные! Постыдитесь!..

А я, как тогда в захламленном чулане, застыл в немом
оцепенении. Базар ревел, накаляясь все больше.

— Госпожа шлюха пожаловала свою матушку про-
ведать!..

Брови ее были подведены, на щеках — яркие пятна ру-
мян, на лбу выложен крутой завиток... Я хотел броситься
к ней, но ноги мои будто приросли к месту. Базарчик гро-
хотал, словно кузница. Она пустилась бежать, пытаясь на
ходу натянуть чадру на голову, но внезапно ноги ее запу-
тались в складках материи, и она упала. Вскочила. Толпа
орала и свистела. Когда она поднималась с земли, из-под
рубашки выбилась грудь.

— Подлецы вы! Без стыда, без совести!

В лицо ей звонкой пощечиной ударилась дынная кор-
ка. Полетели арбузные огрызки, башмаки, камни — все,
что попадалось под руку разъяренной толпе.

Но девушка не остановилась, торопливо шагала даль-
ше. Гнев толпы перерос в ненависть: она мстила, глуми-
лась, осыпала девушку руганью.

— Это что же, юбка или, может, веник?.. Эк метет-под-
метает, платочка в руку не хватает!..

Какой-то верзила облапил ее:

— Эй, цыпа, цыпочка, за ночь сколько возьмешь?! —
и, плюнув ей в лицо, визгливо хохотнул — будто полоснул
бритвой прямо по сердцу.

— Сволочи!.. Бессовестные!.. Подлецы!..

Она почти поравнялась со мной и на секунду замерла.
Тот самый взгляд, знакомый взгляд, что встречал меня,
когда отодвигался засов, ослепительные белки, искры глу-
боких зрачков и упрек, стоящий в глазах, как в тот день,
когда % сорвал с нее чадру...

Толпа улюлюкала. Снова полетели дынные корки и
камни. Я сорвался с места. Подбежал к ней:
— Не троньте ее!.. Не бейте!

Она прижалась ко мне, и под градом камней я увлек ее
за собой на улицу. Это была она, соседская дочка, та, что
прятала под чадрой смущение и робость... Из уголка рта
и из рассеченной брови текла кровь. Чадра и рубашка по-
рваны, босые ноги... Запах дрянных, дешевых духов...

— У веди меня отсюда!.. У веди!

Она дрожала как в лихорадке... Базар постепенно за-
тихал.

— Уведи меня отсюда!.. Уведи!

По-прежнему держа меня под руку, она чуть припод-
няла кончиками пальцев подол:

— Уведи меня отсюда!.. Мне плохо от этих взглядов...
плохо!

Рядом с нами затормозило такси.
Ахмад Масуди

РАБОТА КАК РАБОТА

— Что же нам теперь — обратно возвращаться, что ли?

— Да, придется вернуться, — отвечаю я.

— А может, смилуетесь, пропустите нас?

— Нет, не пропущу.

— Ну будьте добреньки, пропустите! Вот у нее —
мать больна...

— Карантин. Запрещено законом.

— Законом!.. У меня тоже одна штучка запрещенная
есть, всегда при мне. Может, на том и сговоримся, а?

Я сразу понял, что это за птица — уж очень нагло,
вызывающе она глядела. Да и накрашена была вульгар-
но и грубо. Но при этом все-таки хороша! Особенно кра-
сивыми у нее казались руки: небольшие, чистые, с акку-
ратными ногтями. И смеялась она хорошо: не жемани-
лась, не прикрывала рукой рот. О подруге ее можно было
сказать только одно: чересчур толста. Еле помещалась в
деревянном кресле.

— Ну, у нее мать больна, а тебе-то зачем туда ехать?—
спросил я.

— А я прогуляться желаю.

— Тебе сделана прививка, можешь проезжать, а она
нет.

— Прививка, прививка... Глупости одни!..

— Ну, такие разговоры мне не нравятся, — сказал я и
уже собирался произнести речь о пользе вакцинации, ког-
да вошел начальник карантина. Его подслеповатые глазки
глядели злобно, моего приветствия он не соблаговолил
расслышать. Проследовал прямо к своему столу, уселся и
приказал:
— Иди приступай к работе. Уже вечер.

— Восьми еще нет, — возразил я.

Он повернулся ко мне и заорал:

— А я говорю: ступай! Помоги другим.

Этот крик мне совсем не понравился. Будто ненароком,
я плюнул на график дежурств — пусть побесится, — но он
не заметил. Выходя, я слышал, как он рявкнул на жен-
щин.

Наступили сумерки. Только на вершинах гор еще сто-
ял день. Несколько солдат долбили кирками каменистую
землю, чтобы поставить палатку: присланное пополнение,
человек десять, мечтало поспать с дороги. Капитан, взгро-
моздившись на обломок скалы, держал перед ними речь—
обычные затасканные слова. Новоприбывшие — в метал-
лических касках, с винтовками «АМ-1» за плечами—стоя-
ли по стойке «смирно», их уши, как радары, впитывали
информацию о жизни карантина.

Громкоговоритель, завывая, стал выкликать нашу
смену.

— Погляди-ка, этот лоботряс только что появился,—
сказал Бахман.

— Это кто же лоботряс? — осведомился я.

— Да Хамид. Все словчить старается. Опаздывает,
чтобы ему поменьше работы досталось.

— Вот передам ему, что ты о нем говоришь!..

— Передай, передай.

Торопливо подбежал Хамид, схватил коробку с таблет-
ками и зашагал к машинам, которые уже выстроились в
длинный хвост. Водители, увидев его, подняли крик.

— Ну, чего вы здесь стоите и на меня смотрите? —
Начальник карантина вырос перед нами как из-под земли.

— Да кто на вас смотрит?! — огрызнулся я.

Хамид издалека закричал:

— Пропуска нужны! Я вам не автомат.

— Кладовщик!.. Кладовщик! — надрывался громкого-
воритель голосом начальника.

— Чего изволите? — ответил кто-то из темноты.

В длинной очереди машин галдели шоферы, высовы-
вались из кабин:

— Господин доктор, сейчас моя очередь... Если в таб-
летках дело, давай, я еще приму!.. Доктор, давай сюда!

Они вдруг принялись сигналить: три коротких гудка,
один длинный, пауза, и опять три коротких, один длип-
ный. Начали, конечно, владельцы личных машин — народ
избалованный, капризный, — а подхватили родители гру-
зовиков. Эти доставляли нам больше всего хлопот. Гру-
бые, строптивые... Если их не пропустишь, тут же затева-
ют перебранку, не боятся ни солдат, ни винтовок. Навер-
ное, давно сообразили, что патроны холостые.

Резкий голос начальника, усиленный мегафоном, гро-
мом раскатился по горам:

— Солдат! Почему ты их не утихомиришь?

Он обращался к морскому пехотинцу. Тот басом, ко-
торый без всякого мегафона перекрыл голос начальника,
спросил:

— Это мне, что ли, их утихомирить?

— Я говорю, останови их, солдат!

— Да как останавливать-то? Бить мне их, что ли? Кого
ни попадя?

Начальник обернулся и спросил часового:

— Как его зовут?

— Ата, — ответил часовой. Ата был с юга, он уже от-
служил полных три года.

— Не остановишь — подам рапорт, — пригрозил на-
чальник.

Ата немедленно бросился к одному из водителей, ко-
торый все еще нажимал на сигнал, схватил за шиворот,
словно собираясь сунуть в мешок — совсем так, как мы
делали с запрещенными для провоза продуктами: груша-
ми, оливками, брынзой, зеленью, рыбой, виноградом. Все
это мы бросали в мешки и заливали потом известью.

Я побежал к ним:

— Оставь его, отпусти!

Левой рукой Ата сдавил парню шею, глаза его в тем-
ноте странно горели.

— Сучье семя! Утонить бы вас в поганом колодце...
Всех вас... Совести у вас нет, топить вас надо... Гады!
Никчемный народ...

Свободной рукой он бил шофера по лицу. Что его так
разозлило? Ведь не этот же парнишка и не пронзительные
гудки... Ему-то что, сигналят машины или нет. Непохоже
и на то, чтобы он стал избивать человека только из-за при-
каза начальника. Причина крылась в чем-то другом.

Несколько солдат с трудом растащили их. Распален-
ный Ата сыпал бранью, но теперь уже поносил не того
парня, а всех и вся. Проклинал проезжих, шоферов, ма-
шины и всех подлецов во всех карантинах на свете. Про-
должая ругаться, он ушел за палатки, разбитые как раз
возле того места, где Сефид-руд, наткнувшись на прегра-
ду, резко поворачивает вспять и ревет от злости. Стоя
среди машин, я и за ревом реки слышал его голос. В нем
звучал утихающий, перегоревший гнев, отдававший пе-
чалью.

— Ну, это уж он на свою голову... — заметил Хамид.

— Да нет, теперь, пожалуй, ему ничего не сделают,—
возразил я, — он ведь свои три года отслужил.

У обочины толпились шоферы, подписывавшие жало-
бу на Ату, «оскорбившего их всех». Избитый парнишка ле-
жал, скорчившись, у кювета. Он еще не пришел в себя.
Дневная бригада торопливо обходила грузовики. Я видел,
что они раздают одни пропуска, без таблеток. Солдаты из
пополнения сидели возле своей палатки, в глазах их за-
стыла тоска. Палатка была поставлена наспех, сильный
ветер раскачивал и тряс ее. Капитан сказал:

— Завтра первым делом укрепите палатку как сле-
дует.

— Слушаюсь, ваше благородие, — вытянулся перед
ним ефрейтор.

— Как положено по уставу.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Капитан перевел взгляд на моряков:

— Ваш однополчанин опять осрамился... Скажите ему,
что я очень им недоволен. Пусть на глаза мне не попада-
ется.

— Скажу, ваше благородие,— ответил флотский
старшина. Он тяжело привалился к палатке и, даже разго-
варивая с капитаном, не изменил позы. Капитан мрачно
уставился на него. Старшина понял, подтянулся. Он был
очень бледен, руки у него дрожали. Вернулся сержант, что
привез новичков, выгрузил из «джипа» солдатские котел-
ки, раздал их. Вновь прибывшие сразу стали похожи на
старожилов. Сержант сказал.

— Сегодня повара не было. Так что для матросов мы
горячего не получили.

— Господин капитан, как же, ведь мы и так сегодня
без обеда остались, совсем ничего не ели!.. — подал голос
старшина.

— Да, не повезло вам, — подтвердил капитан. — Что
поделаешь, повар сегодня увольнительную взял.
Солдаты на карантине получали довольствие из своего
городского гарнизона, а часть, к которой были приписаны
морские пехотинцы, располагалась в семидесяти километ-
рах отсюда. Конечно, никто бы не стал возить морячкам
еду из такой дали. Сухой паек для них тоже не был пре-
дусмотрен, поскольку считалось, что забота об их питании
возложена на медико-санитарную службу. Гарнизонный
повар вошел в положение этих бедняг и потихоньку кор-
мил их из общего котла. Но сейчас он был в увольнении, а
его подручные боялись сами распорядиться.

— Но мы же не обедали, господин капитан, вы только
подумайте, впроголодь весь день... — опять сказал стар-
шина. Он был настолько ошеломлен, что, видно, не заме-
тил: капитан уже влез в «джип» и дожидался только сер-
жанта.

— Как же теперь быть? — спросил Бахман.

— Солдаты, приступайте к ужину, — распорядился
сержант. — Останется что — отдайте флотским. Конечно,
если по совести, надо бы поровну с ними поделить, чтобы
они голодными не сидели...

Солдаты, перешептываясь, разбрелись по палаткам.
Сержант сел за руль. «Джип» коротко взревел и тронул-
ся. До ворот карантина он шел на малой скорости, потом
резко рванул вперед и исчез в темноте.

Подошел Ата, уселся рядом со старшиной:

— Ну как ты — поправился?

— Да нет, лихорадит все.

— А что с тобой? — вмешался я.

— Понос у меня. Какое лекарство лучше помогает от
поноса?

— Кто его знает, — сказал Бахман. — Я думаю, те же
таблетки годятся.

— Да его от этих проклятых таблеток и скрутило, —
возразил Ата.

— А ты что — много заглотал? — спросил я.

— Восемь штук, — ответил старшина. — Один проез-
жий сказал: пока ты не примешь — и я не буду.

— Ну и пусть бы не жрал, провались он на этом ме-
сте! — возмутился Ата. — Сам себе добра не хочет — те-
бе-то что за печаль? Что, тебе награду за это выдадут? Ну
а как служба идет? Порядок?

— Какое там! Сегодня опять ужина не дали.

Мы с Бахманом сели в сторонке, прислушиваясь к до-
носившемуся из-за горы шуму машин. Кладовщик, как и
каждый вечер, пытался вывесить фонарь. Он старался
прицепить его к табличке «Стой!», и у него, как обычно,
ничего не получалось. Ветер мешал. Кладовщику помо-
гали трое солдат: один колотил камнем по гвоздю, двое
других придерживали доску, на которой черными буквами
было выведено: «Стой! Санитарный контроль».

— Что, опять не выходит? — спросил Бахман. — Каж-
дый вечер приноравливаешься, а все равно ничего не полу-
чается.

— Приказали, чтоб получилось, — ответил кладов-
щик. — Раз у нас тут нет электричества, должен быть фо-
нарь.

От палаток слышался возмущенный голос Аты:

— Ну что с ним делать? Надо, значит, штаны изма-
рать, чтобы поверили, что болен человек?

— Хуже всего то, что мне нынче ночью в караул, —
пожаловался старшина.

— В какую смену? — спросил один из солдат, помо-
гавших кладовщику.

— В третью.

Другой солдат заметил:

— Да он нарочно заболел, чтобы его освободили.

Бахман возмутился:

— Что ты городишь?! Не видишь, что ли, он еле жи-
вой...

— Вы, господин доктор, еще не знаете морячков
этих, — огрызнулся солдат.

Только крестьяне и солдаты называли нас «доктор»
без всякой издевки. Водители обращались к нам так толь-
ко в том случае, если дела у них были плохи, а горожане
и вовсе лишь в насмешку.

— Все мы солдаты, — сказал Ата. — Между нами раз-
личий нет.

Раньше я от него таких слов не слышал. Моряков на
карантине было четверо, держались они обособленно, ме-
жду собой говорили тихо, а смеялись громко, с таким ви-
дом, будто знают что-то, да не хотят сказать. Двое из них
были с юга; один — тот самый старшина, мучившийся
поносом, который теперь лежал в жару. Южане на севере
всегда так: либо гниют заживо от сырости, либо погибают
от поноса.

Мимо нас прошествовал начальник. Кладовщик кинул-
ся к нему, вопя во всю глотку. Начальник не обращал на
него внимания. Каждый вечер в.одиннадцать он отклады-
вал свой мегафон, забирал дневную ведомость и удалялся
восвояси.

— Ну, что там такое? — спросил Бахман. — Обанкро-
тился ты, что ли?

— Точно. Разворовали все... Думал, таблеток-то хва-
тит, бери, сколько хочешь. Утром выдал одному тысячу
штук, вечером стал баланс подводить — трех тысяч не хва-
тает! Больше никому ключа не дам.

— Ты лучше погляди, какие птички у нас в дежурке
сидят. Увидишь — не только ключи отдашь, сам в гости,
проситься будешь...

Но кладовщик молча отошел к вывеске «Стой!» и тор-
чал там целых полчаса, пока за ним не приехал голубой
«шевроле», на котором он укатил в город.

Пробка рассосалась, машин у кордона не было, но
где-то в ночи, казалось, еще витали отголоски дневного
шума и суматохи. Двое морских пехотинцев, пристроив-
шихся поодаль, примолкли. Ойи смотрели в небо, как бы
отгородившись от всего мира и друг от друга, и только их
длинные тени соприкасались, образуя на земле странную
фигуру человека о двух головах и с чудовищно разбухшим
чревом.

— Пошли поужинаем, — сказал Бахман. — Вот и ло-
дырь с нами пойдет.

— Давай лучше к «Мосьо» — водку пить, — предло-
жил Хамид, выходя из дежурки.

Насвистывая, мы отправились в заведение «Мосьо»,
которое примыкало к складу. Сам «Мосьо» распоряжался
там напитками, а жена его стряпала, хлопотала на кухне
целыми днями. Стряпня у нее была замечательная. Усев-
шись у стола, мы сразу услышали монотонное шлепанье —
это ее разношенные веревочные туфли на ходу глухо хло-
пали по полу, и, только когда она останавливалась,
наступала полная тишина. Вообще-то это было спокойное
местечко, где можно посидеть в уголке, полюбоваться че-
рез окно горами, которым ночь придавала таинственное
величие — так что в груди у человека пробуждался страх,
и от этого взор его приобретал несвойственную прежде
пытливость.

— Не нравится мне с вами водку пить, — заявил Ха-
мид.— Это волы так траву щиплют и молча заглатывают!
Ни тебе «будьте здоровы!», ни «выпьем, пора уж горло
промочить!».

Я опрокинул в рот стакан, потом сказал:

— А что, водка — такой же напиток, как все прочие.
Чтобы ее пить, никаких правил не требуется. Не так
разве?

— Конечно, не так, — возразил Бахман. — Водка —
штука особая. Она сущность каждого проявляет. Кто
осел — еще большим ослом становится, кто человек — че-
ловечнее.

Мне хотелось, чтобы поскорее пришел тот момент, ког-
да в груди начинает гореть, глаза застилает жаркий ту-
ман и ты чувствуешь, что готов перенести все ради одпого-
единственнсго дня, ради того единственного человека, ко-
торый стоит этого.

— Ну, за наше здоровье, за наши успехи! — сказал
Бахман.

— У, шакал вонючий... Легкой жизни захотел, потер-
петь не может... — забормотал я, но тут до нас донеслись
истошные вопли. Пока мы бежали на крик, я успел поду-
мать, что тот единственный день, может быть, никогда и
не наступит, и ощутил невыносимое отчаяние.

— А ну встать! Что делаете?.. Убить друг друга хо-
тите, да?! — кричал Бахман. Убить не убить, а драка была
крепкая. Двое солдат, катаясь по земле, молотили друг
друга кулаками. Но когда заметили, что на них смотрят,
принялись хохотать, пытаясь обратить все в шутку. Бах-
ман, ругаясь на чем свет стоит, начал было их стыдить, но,
кроме ругани, у него ничего с языка не шло: опьянел сов-
сем. Я спросил:

— Из-за чего драка? Почему шум подняли?

— Да ничего, так просто, — темнили оба.

Тут Бахмана окончательно развезло, он начал так бра-
ниться, что я потащил его обратно к «Мосьо», усадил ря-
дом с Хамидом, а сам вышел на улицу. Моряки по-преж-
нему сидели рядом и молчали.

— Хотите водки выпить? — обратился я к ним. Они
поблагодарили, потом один из них заметил:

— Да какой от нее прок, от водки-то? Напьешься, на-
чнешь песни петь...

— Или блевать начнешь да к ручью бегать, пока по-
следние гроши не растеряешь, — подхватил Ата.

Другие солдаты уже спали, котелки их были пусты.
Старшина, весь в поту, метался в забытьи. Вечером у не-
го была сильная рвота — пустой желудок извергал какую-
то черную жижу.

— Он ничего не ел? <— спросил я. — Ему бы отвару
густого хорошо...

Моряки только переглянулись, а я повернулся и по-
смотрел назад, на окно ресторана. Там Хамид, подняв ста-
кан, подмигивал мне, губы его шевелились. То ли бранил-
ся, то ли пил за мое здоровье. Я направился к
дежурке.

Ветер усилился, становилось холодно. Время близи-
лось к полуночи. Захлопнув за собой дверь, я уселся на
стул, поигрывая сложенной газетой. Мысли текли лениво.
Хамид и Бахман тоже вышли из ресторанчика и, споты-
каясь, брели к дежурке. С трудом нащупав дверную руч-
ку, они ввалились внутрь.

— А куда же это дамы подевались? Я тебе говорю...—
бормотал Бахман. — Где дамы, спрашиваю?

Те женщины все еще не уехали, они бродили по тер-
ритории кордона, ища, где бы переночевать. Чайхана за-
крылась, крестьяне все разошлись. Увидев свет в нашем
окне, они заглянули к нам:

— Хоть бы место указали, где переночевать...

— Склад у нас есть, — сказал Хамид. — Айда, пошли
вместе.

— Кладовщик уехал, ключа нету, — возразил я.

Женщины уселись на одну из коек, на соседнюю пова-
лился Бахман и тут же уснул.

— Если подойдет какая-нибудь машина, я вас отправ-
лю, — пообещал я.

— Будьте так любезны, — зачастила бойкая красот-
ка. — Если бы знать, что все так обернется, мы бы здесь
и не остались! Думали ведь, что вы о нас позаботитесь.

— Яо тебе позабочусь, дорогуша, — подхватил Хамид.
Он взял женщину за руку и потянул за собой. Ее подруга
через некоторое время тоже устроилась где-то поспать.
Подошла смена караула. Новый часовой несколько раз
заглядывал в дверь, потом вошел. Это был один из тех
солдат, что затеяли драку.

— Холодно? — спросил я. — Иди сюда, к печке по-
ближе.

Ногой я выдвинул вперед керосиновую печку, солдат
шагнул к ней.
— Ты что пришел — похоже, у тебя дело какое-то? —
спросил я.

— Да я хотел... Просьба, значит, к вам, чтоб письмо
мне написали.

— Кому? Невесте небось?

Он покраснел:

— Нет, матери. Я ее уже семь месяцев не видел. И ве-
стей от нее нет. Кроме вас, больше попросить некого...

Никакого желания писать у меня не было, но куда
денешься! Он начал о чем-то толковать мне, но я не вслу-
шивался. Написал от себя, что, мол, сын твой за это время
уж жениться успел, жена ему сыновей народила, его в
офицеры произвели... Окончив писать, я прочел солдату,
что получилось.

— А конверт у тебя есть?

— Нет, марка есть.

Я сложил листок, сунул его в служебный маркирован-
ный конверт. Солдат протянул мне марку: она была вся в
грязи, зубчики оборваны.

— Где ты взял такую? — спросил я.

Он опять покраснел:

— Нашел.

Марка была однориаловая. Я усмехнулся:

— А больше ничего не нашел?

Он поглядел на меня:

— Ей-богу, правда. Я ее первый увидел. А он говорит,
будто он. Хотел отнять ее у меня, ну и получилась драка.

Я поднялся, взял со стола клей, намазал марку:

— А где живет твоя мать?

Адрес был тегеранский. Раньше, сказал солдат, мать
жила в деревне, а потом перебралась в Тегеран. Я объяс-
нил ему, что в Тегеран нельзя послать письмо с маркой в
один риал, написал адрес, протянул конверт:

— Получай.

— Вы же говорите, что нельзя...

— А ты подожди — может, завтра другую найдешь.

Раздался автомобильный сигнал, и мы с солдатом вы-
шли наружу. Подъехала черная американская машина, в
которой сидели трое арабов. Они без умолку толковали
нам что-то по-своему, а мы в ответ твердили:

— Карантин!.. Холера!..

— Ата знает арабский, — сообразил наконец часовой.
Он ушел и тотчас вернулся с моряком. Тот сразу начал
болтать с приезжими по-арабски, потом бросился обнимать
и целовать их. Я ничего не мог разобрать, только слышал,
как он повторял: «Кувейт, Кувейт». Когда Ата напичкал
арабов таблетками, подоспел Хамид:

— Л еще предупреди, чтоб в городе сами береглись от
холеры.

Ата сказал несколько фраз и пошел будить женщин —
оказывается, он уговорил арабов взять их с собой. Жен-
щины сначала боялись ехать с арабами, но потом смири-
лись. Машина засигналила, головы сидевших в пей разом
качнулись. Когда красные огоньки скрылись из виду, Ата
спохватился:

— Эх, зря я не объяснил им, какого сорта эти бабен-
ки...— и, пряча от меня глаза, продолжал:— Я шесть лет
в Кувейте прожил. Потом вернулся мать повидать — и
угодил в солдаты.

Я разглядывал его долговязую фигуру; тень от него
тоже была длинная и тонкая. Ата говорил:

— Я их как увидел сегодня — сразу вспомнил свою
тамошнюю жизнь. Вот и кинулся их целовать...

Сильный ветер подталкивал меня в спину, и я почти
влетел в дежурку. Хамид зевнул:

— Спать охота. И ты поспи давай. Тоже ведь работа.

Я сел у окна, подышал на стекло. Когда оно как следу-
ет запотело, я принялся чертить по нему извилистые ли-
нии, за которыми гора стала казаться веревочным клуб-
ком. Часовой приоткрыл дверь, поглядел на нас с Хами-
дом и тихо сказал:

— Мне тут мысль одна пришла в голову...

— Какая мысль? — спросил я. — О чем?

Послышался резкий сигнал бензовоза. Я крикнул:

— Иду, иду!

— Да про письмо. Я его отдам этому шоферу, а он
отвезет в Тегеран и там бросит в ящик. Тогда не надо бу-
дет второй марки!

Мы вместе вышли в ночную темноту. Мне было холод-
но, и я уткнулся лицом в плечо часового, ухватился за его
руку. Он посторонился, отступил назад, давая мне дорогу.
Но я не отпускал его. Рука солдата в холодном ночном
воздухе была удивительно теплая.

— Прекрасная мысль. Просто прекрасная, — сказал я.
Надер Эбрахими

12+1

Тринадцатого фарвардина1 мы никогда не выезжали за
город. Все бывало как положено: зелень, красная рыбка в
вазе, самовар, радостное оживление, по — семья сидела
дома. Уже давно никто из нас не спрашивал, почему мы
не едем, как другие, в лес или в поле, — за много лет мы
привыкли к этому, и задавать подобный вопрос пе имело
смысла. С тринадцатым фарвардина было связано немало
семейных историй.

Давным-давно мой дед пошел в этот день на охоту за
фазанами. Под вечер пересчитывает он убитых птиц и ви-
дит, что их тринадцать. «Это не к добру», — говорит он
своему подручному и идет искать четырнадцатого фазана.
Ходит, бродит до самого вечера — как было тринадцать
фазанов, так тринадцать и осталось. «Ох, плохая это при-
мета», — говорит дед. Потом прицеливается и стреляет
в дерево, на котором расселись вороны. И надо же — ни в
одну не попадает! Вороны взмывают в воздух, кружатся,
каркают, но дед больше уже не стреляет — у пего разрыв
сердца.

Кроме этой легенды, существовали и другие, тоже обя-
зательно связанные с тринадцатым фарвардина. Так, на-
пример, именно в этот день перевернулась коляска, в ко-
торой ехал дядюшка моего отца, — погибли и он, и его
жена. Тринадцатого фарвардина сгорел в пожаре старший
брат моего отца...

1 13 фарвардина (3 апреля), т. е. в 13-й депь Нового года
иранцы по традиции выезжают за город и устраивают пикники.
До двадцати шести лет я и не думал перечить, когда
мне говорили, чтобы тринадцатого я вместе с остальными
родственниками сидел дома. Да и сестра моя, хотя, может
быть, в душе и противилась родительскому приказу, вслух
недовольства не выражала. Не раз в этот день, сидя утром
у зеркала и причесываясь, она спрашивала меня:

— Тебе верится во все это?

— Нет, я никогда не верил.

— А почему же ты тогда в этот день сидишь дома?

— Потому что уже привык. Привык, и все тут.

— И до каких пор? Я хочу сказать, сколько еще лет
так будет длиться?

— Я понимаю тебя, прекрасно понимаю, но что тебе
ответить, просто не знаю...

— Неужели даже когда ты женишься и у тебя появят-
ся дети, ты все равно будешь тринадцатого сидеть дома?

— Брось, не подначивай меня, сестренка. Ты ведь зна-
ешь, что это не понравится ни отцу, ни матери. Тут ведь
дело уже не в том, верю я во все это или нет. Просто не
хочу, чтобы они расстраивались.

Сестра понимающе смеялась:

— Ты давно сам себе внушил, что веришь, а теперь,
чтобы преодолеть все эти суеверия, храбрости не хватает.
Так что, братец, между тобой и теми, кто верит в бога или
в какого-то там священного быка Аписа, нет никакой раз-
ницы. Ты со мной не согласен?

— Не знаю... Может быть...

Пока не умер отец, этот праздник проходил, в общем-
то, неплохо. Во дворе у нас росли померанцевые деревья,
маленький бассейн был выложен кафельной плиткой, да-
же цветочные часы были. Мы расстилали туркменские
ковры, рассаживались на них и постепенно передвигались
вслед за падавшей от деревьев тенью. Сестра играла с до-
черьми тетки, которые всегда собирались у нас в этот
день. Мальчишки гонялись по двору друг за другом. Мы
же с отцом и дядей играли в нарды. В общем, бывало сов-
сем неплохо, наверно, не хуже чем за городом.

Традиция оставаться тринадцатого фарвардина дома
настолько укоренилась, что помню даже, когда я как-то
раз был в отъезде — а мне в то время шел уже двадцать
четвертый год,— я совершенно серьезно подумывал в
этот день обязательно вернуться домой и провести празд-
ник с родными. К тому же и отец заблаговременно напи-
162
сал мне письмо, в котором потребовал, чтобы я непременно
вернулся к тринадцатому. Однако обстоятельства задер-
живали меня, и я решил остаться на тринадцатое в том
доме, где остановился.

А двенадцатого я получил письмо, вернее, даже не
письмо, а телеграмму: «Отец серьезно болен. Выезжай».

От таких телеграмм, как мне кажется, зловеще пахнет
сырой землей могилы. Всю дорогу я держал телеграмму
в руке. Дорожные столбы стремительно мелькали за ок-
ном. Домой я прибыл на следующий день.

Через невысокую глиняную стену, окружавшую наш
двор, я увидел цветочные часы уже без стрелок и пыль-
ные, давно не поливавшиеся померанцевые деревья.

Дверь мне открыла какая-то женщина.

— Где отец? — спросил я.

— В больнице.

И она дала мне адрес.

Я, конечно, побежал. Бежал, не глядя под ноги, не раз-
бирая дороги... Ступени, ступеньки, коридоры, коридоры,
опять ступеньки... Я уже стоял у отцовской палаты и был
готов открыть дверь, когда это случилось. Доктор из-за
моего сходства с отцом сразу узнал меня, и я прочел в его
взгляде сочувствие и жалость.

Я закричал:

— Нет, доктор, нет! Не сегодня!.. Только не сегодня,
не сегодня!.. Прошу вас, сохраните ему жизнь...

Он положил мне руку на плечо и что-то сказал. Но
мне уже все было понятно: я увидел черное, траурное
платье сестры.

— ...Нет, доктор... Нет... Не сегодня... Умоляю, только
не сегодня...

Доктор опять что-то произнес. Как мне теперь кажет-
ся, он сказал:

— Все уже позади.

Упав на колени, я прижался лицом к материнской юб-
ке и, всхлипывая, умолял:

— Оживи его, мама, верни нам его. Оживи его, пусть
он проживет хотя бы еще один день. Разве ты не помнишь,
что именно в этот день дедушка стрелял фазанов?

И, плача, я причитал, взывая к уснувшему навечно
отцу:

— Ну, прошу тебя, проживи еще хоть один день...

Было тринадцатое фарвардина.
А в этом году десятого фарвардина сестра, сидя перед
зеркалом и причесываясь, сказала мне:

— Как хорошо, что на этот раз тебе не пришлось
никуда уезжать на праздники.

— Но я собираюсь уехать. За город. Мы уже догово-
рились с ребятами.

Сестра резко обернулась, и ужас в ее глазах передал-
ся мне.

— Ты... Ты едешь за город?

— Да, сестренка, еду, потому что мы уже договори-
лись.

— Нет, пет... Я знаю, тринадцатого ты останешься до-
ма, никуда не поедешь...

— Нет, не останусь, пи за что не останусь, поверь мне.

Она сорвалась с места и бросилась в комнату матери.

— Мама, мама! Махмуд хочет уехать за город! — за-
кричала она.

— Ну и пусть едет, — безразлично ответила мама.

— Да ведь он тринадцатого уехать собирается! Три-
надцатого!

— Никуда он не уедет, — тихо сказала мать.

Я вмешался и громко заявил:

— Ну, это мы еще посмотрим, мама.

Больше мы вообще ни о чем не говорили. Даже вече-
ром накануне тринадцатого у пас в доме царила гробовая
тишина. Сестра не сводила глаз с моих рук, пока я укла-
дывал вещи. Она все еще не могла поверить.

А на рассвете за мной приехали ребята и начали сиг-
налить из машины.

Я подхватил рюкзак и побежал. Бежал, перескакивая
через ступеньки, и вдруг уже на середине лестницы
поскользнулся на туркменском ковре и рухнул вниз.
Сестра в ужасе закрыла рукой глаза, а я кубарем катился
по лестнице, считая спиной ступеньки.

У входной двери стояла мама, подняв в вытянутых ру-
ках Коран.

— А ну-ка, пройди под ним1.

— Нет!

— Говорю тебе, пройди!

— Нет, мама! Пожалуйста, убери Коран... Если ты его
действительно чтишь и уважаешь, то лучше убери.

1 По существующему в Иране обычаю перед путешествием
мусульмане, прощаясь с домом, проходят под Кораном.
Мама расплакалась й проговорила сквозь слезы:

'2_ Ну, ради меня... По крайней мере ради меня-то ты
можешь...

— Нет, ни ради кого не могу... Ни ради кого! Пони-
маешь?..

Я отвел ее руку в сторону и вышел из дому.

А ребята сидели в своих машинах и смеялись...

Нас собралось очень много, с нами были и дети, и жен-
щины, и старики. Мы разбили стоянку на берегу Гортан-
ная, чуть поодаль от самой речки, в тени деревьев.

Многие отправились прогуляться, уходили парочками
и группками, трое взяли охотничье ружье и пошли охо-
титься. Детвора возилась, бегала и шумела. Пожилые
женщины готовили все для пикника. Я остался один, вре-
мя, казалось, остановилось. Но на душе у меня было тре-
вожно. Мысли мои устремились в прошлое. Я недоумевал,
как могло случиться, что, выстрелив из дробовика по де-
реву, усыпанному воронами, дед не подбил ни одной. На-
верное, из-за темноты он ошибся деревом, а может быть,
по ошибке выстрелил холостым патроном, без дроби...
«Доктор, умоляю, сохраните ему жизнь... Пусть проживет
хотя бы еще один день... Всего только день, один-единст-
венный денечек!..»

Внезапно с реки донесся пронзительный визг детей.
Я вскочил на ноги и побежал туда. Когда я издали увидел
собравшихся в круг и отчаянно вопивших детей, у меня
перехватило дух. Наконец я добежал до них: они столпи-
лись вокруг убитой камнем змеи и яростно колотили ее
палками, испуганно взвизгивая каждый раз, как ее мерт-
вое длинное тело вздрагивало, словно живое. У меня от-
легло от сердца.

Я вернулся на прежнее место и растянулся на траве.
Почему же тогда у наших цветочных часов отвалилась
стрелка? Почему не смогли усмотреть за четырехлетним
мальчуганом и он упал в огонь? Почему не смогли спасти
его от ожогов? Если сегодня вдруг станет плохо моей ма-
тери, меня уже никто не сможет известить. Если бы я
хоть сказал дома, куда мы уехали.

Мимо проходил один из парней, который приехал сюда
на машине. Я повернулся к нему:

— Если я соберусь пораньше уехать в город, ты меня
подбросишь?
— Конечно. А что это ты вдруг надумал?

— Да я пока не решил, просто так спрашиваю.

— Ты что, может быть, плохо себя чувствуешь?

— Нет... Нет...

Подростки принялись играть в мяч на лужайке за спи-
ной у женщин, готовивших чай. Вдруг один из ребят рез-
ко отклонился назад, стараясь перехватить мяч, и я уви-
дел, что он вот-вот упадет на стоящий сзади раскаленный
самовар. Я бросился к нему:

— Эй, осторожней.,. Самовар!..

— Что я, слепой? Разве не вижу?! —огрызнулся он.

И вдруг опять раздался детский крик.

Я подумал: «Но меня же все это не касается. Они всег-
да визжат и кричат». И тут за деревьями раздался топот
множества ног. Я повернулся и посмотрел через плечо:
навстречу мне быстро шла женщина, держа па руках ма-
лыша: головка ребенка безжизненно свисала вниз, тельце,
казалось, уже похолодело.

От ужаса я онемел. В моих глазах был молчаливый
вопрос, и, поняв его, женщина рассмеялась в ответ. Когда
она проходила мимо, я пристально вгляделся в личико
ребенка и увидел, как лукаво смеются глаза малыша.

Женщина сказала:

— Надо же, обмочился. Вы только посмотрите, что он
наделал. — И тут же закричала кому-то: — Ахмад! И ты
ничего ему даже не скажешь?!

— А что мне сказать? — отозвался мужчина. — Они
ведь играют, что же я с ним поделаю?

Мать сменила мальчонке одежду, а его самого посла-
ла мыться на речку.

Я сказал ей:

— Смотрите, будьте осторожнее. Лучше бы он не хо-
дил один на реку, там ведь опасно.

— Да никакой опасности там нет, река-то совсем мел-
кая, — ответила она.

Я поднялся и побрел к реке, где носились голые ребя-
тишки, обливая друг друга водой. На берегу я уселся в
тени под деревом и, наблюдая за детьми, думал о своем.

Если вдруг маме станет плохо... Тринадцатое число...
Где они найдут в такой день доктора?.. Доктор, как же слу-
чилось, что она умерла? Как же так? — По-видимому, она
умерла от сердечного приступа. — Нет же, доктор... Моя
мать была совершенно здорова... Совершенно здорова... —
Ну что же, в таком случае мне очень жаль, что так.,. —
Доктор, да на что же вы годитесь вместе с вашей глупой
наукой, если говорите такую чушь?! — Да?.. Ну, ладно,
мне сказали... что вы сами довели свою мать до нервного
припадка, что у нее резко поднялось давление и она...

Я не мог больше выдержать и вернулся к взрослым.

— Ахмад, ты не отвезешь меня в город?

— Я же уже сказал тебе, что отвезу.

— Нет, вот сразу же, сейчас.

— А что, тебе нехорошо?

— Да нет, почему же, вот только...

Неожиданно раздался выстрел, вслед за ним другой.

— Тут рядом ходят на водопой дикие кабаны, — ска-
зал я. — Куда пошли те трое с ружьем?

Мне никто не ответил. Вновь раздалось два выстрела
подряд. Рядом со мной какой-то мальчишка схватился за
сердце и, ойкнув, упал на траву.

Как только я наклонился над ним, он приоткрыл глаза,
наставил на меня два пальца и сделал вид, что стреляет.

— Тах, тах, тах!.. Эй, почему не падаешь? Я же в тебя
попал.

— Ты-то сам как? — спросил я его.

— Все твои пули прошли мимо меня. Я только при-
творился, что убпт, чтобы тебя обмануть,— радостно отве-
тил он. И опять наставил па меня два пальца: — Тах, тах,
тах...

На поляну выбежал один из тех, что ушли охотиться.
Он тяжело дышал и через силу выговорил:

— Там... Кабан напал на дядюшку... Здоровый такой
кабанище...

— Ну и... ?

— Дядюшка выстрелил в него, но пи первая, пи вто-
рая пули не попали, а мы спрятались за дерево. Тогда дя-
дюшка зарядил два новых патрона, а кабан тем временем
опять побежал на него. Дядюшка опустился па колено и
с двух метров как пальнет ему прямо в лоб!..

— И что, убил? — спросил я.

— Ага, тот так и свалился замертво. Валяется сейчас
там, в лесу. Пошли посмотрим.

. Когда начали расстилать скатерти для обеда, я вдруг
заметил, что не хватает одного человека, и сказал:
— Л ведь Джавада нет.

Мы послали какого-то парня на поиски, но тот скоро
вернулся и сообщил, что не нашел Джавада нигде. Тогда
я сказал, что сам пойду искать. Я долго и безуспешно
бродил по лесу, пока наконец не увидел Джавада лежа-
щим навзничь на земле без всяких признаков жизни.

— Джавад! Джавад!

Тут он ожил и сонно спросил:

— Л? Что? Что случилось?..

— Пора обедать. Там тебя все ждут.

— Л меня тут сморило. Ох, и здорово же я храпапул!—
сказал он.

Иод вечер, когда мы возвращались домой, движение па
дороге было просто невообразимым. Я сидел рядом с води-
телем и умолял его ехать поосторожнее.

— Л я и не знал до сих пор, что ты такой трус, — за-
метил оп.

— Да пет... Это не страх. Просто сегодня, по крайней
мере сегодня... надо быть настороже. — Ио я тут же рас-
каялся в своих словах и поспешил добавить: — Ты по об-
ращай на меня внимания, считай, что я ничего этого не го-
ворил. Поезжай, как ехал, а лучше — еще быстрее, как
можешь быстро...

Когда мы приехали в город, у меня закружилась голо-
ва. Мною овладело какое-то странное, непонятное состоя-
ние, нечто среднее между чувством голода и позывами к
рвоте, нечто среднее между страхом и гневом...

На площади мы еще раз собрались все вместе, попро-
щались. Один из друзей подбросил меня до дома.

Мы расстались. Когда оп наконец уехал, у меня не-
ожиданно начали дрожать и подгибаться в коленях ноги.
Я оперся рукой о стену и медленно опустился на нижнюю
ступеньку лестницы. И только спустя несколько минут я
смог нажать кнопку звонка. Он коротко звякнул и тут же
затих.

Дверь мне открыла какая-то женщина.

— Л где... где мама? — спросил я.

— Дома, — ответила она.

Сверху с лестничной площадки на меня смотрели
взволнованные и ласковые глаза сестры.

— У тебя все в порядке? — спросил ее я.
— Да... Все хорошо.

— А мама?.. Как она себя чувствует?

— Ничего. За тебя вот только очень волновалась.

Мама обняла меня, прижала к себе, и мы все засмея-
лись.

— Ну, как там было? Хорошо? — тихо спросила меня
сестра.

И я так же тихо ответил:

— Плохо. Знаешь, это очень медленно проходит, очень
медленно...

— Зато теперь оно кончилось... наконец-то кончи-
лось... — сказала она.
ЧЕЛОВЕК С ОКРАИНЫ

Ага Мохсен, холодный сапожник с проспекта Бисим в
районе Неджефабад, двадцати четырех лет от роду, четыр-
надцать лет трудового стажа, одна нога — кривая, короче
другой, был помешан на спорте. Точно, конечно, устано-
вить невозможно, но, наверное, по крайней мере девять
десятых своего заработка он тратил на спорт. Он посещал
все матчи по вольной борьбе, боксу, футболу, тяжелой ат-
летике и даже по волейболу. Он больше всех хлопал, боль-
ше всех потел, больше всех вопил и больше всех — если
встреча была международная и иранцы проигрывали —
расстраивался: «Выиграли, проклятые! На наших-то упра-
вы пет, чтобы заставить их тренироваться, объединить
всех... Сообща надо, сообща...»

На велогонке Севера Ага Мохсен был первым, кто
увенчал цветами победителя.

Когда закончились Олимпийские игры 1960 года и чем-
пионы национальной сборной по борьбе со славой верну-
лись домой, Ага Мохсен ковылял следом за ними, крича:
«Ирапцы победили! Иранцы победили! Ура, дорогие вы
мои, ура-а-а!!!»

Все двенадцать дней проходившего в Иране чемпиона-
та стран Азии по тяжелой атлетике Ага Мохсен неотрывно
следил за положением в турнирной таблице чемпионов и
призеров, мог точно перечислить шансы каждого из них,
не забывая при этом помянуть двенадцать имамов и че-
тырнадцать непорочных1. Он, можно сказать, собственны-
ми руками ощущал тяжесть штанги, и от напряжения на
шее и на лбу у него вздувались жилы.

На встрече между футбольными командами Ирана и
Турции он осыпал турок всеми ругательствами, какие
только знал и какие успел припомнить за два часа матча.
«Бехзади очень самоотверженно играл. А вот Нежад —
мяч ведет хорошо, но пасует паршиво. Эх... Будь прокля-
ты эти турки! Все время мяч друг другу передают... Разом,
все разом — и атакуют тоже сообща. Наши каждый в от-
дельности отлично играют, а вот всей командой — не вы-
ходит. Уж такой мы народ. Жаль, конечно. Нет в иранской

1 Имеются в виду наиболее почитаемые в Иране религиозные
фигуры: двенадцать шиитских имамов, пророк Мохаммед и его
дочь Фатима.
нации единства этого... Во втором тайме наши ребята все
время мяч удерживали. Только нервничали сильно... Очень
им хотелось забить туркам. Да, жаль, что иранцы всегда
врозь! Я сам слыхал, как Бехзади говорил: «Будь я про-
клят, если еще раз стану играть с этими турками! Они весь
спорт просто испохабили!»

После этого матча, когда табло на стадионах на неко-
торое время перестали показывать успехи иранского спор-
та, Ага Мохсен укрылся в своей мастерской, оплакивая
поражение. Потом он написал письмо министру (копия —
премьер-министру, кбпия—в газеты «Кейхап» и «Этелаат»,
копия—в Управление физкультуры и спорта): «Увы!..
Этот удар грома поверг нас в отчаяние. Да как же такое
возможно?! Что это за срам?.. Почему вы не заботитесь о
народе? Опомнитесь, а не то в конце концов...»

В этом была для Ага Мохсена вся жизнь: в мелькании
боксерских перчаток, в бицепсах борцов, в рывках тяжело-
атлетов. Кривоногий, хромой, он жил подле силачей, кото-
рые прекрасно бегали и прыгали, и, кроме спорта, спор-
тивного мира и собственных грез, для него ничего не су-
ществовало. Все ребята с проспекта Бисим и соседних
улиц знали об этом.

Стены его конурки были сплошь увешаны фотография-
ми чемпионов. Над головой у него красовалась вставлен-
ная в рамку карточка Намджу, справа от нее висел цвет-
ной снимок Тахти, слева — портрет Хабиби. Под фотогра-
фией Тахти было выведено печатными буквами: «Мужчина
среди мужчин, герой среди героев». Надпись под изобра-
жением Намджу гласила: «Герой навсегда», а над головой
Хабиби было написано: «Память о днях славы».

Кругом теснились другие чемпионы. Запечатленные в
момент схватки на ковре, выжимающие вес, поднимающи-
еся на пьедестал почета, чемпионы с гоночными велосипе-
дами, с букетами цветов, чемпионы, гасящие трудный мяч,
чемпионы в броске у ворот... Там даже была карточка бра-
та Зенди, размахивающего флажком на состязании по
метанию диска, и фото самого Зенди, в военной форме,
с надписью: «Доблестный солдат отечества Зенди», и сни-
мок старшего Багбанбаши на дистанции.

В углу мастерской высилась груда всевозможных спор-
тивных журналов и газет, и, когда работы не было, он
снова и снова перелистывал их, перечитывал и переносил-
ся в прекрасный мир чемпионов.

Прямо под светлым ликом Али1 висела фотография
Тенсинга и Хиллари, покорителей Эвереста. Под карточ-
кой подпись: «В надежде на день, когда отважные иран-
ские альпинисты одолеют Эверест. В надежде на день по-
беды!» Около снимков Тенсинга и Хиллари прилепилась
фотография Аджалля, старейшего иранского альпиниста,
подписанная: «Аджалль, олицетворение настойчивости, —
вперед, к горным вершинам!»

Ближе к вечеру все здоровые ребята квартала обычно
собирались в каморке Ага Мохсена. Набивались битком,
усаживались в нише, на верстаке для простегивания го-
ленищ, на куче старой пыльной обуви и рассуждали о вол-
шебном мире спорта. Ага Мохсен был для них дверцей,
через которую они могли заглянуть в этот мир, подобрать
ключ к его тайнам и секретам.

Кое-как разместившись, они жадно слушали всякие
байки про Хабиби, болели за Тахти, спорили об Эйлюше
и Хамазаспе и даже о Зейнале, который был «чемпионом»
по битью себя в грудь во время религиозных процессий...

— А красивая фигура и все такое — это вообще без
пользы. Кому это надо? Если человек все время упражня-
ется, жилы напрягает, у него шея во какая станет! Надо
что-нибудь одно выбрать, борьбу например... Верно, Ага
Мохсен?

— Да уж, борьба — это класс, это точно! Самый ста-
ринный спорт — борьба. Правда, Ага Мохсен? Рустам2—
он тоже борец был, правда?

И Ага Мохсен спокойно и рассудительно отвечал:

— Ну, конечно, все виды спорта хороши, но Таги
прав. Красота фигуры тут ни при чем. И гордиться ею
вовсе нечего.

— Как же нечего, Ага Мохсен? А тот красавчик, как
зовут, забыл, ну, в Америке-то, — он первый приз получил

1 Али — зять пророка Мохаммеда; сторонники Али впоследст-
вии положили начало шиизму — одному из двух основных на-
правлений в исламе. Шиизм—государственная религия Ирана.

2 Рустам, сын Заля — герой эпической поэмы Фирдоуси
«Шах-наме».
на конкурсе, теперь считается самый красивый в мире
мужчина. Он ведь иранец! Скажешь, нет?

— Мистер Шокух его зовут. Да, он иранец. Его брат
здесь английскую школу держит. Только он не на всемир-
ном конкурсе победил, а па местном, в Калифорнии. А вот
на мой вкус... Кабы мог, я бы альпинизмом занялся. А по-
том отправился бы в восхождение на Эверест. Слыхали?
В последний раз на штурм вершины вышли шестьсот че-
ловек, а поднялись туда всего шестеро! ...Чувство локтя,
говорите? У них оно отсутствует — это наш национальный
недостаток...

Поболтав час-другой обо всем и обо всех, Ага Мохсен
говорил:

— Ну, а теперь подымайтесь, пора. Мне надо еще в
клуб заглянуть. Может, Касем тоже зайдет туда, повидать
его надо. А потом в федерацию нужно успеть — там обе-
щали прокрутить фильм о восхождении тех четырех нем-
цев на Маттерхорн.

Ага Мохсен всем сердцем — да что там сердцем, всем
своим существом! — рвался водить дружбу со спортсмена-
ми, с чемпионами: говорить им «ты», шутить с ними...
Пределом его желаний было хлопнуть Тахти по плечу и
сказать: «Ну уж в следующий раз ты им покажешь!» Или
поболтать с Касемом, олимпийским чемпионом 1960 года
по вольной борьбе, чтобы потом рассказывать ребятам о
каждом мгновении этой беседы... Он придумывал: «Я ему
скажу: «Касем, классно получилось, ей-богу! Ну ты ему
вломил!» А он мне: «Ага Мохсен, ты, значит, видел? Ве-
ришь, когда стали поднимать иранский флаг, я заплакал.
Пет, ей-богу, сыном клянусь, ничего мне больше в жизни
не надо. Все эти медали и титулы — чепуха! Стою я там,
и в голове у меня одна только мысль — о трехцветном
вашем знамени, которое вверх поднимается. И тут я вос-
кликнул — в душе, конечно, никто и звука не слыхал:
«Радость ты моя, подымайся выше, выше, еще, еще! Лети
вверх до самого седьмого неба, до тверди небесной!..»

И еще мечтал Ага Мохсен: «Эх, дружили бы мы с Баг-
банбаши, да так, чтобы он даже обедать ко мне домой при-
ходил... Да-а... Вот бы зашел — уж мы бы поговорили с
ним, отвели душу... Я бы ему: «Багбан, я этот бег обожаю
прямо! До того мне охота тоже бегать!.. Весь мир обежал
бы, ей-богу, весь мир!» А он: «А что? Очень даже возмож-
но. У тебя способности есть, я-то уж вижу!»

«А еще лучше — подружиться с ними со всеми! — меч-
тал он. — Когда-нибудь, глядишь, и завернули бы ко мне.
Сидели бы здесь, на этой самой табуретке, разговоры бы
разговаривали... Ну что, мол, старик, как жизнь молодая,
как твое драгоценное? А дела как — идут? Ты к нам и
глаз не кажешь. А мы для тебя припасли кое-чего: вот те-
бе пара-другая билетиков! Заходи завтра, поглядишь —
закрытые соревнования будут, только для своих».

Или еще так: «Если бы промеж нас дружба была, я бы
им всем обувь пошил. И вывеску на мастерской повесил
бы: «Обувь для чемпионов». Ходили бы они в моей обув-
ке... По всей земле прошли бы. Побывали бы мои башмаки
и в Индии, и в Индонезии, и на Олимпийских играх, везде-
везде. Эх, имам Реза, заступник ты наш...»

А на самом деле никто из них и знать не знал Ага
Мохсена, те же, что замечали его, когда он брел следом за
ними, жадно впитывая обрывки их разговоров, говорили
ДРУГ другу:

— Кто этот типчик? Никак от него не отвяжешься.
Таскается вечно по пятам, маячит перед глазами, как пу-
гало огородное. И чего он под ногами путается?

— Не знаю, то ли у него другого дела нет, то ли такая
уж его работа — всюду за нами ходить и...

— Да плюнь ты! Пусть себе шкандыбает на своей кри-
вуле. Нам прятаться нечего.

Особенно интересовал Ага Мохсена Касем. Они с ним
родились в один год и — более того — в один и тот же
день. Касем посвятил себя борьбе, даже удостоился золо-
той медали. Он был низкорослый, с честными спокойными
глазами и толстыми мускулистыми ногами, здоровыми но-
гами. Как хотелось Ага Мохсену, чтобы Касем хоть раз
сердечно ответил на его приветствие! Чтобы расспросил о
здоровье, справился о жене его, горбатенькой хромонож-
ке... Возвращаясь вечерами домой, он плакал, томимый
этим желанием.

Каждый раз, когда ребята собирались в его каморке,
Ага Мохсен обязательно заводил разговор про Касема:
Касем-де родную семью не забывает, он не из тех проще-
лыг, которые и к спорту-то прибились, чтобы за мальчика-
ми гоняться да всякие пакости и безобразия вытворять.
Тьфу, чтоб им всем провалиться! Таких вообще не надо
допускать к спорту, чтобы близко не подходили... А Ка-
сем — тот другое дело. Порядочный человек, правильный.
Уж Касем-то с его техникой мог бы не одну, а все шесть
золотых медалей отхватить!

Заперев мастерскую, Ага Мохсен отправлялся по клу-
бам. Каждый вечер он наведывался в какой-нибудь из
них, а иногда заглядывал еще и в Спортуправление, в сек-
цию альпинизма. Здоровался с инженером (заместителем
председателя секции), еще с двумя-тремя альпинистами,
потом пробирался к группе скалолазов, толпившихся в уг-
лу и споривших насчет вершины Аламкух. Фотухи гово-
рил:

— Зимнее восхождение на Аламкух — дело стоящее.

Ага-Мохсен кивал головой и про себя поддерживал его:
«Правильно! Зимой надо на Аламкух подниматься!»

Иногда он увязывался за известными борцами, кото-
рые выходили из какого-нибудь клуба или секции Иран-
ской федерации. Он смеялся их шуткам, слушал их раз-
говоры, болел за них. А на улице, когда те расходились в
разные стороны, он отступал в тень и поворачивал к себе
в Неджефабад. Если же они всей компанией отправлялись
в какое-нибудь кафе, Ага Мохсен тоже заходил туда, при-
страивался за соседним столиком, заказывал мороженое,
или стакан лимонада, или то, что велели подать себе
Ахмад, чемпион по штанге, или Таги, чемпион по борьбе,
или Хасан, или Касем...

Вот как протекала жизнь Ага Мохсена — близко от
них, совсем рядом, и вместе с тем далеко, так бесконечно
далеко... А на следующий вечер в своей мастерской на
проспекте Бисим он рассказывал...

— Ага Мохсен, ты считаешь, на этой олимпиаде нам
чего-нибудь отломится?

— Я-то, может, так считаю, а вот Касем не больно на-
деется. Говорит, при таком положении дел с тренировка-
ми и в федерации — ничего путного не выйдет.

— А ты с ним сам говорил, Ага Мохсен?
— Вот именно, сынок... Он сказал, что команда по
вольной борьбе у нас никуда не годная. Ну, если сравнить
с тем, что четыре года назад было, он прав, конечно. Там,
где каждый спортсмен выступает сам за себя, мы еще на
уровне, а вот в командных видах — того... К примеру, Фо-
тухи на днях говорил, что набирает группу в двадцать че-
ловек для восхождения на Аламкух. Ладно, это дело стоя-
щее. Тут же человек сто записалось. А в день отправления
явилось только шестеро!

— Ага Мохсен, а другие борцы, кроме Касема, — они
что говорили?

— Ну, Тахти на успех рассчитывает. Но ведь он уже
не молод. У него коронный прием — нижний захват. Если
противник это сообразит и не зазевается, он мигом Тахти
положит.

— Ага Мохсен, а как же Намджу? Он ведь постарше
Тахти был, когда на чемпионате мира вперед вышел!

— Понимаешь, какая штука: в тяжелой атлетике и в
борьбе счет разный. Штангисты, они ведь не друг с другом
состязаются, а со штангой. А в борьбе — там про соперни-
ка ничего заранее не известно. Это же самое я вчера гово-
рил Юсефпуру. И он со мной согласился! Надо новые при-
емы искать...

Ага Мохсен рассуждал про себя: «А почему, в конце
концов, я не могу быть ихним другом? Столько уж лет они
меня видят — чем я им не товарищ? Между собой-то они
как подружились?»

И он стал рассказывать ребятам: «Зашли мы с Касе-
мом в кафе «Мустафа», сели там внизу, поболтали о том
о сем...» Но в душе при этом мучился: «Ох, скверно-то
как, до чего же скверно — а все потому, что соврал! Ведь
сидел-то я не с ними... Они меня и не замечали вовсе...
Никто даже и не спросил: «А ты кто такой? Чего тебе на-
до?» Что я — прокаженный какой, что ли?.. А ведь сколь-
ко я им хлопал, сколько горло драл, болел за них, цветов
им бросал сколько... И каждый раз здоровался!»

Когда начались Олимпийские игры 1964 года, Ага
Мохсен забыл про сон и еду. По целым дням он не отры-
вался от радио, а ночами прочитывал от начала до конца
все газеты. Он сам ходил провожать чемпионов и пробил-
ся к ним так близко, что несколько раз попал в кадр — он
нашел себя на снимках совсем рядом с Касемом. Вырезан-
ные из газет фото Ага Мохсен прилепил к стене у себя лад
головой и под каждым написал дату.

Ребята приходили, разглядывали вырезки, а он все
рассказывал и рассказывал. Кто из чемпионов как живет,
какие у них привычки, во что они одеваются, какую обувь
предпочитают. Заперев лавку, он, прихрамывая, отправ-
лялся бродить по улицам. «Касем, Касем, родной ты мой,
положи ты его на обе лопатки! За очками не гонись — не
годится золотому призеру по очкам выигрывать. Ты да-
вай жми его, жми, жми его к ковру! Чтобы для тебя гимн
заиграли. Чтобы в твою честь подняли наш трехцветный
флаг. Ох, Касем-джан, когда ты вернешься, я собственны-
ми руками венок тебе на шею надену, ноги твои целовать
буду! О потомки Али, наследники пророка, помогите ему!
Бросьте наземь врагов его, припечатайте их как следует!
Сделайте так, чтобы он на могучих своих ногах поднялся
на высшую ступеньку почета!.. А его ничтожные соперни-
ки пусть будут посрамлены!»

Они вернулись побежденными. Все как один потерпели
поражение. Ага Мохсен, услышав окончательные резуль-
таты, обеими руками ударил себя по темени и заплакал
в голос, как на похоронах.

Собрались ребята, но разговаривать никому не хоте-
лось. Они испытали самое горькое в жизни — поражение,
падение своих кумиров, и теперь их охватила глубокая
тоска. Только Ага Мохсен повторял:

— Ах, Касем, Касем!.. Он и ехал-то без надежды на
успех. Если бы надеялся — обязательно победил бы. Он в
себя не верил. Надо мне было убедить его, что он обяза-
тельно выиграет... Вот не повидал я его в тот последний
вечер!.. Надо было сказать ему, что я послал хозяйку свою
в Шах-Абдоль-Азим1 — это с ее-то больными ногами! —
свечку за него поставить. Предупредил бы я его — ни за
что бы он тогда не проиграл!

1 Шах-Абдоль-Азим — гробница мусульманского святого, ме-
сто паломничества; расположена в 8 км от Тегерана.
В тот вечер на аэродроме было малолюдно и грустно.
Встречать пришли только близкие друзья и родственники.
И стояли тихо, как у могилы. Матери прятали глаза, а
чемпионы — несостоявшиеся чемпионы — опускали го-
ловы.

Когда Ага Мохсен увидел Касема, перед глазами у не-
го поплыл, стремительно завертелся необъятный мир бор-
цов, силачей-тяжелоатлетов, футболистов, лыжников, ве-
личавый мир спорта, который вдруг померк, будто выклю-
чили свет, мир, где был низвергнут — да, низвергнут,
повержен во прах! — его Касем, где получили нокаут Лис-
тон и Патерсон, рухнул на обе лопатки Тахти, вывихнул
ногу Багбанбаши, были отстранены от участия в соревно-
ваниях пловцы, где в Гималаях погибли трое альпинистов,
а на ринге — один боксер, где знаменитый еще недавно
спортсмен испустил дух за стойкой захудалого бара, а трое
других спортсменов были изобличены в пристрастии к ге-
роину... Мрачный мир поражения...

Ага Мохсен подошел с небольшим венком к Махди, ко-
торый получил бронзовую медаль. Надевая венок ему на
шею, он повернулся к Ласему и пробормотал:

— Касем, Касем! Двадцать четыре года — это еще не
возраст. У тебя столько времени впереди. Крепись,
Касем!

Все расселись по машинам. Ага Мохсен опять остался
один.

На следующий вечер Ага Мохсен отправился в клуб,
членом которого состоял Касем. Там уже собралась вся
команда, и каждый спешил выложить свои оправдания.
Один потерял дыхание, другой накануне выпил, третий
ногу повредил, еще один хотел провести ложный выпад —
тут его и уложили на обе лопатки, а Касем... Касем просто
сказал:

— А я и сам не знаю, как это получилось. Перед гла-
зами у меня все поплыло, и тут я услышал свисток судьи.

Поздно вечером они высыпали из клуба в переулок.
Некоторое время брели всей гурьбой, а потом холодно
распрощались друг с другом. Ага Мохсен плелся за ними,
чуть поодаль, и поглядывал сбоку на Касема: «Ах, Касем,
Касем!.. Да не убивайся ты так. В другой раз... В другой
раз победишь!»
Они уже выходили на проспект. Прохожих не было
видно, опустевшие улицы казались печальными. Касем по-
косился на Ага Мохсена. Тот ответил ему робким взглядом
и грустно улыбнулся.

Касем сделал шаг к нему. Ага Мохсен остановился, за-
мер, словно оцепенев. Его начала бить дрожь.

— Эй, парень, ты кто? — тихо спросил Касем.

— Я... Мохсен я. Сапожник Мохсен.

— Ты чего? То есть — чего тебе от меня надо?

— Ничего... Мне ничего не надо. Я только сказать хо-
чу: не убивайтесь вы так. Понимаете? С божьей помощью,
в другой раз...

— Да, это я знаю... В другой раз. А снова не выйдет —
значит, в другой...

Ага Мохсен засмеялся:

— Э, чего там, Касем-ага! Никому тебя не побить.

— Ну, посмотрим. А ты сейчас не занят? Или, может,
домой торопишься?

— Нет, я пока домой не собираюсь.

— Тогда, может, зайдем — выпьем по маленькой, поси-
дим, поговорим, а? Но только уговор — по маленькой.

— Да-да, конёчно... Я с удовольствием.

— Куда бы здесь пойти, чтоб народу поменьше? А то
надоели мне все эти...

— Может, на нашу улицу пойдем? Проспект Бисим в
Неджефабаде. Это не далеко для вас, Касем-ага?

— Ничего, годится.

— Ах, Касем!.. Сколько я ждал этого... Сколько болел
за тебя!

—- Пустяки это все, Ага Мохсен, пустяки. Что прош-
лое ворошить... Я вот тебе другое напомню. Не возра-
жаешь?

— Конечно, конечно...

— Ты ведь как говорил? Говорил, что мы с тобой в
один год родились и в один день. Вдвойне ровесники, зна-
чит?

— Да, Касем, это правда, жизнью жены клянусь.
А знаешь, Касем, я ведь жену в Шах-Аб до ль-Азим посы-
лал, свечку за тебя поставить.

— Ты говорил. А вот если бы ты это раньше сказал,
сказал бы в тот день, когда мы на игры уезжали... Непре-
12*	179
менпо... Непременно я бы того типа припечатал. Не до-
пустил бы такого срама.

— Ну ладно, чего уж теперь... Эта свечка не пропадет,
па следующий раз пригодится.

— Не пропадет... Эх, Ага Мохсен, дорогой ты мой, я
ведь даже нс знаю, сколько лет ты за меня болеешь... Но
пусть только мне теперь случай представится — уж я его
не упущу, не-ет!

— Правильно, так и надо... А болею я за тебя знаешь
сколько? С того первого раза, как ты вышел на ковер в
клубе «Тадж». Помнишь? Тебе восемнадцать годков было.

— Ох, стыдно слушать, Ага Мохсен! Ты уж меня боль-
ше не срами, договорились?

— Да ладно тебе, Касем. Слушай, заглянул бы ты
завтра или еще когда в мою мастерскую — я тебе пару
обуви сошью. Не обидишься? Или тебе такие не нравятся,
какие я шью?

— Очень даже нравятся. Твоя туфли наверняка удоб-
нее этих будут.

— Слушай, ты лучше к вечеру приходи, когда народу
поменьше. Годится?

— Вполне. Завтра к вечеру обязательно заскочу.

— Ох, Касем, Касем...

— Что, Ага Мохсен?

— Ничего. Я все не верю: ты ли это?.. Ведь я целую
вечность так вот с тобой сидел — в мечтах, конечно. Ох,
и туго же мне пришлось...

— Да, понимаю. Ну вот теперь я перед тобой — самый
настоящий. Дай мне в ухо — поверишь.

— Касем, Касем...

— Что, Ага Мохсен?

— Ничего. Ничего, я просто повторяю твое имя. Все
твержу и твержу: Касем... Касем... Касем!
НА ПАМЯТЬ НАШЕМУ
СЧАСТЛИВОМУ БУДУЩЕМУ...

...Я могу говорить с тобой — но лишь о вещах, которые
я не в силах изменить.

Могу писать тебе — но лишь о тех, чьи страдания я не
в состоянии облегчить.

И это все, что мне под силу.

А сделать я не могу ничего.

В прошлую субботу у меня что-то надломилось в ду-
ше, когда, входя в класс, я увидела, как беспокойно ерза-
ет и умоляюще смотрит на меня одна из моих учениц.
Я была просто не в состоянии глядеть ей в глаза, потому
что знала, чего эти глаза хотят от меня. Если бы я толь-
ко смогла хоть несколько секунд выдержать этот взгляд—
ведь то, о чем он молил меня, то, что я могла бы дать этой
девочке, даже нельзя было бы назвать подарком... — по я
была не в силах глядеть ни в эти глаза, ни в другие...

Раньше я тебя просила, чтобы ты как-то добился мое-
го перевода отсюда в другой район. Сейчас эта просьба
потеряла всякий смысл.

Не хлопочи и не унижайся перед начальством, не до-
казывай, что мы живем слишком далеко от места моей ра-
боты. Не старайся найти через знакомых ходы к «влия-
тельным» людям — я презираю их за бездушие, за бесче-
ловечность. Не трать силы понапрасну, потому что я
потерпела здесь полное поражение. Ужасы нищеты раз-
били мне сердце, и теперь этот хрупкий сосуд уже не
склеить ничем и никогда...

Пусть уж я останусь здесь и буду иногда писать тебе
о том, как гниют корни у молодых побегов, о том, как сно-
ва и снова подтверждают свою никчемность пустые лозун-
ги и заповеди лживых пророков нашего века.

Я уже написала тебе, как поразил мою душу взгляд,
встретивший меня на пороге класса. Я вошла, села за стол
и опустила голову. Так, в молчании, прошло, может быть,
почти пол-урока. Наконец я сказала каким-то чужим, не-
знакомым голосом:

— Сейчас каждый из вас должен будет написать со-
чинение, вернее, просто написать мне письмо. Тема —
«Моя биография». Напишите, чем занимаются ваши роди-
тели, если они у вас есть. Напишите, сколько у вас братьев
и сестер. Расскажите о своих желаниях, мечтах...

Кто-то спросил:

— Ханум, а зачем вам это надо?

— Просто хочу узнать, сумеете вы написать что-ни-
будь о себе или нет.

— А когда мы напишем то, что вы говорите, вы потом
это будете читать вслух?

— ...Нет... Нет, милая. Я возьму ваши письма с собой
и прочитаю дома.

Ученицы молча смотрели на меня. Я почувствовала,
что они не верят мне, не верят, что я действительно жду
от них сочинений на подобную тему. Но потом все же на-
чали открываться портфели, заскрипели точилки каранда-
шей, зашуршали перья. Я услышала шелест вырываемых
из тетрадей листов и успокоилась.

Однако несколько учениц и не думали приступать к
работе. Они сидели, положив руки на стол, и молча смот-
рели на меня.

— Хума-джан, — обратилась я к одной, — в этом же
пет ничего плохого. Я просто хочу узнать всех вас получ-
ше. Я ведь вам все равно что мать.

Хума, первая ученица в моем классе — в прошлом го-
ду она тоже была первой, — с явным отвращением достала
бумагу и карандаш и принялась писать.

Но еще три по-прежнему в упор глядели на меня и си-
дели неподвижно.

— А ты что, совсем не собираешься писать? — спроси-
ла я одну из них.

— Совсем!

— Почему?

Ответа не последовало.

— Напиши как умеешь. О чем хочешь, о том и пиши.

И опять она ничего мне не ответила. Я увидела, как
ее глаза наполнились слезами, и поспешно отвернулась.

Минут двадцать я сидела и слушала, как бумага ком-
калась в кулачках, рвалась на клочки, как зачеркивались
строчки и скрипели перья. Уголком глаза я видела, как
одна пишет и тут же рвет написанное, другая спокойно
убирает листок бумаги в портфель, а третья комкает ис-
писанную страницу и незаметно бросает комочек за
печку...

Вдруг какая-то девочка спросила:
— Ханум, а вы "йе покажете моему отцу то, что я вам
здесь написала?

— ...Нет... Нет, конечно, не покажу. Не волнуйся.

Другая поинтересовалась:

— Ханум, вы заберете их с собой домой, прочитаете и
выставите нам отметки, да?

— Да, я прочитаю их дома... — ответила я.

И все-таки одна из учениц спросила еще раз:

— А вы не будете вызывать нас к доске, чтобы мы чи-
тали свои письма вслух перед классом?

— ...Нет... Читать вслух их совершенно незачем...

Я посылаю тебе некоторые из этих писем. Может быть,
прочитав их, ты лучше сможешь понять, что я имела в
виду, когда писала тебе об ужасах, которые навсегда раз-
били мое сердце... А может быть, тебе захочется и удастся
где-нибудь их напечатать. Вреда от этого не будет. Более
того, я думаю, что это, возможно, окажется даже в чем-то
полезным. Может быть... а впрочем... нет, не знаю. Но
если ты решишь их издать, подправь те фразы, которые
покажутся тебе неуклюжими или невразумительными,
и ни в коем случае не публикуй фамилий моих учени-
ков — я ведь дала им слово.

Если же, прочитав эти письма, ты сочтешь нецелесооб-
разным их обнародовать или просто не захочешь, то обя-
зательно пришли мне все обратно. В любом случае при-
шли их обратно. Я не хочу, чтобы эти странички где-то
валялись, не хочу хранить их у себя. Эти па первый взгляд
бестолковые и несвязные каракули жгут мне руки и
душу...

Письмо первое

Ханум, отец у меня сапожник, а потом он умер. Нас
дома 5. Трое других — это мои братья. А еще одна — ма-
ма. Когда отец, это очень хорошо, но мой отец был сапож-
ник, а однажды его схватили и увели в тюрьму, и там оп
умер. Наша мама много работает. У нас есть большая-пре-
большая комната. Мы все в пей спим — я, Ахмад, Хасан,
Мехди и мама. И еще даже есть место, где спит Масуме-
ханум, когда приходит к нам. У нас дома есть трехфитиль-
ная лампа и корей тоже есть. Мама уходит из дому утром,
а приходит вечером. Она работает очень много. Когда ма-
ма приходит вечером домой, у нее в сумке плов с мясом, и
еще там есть хлеб. Мы тогда и едим. Некоторые мои бра-
тья моложе меня, а другие старше, Ахмад будет кузнецом.
Он умеет делать гвозди. У нас в комнате много гвоздей. Но
у Ахмада нет ботинок. Когда он надевает мои, я плачу,
потому что мне тогда в школе стыдно. Я мечтаю учиться
па доктора, чтобы вылечить Хасану руку, а то у пего на
ней язва.

Я вас очень люблю, ханум.

Больше писать мне нечего.

Письмо второе

Моя дорогая учительница, моя духовная мать!

Мне стыдно писать вам все это, но я напишу, хотя, если
мой отец узнает, он меня поколотит.

Вы очень хорошо сделали, что дали нам писать та-
кое сочинение. Мой отец молочник, он торгует молочными
продуктами. Он очень старый и ходит с палкой. Этой пал-
кой в прошлом году оп ударил маму, и палка у него сло-
малась. Оп потом починил ее и сколотил гвоздями. Теперь
палка у него согнутая, как он сам. Мама моя тоже очень
старая. Уважаемая учительница! Нас всех в семье четыре
сестры и четыре брата. Уважаемая учительница! Больше
всего мы едим дома фасоль. Фасоль очень вкусная вещь,
но я уже ее больше не люблю. Мы едим также еще и мо-
локо. Кислое молоко мы тоже едйм. Я у мамы беру деньги
на автобус, но не еду па нем, а иду пешком. Только если
уже слишком поздно, тогда я сажусь в автобус. Если еду
в школу на автобусе, то стараюсь билет не брать. Дорогая
учительница! Как было бы хорошо, если бы в году было
только три времени года! Потому что,- когда начинают
лить дожди, у нас в потолке сразу делаются дырки, и мы
должны все идти готовить саман из глины и соломы и за-
тыкать их. Но все равно ничего не помогает. Как уберем
палас, па полу сразу лужи. Когда отец приходит домой,
мы все собираемся в сухом углу, стелем там скатерть и
едим. Дома у нас есть радиоприемник. Когда отец дома, он
только и делает, что его крутит и слушает всякие там сло-
ва и разговоры. А я этих передач не люблю. Там по радио
только и знают, что ссорятся, ругаются да кричат. А мне
хочется слушать вечернюю сказку для детей. Отец мио нс
дает ее слушать и бьет меня палкой. Раз я купила себе
платок на шею за свои деньги, а отец меня ударил и по-
рвал его. Он сказал, что я его украла в школе. Дорогая
учительница! Клянусь аллахом, что я его не крала, а ку-
пила его сама.

Вот и конец моей биографии.

Письмо третье

Имя... Занятие отца...

Сестер —2. Братьев —3.

Одна наша сестра больная. Мы водили ее уже ко всем
докторам, но они просят деньги. Очень много. Мы отвели
ее к одному, который деньги не брал, но опа совсем не по-
правилась. Мама ее каждый день куда-нибудь водит, но
она все равно не поправляется. Никакой доктор ее уже не
берет, и мы все от нее тоже устали. Позавчера вечером мы
ушли за лекарствами, а она скатилась с лестницы прямо
вниз и голову разбила себе. Сейчас она еле дышит. Жизнь
у пас очень плохая. Если она поправится, мы летом поедем
па поклонение к святым местам. Но она никак ие поправ-
ляется, и жизнь у нас очень, очень тяжелая. Мама уже и
ковер продала, но денег у нас все равно нет. На деньги
за ковер мы купили лекарства, ио она все равно не поправ-
ляется. Добрая госпожа учительница, помолитесь, пожа-
луйста, за нее, чтобы она поправилась. Мы бы тогда
поехали к святым местам, а я этого хочу больше всего в
жизни. Вы очень хорошая, я вас очень люблю, и нет у
меня никаких обид.

Письмо четвертое

Дорогая добрая учительница! В тот раз, когда вы ку-
пили мне туфли и потихоньку мне их дали, мама очень-
преочень за вас молилась. Мама всегда за вас молится.
Я не слышу, как она за вас молится, по сама она говорит,
что молится. В тот раз, когда вы подарили мне материю,
мой папа хотел приити в школу и поцеловать вам ноги, но
мама сказала ему, что так нехорошо делать. Папа у меня
всегда слушается маму. Они очень хорошие и добрые.
И напрасно они все время плачут. Мне их очень жалко.
Мне хочется, чтобы папин лотерейный билет выиграл бы
деньги. Выиграл бы двести туманов. Папа говорит, что
если он выиграет, то будет возить меня в школу на маши-
не и что вам он тогда тоже купит машину. Раньше у меня
был братик, его звали Али. Но с ним как-то так случи-
лось, что он вдруг взял да умер. Его сглазили. Так говорит
мама, что его сглазили. Сейчас у меня есть еще братик,
но у него очень большая голова, и он у нас все время па-
дает, поэтому его уже не сглазят. Вы сказали нам, что-
бы мы написали, кем работает мой отец. А я не знаю,
кем мой отец работает, только у пего никогда нет новой
одежды, и мама все время ставит заплатки на его старую.
Когда мама стирает его вещи, тогда папа остается дома
и сидит в комнате. У нас много соседей. Соседи у нас очень
хорошие-прехорошие люди. Папа говорит, что вообще
на свете хороших людей очень много. А мы нехорошие.

Ханум учительница, вы моя прелесть! Я тебя очень
прошу, никогда не читай это мое сочинение вслух. Я тебя
люблю. Я вас очень люблю, как свою маму, как папу и
как Али. Если с вами чего-нибудь случится, я умру с горя.
Вы мне так много разного, всякого делаете, а я не могу
ничем отплатить взамен вам за все, что ты мне делаешь.

Остаюсь вашей верной слугой, дорогая ханум учитель-
ница. Конец.

Письмо пятое

Моя заботливая мать!

Я живу у своей тети. От родителей меня забрали.

У моей мамы была дорогая квартира и машина, по ее
какие-то люди приучили к героину, а она приучила к не-
му и папу. Мой папа был служащим в банке. У него была
очень хорошая работа. Жили мы хорошо. Я ходила в дет-
ский сад... Моя тетя семь раз пыталась отучить от этого де-
ла маму и папу, но они никак не отучались. И мне из-
за этого очень грустно. Я все время плачу из-за того, что
они никак не отучиваются. И все-таки я папу люблю боль-
ше. Маму я тоже люблю, но это она сделала моего папу
несчастным. К нам домой все время приходили разные лю-
ди. Они-то мою маму сделали несчастной, и. я очень гру-
щу все время из-за этого. Мне хочется, чтобы мой папа
все-таки когда-нибудь отучился бы и вернулся бы домой и
опять работал. Но у него не получается.

Моя ласковая мама! Ханум учительница!

Перед тетей я всегда бываю радостной и веселой, но
успокоить меня она не может. Внутри я всегда очень гру-
стная и печальная. Больше всего я хочу, чтобы мой папа
отучился и, как другие папы, брал бы меня с собой гулять,
а сейчас я гуляю только с сыном моей тети и его женой,
но с ними мне все равно грустно и на душе тяжело.

Вот уже целый год я не видела своей мамы. Когда я
видела ее последний раз, ей было очень плохо и она пла-
кала. Она тогда лежала в кровати, и с того раза я ее боль-
ше не видела. Я спрашивала, отучилась ли опа, по тетя
сказала, что такие не отучаются до самой своей смерти.
Вот из-за этого я и такая несчастная сейчас. Я иногда не
сдаю вам упражнения и арифметику, так вы не серди-
тесь на меня, пожалуйста. Я все время думаю о папе и
маме. Такая у меня печальная история.

Остаюсь верной слугой моей единственной учитель-
ницы.

Письмо шестое

Задание: напишите письмо учительнице про свою био-
графию.

Отец у меня безработный. А мама ходит к порядочным
людям и стирает белье. По пятницам1 я хожу вместе с пей.
Там, куда мы с ней ходим, есть качели и очень много
игрушек, а детей всего двое!

У нас одна комната, и живем мы в ней вместе с Ага
Мехди и его женой. Комната у нас нехорошая. Их ребенок
все время плачет и таскает у меня портфель. А когда я
его забираю, он сразу начинает плакать, а меня бьют.
Это потому, что мама работает и ее нет дома, а папа ухо-

1 В Иране, как и в других мусульманских странах, пятни-
ца—выходной день.
дит в чайхану и пьет там чай. У моей мамы сейчас в живо-
те еще один ребенок. Если я буду хорошо учиться, то ста-
ну акушеркой и тогда освобожу маму от него. Жену Ага
Мехди я не люблю. Потому что она меня бьет. И никогда
не дает мне чаю. В школу ходить мне очень далеко, пото-
му я остаюсь в школе и на обед, а домой иду только к ве-
черу. Школу я люблю, и вас я тоже очень люблю, уважае-
мая ханум учительница. Если вы заметили, что я не наде-
ваю чулки, которые вы мне подарили, так это потому, что
жена Аги Мехди их у меня отобрала. Она сказала мне,
чтобы я опять у вас что-нибудь попросила, по я не хочу
ничего у вас просить, потому что знаю, что у вас у самой
не очень много денег. А если вы даже что и принесете для
меня, то все равно жена Ага Мехди опять у меня отберет.

Вот такой конец моей биографии.

Ваша преданная ученица.

Письмо седьмое

Дорогая учительница!

Дом у нас двухэтажный и находится на улице... в пере-
улке...

Дом этот — мой, и еще это дом Таги. У нас с ним отца
нет, поэтому вместо отца — опекун. Он наш дядюшка,
дома у нас есть все. В этом году мы купили здоровенную
печку, я раз в кино видела точно такую же. Телевизор у
нас тоже есть. Я очень люблю смотреть, когда там пока-
зывают, как кошка полетела на Луну. У дядюшки есть
свое дело на базаре. Отец у нас заболел раком и умер.
Дядюшка иногда меня бьет. Конечно, мы очень любим
дядюшку, но, если бы у нас был жив папа, тогда бы дя-
дюшка нас не бил. Дядюшка бьет Таги чаще, чем меня.
Как-то раз он ударил его кулаком, и кулак попал Таги
прямо по глазу. Сейчас у Таги на глазу повязка. У него
теперь вообще нет одного глаза. Конечно, мы любим дя-
дюшку, но Хаджи-ага мне сказал, что наш дядюшка, как
говорят, «теран». Так что тот, кто к вам приходит, говорит
с вами обо мне, спрашивает вас про все,— он мне не отец,
а это наш дядюшка. Он нас водит в кино, покупает нам
ботинки и одежду. За все, что он нам покупает, он берет
расписки. Я знаю, что на покупки он тратит наши деньги.
А еще он муж нашей мамы и у него двое своих детей. Но
я не говорю ему, что он наши деньги тратит, потому что
он нас бьет. А Таги все равно ему это говорит. Несколько
дней назад он сказал, что телевизор — наш, а не дядюш-
кин. И я, говорит, хочу смотреть про кошку, которая
летит на Луну. Дядя тогда ударил его и выгнал из дома
на мороз. В общем, у нас все есть. Только не говорите,
пожалуйста, дядюшке об этом и не спрашивайте его, по-
чему он бьет нас с Таги. Дядюшка пьет лекарство. Он
очень много его пьет, и глаза у него становятся красными.
У себя на базаре он всех обманывает. И наши деньги он
берет для себя. Дорогая ханум учительница, только вы
ничего ему не говорите про то, что я здесь пишу. Мы с
братом вырастем и все забудем. Когда мы будем взрослы-
ми, Таги вставит себе новый хороший глаз вместо выби-
того.

Писала сирота, которая никогда вас не забудет.

Письмо восьмое

Задапие: напишите свою биографию.

У меня шесть сестер и один брат, и вместе со мной вас
получается семь сестер и один брат.

Мамы у нас нет. Отец мой работает дворником при го-
родской управе.

Я, Хасан и Фатима — мы все трое учимся.

А Сакине не учится. Она остается дома и работает.
Она у нас красивая и нас очень любит. Наш отец получает
в некоторых домах деньги за уборку. Мне не стыдно от то-
го, что мой отец городской дворник. Никакая работа не
позор. Человек должен трудиться и зарабатывать себе па
кусок хлеба, когда мы кончим учиться, то получим хоро-
шие места и будем заботиться о нашем отце. Мама у нас
умерла. Родила Согру и умерла. Согра еще маленькая, она
сидит дома вместе с Сакине.

Добрая и хорошая ханум учительница, жизнь у нас
сейчас нехорошая, но потом она будет хорошей.

Мы вам очень благодарны за то, что вы нас учите. По-
тому что знание — это очень хорошая вещь и спасает че-
ловека от несчастий и голода.
Да хранит вас аллах и да прибавит он вам здоровья.
Все.

Письмо девятое

Мать паша, которую мы любим больше своей жизни,
наша мудрая учительница!

Мне хочется написать для вас болыпое-преогромное
письмо. Я знаю, почему вы иногда плачете прямо в клас-
се. Я вижу, какая вы добрая и как вы мучаетесь из-за то-
го, что мы все такие нищие. Я поняла еще в тот день, когда
вы вышли из класса из-за Хамиды, которая пришла на
урок босиком. Ханум, у Хамиды есть ботинки. Она их на-
рочно не надевает, чтобы вас помучить. Я уже говорила
об этом старшим. Хамида, когда она ходит на улицу, то
ботинки тоже снимает. Она милостыню просит. Ей люди
много денег дают. Хамида плохая. Я Хамиду совсем не
люблю. Она не хочет служить нашей дорогой Родине —
Ирану. Хамида так умеет сгибать и трясти руку, что люди
думают, что рука у нее сломана, и дают ей деньги.

Конечно, я понимаю, что вы жалеете Хамиду. Ханум
учительница, вы не расстраивайтесь. Когда Хамида при-
ходит домой вечером, деньги она отдает нашей матери. Но
отдает не все, а часть где-то прячет. И себе покупает ле-
пешки. Просить милостыню она ходит к городскому пар-
ку. Бегает за людьми и хватает их за рукава. Люди ее
тоже не любят, а учиться Хамида не хочет, она совсем не
хочет получать знания.

А когда вы даете ей в наказание дополнительное зада-
ние, она дает мне 1 или 2 риала, чтобы я написала за нее,
но я этого не делаю. Мама наша никогда Хамиде не гово-
рит — того не делай, этого не делай. Домой Хамида прихо-
дит в девять вечера, а иногда и в десять. Летом она даже
остается ночевать прямо на улице. Если бы отец у нас
был бы жив, он не позволил бы ей просить милостыню.
А я летом продаю лотерейные билеты и никогда не попро-
шайничаю.

Дорогая хапум учительница, ради аллаха, но расстраи-
вайтесь вы из-за Хамиды и не плачьте из-за нее.

А перчатки, которые вы ей купили, она продала. Я са-
ма видела. И вообще она не вылазит из нейлона. А про-
дала их за два тумана. Так что вы больше не расстраивай-
тесь из-за нее. Я же делаю все уроки. У меня есть толстая
тетрадь для чистовых работ. Я потом все перепишу для
вас туда начисто.

Мечта у меня это, чтобы вы не огорчались.

Конец.

Письмо десятое

Ханум, я очень прошу, простите меня за то, что я так
вот это вам пишу.

Но что вам за дело до того, какие мы? У меня совсем
нет никакой биографии, чтобы вам ее описать. Если мы
сейчас несчастны, то на том свете будем счастливые. Отец
мне сказал, что, если вы что-нибудь дадите, чтобы я у вас
не брала, потому что мы не нищие. Я сказала, что полу-
чила это в награду, а отец говорит, что он не хочет, чтобы
я получала награды. Вы, пожалуйста, больше не давайте
мне наград. А не то мой отец меня изобьет. Он говорит
мне — ты отдай обратно. А мне стыдно отдавать обратно.
Ханум учительница, плохие люди на этом свете счастливы,
а на том свете они несчастные и будут гореть в огне. По-
тому что аллах очень любит бедняков и несчастных.

Ханум учительница, я не хочу вас огорчать, ио правда
у меня совсем нет никакой биографии.
Хосроу Шахани

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ БОРУДЖАЛИ

В нашем городе семь районов, и в каждом свое управ-
ление, то есть отделение городского муниципалитета.
Председатели этих управлений в целях борьбы с волоки-
той все вопросы решают самостоятельно.

... Как-то утром Боруджали, бакалейщик первого райо-
на, купил по поручению жены у мясника Машади Аббаса
пять сиров1 мяса, завязал его в клетчатый йездский2 пла-
ток и отправился домой. Поскольку он сам уже не первый
год держал бакалейную лавку, а стало быть, наловчился
прикидывать вес товара на глазок, то сразу же заподоз-
рил, что его надули. Как ни пытался он внушить себе,
что его не могли обвесить, что любой, самый жуликоватый
лавочник не станет обманывать своего собрата, он не мог
отделаться от преследовавшей его мысли. Он то и дело
на ходу прикидывал вес узелка и каждый раз чувствовал,
что семи-восьми мискалей3 не хватает.

Наконец, чтобы отогнать это наваждение, успокоиться и
убедить себя в том, что свой своего околпачивать не будет,
он зашел в первую попавшуюся лавку и взвесил мясо.
Оказалось, чутье не подвело — не хватало восьми миска-
лей.

— Тьфу, пропади ты пропадом! — проворчал Боруд-
жали. — Я же говорю, что мои руки и глаза лучше всяких
весов!

1 Сир — мера веса, приблизительно 75 г.

2 Йезд — город в центре Ирана, славящийся своими
ними изделиями.

3 Мискаль — мера веса, приблизительно 5 г.

кустар-
И он твердым шагом направился прямо в управление
первого района. Поднялся на второй этаж и уже взялся
было за ручку двери, как перед ним вырос рассыльный:

— Тебе кого?

— Председателя.

— Зачем!

— Купил пять сиров мяса, па восемь мискалей обве-
сили.

— Ступай к заместителю.

— В какую комнату?

— В конце коридора, последняя дверь налево.

Боруджали пошел в конец коридора. Там ему прегра-
дил дорогу рассыльный заместителя:

— Господин заместитель этими вопросами не занима-
ется!

— А кто же занимается?

— Председатель комитета по борьбе с завышением
цен.

— Где его кабинет?

— Третий этаж, по коридору направо.

Боруджали, тяжело дыша, поднялся на третий этаж,
нашел нужный кабинет, хотел открыть дверь — его встре-
тил очередной рассыльный, от которого он узнал, что ему
нужно идти к очередному заместителю. Там его направили
в отдел контроля, а оттуда — в ревизионный отдел.

Здесь Боруджали наконец удалось попасть непосред-
ственно к начальнику. Тот выслушал его и велел написать
заявление. Уплатив пять риалов писцу, сидевшему па ули-
це перед входом в управление, Боруджали изложил свою
жалобу на бумаге и снова пошел к начальнику ревизион-
ного отдела. Узелок с мясом опечатали, и начальник реви-
зионного отдела препроводил Боруджали вместе с узелком
и заявлением к своему заместителю. После долгих путе-
шествий по кабинетам заявление в конце концов попало
на стол к самому председателю управления первого райо-
на, который передал его вместе с опечатанным узелком в
отдел таксации недвижимого имущества, дабы после опре-
деления точного местонахождения лавки мясника Машади
Аббаса и соответствующего ее обследования приступить к
разбору поступившей жалобы.

День уже подходил к концу, и Боруджали отправился
домой. Назавтра поутру он снова был в районном управ-
лении. После долгой беготни по кабинетам к одиннадцати
часам в отделе таксации недвижимого имущества ему бы-
ло вручено письменное заключение следующего содержа-
ния: «После тщательного расследования и изучения ме-
стоположения лавки мясника Машади Аббаса выяснено,
что вышеозначенная лавка находится во втором районе
города, а посему и расследование жалобы Боруджали над-
лежит отнести к компетенции второго района».

Через час Боруджали вместе с заявлением, заключе-
нием и опечатанным узелком с мясом в сопровождении
чиновника-контролера был отправлен в управление второ-
го района. Здесь снова началось хождение по всем инстан-
циям, которые Боруджали до этого прошел в первом райо-
не. В час дня с него взяли расписку с обязательством
явиться в управление второго района на следующий день
к восьми утра.

Усталый и разбитый, Боруджали поплелся домой. На
следующее утро он уже сидел у дверей кабинета предсе-
дателя управления второго района.

Через час ему зачитали заключение отдела таксации
недвижимого имущества второго района. Выяснилось, что,
поскольку восточная стена лавки мясника Машади Аббаса
проходит по границе второго и третьего районов, разби-
рать его жалобу должно управление третьего района.

В десять часов утра Боруджали получил предписание
отправиться по месту разбирательства жалобы вместе с
заявлением, опечатанным узелком и двумя заключениями.
Сопровождать его откомандировали здоровенного верзи-
лу — чиновника-контролера.

— Куда ты ведешь меня, браток? — хлопнув верзилу
по плечу, поинтересовался Боруджали.

— В третий район.

— Почему это в третий?

—- А потому, что жалобу твою должны разбирать в
управлении третьего района.

— Прошу тебя, дорогой, отпусти меня! — поняв нако-
нец, в чем дело и куда его ведут, взмолился Боруджали.—
Я отказываюсь от своих претензий!

— Ха!.. — хмыкнул чиновник. — Отказываешься от
претензий... Ну и что? Все равно муниципалитет не может
пройти мимо таких безобразий! Если попустительство-
вать этим негодяям, они с несчастного народа три шкуры
сдерут. А вот такая ваша беспринципность все и портит!

— Ну хоть на первый раз прости меня! Сглупил я, не
представлял себе всех последствий! Клянусь твоей
жизнью, некогда мне, дела запустил,— продолжал упра-
шивать Боруджали.

— Нет, и не проси! Шагай быстрей, а не то опоздаем!
С государственными делами шутки плохи!

Боруджали замолк и до самых дверей управления не
открывал рта.

Чиновник-контролер действовал точно по инструкции:
передал опечатанный узелок с мясом и все документы в
канцелярию третьего отделения, получил расписку и
ушел. Поскольку рабочий день был уже на исходе, Боруд-
жали предложили прийти за ответом завтра.

На следующий день Боруджали спозаранку явился в
управление и через час в сопровождении двух контроле-
ров отдела таксации недвижимого имущества третьего
района был отправлен к лавке мясника Машади Аббаса,
чтобы на месте уточнить ее местоположение. А поскольку
истцом выступал Боруджали, то в соответствии с положе-
ниями внутреннего муниципального устава дорогу туда и
обратно на такси надлежало оплачивать именно ему. Все
по закону, ничего не попишешь...

Контролеры изучили положение на месте, и на заявле-
ние Боруджали была наложена резолюция следующего со-
держания: «После проверки и уточнения относящихся к
делу данных касательно лавки мясника Машади Аббаса
нами установлено, что вышеуказанная лавка территори-
ально расположена в третьем районе, но, если смотреть на
нее с крыши соседнего дома, видно, что она выходит тор-
цом на улицу четвертого района, в связи с чем и должна
быть отнесена к четвертому району».

Поскольку делу Боруджали в соответствии с циркуля-
ром о борьбе с бюрократией и волокитой был придан мол-
ниеносный ход, истца без всякого промедления вместе с
опечатанным мясом и всеми накопившимися документами
в сопровождении очередного чиновника-контролера пере-
правили в четвертый район.

...Мясо в платке уже успело протухнуть и источало
зловоние. Заявление обросло бесчисленным множеством
всяких сопроводительных писем, заключений и докладных
записок, так что дело о недовесе превратилось в увесистую
папку. Держа ее в одной руке, а в другой — узелок с про-
тухшим мясом, несчастный Боруджали, сопровождаемый
контролером, побрел в четвертый район.
Естественно, что там его попросили за ответом явиться
на следующее утро.

После осмотра лавки мясника Машади Аббаса двумя
контролерами отдела таксации недвижимого имущества
четвертого района выяснилось, что «вышеозначенная лав-
ка получает электроэнергию с электростанции, располо-
женной на территории пятого района, из чего следует, что
разбирательство по делу о заявлении Боруджали входит
в компетенцию пятого района».

Когда Боруджали понял, что ему предстоит с воню-
чим мясом и толстой папкой тащиться в пятый район, а
там снова брать за свой счет такси, его терпение лопнуло.
Он воздел руки к небу и завопил на весь коридор:

— Клянусь аллахом, его пророком и двенадцатью има-
мами, клянусь всеми святыми, я идиот, болван! Простите
меня, господин председатель! Во имя святого имама Али
оставьте меня в покое! Я отказываюсь от своей жалобы!
Во всеуслышание заявляю, что в этом куске мяса было па
целых восемь мискалей больше! Я соврал! Сжальтесь надо
мной!

Но было уже поздно. Когда делу дан ход, остановить
его никто не в силах. Если даже Боруджали по доброте
души своей был готов отступиться, это еще не повод, что-
бы муниципалитет прекратил следствие. Закон есть закон.
Это вам не шутки. Разве можно допустить, чтобы госу-
дарственные дела зависели от настроений какого-то Бо-
руджали и ему подобных?

Два здоровенных верзилы получили предписание пре-
проводить истца вместе с соответствующими материалами
и документами в управление пятого района.

Зажав двумя пальцами нос, чтобы не чувствовать вопи
протухшего мяса, Боруджали явился по месту назначе-
ния. А через два дня, после тщательного обследования
местоположения лавки мясника Машади Аббаса, ему
объявили, что, хотя вышеуказанная лавка, по всей ви-
димости, действительно относится к пятому району,
но, поскольку дом самого Машади Аббаса находится в
шестом районе, шестой район и обязан разбирать жа-
лобу.

Когда Боруджали, держа в руке узелок с тухлым мя-
сом, вошел в кабинет председателя управления шестого
района, вся комната мгновенно наполнилась тяжким зло-
вонием.
— Ах ты сукин сын, ах нахал! Ты что же это, кабинет
с туалетом спутал? Постыдился бы своей седой бороды! —
в дикой ярости набросился на Боруджали председатель,
у которого от подобной наглости глаза на лоб полезли.

Боруджали остолбенел от неожиданности. Может, гос-
подин председатель вчера вечером в карты проиграл или
с утра с женой повздорил и теперь в нервном расстройст-
ве? С чего он взбесился?

— Зачем ругаться, начальник? Отошлите уж лучше
меня сразу в седьмой район без всяких оскорблений, —
попросил он, не повышая голоса.

— Еще и дерзит, наглец! Чтоб на могиле твоего отца
так воняло!..

Уж этого оскорбления Боруджали снести не мог. Двад-
цать дней бессмысленного хождения туда-сюда, двадцать
дней волокиты и нервотрепки дали себя знать. От гнева
потеряв голову, он в мгновение ока подскочил к предсе-
дателю, закатил ему увесистую пощечину и сунул к само-
му носу опечатанный узелок. Председатель коротко
вскрикнул и плашмя рухнул на стол.

На шум сбежались заместители, чиновники, рассыль-
ные.

Боруджали скрутили руки, и не успел он опомниться,
как предстал перед судом. Ему предъявили обвинение в
оскорблении действием должностного лица, находившего-
ся при исполнении служебных обязанностей, и Боруджа-
ли был приговорен к шести месяцам исправительных работ
и штрафу в размере полутора тысяч риалов.

Через полгода, вернувшись из тюрьмы, Боруджали за-
стал печальную картину. За невзнос квартплаты в срок
домохозяин выгнал его жену на улицу, а все имущество
конфисковал в счет долга. В лавке было пусто: товар рас-
тащили мыши и кредиторы. В полной растерянности опус-
тился Боруджали на колченогий табурет у конторки и по-
грузился в невеселые думы. И тут на его плечо легла чья-
то рука. Подняв глаза, он увидел чиновника из муници-
палитета.

— Ты Боруджали?

— Я. А что?

— Приложи-ка палец к этому документу.

— А что там написано?

Чиновник прочитал ему повестку: ((Боруджали, сын
Аруджали, бакалейщик из первого района! По получении
данной повестки вам надлежит в течение двадцати четы-
рех часов явиться в исполнительный комитет управления
седьмого района для дачи разъяснений и показаний отно-
сительно жалобы, поданной вами семь месяцев назад по
поводу иска мяснику Машади Аббасу. Председатель ис-
полнительного комитета...»

Боруджали медленно привстал с табуретки и вдруг,
оттолкнув ошеломленного исполнителя, одним прыжком
выскочил из лавки на мостовую и неистово завопил:

— Виноват! Прошу прощения! Свалял дурака, не знал,
не ведал! О люди, честные, порядочные люди! Люди всех
наций и вероисповеданий! Самым дорогим, что у вас есть,
заклинаю во имя отцов, дедов и прадедов ваших, не пиши-
те ни на кого жалоб, не ищите справедливости в прави-
тельственных учреждениях! О люди, призываю вас на по-
мощь! Перед всем миром каюсь! Сделал глупость! Свалял
дурака! Больше не буду! И что это я, болван этакий, бол-
тал, будто в мясе не хватает восьми мискалей! Чепуха! Там
целых восемь мискалей лишку. — От натужного крика
шнурок в гашнике его шаровар лопнул. Но он, не замечая,
что его нагота неприкрыта, продолжал стенать: — Свалял
дурака! В пяти сирах мяса на восемь мискалей больше!
Кто не верит — пусть взвесит! О люди, клянусь аллахом,
никогда больше жаловаться не буду! Даю обет, зарекаюсь!

...Душераздирающие вопли, бессвязная речь и вид Бо-
руджали были ужасны. Прохожие шарахались в сторону,
уличные торговцы сочувствующе качали головой. Наконец
подоспели полицейские и поволокли несчастного в сума-
сшедший дом.

Бедняга Боруджали...
ПОПУТЧИК

...Не скажу точно, весной прошлого или позапрошлого
года я ездил в священный город Мешхед, а, когда собирал-
ся обратно, четверо моих друзей, у которых были дела в
Тегеране, устроили так, чтобы мы вместе отправились по-
ездом... И вот мы впятером заняли шестиместное купе в
надежде, что если к нам и подсядет шестой пассажир, то
он тоже окажется человеком свойским, и мы с ним пола-
дим. От аллаха не скроешь — не скрою и от вас, — что мои
приятели-попутчики не откажутся в приятной, располага-
ющей обстановке пропустить рюмочку-другую. Поэтому
накануне путешествия, чтобы не скучать в дороге, они ку-
пили две колоды карт и несколько бутылок водки. Как я
ни доказывал им, что в общем купе, где шестой попутчик
может выразить недовольство, пить пе стоит, они не слу-
шали меня. «Одно ясно, — сказали они, — шестым пасса-
жиром не может оказаться женщина! В железнодорожных
кассах записывают, кому продают билеты, и уж как-ни-
будь сообразят, что к пятерым мужчинам нельзя сажать
женщину».

— А вдруг шестым окажется мулла в абе1 и тюрба-
не? —пытаясь наставить их на правильный путь, предо-
стерег я. — Плохи тогда наши дела.

— Не кличь беду, — ответили они. — Будем надеять-
ся, что и шестой окажется своим парнем.

Короче говоря, за час до отправления поезда мы за-
бросили свои вещички в купе и уселись в ожидании
отправления.

Когда оставалось всего пять минут, в купе вошел чис-
тенький, прибранный хаджи2, с выбритой головой и пыш-
ной бородой, в наинской3 абе, в башмаках с загнутыми
носами, с четками в руках. На нем была длинная белая
рубашка навыпуск и чесучовые брюки. Глаза моих попут-
чиков округлились, а я злорадно усмехнулся.

1 Аба — верхняя оде:кда из грубой шерсти, род плаща или
бурки.

2 Хаджи — почетный титул человека, совершившего паломни-
чество (хадж) к мусульманским святыням. Здесь: духовное лицо.

3 Наин — город в Иране.
— Мое вам почтение! — обратился вдруг Хасан к
Резе.

Реза, который был инициатором всей этой затеи и до
сих пор суетился больше всех, вдруг сразу сник и как-то
раскис, словно известь, на которую брызнули водой. Он
мог предположить что угодно, но никак не ожидал, что
нашим попутчиком окажется такой аккуратненький, гла-
денький хаджи. У Резы, впившегося взглядом в святого-
старца, отнялся язык, и он начал с беспокойством ерзать
по кожаному сиденью. Он поклонился вошедшему, но тот,
занятый размещением своих узелков под лавкой, очень
сухо пробормотал что-то невнятное, не поднимая головы.
Сложив вчетверо одеяло, он подложил его под себя и
поудобнее устроился на сиденье. Через две-три мину-
ты раздался звонок, и поезд медленно отошел от
станции.

Мои приятели поняли, что приход хаджи спутал все
их планы. Каждый из них задумался, как же выйти из
неожиданной ситуации. Целые сутки находиться в пути
со свдтошей, не смея взять в руки карты или промочить
горло! Я-то отлично знал, что это за пытка для моих дру-
зей.

Поезд набирал скорость, и город остался позади. За
все это время никто из нас не проронил ни слова.

Реза, затянувшись сигаретой, несколько раз взглянул
на хаджи, словно хотел заговорить с ним и выяснить, что
он за тип и есть ли хоть какая-то надежда расшевелить
его, но физиономия хаджи была так угрюма и непривет-
лива, что Реза оробел. В конце концов он не выдержал и
протянул ему свой портсигар. Перебирая четки и бормоча
себе под нос молитву, хаджи отказался. Ну и ну! Если уж
в присутствии хаджи нельзя курить, то выпивать и играть
в карты — тем более! Снова в нашем купе воцарилось
молчание, и снова Реза нервно заерзал.

— В Тегеран направляетесь, почтеннейший? — полю-
бопытствовал было Реза.

— Нет, — прозвучал сухой ответ.

Я понял, что хаджи не расположен к разговору, и под-
мигнул другу, чтобы тот оставил его в покое. При попут-
чике с таким лицом и с характером человека, страдающего
геморроем, из нашей затеи ничего не выйдет, но Реза не
сдавался:

— Как вас величают?
— Хаджи Сеид1 Саадатолла2. Разумеется, я несколько
раз посетил священную Кербелу3.

Реза бросил на мепя многозначительный взгляд и по-
вел бровью, словно говоря: «Ну уж если он не только хад-
жи, но и потомок пророка, и Счастье аллаха, и к тому же
удостаивался чести быть в священных владениях аллаха,
все бесполезно». На сей раз воцарилось столь тягостное
молчание, что до развилки Нишапур — Торбат4 никто не
проронил пи слова. Когда подъехали к Нишапуру, Реза
снова прервал молчание.

— Милейший!.. — обратился он ко мне. — Клянусь ва-
шей головой, человеку простому не понять деяний вели-
ких людей! Вот, к примеру, наш Хайям— какой был зна-
менитый ученый, прославленный поэт, известный философ
и несравненный математик! Но, увы, этого человека, не-
смотря на его гениальность, славу и величие, подвела сла-
бость к вину. Не знаю, если бы Хайям не пил вина и не
осквернял своего рта проклятым зельем, много бы ли он
потерял?

Хаджи уставился на Резу, а тот, заметив, что святоша
следит за ним, начал еще яростнее поносить Хайяма, за-
ключая каждую фразу обращением к хаджи:

— Не так ли, почтеннейший?

И почтеннейший всякий раз согласно кивал головой.
Ага Реза наговорил столько дурного о вине и пьяницах,
об Авиценне, Хайяме, Хафизе и других великих грешни-
ках, что хаджи пришел наконец в хорошее расположение
духа и у него развязался язык, а Реза, улучив момент,
начал превозносить хаджи до небес:

— Клянусь всеми святыми, что, когда вы вошли в
наше купе, мы просто ожили. Вы даже не представляете
себе, какое от вас исходит сияние, какое благородство та-
ится в чертах вашего открытого лица!

Хаджи блаженно улыбнулся и скромно запротестовал:

— Что вы, что вы... Это сияние озаряет любого, кто
истинно почитает аллаха.

1 Сеид — потомок пророка.

2 Саадатолла (арабск.) Букв.: счастье аллаха.

3 Кербела — город в Ираке, место паломничества мусуль-
ман-шиитов.

4 Нишапур и Торбат — города в провинции Хорасан на севе-
ро-востоке Ирана.
Благосклонно приняв лесть, хаджи дал Резе хороший
повод для дальнейших расспросов и разговоров.

— Простите, почтеннейший, вы, помнится, сказали,
что едете не в Тегеран?

— Да, я — в Шахруд1. Четыре месяца назад я уехал
на поклонение святым местам, а на обратном пути, по-
скольку у меня было дело в Мешхеде, решил заглянуть в
Хорасан, чтобы и паломничество совершить, и заодно ула-
дить свои дела, и...

Али, который все это время молча сидел в углу и смот-
рел в окно, неожиданно вмешался в разговор:

— Это замечательно, почтеннейший, когда можно одно-
временно убить двух зайцев!

— А сейчас я еду в Шахруд, — продолжал хаджи. —
Там меня будут встречать друзья и родственники, а также
самые уважаемые жители города.

После долгих усилий нам удалось выкачать из хаджи
необходимую информацию. Воздавая хвалу то его бритой
голове, то светлому лику, то широкой груди, то наинской
абе, Реза полностью завоевал доверие нашего набожного
попутчика.

Хаджи погадал на четках и вкратце рассказал о своих
впечатлениях от путешествия к святым местам.

— Извините, почтеннейший, а как вы проводите свой
досуг? — потупившись, спросил Реза.

— Молюсь, читаю, пишу, сплю, а что?

— Это все понятно, но чем вы рассеиваете скуку во
время длинных вояжей?

— Гадаю на Коране, читаю молитвы, иногда сплю, но
никогда не докучаю попутчикам.

Реза глубоко вздохнул, будто после недельного пребы-
вания на дне темной, затхлой ямы наконец вырвался на
свежий воздух. Казалось, он хотел вобрать в себя весь
воздух в купе.

— Простите, уважаемый... — наклонившись поближе
к хаджи, с лукавой улыбкой спросил Реза. — Как вы от-
носитесь к игре в варак2?

— Вы изволили сказать «арак»3?— удивленно округ-
лил глаза хаджи.

— Нет, нет... — испуганно замотал головой Реза. —

1 Шахруд — город на северо-востоке Ирана.

2 Варак — карты.

3 Арак — водка.
Будь оно проклято, это Зелье! Я спросил про игру в кар-
ты... То есть я, конечно, понимаю, что сами вы не играете,
но я хотел узнать, не возражаете ли вы, если мы с друзья-
ми немного развлечемся?

— Ничего не имею против,— кивнул в знак согласия
хаджи. — Конечно, если это будет не азартная игра, а дру-
жеская. Играйте во что хотите.

— Если почтеннейший соблаговолит согласиться, —
подмигнул нам Реза, — то мы пустим в ход пятерки и все
вместе сыграем в покер. А если у хаджи нет такого жела-
ния, будем играть впятером.

— Я в покер не играю, вы уж без меня обойдитесь, а
я понаблюдаю, — сказал хаджи, вынул из своего узла тю-
бетейку и надел ее.

Первая плотина отчуждения была прорвана, дела шли
на лад. Чтобы хаджи вдруг не передумал, Реза быстро вы-
нул из портфеля колоду карт, запер купе, и игра началась.
Со второго кона игра так захватила хаджи, сидевшего ря-
дом со мной, что, не в силах сдержаться, он то и дело вме-
шивался:

— Подбери каре из тузов! Сбрось две семерки!

На третьем или четвертом коне Реза попросил Хасана:

— Достань-ка, друг, огурчиков, что-то в горле пере-
сохло.

Хасан выложил из сумки несколько огурцов, солонку
и ножик. Реза очистил огурец, смачно надкусил его и за-
метил:

— Огурец без маета — все равно что кятэ1 без сони.

— У меня как раз есть с собой немного маета, хоти-
те? — предложил хаджи, срезая кожуру с крупного огурца.

— А почему бы и нет? Из ваших святых рук мы и яд
приняли бы.

Хаджи вынул из своего мешка целлофановый пакетик
с мастом. Реза обмакнул огурец в кислое молоко:

— Ай-вай, какой огурец, какой мает! Жаль, жаль,
жаль... К такому маету и к такому огурцу только одного
не хватает...

Хаджи понимающе взглянул на Резу, склонил голову
и пробормотал себе под нос:

— Да убережет нас аллах от греха...

Мы затаили дыхание.

1 Кятэ — блюдо из вареного риса.
— Продолжайте вашу игру, ребята! И упаси вас ал-
лах от козней шайтана.

— Почтенный хаджи, — сказал Реза, улыбаясь до
ушей, — вы, конечно, нас простите, ведь известно же из-
речение: «Пей вино, жги амвон, но не терзай людей».

— Раз так, то уж ладно,— кивнул хаджи, — но беда
в том, что вы, молодежь, делаете и то, и другое и третье.

Реза, не дослушав до конца эту фетву1, громко ударил
в ладоши и радостно воскликнул:

— Ребята, хаджи разрешил! Да падут все болезни и
несчастья нашего хаджи на жалких фарисеев.

И с этими словами он полез в портфель и достал отту-
да бутылку. Все сразу позабыли о картах.

— Что ж, господа, — поерзав, сказал хаджи, — пока
вы будете занйты своим делом, я немного пройдусь.

— Что вы, — прервал его Реза, — если это вам не-
приятно, мы сейчас же уберем. — И, схватив бутылку, он
попытался запихнуть ее в портфель.

Но хаджи вдруг запротестовал:

— Нет, нет! Не хочу быть вам помехой. Занимайтесь
своим делом. А карты вам не нужны?

— Пет, — ответили мы.

— Тогда дайте их мне, чтобы я тоже не скучал. Я хо-
чу погадать.

Я положил друг на друга два чемодана в центре купе,
прямо перед хаджи, и тот принялся раскладывать такие
мудреные пасьянсы, каких я в жизни своей не видывал.

Рюмки были подняты во здравие хаджи.

— Будьте и вы здоровы, — поблагодарил он нас.

Когда полбутылки было выпито, Реза предложил хад-
жи одну рюмочку.

— Нет, я не хочу вам мешать, — ответил хаджи, на-
хмурив брови. — Я этим не увлекаюсь. Пейте сами, а то
вам не хватит.

Реза проворно засунул руку в портфель и радостно
сообщил:

— Нет, почтеннейший, что вы! У нас еще есть.

Продолжая перекладывать карты с одной на другую,
хаджи добавил:

— Ик тому же я простужен.

1 Фетва — разрешение нарушить какую-либо догму ислама,
выданное мусульманским богословом.
— Так это ж лучшее средство от простуды, — поспе-
шил я его заверить.

— А если мне будет хуже? — улыбнулся хаджи. — Я
ведь никогда не пил и боюсь, что мне станет плохо.

— Нет, не беспокойтесь, все будет прекрасно.

И хаджи сначала с отвращением, а потом с таким удо-
вольствием стал опрокидывать рюмку за рюмкой, что дай
бог ему здоровья. Ах, какой прекрасный и славный попал-
ся нам попутчик!

После третьей рюмки хаджи снял тюбетейку, после пя-
той — абу, после шестой расстегнул рубашку, а после седь-
мой мы запели хором:

Ты дал мне водки, теперь дай же рюмку вина!

Дал рюмку вина, так дай и шампур с шашлыком!

И хаджи начал прищелкивать пальцами в такт... До
двух часов ночи мы ели, пили и веселились. Хаджи рас-
сказывал нам такие смешные истории и анекдоты, что
мы чуть не лопнули со смеху. А в конце концов он так
разошелся, что станцевал в нашем маленьком купе танец
живота. Одним словом, я не помню в своей жизни другой
такой разгульной ночи.

Поезд Мешхед — Тегеран подходит к Шахруду на рас-
свете. До Шахруда оставался всего один перегон, когда
хаджи вдруг спросил:

— У вас больше не найдется выпить?

— Нет, почтеннейший, было пять бутылок, и все пять
пусты.

— Ничего,— успокоил он нас.— У меня есть бутылка
коньяку. Будете пить?

— Отчего не выпить. Премного вам благодарны.

Когда и эта бутылка была опустошена, хаджи ска-
зал:

— Прекрасная была ночь. Дай бог, чтобы завтра у нас
не болела голова!

Вдали показались огни Шахруда.

— Похоже на то, что подъезжаем к вашей станции,—
сказал Реза.

*— Вижу, вижу, — ответил хаджи, поглаживая рукой
бороду.

— Вы, кажется, говорили, что вас будут встречать, —
напомнил Реза. — А ведь от вас водочкой попахивает, по-
чтеннейший. Не вышло бы какого конфуза...
— Да, конечно, но, думаю, они ничего не почувству-
ют, — сказал хаджи, собирая свои вещи.

— Как же это не почувствуют? После четырех месяцев
разлуки все будут вас обнимать, целовать...

— Что-нибудь придумаем, — с улыбкой ответил хад-
жи, продолжая спокойно укладывать свои пожитки.

А мы сидели и гадали, как наш богобоязненный попут-
чик выйдет из щекотливого положения. Ведь запах водки
очень стоек.

Когда поезд прибыл в Шахруд, мы увидели, что чело-
век триста, держа в руках газовые лампы, поджидают
хаджи на платформе. Он сошел с поезда, и мы последова-
ли за ним, чтобы посмотреть, как он будет выпутываться
из этой ситуации. Может, и нам найдется чему поучиться
у хаджи? Как только люди бросились ему навстречу, хад-
жи натянул абу на голову и, закрыв лицо, забормотал:

— Господа, отойдите! Я не хочу брать греха на ду-
шу — у меня грипп. Прошу вас — отойдите. Грипп —бо-
лезнь заразная, господа. Очень благодарен вам за встречу.

И толпа, почтительно внимавшая словам хаджи, же-
лая сохранить свое здоровье и не дать возможности свято-
му человеку совершить великий грех, расступилась. Не-
сколько человек, которые доподлинно знали, сколь опасен
грипп, опередив группу желавших проводить хаджи к его
собственной машине, поспешно усадили богомольца в
такси.

Через четверть часа над пустой полутемной станцией
просвистел гудок, и паровоз с шумом сдвинул с места ме-
таллическую громаду вагонов.
ЦВЕТОЧНЫЕ ЧАСЫ

В ноуруз1 позапрошлого года я надумал, воспользовав-
шись праздничными каникулами, вместе с семьей отпра-
виться в Шираз. Побывать в этом городе мне хотелось дав-
но, поэтому уже за неделю до Нового года я постарался
закончить все неотложные дела и стал готовиться к по-
ездке.

Праздничным утром мы сели в автобус. Вы себе не
представляете, в каком восторге были дети оттого, что
вместе с отцом едут в Шираз! Я и сам пребывал в отлич-
ном расположении духа и, чтобы придать путешествию
еще большую прелесть, всю дорогу рассказывал детям об
исторических достопримечательностях этого древнего го-
рода — о 'саде Эрам, о Рокнабадском источнике, воспетом
Саади и Хафизом, о величественном Тахтэ-Джамшиде2, о
знаменитых гробницах Накше-Ростама3, базаре Вакиль...
Дети даже заспорили, куда пойти сначала: то ли к Накше-
Ростаму, то ли к Тахтэ-Джамшиду, то ли к Рокнабадскому
источнику. В конце концов они согласились, что поступят
так, как скажет отец, а я, видя, что они целиком полага-
ются на меня, важно приговаривал: «Уж я-то знаю, как
поступить. Поведу вас в самые интересные места Шира-
за! Насмотритесь всяких удивительных вещей на десять
лет вперед».

Путь наш лежал через Исфахан, но остановка там бы-
ла короткая, и город нам поглядеть не удалось. Мы только
прошлись немного, снова уселись в автобус и наконец бла-
гополучно добрались до Шираза. Было около трех часов
ночи. А поскольку я в этом городе прежде не бывал и не
нашлось никого, кто мог бы проводить нас в такой позд-
ний час в гостиницу, пришлось до утра коротать время
на автобусной станции. Спасибо еще тамошнему началь-
нику — приютил нас в своей конторе. Рано поутру я от-
правился на поиски пристанища. После долгих расспросов
мне удалось найти сравнительно недорогой, приличный

1 Ноуруз — иранский праздник Нового года (21 марта).

2 Тахтэ-Джамшид — развалины знаменитого дворца иранских
привителей, разрушенного в эпоху войн Александра Македон-
ского.

3 Накше-Ростам — местечко, где находится высеченные в ска-
лах гробницы иранских царей династии Ахеменидов.
отель, и я перевез туда детей и вещи. Мы приняли душ,
позавтракали, ребятишки принарядились, и вот мы двину-
лись н встречу долгожданным чудесам.

Так как я с Ширазом незнаком, то решил посовето-
ваться с моими дорогими соотечественниками, ширазскими
старожилами; как говорится, понадеялся, что язык до Ка-
абы доведет. Самое верное было обратиться к администра-
тору гостиницы. Я заглянул к нему в кабинет, но админи-
стратор был по горло занят устройством приезжих, нахлы-
нувших в Шираз на праздники, и мне показалось
неудобным отрывать его от дела. Мы вышли из гостини-
цы, и на улице я остановил высокого человека в
шляпе:

— Извините, ага. Мы в вашем городе впервые, при-
ехали из Тегерана па несколько дней, но мне и детям
очень хотелось бы осмотреть все достопримечательности
Шираза и увезти приятные воспоминания об этом городе.

Я был наслышан об общительном характере и искрен-
нем гостеприимстве ширазцев — и не обманулся. Мужчи-
на очень вежливо и участливо спросил:

— А у тебя, приятель, машина есть?

— Нет, — ответил я. — Мы приехали на автобусе.

— Жаль, жаль, — покачал он головой. — У нас здесь
в Ширазе много достопримечательных мест, но все они
расположены за городом. Если б у вас был свой автомо-
биль, было бы куда проще.

Тут он почесал в затылке, посмотрел по сторонам и,
как будто вспомнив что-то, спросил:

— А ты, приятель, видел цветочные часы?

— Цветочные часы? — с интересом переспросил я, по-
скольку до сих пор ничего о них не слышал.

— Ну да.

— Нет, не видел... А это далеко отсюда?

Мой собеседник увидел загоревшиеся любопытством
глаза детей, которые, как утки, тянули к нему шеи, жад-
но ловя каждое слово, и сказал:

— Нет, недалеко. Пешком дойти можно... Пройдите
по этой улице, поверните налево, справа увидите улицу,
по которой дойдите до улицы Занд — на ней и установле-
ны цветочные часы. Стоит, стоит посмотреть, ребятам они
обязательно понравятся.

Я поблагодарил его, и, взявшись за руки, мы двину-
лись в путь. По дороге я повел речь о красоте знаменитых
208
часов, об их величии и исторической роли1. Я говорил, что
они существуют еще со времен Ксеркса и великого Кира2
и составляют гордость нашей истории, что каждый, кто
приезжает в Шираз, первым делом направляется к цве-
точным часам, ну и прочее тому подобное. Так незаметно
за разговором мы дошли до цели. Посреди улицы Занд
теснилась оживленная толпа — все, как и мы, приезжие.
Эти люди встали раньше нас и раньше нас пришли к цве-
точным часам.

Мы протиснулись вперед и действительно увидели чу-
до красоты. На высокой зеленой клумбе-циферблате пе-
стрели цветы: колокольчики, анютины глазки, петуньи,
цинии... Две часовые стрелки — одна длиною примерно в
метр, а другая в полметра, и обе шириною с ладопь —
медленно двигались. Сейчас они показывали половину
одиннадцатого утра. А люди вокруг — кто раскрыв от
изумления рот, кто в удивлении разводя руками — востор-
женно качали головой, наперебой обменивались впечатле-
ниями п спорили о принципе устройства диковинных
часов.

— Интересно, как их заводят?

— А их вообще не заводят, их стрелки вращаются от
магнитных токов Земли.

— Ну и ну!

— Клянусь вашей душой!

— Нет, уважаемый, не совсем так. Хотя на первый
взгляд стрелки часов кажутся толстыми и неуклюжими и
напоминают тяжелые весла, па самом деле они легки, как
цветочный лепесток. Они сделаны из особого металла и
приходят в движение от малейшего дуновения ветерка.

— Что, их недавно построили?

— Ха, вы только послушайте его!.. Кто может в наше
время сделать такую вещь?! Соберись вместе все ученые
мира — и то не смогли бы сконструировать ничего подоб-
ного. Когда Ксеркс двинул войско на Афины и захватил
их, он взял в плен одного африканского ученого и привез
его с собой в Персию — оп-то и построил эти часы.

1 Цветочные часы на улице Занд в Ширазе установлены в
60-х годах нашего столетия.

2 Ксеркс и Кир — знаменитые правители династии Лхемеии-
дов (VI в. до н. э.);
— Аллах всемогущ! Какой же это гений, если смог
три тысячи лет назад создать такое чудо!

— Нет, три тысячи не получается, а вот две с полови-
ной — это точнее.

— Ну и что! Тоже хватит.

— А ночью часы ходят?

— Да.

— Вот это здорово!

В полдень мы вернулись в свою гостиницу. Дети, удов-
летворенные тем, что расширили свой кругозор и попол-
нили знания по древней истории, с аппетитом поели и
чуть-чуть вздремнули. После обеда мы решили продол-
жить знакомство с городом. На одном перекрестке мы
увидели полицейского, который регулировал поток машин
и людей. Уж он-то лучше всех знает город! Мы подошли
к нему и поздоровались. Он весьма почтительно ответил
на наше приветствие.

— Извините, уважаемый. Мы люди приезжие и не
знаем, куда бы. пойти, чтобы и близко было, и интересно.

Полицейский рассыпался в любезностях:

— Поверьте, когда наступает праздник, мы испыты-
ваем истинное блаженство, и прежде всего потому, что
очень радуемся гостям, посещающим наш город. Мы ду-
шой и сердцем готовы исполнить любую вашу просьбу.

Я в ответ поблагодарил его.

— У вас есть машина? — перешел к делу полицейский.

— К сожалению, нет.

— Очень жаль! — Он сочувственно покачал головой.—
Если бы у вас был личный транспорт, вы могли увидеть
много интересных мест, но и в самом городе тоже хватает
достопримечательностей. Скажите-ка, когда вы прибы-
ли? — подумав, спросил он.

— Сегодня утром.

— В таком случае вы еще пе видели цветочных часов.
Обязательно посмотрите— они понравятся и вам и детям.

Не успел я и рта раскрыть, как он окликнул своего
коллегу, шествовавшего по тротуару:

— Сеид Кямал, эй, Сеид Кямал!..

Полицейский Сеид Кямал держал в руках узелок —
похоже было, что он отдежурил и теперь идет домой. Пока
он неторопливо пересекал мостовую, наш доброжелатель
успел рассказать нам о цветочных часах, об их устройстве
и необыкновенной красоте и заключил:
— Вот сейчас я вас вместе с Сеидом Кямалом прямо
туда и направлю, чтобы вы сами убедились, какой это ше-
девр.

Сеид Кямал сначала поприветствовал своего приятеля,
затем нас.

— Этот господин прибыл с детьми из Тегерана, — по-
яснил добряк полицейский.

— Добро пожаловать. Все мы к вашим услугам.

— Благодарю вас, — раскланялся я.

— Они хотят посмотреть на цветочные часы, — про-
должал наш знакомый. — Самому-то мне с поста отлучать-
ся никак нельзя, так что ты не сочти за труд, проводи их
туда, а потом пойдешь домой.

Видя, как решительно действует постовой и как иск-
ренне хочет услужить Сеид Кямал, нам было просто не-
прилично отказываться. Мы распрощались с регулиров-
щиком и двинулись вслед за Сеидом Кямалом. Ласково
держа за руку одного из моих детей, он довел нас до толпы
возле цветочных часов, откланялся и удалился.

Выхода не было. Раз уж мы вновь оказались здесь,
ничего не оставалось, как еще раз полюбоваться цветоч-
ными часами. Пробились сквозь толпу, услышали все те
же разглагольствования и споры.

— Мы утром уже видели эти часы, — захныкали де-
ти, — а ты нас опять сюда привел. Сам обещал сводить к
Тахтэ-Джамшиду и Накше-Ростаму, к источнику Рокна-
бад и...

— Ну ничего, — ответил я. — Поедем туда завтра ут-
ром. Вы ведь видели, как приветливо разговаривал с нами
полицейский? Не мог же я обойтись с ним как последний
хам!

И я заговорил о правилах хорошего тона, о пользе вос-
питания и образования, а потом принялся перечислять на-
звания всех цветов на пестрой клумбе... Так мы провели
время до шести часов.

— Ну, на сегодня хватит, — сказал я. — Мы устали.
Пойдем в гостиницу, отдохнем, а завтра с утра отправим-
ся осматривать достопримечательности.

На следующий день спозаранку я пошел к админист-
ратору и поделился с ним своими заботами.

— Аллах свидетель, мы не имеем возможности предо-
ставить вам транспорт, — сказал он. — Ав общественном
транспорте вам с детьми будет тяжело. На праздники в
Шираз нахлынуло много туристов, регулярного расписа-
ния движения нет, дороги разбитые, пыльные. Конечно,
можно бы взять такси, но, во-первых, это обойдется вам
недешево, а во-вторых, ширазские такси не выезжают за
городскую черту. Мне думается, лучше вам по самому го-
роду побродить... Вы видели цветочные часы?..

-- Да, видели, — отмахнулся я.—А вот объясните
мне, пожалуйста, Рокнабадский источник далеко отсюда?

— Нет, — ответил он, — не очень. Если дети любят
ходить пешком, то это, можно сказать, рядом. За Коран-
скими воротами, немного пройдете, а там уж рукой по-
дать.

Я кинулся к себе в номер:

— Дети, одевайтесь! Отправляемся к Рокнабадскому
источнику!

Обрадованные дети оделись, и мы, расспрашивая
встречных, вскоре добрались до Коранских ворот. Что и
говорить, ворота эти сами по себе интересны, но дети-то
все время думали о Рокнабадском источнике. Мы шли под
палящим солнцем. Навстречу нам попался старик с двумя
осликами, нагруженными картошкой, луком и зеленью.

— Добрый день, дедушка, — поклонился я. — Скажи-
те, далеко ли еще до Рокпабада?

— Да неужто ты, приятель, пешком туда собрался? —
с удивлением и нескрываемой жалостью спросил старик.

— Но, говорят, это близко...

— Ты, приятель, видать, нездешний, — покачал он го-
ловой.

— Да, мы приехали из Тегерана.

— Так и скажи. Разве детям под силу идти до Рокна-
бада пешком? Я, приятель, не позволю тебе совершить
такое безумие. У детей будет солнечный удар.

— Но мне хотелось, чтобы дети совершили прогулку,
осмотрели достопримечательности...

Старик наклонился, бережно поднял на руки моего
младшего сына, усадил его па одного ослика, а двух дру-
гих — на второго и двинулся к городу.

— Ступай за мной, приятель, — приказал он. — Я по-
кажу тебе место куда интереснее. И зачем тебе под па-
лящим солнцем тащиться в Рокнабад? Клад, что ли,
там ты отыскать надеешься? Только детей загубишь в та-
кой зной.

Так мы— дети на осликах, а я и старик пешком — вер-
нулись назад в город. Пройдя некоторое расстояние, я за-
метил, что дома, ограды и деревья по обеим сторонам тро-
туара мне как будто знакомы...

— Что это за улица? — спросил я у старика.

— Это улица Занд, — отвечал он. — Сейчас я покажу
детям цветочные часы, они просто умрут от восторга.

В глазах у меня потемнело, сердце бешено заколоти-
лось, я уже готов был остановить старика, по спохватил-
ся, что это будет невежливо. Он сделал нам столько доб-
ра, усадил детишек «а осликов... Все мои объяснения бу-
дут явно не к месту.

Возле цветочных часов старик помог детям слезть с ос-
ликов и уехал. Снова все те же цветочные часы! Да что же
это такое! Что за глупое положение! Чего хотят от меня и
моих детей эти цветочные часы? Но выхода не было.
Я взял себя в руки и, стараясь не обращать внимания на
недовольную воркотню детей, снова стал рассказывать им
об истории этих часов и памятниках старины, потом на-
помнил, как здорово они покатались на осликах. А потом
мы вернулись в гостиницу. На осмотр Шираза у нас оста-
вался всего один день, но из страха перед цветочными
часами я не отважился после обеда выйти на улицу, а вни-
мание детей отвлек мороженым и ширазскими сладостями.

На следующее утро мы вышли из гостиницы с твердой
решимостью посетить наконец памятные места Шираза.
По счастливой случайности, не пройдя и пятидесяти ша-
гов, я встретил своего тегеранского приятеля. Оп ехал на
собственной машине. Я обрадовался и помахал ему. Оп
притормозил. Я обнял его, раскланялся с его женой и до-
черью. Начались расспросы:

— Куда вы идете?

— Осматриваем город.

— Тогда полезайте в машину. Ведь вы пешком?

- Да.

— Так не мешкайте.

В машине нас было много, но мы весело устроились
на коленях друг у друга.

— Как жаль, что вчера вас не было с нами, — загово-
рил мой приятель, разворачиваясь. — Мы ездили в Тахтэ-
Джамшид, Накше-Ростам, к источнику Рокнабад, в при-
городы Шираза. Поистине величественное зрелище! Сколь-
ко впечатлений!.. Диву даешься! Порталы Тахтэ-Джамши-
да, храм огня в Накше-Ростаме! Потрясающе! Клянусь,
это нечто невообразимое. Да ты ведь и сам видел все это!

— К сожалению, нет. Нам очень хотелось бы посмот-
реть, но...

— Вот досада, мы вчера уже побывали там, не то по-
ехали бы вместе. А вообще-то ничего особенного: несколь-
ко колонн, мраморные осколки. К тому же ужасная до-
рога — далеко, пыльно. Зато сейчас поедем вместе к цве-
точным часам. Говорят, штука чрезвычайно оригиналь-
ная.

За что же сыплются на меня эти напасти?! Что я на-
творил? Право, проклятые часы построены в Ширазе спе-
циально, чтобы мучить меня и моих детей.

— Дорогой мой, мы уже видели цветочные часы.

— Ну ничего, еще раз посмотрите.

И снова мы у цветочных часов, снова толпа зевак
окружает их плотным кольцом, снова мужчины, женщи-
ны, старики и старухи фотографируют их и обсуждают,
как они ходят... В одиннадцать часов мы уже вернулись в
гостиницу. После обеда я сказал детям:

— Одевайтесь! Сегодня у нас целый день, пойдемте
погуляем, посмотрим интересные места, а заодно купим
гостинцев, чтобы вернуться домой не с пустыми руками.

— Вы идите, а я останусь, — глотая слезы, с горечью
сказал мой старший сын.

— Почему?

— Я уже видел цветочные часы и больше не желаю на
них смотреть.

— Никто и не собирается тебя туда вести.

— Не пойду я.

— Ну и ладно, оставайся, а мы уходим.

Мы вышли из отеля, и я предложил сходить па базар
Вакиль — купить подарки и заодно осмотреть этот памят-
ник старины. Но как к нему пройти? С этим вопросом я
обратился к проходившей мимо пожилой паре.

— Идите прямо. Дойдете до перекрестка, сверните на-
право, в переулок. Пройдя его, окажетесь на улице Занд.
В центре ее стоят часы, известные под названием цветоч-
ных. Кого бы вы пи спросили, все вам скажут. Дойдя до
этих часов...

Я не слышал дальнейших объяснений... В груди у ме-
ня заныло, и я увидел, как пелена слез заволокла глаза
моих детей. Я прислонился к стене и из последних сил
прошептал:
— Большое спасибо. Дальше я сам знаю.

От посещения базара Вакиль мы отказались и верну-
лись в гостиницу, а на другое утро, в девять часов, уже
сидели в автобусе, идущем в Тегеран. Проехав две оста-
новки, я обратил внимание на сидевшую перед нами пару.
По всему видно было, что это молодожены, у которых еще
не кончился медовый месяц. Они сидели обнявшись и с
интересом разглядывали что-то. Это разожгло мое любо-
пытство. Я вытянул шею и увидел, что в руках у молодо-
женов фотографии, запечатлевшие их пребывание в Ши-
разе.

— Посмотри, — щебетала молодая дама. — Это ты с
тетушкой Ахтар стоишь по ту сторону цветочных часов.
А здесь мы вместе с тобой стоим возле самого ци-
ферблата...

У меня застучало в висках. Кровь прилила к голове.
В изнеможении я откинулся на спинку кресла и, глядя в
окно, стал считать телеграфные столбы.

В десять утра на следующий день, то есть в последний
день новогодних каникул, наш автобус прибыл в Тегеран.
Мы с трудом отыскали такси.

— Возвращаетесь из путешествия? — осведомился шо-
фер. — Где же вы были?

— В Шираз ездили.

— Я тоже в прошлом году был в Ширазе. Очень кра-
сивый город, не правда ли?

— Совершенно с вами согласен.

— Выг наверное, все там повидали?

— Да, почти все.

— И цветочные часы видели?

У меня на шее вздулись жилы. Изо всех сил сдержи-
ваясь, чтобы пе вцепиться бедному шоферу в глотку, я
сквозь зубы процедил:

— К сожалению, нет.

Он сокрушенно покачал головой и, затормозив перед
светофором на перекрестке улицы Тахтэ-Джамшид, ска-
зал:

— Обидно... Чтобы человек побывал в Ширазе и не
сходил поглядеть па цветочные часы! Надо же быть таким
нелюбознательным!
Эбрахим Рахбар

ОБИДА

Для служащих банка были организованы 15-дпевпые
курсы операторов ЭВМ. От их отдела рекомендовали его.
Он работал в банке уже два с половиной года. После окон-
чания школы получил освобождение от воинской повинно-
сти — повезло в жеребьевке. Потом прошел по конкурсу
на работу в банк. На службе у него все обстояло благопо-
лучно. Но как-то раз к нему зашел шеф, сел рядом, по-
просил, чтобы принесли чай, и, немного побеседовав о том
о сем, с участием заметил: «Вам непременно надо расти,
вы не должны оставаться рядовым работником». До сих
пор он ни о чем таком даже не задумывался. И теперь ло-
мал голову: что имел в виду шеф? Ведь неспроста же за-
вел он этот разговор. Но сколько ни гадал, так и не мог
понять, что от него требуется. Он всегда старался выпол-
нять свои обязанности добросовестно, но, может быть, что-
нибудь делал не так, допускал ошибки? И шеф таким об-
разом намекал на это? А вот теперь эти курсы.

Приближались праздники. Стояла холодная погода.
Занятия начинались в три часа. Окна класса, большой
длинной комнаты на втором этаже, выходили на улицу.
Сверху была видна мостовая, соседние дома, деревья.

Компьютеры были поставлены в пять рядов, по три в
каждом. Преподавали на курсах две женщины: одна —
иранка, молоденькая, высокая, очень симпатичная, дру-
гая — иностранка. Он это сразу понял, как только она
заговорила. Она знала персидский хорошо, но говорила
как-то заученно правильно, часто некстати делала паузы.

На вид ей было лет сорок, двигалась она быстро,
по-девичьи порывисто. Позже выяснилось, что она не
замужем: преподавательница-иранка называла ее «мисс».
Мисс Ламберт.
У мисс были мясистые, одутловатые щеки. Гладкие
светлые волосы казались неживыми: так неподвижно они
лежали. Вблизи можно было разглядеть седину. На заня-
тия она всегда ходила в одном и том же.

Иранка обучала их начальным операциям в работе на
ЭВМ.

Она была немногословна, но на вопросы отвечала охот-
но и подробно. Держалась приветливо, дружелюбно. Когда
кто-то уставал, она ненадолго отвлекалась, рассказывала
о чем-нибудь постороннем, давая возможность отдохнуть.

Он не решился бы заговорить с ней. Но тем не менее
спрашивал себя: «Неужели возможно, чтобы я ей понра-
вился?» Он не осмеливался попытать счастья и не позво-
лял себе надеяться.

Как-то раз выдался теплый день. Она сняла жакет.
На ней была черная юбка и голубая трикотажная кофточ-
ка с короткими рукавами. Все взгляды скользили по ее
голым рукам. Она делала вид, что не замечает. Прошло
минут пятнадцать. Ни к кому не обращаясь, она сказала:
«Как здесь холодно», подошла к батарее, погрела руки и
накинула жакет. От него не укрылись ее скромность и
такт.

Старшим преподавателем была мисс Ламберт. Свое де-
ло англичанка знала до тонкостей. Она прекрасно разби-
ралась во внутреннем устройстве машины. Если компью-
тер выдавал неверные ответы или начинал барахлить, опа
безошибочно определяла, в чем причина помех. Мисс
Ламберт была пунктуальна, входила в класс вместе с
иранкой всегда вовремя, минута в минуту. Если кто-то
опаздывал, она не допускала его к занятиям.

На ее уроках стояла гробовая тишина. Разговаривать
друг с другом запрещалось. На первом занятии кто-то,
устав, поднялся и подошел к окну выкурить сигарету.
Мисс Ламберт раздраженно потребовала: «Немедленно
сядьте на место».

Иранка мягко предупредила каждого в отдельности:
«Не вставайте со своих мест, сами видите — мисс Ламберт
это не нравится». С того дня, если кто-то хотел покурить
или выйти, он должен был, как школьник, поднимать руку
и просить разрешения.

Курить в классе запрещалось. Атмосфера на занятиях
мисс Ламберт была напряженная. Все они чувствовали
себя подавленно. Он ощущал это особенно остро и после
занятий возвращался домой усталым и разбитым. Дни,
когда надо было идти на курсы, он не любил.

Как-то раз, уже собираясь уходить, он из окна кори-
дора в неясном свете сумерек увидел зеленые верхушки
сосен. Там среди деревьев все дышало давно забытым,
утраченным покоем. Он решил, что будет любоваться
этим мирным пейзажем каждый день, но потом все забы-
вал об этом.

Однажды мисс Ламберт подошла к нему и некоторое
время наблюдала, как он работает. Он нажал не ту кноп-
ку. Опа рассердилась:

— Что это такое? — и, сделав паузу, продолжила: —
Я же вам объясняла. — Ее лицо и шея побагровели.

— Я ошибся.

Мисс Ламберт молча пристально смотрела на него.

— Да тут и ребенку ясно! — раздраженно сказала
она.

Он нахмурился:

— Вы напрасно сердитесь. А то, что вы сейчас сказа-
ли, — нехорошо.

— А что я такого сказала?

— Нехорошо так говорить, — повторил он.

Мисс Ламберт, багровая от ярости, молча отошла к
другому столу. Иранка слышала их разговор. Тихонько,
чтобы не привлекать внимания, она подошла к нему, по-
стояла рядом, делая вид, что наблюдает за его работой.
Потом негромко сказала:

— Не надо так держаться с мисс Ламберт. Разве вы
хотите, чтобы вас уволили? У вас же могут быть неприят-
ности.

А он все еще чувствовал себя оскорбленным словами
мисс Ламберт. Ему хотелось сказать, что он ни в чем не
виноват, но он промолчал, решив, что такой ответ может
обидеть девушку. А она так добра к нему. Он даже не ос-
мелился поднять глаза и посмотреть на нее. Только в го-
лове у него стучало: «Так, значит, возможно?»

Прошло несколько дней. На очередном занятии он об-
ратился к мисс Ламберт:

— Вы уже три дня не давали мне нового задания.

Мисс Ламберт удивленно посмотрела на него:

— Я сама знаю. — Пауза.—Дам, когда сочту нужным.

Настал последний день, день экзамена. Когда мисс
Ламберт подошла к нему, он сказал:
— Мисс Ламберт, сегодня последний день, а вы мне
до сих пор не объяснили, как работать вот с этими тремя
кнопками.

На этот раз мисс Ламберт смотрела на него долго, с не-
доумением. Он было подумал, что она собирается улыб-
нуться, но она не улыбалась. Лицо ее медленно покрыва-
лось краской.

— Я объяснила вам все до конца. — Пауза. Липо и
шея у нее были пунцовыми. — Вам солгать ничего не сто-
ит! — Снова пауза. — Мы же никогда не лжем! Никогда. —
И она энергично помахала рукой у него перед носом,
словно подкрепляя этим свои слова.

На этот раз их разговор слышали многие. Он поискал
глазами преподавателышцу-иранку. Ему хотелось, чтобы
она подошла к нему, как тогда, сказала что-нибудь в уте-
шение. Если бы только она подошла, он бы сразу успоко-
ился. Она стояла далеко, но смотрела на пего. Ее взгляд,
казалось, упрекал: «Опять вы спорите с мисс Ламберт.
Разве вы хотите, чтобы вас уволили?» Если бы она подо-
шла, он сказал бы ей, что не виноват.

Он видел, что остальные работают с этими тремя кноп-
ками, а сам продолжал выполнять старые задания, решив,
что после занятий попросит кого-нибудь объяснить все до
конца.

Экзамен проходил следующим образом: мисс Ламберт
давала каждому ряд чисел и записывала время начала и
конца работы, затем количество обработанных чисел она
делила на время, выясняя таким образом, сколько чисел в
минуту экзаменующийся закладывает в компьютер.

Он кончил работать. Мисс Ламберт вынула лист из
компьютера и начала считать. Он мысленно считал вместо
с ней. Она записала результат. Он взглянул на цифру и
сказал:

— Простите, но, по-моему, вы допустили ошибку.

Мисс Ламберт сначала вроде бы не обратила внимания
на его слова. Но через мгновение подняла голову и по-
смотрела на него.

— Считайте сами. — И протянула ему бумагу.

Он видел, что губы ее дрожат, лицо наливается крас-
кой. Он хотел сказать: «Не стоит, не надо», но было уже
поздно. Взял лист у нее из рук и стал считать.

— Вы, очевидно, надеетесь, что я приму от вас день-
ги и поставлю хорошую оценку. Для иранцев это в поряд-
ке вещей, но на мой счет вы заблуждаетесь, — прошипела
мисс Ламберт. Она выхватила у него из рук лист бумаги
и разорвала его пополам, потом еще и еще. Бросила клоч-
ки на стол и победно взглянула на него.

Он горько улыбнулся.

— Ну что, теперь вы довольны, надеюсь, — неприяз-
ненно скривив губы, сказала мисс Ламберт. — Мне по
крайней мере ясно, какую оценку вам поставить.

Все затаив дыхание ждали, что будет. Многие не осме-
ливались поднять глаза. Лишь кое-кто наблюдал украдкой.

Преподавательница-иранка стояла у окна, скрестив
руки па груди. Было непонятно, куда она смотрит. Но да-
же если она смотрела в его сторону, сейчас это уже не име-
ло значения. Чем она могла ему теперь помочь?

Лицо у него пылало. Он с горечью и негодованием ду-
мал: «По какому праву она так унижает людей? Чем она
лучше других? Тем, что разбирается в компьютерах?»

Мысленно он твердил, что должен требовать справед-
ливости, протестовать, но не находил в себе сил. Он боял-
ся, что не сможет сдержаться, взорвется— скажут, что он
обезумел, что он вообще сумасшедший. И потом, доказы-
вал он себе, какая от этого польза, чего он добьется? Банк,
конечно, будет на стороне мисс Ламберт, никто и пе по-
думает за него заступиться. Теперь его наверняка уволят.

Кивнув на прощание девушке, он вышел. Она грустно
улыбнулась в ответ.

Кто-то из сослуживцев сочувственно сказал ему вслед:
«Да, нехорошо получилось». Он не ответил. Его перепол-
няли горечь и обида.

Вечер был холодный. Тускло светили фонари. То, что
произошло, с каждой минутой казалось ему все более
ужасным, непоправимым.

Он чувствовал себя усталым и разбитым. Тело ныло.
Его лихорадило. Вся его смелость, вера в справедливость,
уверенность в себе растаяли, от них не осталось и следа.
Он был, как никогда, одинок и очень несчастен.

В голове у него не укладывалось, как все это могло с
ним случиться. Улица казалась ему мрачным, нелепым на-
громождением домов, хаотическим скопищем людей. Как
все эти люди могут разговаривать друг с другом, мирно
идти рядом, верить друг другу, когда мир полон зла и не-
справедливости? !
ОЖИДАНИЕ ЛЮБВИ

Есть не хотелось. Сина позавтракал по привычке, в ос-
новном для того, чтобы позже, на работе, не сосало под
ложечкой. Он торопился. На улице шел дождь. Он вернул-*
ся в дом, поднялся по лестнице. Мать вопросительно по-
смотрела на него.

Сина сказал, что забыл зонт.

— В этих квартирах никогда и не поймешь, что на бе-
лом свете делается. С ума можно сойти, — проворчала
мать. Сина взял зонт и спустился вниз.

Выйдя на улицу, он раскрыл его, перешел на другую
сторону и стал ждать. На душе было скверно — дождь тут
ни при чем; дождь ли, солнце, на душе всегда бывало
скйерно, когда он шел на службу. И зачем только он туда
идет? Не идти? А что тогда?

Вода бежала по асфальту, смывая уличную грязь, и
стекала в арыки у тротуаров. Проезжали машины, раз-
брызгивая воду в разные стороны. Брызги попали ему на
костюм, оставив пятна. Прохожие шли, раскрыв зонты.
Те, у кого не было зонтов, бежали.

Рядом остановилось такси. Ему было по пути с пасса-
жирами, он сел.

Сина работал в одной комнате с Матином. На их сто-
лах были аккуратно разложены папки, конверты, стопки
бумаги. На подставках чернильных приборов в бездейст-
вии стояли ручки перьями вниз. Матип всегда приходил
раньше. Он и его жена Нахид — она работала в этом же
учреждении, но в другом отделе — приезжали на служеб-
ном автобусе. Им это было удобно: автобус проходил мимо
их дома.

С зонта капала вода. Сина повесил его на вешалку.

— Ну и дождичек, — сказал Матин.

— Да, но зато хорошо. — Сина вздохнул.

— Чего тут хорошего? В такой ливень никуда и не
выберешься.

Сине спорить не хотелось. Бессмысленно было объяс-
нять Матину, что он любит дождь, его свежую, живитель-
ную влагу. «Интересно, куда бы это он выбрался, если бы
не дождь?» — лениво подумал Сина.

— Да это я просто так, — сказал он вслух, подавляя
в себе досаду.
В кабинете царили безупречный порядок, чистота. Но
они наводили тоску. На душе у Сины по-прежнему было
скверно. На работе он постоянно ощущал беспричинную
усталость.

Иногда и Матин тоже невольно задумывался о том,
как скучно, неинтересно они живут, как пусто, бессмыс-
ленно проходят годы. Ему казалось, что его жизнь покры-
вается слоем серой, душной пыли. Он оглядывался назад
на прожитое и кусал губы. В такие минуты у него выры-
вались горькие жалобы, выплескивалась досада. Впрочем,
успокаивая себя, он тут же заявлял, что такова жизнь и
ничего тут не поделаешь.

Матин нажал на кнопку звонка. Появился посыльный.
Матин попросил его принести чай и печенье. Когда по-
сыльный ушел, он сказал:

— Вчера поздно вернулся домой, а сегодня проспал и
поехал на работу, даже не позавтракав. — Помолчав, до-
бавил:— А что остается делать-то? Только и развлечений,
что слегка кутнуть раз в неделю.

Допив чай, Матин закурил. Впереди был длинный день.
Из-за окна слышался неясный, приглушенный шум дож-
дя, и от этого в комнате делалось еще тоскливей.

— Как мать? — спросил Матин.

— В общем-то, неплохо. Как всегда, жалуется, что це-
лыми днями одна да одна. Говорит, ей бы на старости лет
детей понянчить.

— Да, кстати, я уже давно собирался тебе кое-что рас-
сказать, но все забывал. Моя кузина в тебя влюблена.

— Твоя кузина? Это кто же?

— Дочь моей тетки, вот кто, — улыбнулся Матин.

— Интересно, как она умудрилась в меня влюбиться?

— Очень просто, она видела тебя у нас.

— А откуда ты об этом знаешь?

— Нахид сказала, что она все время о тебе спраши-
вает.

Дождь лил и лил. Сина смотрел в окно. Потом поднял-
ся и вышел на балкон. Воздух был влажный, свежий, вея-
ло лесной прохладой. Дождь был сильнее, чем казалось из
комнаты. На неровной крыше дома напротив собралось
много воды. Капли дождя барабанили по лужицам, и кро-
шечные лунки на поверхности воды то появлялись, то ис-
чезали, расходясь кругами. Под усыпляюще-монотонный
шум хотелось забыть обо всем. На душе становилось чище
222
и спокойнее, как будто дождем смывало все дурное и не-
нужное. Ему хотелось побродить под дождем, но он с тос-
кой вспомнил, что рабочий день только начинался. Он
обязан отбывать эту нелепую повинность и не имеет права
отлучиться ни на минуту, хотя делать ему, как обычно,
нечего. Если изредка они с Матином и занимались чем-ни-
будь, то только чтобы убить время. Но опоздать на работу
на пятнадцать минут или уйти на полчаса считалось
недопустимым, непростительным нарушением. Для чего,
спрашивается, он учился? Неужели затем, чтобы стать
никчемный бездельником? Иногда ему становилось стыд-
но за себя. Он надоел сам себе, устал от бесконечной
праздности. Он не мог найти применение своим способно-
стям. Ему уже двадцать восемь, а что он такое? Ни цели,
ни стремлений. Мать и та по-своему чувствовала что-то
неладное. Она иногда говорила ему: «Ну что же это у нас
жизнь какая-то невеселая. Ты все тоскуешь, ходишь
мрачный. Ты бы, сынок, пошел куда-нибудь, повесе-
лился».

— Ишь как барабанит, — донесся из глубины комна-
ты голос Матина. Сина оторвался от своих мыслей, обер-
нулся.

- Да.

Матин тоже вышел на балкон, встал рядом.

— Как зовут твою кузину?

— Талаат.

— Она работает?

— Да. Учительница. Как-то зимой Нахид увидела, что
она вяжет мужские перчатки, и спросила: «Кому это ты
вяжешь?» Та смутилась. «Просто так, — говорит, — ни-
кому».

— Опа ведь не подозревает, что я что-то знаю. Впро-
чем, если бы ты не сказал, мне бы и в голову не пришло.

— Она уверена, что и мы ни о чем не догадываемся,
но сама, наверное, мечтает, надеется, а?

Сина помолчал, потом спросил:

— Ты меня случайно не разыгрываешь?

— С чего ты взял? Ни в коем случае.

— Ведь разыгрываешь, а?

— Клянусь, нет. Правда.

Часов в десять к ним зашел Кавами, сослуживец из
соседней комнаты.

— Привет! Ну, что новенького?
— Ничего, — ответил Матин и, позвонив, чтобы при-
несли чаю, достал коробку печенья. — Угощайся.

Набив рот печеньем, Кавами спросил:

— Смотрели позавчера телевизор?

— Я смотрел, — сказал Матин. У Сины был телевизор,
но включал он его редко: было неинтересно.

— Как ты думаешь, — продолжал Кавами, — чем тот
фильм кончится? Кто на ком женится?

— Хаджи Садек, отец Садек-заде, женится на тетке
Сафара, отбив ее у старосты. Староста свою младшую доч-
ку ни за что за Сафара не отдаст, у того ведь ни гроша.
Скорее всего, ее выдадут за Садек-заде.

— Ничего подобного, — решительно возразил Кава-
ми, — Сафар все-таки женится на дочке старосты, а сам
староста — на тетке Сафара. А старшую дочь — ну, пом-
нишь, старая дева — староста выдаст за Садек-заде. Так
что один Хаджи Садек останется ни с чем. Но они, навер-
ное, еще одну героиню придумают — так всегда делает-
ся, — на ней-то он и женится, и в конце концов все, как
обычно, устроится к общему удовольствию. Вчера у нас
зашла об этом речь, и все со мной согласились.

Матин и Кавами продолжали с жаром обсуждать пери-
петии сюжета.

Сина фильма не видел, слушать ему было скучно. Он
вдруг почувствовал себя одиноко, ему захотелось уйти. Он
подумал, что лучше сходить в туалет — бесконечные чае-
пития давали себя знать. Чтобы убить время и хоть чем-
нибудь заняться, сотрудники чуть ли не силой заставляли
себя пить чай по нескольку раз на день.

Сина вышел; Кавами, кивнув ему вслед, покрутил у
виска пальцем и заметил:

— Он немного с приветом, да?

— Да нет, — ответил Матин, — просто замкнутый.

Когда Сина вернулся, Кавами в комнате уже не было.

До обеда все шло как обычно. К ним то и дело захо-
дили сослуживцы. Они в свою очередь заглядывали в со-
седние кабинеты. Посыльный ходил из кабинета в каби-
нет, разнося чай и бумаги. Сина со смутным беспокойством
ждал, когда же кончится этот бесконечный рабочий день
и он вырвется из ненавистной комнаты. Правда, он не
представлял себе, куда пойдет, что будет искать. Но ясно
понимал одно: нынешняя его жизнь — не такая, как нуж-
но, такой жизни он не хотел, не хочет. Он со страхом
сознавал, что в этом сером, куцем, никчемном существо-
вании теряет себя.

В полдень дождь прекратился. Наступил обеденный
перерыв, рабочий день перевалил за половину. Служащие
на час покидали свои кабинеты, спускались вниз, в сто-
ловую, усаживались за длинные столы. В их ежедневной
рутине обеденный перерыв был долгожданным событием.

Матин вышел из кабинета пораньше, чтобы зайти за
Нахид. Когда Сина спустился в столовую, они уже сиде-
ли за столом. Сина поздоровался с Нахид и присоединил-
ся к ним. Нахид говорила мужу:

— Ты знаешь, во сколько Бадри это обошлось? Она
лежала в больнице в Кермане. С нее взяли две тысячи во-
семьсот туманов. Это не считая всяких дополнительных
расходов. А она, между прочим, работает там анестезиоло-
гом. Так что за наркоз и тому подобное ей платить не
пришлось. А ты помнишь, что нам устроили, когда я ро-
жала Марьям? Стыдно вспомнить.

Нахид получала меньше мужа, денег им вечно не
хватало, они часто брали в долг. Матин каждое первое
число занимал у Сины деньги, а в конце месяца возвра-
щал.

Кто-то из сидевших напротив, улыбаясь, сказал:

— Нахид-ханум, что это вы там вдалбливаете бедняге
Матину?

— Ничего, — нахмурилась Нахид, по через минуту
снова спокойно продолжала: — Мои-то роды обошлись в
четыреста туманов... Опи назвали девочку Шила. Сфото-
графировали, когда ей был один день, представляешь?
Брат отвез пленку в Тегеран, решили, пусть уж все сдела-
ют как следует. В Кермане еще не известно, как цветную
проявят. А там уж — наверняка. Брат заходил к нам вче-
ра, показывал фотографии, прелесть! Жаль, тебя не бы-
ло. — Потом прибавила, будто припомнив что-то: — Веч-
но тебя дома не бывает. — В голосе ее послышалось раз-
дражение.

Сина спросил:

— Нахид-ханум, это у них первый ребенок?

— Второй. — Не прекращая говорить, она принялась
за еду. — Ты только подумай, ребенка в первый же день
сфотографировали. Господи, я всегда так хотела, чтобы
и мы снимали пашу Марьям каждый месяц, карточки хра-
нили в альбоме, а когда девочка подрастет, показали бы
ей. Ах, да что говорить безтолку, от тебя разве дождешь-
ся? — Она вздохнула и посмотрела на Матина. Он был
всецело поглощен едой и жену не слушал. Нахид толкну-
ла его в бок. — Да очнись ты, я ж с тобой разговариваю.

От толчка Матин слегка качнулся, и из ложки, кото-
рую он нес ко рту, просыпался рис. Матин укоризненно
покачал головой.

Нахид обиженно замолчала. В столовой было шумно.
Гам голосов, звяканье посуды сливались в мерный гул.

— Давай после обеда немного прогуляемся, — предло-
жил Матин жене. Он заметил наконец, что она злится, и
теперь старался загладить свою вину.

— Нет, — хмурясь ответила Нахид.

— Почему?

— Я не могу.

— Но почему?

— Мне некогда! — Она повысила голос. На них стали
оборачиваться. Матин натянуто улыбался. Кончив есть,
Нахид встала из-за стола и ушла, не говоря ни слова.

— Пойдем пройдемся, время у нас есть, — предложил
Матин.

На улице было пусто и тихо. У тротуара стояли маши-
ны. Тучи понемногу рассеивались. Сквозь них пробивался
неяркий солнечный свет. Тени от деревьев постепенно ста-
новились отчетливей.

Сина спросил:

— А кто такая Бадри?

— Сестра Нахид.

— Ты был влюблен в Нахид?

Матин задумался, как будто пытаясь что-то припом-
нить.

— Может быть, не знаю, — сказал он наконец.

Сипа снова заговорил:

— А все-таки признайся, историю с кузиной ты вы-
думал от начала до конца.

— Заладил: «выдумал, разыгрываешь»! Говорю тебе,
чистая правда. — Матин устало махнул рукой.

Сина ничего не ответил, опустил голову и смотрел под
ноги. Асфальт постепенно высыхал. Улица после дождя
казалась ослепительно чистой. «Значит, на свете сущест-
вует человек, который меня любит», — вдруг подумал
Сина.

Возвращаясь на работу, они больше не разговаривали.
Сина сел за стол и тут же понял, что больше пи минуты
не может здесь находиться. Но что поделаешь, до конца
рабочего дня было далеко. Прошло еще пятнадцать минут.
Нет, какая нелепость сидеть здесь, бесцельно теряя время,
не ударяя палец о палец.

Сина поднялся, взял зонт.

— Я пойду.

— Куда? — спросил Матин.

— Не знаю.

Сина вышел из комнаты.

Начальнику он сказал, что ему необходимо уйти.

— А что случилось? — удивленно спросил шеф.

Сина был возбужден, испытывал странное ощущение,
как будто все это происходит не с ним, как будто за него
действует и говорит кто-то другой.

— У меня болит голова, — подавляя раздражение, ска-
зал он первое, что пришло на ум. А готова и в самом деле
болела. Шеф нахмурился, но молча кивнул.

Сина вышел на улицу, взял такси, назвал площадь на
окраине. На площади было шумно, многолюдно. Все во-
круг куда-то торопились. Сина вылез из такси и сел в ав-
тобус. Вскоре город остался позади. Сначала по обеим
сторонам дороги мелькали небольшие лавки, неказистые,
уродливые дома. Дальше пошли незаконченные построй-
ки — нагромождение железа, кирпича, цемента. Видны
были и комнаты с низкими потолками, тонкими стенами —
казалось, это временные жилища, которые вот-вот снесут
и на их месте построят новые дома.

Пейзаж постепенно менялся. Скоро Сина увидел цепь
изрезанных лощинами холмов, сгрудившихся, как стадо
овец. Вдалеке тонкой прерывистой линией тянулись поля.
Дальше, насколько хватал глаз, открывался вид на зеле-
ные тенистые берега реки Джаджурд. Река текла вдоль
извилистого ущелья и исчезала у самого подножия горно-
го хребта.

Сина вышел из автобуса. Спустился в ущелье. Небо
было чистое, ясное. Ущелье пронизывал яркий солнечный
свет. Все кругом цвело, обласканное солнечным теплом.
Река скрывалась за стволами берез и тополей. Сина про-
шел между деревьями. Поднялся на небольшую естествен-
ную террасу, круто выступавшую над берегом, присел па
камень. Внизу бурлила река. Ее шум звучал нескончаемой
завораживающей мелодией. Отсюда было видно, как в са-
ду неподалеку розовеют в лучах солнца цветы персика. Его
взгляд упал на усыпанное красными цветами гранатовое
деревце. Молодое, нежное, оно росло прямо между камня-
ми. Сина стал спускаться. Ногой он зацепился за зонт. Зонт
заскользил вниз. Сина проводил его взглядом, увидел, как
он докатился до берега и остался лежать па темпом речном
песке у самой воды. При мысли о том, что завтра надо
снова идти на службу, он с отвращением поморщился. Но
сейчас же прогнал прочь хандру. Голова больше не боле-
ла. Он как будто очнулся от дурного сна. Мир вокруг был
полон праздничных красок. Сина вдруг почувствовал в се-
бе небывалую силу. Он будет работать, делать нужное, по-
лезное дело. Ему захотелось, чтобы все, кого он любил,
были сейчас здесь, рядом. Он поделился бы с ними своей
радостью. Они будут вместе и непременно — он твердо в
это верил — добьются всего, чего хотят. Сина улыбался
счастливой улыбкой. Он знал, что теперь в его сердце жи-
ла любовь к этому миру, ко всему сущему в нем, к неиз-
вестной девушке, полюбившей его. Жизнь вновь обретала
смысл.
Махшид Амиршахи

СКВОЗЬ ТУМАН УЩЕЛЬЯ И ДОРОЖНУЮ пыль...

По обе стороны дороги до самого горизонта тянулись
мягко очерченные зеленые холмы, густо поросшие деревь-
ями. Вершины холмов прятались в тумане. Туман уступа-
ми спускался меж холмов в ущелье, и казалось, что из
ущелья вьется полупрозрачная стеклянная лестница, ве-
дущая прямо на небо. Воздух чист, ветерок несет све-
жесть, дорога пустынна.

Женщину радовала красота вокруг и погожий день —
на душе у нее было легко и спокойно. Она махала рукой
ребятишкам, продававшим па обочине малину и веники,
улыбалась хмурым прохожим.

У него сейчас тоже, конечно, хорошее настроение. Вон
ведь как все тут красиво — ущелье, и холмы, и туман...

И она еще энергичнее замахала рукой детворе и пода-
рила насупленным прохожим самую ласковую улыбку.

Над машиной захлопали крыльями птицы, белые, как
туман, лившийся в морщины холмов и оседавший на кро-
нах деревьев. Стая описала в воздухе круг, и женщина,
сделав вид, что провожает птиц взглядом, обернулась к
своему спутнику. Мужчина молча смотрел на дорогу.

Нет ему дела ни до птиц, ни до меня. Когда она снова
подняла голову, птиц в небе уже не было.

На повороте мужчина нажал клаксон. Гудок прокатил-
ся по ущелью и растворился в тумане. Навстречу шел гру-
зовик, запыленный и унылый. Звук его сигнала напомнил
женщине протяжный, тоскливый гудок парохода, в кото-
ром слышится печаль расставания, горечь разлуки и от-
чаяние одиночества.
Она вздохнула. Бедняга. Совсем один. Всегда один-оди-
нешенек. В одиночестве пускается в путь, в одиночестве
возвращается — каждые несколько дней тот же рейс, а мо-
жет, и каждый день по нескольку рейсов... Если бы мы не
поссорились, поговорили бы сейчас. Я бы спрашивала, а он
отвечал. Поговорили бы о водителе грузовика, о том, что
он всегда один, о том, что в пути ему приходится есть толь-
ко яичницу — за день десятка два яиц съедает, — о том,
что человек он, наверное, неплохой... Он бы, конечно, ска-
зал, что все шоферы грузовиков одинаковы: все они хоро-
шо зарабатывают и поэтому питаются тоже хорошо, а по-
скольку пешком почти не'ходят, все толстые. И единст-
венное, чем друг от друга отличаются, так это ростом: одни
высокие, другие нет. Но я-то видала и худых шоферов.
Вот, например, Мортаза. Мы раньше часто его летом ви-
дели. Он и таксистом работал, и на грузовике. Очень даже
худой был. И денег у него никогда не водилось. А жену
свою как любил! Жена его летом приходила к нам в сад на
сбор фруктов и все рассказывала, как ее муж любит. А мы,
бывало, слушаем ее, слушаем... Да, Мортаза худой был...
Но если бы он сказал, что все шоферы одинаковые и все
толстые, я бы промолчала — он не любит, когда я начинаю
с ним спорить. Сразу же злится. А потом мы бы поссори-
лись. Как вчера. И все из-за Феридуна. Надо же ему было
затеять этот разговор! Испортил нам последний вечер...

В открытое окно машины залетел пушистый белый
шарик одуванчика. Женщина поймала его и осторожно
взяла в руку, стараясь не потревожить готовые оторвать-
ся друг от друга пушинки. Ей хотелось думать, что шарик
прилетел к ней от мужчины и принес с собой весть о
примирении. Она прошептала про себя: «Лети, скажи
ему, что я тоже больше не сержусь», легонько дунула на
руку и чуть слышно повторила: «Лети». Но одуванчик
упал на пол машины и, когда женщина подняла его, рас-
сыпался у нее на ладони невесомыми былинками.

Высокие холмы остались позади. Открылось море. Те-
перь все вокруг, насколько хватал глаз, лежало в одной
плоскости: линия горизонта, море, цветные полосы на
морской глади, березы на обочине дороги, сама дорога...

Сказал бы он хоть слово, все бы и уладилось. Одно толь-
ко слово...

Краешком глаза она взглянула на мужчину. Он курил
сигарету и смотрел перед собой на дорогу.
Море исчезло. Его сменили четкие квадраты полей:
бледно-желтые, темно-желтые, коричневые. И зелень: все
оттенки зеленого цвета. Сочная зелень рисовых полей, зе-
лень папоротников, зелень верхушек сосен...

Женщина смотрела в окно и ни о чем пе думала.

Но вот кончилась и зелень. Дорога тянулась пыльной
унылой лентой меж голых каменистых холмов. Ни ручей-
ка, пи травинки. А машина все шла и шла вперед. Сколь-
ко же часов они едут? Долго. Очень долго. Так долго, что
женщине подумалось: «Никакой зелени и не было... Она
просто мне приснилась... Все это неправда...»

То и дело машина ныряла в черные пасти туннелей.
Слабый дрожащий свет в конце каждого туннеля казался
миражем.

Он не разговаривает, а впереди ничего нет, смотреть
мне не на что. Но почему же мы поссорились из-за тако-
го пустяка? А теперь все испорчено. И те несколько дней...
Все испорчено. А ведь как было хорошо, как я радовалась!
Вокруг вода, солнце... И мы с ним вдвоем — одни в целом
мире. Жалко, что все так быстро кончилось. И когда на
праздник мы ездили на юг, тоже хорошо было. Я до того
времени на юге и не была. Да, в общем-то, и тогда ничего
толком не увидела, мы ведь почти не выходили из комна-
ты. Так, разок побродили по улицам да как-то вечером
сходили в кино. Ветер на юге жаркий и какой-то не на-
стоящий, его как будто сквозь сон чувствуешь. А дома и
улицы там словно в кукольном городе: маленькие, чистень-
кие, аккуратные. Как же называлась главная улица? Там
еще на углу чайхана... Если бы мы не поругались, я бы
его сейчас спросила. Хорошие были дни — он, наверное,
тоже их вспоминает. Если бы мы не поругались...

Целых пять дней отличная погода и спокойное, теплое
море. Особенно здорово было на второй день — вода, как
стекло. Голубая-голубая! И такая прозрачная, что хоте-
лось плыть прямо до той темно-синей линии, что отделяла
море от неба. Но тогда пришлось бы плыть очень далеко,
через все море... Наверное, ничего бы из этой затеи не вы-
шло. А может быть, и вышло — мы не пробовали. Боялись.
Под ногами — пустота, и вокруг ничего, кроме воды. Ни
он, ни я, конечно, не сказали вслух, что нам страшно, но
все же вернулись на берег и оставались там, пока не за-
шло солнце. На закате морской ветер влажный, и до чего
же приятно подставлять ему обожженное солнцем тело.
В первый день и в три последних на море были волны.
Нельзя сказать, что большие, но все-таки волны, и море
не все было голубым: у берега — коричневое, чуть по-
дальше — серое, а еще дальше — голубое. Темно-синяя ли-
ния, отделявшая море от неба, то пряталась за волнами,
то снова появлялась. Мы плыли с волны на волну, а вер-
нувшись на берег, разнесли по всей комнате и коридору пе-
сок — даже душ не отмыл нас до конца. Утром песок был
и на простынях, и на подушках. Ночью его волосы пахли
морем, а обожженное солнцем лицо поблескивало...

Начался дождь. Женщина закрыла окно машины и в
стекле увидела отражение своего спутника. Мужчина по-
прежнему молча смотрел на дорогу, губы его были плотно
сжаты, а волосы хранили влажный блеск моря.

Наверняка волосы у него еще пахнут морем...

Мимо пронеслась машина, подняв густую пыль. Муж-
чина пробормотал: «Куда так разогнался сукин сын!» —
и покосился на женщину. Она хотела было улыбнуться,
или что-нибудь сказать, или ласково взглянуть на него в
ответ, но он опять уставился на дорогу.

Раньше, если он выругается при мне, я всегда хмури-
лась, хотя мне это вовсе и не было неприятно, а он клал
мне руку на колени и извинялся, хотя знал, что ничего
такого не сделал. Только в тот раз, когда мы попали в ава-
рию, он при мне ругался — да как! — и не извинился. Он
тогда так рассвирепел. А я боялась, что его побьют. В той
машине сидело трое. Вокруг собралась толпа, и все стояли
и глазели, как будто тут кино показывают. Никто ничего
не делал. В конце концов пришлось отправиться в участок,
там все кончилось полюбовно, заставили только уплатить
штраф. Паршивый был вечер. Когда мы ехали обратно, я
прижималась к нему и плакала, а он вел машину одной
рукой и свободной рукой гладил меня по плечу. Да нет, не
такой уж паршивый был вечер, разве что вначале... Что
же он все молчит?! Сказал бы хоть слово... До чего хочет-
ся придвинуться к нему поближе...

Небо на востоке было совсем темным. Солнце уже се-
ло, а женщина, пропустив этот момент, теперь недоумева-
ла, где же солнце и куда оно спряталось. Ей захотелось
запеть что-нибудь грустное и знакомое, но, сколько она ни
старалась, на ум не приходило ни одной подходящей ме-
лодии.

Ветер нес пыль, машину окружала серая, угрюмая
мгла, дорога была безмолвна и грустна.

В небе раньше времени появился бледный и тусклый
молодой месяц. Женщине захотелось взглянуть мужчине
в лицо, но она подумала: «Лучше не надо. Он хмурится».

Вокруг не было ни деревца. Безводная, голая пусты-
ня. Женщина посмотрела на свое отражение в металли-
ческом замке сумочки.

Ветер усилился.

Лучше бы мы остались там еще и сегодня. Когда во-
круг вода и солнце, то и настроение не портится. Мы бы
сейчас пили вино и сами бы смеялись над вчерашней дет-
ской ссорой. Все бы и кончилось. А потом легли бы в по-
стель и дали бы друг другу слово больше не ссориться.
И не ссорились бы... до следующей ссоры. Как в тот ра<у,
когда поссорились у его матери. Он тогда пришел ко мне
ночью: «Ты меня больше не любишь, потому и находишь
всякие предлоги для ссоры». И передразнил меня, повто-
рив то, что я ему сказала под горячую руку. Я поверну-
лась к нему спиной. А он сказал: «Глупая, я ж без тебя
жить не могу». И тогда я его сама обняла и спросила:
«А из-за чего мы поссорились?» «Не из-за чего, — отве-
тил он. — Из-за пустяка. Давай дадим друг другу слово
больше не ссориться». Я положила голову ему на грудь и
сказала: «Даю слово». А через три дня мы снова поруга-
лись. Но эта ссора быстро кончилась — он хотел сказать:
«Ни за что!», но у него получилось «ни жа што» — и мы
оба расхохотались. Вот если бы он сейчас засмеялся, ска-
зал бы хоть словечко... Если бы он вчера не лег спать на
скамейке, еще ночью все бы и кончилось...

В небе висело одинокое облачко. Воздух был насквозь
пропитан пылью.

Не может быть, чтобы мы ехали туда этой же дорогой!
Вроде бы время не так долго тянулось. И пыли такой не
было. А может, я просто не обращала внимания, потому
что настроение хорошее было? Или действительно другим
путем ехали? Я местность плохо запоминаю. Если бы не
поссорились, я бы сейчас у него спросила. А он бы ска-
зал, что мы уже несколько раз здесь ездили — и туда, и
обратно. Сказал бы, что дорога всегда его утомляет и он
не устает, только когда я рядом. А теперь я рядом, а все
равно он уже устал.

Встречных машин не видно. По сторонам шоссе ни се-
ления, ни огонька. Дорога уходила в темноту, и казалось,
ей нет конца.

По обе стороны пышно зеленели холмы, густо порос-
шие деревьями. Кроны деревьев повторяли форму холмов,
похожих на большие шляпки грибов. И каждая шляпка
сверху покрыта паутиной тумана. Воздух чист, ветерок
песет свежесть, дорога пустынна.

Мужчина знал и любил эту дорогу, особенно этот от-
резок. Он не поворачивал головы, но видел все вокруг:
и шоссе, и свою спутницу.

Ну вот, поглядеть на нее, так мы будто и не ссорились,
будто ничего и не произошло. Сидит себе и радуется, как
ребенок. Думает сейчас о чем угодно, только не обо мне.
Улыбается кому попало, только нс мне. Эк машет всем
этим босоногим мальчишкам и девчонкам. Вон и велоси-
педисту помахала. Вот, пожалуйста — дети уже побежа-
ли за машиной!

В воздухе захлопали крылья, и над машиной пронес-
лись какие-то птицы.

Дикие гуси? Навряд ли. Но в общем, крупные птицы,
с большими крыльями.

Из-за поворота показался идущий навстречу грузовик.
Мужчина посигналил. Грузовик дал ответный гудок, про-
тяжным ревом перекрывший сигнал легковой машины.

О чем она думает? О ком? Наверное, вспоминает ту
пору, когда еще не была знакома со мной. Думает о тех,
кто тогда ее окружал, любил ее, выполнял все ее капризы.
Избаловали.. И сейчас балуют. Взять хотя бы Феридуна.
Бездельник и прощелыга! Пижон! Дамский угодник. Це-
лует ей ручки, а сам глазами так и жрет. Да кроме того,
еще и на меня науськивает. А ее только стоит подзудить.
Все женщины одинаковы — пара комплиментов, и они за
тебя в огонь и в воду. Вот и вчера. Феридун что ни скажет,
она со всем соглашается, какую бы чушь он ни нес! И все
234
только потому, что он распахивает перед ней дверцу ма-
шины, целует ручки и расхваливает ее манеру одеваться.
Все женщины одинаковы. Всем им одно и то же нужно.
А я не могу, как Феридун... В среду опять все это повто-
рится. Кроме Феридуна, будут и те, остальные. Я не пой-
ду. Чего мне туда идти? Не пойду. Если захочет, пусть од-
на идет. Да, наверное, пойдет. Ей без меня там, наверно,
еще лучше будет. Не придется то и дело повторять: «Ну
скажи хоть что-нибудь... Не молчи... Какой же ты бирюк!»
Вчера она пару раз это повторила, а когда я наконец от-
крыл рот, мы поругались. Феридун сказал, что... Нет, не
из-за этого... Я сказал... а что я сказал? Вот уже ведь и не
помню, из-за чего все началось.

В открытое окно машины ворвался ветер и принес
с собой пыль и какие-то сухие былинки. Мужчина на се-
кунду зажмурился. Он услышал, как женщина тихо ска-
зала: «Лети». Оп открыл глаза и увидел, как женщина
нагнулась и снова села прямо.

Не хочет даже до меня дотронуться. Вон как осторож-
но руку убрала. Сама с собой разговаривает. Надоело ей,
видно, все это. Мне тоже надоело. Ей небось хочется, что-
бы сейчас здесь, в машине, был Феридун, чтобы они с ним
болтали, смеялись, веселились. А что, вполне возможно,
он сейчас откуда-нибудь возникнет. Куда бы мы ни поеха-
ли, он уже тут как тут, и неизвестно, откуда его приносит.
И вообще, почему это он всегда знает, где мы? Может, в
этот раз она сама его пригласила?.. Вполне возможно...
Ведь она даже нисколько не удивилась, когда он объявил-
ся. Наверное, он знал, что она туда приедет...

В воздухе запахло морем, и этот запах следовал за ма-
шиной, пока дорога шла вдоль берега.

Мужчина закурил. В зеркале ему были видны губы
женщины.

У нее рот как у ребенка, как у невинного младенца.
Вчера, когда я разорался, у нее губы задрожали. Я хотел
тотчас поцеловать ее, но с нами был Феридун, а при нем я
не мог. Он мне на нервы действовал. А что он такого ска-
зал, что я завелся? Кажется... нет, не помню. Надо же, сов-
сем не помню.

Запах моря растаял.

Мужчина смотрел прямо перед собой.
Теперь до конца пути моря уже не будет. Сейчас по-
тянутся поля, рисовые плантации, померанцевые рощи, а
моря уже не будет.

Но вот кончились и зеленые квадраты полей. Лента
асфальта бежала вперед — дорожка, прочерченная слезой
па пыльном лице пустыни. По обочинам, как грозно сжа-
тые кулаки, торчали скалы, туннели злобно ощеривались
темными ртами.

Устал я. Хорошо бы сейчас растянуться на кровати —
пусть даже в простынях полно песку. И спать. Вчера до
утра глаз не сомкнул. На этой жесткой скамейке разве
уснешь! Со злости сам себя и наказал — она-то спокой-
но спала на кровати. Даже не приласкала меня, даже не
попыталась узнать, где я лег. И ведь спокойно спала. Не
ворочалась. Не слышно было даже, как дышит. Она всегда
совсем неслышно спит. Мне, чтобы услышать ее дыхание,
каждый раз приходится самому несколько секунд не ды-
шать. Только тогда и можно различить: тихо-тихо, как
будто легкий ветерок чуть колышет траву. Мягкое такое
дыхание, нежное... и кожа у нее тоже мягкая, нежная.
В последние дни стала еще мягче, наверное от моря.
А пахнет, как жженый сахар, и даже по цвету немного на
него похожа. И плавает она тоже мягко, плавно, как рыб-
ка. От волны к волне. Будто родилась в море и чувствует
себя там как дома. Когда она в воде переворачивается на
спину, тело ее кажется совсем золотым, а в ресницах по-
блескивают солнечные лучи. А когда раскинется на песке,
мне почему-то представляется пшеничное поле, напоенное
влагой, солнцем... волны тугих золотых колосьев, полных
жизни и радости... Вот если бы я сумел ей все это сказать.
Но как?

За окнами усиливался ветер. Женщина подняла стекло.
Мужчина почувствовал, что она на него смотрит.

Смотрит на меня. Конечно, с Феридуном сравнивает!
Сравнивает мою усталую морду с его выбритой, холеной
рожей. Видно, не возражала бы, чтобы он сейчас оказался
здесь снова и начал есть ее глазами. Вчера я ведь несколь-
236
ко раз сказал: «Похолодало. Давай оденемся» — так нет
же, еще целый час сидела в одном купальнике, а Феридун,
хам, всю ее своими взглядами общупал. Ей нравится, ког-
да на нее смотрят. Как, впрочем, и всем женщинам. А этот
Феридун...

Мимо пронеслась машина и подняла густую пыль.
Мужчина пробормотал: «Куда так разогнался сукин сын!»
Женщина поглядела на него. Он хотел было засмеяться и
ласково положить руку ей па колено, но вместо этого без-
различно уставился перед собой.

Солнце па мгновение повисло на верхушке горы, потом
соскользнуло в ложбину между двумя утесами и медлен-
но поползло вниз, пока совсем не скрылось из виду. Небо
на западе стало багровым.

Мужчина видел, как заходило солнце, как оно спрята-
лось за горами. Ему было жаль, что женщина не успела
это заметить.

Оно все еще на небе, спускается сейчас к морю. У мо-
ря закаты дольше и красивее.

Как только солнце скрылось, ветер усилился. Все во-
круг заволокла пыль. Дорога была безмолвной и угрюмой.

Мужчина посмотрел на небо.

Как темно. Луны совсем не видно. Темно... Устал я.
До чего устал! А она молчит, ничего не спрашивает. Ес-
ли бы она заснула, я бы поставил машину на обочину и
сам бы тоже поспал. Если бы она сейчас со мной разгова-
ривала, мне бы спать не хотелось... И какого черта мы во-
обще затеяли всю эту поездку? Устал только, а больше
ничего.

Небо заволокли облака и пыль.

У меня уже сил нет крутить баранку. И глаза ничего
не видят. Не могу больше. Устал, ох как устал...

Солнце скрылось, а луну было не видно. Темная пустая
дорога без конца...
ПОМИНАНИЕ

В конце концов решили, что женщины соберутся на
поминание1 моей двоюродной бабки в нашем доме, да к то-
му же в пятницу, а мы-то с Мехри договорились, что как
раз в пятницу будем вместе готовиться к химии. Вернее,
мы договаривались, что Мехри придет к обеду, потом мы
до четырех часов позанимаемся, а потом пойдем в кино.
Ох уж мне эта бабка! И когда жива была, от нее ничего
кроме неприятностей не видели, и когда умерла... Навер-
но, теперь, раз опа умерла, нельзя так про нее говорить.
Я тут несколько дней назад что-то сказала — на меня все
как накинулись: «О покойниках так не говорят!» Но я
ведь и живую-то ее не любила, прямо в глаза ей все гово-
рила — и до сих пор не люблю. Если бы мои сейчас меня
слышали, так бы заклевали, что я свету белого не взвиде-
ла бы. А когда она жива была, ее вообще никто не любил.
Все про нее говорили: «Сварливая, скупердяйка, злая».
Зато с того дня, как умерла, только хорошее о ней вспо-
минают. Т^к ее расписывают, можно подумать, прямо свя-
тая Масуме! И будто бы все слышали ее последние слова,
а теперь, как четки, их перебирают и друг другу переска-
зывают. Только эти ее предсмертные изречения каждый
по-своему передает и ни одно из них на бабкины слова не
похоже. Меня бы спросили, что она перед смертью гово-
рила, я бы сразу сказала — наверняка ведь кричала: «Ро-
гайе, негодяйка! Ты что же это купила? Это не мясо, а
дерьмо собачье! Чтоб ты провалилась!» —или что-пибудь
в этом же роде. Любой, кто бабку знал, понимает, что она
только такое и могла сказать, а не то что там: «Господи,
тебе я препоручаю заботу о моих возлюбленных детях!»
или «О всевышний, будь теперь ты заступником моих де-
ток!»

Бабка-то своих возлюбленных деток вечно на чем свет
стоит поносила, все кричала, что они на ее наследство за-
рятся.

Она, наверно, права была. Я тебе не рассказывала про
разговор тети Фахри с дядей Хасаном? Про то, как они в

1 По мусульманскому обычаю, женщины поминают умерших
отдельно от мужчин.
больнице разговаривала, когда бабке совсем плохо стало?
Не рассказывала?

Ну так вот. Мы с тетей Фахри и дядей Хасаном сидели
на скамейке в садике у больницы и ждали, когда мама и
дядя Ардашир выйдут из палаты. У тети Фахри на пальце
было бабкино кольцо. Я и сказала:

— Ой, тетя, как вам идет!

Я думала, вот сейчас она обрадуется, но дядя Хасан
не дал ей и рта раскрыть.

— Ни стыда, ни совести, — говорит. — Не могла еще
пару дней подождать!

Тут тетя как завизжит:

— Чего ждать-то? Ждать, пока все достанется этой
потаскухе жене Хусейна?! Или, может, приберечь для
мерзавки, которую ты в один прекрасный день домой при-
ведешь?! Нет уж — все матушкины личные вещи мне ос-
танутся.

А дядя Хасан ей говорит:

— Да на что они тебе? Кто же в твои годы драгоцен-
ности на себя цепляет? Тебе их разве что в чулке хранить.

Меня от слов дяди Хасана смех разобрал, но по взгля-
ду тети я поняла, что они между собой не шутят.

Тетя, прошипела:

— Чтоб тебя... —и рукой показала: «перекосило».

А дядя продолжал:

— Ну на самом деле, зачем тебе эти побрякушки? Ты
что, очень молодая? Очень красивая?

А я ведь тебе говорила, что тетя Фахри до сих пор счи-
тает себя молодой и красивой. Каждый раз, как у нее ка-
кие-нибудь неприятности, опа обязательно приговаривает:
«Павлина перышки сгубили. Все-то мои беды от молодости
и красоты». Это уж вся наша семья наизусть знает. Мама
в таких случаях вздыхает: «Бедняжка Фахри! Сейчас-то
и говори! ь не о чем, но ведь она никогда красивой не бы-
ла», а муж Симин ехидно добавляет: «И молодой тоже».
А тете хоть бы что — все равно считает себя молодой и
красивой. Поэтому-то дядины слова ее и разъярили. Голос
у нее еще пронзительней стал:

— Завидуешь? Чтоб у тебя от зависти глаза лопнули,
негодный! Те, кому надо, мою красоту и молодость сами
видят!

А дядя ей в ответ:

— Ай-я-яй, ой-ё-ёй...
Я хотела было рассмеяться, чтобы на этом все и кончи-
лось, но у меня ничего не вышло. Меня мутить начало.
Меня всегда мутит от запаха больницы — не знаю поче-
му. Еще немного, и меня бы вырвало, по тут как раз при-
шли мама и дядя Ардашир, и все мы отправились домой.

Ну так вот, я начала тебе рассказывать, как я разозли-
лась, что поминание будет у нас дома... А знаешь, почему
вообще решили, что именно у нас? Потому что у тети го-
стиная маленькая и фасад дома, видите ли, не траурного
цвета, а дядя Хусейн сейчас со всем семейством в какой-
то дурацкой командировке за границей. Дядя Хасан у нас
тоже самый настоящий бродяга — ни дома, ни семьи, веч-
но по гостиницам живет. Да и вообще, как только у меня
наметятся свои дела, обязательно на мою голову что-ни-
будь свалится, и все мои планы летят в трубу.

Я думала, утром сяду, позанимаюсь, ио к нам споза-
ранку явилась Малиха — маме помогать — и меня в ра-
боту впрягла. Потом и тетя Фахри пожаловала и давай
меня обхаживать и задабривать, чтобы я ей каждую ми-
нуту сэканджебин1 с огурцами таскала. В общем, они все
передохнуть мне не давали, какие там уроки! А вот Си-
мин, той повезло — она на сносях, все это время у себя
дома лежала.

К обеду пришла и Ханум-Джан. Обедали мы в бывшей
комнате старшего брата, потому что из столовой все стулья
и стол уже вынесли. Ой, до чего же уродливы голые сте-
ны! Правда, если бы не мрачный вид комнат, пожалуй, и
не догадаешься, что здесь собирались поминать покойни-
ка — так все домашние были увлечены приготовлениями,
и столько было всякой суеты! Прямо как в день свадьбы
моего брата с Малихой.

Короче говоря, я целый день потратила на гостей, так
до вечера учебник и пе открывала. И все это время у меня
на сердце кошки скребли — в субботу как-никак экзамен.

Когда мы пообедали, пришел муж Симин, а с ним дядя
Ардашир. Муж Симин что-то шепнул маме на ухо, и она
вскрикнула:

— Ой, боже мой! Разве ей уже время? В больнице?

Муж Симин кивнул головой:

— Да, да. Собирайтесь же, ханум, пойдемте.

Мама сказала:

1 Сэканджебин — напиток из уксуса и меда.
— Но я не могу... что же делать с поминанием? — и
тем не менее поднялась из-за стола.

Муж Симин пожал плечами. Он тоже чувствовал себя
не в своей тарелке. А я прямо молиться начала — хоть бы
он сделал что-нибудь такое, чтобы поминание отменили!

Дядя Ардашир сказал:

— В конце концов, дорогуша, нельзя же в такую ми-
нуту дочь одну оставлять. Мать должна быть рядом.

Я аж подскочила:

— А что, Симин уже рожает?

Мама, дядя и муж Симин сразу на меня зашипели:
«Тсс-с», как будто слово «рожает» у меня какой-то непри-
стойностью получилось. И все остальные тоже на меня
зашикали.

Ханум-Джан сказала:

— Все будет в порядке. Малиха здесь, и Фахри-ханум
тоже здесь, а ведь, что ни говори, это ее мать умерла —
значит, ей и поминание проводить.

Тетя Фахри все это время была занята своим сэкапд-
жебином и напрочь забыла, что на поминании она персо-
на номер один. А тут она мгновенно прониклась сознани-
ем собственной важности и смехотворным фальшивым го-
лосом проговорила:

— Бедная моя матушка...

Я прыснула. Взрослые на меня только покосились. Те-
тя Фахри шмыгнула носом и сказала:

— Хозяйка дома и на поминании должна быть хозяй-
кой и сидеть на почетном месте.

Но было ясно, что ее ничуть не огорчит, если на по-
четном месте будет сидеть она одна.

Ко мне повернулся дядя Ардашир:

— Что ж, придется тебе сесть рядом с Фахри-ханум.
Будешь на поминании хозяйкой.

Для дяди Ардашира не существует неразрешимых
трудностей. У него на каждый вопрос всегда готов ответ.
Уж такой он добрый, такой хороший! Чужие проблемы ми-
гом решает.

Остальные ему хором поддакнули.

Вот все и уладилось. Дяде стоит только распорядиться,
родственники сразу же его поддержат. Хоть бы раз кто-
нибудь ему возразил, не городил бы вроде пего вздора!

Муж Симин поторопил маму:

— Ну пойдемте же, ханум. Опоздать можем.
Мама побежала к себе в комнату. Я пошла за ней и
спросила:

— Мама, а что мне надо будет делать на поминании?

Мама достала из шкафа белое с синим платье.

— Сиди себе на месте и не двигайся, пока поминание
не кончится. Подай мне чулки.

Я спросила:

— А ты разве не в черном пойдешь?

— Ну сколько можно задавать глупые вопросы! Как
я пойду в черном к собственной дочери? Она же рожает,
мучается. Ты смотри, при гостях помалкивай. Застегии-ка
мне молнию.

Я застегнула ей молнию.

— Но все-таки, что мне делать?

Муж Симин, стоявший за дверью, услышал мой вопрос
и возмутился:

— То есть как это что тебе делать? Слава богу, не ма-
ленькая. Твоя сестра в этом возрасте уже замуж вышла.

Во-первых, она была старше, когда замуж выходила,
а во-вторых, с чего это они только сейчас вспомнили, что
я не маленькая! И вообще, смотря по тому, что им нужно,
я у них то ребенок, то старая дева. А эта противная при-
вычка мужа Симин слушать чужие разговоры — прямо на
нервы действует! В общем, они с мамой ушли, а я верну-
лась к гостям, чтобы спросить у Ханум-Джан, в чем же
заключаются мои обязанности. Они там в это время раз-
говаривали о чьем-то поминании, и я никак не могла их
прервать.

Дядя Ардашир говорил:

— Действительно, все было очень достойно. Бедняга
Эрфаг ад-Доуле до самого конца поминания просидел. До
чего же он постарел! И Мобайени тоже сдал...

— Это вы про нашего Мобайени? — спросила Ханум-
Джан. — Он-то уж в преклонном возрасте, голубчик.

— По-моему, он старше тети Шазде, да? Должно быть,
ему столько же, сколько вам, Ханум-Джан, — ответил дя-
дя Ардашир.

Ханум-Джан повернулась к тете Фахри.

— Я нынче глуха как пень стала. Ничегошеньки не
слышу.

Ханум-Джан хитрая-прехитрая и глухота у нее непро-
стая. Когда ее спрашивают о чем-нибудь, на что ей отве-
чать не хочется, она сразу же делается «глухой как пень».
242
Это уже несколько лет продолжается, но она всегда с та-
ким удивлением говорит о своей глухоте, что можно поду-
мать, всего несколько минут назад прекрасно слышала и
вдруг оглохла. А порой она глохнет, чтобы отвечать на
вопросы как ей хочется. Иногда в таких случаях, если мы
с ней встречаемся глазами, она мне подмигивает, Ханум-
Джан — просто прелесть!

Дядя Ардашир все говорил и говорил как заведенный.
Он говорил о разных людях, и я так поняла, что всех их
должны будут на днях поминать.

Тетя Фахри спросила:

— Ну и кто же в конце концов поминание провел?

г — Господин Бахбахани.

Тетя довольно закивала головой.

— Значит, все-таки сумели его разыскать.

Я стояла, переминаясь с ноги на погу, и ждала, когда
они хоть на минуту замолчат, чтобы выяснить, что мне
надо будет делать, но не тут-то было.

— Разыскали. По-моему, правда, совсем необязатель-
но было, чтобы именно он приходил. Чуть все поминание
не испортил. Это из-за Хасана получилось — вот ведь пу-
стомеля! Он телефон оборвал, пока уговорил Бахбахани
прийти. Тот и пришел — в последнюю минуту. Ему даже
не успели сказать, кого поминают. Он, как вошел, запы-
хавшись, сразу же начал расхваливать добродетели особы,
покинувшей бренный мир. Но когда он сказал: «У меня
самого с этой светлой душой были близкие и искренние
отношения», вижу — Хасан аж побелел. Мы, как сумели,
разъяснили Бахбахани, что поминаем женщину, у кото-
рой после смерти мужа ни с кем близких отношений не
было, даже с самим господином Бахбахани.

Дядя Ардашир всегда животом смеется. Он у него
вверх-вниз так и ходит. Я тоже засмеялась, но тетя Фахри
очень неодобрительно на меня посмотрела.

Дядя Ардашир продолжал:

— А что бы изменилось, если бы поминание проводил
обычный ахунд? Ничего. А тут еще немного — и скандал
бы вышел.

— Но вы же говорили, что все было очень достойно.

— Конечно, достойно, — с раздражением ответил дя-
дя. — А разве я сейчас говорю, что недостойно?

Я испугалась, что разозлила его, и спросила у Хапум-
Джан:
— Что мне все-таки делать?

Дядя Ардашир смеется животом, а Ханум-Джан —
морщинками у глаз. Она засмеялась и сказала:

— Не волнуйся, милая, ты экзамен хорошо сдашь.
Когда она так смеется, мне ее расцеловать хочется.
Я капризно надула губы.

— Я не про экзамен, я про поминание говорю.

Мне нравится капризничать при Ханум-Джан.

— Ничего тебе делать не придется, — ответила Ханум-
Джан. — Наденешь чадру и будешь сидеть посреди ком-
наты.

— А у меня пет чадры, — радостно сообщила я. На се-
кунду у меня мелькнула мысль, что я еще могу отделать-
ся от них. Ахи-охи Ханум-Джан и тети Фахри укрепили
во мне эту надежду, по Малиха-ханум — каждой бочке за-
тычка! — заявила:

— Наденешь мамину чадру.

Короче говоря, моя песенка была спета.

Я надела мамину чадру. Ты бы видела, на что я была
похожа! Да черт с ним, с моим видом, — чадра была мне
слишком длинна, то и дело соскальзывала с головы и к то-
му же оттягивала затылок. Я зажала зубами края чадры,
по почти тотчас же выпустила их изо рта, потому что у
меня по телу побежали мурашки. Я вообще не могу дер-
жать в зубах ткань, резину или бумагу — у меня от от-
вращения сразу скулы сводит. Не знаю, как другим это
удается — вот, например, мать Мехри все время уголок
чадры в зубах держит. Брр-рр!

Ну, значит, села я посреди комнаты, вернее, усадили
меня туда. Сижу себе, как шишка на ровном месте. Ду-
маешь, на этом мои беды кончились? Ничего подобного,
все только началось. Я ведь недотепа и сидеть, поджав
ноги, как следует не умею. Колени у меня, как руки у пу-
гала на гумне, вверх торчали. Как я ни старалась при-
жать их к полу, ничего не получалось. Левое пригну —
правое вверх подымается, правое опущу — левое выстре-
ливает. Вся эта возня под чадрой делала меня похожей на
ворону, которая взлететь собирается. Я чуть не провали-
лась со стыда.

Тетя Фахри уселась рядом со мной и приказала:

— Не ерзай. Чадру на лицо опусти.

Легко сказать «не ерзай»! А чадру я уже так низко
опустила, что мне вообще ничего не было видно. Кое-как
244
умудрилась сдвинуть ее вбок и одним глазом сквозь ще-
лочку между краями чадры уставилась на дверь.

Одна за другой в комнату начали входить какие-то
женщины. Лишь изредка я кое-кого узнавала. Все они,
как входили, так сразу и усаживались возле самой двери.
Вокруг того места, где сидели мы с тетей Фахри и Ханум-
Джан, — хоть шаром покати, зато у двери — целый базар.

Малиха суетилась, упрашивая собравшихся рассажи-
ваться ближе к середине, но кому ни скажет: «Пожалуй-
ста, поближе сядьте», те в ответ: «Что вы, что вы, здесь и
так совсем близко». По в конце концов вся комната запол-
нилась, вернее, та ее часть, что мне была видна. Когда все
расселись, тетя Фахри вдруг как завопит. Я подумала, что
ее оса ужалила, и, испуганно откинув чадру, спросила:

— Тетя, что с вами?

У тети даже настроение испортилось — она было раз-
бежалась начать плакать, а из-за моего неуместного воп-
роса вся ее подготовка пошла насмарку. Понадобилось еще
несколько минут, чтобы тетя сумела заставить себя со-
браться заново. На этот раз она издала два-три громких
вопля и принялась стонать и всхлипывать.

Я была уверена, что вокруг видят: тетя плачет не по-
настоящему. Я дотронулась до ее руки и сказала:

— Тетя Фахри, не надо. Все понимают... Некрасиво.

Тетя метнула в меня один из тех взглядов, какими
иногда меряет людей мать Малихи,— от такого взгляда
хочется в таракана превратиться и к стенке прилипнуть.
Оттолкнув мою руку, тетя возобновила своп всхлипыва-
ния. Теперь уже весьма искусно. Через каждые два всхли-
па она приговаривала:

— Вай, нет у меня больше матушки! Вай, никого-то у
меня теперь нету!

Мне от стыда за тетю на людей смотреть не хотелось,
но краем глаза я увидела, что все женщины в такт тети-
ным стонам раскачиваются из стороны в сторону, вперед
и назад. Я от смеху чуть не лопнула. А тут еще как назло
мне на глаза попалась Мехри. Она вместе с матерью сиде-
ла в общей массе.

Тетя с силой хлопнула себя по коленям. От этого не-
ожиданного звука я подскочила как ошпаренная. Смех за-
стрял у меня в горле, но потом меня разобрало еще силь-
нее. Как я ни старалась, ничего не могла с собой поделать.
Раньше, когда меня смех душил, я всегда смотрела себе на
большой палец, а теперь, стоит мне так сделать, я сразу
представляю себе большой палец Можи. Ты видела, какой
у Можи большой палец? Торчит, как головенка Мансур-
хана, когда ему подзатыльника дают. В общем, эта хит-
рость не только не помогла, но еще больше меня рассме-
шила.

Я старалась не смотреть на Мехри, но у меня не полу-
чалось. Хорошо хоть я вовремя вспомнила про чадру: она
после первого вопля тети Фахри так и оставалась откину-
той. Я снова натянула ее на голову и теперь могла сме-
яться сколько угодно.

Потом я подумала, что, не дай бог, вокруг решат, что
я плачу. От этой мысли я сразу перестала смеяться: если
подумают, что я плачу, я окажусь вроде тети Фахри, а по
правде, мне вовсе пе хотелось на нее походить. Да и ни-
кому бы не хотелось.

Под чадрой я вспотела, и у меня затекли ноги. Я снова
взглянула в щелку на Мехри и увидела, что она тоже на
меня смотрит. Одними губами я спросила ее: «Ты занима-
лась?» Она вопросительно подняла голову.

— Химию? Химию приготовила? — прохрипела я сдав-
ленным голосом.

Я не разобрала, что она ответила, потому что в это
время Малиха ставила кальян перед ханум Эрфаг ад-Доу-
ле и заслонила Мехри. Я наклонилась в сторону, чтобы
снова поймать взгляд Мехри, но тетя ткнула меня локтем
в бок. Мне захотелось сделать что-нибудь такое, чтобы
вывести тетю из себя, но потом я подумала: а ну ее!

Сидевшая рядом со мной одна из многочисленных ма-
миных племянниц с шумом отхлебнула из чашки кофе.
Я сначала подумала, что она заснула и храпит. Не знаю
почему, но меня в тот день смешило абсолютно все — я
опять чуть было не расхохоталась, но увидела, что не-
сколько женщин плачут. Они плакали самым настоящим
образом, да так самозабвенно, что прямо зависть брала.
Как будто они от этого даже удовольствие получали.

Одна женщина, лицом вылитая гнилая айва, да еще с
усами, что-то говорила тете Шазде. Тетя Шазде накло-
нила голову к «айве» и слушала ее так внимательно, что,
казалось, у нее вместо головы одно огромное распухшее
ухо. О чем они говорили, мне было пе слышно.

Две женщины справа от меня тоже разговаривали, но
их мне не было видно. Одна из них сказала:
— Да? Не может быть! А она что?

Вторая ответила:

— Такая нахалка, и не говори! До того парня допек-
ла, что женится на ней. Я ведь говорила! Так что на сле-
дующей неделе свадьба. Только вот невеста...

Тут тетя завопила, и конца я не расслышала. Кто-то
еще рассказывал про свою шляпницу, по я не поняла, в
чем там было дело.

Кроме тех нескольких женщин, которые наслаждались
собственным плачем, остальные шушукались парочками.
Но при всем при этом они не забывали раскачиваться.
Происходящее в комнате напоминало фильм про пингви-
нов, который я недавно смотрела с Рохсар и ее братом.

В коридоре ахунд читал без передышки Коран и по-
мипалытые молитвы по-арабски — от этого на сердце де-
лалось тоскливо. Мне стало жалко беднягу ахунда — ни-
кто его завывания не слушал.

В комнате было жарко, как в пекле. Народу не убав-
лялось, то и дело входили новые гости. Поминание тяну-
лось так долго, что мне казалось, оно никогда не кончит-
ся. Все-таки кончилось. Ахунд внезапно перестал читать
молитвы и произнес несколько стихов по-персидски. Жен-
щины поднялись и стали выходить. Осталось только не-
сколько родственниц, которых я знала и раньше.

— Ну что, я могу теперь уйти?— спросила я.

— Иди, родная, иди, — ответила Ханум-Джан. — Ли-
цо ополосни.

Я хотела сказать, что вовсе и не плакала, но Ханум-
Джан мне подмигнула.

Ноги у меня затекли, и я хромала. Дочка ханум Эрфаг
ад-Доуле говорила тете Фахри.

— Очень хорошее получилось поминание. Сердечное...
Вы такое почтенное благородство показали...

— Ну ты и выражения заворачиваешь, милочка, — за-
метила тетя Шазде, — боже сохрани!

А тетя Фахри такую мину скорчила, что, дескать, не
стоит благодарности, что вы, что вы!

Я вышла из комнаты. Дядя Ардашир, стоявший за
дверьми, спросил:

— Ну, как все прошло?

Я хотела его же словами ответить: «Очень достойно»,
но вместо этого почему-то сказала:

— Очень забавно получилось.
Хушанг Гольшири

ЧЕЛОВЕК В КРАСНОМ ГАЛСТУКЕ

Господин С. М., дело № 12356/9, носит короткую
стрижку. Ничего другого о нем мне известно не было, кро-
ме того, что, вероятно, он носит еще и очки: па фото мож-
но было разглядеть тонкую полоску на переносице. Ника-
ких других примет по фотографии установить не удалось.
Еще в деле был его точный адрес: квартал Хаким Каани,
переулок Доулят, дом № 10.

Я отправился на задание рано утром. Разумеется, я
заранее знал, что местные лавочники и рта не раскроют —
особенно если человек прибегнет к помощи служебного
удостоверения или даже визитной карточки. Поэтому я
особенно тщательно причесался, постаравшись прикрыть
боковой прядью обширную лысину на темени, провел рас-
ческой по усам и, уже выйдя за дверь, вернулся, чтобы
еще раз окинуть себя придирчивым взглядом и одновре-
менно подтянуть потуже галстук.

Мне необходимо было начать как можно раньше, по-
этому я взял такси. В финансовом отчете, представленном
главному бухгалтеру управления, расходы на такси мною
упомянуты. Первым делом я зашел к бакалейщику на
углу. Сначала купил у него пачку сигарет, потом коробку
спичек. Это также отражено в финансовом отчете, по-
скольку, как вам известно, я сам тогда не курил. Распла-
чиваясь, я протянул бакалейщику стотумановую кредит-
ку, он растерялся и спросил: «Желаете что-нибудь
еще?» — «Благодарю, ничего, —сказал я, — вот только хо-
тел порасспросить вас, что за человек этот господин
С. М. Конечно, в хорошем смысле...»
Он порылся в своей выручке, выудил десятку, не-
сколько рваных, засаленных пятерок. «А вам-то, — гово-
рит, — что за дело до этого господина?» — «Да я насчет
его племянницы хлопочу. Понимаете, ведь чем скорее де-
вушка окажется под опекой зрелого человека, тем луч-
ше». — «Это конечно, — согласился он, — только вот гос-
подин С. М. ...» —«Ну?»— «Нет, ничего... Я только хотел
сказать, что он вроде безработный — вечно дома торчит.
Часов в двенадцать дня выйдет, купит па один туман
брынзы да две луковицы, а еще две пачки сигарет и спич-
ки. А вечерами...»

Он протянул мне сдачу. Я не стал пересчитывать.
«Проверьте!» — сказал он. «Ну о чем вы говорите, уважае-
мый, помилуйте!» — возразил я. «По вечерам он покупает
еще и яйца»,— сообщил он. «Ах вот как?» — «Да. Похоже,
что иногда ужинает нФ дома. А по утрам приходит позд-
но и опять берет брынзу. Или еще пачку чая».

Итак, что я мог заключить на основании этого? Дру-
гой на моем месте, возможно, подумал бы, что г-н С. М.
питается где-то еще, а время от времени, чтобы замести
следы... Или вообще тратит деньги по-иному... Ну и так
далее. Но я, побеседовав с булочником и даже с зеленщи-
ком, что торгует на другой стороне улицы, выяснил, что
утром он покупает две булки, а днем или вечером — толь-
ко одну. По дороге домой зачастую всухомятку съедает
полбулки. А иногда приходит поздно и опять ест хлеб,
оставленный ему на вечер. Так что другого места (или
повода), чтобы тратить деньги, у него нет. Конечно, по
вечерам он заходит выпить — но лишь на минутку, — за-
казывает к выпивке пепси-колу да иногда еще лобио. И не
успевает поднести ко рту стакан, как закуривает сигаре-
ту. Действительно, курит он очень много. Но мне не сле-
дует забегать вперед в своем рассказе, я еще коснусь это-
го впоследствии.

На следующий день я отправился по соседям. На мой
стук открыла женщина: полная, смуглая, с темными гла-
зами, густо накрашенная. Что-то в ней было такое... Даже
я, в мои-то годы... Ну что ж, мы ведь тоже не чурки какие-
нибудь. Я сказал: «Приветствую вас, ханум! Здесь живет
господин С. М.?» — «Нет, он живет рядом, — ответила
она.—Здесь квартира господина...»

Это мне было известно, как и то, что ее муж — человек
благонадежный. В его досье не было ничего, кроме имени,
фамилии, профессии и особых примет (носит шляпу и
тонкие усики). Я сказал: «Прошу прощения, а он сейчас
дома?» — «Не знаю... у такого бездельника разве разбе-
решь, когда он дома, когда — нет. Разве только на терра-
су выйдет когда...» — «Я от лица всего семейного кла-
на», — сказал я. Этого она, видимо, не поняла, потому что
невпопад ответила: «Откуда мне знать? По утрам он про-
игрыватель не включает». — «Пластинки ставит иностран-
ные?» — сразу спросил я. «Да». — «И не мешает вам эта
музыка?» — «Музыка — нет, а вот когда он на террасу
выходит... Бога ради, скажите хоть вы господину С. М.,
чтобы не топал так на террасе!»

Мы еще долго с ней беседовали: неплохая бабенка
оказалась. Под конец я начал: «Может быть, вы не отка-
жетесь передать...» — «С удовольствием!» Тут я замешкал-
ся, не зная, что сказать, поскольку на самом деле хотел
лишь узнать, не состоит ли он в связи с этой женщиной.
Это мне осталось неясным, однако впоследствии я уста-
новил, что... Но об этом позднее. Из разговора с соседкой
получены следующие данные:

1.	Г-н С. М. расхаживает по террасе. Когда? Время не
установлено. При этом курит сигарету.

2.	По вечерам он проигрывает заграничные пластинки,
а иногда и сам поет. Тембр голоса неприятный. Это может
служить надежной особой приметой.

3.	Свет у него горит допоздна. Каждый вечер? Вероят-
но. Соседка временами замечала.

4.	Каждый раз, когда он выходит из дому, под мышкой
у него несколько книг, а во рту — сигарета.

5.	Он не женат (при этих словах соседка засмеялась),
внешность — приятная (я имею в виду г-на С. М.). На
фото это не отражено. Хорошо бы вы распорядились за-
менить фотографию в деле.

С той женщиной я распрощался. Не знаю, желаете ли
вы завести досье и на нее? Конечно, воля ваша. Если уже
завели, то запишите особые приметы: родинка около ямоч-
ки на подбородке. Глаза черные. Губы красные. Кокетка:
все время отпускала край своей домашней чадры, так что
мне была видна ее шея, а иногда и высокая грудь. Г-ну
С. М. везет: моя соседка женщина скромная, а ее муж из
тех, что все норовят тихой сапой... Он полагает, что я —
лицо влиятельное, и мне каждый день приходится что-ни-
будь ему устраивать. Зато жена настолько благонравна,
250
что, кроме глаз, которые видны из-под чадры, все прочее
она показывает только мужу, банщице, да иногда еще...
Да нет, уверяю вас, не более одного раза — она же уро-
дина! У нее шея кривая. А на макушке проплешина, диа-
метром сантиметров в шесть, не меньше. Зато телосложе-
ние неплохое. Особые приметы: упомянутая плешь и ро-
динка возле пупка.

Через несколько дней я его увидел. Дело было к вече-
ру. Вообще всех людей можно разделить па две группы.
Одни в вечернее время торопятся домой и возятся там со
своими женами, детьми, а иногда — с книгами или цвета-
ми. Другие торопятся уйти из дому. Именно таких людей
мы видим на улицах, в кафе, в кино. Г-н С. М. принадле-
жит ко второй группе.

Сначала я не узнал его. Вернее, я колебался, так как
оказалось, что он носит узкую бородку, дымчатые очки и
широченный красный галстук. Пиджак и брюки черные.
Ботинки нечищены. И наконец, я смело могу утверждать,
что г-н С. М. не гладит брюки, а кладет их на ночь под
матрас, даже и в этом не проявляя особой аккуратности:
я с первого взгляда заметил, что у него на коленях по две
складки! Разумеется, ни одну из этих складок нельзя счи-
тать особой приметой. Зато очки, узкую бородку и крас-
ный галстук — можно, поскольку на протяжении всего
периода наблюдения объект имел вышеописанный внеш-
ний вид. Даже вечером он не снимал своих дымчатых оч-
ков. Весьма вероятно, что его таинственная наружность
и скрытые за дымчатыми стеклами глаза способны сбить
с толку любого. Но я сохранял спокойствие, хотя это стои-
ло мне больших усилий. Чтобы взять себя в руки, я даже
несколько раз повторил про себя Устав Управления.
Предлагаю вниманию сослуживцев такой проект: следует
размножить Устав в виде печатной брошюры и распрост-
ранить среди наших сотрудников, с тем чтобы они
каждое утро могли бегло просматривать его. Это меро-
приятие послужит залогом обретения ими новой силы
духа и одновременно сократит число ссылок на неве-
дение.

Г-н С. М., дело № 12356/9, шел по тротуару. Под мыш-
кой у него была книга в кожаном переплете. Название и
год издания книги мне установить не удалось. Я пересек
улицу, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и теперь
мой мозг заработал особенно напряженно. Чтобы опознать
его, я даже бросил взгляд на фотографию, извлеченную
мною из досье. Потом опять перешел на другую сторону
улицы, остановился и стал ждать его на перекрестке.

По моему мнению, людей в очках, особенно в солнце-
защитных (но также и в коррегирующих, с диоптриями),
следует относить к наиболее опасным или, во всяком слу-
чае, к наиболее подозрительным типам. Ведь нам неизве-
стно, что там, за очками. Видел нас объект наблюдения
или нет? Понял ли он, в чем дело, опознал ли наблюдате-
ля? Из этих соображений я был вынужден снять шляпу,
развязать галстук и сунуть его в карман — чтобы еще раз
без опаски взглянуть вблизи на его бородку, очки и даже
на этот красный галстук... Мне, конечно, неизвестно, за-
чем г-н С. М. выбрал именно красный галстук, который
совершенно не подходит к его брюкам и пиджаку. Воз-
можно, малиновый или даже темно-синий галстук был бы
гораздо удачнее, но об этом вы сами спросите его в соот-
ветствующее время. Не забудьте спросить!

Когда я проходил мимо него, то увидел, что в зубах
у него сигарета и что он полез за спичками. Он нашел в
кармане спичечную коробку, встряхнул ее, отбросил и
опять начал обшаривать карманы. Я как раз поровпялся
с ним и уже начал повторять про себя Устав, когда он
сказал: «Простите, не найдется ли у вас спичек?»

Спичек у меня не было: вам, конечно, известно, что я
в то время не курил. Тогда-то я и понял, что в подобных
ситуациях мне прежде всего необходимы спички или за-
жигалка, а также рожок для обуви, авторучка и маникюр-
ные щипцы — чтобы в соответствующий момент я мог
поддержать разговор. Оставшись в дураках, я тут же по-
шел и купил зажигалку. Хотя она обошлась мне очень
дорого, я не стал вписывать ее стоимость в месячный фи-
нансовый отчет, поскольку рассчитывал включить туда
часть своих личных расходов. Зато недавно купленную
шляпу я вписал в отчет.

Я стоял на краю тротуара. Народу было очень много,
но я украдкой все время следил за г-ном С. М. Зажигалка
была при мне, и я поигрывал ею в кармане. Г-н С. М. до-
курил сигарету, бросил окурок и достал другую. Полагаю,
что он высыпает сигареты прямо в карман. В какой кар-
ман? Неясно. Или он выуживает их из пачки? Этого так-
же еще не удалось установить. Потом оп начал шарить по
карманам, облазил все. Хотел было начать поиски снова,
252
тогда я вынул зажигалку и повернулся к нему — однако
ом уже нашел спички и в этот момент прикуривал.

Г-н С. М. ни с кем особенно не дружит. А если и дру-
жит, мне пока не удалось установить с кем. Иногда ой
здоровается с некоторыми. Но ведь если солидный чело-
век каждый вечер проходит одной и той же улицей, не-
пременно найдутся люди, которые каждый раз в одно и
то же время попадаются ему на глаза. Поскольку они еже-
вечерне таким образом встречают друг друга, то невольно
начинают считать себя знакомыми или даже старыми
друзьями: ведь они замечают, как человек стал носить
очки, отпустил бороду или женился, а вслед за тем отрас-
тил животик... Вот почему они здороваются друг с другом,
а иногда даже останавливаются и, хотя не знают, как ко-
го зовут, расспрашивает о житье-бытье. Это я заключил
на основании собственного опыта. У меня множество та-
ких уличных знакомых, с которыми я годами здороваюсь.
Но мое преимущество перед г-ном С. М. в том, что я знаю
имена всех своих знакомых, а он не знает (или не пом-
нит). Однажды вечером путем тщательных наблюдений я
установил, что иногда эти уличные знакомые, проходя ми-
мо г-на С. М., под впечатлением его внушительной внеш-
ности уступают ему дорогу и приветствуют его. Но
г-п С. М. не обращает на это никакого внимания, продол-
жает свой путь. Встречный оглядывается на него, хму-
рится, даже начинает спотыкаться или нервно поправлять
галстук — а потом уходит. А назавтра, когда они снова
встречаются, не исключено, что г-н С. М. здоровается пер-
вым, и тот человек, опешив и растерявшись, протягивает
ему руку. Именно в таких случаях они останавливаются
и несколько минут обмениваются любезностями.

Несколько вечеров подряд я попадался ему на дороге.
Но ничего не получалось: либо он уже курил сигарету, ли-
бо доставал спички и закуривал. В конце концов я решил-
ся рискнуть и последовал за ним в ресторан «Саади», что
в начале улицы Джами. Этот ресторан не надо упускать
из виду: безусловно, должны быть причины, почему
г-н С. М. ходит лишь туда. Г-н С. М. расположился у стой-
ки. Я сел за столик и заказал одно пиво. Конечно, Устав
Управления не предусматривает, чтобы служащий моего
ранга употреблял напитки, находясь на работе. Поэтому
я ограничился только одной бутылкой. Из тех же сообра-
жений я не стал заказывать водки: если люди пьют водку,
они обязательно начинают болтать, и по крайней мере
можно хоть что-нибудь выяснить из их болтовни. Но если
пьем мы — и притом много, — то, как вам известно, пьем
только в одиночестве, так, чтобы не было возможности ни
с кем сдружиться и распустить язык.

Г-н С. М. непрерывно подносил к губам стакан с вод-
кой, запивал пепси-колой и закусывал лобио. Книгу свою
он положил на стойку. Это был второй том «Месневи»1
Руми (издательство «Берухим»). В книге торчала за-
кладка. Он докурил сигарету, сунул в рот другую и полез
за спичками. Мне не удалось установить, почему он сна-
чала стал искать их во внутреннем кармане пиджака, а
уже потом пошарил в заднем кармане брюк. Спросите его
также и об этом! Я встал и щелкнул зажигалкой.

Зажигалка у меня газовая. На ней изображена голая
блондинка — очень красивая вещица. Я долго трениро-
вался, чтобы научиться вот так, одним щелчком зажечь
огонек и поднести его к сигарете. Несколько секунд я
ждал. Но г-н С. М. сделал правой рукой отрицательный
жест и, не вынимая сигареты изо рта, изрек: «Нет, благо-
дарю, сигарету надо закуривать от спички» — и другой
рукой опять начал шарить по карманам. Потом он налил
себе и сказал: «Ваше здоровье!» Я тоже выпил за его здо-
ровье стакан пива, который наполнил так поспешно, что
пена побежала через край на стол.

Выйдя из ресторана, г-н С. М. сел в такси. Мне же, не-
смотря па все усилия, не удалось найти свободной ма-
шины.

До настоящего времени у г-на С. М. вообще не было
связей с женщинами — за исключением проституток, ко-
нечно. Доходы его составляет рента с унаследованного
недвижимого имущества. Лишь такой человек, как он, мо-
жет жить на 4520 туманов в год! Он большей частью мол-
чит: только усы да жидкая бороденка напоминают людям,
что у него вообще есть рот. И я твердо уверен: если бы не
беспрерывное курение да еще то обстоятельство, что он
иногда подносит к губам стакан с водкой, я написал бы
в своем предварительном отчете: рта у г-на С. М. нет. Те-
перь же, когда в результате приложенных усилий я полу-
чил в распоряжение столь ценную информацию, я не

1 «Месневи» — философско-дидактическая поэма классика пер-
сидской литературы Дж. Руми (XIII в.).
испытываю угрызении совести и горжусь тем, что сумел
еще раз подтвердить правильность точки зрения нашего
уважаемого руководства.

Господину С. М. сорок лет. Венерическими болезнями
не болел. Это, конечно, в досье отражено. Он никогда не
причесывается, а что касается мытья головы, то г-н С. М.
явно относится к тем людям, про которых говорят: «Его
за волосы оттаскать — только чище станут!» Очки у него
почти всегда грязные, носовые платки — бумажные, так
что даже названия этого не заслуживают. Однажды вече-
ром я увидел, как он подошел к стене и стал к ней лицом.
Всю дорогу я шел за ним следом, но тут обогнал и остано-
вился под деревьями как раз напротив, так что глазам
моим открылась прекрасная картинка.

Г-н С. М. — с книгой под мышкой, под взглядами про-
ходивших мимо знакомых!—снял очки и протирал их гал-
стуком. Своим красным галстуком, совершенно гладким,
без единой крапинки, белой или черной! Потом он пошел
дальше, а заметив меня, поздоровался. Мне пришлось от-
ветить. «Чем могу быть полезен?» — сказал я. «К вашим
услугам!» — откликнулся он. «Господин С. М., что новень-
кого читаете?»— спросил я. От неожиданности он расте-
рялся, вытащил из-под мышки книгу и показал мне: «Ну,
это не новинка — Достоевский. Вы, вероятно, знаете?
«Преступление и наказание». — «Да, это интересно», —
сказал я.

Я был озадачен. Да, нам совершенно необходимо чи-
тать, хотя бы по долгу службы. Или учить наизусть спис-
ки произведений мировой литературы с именами писате-
лей и по возможности с кратким изложением особо инте-
ресных частей книг... В списке надлежит указать, какие
из книг полезны, а какие — вредны.

Я что хочу сказать: никто не должен оставаться без
дела. Надо чем-то занимать их всех. Бездельника изучить
невозможно. Неизвестно, где его следует разыскивать, у
кого спрашивать о нем, как можно разобраться в его
взглядах. Надо, чтобы у них вообще не оставалось време-
ни. Утром, днем и ночью их головы должны быть заняты
послужными списками, банковскими счетами, составлени-
ем деловых бумаг или даже уроками и экзаменами, оче-
редными взносами за холодильник, приобретением мане-
жика для малышей. Конечно, иллюстрированные журна-
лы, кино, кафе — все это прекрасно. Но если человек ни-
чем не занят, если он с утра до вечера сидит дома, выходит
только после захода солнца и разговаривает с двадцатью-
тридцатью встречными — по две минуты с каждым — о
погоде, о здоровье, о вреде табака или, пожалуй, о войне
во Вьетнаме, то как можно понять, на что он способен?
Например, он говорит: «Что-то погода холоднее становит-
ся», но что он на самом деле подразумевает под погодой?
И под холодом? Человек, который торчит в конторе, или
ведет урок в классе, или присутствует на лекции, рано
или поздно раскроется, выдаст себя. Но неработающий
человек?.. Г-н С. М. нигде не служит. А с человеком, кото-
рый ничем не занимается, который если и выходит на ули-
цу, то лишь затем, чтобы заглянуть, например, в ресторан
«Саади» в начале улицы Джами, можно познакомиться и
разговориться только в упомянутом ресторане. Так что,
если мне удастся, пока он шарит по карманам в поисках
спичек, поднести ему огонек (в финансовый отчет я вклю-
чил только две коробки спичек и несколько пачек сигарет,
купленных в первые недели), я обязательно задержусь
около него, чтобы спросить: «Господин С. М., чего ради
вы с утра до вечера держите сами себя под домашним
арестом?» И если в тот момент, когда он докурит свою
очередную сигарету, выложить перед ним пачку загранич-
ных, возможно, удастся вызвать его на разговор.

Оказывается, г-н С. М. не курит заграничных сигарет.
Он говорит: «Нет-нет, благодарю вас, я курю только
«Зар».

Что же, в следующий раз можно спросить: «Какая есть
хорошая книга, чтобы раскрывала трагедию Гитлера? Или
рассказывала о том, кто привел Гитлера к власти».

Но г-н С. М. говорит: «Уверяю вас, Гитлер был просто
ничтожеством. Ваше здоровье! Незначительная фигура,
едва способная мыслить... Понять не могу, как ему уда-
лось получить власть, как он мог единолично решать,
с какой страной воевать, с какой — пет...»

В Магнитофоне кончилась пленка. Как раз тогда, когда
между нами завязался разговор. Я тоже выпил водки —
два стакана, один за другим.

Первые слова г-на С. М. не заслуживают внимания.
Его совершенно не заботило, что они будут зафиксирова-
ны в деле! Он настаивал, чтобы я отпустил бороду. «К ва-
шему лицу борода пойдет, — говорил он, — она скроет ва-
ши впалые щеки». Потом оп непременно хотел поднести
256
мне огонька—я недавно завел привычку выкуривать за
выпивкой одну-две сигареты. Очень затягивает. Не разре-
шал мне оплатить счет, все твердил: «Никак невозможно.
Каждый должен заплатить свою долю». Он даже забрал
у меня пять риалов и вместе со своей пятеркой вручил
официанту. Расходы на эту выпивку я отношу к лич-
ным.

Когда мы вышли из ресторана, он ни за что не согла-
шался, чтобы я отвез его домой: «Это невозможно, нет-
нет, я пе могу вас затруднять!» Я сказал: «Надеюсь, вы
просветите меня насчет той книги...» — «Кто знает, надо
ли просвещать человека?» — ответил оп. «Мне бы хоте-
лось познакомиться с вашей библиотекой...» — «С библио-
текой? Какая там библиотека, несколько потрепанных
книжонок... — Он засмеялся и добавил: — Вы оказали мне
честь, что распили со мною бутылку. Да, оказали честь!..»
Он попрощался и сел в такси. На этот раз и мне удалось
поймать такси, но неопытный водитель пе сумел догнать
машину г-на С. М. Все это я записал той же ночью.

Г-н С. М. человек пунктуальный. Он живет в собствен-
ном доме. Распорядитесь, чтобы в его досье внесли соот-
ветствующие исправления. Книги свои он никому не дает.
Ночью спит мало. Но что останется, если отвлечься от пе-
речисленных выше качеств? Не являются ли они маски-
ровкой (вроде его очков, бороды и, возможно, даже крас-
ного галстука), прикрывающей истинную сущность этого
опасного человека? Именно эти сомнения заставляли меня
по пятам следовать за г-ном С. М., а порой, когда он всту-
пал в разговор со своими уличными знакомыми, просто
вмешиваться. Я говорил: «Приветствую вас, господин
С. М.!» Он смотрел на меня сквозь дымчатые стекла оч-
ков, и я понимал, как его огорчает, что он не может пред-
ставить друг другу двух своих знакомых. «Привет!» —
тихо отвечал он, пожимал мою руку и не отпускал ее, пока
я выкладывал обычный набор любезностей. Я ожидал, не
вернутся ли они к прерванному разговору, по знакомый
г-на С. М. либо закуривал сигарету, либо лез в карман за
четками, а потом вдруг говорил: «До свидания, господин
С. М.».

Г-н С. М. отпускал мою руку, обменивался рукопожа-
тием с тем, другим, а потом шел со мной дальше. Оп хра-
нил молчание и только по временам бросал на мепя взгляд
из-под очков. До сих пор я с удовольствием вспоминаю,
47—99	257
как мне иногда удавалось нарушить эту напускную серь-
езность. Я говорил, например: «Ну как, не поехать ли нам
нынче в Арак?» или: «Как поживали, какие книжки чи-
тали?» И еще многое в том же духе, все это отражено в
деле № 12356/9.

Этот метод не во всех случаях дает ожидаемые резуль-
таты. У наблюдаемого может вызвать подозрение сам
факт, что чужой человек, уличный знакомый, располага-
ет о нем подобной информацией. Но с г-ном С. М. дело
обстоит не так. Чем большую осведомленпость о нем вы
проявляете, тем больше он демонстрирует забывчивость,
а иногда и полное неведение, возмещая это улыбками, ру-
копожатиями, угощая сигаретами. При этом постоянно
твердит: «Дорогой, прошу вас, пожалуйста...»

Г-н С. М. принадлежит к людям, которых я называю
книжными червями или книжными догматиками. Он очень
озабочен тем, чтобы книги у него были чистые, без пятен,
в кожаных переплетах. Именно поэтому, вернувшись ве-
чером домой и обнаружив, что какой-то там крючочек на
двери сдвинут с места, или что его бумаги — в беспорядке,
или, самое вероятное, что на страницах многих его книг
появились следы пальцев, он непременно расстроится и
целую неделю пе будет по вечерам выходить из дома.

Его соседка говорила: «Наверное, он болен. Пластинки
не ставит. А вечером все ходит по террасе да курит...»

На этот раз соседка не демонстрировала свою полную
шейку — из-под чадры были видны только черные глаза.
Дверь она тоже еле приоткрыла и в щелку сказала: «По-
моему, он сейчас дома». Сделав вид, что у меня неотлож-
ные дела, я пробормотал: «Пожалуй, я зайду попозже»,
так как подумал, что, если заявлюсь к нему домой, он обя-
зательно сообразит, что к чему. И вот я целых шесть вече-
ров, начиная с шести часов, вышагивал взад-вперед по тро-
туару на бульваре Чахар-Баг, пока наконец не дождался
его. Я поздоровался. Но г-н С. М. не ответил. Может быть,
он не слышал? Я громко повторил: «Приветствую вас,
господин С. М.!» Он даже головой не кивнул. Засунув
руки в карманы пальто, он быстро шел по улице. Знако-
мые, попадавшиеся навстречу, здоровались, кто громко,
кто тихо, но г-н С. М„ никого не замечая, продолжал так
же быстро двигаться вперед. В зубах у него была сигаре-
та, книги под мышкой не было. Может быть, ои положил
ее в карман пальто. Спросите его и об этом!
Г-н С. М. направился в ресторан «Саади», я купил пач-
ку сигарет и тоже вошел туда. Шесть вечеров подряд пить
водку и курить, когда рядом нет товарища, — дело нелег-
кое. Не знаю, как может г-н С. М. столько времени... Ког-
да я вошел, то увидел, что он сидит за столиком — за тем
самым столиком у стены. Перед ним стояли пол-литровая
бутылка водки, две бутылки пепси-колы и подносик с
шашлыком. А также хлеб, брынза и зелень. И еще кислое
молоко. Я подошел к стойке и велел принести пепси-колы
и маринованных каперсов — лобио мне не понравилось.
Я говорил громко. Г-н С. М. повернул голову — очки его
лежали на столе. Глаза у г-на С. М. карие, один немного
косит. Не исключено, что фото в досье было отретуширо-
вано. Для подобных фотографий лучше пользоваться услу-
гами ведомственного фотографа. Я сказал: «Приветствую
вас, господин С. М.! Чем могу служить?» — «Здравствуй-
те, дорогой мой», — ответил он и протянул руку. Руки у
него были потные. Он придвинул стул: «Присаживайтесь,
прошу вас».

В тот вечер я основательно нагрузился. Но я хорошо
помню, что расплачивался г-н С. М. Он вытащил из кар-
мана целую пачку ассигнаций, дал официанту два тума-
на на чай. Когда мы вышли, он предложил: «Не угодно
ли пройтись?» И хотя погода была дождливая, мы отпра-
вились гулять. Г-н С. М. все распространялся о достоинст-
вах бороды, особенно бородки клинышком. «Брить подбо-
родок — дело сложное, — говорил он. — Если у человека
дрожат руки, да так, что он каждый день может порезать-
ся в нескольких местах, он должен отпускать бороду».

Когда мы добрались до моста Сийосё-Чашмё, дождь ра-
зошелся, и г-н С. М. настоял, чтобы мы укрылись под
аркадой одной из галерей моста. Я не слишком твердо сто-
ял на ногах, вероятно г-ну С. М. приходилось меня под-
держивать. Я сказал: «Разрешите удалиться!» Или, может
быть, только хотел сказать. Тем не менее мы отправились
дальше. Полицейского поста поблизости не было. Я, конеч-
но, не боялся... Или боялся, но сейчас не помню. Мы, ра-
зумеется, разговаривали, но содержание разговора я за-
был. Вспоминаю только, что г-н С. М. несколько раз сжал
мою руку, а один раз даже поцеловал меня. Он все время
твердил: «Друг мой, друг мой...»

Дождь пошел еще сильнее, так что теперь нам, мне и
г-ну С. М., только и слышно было что плеск воды, бежав-
17*	259
шей там, внизу, по камням. Иногда видны были отблески
окрестных фонарей. Мы поднялись на мост, и тут я ска^
зал: «Господин С. М., если вы согласны, бросимся вниз —
и мы на свободе!» — «Я согласен, — отвечал он, — но раз-
решите хоть сигарету...» Он опять закурил. Я хорошо
помню, что мы проследовали вдоль всей галереи: несколь-
ко раз я стукался головой о каменные полумесяцы балю-
страды. Когда мы поравнялись с тупичком у выхода с мо-
ста, г-н С. М. сказал: «Пошли на тротуар».

Дождь лил все сильнее. Конечно, г-н С. М. докурил
ту сигарету, когда мы уже спустились с моста. Он угос-
тил меня из своей пачки, сунул новую сигарету в рот, за-
жег спичку — но она тут же погасла. Тогда он снял паль-
то, накинул его на головы нам обоим и снова чиркнул
спичкой. А я достал служебное удостоверение, поднес его
к лицу г-на С. М. и сказал... а может, даже ничего не го-
ворил, просто в свете фонаря, горевшего при въезде на
мост, держал свое удостоверение у него перед глазами.

Г-н С. М. поглядел и стал громко читать, а я слушал.
Там были мое имя, и звание полностью, и та фотография—
3X4, с тонкими усиками. На моем удостоверении накле-
ено фото десятилетней давности. Могу утверждать, что
г-н С. М. даже не улыбнулся, однако я не заметил, были
на нем очки, когда он читал, или нет. Он пожал мне руку.
Потом он ощупал лацканы своего пиджака, затем — лац-
каны моего и даже лацканы пальто, наброшенного нам на
головы и совсем промокшего от дождя, нашел булавку и
приколол мое удостоверение к тому лацкану, который был
ближе к нему. Мы еще долго, накрывшись от дождя паль-
то, разгуливали с ним по набережной и распевали песни.
Голос у г-на С. М. недурен. Сначала он пел один, потом
мы запели вместе. Пели все время одну песню: «Давай
пойдем и выпьем мы, эх, выпьем мы, да, выпьем мы!..»
И продолжали, обнявшись, расхаживать под дождем.

Полицейский оглянулся на нас и, ведя за руль велоси-
пед, направился к нам, говоря: «Господа, в такой поздний
час...» — «Подойдите сюда, пожалуйста», — сказал г-н
С. М., не останавливаясь. Полицейский опять оглянулся,
прислонил свой велосипед к дереву и подошел. Фонарь
был недалеко, и, когда полицейский приблизился, г-н
С. М. ткнул пальцем в мое удостоверение. Полицейский
нагнулся, дождевая вода, скопившаяся на дне его фураж-
ки, хлынула вниз, но он тотчас выпрямился, козырнул и,
260
сказав: «Виноват, виноват!»—попятился к своему вело-
сипеду, сел на него и укатил. Г-н С. М. все еще стоял,
придерживая рукой лацкан пальто, чтобы показать его
полицейскому, но тот был уже далеко.

Потом мы сели в такси. Пальто было у г-на С. М. Мне
неизвестно, поехали ли мы в то место, куда г-н С. М. обыч-
но ездит после ресторана, или нет. Вылезая из такси, г-н
С. М. надел на меня свои очки и сказал: «Вот выход из
ваших затруднений! Это, возможно, несколько изменит
ваш вид, да и меня никто не узнает». Но я уверен, что
г-на С. М. узнали, потому что, едва он постучал и крик-
нул: «Учитель!», дверь тотчас открыли. За дверью был
длинный темный коридор, а за ним комнатка с мангалом...
В дальнейших разъяснениях нет необходимости. За вечер
я выкурил несколько порций. Раскуривал вафур1, конеч-
но, г-н С. М. и все время приговаривал: «Заткни нос, до-
рогой, а то дым едкий, повредит тебе...» Я не помню, ку-
рил он сам или нет. Как я ни просил, чтобы сначала отвез-
ли домой г-на С. М., он отказывался, говоря: «Нет,
дорогой, не выйдет. Никак нельзя!» И отвез меня первым.

В ту ночь я не мог заснуть до самого рассвета. Голова
у меня кружилась, я был в какой-то прострации, перед
глазами мелькали причудливые пестрые видения. Зато
весь день я проспал, поднялся только к вечеру. Только тут
я понял, что мое удостоверение осталось у г-на С. М.
Я надел его очки. Действительно, это бритье — одна мо-
рока: в тот день (после полудня) из-за того, что у меня
дрожали руки, я дважды порезался. В его переулок я от-
правился на такси. Постучал в дверь. Соседка сказала:
«Я думаю, он ушел». Но я был уверен, что он никуда пе
выходил, что он дома и просто не желает отзываться —
или, возможно, спит. Я долго слонялся вокруг, а потом
сказал себе, что лучше уж заглянуть в ресторан «Саади».

Солнце давно зашло, было, наверно, часов девять.
«Барон», завсегдатай ресторана, сказал: «Он ушел прямо
перед вами!» На набережной его тоже не было. И тогда я,
несмотря на сильное головокружение, сумел все же
отыскать этот пресловутый дом! Конечно, я надел очки
г-на С. М. и позвал: «Учитель!» Дверь отворили — и я
опять засел там, пока не выкурил несколько порций. Ва-
фур раскуривал хозяин лавочки. Насчет того, чтобы заты-

1 Вафур — прибор для курения опиума.
кать нос, он не говорил ни слова, зато сказал: «Господин
С. М. отбыл перед сахяым вашим приходом».

Я понимаю, что при всей вашей благосклонности ко
мне вы бе > всякой снисходительности отнесетесь к моим
ошибкам, перечисленным в этом отчете. Я сознаю, что
несу за них полную ответственность. Но уверяю вас, я до
сих пор не могу понять, зачем я предложил г-ну С. М. по-
кончить с собой и освободиться! Возможно, на события
той ночи повлияли дождливая погода, плеск реки... Или то,
что мы двое были так одиноки на этой галерее. А может
быть, главной причиной послужили дымчатые очки, за
которыми скрывается г-н С. М. Если человек прячет гла-
за, когда на него смотришь, и если к тому же этот человек,
вроде г-на С. М., пропадает целую неделю, то, когда его
наконец снова найдешь, непременно хочется совершить
что-то необычное, из ряда вон выходящее...

Теперь об удостоверении. Я не ищу себе оправданий.
Но это было все равно что показывать удостоверение са-
мому себе или смотреться в зеркало, куда заглядываешь,
чтобы проворить, нужно причесываться или нет. Относи-
тельно удостоверения не беспокойтесь: на следующий
вечер в шесть часов я встретил г-на С. М. на бульваре
Чахар-Баг. Как обычно, он шел и курил сигарету, на носу
его были темные очки, на шее — красный галстук, ботин-
ки нечищены. К двум прежним складкам на каждой шта-
нине добавилась третья. Хотя я тоже был в темных очках,
г-н С. М. узнал меня и даже несколько раз назвал по име-
ни. Потом он сунул руку в карман и начал что-то искать
там. Я снял очки, но, тут г-н С. М. сказал: «Пожалуйста!»

Г-н С. М. сделал для удостоверения целлофановую об-
ложку — чтобы оно в другой раз не промокло. Номер на
нем совершенно размыт. Г-н С. М. сказал: «Очки пусть
останутся у вас — в подарок. Не стоит благодарности!»

Потом мы вместе пошли все в тот же ресторан «Саади»,
выпили водки у стойки, а затем отправились в упомяну-
тую лавочку. Г-н С. М. говорил: «Ни один из твоих гал-
стуков не подходит к костюму!» И я тоже сказал, что гал-
стук г-на С. М. не идет к его темному пиджаку и брюкам,
я поведал ему — я даже закричал во весь голос, ссылаясь
на известную вам высокую инстанцию, — что я никогда,
ни за что на свете не согласился бы надеть его галстук,
потому что он красный, совершенно красный, без единой
белой или черной крапинки и даже без полоски!..
СКВОЗЬ ПЛЕТЕНУЮ ШИРМУ

Я взбежал по лестнице наверх и увидел своего прияте-
ля: он чуть не вдвое согнулся над умывальником.

— А где же эта?.. — начал было я. И тут заметил жен-
щину: она забилась в угол, скорчилась там, завернувшись
в цветную чадру. Голова опущена между поднятых колен,
руки прикрывают лицо. Я подошел поближе, поставил пе-
ред ней бутылку водки. Сандвичи я все еще держал в
руках.

— Ну, в чем дело? — спросил я приятеля. Оп открыл
тот журнал — и сейчас же зажал руками рот. Блондинка
на фото стояла, обнаженная, за ширмой, так что видны
были только ее голова, руки, часть груди и краешек бедра.
Остальное тело лишь просвечивало сквозь тонкую плете-
ную ширму. Я завопил:

— Нет уж, теперь пе отвертишься! Кто говорил: «При-
ходи давай, разыщи это фото» — а сейчас, когда здесь
есть живая...

Тут он меня отпихнул, бросился к умывальнику и его
вывернуло. Я посмотрел на женщину: на ее черные вино-
ватые глаза, завитки волос над блестящим белым лбом,
потом обернулся к приятелю — того все еще выворачива-
ло. Я потряс его за плечо:

— Ну и ну, сколько же ты выпил?!

Он едва улучил момент, чтобы прошептать:

— Пе то, старик...

И опять захрипел в судорогах, ио рвоты пе было. Он
уперся обеими руками в стену, свесил голову над ракови-
ной, клоки прямых волос падали ему на лоб.

— Так отчего же тогда?..

Он ткнул пальцем в сторону женщины, которая по-
прежнему молча смотрела па нас из своего угла, и еще
ниже наклонился к раковине. Платье женщины ва-
лялось на тахте, но из-под чадры виднелись только се
глаза.

— У нее' рот...

— Запах дурной, что ли? — допытывался я.—Ты бы
дал ей жвачку.

— Да нет, если бы только это! — выкрикнул он. —
Она криворотая какая-то... Даже когда не улыбается, три
зуба наружу торчат!
Мне не нужно было смотреть на женщину, я и так
знал, что она по-прежнему не сводит с нас пристальных
черных глаз. Приятель повернулся ко мпе. Кровь прили*
ла к его мальчишескому лицу с мелкими чертами, волосы
совсем свесились на глаза, красные искусанные губы дро-
жали. Я сказал:

— В конце концов, ведь ты сам ее отыскал, еще гово-*
рил, что тебе глаза ее нравятся.

— Откуда я знал, что там под чадрой!

— Ну, в рот-то ей заглядывать не обязательно.*.

Тут он опять качнулся к раковине и его начало так
рвать, что он весь затрясся. Я пригнул ему голову под
кран и пустил воду. Из-под струи воды он всхлипнул:

— Я ее совсем раздел...

— Ишь ты, как на фото?

Он поднял голову. Лицо его еще больше покраснело,
губы вздрагивали.

— Ну а что, по-твоему, мне было делать? Если па ли-
цо нельзя смотреть, на что же еще тогда смотреть, скажи?

— Ну и как?

Он кивнул в сторону женщины:

— Пойди сам погляди. Она голая там, под этой чад-
рой чертовой.

Я покосился на женщину, та сидела неподвижно, толь-
ко черные глаза блестели из-под чадры. Так ясе блестели
они, когда она, закутавшись до бровей, стояла в ожидании
под деревьями на краю тротуара. Я тронул его за руку—
рука была совсем холодная, он все еще дрожал.

— Так дело не пойдет, надо тебе опрокинуть стакан-
чик.

— Ох, пе привык я к этому...

— Да уж будто не привык!

— Нет, я не про водку.

За руку я ввел его в комнату. Потом откупорил бу-
тылку, наполнил три стакана.

— Ты как, выпьешь? — обратился я к женщине.

— Ида, — гнусаво ответила она и потянулась за вод-
кой. До локтя высунула руку, быстро схватила стакан.
Прикрывшись чадрой, сделала глоток, вытерла рот, потом
выставила стакан назад. На этот раз мелькнуло только
ее запястье.

— Налить? — снова спросил я.

— Нда, я ведь сказала.
Я подлил водки в стаканы, достал сандвичи, разделил
их поровну. Женщина и сандвич съела тоже под чадрой,
не отводя от нас черных неподвижных глаз. А он опять
вскочил и — к раковине. Все сначала!

Я сказал:

— Это ты на голодный желудок.

— Прошу тебя, отпусти ты ее, пусть идет... ну я тебя
прошу, — пробормотал он.

— Что тебя, разве силком заставляли?!— возмутился
я, швырнув ему журнал. Но он только повторил:

— Прошу тебя, дай ей денег, чтобы только убралась
отсюда, возьми там у меня, во внутреннем кармане...

И открыл кран. Женщина поднялась, подошла к посте-
ли, взяла свое платье. В воздухе мелькнули только кисти
ее рук. Она повернулась ко мне спиной. Из-под чадры, ко-
торая теперь поднялась повыше, показались костлявые
белые лодыжки, до странности белые.

Я сказал:

— Он не хочет, иди. Не хочет, понимаешь?

— Прошу тебя, заплати ей, пусть уйдет, — простонал
он.

Женщина оглянулась. Из-под чадры виднелись только
ее глаза.

— У нее все тело в язвах и коросте, все тело, — опять
пробормотал он. — Веришь, живого места не осталось!

Тут он оторвался от раковины, достал сам из кармана
несколько бумажек по десять туманов и протянул жен-
щине. Она взяла две из них и направилась к двери. Мы
успели увидеть только ее руку. Подхватив у дверей свои
туфли, она вышла. Спустилась по лестнице, и шаги ее
стихли.

Когда захлопнулась наружная дверь, он перелистал
журнал, нашел ту фотографию. На красотке за ширмой
было ожерелье из ракушек.

— Налей-ка, — бросил он.

Я плеснул водки в стаканы и опять залюбовался иг-
рой света и тени на женском теле. Он проговорил:

— Красиво, скажешь, нет?

И мы в один голос воскликнули:

— Будем здоровы!
КАК ВСЕГДА

Жилец проснулся, встал с постели, почистил зубы,
умылся, надел полосатую домашнюю куртку, тщательно
причесался. Потом взял желтую тетрадку, авторучку, су-
нул ноги в шлепанцы, вышел на веранду, сел на свой стул,
стоявший у самых перил, открыл тетрадку и начал чи-
тать.

«Уже целую неделю спасения не было от этого тошно-
творного запаха. Днем, правда, зловоние досаждало толь-
ко мамашам и детишкам, но, когда подростки выходили
поиграть в футбол на пустыре и на самом солнцепеке при-
нимались гонять мяч, они замечали, что запах становится
все тяжелей. Матерям и девчонкам постарше до этого дела
мало — они позакрывают двери и окна, опустят занавески
и разведут суету на целый день: стирать белье, мыть по-
суду, утирать носы младенцам да приглядывать из-за за-
навесок за мальчишками...

По вечерам отцы семейств, обливаясь потом, вылезали
из спецавтобусов Нефтяной компании, зажимали носы,
бросали грозный взгляд на ребят — и те врассыпную кида-
лись по домам, а улица пустела до самой ночи, когда отцы
поодиночке выходили из дверей и потом собирались все
вместе на мосту над речушкой Симани, которой господь
бог сроду не посылал ни капли воды, и перешептывались
там или, зажав носы, оборачивались и глядели на пальмо-
вую рощу. Когда же невыносимая духотища окончательно
одолевала их, а запах становился еще гуще и омерзитель-
ней, они поспешно расходились по домам, опять захлопы-
вали поплотнее двери и окна, опускали занавески и при-
нимались наставлять мальчишек, чтобы те завтра не сме-
ли выходить на улицу, собираться на пустыре, а особен-
но — ходить в пальмовую рощу.

И назавтра у мальчишек, которые отлично знали, что
финики сорта «харак» уже начинают поспевать и между
гроздьями можно кое-где найти дозревший плод, от страха
перед матерями, следившими за ними из-за занавесок, не
хватало смелости высунуть нос за пределы пустыря».

И каждый раз в тот самый момент, когда жилец, до-
читав до этого места, собирался перевернуть страницу,
266
поднимался с постели старик домохозяин. Он начинал
умываться, сморкаясь и отплевываясь, а когда эти звуки
смолкали — теперь старик старательно укладывал не-
сколько волосков, торчащих кое-где на его голом черепе,—
жилец знал, что надо воспользоваться затишьем, чтобы
успеть пробежать еще несколько строк своего рассказа.

«Так продолжалось, пока однажды мяч не перелетел че-
рез аллею, через земляной вал, окружавший пальмовую
рощу, и упал как раз за оградой. Один из ребят, сжав ку-
лаки, двинулся — другие тотчас расступились перед ним —
к мальчишке, который загнал мяч в рощу.

— А ну давай за мячом!

— Я рукой не бил, даже не притронулся!..

— Да чем бы ты ни бил — лезь теперь доставай.—
И он треснул беднягу по уху. Только они бросились друг
на друга, как открылись два окна, из каждого высунулась
женская голова, и матери закричали:

— Ах вы драчуны проклятые!

— Ахмад, Ахмад!..

Мальчишки разбежались, а когда мамаши захлопнули
створки, вернулись, поглядывая то и дело на всевидящие
окна. Двое направились было на ту сторону аллеи, но тот-
час распахнулись три двери и три матери с малышами на
руках завопили, выглядывая на улицу:

— Ах вы паршивцы!

— Фарадж, отец что, не тебе говорил?!

— Ахмад, Ахмад!

Ребята повернули назад. Они собрались в прохладной
густой тени под деревьями, уселись там рядком и приня-
лись чертить каракули в уличной пыли».

И опять в тот самый момент, когда жилец нацелился
своей авторучкой на белый лист бумаги и совсем уже при-
готовился подцепить один из тех беспорядочных образов,
которые теснились у него в голове, чтобы, как гвоздем,
сколотить, скрепить им свое шаткое повествование, по-
явился старик хозяин, одетый по-домашнему, в длинную
белую рубаху, такие же белые подштанники, в шлепанцах
на босу ногу и с удочкой в руках. Старик подошел к бас-
сейну во дворе, уселся в деревянное кресло, стоявшее у
самой воды, спинои к жильцу, — ну, теперь не удастся
написать ни слова! Желтая тетрадка по-прежнему лежала
раскрытая у него на коленях, а он не мог отвести глаз от
старика. Тот снял очки, положил их на край бассейна, вы-
тащил из кармана рубахи кусок хлеба... Жильцу не было
видно губ старика, пережевывавшего хлеб, но чуть позже
он увидел, как тот поднес ко рту руку — и вот уже катал
в пальцах хлебную жвачку.

Жилец понимал, что действующие лица его неокончен-
ного рассказа останутся безжизненными и безликими ма-
рионетками, пока их не оденет плоть конкретности, пока
он не придаст им определенный вид, рост, наружность. Но
он, хозяин этих кукол, державший в руках все управляв-
шие ими нити, был всецело поглощен мыслью о человеке,
труп которого гнил там, в пальмовой роще. Конечно, он
мог бы потянуть за ниточку одну (или нескольких) из
Этих больших и маленьких кукол, перетащить их через
аллею, через земляной вал, заставить сунуть нос в паль-
мовую рощу, показать им неестественную белизну рук
того человека, застывших на красном полотнище лонга1,
а может быть, даже — холодную белизну щиколоток, тор-
чащих из-под обшлагов брюк... а потом, потом... Нет, прав-
да, кто же все-таки уложил его там, на берегу ручья,
головой на пригорок, а долговязое тело — вдоль отлогого
склона? Кто прикрыл его лицо и грудь этим красным лон-
гом? Что, если одной из марионеток его истории захочется
приподнять красное полотно с лица лежащего? Каким оно
окажется — испитое, заросшее черной бородой? Или моло-
дое, с кудрявыми волосами, рассыпавшимися по окровав-
ленному лбу? И в мозгу жильца тотчас возникла карти-
на — словно цветная почтовая открытка.

«Когда послышался шум, я бросился на улицу.

— Куда это ты, Фархад? — спросила мать. Я так и за-
стыл в дверях. Несколько полицейских уводили человека.
Рубашка на нем была разодрана, лицо в крови. Кровь
ручьями лилась из носа, из разбитого лба, между этих по-
токов сверкала белая кожа на шее и на груди. Двое поли-
цейских тащили его под руки, а третий шел сзади, держа
банку с краской и непросохшую кисть — краска так и ка-
пала с нее на землю...»

1 Лонг — длинная набедренная повязка.
Тут жилец в досаде хлопнул себя по колену: «Нет,
этот арестованный не мог быть тем человеком, который
лежал в роще, прямо в ручье, заставив воду выйти из бе-
регов!»

«Полицейские, окружив арестованного, садились в так-
си, и тут он обернулся и посмотрел на людей, кольцом об*
ступивших машину. Но я успел разглядеть только две кро-
вавые полоски, бежавшие по его вискам»,

И пока старик хозяин разминал в пальцах хлебный
мякиш, жилец вспомнил, что еще много месяцев спустя,
когда он был совершенно поглощен футболом, на стене
напротив можно было прочесть написанные красной крас-
кой слова: «Хлеба, работы и образования...»

Так кто же все-таки гнил там, под красной тканью
лонга, целую неделю испуская зловоние? И в памяти
жильца всплыло опять:

«Я проснулся, осознал, что меня разбудил шум выстре-
лов, и тут же увидел отца: он уже занес ногу через порог
двери, выходившей во двор. Я бросился за ним.

— Фархад, а ты-то куда? — закричала мать. Но я уже
был во дворе. Когда отец отворил наружную дверь и вы-
шел на улицу, я тенью скользнул за ним следом. Другие
взрослые мужчины плотным кольцом обступили фонарный
столб. Они стояли так тесно друг к другу, что я не мог
найти щелки, чтобы заглянуть. Потом раздался жесткий
визг тормозов, свет фар уперся в спины стоявших — и
мужчины попятились, расступились. Из-за плеча одного
из них я увидел человека, зажимавшего рукой кровоточив-
шую рану на груди. Солдаты подхватили его под мышки
и потащили — ноги раненого бессильно волочились по зем-
ле. А я не мог оторвать глаз от новой кровавой дорожки,
которая пролегла рядом с той, уже засохшей, и вдруг
вспомнил, как наш учитель говорил в тот день: «Мы назы-
ваем параллельными две такие линии, которые не пересе-
кутся, сколько бы их ни продолжали...»

А на следующее утро я увидел, что свежая кровавая
дорожка на обочине слилась с той, первой, а та ведет прямо
к дыре в железной ограде Нефтяной компании».
Тут жилец опять ударил себя по колену: «Да, парал-
лельные линии... Две линии называются параллельными,
если... Но свежая кровавая дорожка, если ее продолжить
по ту сторону ограды, приведет прямо к пальмовой роще!»

Старик, достаточно размяв хлеб, насадил комочек на
острие крючка, а остаток положил на край бассейна, воз-
ле своих очков. Своими длинными, чуть дрожащими паль-
цами он превратил бесформенный комок на крючке в ша-
рик, взмахнул удилищем и забросил леску на самую се-
редину бассейна. Жильцу видны были удилище, леска,
пробковый поплавок и концентрические круги, которые,
будто витки лески, сорвавшейся с катушки спиннинга, все
шире и шире расходились по воде, достигали приступки
для мытья ног на внутренней стенке бассейна, плеска-
лись о камни парапета. А потом вода снова успокаива-
лась, и над ней виднелся только поплавок да худая спина
старика, который сидел неподвижно, неотрывно следя за
кусочком пробки.

За те четыре года, которые жилец снимал здесь две
верхние комнаты, воду в бассейне меняли не чаще двух
раз в год. Один раз — с наступлением азера1, когда начи-
нались проливные дожди, а старику все еще хотелось по-
ловить рыбку под дождем, и старуха поднимала крик:

— Да ты что, старый?.. Не хватает еще, чтобы в та-
кой-то ливень...

А жилец и старик все сидели, высматривая среди раз-
бегавшихся по воде мелких кружочков от дождевых
всплесков те четкие и резкие круги, которые оставлял
дрогнувший поплавок, и старуха выносила зонт и раскры-
вала его над головой старика, а дождь шел и шел, и вот
уже вся поверхность бассейна была испещрена его тяже-
лыми каплями, и, как ни старался жилец, он не мог теперь
отличить идущие от поплавка круги от прочих многочис-
ленных кругов, больших и малых. А назавтра хозяева при-
глашали кого-нибудь, чтобы сменить воду в бассейне, и
старуха собирала рыб в большую стеклянную банку и
уносила к себе в комнату, а жилец и старик понимали, что
теперь им не удастся коротать вечера дома.

1 Азер —девятый месяц иранского календаря (22 ноября—21
декабря).
Второй раз это происходило в конце эсфанда1, когда
холода ослабевали, и жилец мог снова взяться за свою
желтую тетрадку и авторучку, придвинуть стул к перилам
веранды и опять прочесть: «Уже целую неделю спасения
не было от этого тошнотворного запаха. Правда, днем...»
Тут он видел, что старик, перекинув через бассейн доски,
сам меняет в нем воду. Старуха выносила свой доморо-
щенный аквариум и выпускала в прозрачную воду все
тех же четырех мелких золотых рыбок и одну большую
бурую рыбину. Еще она выставляла во двор деревянное
кресло и придвигала его к бассейну. Потом появлялся ста-
рик со своей рыболовной снастью, доставал хлеб из кар-
мана рубахи, откусывал кусок и долго разминал хлебную
жвачку между пальцев.

За все эти четыре года жилец только дважды (даже
зимой, когда нельзя было удить рыбу) видел хозяина вне
дома. Один раз это было вечером, когда старик, одетый в
пальто и шапку, с зонтом в чехле стоял у берега Заяиде-
руд и смотрел на светло-голубую воду и прозрачный при-
брежный лед. Обернувшись и заметив жильца, который
наблюдал за ним, он приподнял шляпу и сказал:

— Добрый вечер.

И жилец, который сам-то не сообразил поздороваться
со старым человеком, так смутился, что хоть и намеревал-
ся раньше, встретив в городе старика, обязательно спро-
сить его: «Господин Фархади, а этот второй кризис, то
есть личный кризис, который..», едва выговорил: «Госпо-
дин Фархади», подумал: «Мне-то такой кризис не грозит,
а старик никак не может преодолеть свой — что же он
сможет объяснить такому человеку, как я?»

— Господин Фархади... — промямлил жилец,—эти вот
письма... я говорю о письмах вашего сына... Зачем вы их
пишете? Разве нельзя прямо и откровенно сказать ей,
что...

— Сказать-то можно. Но ведь у этой женщины свои
собственные проблемы, как же явиться к ней с пустымп
руками? Вы только посмотрите, ведь для нее клубок шер-
сти и спицы — это вроде как книги для моего сына или
вроде...

1 Эсфанд — двенадцатый месяц иранского календаря (20 фев-
раля—20 марта).
Старик хозяин запнулся. Жилец сказал:

— Да, это вроде как для меня водка, которую я пью
каждый вечер.

— Правильно, то есть вы, конечно, извините... Или
вроде того, что я делаю. Понимаете, ведь все люди на один
лад. Я, с тех пор как грамоте научился, книги читаю, ста-
рые книги. «Месневи» три раза прочел. Так вот, там го-
ворится, что только страдания, которые выпадут на долю
человеку, могут убедить его, что маленький прозрачный
ручеек, куда он вознамерился окунуться, на самом деле—
безбрежный океан. А после того, как это случилось, я це-
лый год читал книги моего сына все подряд, все эти ро-
маны и дастаны1. Были среди них такие, которые я не
понял, а те, что понял, не помогли моему горю. Во всех
этих книгах, как только дойдут до заветной запертой
дверцы, либо разделываются кое-как со всей историей и
быстренько ставят слово «конец», либо пускаются в опи-
сание какого-нибудь едва появившегося на свет младенца
и начинают опять, вроде нас, чиновников, удостоверение
личности выписывать... Но теперь глаза у меня ослабели,
теперь уж мне не помогут ни эти очки, ни вставные зубы,
ни палка, ни даже часы — такому старику, как я, все это
ни к чему.

А жилец сказал:

— Я все-таки думаю, что ваша жена... ну, она пони-
мает, что это вы их...

— Возможно. Она ведь, как спустится вниз, начинает
меня будить: «Вставай, старик, Фархад письмо прислал».
А я говорю: «Жена, дай ты мне поспать чуток!» И тогда
она садится и начинает плакать. Но потом все-таки пря-
чет письмо туда, где хранятся все остальные письма, и
целый месяц тешит себя мыслями о внуке. Уж она ехо и
нянчит, и ласкает... Ощупывает пальцами десны — не на-
чали ли зубки резаться... Но ведь внучок подрастает, он
уже так бойко ходит, что ей не поспеть за ним на улице...
Ну, и она начинает мечтать о новом внучке, тихоходе, вро-
де нее самой. Я исполняю ее желание — и она принимает
это. Чего еще ей желать? Ее доля лучше нашей — ведь
она утешается своими внуками сколько душе угодно. По-
верите ли, иногда вскочит среди ночи и говорит: «Старик,

1 Дастан — произведение народной литературы, род приклю-
ченческой повести или авантюрного романа.
внук-то твой коклюш подхватил, надо что-то делать, по-
мочь ребенку!»

И еще жилец спросил:

— Господин Фархади, часы при вас?

Старик хозяин вытащил из жилетного кармана часы.

— Должно быть, уже полседьмого... Полагаю, вам по-
ра идти, они уже ждут. Да и мне домой пора, жена ведь...

— Да, я понимаю.

Только тогда старик хозяин надел шляпу и поспешно
удалился своими быстрыми, мелкими шагами.

Другая встреча произошла в один из зимних вечеров.
Начинался снег, мелкие снежинки легко садились на щеки
и нос жильца, когда он увидел на бульваре Чахар-Баг
своего хозяина. Старик вытащил из жилетного кармана
часы, поднес их к уху, потом подошел к витрине часового
магазина, поглядел на огромные стрелки, укрепленные на
стекле, снова уставился на свои часы, встряхнул их, при-
ложил к уху, а потом так и пошел с часами в руке. Затем
он остановился у овощной лавки, посмотрел на большие
стенные часы, висевшие прямо против дверей, опять вгля-
делся в свои карманные, потряс их, прислушался и дви-
нулся дальше — все так же с часами в руках. Вот он
нырнул под зонтик какого-то почтенного пожилого госпо-
дина в очках и вежливо снял шляпу. Пожилой господин
достал из жилетного кармана свои часы, пошевелил губа-
ми— и старик хозяин опустил голову, надвинул поглубже
шляпу, убрал часы назад в карман жилетки и засеменил
прочь.

Жилец знал, что сейчас старуха сидит со своим вязань-
ем на лежанке эйвана1, как раз под его верандой, и смот-
рит на мужа. И едва поплавок вздрогнул, едва побежали
от него по воде невысокие волны и старик схватился за
удочку, а жилец, словно помогая ему, вцепился в авторуч-
ку, он услышал, как старуха взвизгнула:

— Ой, господи!

И тут жилец увидел, что крючок пуст. Он хлопнул се-
бя по ляжке: «Опять эта проклятая мелкая рыбешка со-
жрала наживку!»

1 Эйван — открытая терраса, выходящая во внутренний двор;
иногда над нею расположены помещения второго этажа.
А старик снова взял хлебный катышек, насадил на
крючок, огладил получившийся шарик длинными дрожа-
щими пальцами, поднял удилище и закинул крючок точно
в середину бассейна. Вновь расплылись по воде мелкие
волны, и жилец, продолжая поглядывать на худую спину
старика и на поплавок, который больше не шевелился, по-
грузился в воспоминания:

«Когда я дожидался домохозяина в нотариальной кон-
торе, жилищный маклер, нашедший для меня эту кварти-
ру, сказал:

— Это престарелые супруги, которых некому пожа-
леть.

— А дети? — спросил я. — Разве у них нет детей?

— Были. Но обе дочери переселились в лучший мир,
а сын бог знает где обретается. Уже целый год о нем нет
вестей.

И в этот момент я увидел старика, появившегося в две-
рях со шляпой в руке. Задыхаясь, он взобрался по крутой
лестнице и остановился на минуту в дверях — тщедушная
фигурка, такая маленькая и неприметная, что казалось,
она сейчас исчезнет, растворится в зияющем дверном про-
еме.

— Проходите, пожалуйста, господин Фархади, — ска-
зал маклер. Старик, не выпуская шляпы из рук, сел рядом
с ним. Тот продолжал: — Я подыскал вам квартиросъем-
щика, человека во всех отношениях порядочного и достой-
ного, к тому же не обремененного семейством.

И я увидел, как старый хозяин дома, опустив голову,
теребит свою шляпу.

Пока служащие оформляли договор об аренде, старик
и я подошли к окошечку. Секретарша обратилась к ста-
рику:

— Пишите здесь: «Нижеподписавшийся...»

И тот написал: «Я, нижеподписавшийся, Мохаммад
Фархади, сын покойного Фархада, паспорт № 1122, выдан-
ный в Исфаханском округе, отставной служащий
Бюро регистрации актов и записей гражданского состоя-
ния...»

— «...удостоверяю правильность вышеизложенного»,—
диктовала секретарша. Старик написал все, что требова-
лось, и подписался, а секретарша сказала:

— Отлично, господин Фархади, у вас прекрасный по-
черк.
Пришла моя очередь писать: «Я, нижеподписавшийся,
Фархад Мохаммади, сын покойного Мохаммад-Лли, пас-
порт № 2211, выданный в г. Абадане, служащий Бюро ре-
гистрации актов и записей гражданского состояния, под-
тверждаю правильность...» Я было попробовал подражать
изящным росчеркам «шекясте»1 старика, но, когда увидел
ухмыляющиеся физиономии канцелярских служащих, уже
захлопнувших свои книги, прекратил это, решив про себя
потренироваться в каллиграфии, как-нибудь улучив сво-
бодную минутку на работе.

Когда мы уплатили гербовый и комиссионный сборы,
старик поднялся, надел шляпу и сказал:

— Извините, господин Мохаммади, у меня дело, я дол-
жен идти. А вы завтра... нет, если позволите, послезавтра
можете переезжать. Ведь ей, я имею в виду жену, еще
нужно перетащить вещи Фархада со второго этажа на
первый, прибрать там все.

Я тоже поднялся:

— Как вам угодно...

И старик, ступая совершенно бесшумно, скрылся за
дверью: сколько я ни прислушивался, на лестнице не бы-
ло слышно шагов, и тогда я понял, как удалось этому ма-
ленькому худому человеку с такой внезапностью возник-
нуть в дверях.

Попрощавшись с нотариусом и служащими, я вынуж-
ден был почти бежать, чтобы догнать старика.

— Простите за беспокойство, господин Фархади, —
начал я, —я только хотел сказать, что если для вас это
сложно, то я могу пока удовольствоваться и одной комна-
той, так что эти вещи, о которых вы говорили, можно ос-
тавить в другой комнате. Конечно, плата та же...

— Нет-нет, там не так уж и много вещей. Это боль-
ше из-за жены: не будет это барахло ей на глаза по-
падаться, она скорее позабудет.

Голова старика еле доходила мне до плеча, и я старал-
ся соразмерить свой широкий шаг с его мелкой быстрой
походкой.

— Вы не предпринимали розыск? Куда он все-таки
пропал?

Он снова начал теребить шляпу.

1 Шекясте — один из видов почерка, распространенный в
Иране, мелкая каллиграфическая скоропись.
— Что я, старик, могу предпринять? Да и кто станет
слушать отставного регистратора?..

Тут я наконец перевел дух.

— А почему он бросил работу?

— Понимаете, эта работа — вносить записи в книгу
актов... — тут он перебил сам себя и спросил: — А вы, ка-
жется, тоже работаете в нашем бюро?

— Да. Когда я подписывал договор и увидел ваш по-
черк, то сразу узнал его. В самом деле, ни у кого в горо-
де нет такого «шекясте», как у вас.

— Значит, вы поймете, о чем я говорю. Ведь как это
бывает: в первые недели вы ощущаете прилив какой-то
гордости, верно? Вы видите, что через ваши руки прохо-
дят рождение и призыв на военную службу, бракосочета-
ние и развод, потомство, которое люди оставляют после
себя, и даже их смерть. Но вот минует месяц, и вам на-
доедает писать новые имена, свидетельства о рождении и
прочие удостоверения или вычеркивать другие имена
красными чернилами. Вам становится ясно, что жизнь
одного человека в точности похожа на жизнь другого: не-
сколько слов, два-три свидетельства и — красная черта..*

Он опять запнулся и спросил меня:

— Сколько месяцев вы ведете книгу актов?

— Около года.

— Ну, значит, перелом уже миновал. А вот мой сын
пе смог преодолеть это. А я-то старался, раздобывал вся-
ческие рекомендации и поручительства — я и представиаь
себе не мог, что работа опостылеет ему и он ее бросит.
Я все ждал, когда самое трудное окажется позади. На
третью неделю он явился домой очень поздно, совершенно
пьяный. Ну, думаю, началось! Сердце у меня, конечно, не
на месте было: а вдруг запьет он, станет пьяницей? —
(Тут я вспомнил ресторан «Саади» и друзей, которые
каждый вечер поджидали меня там.) — Но в последую-
щие дни он приходил довольно рано, а последнюю неделю
так даже днем, часа в два. Пообедает и идет к себе на-
верх, книги свои листает. А потом однажды пришел еще
до полудня, поднялся к себе в комнату, слышу, звук ка-
кой-то, вроде стонет. Жена говорит: «С Фархадом, видно,
случилось что...» А я ей: «Жена, ты в его дела не мешай-
ся!» Поднялся я наверх, открыл дверь, вижу, он сидит у
стола, за голову руками держится. У него и в мыслях не
было встать, стул мне подать — отец ведь! Взял я сам
276
стул, сел с ним рядом, говорю: «Сынок, что-нибудь случи-
лось? Ты отцу-то расскажи. Ведь я за тридцать лет в де-
лах этого бюро собаку съел! У меня все там друзья-прия-
тели».

Вы понимаете, я нарочно и словечком не хотел касать-
ся той темы. Но он, все так же обхватив голову руками,
сказал: «Не могу я, отец». — (И мне вспомнилось, что в
точности то же говорил я себе, когда этот кризис обру-
шился на меня — именно в этот вечер я отправился в ре-
сторан «Саади».) — «Что ты не можешь, сынок? — гово-
рю я. — После всех этих хлопот и поручительств...» — «Да,
я знаю, и все-таки я не могу...» — «Да чего не можешь-
то?.. Не такой уж это труд, 20—30 раз на дню засвиде-
тельствовать рождение, выписать несколько свидетельств
о браке да 10—20 раз вычеркнуть очередное имя красной
чертой». — «Нет, отец, не в этом дело, — возразил он. —
Ты сам прекрасно знаешь, что не в этом». Тут я оконча-
тельно убедился — переломный момент! Он самый. Мне
оставалось только сказать ему, чтобы потерпел, что через
каких-нибудь два-три месяца он привыкнет, что потом
будет, как машина, регистрировать одни имена и вычер-
кивать другие... Но тут он обернулся, резко так, взглянул
пр‘ямо мне в глаза и крикнул: «Они умерли, отец!» —
<<Так ведь людям и положено умирать, — говорю я.—
В таком большом городе в день умирает по меньшей мере
целовек сорок-пятьдесят, а взамен шестьдесят чело-
век...» — «Да нет, я о тех тройняшках...»

Знаете, господин Мохаммади, об этом в тех книгах но
написано... Тройня! Конечно, время от времени случает-
ся, что человек записывает под одной фамилией сразу
трех детей — причем от одних родителей, — а назавтра
или там через неделю вычеркивает всех троих, но, когда
переживаешь переломный момент, это слишком уж тяже-
ло. Что тут скажешь? Я начал: «Сынок, да при мне это
раз сто случалось! Эти двойни, тройни, как правило, не
цыживают. Да оно и к лучшему: кто в состоянии прокор-
мить такую ораву, им ведь и мяса, и...» — «Понимаешь,
отец,— перебил он меня, — я так обрадовался в тот день,
когда под именем одного отца вписал сразу три новых
имени, ведь другим отцам приходится по два-три года
зкдать, пока припишут к их имени еще хоть одно. Л тут
сразу трое! Вечером мы с друзьями устроили выпивку.
Я думал, раз у человека такая радость, надо же как-то от-
метить. А неделю спустя, когда я вычеркивал имена всех
трех новорожденных красной чертой, я тоже думал, что
всякое бывает, может, мне еще повезет, запишу других.
Но за эту неделю был только один, один-единственный но-
ворожденный, да еще пришлось оформить один призыв на
военную службу и одного человека зачеркнуть красной
чертой...»

Старик хозяин перевел дух, потом сказал:

— Понимаете, он говорил это, будто о другом чело-
веке...

Я поспешил вставить:

— Но он ведь мог еще разок пойти выпить.

— Если бы вы его знали так, как я, вы бы этого не
сказали. Он был не из тех, что пытаются облегчить свою
ношу, смягчить горечь утраты, понемногу привыкнув
к ней, как привыкают к водке — тоже ведь сначала горь-*
кой казалась. Привыкают же другие — я, например.
А ему, как я теперь думаю, не по душе было обманывать
самого себя.

Приноравливая свой широкий шаг к шажкам старика,
я ухватился за последнюю фразу, чтобы продолжить раз-
говор:

— Ну, а вы, что вы делали? Ведь у вас такой богатый
опыт — там, в книге актов, почти на каждой странице ва-
ши записи.

— Да, но от этого все пошло еще хуже. Он, наверное,
видел, что многие из имен, которые я вписал, я сам же и
вычеркнул или это сделал тот, кто сменил меня после ухо-
да на пенсию.

— Так оп бросил работу?

— Да, но дело было не только в этом. Назавтра оп
стал как будто другим человеком. А еще через месяц про-
пал.

— А вы хоть в газету обращались, чтобы они напеча-
тали его фотографию, чтобы...

— Я собирался, но они меня опередили. Знаете, я ведь
теперь фигура — отец одного из тех исторических народ-
ных мучеников...

— А вы уверены, что это был он? Вы его узнали?

Тут старик в первый раз поднял на меня глаза:

— Что же вы думаете, я собственного сына не знаю?..

— Простите, это я глупо спросил. Я только хотел ска-
зать, а что, на лице у него кожа... — Тут я прикусил язык
и мысленно выругал себя: «К чему было заводить об этом
речь, идиот?!»

Старик, недоумевая, продолжал смотреть на меня сни-
зу вверх:

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего, собственно... Просто меня все ночи на-
пролет кошмары мучают, ужасы такие, что описать невоз-
можно.

Тут, заметив его замешательство, я оборвал себя и
спросил:

— Господин Фархади, у вас часы при себе? — И пока
старик извлекал из жилетного кармана часы, объяснил: —
Я обычно в полседьмого или в семь отправляюсь в ресто-
ран «Саади», там несколько моих приятелей, сослужив-
цев... Если позволите...

Старик пристально посмотрел на свои часы, поднес их
к уху и сказал:

— Сейчас должно быть полседьмого, но моим часам,
как и всем другим, доверять нельзя.

Я опять повторил:

— Если вы не возражаете, пойдемте со мной в ресто-
ран, промочим горло.

— Нет, выпивка теперь уж не для меня. У меня сей-
час другая проблема назревает, и никто не может сказать,
как с нею справиться...

Он опять взглянул на часы, которые все еще держал в
руке:

— Тут уж ни одна из этих стрелок, которые так торо-
пятся отнять у человека частицу жизни, не сможет отве-
тить, когда именно это произойдет.

Мы дошли до бульвара Чахар-Баг, где было шумно и
многолюдно, щуплая фигурка старика совсем затерялась
в толпе;

— Вы, кажется, сказали, что работаете в бюро около
года? Тогда запомните хорошенько: жизнь человека не
зависит от нас, регистраторов. Она в руках...

Губы его продолжали шевелиться, но из-за уличного
шума я ничего не мог разобрать.

— Что вы сказали? — переспросил я.

— Она в руках самих людей! Нет, здесь положитель-
но невозможно разговаривать.

— Так пойдемте в ресторан «Саади», там тихо, уют-
но, вполне можно побеседовать.
— Да нет, лучше перейдем на ту сторону.

Мы перебрались на другую сторону улицы, и он опять
заговорил:

— Пока ты дитя малое и не можешь еще отвечать за
себя, все валят на родителей: отчего это ваш сын так
одет? Почему вы не отдали его в медресе1? Почему не при-
охотили его к хорошей профессии? А когда вырастешь,
шагу не дают ступить, все уши прожужжат: «Женись, го-
лубчик, поскорее, человеку нельзя без жены, верблюд тот,
кто...» Потом начинают приставать, чтобы детей завел.
Ну, ты от горя-злосчастья поневоле обзаводишься потом-
ством. Говоришь себе: ограничимся одним. Но люди доб-
рые не согласны! Если девочка — сулят ей еще братика
или сестренку. Другая девочка родится — им и вовсе
братца не хватает. Тут уж надо обязательно расстараться,
чтобы уважение людей сохранить. А если все мальчики,
тогда как? Надо же, чтобы за гробом твоим и женщины
шли, плакали-рыдали, волосы на себе рвали... Потом при-
ходит время отдавать дочек замуж или женить сыновей*
Отыщутся в конце концов и для них женихи или невесты.
Значит, нужно заводить внуков. А когда добьются и этого,
тогда только и ждут, чтобы поесть халвы на твоих помин-
ках, и ты будешь круглым дураком, если вздумаешь со-
противляться им и держаться за жизнь. Придется по их
взглядам догадываться, что ты им мешаешь, что ты уже
лишний, что надо поскорее укладываться на похоронные
носилки, чтобы они, сказав «с богом», обмыли тебя, отво-
локли на кладбище, закопали, прочли «Фатиху»2, чтобы
можно было сбросить тебя со счетов, вычеркнуть твое имя
из регистрационной книги.

Он замолчал. От разговора на ходу он совсем запыхал-
ся и теперь с трудом переводил дух, но продолжал идти
все так же быстро, своей мелкой походкой, и я увидел,
что мы выходим уже к Заянде-руд.

— Извините, мне надо зайти домой, ведь жена там
одна, — сказал старик. Он пожал мне руку и быстро за-
шагал дальше, а я остановился у парапета набережной,
глядя вниз, на мутную речную воду, на отражение фона-
рей, как вдруг снова увидел его тщедушную фигуру: ста-
рик стоял подле меня и мял в руке шляпу.

1 Медресе — мусульманское духовное училище.

2 «Фатиха» — первая сура Корана, чтением которой правовер-
ные мусульмане начинают всякое дело. «Фатихой» открывают так-
же чтение заупокойных молитв.

280
— Господин Мохаммади, вы только ей ничего этого
не рассказывайте. Она ведь думает, что сын за границу
уехал. Уехал, женился там, а через месяц-другой у него
дочка родится...

Он ушел раньше, чем я успел сказать: «Конечно, ко-»
нечно»,

В бассейне было только пять рыб: четыре маленькие
золотые рыбки и одна большая бурая рыбина. И жилец
по мелкой дрожи поплавка определил, что сейчас вокруг
наживки кружат, тычась в нее носами, те четыре золотые
рыбки. Если бы бурая рыбища пошла на приманку, ей
достаточно было бы раз открыть рот — и все. Жилец од-
нажды видел это: поплавок сразу ушел в воду, поднялась
волна, он рванул вверх авторучку, а старик — удилище,
и они вытащили, вытащили из бассейна здоровенного бу-
рого сома. Это было именно в тот раз, когда старуха заго-
лосила: «Ой, господи!» Жилец вскочил, тетрадка полете-
ла на пол, и он услышал, как старуха упрашивает мужа:

— Богом прошу, оставь ее, ну ради Фархада, ради сы-
ночка нашего, отпусти ты ее!

Старик хозяин обернулся и протянул рыбу старухе,
почти сунул ей под нос. Рыба трепыхалась на крючке, а
он смотрел на нее, чуть скривив рот, так что видны были
белые мелкие зубы. Тут старуха отшвырнула свое вя-
занье, дрожащими руками сняла с крючка рыбу и броси-
ла ее назад в зеленоватую воду. И оба они уселись на
краю бассейна, наблюдая за рыбой, которая бултыхалась
и билась в воде.

И как только наступил вечер, жилец, быстро миновав
толпу, теснившуюся на тротуарах бульвара Чахар-Баг,
свернул по улице Фирдоуси и вошел в ресторан «Саади».
Он увидел своих друзей — все та же троица за тем же ме-
таллическим столиком, сидят и ждут, когда оп подойдет
и скажет:

— Здорово!

— И тебе того же, чтоб ты провалился на этом ме-
сте, — ответил господин Садакят. — Опять ты, бедолага,
опаздываешь?

Тут все засмеялись, а оп уселся к столу и спросил:

— Ну, какие новости?
— Да никаких, вот только еще где-то там война нача-
лась.

— Надо же! — И он опять спросил: — А насчет при-
бавки к зарплате ничего не слыхать?

А потом поднял свой стакан, который уже ждал его,
налитый доверху, и сказал:

— Ну, будем здоровы!

И когда водка обожгла горло, закусил двумя-тремя
ложками лобио, а господин Джалаль аль-Кадер опять за-
вел речь о детском поносе... И вдруг он увидел, что за сто-
ликом напротив сидит старик хозяин. Перед ним стояли
пол бутылки водки, стакан и мисочка с лобио. Когда ста-
рик заметил, что писатель уставился на него во все глаза,
он поднял стакан. Писатель взялся за свой, и они вместе
произнесли:

— Значит, за победу?

— За победу? Что еще за победа?

— А к тебе, братец, это отношения не имеет, это я
своему квартирному хозяину говорю.

И жилец так до сих пор и не понял, как это старик, не
спускавший глаз с пойманной рыбы, успел заметить, что
он вскочил на ноги у себя на веранде и тоже пе может
оторвать взгляда от бурого сома на крючке.

Как давно все это было: поплавок, заплясавший по во-
де, дрогнувшее удилище и старушечий крик «Ой, госпо-
ди!». Теперь крючок был пуст, а жилец только хлопал се-
бя по колену: «Опять эта проклятая рыбешка...»

И опять старик насаживал комочек мякиша на крю-
чок и забрасывал его в зеленоватую воду бассейна, а жи-
лец, сидя со своей желтой тетрадкой на коленях, не сво-
дя глаз с расходящихся по воде кругов, которые станови-
лись все шире, достигали приступки для мытья ног,
плескались о край бассейна, все не знал, как ему облечь
в слова свои сны наяву, как поскорее дописать свой не-
скончаемый рассказ, связывающий его по рукам и ногам,
как соединить все эти беспорядочные картины, ускольза-
ющие воспоминания детства, которые бежали от него во
мглу, немые и неузнанные.

«Только мы уселись под деревом, Фарадж сказал:

— Ладно, мы вдвоем пройдем задами по руслу, а по-
том той стороной через насыпь,
Никто не ответил ни слова, один я обернулся, посмо-
трел на окна домов' и скользнул вниз, к сухому руслу Си-
мани, той речки, в которой сроду не бывало воды. За мной
спустился Фарадж. Другие ребята больше не чертили ка-
ракулей на песке, только глазели на нас.

— У, трусы, тогда и смотреть не смейте! — прошипел
Фарадж. Пробравшись задами подальше, мы вылезли из
речного русла и перебежали через улицу. Раскаленный
солнцем асфальт прилипал к подошвам. Когда мы подня-
лись на насыпь, то увидели, что по руслу догоняют нас
Асгар и Йаду.

— Сначала пойдем посмотрим через стену, — решил
Фарадж. Мы, вытянув шеи, заглянули за ограду. Видны
были только ряды пальм с висящими на них желтыми
гроздьями. Тогда мы вдвоем влезли на стену и собирались
уже спуститься на другую сторону, когда Асгар и Йаду,
добравшиеся до подножия стены, окликнули нас оттуда:

— Мяч нашли? Видите его?

Сначала мы увидели лонг, потом — руки, а потом и все
тело, вытянувшееся на склоне ручья.

— Видал? Я говорил, что уж одного-то непременно
убили, — заявил Фарадж.

— Ты говорил, что это отец твой так сказал, — попра-
вил я.

— Какая разница!

Фарадж подал руку Йаду, я — Асгару, и мы втащили
их наверх. Рука Асгара дрожала. Взобравшись на стену,
он сразу спросил:

— Ну, где же мяч?

— Ослеп ты, что ли? — проворчал Фарадж. — Вон в
ручье.

— Пойдем поищем, — предложил я. — Только там у
ручья, в тенечке, какой-то работяга спит.

— Вовсе он не спит, он мертвый, — возразил Асгар. —
Я по запаху знаю.

Фарадж спрыгнул вниз и крикнул:

— Трусы пусть остаются!

Асгар уселся на стене, свесив вниз ноги, а мы с Йаду
спрыгнули вслед за Фараджем, который уже медленно
шел краем рощи. Йаду вперед не рвался, Фарадж, порав-
нявшись с лежавшим, почему-то пошел на цыпочках, и тут
я почувствовал тот самый тягостный запах, и меня затош-
нило.
Фарадж оглянулся:

— Ану пошевеливайтесь!

Я догнал его. Когда мы подошли вплотную к лежав-
шему, я увидел полосы засохшей глины на лонге и его ру-
ки и щиколотки — такие белые-белые. Мы потянули к се-
бе лонг: раздался треск, как будто что-то лопнуло, как
будто от раны отдирают присохшую повязку и чело-
век резко стонет при этом. С лица мертвого сорвали всю
кожу, но оно все равно было совершенно белым — от чер-
вей, облепивших мясо со всех сторон. Меня затошнило
еще сильнее, потом я услышал топот отчаянно убегавше-
го Йаду. До стены мы с Фараджем кое-как добрались, но
у подножия ее я так и рухнул, корчась от рвоты. Фарадж
закричал сверху:

— Фархад, руку давай, давай руку!

Когда мы выбегали на дорогу, Асгар все допытывался:

— Как же это, как это получилось-то?

— Кожу у него с лица содрали, чтобы не узнал ни-
кто, — сказал Фарадж.

И меня опять вырвало — прямо на насыпь».

Теперь жилец дожидался появления соседа справа, ко-
торый выходил, держа под мышкой свою кошку, поливать
клумбу. И пока тот лил из лейки воду и обирал пожелтев-
шие лепестки с гераней, жилец поднимался, шел к себе
В комнату, убирал в стол тетрадь и авторучку, одевался
и быстрым шагом проходил сквозь толпу на бульваре Ча-
хар-Баг, через улицу Фирдоуси, прямо к ресторану
«Саади». Сейчас он войдет туда и увидит друзей — тот
же триумвират за тем же железным столиком, — которые
уже ждут его, он подойдет к ним и скажет:

— Здорово!

— И тебе того же, чтоб ты провалился! Почему снова
опоздал, злосчастный, — упрекнет его опять господин Сд-
дакят, и все засмеются, а он сядет на стул и спросит:

— Ну, что нового?

— Ничего, опять где-то война приключилась.

— Да ну?

И он опять спросит... и опять нальет себе и скажет:
— Ну, будем здоровы!

И когда водка обожжет горло, проглотит две ложки ло-
био, а господин Джалаль аль-Кадер опять заведет разго-
вор о детских болезнях, а потом, вдребезги пьяные, они
отправятся на. набережную и будут шататься там до полу-
ночи, а он один-одинешенек пойдет домой, отопрет вход-
ную дверь, снимет ботинки и так, с ботинками в руках,
поднимется по лестнице, распахнет дверь комнаты, раз-
денется и бросится в постель, а утром, почистив зубы и
побрившись, позавтракает и отбудет в свое регистрацион-
ное бюро. А если работы в бюро в этот день мало, он бу-
дет упражняться, подражая почерку старика, по, когда
вспомнит ухмылки конторщиков, скомкает бумажку и бро-
сит ее в корзину.

В два часа он обедает в шашлычной, в начале кварта-
ла Хаким Каани, и, ковыряя спичкой в зубах, уходит до-
мой. Там он спит часа два, затем, если дело происходит
весной, или летом, или даже в начале осени, появляется
на веранде со своей тетрадкой и авторучкой. Раз в неделю
он отправляется в баню Дакики, раз в две недели — в па-
рикмахерскую Эттесами, а в начале месяца, когда полу-
чает зарплату, точно в два тридцать стучит в дверь заве-
дения Носрат Сархаби, его впускают, и, когда Носрат ви-
дит его, она неизменно кричит:

— Симин! Ты спишь, что ли?

И Симин из своей комнаты отвечает:

— Нет, мамуля, скажи, чтобы шел сюда.

И он входит в знакомую комнату и видит Симин, ни-
зенькую, растрепанную, с сонными глазами, которая сидит
на краю кровати и болтает ногами. В этот день после обе-
да сон не берет его — как и две следующие ночи. А на тре-
тий день около полудня он удирает из бюро, проскальзы-
вает в кабинет доктора Бократа и, как и каждый месяц,
говорит ему:

— Умоляю вас, доктор, боюсь, что на этот раз я того...

И доктор смеется, осматривает его и выписывает ему
обычные рецепты: этот — для инъекций, тот — для прие-
ма внутрь.

По четвертым числам каждого месяца, ровно в полвось-
мого, он ждет, когда раздастся па лестнице стук деревян-
ных башмаков старухи, когда она, тяжело дыша, появит-
ся в дверях и спросит:

— Вы еще спите?

— Нет, ханум, заходите!

И она войдет в своей домашней чадре, сядет па стул и,
как всегда, растирая ревматические пальцы, скажет:
— Если вам не трудно, почитайте мне письмо от сы-
на, старик-то мой говорит, что у него глаза не видят
совсем.

И старуха вытаскивает из-за пазухи конверт, на кото-
ром опять наклеена лишь однориаловая иранская марка
и все тем же изящным «шекясте» надписано: «Местное.
Улица Четвертого Бахмана, переулок Двадцать Первого
Азера, дом № 15, квартира г-на Фархади, дорогой матуш-
ке г-же Эсмат Фархади, да продлятся ее дни!»

Когда он вскрывает конверт, то опять видит тот же по-
черк:

«Дражайшая и бесценная матушка, да ниспошлет вам
аллах здоровья и полного благополучия! На случай, если
вы пожелаете узнать, как я поживаю, сообщаю, что я,
слава аллаху, совершенно здоров и ничто меня не печа-
лит, кроме разлуки с вами...»

И опять старуха со слезами па глазах слушает письмо
от сына, который в чужом краю, как всегда, помнит о ней
и передает ей привет от своей жены Махрох и от дочки
Фарибы, которой минуло один., два... три... четыре месяца,
а Акдас, а затем и Мохсен целуют ей руки. В конце пись-
ма он неизменно препоручает ей отца. И старуха на каж-
дом слове приговаривает:

— Сколько я ему ни говорила, мол, муж, сынок-то
наш женится... У сына-то дочка родилась... Муж, у него
уж теперь две дочери... Муж, у нашего сына мальчик пре-
хорошенький народился, надо же, в конце концов, чтобы
помог ему там кто-то, свой человек чтобы... — думаю, мо-
жет он сдвинется с места. А он все одно в ответ: «У него
там жена...», «жена и дочка», «жена и дети»...

Когда он доходит до конца письма, старуха снова
вздыхает:

— Ну какой может быть разговор? Да я жизни не по-
жалею, только бы старик спокоен был.

И еще говорит:

— Если вам не затруднительно, напишите мне ответ,
а то старика просить, так он заведет волынку...

И жилец опять старается воспроизвести бисерный по-
черк письма: «Дорогой и любимый мой сыночек, да нис-
пошлет вам аллах здоровья и полного благополучия. А ес-
ли ты желаешь знать, как мы поживаем...»

И каждый раз ему вспоминается, как ухмылялись эти
конторские крысы, захлопывая свои книги,
— Если не затруднит вас, напишите, чтобы Махрох
привет передал...

— Если не затруднит, напишите, чтобы поцеловал Фа-
рибу... Фарибу и Акдас... Фарибу, Акдас и новорожденно-
го Мохсена.

А когда письмо закончено, жилец кладет его в конверт,
наклеивает двухриаловую иранскую марку и, как всегда,
пишет вместо адреса: «Вручить дорогому сыну, г-ну Фар-
хаду Фархади».

Потом он отдает старухе квартирную плату, а она го-
ворит:

— Если вас не затруднит, занесите сами письмо на
почту!

С этими словами она встает, спускается по лестнице к
себе и начинает будить мужа:

— Просыпайся, старик! Фархад-то письмо прислал.

— Что ты мне поспать не даешь, жена?

И тут раздаются тихие и протяжные всхлипывания
старухи, а, когда жилец спускается вниз, в прихожей уже
стоит старик хозяин, маленький и худой. Как и каждый
месяц, он ждет его, чтобы, приподняв шляпу, сказать:
«С добрым утром».

И четвертого числа ежемесячно жилец опускает пись-
мо в почтовый ящик, д потом, как всегда...

И теперь, в то время как сосед из квартиры справа
обирал со своих гераней пожелтевшие лепестки, жилец
знал совершенно точно, что старуха сидит в той же позе,
спицы размеренно движутся в ее старых пальцах, клубок
шерсти перекатывается у ее ног, а взгляд устремлен па
поплавок и на ловкие руки мужа. А жильцу все так же
была видна лишь худая спина старика, созерцавшего мел-
кую рябь на воде.
Эбрахим Голестаи

ЭТО БЫЛО ДАВНО

Я помню, стояла жара, пыль набивалась в автобус
сквозь щели в полу и поднималась вверх, а мне мешала
стоявшая внизу корзина с едой, которую я все старался
незаметно сдвинуть под ноги соседке. Мы ехали за город
многочисленной шумной компанией — взрослые, дети,
родственники, друзья. Мой друг ехал с мамой и тетей, опа
как раз сидела рядом со мпой. Мне страстно хотелось влю-
биться в младшую сестру моего друга, но в нее уже был
влюблен мой второй друг, про сестру которого говорили,
что опа без ума от меня, и я не зпал, что делать. К тому
же одна моя сестра подбивала меня влюбиться, потому
что сама была неравнодушна к моему другу, а вторая
сестра не желала, чтобы я влюблялся в ее соперницу по
отметкам и физкультуре.

Цепочка этих всем известных, но якобы тщательно
скрываемых тайн была непрочной. Под вечер, на обратном
цути, сестра моего товарища полюбила другого, а моя
сестра уже не любила никого, друг влюбился в мою млад-
шую сестру, а второй приятель — в старшую, а его сестра
даже поклялась не любить никогда, но все догадывались,
кто ей на самом деле нравится, а та, что теперь сидела
около меня, молчала, как и утром. Она единственная ни-
чего никому не рассказывала, и было неизвестно, кто за-
нял место в ее сердце. Я же успел влюбиться в нее. И бы-
ло нам кому тринадцать, кому четырнадцать.

Не успели оглянуться — начались занятия, и летнюю
влюбленность вытеснили мальчишеские заботы. Хотя вре-«
менами память о ней возвращалась. Возвращалась, всплы-
288
вая в сознании разноцветной картинкой на стене велоси-
педной мастерской: парень с девушкой на велосипеде,
рюкзак па багажнике, волосами красотки играет ветер, по
тенистой лесной тропинке они катят в никуда.

Рано утром я шагал в школу. Дворники поливали
улицы мутной водой из арыков. Вода разлеталась брыз-
гами в воздухе, сверкала на солнце, а потом капельками
усеивала землю, и зловоние арыков смешивалось с запа-
хом набухающей пыли. С молодых платанов падали пер-
вые желтые листья.

На переменах я бегал наперегонки, прыгал и шумел
вместе с другими, на уроках не слышал ни слова: когда
надоедало играть в крестики-нолики, погружался в спря-
танную на коленях книгу — стискивал зубы, в отчаянной
скачке обгоняя гвардейцев кардинала, чтобы вовремя до-
ставить подвески королеве. Или с трепетом внимал святой
лжи епископа, который подарил подсвечник вору, стянув-
шему лепешку, и тем возложил па него бремя страдания
и долга. Вместе с Вальжаном я плакал при виде малышки,
у которой отняли монету, подставлял плечо под завязшую
в грязи повозку, бежал из тюрьмы и, не желая убивать
Жавера, пускал пулю в воздух, тащил на себе по канали-
зационным ходам юношу, возлюбленного моей милой вос-
питанницы, неопытным детским сердцем догадываясь, что
он просто избалованный мальчишка. Я страшно пережи-
вал за старика аббата, напрасно пробивавшего кирпич и
камень. Он так и но успел найти путь к свободе и передал
Эдмону Дантесу все свбе богатство: мудрость, надежды и
саван. Бывало, я дрожал, слушая горестный вопль бога-
тыря, который, сам того не ведая, убил сына. Я знаю, пе
плач и причитания Рустама действовали на меня, нет, это
было его бессилие, его знание, что Сохраба1 не воскресить.

В вечной спешке, в волнениях бежали дни в четырнад-
цать лет. Она иногда вспоминалась мне, но как-то смутпо
и неясно, чаще всего во сне. Но однажды вечером случи-
лось так, что в единственном городском кинотеатре она
села рядом со мной. Я повел сестер в кино, она тоже при-
шла с сестрами, и те, пожелав сидеть все вместе, вытес-
нили меня, и мне досталось место около нее. И все то вре-
мя, пока зал был погружен в темноту, вздрагивающую от
переливов света на экране, а зрители напряженно следили

1 Сохраб — герой эпической поэмы Фирдуоси «Шах-паме».
за фильмом — ни кто играл, ни как называлась картина,
я не помню, — я сидел как потерянный, беззвучно взды-
хая и изнывая от жадного, лихорадочного желания взгля-
нуть на нее, коснуться руки, прижаться ногой к ее ноге,
украдкой перехватить быстрый взгляд и — не поцеловать,
нет — просто вдохнуть ее аромат. Я скользнул локтем по
ее руке, потом еще раз — и замер, не отваживаясь поднять
глаза. Сердце отчаянно билось. Я привык воображать себя
героем, загоняющим лошадей до смерти и по любому по-
воду обнажающим шпагу, я наделял себя мужеством и
отвагой персонажей всех былей и небылиц, я прыгал со
стен, бил стекла и нарушал планы муниципалитета по озе-
ленению, выдергивая черенки пальм, чтобы сражаться с
соседскими мальчишками, — а теперь вот спдел и не ре-
шался подвинуть локоть. Текли минуты. Я засунул руки
под мышки, пальцы дрожа поползли в ее сторону. Есть.
Неверным движением я сжал ее руку выше локтя. Она
вздрогнула, но не высвободилась.

Мои пальцы касались ее будто случайно, но при же-
лании она могла бы счесть это знаком... Конечно, пораз-
мыслив спокойно, она бы тут же догадалась о моих сомне-
ниях — если только была сейчас в состоянии думать. По-
степенно я осмелел. Она не сопротивлялась и легонько
толкнула меня ногой. Я совершенно не помню, о чем был
фильм, что происходило на экране.

Ночь пролетела в раздумьях. Я лежал на постели, ус-
тавившись в окно, и терзался, гадая, было ли мое прикос-
новение оскорбительным для нее или так и надо. Я знал
одно — я не мог поступить иначе.

Шла зима. Облака затянули солнце, края арыков и во-
доемов облепили тонкие хрусталики льда, моросил дождь,
замешивая глину на спортивных площадках, и каждый
раз в дождь меня охватывала такая тоска, что, спасаясь
от нее, я днями слонялся по заброшенной улице, уводив-
шей к распаханным полям, или подолгу стоял на пороге,
подставив лицо под капли, и наблюдал, как в померанце-
вых деревьях возле дома суетятся воробьи. Это тоже не
утешало, но становилось легче, чуть-чуть. Я понял, что
влюбился.

Когда наступила весна, па вербах набухли мохнатые
почки, выросла мята, прилетели ласточки, пришел Новый
год1, зацвели деревья и по городским закоулкам потянул-

1 Иранский Новый год начинается 21 марта*
ся аромат померанцев. И хотя с тех пор я не видел ее,
любовь во мне кипела. Не в силах сопротивляться, я взял-
ся за перо, уверенный, что не порву потом это письмо и от-
правлю ей весточку о своих мучениях.

Письмо ушло, и пришел ответ. Сестра вернулась пз
школы, вытащила из книги помятый конверт, и по лицу
сестры я уже догадался, а когда жадно и торопливо
вскрыл его — знал наверняка, что она тоже мечтает обо
мне.

Приближались летние экзамены. Я уходил па окраину
города, в поля, и, устроившись в тени, под деревьями, в
одиночестве зубрил уроки. Небо было голубым, и белые
морщинки облаков послушно разглаживались на ветру.
Временами на горизонте вырисовывалась фигура крестья-
нина с лопатой на плече. Далеко в степи раздавался рев
быка. Птицы ныряли с головой в солнечное сияние, лег-
кий ветерок бороздил пшеницу, и от сорванного стебель-
ка во рту делалось прохладно и сладко, но приятнее всего
было упасть на срезанные колосья и ничего больше не
слышать, только шорох полей, забыть все на свете и ду-
мать только о ней. Иногда я отправлялся к подножию гор.
Ехал по заброшенному шоссе, потом оставлял велосипед
у булыжной ограды, сквозь низкорослый кустарник про-
бирался наверх, садился на каменную плиту и оглядывал
долину. Внизу, прямо передо мной, тянулись полосы рас-
паханной земли и зеленели посевы, дальше лежал город—
купола, кипарисы, померанцы и глинобитные стены, а за
ним — степь, подошвы гор и снова горы. Около меня пля-
сал на ветру поселившийся в трещине камня мак-само-
сейка. Я скользил глазами по войнам и именам, городам
и обычаям прошлого, по небу и звездам, веществам и спла-
вам, растениям и правилам, таблицам и цифрам, заполняв-
шим учебники, и все это складывалось у меня в голове в
один смутный, неопределенный образ, в котором я узна-
вал ее.

К обеду, возвратясь домой, я вручал сестре очередное
жалобное письмо с отчетом о прошедшем дне, а она пере-
давала мне ее письмо. В тот год я провалился на экзаме-
нах.

В этом были свои преимущества. Летом я не мучился
с повторением, а на следующий год учил уже пройденные
уроки. Я разозлился на свою школу и перешел в другую,
куда надо было ходить мимо дома, где жила она. Раньше
я был на класс старше, а теперь она догнала меня, и мне
делалось хорошо от сознания, что днем мы слушаем одни
и те же объяснения, а по вечерам, может быть, делаем
одинаковые задания.

Но во многом стало хуже. Ощущая внутреннюю бли-
зость, даже больше, единство с ней, внешне я был вынуж-
ден изображать полное равнодушие. Вел себя так, чтобы
никто не догадался о,-нашем знакомстве. При встречах не
подходил близко и отводил глаза. А про себя мечтал хоть
мгновение провести с ней наедине и в письмах умолял
сделать что-нибудь, чтобы нам на минуту оказаться ря-
дом. Но она была недосягаема.

Все то лето я утешался, катаясь вечерами на велоси-
педе мимо ее дома.

Наши письма были все на один лад. Но сейчас я
вспоминаю, как каждый день придумывал себе новые
страдания. Целыми днями я гадал по стихам Хафиза.
Как-то раздался телефонный звонок. Я снял трубку, не-
сколько раз повторил «алло», «кто это?», но ответа не по-
следовало. Назавтра я прочел в письме, что это звонила
она, но, услышав мой голос, растерялась и промолчала.
Я не обманывал себя, я действительно был влюблен, но
еще и усердно приписывал себе любовное томление. Убе-
гал в степь перед восходом солнца и возвращался, едва
почувствовав голод. Решил прочесть Ламартина в персид-
ском переводе, обожал «Рене» и «Аталу», тысячу раз пе-
речитывал «Сердце под камнем», страстно мечтая отдать
жизнь за любовь, принести себя в жертву ради любимой.
Влюбленный мальчишка... Не удивительно, что я тогда
зачитывался книжками, популярными среди влюбленных
подростков.

Как-то ночью она в первый раз мне приснилась. Уже
рассвело, утренний ветерок уходящего лета веял прохла-
дой. Я открыл глаза, еще наслаждаясь поцелуем. Неуже-
ли это возможно — я поцеловал ее? Если бы... Я написал
ей и попал прямо в цель. Ответ пришел с голубым пят-
нышком на полях. Она накрасила губы чернилами и при-
ложила к бумаге. По ее словам, я должен был поцеловать
это место и прислать для пес такой же отпечаток своих
губ. «Я прочла твое письмо, — писала опа, — и заплакала,
стала целовать буквы, а чернила расплылись от слез, и
губы оставляли на бумаге голубые следы. Вот я и догада-
лась, что можно с письмом передать поцелуй». У меня за-
292
щемило сердце. Я не мог отвести глаз от тоненьких чер-
точек — следов ее губ и, не в силах удержаться, прижи-
мал их к своим губам.

Когда начались занятия, я стал встречать ее каждый
день — утром, в полдень, после полудня и под вечер. Ни
у нее, пи у меня не было часов, но наша жизнь настолько
подчинялась режиму, что мы могли разминуться всего на
несколько шагов. Я появлялся на углу и смотрел, как сна
выходит из дома или уже идет по улице, а если ее еще
не было, я замедлял шаг, и через минуту она показыва-
лась. Раньше, когда мы почти не встречались, я сгорал от
желания просто взглянуть на нее. Теперь же я по не-
скольку раз в день видел ее черные, глубоко посаженные
глаза, худенькие плечи, высокую, хрупкую, словно гото-
вую надломиться фигурку и темные вьющиеся волосы.
Для меня одинаково непереносимы стали и эти встречи,
и мысль отказаться от них. У меня колотилось сердце, пе-
рехватывало дыхание — так хотелось побыть с ней наеди-
не, крепко обнять за плечи и поцеловать. Я написал: «На-
значь мне тайное свидание, или я рассержусь». Она отве-
тила, что просто заболела, прочтя мое письмо, что плачет,
что мечтает хоть немного побыть со мной, но как это
устроить? Как остаться наедине? Я же, начитавшись про
смельчаков, что взбирались по стенам, перелетали через
ограды, проникали сквозь потайные двери и крались по
темным коридорам, решил действовать. Калитка к ним во
двор находилась под аркой. Перед аркой, чуть ниже, был
крытый водоем, и из глубины, куда уводили скользкие
ступеньки, тянуло сыростью. Я дал ей знать, что вечером,
как стемнеет, приду под арку. «Это невозможно», — отве-
чала она. «Ты выходи, — писал я, — посидим на скамейке
у водоема». — «Но ведь по улице ходят люди», — возра-
жала она. Я написал, что схожу с ума. Она ответила: «Се-
годня вечером я скажу, что мне надо делать уроки, и при-
ду в комнату над аркой». Она не объяснила, как мне по-
ступать дальше, а сам я пе задумывался над этим. Для
меня было достаточно, что она, как условлено, появится
в комнате, выходившей окнами в темноту, на водоем.
В тот день на закате я проехал на велосипеде мимо их
дома, потом снова и снова. Солнце уже спряталось за го-
ры, багровые комки облаков потемнели. Прохожих почти
не осталось, с мельниц тянулась вереница мулов, нагру-
женных мукой. Там, где дорога разветвлялась, стояла лав-
ка торговца топливом, и фонарь отбрасывал тусклый свет
на груды угля и дров. Я издалека заметил, что окно над
аркой осветилось.

Я рванул вперед и, пока мчался, подъезжая к арке
и замедляя ход, высматривал в окне ее далекий силуэт,
еще не догадывался, что все это напрасно. Только увидев
ее, я подумал: «А что же дальше?»

Взбираться по стенам под покровом ночи, лезть через
окно — такое случалось в древности, да и то, наверно,
только в книгах. И сколько я ни крутился на своем вело-
сипеде, наблюдая, как она стоит у окна, опустив книгу
на подоконник, и притворяется, что читает, сколько ни
колесил взад-вперед, все оставалось на своих местах —
окно, улица, она, я и век, в котором мы жили. А потом
я поехал домой.

Мне нужен был хоть кто-нибудь, с кем бы я мог поде-
литься своими мучениями, кто-то, кому бы я мог расска-
зать, что влюблен. Сестры все знали, но мне не хотелось
плакаться перед ними, а в мире любви, где я обретался
теперь, полагалось плакать и жаловаться.

Спустя несколько дней я получил от нее письмо.
В конце стояло «с сестринской любовью» и подпись. Пре-
жде мы часто писали друг другу что-то про взрослую
жизнь, про поцелуи и ласки и даже про имена наших бу-
дущих детей, но никогда еще более откровенная страсть
и тоска даже в мыслях не охватывала меня. Я был воспи-
тан на тех дистиллированных представлениях и стериль-
ных словах, что скрашивают жизнь хранителей нравов.

Мне нужно было отыграться на чем-нибудь за свою
беспомощность в тот вечер, и я взбесился на «сестринскую
любовь».

Ее ответное письмо было мольбой о пощаде. Она писа-
ла, что не имела в виду ничего дурного, что живет мыс-
лями обо мне и ради меня, что, кроме меня, ей никто не
нужен, что она много плакала и открыла свое сердце по-
друге, замечательной девочке, без поддержки которой она
и до сих пор, наверное, плакала бы, и, если бы в моем
сердце нашлось хоть чуточку сострадания, я не вел бы
себя так, и если бы я только знал, как она меня любит п
какую дружбу ко мне питает ее верная подруга.

Я с отчаяния нашел убежище в злости, а она — в на-
перснице. Но злость скоро прошла, а наперсница от зави-
сти разболтала нашу тайну. У меня появился еще один
294
повод для страдания, ей приходилось теперь сторониться
меня и притворяться, что мы не знакомы. Но «верная хра-
нительница тайн» на этом не остановилась, она побежала
к начальнице школы и пожаловалась, что один мальчик
из нашего класса (я?) целыми днями гоняется за ней
(именно за ней, а не за моей возлюбленной!). Начальница
их школы написала начальнику нашей, тот вызвал весь
класс, возмущенно кричал, обвиняя нас в распущенности
и разврате, стучал бамбуковой указкой, не давая вставить
ни слова в оправдание, а когда мы заикнулись, что, мол,
кому придет в голову бегать за этой лысой, кособокой уро-
диной, он вышел из себя и как следует нас поколотил. Из
школы сообщили родителям, а уж у меня дома быстро
докопались до истины. Моя мать написала ее матери: «По-
советуйте вашей дочке оставить моего сына в покое», а
та в ярости прислала ответ: «Вы должны найти управу
на своего мальчишку., этого распущенного лодыря и ху-
лигана!» Моя мать застращала сестру, а ее мать застраща-
ла ее самое, и среди года нас обоих перевели в новые
школы.

Я больше не встречал ее, осталось только щемящее
воспоминание... худенькая фигурка, темные завитки во-
лос, мягкая походка и глубокие черные глаза. В моем
воображений она всегда ускользала от меня, неторопливо
уходила в тишину. Я искал ее, и она мерещилась мне по-
всюду, но, никогда не покидая меня, была далеко. Она
смотрела на меня молча, без улыбки, и временами я не то
чтобы слышал, скорее, видел произнесенное ею нежное
слово. В ту зиму шел дождь, тихий, легкий и бесконечный.
Канавы и рытвины наполнялись водой. Я любил в непо-
году гонять на велосипеде, подставив лицо влажному вет-
ру, прислушиваться к шуму колес, вспарывающих лужи
на дороге, и наблюдать, как все вокруг расплывается в
мутном тумане. Однажды я увидел — она медленно шла
вдоль стены. На пустынной улице было тихо. В дверях ка-
кой-то человек в накинутом на плечи халате склонился
над жаровней. Два воробья, чирикая, прыгали среди го-
лых веток. На улице не было никого, только она медлен-
но уходила от меня вдоль стены.

Я рванулся вперед, но, не добежав до нее, остановил-
ся. И смотрел, как она постепенно исчезает в тишине, ху-
денькая, с черными косами. Шел дождь.

Я и не заметил, как наступила весна.
Но и весна ушла, нагрянуло и отступило лето, и наста-
ла. осень. Как узник, выпущенный на волю, я осторожно
оглядывался по сторонам. Оказалось, что терпкий вкус
вина прекрасен, что подставлять тело солнечным лу-
чам — блаженство; я узнавал аромат розовых кустов, и
цвет глинистой земли, и твердость камня, и чистоту неба
в горах. И каждый раз, когда на исходе дня мы с товари-
щами бегали по опустевшим дорожкам, готовясь к сорев-
нованиям, я с наслаждением ощущал прохладный воздух
и свое горячее дыхание. А вернувшись домой, радовался
вкусу горячего молока и запаху надорванной апельсино-
вой кожуры. И наступал день — я стоял на спортивной
площадке, вглядываясь в белую полоску толчковой ли-
нии, затем один долгий вдох, я напрягал все силы и вне-
запно давал им выход, с размеренной плавностью устрем-
ляясь вперед — вперед, вперед, вперед, затем — тол-
чок ногой от белой полосы, а другая уже в воздухе; на
неуловимые мгновения я отделялся от земли и, приземля-
ясь в опилки, с упоением ощущал силу собственного
тела.

У тела были и другие радости. Ты обнимаешь девчон-
ку, которая отдает тебе свое тепло, она пахнет горным
миндалем, и ты чувствуешь на лице ее дыхание, короткое,
иногда прерывистое, но неостывающе горячее от боли и
наслаждения, она прижимается к тебе, и ты прижимаешь-
ся к ней, у нее на висках влажные волоски, ты успеваешь
заметить ее затуманившиеся глаза — и проваливаешься в
пустоту, потом снова и снова, не приходя в себя, а потом
будто солнце встает из-за гор, омытых светоносными об-
лаками, и, когда ты первый раз открываешь глаза, твои
пальцы играют ее косами, и запах торжествующей чувст-
венности мешается с ароматом смятых пшеничных колось-
ев. Послезакатное небо наполняется звездами, и лавина
наслаждения уносит поднимающееся раскаяние, и теперь
не важно, что ты затащил ее силой, припугнув, что осла-
вишь на весь город, потому что сейчас она, уставшая от
ласк, лениво гладит тебя и обещает никогда не гулять с
другими, только с тобой. Ликуя, ты понимаешь, что по-
ступил правильно, когда, застукав ее в переулке целую-
щейся с каким-то солдатом, запугивал несколько дней
подряд и сегодня вечером наконец привел на это пшенич-
ное поле недалеко от города. И в тебе снова закипает же-
лание. Оно совсем не похоже па влечение к той молчали-
вой фигурке, черноглазой и черноволосой, от которой ты
сейчас далеко, очень далеко, потому что та держала в
плену твою душу, а этой, другой, досталось твое тело. И
оковы духа отступают перед победой плоти.

Она надоедает тебе, и появляется новая, а потом еще
много других, ты уезжаешь из дома, годы идут чередой,
и только иногда померещится что-то совсем непохожее
на забытую разноцветную картинку из велосипедной мас-
терской.

Я окончил школу и уехал в Тегеран. Наступили хо-
лодные зимние дни. Для занятий я выбрал читальный зал
факультетской библиотеки: там жили свои особенные за-
пахи, было чисто и просторно* а в широкие окна сквозь
ветвп деревьев заглядывал город. В дождь отовсюду полз
туман, а когда шел снег, казалось, что город далеко — во
сне, и люди, их жизнь только снятся.

И когда однажды я получил письмо с известием, что
опа выходит замуж за своего двоюродного брата, я от ду-
ши пожелал ей счастья.

Потом зима кончилась, пролетела весна, и летние ка-
никулы позвали меня домой. Едва приехав, я узнал, что
она все еще живет в доме родителей. Почему, никто не
объяснил, и я подумал — а вдруг из-за меня? Но ведь
пролетели годы, унесли с собой детство, от прошлого вро-
де бы пе осталось следа. И кроме того, брачный контракт
уже заключен... А любовь словно и пе кончалась. Я но
знал, чего она хочет теперь, что у иее на сердце, понятия
не имел, о чем она думает,— и все же решил попытаться
поспорить с судьбой. Это было почти невозможно. Я по-
нял, что необходимо встретиться. Если и она мечтает обо
мне, мой долг — не допустить, чтобы она досталась дру-
гому. Как-то раз зазвонил телефон. Я знал — это она.

Так и было. Она никого не просила позвать... она мол-
чала. В трубке было тихо. А может, телефон вообще но
звонил? Но это была она, точно опа. Я повесил трубку. И
написал письмо. Несколько дней прошло в попытках от-
дать письмо ей, но ничего не получилось, я, отчаявшись,
решил, будь что будет, и обратился к сестре. Сестра ниче-
го не сказала. Не глядя на меня, взяла письмо и вышла.
На следующий день она открыла дверь ко мне в комнату,
молча протянула письмо и, не взглянув на меня, ушла.
Письмо оказалось моим собственным, распечатанным.
Не знаю, прочли его или нет, но слова «никогда тебя не
забуду» в конце письма были зачеркнуты.

Эти слова остро напоминали о том, чем мы с ней жили
несколько лет назад. Она перечеркнула мечту, обещание.
Но я уже миновал стадию, на которой любовь — просто
мечта, радостное ожидание. Мне нужна была она, только
она, и не важны никакие «потом» и «никогда».

Но она не ответила на письмо. Словно мой голос без-
возвратно канул в ночь, в пустыню. Мне казалось, что
вряд ли она зачеркнула строчку равнодушно и спокойно.
Если для нее это больше не важно, она бы вообще не по-
беспокоилась, чтобы письмо попало ко мне. Хотя кто его
знает, она ли прочла мое послание? Возможно, сестра и
взяла-то его просто так, из любопытства, чтоб самой по-
читать, а потом решила, что все это ерунда, перечеркнула
конец и вернула мне. Но я так я не заставил себя выяс-
нить.

Я хотел ее, всем жаром своего тела хотел ее, я знал,
что никакое удовольствие на свете не может сравниться с
чудом ее объятий.

Очень скоро я услышал, что идут приготовления к
свадьбе. Она должна была уехать из наших краев, ее муж
жил в каком-то нефтяном городке на юге. Сколько я ни
старался повидать ее до отъезда, ничего не вышло, ведь
этого не хотел никто, кроме меня, даже, кажется, она
сама.

Я мучился, пытался оживить чистые мечты уже уходя-
щего детства, но... Я понял — пора бежать от знакомых
мест, от усаженной деревьями дороги к школе, от их дома
под аркой, и от кинотеатра, и даже от той комнатушки,
где по-прежнему висели холщовые занавески — немые за-
кадычные друзья детских лет — и желтел дощатый пото-
лок, вобравший в себя миры моих ночных раздумий.

Я вернулся в Тегеран еще- до окончания летних кани-
кул.

Обычно в поездке степной пейзаж, земля, колючки,
волны миражей и горы отпускали мысль на свободу, буд-
то плавно отворялась дверца — и приходили воспомина-
ния, возникали планы, неясное приобретало определен-
ность. А в этот раз определилось только одно — надо выб-
росить ее из головы, и возник только один план — начать
жить, не думая о ней, потому что воспоминания о ней му-
298
чительны. Поездка не была беззаботной, скорее, проник-
нута одной-единственной заботой.

В конце лета в Тегеране жилось неплохо. Днем я убе-
гал в горы, бродил вдоль укрытой деревьями речки по без-
людным ущельям Паскале, а то слонялся по городу или
от нечего делать сидел в уютном уголке кафе «Фирдоус».
По вечерам можно было гулять в толпе посреди улицы,
или устроиться в тени у ручья на Пехлеви, охлаждая в
воде, прежде чем поднести ко рту, крупные грозди вино-
града, или блаженствовать в саду чайханы, глазея по сто-
ронам. Но больше всего мне нравилось стоять у прилавка
бакалейщика и наблюдать, как со дна стакана с пивом
поднимаются мелкие золотые пузырьки, а потом, отхлеб-
нув пива, жевать ломкую соленую мякоть огурца и терп-
кие маслины и беседовать с бакалейщиком, у которого
были золотые зубы и маленькие усики. Жена бакалейщи-
ка была беременна. Жилые комнаты располагались на вто-
ром этаже, над лавкой, и вечерами, перед закрытием, же-
не становилось нестерпимо скучно, и она спускалась вниз,
к мужу. Покладистый Хамазасп отпускал нам в кредит.
Иногда он смеялся, и золотые зубы сияли под маленькими
усиками. Прощаясь, оп говорил: «Ну, с богом».

Однажды принесли телеграмму. Сестра сообщила, что
я должен пойти по такому-то адресу и забрать присланное
из дома пальто. Адрес мне ничего не говорил. Лето толь-
ко-только уступало место осени, и пальто вполне могло
полежать у этих людей. Через несколько дней пришло пись-
мо от сестры. Среди всего прочего была строчка и про
пальто, она писала о какой-то радости, которая непремен-
но ожидает меня вместе с пальто. Ни на какую радость я
не рассчитывал, но подумал: «Вот, кстати, и возьму его се-
годня». Разыскав указанный сестрой дом, я назвал себя
и объяснил, что для меня привезли посылку. Человек,
открывший дверь, ничего не знал об этом. Я проверил
адрес, оказалось, тот самый. Мужчина подтвердил, что
все верно, и скрылся в доме. На этот раз вышла девушка,
она тоже ничего не знала про посылку, по, когда я упомя-
нул наш город, воскликнула: «Да-да!» — и убежала.
Я ждал на улице, наблюдая, как в тени, под деревьями,
цирюльник бреет голову дворнику и как быстро бежит
под гору вода в арыке, огибая стволы чинар. Со двора по-
слышались приближающиеся шаги.
После того давнего вечера в кино я впервые оказался
так близко от нее. Сначала я сам запретил себе прибли-
жаться к ней, потом это стало невозможно, а теперь, без
предупреждения, даже не подозревая ни о чем, я попал к
ней в дом. Она схватилась рукой за дверь, побелела, а я
непроизвольно произнес:

— Здравствуй, родная моя.

Она не откликнулась.

— Здравствуй, родная.

Она молчала, опустив глаза.

— Если бы я знал, что это ты...

Она перебила меня:

— Вы слишком поздно пришли. Не входите.

И отступила на шаг назад.

— Что мне делать?

От неожиданности я совершенно растерялся.

— Ради бога, скажи. Скажи, что мне делать. Скажи
что-нибудь.

— Что делать?—повторила она и взглянула на меня.

— Я не знаю. Если б я только знал, что ты здесь. Ты
не представляешь. Ради бога, так нельзя. Как, в конце
концов...

— Никак.

На этот раз она не попросила меня не входить и сама
не отступила назад. Но стать на шаг ближе — что толку?

— Не понимаю. Ничего не понимаю. Что же, я уйду.

Она молчала. Я все не уходил. И, не выдержав, заго-
ворил:

-—Ладно. Значит, напрасно я мечтал. Напрасно наде-
ялся.

Она посмотрела мне в глаза. Я остановился, не в си-
лах продолжать. Опустил глаза.

— Вот так. Не на что было надеяться.

Она молчала.

— Ну ладно. А почему ты приехала?

— Я проездом в Ахваз. До Ахваза поеду поездом, по-
том еще на машине.

Я оглядел ее с головы до ног. Ее лицо дрогнуло. Горь-
ко и ласково улыбнувшись, она сказала:

— Все тебе привет передают. Я заходила к твоим по-
прощаться. Померанцы уже выросли. Я ведь у вас не-
сколько лет не была. Как все изменилось,

— Да, многое изменилось.
— Твою комнату теперь отдали Зухре и Зарин*

У меня невольно вырвалось:

— Все изменилось, кроме...

Что толку было договаривать, только зря расстраивать
ее. Она промолчала.

— Ну, я пошел. Лучше бы и не приходил.

Она ничего не сказала.

— Так когда ты едешь?

Она не ответила.

— А мне что делать?

Она взглянула на меня.

— Мне уйти?

Молчание.

— Я еще увижу тебя?

— Зачем?

— Пока ты в Тегеране, давай встретимся. Пожалуйста.
— Зачем?

— Ты же сказала, что собираешься в Ахваз,

Она молча подняла на меня глаза.

— Ну пожалуйста, не надо.

— Ты права.

— Сегодня, в пять вечера, на этом же перекрестке.—
И она ушла.

Я вернулся домой и уже днем, пообедав, вспомнил, что
ни один из нас и словом не обмолвился о пальто.

Встретившись на перекрестке Пехлеви, мы шли вдоль
осыпающихся платанов, пока дома пе остались позади.
Дальше дорога уводила в холмы. В ту пору граница горо-
да не достигала даже нынешней улицы Тахтэ Джамшид.
Мы повернули обратно. ДЗокруг сновали люди, постепенно
темнело, зажигались фонари. Переходя улицу, я взял ее
за руку, и мы побежали. Но, очутившись на тротуаре, она
высвободила руку. Мы пошли рядом. Нелюбопытные
взгляды многочисленных прохожих давали мне ощущение
свободы, но я ни на минуту не забывал, как бежит, торо-
пится время. Да и свободен я был только воображать себя
наедине с ней, на этом тесном, открытом для взглядов ку-
сочке пространства. И все-таки каждым своим шагом я
стремился отвоевать для нас еще немного места, думая
лишь о том, чтобы уходящие мгновения не исчезали, а
прибавлялись к оставшемуся у нас времени. Мне нечего
было ей сказать. Казалось, я всю жизнь ждал именно это-
го: оказаться рядом с ней, идти под стук ее каблуков и
размышлять, слушая, как бьется ее сердце. Я то смотрел
на тротуар, стлавшийся ей под ноги, то разглядывал ее
профиль, четко прорисованный на фоне размытой сумер-
ками улицы. Поймав мой взгляд, она поворачивала голову,
и на ее тонком лице появлялась чуть заметная печальная
улыбка. Стемнело. Темнота еще надежней охраняла нас
от людей. Я предложил посидеть где-нибудь, но она отка-
залась, и мы продолжали идти. Подошли к лотку, где
продавали грецкие орехи. Чищеные орехи лежали на
подносе. Фонарь высвечивал на тротуаре яркий круг. Она
спросила:

— Хочешь орехов?

— Как скажешь,— ответил я и стал смотреть, как она
наклоняется к подносу, выбирая орехи покрупнее, и тор-
гуется с хозяином. Я хотел заплатить, но она, не повора-
чивая головы, сказала: «Не нужно» — и заплатила сама.
Мы пошли дальше, и-я наблюдал, как она снимает с ореш-
ков тонкую золотистую пленочку и протягивает их мне.
Наконец я не выдержал:

— Послушай, сколько можно ходить? Давай посидим
хде-нибудь.

— А где?

— Ну где хочешь.

— Нигде.

— Ведь устанешь.

Она усмехнулась.

— Что же делать? — сказал я.

— Ничего.

— Я больше так не могу.

— Подумай, что будет потом.

— Оставь свое «потом». Потом — это когда ты уедешь.
Тогда и говорить будет не о чем.

— Давай лучше гулять.

— Мы и так гуляем.

— Ты все время говоришь.

— Тебе это не нравится?

— Зачем тебе говорить?

— Знала бы ты, каково мне.

— Я не знаю.

— Зато я знаю.

— Ты произносишь «зато», как тегеранцы.
— Конечно, тебе больше нравится ахвазский говор.

Она не выдержала:

— Ну, хватит. Ты что, нанялся мучить нас обоих? Да-
вай спокойно погуляем. Спокойно и молча.

Закручивались переулки, уходили назад улицы, я то
видел ее в свете витрин, то чувствовал ее присутствие во
тьме, под деревьями, сердцем впитывая ее близость. Пару
раз я попытался взять ее под руку, но она не позволила.
Был вечер, мы продолжали шагать.

Мы переходили безлюдную улицу. Перепрыгивая арык,
чтобы попасть па тротуар, она поскользнулась и зачерпну-
ла в туфлю воды.

— Подожди,— сказала она и, прислонившись к стене,
стала снимать мокрую туфлю. Я наблюдал за ней.— Нет,
так не пойдет. Здесь неудобно.

Скоро мы подошли к дому, к которому от тротуара ве-
ло вверх несколько ступенек.

— Давай присядем здесь,—предложил я.

Она обвела взглядом безлюдную улицу.

— Здесь слишком пусто.

— Если хочешь, можем выйти на середину площади
Тупхане.—Против моей воли слова прозвучали грубо.

— Ну ладно.

Мы поднялись на две ступеньки вверх и уселись под
аркой у двери. Улица была пуста, только сквозь листву
деревьев просвечивали фонари далеких лавок. Она сняла
туфлю, вылила из нее воду, потом открыла сумочку, по-
искала что-то, но, так ничего и не достав, закрыла.

— Что ты ищешь? — спросил я.

— Нет, ничего.

— Может, запасную туфлю?

Она засмеялась:

— Носовой платок.

— Что, не нашла?

— Куда-то подевался,

-=- Могу дать свой.

— Не надо.

— Короче, у меня платок есть. Если тебе нужно, скажи,
я достану.

— В былые времена ты не был таким раздражитель-
ным.

— Ты про былые времена не говори. Я молчу о буду-
щем, а ты молчи о прошлом,
Я услышал ее смешок.

— Ладно, — сказала она, — давай платок.

— Извольте.

— Вы очень добры, — улыбнулась она.

— Хочешь вытереть ногу?

— Боишься, платок испачкаю?—сказала она мсти-
тельно.

— Позволь, я сам вытру,— предложил я и обернул
платком ее голую ступню. Потом сжал ладонями ее щико-
лотку.

— О господи, как я хочу тебя.

— Пусти.

— Как я могу тебя отпустить?

— Оставь.

— Можно тебя поцеловать?

— Вот несчастье, идем же, идем.

Я сжимал рукой ее щиколотку, а мое сердце сжима-
лось от любви и тоски. В безлюдной темноте ее близость
казалась непереносимой.

— Ради бога, хватит.

— Ты помнишь, как мы ехали в автобусе?

— Вставай, пошли.

— А помнишь тот вечер в кино?

— Пусти меня, пойдем.

— А засушенные цветы в письме?

— Довольно, идем.

— А помнишь, как ты намазала губы чернилами и по-
целовала письмо?

Она промолчала.

— А помнишь...

— Ради бога, хватит уже.

— Теперь я остался один, я и наши воспоминания...
ты хочешь бросить меня.

— Умоляю тебя, перестань.

— Что же мне делать?

— А мне что делать? Теперь... теперь уже поздно.

— Ничего никогда не поздно.

— Ты так думаешь?

— Ничего никогда не поздно.

— Нет, поздно. Это все одни разговоры.

— Два дня — это ничто. Тут нечего делить на рано и
поздно.

— Это ты так считаешь. Но уже поздно.
— Радость моя.

— Поднимайся, пошли.

— А дальше что?

— Хорошо, не пойдем, что тогда? Далее если до утра
просидим, что тогда?

— Просто будем сидеть рядом. Вот бы так умереть —
хорошая смерть.

— Смерть? О чем ты говоришь?

— Может, и смерть.

— Ты что, ребенок?

— А ты что, взрослой стала?

— По-твоему, я стала взрослой?

Я взглянул на нее. Она продолжала:

— Наступает день, человек вдруг оглядывается и ви-
дит — кончилось детство, ушло.— Ее голос срывался.—
Ведь человеку не дано право выбора.

’ — Жизнь человека принадлежит ему самому, зачем
позволять, чтобы тобой распоряжались другие?

— Если каждый захочет решать за себя, а решения пе
будут согласованы с другими, что же получится? Вот как
сейчас. В результате выйдет как у нас с тобой.

— Откуда ты таких мыслей набралась?

— По-твоему, я эти последние годы ни о чем не ду-
мала!

— Все это теперь позади. Сейчас, сию минуту мы
вместе.

— Сейчас, сию минуту я должна уйти.

Я сжал ее ногу и отпустил. Мы замолчали. В тишине
раздался звук шагов. Я встал. Перед ступеньками мель-
кнул прохожий. Она поднялась, я поддержал ее за локоть.
Она не отстранилась, и я продолжал крепко держать ее
за руку, так крепко, что, наверно, причинял ей боль.
Я изнемогал от желания поцеловать ее. Но не поцеловал.
Мы спустились по ступенькам и молча пошли по улице.
Потом я спросил:

— Когда ты уезжаешь?

— Мы больше не увидимся.

— Все равно, когда ты уезжаешь?

— Какая разница!

— Что, прямо сейчас уезжаешь?

— Я все сказала, хватит.

— Наверно, мне вообще не следовало... Напрасно я ду-
мал...
Я вдруг понял, что не стоит продолжать, не стоит пов-
торять: «Ты меня обманывала», «Ты меня никогда пе
любила», оскорбляя и мучая ее. Если бы она меня не лю-
била, мы сейчас не шли бы рядом. А может, и действи-
тельно не любила и пришла на свидание, лишь пожалев
меня или из любопытства. Или просто хотела скрасить не-
удачный финал наших отношений. Во всяком случае, я
должен был бы испытывать благодарность, хотя бы пото-
му, что после этой встречи к воспоминаниям прибавится
еще одно. Она молча шагала рядом.

— Хочешь, я брошу учиться?—вдруг выпалил я.—
Приеду к тебе, наймусь на работу.

Этот план созрел у меня так внезапно, что я предло-
жил его, не успев даже сообразить, что к чему. Единствен-
ное, что могло навести меня на эту мысль,— это предстоя-
щий отъезд соседа по комнате, который завтра отправлял-
ся в Хорремшахр искать работу.

Она не ответила.

— У меня есть товарищ. Он завтра поездом уезжает на
юг, в Хорремшахр. Я мог бы поехать с ним...

Я не успел договорить, как она возбужденно перебила
меня:

— Нет, нет, нет. Ни в коем случае не приезжай. Не на-
до.

— Я там пробуду несколько дней, подыщу работу, по-
том вернусь в Тегеран, соберу вещи...

— Нет, пет, нет.

— Буду рядом с тобой.

— Только не завтра.

Я замолчал, слушая, как она твердила свое «нет», и
мне казалось, она не хочет, чтобы я поехал сейчас, на не-
сколько последних дней каникул. Ей, наверно, хочется,
чтобы я остался там насовсем.

Я воспрянул духом.

— Так когда я увижу тебя?

В этот момент мы дошли до оживленной улицы и сме-
шались с толпой.

— Когда мы увидимся? — спросил я.

— Не мучай меня.

— Завтра, хорошо?

— Это бесполезно.

— Нет, завтра.

— Нет, нет, нет.
— Завтра, утром или после обеда?

— Я же сказала, нет.

— Утром. Завтра с утра, идет?

— О боже мой, нет.

— Ну тогда после обеда.

Она не откликнулась.

— Значит, завтра после обеда я снова буду на том пе-
рекрестке. Слышишь, завтра после обеда я прихожу на
тот же перекресток, да?

Идти вдвоем в толпе нелегко. На мгновение мы поте-
ряли друг друга. Я догнал ее.

— Завтра после обеда.

— Уже очень поздно. Надо ехать. Я поеду одна, авто-
бусом.

— В пять часов, хорошо? Или в четыре, если тебе удоб-
но. Во сколько, скажи?

— Я поеду одна.

Я снова отстал и нагнал ее уже на перекрестке. По
улице сплошным потоком шли машины. Мы стояли на
краю тротуара.

— Согласна?— снова спросил я.

— Господи, ни к чему все это.

— Завтра я приду, в четыре. Пойдем гулять, ты и я.

— Как завтра?

— Очень просто. Ну так завтра, примерно в четыре.

Тут постовой остановил движение, и пешеходы рину-
лись через улицу. Мы перешли на другую сторону, где
нас снова оттеснили друг от друга. На автобусной оста-
новке толпился народ.

— Знаешь, как ехать?— спросил я.

— Не потеряюсь.

— Давай, я провожу.

— Я поеду одна.

С перекрестка на нас надвигались слепящие огни и
уродливое туловище автобуса. Люди, стоявшие на оста-
новке, стали готовиться к штурму. В те времена еще не
привыкли выстраиваться в очередь. Я взял ее руку в свою
и крепко сжал. Ну почему я не поцеловал ее тогда. Ожи-
дающие стояли наготове. Она хотела высвободить руку, а
я все не решался отпустить ее. И вдруг потерял среди по-
валивших в автобус пассажиров. Потом увидел, как она
поднялась по ступенькам. Я стоял на тротуаре, измучен-
ный и растерянный, отыскивая ее глазами в толкучке, и
пе пашел. Автобус тронулся. Внезапно я понял, что ос-
тался один. Никогда еще я не был так одинок и никогда
так пе мучился от этого. Я медленно побрел домой.

Когда я вернулся к себе, мой товарищ уже упаковал
вещи и перетягивал ремнем чемодан,

— Ты ужинал?— спросил он.

— Нет.

— Пошли к Хамазаспу.

Я не был голоден, но больше всего мне не хотелось
оставаться одному, и я согласился.

Когда мы сквозь бисерную занавеску вошли в лавку,
нас обдало кислым запахом пота и густым табачным ды-
мом. Крохотное пространство заполняли знакомые и не-
знакомые посетители. Во мне все переворачивалось от
тоски. Круглощекое лицо Хамазаспа за стойкой расплы-
лось в улыбке. Блеснув золотыми зубами, он спросил:

— Чего желаете?

— Да'у меня все нутро горит.

Мой товарищ заказал себе колбасу, салат и пиво и за-
говорил с кем-то из посетителей. Хамазасп обратился ко
мне:

— Так чего, вы сказали, вам?

— У меня все внутри переворачивается.

Он, похоже, не понял и заговорил с другим клиентом.
Я слушал, как за моей спиной кто-то рассказывает про
некоего Мухаммеда Али Хана, у которого брат — министр,
а сам он собирает в деревнях Фарса пшеницу для иност-
ранной армии, прибегая к помощи жандармов. А в Фарсе
голод, хлеб делают из конопли и опилок. Подошел Хама-
засп.

— Так чего вам, вы сказали?

— Говорю тебе, у меня все нутро горит,—упрямо пов-
торил я. Он явно не понял.

— Мне пива.

Он провел рукой по животу и спросил:

— Там... очень?

Он подумал, что у меня болит живот, и посоветовал:

— Не пей пива.

— А что, когда живот болит, пиво вредно?

—Когда тебе тошно, не пей спиртного.

Значит, на самом деле это я не понял, Я повернулся к
приятелю,
— Хамазасп говорит: «Не пей пива, у тебя горе».

— Точно, Хамазасп, у него горе,— отозвался прия-
тель.— Я завтра уезжать собираюсь, вот он и горюет, что
один останется. Так что поручаю его тебе.

— У вас, видно, мозги набекрень,— сверкнув золотом
зубов, Хамазасп показал пальцами, как мозги съезжают
набекрень.

У меня за спиной говорили о войне и о продвижении
немцев под Сталинградом. Хамазасп сказал:

— Дело ваше. Когда грустишь, зачем вино? Вино дол-
жно дарить радость. Когда тебе хорошо, тогда и пей.

— Ну и ну,— откликнулся мой приятель.— Если все
будут рассуждать, как Хамазасп, то Хамазасп, бедняга,
первый же разорится вчистую.

Хамазасп, раскладывая колбасу по тарелкам, сказал:
— Когда у тебя горе, отправляйся спать. Или гуляй.
Но вина не пей и с женщиной не ложись.

— Ты это напиши, оправь в рамку и повесь,— посове-
товал мой приятель.

— В горе вино без пользы и женщины без пользы,—
договорил Хамазасп.

— Когда снова созреют грецкие орехи, ты, Хамазасп,
или сам начни ими торговать, или договорись с лоточни-
ком, пусть устроится рядом с твоей лавкой,— сказал я.

Хамазасп поставил перед нами на стойку пиво и кол-
басу. Все столы были заняты. Теперь у нас за спиной об-
суждали Мориса Метерлинка. Я обернулся, чтобы посмот-
реть на говорившего. Это был толстый парень с очень ко-
роткой шеей, если она вообще у него была, и чересчур
большими, выпуклыми глазами. Он взмок от жары, но
под пиджаком на нем была жилетка, а тесный крахмаль-
ный белый воротничок сдавливал то место, где должна
была находиться шея, чем, вероятно, и объяснялась нео-
бычайная визгливость его голоса. Я встречал его на фа-
культете. Про него говорили, что оп выдает себя за сына
генерала Ахмади. Позже, в Америке, он пытался убить
какую-то женщину, и про него прошел слух, что оп сын
ремесленника, и это тоже было неправдой. А еще позже
я познакомился с ним. Летом он ходил в жилетке, потому
что твердо верил, что в детстве его воспитывала гувер-
нантка-англичанка, хотя никакой гувернантки не было. Он
был хороший парень и читал Британскую энциклопедию,
хотя тот английский, который он знал, был совершенно
особым языком, известным только ему одному. В общем,
он был хороший парень.

Домой мы вернулись под хмельком. Меня шатало от
усталости. Друг собирался на следующее утро рано вста-
вать. Утром я тоже проснулся от звука будильника. Я на-
блюдал с постели, как он встал, оделся и занялся гимнас-
тикой. Заметив, что я открыл глаза, он спросил:

— Проснулся? — и добавил: — Тогда давай вставай.

— Зачем это мне вставать?

— Провожать.

— Катись к черту.

— Готовь Коран и зеркало, все по обычаю.

Я зевнул. Он кончил зарядку и завязывал шнурки. Я
не обращал на него внимания.

— Так,— сказал он,— ты, значит, не идешь.

— Желаю приятно провести время.

— В Хорремшахре сейчас как в аду.

Он поднял чемодан.

— До свиданья.

— С богом.

— Вы не беспокойтесь, отдыхайте, — отозвался он н,
уходя, лягнул меня сквозь одеяло так, что я вскрикнул:
«Ох, зараза!»

Я лежал под одеялом, прислушиваясь к нарастающему
шуму города. Ушибленное место слегка заныло. Я поду-
мал: «Зря поленился, погулял бы» — и снова заснул.

Около полудня я проснулся, взял чемоданчик и отпра-
вился в баню. Потом вернулся домой, пообедал и слонялся
до половины четвертого. Затем побрился, оделся, вышел
на улицу, купил газету, пробежал заголовки и заглянул
в испещренную цензурными вымарками первую главу по-
вести, которую обещали печатать, начиная с этого номера.
Свернул газету, сунул ее в карман и пошел на перекрес-
ток. Прошло немного времени. Стрелки подошли к четы-
рем и побежали дальше. Ее не было. Я отправился по
знакомому адресу. Когда я позвонил, вышла девушка, ко-
торая открыла мне в прошлый раз. Я поздоровался и ска-
зал:

— Я за пальто. Азизе-ханум велела, чтобы я пришел
сегодня.

Узнав меня, девушка улыбнулась, ушла и принесла
пальто. Пальто пахло нафталином.

— Спасибо! Вы передали ей, что я пришел?
— Кому? Азизе-ханум?

— Да, скажите ей, что я пришел.

— Она сегодня уехала. В Ахваз.

— Уехала в Ахваз?

— Да, утром.

— Уехала в Ахваз?

— Ну да, в Ахваз, на поезде, сегодня утром.

Я посмотрел на девушку, а она — на меня. Я непод-
вижно стоял на пороге. В ее взгляде мелькнуло недоуме-
ние. Она покачала головой и ушла, не закрыв дверь. Я
пошел прочь. Было прохладно. Пройдя несколько шагов,
я вытащил газету, развернул, прислонился к дереву, оки-
нул взглядом улицу, кроны деревьев и начал читать.
МЕРТВЫЙ ПОПУГАЙ

Что поделаешь, мне ужасно хотелось петь. Я вернулся
домой, собрался было почитать газету — скучно, взялся
за книгу — душа не лежит, хотел послушать радио —смот-
рю, приемник с утра стоит включенный, бормочет еле
слышно, а когда я попробовал прибавить звук, в динамике
что-то затрещало, и я его выключил. Я понял — мне хо-
телось петь самому.

Я проверил содержимое шкафа — оставалась одна бу-
тылка вина. Открыл холодильник — три сорта сыра, нача-
тая вареная курица и несколько заветренных кусков мя-
са, баночка маслин, пять яиц и шесть бутылок пива. На-
счет напитков — вино или пиво — я колебался, зато с едой
все было ясно.

Первым делом я поставил па огонь сковородку, разбил
в мисочку яйца, натер туда немного болгарской брынзы и
хорошенько размешал. На другую горелку сунул еще одну
сковородку, кинул в нее масло, чтобы растопилось, и вы-
лил яйца с сыром. Потом слегка смазал маслом первую
сковородку, от которой уже потянуло перегретым метал-
лом, масло тут же зашипело, и я бросил туда два куска
мяса. Включил электрический тостер, заложил в пего два
ломтика хлеба, поддел ножом яичницу, пригоравшую по
краям, и помешал середку, перевернул хлеб в тостере, по-
том — бифштексы, достал из холодильника курицу и мас-
лины и поставил на стол сковородку с яичницей, перенес
на тарелку, снял с огня бифштексы и сел за еду. -Тут за-
пахло подгоревшим хлебом. Я вскочил, вынул его, зало-
жил следующую порцию и вернулся к столу. Ни пива, ни
вина я решил не пить — мне и так хорошо, зачем зря пе-
чень нагружать.

Еще во время возни с ужином губы у меня так п раз-
двигались в улыбке — душа песни просила. Я уже собрал-
ся запеть, но тут смешинка в рот попала, я громко расхо-
хотался, посмеялся всласть, а потом уж начал петь.

Пою и слышу — крик поднялся. Я еще раньше услы-
шал какой-то шум — кажется, у соседа открывали балкон-
ную дверь, но я не обращал внимания, пока не остановил-
ся, чтобы набрать воздуху,— тут и ворвалась в комнату
громкая ругань. «Похоже, это по моему адресу», — думаю,
но ведь теперь все друг друга ругают, а обижаются
312
только дураки, так что пе стоит и прислушиваться, если,
конечно, не хочешь перепалку затеять. Я встал и подошел
к балконной двери. Смотрю, па соседнем балконе стоит
незнакомый мужчина в рубашке и пижамных штанах. Я
вообще соседей пе знаю, так, замечал иногда па их балко-
не цветочные горшки, да еще клетку с попугаем.

— Совсем люди совесть потеряли!—вопил мужчина.
Я вижу, что он в мою сторону смотрит, и нараспев спра-
шиваю:

— Что такое, что случилось, о сосед мой?

— Издеваешься, да?!— взвыл он.

Ну, я решил пока прекратить пение, чтобы разобрать-
ся, в чем дело, и нормальным голосом говорю:

— Прошу прощения, что все-таки случилось?

А он все больше заводится:

— Правду говорят: «Наглость—второе счастье!» По-
стыдился бы! Хамство так и прет!

— Ну ладно, объясни, в чем дело?—говорю я.— Да по-
короче, время к полуночи, люди спят.

Оп опять взревел:

— Полночь!.. Да разве такой идиот, как ты, знает, что
такое полночь?

— Сам ты идиот,— ответил я. — Двенадцать ночи, зна-
чит.

— Хулиганье!—выкрикнул он и принялся самыми по-
следними словами поносить меня, поздний час — еще и
одиннадцати пе было, — а заодно и все другие часы. Он
кричит, а попугай вторит пронзительным голосом.

Я стою смотрю на пего — ну и картина! Этот тип ру-
гался без передышки. Наконец я уловил суть дела: оп хо-
чет спать, а я тут распеваю. Все равно как если бы я стал
жаловаться, что хочу петь, а он тут спит. Я молчал и раз-
глядывал его, а оп от этого еще больше бесился. Па улице
уже собрались люди — несколько прохожих и лавочник с
подручным,— стоят, глазеют. Я было вернулся в комнату
в надежде, что он поостынет, но па улице кто-то насмеш-
ливо свистнул, кто-то протянул: «Тут без ба-а-бы не обош-
лось», и вдруг на мой балкон камнем влетел цветочный
горшок и разлетелся вдребезги. Это сосед запустил.

— Потише!—говорю я. А он ругается — хуже некуда.
Мне стало смешно.

Он наклонился, схватил другой горшок и швырнул в
меня, так что внизу только ахнули. Я пропел:
— Тише, тише, не сердись!—и увернулся от горшка,
Горшок упал и разбился. Люди на улице зашумели.

Сосед уже хрипло рычал, попугай верещал не переста-
вая.

На шум стали выглядывать соседи с верхних этажей
и из дома напротив — распахивались окна, открывались
двери балконов.

Я опять попробовал восстановить мир:

— Ладно, приятель, хватит. Кончай представление,
спокойной ночи. Иди себе, спи спокойно.

Но сосед, видно, уже совершенно ничего не сообра-
жал. Теперь он выдавал такие ругательства, будто лекцию
по анатомии читал. Я сказал:

— Довольно, слышишь?

— Во дает!—крикнул кто-то снизу.—Здорово он ему
вставил!

— Было бы что вставлять... — сорвалось у меня с
языка.

Тут сосед пошел по новой. Ну и я завелся: он орет, а
я пою, но и это не помогло: я молчал — он выходил из себя,
я пел — он бесился, я смеялся — он па стену лез. Ну, дер-
жись, думаю. Я решил станцевать на балконе вальс, на-
певая на три счета: «Все, что пожелаешь ты... хоть до ут-
ра ори...»—и ловко увернулся от третьего летающего гор-
шка. Горшок же, который раскипятившийся сосед запус-
тил с новой силой, миновал балкон и рухнул на тротуар
под крики зрителей.

Смотрю, опять что-то летит. На этот раз воздушный ко-
раблик был пассажирский— клетка с попугаем. Клетка
стукнулась о перила балкона, со звоном отскочила и грох-
нулась на середину улицы. Вопли попугая смешались со
свистками полицейских. Я перегнулся через перила, гля-
нул вниз. Слышу, сосед стонет и причитает, полицейские
барабанят в дверь. Потом дверь открыли, опи вошли в
подъезд. Я вернулся в комнату.

В квартире невозможно было продохнуть от дыма и ед-
кого запаха сгоревшего хлеба. Я выдернул шнур тостера
из розетки. Хлеб обуглился — дотронуться нельзя. Кто-то
стучал ко мне — полиция. Нас забрали в участок.

Сосед отправился как был, в пижаме. Я захватил пид-
жак, накинул по дороге. Мой «противник» все еще бра-
нился, превозмогая одышку, хотя заметно устал. До участ-
ка было недалеко.
Первым допрашивали меня. Я рассказал все как есть.
Офицер поинтересовался, что между нами было в прош-
лом.

— Ничего,— ответил я.— Я вообще не знаком с этим
господином и никогда его не встречал. Это просто сосед
по дому.

Сосед так кипятился, что на время моего допроса его
увели в другую комнату. Офицер спросил, имеются ли у
меня жалобы на него, я сказал, что нет, я его совершенно
не знаю — сосед, да и все.

— Чего ж он тогда так вас ругает? — спросил офицер.

— А кто теперь не ругается?— говорю я.

— Он намеревался нанести вам физический ущерб.

— Горшки, что ли, бросал? — уточнил я.

— Ну да, цветочные горшки.

— Он свои собственные горшки бросал.

— А если бы в вас угодил? — ухмыльнулся офицер.

— Значит, такой я неуклюжий. Он еще и попугаем в
меня запустил.

Полицейский, доставивший нас, подтвердил:

— Прямо с клеткой, господин капитан.

Офицер захохотал, полицейский тоже, а потом доба-
вил:

— Попугай-то издох, ваше благородие.

Привели моего соседа. Офицер, который, видно, хотел
побыстрей отделаться от нас, бодро начал:

— Итак, этот господин пе имеет к вам никаких пре-
тензий...

Но его слова прервал яростный вопль:

— Не имеет претензий?! Еще бы у него были претен-
зии! Не имеет претензий!.. Да вы понимаете, господин ка-
питан, что говорите? Понимаете, на чью сторону встали?

Он замолчал в ожидании ответа. Потом заговорил
снова:

— Возможно, вам известно... Конечно, должно быть
известно. В нашей полиции люди осведомленные... У вас
обязательно должны быть сведения. Вы-то знаете, это я
не знаю.

Он замолчал, тяжело дыша, не сводя с нас глаз.

На офицера все это не произвело ни малейшего впе-
чатления. Он немного подождал, наверно, чтобы дать
мужчине успокоиться. Но тот, передохнув, снова принял-
ся за свое. Сначала все лицо его сморщилось, в глазах от-
разилось страдание, он несколько раз покачал головой,
опустился на стул и зачастил:

— Насилие, тирания, гнет, произвол, бандитизм, не-
справедливость, дискриминация...

Его голос все больше слабел, слова становились все
непонятнее, и вдруг он вскочил и заорал:

— Почтеннейший, дорогой мой, так не поступают, не
полагается так! Где справедливость? Вы спросите у этого
типа, у этой подозрительной личности, чем он живет, что
делает?! Скажите ему: «Где твоя честь, твое достоинство?
Кто тебя воспитал такого?» Да спросите его, спросите!

Я прямо онемел, при чем тут гнет и насилие и прочие
высокие слова? И какое отношение все эти «смелые разо-
блачения» имеют ко мне? Я же только пел, да и то — до
двенадцати и в собственной квартире. А он против моего
пения и смеха восстание поднял — начал горшками ки-
даться, три штуки швырнул, а потом запустил в меня не-
счастным попугаем.

— А как же донесение постового? — спросил офи-
цер. — Или вы...

Сосед перебил его, тихо пробормотал:

— Нет, уважаемый, нет, дорогой мой, нет...

Он провел ладонью по лицу, прижал пальцы к виску:

— Нет, я не имею никакого отношения к этому чело-
веку. Этот господин — баловень судьбы. У него нет недо-
статков. Оп о них и не ведает. Он поднимается на заре,
делает гимнастику. С милем1 упражняется. Эти-то звуки
всегда и будят меня. Если даже однажды утром он не
встанет в положенный час, я все равно проснусь по при-
вычке. Я точно знаю — оп с милем упражняется!—Его
голос окреп. — Выходит на балкон, пружину растягивает,
гири поднимает. Целый час старается. За дыханием сле-
дит, вдох — выдох.

Он повернулся ко мне и злорадно спросил:

— У тебя что, стадион в квартире? — и снова обратил-
ся к офицеру: — Затем возвращается в комнату—пришло
время водных процедур. Пустит вовсю воду в ванной—
только степы дрожат.

И вдруг, ни к кому не обращаясь, посетовал:

— Ну зачем человеку столько крутиться да вертеться,
чтобы пот прошибал?

1 Миль — особый шест для занятий иранскими национальными
видами спорта.
Потом снова повернулся к офицеру:

— А уж как залезет в ванну, по целому часу вода пле-
щет и хлюпает. А дальше что? Господин желает слегка
позавтракать. Гудит соковыжималка, тянет запахом яич-
ницы, какао, пшеничной каши, корицей, имбирем, копче-
ной свининой. Да что тут говорить... Все теперь знают, от
чего рак начинается. Когда господин изволит сесть за за-
втрак, мне уже пора уходить. Возвращаюсь под вечер —
весь дом гудит. По радио новости передают — пег, ему
надо пластинки крутить! А что за музыка! Не музыка, а
одно название! Или европейскую заводит, сплошной рев
и вой, или иранскую^ песни Тамар. Эта Тамар уж помер-
ла давным-давно, а он все слушает, как она воркует. То
Тамар поставит, то Делькяш. Ты мне скажи, бога ради,
разве у Делькяш голос?! Хоть бы раз послушал Вигяна,
Джабали или Бану Шапури, Радж Капура... Нет, всегда
Тамар или Делькяш... или еще симфонии. Ей-богу, симфо-
нии всякие! Ты ведь иранец, иа кой тебе эти симфонии?
Ни к чему они. Ну, а потом приходит его подружка.

Тут мне захотелось сменить тему, не хватало только
выслушивать его рассуждения насчет Жале! Я сказал:

— Ну что вы, разве пение — это грех? По какой вере
делать зарядку, принимать душ, завтракать считается...

Он опять взорвался:

— Вы бы только послушали, что они вытворяют —
срам! Стыда-то нет, как у скотины! Настоящее животное!
Да не подумайте, что это спьяну — господин не пьет, о
своем здоровье печется.

Поскольку мы всегда запирали двери и даже опускали
шторы — Жале говорила, что иначе в комнате как-то го-
ло, — я сначала решил, что сосед выкладывает собствен-
ные домыслы. Потом, смотрю, дело дошло до перечисле-
ния моих привычек, значит, оп наверняка прилипал ухом
к стенке.

Тут я вмешался:

— Ваше благородие, напрасно я сказал, чго не имею
претензий. У меня есть жалоба. Этот господин оскорбляет
меня.

— Оскорбляю? Это тебя-то? — Сосед дернулся в мою
сторону. Я видел, что офицер наслаждается неожиданным
развлечением. Тут снова начались крики:

— Скотина! Сущее животное! Не может подождать,
пока женщина в постель ляжет, — сразу раздевает ее...
Даже притворную скромность, стыдливость напускную,
или как там еще эту хреновину называют, у женщины от-
нял. Каждый день заставляет ее снять все до нитки, а
только потом — в постель.

— Да заткнись же! — крикнул я. Но он продолжал во
весь голос:

— А недавно имя своей подружке поменял, теперь зо-
вет ее «Чернокудрая голубка Наргес-ханум».

— Говорят тебе, замолчи!

— Скотина ты, животное мерзкое! Да вы как начне-
те — весь квартал слышит. А вот у господина нервы — он
скрипа кровати не выдерживает, в среду на той неделе
специально ходил в велосипедную лавку на углу за мас-
ленкой, кровать смазывал.

Я обратился к офицеру:

— Уймите его, что он городит?..

— Вот что, приятель, приди в себя, — сказал тот со-
седу, а я добавил:

— Слушай, ты мне сосед или шпик-любитель?

Но поборник нравственности не умолкал:

— Через два-три часа они поднимаются, идут в ванну.
Этот господин опять моется! Вы представляете? Утром
мылся, теперь снова... А на следующее утро — еще. По-
том к нему гости приходят. Значит, опять музыка эта,
опять вой и грохот. Или примутся болтать черт знает о
чем — все от безделья. Разговоры ведут — ну просто ни в
какие ворота не лезет. Или всей оравой на улицу вывали-
ваются.

Я сказал:

— Какая жалость! Вам пришлось прервать вашу
безупречную слежку — по крайней мере до завтра.

Он замолчал и сразу как-то сник. Сделал шаг к столу,
тяжело оперся на него. Потом повернул голову и с отвра-
щением поглядел на меня. Моя злость улетучилась, мне
опять стало смешно. Я уже хотел спросить у него, как это
он умудрялся так детально все определить, но гут вдруг
увидел, что он обмяк, губы у него задрожали, он покач-
нулся, сел и пробормотал:

— Безупречная — небезупречная, все равно теперь. Не
будет никакого завтра...

Он словно захлебнулся собственными словами:

— Какое там завтра?

Тут голос его оборвался, он как-то странно изогнулся,
опустился на стул, все еще цепляясь за край стола, — и
потерял сознание. Капитан на минуту растерялся, я тоже
замешкался, пе зная, что предпринять. Офицер первым
сообразил, что все это не притворство, вскочил, перегнул-
ся через стол и попытался приподнять голову мужчины,
поникшую на руки. Тот безвольно качнулся в другую сто-
рону и свалился на пол. Ни я, ни полицейский, тоже бро-
сившийся поддержать его, не успели. Он лежал на полу,
склянка с лекарством, которая от резкого движения офи-
цера вылетела из рук мужчины, разбилась, голубые и
красные шарики разбежались по полу, а несколько штук
закатилось под голову упавшему. Когда мы его подняли,
он был холодный как лед. Лицо совсем побелело, а в шеве-
люре запутались красные и голубые драже, они, видно,
начали таять, и по лицу текли цветные струйки. Подпять-
то мы его подняли, но оказалось, что стоять он не может—
поги не держат. Посадили его на стул, но он опять обмяк
и снова упаг» бы, если бы мы его не подхватили. В ком-
нате стоял запах пилюль, и полицейский, втянув носом
воздух, вдруг заявил:

— Терьяк.

— Что такое? — удивился я.

Но офицер тоже понюхал и согласился:

— Да, это опиум.

И тут же влепил потерявшему сознание затрещину,
вымазав при этом пальцы. Голова мужчины качнулась,
а я сказал:

— Пахнет кислотой.

Офицер с силой двинул его в другое ухо. Сосед открыл
глаза, бессмысленно поглядел на пего и с трудом выго-
ворил:

— Не бей, не надо. Отпустите меня... дайте умереть.

Офицер влепил ему еще одну увесистую пощечину и
приказал:

— А ну берись! Везите его в больницу.

Сначала полицейский подхватил соседа под мышки и
поставил было на ноги, но беднягу шатало из стороны в
сторону. Мы попробовали поддержать его с обеих стороп,
но только топтались на месте без толку. Я вижу, надо
действовать решительно, обхватил его поперек туловища,
взвалил себе на плечи и велел полицейскому идти вперед.

Возмездие за проявленную инициативу настигло меня
уже на лестнице. Офицер напутствовал полицейского:
— Аждарнежад, ты его тормоши—по морде бей.

Последовал такой удар, что я зашатался и чуть не
свалился вместе со своей ношей.

Там, где лестница поворачивала, шли косые ступень-
ки. Нога моя ступила в пустоту, я поскользнулся, но ус-
пел упереться в стену и удержался на ногах, зато голова
соседа так и врезалась в угол. Наконец лестница кончи-
лась. Как только мы добрались до коридора, где уже не
страшно было поскользнуться, полицейский принялся ко-
лотить мой одуревший, бесчувственный груз. После каж-
дой затрещины сосед издавал стон, а у мепя сердце
кровью обливалось. Я постарался ускорить шаг — насколь-
ко это было возможно с такой тяжестью на плечах. Пока
мы шли через двор к воротам, туда с воплями ворвалась
какая-то женщина — па ней были только трусики, спу-
щенные чулки да туфли, ничего больше. Она пронзитель-
но кричала, бранилась и рыдала. Женщина бежала в сто-
рону лестницы, била себя кулаком в грудь, тут же пытаясь
прикрыть ладонями обнаженное тело. Мы уже подошли
к воротам, когда бравый черноусый полицейский обер-
нулся и глянул во двор, наверно, на женщину. И захо-
хотал.

Мы выбрались на улицу, я сказал:

— Аждарзаде, найди такси.

— Аждарнежад, — поправил полицейский и крик-
нул: — Такси!

Когда подошла машина, я опустил соседа на заднее
сиденье, полицейский влез вслед за ним и, предваритель-
но влепив ему пощечину, освободил себе место. Усевшись
рядом с шофером, я велел ему ехать в больницу, и тот
сразу взял большую скорость. Полицейский продолжал
обрабатывать соседа.

Я обернулся назад и сказал:

— Начальник, ты бы ему ворот расстегнул.

Оказалось, что воротник расстегнут. Полицейский в
очередной раз ударил беднягу, тот застонал. Полицейский
был человеком долга, так что исполнение приказов до-
ставляло ему удовольствие — во всяком случае, этого при-
каза.

— Наглотаются наркотиков, а потом крик и шум под-
нимают, — сказал я.

— Это точно, — отозвался полицейский.

— Наркотиков? — спросил шофер.
— Да, совсем стыд потеряли, — сказал полицейский.

— Тех, которые наркотики потребляют, надо к стенке
ставить, — заявил шофер.

— Да я про бабу...

— Как, ему жена наркотики давала? — удивился шо-
фер.

— Да нет, я про шлюху, — объяснил полицейский. —
Про ту, голую.

И отвесил еще одну оплеуху.

— А она что, твоя знакомая?—вмешался я.—Тебе
известно, что она шлюха?

— В шлюхи пошла? — пе унимался шофер.

— Кабы не шлюха, чего ей голой бегать? Понятно,
шлюха, — сказал полицейский.

— Они что же, теперь в участке раздеваются? — спро-
сил я.

Шофер разразился хохотом, приговаривая:

— В участке шлюхи раздеваются... в полицейском
участке!

Полицейский пальцами сдавил своему подопечному
щеки и несколько раз встряхнул его, как бы пытаясь раз-
жать ему зубы. Потом сказал:

— Вот придут, заберут вас в кутузку... Посадят туда
да еще всыплют как следует... А вещички, одежду там,
денежки и все, что найдется, отнимут. А потом и выпус-
тят нагишом на все четыре стороны...

— Развлекаетесь, значит, — сказал шофер. Полицей-
ский снова дал соседу по уху.

— Давай побыстрей, поднажми, очень прошу, — ска-
зал я.

— Будет сделано, — ответил шофер.

— Стыда у них нет, — заключил полицейский.

— Господин Аждари, многовато бьешь, — заметил я.

— Аждарпежад, — поправил полицейский.

Наконец мы приехали в больницу. В отделении для
отравившихся нам пришлось ждать очереди — впереди
нас было двое. Пока мы сидели в коридоре, полицейский
не забывал о своих обязанностях. А я разглядывал двери
и стены, прислушивался к голосам издалека и думал о че-
ловеке, лицо которого распухло от пощечин, о моем сосе-
де. Я никогда не видал его прежде, зато он постоянно на-
блюдал за мной, знал обо всех моих делах, во всяком слу-
чае, обо всем, что происходило у меня в квартире. И еще
я думал, что вдруг он умрет здесь, пока мы дожидаемся
очереди...

Коридор был длинный, низкий, стены в холодном све-
те ламп отливали свинцом. На скамейке, закутанная в не-
вероятно грязную чадру, сидела девочка лет пяти-шести,
рядом с ней— мальчик не старше трех на вид. Дети были
одни и при нашем появлении словно оцепенели. Только
глаза с расширенными от страха зрачками неотрывно сле-
дили за нами исподлобья. Когда полицейский снова уда-
рил соседа, девочка схватила мальчика за руку, тот при-
двинулся к ней, и они уставились на нас с ужасом; потом
мальчик разревелся. Девочка прижала его к себе, не сво-
дя глаз с бедняги соседа, а я от всего сердца желал, чтобы
он никогда пе глотал эти таблетки. Теперь мне казалось
невозможным заговорить с детьми, расспросить их — пи
из любопытства или сочувствия, ни ради того, чтобы
убить время.

Полицейский, придерживая за плечи вялое тело своего
подопечного, время от времени встряхивал его и ударял
об стену, по пощечин больше не давал — руки, сказал,
распухли. Сосед все не приходил в сознание, дети в не-
мом испуге смотрели на полицейского. Подошла наша
очередь.

На этот раз я взял соседа за ноги, а полицейский под-
хватил под мышки, так мы втащили его в процедурную.
Там были две санитарки и фельдшер. Фельдшер курил.
Не вынимая сигареты изо рта, он распорядился:

— Уложите его!

Мы укладывали бесчувственное тело на плоскую кой-
ку, когда одна из санитарок повторила:

— Уложите его.

Поскольку мы уже справились с этим, я отозвался:

— Готово!

Санитарка, жестом показывая, чтобы мы подобрали
потрепанные ночные шлепанцы, в которых привезли со-
седа, говорила подруге:

— А этот-то—пришел с полицейским и спрашивает,—
тут она перешла на рештский выговор, — господин на-
чальник, говорит, вы не видали, без меня с полчаса назад
здесь никто не проходил?

Все трое захохотали.

Фельдшер начал засовывать в горло соседу зонд. Мы
держали больного, а я, просунув пальцы ему в рот, ста-
322
рался помешать ему стиснуть челюсти; его острые зуоы
больно царапали мне пальцы. Фельдшер все глубже вво-
дил зонд, сосед давился. Полицейский сказал:

— Да уж хватит, наверно.

Закончив, фельдшер ответил:

— Ав этом деле середины нет. Либо до конца встав-
ляй, либо вообще не берись.

Он покачал головой, ногой пододвинул поближе табу-
ретку, поставил на нее таз. Пальцы мои, поцарапанные
зубами соседа, горели. Начали промывание.

Сосед корчился ц давился. Санитарка сказала поли-
цейскому:

— Если уж помогаешь, так держи как следует.

— Для них-то обязательно построят, — проговорила
вторая санитарка, продолжая какой-то разговор.

— Смотря что построят, — возразил фельдшер.

Зонд уже наполнился пузырчатой плазмой.

— Обязательно построят, — повторила вторая. Первая
покачала головой:

— Смотря что построят. Так-то.

— Тут середины нету. Или так, или эдак. А середины
нет, — сказал фельдшер. Вторая санитарка туманно заме-
тила:

— В любой стране и хорошее есть, и плохое.

— Крепче держи! — крикнула первая. Фельдшер зая-
вил:

— Или человек пройдоха и мошенник, или он осел и
Дурак.

— А доктор Хашмати тоже гилянец? — спросила вто-
рая санитарка. Полицейский крепче сжал ноги соседа. Из
царапин у меня на пальцах уже сочилась кровь. Фельд-
шер сказал:

— Он из Пехлеви. Соображаете, где находится Пехле-
ви?

— Да, а вы слыхали, что сегодня было? — сказала пер-
вая санитарка. Из коридора донесся перезвон часов. Про-
било полночь. Первая рассказывала:

— Сегодня доктор Эфтехар — Эфтехар Давахане —
отправился куда-то на машине. Поставил машину, а сам
вышел кое-чего купить. Ненадолго, ровно на десять ми-
нут. Возвращается и видит — ни фар, ни колпаков...

— Каких еще колпаков? — спросила вторая.

— Это на колеса надевают, — объяснил полицейский.
— Ты что, колпаков не видала? — удивилась первая.
Фельдшер пробормотал:

— Вот нажрался! Все еще идет...

— Аждар, держи-ка крепче!—сказала первая сани-
тарка. Вторая спросила:

— Ну, а дальше что было?

— То и было. Приходит, а все четыре фары и обе пары
колпаков сперли. Всего за пять минут! Потом глядит, к
стеклу еще какая-то бумажка приклеена. Уведомление,
что стоянка запрещена.

Она залилась смехом. Вторая спросила:

— Так в чем дело-то было?

— Не дошло? — удивилась первая. — Да ты что, тоже,
видно, — тут она опять перешла на рештский говор, —
тоже белены объелась?

На этот раз захохотали все трое. Полицейский тоже
засмеялся, произнес на диалекте «белены объелась», и все
опять засмеялись.

— Здорово у тебя получается, Аждарзаде, — сказал я.
Полицейский поправил:

— Аждарнежад.

Он произнес это с тем же рештским акцентом и, до-
вольный, засмеялся.

Когда промывание закончили, фельдшер буркнул:

— Прекрасно,—выглянул в коридор и крикнул:—Кто
следующий?

Но в коридоре никого не было, кроме тех двух ребяти-
шек. Они все сидели на скамейке и, когда дверь откры-
лась, стали с любопытством и с ужасом заглядывать
внутрь. Фельдшер обернулся и сказал:

— Эти двое все сидят.

Мы усадили соседа на кушетку. Я снял пиджак, наки-
нул ему на плечи, потом мы вместе просунули ему руки
в рукава. Фельдшер сказал:

— Несколько часов надо за ним присмотреть, чтобы не
спал.

Я спросил:

— А здесь его нельзя оставить?

— Вряд ли место найдется, — ответил фельдшер.
А вторая санитарка подтвердила:

— Все полным-полно.

Мы вышли в коридор. Соседа я взвалил на плечи и те-
перь стоял в коридоре с этим грузом, а дети, прижавшись
324
к стенке, таращили на нас глаза. Полицейский сказал:

— Ну, давай, потащили!

— Ему бы слегка передохнуть...

— Понесли, говорю!

— Нет, пусть все-таки немного придет в себя.

Я положил соседа на скамейку рядом с детьми. Блед-
ный, измученный, он спал. Полицейский сказал:

— Я тебе говорю, поднимай его — и потащили.

— Сначала за такси сходи, — возразил я.

— Надо отнести его к дверям, чтобы не тратить вре-
мени, когда такси подойдет.

Я присел на корточки, взглянул в лицо соседа. Оно все
распухло от ударов, но было совсем белым. Полицейский
бросил:

— Пойду помою руки, — и ушел. Его шаги гулко раз-
носились по коридору.

Руки у соседа были холодные. Я не мог больше ви-
деть немой ужас детишек.

— Вставай, пошли, — сказал я и взвалил тело себе на
плечи. Он словно стал еще тяжелее. Мы двинулись.

В конце коридора, у лестницы, мы подождали, пока
полицейский вернется из туалета. Я прислонился к стене.
Одна из санитарок направилась из процедурной в нашу
сторону, миновала нас, поднялась по ступенькам и вышла
во двор. Сноп света из полуоткрытой двери падал на пол
прямо перед детьми. Высунулась голова фельдшера, он
оглядел коридор и захлопнул дверь. Коридор казался
длинным освещенным ящиком, в дальнем, глухом конце
которого молча сидели двое детей. Я поднялся по ступень-
кам наверх.

На больничном дворе стояла глубокая ночь. Человек у
меня на плечах тихо застонал. Тут полицейский нагнал
нас, и мы пошли к проходной.

— Ну как — полегчало, слава богу? — спросил вахтер.

— Спит или нет? — осведомился полицейский.

— Пригони такси,— сказал я в ответ. Мужчина у ме-
ня на плечах снова застонал. Я втащил его в тесную про-
ходную и уложил на кушетку. Полицейский отправился
за такси. Я вышел наружу и стал в дверях.

— Он тебе кто? — спросил привратник.

— Сосед мой.

— Из вашего дома?

— Ну да, соседи.
— А что с ним случилось?

— Терьяку наглотался.

— А где ж он его добыл, терьяк-то?

Я задумался: «А действительно, где он его брал?» —
и ответил:

— Я откуда знаю. У него спроси.

Вахтер продолжал:

— Говорят, терьяк теперь контрабанда, не достать.

Из глубины сада послышался шум подъезжающей ма-
шины.

— Если это санитарная, я попрошу, чтобы вас захва-
тили, — предложил вахтер.

— Большое спасибо.

Ночь была ясная, в воздухе свежо. Из-за лиственниц
больничного сада виднелись горы с заснеженными верши-
нами и чистое небо. Вахтер сказал:

— Кругом обман. Раньше терьяк увозили — золото
привозили, теперь золото утекает, а терьяк к нам везут.
Нынче героин называется.

Это оказалась машина «скорой помощи», и сторож по-
просил шофера подбросить нас. Я вытащил из кармана
своего пиджака, надетого на соседа, пять туманов, дал их
вахтеру — мол, когда полицейский вернется, пусть поде-
лят, взвалил на спину свою ношу и вышел. Я уже соби-
рался влезть в машину, когда подоспел полицейский —
такси нигде не было. Он тоже сел в «скорую», и мы по-
ехали.

По дороге мужчина открыл глаза, но голова у него кру-
жилась, и он снова опустил веки. Шофер заявил, что вы-
садит нас там, где ему надо будет сворачивать. Оказалось,
это около того же полицейского участка. Полицейский
сказал:

— Ну я пошел, у меня еще одно дело есть.

— Прощай, — отозвался я.

— Дал бы детишкам на молочишко. Бог тебя благо-
словит.

Залезть самому в карман пиджака, надетого па соседа,
было почти невозможно. Я сказал полицейскому:

— Сунь руку, вытащи мой бумажник.

Он полез в карман, сосед застонал. Я дал полицейско-
му чаевые, тот попрощался и ушел.

Улицы была пуста, легкий ветерок перебирал молодые
листья чинары. Только стук моих каблуков нарушал ти-
шипу. Шаги звучали как-то непривычно, наверно от
двойной тяжести на плечах. Человек на моей спине чуть
шевельнулся, но тело по-прежнему висело вяло и расслаб-
ленно. Раз-другой он протяжно охнул. До дома оставалось
совсем немного, когда он выговорил:

— Куда это мы?

— Полегчало? — спросил я.

— Где мы?

— Почти пришли.

— Куда пришли? — добивался он.

— Домой.

— Нет, куда ты меня тащишь?

— Мы идем домой.

— Пусти меня...

Пришлось поставить его на землю, но отпустить его я
не мог — беднягу так и шатало. Я поддерживал его, а он,
зажмурившись, чтобы преодолеть дурноту, кое-как пере-
ставлял ноги. Несколько шагов я почти волок его, ши ом
нам попалось какое-то дерево. Я прислонил его к дереву,
придерживая за плечи. Он сказал:

— Я сяду.

— Нет, лучше пойдем. Ты простудишься тут.

— Меня сейчас вырвет.

— Ну валяй!

Но сколько он ни старался, из этого ничего не вы-
шло — в желудке у него было пусто. Он пробормотал:

— Все на свете мне опротивело.

— Не простудись, — повторил я. — Вставай, пойдем.

— Я говорю — мне жизнь опротивела.

— Да-да, понятно. Поднимайся и пошли.

— Куда пошли-то?

— Пошли домой.

— Опротивел мне дом. Нету у меня никакого дома. Я
не знаю, где мой дом.

— Зато я знаю.

— Быть не может... Я не знаю—откуда тебе-то знать?

Я поднял его на ноги, снова взвалил на спину и дви-
нулся дальше. Сопротивляться он был не в силах, хотя
пытался. Ну и тяжелый он стал... Так я и тащил его.

— Пусти меня, — попросил он. — Куда мы идем? От-
куда ты вообще выискался такой?

— Это не я выискался, а ты меня отыскал.

— Да я тебя знать не знаю.
— Рад познакомиться.

— Не знаю тебя.

— Чего же ты незнакомого человека ругал по-всяко-
му да в него еще цветочными горшками бросался?

— Ты мой сосед?! — И он, весь напрягшись, стал спол-
зать у меня со спины — и вовсе не потому, что я плохо
держал его или спотыкался.

— Искренне ваш, — сказал я.

— Пусти меня!

Я не обращал на него внимания.

— Ну отпусти ты меня, ради бога, — ныл сосед.

— Давай-ка погуляем немножко, подышим воздухом..,

И вот это одурманенное наркотиком существо у меня
па спине, существо, которое откачивали и промывали, ко-
торое теряло сознание, почти расставаясь с жизнью, вдруг
решительно приказало мне:

— Немедленно отпусти меня!

Я опустил его на землю. Ему явно стало лучше, поэто-
му я согласился. Так мы стояли минуту — друг против
друга.

Он сказал:

— Ты иди себе.

— Никуда я не пойду.

—- Да что ты душу-то тянешь из меня?

— А у тебя нет души, — усмехнулся я.

— Говорят тебе, иди отсюда!

— Тебе что, эта улица от папы в наследство доста-
лась?

Он хотел вскочить, но куда там! Ему и говорпть-
то тяжело было.

— Ты куришь?—спросил я. Он не ответил, впрочем,
у меня сигарет не было, если бы он и попросил. Я сам не
курю. — Вставай, пошли. Домой придем, там будешь оби-
жаться.

Он не реагировал. Становилось прохладно. Я сказал:

— Простудишься!

Никакого ответа. Я подумал, что, пока его уговорю,
сам простужусь, и решил размяться — начал бег на месте.
Некоторое время он негодующе смотрел на меня, потом
все-таки заговорил:

— Постыдись, время-то за полночь.

— Чего тут стыдиться? Зарядку делаю, чтоб но за-
мерзнуть.
Он опустил голову. Потом спросил:

— Который час?

Я как раз перед тем, как начать пробежку, посмотрел
на часы, так что сразу ответил:

— Без четверти два.

С этими словами я поставил ноги по ширине плеч и
начал делать наклоны — правой рукой к левой ноге, и на-
оборот.

— Будет тебе.

Теперь он говорил без злости — или его раздражение
приняло иную форму.

— Пока ты не поднимешься, я буду делать гимнасти-
ку, — сказал я.

— Да не могу я встать!

— Это потому, что не хочешь.

— Я тебя вблизи и не видал никогда, — сказал он.

— В каком виде не видал?

— Мне из-за тебя жизни нет...

Я выпрямился.

— Да мы с тобой никакого отношения друг к другу
не имеем.

— Ты прямо как кошмар неотвязный.

— Господи, да ведь это я тебя до нынешней ночи в
глаза не видел!

— Из-за этого тоже... — Голос его слегка смягчился.—
Я ведь тебя тоже никогда не видел.

Он поднял голову, оглядел меня, потом повторил:

— Ты мне жить не даешь.

— А ты теперь хочешь устроить так, чтоб и мне житья
не было?

— Ты даже покончить с собой мне не дал...

Потом оп сказал:

— Ладно, хочешь, чтоб мы домой пошли?

Я молча ждал. Где-то вдалеке проехал автомобиль. На-
конец он поднялся на ноги.

— Как я мечтал уснуть спокойно, навсегда. А ты гут
как тут со своим пением.

Я не ответил. Он сказал:

— Почему ты ничего не говоришь? Думаешь, я дурак?
Думаешь, завидую тебе?

— Да нет.

— Да, да, завидую!

— Чему завидовать-то?
— Скажи, что ты про меня думаешь?

— А что бы ты хотел?

— Я узнать хочу.

— А я хочу, чтоб ты встал и мы отправились. Я хочу
не простудиться. Я хочу, чтоб ты лег спать и отдохнул.
И я отдыхать пойду.

— Устал небось? — спросил он.

— Это ты устал.

— Ты даже не хочешь признать, что устал, ишь, си-
лач! Честное слово, люди с ума посходили. Что им только
в голову приходит?!

— Я же только на спине тебя тащил. Это ты, считай,
в могилу заглянул.

Наверно, не стоило так прямо говорить, но я сказал.
И тут он заплакал. Я подошел ближе и некоторое время
молча смотрел на него. Он и так был слаб, а теперь совсем
раскис. Я снова подставил спину и понес его, придержи-
вая за ноги. Он пытался высвободиться, всхлипывал, по-
вторял, что хочет идти сам. Я поставил его на землю, об-
хватил под мышками, и он медленно, нетвердо ступая по-
шел. Он не мог идти, но хотел быть самостоятельным. Или
оп только делал вид? Нет, сил у него действительно пе
было.

Мне это надоело в конце концов. Я снова поднял его и
потащил, а он все всхлипывал, пока не отключился. Нако-
нец мы добрались до дома. На тротуаре валялись разбитые
цветочные горшки, с угла к нам торопился полицейский.
Но я как раз открыл подъезд, и мы вошли внутрь. На ле-
стнице он пришел в себя и потребовал, чтобы я его отпус-
тил. Но я уже был сыт по горло, да и не хотел, чтобы он
напрасно тратил силы. Сознание собственного убожества,
стыд толкнули его на этот злополучный шаг... Но тогда
счастливое спасение оборачивалось для него не такой уж
удачей: избежать смерти было, пожалуй, хуже, чем уме-
реть. Спастись от смерти, чтобы жить, прилипнув ухом к
стене, питаясь моими огорчениями, жить связанным по
рукам и ногам звуками моего голоса, моих движений...

Мы подошли к его двери. Она была не заперта. Я внес
его внутрь, уложил на кровать и сказал:

— Вот ты и дома.

Он опять погрузился в сон. Я вытащил из-под пего
одеяло и плед, укрыл — пусть так и спит в моем пиджаке.
Впрочем, возможно, он не спал, просто сказать было нече-
330
го, вот оп от неловкости и притворялся спящим. В дверь
позвонили. Я пошел открыть — никого, хотя звонок про-
должал звонить. Я вышел на балкон, глянул вниз. У подъ-
езда стоял полицейский, тот самый, Аждар или как его
там. Я спросил:

— В чем дело?

— Хочу доложить, что с протоколом все в порядке.

— Только людей будите!

Этот сукин сын вытащил свисток и приготовился свис-
теть. Я захлопнул балконную дверь, прошел к выходу, вы-
нул ключ из замочной скважины, потом вернулся, на-
гнулся над спящим, достал из пиджака свой бумажник,
вышел из квартиры, запер дверь и подсунул под нее ключ.
У порога лежала разбитая клетка с мертвым попугаем.
Если бы клетка осталась цела, а попугай жив, их бы, ко-
нечно, сперли, зато ломаную клетку с дохлой птицей при-
несли и положили бедняге под самую дверь. До чего же
добрые люди!

Мне стало жаль соседа. Я поднял клетку и отнес к се-
бе. Вышел па балкон, посильнее раскрутил проволочный
домик за петлю па верхушке и запустил его куда-го в
мерцающую даль, скрытую темнотой спящего ночного го-
рода. Не знаю, в каком направлении упала клетка — опа
просто исчезла.

Потом я вернулся в комнату, скинул с себя одежду,
почистил зубы, затем стал под душ, пустил воду, как сле-
дует вымылся и лег спать.
ПРОКОЛ

В полдень, так и пе доехав до города, мы опять проко-
лоли камеру. Пришлось вылезать и осматривать колесо.
Вокруг не было ни души, а запаску мы уже поставили час
назад. Мертвая дорога пересекала безмолвную пустыню,
извиваясь среди холмов, и исчезала где-то у горизонта, за
синими горами.

— Ну как? — спросил сын.

— Вот так, — отозвался я и отошел к обочине помо-
читься. Сын протянул было укоризненно: «Папа!», но тут
же последовал моему примеру.

— А на что наехали? — спросил оп, возвращаясь к ма-
шине.

— Па ослиную подкову! Знать бы...

— Откуда это осел в пустыне!

— Забрел, значит, раз из нашего колеса его подкова
торчит.

Я снова склонился над колесом. Резина совсем осела
и распласталась на земле. Сын подошел и легонько пнул
шину йогой.

— Спустило.

— Соображаешь.

— Вот зараза, ведь час назад колесо сменили.

— Тащи-ка камни.

Укрепив колеса, мы заперли машину и двинулись
вверх по склону.

— Не лучшее место для стоянки, — заметил я.

— Потому что на подъеме, да, пап? Но мы ведь кам-
ни подложили.

— Не в том дело. Через холм перевалим — машины
не видно будет.

— А чего на нее смотреть?

— Если кто подойдет, не увидим.

— А увидели бы, так что? Пока обратно доберемся, он
пас заметит, влезет в машину и укатит.

— Вот бы хорошо, — буркнул я.

— Почему это хорошо?

— Да надоела она мне.

— А куда мы идем? — спросил он.

— Шагай давай.

— А почему камера спустила?
Это я уже объяснял. Он продолжал болтать сам с со-
бой:

— А вот если бы шины не надувать, они бы и не спус-
кали. Или лучше делали бы такую резину, что гвоздем не
проколешь.

— А может, лучше, если бы машины были вовсе без
колес, а прямо так по воздуху летали, а? — отозвался я.

— Ну, тогда же самолет получится.

— В некотором роде.

— Или пусть вообще запретят ослам по шоссе разгу-
ливать, а то у них подковы отваливаются и гвоздями ши-
ны пропарывают.

— Чего-чего, а уж этого не дождешься,

— Почему?

— Статистика, дружок, статистика.

— А что такое статистика?

— Подрастешь — узнаешь.

— А я сейчас хочу.

— А сейчас прекрати чепуху молоть.

Мы поднялись на вершину холма.

Вдали, посреди равнины, виднелась деревушка — за-
сеянные поля, деревья, дома, амбары под глинобитными
куполами. За ней начинались предместья города, над ко-
торыми нависла пелена дыма, копоти и зловонной пыли.
А еще дальше высились горы. Крутая, неприступная сте-
па синих гор.

— А за сколько километров видно Демавенд? — спро-
сил сын.

— За много, если погода ясная. А подойдешь ближе —
не видно.

— А почему близко не видно?

— Потому что он очень большой.

— У нас один парень рассказывал, что его отец туда
забирался, на самую верхушку. Оттуда море видно.

— Мы тоже, когда на побережье ездили, видели с мо-
ря Демавенд.

— Вот бы мне туда забраться.

— Подрастешь — и лазай, пока не надоест.

— Всегда так, только чего захочешь — жди, пока вы-
растешь. А если я еейчас хочу?

— Сейчас идти надо. Придется топать до какого-ни-
будь жилья.

Дорога вела мимо невысокого холма, казавшегося на
солнце сухим и мертвым. От вершины и до подножия
его избороздили глубокие пересохшие промоины, про-
рытые весенними ливнями. Весь холм зарос колюч-
ками.

— Видишь? — Я показал на холм.

- Что?

— Вон тот холм.

- Ну?

— На ровном месте.

- Ну?

— Откуда взяться в степи холму?

— А правда, откуда?

— Когда-то дома строили из глины. Потом, если за
ними никто не следил — то хозяев па войне убьют, или в
ссоре, или еще как, то уйдут они и сгинут неведомо где —
дома разваливались.

— И чго дальше?

— Ничего. Дальше за брошенный дом принимались
дождь, ветер, солнце, мороз и жара. Стены рушились, и
дом превращался в кучу глины. Видишь, просто глиняный
бугор. Так вот и бывает — от прежнего ни следа.

— Подумаешь, захотят, снова построят, — заявил сын.

- Кто?

— Ну, эти люди.

— Нету людей. Оттого беда и нагрянула, что людей
не стало.

— Они, что ли, раньше ушли?

— Люди всегда уходят раньше.

— А куда?

— Куда-куда — в землю.

Оп с недоумением взглянул на меня. Потом спросил:
— Значит, дома на них обвалились?

— Вот именно.

— А когда дом падает человеку на голову, тот уми-
рает?

— Иногда умирает.

— А иногда?

— Подыхает.

— Но это ведь одно и то же, папа!

— Да нет, дружок, не одно и то же.

Сын подозрительно посмотрел на меня. Как будто хо-
тел понять, шучу я или впрямь считаю, что умереть и по-
дохнуть — разные вещи. Потом робко спросил:
— А когда человек умирает? — и коварно добавил:
— Или подыхает?

— Когда забывает, что надо дышать.

— Ты это все нарочно, пап, чтоб меня поддразнить,—
недовольно протянул он.

А я, клянусь, говорил абсолютно серьезно.

Мы шли молча. Я думал, не дай бог он продолжит
этот разговор, однако сын молчал, боясь, как бы я опять
не начал его дразнить.

— Лучше бы мы прокололись поближе к чайхане,
правда? — спросил я.

— Что, уже устал?

Он явно жаждал реванша.

— Да катись ты, мелочь пузатая.

— Вот всегда ты так: «мелочь, мелочь».

— Конечно, мелочь, мелюзга.

— Давай наперегонки.

— Чего?

— Наперегонки, говорю, побежишь?

— Заки! Ты же прекрасно знаешь, что я тебя в два
счета...

— Нет, отвечай!

— Ну, ты наглец.

— Так да или нет?

- Да.

— Я считаю.

Мы приготовились, и сын начал считать: «Раз...» Впе-
реди показался грузовик.

— Погоди, пусть грузовик проедет.

— Он же по другой стороне шоссе... два...

— Я сказал, пусть проедет.

Он замолчал. Грузовик, набитый соломой, проехал
мимо.

— Жульничаешь! — возмутился сын.—Теперь готов?

— Готов, — ответил я и, согнувшись, упер руки в ко-
лени.

Оп сосчитал: «Раз... два...» и уже на бегу выкрикнул: —
«Три!» Я побежал. Ведь отлично знал, что обгоню, старый
дурак. Но мне вдруг приспичило выиграть. И вообще, пе
следует скрывать от ребенка, что на соревнованиях может
победить кто-то другой: сам же меня на смех поднимет,
да еще будет думать, что и впрямь победил, совсем заваж-
ничает. Шагов через семь я вырвался вперед и, пробежав
еще несколько метров, остановился. Он поравнялся со
мной, обогнал и, задыхаясь, проговорил:

— Ты чего стоишь?

— А что?

— Еще неизвестно, кто бы победил. Надо до конца
бежать.

— До какого конца?

— Ну, до конца. Если бы мы сразу побежали, я бы
тебя обогнал.

— Когда это сразу?

— С самого начала, а ты сжулил — сказал, пусть гру-
зовик проедет.

— А что бы подумал шофер, если бы увидел, как ка-
кой-то старый болван гоняет по шоссе наперегонки с хи-
лым мальчишкой?

— А нам какое дело! Ну подумал бы, что старый бол-
ван носится наперегонки с хилым мальчишкой, соревну-
ется, ну и что?

— Грубиян!

-- Кто, шофер?

И нахал к тому же.

— Я же мамочку обгоняю.

— Подумаешь, чемпион! Я твою мамочку тоже обго-
няю. Я даже свою маму обгоняю. А тебя и подавно.

— А кто чемпион на двести метров?

- Я.

— Ну ты даешь, пап!

— Говорю тебе, я.

— Трепло!

— Это еще что такое?

— Ну правда, кто?

— Сказал же — я.

— Не заливай! Слыхал: врун и в аду наплел, что дро-
ва сырые.

— Это ты про того трепача, который рядом со мной
идет?

Он поднял с обочины камешек и швырнул его в пусты-
ню. Потом еще один. И сказал:

— Я хочу стать чемпионом, папа. Ты-то не чемпион,
а я хочу быть чемпионом.

И бросил еще один камешек.

Вдоль шоссе до самой чайханы, стоявшей на краю де-
ревни, тянулась вереница деревьев. У входа по обеим
сторонам дороги выстроились грузовики. Я стал спраши-
вать насчет ремонтной мастерской, оказалось, что здесь
такой вовсе нет. Мне посоветовали обратиться к водите-
лям грузовиков, что сидели в чайхане. Пока мы шли к
двери, к нам то и дело приставали нищие. В комнате ка-
кой-то шофер ел яичницу, запивая ее кислым молоком.
Выяснилось, что ему по пути и он может нам помочь. Оп
только попросил подождать, пока соберется, а потом уж
подбросит до машины и все сделает. Он спросил, есть ли
у нас какие-нибудь инструменты. У меня был только
домкрат.

— Да нет, чтобы камеру заклеить.

— Ничего нет.

— Ладно, у меня свои.

Сев за столик, мы спросили хозяина, что у него есть.
Была курица, мясо с рисом, яйца и кислое молоко. Я по-
вернулся к сыну:

— Курицу?

— И еще пепси.

— Две порции курицы и пепси-колу. И пе забудь лук
принести, — заказал я и снова взглянул на сына. — В до-
роге лук — самая полезная штука. Я в твои годы, когда
ехал куда-нибудь, обязательно ел в дороге лук.

Внезапно послышался грохот барабана. Монотонные,
частые и резкие звуки столь же неожиданно оборвались
на самой высокой поте, сменившись всхлипываниями пар-
ная1, а потом раздались вновь. Сын соскочил со стула,
бросился к дверям и выглянул па улицу. Обернувшись, он
возбужденно замахал рукой, показывая, чтобы я тоже вы-
шел. Я посмотрел на него — он подпрыгивал от нетерпе-
ния. Потом кинулся назад к столу и, остановившись на
полпути, крикнул:

— Скорей, пап! Там какой-то дядька щеки раздувает,
вот так. И в дудку, ну в трубу такую, дует, слышишь, пап!
Дудит и дудит.

Рассказывая, он вовсю размахивал руками и надувал
щеки. Не договорив, рванулся обратно к двери, крикнул
оттуда: «Папа!», жестом позвал: «Скорей!» и уставился
во двор. Потом снова пробежал несколько шагов в мою
сторону.

1 Карнай — духовой музыкальный инструмент в виде длинной
трубы.
— Пап, ну пойдем! Там один сидит на земле и бьет в
барабан. А барабан у него под мышкой. Прямо рукой ко-
лотит.

Оборвав себя на полуслове, он снова занял наблюда-
тельный пост у двери и оттуда позвал меня:

— Скорее, пап, ну давай же!

Я наблюдал, как мальчуган подпрыгивает и перемина-
ется с ноги на ногу от нетерпения. Подошел хозяин чай-
ханы, протер клеенку, переставил с соседнего стола со-
лонку с красной пластмассовой крышкой и ушел. Бил
барабан, ему вторил карнай.

Сын опять подбежал ко мне и потянул за руку, приго-
варивая:

— Вставай, идем!

— Я лучше посижу.

Он, оглядываясь па дверь, повторял:

— Вставай, вставай, этот дядька там уже раздевается.

Потом снова помчался к двери, выглянул наружу и
опять — ко мне.

— Зачем он?

— А обезьянка у них есть?— спросил я.

— Обезьянка? Какая еще обезьянка? Я же говорю:
там дядька раздевается.

— Да он только по пояс будет голый.

— Вставай, пошли, ну!

— Знаешь, старина, я столько раз это видел. Насмот-
релся.

Его уже и след простыл. Хозяин принес тарелку с лу-
ком и зеленью, и другую — с хлебом, стакан воды, в кото-
ром звякали ложки и вилки, и расставил все это на столе.

Вернулся сын и спросил:

— А что они будут делать?

— Что-что. Представление показывать,—нехотя бурк-
нул я. — Садись-ка за стол.

— Пусть здесь показывают,—умоляюще прошептал оп.

— С какой стати?

— Давай скажем, чтоб сюда пришли.

— Они к нам не нанимались. И потом, разве хозяев
разрешит?

— Как так не разрешит? — растерянно спросил маль-
чик. — Я хочу посмотреть. А обедать не хочу. Пойдем.

Он взял меня за руку и потянул за собой„ Я вышел па
улицу.
Барабанщик сидел на складном стульчике, трубач сто-
ял неподалеку, а обнаженный по пояс мужчина расстилал
на земле между ними ковер. Свой скарб они оставили в
тени у пересохшего ручья на той стороне шоссе. Расстелив
ковер, мужчина вприпрыжку подбежал к ящику, около
которого сидел барабанщик, достал несколько железных
дисков и металлический стержень и разложил па
ковре. Железные диски он клал по два, одип па .дру-
гой.

— Это что они делают? — спросил сын.

— Ты же сам видишь.

— А потом что будет?

— Представление.

— Какое представление?

— Ну, обыкновенное представление. Будут разные но-
мера показывать.

Из дисков и стержня мужчина соорудил штангу. По-
том он вернулся к ящику, вынул из него шесты и пружи-
ну и отнес все это к краю ковра. Он на цыпочках бегал
за каждым предметом, высоко поднимая колени и поигры-
вая обнаженными мускулами.

— Хочешь, попросим хозяина принести обед сюда? —
повернулся я к сыну.

— А это можно? Конечно! — обрадовался он. — Обяза-
тельно попросим.

Я подошел к хозяину и попросил накрыть нам во дво-
ре. Мы уселись за старый, позеленевший металлический
стол. Рядом на деревянном табурете стоял кувшин с во-
дой. Подбежали нищие ребятишки. Я дал им несколько
монеток, и они ушли. Трубач, надувая щеки, выводил бес-
конечную мелодию. Барабанщик сидел неподвижно, будто
врос в землю. У силача были пышные усы и крепкий за-
тылок. Коротко остриженные волосы торчали, как гвозди,
на бицепсах можно было неясно различить видимую из-
далека татуировку. Роста он был небольшого. По сравне-
нию с мощными бицепсами, широченными плечами и вы-
пуклой грудью живот казался втянутым, а спина — узкой.

Сынишка вскочил, пересел па другой стул, словно от-
туда лучше было видно. Чайханщик вынес тарелки с хле-
бом и зеленью, ложки и вилки в стакане и поставил па
стол.

— А где пепси? — спросил я.

— Сию минуту.
Силач все бегал вокруг ковра, высоко вскидывая ко-
лени и едва касаясь земли. Сжатые кулаки он держал на
уровне плеч и иногда на бегу делал сальто. Барабанщик,
покрикивая «ай-ай», отбивал ритм. Вдруг он возопил:
«Храбрец...» — и смолк, резко ударив в барабан, затем
протянул: «...имя которому было...» — и раскатисто закон-
чил: «...Эшкбус!» Трубач подхватил: «Хей-хей!» «Пок!» —
откликнулась открываемая бутылка пепси-колы.

— А что дальше? — спросил сын.

Чайханщик поставил на стол бутылку.

— Пепси, — сказал я и протянул ее сыну. Потом взял
немного луку и завернул в лепешку.

— Ты говорил про обезьянку. Где же она?

— Обезьянка?

Но он уже не слышал меня, весь отдавшись происхо-
дящему. Мужчина продолжал кружить по ковру. Лук был
злой. Барабанщик пел: «...прижал к земле... голову... со-
перника». Трубач зевнул. Слуга принес обед. Подъехал
грузовик, затормозил около нас, не заглушив мотора, и го-
лос барабанщика потонул в шуме. Сильно запахло гарью.
Мы смотрели по сторонам. И ели. Курицу явно долго ва-
рили перед тем, как зажарить. Но лук был злой. Барабан-
щик все пел, иногда даже с руладами. Силач бегал вокруг
ковра, напружинив спину и сжав кулаки. Водитель грузо-
вика дал газ, и из выхлопной трубы повалил черный дым.

— Поднимайся, дружок, пойдем внутрь, — сказал я.
— Но мы же только что вышли.

— Сам видишь, интересного мало—вонючий дым да
грузовик ревет.

— Я хочу досмотреть.

— Черт бы побрал этот прокол.

Я откусил ломоть хлеба, поднялся и пошел внутрь по-
смотреть, как там наш шофер. Он спал, уронив голову на
руки и навалившись грудью на стол. Я пошел обратно.
Подбежал его напарник, запомнивший меня.

— Сейчас, сейчас. Чуток вздремнет после обеда — и
сразу поедем.

— Здесь дыму много, — влез сынишка,— давай подой-
дем поближе.

— Ладно, пойдем.

Мы перешли дорогу. Про Эшкбуса больше не пели. То
ли по сценарию ему полагалось появиться позже, то ли
стрела, которую он целовал, уже торчала из позвопочни-
340
ка его врага. Продолжение рассказа о храбрости сына За-
ля утонуло в дыме и реве грузовика. Барабанщик все бил
в барабан, трубач трубил, а силач бегал вокруг рваного
ковра, сжав кулаки. Подле них толпились нищие ребя-
тишки. Заметив нас, барабанщик принялся бить еще силь-
нее, призывая правоверных раскошеливаться. У лавок под
деревьями несколько мужчин глазели на представление,
прислонившись к стене или присев на корточки.

— Зачем оп бегает? — спросил сын.

— Разминается.

— Как это?

— Перед представлением.

— Как это?

— Он разминается перед тем, как начать представле-
ние.

— Как это?

— Знаешь, хватит.

— Перед каким представлением?

— Отстань.

— Уважаемый, выезжаем,— крикнул напарник шофе-
ра. Сын погрустнел.

— Я хочу досмотреть.

— Ничего, в другой раз досмотришь.

— Когда в другой раз?

— Пора ехать, — сказал я и собрался было идти.

— Да-да, пожалуйста, поторопитесь, — поддержал на-
парник шофера.

Сын схватил меня за руку, пытаясь задержать.

— Ну, поехали, малыш. Воп дядя пас ждет.

— Давай на другом грузовике поедем.

— На каком?

— Ну, на следующем. Давай останемся досмотрим, а?

— Какой еще следующий грузовик? Откуда мы его
возьмем?

— Л зачем говоришь, что в другой раз досмотрим?

Я потянул его за руку. Он упирался, пытаясь заста-
вить меня подойти поближе. Водитель грузовика подошел
к машине, сел за руль и включил зажигание.

— 11ошли, не заставляй людей ждать.

Со слезами в голосе сын тянул:

— Не пойду. Иди сам.

Водитель посигналил.

— Одну минутку. Сейчас идем, — крикнул я и повер-
нулся к сыну. — Покривлялся — и достаточно. Шевелись.

— А я хочу досмотреть.

— Не капризничай.

— Мне какое дело, что тебе надо колесо заклеивать.

— Заки!

— Разве мы не вместе приехали, не в одной машине?
Разве нам с тобой не надо в город, домой?

— А почему мне нельзя досмотреть?

Шофер опять посигналил. Я показал, что, мол, уже
идем.

Балаганный силач все носился по кругу как угорелый.
Барабанщик без устали бил и бил в свой барабан, а крас-
ноглазый трубач изо всех сил раздувал щеки. Я пони-
мал — мальчик не виноват, ему и впрямь нельзя не до-
смотреть. И сказал:

— Так уж и быть, оставайся.

Что я делаю. Как же его оставить?

— Ты умный мальчик. Никуда не уходи. Будь поосто-
рожнее...

Это было ни на что не похоже, ерунда какая-то. Но я
продолжал:

— ...Да, поосторожнее. Или лучше сядь за тот стол.

И показал на стол, за которым мы обедали. Потом пе-
редумал:

— Нет, там же гарь. В общем, будь повнимательней,
никуда не уходи.

Я достал монету в десять риалов и какую-то мелочь
и высыпал ему в руку.

— Когда увидишь, что люди бросают им деньги, мо-
жешь тоже кинуть, если захочешь. Только не все сразу.
Не за один раз. И пожалуйста, будь поосторожней.

Я погладил его по голове, подошел к грузовику и сел
рядом с водителем. Тот спросил:

— А сынок ваш что же?

— А-а, — отмахнулся я, но, увидев, что этого недоста-
точно, объяснил:

— Устал он. Я и сказал, оставайся, посмотри на акте-
ров, пока я съезжу. Мал еще.

Шофер сонно улыбнулся. Я высунулся из окна и по-
смотрел на сына. Он одиноко стоял около ковра.

Когда грузовик тронулся, я помахал ому рукой, по оп,
по-моему, не заметил этого. Мы уехали.
По дороге шофер поинтересовался:

— Сколько вашему лет?

— Девять.

— Дай ему бог здоровья.

Я смотрел вперед, на дорогу, бежавшую по равнине,
словно ручеек. Никогда прежде мне не доводилось ехать
так высоко в кабине.

— Хороший какой мальчуган, — продолжал шофер.

— Болтает много.

— Пока маленький, пусть себе говорит что вздумается.

— Верно, говорить можно что хочешь. Не люблю толь-
ко, когда попусту болтают.

— Да, ездить с таким малышом — не подарок.

Я слегка улыбнулся.

— Вертится, трещит без умолку, — продолжал шофер.

— Бывает, и спит.

Шофер словно не слышал.

— Балуется, шумит. Развлекается, в общем.

— Иногда.

— Я мальчишкой... отец-то мой шофером был, так
мне хотелось, чтобы он меня в поездку взял. И ни разу.

Дорога искрилась на солнце.

— Пока не помер, не разрешал даже, чтоб я шоферил.

— Странно.

— Как бы там ни было, а ребенок — отрада в жизни.

— Ну, это зависит...

— Точно я говорю. Большая разница, когда у тебя де-
ти есть.

— Разница только в том, что они есть, — усмехнул-
ся я.

— И как это у вас духу хватило своего одного оста-
вить.

Я понимал, что поступил по-идиотски.

— Вы уж извините, но если б это мой был, я бы одно-
го его там пе оставил.

Теперь уже было поздно, но все-таки не должен был
я давать волю своему раздражению.

— Он просто никогда пе видел бродячего цирка,
вот и прилип — не оттащить.

Водитель замолчал. Проехали вершину холма. На обо-
чине торчала моя накренившаяся на бок машина.

— Спасибо большое. Вон она.
— Вы уж не обижайтесь. Я ничего такого не хотел...

Мы взялись за дело. Я помогал. Молча приладили дом-
крат и сняли колесо. Заклеили. Напарник водителя нака-
чал камеру. Потом привели в порядок другое колесо. Я хо-
тел заплатить шоферу, но он наотрез отказался. Марку
держал. Даже для напарника ничего не взял. Собираясь
уезжать, повторил:

— Не хотел обидеть, правда. Вы уж простите.

— Это я вам кругом обязан. Столько хлопот — мне да-
же неловко.

— Ну что вы. Извините, если что...

И включил зажигание.

Я тоже сел за руль и поехал. Подъезжая к деревне, я
увидел, как мой сынишка вскочил и опрометью бросился
от ручья к дороге, размахивая руками, чтобы я его заме-
тил. У меня отлегло от сердца: «Ну вот, все обошлось».
Представление явно кончилось, колонна грузовиков бес-
следно исчезла. Кругом было пусто. Я затормозил у чай-
ханы и открыл дверцу. Сын, забравшись внутрь, спросил:

— Что, поехали?

— Весело было? — поинтересовался я.

Мы медленно тронулись. Ковер уже свернули. Силач
сидел, набросив куртку на голые плечи, наливал в блюдце
чай, обжигался и дул на него. За деревней потянулась
голая равнина, и я прибавил скорость.

— Ну вот, — сказал я, — зря ты с нами не поехал.

Сын молчал.

— Не прокатился на грузовике. У него кабина очень
высоко. Кажется, что на самолете над шоссе летишь.

— Надо было жевательную резинку купить.

— Между прочим, стыдно друга на полпути бросать.

— Ты о чем?

— Как о чем? Ты ведь со мной не поехал.

— Мне не хотелось уезжать.

— Не хотелось. А колесо чинить?

— Хоть бы жвачки купили.

— Эх ты, жвачки! — Я включил транзистор. Переда-
вали новости из Тегерана.

— Видишь, сколько мы с тобой времени впустую по-
тратили. Каждый прокол — минимум два часа.

Потом я спросил:

— Ну и какие номера этот парень показывал?

— Какой?
— Да этот, силач.

— Бегал.

— Бегал?

— Очень долго бегал.

— Ну и?

— А потом он устал и сел.

— Сел?

— Ты же видел, он сидел.

— А номера-то он какие показывал?

По радио передавали последние известия.

- Ну?

— Какие еще номера. Я же сказал, бегал он.

— Я тебе объяснял, бегают только для того, чтобы ра-
зогреться. Еще что было? Кроме бега и барабанного боя?

— Еще этот дядька с трубой.

- Ну?

— Ну и все. А что еще?

— А габоргах?

— Какой габоргах?

— Тот железный прут, выгнутый, как лук.

— Да, и что?

— Взял он его?

— У кого?

— Тебе что, ответить трудно?

— Опять ругаешься.

По радио продолжались последпие известия.

— Ладно, пе буду. Рассказывай.

— Так я рассказал уже. Все, что было, рассказал.

— Значит, он пе крутил сальто, не бросал шесты, не
поднимал гири, не упражнялся со штангой, не сгибал же-
лезный прут, не катался голышом по битому стеклу, не
разрывал цепи на груди, не рвал на куски листовое же-
лезо?

Уголком глаза я видел, что сын повернул голову и не
отрываясь смотрит на меня с растущим удивлением. Я за-
молчал. Последние известия еще не кончились.

- Ну?

— Нет, ничего такого не было.

— Так что.же он делал?

— Я же сказал — бегал. Когда набегался, сел.

— А люди ничего не сказали?

— Какие люди?

— Зрители. Те, что вокруг стояли.
— А никого не было.

Новости все продолжались.

— Я пить хочу, — сказал сын, — и жвачку.

— Так чего пе купил?

— Денег не было.

— Я же тебе дал.

— Я все на ковер бросил.

— Говорил ведь тебе. Раз они ничего не делали, пе за
что было и платить.

— Так он все время бегал, а те двое все дудели и в ба-
рабан били. Я думал, это оно и есть.

— Почему же народ не собрался?

— А откуда ему взяться?

— Из деревни, из чайханы — мало ли откуда.

— Сначала те, кто был на улице, собрались. А когда
трубач сказал: «Давайте деньги», все отошли. Я сперва
большую монету бросил, в самую середину. Никто словно
и не заметил. Тогда я всю мелочь высыпал, которая была.
Монетки так и покатились. А эти, которые отошли, изда-
ли глазели. Потом главный их сел. И трубач тоже устал.
«Ох, умаялся, — говорит,—хватит»—и выругался. Только
барабанщик все барабанил. Потом грузовики уехали. Тог-
да трубач встал и подобрал деньги. Сходил в чайхану, при-
нес чай для силача и барабанщика и сам сел есть. А я все
стоял, смотрел. Тогда трубач на меня посмотрел вредно
так и как заорет: «Чего надо, малый? Проходи!» Вид-
но, разозлился. Я и отошел к обочине, сидел там и
ждал тебя.

Из приемника донеслось: «Мы передавали сводку но-
востей. А теперь...»

В голове у меня вертелось — пе дай бог, опять прокол.
Я затормозил и выключил мотор, вылез из машины, обо-
шел вокруг нее, ткнул в каждое колесо ногой, прислушал-
ся. Все вроде было в порядке. Впереди лежала бескрайняя
пустая равнина, залитая солнцем. Посвистывал запутав-
шийся в колючках ветер.

Я сел в машину, включил зажигание. Передавали про-
должение новостей. Ничего важного. Война во Вьетнаме,
война в Йемене, война на севере Ирака, вероятность на-
падения Израиля или на Израиль, будет ли война между
Индией и Пакистаном — все как обычно.

— Очень пить хочу,— сказал сын.

— Мы уже подъезжаем.
Ахмад Махмуд

НАШ ГОРОДОК

Они нагрянули на рассвете жаркого летнего дня и об-
рушили топоры на величавые пальмы.

Когда солнце встало, мы высыпали из домов и уселись
в тени глиняных стен. Сначала, каждый раз как высокий
древесный ствол, ощетинившийся пыльными ветвями с
остроконечными листьями, отделялся от корня и, рассекая
воздух, с громким треском припечатывался к земле, мы
вскрикивали «у-у-ух!», бросались к нему и, пока оседала
пыль, взметенная листвой, норовили оборвать зеленые,
еще недоспевшие финики или схватить дрожащих, не ус-
певших опериться птенчиков, рухнувших вниз вместе с
гнездом. Но это удавалось нам недолго — потерявший тер-
пение десятник сорвал с головы свою соломенную шляпу и
погнался за нами, швыряясь сучьями, так что после? того
мы сидели, присмирев, возле взрослых в тени глинобитных
стен, сжимали в кулаках трепещущих птенцов и с сожале-
нием смотрели, как редеет и тает пальмовая роща за на-
шим домом, как громоздятся кучи срубленных пальм; а
когда наступил вечер, от наших стен и до темного, влажно-
го песка на речном берегу уже простирался обширный
пустырь, словно поле для скачек и джигитовки, и мпе
страсть как захотелось пойти отвязать лошадь управляю-
щего, которая со вчерашнего вечера стояла у коновязи,
вскочить на пее и галопом промчаться до самой реки.

Сто, ну, может, сто пятьдесят человек явились к нам
спозаранку с тяжелыми топорами — а к вечеру пальмовой
рощи за нашим домом как не бывало!

Хадж-Тоуфиг приготовил все для курения и теперь
ждал. Едва солнце зашло, он, как всегда, полил водою
двор, вынес соломенную циновку, поверх нее постелил по-
лосатый арабский палас, уселся около мангала и начал
раздувать тлеющие угли, а Бану, худая девушка с рябым
лицом, пристрастившаяся к терьяку, села рядом с отцом.

У коновязи дремала лошадь управляющего, которую оп
оставил там еще вчера.

Только моя мать засветила фонарь, как появилась
Афаг. Она сбросила на палас возле мангала абу и чадру,
и ее темные, как агат, волосы рассыпались по плечам. По-
том ушла в комнату, а там, задрав подол, вытащила из-
под платья два отреза розового шелка. Жена майора пере-
давала, что ей нужны два розовых шелковых отреза, и вот
Афаг с восходом солнца пустилась в путь, сходила куда
нужно и только теперь вернулась домой с шелком, а
Хадж-Тоуфиг поджидал ее.

Афаг вышла из полутемной комнаты, вынесла с собой
лампу, зажгла ее, поставила на край паласа, облегченно
вздохнула было, но тут же пробормотала: «Порази их
господь!», села, концом своего невероятно грязного кисей-
ного рукава отерла пот со лба и спросила:

— Ребята еще не приходили?

Хадж-Тоуфиг тоже дожидался ребят. Но когда они
пришли, у Йадоллы все пальцы были в цементе, а у Фат-
холлы руки по локоть в- белесой штукатурке, я же сидел
возле матери и ел рангинак1, и, конечно, Хадж-Тоуфиг
позвал меня и велел сходить в Управление, купить ему
терьяку.

Я выскочил на улицу — оттуда было видно реку, про-
кладывавшую себе дорогу через черную толпу пальм, и
лунные лучи, ломавшиеся о поверхность воды, и пустырь
за нашими домами с темневшими кое-где грудами пальмо-
вых стволов. А па следующий день пришли тягачи, черно-
рабочие погрузили на них срубленные пальмы и потом
целую неделю пустырь засыпали песком и гравием и по-
ливали нефтью. Свежая нефть под палящим солнцем свер-
кала и дымилась.

Все вокруг пропахло нефтью. Жена майора прислала
ординарца, и он забрал отрезы розового шелка. Афаг по
утрам уходила из дому и возвращалась за полдень, а иног-
да и вовсе не возвращалась, вечерами Хадж-Тоуфиг до-

1 Рангипак — кушанье из пшеничной муки.
жидался прихода с работы Йадоллы и Фатхоллы, а потом
посылал меня в Управление.

Теперь песок уже впитал в себя нефть, земля высохла
и, едва начинался ветер, над пустырем поднималась ры-
жая пыль и оседала повсюду, собираясь бурыми кучками
у глинобитных стен домов и у оград, а когда наступало
время прилива и в роще вода достигала нижних веток
пальм, поверхность ее отливала, как радуга—то лиловым,
то желтым, то красным...

Я на корточках сидел на голубятне, когда в неказистую
калитку нашего дома протиснулся управляющий: по мере
того, как он приближался, желтый свет лампы как бы
омывал темную кожу его лица и становились видны нос,
лоб и щеки. Лошадь раздувала ноздри, била копытом
оземь и крутила хвостом. Хадж-Тоуфиг как раз заправил
трубку последней порцией терьяка и был уже на взво-
де — рассказывал про «пять чашечек от вафура с рос-
писью времен Насреддин-шаха, которые привезли из
Басры.,.», Афаг, обхватив руками колени, слушала мужа,
мой отец уткнул нос в свою книгу, и голос управляющего
алмазом разрезал темноту ночи:

— Я знал, что в конце концов получится именно так.

Да так и получилось: и терпкий аромат пальмовой ро-
щи не смешивался больше с горячим влажным воздухом,
и тень высокой стальной вышки, торчавшей на голубом
фоне неба, спотыкалась о глинобитные стены нашего до-
ма и падала на неприглядный двор, подкатывала к самому
краю ямы, где мы брали глину; сейчас эта яма была затя-
нута поблекшим бархатом сорной травы, а на пустыре за
нашими домами стоял шум и грохот, синели комбинезоны,
ярко белели большие дощатые ящики, рассыпавшиеся под
нажимом ломов и клещей; если же посмотреть вверх,
взгляд сразу упирался в серебряные нити проводов и за-
путывался в них, так что на глаза набегали слезы. Как
будто глазного яблока касалась холодная палочка с сурь-
мой.

А бывало, когда наступал вечер, отец читал «Анвар»
или время от времени «Эсраре Гасеми»1, а Хадж-Тоуфиг

1 Име] лея в виду распространенные в Иране книги «мудрых
советов», содержащие изречения подлинных или мифических муд-
рецов прошлого.
разговаривал. Иногда рассказывал всякие истории про
Абдодьхамида и Хузайля1, про их слуг и черных неволь-
ников, ходивших с бамбуковыми палками в руках... А мы
вечерами играли в переулке в «кнутик» или бегали в паль-
мовую рощу, затевали там возню, брызгая друг в друга
водой с узких пальмовых листьев, гонялись в «салочки»
до самой реки или прятались там под берегом, затаившись,
напряженно прислушиваясь к плеску воды и к шагам ре-
бят, которые искали нас, перекликаясь; вот и в тот вечер
я сидел в своей «норке» под обрывом, приложив ухо к
земле, когда вдруг услышал шум шагов и говор. Шаги бы-
ли непохожи на детский топот, и голоса тоже были не дет-
ские. Негромкие спокойные слова возникали где-то во
влажной темноте и долетали до меня, и среди голосов я
узнал голос Афаг.

Стояла ночь, темная ночь, река с плеском катила мимо
свои волны, а налетевший ветер шумел густой листвою
финиковых пальм. Я вылез из своего укрытия, вскараб-
кался наверх, растянулся на влажном песке и, приподняв-
шись па локтях, уперся подбородком в ладони.

Взгляд мой проникал сквозь ночную тьму. Вдоль ши-
рокой. отделившейся от реки протоки двигались неясные
тени. Было время прилива, вода поднималась, и можно
было проскользнуть из реки в протоку на лодке и провес-
ти ее в глубь рощи. Я поднялся и тяжело побежал, увя-
зая в песке, который заглушал звук моих шагов.

Я прижался грудью к шершавой пальмовой коре, одну
за другой оглядывая пальмы, стоявшие впереди. Теперь
я мог слышать лучше и видел Афаг: на ней было облегаю-
щее черное кисейное платье, и бедра ее подрагивали на
ходу, а волосы она распустила по плечам. Голос управля-
ющего перечислял: «... сто двадцать два отреза...»—и у
меня остановилось дыхание и пересохло во рту. Я оста-
вался там, пока Афаг не ушла. Управляющий тоже ушел,
а другой мужчина, ростом с добрую пальму, прыгнул в
ялик и направил его к реке. В ту ночь я понял, почему
Афаг иногда задерживается так поздно по вечерам, понял
я и чего ради инспектор Нур-Мохаммед, со своими глаза-
ми-пуговицами и длинным носом, похожим на клюв, вечно
крутится возле нашего дома, вынюхивает что-то, словно
голодная кошка. А назавтра к нам нахлынули толпой ин-

1 Персонажи иранского фольклора.
спектора и начали тыкать всюду острыми железными спи-
цами, но ничего не нашли — ведь Афаг еще с вечера очис-
тила весь дом и распихала по разным местам товары. И
тогда Афаг забрали, и она вернулась домой только в пол-
день, с сухими потрескавшимися губами, вся в поту, вор-
ча, ругаясь и плача...

И вот теперь они обрушились с топорами на пальмо-
вую рощу, и прямо от задней стены нашего дома до влаж-
ного речного песка на отмели получился пустырь, кото-
рый так и приглашал погарцевать там па коне.

Водяные протоки, которые, будто длинные пальцы ре-
ки, пробегали сквозь кудри рощи, были теперь засыпаны,
и после полудня тень стальной вышки натыкалась на гли-
нобитную стену нашего дома, падала во двор и подкатыва-
ла к краю глиняной ямы, где в тот день инспектора ис-
топтали всю траву...

Хадж-Тоуфиг налепил на край трубки последний ша-
рик терьяка и уже витал где-то вместе с «пятью чашеч-
ками из Басры», Афаг, погруженная в себя, едва слушала
его, не отрывая взгляда от бархатистых огненных цветов
в мангале, Бану дремала, а Йадолла старался раздавить
в руке луковицу, и тут Афаг сказала:

— Накажи их господь!.. Нет нам теперь защитника...

Ведь пальмы срубили и протоки засыпали... Ночь стано-
вилась все темнее, бархатные цветы огня покрывала пеле-
на пепла.

Теперь нас будили по утрам треск подъемные кранов и
грохот тягачей, и, едва взойдет солнце, мы уже выбегали
из домов, усаживались в тени стен и смотрели, как копо-
шатся на лесах рабочие в синих комбинезонах и в белых
металлических касках, которые от солнца сверкали еще
ярче. Солнечный свет разливался все шире, поглощая
остатки утренней прохлады. От реки нас теперь отрезала
кремовая кирпичная стена, а желтая язва нефтяного
участка за нашими домами открылась и стала расползать-
ся по переулкам; с дальней густой опушки рощи, словно
пара змей, протянулись две кишки просмоленных труб, а
на главной улице нашего городка то тут, то там выраста-
ли деревянные, пропитанные нефтью опоры — будто пе-
рекладины виселицы — и качались на проводах трясогуз-
ки; а когда начинал дуть ветер-дулах, он скатывал жел-
тую пыль в трубку, поднимал ее в воздух и потом шзы-
рял вниз, на головы прохожих. И не успели еще залить
бетоном фундамент для пятой цистерны, как ранним
осенним утром всех соседей оповестили, чтобы мы к вече-
ру того же дня собрались в чайхане «Лябе Шатт»; а когда
отец вернулся оттуда, то совсем сник и на вопрос Хадж-
Тоуфига: «Ну, что там?» ответил только:

— Они дома хотят порушить... Говорят, Управлению
еще земля нужна.

И я представил себе, что пустырь за домом проголо-
дался, он открывает свою нефтяную пасть, чтобы мало-
помалу поглотить весь город. Этой ночью отец не читал ли
«Анвар», пи «Эсраре Гасеми», а мать вытащила из погре-
ба мою шерстяную куртку и штопала, сидя перед лампой:
ведь наступала осень, свирепствовали злые ветры, доно-
сившие до нас ропот далеких пальм и густой гул реки,
волны которой отяжелели от глины после осеннего павод-
ка, но кремовая кирпичная стена, и серые баки нефтехра-
нилищ, и вышки, и колючая проволока, и будки охраны
отрезали их от нас.

Они пришли и забрали в полицию Ноуруза: Ноуруз
схватил ручку от крупорушки и бросился на них — мол,
зачем вы сюда ходите, зачем дома наши меряете?.. Когда
Ноуруза увели, всех прямо оторопь взяла. А Муса Сар-
мейдани вытащил из-за пояса нож и швырнул его в чу-
лан...

Сколько раз, приходя с отцом в чайхану «Лябе
Шатт», я слыхал, как Муса повторял: «Всякому, кто нач-
нет коситься на наши дома, придется с этим ножом раз-
говаривать!»— и глаза его при этом метали молнии, он
сжимал рукоятку ножа, подкручивая усы, опираясь о
спипку тахта1, и потягивал лимонад из бутылки; а нынче
оп забросил свой нож в чулан, ходил опустив голову и
совсем пе заглядывал в чайхану.

Все улицы в пашем городке потемнели от нефти. Ку-
да пи взглянешь, всюду исковырянную, вязкую от нефти
землю испещряли рубчатые следы резиновых покрышек.
По утрам нас будил душераздирающий вой сирены, а
когда сирена сотрясала воздух во второй раз, рабочие в

1 Тахт — национальная иранская мебель, род деревянного
многоугольного топчана с низкими спинками, который застила-
ют циновками или коврами.
синих комбинезонах и белых касках, прихватив судки с
едой, спешили по нашей улице, направляясь в контору.
Под немногими уцелевшими пальмами перед чайханой
вырос настоящий маленький базар, весь пропитавшийся
тяжелым смрадом снулой рыбы, пряным, острым запахом
рыбного кебаба, теплым ароматом домашних лепешек; от-
туда несло перекисшим молоком, подгоревшей похлебкой
и требухой, душно отдавало несвежей зеленью.

Через город бежали в разные стороны нити проводов,
во все дома провели электричество, но Хадж-Тоуфиг по-
прежпему усаживался на корточки возле керосиновой
лампы, дожидаясь, когда придут с деньгами Йадолла и
Фатхолла и меня можно будет послать в Управление.

Участь наших домов все еще не прояснилась. К нам
приходили, измеряли землю тут и там и говорили: «Приш-
ла зима, вам пора съезжать». И отец мой все больше
мрачнел, а Хадж-Тоуфиг, накурившись терьяку, уже не
странствовал больше среди далеких воспоминаний, а по-
гружался в сонное оцепенение; Афаг, лишившись своего
прибежища — пальмовой рощи, постоянно сидела дома,
до того вечера, когда всерьез пахнуло зимой: ветхие
филенки нашей входной двери, ее старые запоры за-
стонали, заскрипели под напором холодного ветра, створ-
ки распахнулись, и управляющий въехал к нам прямо на
коне...

... И тогда Афаг, обвязав чадру вокруг пояса и стянув
свои мягкие, черные, как агат, волосы косынкой, ушла из
дому вместе с управляющим.

А потом явился Йадолла Румози и позвал с собой от-
ца и Хадж-Тоуфига. Я взял лодочный фонарь, и мы дви-
нулись в путь — я впереди, они за мной,— так и шли до
самых дверей чайханы «Лябе Шатт». Перед чайханой по-
весили такую яркую лампу, что свет ее доходил даже до
обитой рифленой жестью ограды конторского склада:
Йадолла Румози на ходу провел своим длинным пальцем
по изгибам жести, и странный звук, словно глухой звон
цепей, разорвал ночную тишину и смешался со смутным
гулом реки.

Чайхана осталась позади, и на нас надвинулась тем-
нота; лаяли собаки, свет фонаря лизал стволы одиноких
пальм, и они бросали на землю неясные тени, а когда мы
проходили мимо, тени кружились, плясали вокруг ство-
лов, и легкий ветер перебирал верхушки деревьев, и
23—99	353
горьковатый аромат пальм сливался с запахом нефти...
Затем мы перескочили через арык и оказались возле до-
ма Насера Девани: все уже собрались там, и присмирев-
ший Сармейдани тоже пришел. Я сел у входа, где стояли
сброшенные мужчинами гивэ1 и гандаре2, сквозь щеляс-
тую дверь в комнату то и дело врывался ветер, он прино-
сил с собой зимнюю стужу — суровый холод бескрайних
пустынь, от которого трескаются камни.

Отец мой сел в другом конце комнаты, где были почет-
ные места, и облокотился о свернутые на день постели.
Хадж-Тоуфиг тоже сидел там. Подали чай с молоком, он
был такой горячий, что приятно пощипывал горло, а на
губах оставался сладкий вкус молока.

Отец курил самокрутку, Сармейдани — иракскую труб-
ку-носогрейку, в комнате стояла тишина, слышно было
только бульканье кальяна Бабахана, да тянуло табаком
«хансар». Разговор начал Сармейдани:

— Знаю я, о чем толкуют за моей спиной, а вот хоте-
лось бы другое знать — когда Ноуруза в полицию забира-
ли, кто за него вступился?..

Когда арестовали Ноуруза, все словно остолбенели,
рта никто не раскрыл — ну, Муса и решил отыграться на
этом.

— Если бы вступились за него, если бы хоть шум под-
няли, чтобы меня подбодрить, уж я бы не оробел с вашей-
то поддержкой, вы бы тогда увидели, что это не пустое
хвастовство, увидели бы, как я этого верзилу-иностранца
на мелкие кусочки — раз! раз!

Низкий голос отца пробился сквозь плотно набитую
комнату:

— Муса прав... Муса...

— Мы тогда пе думали, что дело так обернется,— прер-
вал его Йадолла Румози.

В разговор вступил Насер Девани:

— Беда как болезнь — потихоньку подкрадывается...
Но ведь не зря говорят: «Хитреца и холера пе возьмет!»

Потом заговорили все разом, я едва успевал перево-
дить взгляд с одного на другого и не уловил, с чего это
Муса Сармейдани вдруг вскочил с места, вытащив из кар-

1 Гивэ — иранская обувь с вязаным верхом и матерчатой по-
дошвой.

2 Гандаре — глубокие калоши, надеваемые на босу ногу.
мана жилетки маленький Коран, и натужно завопил* так
что его голос взвился к потолку, словно раненая змея:

— Коли вы мужчины, поклянитесь на этой скрижали
Мохаммада!.. — И он ударил рукой по книжке. — Да я
впереди всех пойду... С этим самым ножом!—Он распах-
нул тужурку и выхватил из-за пояса нож. — Первым делом,
иностранцу этому глотку перережу — от уха до уха! Где
мне теперь жить?.. Всю жизнь из последних сил уродо-
вался, чтобы эту лачугу построить... Мать вашу... Покля-
нитесь, что дерьмо будем есть, если... отступимся, если...

Тут раздался пронзительный голос Абди Назок-Кара —
и в бурлившее, словно котел, собрание как будто ледяной
водой плеснули:

— Нечего теперь клясться.

А Абди Шир-Беренджи сказал:

— Это он вину искупает.

От этих слов Муса сразу обмяк — поджав ноги, он сел
па пятки, точно кошка, подобравшая когти. Он даже ох-
рип от обиды, и слова будто перекатывались где-то в глу-
бине его глотки, а потом выскакивали наружу тяжелыми
свинцовыми шариками:

— Вы видели, что Муса не подлец... Не подлец я! По-
няли теперь?..

Он отодвинулся назад, откинулся на подушку, бормо-
ча что-то. По его лицу разлилась бледность, толстые губы
под темными усами дрожали. И непонятно было, то ли он
ругает сам себя, то ли твердит молитвы, а может, борется
с судорогой, сводящей челюсти. В комнате стояло тягост-
ное молчание, на улице завывал ветер, от двери тянуло
ночным воздухом. Отец свернул новую папироску, прику-
сил зубами щеку, сплюнул, прочищая горло, и смазал:

— Чуть ли не сорок здоровых, взрослых мужиков соб-
ралось тут — а для чего? Зачем посылали за нами?.. Что-
бы...

— Муса прав!

Это подал голос Хадж-Тоуфиг. А Йадолла Румози зая-
вил:

— Надо, чтобы все говорили одно.

— Клятву надо дать,—предложил Насер Девани. И
тогда опять заговорил Муса Сармейдани:

— Чего же вы, когда я Коран вытащил, скривились,
точно перекисшего молока хлебнули?..

И тут же мой отец:
— Я-то готов, всей душой готов.

— Клянемся!

— Клянемся!

Постепенно все, в том числе и я, втянулись в эту затею
с клятвой. Что, если они разрушат наши дома, разрушат
мою голубятню?.. Нет! Уже два дня, как «белохвостки»
начали откладывать яйца, а пара «эфиопской» породы тас-
кала солому и прутики для гнезда, а самец «хани» уже вы-
сиживал яйца—и тут я весь погрузился в мысли о голубях,
голубятне, и только в ушах у меня отдавалось: «Если они
посмеют прийти и разрушить наши дома, никто из нас не
выйдет на работу... все дома останемся...» И еще: «С топо-
рами на них пойдем!» «Да я любому, кто против нас вый-
дет, вот этим ножом глаза выколю!»

И опять голоса сливались, во рту у меня все еще стоял
приятный вкус молока, запах ночи смешивался с запахом
жженой руты1, жгучий холод заползал в дом через двер-
ные щели, но тут вдруг оглушительно хлопнул выстрел,
за ним другой, третий... Мы всей толпой высыпали во
двор, подбежали к калитке. Буйволица Насера Девани,
привязанная под навесом, шарахнулась в сторону и заре-
вела...

Луна поднялась уже высоко-высоко и застыла в вы-
шине, слышался крик петуха, который, видно, перепутал,
что к чему: полночь давно прошла и теперь уже близился
рассвет.

«Л когда наступило утро и взошло солнце, когда рас-
светный холодок притупил свои коготки, прилетел пету-
шок и склевал зернышко по зернышку всю пшеницу...»2

Нс знаю, кто из благородных мужей пошел и заложил
всех — только отца моего забрали, забрали и Хадж-Тоуфи-
га, а мать побежала к Йадолле Румози. Афаг, как ушла
вечером, так до сих пор и не возвращалась.

Йадоллу Румози увели в полицию, как и Хадж-Тоуфи-
га и моего отца, как Насера Девани и Бабахана... И еще
до полудня к нам заявился Нур-Мохаммед — рожа тощая,
глаза будто неживые, — и, когда мать услышала, что он
говорит, слезы так и покатились у нее по щекам.

1 Рута — растение, семена которого в Иране жгут, чтобы убе-
речь от «дурного глаза».

2 Цитата из иранской народной сказки.
— Сестра, скажите Хадж-Тоуфигу, а если его нет —
детям ихним, чтобы пошли забрали тело Афаг.

— Тело Афаг?..

— Да, сестра, вчера ночью ее подстрелили за рощей.

Тут закричала дремавшая до того Бану, заголосила
моя мать, а Нур-Мохаммеда словно ветром сдуло.

А что Хадж-Тоуфиг?.. Он же в полиции; к тому же ут-
ром, когда его забирали, он, конечно, не успел курнуть,
мается там теперь...

Я пошел к голубям. Запах голубиного помета смеши-
вался с запахом плесени, в голубятне было тепло, и са-
мочка-«эфиопка» спала. Наверняка снесла яйцо! Облом-
ком шеста я шлепнул ее по крылу, чтобы посторонилась
и дала мне разглядеть, лежит там яйцо или нет. Голубка
взъерошила перышки, вытянула шею, раздула зоб, стара-
ясь в то же время достать своим коротким клювом палку.
Она пыталась нападать!

Послышался стук деревянных башмаков жены Насера
Девани. Сквозь низкую дверцу голубятни мне были вид-
ны только ее посиневшие худые ноги — чадру она, навер-
но, обмотала вокруг пояса. Она обходила большую яму
посреди двора, деревянные башмаки скрипели, жилы на
дряблых голенях то вздувались, то опадали, а сквозь
низкую рамку лаза голубятни казалось, что она стри-
жет ногами, словно ножницами. До меня донесся ее
голос:

— Сестра, слыхала, горе-то у меня какое?.. Пришли,
наручники на него надели и увели...

Мать продолжала плакать, слезы медленно катились
по ее лицу. Забрали Хадж-Тоуфига, забрали моего отца,
тело Афаг валяется неизвестно где, Йадолла и Фатхолла
ушли на работу и вернутся только к вечеру, а Хадж-Тоу-
фиг, если и придет, то сразу пошлет меня в Управление за
терьяком.

Я снова подтолкнул палкой голубку-«эфиопку». Она
продолжала сидеть, будто свинцом налитая. Даже не ше-
лохнулась. Наверно, откладывала яйцо. Опять послыша-
лись шаги. На этот раз по пыльному двору семенили обтя-
нутые шароварами лодыжки Балур, жены Мусы Сармей-
дани. Я встал на колени, потом опустился на четвереньки
и высунул голову из голубятни, чтобы посмотреть, где
расположились женщины.

Они сидели на эйване. Бану с ними не было — навер-
но, мать послала ее известить Йадоллу и Фатхоллу. Гово-
рила, кажется, мать: губы ее двигались, но шум машин с
пустыря заглушал голос. Я заполз обратно в голубятню и
на этот раз подошел к самочке-«белохвостке», и все еще
возился с голубями, когда раздался пронзительный крик
матери, а затем вопли других женщин, слившиеся в об-
щий вой. В спешке вылезая из голубятни, я так стукнулся
спиной о верхнюю перекладину дверцы, что у меня от боли
ум за разум зашел, и тут увидел огибавших яму Йадоллу
и Фатхоллу: они уложили труп па легкую приставную
лестницу и так и несли его — несли и плакали. Я подбе-
жал. Из-под абы, которой было прикрыто мертвое тело,
свисала, покачиваясь, черная, как агат, прядь волос.
Я узнал абу — ее носила Афаг. И волосы были волосами
Афаг, блестящими, мягкими и волнистыми...

Лестницу внесли на эйван. Мать била себя в грудь.
Потом к нам во двор повалили женщины и дети, и, пока
я возился, придумывая, как бы запереть дверь в голубят-
ню, чтобы туда не совались пришедшие ребята, набился
полон дом. Мужчины и женщины сидели вокруг тела
Афаг, ударяли себя по голове, стучали кулаками в грудь.

Солнце поднялось уже высоко. Тень стоящих на пло-
щадке вышек натыкалась на стены нашего дома, потом —
на головы собравшихся, а остатки ее падали на сорняки
в глиняной яме посреди двора, шум машин и бетономеша-
лок перекрывал друг друга, то накатывался на нас грохо-
чущей волной, то утихал.

Теперь они укладывали бетон в основание одиннадца-
той цистерны.

Когда день был на исходе, вернулся отец. С него взя-
ли подписку, что до конца недели он освободит дом. Пам
оставалось всего два дня.

Я вынес своих голубей, связал им крылья и сунул птиц
под опрокинутую корзину — пусть сидят там, пока не
смастерю для них другого жилья.

С восхода солнца и до сих пор, когда день уже клонил-
ся к вечеру, мы сделали больше десяти концов в обе сто-
роны: все перетаскивали вещи. Сейчас пришли в послед-
ний раз; отец запихивал в мешки разную мелочь, один
мешок должен был нести он сам, другой — я.

Внезапно раздался скрежет бульдозера, и я увидел,
как глинобитная стена нашего дома подалась вперед, по-
шатнулась, развалилась на части и рухнула.
--Совести у них пет... Не могли подождать, пока 1уы
съедем!..— пробормотал отец.

Тупая морда бульдозера, торчавшая над широким
острым ножом, двинулась вперед и вползла по развали паи
стены внутрь дома. Отец вскинул мешок на плечо:

— Ну-ка, сынок... ну-ка пошли!

Мешок был тяжеленный. Я с трудом поднял его, ноша
так и гнула меня к земле. Не успел я еще выйти со двора,
когда развалилась и голубятня: лопнула, как мыльный
пузырь на светлой блестящей поверхности ножа бульдо-
зера.

Уже на улице я поглядел на небо. Не знаю, как уда-
лось белому голубю высвободить крылья, вылезти из-под
корзины и добраться до нашего чердака, на который на-
ступали сейчас широкие гусеницы бульдозера. Я опустил
на землю мешок, не сводя глаз с голубя, который, подпры-
гивая, вскарабкался на самый верх развалин, потом взле-
тел и стал описывать круги над ними — один, другой. Он
как будто не узнавал дома, как будто заблудился. Я свист-
нул. Он услышал знакомый свист, ринулся вниз, вытянул
шейку, затрепетал крыльями — а потом вдруг взмыл вверх
и пошел все выше, и выше, и выше, пока пе растворился
в небесной синеве.

Я посмотрел вдоль улицы: отца уже не было видно, и
я остался один со своим тяжким грузом.
ЧУЖИЕ

Я дрожал от холода всю ночь до самого утра, пока Ра-
шид не раздул мехами огонь в земляном очаге и теплые
багровые блики заплясали на дощатых стенах барака. В
полутьме большого неуютного помещения уголь рдел ба-
гровым бархатом. Я сидел у огня, слушал бульканье
большого медного чайника. Холод, насквозь пропитавший
меня ночью, теперь выходил из меня, сотрясая тело легкой
дрожью, и эта дрожь была даже приятной — я ощущал
нечто вроде сладкой истомы.

Рашид набрал полную горсть заварки и высыпал в чай-
ник. Все наши уже поднялись и собирали постели, свали*
вая их в кучу в углу. Отец начал читать тасбихат1. Сквозь
широкую щель в дверях сочился серый рассвет. За стеной
слышалось пыхтение старенького маневрового паровоза.

Мы пили чай у очага, распаривая над огнем ломти
черствого хлеба, как вдруг раздался резкий тревожный
свисток. Мы повскакали с мест. Отец даже забыл закурить
только что свернутую самокрутку. Толкая друг друга в
низких и узких дверях барака, мы выбежали наружу. Сно-
ва трель свистка и тяжелый топот ног, бегущих по песку.

В один миг огромное пространство от упиравшегося в
песчаную насыпь станционного тупика с вереницей за-
брошенных вагонов до болотистого пустыря, где были сва-
лены старые шпалы, было оцеплено войсками. Позади
пустыря, за рядами колючей проволоки, начинался воен-
ный гарнизон.

Накануне в полночь из-за высоких оливковых гор к
северу от города наползла большая темная туча, проли-
лась на зеленую гряду холмов и обрушилась ливнем на
строгие ряды крыш гарнизона и беспорядочную россыпь
домишек, белевших на берегу реки, как груда сахара.

Теперь, с наступлением утра, над землей клубился
тяжелый туман, и желтые, широко открытые глаза прожек-
торов со сторожевых башен силились пронзить его. Оран-
жевые полосы света сливались, расходились и снова сли-
вались.

За вагонами мелькали ножницами ноги бегущих сол-
дат. Белые гетры от сырости и грязи стали серыми, под-

1 Тасбихат — молитва с повторением формулы «хвала аллаху».
битые гвоздями башмаки месили песок, скользили но
влажным шпалам.

Снова свисток и тающий раскат выстрела.

Звуки казались глухими, они будто тонули в густом,
тяжелом тумане.

Маневровый паровоз проскользнул мимо станции, за-
шел за депо, сполз на запасной путь и, добравшись до за-
брошенных вагонов, засвистел, скрылся в облаке молочно-
го пара.

Я смотрел, как в этом облаке постепенно проступают
темные очертания паровоза, когда послышались прибли-
жающиеся шаги и голос мужчины — чужой, но чем-то
мне уже знакомый. Я застыл на месте.

Мы выстроились вдоль наружной стены барака.
Кожа и одежда еще хранили тепло очага, но я ясно ощу-
щал, как оно уходило с дыханием легкими облачками
пара.

От грубого голоса чужого, нездешнего жандарма мы
отпрянули, вжавшись спиной в холодные доски барака. Я
следил за ним не отрываясь. Пронзительные, ястребиные
глаза под каской, румяные щеки. Высокий, поджарый.
Автомат в его руках казался соломинкой.

Он переводил взгляд с одного лица на другое, как бы
пересчитывая нас, и, когда дошел до последнего, губы его,
казалось слипшиеся намертво, раскрылись и голос, как
плетью, ожег нас:

— Немат?

Неожиданная радость хлынула в сердце.

Мы разом свободно вздохнули и отрицательно мотали
головами.

...Немат бежал.

Жандарм пинком распахнул дверь барака, разворошил
постели и ушел, уведя с собой Рашида.

Рашид пытался было сопротивляться, но, увидев дуло
автомата у своей груди и сумрачное лицо жандарма, по-
корился.

После его ухода мы некоторое время стояли молча, не
двигаясь, а потом, подобно каравану усталых верблюдов,
поплелись один за другим к площадке, где лежали разоб-
ранные ящики.

Нам надо было обогнуть территорию гарнизона. За ко-
лючей проволокой обнаженные по пояс солдаты бегали в
строю, составив винтовки в пирамиды. Из закопченной
трубы на крыше гарнизонной кухни валил густой дым, в
тяжелом тумане плыл аромат свежесваренного кофе.

На площадке тоже было полно солдат, переговаривав-
шихся на незнакомом для нас языке, с чужими глазами.
Они лазили между сложенных досок и что-то искали.

Отец дал мне свое пальто и мельхиоровый портсигар й
сказал, чтобы я шел обратно в барак и крутил ему цигар-
ки.

Придя в нашу хибару, я расшевелил угли, закутался
в широкое пальто отца, из которого еще не выветрилось
тепло его тела, сел, положил перед собой портсигар и на-
чал крутить цигарки.

Всходило солнце. Его лучи полосами пробивались
сквозь туман из-за похожих на сахарные головы зеленых
холмов, окружающих город, и ложились на низко висев-
шие облака бледно-желтыми, золотистыми, кровавыми и
даже какими-то серо-коричневыми бликами.

Накануне ближе к вечеру пронесся слух, что Немата
схватили и привели в гарнизон. Все были подавлены этим
известием. Когда мы, поужинав, уселись вокруг огня —
выпить чаю и, как всегда, поговорить о Немате, пока сон
не сомкнет глаза, — и Рашид сказал: «Убежит!», мы все,
молча, про себя, стали молиться. И вот сейчас наша мо-
литва услышана — Немат бежал.

Я пе успел заклеить вторую самокрутку, как увидел
Рашида. Его привели на площадку по ту сторону гарни-
зона. Руки у него были связаны.

Я отложил цигарку и стал смотреть.

Лопата и кирка мелькали в руках двух солдат, вонза-
ясь в сырую землю, пока они не вырыли яму — неглубо-
кую, по пояс Рашиду.

Развязав Рашиду руки, его столкнули в яму. Теперь
над землей виднелись только его грудь и голова. Его за-
ставили поднять руки вверх и держать над головой тяже-
лый автомат без обоймы. Рядом встал часовой — чужой
солдат (теперь они уже нам примелькались) с заряжен-
ным автоматом.

То и дело кто-нибудь из рабочих, разбиравших ящики,
разгибался, опускал молоток, пилу или клещи и смотрел
на Рашида, державшего автомат в воздетых руках.

Меня вдруг зазнобило. Я поднялся, нашел несколько
дощечек и бросил их на тлеющие угли. Дым от разгорав-
шегося костра ел мне глаза, и сквозь проступившие слезы
фигура Рашида расплывалась — он как будто качался под
тяжестью автомата. Почему его схватили? Забыв об отцов-
ских цигарках, я поплотнее запахнулся в теплое пальто,
обнял руками колени и начал думать о Рашиде.

И сразу же у меня в ушах зазвучали слова Рашида.
Они были жаркие, живые, заставляли сердце биться уча-
щенно.

Я приметил его в первые же дни. Здесь нанимали лю-
дей разбирать ящики из-под оружия, запасных частей ма-
шин и танков, и Рашид пришел сюда, чтобы хоть немного
подработать.

Из его рассказов я узнал, что он крестьянин и что уй-
ти из родной деревни его вынудила засуха.

—... засуха, неурожай, голод, нужда, нищета...

Он говорил это, сцепив пальцы своих больших рук на
затылке. На широкие плечи накинут кярдин1. Высокий
лоб, большой рот, загорелые скулы — привлекательное,
располагающее к себе лицо.

— У меня жена, дети... Отец — старик... Я у них
кормилец.

Но подрядчика все это не интересовало. Подрядчику
требовалось его имя, имя его отца и место жительства.
Рашид был родом из деревни Бандбаль.

Он принес к нам свою котомку с одеялом, и, когда пос-
ле ужина мы расселись вокруг очага над багряным бар-
хатом углей, чтобы скоротать долгий зимний вечер, он за-
говорил о Немате... А теперь он сам стоял в яме, и руки
его сгибались под тяжестью автомата.

Солнце расплывчатым пятном светило из-за облаков.
Над влажной землей поднимался пар. Рабочие работали
вяло, то и дело распрямлялись и, опершись на кирку,
смотрели туда, где незнакомый караульный стоял над Ра-
шидом, не шевелясь, как истукан.

Сейчас я будто снова слышал рассказ Рашида о том,
как Немат отбивает пятитонку с обмундированием, прию-
няет ее в деревню, раздает крестьянам одежду, одеяла,
ботинки, а потом бросает машину посереди поля.

1 Кярдин— род крестьянской войлочной накидки.
Немат... Я видел его как живого: среднего роста, с ост-
рым взглядом из-под сросшихся бровей, густые усы, тя-
желый подбородок.

Рашид рассказывал...

В промозглой ночной темноте дождь стучал в окно, а
мы сидели над теплым бархатом углей, и я слушал, не от-
рывая взгляда от большого рта Рашида, от его губ.

«... Дело было ночью. Небо чистое, звезды — как
льдинки на высоком шатре небес, и луна сияет хрусталем.
Мы сидели в засаде...»

Тепло очага размаривало меня, но и сквозь дрему
я слышал голос Рашида, запоминал каждое его слово.

«...Немат — в кювете у железнодорожного полотна,
я — рядом с ним. Вот-вот должен был появиться поезд.
Он уже вышел с пятой станции. Я дрожал от холода. По-
рывы ветра резали щеки как бритвой. Зуб на зуб не по-
падал. Я грелся сигаретой, зажав ее в кулаке. А Немат
был спокоен. Как будто ему все это нипочем. Глаза у не-
го сияли в темноте, как у кошки — какой-то такой особый
блеск... Он весь закутался в кярдин, обхватил руками ко-
лени и прислонился спиной к стенке кювета. Взял у меня
сигарету, спрятал голову под кярдин, затянулся. Вернул
мне сигарету и сказал, чтобы я загасил. Потом попросил
меня пойти и приложить ухо к рельсам, и, когда я прислу-
шался, мне показалось, что поезд находится в двух шагах
от нас. Пригибаясь, я побежал обратно и рассказал ему,
что услышал. Он приказал мне не двигаться с места, пока
не даст сигнал, и попросил передать остальным ребятам,
чтобы они тоже раньше времени не высовывались из ук-
рытий. Я пополз по дну кювета туда, где сидели ребята.
Вы не представляете, до чего мы дошли. Невозможно та-
кое вынести. Целый год засуха, тиф, голод. Мы же при-
выкли, чтобы наши дети всегда были сыты, а тут...— Ра-
шид говорил спокойно, не повышая голоса.—... Я вернулся
от ребят и сел около Немата. Я видел его в профиль:
пос — орлиный, лицо как из меди отлито, тяжелый подбо-
родок с ямкой... Я тогда подумал: другого такого смелого
и отважного человека не сыскать. Вдруг он крикнул: «По-
езд идет!» Я повернул голову и посмотрел. Вдали появи-
лись огни паровоза, потом исчезли, потом появились снова,
еще ближе и ярче. Теперь слышен был и стук кол§$. И
вдруг меня охватил ужас. Впервые я шей йа такое дело.
Немат сказал, что, если мы не хотим, чтобы наши дети по-
мерли с голоду, если не хотим, чтобы болезни и нищета
доконали наших жен, мы должны быть заодно с ним. Нас
было двадцать три человека, все из Бандбаля. Мы броси-
ли своих коров на пастбище и пошли за Нематом.

Поезд приближался. Сердце замерло. В висках стуча-
ло. Рука Немата потянулась к поясу — за пистолетом. Он
сбросил кярдин, лег на землю, проскользнул, как ящерица,
к насыпи и там ждал, напрягшись, словно кошка, изгото-
вившаяся к прыжку. Паровоз пропыхтел совсем рядом.
Мне казалось, что он стучит и пыхтит громче, чем обык-
новенный паровоз. Яркий свет прожектора бежал перед
ним по рельсам. Когда поезд прошел, Немат вскочил и
бросился ему вдогонку. И не успел я понять, в чем дело,
как в неверном свете луны увидел, что Немат прицепился
к последнему вагону...»

Рашид замолчал, глядя на раскаленный бархат угля.
Мы сидели вокруг очага. Взгляды всех были прикованы к
губам Рашида. Его высокий лоб и щеки покраснели и бле-
стели от жара, которым дышали раскаленные угли...

Ногам в шерстяных штанах стало жарко. Я отодви-
нулся. Теперь солнце стояло уже высоко, и руки Рашида
сгибались под тяжестью автомата, а часовой переступал
с ноги на ногу.

Со стороны гарнизона показались четверо солдат в со-
провождении ефрейтора — все с автоматами. Строевым
шагом они подошли к Рашиду. Часовой сменился, и сол-
даты во главе с разводящим зашагали обратно. Новый ча-
совой застыл над Рашидом каменным изваянием. Через
некоторое время он что-то крикнул, как будто приказал, и
руки Рашида распрямились, снова подняв автомат высо-
ко над головой; рукава рубашки соскользнули вниз, об-
наженные смуглые руки темнели на солнце. Я знал, что
на правой руке у него от локтя до кисти тянется давниш-
ний рваный шрам; сейчас этот шрам пе был виден, а тог-
да вечером у очага, когда Рашид щипцами ворошил уголь,
я глядел на пего, и мне казалось, что шрам играет, шеве-
лится сам по себе.
«...Не успел я понять, в чем дело, как в неверном све-
те луны увидел, что Немат прицепился к последнему ва-
гону и машет нам, знак подает. Мы бросились к нему, но
поезд уходил от нас, стук колес затихал вдали, и мы по-
думали, что напрасно пытаемся догнать его. Тяжело
дыша, мы бежали из последних сил, потеряв всякую на-
дежду, как вдруг заметили, что последний вагон отстает
от поезда и катится все медленнее. У нас будто крылья
выросли. Мы рванулись вперед и увидели, что Немат ви-
сит на этом вагоне, а потом он спрыгнул на землю и по-
бежал, обгоняя вагон, который все замедлял и замедлял
ход на подъеме, и, схватив старую шпалу —они грудой
лежали около полотна, — бросил ее на рельсы. Послышал-
ся удар колес о шпалу и голос Немата, резкий, как выст-
рел: «Подложите сзади!» Мы мгновенно преградили путь
откатывающемуся назад вагону, и набросились па мешки
с мукой. А когда на другой день чужаки пришли в Банд-
баль — нас в деревне уже не было: мы мирно пасли своих
коров. Вечером жена рассказала: «Они пришли на рассве-
те, за плечами у всех винтовки, каски надвинуты на гла-
за. Наверное, нашли деревню по белому следу муки. По-
ставили машины напротив дома Имам-эаде и тут же, как
саранча, расползлись в разные стороны. Услышав шум,
мы выбежали на улицу. Я как раз только замесила тесто
и растопила таиур1». «Не успели мы понять, кто они та-
кие и чего им надо, как они набросились на нас», — доба-
вил отец. «Они так страшно топали сапогами, — говорила
жена. — Наргес испугалась, вскрикнула, я побежала, взя-
ла ее на руки, а тут кто-то из них йогой свалил квашню
с тестом в яму посреди двора».

Рашид продолжал: «...Опи переколотили все глиняные
горшки, в которых мы храним зерно и муку. Кто бил их
прикладом, кто просто каблуками... Сынишка показал мне
почерневший от синяков задик. Отец жаловался, что его
пинали ногами. Жена говорила: «Я спустила Наргес на
землю, бросилась и укусила его за руку, а он как пихнет
меня в грудь — до сих пор вздохнуть не могу».

Они отыскали в чулане и в хлеву мешки с мукой,
схватили отца за шиворот и поволокли его к этим мешкам.

Отец говорил: «У меня ноги подкосились. Заставили
меня затоптать все грядки со свеклой и репой... Я падал

1 Тапур — печь для выпечки хлеба.
на колени, а они пинками заставляли меня подняться».
На пояснице у отца была содрана кожа. У Джафара па
спине запеклась кровь. Там, куда его ударили ногой, бы-
ла большущая ссадина... Слава аллаху, не добрались они
до гумна... Там пятьдесят два мешка муки было».

По крыше барака стучал холодный дождь, грохотал
гром, а нам было тепло. Мы сидели вокруг очага, дышали
жаром угли, уютно шумел закипавший чайник. Блажен-
ная истома одолевала нас, но заволакиваемые сном глаза
были устремлены на Рашида.

«...Постепенно все отшатнулись от него, все его поки-
нули, разошлись по разным городам в поисках работы. Из
двадцати трех нас осталось трое. Я, Мозафар и Эскандар.
Когда Немат нуждался в нас, он посылал вестника ска-
зать, что сегодня, мол, думает охотиться на льва или что
волк собирается напасть на стадо, и мы понимали что
к чему. Несколько раз мы наведывались на продовольст-
венные склады, несколько раз — на вещевые. А потом...
Не приведи вам господь пережить такое! Раненый Эскан-
дар ревел, как корова. Из левого бока у него, как из кув-
шина, струей лилась кровь. Мы с Мозафаром совсем было
пали духом, но Немат был как кремень. Он сказал: «Му-
жайтесь, спасайте себя, Эскандару уже ничем не помочь.
Спасайте себя!..»

Лицо Рашида затуманилось. В голосе звучала печаль.
«Ночь была безлунная, темным темно». Мы уложили полу-
мертвого Эскандара под стеной какого-то дома... Ах, не-
годяи, ублюдки! Как они в этой мгле с такой точностью
угодили — прямо в грудь! Мы уложили Эскандара и бро-
сились в канаву за дома. Немат два раза выстрелил в воз-
дух. Мертвая тишина. Мне думается, они не осмеливались
преследовать нас. Мы ждали. В висках стучало, во рту пе-
ресохло. Немат подтянулся на руках и выбрался из кана-
вы. Мы — за ним. И. поползли... Сколько мы так ползли,
один аллах ведает. А они так и остались там. Опи боялись
Немата, дрожали перед ним, как трусливые собаки... —
Рашид задохнулся от ненависти. — А наутро... Да, не при-
веди никому увидеть такое! Наутро они выставили мерт-
вое тело Эскандара для всеобщего обозрения. Богатырь!
В два зара1 ростом, плечи широченные, длиннющие усы...
А на груди — табличка с надписью, что, мол, такая участь

1 Зар — мера длины равная примерно 104 см.
постигнет каждого, кто посмеет хоть крошку украсть с
военного склада, что, мол, и Немата ждет то же. Вокруг
стояла молчаливая толпа. Вид у Эскандара был жуткий:
рот открыт, лицо белое, белое как мел, зрачков пе видать,
глаза под лоб закатились, одни белки, как бельма. Он ле-
жал, бессильно уронив большие мускулистые руки...»

А теперь большие мускулистые руки Рашида обесси-
ленно сгибались под тяжестью автомата, и мне казалось,
что это были руки Эскандара. Портсигар отца лежал ря-
дом позабытый, я упирался подбородком в колени, и голос
Рашида звучал у меня в ушах.

Неровная белая полоска шрама на его смуглой руке
извивалась, как шелковая нитка. Щипцы ворошили уголь.
Перевалило за полночь, но голос Рашида прогонял сон.

«...Немат сказал: «Рашид, ты больше не ходи со мной.
По-моему, тебя приметили, узнали. Бросать надо, пока не
разоблачен...»

А теперь, думал я, значит, и Рашид «разоблачен». Зна-
чит, Рашид оставил Немата и пошел искать работу, чтобы
спасти жену, детей, старика отца. Я помешал ярко пылав-
шие куски досок, потом собрал их в кучу и стал мучитель-
но восстанавливать в памяти облик того плешивого чело-
вечка, который дня три тому назад остановился возле
Рашида и, упершись руками в бока, язвительно заговорил:

— Да ну! Никак Рашид?.. Глазам своим не верю! Не-
ужто землекопом заделался?

Человек был низенький, плотный, лысый, в штанах из
крашеного холста, шея обвязана шерстяным светло-синим
платком. Он хмыкнул себе под нос и со злорадной ухмыл-
кой добавил — как нож в сердце всадил:

— Вот уж не думал, чтобы мужчина, который держал
в руках винтовку, способен был на лопату ее променять.

Рашид сперва промолчал, а потом, прикусив нижнюю
губу, поднял голову и, сжимая в руках рукоятку кирки,
сквозь зубы процедил:

— Да, я здесь работаю.— Потряс киркой и сказал: —
Вот, видишь кирку? Хорошо видишь?
Плешивый вдруг загоготал, делая вид, что помирает
со смеху. Потом понизил голос, шепнул:

— Я бы, Рашид, на твоем месте никогда не бросил Не-
мата одного... Никогда!.. Особенно сейчас, когда он в беду
попал.

И вот теперь Рашида заставили держать в руках ав-
томат. Уже стемнело, и вечерний воздух холодил мне ще-
ки. А как было хорошо вечерами, когда мы сидели вокруг
бархата раскаленных углей, и каким вкусным казался
чай, и как интересно было слушать нескончаемые расска-
зы Рашида и представлять себе Немата в Горогабаде: вин-
товка наперевес, пистолеты за поясом, на груди спра-
ва и слева — газыри. И сейчас, когда я сидел один в хо-
лодном и темном бараке, в моем воображении отчетливо
возникла эта картина: ночная мгла окутала поля Горога-
бада, холодный ветер стелется по земле, одинокие хибар-
ки, редкие деревья тут и там...

...Немат скачет на своем верном коне. Развевается за
плечами кярдин, под луной блестит ствол винтовки. Луна
красная, кровавая. Немат погнал скакуна через кяртэ1,
комья влажной земли полетели из-под копыт. Конь — за-
гляденье: шея лебединая, хвост волной, лоснится широкий
круп. Миновав кяртэ, всадник придержал коня и въехал
в Горогабад шагом. Где-то завыла собака, еще одна, дру-
гая. Донесся издалека голодный вой шакалов. И снова ти-
хо. Под глухим пологом ночи, заледенев от холода, Горо-
габад спал тяжелым сном.

Сразу за деревенской площадью Немат свернул в уз-
кий проулок, остановил коня и, отведя рукой сухие ветки
лимонных деревьев, заглянул поверх плетня во двор. Без-
листые зимние остовы колючих кустов, холодные лужи в
междурядьях огородных грядок.

Немат позвал негромко:

— Мандал!

В углу большого неуютного двора гавкнула собака.

Немат позвал снова:

1 Кяртэ — обвалованный (для сохранения влаги) участок оро-
шаемой земли.
— Эй, Мандал!

Собака запрыгала, залаяла.

Из-за лимонных деревьев донесся скрип открывающей-
ся двери, Мандал позвал к себе собаку, а вскоре вышел и
сам. Свет фонаря замелькал между деревьями.

— Отвори ворота, Мандал!

— Иду, Немат-хан, иду, — отозвался Мандал хриплым
со сна голосом.

Немат натянул поводья и повернул коня к воротам.

Из дома напротив кто-то вышел, подошел к плетню и,
подняв фонарь, глядел сквозь сухие колючки кустарника,
как Мандал отпирал ворота, впуская гостя во двор.

— Добро пожаловать, Немат-хан!

Немат спешился, отвел коня под навес, привязал к
столбу.

— Мандал, покорми его малость! Пожалуй, через пол-
часика двинусь дальше.

Мандал поднял фонарь, оглядел коня.

— Слушаюсь, Немат-хан... Да откуда ты так поздно?

Было холодно. Деревня крепко спала. Собака скребла
по земле когтями и терлась мордой о сапоги Немата.

Мандал обежал вокруг Немата и пошел впереди, оги-
бая грядки с подсолнухами.

— Сюда, Немат-хан!

Собака, поджав хвост, бегала кругами и тихонько ску-
лила.

— Перекушу чего-нибудь — и дальше, — сказал
Немат.

— Ночью-то?

— Ну, может быть, вздремну немного.

В ворота постучали. Немат с порога обернулся, вопро-
сительно глянул на Мандала.

— Кто бы это мог быть?

—- Не знаю.

Немат шагнул к двери.

В доме горела керосиновая лампа па высокой подстав-
ке. Немат сел на пол, прислонился спиной к груде сложен-
ных одеял, вытянув ноги в сапогах, Мандал укладывал в
печку сухие щепки.

Снова постучали в ворота. Немат приказал:

— Иди, Мандал, погляди, кто там. Печку я разожгу.

Он поднялся, присел на корточки возле печки. Мандал
ушел и вернулся с соседом из дома напротив.
— Это Кяль Морад, Немат-хан... Увидел из-за плотня,
что ты приехал. Хочет узнать, как живешь.

Собака спокойно лежала у порога. Кяль Морад поздо-
ровался, сел. Немат опять устроился возле сложенных
одеял. Мандал вышел. Вошла его жена, стала расспраши-
вать Немата о его жене и сыне.

— Дай бог тебе здоровья, сестрица... Слава аллаху,
живут неплохо.

Снова послышался стук. Мандал привел еще соседа и
пошел резать цыплят. Жена ощипывала их и опаливала
на огне. Все оживленно беседовали. Говорили о молодежи,
что уходит в город искать своей доли, о нежданно-негадан-
но сошедшем селе1, который покрыл поля толстой коркой
и погубил урожай, о бедности и нужде, о неслыханно ран-
них морозах, заставших деревню врасплох в середине осе-
ни; благодарили Немата за помощь, которой только и дер-
жались.

Немат так и не снял сапог. Сидел, поглядывая на вин-
товку, которую прислонил рядом к стене; пистолеты ле-
жали под рукой. В комнате было дымно, кипел самовар,
собака на пороге с громким хрустом грызла цыплячьи кос-
ти. Вдруг она подняла голову, насторожилась, зарычала и
кинулась во двор.

Немат вскочил, заткнул пистолеты за пояс, накинул
на плечи кярдин, схватил винтовку. Щелкнул затвором,
выпрямился и испытующим взглядом обвел крестьян. Ке-
росиновая лампа коптила, лиц было не разглядеть. Немат
глубоко вздохнул и шагнул к дверям. Крестьяне жались
друг к другу, как овцы. Во дворе раздался грубый, незна-
комый голос:

— Ни с места, Немат, весь двор окружен!

Немат помрачнел, заскрежетал зубами, прорычал:

— Какой негодяй донес?

Тяжелым шагом подошел к дверям и выглянул нару-
жу. Луна поднялась высоко, на земле лежали тени от су-
хих веток лимонных деревьев.

— Ни шагу дальше, Немат! — приказал тот же го-
лос. — Не двигайся с места, иначе голову тебе прострелю!

Немат встал на пороге, горячими свинцовыми пулями
в темноту полетели слова:

1 Сель — стихийное бедствие, сходящий с гор камне-грязевый
поток.
— Мерзавцы! Я служу кучке голодных людей, а вы
кому служите?.. А?.. Армии?.. Иностранной армии?..
Тьфу!..

— Брось винтовку, Немат! — В голосе послышалась
дрожь.

Немат двинулся вперед. Крестьяне за его спиной вы-
бирались из дома и шаг за шагом отступали вдоль стены
к пустым грядкам и лимонным деревьям.

Собака неистовствовала. Носилась по двору, выла, пры-
гала, лаяла на человека, который, укрывшись за курят-
ником, целился в Немата.

— Говорю тебе, Немат, брось винтовку!

Немат неторопливо положил винтовку на землю.

— Руки за голову!

Немат поднял руки и свел их ладонями на затылке.

— Какое еще при тебе оружие?

— Сам видишь. Кроме винтовки, ничего.

Человек вышел из-за курятника.

Теперь Немат отчетливо видел его: длинный подборо-
док, костистые скулы, долговязый. Винтовку держит при-
кладом к плечу. Настичь его одним прыжком, схватить
винтовку и...

— А ну-ка сними кярдин!

Руки Немата спустились к вороту кярдина, в мгнове-
ние ока скользнули к поясу, и не успел долговязый гла-
зом моргнуть, как в живот ему уперлись два пистолета.

— Эй, вы, жалкие шакалы! Бросайте винтовки! Этот
подонок у меня в руках... Если осмелитесь стрелять, я его
на месте прикончу.

Буравя долговязому бок пистолетным дулом, Немат
тянул его под навес.

— Мандал, подай-ка мою винтовку!

Собака заливалась лаем. Подошли крестьяне, Мандал
протянул винтовку.

— Отвяжите коня!

И...

В бараке было тепло. Глаза Рашида блестели. Каза-
лось, в них сияют радостные слезы. Голос его дрожал от
восторга. Муса налил нам чаю. Дождь стучал по дощатой
крыше. Посвистывал и шипел маневровый паровоз. Ноги
мне свело. Бархат углей подернулся пеплом. Я натянул
372
на себя одеяло до подбородка, не отрывая глаз от большо-
го рта Рашида.

«Понапрасну бахвалились раньше времени... — Улыбка
заиграла на губах Рашида. — Их было всего двое, и, когда
второй понял, что его напарник попался, он кинулся на-
утек. Немат вынул обойму из винтовки долговязого, за-
брал все патроны, бросил ему винтовку обратно, вскочил
на коня и умчался прочь...»

Запахло гарью. Я огляделся. Тлел край отцовского
пальто, соскользнувший вниз, на угли. Едва я загасил его,
пришел отец. Караульный возле Рашида сменился. Хлы-
нул ливень, за водяной завесой скрылись зеленые скло-
ны холмов, похожих на сахарные головы, казармы воен-
ного гарнизона и площадка, где лежали разобранные
ящики.

Сквозь частую сетку дождя я увидел, как руки Раши-
да под автоматом согнулись, услышал окрик караульно-
го — за шумом ливня я не разобрал слов. Автомат выва-
лился из рук Рашида, он начал медленно клониться вниз,
упал грудью на край ямы... А дождь все хлестал и хле-
стал, заполняя яму до краев.

Рашида не освободили. Вечером мы узнали, что его
увезли. Рассказывали, что на руки ему надели наручники,
впихнули в джип и отправили в город. Кто-то предал его,
донес...

Ночь была холодная. Гудел маневровый паровоз. Муса
заделал щель в двери обрывком бумажного мешка из-под
цемента. Воздух в бараке был тяжелым.

Отец, помолившись, лег спать. Я, как и все остальные,
после молитвы молча залез под одеяло и до полуночи гля-
дел на потолок, освещенный красными бликами раскален-
ного шлака, и слушал шум дождя, то затихавшего, то на-
чинавшего лить с новой силой.

А утро занималось прекрасное. Небо за ночь вылило
на землю всю влагу из туч и стало чистым и голубым. Воз-
дух пах весной. Он был напоен ароматом диких горных
трав и свежестью разлившейся реки.
Взошло солнце, и оливковые склоны высоких северных
гор, поднимавшихся за грядой зеленых холмов, обрели
цвет незрелого ячменя. Дождь омыл все вокруг: деревян-
ную крышу барака, прокопченные стены депо, каменные
строения казарм и асфальт шоссе, бегущего от военного
гарнизона к холмам, похожим на сахарные головы, оги-
бавшего'их и исчезавшего вдали.

На площадке, где лежали разобранные ящики, было
тихо. Чужие военные покинули городок, и дождь, омыв
землю вокруг ямы, где вчера стоял Рашид, заполнил яму
мутной водой.

Рабочие взяли на складе кирки, пилы, клещи и раз-
брелись по своим местам. Отец оставил мне свое пальто и
портсигар и сказал, чтобы я сидел в бараке и крутил ему
цигарки.

Караульное отделение, печатая шаг, вышло из ворот
гарнизона. На сторожевых вышках сменились часовые.
Обнаженные по пояс солдаты надели мундиры, за-
кинули за плечи винтовки и строем зашагали к казар-
мам.

На голубом небе солнце сверкало полированным зо-
лотом.

Скрутив первую цигарку, я увидел, что из-за холма
показался «джип» защитной окраски. На ветровом стекле
сияли солнечные зайчики. На полном ходу «джип» влетел
в ворота гарнизона и остановился напротив серого штаб-
ного здания. Из «джипа» быстро выскочил какой-то муж-
чина и побежал в штаб.

Чуть позже — я не успел еще скрутить десятую цигар-
ку — распространился слух, неясный, как аромат цветка,
разносимый ветром. Работа остановилась, люди, не гово-
ря ни слова, бросали инструменты и уходили один за дру-
гим по черному шоссе в город.

Пришел отец, сказал через силу:

— Подымайся, сынок, пошли.

— Куда?

— Пойдем поглядим на Немата...

— На Немата? — удивился я.

Отец молча накинул на плечи пальто и пошел...

— Куда ты, куда ты, отец? Подожди!

Он остановился, привлек меня к себе под пальто, обнял
за плечи.

— На площадь, сынок... На городскую площадь.
По краю черного асфальта шоссе, истоптанного гряз-
ными сапогами рабочих, мы направились к городу.

Вскоре нас нагнал Муса.

— Слышали?

Потом подошел Наби, за ним Али Реза.

Муса сказал:

— Он ехал в Мамзард, повидать жену и детей. Пять-
десят солдат преградили ему путь.

— Пятьдесят? — переспросил отец.

— С десяток из них он отправил на тот свет, — ото-
звался незаметно подошедший Фулад.

Я высунул голову из-под отцовского пальто. Холодный
ветер как бритвой резал мне щеки. Сидеть бы над барха-
том углей рядом с Рашидом, и чтобы он рассказывал о Не-
мате...

— Ему в живот выстрелили, — сказал Наби.

— Негодяи! — охнул отец.

— Он упал с коня, дополз до канавы и залег там с
винтовкой, — сказал Али Реза.

— И попробовал бы кто подойти к нему! — сказал
Муса.

— Неужто так легко с ним разделались?

— Я же говорю, десятерых он на тот свет отправил, —
отозвался Фулад.

Мы подошли к холмам, похожим на сахарные головы.
Шоссе шло под уклон. Я знал, что внизу, за поворотом,
оно подходит к мосту и что все караванные тропы из всех
деревень в конце концов вливаются в него.

Сверху мне было хорошо видно: люди, много людей,
рабочие, крестьяне, шли к мосту по шоссе. На плечах у
них были накинуты кярдины, головы обвязаны платками,
шерстяными шалями.

Когда мы подошли к повороту, Муса сказал:

— Наутро, когда рассвело, один из тех, кого он не ус-
пел достать, осмелился подползти стороной, хоронясь в
борозде...

— Так, так, — закивал отец.

— Глядит, — продолжал Муса, — Немат лежит с вин-
товкой в руках, будто все целится, а земля под ним крас-
ная — кровью пропиталась...

— Негодяи! — зарычал отец.

— Он в сосульку превратился! — добавил Наби.

— Замерз! — пояснил Али Реза.
— Когда этот осмелел и поднялся во весь рост, чтобы
позвать остальных, —продолжал Муса, — лошадь Немата
вдруг заржала и прыгнула к нему, и тут негодяй подни-
мает винтовку и стреляет в неповинную скотину. Прямо
в грудь ей попал.

На мосту было вавилонское столпотворение. Яблоку
негде упасть. Река бурлила, рычала, била о цементные
сваи, кидалась на них и мчалась вперед.

У меня закружилась голова. Я отвел взгляд от воды.

Со всех сторон доносилось:

— Его лошадь убила двоих!

— Говорят, Мозаффар был с ним.

— Один он был!

— Но вчера была такая темень... Как они сумели по-
пасть в него?

— Вот был человек — настоящий мужчина!

— Негодяи!

— Я, когда услышал, не выдержал — зарыдал!

— До сих пор не могу поверить!

Я скинул с себя полу отцовского пальто и ухватился
за его руку.

Так, в толпе, мы миновали мост и оказались на пло-
щади.

Шесть впадавших в площадь улиц катили сюда люд-
ские волны.

Меня чуть было не задавили. Тогда отец поднял меня
и посадил к себе на плечи.

— Что видишь? — спросил отец.

Я вытянул шею.

— Говори... Говори же, что ты там видишь?

— Солдат, отец... Солдат вижу.

— Солдат? — переспросил он.

Он протискивался сквозь толпу вперед. Я закричал,
приподнялся на его плечах.

— Что, сынок?

— Вижу Немат-хана, отец!

— Говори, сынок, говори, — быстро сказал отец.

— Солдаты окружили его труп...

Человек, стоявший возле нас, больно сжал мне ногу.

— Труп Немата?!

— Говори еще! — приказал отец.

— Под него подложили две палки...

•— Ну, ну, — поторопил меня кто-то.
— Поднимают его стоймя...

Я не мог продолжать. Комок подкатил к горлу.

— Что там? — спросил отец.

— Его в гипс замуровывают!!!

— Замуровывают?! — Голос отца осекся.

— Да, отец... Уже до колен дошли...

Отец попытался снова протиснуться вперед, но его от-
тесняли...

— Говори же, говори!

— Что говорить, отец?

— Опиши, какой он.

— У него широкие плечи... Подбородок как из кам-
ня... — Голос мой дрожал.

— Еще говори!

— Невозможно смотреть на его глаза.

— А разве глаза у него открыты? — спросил чей-то не-
знакомый голос.

— Они вылезли из орбит!

Толпа сзади нажала, и мы оказались совсем близко от
Немата. Теперь его замуровали уже по пояс. Сзади на-
жимала толпа, впереди народ оттесняли солдаты. Отец еле
устоял на ногах. Я услышал его сдавленный голос:

— Говори, сынок!.. Говори же... Что ты замолчал?

Тут я не выдержал и расплакался.

— Что случилось, сынок?

— Отец... Его больше не видно...

— Не видно?

— Теперь там, посреди площади, только гипсовый
столб, отец... Только гипсовый столб...

Плечи отца поникли, обмякли. Небо заволокло туча-
ми. Хлынул дождь.
СОДЕРЖАНИЕ

Стр.

Р. ЛЕВКОВСКАЯ. За нарядным фасадом . • . « .	5

ГОЛАМХОСЕЙН САЭДИ
Дандиль. Перевод А. Михалева.................... 17

Пожар. Перевод А. Михалева.......................43

Церемония знакомства. Перевод Дж. Дорри •	.	.	56

ФЕРИДУН ТОНКАБОНИ
♦ Происшествие. Перевод Дж. Дорри................60

♦ От бульвара до Дарбанда и обратно. Перевод
Дж. Дорри......................................  75

* Клещ. Перевод Дж. Дорри........................84

♦ Бабушка не спала. Перевод Дж. Дорри ,	.	.	.	93

САМАД БЕХРАНГИ

История маленькой черной рыбки. Перевод В. Кляш*
ториной......................................104

АББАС ПАХЛАВАН

Торжественное открытие. Перевод Дж. Дорри . .	120

Стук молотка. Перевод Н. Козырева . ... .	129

Кончина. Перевод Н. Козырева ......	134

Макси. Перевод А. Михалева .......	141

АХМАД МАСУДИ

Работа как работа. Перевод Н. Кондыревой .	.	150

НАДЕР ЭБРАХИМИ

12+1. Перевод С. Сарычева........	161

Человек с окраины. Перевод Н. Кондыревой .	.	170

На память нашему счастливому будущему... Перевод

С. Сарычева ............	181

ХОСРОУ ШАХАНИ

Злоключения Боруджали. Перевод Дж. Дорри .	.	192

*	Попутчик. Перевод Дж. Дорри ......	199

*	Цветочные часы. Перевод Дж. Дорри ....	207
Стр.

ЭБРАХИМ РАХБАР

Обида. Перевод О. Сорокиной...................216

Ожидание любви. Перевод О, Сорокиной .	.	.	.	221

ИАХШИД А МИ РШ АХИ

Сквозь туман ущелья и дорожную пыль. Перевод

А. Михалева...................................229

Поминание. Перевод А. Михалева................238

ХУШАНГ ГОЛЫПИРИ

Человек в красном галстуке. Перевод Н. Кондыревой /44

Сквозь плетеную ширму... Перевод Н. Кондыревой 2оЗ

Как всегда. Перевод Н. Кондыревой..............266

ЭБРАХИМ ГОЛЕСТАН

Это было давно. Перевод Н. Чалисовой .	288

Мертвый попугай. Перевод И. Чалисовой .	.	.	312

Прокол. Перевод Н. Чалисовой...................332

АХМАД МАХМУД

Наш городок. Перевод Н. Кондыревой .	.	.	•	347

Чужие. Перевод Дж. Дорри.......................360
Современная иранская новелла
60—70 годы

Составитель

Джехангир Хабибулович Дорри

ИБ № 7151

Редактор А. Михалев
Художник А. И. Кретов
Художественный редактор А. П. Купцов
Технический редактор Н. И. Терещук
Корректор Е. Н. Панкратова

Сдано в набор 24.7.79 г. Подписано в печать
6.12.79 г. Формат 84Х 108*/з2. Бумага типографская
№ 1. Гарнитура обыкновенная новая. Печать
высокая. Условн. печ. л. 20,16. Уч.-изд. л. 20,06.
Тираж 100 000 экз. (1-й завод 1—40 000 экз.).

Заказ № 99. Цена 2 руб. 30 коп.

Издательство «Прогресс» Государственного коми-
тета СССР по делам издательств, полиграфии
и книжной торговли

Москва, 119021, Зубовский бульвар, 17

Владимирская типография «Союзполиграфпрома»
при Государственном комитете СССР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли

600000, г. Владимир, Октябрьский проспект, д. 7
Издательство «Прогресс»

ВЫШЛА ИЗ ПЕЧАТИ

Новые рассказы Южных морей: Современная
новелла Океании. Сборник. Пер. с англ.

Литература Океании родилась в середине
1960-х гг. и с самых первых шагов заявила о се-
бе как литература многообразная и истинно на-
циональная, корнями своими уходящая в много-
вековую историю устного народного творчества.
Именно в это время и создаются первые произ-
ведения авторов из Западного Самоа, Папуа, Но-
вой Гвинеи, островов Фиджи, островов Кука и
аборигенов Австралии и Новой Зеландии.

В сборник входит повесть К. Джонсон «Паде-
ние дикой кошки», рассказывающая о судьбе або-
ригена в современной Австралии, рассказы
В. Ихимаэра, А. Вейдта и другие произведения.
Издательство «Прогресс»

ВЫШЛА ИЗ ПЕЧАТИ

Сингапурская мозаика: Сборник новелл. Пер.
с кит./Вей Юнь, Мяо Сю, Се Ке и др.

Сборник рассказов писателей Сингапура, пи-
шущих на китайском языке, впервые знакомит
советского читателя с самобытной литературой,
имеющей уже сложившиеся традиции. Представ-
ленные здесь прозаики пишут в реалистической
манере. В центре их внимания — жизнь простого,
трудящегося человека (Мяо Сю «На отмели», Му
Лину «У седьмого моста», Се Ке «Сингапурская
мозаика»). Немало рассказов посвящено недав-
нему прошлому — японской оккупации в годы
второй мировой войны (Ло Пин «Отбросы», Вэй
Юнь «На закате» и др.). Гуманистические, демо-
кратические идеи пронизывают все рассказы
сборника.