/
Author: Ларин Б.А.
Tags: языкознание лингвистика русский язык филология литературный язык
ISBN: 5-94860-025-4
Year: 2005
Text
УНИВЕРСИТЕТСКАЯ КЛАССИКА
Б. А. Ларин
Лекции по истории
русского литературного языка
(Х-серединаХ?ІІІв.)
Учебник
2-е издание
Авалон
Азбука-классика
Санкт-Петербург
2005
ББК 81-923
Л 25
Ларин Б. А.
Л 25 Лекции по истории русского литературного языка (Х-середина
XVIII в.). Учебник для филолог, специальностей ун-тов и пед. ин-тов.
Изд. 2-е, испр. — СПб., «Авалон», «Азбука-классика», 2005. — 416 с.
ISBN 5-94860-025-4 («Авалон»)
ISBN 5-352-01483-5 («Азбука-классика»)
Лекции выдающегося филолога Б. А. Ларина включают анализ
таких памятников письменности как «Русская правда», «Слово о
полку Игореве», в них говорится о развитии русского языка в опре-
определенный период истории («Язык Московского государства»), а так-
также о языковом своеобразии основных жанров литературы («Язык
летописей», «Проповедническая литература»). Автор рассматри-
рассматривает языковые процессы на широком историческом фоне, затраги-
затрагивает вопросы исторические, историко-юридические, литературовед-
литературоведческие и текстологические.
ISBN 5-94860-025-4 («Авалон»)
ISBN 5-352-01483-5 («Азбука-классика»)
© Издательство «Авалон», 2005
© Издательство «Азбука-классика, 2005
© Васильев М. К., оформление серии, 2005
От издательства
Выдающийся российский филолог Борис Александрович Ларин,
читая в свое время лекции по истории русского литературного язы-
языка, предполагал издать их, но, к сожалению, осуществить эту работу
ему не удалось, и лекции были подготовлены к печати редакцион-
редакционной коллегией, созданной в Межкафедральном словарном кабинете
им. проф. Б. А. Ларина на филологическом факультете Санкт-Пе-
Санкт-Петербургского университета.
Лекции были записаны многими учениками Б. А. Ларина, но в
основном А. И. Лебедевой и А. И. Молотковым, и редакторы ис-
использовали эти конспекты и стенограммы: за основу брался один
из вариантов и дополнялся материалами из других записей с тем,
чтобы, не нарушая внутреннего единства лекций, как можно полнее
изложить научные взгляды Б. А. Ларина.
Изданная книга имела следующие разделы и главы (после назва-
названия темы в скобках указано, кто подготовил ее к изданию).
I. Образование и начальный этап развития литературного языка
в эпоху Киевской Руси (ІХ-ХІ вв.).
I. Введение (проф. Б. Л. Богородский).
2.0 происхождении русского литературногоязыка(доц. М. И. При-
Привалова, канд. филол. наук А. И. Корнев).
II. Типы литературного языка Киевской Руси (XI—XIII вв.).
1. Договоры русских с греками (проф. Е. М. Иссерлин).
2. «Русская правда» (канд. филол. наук Г. А. Качевская).
' 3. Древнерусские грамоты (доц. А. И. Лебедева).
4. Проповедническая литература (проф. Н. А. Мещерский).
5. Сочинения Владимира Мономаха (проф. Н. А. Мещерский).
6. «Слово о полку Игореве» (проф. Б. Л. Богородский).
7. «Моление» Даниила Заточника (проф. Е. М. Иссерлин).
8. Язык летописей (канд. филол. наук А. И. Корнев).
III. Типы литературного языка Московской Руси (ХІ?-Х?ІІ вв.).
1. Язык Московского государства (доц. А. И. Лебедева).
2. Язык памятников, отражающих «второе южнославянское вли-
влияние» (канд. филол. наук А. И. Корнев, доц. О. С. Мжельская).
3. Литературный язык второй половины XVI в. (доц. О. С. Мжель-
Мжельская).
4. Деловая письменность Московского государства Х?-Х?ІІ вв.
как источник для характеристики московского говора (доц. С. С. Вол-
Волков).
5. Посадская письменность XVII в. — первая фиксация русского
национального языка (канд. филол. наук И. Н. Шмелева).
6. Литературный язык второй половины XVII в. (канд. филол.
наук В. П. Фелицына).
IV. Русский литературный язык первой половины XVIII в.
1. Развитие литературного языка на национальной основе в Пе-
Петровскую эпоху (доц. И. С. Воронова).
2. Значение трудов А. Д. Кантемира, В. Н. Татищева, В. К. Тредиа-
ковского в истории литературного языка (проф. Е. М. Иссерлин).
3. Роль М. В. Ломоносова в развитии русского литературного
языка (канд. филол. наук А. И. Корнев).
Глубокие по содержанию, оригинальные по мысли, лекции от-
отражают самобытный талант их автора и широту его лингвистиче-
лингвистических знаний. Они не потеряли своего научного значения и остаются
обязательным учебником для всех, кто изучает историю русского
литературного языка.
По нашей просьбе подготовку учебника к этому новому изданию
осуществила И. С. Лутовинова, кандидат филологических наук, до-
доцент кафедры русского языка филологического факультета Санкт-
Петербургского университета.
Cn ГЛАВА!
?
6 д
Образование и начальный этап развития
литературного языка в эпоху Киевской Руси (ІХ-ХІ вв.)
Введение
Курс истории русского литературного языка и предшествующий
ему курс исторической грамматики должны составлять единое це-
целое. Преподавание лингвистических дисциплин в вузах стоит перед
исключительными трудностями, так как необходимо создавать но-
новые концепции и вновь пересматривать материал.
Недостатки общей истории русского языка (исторической грам-
грамматики) следующие: наблюдения носили эмпирический характер,
фонетические и морфологические явления изучались изолирован-
изолированно, не было даже попытки вскрыть внутренние законы развития
языка, увязать историю языка с историей общества; многие явле-
явления оказывались областными, местными, а не общерусскими и т.д.
История русского литературного языка рассматривает особенно-
особенности языка в различные эпохи, в различных жанрах, «стилях» языка.
Здесь ставятся вопросы о связи литературного языка с историей со-
социально-экономических формаций, с историей общественной мыс-
мысли, идеологией и т.д.
Но одно в наблюдениях старой школы было верным — это опре-
определение элементов общерусского языка, утверждение связи между
отдельными диалектами русского языка, т.е. признание единства
русского языка. В этом направлении и должны идти дальнейшие
разыскания. Значительно труднее перейти от эмпирических наблю-
наблюдений к истолкованию и объяснению фактов языка, к исследованию
и раскрытию причин смены древнерусского языка новой системой.
Если раньше многие исследователи стремились строго разграни-
разграничить историю русского литературного языка, то теперь для нас ясно,
что не только не следует увлекаться выделением периодов, но боль-
больше того: нельзя искать прямых соответствий между сменами соци-
социально-экономических формаций и изменениями в языке. Однако не
надо думать (и это дело дальнейших исследований), что эти смены
не оставили никакого следа в языке, особенно в его словарном со-
составе. Радикальные перестройки языка проходили на протяжении
длительного времени, когда было несколько смен общественных
формаций.
Язык эпохи Киевской Руси разительно отличается по сроей си-
системе от современного русского языка. Тогда существовали редуци-
редуцированные, глухие гласные звуки (ъ, ь), что связано с иной, отличной
от нашей системой склонения, словообразования. Система склоне-
склонения также не совпадает с нашей, ибо теперь основным принципом
классификации (распределения) имен по типам склонения является
принадлежность их к тому или иному грамматическому роду, а в
древнерусском языке имел значение конечный звук основы. Резко
отлична система спряжения глагола: в древнерусском языке не было
современной системы вида, но существовала сложная система соот-
соотносительных временных форм. Имеются отличия и в системе сло-
словообразования. Словообразование имен существительных характе-
характеризовалось преобладанием суффиксов, обозначающих конкретные
предметы, орудия, действия, при значительной ограниченности
количества суффиксов отвлеченного характера. Малочисленность
прилагательных (по сравнению с современным языком) тоже ха-
характеризует древнерусский язык старшей поры. В синтаксисе также
имелись свои особенности: меньше были развиты подчинительные
конструкции, преобладали сочинительные. Но резко отличается
древнерусский язык от современного своим лексическим составом.
Эти два этапа развития русского языка выделяются наиболее от-
отчетливо, но нельзя ограничиться только их констатацией. «Новое
учение о языке» акад. Н. Я. Марра строило периодизацию, загля-
заглядывая в отдаленные времена, смело, хотя и фантастично. С точки
зрения этой теории, киевская эпоха представлялась чуть ли не вче-
вчерашним днем. Никто теперь не станет увлекаться подобными фан-
фантастическими построениями, но в то же время невозможно начи-
начинать историю русского языка лишь с X в.
Сравнительно-исторический метод довольно уверенно рекон-
реконструирует русский язык дописьменного периода на основе совпа-
совпадений в родственных языках, отыскивает общий для них праязык.
Обращаясь к сравнительно-историческому методу, мы, однако,
должны отказаться от патриархальной праязыковой теории. Тер-
Термин «праязык» был создан в эпоху господства представления о ге-
неалогической филиации языков, в эпоху наивного представления
о их биологическом единстве. Большинство исследователей сейчас
склонно к употреблению терминов «язык-основа», «основной язык»,
«основные элементы», считая реальностью не только общеславян-
общеславянскую, но и индоевропейскую общность.
Но вернемся к вопросу о периодизации. А нельзя ли между ки-
киевской и современной эпохой выделить еще какие-нибудь этапы в
развитии русского языка? Во времена акад. И. И. Срезневского и
А. И. Соболевского еще не были достаточно изучены письменные
памятники средневековья и не ставился вопрос о промежуточной
системе языка. Сейчас памятники исследованы значительно больше.
Можно считать, что между состоянием русского языка в киевскую
эпоху и русским языком Х?І-Х?ІІ вв. и первой половины XVIII в.
существуют значительные различия. В языке происходит постепен-
постепенный распад старой системы, который завершается уже в ХІХ-ХХ вв.
Может быть, явится возможным установить даже четыре периода в
истории русского языка1. Периодизация явлений — это предпосыл-
предпосылка для вскрытия внутренних закономерностей развития русского
языка. Построение курса исторической грамматики, не учитываю-
учитывающее периодизацию, было неправильным.
История русского литературного языка — самая молодая дисци-
дисциплина в языковедении. Едва ли ошибусь, если скажу, что расщепле-
расщепление истории русского языка на две самостоятельные дисциплины
(историческая грамматика и история русского литературного, язы-
языка) было обусловлено педагогической деятельностью акад. В. В. Ви-
Виноградова и проф. Г. О. Винокура, много занимавшихся вопросами
языка письменных памятников и отдельных писателей. Но и в этом
курсе есть пока значительные недостатки. Критикуя программу по
истории русского литературного языка, Виноградов указывал на
то, что история литературного языка понималась как цепь харак-
характеристик языка крупнейших произведений древнерусской литера-
литературы и наиболее известных писателей нового времени. При этом
лингвисты старались показать индивидуальные особенности языка
1 В курсе лекций Б. А. Ларина можно четко выделить эти периоды в истории
русского литературного языка: киевский период, московский период, период ста-
становления национального языка (приблизительно со второй половины XVII в. до
А. С. Пушкина) и современный (от Пушкина до наших дней). Публикуемый курс
лекций заканчивается анализом роли М. В. Ломоносова в развитии русского ли-
литературного языка. Прим. ред.
памятника или писателя. Это в лучшем случае, а в худшем — весь
курс иногда строился на заимствованиях у историков или истори-
историков литературы. Второй недостаток курса заключался в стремлении
обнаружить классовые различия в языке.
Незыблемым, однако, остается положение о необходимости из-
изучать историю языка в тесной связи с историей народа.
Литературный язык возникает у нас, как и у многих других ев-
европейских народов, в эпоху феодализма. В последние годы сложи-
сложилось мнение, особенно в связи с изучением языка младописьмен-
младописьменных народов, что литературный язык формируется еще до создания
письменности. Постепенно термин «литературный» (письменный)
заменяется терминами «культурный», «общий», «койне». Язык, соз-
созданный для нужд всего общества, обычного права, трудовой прак-
практики, заклинаний, молитвенных обращений и особенно для фоль-
фольклора, устной словесности, был поистине общенародным языком,
понятным всем членам родо-племенного союза (в этом убеждают
нас и современные этнографические наблюдения).
В феодальную эпоху, когда возникает письменность, обще-
общество уже классово дифференцировано и письменность является в
основном привилегией господствующего класса. Нельзя объявлять
грамотность всеобщим достоянием народа в первые века письмен-
письменности. Конечно, кое-кто из торговых и мастеровых людей мог быть
грамотен, но утверждать, что грамотность в Киевской Руси была
чуть ли не поголовной, неверно. Если озорные надписи на стенах
новгородского Софийского собора были сделаны действительно
строителями или, скорее, живописцами, то из этого еще не следует,
что литературный язык был достоянием всего народа1.
В раннефеодальную эпоху рядом с литературным языком суще-
существовал и продолжал развиваться в устном творчестве язык наро-
народа. И кто бы ни создавал письменные литературные памятники, он
создавал их на основе общенародного языка. И этот язык послужил
предпосылкой для развития письменного языка.
Одна из задач курса истории русского литературного языка —
выяснение стилистического использования языковых средств, ибо
стилистика является предметом истории литературного языка, в
1 Найденные при раскопках берестяные грамоты свидетельствуют о широком
распространении письма среди городского населения Новгорода в ХІ-ХІ? вв.
Прим. ред.
отличие от исторической грамматики. Здесь важно не увлечься со-
социальным моментом, но в то же время и не пренебрегать им. В каж-
каждом памятнике надо выделять и стилистические особенности, и
элементы общего языка. Основной недостаток существующих кур-
курсов истории литературного языка — отсутствие предпосылок, кото-
которые дали бы возможность определить путь развития литературного
языка в отвлечении от частностей.
История показывает, что развитие литературного языка посто-
постоянно связано с общим разговорным языком, хотя их взаимоотно-
взаимоотношения меняются даже в сравнительно короткие промежутки време-
времени. Задача курса: установить взаимодействие типов литературного
языка с общенародным языком на различных этапах исторического
развития русского общества.
О происхождении русского
литературного языка
Противопоставление двух различных взглядов на происхождение
русского литературного языка известно нам с начала русской пись-
письменности. Сейчас установилась традиция противопоставлять две
теории происхождения русского литературного языка: «старую»
теорию акад. А. А. Шахматова и «новую» теорию акад. С. П. Обнор-
Обнорского. Это недопустимое упрощение истории вопроса. Считаю, что
можно говорить только о различных приемах аргументации, о ее
расширении и уточнении.
Ответ на вопрос о происхождении письменности у восточных
славян дает «Повесть временных лет». В летописи говорится о том,
что книги (грамота славянская) пришли к нам из Византии через
Болгарию. С начала научной разработки истории русского языка
акад. И. И. Срезневский и его ученики приняли это летописное со-
сообщение и по-своему аргументировали данное положение. По су-
существу, выводы Срезневского1, о которых Обнорский говорит в
своих «Очерках по истории русского литературного языка старшего
периода»2, совпадают с версией «Повести временных лет».
1 См.: Срезневский И. И. Мысли об истории русского языка. Спб., 1850, с. 93-99.
2 См.: Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка стар-
старшего периода. М.—Л., 1946, с. 4-5.
Аргументация Срезневского опиралась на данные сравнитель-
сравнительной грамматики славянских языков. Устанавливая отличия древ-
древнерусского языка от церковнославянского, Срезневский исходит из
признания приоритета церковнославянского языка как языка, уже
обработанного, установившегося, имевшего более чем вековую тра-
традицию. Дальнейшая история русского литературного языка пред-
представлялась ему как постепенное проникновение в церковнославян-
церковнославянский язык элементов русского народного языка.
Акад. А. И. Соболевский по этому вопросу писал: «Русским ли-
литературным языком сделался церковнославянский язык русского
извода. (...) Церковнославянский язык был для Руси языком литера-
литературы в течение всего древнего периода русской истории, т. е. до кон-
конца XVII в. (...) Русские переводчики и авторы, сами того не замечая,
постоянно подновляли церковнославянский язык, но эти поднов-
подновления были относительно слабы, и в общем он оставался все тот же
в своих звуках, формах, словаре». И выше: «Само собою разумеется,
в первое время распространения у нас церковнославянских текстов
русской оригинальной литературы совсем не существовало, (...) и
мы едва ли ошибемся, если скажем, что даже к концу домонгольско-
домонгольского периода собственно русские труды совершенно терялись в массе
перенесенных из Болгарии текстов и по числу и по объему едва ли
были более 1/10 этих последних»1.
Акад. Н. К. Никольский в своей работе «Повесть временных лет»
как источник для истории начального периода русской письменно-
письменности и культуры» убедительно доказал, что известная версия «По-
«Повести временных лет» о возникновении письменности у восточных
славян, принадлежащая Сильвестру, была создана в начале XII в.
(около 1116 г.) по указаниям и в интересах киевских князей из дома
Рюриковичей. Эта запись летописи — результат решительной пере-
переработки летописного свода Х-ХІ вв.2 Основываясь на мастерском
текстологическом исследовании Шахматова, который установил
ряд вставок, разрывов и несоответствий в летописи, Никольский
занялся вопросом о том, какими идеологическими причинами
определялась эта переработка летописного текста.
1 Соболевский А. И. Русский литературный язык. — В кн.: Труды I съезда пре-
преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях. Спб., 1904, с. 364, 365.
2 См.: Никольский Н. К. «Повесть временных лет» как источник для истории
начального периода русской письменности и культуры. К вопросу о древнейшем
русском летописании, вып. 1. Л., 1930, с. 102-104.
10
Уже Шахматов обратил внимание на то, что переработка «Пове-
«Повести временных лет» в своей основе имеет защиту так называемой
норманской теории происхождения русского государства1. У Силь-
Сильвестра была определенная задача — доказать, что основы русской
государственности созданы Рюриком («варягами»), выходцем из
скандинавских стран, и что русская церковь — наследница Визан-
Византии. Эта легенда о призвании варягов понадобилась в XII в. для
укрепления власти киевских князей, которая начала колебаться из-
за возрастающей феодальной раздробленности.
Никольскому удалось убедительно доказать, что, кроме этой
версии о начале «книжного писания» на Руси, была и другая точ-
точка зрения, другое толкование вопроса. В основном тексте летописи
говорится о крещении Руси князем Владимиром. Крещение Руси
представляется как насильственный акт, осуществленный сверху.
Однако в других частях летописи сообщается, что восточные сла-
славяне получили христианскую веру от апостола Андрея, как морав-
моравские славяне — от апостола Павла. Таким образом, по этой версии,
христианство начало проникать к восточным славянам чуть ли не
в первые века нашей эры. Но если оставить это известие в сторо-
стороне как мало правдоподобное, то мы имеем более достоверные сви-
свидетельства о крещении княгини Ольги в 955 г., рассказ о гибели
варягов-христиан, наконец, свидетельство трех договоров Руси с
греками (911, 944, 971), которые указывают, что часть русских при
заключении этих договоров принимали присягу в христианском
храме. Следовательно, в летописи имеются указания и на иное, чем
официальное утверждение Сильвестра, происхождение христиан-
христианства у восточных славян.
В своей работе Никольский приводит запись, которую он отно-
относит к XI в.:
«Се же буди в?домо вс?ми языкы и вс?ми людми, яко русский языкъ
ни откуду же прия в?ры сеа святыя, и грамота русскаа ни кым же яв-
явлена, но токмо сам?мъ богомъ... А грамота русскаа явилася богомъ
дана въ Корсуни русину, — отъ нея же научися философ Константинъ,
и оттуду сложивъ и написавъ книгы русскымъ языкомъ».
1 См.: Шахматов А. А. Сказание о призвании варягов. — «Изв. АН. ОРЯС»,
1904, т. 9, кн. 4, с. 284-365.
II
По этому свидетельству, князь Владимир придал христианству
на Руси только форму, устав («наряд») византийский. Грамота рус-
русская ни от какого народа не была заимствована.
Однако положение о «самобытности» происхождения русского
литературного языка столь же мало помогает решению вопроса,
как и летописное («богом данная грамота»). Значительно больше
сделано для выяснения вопроса Никольским, который говорит, что
в древнейшую пору, в эпоху антов, восточные славяне находились
в тесном общении с западными славянами. По его мнению, связи с
Болгарией и влияние Византии начинаются только с конца Х-нача-
ла XI в. Широта культурных связей восточных славян с западными
славянами, со Скандинавией, с Кавказом, с Закавказьем и со Сред-
Средней Азией объясняет высокий уровень развития культуры: реме-
ремесел и промыслов, архитектуры и военного дела, устного народного
творчества и древнерусской литературы и т.п. Термин «самобыт-
«самобытность» можно принять лишь в одном значении — «независимость
древнейшего периода в истории культуры Руси от византийско-
болгарского влияния». Но нельзя упрощенно представлять разви-
развитие русской культуры в полной изолированности ее от внешнего
мира.
Период Х-XI вв. — период христианизации Киевской Руси. Хри-
Христианство стало обязательной, принудительно введенной религией.
Язык господствовавшей церкви — церковнославянский язык. Этого
никто не мог отрицать. Известно, что Болгария в X в. переживала
расцвет культуры, имела богатую литературу, в основном перево-
переводную с греческого. Не считаю нужным опровергать несостоятель-
несостоятельную версию о русском происхождении церковнославянского языка.
Предки болгар и сербов, ранее всего христианизированные, ранее
других и создали церковнославянскую письменность.
Никольский вскрыл и объяснил противоречия в летописи. От-
Отражение вражды между западной (римской) и восточной (визан-
(византийской) церковью содержится в поздних частях летописи, так как
разделение церквей произошло в 1054 г., следовательно, до второй
половины XI в. еще не могло быть враждебного отношения к за-
западной церкви. Значит, византийская версия крещения Руси и про-
происхождения русской письменности более позднего происхождения,
чем другие показания летописи по этому вопросу.
Христианизация наложила своеобразный отпечаток на старую
культуру Руси VIII-X вв. Культура раннего периода резко отлича-
12
лась от культуры Руси конца Х-начала XI в. В научной литературе
этот период освещался по-разному.
Шахматов выдвинул теорию создания русского литературного
языка на основе церковнославянского (по происхождению древ-
неболгарского) языка. Однако с ранних лет увлекавшийся русской
историей, он всегда был больше историком, чем собственно линг-
лингвистом. Занятия историей позволили ему создать концепцию, со-
согласно которой русский язык как часть культуры русского народа
должен рассматриваться на всей территории, занимаемой русским
народом, и во всем богатстве его письменных памятников.
Как все лингвисты прошлого века, Шахматов исследовал языки
и других славянских народов, что обогатило его построения много-
многочисленными сравнительными материалами. Шахматов последова-
последовательно развивает идеи Срезневского. Как и Срезневский, он под-
поддерживает основное положение сравнительного индоевропейского
языкознания о происхождении русского языка из единого прасла-
вянского языка. Однако во времена написания «Мыслей об исто-
истории русского языка» Срезневского — в середине XIX в. — история
русского языка была изучена еще очень слабо: материалы не позво-
позволяли отчетливо различить, например, системы древнерусского и
старославянского языков, что в известной мере давало аргументы в
пользу праязыковой теории. Во времена Шахматова состояние нау-
науки изменилось, зато догмат праязыка был аргументирован фактами
сравнительной грамматики индоевропейских языков еще сильнее.
Шахматов, развивая это положение, отводил любые данные, кото-
которые противоречили праязыковой теории. Это привело лишь к тому,
что в его теории накопилось много скрытых противоречий, что
чрезвычайно показательно для состояния исторического языкозна-
языкознания в начале XX в.
Рассмотрим подробнее учение Шахматова о происхождении рус-
русского литературного языка. В нем ярко отразилась противоречивость
его воззрений. С одной стороны, Шахматов требует обращаться к
диалектным фактам, не ограничиваясь исследованием только пись-
письменных памятников; с другой стороны, никто так резко, как Шахма-
Шахматов, не противопоставляет древнерусский письменный язык языку
народному. Это противоречие объективно отражает то положение,
что русский литературный язык в древнейшую пору не представлял
собой монолитного единства. Правда, Шахматов никогда не говорит
об этом прямо, но такой вывод следует из всех его исследований. Чи-
13
тая теперь его работы, мы видим, что именно Шахматов больше чем
кто-нибудь другой подготовил следующие положения:
1) литературный язык феодальной верхушки Киева и народный
язык не одно и то же, а резко различные системы («древнеболгарский
язык был усвоен образованными слоями Киева уже в X веке»1);
2) единство русского языка надо объяснять не существованием
праязыка, а громадным влиянием Киева как стольного города, т.е.
образованием государственного единства («Киев был центром обще-
общерусского племенного союза: смешанное население его, постоянный
приток иноземных элементов и в особенности близкое соседство с
Переяславщиной, где слышалось уже совершенно иное наречие (се-
верское, отразившееся в современном южновеликорусском), — все
это содействовало образованию здесь языка, который стал бы обще-
общерусским, если бы Киев сохранил свое общерусское значение»2);
3) письменный язык сначала развивается обособленно от народ-
народного языка, вне связи с живой речью широкой народной среды.
О начале письменности в Киевском государстве Шахматов гово-
говорит ясно и определенно: «...родоначальником письменного русского
языка следует признать церковнославянский, который, вместе с ду-
духовенством и священными книгами, был перенесен к нам из Бол-
Болгарии. Но под инославянской оболочкой рано начал пробиваться
живой язык народа»3. Вся история русского литературного языка
представляется ему в виде борьбы народного языка с чуждым ста-
старославянским, как медленный процесс проникновения народных
русских элементов в состав старославянского. По его мнению, в со-
современном русском языке старославянский слой очень велик, он
составляет чуть ли не 50% лексики, некоторую часть грамматиче-
грамматических форм, словообразовательных элементов и т.д.4
Однако надо обратить внимание на то, что об этом «импортном»
характере языка Шахматов говорит только для объяснения проис-
происхождения церковно-книжных жанров древнерусской литературы.
Когда же речь заходит о таких чуждых церковной литературе жан-
1 Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка, ч. 1. Исторический
процесс образования русских племен и наречий. Пг, 1916, с. 81-82.
2 Шахматов А. А. Русский язык [в статье «Россия»]. — В кн.: Энциклопедиче-
Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, т. 55. Спб., 1899, с. 580.
3 Там же, с. 579-580.
4 См.: Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка. М.,
1941, с. 90.
14
pax, как, например, судебник, известный под названием «Русской
правды», его мнение меняется. Впрочем, церковная литература
признается им истоком всей остальной письменности.
Шахматов убежден в огромном влиянии церкви в феодальную
эпоху: на церковном языке, по его мнению, не только писали, но и
говорили правящие слои Киевской Руси. Более того, он утверждает,
что письменный церковнославянский язык имел огромное влияние
и на язык народный («язык Киева в обоих его видах — язык город-
городских классов и язык духовенства — переходил отсюда в другие цен-
центры Древней Руси, а из этих центров он различными путями про-
просачивался и в деревенскую среду, в самую толщу народных масс»1)·
Это положение он мотивирует наличием в народном языке та-
таких слов, как плащь, овощь, праща, виноградъ, сладкий, пл?нъ,
шл?мъ, которые по фонетическим признакам являются старосла-
старославянскими. Светский характер этих слов указывает на, возможно,
еще дохристианское проникновение их в русский язык. Важно и то,
что влияние церковнославянского языка на народный Шахматов
объясняет не только тем, что он был государственным, официаль-
официальным языком, но и древнейшими связями Руси с византийско-бол-
гарской культурой. Заимствование таких слов, как пардус, парус,
уксус, кровать, палаты и даже терем, коромысло, баня — слов бы-
бытовой семантики, — подтверждает теорию Шахматова о древней-
древнейших, дохристианских языковых связях Киевской Руси с Византией.
Не все указанные Шахматовым слова можно признать греческими
заимствованиями киевской эпохи (например, коромысло, баня, те-
терем). Но даже если и сократить список предполагаемых заимство-
заимствований, то все же его идея о древнейших связях Руси с Византией в
своей основе была верна. Последующие исторические и археологи-
археологические исследования полностью подтверждают это положение.
С принятием христианства усиливается влияние староболгар-
староболгарского языка на народный. Шахматов считает, что такие слова в на-
народном языке, как враг, вред, срам (страм), благой, средство, нрав,
храм, главный, время и даже преже, допреже, союз аще, усвоены
из церковнославянского языка уже с XI в. Следуя за акад. В. Ф. Мил-
Миллером, Шахматов отмечает, что народная словесность Х-ХІ вв. со-
содержит немало древнеболгарских и византийских элементов. Он по-
полагал, например, что былина о Святославе, воспевающая его поход в
Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка, с. 82-83.
15
Болгарию (отраженная в «Повести временных лет»), создана не рус-
русскими, а болгарскими певцами. Он ссылается на славянизмы в были-
былинах, записанных в XIX в. А. Ф. Гильфердингом, П. Н. Рыбниковым и
др. Но присутствию их в былинах можно найти и другое объяснение.
Если в XIX в. допустимо было гадать, относить или нет славянизмы
былин к X-XI вв., то теперь это уже невозможно. Исследования тек-
текстов былин по записям XIX, XVIII и даже XVII вв. показали, что их
язык и текст резко меняются (вопреки старому мнению о традици-
традиционной окаменелости былинных текстов); меняются из века в век их
лексика, фразеология, грамматика (в зависимости от времени запи-
записи, от принадлежности сказителя к определенной диалектной среде
и т. д.). Трудно допустить, что славянизмы в былинах восходят прямо
к XI в. Следует учесть и медленность распространения христианства
в народе. Скорее всего там, где Шахматов склонен был видеть факты
XI в., мы имеем дело с явлениями более поздними, например XVI в.
В целом мнение Шахматова сейчас неприемлемо, но нельзя также
начисто отрицать возможность древнего проникновения некоторых
элементов церковнославянского языка в народную речь и поэзию.
Например, в русских диалектах не сохранилось сором (на украин-
украинской территории оно широко представлено), а слова срам, власть,
время прочно вошли в народный язык. Конечно, слово власть сле-
следует объяснить «прививкой» сверху, но рядом существует семанти-
семантически обособленное волость, так же как наряду с исконным веред
диалекты знают проникшее из литературного языка вред. Итак, по-
положительным моментом является разграничение Шахматовым язы-
языка социальных верхов Киева и народного языка, признание раннего
воздействия церковно-книжного языка на народные диалекты.
Новым в воззрениях Шахматова было утверждение влияния
разговорного языка Киева на литературный язык той эпохи. Укажу
также, что положение Шахматова об образовании «киевского кой-
койне» (общей речи) предполагает как свою предпосылку мысль о на-
наличии различных языковых групп, о многообразии древнерусских
«сельских» диалектов.
На ранних этапах своих исследований вопрос о «киевском кой-
койне» Шахматов решает довольно примитивно. Он считает, что на-
население Киева в домонгольский период было в основном велико-
великорусским1 (вслед за историком М. П. Погодиным). Теория Погодина
' См.: Шахматов А. А. К вопросу об образовании русских наречий. — «Русский
филологический вестник», 1894, № 3.
16
была развенчана уже во второй половине XIX в. Общепризнанным
стало утверждение того, что население Киева в XI в. составляли
предки украинцев, вернее предки всех восточных славян. В 1916 г.
Шахматов писал: «По лингвистической своей основе язык Киева
был языком южнорусского племени полян»1. Позднее он заявляет
еще резче: искать в Х-ХІ вв. великорусов на берегах Днепра невоз-
невозможно; там было скопление различных племен, но не предков вели-
великорусов2.
«Киевское койне» Шахматов противопоставляет этнической пе-
пестроте населения и социальной дифференциации диалектов Киев-
Киевской Руси. Но ему чужда мысль о том, что социальные верхи Киева
имели в своем языке какие-либо народные элементы. Их литератур-
литературный и разговорный язык — это язык церковнославянский, далекий
от народного. В своих исследованиях Шахматов почти игнорирует
жанровые различия языка киевской эпохи. Но это лишь в общих
формулировках, при переходе к частным вопросам он несколько
меняет мнение.
Шахматов признает церковнославянский (древнеболгарский)
язык государственным языком, указывая на то, что договоры Руси
с греками содержат множество старославянизмов. Это говорилось
и до него. Но следует помнить, что договоры писались до принятия
христианства, когда общая грамотность была еще слаба, и очень мо-
может быть, что они писались болгарами.
В классическом исследовании языка двинских и новгородских
грамот Шахматов показал его близость к современным новгород-
новгородским и архангельским диалектам3. Правда, это более поздние па-
памятники. Но в «Слове о полку Игореве» и «Русской правде» иное
соотношение русского языка с церковнославянским. («Слово о пол-
полку Игореве» в первоначальном виде Шахматов считает поэмой, ко-
которая позднее была передана средствами литературного языка, что
сделано не совсем удачно4.)
Итак, язык Киевской Руси, по мнению Шахматова, складывал-
складывался из четырех элементов: а) церковнославянский книжный язык;
1 Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка, с. 80.
2 См.: Шахматов А. А. Краткий очерк истории малорусского (украинского) язы-
языка. — В кн. «Украинский народ в его прошлом и настоящем, т. 2. Пг., 1916, с. 688.
3 См.: Шахматов А. А. Исследование о языке новгородских грамот XIII и XIV вв.
Спб., 1866; его же. Исследование о языке двинских грамот XIV в., ч. 1-2. Спб., 1903.
4 См.: Шахматов А.А. Федор Евгеньевич Корш (некролог).— «Изв. АН», 1915, №5.
17
б) язык былинной поэзии, впитавший элементы болгарского языка;
в) общий язык Киева («киевское койне») — результат скрещивания
племенных диалектов и г) язык крестьян, который Шахматов отож-
отождествлял с диалектами различных этнических групп.
Дальнейшее развитие литературного языка он представлял как
процесс постепенного проникновения в церковнославянский язык
элементов народной разговорной речи. С другой стороны, Шахма-
Шахматов указывает, что после монголо-татарского нашествия, когда ве-
ведущие культурные силы были сосредоточены на севере — в Новго-
Новгороде, Твери, Суздале, Москве, — начинается новый этап развития
русского литературного языка, характеризующийся стремлением
сохранить киевскую литературную традицию и усиливающимся
воздействием северных говоров. Киев теряет свое значение, центра-
центрами Руси становятся вначале Новгород, Тверь, Ростов-Суздальский,
а затем Москва.
Преемственность культуры и языка Киева Шахматов понимал
иногда слишком упрощенно: язык Киева из новых, северных цен-
центров распространяется в сельские местности. В первые века суще-
существования Московского государства здесь, как и в Киеве, велико-
великокняжеский двор, духовенство и боярство, владея книжным литера-
литературным языком, стремятся сохранить его отличия от языка народа,
борются с проникновением в него элементов просторечия. С конца
XIV в. и до конца XVI в. в письменном языке наблюдается рестав-
реставрация церковнославянских элементов, и в то же время усиливается
влияние русской народной речи. Это явление, называемое обычно
«вторым южнославянским влиянием», объясняют тем, что пораже-
поражение Болгарии и Сербии в войне с Турцией привело к переселению
в Россию многочисленных представителей болгарского и сербско-
сербского духовенства и знати (например, митрополит Киприан, Пахомий
Лагофет, Максим Грек и др.). Но дело было, разумеется, не только
и не столько в появлении в Москве эмигрантов, хотя они и оказа-
оказали сильное влияние на развитие русской письменности. Борьба с
просторечием и воскрешение старых церковнославянских языко-
языковых форм объясняется внутренними идеологическими причина-
причинами: провозглашением русскими царями Москвы «третьим Римом»,
стремлением укрепить самодержавный строй для создания великой
всеславянской православной империи и пр. Результатом всего это-
этого явился еще больший отход языка книги от языка народных масс.
Дифференциация идет и дальше, теперь наряду с народными гово-
18
рами можно уже говорить об особенностях языка посадских людей,
т. е. о языке новой социальной группы.
Однако Шахматов, механически перенеся на Московское государ-
государство положение о языке Киева, т. е. свою теорию «стольного города»,
говорит о влиянии одной Москвы на формирование русского лите-
литературного языка. На самом же деле для этого периода характерны
расширение внутреннего рынка и международных связей Москвы,
создание русской нации, а вместе с ней и нового типа языка — на-
национального языка.
По мнению Шахматова, только в XVIII в. был преодолен язы-
языковой дуализм, резкий отрыв языка письменного от разговорно-
разговорного, языка социальных верхов от народного. Большую роль в этом
сыграло упрочение культурных связей с Западной Европой, хотя
степень влияния западноевропейских языков Шахматов опреде-
определяет неправильно: благодаря культурным связям с Западной Ев-
Европой удалось сбросить гнет церкви и ее письменности, народные
массы России получили доступ к письменному литературному
творчеству. Что же касается заимствований из романо-германских
языков, то это влияние имело отчетливо классовый характер (чего
не видел Шахматов) и было недолговечным, поверхностным, за-
захватив только некоторые жанры литературы, связанным лишь с
дворянским обществом и дворянской литературой. Далее XVIII в.
историческое исследование Шахматова не простиралось. Он счи-
считал, что с этого времени русский язык не изменился сколько-ни-
сколько-нибудь заметно: в этом особенно проявился формалистический под-
подход Шахматова.
Теория Шахматова господствовала вплоть до 1946 г. Из его шко-
школы вышли два выдающихся современных лингвиста: С. П. Обнор-
Обнорский и В. В. Виноградов. Обнорский в течение двадцати лет испо-
исподволь пересматривал шахматовское учение. В 30-е годы им написа-
написаны работы о языке договоров русских с греками, «Русской правды»,
«Слова о полку Игореве»1. В 1946 г. он объединил ряд своих иссле-
исследований в книге «Очерки по истории русского литературного языка
старшего периода», где решительно опровергает положения Шахма-
1 См.: Обнорский С. П. «Русская правда» как памятник русского литературного
языка. — «Изв. АН СССР, 1934, № 10; его же. Язык договоров русских с грека-
греками. — В кн. Язык и мышление, вып. 6-7. М.—Л., 1936; его же. «Слово о полку Иго-
реве» как памятник русского литературного языка. — «Русский язык в школе»,
1939, №4.
19
това и Срезневского (впрочем, эту же точку зрения разделял и Со-
Соболевский) и доказывает, что русский литературный язык возник
совершенно самобытно, сложился и развился задолго до принятия
на Руси христианства1.
О развитии русского литературного языка можно судить по за-
замечательным оригинальным произведениям, из которых в «Очер-
«Очерках ...» рассматриваются «Русская правда», «Поучение» Владимира
Мономаха, «Моление» Даниила Заточника и «Слово о полку Игоре-
ве». Все четыре части книги построены одинаково: в конце каждого
раздела дается общая характеристика языка памятника и отмеча-
отмечаются основные особенности литературного языка старшей поры.
Обнорский не сразу пришел к таким выводам, которые произвели
коренной переворот в учении о происхождении русского литера-
литературного языка. Впервые он высказал свои мысли в 1934 г. в статье
«Русская правда» как памятник русского литературного языка», но
сформулировал их еще нечетко.
Нельзя сказать, что у Обнорского не было предшественников.
В русской лингвистической науке давно существовало два тече-
течения: одни языковеды изучали различные славянские языки и рас-
рассматривали историю русского языка в тесной связи с другими сла-
славянскими языками, как единый процесс (слависты); другие изучали
русский язык вне связи с остальными славянскими языками (ру-
(русисты). Представителями первого течения были И. И. Срезневский,
А. А. Потебня, ?. ?. Фортунатов, А. А. Шахматов и др. Вопрос о
происхождении русского литературного языка ими неразрывно
связывался с вопросом о старославянском языке и старославянской
письменности как общеславянской в эпоху средневековья.
Лингвисты-русисты, наоборот, стремились отчетливо противо-
противопоставить русский и старославянский языки и установить их разли-
различия и соотношения с самого появления русской литературы. Пер-
Первым русистом был М. В. Ломоносов. Хотя он и ставил задачу изуче-
изучения связей с другими славянскими языками (см. общую часть в его
«Российской грамматике»), но в практической части Грамматики он
ограничился чисто русским материалом. Ломоносов считал, что
«Русская правда» написана русским языком; он стремился противо-
противопоставить русский и церковнославянский языки, однако не давал
ответа на вопрос о том, в каких отношениях находились они в ран-
1 См.: Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка стар-
старшего периода, с. 197.
20
ний период1. Проф. М. Т. Каченовский также отмечал различие рус-
русских и старославянских памятников, но и у него нет решения во-
вопроса, лишь констатируются различия языка разных памятников и
жанров. Впервые указал, что памятники необходимо различать по
месту их создания и диалектным особенностям, проф. М. А. Макси-
Максимович. Например, язык «Слова о полку Игореве» Максимович на-
назвал народным языком южной Руси (в этом отношении он является
предшественником Потебни). Он же впервые указал на яркие диа-
диалектные отличия «Слова о полку Игореве» от «Послания» Даниила
Заточника2.
В русской лингвистической науке неоднократно высказывалось
мнение, что XI в. нельзя считать началом нашей письменности, что
договоры Руси с греками писались на русском языке еще в X в., следо-
следовательно, письменность на Руси возникла до принятия христианства.
По мнению известного слависта акад. В. И. Ламанского, нет ничего
невероятного в том, что книги, которые показал Кириллу (Констан-
(Константину) в Крыму еще до изобретения им славянской азбуки некий «ру-
«русин» (о чем сообщается в Паннонском житии Кирилла и Мефодия),
были русскими. Если в XI в. на Руси уже были свои крупные пропо-
проповедники — выдающиеся ораторы, а также незаурядные писатели и
историки, то это не могло произойти чудом за два-три десятилетия3.
Письменность на Руси и своя собственная литература должны были
появиться, по крайней мере, за два века до принятия христианства.
Но памятники ранее XI в. не сохранились, очевидно, они погибли
во время монголо-татарского ига. Блестящая техника оформления
«Остромирова Евангелия», даже сами начертания букв этой рукопи-
рукописи, а также рукописей «Изборника» Святослава A076), «Мстиславова
Евангелия» и других рукописей XI в. — все это говорит о том, что до
нас дошли не первые, а лишь относительно поздние памятники пись-
письменности. Акад. В. М. Истрин в исследовании о русском переводе
«Хроники Георгия Амартола» также пишет, что обработка русского
литературного языка началась задолго до принятия христианства4.
1 См.: Ломоносов М. В. Мнение о Шлецере. — В кн.: Билярский П. С. Материа-
Материалы для биографии Ломоносова. Спб., 1865, с. 704.
2 См.: Максимович М. А. Собр. соч., т. 3. Киев, 1880, с. 558.
3 См.: Ламанский В. И. Славянское житие святого Кирилла как религиозно-
эпическое произведение и как исторический источник. Пг., 1915, с. 166.
4 См.: Истрин В. М. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-русском
переводе, т. 2. Пг., 1922, с. 246.
21
Таким образом, предшественниками Обнорского выдвинуты
положения: а) письменность на Руси восходит к дохристианской
эпохе; 6) начало письменности было обусловлено необходимостью
переводов с греческого и других языков. Но это были не научные
выводы, основанные на анализе языка произведений русской ли-
литературы старшей поры, а лишь предположения и догадки. Обнор-
Обнорский в решении этих вопросов исходит из конкретного материала,
однако и он не считает свою теорию окончательной.
Путь, которым шел Обнорский, можно проследить, сравнивая
его работы 1934 и 1946 гг. Статья 1934 г. была посвящена исследова-
исследованию Синодального списка «Русской правды». Этот список привле-
привлекал к себе пристальное внимание историков и лингвистов, как наи-
наиболее древний (ок. 1282 г.). Ссылаясь на А. И. Соболевского и акад.
Е. Ф. Карского, которые посвятили языку «Русской правды» специ-
специальные работы, Обнорский полностью присоединяется к их мнению
о том, что Синодальный список ближе всего к первоисточнику, что
так называемая пространная редакция «Русской правды» — древней-
древнейшая. Историки же в то время располагали тремя дошедшими до нас
редакциями «Русской правды», хронологически следующими в таком
порядке: краткая, пространная, сокращенная. Дальнейшая работа
над текстами этого памятника не заставила историков изменить свои
взгляды; в конце концов к их мнению присоединились и лингвисты.
О большей древности краткой редакции «Русской правды» сви-
свидетельствуют ее историко-юридическое содержание, краткость, на-
наличие только двух списков, архаичность грамматического строя
языка. Это признает Обнорский в работе 1946 г. Но его предположе-
предположение о хронологической близости пространной и краткой редакций
говорит о том, что и здесь сохранилась некоторая зависимость от
статьи 1934 г. Я не сомневаюсь, что и от этого тезиса скоро придется
отказаться.
«Русская правда» — памятник оригинальной литературы, су-
судебник. В нем отражены нормы обычного права восточных славян,
относящиеся к эпохе, значительно более древней, чем время при-
принятия христианства. Наличие в судебнике параллелей с правовыми
нормами других народов отнюдь не говорит о заимствовании, а яв-
является именно параллельным отражением аналогичной культурной
и социально-экономической стадии в развитии разных народов.
В пространной редакции отражен уже более поздний этап в разви-
развитии права — законы вполне сложившегося феодального общества.
22
Содержание обеих редакций памятника указывает на существенные
различия между ними, но несовершенство наших историко-линг-
вистических знаний и методов исследования не позволяет обнару-
обнаружить все глубокие различия в языке.
Формальный анализ языка произведен Обнорским детально,
мастерски, однако отдельные моменты вызывают сомнения. Своей
основной задачей при разработке каждого из четырех текстов Об-
Обнорский считает расчистку первообраза текста, скрытого под мно-
многочисленными наслоениями.
Попытки снять наслоения в языке древних памятников произ-
производились уже не раз. На основе изучения многих текстов было уста-
установлено хронологическое приурочение фонетических, морфологи-
морфологических и синтаксических изменений (например, написания пакы,
Микыфор — более ранние; паки, Микифор — более поздние; ноз?,
руц? древнее, чем ног?, рук?). Однако письменность никогда не
отражает живой язык абсолютно точно, разрыв между письменным
и разговорным языком бывает иногда очень значительным, и часто
невозможно выяснить пределы их расхождений.
В реконструкции языка памятника помогает и филологическая
критика текста путем сопоставления отдельных списков. Но этот
путь возможен не всегда; например, «Слово о полку Игореве» до-
дошло до нас только в одном списке, да и тот погиб в 1812 г. «Поуче-
«Поучение» Владимира Мономаха также сохранилось лишь в одном спи-
списке (в Лаврентьевской летописи). С «Русской правдой» дело обстоит
лучше, сохранилось много списков, группируемых в три редакции,
однако каждая переделка представляет собой почти что новый ко-
кодекс, здесь нет единого текста.
Обнорский использовал для реконструкции текста все доступ-
доступные ему средства. Он, например, тщательно сопоставил некоторые
текстуальные совпадения двух редакций. Это хорошо. Однако Об-
Обнорский допускает и некоторые преувеличения. Так, все церковнос-
церковнославянские черты орфографии и языка памятника в обоих списках
краткой редакции он относит на счет поздних переписчиков. С этим
нельзя согласиться. Некоторые славянизмы были внесены из того
промежуточного списка, который был сделан в Киеве. Например,
основной синтаксической конструкцией «Русской правды» является
условное предложение с союзами оже, аже, аче, аще, или, а (встре-
(встречаются также и бессоюзные условные конструкции). Обнорский
считает, что все случаи написания аще — искажения, внесенные
23
писцами. Однако доказательства этому нет, кроме одного случая с
аже, отмеченного в краткой и пространной редакциях. Обнорский
полагает, что текст первичного оригинала возник еще до влияния
церковнославянского языка на русский язык. Но как же можно допу-
допустить абсолютную чистоту русского языка при несомненном суще-
существовании сложных и очень древних культурных взаимоотношений
Руси с Византией и с Балканами? Этому соображению, по мнению
Обнорского, противопоставляется допущение, что «Русская правда»
возникла не в Киеве, а в Новгороде, поэтому никаких элементов ви-
византийского или болгарского влияния в ней и не может быть.
Углубляясь в историю русского языка более раннего периода,
мы должны или признать, что состав литературного языка дохри-
дохристианской поры существенно отличался от состава литературного
языка Х-ХІ вв., или допустить более простое предположение, что
в деловых документах Х-ХІ вв. отразился общенародный русский
язык древней дохристианской поры (?Ш-Х вв.). Такова точка зре-
зрения Обнорского.
Существенным недостатком второй концепции является то, что
она снимает самую разработку вопроса о судьбах русского литера-
литературного языка древнейшего периода, языка эпохи племенных со-
союзов. Кроме того, такая концепция сводит весь состав русского ли-
литературного языка к скудному языку деловой, юридической лите-
литературы. Сторонникам подобного взгляда приходится, как опасные
рифы, обходить вопросы, связанные с языком договоров русских с
греками, датированных X в. Именно отсюда и надо исходить при из-
изучении начального периода истории русского литературного языка.
А Обнорский оставляет их в стороне, так как договоры написаны не
на русском языке, а, по мнению некоторых исследователей, на цер-
церковнославянском.
Я считаю упрощением вопроса говорить о чистой церковносла-
церковнославянской основе языка договоров. Так же несостоятельна и попытка
Обнорского объяснить все болгаризмы позднейшими наслоени-
наслоениями. Некоторые историки литературы решают этот сложный во-
вопрос очень «радикально» (например, Истрин): они отрицают под-
подлинность договоров, считая их созданием позднего времени (эпохи
Ярослава Мудрого).
Для решения спорного вопроса об основе русского литератур-
литературного языка следует обратиться к истории русского общества, рас-
рассматривать историю языка в связи с историей народа.
24
Нам известно, как медленно, на протяжении длительного перио-
периода формируется общий национальный русский язык. Если ни Шах-
Шахматов, ни Соболевский не видели типологической разницы между
русским национальным языком и языком народности киевского
периода, то мы не можем допустить этого. Единство восточных сла-
славян складывалось в Киевском государстве в процессе длительной
борьбы. При решении вопроса о происхождении русского литера-
литературного языка этого периода следует не упускать из виду того, что
в дофеодальную эпоху восточные славяне делились на целый ряд
родоплеменных союзов:
«Сущимъ от рода слов?ньска и нарекошася поляне, а деревляне от
слов?нъ же... радимичи бо и вятичи от ляховъ. Бяста бо 2 брата в
ляс?х, — Радим, а другим Вятко, — и пришедъша с?доста Радимъ на
Сожю, и прозвашася радимичи, а Вятъко с?де съ родомъ своимъ по
Оц?, от него же прозвашеся вятичи. И живяху въ мир? поляне и де-
деревляне, и с?веръ, и радимичи, и вятичи, и хрвате. Дул?би живяху по
Бугу, гд? ныне велыняне, а улучи и тиверьци с?дяху бо по Дн?стру...
Имяху бо обычаи свои, и законъ отецъ своихъ и преданья, кождо свои
нравъ»1.
Только в условиях Киевской Руси, с прочным государственным
аппаратом и развитой культурой, начинается становление единого
(общерусского) языка на основе объединения старых родоплемен-
родоплеменных союзов и их диалектов. Нельзя сомневаться, что диалекты этих
племен были близкородственны между собой. Но нельзя и наивно
считать язык всей Киевской Руси единым.
Было бы неверно вовсе отрицать роль христианства и церкви в
развитии русской культуры. Культура раннего периода резко от-
отличалась от культуры конца Х-ХІ вв. Надо помнить, что в средние
века в общий объем церковнославянской литературы входит не
только церковная письменность, но и вся философская и схола-
схоластическая научная литература. Церковные деятели оказали в свое
время положительное влияние на развитие культуры: их борьба с
кровной местью (пережитком родового строя), рабством, много-
многоженством, ростовщичеством имела положительное значение; раз-
развитие каменного строительства, архитектуры, фресковой (стенной)
' Цит. по кн.: Повесть временных лет. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц, ч. 1.
Текст и перевод. М. — Л., 1950, с. 14.
25
и станковой живописи, распространение книг, создание больших
библиотек — тоже в значительной степени дело церковников. Не
закрывая глаза на отрицательные явления и в то же время не пре-
преувеличивая положительной роли церкви, нужно отдать должное
тому прогрессивному, что церковь дала культуре русского наро-
народа в Х-ХІІ вв. Широкие связи с южными странами, приезд оттуда
ученых-церковников, русское паломничество и т. д. — все это тоже
имело положительное значение.
Но абсолютно неверно предположение, что церковнославянский
язык был единственным литературным языком в Древней Руси. Еще
Соболевский противопоставлял «деловой» язык грамот языку цер-
церковных книг1. Затем Шахматов, а в недавнее время проф. Л. П. Яку-
бинский достаточно отчетливо проводили положение: церковные
книги писались на церковнославянском языке, деловая литерату-
литература — на древнерусском. Но сложнее вопрос о такой литературе, ко-
которая не относится ни к церковной, ни к деловой. Например, даже
«Русская правда» в древнейшей ее части — это деловой памятник,
но в позднем составе он уже осложнен элементами церковносла-
церковнославянского языка. Еще интереснее вопрос о составе языка «Слова о
полку Игореве», летописей, произведений Владимира Мономаха,
«Послания» Даниила Заточника и т. д.
Если не противопоставлять два языка в Древней Руси — древне-
древнерусский и церковнославянский, тогда все просто. Но если различать
эти две основы, то приходится либо признать, что мы имеем дело
со смешанным характером языка в ряде наиболее важных и цен-
ценных памятников, либо производить насилие над очевидными фак-
фактами, что и допускали некоторые исследователи. Я утверждаю, что
именно русский язык сложного состава характерен для памятников
ХІІ-ХІІІ вв.2
' См.: Соболевский А. И. Русский литературный язык, с. 363-366.
2 Б. А. Ларин одним из первых стал возражать против концепции Обнорского, и
это в ту пору, когда большинство филологов безоговорочно ее принимало. Почти
одновременно с Лариным в Москве против теоретических положений Обнорско-
Обнорского высказывался А. М. Селищев, статья которого «О языке «Русской правды» в
связи с вопросом о древнейшем типе русского литературного языка» («Вопросы
языкознания», 1957, № 4) появилась в печати много позже. Проблема происхож-
происхождения русского литературного языка была освещена В. В. Виноградовым в иссле-
исследовании «Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского
26
Co
ГЛАВА 2
Типы литературного языка
Киевской Руси (ХІ-ХІІІ вв.)
Договоры русских с греками
Период ІХ-Х вв. — это время сложения государственных объеди-
объединений в Приильменье и Поднепровье. К IX в. не восходит ни один
из письменных памятников. Здесь сведения восстанавливаются по
различным иноземным источникам. X в. уже отражен в письмен-
письменных памятниках, хотя и не в подлинниках, а в более поздних спи-
списках. Это обязывает к осторожному анализу языка сохранившихся
документов, но не дает основания к скептическому пренебрежению
этими источниками.
Акад. И. И. Срезневский называет следующие памятники рус-
русского литературного языка X в.:
а) «Договор Олега с греками»;
б) «Договор Игоря с греками»;
в) «Обязательная грамота Святослава»;
г) «Поучение и Слово философа»;
д) «Символ веры»;
е) «Десятинная грамота князя Владимира»;
ж) «Сборник установлений князя Владимира»1.
литературного языка» (М., 1958). Трактовка вопроса Виноградовым во многом со-
совпадает с ранее высказанными Лариным положениями, отразившимися в его лек-
лекционном курсе. Приходится пожалеть, что не состоялась тогда дискуссия по во-
вопросу о происхождении литературного языка, о полезности организации которой
не раз говорил Ларин в те годы. По-своему эту проблему решает Н. И. Толстой в
статье «К вопросу о древнеславянском языке как общем литературном языке юж-
южных и восточных славян» («Вопросы языкознания», 1961, № 4). Прим. ред.
1 См.: Срезневский И. И. Славяно-русская палеография ХІ-ХІ? вв. Спб., 1885,
с 95.
27
Кроме того, Срезневский указывал на распространение грамот-
грамотности и книжности в Киевской Руси в X в., заключая, что до нас
дошли лишь единичные документы из большого рукописного на-
наследия того времени. Имеется также ряд косвенных свидетельств
о наличии каких-то элементов письменности у восточных славян
до принятия христианства. Так, в сказании черноризца Храбра
«О письменехъ» говорится: «Прежде убо слов?не не им?ху книгъ,
но чрътами и р?зами чьт?ху и гатааху погани суще»1 — «в древние
времена славяне не имели книг, пока они были язычниками, они чи-
читали и гадали по писанным и резным начертаниям».
Путешественники, географы и историки из западных стран, а
также арабские неоднократно говорят о существовании письмен-
письменности у восточных славян: а) Дитмар Мерзебургский, германский
епископ в конце X в., упоминает о надписях на языческих статуях;
б) аль-Масуди, арабский географ, отмечает надписи на камнях; в)
Ибн-Фодлан, описывая похоронный обряд, сообщает, что славяне
ставили на могильном холме столб из белого тополя, на котором
писали имя умершего и имя его князя; г) арабский писатель Ибн-
Эль-Недимн в «Каталоге книг» (987) говорит о славянских надписях
на дереве и приводит образец подобной надписи2; д) в конце XIX в.
археологом В. А. Городцовым были найдены глиняные сосуды и об-
обломки с письменными знаками типа рунических надписей; так, на
Алекановском сосуде (найден в окрестностях села Алеканово Му-
Муромской волости, Рязанского уезда) имеется 14 знаков. Причем со-
сопоставление со скандинавскими рунами дало лишь два совпадения:
1-й знак = а, 13-й знак = ч3. Эти факты подтверждают, что у восточ-
восточных славян до принятия христианства уже существовали разноо-
разнообразные формы письма.
В житии св. Кирилла есть сообщение о том, что Кирилл (Кон-
(Константин) на пути к хазарам в 860 г. нашел в Корсуни евангелие и
псалтырь, писанные «русьскыми письмены», и что он «члов?ка
обр?т глаголюще тою бес?дою и бес?довавъ с нимъ в силу р?чи
1 Цит. по кн.: Срезневский И. И. Славяно-русская палеография ХІ-Х?І вв.
2 См.: Шницер Я. Б. Иллюстрированная всеобщая история письмен. Спб., 1903,
с. 232.
3 См.: Городцов В. А. Заметка о глиняном сосуде с загадочными знаками. —
«Археологические известия и заметки», 1897, т. 5, № 12, с. 385. Сосуд хранится в
Москве, в гос. Историческом музее.
28
приимъ своей бес?д? прикладаа различною писмена гласнаа и со-
гласнаа... въскор? начав чести и сказати и мнози ся ему дивляху»1.
Но наиболее важным языковым источником X в. являются дого-
договоры русских с треками. Есть свидетельства византийских истори-
историков о существовании договора 866-867 гг., но сам документ не дошел
до нас. Обоснование его существования дал проф. М. Д. Приселков,
а акад. Б. Д. Греков уже говорит о договоре без оговорок и сомне-
сомнений2. Сохранились тексты договоров от 907, 9113, 944 и 971 гг. Эти
договоры давно привлекали внимание историков и лингвистов.
Историк права И. Ф. Эверс доказал, что тексты 907 и 911 гг. явля-
являются не самостоятельными договорами, а частями одного договора.
Разделение договора на две части Эверс объясняет тем, что в 907 г.
еще шли предварительные переговоры о мире, а в 911 г. был заклю-
заключен мир и составлен договор4. Это мнение держалось до 1914 г., т.е.
до того, как выступил акад. А. А. Шахматов со статьей о договорах с
греками5. (Следует указать, что Д. Мейчик в 1915 г. снова поддержал
взгляд Эверса6.)
Шахматов пришел к выводу, что извлечения из договора 911 г.
были сделаны Нестором и помещены под 907 г. по хронологическим
соображениям. Нестор предпринял попытку установить даты тех со-
событий, которые были известны лишь по преданиям: 945 г. — смерть
Игоря, 912 г. — смерть Олега, 907 г. — поход Олега на Византию. О
походе Олега нет исторических свидетельств, но все же большин-
большинство историков считает этот поход реальным фактом. Наиболее
убедительным надо признать один аргумент Шахматова: в тексте
договора 907 г. есть статьи, которые отсутствуют в договоре 911 г.,
однако второй текст договора содержит заглавия именно тех статей,
какие «перенесены Нестором» в 907 г.
Эта блестящая и остроумная гипотеза Шахматова разделяется
далеко не всеми. Большинство считает, что тексты 907 и 911 гг. пред-
1 Цит. по кн.: Срезневский И. И. Славяно-русская палеография ХІ-ХІ? вв., с.49.
2 См.: Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1949, с. 119.
3 В некоторых исследованиях договор 911 г. датируется 912 г.
4 См.: Эверс И. Ф. Древнейшее русское право. Спб., 1835.
5 См.: Шахматов А. А. Несколько замечаний о договорах с греками Олега и Иго-
Игоря. — В кн.: Записки Неофилологического об-ва. Пг., 1914.
6 См.: Мейчик Д. Русско-византийские договоры. — «Журнал Министерства
народного просвещения», 1915, сентябрь.
29
ставляют один договор, но в объяснении, как он был расчленен и
почему, не все согласны с Шахматовым. Высказываются следующие
соображения: так как известный нам текст «Повести временных
лет» есть результат ряда компиляций, то возможно, что уже в ран-
ранних сводах были приведены извлечения из договора, а не полный
его текст. Возможно, что Нестор (или кто-либо другой), заметив по-
повторения статей договора в своде, устранил дублирование цитат из
договора 911 г. Это текстологическое объяснение было бы проще и
убедительней. Впрочем, существенным основанием для сомнений в
правоте гипотезы Шахматова является разный характер языка до-
договоров 907 и 911 гг.
Срезневский утверждал, что подлинники договоров написа-
написаны по-гречески, а потом уже переведены на болгарский язык. Его
аргументы таковы: наличие грецизмов, оставленных без перевода
(харатья, грамота и т. д.); кальки с греческого: глава — «раздел до-
документа», златник — «золотая монета», проказа — «умерщвление»,
равно (неудачный перевод с греческого) — «список, копия» (равно
другаго съв?щания — «копия прежнего договора»).
Другое пояснение: в греческом тексте могло быть ??????? — «дру-
«дружеского», которое по сходству произношения (то и другое читалось
eteru) переписчиками заменено словом ?????? — «другого». Отсюда
и неправильный перевод равно другаго съв?щания (вместо «ко-
«копия дружеского договора»). Путаница в употреблении местоимений
объясняется тем же смешением переписчиками близких по звуча-
звучанию слов: ???? «вам, ваш» и ???? — «нам, наш» (то и другое читалось
irnin); ????? — «вы» и ????? — «мы» (то и другое читалось imis).
Возможно, что некоторые искажения объясняются переводом в
XI в. текста договора на кириллицу с глаголических текстов. Так, со
всяком царем получилось вследствие неверного чтения с Иваном
царем (т. е. с Иоанном Цимисхием) в глаголической записи договора.
В части договора 907 г., пропущенной в тексте 911 г., особенно
драгоценны для историка русского языка следующие статьи:
«Да приходячи Русь слюбное (вместо слебное — «посольское») ем-
лют, елико хотячи, а иже приходячи гости егда емлют м?сячину на 6
м?сяць, хл?бъ, вино и мясо и рыбы и овощемъ. И да творят им мовь,
елико хотят. Поидучи же Русь за ся, да емлють у цесаря вашего браш»
но и якори и ужа и парусы и елико им надобе. И яшася греци. И р?ста
цесаря и боярьство все: Аще приидуть Русь бес купли, да не взимают
30
м?сячины. Да запретить князь сломъ своимъ приходящимъ Руси зд?,
да не творять пакости в сел?х, в стран? нашей же. Приходяще Русь
да витают у святого Мамы. И после(т) цесарьство наше и да испишут
имена их и тогда возмуть м?сячинное свое первое от города Киева и
па(ки) ис Чернигова и ис Переаславля и прочий град(ы). И да входят
в град одними вороты со цесаревымъ мужемъ без оружьа муж 50 и
да творят куплю яко же имъ надобе, не платяче (платити) мыта ни в
чем же»'.
«Далее, русские послы должны получать по приезде (в Византию) по-
посольские дары, сколько захотят взять, а русские купцы должны полу-
получать месячное содержание на шесть месяцев (хлеб, вино, мясо, рыбу,
плоды). И баню им надлежит топить столько раз, сколько они захо-
захотят. А когда отправляются назад (на Русь), должны получать у цесаря
вашего пищу, якоря, снасти и паруса, сколько им надо. И согласились
греки; но оба цесаря и бояре (византийские) потребовали, чтобы рус-
русские не брали месячного содержания, если приедут без товаров, что-
чтобы князь запретил послам своим, когда они сюда приходят, учинять
грабежи в стране Византийской. А жили бы русские в монастыре св.
Мамы — туда будут посланы цесарем чиновники, чтобы переписать
(всех приехавших) и после этого будут получать месячное содержание:
сперва те, кто приехал из Киева, потом — кто из Чернигова, потом —
из Переяславля и прочих городов. А в стольный город (Византию) вхо-
входить русским (всем) в одни ворота без оружия с посланным от цесаря
по 50 человек. И пусть торгуют, как хотят, без уплаты пошлин».
Обратим внимание на русские формы деепричастий (приходячи,
хотячи, поидучи, платяче), русское полногласие (городъ, вороты,
Переаславля, паволоки, паволочиты, узорочье), русское одними,
на характерную русскую лексику (мовь — 'баня'; слебное — 'по-
'посольское'; м?сячина; гости — 'купцы'; ужа — 'снасти'; пакости —
'вред, грабежи'; надобе; за ся — 'назад, домой'). Славянизмы здесь
встречаются те, какие были известны и разговорному языку (ово-
щемъ, градъ, брашно, витают).
Простота и ясность синтаксической структуры языка догово-
договора 907 г., так же как и приведенные словарные и грамматические
элементы, ясно указывают на запись изустного договора, а не на
перевод греческого текста. Проследим формулировку клятвенного
скрепления договора, которая опровергает факт позднего перевода
1 Цит. по кн.: Поли. собр. русских летописей. Изд. 2, т. 1, вып. 1. Л., 1926.
31
(в середине XI в.) и вместе с тем подтверждает сохранение в тексте
«Повести временных лет» выдержек из древнейших подлинных до-
договорных записей X в.
В договоре 907 г. эта формула не приведена, а глухо упомянута:
«А Олга водивше на роту и мужь его по рускому закону, кляшася
оружьемъ своим, и Перуном богомъ своим, и Волосомъ скотьемъ
богомъ» — «а Олега и дружину его приводили к присяге по русско-
русскому закону: они клялись оружием своим и Перуном — своим богом,
и Волосом — богом богатств». Во второй части договора 944 г. поме-
помещен отрывок присяги: «Да не ущитятся щиты своими и да пос?чени
будуть мечи своими отстр?лъ и от иного оружья своего». В заключе-
заключение договора описан обряд: «(А не крещении Русь) полагають щиты
своя и меч? сво? наги, обруч? сво? и (прочаа) оружья, да клянутся
в всемь яже суть написана на харатьи сей». А выше пояснено: «И да
заколенъ будеть своимъ оружьемъ [клятвопреступник]». Наконец,
в заключительной части договора 971 г. эта формула языческой
присяги русских князей и их дружины приведена полнее всего: «Да
им?емъ клятву [проклятье] от бога, въ его же в?руемъ в Перуна и
въ Волоса скотья бога и да будем колоти яко золото, и своимъ ору-
жьемь да ис?чена будемъ».
Эти формулы и описания обряда не могли входить в состав гре-
греческого протокола и потому не должны рассматриваться как пере-
перевод с греческого. Наибольшая полнота формулы в договоре 971 г.
заставляет нас высоко оценивать значение этого источника как па-
памятника русского языка X в., напрасно отвергнутого акад. С. П. Об-
Обнорским в его исследовании о договорах с греками'.
Остановимся на истолковании «темного места» в клятвенной
формуле договора Святослава (971): «Да будем колоти (вар. золоти)
яко золото» — 'будем колоты (исколоты, проколоты), как золото', т. е.
как золотая пластинка (талисман, носимый на груди, как позже на-
нательный крест), на которой пробивались, накалывались какие-либо
знаки, «знамена» вроде родового клейма Рюриковичей.
Акад. В. М. Истрин в статье «Договоры русских с греками X в.»
выдвинул гипотезу о позднем (в середине XI в.) переводе договоров
с греческого. Его гипотеза основана на ложном утверждении о «ди-
«дикости» русских в X в., о полном пренебрежении их к письменным
' См.: Обнорский С. П. Язык договоров русских с греками. — В кн.: Язык и
мышление, вып. 6-7. М. — Л., 1936, с. 79-104.
32
документам, договорам, которые «русские варвары» будто бы так
же легко нарушали, забывали, как и заключали1. Истрин принимает
положение Шахматова о том, что тексты 907 и 911 гг. составляют
один договор.
В определении языка договоров в старых работах встречаются
расхождения: Срезневский определяет язык договоров расплывча-
расплывчатым термином «славянский язык», а Истрин (не лингвист) утверж-
утверждает, что язык договоров есть язык русский, как и вообще язык всей
летописи, но, конечно, в том смысле, что это литературный язык
того времени, т.е. церковнославянский. От такого определения
лингвист, понятно, откажется. Однако всеми признается несовер-
несовершенство переводов.
Анализ договора 911 г. показывает, что здесь очень много «тем-
«темных мест». Именно на этом основании Истрин и строит свое пред-
предположение. По его мнению, договоры хранились в Византии и толь-
только в XI в., при Ярославе Мудром, были извлечены из архивов, при-
привезены в Киев и переведены здесь русскими книжниками. Эта ги-
гипотеза Истрина явно несостоятельна. Во-первых, русские в X в. уже
имели письменность и придавали большое значение договорам; во-
вторых, порядок заключения договоров в Византии был установлен
еще в VIII—IX вв. и строго соблюдался. (Договоры составлялись в
двух экземплярах: на греческом языке и на языке второй догова-
договаривавшейся стороны. Следовательно, Русь получала два документа:
греческий текст с подписью греческого императора и переводной.)
Язык договоров с греками далеко не однороден, не может быть от-
отнесен к одному времени и существенно отличается от языка юриди-
юридических памятников середины XI в., например «Правды Ярослава».
Обнорский в статье «Язык договоров русских с греками» также
считает, что договоры представляют собой перевод с греческого,
причем один из них (911 г.) сделан болгарином, другой (944 г.) —
русским книжником. Договоры 907 и 971 гг. Обнорский оставляет
за рамками своего исследования.
Методика и итоги исследования Обнорского никак не могут удо-
удовлетворить нас. Во-первых, он анализирует язык всех договоров
вместе, поэтому трудно судить о языковых различиях, теряется
хронологическая перспектива. Во-вторых, в целом ряде случаев Об-
1 См.: Истрин В. М. Договоры русских с греками X в. — «Изв. АН. ОРЯС», 1925,
т. 29.
33
норский некритически следует традиции XIX в. (Шафарика, Микло-
шича) в разграничении русских и церковнославянских элементов
памятников. Кроме того, он анализирует только лексику и синтак-
синтаксис, отказываясь от рассмотрения фонетики и почти не привлекая
морфологию. Непонятно, почему историк русского языка отдает
предпочтение именно лексике и синтаксису, если тексты — перево-
переводы. Наиболее важны тогда именно данные грамматики, словообра-
словообразования, словарного фонда, а не синтаксиса и лексического состава.
Обнорский, возражая Истрину, говорит, что тексты внесены в ле-
летопись не по переводам XI в., а по переводам, современным их за-
заключению. Язык договора 911 г. архаичнее языка других договоров,
а в целом язык всех договоров архаичнее языка летописи, однако
Обнорский не сделал вывода о необходимости следующего из этих
наблюдений: нельзя говорить о едином языке договоров.
Мы познакомились с историей разработки вопроса о договорах
русских с греками. Теперь я изложу свое понимание этого вопроса.
Основы правильного анализа договоров созданы были фило-
филологами и историками в XIX в., и мы имеем только две специаль-
специально лингвистические работы, посвященные этим памятникам: это
исследование, написанное более ста лет назад Н. А. Лавровским,
учеником Срезневского, и статья С. П. Обнорского, написанная
сравнительно недавно1. Однако эти работы отнюдь не представля-
представляют собой исчерпывающих исследований памятников. Лавровский
сделал очень много для объяснения самых трудных, «темных» мест
в тексте договоров. Путем восстановления греческого оригинала и
подыскивания параллелей в греческих документах, сохранившихся
от VII-XI вв., он обосновал положение о переводном характере до-
договоров. Хотя и Истрин и вслед за ним Обнорский объявили, что
признание переводного характера документов является единствен-
единственно правильным и неоспоримым выводом из всего длительного из-
изучения памятников, я считаю, что это неверно. Неоспоримых, хотя
и частных, фактов, характеризующих эти документы в целом, го-
гораздо больше, чем одно, а само положение о переводном характере
договоров с греками нуждается сейчас в значительных поправках и
не может считаться неоспоримым.
Изучая историю текста договоров, исследователи, начиная с
Эверса, т. е. с 30-х годов XIX в., опирались на рассказ византийского
' См.: Лавровский Н. А. О византийских элементах в языке договоров русских
с греками. СПб., 1853; Обнорский С. П. Язык договоров русских с греками.
34
писателя Менандра, относящийся к началу VI в., о том, как проис-
происходила процедура заключения договора греков с персами. Истрин
тоже исходит из этого сообщения, но скептически добавляет, что
не обязательно думать, будто в X в. договоры с русскими заклю-
заключались точь-в-точь по тому же ритуалу, в том же порядке, в каком
заключался договор с персами. Я думаю, что нет никакой нужды
обращаться для изучения дипломатической процедуры к такому
отдаленному памятнику, как сообщение Менандра, ибо в тексте ле-
летописи есть довольно подробные сообщения о том, как именно за-
заключались договоры. Я приведу их, так как это имеет существенное
значение для всех моих дальнейших суждений и для тех поправок,
какие я хочу внести в установившееся понимание языка договоров.
Уже в тексте договора Олега (911) сказано:
«...Не точию просто словеснъ (словесы) и писанием и клятвою твер-
твердою кленшеся оружьем своим... По первому убо слову да умиримся с
вами грекы', да любим друг друга от всеа душа и изволениа... Но под-
щимся елико по силе на сохранение прочих и всегда л?т с вами грекы
исповеданием и написанием со клятвою извещаемую любовь непре-
вратну и непостыжму (неподвижиму)».
Значит, договор заключается в порядке «исповедания и напи-
написания», т.е. сначала устная процедура, а потом ее запись. Здесь это
сказано глухо и кратко, а в последующем будет изложено весьма
подробно. В формуле ратификации договора Игоря (944), заключа-
заключающей текст, сказано:
«...Послании же ели Игоремъ придоша к Игореви со слы гречьскими
и пов?даша вся р?чи цесаря Рамана. Игорь же призва слы гречьския
рече им: Глаголите, что вы казалъ цесарь (говорите, что вам велел ска-
сказать цезарь) и р?ша ели цесареви: се посла ны цесарь, радъ есть миру,
хощеть мир им?ти со княземъ рускимъ и любъве. Твои ели водили суть
цесар? наши рот? и насъ послаша рот? водить тебе и мужь твоихъ»2.
1 По первому слову понималось до сих пор неверно — как утверждение пер-
первичности договора 911 г., так понимают Шахматов и Обнорский. На самом деле
по первому слову, как это ясно из параллельных замечаний в тексте этого и дру-
других договоров, значит 'по ранее заключенному договору' или 'в соответствии с
прежде заключенным договором', иначе говоря, это как раз указывает на то, что
Договор 911 г. не был первым, а был одним из первых договоров.
¦ Речь идет о клятвенной присяге, которая закрепляет договор, о его ратификации.
35
Здесь же сообщается о соответствующей процедуре в Византии:
«Приела Романъ и Костянтинъ и Степанъ слы к Игореви постро-
ити мира первого. Игорь же глагола с ними о мир?. Посла Игорь
муж? своя к Роману. Роман же созва боляре и сановники. Приведо-
ша руския слы и вел?ша глаголати и псати обоихъ р?чи на харать?».
В присутствии бояр император приказывает, чтобы послы предло-
предложили свои условия договора, а затем византийские дипломаты из-
излагают свои требования, и все это было записано.
То же самое находим и в ратификационной формуле договора
Святослава (971); после изложения текста добавлено: «цесарь же
радъ бысть и повел? писцю писати вся р?чи Святославл? на хара-
харатью. Нача глаголати солъ вся р?чи и нача писець писати». То есть
для нас совершенно ясно, что в основе своей договор представляет
собой протокол, запись изустных речей дипломатов той и другой
стороны. Византийские дипломаты говорили по-гречески. Значит,
те статьи, которые выражали претензии греков к русским, надо
было перевести с греческого на язык второй договаривающейся
стороны (пока ограничимся этой общей, не совсем ясной форму-
формулой). Что касается речи послов киевских князей, то они, конечно,
не могли быть произнесены ни по-гречески, ни по-болгарски. Кня-
Княжеские послы говорили на том языке, на каком говорили в Киеве
князья, бояре, который понимал весь народ. Мы довольно уверенно
можем сказать, что это был русский язык, и речи русских послов
записывались дважды: в Константинополе писцами византийского
императора и в Киеве писцами киевских князей. О том, что в Киеве
писцы были уже в X в., свидетельствует текст договора 944 г., где
есть статья, предложенная Византией, в которой говорится, чтобы
киевские князья присылали (как это было заведено) списки своих
послов и купцов с каждой партией. Без этого византийский импера-
император отказывался признавать их послами или купцами, явившимися
с честными намерениями. Следовательно, и до 944 г. в Киеве письмо
было хорошо известно и употреблялось в сношениях с Византией.
Если нет никаких сомнений в том, что записи речей дипломатов
Олега, Игоря и Святослава в Киеве были сделаны на русском языке,
то могут быть некоторые сомнения относительно точности передачи
речи русских послов в записях, составленных в Византии. При дво-
дворе византийского императора, среди его переводчиков, чиновников
для внешних сношений не обязательно был русский переводчик или
чиновник, хорошо знавший русский язык. Но безусловно там были
36
переводчики на старославянский (древнеболгарский) язык, и более
того, значительная часть византийских дьяков, писцов, чиновников
хорошо знали древнеболгарский язык. В этом сомневаться не при-
приходится, потому что сношения с Болгарией были очень интенсивные
и давние; нам хорошо известно, что при дворе византийского им-
императора на высоких должностях находилось очень много южных
славян. Отсюда можно предположить, что если не все договоры, то
во всяком случае ранние, а значит, и первый известный нам договор
911 г. в Византии мог быть записан писцом, который хорошо знал
древнеболгарский язык, но совсем не знал или мало знал русский и
его отличия от болгарского. Следовательно, можно допустить, что
запись первого договора, сделанная в Византии, не совсем точно и
прямо отражала речь русских послов, а приближала ее к нормам
древнеболгарского литературного языка. С другой стороны, запись,
сделанная в Киеве, была несомненно точна.
Но можно ли предполагать, что язык киевских дипломатов был
чистым русским языком? Нельзя, потому что сношения русских с
южнославянскими народами были такие же древние, как сношения
Византии с Болгарией. Дипломатические, торговые и военные свя-
связи, длившиеся много веков, не могли не отразиться в языке. Если в
этом языке, как показывают договоры, довольно много византий-
византийских элементов, заимствованных из греческого дипломатического
языка, то тем более в нем должны быть заимствования из тогдаш-
тогдашнего болгарского литературного языка. Невозможно представить
себе, чтобы эти записи не имели ничего общего с древнеболгарским
языком, даже если они были сделаны в Киеве, и следовательно, точ-
точно отражали язык русских дипломатов. Обе записи, вероятно, были
довольно близки, но, понятно, византийская имела облик, более
сходный с болгарскими документами, а киевская была ближе к об-
общему тогдашнему русскому языку.
Обнорский поставил задачей своего исследования ответ на два
вопроса, заданных Истриным в его работе 1925 г.: на каком языке
написаны договоры? когда они были написаны — в X или XI в.? Нас
не может удовлетворить такая постановка вопроса о языке догово-
договоров с греками. Здесь дело не только в том, чтобы помочь историкам
более уверенно пользоваться этими документами, не сомневаться в
их подлинности, но и в том, что договоры с греками, как правиль-
правильно указал еще Срезневский, являются важнейшими памятниками
русского литературного языка X в., притом первыми, какие нам из-
37
вестны и с которых надо начинать историю литературного языка.
Кроме того, это памятники, достаточно богатые по своему языко-
языковому и историко-культурному содержанию. Следовательно, все это
ставит перед нами гораздо более важную задачу, чем та, которую ре-
решал Обнорский: связать изучение договоров с греками с вопросом
о происхождении и первом этапе развития русского литературного
языка, с жизнью Руси в X в. и ее взаимоотношениями с другими на-
народами, прежде всего с Болгарией и Византией.
Не случайно, конечно, Обнорский уклоняется от постановки та-
таких широких вопросов и не случайно, как я говорил, он не включил
эту свою раннюю работу в книгу, посвященную древнейшему эта-
этапу развития русского литературного языка. Можно думать (хотя об
этом нигде прямо не сказано), что важнейшим соображением, ко-
которое побудило его обойти вопрос о договорах с греками, является
именно то, что он полностью принял положение об их переводном
характере.
Как явствует из процедуры переговоров, документы были пере-
переводными только в некоторой их части, а не целиком, именно в той
части, где передаются условия, выставленные византийцами; в той
же части, где излагаются требования русских, это не перевод, а за-
запись речей наших послов. Но если даже допустить (как это предпо-
предполагает без достаточных оснований Истрин), что подлинные записи
договоров погибли и что только в XI в. были привезены из Греции
тексты на греческом языке (т.е. греческий перевод речей русских
послов и греческий текст речей византийских послов) и переведены
на русский, даже при этом предположении (неверном) невозмож-
невозможно было бы исключить договоры из рассмотрения вопроса о про-
происхождении русского литературного языка только потому, что они
переводные. Перевод и теперь, и на ранних этапах развития литера-
литературного языка побуждал, конечно, к некоторым (хотя всегда немно-
немногочисленным) насилиям над обычным типом литературного языка.
Только очень талантливый переводчик переводит так, что кажется,
будто это написано самим автором, а не является переводом. Пере-
Переводчики посредственные или плохие всегда переводят так, что вы
сразу чувствуете, что это какой-то искусственный, не свой язык.
Это происходит оттого, что плохой переводчик рабски следует бук-
букве чужого текста, переводя слово за слово, сочиняя кальки для пере-
передачи слов, связанных с неизвестными нам понятиями, представле-
представлениями, предметами, вводя иноязычные слова. Однако, несмотря на
38
эти отклонения от норм литературного языка, все же в основе своей
всякий перевод содержит существующие традиционные материалы
словаря и основные типы грамматической системы своего языка, а
в силу этого переводы могут и должны быть использованы при из-
изучении истории языка. Но, говоря о переводах, нельзя упускать из
виду и их особые свойства, которые представляют исключительную
ценность для лингвиста. Почти всякий перевод заставляет перевод-
переводчика создавать новые слова или обороты в тех случаях, когда в чу-
чужом языке встречаются своеобразные, идиоматические выражения,
не находящие прямых соответствий в языке переводчика, или когда
в языке оригинала есть слова, которым нет никакого соответствия в
языке переводчика. Но при этом любой переводчик не создает чего-
то абсолютно нового, неслыханного и небывалого в его языке. Об-
Образуя какие-то новые обороты или новые слова, он целиком следу-
следует основным законам своего языка, воспроизводит основные типы
словообразования, исходит из обычных, хорошо известных синтак-
синтаксических конструкций. Таким образом, перевод, с одной стороны,
часто значительно обогащает литературный язык новыми словами
и оборотами, которые потом входят в широкий обиход, а с другой
стороны — всегда выделяет актуальные типы словообразований и
наиболее привычные типы построения фразы в данном языке. По-
Поэтому изучение древних переводов приобретает еще более важное
значение для истории языка, чем изучение современных переводов
для понимания строя современного языка. Здесь мы легко опреде-
определяем, что является для современного языка живым, а что архаиче-
архаическим, отжившим. Когда же речь идет об изучении языка памятника
далекого прошлого, различить то, что было тогда живым, произво-
производительным, от того, что было уже омертвевшим, чрезвычайно труд-
трудно, а иногда даже, как полагали некоторые лингвисты, невозможно.
Я не считаю, что это невозможно, но, действительно, чрезвычайно
трудно. И здесь язык переводов представляет объективные данные
для того, чтобы судить, какие модели, какие образцы, какие типы
склонений, спряжений, словообразований, построений фразы были
живыми.
Итак, язык договоров с греками — не только в их оригинальной
части, но и в той части, которая является несомненным переводом с
греческого — представляет для историка русского языка первосте-
первостепенный интерес, и с изучения именно этих текстов надо начинать
историю русского литературного языка. Более древних памятников
39
мы пока не знаем; остальное, что сохранилось от X в., — это уже
специфическая церковная литература, тоже не лишенная некоторо-
некоторого интереса, но по сравнению с договорами она должна быть ото-
отодвинута на второй план. Таков «Символ веры», переведенный для
Владимира в Корсуни, и «Церковный устав», тоже написанный в
эпоху Владимира. Понятно, что договоры, затрагивающие широ-
широкий круг вопросов, связанных с военным делом, торговлей, с вну-
внутренним социальным бытом двух стран, представляют неизмеримо
больший интерес. Поставив себе такую задачу, мы иначе будем об-
обращаться с материалом, чем обращался Обнорский (основной ме-
метод Обнорского — всячески упрощать себе поставленную задачу и
после сложной операции упрощения давать как можно более про-
простой категоричный ответ).
Начнем с того, что договоры датированы в летописи 907, 911,
944 и 971 гг. Еще Шахматовым доказано, что договоры 907 и 911 гг.
представляют части одного целого. Поэтому Обнорский говорит
уже только о трех договорах. Но он и на этом не останавливается.
Договор Святослава 971 г. очень короток, поэтому Обнорский от-
отбрасывает и его; остаются два договора — еще проще. Всем ясно,
что «краткость» — это неубедительный довод. Если бы в договоре
было строчки две, можно было бы обойти его, но это целая страни-
страница в издании летописи C1 строка, не считая 8 вводящих строк). Ис-
Исследуя два оставшихся договора, Обнорский стоит перед вопросом:
на каком же языке они написаны — на древнеболгарском или древ-
древнерусском? Раз в этом споре пока не найдено приемлемого для всех
решения, то Обнорский предлагает «суд Соломона»: один — бол-
болгарский, другой — русский, т.е. договор 911 г. болгарский, а 944 г.
русский. Таковы выводы, а в ходе исследования он показывает, что
в обоих договорах язык однороден, без существенных различий.
Те же единичные факты, на которые он пытается опереться, чтобы
подчеркнуть различие языка этих договоров, допускают другой вы-
вывод. У Обнорского истолкование этих фактов несостоятельно, фак-
факты приведены неудачно. Договор 911 г. написан, по его мнению, на
древнеболгарском языке, но этому мешают статьи, помещенные
под 907 г. Если Обнорский признал (вслед за Шахматовым и Ис-
триным) договоры частями одного целого, то это обязывает его до-
договор 911 г. рассматривать вместе с отрывками, помещенными под
907 г., потому что они пропущены в тексте 911г. Но Обнорский не
делает этого. Обходя статьи, которые записаны под 907 г., он счи-
40
тает их просто более свободной передачей текста договора, сделан-
сделанной летописцем. Почему? Потому что там встречаются формы, раз-
разрушающие все построение Обнорского, например, деепричастия
на -чи — приходячи, хотячи, поидучи, которых в дальнейших ста-
статьях нет. Для признания языка договора болгарским это является
камнем преткновения — в болгарском деепричастных форм нет и
никогда не могло быть. Они могли быть только русскими. В статьях,
помещенных под 907 г., есть еще несколько русских конструкций
и такие полногласные формы, как городъ, городомъ, вороты. По-
Подобных явно русских форм в тексте 911 г. нет, значит, Обнорскому
удобно не рассматривать эти статьи, решая вопрос о языке договора
911г. Но это вольное или невольное злоупотребление.
Мы можем и должны изучать договоры 907-911 гг. вместе, как
единое целое, и тогда мы увидим, что в тексте есть много таких яв-
явных русизмов, которые могли оказаться в договоре только в том
случае, если он был не переводом, а записью речи русских послов,
как оно и было для большей части этого текста, ибо там больше ста-
статей, исходящих от русской стороны, больше претензий русских, чем
греческих. Но даже исключив статьи 907 г., Обнорский не мог не
видеть русизмов в тексте договора 911 г. Однако он находит им та-
такое простейшее объяснение: это позднейшие искажения текста до-
договора в летописи при переписке или редакторские изменения пер-
первичного текста, в котором русизмов якобы не могло быть. Почему?
Потому что Обнорский уверовал в то, что это перевод с греческого
от начала до конца. А так как его выводы необоснованны и должны
быть решительно отклонены (за это говорит все описание проце-
процедуры заключения договора), значит, мы должны считать, что язык
договора 911 г., так же как язык договора 944 г., не является ни чисто
русским, ни древнеболгарским, а является языком со множеством
элементов древнеболгарского, хотя должен быть признан в своей
основе русским языком. Такое объяснение я считаю правильным, и
оно относится не только к договору 944 г., как говорит Обнорский,
а ко всем сохранившимся договорам — 911, 944 и 971 гг. В основе
этот язык русский; в тех статьях, которые записаны с речей русских
послов, он чисто русский, а там, где дан перевод речей греческих
послов, в нем больше болгаризмов, потому что переводчик, не нахо-
находя в русском языке сложившихся форм, выражений, необходимых
оборотов, прибегал к известным ему древнеболгарским словам.
Возможно и такое объяснение, что в руках летописца была не толь-
41
ко запись русских статей договора, сделанная в Киеве, но и перевод
византийских статей, сделанный в Византии писцом-болгарином.
Объяснение неоднородности языка договоров надо искать не в
том, что первоначальный текст подвергался значительным измене-
изменениям, редакционной переработке под пером летописца или пере-
переписчика текста летописи, а в том, что эти договоры представляют
собой механическое соединение записей речей русских послов и
перевода записей речей греческих дипломатов, который не всегда,
может быть, был сделан на Руси.
Рассмотрим теперь подробнее взаимоотношение текстов трех до-
договоров. Это проиллюстрирует те положения, которые я до сих пор
высказывал. Кроме того, это позволит ответить еще на один важ-
важный вопрос — можно ли считать, что на протяжении X в. русский
язык очень изменился (Обнорский утверждает, что разница между
языком договоров 911 и 944 гг. объясняется хронологически, что в
тексте 911г. язык еще имел очень архаический облик, а в тексте 944 г.
он уже близок к языку XI в. Такое предположение о существенном
изменении языка на протяжении 30 лет маловероятно.)
Для изучения вопроса о том, как, в каком направлении развивал-
развивался русский язык на протяжении X в. (или совсем не изменялся и не
развивался?), чрезвычайно благоприятным является то обстоятель-
обстоятельство, что значительная часть договора 911 г. повторяется в договоре
944 г., причем не только содержание, но и форма. Однако уже на-
наперед можно сказать, что полного тождества текстов, полных тек-
текстуальных совпадений имеется относительно мало, а значительно
чаще те же самые положения, те же самые юридические требования
и установления в тексте 944 г. излагались в несколько иной форме
по сравнению с тем, что было в 911 г. Это касается не только давно
установившихся и хорошо выработанных формул начала и конца
договора; совпадения, и даже текстуальные, имеются также и в сре-
срединных частях, там, где выражается особое для каждого документа
содержание. Между этими двумя договорами и последним, 971 г.,
совпадений очень немного, и они как раз относятся только к форму-
формулам, что объясняется историческими условиями заключения дого-
договоров. Договоры 911 и 944 гг. завершили удачные походы русских на
Византию. Византия, которая платила огромные контрибуции, шла
на уступки, оговаривала в договорах самые жизненные, важные для
ее дальнейшего государственного и экономического существования
условия. Договор 971 г. заключен после неудачного похода Святос-
42
лава, когда он был почти разбит. Договор этот содержит только обя-
обязательства русских по отношению к византийцам и никаких обяза-
обязательств византийцев по отношению к русским, кроме разве одно-
одного — прекратить войну. Это резкое различие ситуаций, изменение
соотношения сил и объясняет отсутствие больших совпадений в до-
договорах, в отличие от близости двух первых договоров.
Рассмотрим ряд совпадений в договорах. Начнем с текста 907 г. —
части первого сохранившегося договора.
907 г.
«Аще приидуть Русь бес купли, да не взимают м?сячины. Да запретить
князь сломъ своимъ, приходящимъ Руси зд?, да не творять пакости
в сел?х в стран? нашей. Приходяще Русь да витают у святого Мамы
и после(ть) цесарьство наше и да испишут имена их и тогда возьмуть
м?сячинное свое, первое от города Киева и па (вар. паки) ис Чернигова
и ис Переаславля и прочий гради. И да входят в град одними вороты
со цесаревымъ мужемъ без оружьа: муж 40 и да творят куплю яко же
им надобе. Не платити мыта ни в чем же... Да приходячи Русь слюбное
(вар. хлебное1) емлют. Елико хотячи... поидучи домовь в Русь за ся, да
емлют у цесаря вашего брашно и якори и ужа и парусы елико надобе».
944 г.
«Аще придуть Русь бес купли да не взимають м?сячна (вар. м?сячины),
да запр?тить князь сломъ своимъ и приходящимъ Руси еде да не тво-
творять бещинья в сел?хъ ни в стран? нашей, И приходящимъ имъ да ви-
тають у святого Мамы. Да послеть цесарство ваше (вар. наше) да испи-
шеть (вар. испишють) имяна ваша (вар. их). Тогда возьмуть м?сячное
(вар. м?сячину) свое. Съли слебное, а гостье м?сячное. Первое от го-
города Киева, паки из Чернигова ис Переяславля (и ис прочих городов).
Да входять в городъ один?ми вороты со цесаревымъ мужемъ безь
оружья, мужь 40 и да творять куплю, яко же имъ надоб?, и паки да
исходять 40 мужь цесарства вашего (вар. нашего), да хранить я... И от-
отходящей Руси отсюда въеимають от нас еже надоб? брашно на путь, и
еже надоб? лодьямъ яко же уставлено есть преже (вар. первое)».
Слово пакости («пакости в сел?х») русское, оно широко извест-
известно во всех восточнославянских языках и в ряде западнославян-
1 Надо читать слебное.
43
ских — польском, чешском. Совершенно ясно, что это не болгарское
слово. А в тексте 944 г. оно заменено словом бещинья («бещинья в
сел?хъ»), явно заимствованным из болгарского литературного язы-
языка того времени. Следовательно, в варианте 907 г. мы имеем перво-
первоначальный русский текст, а для договора 944 г. характерен язык с
элементами церковнославянского (древнеболгарского) языка.
В тексте 907 г. приходяще Русь да витают — чрезвычайно важ-
важная для нас древнерусская конструкция, деепричастие в качестве
второго сказуемого. А в тексте 944 г. мы имеем уже оборот «датель-
«дательный самостоятельный», чисто книжный и, по мнению многих ис-
исследователей, нерусский. Происхождение этого оборота остается до
сих пор неясным; одно известно: в русских народных говорах его
нет, нет и в других славянских языках. Его считают специфическим
образованием старославянского и древнерусского книжных языков
(и приходящимъ имъ да витають).
В договоре 944 г. после слов тогда возьмуть м?сячное вставлено
пояснение съли слебное, а гостье м?сячное, которого нет в соот-
соответствующем месте текста 907 г., хотя в другом месте первого до-
договора мы читаем: Да приходячи Русь слюбное (слебное) емлют.
В договоре 944 г. это приведено как примечание, а в договоре 911 г.
изложено подробно. Значит, договор 907-911 гг. был хорошо изве-
известен, его помнили наизусть, и поэтому не было надобности повто-
повторять подробно то, что раньше было обстоятельно изложено.
В тексте договора 907-911 гг. написано и прочий гради, а в дого-
договоре 944 г. — и ис прочих городов; в договоре 907-911 гг. и да вхо-
входят в град, в договоре 944 г. — да входять в городъ. Какой же текст
считать более древним? Можно ли видеть в тексте договора 907 г.,
где град стоит вместо городъ, позднейшую поправку, как понимает
это Обнорский? Я думаю, что здесь как раз видно, что переводчик
договора 944 г. гораздо меньше зависел от своих болгарских учи-
учителей, гораздо шире и свободнее пользовался русскими формами,
русскими словами, русскими особенностями произнесения тех же
самых слов, какие известны болгарскому языку, тогда как перевод-
переводчик договора 907-911 гг. более следовал образцам, выработанным
в Болгарии для перевода греческого документа, и поэтому чаще со-
сочетал болгаризмы с русскими конструкциями.
Дальше текст один, кроме различий полногласия и неполногла-
неполногласия в слове город. Но показательно, что в договоре 907-911 гг. после
фразы И да входят в град одними вороты следует не платите мыта
44
ни в чем же, т. е. русские купцы, приезжая в Византию, не платят
никаких таможенных сборов. Этой статьи в договоре 944 г. уже нет,
а вместо нее приписано: и паки да исходить 40 мужь цесарства ва-
вашего, да хранить я. Это расхождение в тексте отражает изменив-
изменившуюся ситуацию. Во-первых, в 944 г. уже не так много привилегий
могут получать русские купцы, полное освобождение от таможен-
таможенных сборов также не допускается: они должны платить наряду с
другими купцами. С другой стороны, если раньше купцов пропу-
пропускали внутрь города, только обыскивая, чтобы не было оружия, то
теперь сорок купцов проходят в сопровождении сорока вооружен-
вооруженных воинов. Это показательное изменение. Хотя оно не связано с
языком, но заслуживает нашего внимания.
Наконец, под 907 г. есть еще одна статья о снабжении русских
при возвращении их домой, и ее текст выражен драгоценным для
нас оборотом. Сказано так: Поидучи Русь за ся — чрезвычайно
краткая формула, вся целиком русская. Выражение за ся (за себя)
означает 'назад, домой' (назад от себя). Для позднейших перепис-
переписчиков это выражение было не вполне приемлемо, и потому один из
них добавил слово домовь.
В тексте 907 г. также читаем: «Да емлют у цесаря вашего браш-
но и якори и ужа и парусы елико надобе». Мы ожидали бы видеть
русскую форму борошно, а здесь брашно употреблено в значении
'пища', может быть, потому, что тогда не было обобщенного терми-
термина с таким значением и употреблялась болгарская форма. (В совре-
современных украинских говорах борошно употребляется в значении
'мука'.) В русском изложении статьи мы находим два греческих сло-
слова: якори и парусы, потому что в то время не было соответству-
соответствующих своих слов, так как в речном судоходстве не было нужды в
якоре, а паруса были другого вида, чем на морских судах. В договоре
944 г. это место читается так: «И отходящей Руси отсюда въсимають
от нас еже надоб? брашно на путь, и еже надоб? лодьямъ яко же
уставлено есть преже» — 'уезжающие русские послы и купцы полу-
получают сколько нужно пищи на дорогу и что нужно для кораблей, как
это установлено прежде' (ссылка на договор 911 г.).
Второе сопоставление. Центральная, важнейшая статья в дого-
договоре 911 г., которая названа во второй части законом русским, ка-
касается убийства иноплеменника, т. е. убийства грека, совершенного
заезжим русином в Византии, или убийства русина, совершенного
заезжим греком на Руси. В договоре 911г. мы имеем три части. Одна
45
часть — общая — выражена неясной и несколько расплывчатой
формулой. Из этого я заключаю, что эта формула перенесена в него
из того предыдущего договора, который Приселков относит к 868 г.,
т.е. из договора, заключенного почти на полвека раньше1. Дальше
идет часть, гораздо более четко и ясно сформулированная, об убий-
убийстве (она повторяется в договоре 944 г., а первая часть больше не
повторяется). Третья часть этого раздела, где речь идет об увечьях,
побоях, драках, тоже повторяется позже. Вторая и третья части по-
повторяются только в последующих договорах, но и в «Русской прав-
правде», хотя и в несколько иной форме.
В первой части договора 911 г. читаем:
«А о главах иже ся ключит проказа урядимъ(ся) сице. Да елико яв?
будеть оказании явлеными, да им?ют в?рное (т. е. вирное) о тац?х
явлении, а ему ж начнуть не яти в?ры, да кленется часть та иже ищеть
неятыо в?ры. Да егда кленеться по в?ре своей и будеть казнь, якоже
явиться согрешенье».
Ясно, что отражен русский закон, но в формулировке, которая,
по-видимому, принадлежит византийским дипломатам. А дальше
эта скрытая формулировка раскрывается в совершенно четкой и
чисто русской форме, за немногими исключениями. Так что можно
думать, что мы имеем запись этой же статьи так, как ее излагали
русские послы, а не так, как записано в греческом тексте. Во второй
части читаем:
«Аще кто убьет или хрестьанина русин или хрестьянинъ русина, да
умрет, ид?же аще сотворит убийство. Аще ли убежит сотворивыи уби-
убийство, да аще есть домовитъ (вар. имовитъ) да часть его, сир?чь ижа
его будеть, по закону да возмет ближний убьенаго. А и жена убившаго
да им?ет1 толицем же пребудеть по закону. Аще ли есть неимовит со-
сотворивыи убой, и убежавъ да держиться тяжи, дондеже обрящеться, и
да умреть». — «Если убьет византийца русский или русского византи-
византиец, он должен умереть там, где совершил убийство. Если ему удастся
скрыться, то та часть имущества, которая принадлежит ему, по закону
должна быть отдана ближним убитого».
' См.: Приселков М. Д. Киевское государство II половины X в. по византийским
источникам. — «Уч. зап. ЛГУ», 1941, № 73, вып. 8.
46
Сопоставим эту статью с тем, что записано в договоре 944 г. От
первого положения насчет виры осталось только начало (аще клю-
чится проказа), дальнейшее все отброшено. Вместо этого в дого-
договоре 944 г. добавлено, что греки не могут быть подсудны никому,
кроме цесаря византийского. Статья выглядит так:
«Аще ключится проказа никака (вар. н?кака) от грекъ сущихъ
подъ властью цесарства нашего, да не имать власти казнити я, но
повел?ньемъ цесарства нашего, да приметь яко же будеть створилъ».
Вторая часть в договоре 944 г.:
«Аще убьеть хрестьянинъ русина или русинъ хрестьянина, и да дер-
жимъ будет створивыи убийство от ближних убьенаго, да убьють и.
Аще ли ускочить створивыи убой и уб?жить, аще будеть имовитъ, да
возьмуть им?нье его ближьнии убьенаго. Аще ли неимовитъ и уско-
ускочить же, да ищють его, дондеже обрящется. Аще ли обрящется {вар.
обрящуть его) да убьенъ будеть».
В договоре 944 г. сказано, что имущество убийцы переходит к
ближним убитого, а в договоре 911 г. — если убийца «имовит», то
все, что ему принадлежит, по закону возьмут ближние убитого. Это
указывает на то, что у русских в начале X в. еще не было частной
собственности, а существовала коллективная собственность. За-
Завершается вторая статья рассмотрением случая, когда убийца не-
несостоятельный человек и скроется. В этом случае, когда бы его ни
нашли, вина на нем остается, и он должен быть казнен за убийство.
Наконец, третья и последняя статья этого раздела:
911г.
«Аще ли ударит мечем или убьет кац?м любо сосудомъ, за то ударение
или бьенье да вдасть литръ 5 сребра по закону рускому. Аще ли не
имовит тако сотворивыи, да вдасть елико может, да соимет (с) себе
и ты самыа порты, в них же ходит. Да о проц? да рот? ходит своею
в?рою, яко никако же иному помощи ему, да пребывает тяжа отоле
не взыскаема».
' Ф. Миклошич исправляет: а иже убившаго иметь (см.: Miklosich Fr. Повесть
временных лет. Chronika Nestoris. Vindobona [Wien], 1860, S. 17.
47
944 г.
«Ци аще ударить мечемъ или копьемъ или кац?мъ любо оружьемъ
(вар. кац?м инымъ сосудомъ) русинъ грьчина или грьчинъ русина, да
того д?ля гр?ха заплатить сребра литръ 5 по закону рускому. Аще ли
есть неимовитъ, да како можеть, в только же проданъ будеть. Яко да
и порты, в нихъ же ходять, да и то с него сняти, а о проц? да на роту
ходить по своей в?р?, яко не им?я ничтоже, ти тако пущенъ будеть».
«Русская правда»
«Аще ли кто кого ударить батогомъ, любо жердью, любо пястью, или
чашею, или рогомъ, или тылеснию, то 12 гривн?. Аще сего не постиг-
постигнуть, то платити ему, то ту конець»'.
Это любопытная статья. Она не совсем так изложена в договоре
944 г., как в договоре 911 г. Прежде всего стоит подчеркнуть уста-
установление по закону рускому. Иначе говоря, в 911 г. греки хорошо
знают, что на Руси существуют на этот случай свои законы. Русский
закон здесь излагается так, как мы его находим в «Русской правде»,,
только в несколько другой формулировке (это лишнее подтверж-
подтверждение того, что «Русская правда» имела долгую историю). И то, что
текст договора 911 г. не совпадает с текстом «Русской правды», как
нельзя лучше доказывает наивность предположения, будто в «Рус-
«Русской правде» мы имеем патриархальный кодекс в чистом виде. Из
сопоставления договоров 911 и 944 гг. ясно, что формулировка рус-
русского закона до записи в «Русской правде» существенно менялась.
Наиболее значительные различия содержатся в последней фразе
третьей части. По договору 911 г., тот, кто не в силах был заплатить
пять литров серебра, отдав все, что имел, вплоть до своих одежд,
должен был поклясться, что никто не может оказать ему помощь
в уплате штрафа. Это опять-таки указание на коллективное иму-
имущество или на дикую виру (круговую поруку). А в договоре 944
г. в этом же случае виновный клянется только в том, что никакого
другого имущества у него нет. Здесь речь идет о частной собствен-
собственности.
Если уж упоминать о «Русской правде», то надо добавить, что
там дано объяснение, почему налагался такой большой штраф за
1 Цит. по кн.: Правда Русская, т. 1. Тексты. М., 1940, с. 70.
48
побои. Об этом прямо сказано в статье 4: «Аще утнеть мечемъ, а не
вынемъ, его, любо рукоятью, то 12 гривн? за обиду». Идея платы
«за обиду» характеризует «Русскую правду» и целиком отсутствует
в договорах начала X в.
Следующая статья, представляющая большой историко-куль-
историко-культурный интерес, — о краже.
911г.
«О сем. Аще украдеть что Русин любо у хрестьянина, или пакы хрес-
тьянинъ у Русина и ятъ будеть в том час? тать егда татбу сътворит
от погубившего что любо. Аще приготовиться тать творяи1 и убьен
будеть. Да не взищеть смерть его ни от хрестьанъ ни от Руси, но паче
убо да возьмет свое иже {Шпат, будеть) погубил. Аще дасть руц? свои
украдыи, да ят будеть т?м же у него же будеть украдено и связанъ бу-
будеть и отдасть тое, еже см? створити, и створить триичи».
944 г.
«Аще ли кто покусится от Руси взяти что от людии цесарства вашего,
иже то створить, покажненъ будеть вельми. Аще ли взялъ будеть, да
заплатить сугубо. И аще створить, Грьчинъ Русину да прииметь ту же
казнь, якоже приялъ есть и онъ. Аще ли ключится украсти Русину от
Грекъ что или Грьчину от Руси, достойно есть да възворотити не то-
чью едино, но и ц?ну его. Аще украденное обрящеться продаемо, да
вдасть ц?ну его сугубо и то показненъ будеть по закону гречьскому и
по уставу и по закону Рускому».
В договоре Олега речь шла не о штрафах, а о смертной казни за
кражу. Но если виновный сдается (поднимает руки), тогда его не
обязательно убивать: он будет связан и должен покрыть в тройном
размере убыток пострадавшему. Как видим, интересы законодателя
в 911 и 944 гг. существенно различались.
Следующий отрывок, который совпадает в обоих договорах, —
это формулировка так называемого берегового права. В нем огова-
оговариваются обязанности греков и русских по отношению к купцам,
потерпевшим кораблекрушение. В договоре 911 г. это место подроб-
подробно изложено, и возможно впервые в договорах с греками.
1 Миклошич исправляет: аще противиться татьбу творяи.
49
911г.
«Аще вывержена будет лодьа в?тром великим на землю чюжю, и об-
рящуться тамо иже от нас Руси. Аще кто идеть снабд?ти лодию с рух-
лом своимъ (и) отослати паки на землю хрестьанскую, да проводимъ
ю сквоз? страшно м?сто, дондеже приидет в бестрашное м?сто. Аще
ли таковая лодьа ли от буря (или) боронениа земнаго боронима не
можеть возборонитися1 в своа си м?ста, спотружаемся гребцем тоа
лодьа мы Русь, допроводим с куплею их поздорову. Ти аще ключиться
близъ земля грецкаа. Аще ли ключиться такоже проказа лодьи Руской
да проводимъ ю в Рускую землю, да продают рухло тоя лодьи. И аще
что можеть продати от лодьа, волочим (ем. возворотим?) мы Русь, да
егда ходим в Грекы или с куплею или въ солбу ко цесареви вашему,
да пустимъ с честью проданное рухло лодьи их. Аще лучится кому
от лодьи убеену быти от нас Руси или что взято любо, да повинни
будуть створшии прежереченную епитемьею». — «Если выброшена
будет бурным ветром или бурей ладья (судно) на землю чужую и там
окажется кто-нибудь из нас русских и если кто пойдет помогать или
оберегать это судно с его грузом, то надо отправить его обратно в зем-
землю византийскую. Мы должны проводить это судно через все опас-
опасные места, пока не прибудет оно в безопасное место. Если же судно не
может быть спасено ни от бури, ни от земного нападения, мы должны
помочь гребцам этой ладьи и проводить их вместе с их товарами в
целости и невредимости. Так делать, если случится возле земли гре-
греческой. Но если случится возле земли русской с судном русским, то
надо отправить его в землю русскую. Если можно распродать иму-
имущество, оставшееся после кораблекрушения, то мы, русские, когда в
другой раз направимся в Византию или с куплей (т. е. торговать), или
в посольство к вашему царю, мы должны будем возвратить деньги за
проданные товары. А если случится, что кто-нибудь на этом судне бу-
будет убит или что-нибудь из имущества этого судна будет похищено,
то виновные будут наказаны, как указано выше (т.е. как указано за
убийство или кражу)».
944 г.
«Аще обрящють Русь кубару Гречьску въвержену на коемъ любо
м?ст?, да не приобидять ея. Аще ли от нея возьметь кто что, ли
челов?ка поработить или убьеть, да будеть повиненъ закону Руску и
Гречьску». — «Если найдут русские кубару греческую, выброшенную
1 Миклошич исправляет возвратитися, а я думаю, что лучше возворотитися.
50
на берег в каком-нибудь месте, то пусть не учиняют никакого насилия,
не обидят ее команду. А если кто-нибудь возьмет с нее товары, или
человека захватит в рабство, или убьет, то он будет отвечать по закону
русскому и греческому».
В договоре 944 г. все изложено чрезвычайно кратко. Это ясно ука-
указывает на то, что дипломаты, составившие второй договор, хорошо
знали текст предыдущего договора, помнили его, и он был одинако-
одинаково хорошо известен и в Киеве, и в Византии. Не было нужды повто-
повторять его полностью, поэтому в договоре 944 г. раздел о береговом
праве в несколько раз короче. В текстах обоих договоров совпадает
только слово вывержена — 'выброшена на берег'.
Последние слова в договоре 944 г. да будеть повиненъ закону
Руску и Гречьску совпадают с концом статьи о краже. А в договоре
911 г. вместо ссылки на русский закон читаем: Да повинни будуть
створшии прежереченною епитемьею, из чего можно заключить,
что русский закон (предшествующий «Русской правде») в 944 г. уже
был признан греками наряду с греческим законом.
Никто не сомневается в преемственной связи договоров в этой
части, хотя, конечно, совпадения (а еще более предыдущие, где со-
соприкосновение двух текстов было больше) чрезвычайно мешают
теории Обнорского (по его мнению, один договор написан первона-
первоначально в Болгарии, а другой — русским писцом в Киеве). В данном
случае особенно мешает слово вывержена, ибо оно не принадле-
принадлежит к широкоупотребительному составу словаря. Это редко встре-
встречаемое слово, и притом, по признанию самого Обнорского, префикс
вы- является точным показателем его русского происхождения.
Вслед за другими исследователями Обнорский считает, что при-
приставка вы- специфически русская, а приставка из— славянская. Во
второй части этого утверждения позволительно усомниться, первая
же является почти неоспоримой, ибо южнославянские языки при-
приставки вы- не знают, она известна только западнославянским и вос-
восточнославянским языкам. Значит, для решения вопроса о принад-
принадлежности текста договора болгарским или русским переводчикам
наличие глагола с приставкой вы- имеет важное значение. И вот как
раз в этой части текста мы имеем указание на то, что договор 911г.
не мог быть переведен или составлен болгарином.
Еще одно сопоставление, и последнее, — это формула присяги,
клятвенного закрепления договора. Здесь встречается наиболее
51
развернутая повторенная несколько раз формула. В самом начале
текста 944 г. мы имеем такую оговорку:
«И иже помыслить от страны Руския разрушити таку любовь... да
приимуть месть от бога вседержителя осуженья на погибель въ весь
в?къ в будущий, и елико ихъ есть не хрещено, да не имуть помощи
отъ бога ни от Перуна, да не ущитятся щиты своими, и да пос?чени
будуть мечи своими, от стр?лъ и отъ иного оружья своего».
И несколько ниже, в том же договоре:
«А иже преступить се от страны нашея, ли князь, ли инъ кто, ли кре-
щенъ или некрещенъ, да не имуть помощи от бога и да будеть рабъ въ
весь в?къ в будущий и да заколенъ будеть своим оружьемъ».
И, наконец, третий раз, в самом конце договора, опять почти та
же формула:
«Аще ли же кто от князь или от людии Руских, ли хрестьянъ, или не
хрестьянъ преступить ее, еже есть писано на харатьи сей, будеть до-
стоинъ своимъ оружьемъ умрети. И да будеть клятъ от бога и от Пе-
Перуна, яко преступи свою клятву».
Как видим, с небольшими фразеологическими вариациями в до-
договоре 944 г. трижды повторяется одна и та же клятвенная присяга.
В договоре Святослава (971) эта формула встречается только раз:
«Аще ли о т?хъ сам?хъ прежереченыхъ (вар. не) съхранимъ азъ же, и
со мною, и подо мною, да им?емъ клятву от бога, въ его же в?руемъ —
в Перуна и въ Волоса скотья бога, и да будемъ колоти (вар. золоти) яко
золото и своимъ оружьемь да ис?чени будемъ».
Так же, как при сопоставлении раздела о береговом праве, мы
здесь видим, что третий договор подразумевает связь с предыду-
предыдущим договором не только по юридическому содержанию текста, но
и текстуальную.
Все проведенные нами сопоставления приводят к выводу, что
недопустимо отрывать исследование языка договора, скажем, 971 г.
от текстов двух остальных, что нельзя противопоставлять договоры
911 и 944 гг. как написанные в разной среде и на разных языках. Вер-
Вернемся к обсуждению вопроса о болгарском происхождении текста
52
договора 911 г. Сколько-нибудь вероятной и правдоподобной эта
теория была бы только в том случае, если бы текст 911 г. был це-
целиком выдержан, и в грамматическом, и в словарном отношении, в
строе старославянского языка или если бы там были всего одна-две
мелочи (какой-нибудь союз, какое-либо изменение конструкции),
нарушающие нормы старославянского языка, что еще можно было
бы, хотя и не с полной достоверностью, считать позднейшим изме-
изменением текста под рукой редактора летописи или даже переписчика.
Но в тексте 911 г. много русизмов, причем отчетливых, неоспори-
неоспоримых. Кроме того, элементы языка именно русского содержатся в та-
таких частях договора, которые не могли быть изменены позднейши-
позднейшими редакторами или переписчиками.
Уже в первых строках, во вводной формуле мы встречаем выра-
выражение положити ряд — 'заключить договор'. Во всех трех догово-
договорах есть соответствующая этому византийско-болгарская формула
построити мира, по-видимому выработанная задолго до 911 г. в
сношениях болгар с византийцами. Положити ряд является спе-
специфически русской формулой, и употребить ее мог только русский
дипломат. Если в этих текстах видеть непосредственную запись уст-
устных речей послов, то такое выражение не могло появиться в запи-
записи переводчика-болгарина при византийском дворе, он бы доволь-
довольствовался хорошо ему известной формулой построити мира.
Русскую же формулу находим в статье об убийстве, в летописи
читаем: «Иже ся ключит проказа, урядимъ(ся) сице. Да елико яв?
будеть показании явлеными, да им?ют в?рное»1. Далее встречаем
вывержена; отослати (слово, неизвестное старославянскому и ши-
широко известное в русских памятниках); спотружаемся (Миклошич
приводит только один случай употребления сходного старославян-
старославянского глагола сопотруждатися); допроводим; поздорову; рухло
(в смысле 'груз, товар' — русское слово, в старославянском рухо);
купля (неизвестное старославянскому).
К этому надо добавить большое количество полногласных форм:
возборонити, боронения, боронима, полоняникъ, полонени, по-
лоненыхъ, сторону. В той части договора, которая помещена под
907 г. и которую надо рассматривать вместе с текстом 911 г. (а не
отбрасывать, как это сделал Обнорский), мы имеем, во-первых, де-
деепричастия: приходячи, хотячи, поидучи; затем русские слова:
Предлагаю читать вирное.
53
ужа — 'снасти', домовь, пакости; и наконец, полногласные формы:
городомъ, городъ, Волосомъ, одними вороты. Изобилие русских
элементов в лексике, фразеологии, фонетике не позволяет признать
болгарское происхождение этого договора. Никак нельзя было бы
объяснить наличие такого большого количества русизмов, если при-
принять (как это и делает Обнорский) текст этого договора не за запись
речи, а за перевод с греческого, и притом перевод, сделанный бол-
болгарином. Если бы это был перевод с текста, сделанный по архивным
документам не русским, а болгарином, то ни один из этих русизмов
не был бы мыслим. В силу этого я считаю, что противоположение по
языку договоров 911 и 944 гг. совершенно несостоятельно. Все три
договора (911, 944 и 971) надо рассматривать как документы, отра-
отражающие состояние русского языка в X в., конечно, не в его полном
объеме, а в одном только типе языка юридического, дипломатиче-
дипломатического, правового, или, как шире стали его называть, языка делового.
Но вместе с тем нельзя не видеть, что язык договоров неодноро-
неоднороден. Он меняется с течением времени, и представляет большой ин-
интерес определить в какой-то мере направление этих изменений. Но
раньше я должен остановиться еще на двух-трех мелочах. Характе-
Характеризуя договор 944 г. как отличающийся от договора 911г. большим
числом русских элементов, Обнорский указывает на частицы ти и
ци в тексте 944 г., но частица ти встречается (правда, один раз) и в
договоре 911 г. Значит, нельзя считать, что это специфическая язы-
языковая черта текста 944 г. Если одна и та же частица встречается в
обоих договорах, то она не может быть использована для противо-
противопоставления одного другому. А Обнорский как раз считает, что эти
частицы сразу выдают русское происхождение составителей дого-
договора. Добавим, что частица ци широко употребляется в «Повести
временных лет», Переяславльской летописи, «Поучениях» Кирилла
Туровского, «Вопрошаниях» Кирика, Новгородской I летописи и в
документах московской эпохи.
Частица ти еще шире известна в старой русской письменности,
причем в двух различных значениях — и как союзная, и как под^·
твердительная частица1. Следовательно, отпадает и этот аргумент о
русской основе языка только договора 944 г.
1 Частицы ти и ци употребляются как соединительные или усилительные. Они.
переводятся как «же» или «и». Во всяком случае, это неоспоримые частицы, ко-
которые употребляются чаще в союзной чем в какой-нибудь другой функции; их-
можно даже назвать союзами.
54
Указывая на старославянские элементы в языке договора 911 г.,
Обнорский отмечает слово паки как показатель языковой принад-
принадлежности документа. Однако мне представляется, что давно упро-
упрочившееся воззрение, будто паки — славянизм, неверно. Основано
было это сомнительное утверждение, вероятно, на том, что паки
широко встречается в церковнославянских текстах. Но надо по-
посмотреть на это слово с другой стороны: имеет ли оно какие-нибудь
связи с живыми славянскими языками, которые помогли бы нам
решить вопрос о его древнейшем употреблении, до введения у нас
церковнославянской письменности. Мы знаем в русских говорах
целый ряд слов, производных от этого корня: лакать — 'повторять,
часто наведываться, угождать' (эти три значения я даю в историче-
исторической последовательности), пакша — 'левая рука', опачина (волж-
(волжское) — 'рулевое, заднее кормовое весло', наконец пакость. Кроме
того, в польском известны глаголы opaczyc, opakowac — 'повторять',
прилагательное opaczny — 'превратный, противоположный', наре-
наречия opak, naopak, nawspak и союзы pak, pakli. Наконец, в чешском
языке — союз рак, существительное opacina — 'руль', прилагатель-
прилагательное opacny — 'противоположный' и т. д. Целое гнездо производных
от этого корня слов, распространенных и в восточнославянских, и
в западнославянских языках, исключает уверенность в том, что это
болгаризм, который может служить критерием для опознания бол-
болгарского происхождения какого-нибудь текста, памятника.
Наконец, еще одно частное замечание, которое, на мой взгляд,
подтверждает положение о том, что текст договора представляет
собой не перевод с документа, а запись изустной речи. Все круп-
крупные главы выделяются, кроме заголовка, словами о семь (о семъ,
о главах; о семъ, об убийствах; о семъ, о краже и т.д.). В поздней-
позднейших юридических документах, начиная с «Русской правды», во всех
судебных уставах Х?-Х?І вв. заголовки уже без формулы о семъ.
Я думаю, что эти два вводящих словечка соответствуют в устном
изложении юридического документа тому, что графически пере-
передается крупной заглавной буквой, абзацем, а в старое время вы-
выделялось разными рисунками, виньетками, заставками (рисунки
выделительного назначения легко показывают членение текста на
большие разделы). Но в устной речи средством выражения этого
членения была пауза, а также формула о семъ, позволявшая слу-
слушателю понять, что предыдущий раздел окончился и начинается
новый.
55
Остановлюсь еще на одной мелочи, которая тоже имеет, на мой
взгляд, довольно существенное значение. В договоре 944 г. перечис-
перечисляются члены мирной делегации, послы, причем послы разделены
на две категории: главный посол князя Игоря и обчии ели. По по-
поводу этого термина у юристов имеется много всяких соображений
и сомнений. Для нас важно, что есть такое разделение и что обчии
ели являются послами не только княжеского дома, княжеской ди-
династии, но и бояр из дружины князя, и бояр земских, т. е. землевла^
дельцев из племенных старейшин. В этом списке имена чрезвычай*
но пестрые по составу, непривычные и малопонятные. Часть этих
имен, возможно, славянские: Передслава, Улеб — 'Глеб', а, возмож-
возможно, и Праст?нъ; часть скандинавские: Сфандр (Svanheidr), Турдув
(Thurdr), Руальдъ (Hroaldr), Алданъ Колъ Клеков (Halfdanr Kollr
Klakki); часть имен эстонского происхождения: Искусеви (Iskusewi),
Каницар (Kanizar), Апубьксарь (Pubjinksar), что указывает на при-
прибалтийских бояр; есть упоминание о Ятвяге, что ведет нас к литов-
литовскому боярству. Но я обращу внимание на одно имя, которое до сих
пор не заинтересовало исследователей — Сфирка. Для объяснения
этого слова я привлекаю двоякое написание имени Праст?нъ, ко-
которое встречается еще в виде Фраст?нъ. Следовательно, можно по-
понимать Сфирка и Сфирков как передачу имени Спирка и Спирков.
Кроме этого чисто технического довода о том, что русские имена
здесь передаются с колебанием ?—?, в пользу данного предположе-
предположения говорит указанное Грековым совпадение приведенного перечня
имен с перечнем новгородских погостов, упоминаемых в одном из
договоров XII в. В перечне погостов в составе владений новгород-
новгородского князя Святослава Ольговича упоминаются Тудоров погост,
Чудин погост, Ивань погост, Спирков погост. Как видите, Спирка
был крупным боярином-землевладельцем, имевшим свои поместья
в Новгородской земле. Греков считает, что либо погосты названы
по имени своих владельцев, либо имена владельцев произошли от
названий их владений, примеров чему много.
Я не могу не обратить внимания в связи с этим и на второе имя.
В конце списка послов стоит Синко Борич (в Лаврентьевском
списке) или Синоко Биричь (в Радзивилловском и Академическом
списках). Уже историк Приселков обратил на это внимание и сказал,
что биричь здесь — указание на должность глашатая, который ез-
ездил по площадям и объявлял волю князя, а в Киевской Руси — один
из дружинников князя, имевший, по-видимому, полномочия судеб-
56
ного порядка и, судя хотя бы по наличию здесь этого упоминания,
один из дьяков, т. е. из помощников князя в его дипломатических
сношениях1. А Синко, вероятно, то же имя, что теперь Сенька.
Одно из чтений подкрепляет другое. Это показывает, что в соста-
составе посольства были представители различных племенных групп —
эстонцы, литовцы, русские, варяги. Мы имеем здесь древнейшую за-
запись середины X в. тех русских имен, которые подчас наивно считаем
заимствованными из греческого после крещения Руси, а правильнее
считать их славянскими именами дохристианского периода. Имя
Сенька надо связывать не с латинским именем Семён, а, вероятно,
со словом синий, как и имена Синерог, Синец, Синько и др.2, потому
что названия цветов имели когда-то символическое значение. Слово
биричь известно и за пределами Руси. Миклошич приводит его в до-
договоре русских с Любеком A206); правда, он приводит и чеш. biric3.
Значит, можно считать, что этот термин, хотя и не специфически
русский, однако и не общий для старославянского и русского языков.
Возможно, что последнее в ряду имен членов дипломатической мис-
миссии Игоря в Византию — имя того русского дьяка (по современной
терминологии, секретаря посольства), который вел запись. Поэтому
не исключено, что Синько Биричь и является автором первоначаль-
первоначальной записи договора 944 г. Но если бы даже допустить, что запись
сделали какие-то другие люди, надо запомнить, что в составе делега-
делегации был биричь, т. е. служилый человек из дружины князя.
Какие же заключения мы можем теперь сделать из подробного
рассмотрения данных о языке договоров с греками? Прежде всего
надо считать достоверным, что все три договора являются важней-
важнейшими памятниками русского литературного языка X в. и что они
включены в летопись не в середине XI в., как думал Истрин, а в ка-
какие-то более ранние летописные своды в X в., из которых попали в
«Повесть временных лет».
Что же можно считать подлинным в дошедших до нас текстах
договоров в составе «Повести временных лет»? Некоторые ошибки
копиистов, переписывавших летопись, совершенно очевидны. Ска-
1 См.: Приселков М. Д. Киевское государство II половины X в. по византийским
источникам, с. 341.
2 См.: Тупиков Н. М. Словарь древнерусских личных собственных имен. Спб.,
1903, с. 354.
3 См.: Miklosich Fr. Lexicon palaeoslovenico-graeco-latinum. Vindobona [Wien],
1862-1865, S. 22.
57
жем, во фразе отпусти слы одарив скорое и чалядью (944 г.) слова
скорое вместо скорою и чалядью вместо челядью ошибочны; здесь
стоял творительный падеж от слова скора — 'мех', а понято было
копиистами как прилагательное в форме среднего рода, быть мо-
может, потому, что в XIV в., когда Лаврентий переписывал летопись,
слово скора на северо-востоке не употреблялось. Ясны и другие
искажения текста договоров — Борич вместо Биричь или лядех
вместо олядех. Но эти искажения легко устраняются при сопостав-
сопоставлении списков; ошибки одного переписчика исправляются точным
текстом в других списках. Механические ошибки легко устраняют-
устраняются даже тогда, когда все три списка содержат ошибки; они обычно
совершенно очевидны. Следовательно, очистить текст договора от
позднейших искажений не стоит большого труда.
Гораздо сложнее вопрос о редакторских заменах. Шахматов убе-
убедительно показал, что договор 911 г. одним из редакторов летописи
разбит на две части — часть текста перенесена под 907 г., остальной
текст сохранен под 911 г. Шахматов показал и то, что, желая устра-
устранить противоречия, которые образовались при таком искусствен-
искусственном разделении договора, редактор одного из летописных сводов
сделал некоторые изменения в тексте. Из имен трех византийских'
цесарей он оставил только два, потому что ему было хорошо из-
известно, что царь Константин в 911 г. не мог быть участником до-
договора. Эти редакторские изменения, наличие которых можно
считать доказанным, конечно, несколько мешают нам относиться
с полным доверием к сохранившемуся в летописи тексту и делать
на его основе какие-нибудь окончательные выводы. Но надо ого-
оговориться, что редакторские исправления касались главным обра-
образом фактического содержания договоров — редакторы опускали то,
что их не устраивало. Значительных вставок в текстах договоров не
обнаружено. Неполнота текстов в ряде мест очевидна, но вставок
словосочетаний, фраз пока никто не нашел, и вероятнее всего, что
их и не было. Если так, мы все же можем полагаться на тексты этих
договоров, хотя и неполные, как на документы X в.
Каков же был состав литературного языка? Я уже указывал, что
по текстам договоров нельзя характеризовать русский язык X в. в
целом, так как это деловой язык, т. е. только одна из разновидностей
литературного языка. Однако деловой язык всегда был ближе к жи-
живому разговорному языку, чем другие разновидности литературно-
литературного языка. Мы это наблюдаем во всей позднейшей истории русского
58
языка, в памятниках ХІІ-Х?ІИ вв. и, если хотите, до нашего време-
времени, хотя не в той мере, как раньше. Следовательно, даже то неполное
представление о начальном этапе развития русского литературного
языка, какое можно себе составить по этим договорам, имеет важ-
важное значение для решения вопроса о происхождении литературно-
литературного языка, потому что несомненно, как это всегда и везде было, что
в основе каждого литературного языка лежит общеразговорный
язык дописьменной эпохи. И если в деловом языке мы имеем более
органическую связь с разговорным языком, то можно думать, что
здесь отражен более древний тип общего языка, чем в позднейших
памятниках.
До сих пор никто, кроме Срезневского, не начинал истории рус-
русского литературного языка с X в. Обычно древнейшим памятни-
памятником, на базе которого характеризовали начало русского литератур-
литературного языка, считали «Русскую правду». Правильно ли сделал Об-
Обнорский, не включив в свою книгу вопрос о договорах с греками
и начав историю русского литературного языка именно с «Русской
правды»? Нет, неправильно. Если даже согласиться с теорией Ис-
трина, что договоры с греками были литературными упражнения-
упражнениями переводчиков XI в., а не записью устных речей в X в., все равно
язык переводов как характерный для начального этапа развития
литературного языка должен быть пристально изучен. И в этом
отношении Обнорский напрасно не последовал за Истриным, по-
посвятившим основные свои работы анализу древнейших переводов
в русской литературе. Но я считаю, что в договорах с греками мы
имеем переводы только в некоторых частях. Переводом можно счи-
считать формулы договоров, т. е. вводные и заключительные части их,
и статьи, содержащие условия греков. А центральные части пред-
представляют собой постатейную запись посольских речей той и дру-
другой стороны. Значит, здесь переводными можно считать те статьи,
которые предложены византийцами.
Итак, сомнение в необходимости начинать именно с этих па-
памятников историю русского литературного языка должно быть со-
совершенно отброшено. Однако многие думают, что «Русская правда»
есть только поздняя запись очень древнего обычного права. Ряд ис-
исследователей истории права считали, что в «Русской правде» отра-
отражено обычное право ?ІІІ-ІХ вв. Надо сказать, что эта точка зрения,
пользовавшаяся широким признанием и в дореволюционное вре-
время, теперь окончательно отвергнута: «Русской правде» посвящены
59
три капитальные исследования — Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова
и С. В. Юшкова1. Авторы этих работ, идя разными путями, пришли
во многих случаях к одним и тем же выводам. Греков изучал «Рус-
«Русскую Правду» как социолог и историк, Тихомиров исследовал ее как
филолог, археограф и историк, и наконец, Юшков говорит о ней как
юрист, историк права. В книге Юшкова надо считать почти неопро-
неопровержимыми всю аргументацию, весь ход исследования (в вопросе
об отношении текста «Русской правды» к обычному праву, конеч-
конечно, решающим является голос специалиста по истории права, а не
лингвиста, филолога и даже не социолога).
Юшков утверждает следующее: а) те памятники, которые объ-
объединяются под заголовком «Русская правда», прошли восемь эта-
этапов длительного, постепенного сложения, постепенной выработки
окончательно установленного текста; б) «Русская правда» является
отнюдь не первым кодексом законов Киевской Руси. Как и Греков,
он с полным доверием относится к упоминаниям в договорах с гре-
греками «русского закона» и на основе этих упоминаний считает, что
запись и систематическое изложение обычного права производи-
производились на протяжении X в. несколько раз. Так как о русском законе
как уже сложившемся упоминает договор 944 г., то, следовательно,
можно приурочить первые своды законов, по крайней мере, к IX в.,
тем более, что начало письменности на Руси пока нет оснований
отнести к более ранней эпохе, чем IX в. На протяжении X в., как
думает Юшков, обработка русского обычного права производилась
неоднократно: возможно, впервые при Ольге и вполне достоверно
при Владимире, в конце X в.
Таким образом, «Русская правда» даже в древнейшем виде, так
называемая «Правда Ярослава» (ее относят к 30-м годам XI в.), была
не первым сводом законов. Более того, она является не записью,
обычного права, а только отражает старое обычное право, причем
чаще не положительным, а отрицательным образом, т.е. содержа-
содержание «Правды Ярослава» — это новые законы, отменяющие старое
обычное право.
Эту древнейшую часть «Русской правды» Юшков приурочивает
ко второму этапу ее истории, после свода Владимира. Дальше он на-
намечает еще ряд этапов. К третьему этапу он относит «Правду Ярос-
1 См.: Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1949; Тихомиров М. Н. Исследование о
«Русской правде». М. — Л., 1941; Юшков С. В. Русская Правда. Происхождение,
источники, ее значение. М., 1950.
60
лавичей», которую датирует 1072 г. Четвертый этап — объединение
древнейшего свода с «Правдой Ярославичей»; при этом некоторые
статьи пропущены, некоторые дополнены, и таким образом сло-
сложилась «Краткая правда». Пятый этап — обработка первой части
«Пространной правды», известной под названием «Суд Ярославля
Владимирича — Правда Русская»; это древнейшая начальная часть
«Пространной правды». Шестой этап — составление «Устава» князя
Владимира Мономаха (ок. 1113 г.), ставшего второй частью «Про-
«Пространной правды». Седьмой этап — переработка и объединение
«Суда Ярославля...» и «Устава» Мономаха, в результате чего воз-
возникла так называемая пространная редакция «Русской правды»;
к этому этапу относит Юшков и объединение «Русской правды» с
переводным «Судным законом» болгарского происхождения. На-
Наконец, восьмой этап — составление третьей, сокращенной редак-
редакции «Русской правды» — Юшков относит уже к XV в. Эта последняя
переработка сделана в Московском государстве для приближения
«Русской правды» к новым юридическим нормам.
Когда история текста «Русской правды» выяснена так деталь-
детально и обстоятельно, то уже нельзя говорить о том, что «Русская
правда» — это запись обычного права еще родо-племенной эпохи
(скажем, VIII в. или более ранних веков). Теперь ясно, что «Русская
правда» (даже в первой, краткой редакции) отражает во всех своих
частях состояние общества и юридические нормы XI в. или, может
быть, в некоторой части конца X в. Значит, нельзя считать, что «Рус-
«Русская правда» дает нам возможность судить о состоянии русского
языка в эпоху, более раннюю, чем время заключения договоров с
греками. «Русская правда» должна занять свое законное место сре-
среди памятников русского языка XI-XV вв. От X в. мы имеем только
договоры с греками; остальные памятники письменности, возводи-
возводимые к X в., важны скорее для изучения церковнославянского языка,
а не русского.
Каков же был русский литературный язык X в.? Рассматривая до-
договоры с греками, мы видели, что самый ранний договор 907-911 гг.
содержит ряд совершенно отчетливых и неоспоримых русизмов, ко-
которые позволяют говорить о живой народной основе русского ли-
литературного языка X в., о чрезвычайной близости народного языка
к слагавшемуся в то время культурному языку ведущих обществен-
общественных групп, который уже, несомненно, достаточно сформировался и
нормализовался в X в.
61
Но можно ли говорить о каком-то чисто русском типе этого
древнейшего вида литературного языка? Нет, во всех трех дого-
договорах наряду с русскими есть много элементов старославянских.
Можно ли предположить, что некоторая часть синтаксических
построений и грамматических форм старославянского происхож-
происхождения была внесена в эти договоры позже? Можно. А можно ли
предположить, что какие-то русизмы внесены в текст договоров
позже? Нет. Однако Обнорский сделал именно такое заключение,
он утверждал, что договор 911 г. был переведен болгарином, а до-
договор 944 г. — русским. Однако в обоих договорах есть и русские, и
старославянские элементы. Наличие русских элементов в договоре
911 г. Обнорский объясняет тем, что позднейшие редакторы лето-
летописи заменили старославянские формы слов и оборотов русскими,
а в тексте 944 г. те же редакторы заменили ряд русских форм и слов
старославянскими.
Все это произвольные и ничем не оправданные допущения. У нас
нет оснований не доверять сохранности текстов договоров. В неко-
некоторых частностях текст мог подвергнуться позднейшей правке, но
при этом для ХІ-ХІ? вв. можно предполагать только исправления
в сторону сближения с нормами старославянского языка, а не на-
наоборот.
Почему? Потому что культурные, политические, религиозные
связи Киевской Руси с Болгарией и Византией с конца X до начала
XIII в. возрастают, а не ослабевают. Так как никто пока не оспари-
оспаривает того, что широкое распространение христианства относится к
концу X в., совершенно ясно, что только с этого момента в Киевскую
Русь стало приезжать все больше греческих и болгарских церковни-
церковников, все больше привозиться греческих и болгарских книг. Усиление
византийского и болгарского влияния и относится именно к XI в.,
может быть к началу XII в. Но затем оно быстро ослабевает. Следо-
Следовательно, некоторые изменения в сторону старославянского языка
могли произойти только в XI в. и не позже начала XII в., т. е. именно
тогда, когда в основном и составлялся летописный свод, известный
под названием «Повести временных лет».
Какие же основания, какие доводы могли быть приведены в
пользу предположения о том, что кто-то в XI в. переделывал текст
старославянского облика на русский? Если прочесть целиком
«Очерки по истории русского литературного языка старшего перио-
периода» Обнорского, то увидим, что при исследовании памятников XI и
62
XII вв. («Русской правды», «Поучения» Владимира Мономаха, «Сло-
«Слова о полку Игореве», «Моления» Даниила Заточника) он постоянно
говорит о переделках, заменах в текстах этих памятников в сторону
старославянского языка. О том, насколько оправданны его рекон-
реконструкции, я буду говорить потом, но важно, что позднее переработ-
переработка старых текстов всегда имела одно направление — славянизацию,
замену старых русских форм старославянскими, внедрявшимися в
ХІ-ХІІ вв. очень широко. Значит, предположение о том, что договор
911 г. был написан на болгарском языке, а потом каким-то летопис-
летописцем переведен на русский, абсолютно неправдоподобно. А договор
971 г., который Обнорский отказывается рассматривать ввиду его
краткости, ясно показывает значительно возросшее влияние старо-
старославянского языка, по крайней мере, старославянской диплома-
дипломатической терминологии и фразеологии, в последней четверти X в.
В этом договоре древнерусских элементов гораздо меньше, чем в
договорах 911 и 944 гг. Таким образом, рост влияния на старый рус-
русский культурный язык со стороны старославянского очевиден даже
из сопоставления языка трех договоров.
Связи с Болгарией и Византией завязываются у нас не с момен-
момента принятия христианства, а, как известно из исследований исто-
историков и археологов, по крайней мере с ?Ш-ІХ вв. Эти связи были
достаточно интенсивны в самом начале нашей эры и на протяже-
протяжении всего первого тысячелетия. Значит, невозможно представлять
себе развитие общелитературного русского языка на всех этапах без
воздействия со стороны Болгарии и Византии. Поэтому нет ника-
никакой необходимости предполагать, что, скажем, древнейший договор
907-911 гг. подвергся в значительной мере поздней славянизации,
ибо несомненно, что в X в. число болгарских и византийских элемен-
элементов в общерусском культурном языке было уже довольно велико.
Как я говорил вначале, акад. Н. К. Никольский начал разработку
вопросов о древних связях восточнославянских племен с западнос-
западнославянскими и о древней основе общего языка, который почти не
имел элементов византийско-болгарских, но зато имел много эле-
элементов западнославянских и романо-германских1. Однако по этому
пути исследования пока ушли недалеко, вот почему освещать этот
этап, который нужно относить к VIII, VII вв., а может быть, к VI в.,
1 См.: Никольский Н. К. «Повесть временных лет» как источник для истории
начального периода русской письменности и культуры. К вопросу о древнейшем
Русском летописании, вып. 1. Л., 1930.
63
но не к ХІ-Х вв., пока очень трудно. Можно сказать уверенно, что с
X в. русский литературный язык, только что сложившийся как ли-
литературный (потому что письменность началась не ранее IX в.), от-
отражает уже позднейшие культурные связи с балканскими государ-
государствами — Болгарией и Византией, а не древнейшие — с западными
«Русская правда»
«Русскую правду» открыл крупнейший ученый и передовой обще-
общественный деятель первой половины XVIII в. В. Н. Татищев2. В 1738
г. он обнаружил древнейший, точно датированный список этого
памятника, так называемый Синодальный список. Так как теперь
найдено уже свыше ста списков «Русской правды», то мы не можем
не признать случайностью то, что первым был найден именно древ-
древнейший список. Но эта случайность сказалась на ходе разработки
памятника в течение XVIII и почти всего XIX в. Этот древнейший
список самым усердным образом изучался многими историками,
юристами и, сразу скажем, слишком немногими лингвистами. Впер-
Впервые Синодальный список был издан литографическим способом
(т.е. путем полной копировки всех начертаний памятника) акад.
И. И. Срезневским, имя которого всем хорошо известно, — это
крупнейший исследователь истории русского языка. Второй раз Си-
Синодальный список был издан уже фототипическим способом акад.
Е. Ф. Карским только в 1930 г.3
Для лингвистов «Русская правда» до самого недавнего времени
представлялась единым и целостным памятником, и древнейший
Синодальный список признавали близким к архетипу, т.е. к перво-
первоначальному рукописному тексту. Историки уже давно ушли далеко
вперед в детальном изучении состава того памятника, который но-
носит название «Русская правда», и они проследили, как я уже упоми-
упоминал, далеко не простую историю этого текста. Они установили, что
здесь перед нами не один памятник, а ряд памятников, созданных в
1 См.: Корнеева-Патрулан М. И. К изучению состава и языка договоров русских
с греками. — «Уч. зап. МГУ», 1952, вып. 150. Прим. ред.
2 См.: Татищев В. Н. Русская Правда. Предъизвещение и примечания Татищева.
Спб., 1786.
5 См.: Карский Е. Ф. «Русская правда» по древнейшему списку. Л., 1930.
64
разное время и имевших разную литературную судьбу. Несколько
юридических сводов разного состава включали то одни, то другие
части того, что мы привыкли называть «Русской правдой». Если вы
прочтете работу акад. С. П. Обнорского «Русская правда» как ис-
источник русского литературного языка», опубликованную в 1934 г.,
то увидите, что еще не так давно крупнейший русский лингвист
продолжал рассматривать «Русскую правду» как единый памятник
и при этом Синодальный список — как лучший из всех существую-
существующих, позволяющий нам очень просто восстановить исходный текст.
Но уже в книге «Очерки по истории русского литературного языка
старшего периода» A946) в результате тщательного изучения работ
историков он меняет свою концепцию.
Для того чтобы более ясно представить место вопроса в истории
литературного языка, я должен сначала изложить, хотя бы коротко,
итоги исторических и историко-правовых исследований «Русской
правды», а потом уже заключить это характеристикой языка «Рус-
«Русской правды».
Историки уже в начале XIX в. пришли к выводу, что есть две
очень различные редакции «Русской правды»: краткая и простран-
пространная, причем «Краткая правда» древнее, чем «Пространная правда».
При решении этого вопроса основывались на том, что смысл зако-
законов, изложенных в «Краткой правде», соответствовал более древ-
древнему облику общественного строя, юридических и экономических
отношений, чем содержание законов, изложенных в «Пространной
правде». В дальнейшем, когда были найдены и изучены другие спи-
списки, большинство исследователей пришло к выводу о существова-
существовании не двух, а трех редакций «Русской правды». Кроме краткой и
пространной они выделили еще сокращенную редакцию. О месте
и времени создания этой третьей редакции также шли длительные
споры. Мне представляется, что только после появления исследова-
исследования проф. С. В. Юшкова1 можно считать этот вопрос окончательно
решенным.
Еще сравнительно недавно крупнейший советский историк акад.
М. Н. Тихомиров утверждал, что сокращенная редакция древнее,
чем пространная, и что ее нужно поместить между краткой и про-
пространной2. Однако Юшков доказал, что рассуждения Тихомирова
1 См.: Юшков С. В. Русская Правда. Происхождение, источники, ее значение.
М., 1950.
65
опирались на недостаточно тщательное изучение текста «Русской
правды» и в известной мере были обусловлены тем, что Тихомирову
был неизвестен один из списков сокращенной редакции, сохранив-
сохранивший до нас наиболее полный и верный текст. Юшков доказал, что
сокращенная редакция возникла значительно позже пространной и
является последней.
Первую, краткую редакцию относят ко второй половине XI в.
или, скажем, так (дальше нам понадобится расширить хронологи-
хронологические рамки) — к ХІ-началу XII в. Пространная редакция датиру-
датируется ХІІ-началом XIII в. И наконец, третья, сокращенная редакция,
как считает Юшков, отражает уже социальную базу не Киевской
Руси, а Московской централизованной Руси и является результатом
значительного изменения правовых воззрений и общественных от-
отношений. Возникла она в ХІ?-не позже начала XV в.
Вместе с тем историки давно установили, что необходимо вы-
выделять, кроме трех письменных редакций «Русской правды», еще и
«Русскую правду» предшествующей эпохи, когда она передавалась
изустно; будем называть ее «Патриархальной правдой». Первона-
Первоначально она была, возможно, еще более краткой, чем известная крат-
краткая редакция. Вот это положение никогда не учитывалось лингви-
лингвистами, не учел его и Обнорский. Если в статье 1934 г., посвященной
«Русской правде», он еще предполагал существование неписанных
источников «Русской правды», то в исследовании 1946 г. Обнорский
уже не говорит о более древнем источнике, чем записанная краткая
редакция. Отсюда неопределенность приурочения лингвистических
данных: до сих пор удовлетворительно не истолкован совершенно
очевидный разрыв между той формой «Краткой правды», в какой
она скопирована в XV в., и той, какую надлежит реконструировать
для начальной записи XI в., и для изустных преданий ІХ-Х вв.
Немало споров было и по вопросу о месте возникновения «Рус-
«Русской правды», и по вопросу о том, имел ли этот свод законов офи-
официальное значение, исходил ли он от верховной власти Киевского
государства или Московской Руси или был частным сборником
актов. Здесь мнения историков долго расходились. Меньшинство
признавало «Русскую правду» частным собранием законодатель-
законодательных положений. Но постепенно накопилось достаточно аргументов
в пользу первого положения, и сейчас окончательно принято, что
1 См.: Тихомиров М. Н. Исследование о «Русской правде». М.—Л., 1941, с. 191.
66
«Русская правда» во всех трех существующих редакциях представ-
представляет собой официальный законодательный кодекс, а не случайно
сделанную частным лицом запись каких-то судебных установлений.
Однако лингвисты и тут отстают. В работе Обнорского A946) речь
идет о том, что судебник сохранял свое практическое значение ко-
кодекса законов с XI до XVII в. Это показывает, что четкому выделе-
выделению отдельных этапов в развитии и квалификации русских законов,
какое дали историки, в нашей лингвистической традиции противо-
противостоит наивный, устаревший взгляд на «Русскую правду» как еди-
единый памятник.
Каждая из трех основных редакций «Русской правды», как те-
теперь доказано, тоже не является вполне целостным и самостоятель-
самостоятельным памятником. Для нас особенно важно и интересно знать, каков
состав первых двух редакций — краткой и пространной, так как
они относятся к эпохе Киевской Руси, когда памятники деловой ли-
литературы, делового русского языка были очень малочисленны. Для
характеристики языка XI—XIII вв. «Русская правда» всегда стояла и
будет стоять на первом месте как исключительный по значению ис-
источник, тогда как для XIV и начала XV в., времени возникновения
сокращенной редакции, мы имеем уже огромное количество всяких
деловых документов, и «Русская правда», с точки зрения языка, не
может привлекать к себе большого внимания.
Краткая редакция, как это впервые высказано было еще
И. Ф. Эверсом в 30-х годах XIX в., представляет собой соединение
двух древних памятников: «Законодательного свода» Ярослава Му-
Мудрого, который относят к 30-м годам XI в., и «Правды Ярослави-
чей», которую относят к 70-м годам XI в.1 Кроме этих больших для
своего времени сводов сюда вошли еще два маленьких памятника,
тоже приуроченные ко второй половине XI или к самому началу
XII в., — это «Покон вирный», т. е. устав о вознаграждении судеб-
судебных чинов Киевской Руси, и «Устав мостником». Кстати, чтобы к
этому не возвращаться, я укажу, что большинство историков неточ-
неточно и несколько наивно понимают мост в нашем современном смыс-
смысле ('мост через реку'), тогда как мост в древнерусском языке озна-
означал и пол в доме, и мостовую, так как она покрывалась бревнами,
а позже досками, и мост через реку. Я должен об этом сейчас упо-
См.: Эверс И. Ф. Древнейшее русское право в историческом развитии. Спб.,
1835, с. 300-309, 358-367.
67
мянуть, потому что на наивном понимании слова мост построено
утверждение Тихомирова, что краткая редакция «Русской правды»
возникла в Новгороде, ибо, дескать, в Новгороде было много мо-
мостов, а в других городах Древней Руси больших мостов или не было,
или они не имели существенного значения. Во-первых, историки
уже доказали, что в Киеве в XI в. был построен мост через Днепр,
технически более сложный, чем новгородские мосты через Волхов.
Но весьма существенным я считаю указание, что мост в этом па-
памятнике надо понимать не только как 'переезд через реку', но и как
'всякое сооружение для укрепления дороги', т.е. и мостовую, ибо
улицы в больших городах мостили везде (об этом свидетельствуют
данные археологии, раскопок древних городов, где найдены остатки
мостовых XI в. и более раннего времени). Так вот, последний раздел
краткой редакции «Русской правды» посвящен вопросу об оплате
мастеровых, которые делают мосты.
Итак, краткая редакция состоит из четырех различных памятни-
памятников, возникших в разное время и имеющих различное значение. Со-
Совершенно ясно, что «Устав мостником» и «Покон вирный» абсолют*
но не совпадают по содержанию с предыдущими двумя частями. Но
даже «Законодательный свод» Ярослава Мудрого и «Правда Ярос-
лавичей», в которых видели единое целое, по своему содержанию
совершенно независимы и отражают два разных, хотя и близких,
этапа в истории права и всего русского общества. Краткая редакция
не есть простое, механическое соединение четырех памятников, а
редакционная переработка их со многими сокращениями, замена-
заменами первоначального текста. На это указывает и то, что некоторые
статьи явно усечены, сформулированы неполно, и то, что простран-
пространная редакция, которая пользовалась в известной мере тоже «Прав-
«Правдой Ярослава» и «Правдой Ярославичей» в их первоначальном виде,
содержит иногда большее количество статей, а некоторые из них в
более развернутом виде, что и позволяет считать так называемую
«Краткую правду» не соединением копий нескольких памятников, а
переработкой ряда памятников в один новый. Следовательно, при-
приходится датировать краткую редакцию XI в.-началом XII в., потому
что «Правда Ярослава», по общему мнению, возникла в первой по-
половине XI в., скорее всего в 30-х годах, «Правда Ярославичей» — в
70-х годах, а остальные два текста — или в конце XI, или в начале
XII в. Значит, общая датировка четырех памятников должна быть
более широкой.
68
Несколько слов еще я должен сказать (потому что это встреча-
встречается в специальной литературе и имеет значение) по вопросу о том,
почему «Краткая правда», сохранившаяся только в двух списках,
найдена в составе Новгородской I летописи. В ней под 1016 г. ска-
сказано, что Ярослав Мудрый после победы с помощью новгородцев
над другими князьями отпустил их домой с большими наградами
и дальше прибавлено: «И давъ имъ правду, и уставъ списавъ, тако
рекши имъ: «По сей грамот? ходите, якооюе списах вамъ, такоже
дерьжите»1. И вот историки, начиная с Татищева, долго принимали
с полным доверием эту фразу из Новгородской I летописи, кото-
которая предшествует тексту «Краткой правды», и утверждали, что весь
памятник в целом и всю краткую редакцию «Русской правды» со-
составил Ярослав для новгородцев в награду за помощь, которую они
оказали ему в борьбе за киевский престол. Но очень скоро стало
ясно, что этой фразе верить нельзя, ибо Ярослав в 1016 г., если даже
мог дать какую-то «Русскую правду» новгородцам, то только ее пер-
первую часть, потому что она в тексте «Краткой правды» отделена от
второй указанием на то, что после Ярослава собрались его сыновья
и установили новое положение, которое именуется «Правдой Ярос-
лавичей». Значит, в крайнем случае, можно было бы доверять ука-
указаниям Новгородской I летописи только по отношению к первому
разделу краткой редакции, так называемой «Правде Ярослава».
Но акад. А. А. Шахматов (а за ним последовало и большинство
историков) в результате тщательного исследования пришел к выво-
выводу, что даже «Правды Ярослава» не было в древнем составе Новго-
Новгородской I летописи2. Шахматов основывал это утверждение на том,
что древнейший, лучший список Новгородской I летописи (тоже
Синодальный, потому что тот и другой хранились в Синодальной
библиотеке в Москве) не содержит «Русской правды». Отсюда Шах-
Шахматов совершенно неоспоримо заключил, что текст «Русской прав-
правды» в Новгородскую I летопись попал не раньше конца XIII или
XIV в., а может быть, и позже, потому что известные нам списки,
в которых этот текст имеется, относятся к XV в. Да и более внима-
внимательное чтение всей Новгородской I летописи ясно указывает, что
здесь не могла быть помещена «Русская правда». В награду за по-
Цит. по кн.: Новгородская I летопись старшего и младшего изводов. М.—Л.,
1950.
См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах.
спб., 1908.
69
мощь в борьбе за киевский престол Ярослав мог дать новгородцам
грамоту о привилегиях Новгороду по сравнению с другими горо-
городами Древней Руси, о некоторой свободе новгородцев по отноше
нию к верховной власти киевского князя, своего рода конституцию,
ограничивавшую власть киевского князя над Новгородом. Могла
быть помещена, и, вероятно, была помещена, «Грамота Ярослава о
вольностях новгородских», а отнюдь не «Русская правда», которая
не упоминает о новгородцах, не оговаривает никаких вольностей
для них, а содержит указание на отношения между феодалами и
смердами, единые во всей Киевской Руси.
Следовательно, опровергается утверждение, что «Правда Ярос-
Ярослава» возникла в 1016 г., т. е. в самом начале XI в. Исторические раз-
разыскания привели к выводу, что Ярослав мог создать такой кодекс
только в 30-х годах, после ряда мятежей и восстаний, которые побу-
побудили к более четкой и суровой формулировке законов о наказаниях
порабощенного населения и смердов за нарушение прав и привиле-
привилегий феодалов.
Пространная редакция не могла возникнуть в XI в., ибо здесь со-
совершенно ясна значительная дистанция, которая отделяет социаль-
социальные отношения, отраженные в «Краткой правде», от тех, какие наш-
нашли выражение в «Пространной правде». В «Краткой правде» еще
зафиксировано и признано существование кровной родовой мести,
пережитков родо-племенного быта дофеодальной Руси. В ней за-
защищаются привилегии князя и близких к нему людей, его мужей,
т. е. членов княжеского совета, старших дружинников, крупнейших
феодалов и младших дружинников, младших слуг князя. В «Поконе;
вирном» мы тоже имеем установление прав членов княжеской дру^
жины, творивших его правосудие в далеких от княжеского центра
волостях. «Устав мостником», состоящий из двух частей, присоеди-
присоединенный к «Русской правде» позже всего, не характеризует ее и не
имеет значения при решении вопроса о взаимоотношении разных
редакций.
В «Пространной правде», в отличие от краткой редакции, под-
подробно и обстоятельно изложены законодательные установления,
охраняющие права боярства, а не князя и его двора. Привилегии
княжеского двора распространяются на боярство. (Боярство ти-
типично для периода более развитого феодализма, это его характер-
характерное отличие от строя предыдущей эпохи.) «Пространная правда»
тоже состоит из нескольких частей. То, что я сказал о распростра-
70
нении княжеских привилегий на бояр, относится к первой части
«Пространной правды», которая, в свою очередь, делится на две: на
«Правду Ярослава» и «Правду Ярославичей». За этими двумя ча-
частями, близкими, но иначе изложенными, чем в «Краткой правде»,
в «Пространной правде» следует «Устав» Владимира Мономаха, не
имеющий уже ничего общего с «Краткой правдой». «Устав» Моно-
Мономаха, составляющий основную часть пространной редакции «Рус-
«Русской правды», защищает права феодалов на закрепощение рабочей
силы и отражает переход хозяйства феодальной Руси на все более
расширяемое землепользование, когда основой благосостояния
становится сельское хозяйство, тогда как для более древнего этапа
характерно было обогащение в результате военных походов, путем
дани, насильственно отымаемой у порабощенных или завоеванных
племен. Закрепощение холопов, смердов, превращение рабов и хо-
холопов в крепостных и попытки умножить способы закрепощения
свободных смердов отражают новый этап в развитии хозяйства и
общества Киевской Руси. Это уже ХІІ-ХПІ вв. «Устав» Владимира
Мономаха относится к середине XII в., а окончательная обработка
«Пространной правды» была завершена в самом конце XII в. или
даже в первой половине XIII в.
Сокращенная редакция (скажу и о ней несколько слов) была по-
последним этапом в истории текста «Русской правды». В ней отраз-
отразились новые социальные и правовые установления и институты
(как говорят юристы) XIV или начала XV в. Однако и филологи, и
историки обратили внимание на то, что в сокращенной редакции
пропущены все те статьи, которые характеризуют ранний феода-
феодализм. По мнению Юшкова, «Сокращенная Правда потому понятнее
для нас, нежели Краткая или Пространная, что она переработана на
основе более поздних институтов и норм, и притом институтов и
норм более близкого нам московского права»1.
В тексте «Сокращенной правды» уже не встречаются огнища-
нинъ, смердъ, закупъ, рядовичь, кормилецъ, кормилица, ремес-
ленникъ и ремесленница, потому что этих социальных категорий
на Московской Руси не было. Естественно, что составитель «Сокра-
«Сокращенной правды», стремясь переработать на основе современного
ему строя, быта и судебной практики нормы «Пространной прав-
правды», исключил все статьи, в которых встречались устаревшие поня-
Юшков С. В. Русская Правда, с. 69.
71
тия. Он изъял также статьи о дикой вире, бывшей таким же древним
установлением, как кровная месть, о верви, которой уже не было на
Московской Руси, и т. д. Составление сокращенной редакции «Рус-
«Русской правды» показывает, считает Юшков, что «Русская правда» не
была отброшена сразу же после распада Киевского государства, а
долгое время существовала, причем делались попытки ее перерабо-
переработать на основе новых норм судебного процесса и обычного права.
В сокращенной редакции пропущены статьи о преступлениях
против телесной неприкосновенности феодала — явление совер-
совершенно новое, характеризующее иную социальную формацию. На-
Наказание за преступления против телесной неприкосновенности,
как выражаются юристы (мы бы просто сказали: наказание за по-
побои, неуважительное, невежливое обращение, толчки, удары и пр.),
в древнем нашем праве, в «Русской правде» первой и второй ре-
редакций, предусматривалось как за величайшее оскорбление, нано-
наносимое чести феодала, причем оценка этих преступлений иногда не
сразу нам понятна. Скажем, за то, что феодалу вырвут ус, наказание
было установлено гораздо более суровое, чем за глубокую рану на
ноге, в результате которой человек начинает хромать или вовсе мо-
может потерять ногу. С точки зрения русского феодала, боярина, ко-
который отпускал огромную бороду, это было обоснованно, потому
что волосы на голове или лице считались показателем социального
положения (стрижка бород при Петре I была страшным бедствием
для бояр). Поражение руки феодала тоже сурово каралось, пото-
потому что рука нужна была ему, чтобы бить (кулаком, мечом, палкой,
жезлом, булавой). А нога была не очень нужна, ибо феодал пред-
представлял себя в обществе лишь на коне; повреждение ноги поэтому
рассматривалось как наименее оскорбительное и серьезное увечье.
В московскую эпоху взгляды резко изменились, теперь наказание
устанавливается «смотря по увечью», т. е. по характеру увечья и по
социальному положению человека. Тут уже карается и увечье, на-
нанесенное крестьянину, потому что крестьянин — рабочая сила и
лишить феодала рабочей силы — это значит нанести ему большой
ущерб.
Последнее немаловажное отличие, которое заставляет противо-
противопоставить «Сокращенную правду» двум первым редакциям, за-
заключается в следующем. В период раннего феодализма в судебном
процессе применялись ордалии (термин из истории права) — суд
божий в поле, а также испытание водой и железом, — т. е. когда су-
72
дье не были ясны обстоятельства дела, не было бесспорных дока-
доказательств виновности обвиняемого или его правоты, то прибегали
к ордалиям, к суду божьему. Истец, т. е. пострадавший, кто возбу-
возбудил процесс, и обвиняемый выходили биться в поле, причем зако-
законом допускалась замена — если истец или обвиняемый глубокий
старик, он мог вместо себя поставить молодого бойца. Другой вид
ордалии, когда обвиняемого бросали в воду: если утонет — значит
виноват, если выплывет — прав. Испытание железом заключалось
в том, что обвиняемого заставляли брать руками раскаленное же-
железо: если выдержит — значит прав, если не выдержит, признает-
признается — виноват. Эти ордалии были постепенно забыты и отброшены,
для московского общества они уже не характерны. Юшков пишет:
«С развитием товарных, денежных отношений и ростом классовых
противоречий возникает следственный процесс — сыск или ро-
розыск. Ордалии начинают уступать другим видам судебных доказа-
доказательств: показаниям свидетелей, письменным доказательствам, а в
сыске — повальному обыску и пытке»1. Пытка — последняя форма,
в которой сохранялись пережитки древних ордалий.
Я думаю, уже ясно, что выводы Тихомирова, построенные на
недостаточном изучении текста и случайных наблюдениях, о древ-
древности «Сокращенной правды» несостоятельны. Юшков этот вопрос
решает абсолютно правильно.
Теперь принято считать древнейшей «Пространную правду». Не
привилегии, данные новгородцам после победы Ярослава, были
причиной создания краткой редакции, а желание покончить с
обычным правом и ввести новые законы для защиты князя и его
дружины. Юшков пишет об этом так: «По мере того, как возникает
феодальное право, находящееся в противоречии с существовавшим
обычным правом варварского дофеодального государства, возни-
возникает совершенно настоятельная необходимость его обнародовать,
чтобы сделать известными его основные положения массам»2. Это
очень важное положение исторической науки заставляет нас совер-
совершенно пересмотреть взгляды, которые укоренились у лингвистов
по отношению к «Русской правде».
И раньше, когда этот источник не привлекался для разрешения
спора о путях создания русского литературного языка, а особенно
' Юшков С. В. Русская Правда, с. 83.
2 Юшков С. В. Русская Правда, с. 270.
73
теперь, когда споры стали разрешаться в зависимости от того или
другого понимания происхождения или состава «Русской правды»,
лингвисты постоянно повторяли такой аргумент: «Русская правда»
представляет собой не что иное, как запись существовавшего на
протяжении ряда веков изустного обычного права восточных сла-
славян. Если так, то эта запись древнейшего обычного права является
памятником, возникшим на много веков раньше начала письмен-
письменности. Следовательно, в нем надо искать те основы общего литера-
литературного языка, которые сложились еще до распространения пись-
письменности среди восточных славян. Если такое понимание считать
правильным, тогда «Русскую правду» нужно относить даже к более
раннему времени, чем договоры с греками, т. е. к VIII—IX вв. или еще
раньше, ибо договоры с греками совершенно ясно свидетельствуют
о существовании письменности, о существовании литературного
языка в собственном смысле слова. Тогда договоры с греками яв-
являлись бы позднейшим, вторым этапом в развитии литературного "
языка по отношению к «Русской правде». Но длительные исследова-
исследования историков доказали, что «Русская правда» есть не запись обыч-
обычного права, а новое законодательство, как раз вызванное тем, что
надо было преодолеть, сломать традиции обычного права. Следова-
Следовательно, если обычное изустное право древнейшего периода в «Рус-
«Русской правде» и отразилось, то не в виде записи, а в каких-то упо-
упоминаниях, намеках, может быть даже в некоторых формулах. Это
новый кодекс законов княжеской власти, сменившей власть родо-
племенных старейшин, их советов или старшин рода или племени.
А если так, значит, прямое использование фактов «Русской правды»
при изучении истории русского языка законно только с XI в., а ни-
никак не ранее (я имею в виду и дальнейшую судьбу памятника).
То, что историкам было ясно 100 лет назад, лингвистам стало по-
понятно только недавно. Еще раз обратимся к работе Обнорского, где
сказано, что «изучение языка краткой редакции «Русской правды»
может иметь и более специальное значение в разрешении общего
вопроса о соотношении по происхождению краткой и пространной
редакций памятника. Этот вопрос, как известно, является еще не-
неразрешенным»1. Для Обнорского в 1946 г. этот вопрос был не раз-
разрешен, но для русских историков был решен давным-давно.
1 Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка старшего
периода. М.—Л., 1946, с. 13.
74
Однако, несмотря на отставание лингвистических исследований
от исторических, гармония, наконец, восстановлена. Если в работе
1934 г. Обнорский доказывал, что древнейшей является пространная
редакция «Русской правды» и что Синодальный список почти отра-
отражает архетип, то позднее, в 1946 г., он, подводя итог своим исследо-
исследованиям, уже говорит, что языковые данные свидетельствуют о том,
что краткая редакция старше пространной и отражает древнейший
облик русского литературного языка, с чем мы вполне соглашаемся.
Некоторые расхождения в частных вопросах между историками и
лингвистами все же остаются. Акад. А. И. Соболевский и Е. Ф. Кар-
Карский, так же как С. П. Обнорский в 1934 г., категорически высказы-
высказывались за старшинство пространной редакции «Русской правды» по
языку1. У Карского аргументация главным образом основывалась
на фонетических наблюдениях, т.е., в сущности, наблюдениях над
орфографией Синодального списка «Русской правды», а такие аргу-
аргументы большой силы не могут иметь. Соболевский высказывал со-
соображения более существенные, но также, с точки зрения историков,
наивные. Он говорил, что бедность состава краткой редакции, огра-
ограниченность круга вопросов, а с другой стороны, мелочные указания
на возмездие за самые ничтожные, по его мнению, преступления
(как, скажем, повреждение лодки, кража козы, овцы или даже утки),
указывают на то, что краткая редакция была извлечением из пол-
полной, сделанным где-то в далекой глухой провинции Киевской Руси
судейским чиновником, который разбирал самые мелкие делишки.
Он извлек из большого княжеского свода пустяковые статьи, из-
за мелких упустив главные, потому что в его практике главные не
были нужны. Историки этот вывод осмеяли и опровергли оконча-
окончательно. Во-первых, не может быть и речи о происхождении краткой
редакции из пространной; взаимоотношение текстов совсем не та-
таково. А во-вторых, то, что казалось Соболевскому мелким, пустяка-
пустяками, имело огромное значение для установления совершенно нового
института — неприкосновенности собственности феодала. С этого
началась частная собственность, которая потом в весьма модифи-
модифицированном виде стала основой буржуазного строя. Сперва были
права и привилегии, и эти права описывались в «Русской правде»
в большом и малом, до мелочей. После определения наказания за
1 См.: Соболевский А. И. Две редакции «Русской правды». М., 1916, с. 17-22;
Карский ?. ?. «Русская правда» по древнейшему списку; с. 20-22.
75
убийство самого феодала или близких ему людей указывалось, что
даже похищение курицы, гуся или утки сурово наказуется, ибо все,
что принадлежит феодалу, абсолютно неприкосновенно. Дело не в
ущербе — возмездие превышало чуть ли не в сотни раз стоимость
украденного или поврежденного, — а в желании огнем и мечом вне-
внедрить в сознание масс ужас перед собственностью феодала. Так что
провинциальный дьяк тут не при чем.
В решении вопроса о месте сложения «Русской правды» нет еди-
единого мнения. Во-первых, потому, что каждая редакция, каждый
свод имеет свою географию, но Обнорский и Тихомиров, упрощая
вопрос в целом (Обнорский очень упрощает, Тихомиров до неко-
некоторой степени), категорически высказываются за новгородское
происхождение «Русской правды». Тут жива еще старая тради-
традиция, связывающая «Русскую правду» с Новгородом на основе пло-
плохо понятой Новгородской I летописи. Приводятся еще аргументы,
как будто более серьезные и солидные, исходящие из содержания
«Краткой правды». Скажем, Тихомиров оперирует таким доводом.
В «Краткой правде» речь идет о бортничестве, т. е. о лесном пчело-
пчеловодстве, о разведении пчелиных роев. Так вот, якобы бортничество
характерно лишь для севера России, так как на севере много лесов, а
на юге больше степей. Это ничего не стоящий аргумент, потому что
в целом ряде южных по происхождению памятников мы имеем ука-
указания на широкое распространение бортничества в окрестностях
Киева. Наличие больших лесов и сейчас на Украине, а тем более в
XI в., заставляет признать этот довод абсолютно не состоятельным.
Тихомиров приводит еще лингвистический аргумент, говоря, что та-
такие слова, как видокъ — 'свидетель'; изводъ; мьзда; скотъ — 'день-
'деньги'; миръ — 'община', якобы специфически новгородские. На это
Юшков совершенно резонно отвечает, что мы имеем ряд областных
словарей северных русских диалектов, но совершенно нет словарей
диалектов для юга, для Восточной России, нет словарей украинских,
белорусских диалектов. Следовательно, прикрепление к определен-
определенному месту того или другого слова сейчас не может быть признано
сколько-нибудь правдоподобным, вероятным. Однако Юшков —
юрист, а если бы он был лингвистом, то сказал бы больше, именно,
что слова мьзда, скотъ, миръ встречаются довольно широко, а не
в одном только памятнике, и связывать их именно с Новгородом у
нас нет оснований. Что касается слова видокъ, то оно известно для
Древней Руси только в «Русской правде», но структура его обще-
76
русская и относить его к Новгороду не следует. Такое слово могло
быть образовано в любом месте России, в любом диалекте. Если бы
это касалось какого-нибудь специфического элемента, тогда другое
дело, но кому придет в голову, что корень вид- или суффикс -ок
специфически новгородские?
В своей работе 1934 г. Обнорский приводил такой аргумент: се-
северный характер «Русской правды» (правда, речь шла не о краткой,
а о полной редакции) неоспоримо доказывается тем, что в ее тек-
тексте нет никаких элементов византийских, нет греческих заимство-
заимствований, зато есть очень много северных, скандинавских. Он приво-
приводит слова германского происхождения из «Русской правды»: вира,
мытникъ, тиунъ, гридникъ, гридь, тынъ, метельникъ и др. Нуж-
Нужно сказать, что из этого списка, довольно большого, лишь два слова
могут быть признаны несомненно заимствованиями — гридь и ти-
тиунъ; их скандинавское происхождение установлено очень давно и
не может быть оспорено. Что касается всех остальных, то утвержде-
утверждение Обнорского абсолютно лишено серьезных оснований. Скажем,
мытникъ — русское слово по образованию: суффикс -ник и корень
мыт-. Слову мыто, правда, есть параллель в германских языках, но
это параллель в плане сравнительной грамматики индоевропейских
языков, каких существует не одна сотня. Элементы общесловарно-
общесловарного фонда в каждом языке имеют свой облик (то же мыто звучит в
германских языках муто). Это нормальное соответствие, без каких-
либо признаков заимствования. Слово мыто известно не только в
русском языке, но и в других славянских языках, поэтому признать
его скандинавизмом или германизмом невозможно. Разберем дру-
другие слова из списка Обнорского.
Слово голважня как обозначение штуки каменной соли совер-
совершенно ясно связано с русским корнем голов- и происходит, веро-
вероятно, из голововажня, причем голово — 'голова', а важня — 'вес',
значит, голважня — 'весовая голова соли'. Слово русское, которое
через новгородскую торговлю распространилось в немецких позд-
поздних источниках (оно найдено в германских языках в форме galwei).
Это только свидетельствует о том, что голважня — русский термин,
пришедший на Запад и принятый немцами, но никак не может сви-
свидетельствовать о том, что это термин германский по происхожде-
происхождению. Да и звука ж ни в одном из германских языков нет.
Слово вира сопоставляли весьма неудачно с нем. Wergeld —
Деньги защиты' (обозначение штрафа за преступление). Но в гер-
77
манских языках это слово появляется значительно позже — с XIII в.,
а у нас оно отмечено уже в XI в. Если бы слово было германским
заимствованием, оно бы звучало как вера. Сопоставляли вира и с
герм. ?ег — 'порука', но морфологический и звуковой состав слова
говорят о его славянском происхождении, да и семантика немецкого
слова далека от славянской. Здесь мы имеем определенное подобие,
а вовсе не тождество, как это предполагал Обнорский. Но главное,
что вира — корневое слово древнейшего образования. Я считаю,
что его невозможно отделять от слова в?ра. В этом и вместо ? ска-
сказался или древнейший украинский диалект, или новгородский диа-
диалект. Как могло слово в?ра обозначать возмездие за убийство? Мне
представляется, что ответ на этот вопрос не очень сложный. Убий-
Убийство в древнейшем дофеодальном праве рассматривалось именно
как религиозное преступление, как нарушение прав рода в целом.
Следовательно, выделение убийства как тягчайшего из преступле-
преступлений и привело к обозначению возмездия за него словом вира. Но
кроме того, надо сказать, что слово в?ра, судя по соответствиям в
других индоевропейских языках (например, в арийских), ставшее
у нас обобщением религиозных воззрений, в древности, очевидно,
имело другое значение. В санскрите этому соответствует ?йігат,
что значит 'вражда, борьба'. Так что можно еще более просто объ-
объяснить древнее слово вира, если допустить, что когда-то и у славян
оно обозначало не веру в нашем смысле, а именно войну, вражду,
раздор.
Слово метельникъ в перечне Обнорского фигурирует среди за-
заимствований потому, что Карский (а до него норманисты-истори-
ки) сопоставляет его с нем. Mantel — 'плащ'. Выходит, что это слово
обозначает плащника, дружинника в плаще. Соотношение между
основной частью слова и суффиксом объяснялось так: в знак того,
что князь передавал свои полномочия судам, он давал одному из
членов дружины свой плащ; видя плащ князя на дружиннике, ему
повиновались, иначе ему не стали бы служить. Если такое объяс-
объяснение и является более или менее состоятельным, то оно все-таки
не позволяет признать метельникъ германским заимствованием,
поскольку, во-первых, здесь мы имеем усложнение суффикса -ник;
во-вторых, an по фонетическим законам должно было дать о > и;
отсюда сопоставление с герм. Mantel оказывается совершенно несо-
несостоятельным. Из того, что мы не можем объяснить происхождение
слова, не следует, что оно является заимствованием.
78
Тынъ так же, как мыто, имеет германские соответствия, но нет
данных для того, чтобы признать его заимствованием. Это слово
дало современное немецкое zaun, но русское ? общеевропейское,
а ц — типично немецкое. Во всяком случае, если бы даже мыто и
тынъ были бы заимствованиями, то необязательно скандинавски-
скандинавскими.
Совсем несостоятельно и признание слова орудие — 'дело, заня-
занятие' скандинавизмом, ибо много других синонимов выражают это
понятие. По-видимому, отвлеченное понятие с таким значением
вырабатывалось очень медленно и оформилось гораздо позже — в
XVI-XVII вв., а для XI в. предполагать у слова орудие отвлеченное и
чрезвычайно обобщенное значение 'занятие' невозможно.
Итак, все аргументы, какие приводились в пользу новгородского
происхождения «Русской правды» — и археографические, и юри-
юридические, и лингвистические, — не внушают доверия и не могут
быть признаны серьезными, основательными. Поэтому я думаю,
что положения, к которым пришел юрист Юшков на основе анали-
анализа правового, социального, экономического, точнее исторического,
содержания «Русской правды», надо принять как верные. Вот как он
об этом пишет: «Поскольку Русская Правда отразила правовое раз-
развитие всех русских земель всего Русского государства, она с самого
момента своего возникновения до начала кодификации в Новго-
Новгороде и Пскове, Московском великом княжении и Литовском госу-
государстве имела общерусское значение. Больше того, когда появились
памятники кодификации в этих государствах, то они были созданы
на основе принципов Русской Правды»1.
Другое дело, что отдельные поздние редакции текста можно свя-
связывать с Новгородом. Например, Юшков признает третью — пятую
редакции новгородскими; вторую он считает ростово-суздальской,
а последнюю, сокращенную — московской. Выработка первона-
первоначального свода велась в разных местах, что вполне правдоподоб-
правдоподобно и верно, так как об этом есть данные в отдельных списках. Но
если говорить не об отдельных списках, а о памятнике в целом, то
его надо связывать с Киевом, потому что язык его основной и важ-
важнейшей части как раз не имеет резко выраженных специфических
особенностей, кроме тех, которые вносили в эти списки отдельные
писцы или редакторы.
' Юшков С. В. Русская Правда, с. 374.
79
Таким образом, в языке «Русской правды» надо видеть наиболее
обобщенный тип языка Древней Руси, это лучший источник для на-
наших суждений о едином и общем языке всей Киевской Руси. Если
сравнить язык «Русской правды» с языком договоров с греками X в.,
то окажется, что при аналогичном содержании во многих местах
договоры с греками и «Русская правда» весьма существенно раз-
различаются. Договоры с греками изобилуют книжной фразеологией,
формулами, заимствованными у византийцев; там гораздо шире
слой церковнославянизмов, т.е. древнеболгарского литературного
языка. Можно говорить о смешанном характере языка договоров
с греками, где основную, определяющую роль играют русские эле-
элементы, но широко применены и использованы и византийско-бол-
гарские элементы языка. В «Русской правде» чуждых церковносла-
церковнославянизмов гораздо меньше, византийско-болгарское влияние там
почти не сказывается.
Обнорский, пытаясь абсолютно исключить нерусские элементы
из языка «Русской правды», поступает довольно примитивно. Он
просто объявляет, что все наличные в памятнике нерусские элемен-
элементы — позднейшего происхождения, что их внесли переписчики или
редакторы.
Я приведу примеры церковнославянизмов, встречающихся в
краткой редакции «Русской правды» (в пространной их гораздо
больше). Здесь имеются, скажем, болгарские формы ясти вместо
?сти (этот глагол встречается дважды и оба раза в болгарской фор-
форме); разбои вместо розбои (встречается один раз); въ среду и предъ
(неполногласная болгарская форма); гов?ние; совокупити; наряду с
оже, аже, аче в 25 случаях употреблен аще — 'если'. Обнорский счи-
считает, что все аще вторичного происхождения, они потом вставлены,
а первоначально было аже и оже. Сам он предпочитает форму оже
и везде ее восстанавливает (получился дикий, на наш слух, текст, в
котором очень много неудачных реконструкций). Такой прием не-
недопустим, и аргументация эта ни на чем не основана. Аще характер-
характерно для всех договоров с греками, «Повести временных лет» и других
известных нам документов. Следовательно, можно заключить, что
этот союз, хотя и нерусский по происхождению, очень давно вошел
в русский литературный язык и стал обычным, принятым. Ничего
удивительного, что в «Русской правде» союзом аще (чередуясь с аже
и оже) начинается большинство условных предложений.
80
При малом объеме «Русской правды» даже небольшое число
явных церковнославянизмов достаточно показательно и говорит
о том, что хотя и много сделано для освобождения от болгарского
влияния в русском литературном языке (с первого договора Олега
до «Русской правды»), но полного очищения от каких-либо элемен-
элементов, усвоенных из старославянского языка, отметить нельзя. В X в.,
а еще больше в XI в., старославянский язык был богатейшим, раз-
разработанным литературным языком и никому не могли казаться от-
отдельные славянизмы в нашем языке чуждыми элементами и не мог-
могло быть сознательной борьбы с ними. Такое предположение наивно
и неисторично, и его надо отвергнуть.
Существенно другое, что нерусских элементов в «Русской прав-
правде» намного меньше, чем в договорах с греками. Значит, движение
в сторону сближения языка делового, языка документов, законов, с
разговорной повседневной речью всего народа шло на протяжении
Х-ХІ вв. очень интенсивно. И это лучшее подтверждение того поло-
положения, что в любом обществе при самой острой классовой борьбе
и классовом антагонизме язык не мог быть классовым. Наоборот,
все усилия, даже господствующих классов, были направлены на то,
чтобы сделать язык более близким, понятным, доступным широ-
широчайшим народным массам. История законодательных текстов, от
договоров с греками до «Русской правды», прекрасно подтверждает
это положение.
Итак, «Русская правда» — памятник оригинальной литературы,
в ней отражены нормы обычного права восточных славян, относя-
относящиеся к эпохе, значительно более древней, чем время принятия хри-
христианства. Наличие в судебнике параллелей с правовыми нормами
других народов отнюдь не говорит о заимствовании, а является от-
отражением одной культурной и социально-экономической стадии
в развитии разных народов. Пространная редакция характеризует
уже более поздний этап в развитии права — законы вполне сложив-
сложившегося феодального общества. Того, что когда-то называли поэтич-
поэтичностью, а мы назовем теперь метонимичной символикой языка, в
пространной редакции меньше, чем в краткой.
Я уже коротко говорил об истории разработки «Русской правды»
и объяснил, какое исключительное значение имеет этот памятник
Для лингвистов, юристов, социологов. Теперь я начну более подроб-
подробно рассматривать языковой состав «Русской правды».
81
Мне уже приходилось отмечать, что в ранних исследованиях
внимание уделялось преимущественно грамматической стороне, и
даже не всей грамматической системе, а главным образом явлени-
явлениям фонетическим и морфологическим. Я указывал, что такие на-
блюдения почти не имеют значения для характеристики «Русской
правды», ибо они несомненны только для орфографии списков и не,
характеризуют язык памятника в целом. Работа Карского о Сино-
Синодальном списке и представляет собой развернутую характеристику
орфографии списка, который казался ему наиболее совершенным и
ценным. Стоит в связи с этим привести суждение о Синодальном
списке юриста Юшкова, одного из лучших знатоков «Русской прав-
правды», так как именно Юшкову принадлежит первое A935) издание
«Русской правды» по всем спискам. Правда, теперь есть новое из-
издание, в котором учтено еще больше списков, чем было известно
Юшкову. Но филологический уровень издания Юшкова нисколько
не уступает, а в некоторых случаях даже выше уровня издания Ака-
Академии наук1. И вот этот знаток всего рукописного наследия, связан-
связанного с «Русской правдой», подробно характеризует Синодальный
список. Синодальный список уникален; несходный с другими, он
дает целый ряд исключительных, только в нем существующих чте-
чтений. Большое число вариантов Синодального списка есть результат
небрежности, невнимательности переписчиков.
Большие расхождения Синодального списка с другими объяс-
объясняются тем, что рукопись, служившая оригиналом для перепис-
переписчика, была чрезвычайно древней, ветхой (так говорит и сам копи-
копиист Синодального списка). Это в известной мере оправдывает его
многочисленные ошибки: нельзя было прочесть ряд слов, потому
что буквы были едва видны. Но целиком виной переписчика Сино-
Синодального списка надо считать то, что он перепутал листы. Поэтому
в Синодальном списке статьи идут в хаотическом беспорядке, в от-
отличие от других списков той же редакции. О том, что листы были
перепутаны, дружно говорят все исследователи. Из этого ясно, что
для реконструкции текста «Русской правды» Синодальный список
не может иметь большого значения. И только формальное, поверх-
поверхностное исследование, каким занимались лингвисты до самого по-
последнего времени, позволяло им так высоко оценивать значение
этого списка.
1 См.: Правда Русская, т. 1-2. М., 1940-1947.
82
Важнейшим достоинством «Русской правды» является то, что ее
язык дает богатейший словарный материал. В отличие от всей пере-
переводной литературы, лексика здесь традиционна, это старый народ-
народный словарь. В переводной литературе переводчики, хотя и стреми-
стремились к широкому использованию русских слов, однако постоянно
вынуждены были прибегать к искусственному словообразованию,
к созданию неологизмов; рабски следуя подлиннику, они внесли
в текст очень много калек (заменяли сложные слова иноязычного
оригинала новыми образованиями, построенными из тех же или
параллельных элементов) и заимствованных слов, не переводя, а
переписывая оригинал. Зависимость от других языков — болгар-
болгарского, греческого, латинского — в оригинальной литературе не так
заметна. Но оригинальной литературы, столь же древней, как «Рус-
«Русская правда», мы не имеем, да и в позднейшие века она чрезвычай-
чрезвычайно немногочисленна. Наконец, даже те произведения оригинальной
литературы, которые сохранились, содержат лексику куда более
смешанную, в ней гораздо больше старославянских элементов. По-
Поэтому словарное богатство «Русской правды», произведения ори-
оригинального, народного, представляет, конечно, исключительный
интерес для историка языка. Словарный и фразеологический со-
состав «Русской правды» не совпадают с языком других памятников
той же поры. Прежде чем производить анализ текста, необходимо
разобраться в своеобразной символике «Русской правды», а также
в специальной юридической и социальной терминологии, которая
имеет параллели и соответствия в других сводах законов позднего
времени, в грамотах, но не встречается в памятниках художествен-
художественной литературы, летописях и церковных книгах киевского периода.
До последнего времени лексическим составом «Русской правды»
занимались в основном юристы и историки, а не лингвисты. В рабо-
работах лингвистов мы встречаем только немногочисленные замечания
этимологического порядка, попытки выделить нерусские по про-
происхождению слова с целью отнести «Русскую правду» к тому или
Другому месту. Даже топонимика «Русской правды» интересовала
только специалистов по исторической географии или по истории
феодальных княжеств, а не лингвистов. Вот я и начну обзор лек-
лексического состава «Русской правды» с нескольких замечаний о ее
топонимике. Напомню, что топонимика — это совокупность гео-
географических названий какой-либо местности или страны. Истори-
Историки изучали топонимику главным образом для определения роди-
83
ны «Русской правды» и пришли к безотрадному, с их точки зрения,
результату: по данным топонимики нельзя с уверенностью отнести
судебник ни к какой части Киевской Руси, так как в составе «Рус-
«Русской правды» есть немало указаний и на новгородский север, и на
земли кривичей, на верхнее Приднепровье, и на южные земли Ки-
Киева и соседних с ним южных княжеств. Работа, о которой я сейчас
говорю, написана Н. П. Голубовской и называется «Географические
данные в «Русской правде». Результаты своих исследований Голу-
Голубовская обобщает так: «Если подвести итоги... то оказывается, что
в «Русской правде» имеется ряд статей, дающих указания на раз-
различные области Древней Руси: Киевскую, Переяславскую, Новго-
род-Северскую, Волынскую, Ростовскую и Новгородскую. Обстоя-
Обстоятельство это, как мне кажется, весьма важно для решения вопроса,
где, когда и каким образом складывается текст «Русской правды»1.
Здесь заслуживает нашего внимания указание на то, что терми-
термины русь, русский связаны с топонимикой киевской земли. Надо
иметь в виду, что в начале XX в. господствовала норманская тео-
теория, и русь считали названием одного из шведских или скандинав-
скандинавских племен. Русскими назывались якобы завоеватели Новгород-
Новгородской земли — варяги, и они передали это название потом киевской
земле и всей стране, всему народу. И вот Голубовская (надо отдать
ей честь) на основе внимательного изучения упоминаний о Руси в
«Русской правде» приходит к выводу, что термин русь связан с то-
топонимикой киевской земли. В подтверждение она приводит назва-
названия рек: Рось, Росола, Россошь, населенных мест: Росоха, Росоша,
а также позднее Сечь Росская (Запорожская Сечь).
В наше время скандинавская, или норманская, теория окончатель-
окончательно отвергнута и сопоставления Голубовской значительно расшире-
расширены. Теперь мы уже не сомневаемся, что Русь и Россия — термины от-
отнюдь не заморские, не пришедшие к нам из Скандинавии, а местные,
причем распространились они не из Новгорода, а именно из киев-
киевской земли. В связи с этим русин, противопоставленный словенину,
трактуется теперь как термин не географический, а социальный. И
акад. Б. Д. Греков, и С. В. Юшков пришли к такому решению вопроса
о Руси и славянах: русью называли в эпоху «Русской правды», в XI
в., городское население, словенами — сельское население. Юшков
дает свой исторический комментарий к этому противопоставлению
1 Голубовская Н. П. Географические данные в «Русской правде». Киев, 1913, с. 25.
84
Руси и славян: «Переход к феодальному обществу и к государству,
начальной стадией которого является варварское государство, свя-
связан с разложением племенных отношений и с возникновением осо-
особой народности. Эта народность эпохи возникновения феодализма
различается от народности, возникающей в эпоху возникновения
централизованного государства. Несомненно, в этой народности
эпохи возникновения феодального общества менее прочна эконо-
экономическая общность (неоднородность общественно-экономического
развития), общность языка (наличие племенных наречий) и общ-
общность психического склада»1. Следовательно, это признаки не на-
народности раннего феодализма, но складывающихся наций другого,
гораздо более позднего периода развития общества.
«Но самое главное, — пишет дальше Юшков, — эта народность
образуется в данную эпоху в результате выделения отдельными пле-
племенами особых социальных групп, включающих в свой состав все те
элементы, которые выделяются в процессе разложения первобыт-
первобытнообщинного строя. Эти группы включают родо-племенную знать,
купцов и ремесленников, которым нечего делать в недрах общин,
земледельцев, потерявших по каким-либо причинам орудия про-
производства и землю, а также беглых рабов. Эти социальные группы
оседают в городах, которые располагаются по основным торговым
путям (на Руси эти основные торговые пути шли по крупным ре-
рекам — Днепру, Десне, Ловати, Волхову, Полоту и т.д.). Эти социаль-
социальные группы носят межплеменной характер. Язык этих групп начи-
начинает различаться от племенных наречий. Он делается несравненно
более сложным по своему строению, с более обширным словарным
материалом. В городах, населенных элементами, принадлежащими
к этим социальным группам, возникает своя культура — духовная
и материальная, несравненно более высокая, нежели культура того
или иного племени»2. Вот эта новая социальная категория очень
сложного состава и именовалась, по его мнению, русью.
Большое внимание привлекало слово колбяги. Колбягам, так же
как варягам, приписывается здесь привилегированное положение
по отношению к славянам. Норманисты толковали этот термин
всегда как название одного из скандинавских племен, сравнивали
его с имеющимся в скандинавских сагах термином kylfingar. Но надо
1 Юшков С. В. Русская Правда, с. 242.
2 Юшков С. В. Русская Правда, с. 242-243.
85
сказать, что фонетическое соотношение между kylfingar и колбяги
весьма сомнительно. Из сканд. kylfingar мы бы ожидали чего-ни-
чего-нибудь вроде чильпинги, а не колбяги (к дало бы ч, a f — ?). Так что
сопоставление колбяги с kylfingar надо признать несостоятельным.
Колбяги сопоставляли также с названием одного из степных поло-
половецких племен клобуки в «Повести временных лет». Клобуки или
черные клобуки, как теперь думают, — это современные каракал-
каракалпаки. Эти клобуки к колбягам в «Русской правде» как будто немно-
немного ближе. Однако и это сопоставление нельзя считать совершенно
бесспорным. И Голубовская находит ценные данные для нового
толкования термина колбяги. Она указывает, что в новгородских
источниках в перечне мест упоминаются село Колбяжье и посад
Колбячи. Теперь в местах, где старые источники помещают эти на-
населенные пункты, живут финские народы. Голубовская высказывает
правдоподобную догадку о том, что колбяги — это название одного
из вымерших небольших финских народцев или племен.
Споры вызывало также название Дорогобуж ввиду того, что в
Древней Руси так называлось не одно поселение. Наиболее изве-
известен Дорогобуж Смоленский, недалеко от Смоленска. Но есть еще
Дорогобуж Волынский. И вот Голубовская утверждает, что в «Рус-
«Русской правде» речь идет о Дорогобуже южном, Волынском. Таким
образом, если термин колбяги доказывает, что в «Русской правде»
отразились установления, относящиеся к Новгороду, то в ней же
есть и юридические положения, связанные с социальными отноше-
отношениями на юге, в Волынской земле.
Упоминается в «Русской правде» и Белгород, который находился
в 24 верстах от Киева (теперь на его месте село Белгородка). Вы-
шгород, названный в «Русской правде», находился недалеко от Ки-
Киева (этот населенный пункт существует до сих пор). Упоминается и
село Берестово, возле Киева, где происходили совещания Владими-
Владимира Мономаха (теперь Берестово один из районов Киева). В поздних
редакциях «Русской правды» есть немало других географических
названий, но это уже, пожалуй, не поможет решить вопрос о месте
происхождения древнейшей редакции памятника, потому я не буду
на них останавливаться. Укажу только, что среди советников князя
Ярослава встречается имя Никифора Киянина.
Если бы имело значение преобладание топонимических наи-
наименований, то надо было бы признать, что указаний на Киевскую
Русь в «Русской правде» гораздо больше, чем на северную Русь. Но
86
топонимика не решает вопроса о месте происхождения памятни-
памятника, для его решения найдено немало аргументов другого порядка.
Правильным надо считать то мнение, которое сейчас установилось
в среде историков: «Русская правда» не может быть ни по своему
происхождению, ни по своему назначению отнесена к одному горо-
городу или области Киевской Руси, ибо она имела общерусское значение
и составлялась на основании свода и кодификации установлений,
имеющих значение и применение в разных русских землях. Об этом
же свидетельствует достаточно ясно и состав лексики.
Обнорский пришел к выводу, что будто бы лексика и некоторые
грамматические факты заставляют говорить о новгородском про-
происхождении «Русской правды», а затем уже о киевских списках с
древнейшего оригинала. Но грамматические наблюдения не имеют
никакого значения, поскольку они связаны с весьма поздними спи-
списками, очень далекими от оригинала. А вот лексические наблюде-
наблюдения истолкованы Обнорским односторонне и неправильно.
Я уже говорил, что решающим Обнорский считал отсутствие в
языке «Русской правды» элементов византийских и старославян-
старославянских и наличие там будто бы большого количества скандинавских
заимствований. Говорил я и о том, что большинство приведенных
Обнорским примеров скандинавского влияния ошибочно отнесено
к заимствованиям. Сомнительно и положение Обнорского о пол-
полном отсутствии каких бы то ни было византийских или старосла-
старославянских элементов. В. О. Ключевский, отмечая в составе «Русской
правды» такие кальки с греческого, как брату(о)чадо, писал: «В са-
самом языке «Русской правды» можно найти некоторые указания на
то, что она вышла из среды, знакомой с терминологией византийско-
византийского и южнославянского права: так встречаем чуждое русскому языку
слово братучадо в значении двоюродного брата, представляющее
довольно механический перевод термина византийских кодексов
??????????»1. Ни в каких других памятниках древнерусского языка
это слово не встречается. Обнорский возражает на это, утверждая,
что слово браточадо отмечено в говорах, но не указывает, в каких,
где. По словарям я не знаю такого слова в современных русских го-
говорах или в говорах XIX в. Указание Ключевского на соответствие
этому термину в греческих источниках сложного слова ??????????
как его первоисточника надо признать все же важным.
Ключевский В. О. Курс русской истории, ч. 1. М., 1908, с. 260.
87
Второй византийский термин, который обнаружил Ключевский
в тексте «Русской правды», — поклажа или поклажда. Этот термин
встречается также в других памятниках, и именно во второй форме
(с жд) он соответствует греческому ????????. (Как и браточадо, по-
поклажда — юридический термин греческого законодательства.)
Среди терминов, которые можно связывать скорее с югом, чем
с севером, надо назвать и слово челядь, встречающееся только в
древнейшей части краткой редакции, в «Правде Ярослава» (в даль-
дальнейших частях оно заменено термином холопи). Челядь обычно по-
понимают как обозначение домочадцев и слуг. В живом употреблении,
независимо от традиции литературного языка, это слово сохрани-
сохранилось именно на юге, в украинских говорах: челядник — 'батрак'.
К южным элементам в языке «Русской правды» следует отнести
и такое слово, как промиловался в смысле 'ошибся' (приставка
про- и корень мил-). В современном украинском языке существует
глагол со значением 'ошибаться', но с приставкой по-: помилитися.
В северных диалектах этот корень не представлен. К южным диа-
диалектам ведет нас и термин пакощами — 'назло'. Употребление этого
слова во множественном числе и наречия от такого типа слова, об-
образованного формой творительного падежа множественного чис-
числа, характеризует южные, а не северные говоры. Наконец, термин
олекъ — 'улей' также указывает больше на юг, чем на север.
Однако есть ряд слов, связанных по своему происхождению
именно с северными диалектами. Прежде всего стоит остановиться
на термине огнищанинъ. Он известен только в древнейшей части
краткой редакции, а в «Пространной правде» заменяется термином
княжь мужь. Такая замена не значит, что можно поставить знак
равенства между двумя терминами. Княжь мужь — это высокий
чин при дворе князя, член его дружины, причем один из старейших
членов дружины. Княжь мужь означает ту социальную категорию,
которая в дальнейшем будет называться боярин. Огнищане — ка-
категория гораздо более низкая. Об этом свидетельствует установле-
установление наказания и те контексты, в которых это слово употребляется
в «Русской правде». Сначала: «Аще убьють огнищанина в обиду, то
платити за нь 80 гривен», а 80 гривен — это громадная ценность
для той эпохи. Такая сумма штрафа послужила поводом к предпо-
предположению, что огнищанинъ — это какое-то высокое лицо, один из
близких князю людей. Но дальше из текста следует, что речь идет о
наказании за убийство любого человека из княжеского двора. Мы
читаем: «Аже убьють огнищанина у клети, или у коня, или у говя-
да, или у коровье татьбы, то убити в пса место» — 'если кто-нибудь
поймает огнищанина на месте преступления, когда он собирался
обокрасть клеть (амбар) или украсть коня либо корову, то убить его,
как пса'. Какой же близкий князю человек станет воровать корову
или обкрадывать крестьянский амбар? Совершенно ясно, что дело
идет о дворовом. Таково теперь общее мнение историков.
Историк права Ф. И. Леонтович убедительно показал, что огни-
щанинъ в патриархальном обществе — старейшина общины1. Поз-
Позже этот термин мог быть перенесен на княжеского дружинника, фе-
феодала. Огнищане могли быть и в городе, и в деревне: в городе — дру-
дружинники князя, в деревне — крупный или мелкий собственник, на-
наподобие позднейшего помещика и однодворца. В «Русской правде»
огнищанинъ — управляющий княжеским селом, т. е. имением. Это
второй этап развития слова, но еще не последний. Огнищанинъ —
предшественник дворового. В противоположность дружине, ко-
которая состояла из феодалов, это отнюдь не привилегированное, а
зависимое и невысокое сословие. Каково же происхождение слова
огнищанинъ? Совершенно очевидно, даже для нелингвиста, что ог-
огнищанинъ связано со словом огнище, а огнище — со словом огнь
(как речище — река, городище — город и т.д.). Огнище обознача-
обозначало то же, что в северных говорах еще сегодня кое-где называется
словом печище. Огнище, печище — это обозначение в северной
Руси той социальной формации, которая заменила древний род или
патриархальную большую семью, «задругу» южных славян. Отсюда
огнищанинъ — член такой древней славянской общины. Первона-
Первоначально огнищанинъ был тоже одним из княжеской дворни. Позже,
при образовании феодальной аристократии, этот слой оказался не
высшим, а вторым или третьим, во всяком случае, его социальный
вес снизился. Термин огнищанинъ связан с севером, на юге ника-
никаких параллелей для понимания этого слова мы не находим.
Термин «символика языка» применительно к судебникам сред-
средних веков возник еще в «романтическую» эпоху, когда считали, что
первоначальной стадией развития языка был язык поэтический.
Мы теперь знаем несостоятельность этих воззрений и находим
иное объяснение фактам. Своеобразие лексического употребления
1 См.: Леонтович Ф. И. О значении верви по Русской Правде и Полицкому ста-
статуту сравнительно с задругою юго-западных славян. — «Журнал Министерства
народного просвещения», 1867, апрель.
89
в «Русской правде» и подобных памятниках определяет изустный
характер древнейших кодексов. Чтобы легче было запоминать и
передавать из поколения в поколение, необходимо было придать
нормам обычного права возможно более краткую, лаконичную*
форму. Это связано всегда с недомолвками. Для современников не
составляло никакого труда восполнить подразумевающееся, недо-
недоговоренное, так как этому помогала сама обстановка (примеры из
«Русской правды» будут приведены дальше). То, что говорят сами
вещи, обстановка, ситуация, всегда в какой-то мере предполагается
в нормах обычного права. Отсюда сложность, многозначность сло-
словосочетаний, несущих целый комплекс значений, который может
быть передан при переводе только длинным описанием. Если ча-
часто нелегко понять чужую лаконичную речь сейчас, то как трудно
расшифровать смысл многозначных слов, относящихся к эпохе до-
доклассового общества или к ранним этапам сложения феодального
общества. Пока еще сделано очень мало попыток разгадать полный
смысл этих условных формул древнего судебного языка.
В древних русских памятниках, например, привлекают к себе
внимание такие выражения: даться на ключ, неключимый раб,
рабство на ключ. Объяснение находим в следующем контексте:
«А се третье холопьство: тиуньство без ряду или привяжеть к соб?
ключь без-д-ряду или с рядомъ, то како ся будеть рядилъ на томь же
стоить (тиун — 'управляющий имением', без ряда — 'без договора';
или привяжеть к соб? ключь без-д-ряду — 'кто привяжет ключ к
себе', т. е. примет в свое ведение хозяйство феодала, становится хо-
холопом, если сделает это без договора, а если договорится, то остается
свободным человеком). Это пример символики «Русской правды».
Конечно, это не было литературным образом, это древняя черта
языка, характеризующая конкретное мышление. Язык еще не выра-
выработал такого слова, которое выразило бы сложные юридические от-
отношения (возможность и условия порабощения) и они выражались
предметно: привязать к своему поясу хозяйский ключ. Выражения
даться на ключ и раб неключимый были бы непонятны, если бы
мы не знали предыдущей формулы: привязать к себе ключ.
Второй пример возьмем из статей, посвященных ответствен-
ответственности за нанесение личного оскорбления: «Аже перст утнеть кии
любо, 3 гривны продаже, а самому гривна кун» — 'если палец ранят,
все равно который, то 3 гривны'; «А хто порветь бороду, а ввшметь
знамение, а будуть людие, то 12 гривне продажи» — 'но если повре-
90
дят бороду и придут свидетели, покажут знаки (на потерпевшем), то
платить 12 гривен'. Первая формула оттеняет смысл последующего.
Последняя формула лаконичней. Историки утверждают, что именно
эта фраза и есть остаток древнего изустного кодекса. Я уже говорил
о том, почему за ранение руки, за отсечение пальца штраф только
три гривны, а за повреждение бороды в четыре раза больше. Веро-
Вероятно, в связи с этим вспоминается библейское сказание о Самсоне
и Далиле, отражающее веру в то, что в волосах человека заключает-
заключается его сила. Усы и борода — показатель рыцарской чести феодала.
Поэтому если кто посягнет на честь феодала, то должен платить за
оскорбление 12 гривен, — гораздо больше, чем за легкое увечье.
Примеры из других юридических документов: вдернь, одерень,
одернити, дерноватый — 'продать или купить навсегда, оконча-
окончательно'. Скрытую семантику этих слов разъяснил историк Н. П. Пав-
лов-Сильванский1. Он приводит запись этнографом М. Н. Макаро-
Макаровым процедуры спора о земельной собственности: простолюдин,
оспаривая вопрос о границе луга, вывернул кусок дерна, положил
на голову и сказал, что если он не прав, тогда сама мать родная зем-
земля прикроет его навеки2. Обычай клясться землей, положа дерн
на голову, был широко известен у разных народов. Следовательно,
если мы встречаем выражение продается вдернь или одерень, то
это значит 'продается под страшной клятвой на куске дерна'. Сила
земли или подтвердит правильность спора, или покарает лжеца. За-
Затем это верование языческих времен отмирает, но в языке остается
формула, хотя самый обряд совершался еще и в XIX в. (крестьянин
держал в одной руке икону, а в другой — кусок дерна). Как и в фор-
формуле даться на ключ, первоначально здесь имелась вполне конкрет-
конкретная форма клятвы, а затем это превратилось в условность судогово-
судоговорения, в формальную образность речи законодательного сборника.
Еще один пример. Часто в грамотах, описывающих сделки, мы
встречаем слово пополонокъ — 'придача, восполнение'. В разных
концах Киевской Руси, и в Новгороде, и на Двине, при продаже ука-
указывалось, что за землю будет уплачено столько-то кун и еще попо-
пополонокъ. Юристы обратили внимание на то, что в старших юриди-
юридических документах пополонокъ употреблялся только при продаже
1 См.: Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в удельной Руси. Спб 1910, с.
427-428.
2 См.: Макаров М. Н. Древние и новые божбы, клятвы и присяги русские.—
«Труды ОИДР», 1828, ч. 4, кн. 1.
91
земли, причем иногда он больше самой платежной суммы. Первона-
Первоначально в качестве пополонка давались конь, корова, позже пополо-
нок становился все меньше и меньше (курица, утка, голубь), затем
прибавляется за пополонокъ 5 алтын. Это отражает уже мертвый
обычай.
Пополонокъ — юридический свидетель перехода от меновой тор-
торговли (вещь за вещь) к денежной. И то, что за землю давали всегда
живой скот, указывает на древний период, когда скотоводство игра-
играло основную роль в народном хозяйстве, имело большее значение,
чем земля. К этой поре относится обозначение денег словом скот
(лат. pecus — pecunia). (Ср. в «Повести временных лет»: начаша
скотъ собирати; в поздних списках дань собирати.) Не может быть
сомнения в том, что в XI—XII вв. пополонокъ имел не условный, а
вполне конкретный смысл, который с течением времени утрачива-
утрачивается, становится юридической формулой, почти ничего не знача-
значащей.
В первой же статье «Русской правды» встречаем такую фразу:
«Оже не будеть кто его мстя, то положити за голову 80 гривен». В со-
современном языке существует термин «уголовное право». Иногда
его объясняют как метонимию, т.е. обозначение целого по части.
Но нельзя наши стилистические понятия переносить на толкование
древнего текста. За голову 80 гривен — тут надо говорить не о фор-
формальной метонимии. Голова в представлении человека того времени
была символом жизни. Следовательно, точнее можно перевести эту
фразу так: '80 гривен за жизнь убитого'. Позже в юридический язык
прочно вошло значение слова голова как 'убитый, улика совершен-
совершенного убийства'. Ни в каком другом памятнике, кроме юридических
документов, мы не встретим такого значения.
У лингвистов есть греческий термин ???? ????????? — 'един-
'единственный раз читаемое слово'. И вот таких «единственный раз чита-
читаемых слов» в «Русской правде» много. Я приведу не все, но важней-
важнейшие из них: браточадо; бологоделъ — 'оказывающий благодеяние';
наимитъ, закупъ, рядовичь (типы наемных работников феодала);
иночимъ — 'отчим' (связано с корнями ино- и очим-); вервь (к это-
этому мы вернемся); вирникъ; тылеснь (в более поздних списках ты-
лесница); ссадная гривна — 'штраф в пользу судебного исполните-
исполнителя'; вязебная гривна — 'плата тому, кто поймает холопа и свяжет
его'; говядо — древнее слово со значением 'стадо крупного рогатого
скота'. Разберем наиболее интересные термины.
92
Наставъ — речь идет о взимании ростовщиками лихвы, процен-
процентов побора. В «Русской правде» дан генезис ростовщичества, кото-
которое покоилось на том, что высшей ценностью являлся скот и про-
продукты натурального хозяйства. И вот всякий приплод должен был
быть возвращен, а приплод иногда исчислялся произвольно. Если
дают коня или корову на несколько лет, то высчитывают, сколько
жеребят или телят можно получить за это время. По отношению к
стоимости коня и коровы это составляло много. Отсюда и при даче
денежного займа тоже взималось много. В той статье, где речь идет
о наставе, говорится о наставе меду, т. е. когда давался улей взаймы,
проценты взыскивались в виде меда. Жито въ присопъ, т. е. взыски-
взыскивалось не только то, что давалось, но высчитывалось, сколько хлеба
могли принести эти семена, и здесь рост был громадный. Купа —
обозначение денег, взятых взаймы, или каких-нибудь других мате-
материальных благ, полученных у феодала. Погребнути долгь — 'отме-
'отменить долг' объясняется из погребнути — 'похоронить'. Характерны
для «Русской правды» социальные термины: гридь, метельникъ,
огнищанинъ. Поконъ встречается в древнейшем списке, потом его
заменяет слово уставъ. Осуждение на потокъ — 'изгнание из своей
земли'. По-видимому, институт изгнания за преступление исчез в
эпоху позднего феодализма, и термин исчез. Мы знаем поток лишь
как обозначение стремительно текущего ручья, реки. Привлека-
Привлекает внимание термин уборокъ — 'мера овса'. Он имеет параллели в
польском и чешском языках. Это один из многих следов связи лек-
лексики «Русской правды» с западнославянскими языками. (Указыва-
(Указывают еще термин борть, который, правда, известен во многих древних
источниках, но важно, что он также имеет параллели в западносла-
западнославянских языках, в частности в чешском.)
Не буду перечислять всех терминов, достаточно и этих. Мне ка-
кажется, что они ясно показывают, насколько значителен в «Русской
правде» слой древнейшей русской народной лексики, исчезнувшей
потом в связи с отмиранием реалий, соответствующих этим словам.
Историки особенно пристальное внимание уделяли социальным
терминам, характерным для «Русской правды».
Общее положение о том, что язык «Русской правды» отличает-
отличается архаичностью, не может нас сейчас удовлетворить. Вопрос со-
соответствий и несоответствий первой и второй редакций «Русской
правды» заставляет предположить, что в них, с одной стороны, есть
элементы, характерные для различных периодов истории русско-
93
го литературного языка, а с другой — какие-то крупицы изустного
обычного права. И нельзя не признать чрезвычайно важным изуче-
изучение языка «Русской правды» для определения языковых особенно-
особенностей некогда существовавшей изустной «Правды».
Принятое мнение об архаическом колорите языка «Русской
правды» опровергается, следует говорить об отражении в ней раз-
разных периодов истории русского языка. Я попытаюсь показать бог
гатство состава лексики этого памятника. Часто древние пережитки
встречаются там, где их меньше всего можно было бы ожидать.
Если в «Пространной правде» находили больше архаизмов, то
только потому, что под архаизмами понимали редкие слова. Но глу-
глубокую архаику можно открыть и в самых заурядных, ничем не вы-
выделяющихся словах. Например, слово мужь имело сложную исто-
историю, различные, далекие друг от друга значения. Те, кто относит
«Русскую правду» к эпохе феодализма, под словом мужь понимают
феодала, человека из дружины или совета удельного князя. Возмож-
Возможно, в ХІП-ХІ? вв. так и было. Те же, кто относит создание «Русской
правды» к дофеодальной эпохе, находят у слова мужь более древ*
нее значение. Исследования историков права привели к тому, что
за словом мужь было признано значение 'свободный человек, член
патриархальной общины1. Существование этого значения в XII в.
объясняли тем, что памятник сложен в Новгороде, а в Новгороде с
его относительным демократизмом дольше сохранялись пережит-
пережитки дофеодального строя. Если слово мужь в XII в. и не понималось
как 'свободный человек', то, во всяком случае, оно имело значение
'полноправный член городской общины Новгорода!
«Аже убиеть мужь мужа, то мьстити брату брата, любо отьцю,
ли сыну, любо браточаду, ли братню сынова.» Здесь уже очевидно
отразилось различие мировоззрений — древнего и более позднего:
месть возлагается не на членов семьи, а на всех членов рода, боль-
большой семьи, «задруги».
Слово видокъ в пространной редакции «Русской правды» заме-
заменено словом послухъ. Это объясняли тем, что пространная редак-
редакция отражает византийскую терминологию, так как в византийском
законодательстве фигурирует послухъ — 'свидетель'. Но правильнее
другое объяснение: в замене слова видокъ словом послухъ нужно
видеть отражение большого сдвига в русских правовых понятиях
(видокъ — 'очевидец', послухъ — 'слышавший'). Прогресс в праве
заключался в том, что раньше мог давать показания только человек,
94
лично видевший преступление; теперь же стали допрашивать и тех,
кто что-то слышал об этом деле.
В «Краткой правде» встречается более детализированная тер-
терминология: гридь, ябедникъ, мечникъ — различные должности
членов княжеской дружины. Затем в позднейших редакциях и из-
изводах слова ябедникъ и мечникъ из юридического обихода выш-
вышли; сохранилось только слово гридь (скандинавского происхожде-
происхождения). Исчезновение указанных слов происходит в связи с тем, что
в ХІ?-Х? вв. почти бесследно стираются следы скандинавского
влияния. Однако отголоски слова гридь в народной среде на севере
и западе (в Белоруссии) сохранились до сих пор. Еще М. Т. Каченов-
ский отмечал, что в северо-западных говорах ему встретилось слово
грыдня — 'изба для сушки снопов, овин, рига'1. Гридня — 'помеще-
'помещение, изба для княжеской прислуги'; в измененном значении слово
сохранилось до XIX в. Можно согласиться, что это доказательство
справедливо, оно свидетельствует о северном происхождении «Рус-
«Русской правды».
Слово ябедникъ (у Цезаря ему соответствует ambactus), как ду-
думают, кельтского происхождения, обозначало 'слуга, оруженосец'.
В нашем памятнике ябедникъ — 'исполнитель служебных распоря-
распоряжений князя' (наше 'судебный исполнитель').
Слово мечникъ (от мечь) тоже связано с княжеским судом —
это 'дружинник, выполняющий судебный приговор князя, палач
или человек выезжающий на места и творящий там расправу'. Все
эти термины исчезают к XIV в. в силу того, что меняется структура
княжеского двора и хозяйства.
Термин изгои долгое время привлекал внимание и лингвистов,
и историков. Для лингвистов оставались загадкой и состав слова,
и его происхождение; историкам была неясна социально-экономи-
социально-экономическая природа термина. Известный историк и филолог М. П. По-
Погодин нашел в рукописи XVI в., в «Церковном уставе князя Всево-
Всеволода» фразу: «Изгои трои: попов сын грамоте не умеет, холоп ис
холопства выкупится, купец одолжает, а се четвертое изгойство, и
сего приложим, аще князь осиротеет»2. Из этого текста следует, что
изгои — это социальная категория, появившаяся в результате како-
' См.: Каченовский М.Т. Из рассуждения о «Русской правде». — «Уч. зап. Мо-
Московского ун-та», 1835, сентябрь, № 3.
2 См.: Погодин М. П. Исследования, заметки и лекции о русской истории, т. 3.
М., 1846, с. 408.
95
го-то изменения в социальном положении, которое привело к ис-
исключению из общины: попов сын, не научившийся грамоте; холоп,
выкупившийся из холопства, кабальный человек, не могущий под-
подняться по социальной лестнице; обанкротившийся купец и князь
осиротевший, т. е. потерявший со смертью отца право наследования
княжеского престола. Все эти группы людей составляют изгойство.
Материалы «Русской правды» показывают, что за убийство из-
изгоя князья требовали уплаты такого же выкупа, что и за убийство
дружинника (ябедника, мечника), т. е. лиц, близких к князю: «аще
ли будеть русин, или гридь, любо купець, любо тивун бояреск, любо
мечник любо изгои ли Словении, то 40 гривен положити за нь».
В Новгороде существовала улица, где жили только изгои. Было
высказано предположение, что термин изгои этнически обознача-
обозначает чудь (эстонцев). В настоящее время утвердилось мнение Греко-
Грекова о том, что необходимо четко различать изгоев в городе и в селе1.
Новгородские изгои — примерно та же социальная группа, кото-
которая позже стала называться бобылями, вошла в состав посадских
людей. Это люди лично свободные, но не владеющие землей. Они
энергично участвовали в военных, завоевательных походах князей,
иногда служили защитой князя, но они же и оказывали влияние
на перевороты, на смену князей. Можно предполагать, что участие
изгоев в восстании в Новгороде и определило эту статью «Русской
правды», где изгои поставлены наравне с дружинниками.
Сельские изгои — это люди, не имевшие «ни кола, ни двора»,
деклассированные крестьяне. Они служили опорой монастырско-
монастырского хозяйства, обрабатывали монастырскую землю. Так объясняют
историки отнюдь не бескорыстный интерес церкви к изгоям. Позже
и бояре стремятся захватить как можно больше изгоев.
Лингвисты до сих пор об этом слове говорили много фантасти-
фантастического. В первой половине XIX в., в пору увлечения санскритом,
индоевропеисты выводили это слово прямо из санскрита (гой =
санскр. gaya — 'шествующий'), сравнивали еще и с латыш, izgajeis —
'выходец, переселенец'.
Со времени Срезневского к анализу слова привлекают матери-
материалы южнославянских языков. Если выделить корень гой 'жи-
'живой, жизнь', то выходит, что изгой — 'человек вне жизни, кому не
житье на белом свете (изгнанник, отвергнутый своей общиной)'.
1 См.: Правда Русская, т. 2, с. 55-56.
96
Если с морфологической стороны такой анализ слова допустим, то
объяснение его значения никуда не годится. Приставка из- едва ли
обозначала изгнание, осуждение. Раз эта социальная категория все
время деградировала, то нужно искать в исторической перспективе
не отрицательное, а положительное значение термина. Слово изгои
надо сопоставлять с гои — 'община; мир'1. Тогда изгой будет озна-
означать 'чужак, выходец из другой общины'. Становится понятным,
почему в Новгороде было много изгоев. Это объясняется разложе-
разложением патриархальной общины и сложностью, разноплеменностью
населения Новгорода; изгои потом становились купцами, дружин-
дружинниками.
Возможно, толкование слова изгои еще изменится. Но совер-
совершенно бесспорно то, что на протяжении раннефеодальной эпохи
история этой социальной категории прошла ряд этапов. И это от-
отразилось и на значении слова: от выходца из патриархальной общи-
общины до шатающегося по свету бобыля.
Слово вира засвидетельствовано в различных славянских язы-
языках; в «Пространной правде» оно стоит рядом с головничество как
обозначение штрафа в пользу князя сверх денежного вознагражде-
вознаграждения родственникам убитого. Это новый этап в развитии значения
слова вира.
Не всегда правильно считать древнейшими элементами в «Рус-
«Русской правде» то, что является общим для краткой и пространной
редакций. Совершенно бесспорно доказано, что пространная и
все позднейшие редакции пользовались «Краткой правдой» и еще
какими-то другими источниками. Несомненно и то, что «Краткая
правда» не является первичной, хотя и представляет собой наибо-
наиболее древнюю из дошедших до нас редакций. «Пространная правда»
всеми понимается теперь как компиляция различных источников.
Раз так, то текст «Краткой правды», механически перенесенный в
«Пространную правду», надо оттуда исключить, и тогда только мож-
можно будет говорить о собственном лексическом составе языка «Про-
«Пространной правды». При таком методе изучения лексики мы должны
будем сказать, что слово вира в пространной редакции имеет иное
значение, чем в краткой. Там оно значило 'денежная плата в пользу
пострадавших', а здесь — 'штраф в пользу князя сверх платы по-
' См.: Буслаев Ф. И. Новые свидетельства об изгойстве и изгоях. — В кн.: Архив
историко-юридических сведений, кн. 2. М., 1854.
97
страдавшим'; в связи с этим раздвоением виры и появляется новый
термин головничество.
Мы имеем еще сочетание дикая вира. Проф. Л. П. Якубинский
впервые предложил толкование слова дикая как 'первобытная, до-
дофеодальная'. Историки вполне поддерживают такое толкование.
Уплата дикой виры — отражение глубокой древности. О дикой вире
речь идет тогда, когда убийцы нет, когда община не хочет выдавать
убийцу феодалу, и князь в таком случае вынужден примириться,
иметь дело с общиной, а не с индивидуальным ответчиком. Дикая
вира сопровождалась всякими оговорками, законодатель точно
устанавливал, когда допускается уплата дикой виры.
Вира — 'плата за убийство'. В «Пространной правде» встречаются
и производные слова: вирникъ, вирное. Из этого историки делают
вывод о том, что когда-то слово вира означало выкуп, который пла-
платил убийца роду убитого, потом оно получило более широкое зна-
значение — 'подать, взимаемая князем'. Для раскрытия значения этого
слова следует обратиться к этимологии. Можно связать это слово
с санскр. ?ёга — 'тело, труп', ?аігауе — 'биться, враждовать'. Но бо-
более близкий этап в истории слова освещается сопоставлением с лат.
vir — 'муж', литов. vyras — 'хозяин'. Виру необходимо связывать со
словом мужь, ибо первоначально она обозначала плату, взимаемую
за мужа, за взрослого члена общины (ср. в другую пору — за воина).
Вирникъ — 'княжеский прислужник, посылаемый князем за данью'.
Позднее рядом с термином вира появляется новый — обида —?
'плата, взимаемая за обиду, за нарушение феодальной чести, за оскор-
оскорбление'. Историк проф. М. Д. Приселков пришел к выводу, что плату
за обиду стали взимать лишь со времен Ярослава Мудрого1. Позднее
появляется слово продажа — 'штраф, дань за преступление, взима-
взимаемая в пользу князя', которое вытесняет слово обида. Эту продажу
получал князь, а не человек, которого обидели, так как князь считал-
считался полным хозяином своих людей. Смена терминов, обозначающих
виды наказания, показывает эволюцию текста «Русской правды».
Челядь и вторичное образование челядинъ (с суффиксом еди-
единичности). Челядью в старших текстах называют рабов. После дол-
долгих споров сейчас неоспоримо установлено, что в Древней Руси
было рабство. Рабами становились главным образом военноплен-
1 См.: Приселков М. Д. Задачи и пути дальнейшего изучения «Русской прав-
правды». — «Исторические записки», 1945, т. 16, с. 245.
98
ные; но мы теперь знаем, что в рабство попадали и соотечествен-
соотечественники за долги, а также все поступавшие к феодалу в службу без до-
договора. С таким значением слово челядь выступает в начальный
период феодализма.
Позже, в пространной редакции «Русской правды», челядь вы-
вытесняется словом холопъ. Если вначале рабы не представляли боль-
большой ценности для феодала, они были нужны ему только для полу-
получения выкупа, то в дальнейшем, когда быстро повышается значение
земледелия, челядь получает все большее экономическое значение
и в связи с этим большие права. Тогда и появляется новый термин
холопъ.
Холопу противопоставляется слово смердъ. В московскую эпоху
оно превратилось в бранное слово. Некоторыми языковедами это
слово этимологически связывалось со смердеть. Но не смердъ про-
произошло от смердеть, а, наоборот, от слова смердъ, вероятно, про-
произошло смердеть, как проявление классовой вражды и ненависти.
Смердъ — слово не только русское, а тем более не только новго-
новгородское, оно встречается и в других славянских языках (ср. польск.
smard, smerda). Иное толкование связывает слово смердъ с поняти-
понятием 'смертный', что кажется более справедливым. В мордовском языке
встречаем слова mart, murt (mrtya) — 'человек, простой человек', по-
видимому значение 'человек из низшего сословия' появилось позже.
Следы широкого распространения термина смердъ мы встречаем в
топонимике. Из юридических и исторических источников это слово
исчезает рано, еще в домонгольский период. Сохранились и следы
самоназваний этих людей (свой миръ; вервь — 'община'; словене).
Вервь исчезло из употребления еще раньше, чем смердъ. Бесспор-
Бесспорно документировано слово вервь только в «Пространной правде», в
краткой редакции (по списку XV в.) оно устранено. Чем объясняет-
объясняется такое явление? Статья 20 «Краткой правды» вполне соответствует
статье 3 «Пространной правды», расхождение заключается только в
словах вервь (пространная редакция) и вири (краткая редакция),
причем второй список дает чтение верней вместо вири, из чего за-
заключаем, что в Академическом списке это слово подчищено и затем
неправильно восстановлено как вири вместо верви. Исчезновение
слова вервь в социальном плане не вызывает особого удивления,
так как община, которая обозначалась этим словом, к XIV в. распа-
распалась, но сомнительна его этимология. Ряд лингвистов дореволюци-
дореволюционной эпохи слово вервь связывали с верёвкой. Карский объясняет
99
это так: веревкой мерили землю, а отсюда вервь — 'участок земли,
отмеренный веревкой'. А затем уж, возможно, и сама община стала
называться по этому участку земли вервью. В наших источниках
слово вервь имеет два значения: 'патриархальная община' и 'мера
земли'. Возможно, что 'мера земли' потом была перенесена на 'ору-
'орудие измерения', а не наоборот, как полагал Карский. В московскую
эпоху употребление слова вервь в значении 'участок земли' широко
засвидетельствовано.
В статье 25 «Пространной правды», соответствующей статье 3
«Краткой правды», встречается слово тьш?снь («Аже кто кого уда-
ударить батогомь, любо чашею, любо рогомь, любо тыл?снию, то 12
гривенъ. Не терпя ли противу тому ударить мечемь, то вины ему в
томь н?туть»). На том основании, что это слово нигде, кроме «Рус-
«Русской правды», не встречается, Соболевский заявил, что перевести
его нельзя. Историки понимают под тыл?снию или тылесницею,
как читается в Троицком списке (а отсюда надо выводить и чтение
Мясниковского списка: десницею), либо тупую часть меча, либо
тыльную сторону кисти руки, пясти. В тексте речь идет об оскорбле-
оскорблении чести без физического изъяна (дальше говорится о нанесении
удара острой стороной меча), а удар тупой стороной — это самое
большое оскорбление. (В старопольских юридических источниках
тылеснь, тылесница тоже значит 'тупая сторона меча'.)
В «Пространной правде» есть редкое слово колбягъ: «аже будеть
варягъ или колбягъ, то полная видока вывести и идета на роту». Об
этническом названии колбяги я уже говорил. Добавлю, что вполне
возможно сопоставить его с тюрке, кул-бег — 'конник'. В «Русской
правде» это слово значило 'наемная часть дружины'; жили такие
дружинники в княжеских замках, кремлях, были отделены от наро-
народа. Для них в «Русской правде» устанавливаются изъятия из общих
судебных порядков. Слово колбягъ исчезло из языка.
Слово надраженъ означает вид увечья ('легко ранен'). Оно не
представляет затруднений в толковании, если сопоставить его со
старыми заразити — 'убить' и поразити — 'ударить'.
Изучение текста «Русской правды» дает возможность просле-
проследить эволюцию социальной и юридической терминологии. Напри-
Например, в «Краткой правде» читаем: «Аще поиметь кто чюжь конь, любо
оружие, любо портъ, а познаеть въ своемь миру»1. В «Пространной
1 Сочетание свой миръ соответствует примерно: своя вервь, своя община.
100
правде» эта же статья изложена иначе: «... а после познаеть въ сво-
емь город?». То, что в древнейшем тексте обозначалось в своемь
миру, заменено в своемь город?.
Еще замена древней формулы новой: «Не будеть ли татя, то по
следу женуть» — 'если вор не обнаружен, не пойман, то идут по
его следу'. В позднейшей формуле, когда гонение по следу отмирает,
формула заменяется: «Аже будеть росечена земля или знамение... то
по верви искати татя», т. е. так или иначе, без всякого преследования
по следу, опросом через биричей и т.д. искать виновного.
Древняя формула при начале розыска вора а закличуть и на
торгу, т.е. бирич выезжает на базар и кричит во весь голос, что у
такого-то кто-то украл такой-то предмет. Позднейшая формула а
заповесть на торгу, т. е. просто сообщить на торгу, так как бирич,
по-видимому, не всегда был.
Еще ряд фразеологических оборотов, характерных для старшего
извода «Русской правды». «Аже будеть во одиномь городе, то ити
истьцю... до третьяго свода». Тут все слова русские, но я уверен, что
вы ничего не поняли. Здесь каждое слово имеет свое, специфиче-
специфическое, а не общее значение, является юридическим термином, а каж-
каждое фразеологическое сочетание имеет особый, известный в наше
время только юристу или специалисту по истории языка, смысл.
Но в XI в. эта юридическая терминология, несомненно, была по-
понятна всем.
Что значит сводъ? Примерно 'очная ставка', это был вид судеб-
судебного следствия. «Аже будеть во одиномь городе, то ити... истьцю до
конця того свода» значит 'пока следствие ведется в пределах одного
округа, одной общины (город — в смысле всей принадлежащей ему
земли со всеми населенными пунктами, которые к нему примыка-
примыкают), то истец, пострадавший, тот, кто ищет потерянное, пагубу свою,
должен искать, пока не найдет'. «Будеть ли свод по землям» — 'если
следствие должно выйти за пределы общины, то идти до третьей
очной ставки". «А что будеть лице» — 'если будет найдено лице —
поличное, подлинная украденная вещь'. «А с лицем идти до конца
своду» значит, что вещь найдена, но тот, у кого она найдена сейчас,
не украл ее, а купил. Следовательно, надо найти вора, т. е. человека
который не сможет указать, у кого он купил эту вещь. Так вот тре-
третий, у кого вещь найдена, платит первоначальному владельцу, истцу
за украденную вещь деньгами, а вещь остается дальше в следствии.
Ее переносят, перевозят в другие места, по указанию третьего свод-
101
ного, к тому, от кого он ее достал. И так до самого конца, пока не
найдут вора, т.е. человека, который не сможет указать, у кого он
купил эту вещь. «А истцю ждати прока», т. е. конца следствия. Ког-
Когда, наконец, найдут вора, т.е. последнего в цепи сводов, то он дол-
должен заплатить, что взяли с третьего лица по своду, с одного из про-
промежуточных владельцев этой вещи, да еще, кроме того, пропажу,
т. е. штраф за преступление.
На этом примере мы ясно видим, как специальна фразеология
«Русской правды». Она отличается условностью значений, чрезвы-
чрезвычайным лаконизмом, хотя состоит из общеупотребительных слов,
которые в свое время, несомненно, были общепонятны и общедо-
общедоступны. Народное происхождение этой фразеологии очевидно. Ска-
Скажем, в «Поконе вирном» мы читаем: «Кон? 4 поставити и сути им
на рот елико возмогут зобати». Речь идет о допустимых поборах с
населения, которые производят судебные чиновники при следствии
или при исполнении судебного решения. В данном случае они могут
поставить четыре коня в один двор и заставить крестьянина кор-
кормить их, сыпать для каждого коня столько, сколько он может съесть.
Здесь все слова народные. Зобати признается северным диалектиз-
диалектизмом, так как оно широко известно в новгородской письменности
(кормушка коня называется зобницей еще и сейчас в новгородских
и происшедших из новгородских диалектах).
Однако, хотя народная основа русской фразеологии «Русской
правды» совершенно очевидна, все же нельзя отрицать ее связь с
книжным языком. Но прежде чем отметить эти книжные элементы,
я остановлюсь еще на одном слове — отарица. Оно тоже больше ни-
нигде не встречается. (Впрочем, нельзя сказать, что абсолютно нигде. В
пандектах Никона, в переводном византийском памятнике, излага-
излагающем церковный устав, слово это встречается — этот единственный
пример нашел Срезневский.) Слово отарица встречается в «Русской
правде» в очень трудном контексте. Почти весь текст уже ясен, но в
пространной редакции осталось несколько мест, вызывающих весь-
весьма противоречивые и спорные толкования. В таком тексте встреча-
встречается и слово отарица. Разбирать вопрос целиком я не буду, это были
бы юридические рассуждения. Я укажу только пределы расхожде-
расхождений в понимании этого слова. Речь там идет о нарушении договора
феодала со своим батраком или испольником — арендатором земли
из половины или из какой-нибудь доли. Говорится об обиде, наси-
насилии, которое творит феодал, стремясь закрепостить свободных зем-
102
ледельцев. Феодал, пользуясь только силой, нарушает свои обяза-
обязательства и чинит всяческие обиды зависимому от него земледельцу.
В «Русской правде» сказано так: «аже господин переобидить закупа,
а увидить купу его, или отарицю». Увидить — порча текста, это сло-
слово здесь абсолютно не подходит (тем более, что в разных списках
оно заменено), а надо читать уведеть. Можно предполагать, что речь
идет о какой-то движимой собственности. Однако купа никакого
другого толкования, кроме 'данное взаем добро или деньги', не име-
имело (отсюда закупъ). Но если взаем дан рабочий скот, то текст мог бы
означать 'если феодал отнимет назад им же за труд предоставлен-
предоставленного земледельцу коня или корову, а также отарицу'. Срезневский
попытался объяснить это слово как 'месячная плата'. Но никаких
доказательств, кроме случайного указания, что где-то в Белоруссии
в одном из народных говоров встречается отарица — 'оброк', он не
приводит. Такое объяснение не вяжется с составом слова. Если раз-
разложить его на приставку от- и корень -арица-, то оно скорее все-
всего должно пониматься как 'пахотная земля' или 'продукт пахотной
земли'. Тогда возможно было бы истолковать эту статью так: если
феодал отнимет у смерда то добро, или деньги, или средства про-
производства, которые он ему дал, и отарицу — тот урожай, который
смерд получил, — то он подвергается такому-то возмездию.
Однако до сих пор слово отарица принимали за заимствование
из тюркских или монгольских языков на том только основании, что
там есть слово отар — 'земельный надел'. Во-первых, от отар до ота-
отарица очень далеко; во-вторых, вполне возможно, что это наш древ-
древнейший термин, который был потом заимствован кочевниками, так
что можно говорить и об обратном заимствовании. Одно несомнен-
несомненно, это термин чисто народный, и притом характеризующий какие-
то отношения еще дофеодального периода, а потом эпохи раннего
феодализма.
Мы рассмотрели архаический слой лексики «Русской правды» и
отметили, что неправильно видеть в повторяющейся лексике двух
редакций главный признак архаичности памятника. Критерий мо-
может быть только историко-семантический. Перед лингвистами сто-
стоит до сих пор никем не решенная задача — выделить ту архаическую
часть «Русской правды», которая находит некоторые соответствия в
Других ранних источниках домонгольского периода и которая мог-
могла бы послужить надежной основой для характеристики состава
лексики этого периода.
103
К приведенным выше примерам я прибавлю еще несколько
из других древнейших памятников нашей письменности: рота —
'клятва, присяга', вынезти (многократный вид был бы выньзати, ср.
воньзати). Давно отмечалось, что юридические термины, связан-
связанные с ранним феодализмом, быстро отмирали: подъездной, ездо-
ездовой (князя) — 'доверенный'; ссадная гривна — 'сбор, который взы-
взыскивается в пользу князя при начале дела'; сметная гривна — 'сбор,
взыскиваемый при окончании дела' (ср. сметать — 'сбрасывать,
снимать'). Термины придворного княжеского обихода (тивунъ,
гридь и др.) также редко встречаются в других памятниках, кроме
юридических.
Короткую историю в нашем литературном языке имеют тер-
термины продажа — 'штраф, взимаемый в пользу князя'; вирникъ —
'уполномоченный по разбору уголовных дел'; видокъ — 'свидетель';
закупъ — 'крестьянин, за долги попавший в кабалу к помещику'.
Дольше сохраняются термины типа послухъ, но исчезают такие,
как рядовичь, закладень (то же, что закупъ) и др.
Гораздо более плодотворным надо признать изучение не тех
слов, которые совпадают в обеих редакциях, а тех, которые оче-
очевидно отличают вторую редакцию от первой. Лингвисты пока не
уделяли этому достаточно внимания. Историки, добиваясь полно-
полного понимания текста, тщательно сопоставляли разные редакции и
искали подтверждения своего мнения больше в расхождениях, чем
в соответствиях. Например, в ходе исторического исследования
выяснилось, что термины бояринъ, боярство известны только в
пространной редакции «Русской правды». Боярство выделяется из
среды княжеской дружины лишь в позднюю пору феодализма, при
начале его разложения. Поэтому можно видеть и в этом доказатель-
доказательство хронологической приуроченности «Пространной правды» к
более позднему времени. Термины бояринъ, боярство имели слож-
сложную историю. Их употребление свидетельствует об упрочении этой
прослойки во времена создания «Пространной правды», ибо «Крат-
«Краткая правда» этих слов еще не знает.
В более широком плане сопоставление текстов двух редакций
позволяет обнаружить существенное обогащение текста «Про-
«Пространной правды» словами и выражениями, отражающими новые
социально-экономические отношения. Сопоставим первый абзац в
краткой и пространной редакциях:
104
Краткая редакция Пространная редакция
(Академический список) (Троицкий списокI
«Убьеть мужь мужа, то мьстить «Аже убиеть мужь мужа, то
брату брата или сынови отца, мьстити брату брата, любо оть-
любо отцю сына, или братуча- цю, ли сыну, любо братучадо
ду, любо сестрину сынови. Аще (вар. браточаду), ли братню сы-
сыне будеть кто мьстя, то 40 гри- нови. Аще ли не будеть кто его
венъ за голову». мьстя, то положити за голову 80
гривенъ».
Начало в обоих текстах одинаковое. Но в краткой редакции
первое предложение бессоюзное, а в пространной — оба с союза-
союзами. Некоторые исследователи пытались объяснить отсутствие со-
союза порчей текста. Теперь мы знаем, что бессоюзные конструкции
были широко известны древнерусскому языку. В «Краткой правде»
в употреблении бессоюзного условного предложения мы видим от-
отражение разговорного языка и норм устной речи. В «Пространной
правде» первое предложение с союзом аже ближе стоит к нормам
литературной речи. Далее мы имеем различия в написании брату-
чаду, браточаду, братучадо. Это расхождение показывает, что сло-
слово браточадъ в пору возникновения «Пространной правды» было
мертвым, не вполне отчетливо понимался его состав. И потому по-
после слова браточаду появилась вставка ли братню сынови, которая
раскрывает смысл слова. Этой вставки нет в «Краткой правде», так
как во время ее составления слово было понятно. За время между
составлением краткой и пространной редакций исчезли представ-
представления, характерные для эпохи патриархальной общины, забылись
термины родства того времени. Здесь же, в начале, мы видим изме-
изменение текста из-за увеличения количества вставок:
«Аще будеть русинъ, любо «Аче будеть княжь мужь или ти-
гридинъ, любо купчина, любо уна княжа; аще ли будеть русинъ
ябетникъ, любо мечникъ аще или гридь, любо купець, любо
изъгой будеть, любо словенинъ, тивунъ боярескъ, любо мечникъ,
то 40 гривенъ положити за нь». любо изгои ли словенинъ, то 40
гривенъ положити за нь».
1 Я беру Троицкий список, ибо вполне разделяю точку зрения историков, что
этот список восходит к XIV столетию и стоит ближе к новой орфографии. К тому
же он имеет меньше всяких описок.
105
По юридическому содержанию эта часть статьи существенно
отличается от первой, что для историков имеет большое значение.
В первом отрывке речь шла о кровной родовой мести, и только в
том случае, если мстить было некому, взимался денежный штраф
в пользу общины. В продолжении же статьи говорится уже о де-
денежной плате без кровной мести, причем указываются социальные
категории не патриархальной общины, а феодального общества.
«Пространная правда» содержит ряд дополнений и вставок, от-
отражающих новую социально-экономическую эпоху. Если в «Крат-
«Краткой правде» мы имели во всех случаях одно денежное взыскание,
кто бы ни был убит D0 гривен), то в «Пространной правде» проти-
противопоставляются два размера штрафа: 80 гривен за мужей, т. е. при-
приближенных князя, и 40 гривен — за лиц низкого происхождения.
Помимо этого, в пространной редакции есть добавления, которые
нужно относить к эпохе после Ярослава. Например, добавление
аще будеть княжь мужь, которое следует за платити 80 гривенъ, и
относят к этому первому штрафу: 80 гривен надо платить за княжа
мужа. В перечне из «Правды Ярославичей» есть добавление тивунъ
боярескъ, которое характерно для конца XII — начала XIII в. Из-
Изменилась и сама внешняя форма слова: уже не тиунъ, а тивунъ —
дальнейшее освоение чужого для Руси слова.
В статье 2 «Краткой правды» читаем: «Или будеть кровавъ или
синь надъраженъ, то не искати ему видока челов?ку тому; аще не
будеть на немъ знамениа никотораго же, то ли приидеть видокъ,
аще ли не можеть, ту тому конець; оже ли себе не можеть мьсти-
ти, то взяти ему за обиду 3 гривн?, a л?тцю мъзда». Перевод будет
звучать так: 'если окажется окровавленным или в синяках, то ему
не надо искать очевидца; если же нет внешних следов, то надо при-
привести свидетеля; если же не может привести очевидца, то тут делу и
конец; если он сам за себя мстить не может, то взять ему 3 гривны за
обиду да еще оплату лекаря'. Допустимо думать, что здесь речь идет
только о примирении поссорившихся главой патриархального рода.
В этом можно видеть традицию изустного кодекса дофеодального
периода. Но в той же краткой редакции в статье 30 читаем: «Аще же
приидеть кровавъ мужь, любо синь, то не искати ему послуха». Тер-
Термин послухъ поздний, пришедший на смену термину видокъ. Из-
Изменились и условия суда: теперь тяжбу можно вести только тогда,
когда есть следы, видимые доказательства покушения. Изменения
в условиях тяжбы, в правовых воззрениях, в языковых вариантах
106
свидетельствуют о том, что и краткую редакцию следует рассма-
рассматривать не как единое целое, а как свод, компиляцию ряда записей
обычного права.
Пространная редакция отражает другие отношения. Когда судит
князь, нет речи о примирении. Если пострадавший придет на кня-
княжеский двор в синяках, то обидчик должен платить князю штраф —
продажу. Оскорбление, нанесенное кому-нибудь из княжеских лю-
людей, рассматривалось как оскорбление, нанесенное самому князю.
(Юристы видят в этом дальнейшее развитие правовых понятий.)
Когда в судебной практике возникают случаи ложных обвинений,
вырабатываются формулировки, усложняющие патриархальную
тяжбу. Новые статьи «Пространной правды» требуют представить
свидетеля, который повторил бы слово в слово показания постра-
пострадавшего.
Перейдем к дальнейшим толкованиям текста. Нововведением
времен «Пространной правды», как уже было упомянуто, является
требование кроме возмездия пострадавшему еще и второго взыска-
взыскания (продажи) в пользу князя. Новым является и различение убий-
убийства в сваде (ссоре) и убийства без всякоя свады. Рядом с древней
вирой появляются новые термины продажа и сметная гривна.
Очень показательно различие значений слов разбой и разгра-
разграбление в краткой и пространной редакциях. Разбой в краткой ре-
редакции — 'поединок' (в вариантах имеем бой — 'стычка, драка, во-
вооруженное столкновение двух-трех лиц'). В пространной редакции
разбой означает уже 'вооруженное нападение без всякой предвари-
предварительной ссоры'. В связи с этим историки отмечают, что по «Краткой
правде» наказуем только сам факт нападения, независимо от того, с
увечьями или без увечий окончилось столкновение; в «Простран-
«Пространной правде» уже разграничивается ссора по вине зачинщика и бес-
беспричинная, ссора с увечьями и без увечий.
Так же резко меняется значение наказания на потокъ и раз-
разграбление. В древней, краткой редакции потокъ — 'изгнание из
патриархальной общины, уход из общины' (от слова теку — 'иду'),
разграбление — 'уничтожение, срытие дома, землянки виновного
лица'. В новой, пространной редакции потокъ — 'ссылка, заточение',
а разграбление — 'расхищение всех богатств, стихийное нападение
и разграбление всего имущества учиняющей самосуд толпой' (не
без участия и княжеской дружины, поэтому часть имущества мог-
могла идти в пользу князя). Некоторые историки под разграблением
107
склонны понимать даже конфискацию имущества в пользу князя,
но это толкование представляется мне неосновательным.
Рассмотрение существенных различий в аналогичных статьях
краткой и пространной редакций «Русской правды», а также много-
многочисленных добавлений в пространной редакции позволяет увидеть
большое различие между двумя эпохами, двумя общественными
формациями, нашедшими отражение в старших редакциях «Рус-
«Русской правды». Сопоставление этих редакций дает богатый материал
для истории русского языка.
Коротко остановлюсь на доказательствах того положения, что
краткую редакцию нельзя рассматривать как целостный памятник.
Статья о вирных взысканиях, как доказал Тихомиров, является
довольно поздней вставкой, принадлежащей духовенству. На это
указывает то, что статья начинается с определения денежного взы-
взыскания, десятины (древнее девятина), т. е. сбора в пользу церкви.
Десятина, как считают историки, оказывается не точно подсчитан-
подсчитанной, она гораздо больше, чем 1/10, а составляет приблизительно 1/6
всего денежного взыскания. Тихомиров установил, что вставка от-
относится к позднему времени и одному городу; возможно, что это
дополнение сделано в Новгороде.
Есть и еще одна показательная в лингвистическом отношении
черта. В этой же статье единственный раз встречаем старославянское
слово овенъ, а везде в тексте употребляется русское овца. Это дока-
доказывает, что статья 42 добавлена к краткой редакции «Русской прав-
правды» (церковнославянская форма слова — явление позднее). Итак,
хотя «Краткая правда» отражает более древний текст, хотя в ней есть
элементы изустного кодекса, она из-за компилятивности своего со-
состава не может служить для характеристики языка древнейшей поры
во всем объеме. Тем более не может быть источником для характери-
характеристики древнейшего русского языка пространная редакция.
Ключевский обратил внимание на то, что статьи, посвященные
наказанию за кражу ладьи, различаются только размерами штра-
штрафа: 30 р?занъ — в «Краткой правде», 60 кунъ — в «Пространной
правде»1. Ключевский отмечает, что 1 куна равна 2 резанам, т.е.
штраф увеличивается в четыре раза. Это мелочь, но очень пока-
показательно резкое различие в ответственности за оскорбление и по-
поругание чести феодала. В «Пространной правде» (в Синодальном
1 См.: Ключевский В. О. Курс русской истории, ч. 1, с. 264-265.
108
списке) в статье 25 читаем: «Аже кто кого ударить батогомь, любо
чашею, любо рогомь, любо тыл?снию, то 12 гривн?», а в статье 31:
«Или пьхнеть мужь мужа любо к соб?, любо от себе, любо по лицю
ударить или жердью ударить, а видока два выведуть, то 3 гривны
продаже». Расхождение в плате за мелкое оскорбление объясняется
тем, что эти статьи «Пространной правды» сложены в разное время.
Статья 25 более поздняя, отражает обострение социального антаго-
антагонизма (напомню, что гривна в ту пору равнялась стоимости одного
жеребца). В статье 42 перечисляются сборы в пользу вирника, здесь
мы читаем: «А хл?ба по кольку могуть ясти и пшена»; это патри-
патриархальная мера. В пространной редакции (Синодальный список)
уже точно установлен размер кормления (статья 9): «А хл?бовъ 7 на
нед?лю, а пшена 7 убороковъ».
«Русская правда» сейчас большинством историков трактуется
как судебник, защищающий права феодала, и более всего те права,
которые связаны с его хозяйственной деятельностью, поместьем,
землевладельческими интересами. Это не совсем полная, несколько
односторонняя характеристика, ибо в «Русской правде» (особенно
в «Пространной правде») есть немало статей, посвященных другим
вопросам. Тут мы опять должны сказать, что всегда, в любом из-
изводе, в любой редакции, в любом даже незначительном варианте
«Русской правды» мы встречаем и положения об убийстве и краже,
и положения о наследстве (как в договорах с греками), и немало по-
положений, охраняющих торговлю, интересы купца, но уже купца не
зарубежного, а своего. Статьи 48-52, а также 54 и 55 целиком по-
посвящены охране прав купца. Я приведу некоторые, чтобы составить
более конкретное представление об этой части наших древнейших
законодательных установлений.
«Аже кто купець купцю дасть в куплю куны или в гостбу, то куп-
купцу пред послухи кун не имати, послуси ему не надобе, но ити ему
самому роте, оже ся почнеть запирати». — 'Если один купец даст
другому денег для закупки товаров или для заграничной торговли,
то такой купец не должен брать деньги при свидетелях, — свидетель
ему не нужен. Но если должник начнет отрекаться от долга, то он
Должен приносить присягу'.
Следующая статья: «Иже кто поклажаи кладеть у кого любо, то
ту послуха нет, у кого того лежал товар, но оже начнеть большимь
клепати, тому ити роте, у кого лежало». — 'Если кто дает кому-ни-
кому-нибудь свой товар на хранение, то для этого свидетели не нужны, а
109
если начнет ложно присягать или ложно утверждать, что больше
положил товара, то присягу приносит тот, у кого лежал товар'. Эта
статья особенно интересна по синтаксической структуре.
Дальше сказано: «А толко еси у мене положил, зан(еже) ему бо-
логодеял и хоронил товар того» — 'только этот товар ты мне отда-
отдавал на хранение'. В эту формулу вставлены слова, которые произно-
произносит, давая присягу, ложно обвиняемый купец. Затем снова с прямой
речи переход к изложению автора... Дальше идет ряд установлений
о резах, т. е. ростовщических процентах.
Приведу еще одну статью:
«Аже который купець, кде любо шед с чюжими кунами, истопиться,
любо рать возметь ли огнь, то не насилити ему, ни продати его; но
како начнеть от лета платити, тако же платить, зане же пагуба от бога
есть, а не виноват есть; аже ли пропиеться, или пробиеться, а в без-
умьи чюжь товар испортить, то како любо тем, чии то товар, ждуть ли
ему, а своя им воля, продадять ли, а своя им воля». — 'Если какой-ни-
какой-нибудь купец, отправившись торговать с чужими капиталами, потерпит
кораблекрушение или его войска чьи-нибудь захватят, или от огня
(на пожаре) пострадает, то нельзя ни «продавать» его, ни совершать
над ним насилия; он будет выплачивать понемногу, так как это не-
несчастье, эта пагуба от бога и купец здесь не виноват. Но если он сам
пропьет, или потеряет в драке, или в безумии чужой товар погубит, то
тем, кому этот товар принадлежит, — полная воля, что хотят, то с ним
и сделают'.
Эти статьи не соответствуют полностью статьям, содержащимся
в договорах с греками, как и статьям, помещенным в позднейших
документах, например в смоленском договоре 1229 г. Однако есть
аналогии в содержании, есть и некоторые частные аналогии словар-
но-фразеологического порядка.
Вы уже знаете, что язык «Русской правды» весьма близок к раз-
разговорному языку; в лексических, фразеологических и некоторых
грамматических элементах имеется немало соответствий, совпа-
совпадений даже с современными диалектами и менее всего он может
быть сближен с языком памятников церковной литературы. Од-
Однако нельзя полностью отрицать наличие некоторых, хотя бы и не
очень значительных, элементов старославянского книжного язы-
языка. Я когда-то приводил уже немногочисленные старославянизмы
из «Краткой правды». Обратимся теперь к пространной редакции,
110
которая содержит ряд лексических старославянизмов. Скажем, в
начальной части, в заголовке «Правды Ярослава» встречаются: со-
вокупившеся — 'собравшись' — глагол, не свойственный русской
народной речи и несом- ненно происходящий из старославянского
языка; убиение — слово, повторяющееся много раз и в договорах с
греками, и в «Русской правде», и во многих позднейших документах
(ему соответствует русское убой или розбой); знамение — 'значок,
или синяк, след удара'; бояярин рядом с боярин — в одном из спи-
списков Синодального извода; ближний — 'родственник' (в статье о
наследстве); иже вместо который; азъ — вместо я; овенъ рядом с
обычным в «Русской правде» овца.
Толкование слова вражда («Аже господин приобидит закупа,
увидить вражду и увередить цену»), которое встречается в одном
месте «Русской правды», вызывает споры и представляет, несомнен-
несомненно, большие затруднения до сих пор. Так же ясно указывает на сла-
славянизм и неполногласная форма ра. Выражение увидить вражду,
не очень понятное и трудное для историков и юристов, вызвало по-
попытки обойти это место, считать его какой-то порчей текста. Я ду-
думаю, что нет надобности видеть здесь искажение. Так как единичные
славянизмы налицо в «Русской правде», то это можно считать еще
одним славянизмом. А статья имеет такое объяснение. Если под сло-
словом вражда понимать 'повинность, наказание за преступление' (так
же как слово вира в законодательном языке сначала значило 'вражда',
а потом — 'штраф за убийство'), то здесь мы имеем превращение об-
общего слова в юридический термин, обозначающий штраф за какое-то
преступление, может быть, залог, предупреждающий преступление.
Возможно, когда-нибудь удастся лучше объяснить это слово и
исправить «темное место», но все же нельзя изъять полностью сла-
славянизмы из текста «Русской правды». Славянизмы характеризуют
(тоже в небольшом числе) и язык договоров; славянизмы мы будем
встречать и в других документах, даже в несколько большем коли-
количестве. По крайней мере, в деловом языке московской эпохи чис-
число славянизмов сильно возрастет. Но и в грамотах ХІІ-ХІ? вв. их
будет больше, чем в «Русской правде». Мне кажется, это позволяет
утверждать, что никогда и не существовало у нас делового языка
чисто русского, абсолютно не содержащего никакой примеси старо-
старославянского. И это нисколько не мешает противопоставлять язык
Деловой письменности языку других жанров, как наиболее близкий
к народному, разговорному языку.
111
Вторым, таким же постоянным и характерным для языка деловой
письменности киевской эпохи признаком является незначитель-
незначительность местной диалектной окраски, областных языковых элементов.
Правда, никто не пытался отнести договоры с греками к какому-ни-
какому-нибудь определенному месту Киевской Руси, но именно потому, что
их язык признавали далеким от живого языка, считали переводами,
сделанными скорее на старославянский, чем на русский язык. Об-
Обнорский впервые заявил, что только договор 944 г. является пере-
переводом на русский язык1. И вот в силу того, что никто не видел в
договорах русского языка, никогда не возникало мысли о том, есть
ли здесь областная окраска. Но раз мы признали, что договоры с
греками, если убрать оттуда несомненно переводные статьи, отра-
отражали разговорную речь киевских послов, то вполне законным явит-
явится вопрос: есть ли какая-нибудь местная, хотя бы киевская, окраска
в речи послов? И на этот вопрос придется ответить отрицательно:
почти нет такой окраски, она неуловима. Быть может, в оригиналах,
не дошедших до нас, особенности киевской речи и чувствовались
в фонетическом, грамматическом облике речи послов, но в копиях
все стерлось. Что касается фразеологии, устойчивой на протяжении
многих веков, то, кроме одного-двух случаев, мы не можем указать
ничего, что вело бы нас хотя бы к Киеву. Из этого можно сделать
заключение (хотя и на ограниченном материале), что язык Киева
в X в. представлял собой нечто целостное, единое и вместе с тем
почти совершенно свободное от каких бы то ни было местных диа-
диалектных особенностей.
В отношении языка «Русской правды» подобный вопрос ставился
не раз. Обнорский последовательно держится взгляда, что древней-
древнейший состав «Русской правды» по языку все-таки тяготеет к Новго-
Новгороду. Это, правда, плохо вяжется с общей его концепцией, что «Рус-
«Русская правда» — памятник русского литературного языка старейшей
поры. Если так, то при чем здесь новгородская основа? Обнорский
не замечает этого противоречия и упорно стремится доказать, что
здесь есть новгородские элементы. Но в чем? Я уже приводил несо-
несостоятельное утверждение, будто в «Русской правде» почти нет сла-
славянизмов, но много скандинавизмов. В действительности сканди-
скандинавизмов немного, всего два-три, и то они были широко известны,
1 См.: Обнорский С. П. Язык договоров русских с греками. — В кн.: Язык и
мышление, вып. 6-7. М. — Л., 1936.
112
во всяком случае в Приднепровье. Например, особенно типичными
для «Русской правды» казались тиунъ и гридь. Однако тиунъ ши-
широко распространено в фольклоре Белоруссии и в целом ряде до-
документов эпохи средневековья, даже XVI в.; гридница известно в
народных говорах северо-запада. Поэтому не приходится говорить,
что в этих словах есть специфическая новгородская примета. Точно
так же я указывал на некоторые византийские элементы в «Русской
правде». Следовательно, определение места составления судебника
по заимствованным словам неубедительно.
Есть и другие соображения. Обнорский приводит единствен-
единственный раз встречающееся слово полоть со вторым полногласием
и утверждает, что второе полногласие — специфически северное
явление1. Значит, здесь мы опять имеем указание на новгородское
происхождение «Русской правды». Но нельзя забывать, что вопрос
о происхождении второго полногласия, о месте и времени его рас-
распространения остается до сих пор спорным. И. В. Ягич, А. А. Шахма-
Шахматов и другие языковеды не согласились считать второе полногласие
фонетическим явлением. Во втором полногласии они видят явление
чисто грамматическое — результат аналогии форм именительного
и косвенных падежей в силу локализации глухих в одном случае и
полного исчезновения — в другом.
Не так давно вопрос о времени и месте распространения вто-
второго полногласия подвергся пересмотру. Было показано, что вто-
второе полногласие свойственно языку многих памятников не только
новгородских, но и относящихся к северо-западу Руси2. В современ-
современных говорах второе полногласие оказывается более всего распро-
распространенным на севере, но оно не чуждо и другим русским говорам.
Наличие какого-нибудь слова со вторым полногласием ничего не
решает в вопросе о происхождении «Русской правды». Вполне оче-
очевидно, что в киевскую эпоху второе полногласие было более рас-
распространено, чем сейчас.
Обнорский указывает еще на чередование в написании ? и и в
одних и тех же слогах. Хотя в учебниках утвердилось прочное мне-
мнение, что чередование ? и и характеризует новгородские памятники,
' См.: Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка стар-
старшего периода, с. 15-16.
2 См.: Гринкова Н. П. О случаях второго полногласия в северо-западных диа-
диалектах. — «Труды Ин-та русского языка АН СССР», 1950, т. 2.
113
здесь приходится сразу оговорить, что, во-первых, чередование ?
и и известно не только новгородским, но и галицким памятникам,
следовательно, могло быть присуще не только северным говорам, но
и южным (оно характеризует современный украинский литератур-
литературный язык и все южноукраинские говоры), а во-вторых, случаи упо-
употребления в новгородских памятниках ? и и весьма неоднородны,
да и в современных говорах, происшедших из новгородских, судь-
судьба старого ¦? различна — иногда это и, иногда узкое е. Шахматов
утверждает, что чередование ? и и в новгородских памятниках не
фонетического порядка, и из него нельзя заключить, что новгород-
новгородцы вместо ? произносили и. Отсюда ясно, что вопрос о чередова-
чередовании ? и и в различных списках «Русской правды» еще не решен, и
эта черта не может быть принята в качестве доказательства север-
севернорусского происхождения судебника.
Обнорский указывает еще на несколько случаев «цоканья»: ти-
вунець вместо тивунечь, емцю вместо емчу, а слово кормиличичь
исправлено на кормиличиць. Уже эта подчистка в тексте как нельзя
лучше говорит о том, что «цоканье» могло быть внесено любым пис-
писцом. Но если бы даже один-два случая «цоканья» были в древней-
древнейшем изводе «Русской правды», это тоже недостаточный аргумент
для признания новгородского происхождения памятника, ибо «цо-
«цоканье» распространено не только в новгородских, но и в псковских,
смоленских говорах, вплоть до Белоруссии. Таким образом, и эта
черта, хотя она и указывает на север Киевской Руси, но не указывает
Новгород как место, где могла бы сложиться «Русская правда».
Обнорский останавливается и на слове в?верица как назва-
названии денежной единицы. Так читается это слово в краткой редак-
редакции «Русской правды»; в пространной редакции читается в?къша.
Слово векша — 'белка' и сейчас широко известно на севере. Слово
в?верица почти вымерло, но оно встречается в письменности не так
редко, и не только в «Русской правде», но и в «Повести временных
лет», в рассказе о мести Ольги древлянам и т.д. Так что в?верица
было известно и Киеву, и южной Руси. Это слово оставило некото-
некоторые следы и в белорусских говорах, имеет параллели в литовском
vovere и в латышском vavere — 'белка'. Это совпадение с литовским
и латышским показывает, что слово в?верица, по крайней мере для
всего прибалтийского района, было очень древним, являлось об-
общим словом многих древних племенных диалектов. А наличие его в
языке Киевской Руси свидетельствует о том, что оно распространи-
114
лось далеко на юг и, по-видимому, в XI в. было общерусским. Итак,
ни один из доводов в пользу новгородского происхождения «Рус-
«Русской правды» нельзя признать неоспоримым, безукоризненным.
С другой стороны, надо указать, что текст «Русской правды»,
особенно в пространной редакции, содержит синонимы, т. е. одно
и то же понятие выражается двумя или тремя словами. А наличие
синонимов как нельзя более отчетливо свидетельствует о том, что
текст «Русской правды» базируется на нескольких диалектах какого-
то общего языка и суммирует разные элементы старых племенных
наречий.
Уже в древнем тексте слово миръ является синонимической па-
параллелью слов городъ, вервь. Рядом со словом челядь встречаем
холопи, роби, робь; с этим же словом связан термин огнищанинъ,
который здесь имеет значение, уже далекое от первоначального. На-
Наряду с гридь употребляется дружина, рядом с людинъ — смердъ.
Можно думать, что рядовичь, въдачь, закупъ также являются си-
синонимами (такого мнения держатся Юшков, Греков и др.). Таким
образом, наличие синонимических параллельных обозначений так-
также доказывает, что язык «Русской правды» нельзя приурочить ни к
какому месту и надо видеть в нем отражение общего языка (койне),
впитавшего в себя различные древние племенные языки и наречия
и послужившего основой для формирования русского литератур-
литературного языка.
Перейду теперь к обзору характерных для языка «Русской прав-
правды» фразеологии и синтаксиса. Мне уже несколько раз приходилось
говорить, что в «Краткой правде» мы можем видеть остатки древ-
древнего текста (лаконичность, недоговоренность, иносказательность
речи). Например, в статье «Убьеть мужь мужа, то мьстить брату
брата» употреблена бессоюзная подчинительная конструкция. Вто-
Второе, что тоже отмечалось, — это неполнота выражения, недостаток
знаменательных слов в юридических формулах, содержание кото-
которых может быть передано адекватно лишь в пересказе: «Аще не
будеть кто мьстя, то 40 гривенъ за голову» — 'если в роду убитого
некому осуществить кровную месть, то виновник может искупить
свою вину, уплатив 40 гривен за убитого').
В «Русской правде» специфически употребляются местоимения,
что вызывает большие затруднения у комментаторов. Так, во фразе
взяти ему за обиду 3 гривн? местоимение ему толкуется по-разно-
по-разному. Те, кто видят в этой части традицию «Патриархальной правды»,
115
считают, что местоимение ему относится к пострадавшему; а те, кто
приписывают создание статьи Ярославу, относят это ему к князю.
В выражении а въ ус? 12 гривн? пропущен глагол. Такая кон-
конструкция была характерна для устной речи (удобна для заучива-
заучивания наизусть). Другой пример: или не пойдеть, то поручьника за
5 дний — опять пропущен глагол в главном предложении. А про-
пропуск глагола в предложениях А въ княжи тивун? 80 гривенъ. А ко-
нюхъ старый у стада 80 гривенъ предельно сокращает фразу («Аже
убьють конюхъ старый у стада, то платити за нь 80 гривенъ»).
Наконец, подобно местоимениям в «Русской правде» выступают
указательные слова, которые были ясны лишь в ранний период, в
позднейших же списках требовали комментариев. Например: «Аже
гд? възьщеть на друз? проче» — 'а если потребует один у другого
что-нибудь другое'. Что подразумевается под словом проче, нам не
совсем ясно. Можно догадываться и восполнить это место так: 'все
остальное, что пропало вместе с украденным рабом или конем'. «Аще
убьють огнищанина в обиду, то платити за нь 80 гривенъ убийци, а
людемъ не надобе». Спрашивается: что не надобе? каким людям?
Восполняем: 'не надо платить виры остальным членам верви (ро-
(родовой общины)'. Это образец крайне сжатого, неразвернутого, так
сказать, профессионального языка «Русской правды».
Подведем окончательные итоги нашего обзора языка «Русской
правды». Следует считать наивным и неправильным на основе рас-
рассмотрения языка краткой или пространной редакции говорить об
особенностях языка древнейшего периода. Даже анализ двух пер-
первых редакций (самых древних) позволяет говорить не о двух эта-
этапах «Русской правды», а о трех: изустная «Патриархальная правда»
(ІХ-Х вв.); «Правда Ярослава» и «Правда Ярославичей» (XI в.);
«Пространная правда» (XII в.). Следовательно, для характеристики
русского языка древнейшего периода мы должны извлекать из обе-
обеих редакций частицы древнейшего текста, а не произвольно вырав-
выравнивать язык текстов.
Насущная задача лингвистов заключается в том, чтобы извлечь
из «Краткой правды», где их больше, и из «Пространной правды»,
где их меньше, остатки древнейшего текста. Выделив эту древней-
древнейшую часть, «Краткую правду» можно изучать как памятник XI в.
А в это время — вне всяких сомнений — воздействие церковнос-
церковнославянского языка на русский язык проявилось уже вполне отчет-
отчетливо. «Пространная правда» дает богатейший материал для харак-
116
теристики русского языка в жанре законодательства ХІІ-начала
XIII в. Необходимо внимательно и пристально изучить синоними-
синонимику «Русской правды», так как она ясно показывает смену идеологии,
смену социальных формаций, изменения в языке: челядь, челяд-
никъ — холопъ; за обиду — вира — продажа; видокъ — послухъ;
мужь — княжь мужь; огнищанинъ — бояринъ.
Односторонне решался до сих пор и вопрос о диалектных эле-
элементах «Русской правды». Пытаясь доказать новгородское или ки-
киевское происхождение памятника, исследователи искали в нем се-
северные или южные диалектные особенности. Я считаю несомненно
северными только слова: третьякъ — 'бычок по третьему году', во-
волока, уборокъ, зобати; южными: протори, тынъ, хоромъ, пакощи.
Но это разнообразие диалектных элементов лучше всего показыва-
показывает, что «Русская правда» возникла не в определенном году и не на
какой-то определенной территории. Ее нужно рассматривать как
памятник, имеющий длительную сложную историю, содержащий
многообразные языковые наслоения. Наиболее правомерно при-
признать «Русскую правду» общим достоянием всех восточных славян.
Упрощать характеристику языка этого богатого по своему лексиче-
лексическому фонду памятника недопустимо.
Несомненно счастливым обстоятельством для русистов явля-
является то, что древнейшим языковым памятником оказалась именно
«Русская правда», кодекс судебных норм. Это дает нам возможность
отнести сложение памятника к глубокой древности, к дописьменно-
му периоду (по составу, по юридическому содержанию он отражает
некоторые традиции обычного права дофеодальной порыI.
Древнерусские грамоты
После «Русской правды» древнейшим памятником деловой пись-
письменности является «Грамота великого князя Мстислава Володими-
' См.: Валк С. Н. «Русская правда» в изданиях и изучениях Х?Ш-нач. XIX в. —
В кн.: Археографический ежегодник за 1958 г. М., 1960; его же. «Русская правда» в
изданиях и изучениях 20-40-х годов XIX в. — В кн.: Археографический ежегодник
за 1959 г. М., 1960; Василевская Е. Л. Профессор Селищев как лингвист и его статья
о языке «Русской правды». —«Уч. зап. МШИ им. В. И. Ленина», 1958, т. 132, вып. 8;
Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и «Русская
правда». — В кн.: Древнерусское государство и его международное значение. М.,
1965; Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. М. — Л., 1966. Прим. ред.
117
ровича и его сына Всеволода», составленная между 1128 и 1132 гг.,
но обычно ее датируют 1130 г.1
В Мстиславовой грамоте мы видим те же характерные черты об-
общерусского языка, что и в «Русской правде» и в договорах с греками.
Но здесь ясно выступают такая общерусская фонетическая черта,
как полногласие: серебра, серебрьно; русские формы склонения:
буиц?; встречаются глаголы с окончанием в 3-м лице единственно-
единственного и множественного числа на -ть: состоить, отимаеть, характер-
характерные для древнерусского языка; форма перфекта, причем в Мстис-
Мстиславовой грамоте мы один раз имеем перфект без связки: азъ далъ
и трижды со связкой: повел?лъ есмь, я далъ есмь, вел?лъ есмь;
русская форма будущего времени: почьнеть хот?ти; деепричастие:
дьржа. Но наряду с этим есть кое-какие элементы и старославян-
старославянские. Скажем, в начале грамоты се азъ Мьстиславъ оба слова — и
указательное местоимение се, и личное местоимение азъ — старо-
старославянские. Формула начала грамоты се азъ (по происхождению
болгарская) сохранится в русской деловой письменности вплоть
до XVII в. Находим формы и старославянские: донел? же ся миръ
състоить; да судить ему богъ в день пришьствия своего. Но рядом
с этим в синтаксисе и лексике опять-таки преобладают русские эле-
элементы, например, типично русские термины, формулы: осеньнее
полюдие — 'сбор дани, проводимый княжеской дружиной осенью',
при живот? — 'пока жив', съ Данию, и съ вирами, и съ продажами;
буди за т?мь — 'обороняй, защищай'. Акад. С. П. Обнорский, пожа-
пожалуй, назвал бы славянизмом изоостанеть. Но показания диалектов,
многих памятников свидетельствуют о том, что приставка из- столь
же обычна в русском языке, как и вы-, и противопоставлять якобы
старославянское из- якобы русскому вы- недопустимо2.
Если мы рассмотрим лексический состав грамоты «Данная
Варлаама Спасо-Хутынскому монастырю...» A192K, то здесь та же
картина: полногласные формы (городъ, корова); русская форма
произношения (наваженъ); русские слова божница — 'церковь'
(это слово перешло из русского языка в литовский и латышский),
1 См.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова. Под ред. С. Н. Валка. М.—Л.,
1949.
2 См.: Богданова В. А. Приставки вы- и из- в древнерусском языке. — В кн.: Во-
Вопросы русского языкознания. К 80-летию проф. А. М. Лукьяненко. Саратов, 1961.
Прим. ред.
3 См.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова, с. 161-162.
118
яовище; русским надо признать и слово вольмина, которое акад.
И. И. Срезневский, считал непонятным, ибо в диалектах именно с
начальным в произносится слово, известное больше в виде ольми-
на — 'ольха'1.
В грамоте Варлаама считаются загадочными написания корь и
лозь (предполагается корье и лозье). Но и в том и в другом слу-
случае — признавать ли это правильной собирательной формой, или
считать неточной записью — оба образования типично русские.
Пожня, рьль — 'заливной луг' (известно в северных и западных го-
говорах), нива (слово, знакомое всем славянским языкам и обычное в
нашей деловой письменности в значении 'пахотная земля'), челядь,
скотина, д?въка — все это русская народная основа языка грамоты.
Но есть в ней, как и в любом другом документе, ряд неоспоримых
церковнославянизмов: союзы еже и аще, диаволъ, въ сь в?къ и въ
будущий, наваженъ (с русской заменой вместо наважденъ).
Новгородские грамоты, исследованные акад. А. А. Шахматовым2,
точно так же дают ясную картину широкого отражения живого язы-
языка, но без четких особенностей новгородского говора. Исчерпываю-
Исчерпывающее и самое пристальное изучение текста новгородских грамот, на-
начиная с конца XIII и кончая XV в., которое провел Шахматов, позво-
позволило ему выделить совсем незначительные признаки местного диа-
диалекта. Он указывает дважды встречающееся написание осподаря
(предполагается восподаря), в других грамотах это слово начинает-
начинается с г. Отсюда Шахматов заключает, что в XIII в. здесь произносили
спирантное h. Написание в Лаврентьевской летописи слова повоет
(вместо погост) опять-таки, по его мнению, свидетельствует о том,
что новгородский говор киевской эпохи знал спирантное, протяж-
протяжное h (эта особенность сейчас не сохранилась, новгородский говор
характеризуется взрывным г). Но, возможно, надо признать нали-
наличие спирантного h только в нескольких словах, пришедших с юга;
повоет и восподарь могли прийти именно из Киевской Руси, так
как, по сообщению «Повести временных лет», в Новгородской земле
впервые установила деление на погосты киевская княгиня Ольга.
В области морфологии Шахматов отмечает четыре случая гла-
глагольных форм 3-го лица без окончания -ть: пойду, поиде, пере-
1 См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по
письменным памятникам, т. 1-3. Спб., 1890-1912.
2 См.: Шахматов А. А. Исследование о языке новгородских грамот XIII и XIV вв.
Спб., 1886.
119
иде, почне. Но рядом с этими формами имеются сотни форм с -ть.
Можно признать, что это было не городской, а крестьянской фор-
формой речи. Но на сотни случаев правильных литературных форм в
нескольких десятках грамот, изученных Шахматовым, встретилось
только четыре случая грамматических диалектизмов. В Лаврентьев-
ской и Новгородской летописях Шахматов отмечает всего по два-
три случая, вот и все.
Следует заметить, что Шахматов без всяких колебаний счита-
считает аорист нормальной древнерусской формой. В книге Обнорского
утверждается, что аорист и имперфект исчезли в русском языке еще
до начала письменности и в литературном языке старшей поры име-
имеются лишь их немногочисленные следы1. Здесь случайное обстоятель-
обстоятельство — то, что в «Русской правде» нет повода для употребления ао-
аориста, — ввело исследователя в заблуждение. Как только такой повод
появляется, так аорист правильно используется в языке различных
памятников старшей поры и надо считать его нормальной формой
общего древнерусского языка. Шахматов приводит из новгородской
грамоты такие случаи: повел?, докончи, приехаша. Мы увидим по-
потом, что и во многих других грамотах форма аориста обычна.
Перфект встречается в грамоте и со связкой, и без связки. С
одной стороны, есме дали, докончалъ есмь, а с другой стороны что
пошло, что учинилось. Отсюда ясно, что и в Мстиславовой грамоте
форму перфекта без связки нельзя считать опиской, ошибкой, как
иногда склонны были думать, а надо признать нормальной фор-
формой — вопрос только в том, какие синтаксические и фонетические
условия требовали связки, какие не требовали, — этот вопрос пока
решается упрощенно, неточно. В 3-м лице связка опускалась, в 1-м
и 2-м сохранялась; правда, это обобщение не совсем точно, я приво-
приводил случаи, когда глагол в 1-м лице был без связки (язъ далъ).
Синтаксические обороты новгородских грамот те же, какие мы
встречаем в «Русской правде» и в договорах с греками. Мы имеем
здесь не только простое предложение, но и сложное, в том числе
сложноподчиненное: «А кто будеть купилъ села въ всей волости...»
или «А кто будеть закладень позоровалъ ко мн?». Так выражается
обычно условное придаточное предложение. Но так же оно выгля-
выглядит и в «Русской правде» (будет ли сталъ...). Характерен здесь не
только союз а, но и формула сказуемого: будеть купилъ, будеть по-
1 См.: Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка стар-
старшего периода. М.-Л., 1946.
120
зоровалъ — в древнерусском языке специфическая форма для вы-
выражения условного наклонения.
Встречается в грамотах раздельное употребление возвратного
местоимения с формой глагола: что ся учинило; а што ся д?яло;
под?лило есмя ся. Отделение ся с постановкой его не впереди, а
сзади глагола свидетельствует о том, что неверно утверждение не-
некоторых историков языка, будто раздельное употребление частицы
ся или возвратного местоимения ся характеризует южнорусские
памятники. Мы.видим, что это черта именно общерусского языка
древнейшей поры.
Употребление супина, отмеченное несколько раз в «Русской
правде», встречается и в новгородских грамотах: «ездити на Озвадо
зв?ри гонитъ». Наряду с этим новгородским грамотам свойствен-
свойственны старославянизмы: приставка раз- (вместо роз-), окончание ро-
родительного падежа -аго (вместо -ого).
Лексика новгородских грамот изобилует земледельческой терми-
терминологией. Скажем, для обозначения пахотной земли мы имеем це-
целую группу синонимов: орамая земля; деревня — 'пахотная земля';
оралище. Различаются участки пахотной земли: полоса; лоскутъ;
наволокъ — 'заливная пашня на мысу'; р?пище — 'место, где сеют
репу, или заливная пахотная земля'. Встречается в грамотах XV в.
участокъ для обозначения пахотной земли, но это позднейший
термин, древнейшими надо признать деревня, оралище. Сенокос
обозначается терминами пожня, кулига, наволокъ, закраина, при-
теребъ — 'вновь расчищенное сенокосное угодье'. Приусадебные
возделанные земли в грамотах ХІІІ-Х? вв. называются так же, как
и сейчас: капустникъ, огородъ, ягодникъ1.
Наконец, обратимся к «Договорной грамоте Смоленского кня-
князя Мстислава Давидовича с Ригой» A229J. Язык договора должен
был бы отражать древний белорусский диалект. Тогда мы, навер-
1 Кроме Шахматова новгородские грамоты исследовали и другие ученые; см.:
Боголюбова Н. Д., Таубенберг Л. И. Наблюдения над языком новгородских гра-
грамот ХИІ-ХІ? вв. Рижского госуд. городского архива. — «Уч. зап. Латв. ун-та»,
Рига, 1961, т. 43, вып. 7А; Бутович 3. И. Словообразование имен существитель-
существительных в новгородских грамотах ХШ-Х? вв. Автореферат канд. дисс. Киев, 1954;
Селиванов Г. А. Фразеология новгородских договорных грамот ХІІІ-ХІ? вв. Ав-
Автореферат канд. дисс. Саратов, 1953; Смирнова Е. С. Морфологические заметки
0 новгородских грамотах ХПІ-ХІ? вв., хранящихся в Рижском госуд. городском
архиве. — «Уч. зап. Латв. ун-та», 1961, т. 43, вып. 7А, и др. Прим. ред.
2 См.: Напиерский К. Я. Русско-ливонские акты. Спб., 1868, с. 420-442.
121
ное, отказались бы от утверждения о едином общем языке деловой
письменности. Однако смоленский договор поражает нас числом
языковых совпадений и параллелей и с «Русской правдой», и с до-
договорами X в., и с новгородскими грамотами, и с южными, укра-
украинскими грамотами несколько более позднего времени. Прежде
всего содержание грамоты объясняет и обусловливает большое
число языковых совпадений с остальными памятниками этого рода.
Смоленская грамота содержит положения о наказаниях за убийство
и кражу, указания об обеспечении торговли, о возмещении долгов
при банкротстве купца, вызванном разными обстоятельствами, о
бесчинствах, творимых купцами в чужой стране и в дороге, о похи-
похищении челяди, холопов и т. д. Все та же тема, которую мы знаем по
договорам с греками, по «Русской правде». Не случайно некоторые
исследователи смоленскую грамоту 1229 г. называют «Смоленской
правдой», подчеркивая этим ее близость к «Русской правде».
Я приведу две-три статьи из грамоты; если вы помните тексты до-
договоров с греками и «Русской правды», то увидите, как много здесь
общего. «Аже буд?ть свободьный челов?къ убитъ 10 гривенъ сере-
серебра за голъву». Изменились нормы штрафа по сравнению с «Рус-
«Русской правдой»: там, смотря по положению, 40, 80, а здесь 10 гривен,
но формула та же самая, что была раньше. «Око. рука. нъга. или инъ
что любо, по 5 гривьнъ серьбра от всякого платити за окъ 5 серьбра.
за руку 5 серьбра за нъгу 5 серьбра». Это напоминает статью в «Рус-
«Русской правде»: «Аще ли утнеть руку, и отпадеть рука или усъхнеть,
или нога, или око, или не утьнеть, тъ полъ виры 20 гривенъ»1. Опять-
таки изменился размер штрафа, но формула осталась та же.
Смоленский договор до сих пор неполно изучен, недостаточно
показано его значение. Хотя этот договор относится к началу XIII в.,
до сегодняшнего дня в Рижском архиве сохранились не только под-
подлинный документ, но и копии, с него снятые, позволяющие освобо-
освободить текст памятника от всех ошибок, какие допустили переписчи-
переписчики, а также от тех исправлений, которые внесла господствовавшая
в первой половине XIII в. орфографическая школа. Следовательно,
здесь мы имеем исключительно благоприятные условия для того,
чтобы представить отношение языка договора к живому языку на-
начала XIII в. А между тем до сих пор его изучали только в плане па-
падения глухих гласных и широкого чередования написания о, е, ь, ъ
1 Правда Русская, т. 1. М. —Л., 1940, с. 124.
122
в самом причудливом и неожиданном смешении, но не исследована
фразеология и лексика, весьма слабо выяснено отношение синтак-
синтаксической системы этого памятника к языку ранних и поздних доку-
документов. Я, конечно, не могу выполнить все задачи, какие только что
наметил, но все-таки хочу остановиться именно на тех элементах
языка договора, которые меньше привлекали к себе внимание1.
В смоленской грамоте широко представлены явления, которые
уже известны нам из памятников делового языка. Здесь основой
(еще более, может быть, очевидно, чем в старых памятниках) вы-
выступает именно городская общеразговорная речь, такие специфи-
специфические черты русского языка, как полногласие, как ж и ч в соот-
соответствии с жд, шт, русское окончание родительного падежа мяг-
мягких основ (земл?, вол?), формы перфекта и наряду с этим формы
аориста, формы с русским вариантом роз- (а не славянским раз-),
перфект без связки (уздумалъ, прислалъ), который был свойствен
разговорной речи, плюсквамперфект тоже без связки. Наличие
в грамоте двух случаев употребления супина, мне кажется, также
является доказательством связи с живым языком. Довольно четко
употребляется двойственное число.
Сделаем несколько синтаксических наблюдений в дополнение
к общеизвестным. В этой грамоте преобладает условная связь, вы-
выраженная союзом ажь, аже. Поэтому если реконструировать древ-
древнейший облик языка «Русской правды», то в нем на основании смо-
смоленской грамоты надо восстанавливать как основной тип именно
аже. Союз аже употребляется в смоленской грамоте не только в
условном значении, но и в своеобразном, неизвестном древнейшим
памятникам значении — 'исключая тот случай, когда...': «Русину не
в?сти латиняна ко жельзу горячему, аже самъ въсхочет?» — 'кроме
того случая, когда он сам этого хочет'. Это весьма ироническая, не
прямая, а завуалированная форма ордалий: кто же сам захочет, что-
чтобы его вели на испытание к раскаленному железу? Развитие, услож-
усложнение значения союза аже, когда он означает не 'если', а 'исключая
тот случай, когда...', тоже является одним из показателей его широ-
широкого употребления и большого значения в образовании и построе-
построении сложноподчиненного предложения.
За последнее время появились работы, посвященные разным сторонам языка
памятника; см.: Смоленские грамоты ХІІІ-ХІ? вв. Подгот. к печати Т. А. Сумни-
кова и В. В. Лопатин. Под ред. Р. И. Аванесова. М., 1963. Прим. ред.
123
Привлекает внимание вопрос о категории лица, которая обычно
зависит от формы выражения прямого дополнения. Примеров до-
дополнения в винительном падеже, совпадающем с родительным, для
отличия категории лица от категории вещи, мы имеем достаточно
много: «Прислалъ въ Ригу своего лучьшего попа Ерьмея и съ нимь
умьна мужа Пантелья».
Встречаем мы здесь и прямое дополнение, выраженное име-
именительным падежом с инфинитивом: «Аже буд?те холъпъ убить,
1 гривна серьбра заплати™»; «Такова правда узяти русину».
Есть в этой грамоте один случай употребления местного падежа
без предлога. Обычно исследователи утверждали, что у нас местный
без предлога встречается только в Новгородской I летописи, все-
всего четыре-пять раз, а больше нигде и никогда, и на этом основании
считали его вымершей категорией. Однако в смоленской грамоте
читаем: «и Смольньскь, и у Риз? и на Гочкомь берез?». Так как за-
записи, найденные в Новгородской I летописи, в которых встречает-
встречается подобная конструкция, примерно совпадают по времени, то нет
оснований отводить еще одно свидетельство того, что эта категория
в XIII в. еще не совсем вымерла.
Как и в других законодательных памятниках, чрезвычайно ши-
широко в формулах законов употребляется дательный падеж агенса,
производителя действия, с инфинитивом в качестве сказуемого:
«тоть дати ему на съб? порука»; ему дати — 'он должен дать' — до-
дополнение в винительном падеже (дати — порука).
Немногочисленны, но все же отмечены здесь и довольно богатые
по средствам выражения подчинительной связи сложные перио-
периоды. Скажем, «Того лета, коли Алъбрахтъ владыка ризкий умьрлъ»;
коли — 'когда' — временное придаточное предложение. Или: «утвь-
рдили миръ что, былъ немирно»; что — 'потому что' выражает при-
причинную связь. Это характерная для разговорного языка зачаточная
стадия дифференциации выражения разнообразного вида подчи-
подчинительной связи. Можно указать еще целевое значение союза аж.
«Трудили ся дъбрии людие... аж бы миро былъ и дъ в?ка»; здесь аже,
правда, подкрепляется бы, но бы правильнее связать с был. Так что
ажь кроме условного имеет в этом случае значение усиления целе-
целевого придаточного предложения.
Наконец, во фразеологии и лексике смоленского договора мы
тоже можем отметить, с одной стороны, ряд совпадений с языком
старших памятников делового языка, а с другой стороны — ряд
124
своеобразных и новых явлений. Так, «утвьрдили миръ, что былъ
немирно промьжю Смольньска и Ригы и готскымь берьгомь» при-
приближается к формулировке договора с греками («утвердити любовь
межю греки и русью»). Но рядом с этим такой оборот: «Которое
орудие доконечано буд?ть у Смольнескь мьжю русию и мьжю лати-
нескимъ языкомъ», где орудие — 'пакт, мирный договор'. И позже:
«Ся грамота утвьржена на всехо купьче пьчатию, се орудие исправи-
исправили умнии купчи». Оба случая употребления слова орудие поясняют
его специфическое значение, которое не подтверждается другими
памятниками. Следовательно, можно заключить, что это была свое-
своеобразная фразеология смоленской княжеской канцелярии.
К таким же своеобразиям надо отнести «Аже извинить ся лати-
нинъ у Смольн?ск?, не мьтати его у погр?бъ (не сажать в тюрьму).
Аже не буд?т? порукы то у жельза усадить (заковать в цепи); таку
правду възяти русину у Риз? и на гочкъмъ берез?» — 'какое судеб-
судебное решение надлежит получить'; «Русину не ставити на латинеско-
го д?тьского не явивъше старость латинескому. Аже не слушаеть
старосты, тоть можеть на него д?ткого приставити. Тако латинеско-
латинескому на русина не ставити бирица» (выражение, не имеющее широких
параллелей) — 'не предъявлять обвинений в превышении власти
латинскому, т. е. рижскому, судебному исполнителю, не предъявив
раньше обвинения старосте, т. е. более высокому судебному чину'
(ставити — специфическое выражение этого памятника).
Мы могли бы подвести такой итог этим наблюдениям: единая
традиция делового языка в лексике, фразеологии и синтаксическом
строе, установившаяся уже в X в., держится довольно прочно, во
всяком случае, в своих основных элементах, до половины XIII в.
А как дальше? Следует проследить развитие юридического язы-
языка, основы которого были заложены еще в эпоху феодального рас-
распада, в период обособления отдельных княжеств. Мы имеем воз-
возможность сделать это ввиду того, что существуют две превосходные
монографии норвежского ученого X. Станга. Одна посвящена языку
грамот Великого княжества Литовского, а другая — исследованию
языка полоцкой канцелярии, полоцких князей1.
Но прежде чем говорить об итогах исследования Станга, следует
сказать несколько слов об языковой принадлежности этих грамот.
См.: Stang Chr. Die westrussische kanzleisprache des Grossfurstentums Litauen. In:
Sktifter utgitt av Det Norske Videnskaps-Akademi i Oslo. II. Hist.Filos. Klasse, 1935,
№2; Die altrussische Urkundensprache der Stadt Polozk. — Там же, 1938, № 9.
125
Грамоты Великого княжества Литовского, начиная с конца XIII в. и
вплоть до конца XVI в., долго служили предметом споров и раздоров
среди лингвистов. Большинство этих грамот1 было издано доцентом
Киевского университета В. А. Розовым2. Вслед за акад. А. Е. Крым-
Крымским Розов считал, что эти грамоты отражают средневековый пе-
период развития украинского языка. Историки украинского языка до
недавнего времени признавали и памятники киевской поры, напи-
написанные на Киевщине, Волыни, Черниговщине и т. д., украинскими,
и грамоты Литовско-Русского государства — тоже украинскими.
Как известно, теперь такая точка зрения признана ошибочной.
Как древние киевские памятники мы считаем общим достоянием
всех трех восточнославянских языков, отражением становления и
русского, и белорусского, и украинского языков, так и южнорусские
средневековые грамоты мы не можем считать достоянием только
украинского языка. Правда, большинство из них написано в южных
городах (Киеве, Каменец-Подольске, на Волыни, отчасти в Белорус-
Белоруссии и теперешней Литве), но уже то, что некоторая их часть написа-
написана в городах, стоявших на территории нынешней Белоруссии, было
достаточным основанием называть грамоты древнебелорусскими.
Однако в этих грамотах ни украинский, ни белорусский язык не от-
отразился сколько-нибудь широко. Можно в лексике и фразеологии
выделить немногочисленные элементы украинские и белорусские,
но наряду с ними — и русские. Значит, и здесь надо говорить о дело-
деловом языке Древней Руси, который культивировался в канцеляриях
Великого княжества Литовского и который сохранил грамматиче-
грамматическую основу делового языка киевской поры. В этом смысле можно
говорить об общерусской основе языка и этих документов. В лек-
лексике и фразеологии мы имеем наслоения, которые проявляются
особенно отчетливо только в Х?І-Х?И вв., причем идут они и от
живого украинского, и от живого белорусского языков.
После этого необходимого общего замечания о грамотах Велико-
Великого княжества Литовского я перейду к рассмотрению итогов, к кото-
которым пришел Станг. Иногда он даже чрезмерно не доверяет издани-
изданиям, которыми пользуется; почти каждый взятый пример сопровож-
сопровождается оговоркой «если можно верить...». Можно было бы питать
! Найдена еще одна полоцкая грамота; см.: Матвеев И. И. Неизвестная полоц-
полоцкая грамота XV в. — «Доклады и сообщения Ин-таязыкознания АН СССР», 1953,
№ 4. Прим. ред.
2 См.: Розов В. Южнорусские грамоты. Киев, 1917.
126
к почтенным филологическим изданиям гораздо больше доверия,
по крайней мере в вопросах лексики и синтаксиса, а сомневать-
сомневаться — только в точности фонетического облика. Считая методологи-
методологически недопустимым излишнее доверие к старым изданиям, Станг
предпринял дальнее путешествие и исследовал de visu все докумен-
документы и копии. Он нашел огромный материал для своих исследований
в архивах Риги, Варшавы, Львова, Кракова, наконец в Москве и
Санкт-Петербурге. Исследовав все, что сохранилось, на основании
тщательного изучения многих сотен источников он составил до-
довольно обстоятельную характеристику документов двух княжеств
с XIII по XVII в. Ряд частных положений вызывает сомнение, но в
основном его характеристика очень точна и полна. Меньше всего, к
сожалению, Станг занимался вопросами синтаксиса, но чрезвычай-
чрезвычайно обстоятельно остановился на вопросах фонетики, морфологии и
лексики. Некоторые результаты его исследований я сейчас изложу.
В последней работе о полоцких грамотах Станг, подводя очень
коротко итог своим наблюдениям, отвечает на вопрос: какие же
можно указать отличия языка полоцких грамот от языка грамот Ве-
Великого княжества Литовского? Оказывается, этих отличий чрезвы-
чрезвычайно мало.
В полоцких грамотах, в отличие от грамот Литовско-Русского го-
государства, довольно широко проявляется «цоканье» — употребле-
употребление ц вместо ч или наоборот; чаще мы имеем как раз то, что надо
было бы назвать «чоканьем», например, купеч вместо купец, по-
почькая, немечькому, немчи, челованию, отчи, мець, доконцанъ,
человании, купчеви. Затем употребление Ъ вместо е свидетель-
свидетельствует об отсутствии каких-либо различий в произнесении ? и е
в говоре полоцких писцов и полоцких горожан: весу, д?ле, правде,
Д?п?. Третья особенность (которую Станг тоже считает фонети-
фонетической) — наличие в сложном перфекте связки 1-го лица множе-
множественного числа есме, тогда как литовские грамоты знают есмы и
есмо (есмы совпадает с украинским, а есмо с польским, обычным и
нормальным для того времени 1-м лицом множественного числа).
Форма есме в полоцких грамотах имеет аналогии в русских грамо-
грамотах — тверских, новгородских и т. д.
Отличие полоцких грамот, как и грамот литовско-русских, от
псковских заключается в том, что здесь отсутствуют чередование
з/ж, с/ш, сочетание жг, наконец, особое специфически псковское
сочетание гл, кл в перфекте (стреклъ вместо стрелъ и т. д. в глаго-
127
лах на д, т). Таким образом, оказывается, что только незначитель-
незначительные частности, как «цоканье» или есме, отличают полоцкие грамо-
грамоты, как, в свою очередь, псковские отличаются только двумя-тремя
мелочами фонетического порядка (чередование шипящих со сви-
свистящими, гд, кл в перфекте и — еще одна особенность — в твори-
творительном падеже женского рода окончание -ую вместо -ою). Такими
немногими, несущественными чертами различались языки отдель-
отдельных областей в ХІ?-Х? вв.
Смоленские грамоты от всех других грамот имеют только одно
отличие: употребление формы местных падежей на -ске (у Смолен-
Смоленске) в отличие от полоцкого -сц? или -ску (Полотьсц?, въску). Во
всех основных формах морфологии (в склонениях, в спряжениях)
грамоты XIII, XIV и частично XV вв., писавшиеся в разных обла-
областях, в разных княжествах — Пскове, Новгороде, Полоцке, Смолен-
Смоленске — Литовско-Русского государства, не имеют существенных раз-
различий. Гораздо больше таких различий встречается в лексике.
Синтаксис не привлек внимания Станга, однако он все же отме-
отметил, что основные, наиболее существенные признаки древнейшего
синтаксического строя русского делового языка во всех этих грамо-
грамотах повторяются. Так же, как и в «Русской правде» и смоленской гра-
грамоте, выделяется категория лица: прислал к нам ратмана; далъ еси
своего челов?ка. Это свидетельствует о том, что категория лица с
развитием языка значительно расширяется; во множественном чис-
числе: наших людей отпускати; слугь его бито и соромоч?но; вы бы
ест?, т?хъ хвальшьников казнили. Категории лица противостоит
категория животных: продал конь; дайте мне конь. Но вместе с тем
расширения категории животных во множественном числе не про-
происходит: послали свое коне; кони покупят; кони у них пограбили.
Это ограничение, употребление во множественном числе более ар-
архаического винительного падежа, совпадающего с именительным, с
названиями животных сохранилось в живых украинских, белорус-
белорусских говорах до сих пор. С другой стороны, в позднейших грамотах
Х?І-Х?ІІ вв. уже встречаются конструкции с родительным паде-
падежом вместо винительного для названий животных: привелъ к нему
одного коня; улюбил одного коня; от кого ты того коня маешь).
Именительный падеж женского рода при инфинитиве в значе-
значении дополнения широко представлен как в смоленской грамоте, так
и в «Русской правде», а также в позднейших деловых документах
(северных, западных, южных). В «Русской правде», как вы помните,
128
было «аще помостивше мостъ от д?ла взяти ногата». Преобладает
употребление именительного падежа при инфинитиве, но встреча-
встречается также именительный падеж женского рода прямого дополнения
при деепричастии. В смоленском договоре имеем аналогию этому:
«дати от двою капию въску в?сцю (весовщику) куна смольнеская».
Но не менее широко распространена эта конструкция и в грамотах
полоцких; Обнорский назвал ее диалектной новгородской чертой.
Но Станг утверждает, что подобная конструкция широко известна
не только в великорусских, но и в украинских и белорусских средне-
средневековых текстах: белка купити; правда дати; от б?рковьска узяти
ему долгая.
Наконец, в одной полоцкой грамоте 1300 г. (стоит отметить, что
это послание полоцкого епископа Якова в Ригу) встречается «Былъ
есмь не дома... a нын? есмь ув?далъ любовь ваша правая» — име-
именительный падеж прямого дополнения употреблен при перфекте.
Станг с некоторым сомнением останавливается перед такой кон-
конструкцией и говорит, что здесь, по-видимому, речь идет о другом
явлении и что нельзя это связывать с конструкцией «инфинитив
плюс именительный падеж». Однако современные говоры, в осо-
особенности северные, в которых широко встречается эта конструкция
не только при инфинитиве, но и при перфекте и при деепричастии,
подтверждают, что редкие случаи употребления именительного па-
падежа прямого дополнения не при инфинитиве, а при других лич-
личных формах глагола являются древними и должны рассматривать-
рассматриваться вместе. Следует говорить о различении двух видов дополнений,
выражающихся винительным и именительным падежами. В чем
тут дело? Мы найдем ответ на этот вопрос, если выйдем за преде-
пределы русского языка, ибо такие конструкции известны и нынешним
балтийским языкам, и западнофинским. Там совершенно опреде-
определенная категория дополнений выражается особым неоформленным
падежом, который аналогичен нашему именительному. Это объект,
обозначающий ту или иную категорию в общем, широком объеме, в
отличие от объекта частичного или объекта конкретизированного.
Это обобщенный объект, подобный обобщенному субъекту в без-
безличных конструкциях. Он выражается особой формой неоформ-
неоформленного падежа (у нас именительного).
Подобное различие двух видов дополнений требует привле-
привлечения материалов языков разных структур; однако имеется лишь
констатация этого явления, без удовлетворительного объяснения.
129
Материал грамот запада, севера, юга и правильные выводы Станга,
показывающие, что это явление было свойственно не только рус-
русскому языку, но и украинскому, и белорусскому, заставляют нас
рассматривать его как одно из совпадений русского синтаксиса с
целым рядом родственных и неродственных языков, восходящих к
глубокой древности1.
Перейдем к наблюдениям над лексикой. Если грамматический
строй в своих основах с X в. чуть ли не до XVI в. оказывается в де-
деловом языке единым, с незначительными различиями даже в эпоху
максимального проявления феодального распада во всех областях
культуры, то в лексике мы такого единства, постоянства не наблю-
наблюдаем.
В грамотах Великого княжества Литовского, написанных в боль-
большинстве на юге — в Киеве, в городах Подолии, Белоруссии, в Виль-
Вильнюсе, Минске, Гродно, — мы можем отметить немало лексических
элементов, совпадающих с лексикой наших древнейших юридиче-
юридических документов. Скажем, в грамотах XIV, XV и даже XVI вв. встре-
встречаются такие слова, как годовщина — 'убийство', известное из «Рус-
«Русской правды», жеребий; детский — 'судейский чиновник'; пакость;
сябръ; животъ — 'жизнь'; купля; ловите; куны — 'деньги'; борть;
вено; волость; тиунъ и др. Но есть лексика и весьма специфическая,
которая не имеет аналогий ни в древнейшей традиции, ни в совре-
современных говорах. Скажем, в одной грамоте, в статье об уголовных
наказаниях рядом с древними терминами годовщина, крывда упо-
употреблены шкода и гвалтъ. Они пришли в русский язык из поль-
польского, а польский заимствовал их из немецкого. Имеем мы здесь
и целый ряд слов, которые Станг без достаточных оснований на-
называет полонизмами. Я бы назвал их общими элементами лексики
польской, украинской и белорусской, т. е. целой группы славянских
языков. Слова вымова, мовити ошибочно отнесены к полонизмам,
ибо исследования Л. В. Матвеевой-Исаевой доказали, что эти слова
могли возникнуть в украинском языке и оттуда были заимствова-
заимствованы поляками2. Точно так же ошибочно Станг относит к полонизмам
слово гостинець — 'большая торговая дорога'. Оно связано со сло-
словом гость — 'зарубежный купец', известным всем древнерусским
1 См.: Ларин Б. А. Об одной славяно-балто-финской изоглоссе. Л., 1963. Прим.
ред.
2 Имеется в виду опубликованная позже статья Л. В. Матвеевой-Исаевой «О за1^
имствованных словах» («Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена», 1954, т. 92). Прим. ред.< f
130
говорам. Если слово гостинець характеризует грамоты Литовско-
Русского государства, то считать его полонизмом нельзя. Скорее
можно сказать, что оно образовалось на белорусской почве.
В «Русской правде» мы имели мостьникъ как обозначение чело-
человека, строящего мосты или мостовые в городе. В литовских грамо-
грамотах в словах мостовничий, городничий наблюдается усложнение
суффиксов. Современные говоры не знают этих слов.
В термине комора пострыгальная — 'парикмахерская' слово ко-
мора по происхождению латинское, но пришло оно через Польшу.
Термин мураль — 'каменщик, возводящий стены' опять-таки при-
пришел из латыни через польский язык, а слово стирта — из литовского
stirta — 'большая укладка снопов или сена'. Через польский пришли
такие германизмы, как фольварокъ — 'двор, поместье", коштовати,
мус?ти.
Наконец, отметим ряд полонизмов уже западноевропейского
происхождения: небожникъ — 'покойник', цнотливый — 'знатный,
достойный', цнота — 'честь', жадный — 'никакой', опострный —
'внимательный', ятка — 'лавка (мясная, хлебная)'.
Спорят о том, откуда слово отчизна, которое широко встречает-
встречается в литовских документах, известно в польском языке. В русский
язык слово это, очевидно, попадает через канцелярии Великого
княжества Литовского. Но является ли оно польским, не вполне до-
достоверно. Считают польским слово вбачити, но и это сомнительно;
есть основания считать его украинским. Так же нет каких-нибудь
ясных морфологических или фонетических признаков, которые бы
заставили считать полонизмом слово рачити — 'заботиться'; слово
рачительный есть и в русском языке. То же самое со словом ла-
лакомство. Землю выехати — 'указать границы' мог быть древним
термином и русским, и польским.
Но несомненно специфическими являются те немногие слова,
которые происходят не из польского или западноевропейских язы-
языков, а из литовского языка. Таких слов найдено мало. Стирта, дой-
лидские повинности, в других источниках тех же веков встречается
существительное дайлида (от литов. dailide — 'столяр') — 'столяр-
'столярские повинности'; в литовском языке слово dailide употребляется
для обозначения искусства. Никакого славянского объяснения при-
прилагательное дойлидский не имеет. Точно так же мезлева — 'налог'
объясняется фактами литовского языка, где есть mesti — 'метать,
бросать', т. е. мезлева — 'налог, что насильственно наложен на пора-
131
бощенное население'. Слово дякло — 'подати', а также 'хлеб в зерне'
не совсем хорошо вяжется с литов. duokle, потому что фонетически
из duokle мы ожидали бы дукло. Но суффикс -кло ясно показывает
литовское происхождение слова. Может быть, суффикс -ло, а дяк-
нужно рассматривать как корень, но и тогда мы славянской анало-
аналогии не получим.
Перейдем теперь к лексике полоцких грамот (Станг подготовил
материал и составил довольно подробный словарик). Здесь мы тоже
можем сказать, что лексическая основа полоцких грамот имеет ши-
широкие связи со старшей лексикой — новгородской, киевской, но
чтобы не повторять того, что говорилось по поводу смоленской гра-
грамоты и «Русской правды», я сразу остановлюсь на специфических
отличиях лексики полоцких грамот.
Слово берковескъ — 'большая мера веса, около 10 пудов' про-
производят (мне кажется, основательно) от названия города Бьёркё в
Швеции1. Другой этимологии нет, и эту можно признать удовлетво-
удовлетворительной, ибо в различных юридических документах мы встреча-
встречаем обозначения веса по месту торга.
В?себное («A в?себное имати в?сцю») — 'плата, которую полу-
получает тот, кто взвешивает товар'. В «Русской правде» мы имеем вя-
зебное — 'плата за связывание беглого холопа'. Тот судебный чин,
который поймал бежавшего и связал его, получал вязебное. Но сло-
слово в?себное не встречается в других документах.
Вызетяли («вызетяли силою у него» — 'отсекли мечом') счита-
считают словом загадочным. Однако в нем легко выделяются приставки
вы- и з- и корень тя-. Такая конструкция характерна для лексики
полоцких грамот.
Волокида с суффиксом -да, позже с суффиксом -та. Суффикс -да
нам известен в таких словах, как правда, свобода, вражда.
Вагъ («Тотъ ваш ваг в насъ не заходит») — этот корень известен
в украинских, белорусских и южнорусских диалектах, но в грамотах
старшей поры он не встречался.
Выслобонити. Уже в смоленском договоре имеется прилагатель-
прилагательное свобон («Кто сю свободу далъ товаръ его свобонъ на въд?») в
смысле 'свободен'. Здесь тот же корень слобо- (свобо-) и суффикс -н-
. До сих пор это неправильно толковали как описку, где пропущено
1 См.: Преображенский А. Г. Этимологический словарь русского языка. М.,
1958, с. 24; та же этимология у М. Фасмера.
132
де. Но выслобонити показывает, что существовало именно прила-
прилагательное свобон, слобон.
Встречается слово глича («Гличами поставы колют»), которое
показалось Стангу загадочным. Это слово существует и сейчас в
белорусском и украинском языках в форме глица — 'игла (деревян-
(деревянная, костяная, железная)'. Русские купцы покупали у немецких тор-
торговцев сукно в поставах, штуках; так как немцы часто обманывали,
то для проверки кололи поставы гличей.
Слово замешканье — 'промедление' известно в современных
украинском и польском языках.
Влостный — 'собственный'. Здесь ло сразу обнаруживает поль-
польское происхождение слова.
Недбальство, посполитыи, розстропныи, жадный, коштовати
и уже известные из грамот Великого княжества Литовского слова
члонокъ, шкода.
Наконец, уже в самых поздних документах Х?І-Х?П вв. встре-
встречаются резкие полонизмы: цо ся д?е или здровя давали — 'по-
'поздравляли' — целые польские выражения; жедамы, можемы, пору-
чамы — польские формы 1-го лица множественного числа; якомъ...
писалъ, послалем — польская форма перфекта.
Подведем общий итог наблюдениям над лексикой полоцких гра-
грамот. Чем древнее документы, тем ближе их лексика и фразеология
к общерусскому деловому языку киевской эпохи. Только в конце
XV в. и главным образом в Х?І-Х?П вв. лексика грамот, написан-
написанных в разных княжествах, весьма различается. В грамотах Великого
княжества Литовского, как и в грамотах полоцких, увеличивается
удельный вес полонизмов. В эту эпоху они уже не из области общего
словаря польского, украинского и белорусского языков, а типичные
полонизмы, которые не имеют параллелей и соответствий ни в рус-
русских, ни в украинских, ни в белорусских документах. К полониз-
полонизмам относятся целые конструкции, формы, выражения. С другой
стороны, в XV-XVII вв. язык грамот новгородских, псковских или
московских приобретает все более существенные отличия от тради-
традиции киевской эпохи, обогащаются словарь, фразеология, но уже на
иной лексической базе — северных русских говоров или централь-
центральных говоров Московской Руси.
Таким образом, наблюдения над эволюцией языка грамот, до-
договоров, делового языка позволяют понять исторический процесс
развития русского литературного языка и образования около нача-
133
ла XVI в. двух других литературных языков — украинского и бело-
белорусского.
В какой мере можно говорить о древненародной основе делового
языка? Я уже останавливался на этом вопросе и при характеристи-
характеристике языка договоров с греками, и при исследовании языка «Русской
правды», и в известной мере в этой лекции. Общенародные элемен-
элементы проявляются во всех жанрах и во всех видах литературного язы-
языка древнейшей поры. Система и общая народная основа (а не от-
отдельные элементы) проявились в единстве грамматической системы
делового языка даже тогда, когда он начал все больше меняться, а
также в ряде своеобразных фразеологических оборотов, ясно указы-
указывающих и на связь с трудовым народом, и на глубокую древность.
В позднейших документах можно, так же как и в ранних, отме-
отметить несколько любопытных и показательных древних оборотов.
Скажем, в одной из полоцких грамот читаем: «А ему тыи люди ни
племя, ни хл?боеди». Для XV в. это, конечно, сохранившийся древ-
древний фразеологический оборот. Первая часть восходит к определе-
определению связи племенной эпохи — 'не связаны с ним как единоплемен-
единоплеменники', а вторая поясняет — 'не те, кто ест его хлеб'. Этим опреде-
определяется значение слова племя — 'тесный, малый коллектив, семья,
домочадцы, которые едят хлеб одного господина'.
Древним надо считать и обозначение терминологического по-
порядка чисть путь в таком контексте: «А и ?ще што было межи насъ
как здавна гостемъ путь чистъ и вашимъ и нашимъ торговцемъ
безъ приимъ безъ пакости всякому человеку и чорнымъ людемъ
промыселъ», что значит 'путь свободен, не угрожает нападением
разбойников'.
Более поздним надо признать такие обозначения, как вели-
великий князь, Панове, бояре, мещане и чёрные люди. Чтобы вполне
осмыслить эти социальные термины, надо вспомнить договор Оле-
Олега с греками. Светлые бояре противопоставляются чёрным людям
(позже белое сословие — 'привилегированное'). Белые и чёрные
восходят к очень древнему времени, но приобретают все новые со-
социальные значения.
Надо отметить и ряд таких выражений, которые могут быть по-
поняты только с помощью сложного комментария из области быта и
народных воззрений. Скажем, в «Русской правде», в статье, объ-
объясняющей происхождение изгойства, сказано, что если свободный
человек привесит ключ, он становится холопом, рабом. Чтобы объ-
134
яснить выражение привесить ключ, надо знать, что ключ являлся
символом ведения всего хозяйства. В народных обычаях это сохра-
сохранилось как деталь свадебного обряда. У уральских казаков жених
приносит в подарок невесте вместе с наперстком также и ключ;
ключ — символ как повинности, обязанности подчиняться этому
хозяйству, так и хозяйственных полномочий.
Другой, еще более ясный по своему социальному содержанию
термин, встречающийся в актах новгородских, полоцких, а затем и
московских, продать вдерень или одерень; отсюда — дерноватый
холоп, дерноватая грамота. Объяснение этому термину я дал рань-
раньше, при анализе языка «Русской правды».
Можно было бы сказать, что такие выражения, уходящие в да-
далекое прошлое, к древним, дохристианским воззрениям и обычаям,
встречаются в юридическом языке относительно редко. Это верно,
и не может удивить то, что пережитки, восходящие еще к эпохе
доклассового общества, в конце средних веков были не особенно
многочисленны. С другой стороны, только пристальное внимание к
отдельным не совсем ясным выражениям и оборотам речи нашего
делового языка позволяет выявить эти пережитки. Если сейчас мы
знаем их очень мало, из этого не следует, что их еще не найдут. Я не
сомневаюсь, что дальнейшие исследования во многих случаях по-
позволят обнаружить эту связь терминологии и фразеологии делово-
делового языка с народными морально-религиозными воззрениями.
Проповедническая литература
У нас на очереди анализ сочинений домонгольской эпохи, напи-
написанных церковниками — епископами, монахами, теми, кто более
основательно и широко изучал старославянскую письменность.
Пользуясь старославянским языком при богослужении, исполне-
исполнении обрядов, так называемых «треб», в проповедях, в законодатель-
законодательных и богословских сочинениях (они назывались тогда послания-
посланиями), церковники должны были равняться на язык своих церковных
(священных, как их называли) книг и делали это успешно. Но так
как старославянский язык все-таки был языком не совсем близким
(он настолько существенно отличался от русского, что восприни-
воспринимался как чужой, иностранный язык), то его изучение представляло
Довольно большую трудность и требовало весьма длительных за-
135
нятий и немалых дарований. Поэтому среди множества церковных
писателей — не только первых веков нашей письменности, когда это
было внове и особенно трудно, но и позднейшего времени, когда
усовершенствовались способы обучения старославянскому языку и
большинству стали доступны источники для его изучения, — лишь
некоторые овладевали старославянским языком в полной мере.
Значительная часть церковников усваивала только наиболее харак-
характерные отличия языка старославянского от русского, широко рас-
распространенные обороты и выражения. И вот на таком смешанном
языке, в котором за старославянским обличьем сквозила русская
основа, и писали многие деятели православной церкви.
Изучение сочинений церковников для нас не только необходимо,
но представляет и немалый интерес по целому ряду причин. Во-пер-
Во-первых, потому, что немало элементов старославянского языка, старо-
старославянского стиля (а шире это можно определить понятием «старо-
«старославянская культура языка») вошли в русский язык, причем оказа-
оказались здесь отнюдь не балластом. В истории русского языка влияние
старославянского языка было весьма плодотворным. О громадном
историческом значении того наследия, которое русский язык вос-
воспринял от старославянского, говорили не только многие писатели
Древней Руси, но и М. В. Ломоносов, А. С. Пушкин и др. В эпоху
зарождения и становления нашей письменности старославянский
язык уже обладал неизмеримо большим количеством слов и выра-
выражений для обозначения отвлеченных понятий, чем русский язык.
Во-вторых, через старославянский язык в русский язык вошли и
упрочились в нем многие понятия античной философии, античной
и средневековой науки, так как старославянский язык складывал-
складывался под непосредственным воздействием византийско-греческого,
т. е. позднегреческого, языка именно в ту эпоху, когда византийская
культура, особенно наука, философия, достигла высокого уровня.
Если старославянский язык был для нас посредником между куль-
культурой древних греков, римлян и русской культурой, то сама визан-
византийская культура сложилась и достигла высокой степени развития
в силу того, что в ней совместились богатейшие традиции Востока
и Древней Греции, Запада, Рима. Таким образом, через старославян-
старославянский язык русский язык в самом начале своего развития воспринял
богатейшие достижения всей мировой культуры прошлого.
Кроме того, старославянская письменность обогатила фонд язы-
языковых синонимов — парных, тройных обозначений одних и тех же
136
или близких понятий. Развитие синонимики, словарной и грамма-
грамматической, синтаксиса, словообразования и словоизменения чрез-
чрезвычайно расширяло стилистические возможности русского языка.
В истории языка произошел чрезвычайно быстрый переход от более
или менее однородного, однотипного общего языка к языку весьма
сложной структуры, располагающему стилями и стилистическими
системами (стилями высокой поэзии; философии, богословия и на-
науки; деловым; повседневно-бытовым).
Только такое широкое обогащение языковыми средствами раз-
различного происхождения и состава, обладающими многообразными
стилистическими функциями, и позволило лучшим мастерам лите-
литературы той эпохи создать замечательные памятники древнерусской
письменности, которыми мы справедливо гордимся и которые в то
время не имели себе равных у других народов. Поражающее сейчас
богатство языковых, литературных, поэтических средств летопи-
летописей, «Слова о полку Игореве» и некоторых церковных сочинений не
могло бы создаться без восприятия лучших достижений мировой
культуры, чему способствовало широкое знакомство со старосла-
старославянским языковым наследием.
В-третьих, о чем надо сказать, — это обострение «языкового чу-
чутья», что всегда происходит при пристальном и долговременном
изучении чужих языков. Знание только родного языка никогда не
дает такого отчетливого понимания структуры слова, предложе-
предложения, значения, какое дает параллельное изучение двух или несколь-
нескольких языков. Причем изучение родственного языка в большей мере
может содействовать обострению внимания ко всем тонким раз-
различиям, какие существуют между родственными языками, чем из-
изучение языка далекого. Язык другой системы имеет настолько мало
совпадений и соответствий и настолько много существенных раз-
различий, что не требуется особенно четких представлений о катего-
категориях родного языка, чтобы воспринимать категории чужого языка
как совершенно новые, тогда как при параллельном изучении двух
родственных языков от ошибок и недоразумений может предохра-
предохранить только очень точное осознание во всех деталях и совпадений,
и различий родственных языков.
Все не раз слышали, что старая история языка в основном была
построена на изучении ошибок русских писцов при копировании
старославянских оригиналов. Но едва ли кто-нибудь читал или слы-
слышал, что этих ошибок поразительно мало — единицы на многие и
137
многие листы рукописей. Поэтому так беден был материал по исто-
истории русского языка в прошлом столетии. За рамки древней, преи-
преимущественно церковной письменности историки языка не загляды-
заглядывали; и эта поразительная малочисленность ошибок (которых мог-
могло бы быть неизмеримо больше, если бы списывали рукописи люди,
не владевшие старославянским языком) показывает нам, как высок
был уровень изучения этого неродного языка. Но даже достаточно
полное и точное представление о строе чужого языка, о важнейших
отличиях его от родной речи не ведет к активному владению чужим
языком. А потому, отмечая хорошее знание старославянского языка
большинством книжников Древней Руси, мы наряду с этим утверж-
утверждаем, что редкие из них безукоризненно могли писать или говорить
на этом языке. Пассивное владение языком, как всем, наверное, хо-
хорошо известно, очень отличается от активного.
Что же мешало нашим книжникам дойти до высшей ступени (ста-
(стадии) овладения старославянским языком? На этот вопрос нетрудно
ответить. Активное владение языком возникает только у людей, ко-
которые в повседневном быту постоянно пользуются данным языком
и находятся в среде, говорящей на данном языке. У нас нет основа-
оснований предполагать, чтобы в России когда бы то ни было существова-
существовала такая среда, где постоянно, во всех случаях жизни пользовались
старославянским языком. Старославянский язык употреблялся в
церкви, в науке, но не использовался постоянно и никогда не был
единственным языком даже у церковников. Наконец, предполо-
предположение, что у нас, хотя бы в эпоху Владимира, в Киеве жило очень
много болгарских священников, во-первых, не имеет достаточно
убедительной аргументации и потому не может считаться бесспор-
бесспорным, во-вторых, если бы даже на Руси жило много попов-болгар,
это, конечно, не создавало еще среды, т. е. не могло быть постоян-
постоянного общения на старославянском языке. Владея старославянским
языком, однако постоянно слыша вокруг себя живую русскую речь,
пользуясь русским языком во всех домашних, хозяйственных де-
делах, и даже в государственных, церковники, естественно, и в свои
сочинения, написанные по-старославянски, должны были вносить
какое-то количество русских слов, выражений, конструкций.
Посмотрим, в какой мере осуществлялось стремление говорить
и писать на чистом старославянском языке? Начнем с анализа со-
состава языка «Слова о законе и благодати» Илариона и «Похвалы
князю Владимиру».
138
В русской науке раньше всего стала известна в небольших из-
извлечениях именно «Похвала князю Владимиру». Ее опубликовал в
палеографических копиях (т. е. сделанных от руки копиях, стремя-
стремящихся точно передать облик рукописи), директор Петербургской
публичной библиотеки А. Н. Оленин в 1806 г. Он еще тогда не пред-
представлял себе, что это одно из самых замечательных произведений
древнерусской письменности; для него это был просто образец язы-
языка древнейшего времени.
В 1844 г. проф. А. В. Горский, известный знаток нашей древней
письменности, в «Прибавлениях к творениям святых отцов церкви»,
которые издавались Московской духовной академией, опубликовал
«Слово о законе и благодати» вместе с «Похвалой князю Владими-
Владимиру» по известным ему четырем спискам, причем в одном из них он
нашел наиболее полный текст (это был список XVI в.). Другие, бо-
более древние списки содержали лишь отрывки или неполный текст.
Горский впервые приписал это сочинение митрополиту Илариону.
В дальнейшем долго длились споры об авторе сочинения, а также о
том, одно ли это сочинение или два разных. Но в конце концов, вви-
ввиду того, что нашлись списки, где эти два сочинения помещены под
одним заголовком, а также ввиду того, что оба сочинения связаны
по теме, литературоведы окончательно пришли к единому мнению,
что перед нами один памятник, автором которого был митрополит
Иларион. Но я бы сказал, что дело не в том, что окончательно до-
доказано авторство Илариона. Нам довольно безразлично имя автора,
но совершенно ясно, что автором этого сочинения мог быть такой
человек, как Иларион, хотя, может быть, это и не Иларион.
Что значит «такой человек, как Иларион»? Иларион был первым
русским митрополитом. До него и после него митрополитами в Киеве
были греки, присылаемые из Константинополя. Об Иларионе из ле-
летописи и других упоминаний в разных житиях известно, что он был
человеком исключительной учености, что он был близок ко двору ки-
киевского князя Ярослава Мудрого, что он был его сторонником, защит-
защитником, принадлежал к тому кругу ученых людей, которыми окружил
себя Ярослав. Летопись сообщает, что на протяжении ряда лет эти
ученые люди создали множество книг, переводных и оригинальных,
способствовавших распространению на Руси христианства.
Один из лучших исследователей этого памятника, акад. И. Н. Жда-
Жданов, работавший во второй половине прошлого века, определяет
его назначение и содержание так: «Желание прославить настоящее
139
в прошедшем — вот существенный смысл попыток, к числу кото-
которых принадлежит и Похвала кагану Владимиру»1. Автор «Слова
о законе и благодати» был близким человеком Ярославу. Деятель-
Деятельность Ярослава вызывала его удивление, Ярослав казался ему рус-
русским Соломоном. Это произведение представляется нам попыткой
создать образ князя-просветителя и дать идеальную картину про-
просвещения Руси, попыткой, связанной не только с общей потребнос-
потребностью в новых идеалах, но и со стремлением книжных людей Яросла-
вова времени найти оправдание своей деятельности и деятельности
своего покровителя Ярослава. Их вдохновляла идея, что для ново-
нового (христианского) учения нужны новые народы. К таким народам
принадлежит и народ русский. Для первой половины XI в. (так как
«Слово...» было написано именно в 40-х годах XI в., не раньше и не
позже, судя по содержащимся в нем сведениям исторического по-
порядка) провозглашение таких идей, конечно, характеризует автора
как человека широкого исторического и научного кругозора, под-
подлинного патриота.
Для нас не безразличны и более частые споры исследователей о
том, является ли «Слово о законе и благодати» текстом поучения
(так сказать, памятником риторическим), записью ораторской речи
или же это писанный памятник, предназначенный для распростра-
распространения и чтения в копиях, а вовсе не для какой-то аудитории, не для
слушателей.
Большинство литературоведов считает, что перед нами именно
сочинение, которое могло быть, конечно, произнесено (это не ис-
исключается), но оно было написано и предназначалось не только для
слушателей, но и для читателей. Основываются тут прежде всего на
словах самого автора во вводной части — будем по традиции назы-
называть автора Иларионом. Нельзя предполагать, чтобы какой-нибудь
грек или болгарин мог написать такое патриотическое сочинение,
как «Слово о законе и благодати». Отсюда неоспоримо вытекает,
что автором был русский. Но русские авторы первой половины XI в.
нам достаточно известны. Это Иаков, который написал несколько
житий, до нас дошедших, и следовательно, доступных подробному
изучению; это монах Печерской обители Нестор; это Феодосии Пе-
черский, писавший несколько позже Илариона; это Лука Жидята,
1 Жданов И. Н. Слово о законе и благодати и Похвала кагану Владимиру. —
Соч., т. І.Спб., 1904, с. 46.
140
который в то же время жил в Новгороде. Все эти авторы писали
другим языком и стилем, и никому из них сочинение не могло при-
принадлежать. С другой стороны, в одном из древнейших сборников
«Слово...» помещено рядом с речью, произнесенной Иларионом
после его избрания митрополитом, и это представляется специа-
специалистам совершенно достаточным доводом для признания именно
Илариона автором «Слова...». Русский человек, близкий к Яросла-
Ярославу, хорошо знавший жизнь, дела, интересы и нужды Древней Руси,
отличавшийся исключительной начитанностью, — таким и пред-
представляется нам, по всем дошедшим сведениям, митрополит Илари-
он. Так как никто другой не может быть поставлен рядом с ним, то
остается вполне правдоподобным допущение авторства Илариона.
Так вот, Иларион в начальной части «Слова о законе и благода-
благодати» пишет: «Иже в ин?х книгахъ писано и вамъ в?домо, тии зд?
положити, то дръзости образъ есть и славохотию»1 — 'я не буду го-
говорить о том, что уже многими написано в известных вам книгах,
потому что в этом проявилось бы, с одной стороны, неуважение
к моим слушателям или читателям, а с другой стороны — пустое
тщеславие'. Уже этой фразы достаточно, чтобы оценить высоту пи-
писательских требований Илариона к себе и к другим, ибо и сейчас
очень многие книги представляют собой не что иное, как что в ин?х
книгахъ писано. И дальше: «Не къ нев?дущимъ бо пишетъ, но пре-
излиха насыщшемся сладости книжныя» — 'я пишу не для тех, кто
невежествен, а для тех, кто с избытком насытился сладостью книж-
книжной'. Здесь он говорит о себе пишет. Это достаточно ясно указыва-
указывает на то, что сочинение задумано для немногих, для высшего круга
киевского общества, для наиболее просвещенных и образованных
людей Ярославова времени.
Прежде чем рассматривать отдельные детали языка Илариона, я
приведу еще две цитаты, которые, как мне кажется, наиболее ясно
определяют замысел и основную идею этого сочинения.
«Похвалимъ же и мы, по сил? нашей, малыми похвалами — великаа
и дивнаа сътворшаго нашего учителя и наставника, великаго Кага-
Кагана нашея земля, Владимера, внука стараго Игоря, сына же славнаго
Святослава, иже, въ своа л?та владычьствующа, мужствомъ же и хра-
1 Здесь и далее цит. по кн.: Памятники духовной литературы времен вел. кня-
князя Ярослава 1-го (Прибавления к творениям св. отцов в русском переводе за
1844 г.), 4.2.
141
борством прослушя въ странахъ многахъ, и поб?дами и кр?постію
поминаются нын? и словутъ. Не въ худ? бо и не въ нев?доми земли
владычьствовашя, но въ Русской, яже в?дома и слышима есть вс?ми
конци земля». — 'Прославлю Владимира, внука первого Игоря, сына
прославленного Святослава, которые когда-то правили в Русской зем-
земле, мужеством и храбростью прославились во многих землях, а побе-
победы их и мужество славятся и ныне. Они государили не в какой-нибудь
плохонькой земле, а в русской, о которой знают и о которой слышат
во всех концах земли'.
Это одна тема, которой посвящена значительная часть сочине-
сочинения, — о могуществе и славе Русской земли. Другая тема уже бо-
более узкая: «Виждь же и градъ величьствомъ сіяющь, виждь церкви
цв?тущи, виждь христианство растуще, виждь градъ иконами свя-
тыихъ осв?щаемь блистающеся, и тиміаномъ объухаемь, и хвалами
и божественами п?нии святыими оглашаемь» — предметом вдохно-
вдохновения и гордости Илариона является принятие христианства: 'цер-
'церковь процветает; христианство распространяется; город, т. е. Киев,
блистает иконами, благоухает фимиамом и оглашается церковными
песнопениями'.
Даже из этих двух отрывков можно составить себе представле-
представление о том, что язык «Слова о законе и благодати» существенно от-
отличается от языка тех памятников, которые мы рассматривали до
сих пор, от памятников деловой письменности. Внимательно и не
раз перечитавши этот текст, я стремился извлечь из него какие-ни-
какие-нибудь отчетливые русизмы, и надо сказать, что, кроме слова каган,
неизвестного в старославянской письменности, причем слова по
происхождению тюркского (это титул Владимира, титул, который,
очевидно, носили киевские князья до принятия христианства), я
не нашел ни одного, чтобы сказать: «Вот слово, которое никогда не
встречается в старославянской письменности». Можно было бы
еще отметить эпитет старый («стараго Игоря»). В старославянском
старый означает, как и у нас сейчас, 'пожилой человек', и кроме того
'старший'. Но здесь старый Игорь — 'древний' или 'первый', а это
значение слова старый не старославянское, а русское.
Еще целый ряд слов, которые по первому впечатлению воспри-
воспринимаются как русские, на поверку оказываются широко употре-
употреблявшимися в старославянской письменности. Такими я считаю
слово послухъ, хорошо известное в нашей деловой письменности,
142
но достаточно часто встречающееся и в памятниках древнейшей
старославянской письменности, написанных в Болгарии и Сербии,
а также слова рушити; гробъ; отрясти; животъ — 'жизнь'; дер-
жати (держать веру) — 'быть приверженцем'; снимался (в смысле
'собираясь', что связано с существительным сънемъ — 'собрание',
что дало польское сейм; этот глагол, хотя широко известен всей де-
деловой русской письменности, но он встречается во многих нерус-
нерусских памятниках). Все это слова, которые столь же обычны, столь
же естественны в русском языке, как и в других славянских языках.
Специфически русского в этом ничего нет.
Я сказал, что характерным отличием старославянского языка IX
и X вв. было множество слов и выражений с отвлеченным значе-
значением. Найдем у Илариона несколько примеров вновь образуемых
абстрактных понятий, новых в русской письменности, и соответ-
соответствующих им обозначений, новых в русском языке.
Иларион употребляет несколько раз слово обновление и объ-
объясняет его в качестве синонима словом пакибытие. Это нас сразу
предостерегает от того понимания слова (мы к этому всегда склон-
склонны), к которому мы привыкли в современном языке. Сейчас значе-
значение слова обновление — 'переход от какого-то старого качества к
новому качеству, приобретение новых свойств'. Здесь же, как видим,
синоним пакибытие показывает, что под обновлением подразуме-
подразумевается переход во вторую, загробную жизнь, новую для человека
(пакибытие — 'вторая жизнь'). Представление о загробной жизни
в небесном царстве являлось новым для Руси, языческой Руси оно
было несвойственно. Термин пакибытие, по-видимому, созданный
в старославянской письменности, принят Иларионом. Но его это не
удовлетворяет. Дело не только в том, что загробная жизнь — это
вторая жизнь, а в том, что эта жизнь будет новой и лучшей. Поэто-
Поэтому для определения понятия пакибытие у него есть целый ряд опи-
описательных выражений: жизнь нетленная (букв, жизнь негниющая,
или не подверженная гниению), будущий век.
Несколько раз встречается выражение посети господь человече-
скаго рода. Оно нас как будто и не затрудняет, но я уверен, что никто
правильно бы мне его не истолковал и не нашел бы вполне адекват-
адекватного перевода. Наивно воспринимать это выражение вроде того, что
'пришел бог в гости к людям'. Для Илариона это значит, что бог сни-
снизошел с небес на землю и превратился в человека посредством чело-
человеческого рождения. Здесь иносказательным является слово посети
143
с новым, весьма широким значением (со словом род в сочетании ли
человеческий род или в другом сочетании; в конце концов, это не
так важно, потому что в 40-х годах XI в., а может быть, на два-три де-
десятилетия раньше, в сознание русских людей впервые стала входить
идея человечества в целом, идея человеческого рода). До этого сло-
слово род имело как раз значение изолирующее, выделительное, а здесь
оно приобретает значение самое широкое, почти безграничное.
Возьмем теперь небольшой отрывок из Илариона, где встре-
встречаются явления, не рассмотренные до сих пор: «Прис?тившу богу
челов?ческа естества, явишася уже безв?стная и утаенная, и родися
благодать и истина, а не законъ; сынъ, а не рабъ». Текст этот чрезвы-
чрезвычайно трудный именно потому, что при крайней сжатости, экономии
выражения он очень богат содержанием. Такие слова в сочинении
древнерусского писателя с абсолютной непреложностью доказыва-
доказывают, что за спиной его уже длительная традиция, потому что в этой
фразе как бы сконцентрирован целый ряд историко-философских
идей того времени. Попробуем это перевести. Когда бог воплотился
в человеческое естество (или явился человеком среди людей), тогда
обнаружилось и то, что было неизвестно, и то, что было от чело-
человечества утаено; появились благодать и истина вместо закона. Это
значит, что сущностью религии стал не закон, а благодать и истина,
свобода религиозных отношений человека и бога. В христианстве
человек стал сыном бога, а в древнееврейской религии был рабом
бога. Вот каков смысл этой фразы.
Связь языка сочинений Илариона с византийским литератур-
литературным языком проявляется в употреблении древнегреческих и древ-
древнееврейских слов, главным образом имен (евангелие, апостолъ, ар-
хангелъ, идолъ, Синаи, Агарь, Измаилъ, Сарра, Исаакъ). Можно го-
говорить и об элементах лексики древнерусского языка, появившихся
под влиянием языка византийской письменности.
Обилие сложных слов также отличает старославянский язык от
русского: предтеча, православный, правоверный, благоверный,
богословие, богородица, равнохристолюбец, равноочиститель,
тщеславие и т.д. Все эти слова (а некоторые из них остались в на-
нашем языке) созданы были в Х-ХІ вв. для перевода соответствую-
соответствующих греческих слов двойного состава.
Характерна для языка Илариона церковная лексика, связанная со
специфическими религиозными представлениями, скажем, спасе,
спасение, спасъ. В языческой религии славян отношение божества
144
к человеку сводилось либо к дарам, либо к казни. Теперь спасение —
это избавление от казни, от мучений, от наказаний за преступления
и грехи. Идея спасения появилась с христианством, и для ее выра-
выражения был создан целый комплекс слов.
Скрижаль — чужое слово, означает в народном языке южных
славян каменную плиту, каменную доску; в церковном языке это ка-
каменные доски, на которых были высечены Моисеевы законы. И от-
отсюда в христианской письменности возникло переносное значение
слова скрижаль — 'основы веры, основные догматы религии'.
Противоположение неба и земли, небесного и земного, вероятно,
существовало и в языческом представлении славян, но в христиан-
христианском употреблении это противопоставление принимает новый от-
оттенок: небесный — относящийся к загробной жизни; земной — от-
относящийся к реальной, нынешней человеческой жизни.
Слова добръ, доброта, сложная калька с греческого доброде-
добродетель в современном русском языке употребляются примерно в тех
же значениях, в каких они вошли в церковную письменность. Но
надо помнить, что в языческую пору эти слова имели совсем другие
значения. Добрый означало 'толстый, дородный, богатый'. Впер-
Впервые христианское учение придало этому слову значение моральное,
нравственное. Добрый в смысле 'сочувствующий, милостивый или
выдержанный, стойкий в своих нравственных принципах' — это
совсем новое значение слова добрый, возникшее в ІХ-Х вв.
Ст?нь — чужое слово, соответствующее примерно нашему тень.
Но употреблялось оно у Илариона, как и у других писателей того
времени, не в прямом, а почти исключительно в переносном значе-
значении. Надо сказать, что именно в письменности XIII и позднейших
веков, в силу создавшейся привычки устанавливать парные соот-
соответствия в русском и старославянском языках, слово ст?нь стали
употреблять как русское т?нь — 'место, не освещенное солнцем'
(например, у Даниила Заточника). Но у Илариона ст?нь употребля-
употребляется только иносказательно, в значении 'тьма язычества', т. е. время,
когда свет христианства еще не проник к какому-нибудь народу, в
какую-либо страну.
Слово тварь, как показывают наши памятники, было извест-
известно русскому языку до принятия христианства, оно значило 'наряд,
Убранство, украшение'. В старославянском языке тварь — 'создание,
творение', поэтому церковники говорят о милости божьей к твари,
0 великолепии твари, созданной богом, называют иногда одного
145
человека тварь божья. А в светских памятниках старшей поры мы
встречаем выражение привели коня в твари, т. е. в золоте. Оба зна-
значения существовали параллельно.
Идольский мракъ — тоже один из штампов церковной пись-
письменности, употреблявшийся не в прямом, а в переносном значении:
идол (слово греческое) — 'неверие, язычество'.
Домъ божий святыя премудрости — так называли соборы свя-
святой Софии, самые знаменитые, прославленные соборы, великие
памятники мирового зодчества. Такие соборы были и в Констан-
Константинополе, и в Киеве, и в Новгороде. Но, конечно, в буквальном зна-
значении такого выражения скрывается первоначальное конкретное
понимание, т. е. христиане в какую-то пору развития своей религии,
по-видимому, были убеждены, что церковь — дом, где живет бог.
Это пережиток язычества, когда в кумирне существовал кумир, в
реальность которого верили язычники. Такое представление было
перенесено и на христианский храм; но постепенно оно освобож-
освобождается от конкретности, и домъ божий уже не связывается с ве-
вещественным обитанием сверхъестественного существа в какой-то
постройке. Выражение становится опустошенной метафорой, но
остается надолго и прочно, так же как святая София (раньше под
святой премудростью подразумевалась именно святая София).
Разберем обращение к князю Владимиру спиши до общаго вс?мъ
въстаниа. Только христианство принесло идею, что смерть есть сон,
временное состояние до пробуждения, которое настанет при кончине
мира для умерших, когда все они встанут из своих могил. Это поня-
понятие здесь и выражено. Напрасно было бы искать следы такого выра-
выражения в каком-нибудь памятнике деловой письменности, их там нет.
Едва ли прочно вошло оно в обиход и в позднейшее время. Понятие
смерти-сна осталось сугубо христианско-богословским.
Новые своеобразные представления в церковной письменности
связывались не только с положениями чисто религиозными. Мы
имеем, конечно, какой-то запас представлений, заимствованных
христианством из средневековой схоластической науки, которые ха-
характеризуют христианскую письменность, христианских проповед-
проповедников. Скажем, в «Слове о законе и благодати» Илариона несколь-
несколько раз повторяются такие слова: «богъ заключи ложесна Саррина».
Здесь утверждается какая-то власть божества над способностью
производить детей. Выражения заключи ложесна, отключи ложес-
ложесна также характеризуют церковную письменность.
146
«Сътвори богъ гостивству велику и пиръ великъ тельцемъ упи-
таннымъ от в?ка, възлюбленныимъ сыномъ своим Иисусъ Хри-
стомъ». Здесь гостивству или гоститву объясняется рядом стоя-
стоящим пиръ великъ (синонимическое выражение). Этот термин взят
из обиходного языка, однако рядом читаем тельцемъ упитаннымъ
от в?ка, что сразу переводит выражение в план абстракции. Бог для
человечества устроил пир, заколов (или повелев заколоть) для уго-
угощения вместо теленка своего сына Иисуса Христа. Такие иноска-
иносказательные обороты и выражения приучали к отвлеченному мыш-
мышлению, освобождали от наивного представления об однозначности
слова или выражения.
«Радуйся и веселися, яко твое в?рное въсиание не исушено бысть
зноемъ нев?риа, нъ дождемъ божиа посп?шениа распложено бысть
многоплодн?» — вот еще один образ, взятый как будто из самой
обыденной жизни крестьянина-пахаря, но служащий для выраже-
выражения историко-философской концепции, потому что это завершаю-
завершающая формула всего сочинения Илариона. Смысл его такой: радуйся
и веселись, ибо твой посев новой религии не пропал в знойной пу-
пустыне неверия; твой посев дал множество плодов от дождя, каким
явилась помощь божья.
Нам теперь довольно трудно представить себе мышление и со-
сознание человека, который еще не привык к отвлеченным поняти-
понятиям, которому еще чуждо было сложное восприятие нескольких
смысловых планов. Конечно, сравнения, метафоры не появляются
только в древней письменности христианского периода, они встре-
встречаются и на более ранних этапах. Однако применение сравнений
и метафор не к явлениям обыденной жизни, не для обнаружения
какого-то подобия двух явлений, двух фактов конкретного опыта,
а для перехода от конкретного явления, опыта к философскому
обобщению — это новое в развитии мышления и потому находит
себе (с трудом, конечно, медленно и постепенно) новые средства
языкового выражения. Трудность доведения до сознания читате-
читателей и слушателей новых идей проявлялась в накоплении парных
обозначений, синонимических повторов, в плеонастическом стиле
Древней письменности. Но неверно называть его плеонастическим,
ибо плеоназмы — это излишние повторения, а здесь была насущ-
насущная необходимость повторения в двух-трех параллельных выраже-
выражениях, ибо идея была нова, сложна, не общедоступна, не общеиз-
общеизвестна.
147
Я уже говорил, что у Илариона рядом с выражением пос?ти богъ
челов?чьскаго рода читаем пос?ти людий своихъ, а рядом с буду-
будущим в?комъ он употребляет в?чьная жизнь или жизнь нетлен-
нетленная; рядом с идопьскимъ мракомъ — б?совское служение (бесами
называли языческих богов). Виждь чадо свое... виждь утробу свою,
виждь милааго своего — как будто полностью выражена мысль, но
рядом читаем: «не къ страннымъ, но къ насл?дникомъ небеснаго
царствиа». Речь идет не о реальном предмете, а о символе воплоще-
воплощения бога через человека.
Переходим к более дробным элементам. Мы должны отметить
чрезвычайное изобилие имен прилагательных в языке «Слова о за-
законе и благодати» Илариона и всей церковной письменности, по
сравнению с русской деловой письменностью. Известно, что при-
прилагательные — категория относительно молодая. Индоевропеисты-
компаративисты утверждали, что в индоевропейском праязыке ка-
категория прилагательных еще не отделилась от категории существи-
существительных. Оформление ее как особой грамматической категории от-
относили к истории отдельных индоевропейских языков. Не касаясь
вопроса о праязыке, следует сказать, что в истории каждого индо-
индоевропейского языка можно проследить своеобразные пути сложе-
сложения прилагательных. Так, относительно русского языка возможно
утверждать, что прилагательных древнейшего типа — качествен-
качественных — у нас очень мало. Подавляющее большинство прилагатель-
прилагательных — относительные, а для древнерусского языка характерна ка-
категория притяжательных прилагательных. В небольшом по объему
«Слове...» мы находим ряд притяжательных прилагательных, кото-
которые нашему языку несвойственны: труба Архангелова, племя Ав-
раамле; встречается немало прилагательных относительных с суф-
суффиксом -ьн-: безв?стьнъ, беспамятьнъ, божествьнъ, благодатьнъ
(благод?тьнъ), земльнъ, небесьнъ; есть прилагательные с суффик-
суффиксом -ьск-: архангельскъ, б?совьскъ, божьскъ и др.; в одном случае
встречается нечленное прилагательное: въ странахъ многахъ.
Склонение прилагательных у Илариона чрезвычайно архаично и
отнюдь не может быть названо русским. Он склоняет так: драгыимъ,
б?совьскыимъ, святыихъ, т. е. склоняет местоименные прилагатель-
прилагательные, как в самых древних старославянских памятниках письменно-
письменности — без слияния, без стяжения местоимения с прилагательным.
В именном склонении мы тоже имеем архаизмы. Все катего-
категории основ четко различаются: иотованные основы различаются от
148
нейотованных; согласные основы выдержаны строго, без какого
бы то ни было сближения с основами на і; широко употребляют-
употребляются звательный падеж, двойственное число — категории, которые
довольно рано исчезают из русского языка. Именительный падеж
множественного числа существительных среднего рода также упо-
употребляется для выражения отвлеченных понятий: безв?стьная же
и утаеннаа, великаа и дивьнаа. Абстракция получилась благодаря
этой форме именительного множественного, которая по происхож-
происхождению связана с собирательными именами существительными.
Союзы, частицы, предлоги своеобразно отличают язык «Слова
о законе и благодати» Илариона от языка «Русской правды» или
русских грамот. Иларион употребляет аще как союз условный, егда
как союз временной, себо как союз причинности, идеже как союз,
присоединяющий придаточные места, якоже как союз, применяе-
применяемый в сравнительных предложениях. Употребление частиц ли, или,
бо, убо также нерусское. Единственная русская частица, которую я
могу отметить, — это частица ти в смысле противительного союза
а: прежде ст?нь, ти потомъ истина.
Язык Илариона характеризует широкое применение инфини-
инфинитивных оборотов: «Богъ убо прежде в?къ изволи и умысли Сына
Своего въ миръ послати, и т?мъ благодати явитися». Инфинитив —
сказуемое и агенс (субъект действия) — выражается дательным па-
падежом. Эта конструкция широко применяется у Илариона. Нельзя
сказать, что она чужда нам, но все же в языке позднейшем и в языке
собственно русском она гораздо менее употребительна.
Страдательные конструкции, также мало употребительные в
русском языке, здесь встречаются на каждом шагу: «Христосъ сла-
вимъ бываетъ, а июдеи кленоми».
Конструкция «дательный самостоятельный», русское происхож-
происхождение которой совершенно невероятно, здесь представлена много
раз. Она стала весьма обычной и в языке нашей светской литера-
литературы, но не случайно ее полное исчезновение в послепетровскую
эпоху. Если добавить, что в народных говорах мы этой конструк-
конструкции не находим, то окончательно надо будет признать ее нерусской
по происхождению. Тут многих примеров не нужно: «По сихъ же
Уже стару сущу Аврааму и Сарр?, явися Богъ Аврааму, с?дящу ему
пРеДъ дверьми куща своеа».
Наконец, чрезвычайно широко употребляются причастия не
только в обороте «дательный самостоятельный», но и в оборотах
149
причастия согласованного, причастий определительных. Это опять-
таки черта, отличающая старославянский язык от древнерусского.
Местоимения в тексте употребляются старославянские, фоне-
фонетика также явно старославянская: езеро, раба, рабичищь, пре-
пущаеть, мракомъ, послежде, прежде, златомъ, сребромъ и т.д.
В любом разделе — в фонетике, морфологии, словообразовании,
синтаксисе — везде у Илариона мы имеем не русские, а старосла-
старославянские формы и элементы. Не может быть сомнений, что это язык
не русский. Иларион — один из лучших знатоков старославянского
языка — чаще всего пользовался старославянским языком1.
Я сказал, что митрополит Иларион принадлежал к тем немногим
писателям Киевской Руси, которые почти безупречно овладели ста-
старославянским языком, и потому ему удалось выдержать в «Слове
о законе и благодати» от начала до конца высокий торжественный
строй старославянского языка. Почти невозможно отметить какие
бы то ни было нарушения старославянской нормы, допустимо гово-
говорить только о предпочтении в некоторых случаях того из двух воз-
возможных вариантов (словарных, грамматических), какой является
общим древнерусскому и старославянскому языкам, о стремлении,
следовательно, избегать всяких славянизмов, противопоставляе-
противопоставляемых русским словам. Скажем, форма перфекта в старославянском
языке могла употребляться всегда со связкой, во всех лицах, а в 3-м
лице могла употребляться без связки. Для русского языка началь-
начального периода письменности употребление перфекта без связки в
3-м лице было уже нормой, об этом свидетельствуют все памятники
деловой литературы. У Илариона мы имеем формы перфекта без
связки C-е лицо): «Градъ твой Киевъ величьствомъ яко в?нцемъ
обложилъ, предалъ люди твоя и градъ Свят?и всеславн?и». Но во
1 Мнение о безукоризненном старославянском языке в произведениях митро-
митрополита Илариона, разделявшееся всеми исследователями вплоть до 60-х годов
нашего века, было дополнено работами Н. Н. Розова, впервые опубликовавше-
опубликовавшего текст «Слова о законе и благодати» по подлинным древним спискам XV в.
[«Slavia», 1963, т. 32, вып. 2; см.: Розов Н. Н. Из истории лингвистических публи-
публикаций литературных памятников XI в. (издание А. В. Горским «Слова о законе и
благодати»). — В кн.: Вопросы теории и истории языка. Л., 1963]. Б. А. Ларину
текст произведений Илариона был известен лишь по изданию Горского, который
сознательно исправлял язык списков памятника, приноравливая его к нормам
церковнославянского языка, общепринятого в синодальный период истории рус-
русской церкви. Прим. ред.
150
2-м лице регулярно имеем связку: яко утаилъ еси... открылъ еси;
не вид?лъ еси... не ходилъ еси; н?си умерлъ и др.
В некоторых поздних памятниках старославянского языка встре-
встречается контаминированная форма аориста 3-го лица единственного
числа (и множественного числа), где первоначальная форма ослож-
осложнена окончанием настоящего времени -ть. Такие формы для русско-
русского языка древнейшей поры были характерными, нормальными, во
всяком случае, они встречаются в русских памятниках очень часто, в
старославянских — крайне редко. У Илариона мы находим приять,
объять и начать. Все другие (их несколько десятков) строго выдер-
выдержаны в первоначальном виде: посети, сътвори, успе, съпасе, роди
и т. д. Формы имперфекта в архаическом старославянском языке упо-
употреблялись с двойными гласными. В этом сквозила еще достаточно
отчетливо первоначальная сложная форма имперфекта из основы и
вспомогательного глагола: б?аше, бывааху и т. д. Формы имперфек-
имперфекта с удлинением гласного встречаются у Илариона примерно в двух
случаях из трех, а один из трех уже имеет русскую форму, т. е. стя-
женную, с одним гласным: привождааше, дояашеся, но раждаше.
В отношении использования причастий язык Илариона надо ре-
решительно отнести к старославянскому типу, потому что причастия
употребляются чрезвычайно часто, почти в каждом периоде. Встре-
Встречаются все четыре формы причастия (две формы действительного и
две формы страдательного залога), соблюдается их строгая семан-
семантическая дифференциация, ясно ощущаются оттенки значения при-
причастия. Скажем, причастие страдательного залога с суффиксом -м-
обозначало не пассивный признак действия, приписанный предмету,
а потенциальный, возможный. Во фразе «И яко не явима, но утаена
и на конець в?ка хотяща явитися» отчетливо выступает эта древней-
древнейшая форма образования на -м: не явима не потому, что нельзя было
этого обнаружить, а потому, что предстояло еще обнаружиться. Не
явима в смысле 'лишена возможности проявиться' есть древнейшее
значение образования на -м. Позднейшее значение явимыи — 'тот,
кто стал явным для кого-нибудь'; этого значения здесь нет, но есть
образование с новым значением 'одержимый, т. е. которого держат'.
Довольно широкое употребление причастий отличает язык
«Слова о законе и благодати» от языка многих других памятников.
Приведу хотя бы по одному-два примера на каждую категорию. Мы
Уже находили страдательные причастия настоящего времени, теперь
Укажем страдательные причастия прошедшего времени: узаконен-
151
ный, утаенный, спасенный, възлюбленный. Особенно часты при-
причастия действительного залога настоящего времени: възводя, въхо-
дя, слушая, ожидая, не рушаща, утверждающа, владычаствующа.
И довольно редки причастия действительного залога прошедшего
времени: не болевши, наводнився, покрывъ, съзъвавъ и т.д. На
это следует обратить внимание вот почему. Реже всего в русских
текстах встречаются именно причастия настоящего времени дей-
действительного залога. Они, как известно, функционально заменены
тем, что мы называем деепричастием, неизменяемой наречной фор-
формой, которую генетически не совсем убедительно связывают с при-
причастием. Каково бы ни было отношение деепричастия к причастию,
важно, что в русских текстах вместо причастия действительного за-
залога настоящего времени употребляется деепричастие. У Илариона
нельзя указать случаев такой замены. С другой стороны, причастия
прошедшего времени (типа покрывъ) в русских текстах чрезвычай-
чрезвычайно широко употребляются, а у Илариона они встречаются редко.
Итак, заключая, можно сказать, что в «Слове о законе и благо-
благодати» митрополита Илариона нет таких русских грамматических и
словарных элементов, которые чужды были языку старославянско-
старославянскому, Иларион чрезвычайно скупо и редко употребляет даже те эле-
элементы, которые были общи двум языкам.
Совсем другую картину мы увидим в составе языка «Слова о
вере латинской» Феодосия Печерского и в «Житии Феодосия Пе-
черского», которое, по преданию, написано Нестором, монахом Пе-
Печерского монастыря. В «Слове...» Феодосия Печерского встречается
параллельное употребление русских и старославянских элементов.
Наряду с такими отчетливыми фонетическими славянизмами, как
единъ, ясти, азъ, брашно, употреблена приставка пр?-, а не рус-
русская приставка пере-; рядом с этим мы имеем робъ, а не рабъ, т. е.
русский вариант с о, роженъ (не с жд), полногласные формы го-
лодьна, молоко, к тоб? (не теб?). Это в торжественном поучении
на богословскую тему!
Из русской лексики иногда составлены целые предложения:
«Своихъ же дъчереи не даяти за н?, ни поимати у нихъ, не братати-
ся с ними, ни поклонитися, ни ц?ловати его, ни с нимъ въ одиномъ
съсуд? ясти, ни пити, ни борошна их примата»1; «Ядять съ пьсы и съ
1 Цит. по кн.: Еремин И. П. Литературное наследие Феодосия Печерского. —
ТОДРЛ, 1947, т. 5.
152
кошьками, пьють бо свой с?чь и ядять жълвы, и дик?и кони, и ось-
лы, и удавленину, и мертвьчину, и медв?дину, и бобровину и хвостъ
бобровый ядять въ гов?нье». Тут, может быть, много полемическо-
полемического задора и преувеличения, но как раз в пылу полемики Феодосии
Печерский забыл о старославянском и заговорил на русском языке.
Но рядом с этим мы имеем и такую отчетливо старославянскую
лексику, как мощей, глаголють, правов?рьныи и др. «Слово о вере
латинской» очень короткое, поэтому материала мало, но и то, что
я привел, показывает, что его автор — человек, который очень хо-
хочет говорить по-старославянски, но это ему не всегда удается, и его
язык надо характеризовать именно как смешанный, параллельно и
равноправно использующий традиции и русского, и старославян-
старославянского языков.
«Житие Феодосия Печерского» — один из самых замечательных
повествовательных памятников церковной литературы старшего
периода. Я всем рекомендую его прочесть, но, к сожалению, это не
так просто сделать. Это любопытнейший памятник, содержащий
богатейшие бытовые картины, очень интересный по языку и, по-
пожалуй, несравнимый ни с каким другим житием, вплоть до житий
XVII в., где так же много черт реальной жизни и так же своеобра-
своеобразен повествовательный язык. Здесь примерно так же, как и в по-
поучении Феодосия Печерского, проявляется двойственность языка:
рядом с вратарь, врата встречаем ворота; наряду с неполноглас-
неполногласными формами время, брань — пороздень, наряду с хощем, аще,
нощьныи — хочет, а более обычна замена славянского жд на ж:
одежу — одежду, осуженъ — осужденъ. Своеобразно наречие бла-
же в смысле 'лучше', не встречаемое больше нигде и характерное
для языка этого памятника именно потому, что слова такого нет ни
в старославянском, ни в русском языке, автор образует его сам.
В грамматическом строе «Жития Феодосия Печерского» мы ви-
видим также архаические старославянские формы склонения прилага-
прилагательных: недостоинааго, святыимъ, преподобнааго, чьрьньчьску-
му, стольнааго и т.д. Рядом с этим широко употребляются двой-
двойственное число: о чюдесьхъ святою и блаженою страстотрыіьцю1
и звательный падеж, что также характеризует старославянский
язык прежде всего, но имеет некоторую опору в древнейшем типе
Русского языка.
1 Цит. по кн.: Успенский сборник XII—XIII вв. М., 1899.
153
В глагольных формах распространен архаический имперфект с
удлиненным гласным: любляаше, посылааше, б?аше, послушааше.
Но здесь уже пропорция такая — 1/3 архаических форм и 2/3 форм,
подобных русским, т. е. кратких: подобаше, постяше, хотяше, хо-
жаше, приближашеся.
Форма аориста в «Житии Феодосия Печерского» является
основной формой прошедшего времени, перфект крайне редок, им-
имперфект встречается вдвое реже, чем аорист. В архаической форме
встречается имперфект с окончанием настоящего времени на -ть:
поклоняхуть, пов?дахуть. Характерно, что в некоторых формах
имперфекта русское ж вместо жд сочетается со старославянской
долгой гласной: хожааше.
Глагол ?хати в старославянском языке употребляется в таком же
значении, в каком и мы сейчас его употребляем — 'передвигаться
на возу, телеге' (в старославянском этот глагол звучал мхати, в сло-
словинском и сейчас он звучит jahati). В «Житии Феодосия Печерско-
Печерского» Нестор часто употребляет форму ?хати, причем в значении, не
свойственном старославянскому, а в смысле 'ехать верхом на коне'.
Но это значение характерно для феодальной Руси: феодал (если он
еще жив-здоров) мог передвигаться только верхом на коне: «азъ ти
лягу на воз?, ты же могыи на кони ?хати».
Причастие в «Житии Феодосия Печерского» встречается только
действительного залога, причем преобладают причастия прошедше-
прошедшего времени. В отличие от «Слова о законе и благодати» Илариона,
страдательных причастий здесь совсем нет, действительное прича-
причастие настоящего времени крайне редко, причем в одном случае мож-
можно ясно говорить, что русское деепричастие автор подменил старо-
старославянской формой. Рассмотрим несколько случаев употребления
причастия прошедшего времени: «тъгда изникъ вид?тъ и познавъ
князя его суща и въ страс? бывъ не отъврьзе вратъ». Характерно, что
причастие прошедшего времени употребляется здесь в качестве ска-
сказуемого и соединяется с личной формой глагола союзом и. И только
последний глагол во фразе — личная форма аориста. Или: «И егда же
въздр?машеся тъгда же със?дъ текъ идяаше въскраи коня» — 'когда
его одолевала дрема (Феодосии ехал верхом), тогда он слезал с коня
и быстро шел, чтобы разогнать сон'. Этот период выражен двумя им-
имперфектами и двумя причастиями. Таких примеров можно привести
много: «И издалеча познавъше блаженааго, и със?дъше съ конь по-
кланяяхуся убо блаженууму оцю нашему Феодосию»; «Разгн?ва ся
154
з?ло и яко львъ рикнувъ на правьдьнааго» (рикнувъ равноправно,
как выражение сказуемого, с формой аориста) и т. д.
В синтаксисе надо отметить ряд нормальных конструкций ста-
старославянского происхождения, прежде всего «дательный самосто-
самостоятельный»: «яко да полудьнию сущю, почиють братия нощьныихъ
ради молитвъ» — 'когда стоит полдень, монах в монастыре отдыха-
отдыхает'. Однако мы имеем очень мало этих конструкций в тексте «Жития
Феодосия Печерского».
Сложные предложения образуются обычно со старославян-
старославянскими союзами: «Р?хъ ти повел?но ми есть отъ игумена. Яко аще
и князь придеть, не отврьзи вратъ». Яко, аще — союзы нерусские,
якоже в значении 'чтобы' — союз русский, а не старославянский.
Русский союз ти встречается в тексте несколько раз. Во фразе дон-
деже трудяаше ся ти тако пакы на конь въсядяше союз ти тако
употреблен в значении 'потом'. И еще: «И оттол? аще коли приста-
вяше тыя играти, ти слышаше блаженаго пришьдши, повел?вааше
т?м пр?стати» — 'если князь звал своих скоморохов для развлече-
развлечения, то приказывал прекратить игру, чуть только услышит, что при-
пришел Феодосии' (в конструкцию целиком старославянскую вставле-
вставлено одно предложение с русским союзом ти).
Однако русская основа языка автора «Жития Феодосия Печерско-
Печерского» чувствуется, например, тогда, когда он употребляет местоимение
в значении члена в постпозитивном положении без всякой надобно-
надобности: «и причастися брашьна того, испълнь суша кръви и убийства).
Здесь местоимение как бы утрачивает свое указательное значение и
употребляется именно как член, что было свойственно древнерус-
древнерусским говорам и кое-где сохранилось до сих пор, особенно на севере.
В лексике мы имеем такую же пеструю картину, такое же че-
чередование фонда старославянского с русским запасом словаря:
обаче — 'так как', з?ло — 'очень', сице — 'таким образом', тщание,
воздержание; сложные слова: славословие, преблаженый, пре-
преподобный; характерное для старославянского, нерусское по про-
происхождению слово епистолия (вместо послание). И рядом с этим
Немало русских слов, которые особенно заметны в старославянских
конструкциях: уже зорямъ въсходящемъ — тут зоря в значении
'звезда' — слово русское; еще же и кунами тому давъ — здесь куна-
кунами в смысле 'деньгами'. При обычном старославянском убийцы мы
встречаем убоиници. Русскими по происхождению являются сло-
слова поточение — «Промчеся в?сть еже на поточение сужену быти
155
блаженому» — 'пронесся слух о том, что князь собирается сослать
Феодосия' — и заточение: «Се бо глаголаху на заточение хочеть тя
посълати». Встречаются русские термины и формы на воз?, допро-
вадити до монастыря, орудие в значении 'дело'.
Как видим, русские элементы составляют все же вкрапления,
значительно меньшую долю в составе языка, чем старославянские
элементы. Однако соотношение элементов и характер их включе-
включения совсем не тот, что в языке Илариона. Здесь русская речь явля-
является для автора равноправной основой, наряду со старославянской.
Автор именно чередует их в свободных сочетаниях, не стремясь к
изысканной чистоте старославянского строя. И надо думать, что
именно такой способ построения речи, свободное широкое поль-
пользование и русскими, и старославянскими элементами и было наи-
наиболее обычным в Х-ХІ вв.
«Житие Феодосия Печерского» написано, по-видимому, в конце
XI в. Едва ли допустимо предположение, что разница в характере
языка обусловлена временем, тем, что Иларион писал в 30-40-х го-
годах XI в., а Нестор — в 70-80-х годах, так как мы встретим и в позд-
позднейшей письменности, даже в специальной церковной письменно-
письменности, такое же использование старославянских и русских элементов.
Но из двух возможных вариантов — строгого разграничения двух
языковых традиций или их сочетания — типичным вариантом надо
считать второй.
В «Повести временных лет» под 1068 г. помещено поучение, ко-
которое потом переписывалось в различных сборниках. Это показы-
показывает, что оно было популярным, признавалось образцом для про-
проповедников. Поучение присоединено к следующему летописному
сообщению:
«Придоша иноплеменьници на Русьску землю, половьци мнози. Из-
яславъ же, и Святославъ и Всеволодъ изидоша противу имъ на Л?то и
бывши нощи, подъидоша противу соб?. Гр?хъ же нашихъ ради пусти
богъ на ны поганыя, и поб?гоша русьскыи князи, и поб?диша половь-
половьци»1.
По поводу этого сообщения о столь позорном событии в исто-
истории русской и помещено большое «Слово о нашествии иноплемен-
1 Цит. по кн.: Повесть временных лет. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц, ч. 1·
М. —Л., 1950.
156
ников» (будем его условно так обозначать). Проповедь эту долго
приписывали Феодосию Печерскому, так как он был не только глав-
главным обличителем князей Изяслава, Святослава и Всеволода, но и
высшим церковным авторитетом своей эпохи. Однако тщательное
изучение языка этой проповеди и сравнение ее с поучениями Фе-
Феодосия Печерского заставили крупнейших специалистов, прежде
всего акад. Н. К. Никольского1, отказаться от этого господствовав-
господствовавшего мнения и признать, что «Слово...» написал кто-то другой, но
тоже выдающийся русский проповедник.
Язык «Слова о нашествии иноплеменников» представляет боль-
большой интерес. Специалисты-литературоведы, знатоки церковной
письменности — уже доказали, что оно не пришло откуда-нибудь из
болгарских или сербских духовных центров. Подтверждение этому
мы находим и при анализе языка. Но для нас важно, что популяр-
популярное сочинение неизвестного автора являлось одним из типичных
образцов употребления церковнославянского языка на Руси.
Написано оно, очевидно, около 1068 г., хотя вполне возможно,
что и несколько позже. Здесь мы имеем большую выдержанность
внешнего облика старославянских норм: почти нет случаев полно-
полногласия, а всегда гладомь, мразомь, на здравие, глав?; кроме того,
мы встречаем единъ, единьць, приставки раз-, а не роз-, и пре-, а
не пере-, но никогда не встречаем русского ч, а всегда щ: хощеть,
аще, усрящетъ.
Надо сказать, что автор очень тонко чувствует звуковую сторону
слова, в совершенстве владеет аллитерацией: «Да, аще ли покаявше-
ся будемъ... вс?хъ гр?хъ прощени будемъ» — вся фраза звучит как
стихотворная речь. Или еще: «Ово ли мразомь плоды узнобляя и
землю зноемь томя наших ради злобъ». Я остановился на этих при-
примерах, чтобы показать, что автор проповеди — незаурядный мастер
слова.
Характерной для грамматического строя языка этого автора яв-
является глагольная форма. Он употребляет предпочтительно глаго-
глаголы, обозначающие длительное действие. И это преобладание произ-
производных видовых форм отличает письменную литературную речь от
Живой разговорной, где как раз более обычны простые глаголы. Так,
здесь употребляются глагол подвизати (а не подвигнути), възвра-
Щатися (а не възвратитися), лишающеся (а не лишивъшеся),
омывати (а не омыти), уклоняющее» (а не уютонивъшеся) и т. п.
Для чего понадобилось такое, может быть, даже утомительное для
157
читателей и слушателей, накопление форм многократного вида? Это
соответствует общему замыслу автора проповеди, в которой гово-
говорится о бедствиях, постигающих отступников от веры. И всегда так
будет, если они не исправятся, услышав призывы проповедников.
Так же как в рассмотренных ранее памятниках, наряду с аори-
аористом здесь широко употребляется имперфект. Встречаются слож-
сложные и, видимо, редкие, вовсе не типичные глагольные образования:
например, аще ли покаявшеся будемъ, т.е. сочетание причастия
прошедшего времени с глаголом будетъ (в значении условного на-
наклонения). Рядом с обычным сложным будущим, которое в русском
языке образовывалось, по-видимому, чаще всего с вспомогатель-
вспомогательным глаголом начну: «Яко упихати начнуть другъ друга»; здесь мы
имеем старославянскую форму с глаголом им?ти, имати: не имуть
изнемощи — в смысле 'не изнемогут'. Чаще, чем в деловых памят-
памятниках, употребляются беспредложные конструкции; так, конструк-
конструкция прил?пимся господи боз? нашемъ считается исключительно
редкой, но она, оказывается, все же встречается в проповедниче-
проповеднической литературе.
Сложные предложения образуются, с одной стороны, с помо-
помощью нерусских союзов и посредством изобильных причастных
оборотов — с другой. Оборот «дательный самостоятельный» срав-
сравнительно мало употребляется, как и в «Житии Феодосия Печер-
ского»: «И тако окруженымъ имъ въспомянутся къ богу; земли же
согр?шивши котор?и любо» — во всем поучении только два случая.
Но, как далее увидим, другие причастные обороты используются для
построения сложного предложения очень часто: «Буду св?д?тель
скоръ на противныя, и на прелюбод?ица, и на клянущаяся именемь
моимъ во лжю, и на лишающая мьзды насильника, насильствующая
сирот? и вдовици, и на уклоняющая судъ кривъ». Длинный период
обычно весь построен на причастных сказуемых, причастных обо-
оборотах: «Градъ въ дождя м?сто пуская ово ли мразомъ плоды узно-
бляя и землю зноемъ томя» — здесь три причастных оборота.
Но причастные конструкции не единственный тип образования
сложных предложений. Расчленение сложного предложения по-
посредством союзных конструкций, выделенных союзами, также до-
достаточно широко представлено: «Разум?хъ, рече, яко жестокъ еси,
и шия жел?зная твоя, того ради удержахъ от васъ дождь, пред?лъ
единъ одождихъ, а другаго не одождихъ, исше» — здесь три пред-
предложения, из которых два придаточных введены посредством союза
158
и слов того ради. Егда — тоже старославянский союз: «Будеть
бо, рече, егда призовете мя, азъ же послушаю васъ».
«И въздам вамъ за л?та, яже пояша прузи, и хрустове, и гусвници, сила
моя великая, юже послахъ на вы. Друзии же и закыханью в?рують,
еже бываеть на здравье глав?. Но сими дьяволъ лстить и другими нра-
нравы всячьскыми превабяя ны от бога, трубами и скоморохы, гусльми и
русальи». — 'Я вознагражу вас за те годы, в которые саранча, хрущи,
гусеницы пожрали весь урожай, все это великое множество, которое
я послал на вас. А другие среди вас верят в магическую силу чиха-
чиханья, а оно бывает только для здоровья голове. Но этими суевериями
дьявол обманывает нас так же, как и другими способами, например,
игрой на трубах, свирели, гуслях и русальским обрядом'.
Здесь сочетание союзных придаточных с причастными оборота-
оборотами дает длинный период из пяти предложений.
Характерно для языка «Слова о нашествии иноплеменников»
использование антитезы как стилистического и вместе с тем син-
синтаксического приема. С одной стороны, эта склонность к контраст-
контрастному противопоставлению проявляется в подборе слов противо-
противоположного значения, антонимов, например: (бог) «не хощеть зла
челов?комъ, но блага; ово ли мразомь плоды узнобляя, а землю зно-
емь томя» и др.
Но еще чаще это развернутое противопоставление выражается в
противопоставительных конструкциях:
«Сего ради винограды ваш? и смоковье ваше, нивы и дубравы ваша
истрохъ, глаголеть господь, а злобъ вашихъ не могохъ истрети». —
'Я уничтожил ваши сады, ваши фиговые пальмы, ваши дубравы и
нивы, но я не мог сокрушить ваше зло'.
«Усты же чтутъ мя, а сердце ихъ далече отстоить мене». — 'Словами
прославляют и чтут меня, а сердце их враждебно мне'.
«Будеть бо, рече, егда призовете мя, азъ же не послушаю васъ. Взищете
мене зли, и не обрящете, не всхотъша бо ходити по путемъ моимъ». —
'Когда вы меня будете призывать, я не ослушаюсь вас, когда вы будете
меня искать, вы нигде меня не найдете'.
«Не словомь нарицяюшеся хрестьяни, а поганьскы живуще. Се бо не
погански ли живемъ». — 'Называете себя христианами, а живете, как
язычники. Разве это не язычники?'
159
И дальше приводятся примеры о вере в магическое значение
встречи: «...Аще уср?сти в?рующе: аще 6о кто устрящетъ черно-
черноризца, то въвращаеться, ли единьць, ли свинью. Видимъ бо игрища
утолочена, и людии множества на нихъ; яко упихати начнуть другъ
друга, позоры д?юще от б?са замышленного д?ла, а церкви стоять».
Такое развернутое выражение противопоставления — прием, кото-
который усвоен на основе тщательного изучения византийской и старо-
старославянской письменности,— широко применяется русским автором
в его оригинальном сочинении.
Сложная лексика этого памятника в основном нерусская. Одна-
Однако здесь нет такой выдержанности и чистоты старославянской лек-
лексической системы, как у Илариона. Прежде всего отметим книжные
сложные слова: братоненавид?нье, вседержитель, черноризца,
прелюбод?ица — 'развратник, нарушитель норм брака'. В тексте
встречается, например, слово виноградъ: в древнерусском языке
оно обозначало фруктовый, плодовый сад; в XI в. таких садов у нас
почти не было, их только начинали разводить возле крупнейших
монастырей приезжие греки и болгары, но в проповеди говорится
о винограде, смоковницах, фиговых пальмах. Этого не могло быть
на Руси. Более достоверны нивы и дубравы, что характеризует
русский пейзаж и народное хозяйство. В проповеди упоминается
также гибель урожая, который был съеден саранчой: «яже пояша
прузи, и хрустове, и гус?ниця». Но едва ли речь идет о действитель-
действительном нашествии саранчи. Скорее всего, здесь литературный шаблон,
заимствованный из старославянских памятников. На это указывает
и дальнейший текст, где говорится о майских жуках (хрустове) и
гусеницах, т.е. о вредителях плодовых деревьев и полей, хорошо из-
известных на Руси.
Некоторые наиболее чуждые и мало известные старославянские
слова переписчик заменил (пояснил) более знакомыми и привыч-
привычными русскими словами; например, после прузи стоит хрустове и
гус?ниця.
Отметим ряд слов и выражений, имеющих переносное значе-
значение; но они были доступны церковнику или просвещенному при-
приверженцу православной церкви, но не очень понятны только что
обращенному язычнику, мало образованному человеку. Например,
такое выражение, как не насытитеся злобъ вашихъ, что можно
перевести 'не знаете меры своим преступлениям', или уклонисте-
ся от пути моего — 'нарушили законы божеские, церковные' (это
160
обычный библейский образ, повторяемый множеством проповед-
проповедников), или акы свинья в кал? гр?ховных присно каяяющеся, и
тако пребываетъ.
Возьмем хляби — слово довольно загадочного происхождения, с
двояким переводом. С одной стороны, хляби — 'водопад', но фраза
разверзу вамъ хляби небесные значит 'нашлю на вас дожди про-
проливные'. Однако более верно считать первичным значением слова
хляби — 'створка двери, шлюза'. Поэтому приведенное выражение
означало 'открою двери (ворота) и впущу бездну воды, которая за-
заперта за воротами'. Этот образ, когда-то весьма конкретный для
болгар, для русских был метафорой с неясным значением. О том,
что хляби первоначально означало 'шлюз', свидетельствует и вы-
выражение прольются точила винная и масльная — 'приспособле-
'приспособление будет выдавливать масло из олив и вино из винограда'. Но это
выражение понимается не буквально, а как 'начнутся пиры после
сбора урожая'. Здесь отчетливо выступает новое, условное, пере-
переносное значение, которое заслоняет первоначальное именно в силу
того, что состав выражения на чужом языке не был отчетливо по-
понят книжниками.
Характеризует «Слово о нашествии иноплеменников» и широ-
широкое употребление абстрактной лексики, однако не в такой мере, как
в проповеди Илариона. Обличительное «Слово...» должно было рас-
раскрыть отступления от мелочных, весьма подробных регламентов,
которые установила церковь для повышения нравственности лю-
людей. В этом поучении почти не упоминаются сами грехи, чем обыч-
обычно охотно занимаются проповедники, а повторяется несколько раз
одна и та же общая формула и на уклоняющая судъ крив?, т. е. тех,
кто заставляет судью покривить душой, вынести неправильный
приговор. Формулировка весьма расплывчатая и обобщенная.
Наконец, русская лексика. Я уже сказал, что она вкраплена чрез-
чрезвычайно скупо: скоморохи, гусли, русали отражают древнерус-
древнерусский быт, хотя последнее слово пришло к нам из старославянского
языка. Так, в предложении «Казнить ли богъ смертью... ведромь ли
гус?ницею, ли ин?ми казньми» рядом с русским вёдро — 'длитель-
'длительная засуха' стоит старославянское зной. В одной фразе с русским
хрустове — 'майские жуки', игрища — 'место, где происходят на-
народные игры', утолочено — 'вытоптано, гладко, как ток на гумне',
употреблено яко упихати начнуть другь друга. Кроме «Слова о
нашествии иноплеменников», упихати нигде не встречается (неко-
161
торые переписчики заменили упихати вариантом пхати). Очень ха-
характерно место, посвященное встрече: «Аще бо кто усрящеть черно-
черноризца, то възвращаеться, ли единець, ли свинью; уср?сти в?рующе»
(веруя в сречу) — опять русское слово; тут ч, а не щ. Перевод «По-
«Повести временных лет» Д. С. Лихачева и Б. А. Романова в общем до-
довольно хороший, но не лишенный недостатков. Не говоря о том,
что стиль его тяжелый, архаизированный, местами искусственный,
в отдельных местах перевод просто неверен. Здесь место о встрече
с монахом переведено так: 'ведь если кто встретит черноризца, то
возвращается домой, также встретив отшельника или свинью, —
разве это не по-поганому?' Тогда как единець — 'дикий кабан'. Про-
Проповедник говорил: 'вы так же боитесь монаха, как дикого кабана', а
переводчик смысла не понял. В слове единець русское о заменено
на е, т.е. фонетически оно оформлено как славянизм, а слово это
славянскому языку неизвестно.
Из слов, которые употреблялись параллельно и в русском, и в
старославянском языках, но которые все же надо скорее признать
русскими, мы выделим гумно. Весь оборот и напоянятся гумна
ваша пшениц?, надо считать отражением живой русской речи. На-
Наконец, последнее слово, на анализе которого я остановлюсь, — оби-
обиловать. Здесь тоже переводчик «Повести временных лет» недоста-
недостаточно внимательно или недостаточно удачно передал текст «...дон-
деже все обилують вамъ и не имуть изнемощи виногради ваши ни
нивы» — 'после долгого бездождья я открою вам хлябы небесные, и
тогда вы получите богатый урожай на своих нивах и в своих садах'.
Переводчик это обиловати не заметил и перевел: 'и разверзу вам
хляби небесные и отвращу от вас гнев мой, пока не будет у вас всего
в изобилии, и никогда не истощатся ни сады ваши, ни нивы'. Обило-
Обиловати — старославянское слово, действительно означающее 'иметь
всего вдосталь'. Но в древнерусском языке обиловати (от обилие)
означало 'урожай'.' В тексте речь идет не о богатстве вообще, не об
изобилии всего, а о сельскохозяйственном урожае. Так и надо было
перевести этот, несомненно, русский элемент лексики.
Последний памятник проповеднической литературы, которым
мы займемся, — это «Поучение» Серапиона Владимирского. Оно
относится уже к концу XIII в. (все памятники, которые мы рас-
рассматривали до сих пор, относятся к XI в.). Нас будут интересовать
здесь два вопроса: можно ли отметить какие-нибудь существенные
отличия в составе церковного литературного языка в конце XIII в.
162
от языка XI в. и можно ли говорить, как утверждали некоторые ис-
исследователи, что церковный язык непрестанно менялся в сторону
сближения с русским, утрачивая свои старославянские традиции
(как выразился акад. В. М. Истрин, «литературный язык, выросши
на почве старого, болгарского языка, все более и более русел»1).
Прежде чем рассмотреть особенности языка «Поучения» Сера-
пиона Владимирского, я напомню, кто такой Серапион и зачем он
написал свое «Поучение». Серапион был поставлен епископом во
Владимире в 1274 г., а в 1275 г. он умер. Поучения Серапиона были
направлены против феодального распада, против розни и вражды
между русскими князьями; он ратовал за объединение русских кня-
княжеств в борьбе с татарами. Его поучения очень правдиво, а иногда и
живописно отражают состояние Руси в конце XIII в. под игом мон-
голо-татар. Основное содержание его проповедей можно предста-
представить по следующим отрывкам из поучений:
«Тогда наведе на ны языкъ не милостивъ, языкъ лютъ, язык не
щадящь красы уны, немощь старець, младости д?тии»2.
«Не пл?нена ли бысть земля наша? Не взята ли быша град(и) на-
ш(и)? не вскор? ли падош(а) отьци и братья наш(и) трупиемь на
з(емли)? Не ведены ли быша жены и чад(а) наш(и) въ пл?нъ? Не
порабощены (ли) быхомъ оставше гор(ь)кою си работою от инопле-
менникъ?»
«А еж(е) еще поганскаго обычая держитес(я). Волхованию
в?руете и пожигаете огнем невиныя челов?кы и наводите на весь
миръ и град убийство? Аще кто и не причастися убийству, но в
соньми бывъ въ единой мысли. Убийца же бысть или могаи помощи,
а не поможе, аки самъ убити повел?л есть? От которых книгь или
от кихъ писании со слышасти, яко волхованиемь глади бывають на
земли и пакы волхованиемь жита умножаютьс(я)?» — 'Вы до сих
пор верите волхвам, вы сжигаете на кострах невинных людей, воз-
возводя на них вину за то, что с нами происходит, на «мир и град» (на
жителей села и города) за убийство. В каких книгах, в каком писа-
писании вы читали, что голод происходит от волхвов, от колдовства?
Ч колдовством можно уничтожить урожай хлеба?'
Истрин В. М. Очерк истории древнерусской литературы до московского пе-
Риода (П-в вв.). Пг., 1922, с. 83.
Цит. по кн.: Буслаев Ф. И. Историческая хрестоматия церковнославянского и
Древнерусского языка. М., 1861.
163
«То аже сему в?руете, то чему пожигаете я? Молитеся и чтите я,
дары приносите имъ, ать строять миръ, дождь пущають, тепло при-
водять, земли плодити велять». — ? если вы верите, что волхвы мо-
могут это сделать, то зачем же вы сжигаете их на кострах. Молитесь им,
давайте им дары, пусть «строят мир», наводят дожди, тепло, велят
плодоносить земле!'
«Се нын? по 3 лъта житу рода н?сть не токмо в Русь, но и в
Латын?. Се вълхове ли створиша?». — 'Вот уже три года нет урожая
хлеба не только в нас на Руси, но и на Западе, за рубежом, в католи-
католических странах. А это тоже волхвы сделали?!'
Как видим, это горячо составленная проповедь. Тогдашняя рус-
русская действительность отражена здесь довольно полно. Серапион
говорит о том, что прошло 40 лет с побед Батыя A237-1240), а мы
живем в нужде, в нищете, в порабощении.
Прямых русских речевых элементов в этой проповеди почти нет.
В ранее приведенных цитатах мы могли только отметить житу рода
н?сть — 'нет урожая хлебных злаков' и союз ать — 'пусть'. Но ха-
характерно что слово миръ автор употребляет в двояком значении: в
общеславянском — 'вселенная' и в древнерусском — 'сельская об-
община'.
Церковнославянская лексика и фразеология в «Поучении» Сера-
пиона Владимирского, так же как в «Житии Феодосия Печерского»
и в «Слове о нашествии иноплеменников», является основной ре-
речевой стихией. Что, например, значит выражение смерти напрас-
напрасны вид?хомъ? У нас слово напрасный означает 'ненужный, без-
безрезультатный, бесплодный'. Очевидно, таково было значение этого
слова и в древнерусском языке. В старославянском же оно означало
'быстрый, внезапный, скорый'. Здесь как раз речь идет о внезапной
смерти мужей, братьев, воевавших с татарами.
Еще один пример: «Инии не могоша о дому своемь ряду створити
въсхищени быш(а)» — о гибели людей говорится, как о похищении
их дьяволом. Образ, внутренняя форма слова — старославянские.
И тут же о дому своемь ряду створити. За этим слышится живая
русская речь, хотя выражение ряду створити нельзя назвать явным
русизмом. Здесь, как и в некоторых других памятниках, мы отмеча-
отмечаем, что основе русской разговорной речи искусственно придаются
некоторые внешние формальные старославянские черты.
Чтобы закончить, я укажу и те немногие примеры, где русский
язык врывается в церковнославянский текст: села наш(а) лядиной
164
поростоша — 'поля наши заросли мелким лесом ; лядина — слово
русское, неизвестное старославянскому языку.
Возьмем слово могаи — здесь русское причастие (деепричастие)
мога оформлено, как церковнославянское (членное) причастие. Та-
Такая форма показывает, что привыкший к русской речи проповед-
проповедник старается оформить свою мысль по-старославянски. Он делает
это иногда не очень умело, но создает впечатление свободы от про-
просторечия в высоком слоге.
Сочинения Владимира Мономаха
Церковная письменность в Древней Руси развивалась быстрее и
оставила больше памятников, чем письменность на русском литера-
литературном языке. Это объясняется и тем, что пропаганда новой религии
требовала прежде всего размножения культовых, богослужебных,
богословских книг, и, наконец, тем, что использование письменности
в светских целях было в Киевской Руси относительно ограничено,
Я рассмотрел несколько образцов проповеднической литерату-
литературы древнейшего периода. Из проведенного анализа можно видеть,
что церковный литературный язык во всем отличался от русского
литературного языка. С другой стороны, в силу происхождения ли-
литературных языков в Древней Руси от двух родственных народных
языков — русского и болгарского — между ними должно было быть
и было много общего. Это сходное выступало в двух формальных
вариантах, в двух обликах, фонетическом и морфологическом, не
говоря уже о том, что словарный состав болгарского народного
языка в X в. весьма существенно отличался от русской лексики. Но
тематика и содержание церковной письменности ограничивали ис-
использование в ней этих общих элементов лексики (имеются в виду
те общие элементы, какие были унаследованы от древнейшей бли-
близости болгарского и русского языков). Поэтому именно в области
лексики и фразеологии обнаруживается наибольшее расхождение,
наибольшая отдаленность церковнославянского и древнерусского
языков. Степень чистоты старославянского языка была далеко не
одна и та же в поучениях различных проповедников. Я выделил
«Слово о законе и благодати» митрополита Илариона как памятник
исключительный не только по высоте риторического искусства, но
и по чистоте старославянского языка, по отсутствию в нем элемен-
элементов родного языка проповедника.
165
Язык поучений большинства проповедников был достаточно
однообразен и не представляет большого интереса для истории
русского литературного языка. Возьмем, например, поучения нов-
новгородского епископа Луки Жидяты. Они отличаются от произведе-
произведений Илариона прежде всего смешанностью языка, в котором наря-
наряду со старославянскими встречаются и русские элементы.
Можно указать еще одного проповедника древнекиевской эпохи,
который, как и Иларион, в совершенстве владел старославянским
языком; его сочинения были обнаружены только в XX в., хотя ис-
исследователи древнерусской литературы знали о них уже давно. Од-
Однако ученые и не подозревали, что проповеди эти были написаны
русским автором. И лишь тщательные разыскания позволили акад.
Н. К. Никольскому, в конце концов, после изучения почти всего до-
дошедшего до нас литературного наследия определить автора пропо-
проповедей. Это Климент Смолятич, бывший в середине XII в. в течение
нескольких лет киевским митрополитом. Был он на митрополичьем
столе недолго, так как в эти годы шла напряженнейшая обществен-
общественная борьба между княжескими и церковными группировками соб-
собственно русского и провизантийского направлений. То и дело сме-
сменявшиеся на киевском престоле князья поддерживали то русскую,
то византийскую группировку. Поэтому Климент при князе Изяс-
лаве Мстиславиче был возведен на митрополичий стол, потом снят
с него, а с возвращением в Киев своего покровителя вновь вернулся
туда — и снова был изгнан. По существу митрополитом он почти и
не был: его место то и дело занимали греки.
Никольский приписал Клименту много различных сочинений,
не со всеми его атрибуциями можно согласиться, но по крайней
мере половину произведений следует бесспорно признать принад-
принадлежащими Клименту. Я не буду производить полного анализа язы-
языка этих произведений, ограничусь лишь одним примером — «По-
«Посланием Климента-митрополита Фоме-прозвитеру» (испорченное
слово пресвитер). Климент начинает «Послание...» высокомерным
указанием на то, что он писал свое поучение для князя Изяслава,
используя священника Фому лишь в качестве посредника. Так что
напрасно Фома вступает с ним в спор, считая себя его корреспон-
корреспондентом. Фома спорит с Климентом по поводу понимания отдельных
тонкостей христианского богословия, обвиняя Климента в отсту-
отступлении от правой веры; Климент же отвечает, что его сочинения
предназначены лишь для избранных, для людей начитанных и об-
166
пазованных. Попутно он замечает, какими источниками пользовал-
пользовался в не дошедшем до нас первом послании к князю Изяславу: это
были произведения античных писателей — от Гомера до Аристоте-
Аристотеля и Платона.
Столь чрезвычайно начитанный для своего времени книжник
мог писать на чистом церковнославянском языке, который и для
нас представляется нелегким, а для людей того времени тем бо-
более представлял трудное и мудреное чтение. Однако подавляющее
большинство проповедников пользовались языком, средним между
русским и старославянским, выбирая в старославянском такие сло-
слова, выражения и конструкции, которые были ближе к русским и по-
потому должны были быть наиболее понятны всякому русскому слу-
слушателю или читателю. Иногда же проповедники, не зная в должной
мере старославянского языка, переходили с церковнославянского
на чисто русский язык.
Дальнейшее развитие церковнославянского языка шло по пути
все большей нормализации соответствий между ним и русским
языком. Все чаще говорится о недопустимости смешения церков-
церковнославянского языка с просторечием. Пишущие стремятся как
можно бережнее сохранить церковнославянский язык во всей его
чистоте. Однако вместе с тем отдельные элементы русского языка,
включаемые в старославянский язык произведений русских цер-
церковников, уже перестают ощущаться как русизмы и воспринима-
воспринимаются как допустимые, полноправные старославянские речения. Уже
давно исследователи обратили внимание на то, что русские формы с
ж на месте старославянского жд (понужати вместо понуждать, ро-
рожество вместо рождество) стали обычными, вполне нормальными
в церковнославянской письменности ХІІ-ХІ? вв., хотя параллель-
параллельный вариант (ч вместо щ) никак не допускался: старое щ в церков-
церковнославянском языке сохранялось бережно: пещь, нощь и т. п.
Совсем иное отношение к церковнославянизмам было в русской
Деловой письменности. Когда мы рассматривали язык договоров с
греками, «Русской правды», позднейших грамот, датируемых уже
эпохой феодального распада (смоленские, полоцкие грамоты), я
отмечал, что в языке всех этих памятников всегда была небольшая
«примесь» церковнославянизмов.
На первых порах развития русского литературного языка, по-
видимому, эти церковнославянизмы (весьма, впрочем, немного-
немногочисленные) отражали верно и точно состав общего городского
167
разговорного языка, т.е. они вошли в устную речь раньше, чем в
письменность.
Однако в XI—XII вв. и позднее, когда церковная письменность
развивается, когда и составлением деловых документов все чаще
начинают заниматься церковники как самые грамотные люди (осо-
(особенно на окраине, в провинции), церковнославянская «примесь» в
языке деловой письменности становится все более значительной,
но, конечно, до известного предела: церковнославянизмы всегда
составляют именно «примесь», относительно небольшую в общем
составе языка. В деловых памятниках старшего периода нельзя уло-
уловить какой бы то ни было стилистической дифференциации старо-
старославянских и русских речевых элементов. Церковнославянизмы
употребляются в памятниках деловой письменности именно как
освоенные заимствования. Никому, по-видимому, не приходило в
голову считать эти немногочисленные старославянские элементы
чужеродными включениями, «примесью», как мы их теперь называ-
называем. Какое-нибудь местоимение азъ или начальная формула всякой
грамоты се азъ, какой-нибудь союз аще, встречающиеся многократ-
многократно в документах, для дьяка, как и для всех, должно быть, казались
обязательной составной частью делового документа.
Своеобразное отношение к церковнославянизмам можно заме-
заметить в памятниках оригинального литературного творчества, в соб-
собственно художественных памятниках Древней Руси и, наконец, в
появляющихся значительно позднее научных письменных памятни-
памятниках. Здесь старославянские традиции, грамматические и словарные,
используются несравненно шире и свободнее, чем в деловом языке.
Употребление старо- или церковнославянизмов приобретает стили-
стилистический характер. Назначение славянизмов в повествовательных,
художественных памятниках древнерусской литературы — обога-
обогатить язык стилистическими оттенками, сделать его разнообразнее,
выразительнее.
Одним из древнейших памятников данного рода представляют-
представляются нам сочинения Владимира Мономаха. Владимир Мономах, внук
Ярослава Мудрого, в конце своей долгой жизни — великий князь
киевский, известен нам гораздо более, чем, пожалуй, другие кня-
князья династии Рюриковичей. Это объясняется прежде всего тем, что
«Повесть временных лет» (то, что историки и литературоведы при-
признают третьей редакцией древнейшего русского летописного свода)
была составлена по его указанию, в бытность его великим князем,
168
составлена для его прославления и оправдания всех его деяний.
Последняя часть этого свода (третья редакция доведена до 1118 г.)
содержит подробные сведения о жизни и деятельности Владимира
Мономаха, приводит очень много фактов для характеристики князя.
Поэтому уже давно историки и литературоведы начали изучать и
биографию, и государственную деятельность, и литературное твор-
творчество Владимира Мономаха. Ему посвящено немало монографий
и большие разделы в общих курсах русской истории. Рекомендую
прочесть монографию акад. А. С. Орлова «Владимир Мономах»1.
В названной книге вы найдете интересные выборки из старой лите-
литературы и характеристики Владимира Мономаха как литературного
героя, государственного деятеля, полководца, человека киевской
эпохи, весьма типичного и вместе с тем глубоко своеобразного.
Наконец, тут же помещены все сочинения Владимира Мономаха
с обширным комментарием и переводом на современный русский
язык. Литературные достоинства перевода Орлова бесспорны, хотя,
как всегда при оценке лингвистом перевода, выполненного литера-
литературоведом, можно в нем обнаружить и неточности, и спорные ме-
места. Читается книга легко, и текст перевода вполне вразумителен.
Прочтите эту книгу, она находится на стыке истории, литературове-
литературоведения и языковедения, поэтому не раз может вам пригодиться.
Поставив очень много разных вопросов по поводу Владимира
Мономаха, Орлов обошел только один вопрос — о его языке, оче-
очевидно, в силу того, что одновременно с книгой Орлова вышла из-
известная книга акад. С. П. Обнорского «Очерки по истории русского
литературного языка старшего периода», где большая глава посвя-
посвящена анализу языка сочинений Владимира Мономаха. Хотя никто
до Обнорского не производил такого обстоятельного и подробного
исследования языка Мономаха, все же никак нельзя признать, что
этой работой тема исчерпана. Тут остается еще широкое поле дея-
деятельности по изучению языка сочинений Мономаха и для нашего, и
для следующих поколений.
Прежде всего надо сказать, что самый текст сочинений Монома-
Мономаха представляет почти столько же затруднений и загадок, сколько
их есть в тексте «Слова о полку Игореве» (несколько меньше, по-
потому я и сказал «почти столько же», но все же их достаточно мно-
много). Это объясняется близким сходством литературной судьбы обо-
См.: Орлов А. С. Владимир Мономах. М. — Л., 1946.
169
их памятников. Так же как и «Слово о полку Игореве», «Поучение»
Владимира Мономаха дошло до нас в одном-единственном списке,
с той только разницей, что единственный список «Слова...» сгорел
в 1812 г. во время московского пожара, когда Наполеон занял Мо-
Москву, список же сочинений Мономаха до сих пор лежит в нашей Пу-
Публичной библиотеке в Ленинграде и каждый может иметь счастье
изучить этот список, прикоснуться к нему. Историку языка и ли-
литературы такой случай, когда он имеет важнейший памятник лите-
литературы киевского периода у себя перед глазами, не может не пред-
представляться исключительным случаем в истории нашей рукописной
традиции.
Все сочинения Владимира Мономаха, которые до нас дошли (а их
могло быть гораздо больше), списаны были подряд в конце «Повести
временных лет» (за несколько листов до конца рукописи) монахом
Лаврентием. Это известный Лаврентьевский список Суздальской
летописи, сделанный в Нижнем Новгороде в 1377 г. Сам Лаврентий
в приписке, которой он завершил свой труд, сообщает, прося про-
прощения за множество ошибок, что оригинал, с которого он списывал
летопись, был ветшан (т. е. очень древний, старый) и многое в нем
оказалось уже недоступно для прочтения — чернила стерлись. В ру-
рукописи, не очень подержанной, не слишком часто читавшейся, даже
тогда, когда осыпаются чернила, можно прочесть исчезнувший или
исчезающий текст, потому что на пергамене остаются следы гуси-
гусиного пера, которым выводили буквы, и по этим следам можно про-
прочесть письменные знаки. Но если рукопись часто читают, перели-
перелистывая ее, заминают концы страниц, то такая рукопись становится
абсолютно неудобочитаемой. Видимо, именно такую рукопись и
имел перед собой Лаврентий. Поэтому в ряде мест «Повести...», где
он не мог прочесть текст, сделаны пропуски или искажены слова в
тексте. Так было и с сочинениями Владимира Мономаха.
Так как сочинения Мономаха не повторяются более ни в одном
из списков «Повести временных лет», то из этого можно заключить,
что они никогда и не были включены в состав этого летописного
свода. И только в одном или, может быть, в двух-трех случаях, по-
видимому, в ближайшее после смерти Владимира Мономаха время
его почитатели могли переписывать эти сочинения после летописи,
как приложение к ней. Но если бы до нас дошла целая копия такого
списка, то мы ожидали бы прочесть сочинения Владимира Моно-
Мономаха после 1118 г., а они помещены в Лаврентьевском списке под
170
1096 г. как явная вставка, прерывающая связный текст летописи.
Это может быть объяснено только тем, что рукопись была очень ис-
истрепана, нитки порвались, и эти самые последние листы, особенно
пострадавшие, потому что они были в конце всего списка, чтобы
они не затерялись, кто-либо из хранивших рукопись мог заложить
в середину летописи, недалеко от ее конца. Лаврентий же проявил
себя человеком смиренномудрым и, не переставив листы, переписал
их так, как они лежали. Таким образом, сочинения оказались под
1096 г. Эта ошибка монаха Лаврентия, который был «умом молод»,
как он сам заявляет, и привела к тому, что историки долго спорили
о том, в каком году написаны сочинения Мономаха. Многие из уче-
ученых заявляли, что именно в 1096 г. и ни в каком другом. Но все же,
к чести науки, от этого суждения теперь окончательно отказались,
ныне общее единогласное мнение исследователей таково, что, если
не все, то большая часть сочинений Владимира Мономаха написана
не в конце XI в., а в начале XII в., между 1113 и 1117 гг., может быть,
даже в 1118 г., но не позже. При датировке сочинений Мономаха ис-
исходят обычно из встречающегося в начале первого из сочинений,
так называемого «Поучения Мономаха детям», выражения на са-
нехъ с?дя: «С?дя на санехъ, помыслих в души своей и похвали бога
иже мя сих дневъ гр?шнаго допровади». Так как далее сказано: «На
далечи пути, да на санехъ с?дя безл?пицю си молвилъ», — то отсю-
отсюда заключали, что сочинения написаны Владимиром, когда он ехал
из своих южных переяславских владений на север, на Волгу, в ро-
ростовские земли, значит это было зимой. Выражение на санехъ с?дя
толковали буквально, и отсюда делали вывод, что случай с вызовом
Мономаха из Переяславля имел место в конце XI в., а потому, дей-
действительно, все это и могло быть написано в 1096 г.
Когда-то все сочинения Владимира Мономаха объединялись под
одним заглавием «Поучение». Для простоты и теперь иногда так де-
делают в литературоведческих и языковых обзорах. Первый издатель
«Поучения» — граф А. И. Мусин-Пушкин, тот самый, который в
1800 г. издал «Слово о полку Игореве», напечатал сочинения Моно-
Мономаха в 1793 г. и озаглавил этот памятник «Духовная князя Владими-
Владимира Всеволодовича». Духовной называли завещание; таких завеща-
завещаний сохранилось очень много от московского времени, от древнего
же, киевского периода это единственное завещание.
После Мусина-Пушкина долго еще этот сборник сочинений рас-
рассматривался как одно сочинение, затем разглядели в нем не менее
171
чем три, а некоторые — даже четыре сочинения Мономаха: «Поуче-
«Поучение», «Перечень походов и охот», «Пути и ловы» (иногда называют
это произведение «Автобиографией»), «Послание к Олегу», «Мо-
«Молитву». Однако «Молитва» едва ли является отдельным сочинени-
сочинением; я полагаю, что она могла составлять одно целое с «Посланием к
Олегу» или с «Поучением»1. Во всяком случае, о трех отчетливо раз-
различающихся и по стилю, и по языку сочинениях можно говорить с
полной уверенностью.
Подводя итоги своего исследования «Поучения» Владимира Мо-
Мономаха, Обнорский высказывает предположение, что в руках Лав-
Лаврентия, в этом «ветшаном» списке древней «Повести временных
лет» находился оригинал, т.е. собственноручная рукопись Моно-
Мономаха в двух частях: оригиналы «Поучения» и «Послания к Олегу». А
«Автобиография», считает Обнорский, была в более поздних копиях.
Однако никакой аргументации в пользу своего предположения Об-
Обнорский не приводит. Основная задача его исследования — устра-
устранить как можно больше церковнославянизмов из текста сочинений
Владимира Мономаха как поздние, по его мнению, наслоения, отра-
отражающие порчу текста под рукой переписчика, с тем чтобы восста-
восстановить первичный, чисто русский языковой облик этого памятника.
Мы ожидали бы, что аргументация, на которой основано предполо-
предположение Обнорского о том, что «Автобиография», в отличие от двух
других сочинений Мономаха, вошла в поздние списки, будет заклю-
заключаться в том, что в этом сочинении наибольшее количество церков-
церковнославянизмов, но по ходу исследования оказывается, что именно
в «Автобиографии» церковнославянизмов всего меньше. Тогда в
чем же дело? Что заставляет противопоставлять язык «Поучения» и
«Послания к Олегу», как непосредственно восходящих к оригиналу,
и язык «Автобиографии», точнее «Перечня походов и охот»? Нигде
не приведены соображения Обнорского по данному поводу: остает-
остается догадываться, что основанием для такого суждения могло быть
значительное количество испорченных мест, а также большее число
случаев подновления орфографии, чем в других частях свода.
1 Теперь уже можно признать несомненным, что так называемая «Молитва»
Владимира Мономаха представляет собой не что иное, как тематическую под-
подборку покаянных песнопений из текста церковной книги «Постной триоди»; см.:
Матьесен Р. Текстологические замечания о произведениях Владимира Монома-
Мономаха. — ТОДРЛ, 1971, т. 26. Прим. ред.
172
Я мог бы совсем не останавливаться на разборе данного сужде-
суждения, раз оно не аргументировано, но я пытаюсь найти все, что мож-
можно, чтобы счесть это заявление обоснованным. Если даже и предпо-
предположить, что именно эти соображения побудили Обнорского сделать
подобные выводы, то все же следует признать их несостоятельны-
несостоятельными. Правильнее будет считать, что все три сочинения Владимира
Мономаха имели одинаковую литературную судьбу, т. е. они в этой
«ветшаной» рукописи XII в., как полагают литературоведы, дей-
действительно были очень близки к оригиналу (я никак не думаю, что
это мог быть сам оригинал, ибо он был найден в составе летописи,
а летописи составлялись в монастырях, так что туда могли бы дать
оригинал лишь для снятия копии, но нельзя думать, чтобы он мог
там остаться). Таким образом, едва ли можно говорить, что Лаврен-
Лаврентий имел в руках оригинал (это фантастическое предположение!),
но можно полагать, что та копия, которую переписывал Лаврентий,
была действительно очень недалека от оригинала — вторая или
третья копия, но не дальше. Все это относится, по нашему мнению,
одинаково ко всем сочинениям Владимира Мономаха, а не только к
двум из них.
Первая задача, которая должна быть решена лингвистами, — по-
попытаться расшифровать «темные места» в тексте памятника. Хотя
над этим уже много потрудились филологи прошлого века и, как по-
показывает издание Орлова, ими внесено немало исправлений. Многие
исправления можно признать если не окончательно принятыми, то
вполне удачно обоснованными, однако все же остается еще немало
и таких исправлений текста, которые вызывают сомнения. В своей
книге Орлов дал обзор не поддающихся бесспорной расшифровке
«темных мест» в тексте сочинений Владимира Мономаха.
Рассмотрим одно из таких «темных мест»: «Куда же пойдете,
иде же станете, напоите, накормите унеина; и боле же чтите гость1.
Слово унеина с первого издания памятника и доныне представляет
немало затруднений. Во времена Н. М. Карамзина было предложе-
предложено такое толкование: в кабардинском языке уна — 'дом', а тут уне-
инъ — 'хозяин дома'. Это объяснение повторялось долго, пока кто-
то не возразил: при чем тут кабардинский язык, почему мы должны
именно у Владимира Мономаха находить единственный раз в рус-
русской письменности употребленное кабардинское слово? Если объ-
Цит. по кн.: Повесть временных лет, ч. 1. М. — Л., 1950.
173
яснять это сношениями русских с кабардинцами, то тогда необхо-
необходимо предположить, что и какие-то иные кабардинские слова могли
войти в русский обиход. Но чтобы у Владимира Мономаха встре-
встретилось одно слово, совершенно не известное ни одному из русских
говоров, это весьма сомнительно!
Блестящую догадку высказал в свое время акад. Ф. И. Буслаев:
здесь два слова, написанные слитно, т. е. надо разделить сочетание
на уне — 'лучше' и ина — 'другого'. Тогда перевод будет звучать так:
'если вы поехали в поход, то где бы ни остановились (на ночлег), на-
напоите, накормите лучше другого'1. Однако для столь остроумного
понимания все же чего-то не хватает в тексте. Лучше, чем «что?» —
второй части сравнения в тексте нет.
В. А. Воскресенский предложил понимать слово унеина как обра-
образованное от корня ун 'юный', т. е. унеинъ — это будто бы испор-
испорченное или не совсем обычное образование от корня ун-1. Значение
слова — 'молодой', и автор «Поучения» употребляет его в перенос-
переносном значении: 'накормите молодого голодного бедняка'. В этом тол-
толковании натяжка со стороны семантики. Если уне означает 'юноша',
то почему именно следует накормить юношу, а не старца? Если же
принять переносное значение 'бедняк', то контекст все равно оста-
остается непонятным.
Затем исследователи стали исходить из того, что это слово не
может быть сохранено в тексте в том виде, как оно там написано:
предполагали порчу текста. Тогда, оставляя слово уне как наречие
'лучше', остальную часть делили еще на два слова, получалось: на-
накормите уне и на(иболее же чтите гостя). Смысл фразы стал доста-
достаточно ясен. Как и объяснение Буслаева, это толкование мне кажется
удачным. Но позднее исследователи пытаются заменять это слово
иным. П. М. Ивакин, например, автор прекрасной монографии о
сочинениях Мономаха, вместо слова унеина предлагает убога или
странника. Он считает, что от первого слова осталось только у, от
второго же — остальная часть слова. Подобные смелые текстоло-
текстологические операции, как мне кажется, можно предпринимать, если
перед нами действительно текст, целиком поврежденный многолет-
1 См.: Буслаев Ф. И. Историческая хрестоматия церковнославянского и древне-
древнерусского языка. М., 1861, стлб. 476.
2 См.: Воскресенский В. А. Поучение детям Владимира Мономаха. СПб., 1893,
с. 15.
174
ними переписками. Однако здесь это предположить невозможно.
Ведь копия Лаврентия, бесспорно, была весьма близкой к оригина-
оригиналу, предполагать в ней такое большое отклонение от него нет осно-
оснований.
Было много и других предположений. Это лишь говорит о том,
какие немалые трудности могут встретиться в тексте, и, конечно,
дело лингвистов основательнее заняться «темными» и испорчен-
испорченными местами. Никто еще, в том числе и Обнорский, написавший
пространный труд о сочинениях Владимира Мономаха, ничего не
сказал ни об одном «темном месте» в этом памятнике. Это еще пред-
предстоит сделать.
Вторая задача (после того как лингвисты помогут увереннее и
точнее восстановить первоначальные чтения текста и устранить все
ошибки переписчиков) — установить связь языка сочинений Моно-
Мономаха с языком других памятников той же эпохи.
Обнорский хорошо обосновал то положение, что основа языка
сочинений Мономаха — древнерусский литературный язык, тот
же, который отразился в «Русской правде». Иначе говоря, в начале
XII в. Владимир Мономах писал языком, очень мало отличающимся
от языка X в.
Смелые операции Обнорского по устранению всех церковнос-
церковнославянизмов (он их почти сплошь, за немногими исключениями,
считает вторичными, не восходящими к оригиналу) не получают
поддержки прежде всего потому, что у Владимира Мономаха не
было и не могло быть никаких побуждений избегать использовать
старославянскую языковую традицию, ему, несомненно, хорошо
известную. Все, в том числе и Обнорский, признают, что Владимир
Мономах был весьма образованным человеком. В отличие от других
исследователей, Обнорский даже утверждает, что Мономах знал не-
несколько языков. Почему? Владимир Мономах сообщает, что его отец
знал пять языков. Отсюда Обнорский делает вывод, что и сын знал
языков не меньше. При этом он даже не пытается перечислить, ка-
какие именно языки мог знать Мономах. Приведу это место из работы
Обнорского полностью, чтобы не быть обвиненным в неосторож-
неосторожном обращении с текстом: «Рекомендуя своим детям и иным чита-
читателям Поучения изучать языки, подобно тому как его отец Всеволод
Ярославич изучил пять языков, сам Мономах, конечно, не мог не
последовать первым этому примеру своего отца. Мы не знаем, од-
однако, какие именно и сколько языков знал Мономах. Во всяком слу-
175
чае среди них был греческий язык, какой-то из европейских языков,
конечно, болгарский язык, может быть, один из западнославянских
языков (чешский язык). Замечательно, однако, что на лексике Мо-
Мономаха это его знание языков никак не отразилось»1. Как видите, я
не исказил ни хода мыслей, ни общих положений!
Я не берусь решать вопрос о том, сколько иностранных языков
изучил Владимир Мономах, и допускаю, что он мог, кроме церков-
церковнославянского и некоторых элементов половецкого, других языков
не знать, но церковнославянский, или старославянский, он, несо-
несомненно, знал хорошо. Это ясно хотя бы потому, что он и в первом
своем сочинении, «Поучении», и в последнем, «Послании к Олегу»,
приводит многочисленные цитаты не только из книг церковно-бо-
гослужебных, которые всякий христианин сколько-нибудь мог
знать, непременно читал их, если был грамотным человеком, но и
из сочинений отцов церкви (Василия Великого, поучения неизвест-
неизвестного автора, сохранившегося в «Прологах», и др.). Это были произ-
произведения, нелегкие для восприятия, и знали их лишь весьма образо-
образованные люди того времени. Чтобы изучать такие книги, Мономах
должен был великолепно знать церковнославянский язык! Но если
он его знал и не мог не почитать, не признавать языком богатым,
красноречивым, то он мог и сам употреблять церковнославянизмы
для украшения речи, произнося их с пафосом, с гордостью за то, что
ими владеет. Поэтому задача состоит не в очищении языка Моно-
Мономаха от церковнославянизмов, а в истолковании их стилистической
функции; задача в том, чтобы понять, в какой мере славянизмы
были необходимы Мономаху, чем они обогащали его язык, когда и
где он их употреблял.
Русская основа языка Мономаха хорошо показана Обнорским,
и я отсылаю вас к его книге. Но Обнорский преимущественно
останавливался на вопросах фонетики и морфологии памятника.
О русской основе языка произведений Владимира Мономаха гово-
говорят полногласные варианты слов: волость, голодъ, переступите,
соромъ, череда, сторона и др.; слова с начальными о: одинъ, оди-
ночьство и ро-: розбити, розглядати или с ч вместо щ: помочь,
дчерь. Это совершенно ясные, неоспоримые показатели русской
основы. Характерны также особенности русской флексии в склоне-
1 Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка старшего
периода, с. 71-72.
176
ниях, например, родительный падеж мягких основ: лж? блюд?теся
и пьяньства, перфект без связки для 3-го лица и перфект со связ-
связкой для 1-го и 2-го лица: безл?пицю си молвилъ; все же то далъ
богь на угодье челов?комъ... иже та угодья створилъ еси... якоже
блудницю и разбойника и мытаря помиловалъ еси; трудъ свой
оже ся есмь тружалъ и т. п. В текстах встречается русское деепри-
деепричастие, которое Обнорский постоянно называет причастием: ез-
дяче, молвяче; русскими являются и такие формы деепричастий,
как река — 'говоря' и т.д.; сложные формы имперфекта, обычные в
древнерусском языке: тако бо оць мои д?яшет блаженыи; и облиз-
ахуться на нь акы волци.
Но в области синтаксиса и лексики работу Обнорского надо зна-
значительно дополнить. Обратим внимание, скажем, на беспредложные
конструкции от названий городов: а самъ иде Курску; а мене посла
Смолиньску. Рядом со множеством беспредложных конструкций
изредка встречаются конструкции с предлогами въ, на, къ. И вот
Обнорский, не колеблясь, объявляет это ошибками, позднейшими
изменениями текста. Несомненно, что беспредложные конструк-
конструкции еще употреблялись в начале XII в., но несомненно и то, что уже
в XI в. с ними широко конкурировали конструкции с предлогами,
что в русском языке были двойные, парные конструкции. Об этом
свидетельствуют все памятники. Во всех текстах беспредложных
конструкций меньше, а предложных больше. И у Обнорского нет
оснований предполагать тут выдержанную систему только бес-
беспредложного употребления, не говоря о том, что беспредложны-
беспредложными могли быть только местный, дательный, винительный падежи,
отвечавшие на вопросы «где?», «куда?», вопросу «откуда?» всегда
соответствовал предлог изъ. С другой стороны, когда речь шла не
о конечной цели похода, а о направлении, то обязательно употре-
употреблялся предлог на. Это была важная языковая дифференциация.
«И Смолиньску идохом, с Давыдомъ смирившеся» — 'идти под сте-
стены Смоленска', а не на город Смоленск, а «и пакы 2-е к Смолинь-
Смолиньску со Ставкомь с Гордятичемъ» — 'пошел в поход на Смоленское
княжество', а не на город Смоленск. Или: «Онъ иде Новугороду, а я
с половци на Одрьскъ, воюя, та Чернигову» — 'пошел в Новгород,
бросил нас, перестал быть нашим союзником'. Так что предложные
и беспредложные конструкции имели разное значение, были одина-
одинаково нормальны и обязательны в языке произведений Мономаха, и
тут нет нужды предполагать позднейшие искажения.
177
Характернейшей чертой древнерусского синтаксиса Обнорский
считает абсолютное преобладание сочинения над подчинением.
Однако у Владимира Мономаха гипотаксические, подчинительные
конструкции чрезвычайно многочисленны и считать их заимство-
заимствованиями можно только в некоторых случаях, но далеко не всегда.
Отрицать наличие сложных периодов, построенных на основе не
только сочинения, но и подчинения, никто не может. Но Обнор-
Обнорский, очевидно, полагает, что это почти все старославянские кон-
конструкции. Иногда поводом для этого является наличие союза аще в
старославянской форме: «Аще ли вы будет крестъ ц?ловати к бра-
братьи или г кому, а ли управивъше сердце свое».
Подчинительный условный союз аще, может быть, и дает повод
считать это предложение славянизмом, но дело в том, что не только
во время Мономаха, в начале XII в., но и во время его деда, Ярос-
Ярослава, аще никак не ощущался как славянизм, потому что употре-
употреблялся как обычный, обязательный союз в русском деловом языке.
Следовательно, считать его славянизмом нельзя, он прочно вошел
в русский язык. На то, что здесь аще лишь один из вариантов, ука-
указывает и употребление рядом с аще в той же функции (условного
союза) союзов ино и аче (правда, писцами аче испорчено на отче, но
порча здесь очевидна для всех). В «Послании к Олегу» Мономах го-
говорил о том, что надо быть бдительным, осторожным, однако хотя
и хорошо быть осторожным, но божья забота о человеке, когда бог
бережет, гораздо лучше, чем забота человеческая. В последней фра-
фразе Но отче добро есть блюсти слово отче, конечно, испорченное
а(т)че (так совершенно верно исправляют литературоведы). Это аче
указывает, что аще — лишь вариант, который давно существовал
в русском языке, а потому объяснять употребление этой конструк-
конструкции воздействием старославянского языка нет оснований.
То же можно повторить и о союзе егда. Это союз старославян-
старославянского происхождения, но он давно вошел в русский язык, и считать
его в XII в. старославянским уже нельзя. Другое дело, что два раза
наряду с егда встречается внегда: «Внегда стати челов?комъ, убо
живы пожерли ны быша; внегда прогн?ватися ярости его на ны, убо
вода бы ны потопила». Тут можно усматривать влияние церковнос-
церковнославянского языка. В выражении с союзом егда говорится о земном,
а союз внегда употребляется тогда, когда речь идет о боге, т. е. когда
автор чувствует потребность говорить в торжественном стиле.
178
Для включения придаточного предложения причины употребля-
употребляется союз зане: «Не ревнуй лукавнующимъ, не завиди творящимъ
|5езаконье, зане лукавнующии потребятся, терпящий же господа, —
д-и обладають землею». Его тоже обычно считают старославянским,
ро это как раз один из тех общих элементов русского и старославян-
старославянского языков, в котором нет никаких дифференциальных призна-
признаков, заставляющих признавать его только старославянским. Союз
зане одинаково употребителен и в русском, и в старославянском
языках, так что образоваться он мог в обоих языках независимо,
параллельно. Одно тут можно сказать, что поскольку союз зане ча-
часто встречается в цитатах из священного писания, это может по-
послужить поводом к тому, чтобы во многих случаях относить его к
элементам старославянского языка (исходя из контекста).
В одном случае древнерусский союз оже испорчен на иже. Это
показывает, что в XII в. в разговорной речи города союз оже не упо-
употреблялся. Книжники его постоянно портят и заменяют. Так, на-
например, написано: «А иже от бога будеть смерть, то ни отець, ни
мати, ни братья не могуть отъяти» — здесь иже совершенно бес-
бессмысленно, и очевидно, что оно стоит на месте оже. Тем более, что в
других местах оже встречается не искаженным:
«Мы челов?ци, гр?шни суще и смертни, то оже ны зло створить, то хо-
щемъ и пожрети и кровь его прольяти вскор?, а господь нашь, влад?я
и животомъ и смертью, согр?шенья наша выше главы нашея терпить,
и пакы и до живота нашего». — 'Так как мы грешны и смертны, то
если нам кто-нибудь зло причинит, то мы хотим сожрать его, кровь
его пролить. А господь наш, владея жизнью и смертью, согрешенья
наши, которых у нас выше головы, терпит всю нашу жизнь'.
Один этот период, состоящий из трех главных, нескольких обо-
обособленных оборотов и одного условного придаточного, уже сви-
свидетельствует о том, какие сложные построения были возможны в
русском языке, без всяких заимствований из старославянского. Та-
Таких конструкций, очень сложных и не имеющих никаких старосла-
старославянских элементов, у Владимира Мономаха много, например: «Куда
же ходяще путемъ по своимъ землямъ, не дайте пакости д?яти от-
рокомъ ни своимъ, ни чюжимъ, ни в сел?х, ни в жит?х, да не кляти
вас начнуть». По содержанию это напоминает статью из договора с
греками, где говорилось, что купцы по дороге в Константинополь
179
не должны делать «пакостей в селах». Здесь два придаточных: при-
придаточное места и придаточное целевое.
Синтаксис в «Поучении» Владимира Мономаха, как и в других
его произведениях, чрезвычайно богат, включает множество кон-
конструкций. Такое разнообразие свидетельствует о том, что и в раз-
разговорном языке XII в. мы имеем уже хорошо развитый гипотаксис,
и это идет вразрез с традиционным воззрением на древнерусский
синтаксис как упрощенный и примитивный.
Древнерусский язык был языком простонародным. Если при-
признать, что общенародный язык не был тождествен с разговорным
языком наиболее порабощенного класса, считать, что он был более
всего связан с языком городского населения, тогда представление о
примитивности этого языка должно отпасть. Уже в XI в. памятники
дают нам образцы сложного языка. Утверждение, что сочиненные
предложения абсолютно господствуют в русском языке, ничего не
означает, так как сочинительная связь в любом языке встречается
чаще, чем подчинительная. Даже в пору развития научно-фило-
научно-философского языка, когда этот язык стал ведущим в нашей литературе,
мы считаем язык плохим, если в нем очень много подчинительных
предложений.
Показателем строя языка служит и то, что сочинение имело мно-
много средств связи. Употреблялся, например, союз а в значении 'и':
«А к богу бяше покаятися, а ко мн? бяше грамоту ут?шеную, а сноху
мою послати ко мн?, зане н?сть в ней ни зла, ни добра, да бых об-
уимъ оплакалъ мужа ея». Изредка встречается союз а в значении 'и'
и в «Повести временных лет», и в «Слове о полку Игореве», и в ряде
других памятников. Значит, у Мономаха это не случайно.
Союз ти имел сочинительное значение. Из союзов сочинитель-
сочинительно-начинательных, которые соединяли абзацы, употребляются так-
также союзы та и то. Мономах описывает ряд своих походов, и каждое
описание он начинает с союза то и, а затем переходит к союзу та и,
наконец, к союзам и и а. Он употребляет разные союзы для стили-
стилистического разнообразия. Следовательно, о бедности стилистиче-
стилистических средств в его произведениях можно было бы говорить, если бы
он использовал два-три способа сочинения или один-два союза. А у
Мономаха мы встречаем множество союзов и все те типы придаточ-
придаточных предложений, которые существуют и теперь в литературном
языке. Кроме перечисленных он употребляет и союз егда: «И ты же
птиц? небесныя умудрены тобою, господи; егда повелиши, то вспо-
180
ь, и челов?кы веселять тоб?; и егда же не повелиши имъ, языкъ
же им?юще онем?ють».
Местные придаточные редки у Мономаха, что говорит не о при-
примитивности, а о развитости языка (у него всего два придаточных
места). Очень многочисленны условные предложения. Это объяс-
объясняется тем, что условная связь характерна для таких рассуждений,
которые необходимы в законодательных документах, но не нужны
в художественной литературе.
Условие выражается союзом еще: «Аще и на кони ?здяче не бу-
деть ни с кым орудья, аще ин?х молитвъ не ум?ете молвити, а «Го-
«Господи помилуй» зов?те беспрестани, втайн?» — 'если вы на коне
едете... если других молитв не умеете произносить, то «Господи по-
помилуй» взывайте непрестанно про себя'; «Аще вы посл?дняя не
люба, а передняя приимайте».
Много предложений с оже: «Оже ли кто вас не хочет добра ни мира
крестьянам, а не буди ему от бога мира узр?ти на оном св?т? души
его»; встречаются союзы али, иже. Это богатство синтаксических
средств выделяет сочинения Мономаха среди других памятников.
У Мономаха есть периоды, в которых используются разные свя-
связи; много сложных периодов в «Послании к Олегу». В стилистиче-
стилистических целях Мономах использует антитезы: «Научиша бо и паропци,
да быша соб? нал?зли, но оному нал?зоша зло» — здесь пропущено
слово, но, зная приемы антитезы, в нужном месте можно поставить
добро.
Старославянизмы присутствуют в языке Мономаха, например,
при описании похода сквозь половецкие рати, но они не определяют
его речь, ибо подчинены русской основе. Встречаются у него при-
причастные конструкции, которые несвойственны русскому разговор-
разговорному языку, но рядом с ними — много чисто русских деепричастий.
Славянская лексика ярко выступает у Мономаха там, где речь
идет о религиозных наставлениях. Однако преобладают элементы,
общие для русского и старославянского языков. Старославянские
слова, неизвестные русскому языку, употребляются, но очень редко.
Например, поохритаються — 'будут насмехаться' встречается толь-
только раз. Мы должны отметить и русское словообразование, напри-
МеР> использование суффикса -н- для образования прилагательных.
Для русского языка того времени были характерны многие слова,
теперь уже вышедшие из употребления, скажем, из охотничьей и
военной терминологии: стахомъ — 'расположились лагерем'; очу-
181
тивше б?жаша — 'прознав об этом, бежали'; уганивапъ — 'угонял
борзых'. Более ста раз встречается чисто русское образование не
сътишьды, исчезнувшее теперь.
В лексике встречаются элементы, которые сохранились только
в украинском языке. Очевидно, язык Мономаха ближе киевскому,
чем московскому: паропцы — 'парубки'; добро слово дадите — 'до-
'добрый день'; ворожбитъ — 'озлобленный человек'.
Много слов используется метафорически. С?дя на санехъ долго
вызывало споры. Князей хоронили на санях, посадить на сани —
'снарядить в последний путь'. Отсюда с?дя на санехъ означает 'на-
'находиться при смерти'. Еще примеры: суд придетъ — 'смерть в бою';
оружие внидетъ в сердце ихъ — 'погибнут от своего оружия'; не
зрите на воеводъ — 'не передоверяйте своих дел воеводе'; значение
сочетания лютый зв?рь до сих пор неизвестно, очевидно рысь1.
«Слово о полку Игореве»
Методы российского языкознания позволяют нам, трактуя вопрос о
происхождении русского литературного языка, привлекать данные
любых эпох, а также факты современной диалектологии и фолькло-
фольклора. Однако всем совершенно ясна неравноценность произведений
нового времени и источников ранних периодов. Понятно, что так
же мы по-разному оцениваем и памятники старейшей поры. Каким
бы периодом русского языка мы ни занимались, мы всегда будем в
языке источников различать слои, восходящие к глубокой древно-
древности, и слои, более близкие к нашему времени.
Изучая язык домонгольского периода, нельзя одинаково пользо-
пользоваться всеми памятниками этой эпохи. Из многочисленных пись-
письменных памятников того времени первостепенное значение имеют
«Русская правда» и «Слово о полку Игореве». С ними не может кон-
конкурировать ни один памятник. Язык «Русской правды» позволяет
познакомиться с языком дописьменного периода. До революции
исследователи совершенно не пользовались «Словом о полку Иго-
Игореве». В этом проявлялась, по их мнению, научная осторожность, а
с нашей точки зрения — методологическая беспомощность. Обычно
аргументировали нежелание анализировать язык «Слова...» тем, что
1 См.: Ларин Б. А. Из истории слов. — В кн.: Памяти Щербы. Л., 1951. Прим.
ред. , ' ¦¦"..
182
«Слово...» в рукописи не сохранилось, а известно лишь в издании
1800 г. да еще в копии, сделанной для Екатерины II. Единственный
список произведения сгорел при пожаре Москвы в 1812 г. По пово-
поводу датировки списка были большие разногласия среди ученых. Нет
единого мнения по этому вопросу и сейчас. Памятник, по общему
убеждению, относится к XII в., а сгоревший список— к Х?-Х?І вв.,
т.е. от возникновения памятника до времени составления един-
единственного известного списка прошло примерно 300 лет. На протя-
протяжении длительной истории изучения «Слова...» высказывались раз-
различные мнения по поводу подлинности памятника.
Я думаю, что мне не нужно излагать историю находки памятника,
его издания. Это всем известно. Поэтому я просто расскажу, как обо-
обосновывались сомнения, которые мешали пристально изучать памят-
памятник и использовать его для истории русского литературного языка.
Хотя, несомненно, издатели «Слова о полку Игореве» допустили це-
целый ряд неточностей, надо считать это издание для своего времени
превосходным и весьма ценным. Конечно, принципы публикации
теперь изменились, однако мы должны признать, что это издание
нисколько не хуже тех приближенно или условно точных изданий,
которые осуществляются историками и лингвистами в наши дни.
Как бы то ни было, небольшая неточность издания не может слу-
служить препятствием для изучения этого памятника, для его широко-
широкого использования. Издание передает погибший список недостаточно
точно, но расхождения между печатным изданием и Екатерининской
копией касаются только орфографии. Сохранились черновики А. Ф.
Малиновского, много работавшего над изданием «Слова...»1, кото-
которые показывают, что само чтение, расшифровка, транслитерация
текста шли нелегко, вызывали большие сомнения и споры.
Все это вынуждает нас не доверяться в полной мере орфогра-
орфографии, словоразделению издания 1800 г.: издатели не раз меняли деле-
деление строчек на слова, поэтому не все является здесь несомненным.
Однако, пользуясь этим изданием, мы находимся не в худшем по-
положении, чем при работе с каким-нибудь другим изданием очень
Древних текстов.
См.: Сперанский М. Н. Первое издание «Слова о полку Игореве» и бумаги
"¦¦ Ф. Малиновского. — В кн.: «Слово о полку Игореве». Список с первого издания
1800 г. А. И. Мусина-Пушкина. Под ред. А. Ф. Малиновского. М., 1920; Барсов Е. В.
"Слово о полку Игореве» как художественный памятник Киевской дружинной
рУси, т. 1.М., 1887.
183
Рассмотрим основное и наиболее серьезное сомнение — сомне-
сомнение в подлинности «Слова о полку Игореве». Надо сказать, что вско-
вскоре после гибели списка «Слова...» стали высказываться сомнения в
подлинности этого памятника. Проф. М. Т. Каченовский, крупный
для своего времени филолог, первый высказал предположение, что
поэма создана не в XII в.1 Митрополит Евгений Болховитинов счи-
считал, что подлинник «Слова...» относится к XVI в., будто оно явля-
является переработкой «Задонщины», а стимулом к созданию «Слова...»
послужил разгром татар2. О. И. Сенковский (Барон Брамбеус) тоже
высказал сомнение в подлинности «Слова...»3.
В самом конце XIX и в начале XX в. о подлинности «Слова о пол-
полку Игореве» заговорили зарубежные ученые. Французский славист
Л. Леже в 1901 г. весьма энергично доказывал, что мифологические
данные, которые имеются в «Слове...», расходятся с мифологией
других памятников древнейшего периода, и это заставляет усо-
усомниться в подлинности «Слова...»4.
С 1926 по 1944 г. упорно доказывал недостоверность «Слова о
полку Игореве» французский академик А. Мазон5. Обобщив тео-
теории, которые сложились в русской науке прошлого, он сформули-
сформулировал свои взгляды на эту проблему. Бесспорно, подлинным па-
памятником является «Задонщина». Русские литературоведы считали
«Задонщину» второстепенным памятником, слабым, не заслужива-
заслуживающим внимания подражанием «Слову...»; по Мазону, дело обстоит
иначе. «Задонщина» — блестящий литературный памятник, один
из лучших в древнерусской литературе. «Слово...» же является по-
попыткой переработать «Задонщину», предпринятой каким-то слави-
славистом, сербом или чехом, эмигрировавшим в Россию в XVIII в. На-
Наряду с этим утверждением Мазон допускает резкие выпады против
русской культуры и науки, против русских ученых. По его мнению,
1 См.: Каченовский М.Т. Взгляд на успехи российского витийства в первой поло-
половине истекшего столетия. — «Труды Об-ва любителей рос. словесности», 1812, ч. 1.
2 См.: Прийма Ф. Я. «Слово о полку Игореве» в научной и художественной
мысли первой трети XIX в. — В кн.: «Слово о полку Игореве». Сб. статей. Под ред.
В. П. Адриановой-Перетц. М. — Л., 1950, с. 300-302.
3 См.: Сенковский О. И. Рецензия на книгу «Умозрительные и опытные осно-
основания словесности, сочинение А. Глаголева. Спб., 1834». — «Библиотека для чте-
чтения», 1834, №4, с. 5-6.
4 См.: Leger L. Russes et slaves. Etudes politiques et litteraires. P., 1890, p. 93-94;
Леже Л. Славянская мифология. Воронеж, 1908, с. 4-5.
5 См.: Mazon A. Le Slovo dlgor. P., 1940.
184
поэма о походе Игоря заслужила славу напрасно, вопреки выводам
критической науки; жемчужину же литературы, «Задонщину», не
оценили.
Точку зрения Мазона поддержали и другие западные ученые.
М. Горлин доказывал, что «Слово о полку Игореве» по стилю сходно
с героическими поэмами XVIII в.1 Проф. Б. Унбегаун говорил, что
некоторые элементы языка, как, например, слово русичи, доказы-
доказывают подделку. Суффикс -ич, по мнению Унбегауна, имеет выдели-
выделительно-индивидуализирующее значение, указывает происхождение
по отцу, и названий народов с этим суффиксом якобы нет2. С этим
выводом согласиться нельзя, поскольку нам известны такие назва-
названия народов: кривичи, вятичи и др.
Однако порочная теория Мазона не нашла широкой поддержки
за рубежом (Мазон сам говорил, что даже многие его ученики не
соглашаются с ним). Против выводов Мазона выступил польский
ученый А. Брюкнер. Его книга «О подлинности «Слова о полку
Игореве» — работа удачная и научно ценная, хотя с некоторыми
положениями Брюкнера мы не можем согласиться3. У нас обосно-
обоснованно опровергли положения Мазона проф. Н. К. Гудзий, чл.-корр.
АН СССР В. П. Адрианова-Перетц, проф. Д. С. Лихачев и др.4
Прежде всего оппоненты Мазона говорят о том, что француз-
французский ученый не сумел правильно оценить ту огромную филологи-
филологическую работу, которая проделана над «Словом о полку Игореве» в
течение 150 лет. Достаточно указать на богатейший комментарий
к «Слову о полку Игореве» акад. В. Н. Перетца, где к каждому сло-
слову поэмы подобраны соответствия из русских памятников домон-
1 См.: Gorlin ?. Salomon et Ptolemee. — «Revue des etudes slaves». P., 1938, t. 18,
fasc. 1-2.
2 См.: Unbegaun В. Les Rusici — Rusici du Slovo dlgor. — Там же.
3 См.: Bruckner A. Die Echtheit des Igorliedes. — «Zeitschrift fur slavische Philolo-
gie», Leipzig, 1937, Bd 14.
См.: Гудзий Н. К. Ревизия подлинности «Слова о полку Игореве» в исследова-
исследовании проф. А. Мазона. — «Уч. зап. МГУ», 1946, вып. 110, кн. 1; его же. Невероятные
догадки проф. А. Мазона о вероятном авторе «Слова о полку Игореве». — «Изв.
АН СССР. ОЛЯ», 1950, вып. 6; Адрианова-Перетц В. П. «Слово о полку Ігоревім»
? «Задонщина». — «Радяньске літературознавство». Киів, 1947, № 7-8; ее же.
«Задонщина». К вопросу реконструкции авторского текста, — «Изв. АН СССР.
ОЛЯ», 1947, т. 6, вып. 2; Лихачев Д. С. «Слово о полку Игореве». (Историко-лите-
(Историко-литературный очерк.) — В кн.: «Слово о полку Игореве». Под ред. В. П. Адриановой-
Перетц. М. — Л., 1950.
185
гольского периода, из фольклора, переводной литературы и т.д.1
Вот эти-то совпадения языкового материала с достоверными ис-
источниками XII—XIII вв. и являются одним из основных аргументов
в пользу подлинности «Слова...». Никакой фальсификатор не мог
бы воспроизвести столько соответствий с древними памятниками.
А между тем открываются все новые и новые языковые элементы,
восходящие к домонгольскому периоду, подтверждающие древнее
происхождение «Слова... ».
Вторым аргументом в пользу подлинности «Слова о полку Иго-
реве» является тот факт, что в целом ряде памятников, созданных
позже XII в., но ранее XVIII в., обнаруживается знакомство со «Сло-
«Словом...». В рукописи псковского «Апостола» A307) еще К. Ф. Калай-
Калайдович нашел запись, относящуюся к междоусобицам князей и яв-
являющуюся дословным повторением известного места из «Слова...»:
«Тогда при Олз? Гориславличи с?яшется и растяшеть усобицами,
погибашеть жизнь Даждьбожа внука, въ княжихъ крамолахъ в?ци
челов?комь скратишась: При сихъ княз?хъ с?яшется и ростяше
усобицами, гыняше жизнь наша, въ княз?хъ которы и в?ци скоро-
тишася челов?комъJ. Объяснить это совпадение можно только тем,
что «Слово...» создано раньше 1307 г.
В списках «Задонщины», расходящихся между собой, неизмен-
неизменными остаются десятка полтора фразеологических заимствований
из «Слова о полку Игореве». В целом ряде случаев текст «Слова...»
искажен автором «Задонщины», так как язык памятника XII в. был
в XV в. уже частично непонятен.
Цитаты из «Слова о полку Игореве» найдены в Псковской ле-
летописи, в «Житии Александра Невского», в «Молении» Даниила
Заточника. Повторяемость текста «Слова...» в других памятниках
свидетельствует о том, что оно написано в домонгольский период,
в XII—XIII вв. Только такой вывод является правильным, никаких
предположений о более позднем сложении «Слова...» быть не мо-
может.
Многие места, трудные для первых читателей и комментаторов
«Слова о полку Игореве», в связи с открытиями исследователей рус-
1 См.: Перетц В. Н. «Слово о полку Игоревім». Пам'ятка феодальноі Украіни —
Руси XII в. Киів, 1926.
2 См.: Калайдович К. Ф. Библиографические сведения о жизни, ученых трудах
и собрании Российских древностей графа А. И. Мусина-Пушкина. — «Записки и
труды ОИДР», 1824, ч. 2.
186
ской культуры, историков, археологов, диалектологов, сделанными
в последнее время, стали теперь понятными. «Слово...» по своему
историческому содержанию должно включать большой языковой
материал, связанный с половцами. Трактовка этого материала для
издателей памятника была делом нелегким, так как у нас в конце
Х?ІН в. тюркология была разработана слабо, именно поэтому мно-
многие места, связанные с половцами, были не разъяснены. А ведь это
говорит о подлинности текста. Занести материал из тюркских язы-
языков мог только человек, знакомый с ними. А так как тюркологов в
Х?Ш в. не было, значит, это мог сделать только автор, живший в
XII в., современник и участник событий, отображенных в «Слове...».
Очень показательно, что сейчас, когда никто больше не сомневается
во времени создания «Слова...», из него черпают богатейший мате-
материал для воссоздания русской культуры раннего средневековья.
Мазон утверждал, что будто бы черновики Малиновского, его
колебания, .поиски, сомнения подтверждают фальсификацию тек-
текста. Но никакая фальсификация не могла бы причинить специали-
специалистам столько затруднений, а тут, чтобы дать читателю ясный текст,
приходится биться над каждой строкой. Брюкнер в опровержение
мнения Мазона говорит, что подлинные памятники чешской лите-
литературы, например, XV в., до сих пор представляют большие трудно-
трудности. А ведь о «Слове о полку Игореве» никто никогда не мог сказать,
что ему там все понятно; до сих пор еще остались «темные места».
Наличие «темных мест» свидетельствует как об испорченности тек-
текста, так и в известной степени о подлинности памятника.
Отрицая подлинность текста, ученые выдвигали еще и такой
слабый аргумент: рукопись, мол, погибла при странных обстоятель-
обстоятельствах. Брюкнер правильно замечает, что ничего тут странного нет,
рукопись сгорела при пожаре Москвы 1812 г.: в то время погибло
большое число книг, среди них почти вся библиотека Мусина-Пуш-
Мусина-Пушкина.
Против подлинности выступает, как утверждал Мазон, сочета-
сочетание в языке «Слова о полку Игореве» севернорусских и южнорусских
диалектных языковых особенностей. Однако этот аргумент как раз
свидетельствует о дилетантизме Мазона в области истории русской
литературы и о его наивных воззрениях. В языке любого памятника,
Изданного в Киеве, мы имеем северные наслоения на южной осно-
основе, так как почти все оригинальные памятники киевской литерату-
рьі погибли в монгольскую эпоху и известны нам только в северных
187
списках, естественно, с внесением северных черт. Это подтверждает
пример «Русской правды»; да, надо полагать, и «киевскому койне»
XII—XIII вв. не чужды были новгородские элементы.
Упрекая русских ученых в недооценке «Задонщины», Мазон го-
говорит, что явные погрешности в передаче фразеологии «Слова о
полку Игореве» автором «Задонщины» объясняются не неумелым
заимствованием, а тем, что текст «Задонщины» дошел до нас в ис-
искаженном виде, тогда как создатель «Слова...» в XVIII в. читал «За-
донщину» в лучшем виде. Но нам известны списки «Задонщины» с
XV в., т.е. со времени, отделенного от периода ее создания не более
чем полустолетием. Текст «Задонщины» не мог быть больше иска-
искажен за 50-70 лет, чем текст «Слова...» за 300 лет. По Мазону, боль-
большое число «темных мест» свидетельствует о подделке памятника.
Однако ни один фальсификатор не может имитировать «темные
места» так, чтобы они при позднейшем исследовании могли быть
раскрыты на основе источников XII—XIII вв.
Далее Мазон утверждал, что мифология «Слова о полку Игоре-
Игореве» не соответствует древнему периоду. На самом же деле мифоло-
мифология «Слова...» как раз поражает нас тем, что она полностью отра-
отражает древнейший период. Характерно отсутствие в «Слове...» бога
Перуна, считавшегося у мифологов XVIII в. главным богом древ-
древнерусской языческой религии. Если бы автором фальсификации
был писатель XVIII в., то он не мог бы не упомянуть об этом «Зевсе
русского Олимпа». По новейшим исследованиям, Перун — бог нов-
новгородских славян; в Киеве его не чтили, во всяком случае, он не был
главным божеством до создания Владимиром киевского языческого
Пантеона. Упоминание его в «Повести временных лет» еще не сви-
свидетельствует о существовании Перуна в киевской мифологии (надо
помнить, что «Повесть...» слагалась из разных источников: киев-
киевских, новгородских, смоленских и др.).
В последнее время «Слово о полку Игореве» пристально изуча-
изучалось со стороны географии и истории. Исследователи пытались по
данным современной топонимики восстановить со всей точностью
маршрут походов Игоря, уточнить места битв, маршрут бегства
Игоря из половецкого плена от Кончака. Здесь возникли трудности
из-за несоответствия древних географических имен и современных,
а также недостаточной осведомленности исследователей о местах,
связанных с походом. Позднее исследователи повторили путь Игоря-
В результате этого удалось с достоверностью установить географию
188
событий «Слова...»1. Это тоже свидетельствует о его подлинности, о
том, что и автору «Слова...» знаком этот путь.
Проф. М. Д. Приселков в работе «Слово о полку Игореве» как
исторический источник» доказывает, что нигде так детально не
освещена внутренняя и внешняя политика киевских, черниговских
и других князей, как в «Слове...». Все известное из других памятни-
памятников дополняется, раскрывается материалами «Слова...»2. Никакой
фальсификатор не мог бы так воспроизвести сложную политиче-
политическую обстановку той эпохи.
В 1856 г. К. Маркс дал характеристику «Слова о полку Игоре-
Игореве», исключающую всякие сомнения в его подлинности. В письме
ф. Энгельсу он писал: «Суть поэмы — призыв русских князей к
единению как раз перед нашествием собственно монгольских пол-
полчищ. (...) Вся песнь носит героически-христианский характер, хотя
языческие элементы выступают еще весьма заметно»3. Ни один на-
настоящий знаток древнерусской литературы и русских древностей
не сомневался в подлинности «Слова...»; только предвзятость и на-
научная недобросовестность могли привести к беспочвенному скеп-
скепсису. Выступлением Каченовского против «Слова...» был глубоко
возмущен А. С. Пушкин; «подлинность... песни доказывается духом
древности, — писал он, — под которую невозможно подделаться»4.
В. Г. Белинский считал, что «Слово...» современно отраженному в
нем событию: «Это произведение явно современное воспетому в
нем событию и носит на себе отпечаток поэтического и человече-
человеческого духа Южной Руси, еще не знавшей варварского ярма татар-
татарщины»5.
Итак, вопрос о подлинности «Слова о полку Игореве» мож-
можно считать окончательно решенным. Один из оппонентов Мазона
удачно сказал, что единственной заслугой Мазона является то, что
он навсегда скомпрометировал мысль о подложности «Слова...».
См.: Кудряшов К. В. «Слово о полку Игореве» в историко-географическом
освещении. — В кн.: «Слово о полку Игореве». Сб. статей. Под ред. И. Г. Клабу-
новского и В. Д. Кузьминой. М., 1947; его же. «Слово о полку Игореве». — В его
кн.: Половецкая степь. М., 1948.
См.: Приселков М. Д. «Слово о полку Игореве» как исторический источ-
источник. — «Историк-марксист», 1938, кн. 6.
3 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2, т. 29, с. 16.
4 Пушкин А. С. Поли. собр. соч., т. 12. М., 1949, с. 147.
5 Белинский В. Г. Поли. собр. соч. в 13-ти т., т. 5. М., 1954, с. 332-333.
189
Есть еще вопрос, над которым следует задуматься: почему «Сло-
«Слово о полку Игореве» является наиболее доходчивым и увлекающим
нас памятником? Именно это позволяло скептикам говорить, что
экспрессивность «Слова...» свидетельствует о близости его автора к
нашей современности. Основа поэтики и стилистики «Слова...» да-
далека от современной. Мы многое воспринимаем при его первом чте-
чтении наивно, упрощенно. Так в чем загадка доступности, увлекатель-
увлекательности «Слова...»? На этот вопрос отвечают по-разному. Правильно
объясняли это народностью «Слова...». Проф. М. А. Максимович,
проф. А. А. Потебня и акад. А. С. Орлов в своих исследованиях по-
показали глубокую связь «Слова...» с фольклором: былинами, плача-
плачами, песнями, обрядовой поэзией1. Нельзя отрицать справедливость
этого утверждения. Народность «Слова...» неоспорима. Не может
быть сомнения в том, что ни один памятник домонгольской поры
не связан так с народной поэзией, с народными воззрениями; про-
проповедники не могли так свободно использовать народную поэзию,
не могли ее использовать в силу характера памятника и составите-
составители «Русской правды». «Слово...» богаче отзвуками народной поэзии,
чем какой-либо другой памятник. Именно эта органическая связь с
фольклором и делает «Слово...» близким нам.
Но надо указать еще раз на то, что «Слово о полку Игореве» есть,
по словам Маркса, призыв к единению Руси перед нашествием мон-
монголов. Воспринимая теперь «Слово...» свободным от всяких истори-
исторических фальсификаций, мы восхищаемся широтой политического
кругозора его автора, сознанием необходимости единства русского
народа в борьбе с великой опасностью. Нельзя сказать, что идея тес-
теснейшего единения всех сил перед лицом надвигающейся беды была
свойственна только «Слову...» и появилась впервые здесь. Эта идея
отразилась и в «Повести временных лет»: в описании деятельности
Святослава, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха. Но нигде, ни
в каком другом памятнике древнерусской литературы высокая па-
патриотическая тема не была облечена в такую убеждающую форму,
1 См.: Максимович М. А. Украинские народные песни. М., 1834; его же. «Песнь
о полку Игореве». (Из лекций о русской словесности, читанных в 1835 г. в Ки-
Киевском университете.) — Собр. соч., т. 3. Киев, 1880, с. 498-563; Потебня А. А.
Малорусская народная песня по сп. XVI в. Текст и примечания. — «Филологиче-
«Филологические записки», 1877, т. 2, 5-6; 1878, т. 1-4; Орлов А. С. «Слово о полку Игореве».
М. — Л., 1946.
190
как в «Слове...». Поражает смелость и мудрость замысла: использо-
использовать для пропаганды идеи единения Руси тяжелую неудачу, разгром
русских войск половцами. Но вместе с тем совершенно ясно, что ав-
автор «Слова...» именно в предвидении новых тяжких испытаний свя-
связал воспоминания о славе прошлых веков с рассказом о страшном
разгроме войск Игоря.
Рассказ о походе Игоря сохранился в Лаврентьевской и Ипатьев-
Ипатьевской летописях. Лаврентьевская летопись сопровождает рассказ о
разгроме Игоря горькими словами в адрес чернигово-северских
князей. Летописец лишь осуждает северских князей, тщеславно
стремившихся к разгрому половцев, он не возвышается в своем рас-
рассказе до высокой идеи единения. Составитель Ипатьевской летопи-
летописи сделал все возможное, чтобы защитить, оправдать неудачливых
чернигово-северских князей. Сопоставление «Слова о полку Игоре-
ве» с этими летописными рассказами позволяет сделать вывод, что
автор «Слова...» был незаурядным человеком, стоявшим выше лето-
летописцев по своему политическому кругозору.
Наконец, анализ языкового строя должен дать основание для по-
понимания причин живучести, неувядаемости, поэтичности «Слова о
полку Игореве». Но лингвисты и здесь не выполнили своей задачи.
Они много занимались реконструкцией «Слова...», но ими пока сде-
сделано еще слишком мало для раскрытия «темных мест», для объяс-
объяснения поэтических оборотов речи. «Слово...» написано не для раз-
развлекательного чтения — это политический памфлет, который по-
поражает нашего современника необычностью языка и потому также
кажется произведением поэтическим.
Излагая спорные суждения о подлинности «Слова о полку Иго-
реве», я почти не приводил суждений лингвистов, потому что не
могу считать лингвистами Е. Болховитинова, проф. И. И. Давыдова1
и М. Т. Каченовского. Но понятно, что мнение лингвистов должно
иметь первостепенное значение. Никто из лингвистов не изложил
своих аргументов против фальсификации «Слова...», никто не при-
привел во всей совокупности множества доводов в пользу подлинности
«Слова...». Разработка языка «Слова...» велась до сих пор довольно
поверхностно.
Подлинность «Слова...» И. И. Давыдов отрицал в лекции «Составные начала
и направление древней отечественной словесности» («Уч. зап. Московского уни-
университета», 1834, ч. 3, № 8). Прим. ред.
191
Проф. М. А. Колосов включил отдельные языковые элементы
«Слова...» в свой обзор древнейшего состояния русского языка1.
Акад. А. X. Востоков рассмотрел отдельные слова и объяснил их в
своем словаре2. С исчерпывающей полнотой и большой тщатель-
тщательностью акад. И. И. Срезневский дал истолкование всего лексиче-
лексического состава «Слова...» в «Материалах для словаря древнерусско-
древнерусского языка». Акад. Ф. И. Буслаев широко пользовался примерами из
«Слова...» в «Исторической грамматике»3. Первая монография, по-
посвященная языку «Слова...», была написана проф. А. И. Смирновым
в 70-х годах прошлого века4.
В работе Смирнова еще довольно механически трактуются
языковые данные «Слова о полку Игореве». Скажем, он приводит
примеры написания о вместо е: папорзи вместо предполагаемого
паперси, такое же чтение предложил Буслаев5. Но чтение паперси
всеми отвергнуто, следовательно, никакой замены буквы е на букву
о тут нет. Так же сомнителен и второй пример Смирнова: вместо
сморци он предполагает первоначальное смерци. Но и эта поправ-
поправка является совершенно излишней. Следовательно, в «Слове...» нет
примеров написания о вместо е.
Разбирая написание о вместо а, Смирнов приводит Словутицю
вместо Славутицю (обращение к Днепру), носады (вместо насады)
и далее оварьскии (вместо аварьскии). За исключением последнего
примера оварьскии, в двух первых надо видеть скорее переосмыс-
переосмысление или этимологическое переразложение этих слов, т. е. Слову-
Словутицю по связи с слово и носадъ по связи с носъ. Наоборот, в сло-
слове побарая он видит написание а вместо о. Но в этой итеративной
форме не могло быть написания с о. В форме бебрянъ — 'бобровый'
в плаче Ярославны Смирнов видит тоже ошибочную замену о через
е, тогда как дальнейшая разработка языка «Слова о полку Игореве»,
показавшая его неоспоримую связь с юго-западной поэтической
1 См.: Колосов М. Очерк истории звуков и форм русского языка с XI по XVI
столетие. Варшава, 1872.
2 Так, по-видимому, назван «Словарь церковнославянского и русского языка»
A847), в составлении которого Востоков принимал деятельное участие. Прим.
ред.
3 См.: Буслаев Ф. И. Историческая грамматика русского языка. М., 1881.
4 См.: Смирнов А. И. О «Слове о полку Игореве». — «Филологические запи-
записки», 1875, т. 6; 1876, т. 1-3, 5, 6; 1877, т. 3, 5, 6; 1878, т. 2-6.
5 См.: Буслаев Ф. И. Русская хрестоматия. М., 1888, с. 97.
192
традицией, со словарным составом юго-западных диалектов, по-
позволяет считать форму бебрянъ отнюдь не ошибкой или заменой, а
первоначальным чтением. Уже эти примеры показывают, как мало
еще были готовы историки русского языка к уверенной и подлинно
исторической трактовке такого материала.
Полногласные и неполногласные формы Смирнов делит на три
разряда слов (такую классификацию до сих пор сохраняют некото-
некоторые исследователи, например акад. С. П. Обнорский). Во-первых,
он говорит о словах, в которых встречается только старославянская
форма, например, древо, злато, сребро, страна, стрежаще; во-вто-
во-вторых, о словах, которые встречаются только в полногласной форме и
не встречаются в форме старославянской, неполногласной: болото,
пороси, полонена — 'пленные', вережена — 'поврежденные', пово-
локоста — 'заволокли'; и, наконец, третья категория — слова, ко-
которые в тексте памятника имеют двоякую форму: на брез? — на
берез?, голова — глава, городъ — градъ, забороло — забрало,
хороброе — храбрые, голосъ — гласъ, ворота — врата, боронь —
брань и др. Приведя эту классификацию, исследователь счел свою
задачу выполненной. Но непонятна цель классификации, сомни-
сомнительна ее доказательная сила.
В дальнейшем ученые подойдут к вопросу (хотя бы о полноглас-
полногласных и неполногласных формах) совсем иначе. С одной стороны, бу-
будут рассматриваться стилистические качества тех и других форм,
целесообразное употребление их; с другой стороны, будет решаться
вопрос, везде ли можно видеть в сохранившемся до нас тексте перво-
первоначальные формы. Если слова с полногласием сомнений почти не
вызывают, так как эта лексика свойственна именно древнейшей эпо-
эпохе и являлась господствующей и основной для древнейшего русского
языка, то старославянская лексика и в особенности группа череду-
чередующихся написаний может вызвать сомнения. Тут исследователи ре-
решают вопрос по-разному. Обнорский в большинстве случаев считает
неполногласные написания вторичными, либо ошибочно, либо со-
сознательно введенными при правке текста1. Другие исследователи (на-
(например, проф. Л. П. Якубинский) признают возможным допустить
наличие в памятнике тех и других форм, но не во всех случаях2.
' См.: Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка стар-
старшего периода, с. 189-193.
2 См.: Якубинский Л. П. История древнерусского языка. М., 1953, с. 325-326.
Прим. ред.
193
Встречаются у Смирнова и некоторые ошибочные толкования.
Говоря, например, о форме былями, он считает, что от слова быль
не могло быть такой формы творительного падежа множественного
числа. Но это слово могло иметь исходную форму быля (именитель-
(именительный падеж единственного числа), тогда форма былями не должна
вызывать сомнений как подлинная форма.
Когда Смирнов пытается подвести итог анализу языка «Слова
о полку Игореве», то признаками древнейшего состава языковых
форм он признает отсутствие некоторых явлений, т.е. дает одни
только отрицательные констатации. Например, нет форм 2-го лица
единственного числа на -шь, нет инфинитивов на -ть (а есть только
на -ти), что, по его мнению, характеризует именно древнейший язы-
языковой облик; нет ни одного случая (кроме былями) употребления
форм на -амъ, -ами, -ахъ во множественном числе мужского и сред-
среднего рода; нет родительного падежа прилагательных с окончанием
-ова (а есть только формы прилагательных на -ого, -аго); нет имени-
именительного падежа единственного числа на -ои (а есть только на -ыи).
Что же не по методу исключения, а положительным образом ха-
характеризует «Слово о полку Игореве» как памятник эпохи домон-
домонгольской Руси, а не XVI или XVIII в.? Об этом речь будет дальше.
После монографии Смирнова появляется ряд работ еще более
мелких и узких. Долгое время велись споры о месте создания памят-
памятника, при этом пытались отыскать в нем диалектизмы. Но здесь не-
неверен сам метод. Такой образованный человек, как автор «Слова...»,
не мог допустить ярких местных диалектизмов, однако некоторые
диалектные черты в «Слове...» есть.
Проф. Н. М. Каринский доказывает псковское происхождение
списка и с некоторой осторожностью формулирует такое положе-
положение: судя по наибольшему отражению этого памятника именно в
псковской письменности, можно предположить, что вся история его
существования связана с Псковской землей1. Отсюда должно следо-
следовать, что он там и создан. Этого вывода Каринский не делает, но
подводит к нему. Аргументация Карийского не может быть совсем
отброшена, но сейчас она уже не вызывает полного доверия. Я при-
приведу его доводы. Он начинает с того, что вслед за акад. А. И. Собо-
1 См.: Каринский Н. Очерки из истории псковской письменности и языка. ?-
??. И. Мусин-Пушкин. Пушкинская рукопись «Слова о полку Игореве» как памят-
памятник псковской письменности Х?-Х?І вв. Пг, 1917, с. 14.
194
левским считает ярким псковизмом появление шипящего вместо
свистящего (шизыи вместо сизый). Псковские говоры, действи-
действительно, отличались употреблением ш вместо с перед звуками перед-
переднего ряда. Это казалось важным доводом в пользу псковского про-
происхождения хотя бы сгоревшего списка Х?-Х?І вв. Но Обнорский,
не принимая этого, говорит, что этимология слова сизый неясна, и
поэтому «не невероятно», что именно первоначальной, древнейшей,
основной формой и было шизый для всего русского языка, а форма
сизый появилась где-то путем слоговой ассимиляции. (Так как за
начальным ши следовало зы, то влияние второго свистящего будто
бы привело к замене шизый на сизый.)'
Я не могу признать это положение допустимым, а считаю его
вполне невероятным, ибо тогда пришлось бы допустить, что все
множество памятников, дружно говорящих о форме сизый как об-
общерусской и всюду известной, сохраняет нам искаженное произно-
произношение этого слова, и только один псковский диалект представляет
древнейший, исконный вид. Едва ли можно признать это вероят-
вероятным.
Но в чем надо последовать за Обнорским — это в опроверже-
опровержении второго примера, приведенного Каринским. Сочетание васъ
умъ Каринский, как и Орлов, исправляет на вашъ умъ. Обнорский
указывает, что в соответствующем месте мы ожидаем форму двой-
двойственного числа ваю умъ. Здесь мы имеем обращение к двум лицам,
двум князьям, и в этом обращении не могло быть вашъ умъ, а толь-
только ваю умъ.
Дальше Каринский приводит ряд написаний с я после шипящих
(тучя, сыновчя, поскочяше, потручяти, рассушясь и т.д.) и такие
же написания из псковских памятников ХІ?-Х? вв. Обнорский от-
отводит и этот аргумент на том основании, что рядом с написанием я
после шипящих мы имеем не меньше случаев написания а. Однако
что же нам мешает считать, что все эти написания я после ч и ш
являются ошибкой переписчика-псковича, отражающей его соб-
собственное произношение? А сохранение написаний без смягчения,
которые Обнорский приписывает первоначальному тексту, могло
быть показателем той меры добросовестности копииста, которую
Обнорский в общем признает (в работе несколько абзацев посвяще-
См.: Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка стар-
старшего периода, с. 134-135.
195
ны тщательности работы последнего копииста памятника). Значит,
написания типа тучя нельзя считать совсем бездоказательными.
Дальше Каринский приводит формы с твердым ? — крычатъ,
рыскаше — и рядом — написание мягких показателей после р, на-
например, в слове Днепрь или внутри слова хорюговь. Формы хорю-
говь никогда не могло быть в живом говоре, но такое написание
мог допустить писец, который заметил, что его твердое произно-
произношение соответствует более мягкому произношению в нормальном
литературном языке. Обнорский, не входя подробно в обсуждение
этих фактов, отмечает колебания написаний ри и ры. Но о чем они
свидетельствуют? О псковском происхождении хотя бы последнего
переписчика текста.
Более убедительно возражение Обнорского против следующе-
следующего аргумента Карийского: слово чрьленыи восходит к чьрвленыи,
т. е. здесь имеет место утрата в, и в псковских памятниках широко
встречается эта утрата. Но Обнорский сейчас же приводит при-
примеры, где в таком же положении перед л в собственных именах в
не исчезает: Святъславль, Святъславличь, Ярославль, Всеславль,
Всеславличь, Гореславличь; ни в одном из этих случаев нет утра-
утраты в, тогда как в псковской летописи подобные княжеские имена
пишутся без в. Эти доводы надо признать верными. Возможно, о
единичном слове чрьленыи не стоило и говорить, доказывая псков-
псковское происхождение памятника, так как эта тенденция проявилась
не широко и есть много фактов, ей противоречащих, но в совокуп-
совокупности всех замеченных отражений псковского говора и эта деталь
не лишена значения.
И последнее, на чем следует остановиться, так как вопрос этот
долго занимал ученых, — форма аркучи в плаче Ярославны. Карин-
Каринский разделяет слово на союз а и ркучи; затем к этому он еще при-
прибавляет найденную в другом месте форму ркоша. Здесь привлекает
внимание необычная форма корня рк-, а не рек-, т. е. без гласного.
Псковские памятники дают широкое подтверждение этого явления
(Каринский приводит для примера наркуться, изорчеть и т.д.), и
наша формула а ркучи тоже неоднократно встречается в Псковской
летописи. В псковском фольклоре форма аркучи не совсем вымерла
до сих пор. Так как этот вид корня без гласного нигде за пределами
Псковской области не отмечен, то пройти мимо этого факта нель-
нельзя. Орлов писал: «Что касается... отсутствия ь в корне рек- (арку-
(аркучи, ркоша), объясняемых... не как ошибки, то мы затруднились бы...
196
устанавливать псковизм Пушкинского списка; так сложно здесь со-
соотношение графики, орфографии и диалекта»1. Другие литературо-
литературоведы, не приводя серьезных доказательств, полагают, что здесь надо
видеть не два слова, а одно — аркучи (тогда пришлось бы объяснить
это а именно как наставной гласный, заменяющий утрату коренно-
коренного гласного). Считаю это предположение необоснованным.
В заключение я должен сказать, что работа Карийского все же
должна считаться не опровергнутой. Если сомнительно то, что
«Слово о полку Игореве» возникло и на протяжении ряда столетий
хранилось именно в Псковской области, то предположение, что по-
последний или один из последних переписчиков этого памятника был
пскович, достаточно обоснованно. То, что псковизмы проявляются
не полностью и не последовательно, имеет два объяснения: либо
это доказывает довольно высокую грамотность переписчика, кото-
который лишь изредка ошибался против принятой тогда нормы, либо
это говорит о том, что мы имеем перед собой не псковский список,
а уже копию с него, в которой псковизмы в значительной мере сгла-
сглажены, устранены, и лишь кое-что от предыдущего псковского спи-
списка уцелело. Второе предположение вполне вероятно и его нельзя
упускать из виду, так как все параллели, приведенные Каринским,
подобраны им из памятников XV в., а сгоревший список наиболее
авторитетные исследователи относят к середине XVI в. Таким обра-
образом, сгоревший список, видимо, был следующим после псковского
списка XV в.
Были предположения и о северном, т.е. новгородском, проис-
происхождении списка. Такое предположение высказал Колосов и затем
поддержал Обнорский. Но, признавая, что ряд языковых особен-
особенностей, по-видимому, указывает на новгородскую окраску списка,
все же надо и здесь учесть некоторые отклонения, хотя бы полное
отсутствие второго полногласия при наличии ряда слов, в которых
оно должно было бы проявиться. Можно говорить лишь о том, что
какой-то из промежуточных списков мог быть новгородским и
что некоторые черты новгородского говора отразились и уцелели
в последнем списке. Но так уверенно, как делает это Обнорский,
утверждать, что последний писец был новгородцем, не приходится,
тем более, что помимо отсутствия второго полногласия против нов-
новгородского происхождения говорит колебание ры и ри и наличие ?
Орлов А. С. «Слово о полку Игореве», с. 62.
197
твердого. Не опровергнуты аргументы Карийского и в отношении
шизый и а ркучи.
Остается еще указать на третье направление исследований: не-
некоторые ученые хотят доказать украинское происхождение списка,
и здесь тоже существенное и более или менее достоверное смешива-
смешивается нередко с весьма сомнительным. Скажем, Максимович считал
возможным признать украинизмами формы тече, простре, видя в
них формы настоящего времени (сопоставляя их с украинскими
несе, бере), а формы вонзить, понизить (вместо вонзите, пони-
понизите) он рассматривал как украинские (повелительное наклонение
2-го лицаI. Однако формы тече и простре, как явствует из кон-
контекста, аорист и потому не могут быть сопоставлены с украинским
несе и бере. Что касается написания понизить, вонзить, то здесь
скорее нужно видеть свойственное сгоревшей рукописи графиче-
графическое чередование букв ь—е. По свидетельству А. И. Мусина-Пуш-
Мусина-Пушкина, Н. М. Карамзина, С. А. Селивановского, сгоревшая рукопись
была по почерку западнорусская (белорусская), и написания ь и е
трудно различались. Следовательно, можно предположить, что из-
издатели «Слова о полку Игореве» неверно прочли эти слова и надо
восстановить вонзите, понизите (читали вонзит?, или вонзить
вместо вонзите).
Но наряду с этими спорными и сомнительными украинизмами
нельзя отвергнуть ряд верных указаний, сделанных не только Мак-
Максимовичем, но и другими исследователями, например Потебней,
Перетцем, проф. О. Огоновским и др.2, на наличие в языке памят-
памятника староукраинских черт. Правда, многие исследователи искали
источник этих «украинизмов» у западных славян, находили в «Сло-
«Слове о полку Игореве» польско-чешские элементы. Но так как никому,
кроме Мазона, не могло прийти в голову, что автором «Слова...» был
поляк или чех, то следует объяснять польско-чешские параллели к
отдельным словам в тексте нашего памятника знакомством автора с
украинскими и, возможно, именно галицкими говорами.
Вот несколько примеров: например, вопросительная частица чи,
мы ее знаем в украинском и западных языках, но не в великорус-
1 См.: Максимович М. А. Собр. соч., т. 3, Киев, 1880, с. 559, 629-630, 652.
2 См.: Огоновський О. «Слово о полку Игореве», поетичний памятник руськоі
письменності XII в. Львов, 1876; Потебня А. А. «Слово о полку Игореве». Текст и
примечания. Харьков, 1914; Перетц В. Н. «Слово о полку Ігоревім». Киів, 1926.
198
ском. Лисицы брешутъ1 (в смысле 'лают') — слово брешут в таком
значении широко употребляется сейчас во всех украинских говорах.
Мечи гримлютъ — типичная украинская форма, соответствующая
русскому гремят. Ничить трава жалощами — здесь слово ничить
находит объяснение в украинском языке, а жалощи — жалощами и
формой множественного числа, и суффиксом тоже ведет нас к укра-
украинскому языку. Встречаются целые выражения: «А чи диво ся, бра-
тие, стару помолодити?» в значении 'надо ли удивляться?'; «Чему,
господине, мое веселие по ковылию разв?я?» и еще несколько по-
подобных оборотов в плаче Ярославны соответствуют украинскому
вопросительному чому. В выражении влъци грозу върожатъ по
яругамъ слово въсрожатъ имеет параллели в польском и чешском
языках, но это опять-таки легче понять через посредство западноу-
краинских говоров. В подтверждение украинского влияния приво-
приводились лексические элементы: яругы, цв?лити (в северных укра-
украинских говорах означает 'дразнить'). Указывали в «Слове о полку
Игореве» и элементы польские; считали балтийским словом къметь.
Наличие новгородских, псковских, украинских, белорусских, поль-
польских, балтийских элементов говорит о сложности языка больших
городов Древней Руси.
Я уже говорил, что в общих курсах истории русского языка, даже
изданных недавно, язык «Слова о полку Игореве» почти не анали-
анализировался. Но наряду с таким недоверчивым и опасливым отно-
отношением к этому источнику авторы общих курсов, как, например,
Соболевский, проявляли большой интерес к «Слову...» и немало
написали этюдов, поясняющих отдельные выражения и слова. Со-
Соболевский даже предложил основательную реконструкцию текста2.
Он поддержал догадку литературоведа А. И. Лященко3 о том, что
последняя часть «Слова...», после плача Ярославны, представля-
представляет собой позднейшее добавление, указав, что это предположение
1 Цит. по кн.: Слово о полку Игореве. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.—
Л., 1950.
2 См.: Соболевский А. И. Об одном месте «Слова о полку Игореве». — В кн.:
Чтение в историч. об-ве Нестора-летописца, кн. 2. Киев, 1888; его же. К «Слову о
полке Игореве». (Материалы и заметки по древней русской литературе.) — «Изв.
АН. ОРЯС», 1916, т. 21, кн. 2; его же. К «Слову о полку Игореве». — «Изв. АН.
ОРЯС», 1929,т.2,кн1.
См.: Лященко А. Этюды о «Слове о полку Игореве». — «Изв. АН. ОРЯС», 1926,
т. 31.
*
199
полностью подтверждается лингвистическими данными. Церков-
Церковнославянская лексика сосредоточена именно в конце «Слова...», и
это, с его точки зрения, доказывает непервоначальность последней
части. Конец якобы был потом кем-то дописан и его нельзя отно-
относить к XII в.
Осторожное отношение к использованию фактов языка «Слова
о полку Игореве» в истории русского языка имело в прошлом один
веский аргумент. Прежде чем анализировать какие-либо языковые
данные, нужно произвести расчистку текста, снять с него ряд по-
последовательных наслоений. Так как до недавнего времени этим все-
всерьез никто не занимался, то, естественно, осторожные лингвисты
предпочитали вовсе не трогать такой сырой материал.
Надо признать громадной заслугой Обнорского, что в своей
книге «Очерки по истории русского литературного языка старшего
периода» в главе, посвященной «Слову о полку Игореве», он про-
произвел эту чрезвычайно трудную, кропотливую, тонкую работу по
классификации языковых явлений «Слова...». Книгу Обнорского
всем необходимо прочесть, поэтому пересказывать ее я не буду. Я
только скажу о том, чего не доделал Обнорский.
Относясь с сомнением к форме текста, какую донес до нас сгорев-
сгоревший список «Слова о полку Игореве», Обнорский, по непонятным
мне причинам, относится с большим доверием к работе первых из-
издателей памятника. В его книге вы не найдете главы, которая долж-
должна была бы в ней быть, — главы о том слое ошибок, совершенных
издателями, который необходимо снять прежде всего. Приходится
понимать это так, что он считает издание почти безукоризненным,
а о каких-то двух-трех мелких промахах не находит нужным гово-
говорить. Я думаю, что кому-то в ближайшее время следует проделать
именно вот такую кропотливую работу: тщательно изучить издания
древнерусских памятников последней четверти XVIII в. и сопоста-
сопоставить с этими изданиями текст сохранившихся рукописей (скажем,
издания Н. И. Новикова). Тогда мы будем иметь твердую основу для
того, чтобы судить о принципах и приемах издания древнерусских
текстов в конце XVIII в. и о допущенных ошибках.
Есть и другая крайность, заключающаяся в том, что некоторые
считают издания «Слова о полку Игореве» совершенно бесприн-
беспринципными и следовательно, допускают, что можно радикально ис-
исправлять в первом издании «Слова...» какие угодно «грубые» ошиб-
ошибки. Если граф Мусин-Пушкин, на средства которого осуществлено
200
первое издание «Слова...», не был хорошо подготовлен к такой труд-
трудной задаче, то нельзя говорить о неподготовленности Малиновско-
Малиновского1, Карамзина, Н. Н. Бантыш-Каменского или опытного архивиста
Селивановского.
Но нельзя впадать в другую крайность — относиться с полным,
абсолютным доверием к издателям. Если мы находим ошибки в но-
новейших изданиях нашего времени, когда филология шагнула далеко
вперед, то что говорить об изданиях XVIII в. Конечно, там немало
ошибок. Сопоставление издания Мусина-Пушкина с Екатеринин-
Екатерининской копией показывает, что не все прочтено верно. На счет изда-
издателей можно отнести прочтения текста, которые трудно допустимы
для Х?-Х?І вв. Скажем, давно привлекает к себе внимание кон-
конструкция своя в?щия пръсты на живая струны въскпадаше. При
слове струны мы ожидаем живыя, а не живая. А в другой фразе
употреблено наоборот: трещать копиа харалужныя вместо хара-
яужная. Такое смешение форм женского и среднего рода в XVI в.
даже и у не особенно грамотных переписчиков рукописей не встре-
встречается. Приписывать его копиистам Х?-Х?І вв. мне представляет-
представляется невероятным. Здесь мы можем думать лишь о неправильном про-
прочтении рукописи издателем. Эта ошибка могла бы быть объяснена
особенностями графики рукописи, а этими палеографическими во-
вопросами, кроме акад. Н. С. Тихонравова, никто не занимался2. В за-
западнорусских (белорусских и украинских) рукописях Х?-Х?І вв.
начертания ?, ъ, ь, ы и а довольно близки, поэтому возможно не-
неправильное понимание графики — прочтение в одном случае буквы
а за ы, а в другом случае ы — за а.
Ошибку издателя я вижу и в затруднявшей нас форме н?гуютъ
в «Золотом слове» Святослава. Трудно допустить, чтобы в рече-
речевом периоде, содержащем четыре формы имперфекта (од?вахуть,
чръпахуть, сыпахуть, възграяху), пятый глагол имел форму насто-
настоящего времени, а не имперфект: н?гуютъ вместо н?говахуть. Здесь
следует искать палеографическое объяснение этому искажению,
для чего необходимо изучить памятники западнорусского письма
и найти в них необходимые параллели. Тогда на недосмотре издате-
Работа акад. М. Н. Сперанского над бумагами Малиновского показала, ка-
какой это был опытный, тонкий филолог. См.: «Слово о полку Игореве». Список с
первого издания 1800 г. А. И. Мусина-Пушкина. Под ред. А. Ф. Малиновского. М.,
1920.
См.: Тихонравов Н. С. «Слово о полку Игореве». М., 1868.
201
лей можно будет настаивать. Слой ошибок переписчиков Х?-Х?І
вв., как я уже сказал, нам теперь очевиден. Искажения такого рода,
как повел?я вместо повел?лъ, подобию или по дубию вместо подъ
облакы, надо объяснять трудностью понимания «Слова о полку
Игореве» в XVI в. или неясностью общего контекста для писца.
Искажение фразы вежи ся половецкий подвизашася тоже пред-
представляется совершенно ясным. Это связано с непонятностью для се-
севернорусского переписчика XV-XVI вв. препозиции возвратной ча-
частицы ся. Писец новгородский или псковский, которому неизвестны
были подобные конструкции с возвратной частицей ся перед глаго-
глаголом, прибавил к слову подвизаша частицу ся, как будто необходи-
необходимую по смыслу, не обратив внимания на то, что ся уже стоит впереди.
Такое искажение текста, конечно, никто не решится возвести к пер-
первичному составу памятника. Устранив эти искажения (и издателей,
и последних переписчиков текста), мы сможем найти в очищенном
тексте достаточно доказательств его подлинности, т. е. его возникно-
возникновения в конце XII в., а не в какое-нибудь другое время.
Обнорский уже указал на поразительную точность употребления
форм двойственного числа, на отсутствие хотя бы единой погреш-
погрешности в образовании старых падежных форм от существительных
с основой на заднеязычные. Местный падеж единственного числа:
брез?, в?ц?, роз?, тоц?, харалуз?, именительный падеж множе-
множественного числа: влъци, греци, луци, пороси, стязи — все это фор-
формы, которые в XVIII в. едва ли уже могли быть выдержаны столь
последовательно. К этому надо добавить, что в тексте употребля-
употребляются нечленные прилагательные в косвенных падежах, например,
неготовами дорогами, а также безукоризненно различаются три
формы прошедшего времени: аорист, имперфект и перфект (явле-
(явление редкое в памятниках Х?И-Х?Ш вв.).
Вывод Обнорского об использовании постпозитивного и препо-
препозитивного положений прилагательных в членной и нечленной фор-
формах также весьма доказателен. Обнорский тут достиг исключитель-
исключительных результатов, показав единую строгую систему употребления
прилагательных впереди и позади своего определяемого.
Столь же веским доказательством подлинности «Слова о полку
Игореве» я считаю наблюдения над беспредложными конструкция-
конструкциями. Для древнейшего типа нашего литературного языка характерны
беспредложные конструкции. Но изначальное употребление бес-
беспредложных конструкций в тексте «Слова...» уже неясно вследствие
202
целого ряда последовательно проведенных изменений первоначаль-
первоначального текста в его сложной письменной традиции. Тут можно было бы
гораздо более смело, чем это сделал Обнорский, допустить включе-
включение целого ряда предлогов (например, в, к) в первично беспредлож-
беспредложные сочетания, если быть уверенным в общем архаическом облике
языка этого памятника и предполагать в нем северную языковую
основу. Я приведу ряд примеров, где предлоги не вставлены и текст
сохранился в первоначальном виде: збися дивъ, кличет връху дре-
древа; копие приломити конець поля половецкаго; не было оно обид?
порождено; прысну море полунощи; погасоша вечеру зари и т. д.
Я считал бы показательным также употребление в «Слове о пол-
полку Игореве» конструкций страдательных причастий с предлогом
от: «и вид? отъ него тьмою вся своя воя прикрыты». Аналогии этой
конструкции мы имеем как раз в древнейшей нашей письменно-
письменности — в «Житии Бориса и Глеба», приписываемом Иакову, в «По-
«Повести временных лет» Нестора и еще в двух-трех памятниках самой
начальной поры. Вероятно, конструкция вошла в русский литера-
литературный язык под влиянием греческих конструкций с предлогом ???
в XI—XIII вв. Но как бы то ни было, сперва она прочно утвердилась,
потом начала исчезать, в Х?І-Х?ІІ вв. под влиянием латинской
конструкции была воскрешена — чтобы вторично исчезнуть.
Наиболее обоснованным из аргументов в пользу подлинности
«Слова о полку Игореве» являются его лексические показатели. Но
они до сих пор не рассмотрены во всей полноте, никто этого не сде-
сделал, а между тем давно ясно, что не одно-два, а несколько десятков
слов, употребленных в «Слове...», исчезли из русского литературно-
литературного языка после монгольского нашествия и с XV в. не встречаются в
памятниках письменности. Наличие этих слов — яркое и неоспори-
неоспоримое доказательство того, что «Слово...» относится к домонгольской
эпохе. В конце XVIII в. исчезнувшие слова были неизвестны и в
большинстве непонятны. Поэтому совершенно невозможно, чтобы
автор, если он жил в XVIII в., употребил их. Это такие слова: усо-
усобица (вы можете сказать, что мы его хорошо знаем, но оно было
воскрешено Карамзиным и историками и вновь введено в литера-
литературный язык после издания «Слова...», уже в начале XIX в.); ратаи
с его производными (оно известно в «Русской правде», в «Слове о
полку Игореве» и в «Повести временных лет» — дальше мы его не
встречаем); зегзицею кычеть (Ярославна) — оба слова больше ни-
нигде не встречаются, то же относится к слову засапожникы.
203
Далее: Поскепаны шеломы оварьскыя — 'разбиты в щепки
шлемы оварские' — слова этого корня известны в нескольких па-
памятниках домонгольской поры. Остановлюсь на слове поскепа-
поскепаны. Оно вызывало сомнения потому, что встречается в сочетании
с шеломы. Некоторые исследователи сомневались, чтобы можно
было металлический шлем поскепати — 'разбить в щепки'. Но те-
теперь археологи установили с полной достоверностью, что оварские
шлемы половцев были не металлические, а состояли из деревян-
деревянного остова, поверх которого была натянута кожа, иногда с ме-
металлическими бляшками, одной или двумя — на темени и на лбу.
Такой шлем, в основном состоящий из дерева, от удара мечом, ко-
конечно, разлетался в щепки. Затем слова: котора — 'распря, раздор';
гридница — 'палата для телохранителей князя'; комони — 'кони';
толковины — 'двуязычный народ, который, зная, кроме русского,
печенежский или половецкий язык, служил посредником между
русскими и степняками'; тупи — 'колчаны для стрел' (один раз это
слово указано у Срезневского для XVI в., но уже тулъ — 'футляр').
Затем ряд слов половецких, которые исчезли в послетатарскую эпо-
эпоху: орътьма — 'накидка, плащ'; чага (встречается еще в летописи,
значит 'невольница', а может быть, судя по турецкой этимологии,
'молодой невольник') — 'молодая невольница'; кощиевъ (вы знае-
знаете слово Кащей из сказок, но это совсем другое слово): «Ту Игорь
князь выс?д? изъ с?дла злата, а въ с?дло кощиево», т.е. в седло обо-
обозного слуги. Затем несколько слов греческих, позже исчезнувших:
паполома — 'дорогая ткань, бархат с шелковым узором' и др. Итак,
совокупность целого ряда признаков — грамматических и словар-
словарных — устраняет всякое сомнение в подлинности «Слова...»: оно
могло возникнуть только в конце XII в.
Но, конечно, нельзя ограничиваться в изучении «Слова о полку
Игореве» только подбором доказательств его подлинности или од-
одним очищением первичного текста от позднейших искажений. Ин-
Интересы лингвиста гораздо шире. Ведь в той мере, в какой перед нами
памятник поэтического языка, литературного языка, мы должны
отдать себе отчет в особенностях художественного строя, художе-
художественного состава речи «Слова...». Я остановлюсь на некоторых
сторонах, сразу привлекающих внимание исследователя.
Фонетика «Слова о полку Игореве» должна быть изучена не
только с точки зрения исторической, но и в плане художественно-
художественного использования звуковых средств, какие были в русском языке
204
той поры. Не раз восхищались поразительным мастерством автора
живописать звуками, совершенным использованием того приема,
который в художественной речи называют аллитерацией, а теперь
чаще звукописью. Остановлюсь на одном-двух примерах такого
искуснейшего оперирования звуками для внесловесного или до-
дополнительного к словесному выражения поэтических образов или
картин. «...Нощь стонущи ему грозою птичь убуди; свистъ зв?ринъ
въста; збися дивъ» — здесь не может не привлечь внимания на-
накопление свистящих и шипящих: нощь, стонущи, птичь, свистъ,
въста, збися. Такую же аллитерацию мы имеем в описании жуткой
ночи перед поражением, перед разгромом: влъци грозу въсрожатъ
по яругамъ; орли кпектомъ на кости зв?ри зовутъ. В описании
бегства Игоря из плена чередуются сочетания взрывных кн, кл с
шипящими и свистящими: «...Овлуръ свисну за р?кою; велить кня-
князю разум?ти: князю Игорю не быть! Кликну, стукну земля, въшум?
трава, вежи ся половецкий подвизашася». В первой части описания
бегства Игоря звукоподражательными словами выражен сигналь-
сигнальный свист, а во второй части (кликну, стукну) сознательное нагне-
нагнетание мгновенных глухих звуков воспроизводит топот убегающего
человека. В картине битвы — «Земля тутнетъ, р?кы мутно текуть,
пороси поля прикрываютъ, стязи глаголютъ... Яръ туре Всеволод?!
стоиши на борони, прыщеши на вой стр?лами, гремлеши о шеломы
мечи харалужными!» — такое же сгущение согласных, выразитель-
выразительных контрастными сочетаниями, чередование то звонких и плав-
плавных, то свистящих и шипящих.
Ученые отмечали также поразительно яркие цветовые контра-
контрасты в «Слове о полку Игореве». Я не стану задерживаться на при-
примерах, приведу один-два: Чрьленъ стягъ, б?ла хорюговь, чрьлена
чолка, сребрено стружие — 'красный флаг, белое знамя, красный
бунчук, серебряное древко'; кровавыя зори св?тъ пов?даютъ;
чръныя тучи съ моря идутъ.
Я уже говорил о том, что чередование полногласных и неполно-
неполногласных форм должно привлечь к себе внимание не только с фор-
формальной стороны. И вот мне очень приятно указать, что Обнорский
в заключение подробного рассмотрения чередования этих форм
сделал важный шаг в этом направлении. Он говорит о том, что не
случайно в «Слове о полку Игореве» сказано головы Половецкыя,
но о князе — главу приложити. И дальше, в обращении к Кончаку:
чръныи воронъ поганый Половчине, но часто врани не граяхуть.
205
Совершенно ясно, что слова врани и глава, использованные автором
сознательно, принадлежат к высокоторжественному стилю. Там, где
выражен патетический призыв к князьям и где речь идет о каких-то
событиях, рисуемых в торжественном, величавом духе, там встреча-
встречаются такие формы, как глава, вранъ, града, врата и т. д. Но там, где
речь идет о теме, вызывающей эмоции отрицательные, гневные, не-
негодующие, где нужно конкретно противопоставить этому высокому
стилю сниженность темы, там употреблены полногласные формы.
Иными словами, совершенно ясно, что для автора «Слова...» в конце
XII в. старославянские элементы языка являются стилистическим
средством. Следовательно, нельзя так легко подряд выбрасывать все
старославянские элементы из «Слова...» как искажения, внесенные
позднейшими переписчиками. Русский язык совершенствовался с
каждым веком: расширяется круг лексики, все разнообразнее ста-
становятся стилистические средства. И огромную роль здесь сыграло
взаимодействие старославянского и русского языков.
В богатстве образов «Слова о полку Игореве» надо выделять
несколько различных слоев. Множество совпадений с библейской
символикой, указанное литературоведами (особенно Перетцом1),
сделало для всех неоспоримым то положение, что автор «Слова...»
был человеком широко образованным. Лучшие образцы книжной
риторики, книжной поэзии Киевской Руси были ему хорошо из-
известны, он мастерски владел — не хуже митрополита Илариона
или какого-нибудь византийского историка — сложными приема-
приемами мудреной и отнюдь не общедоступной техники построения об-
образных периодов. Я приведу некоторые из них. «Высоко плаваеши
на д?ло въ буести, яко соколъ на в?трехъ ширяяся, хотя птицю въ
буйств? одол?ти» — тут образ сокола, который поднимается выше
всех птиц, выражен удвоением образа. А ведь можно было дать его
один раз, как это мы имеем в фольклоре. Здесь же какое обогащение
образа, какая игра этими двумя образованиями от одного корня: въ
буести и въ буйств?!
Антитеза, характерная для поэтического стиля, еще детально
расчленена: «Д?ти б?сови кликомъ поля прегородиша, а храбрии
Русици преградиша чрълеными щиты» — 'дети бесовы (т.е. по-
1 См.: Перетц В. Н. «Слово о полку Игореве» и исторические библейские кни-
книги. — В кн.: Сборник в честь акад. А. И. Соболевского. Сб. ОРЯС, 1928, т. 101,
№ 3; его же. «Слово о полку Игореве» и древнеславянский перевод библейских
книг. — «Изв. АН СССР. ОРЯС», 1930, т. 3, кн. 1.
206
ловцы) рассекли поле своими дикими воплями, а храбрые русские
разными путями преграждают путь их бешеной атаке'. Во-первых,
русские молчат, ожидая эту лавину, а не вопят, как половцы; во-вто-
во-вторых, они выставили как грозную твердыню свои сомкнутые крас-
красные щиты. Какой глубоко продуманный контраст!
«На Немиз? снопы стелютъ головами, молотятъ чепи харалуж-
ными, на тоц? животъ кладутъ, в?ютъ душу отъ т?ла». Давно уже
обращено внимание на некоторую неожиданность таких земледель-
земледельческих, крестьянских образов в высокой дружинной поэзии — бой
сравнивается с молотьбой. Можно утверждать, что в этом сказалась
связь с народной поэзией, песней. Но автор «Слова о полку Иго-
реве» простые образы тоже мастерски преображает, осложняет.
Посмотрите, как прозрачна здесь символика образа. Эти символы
как бы тут же прокомментированы. В народной песне, кроме об-
образа молотьбы, ничего не было, а в «Слове...»: на Немиз? снопы
стелютъ — головами; молотятъ — чепи харалужными, т.е. кова-
коваными цепами; на тоц? — животъ кладутъ, т. е. жизнь свою кладут;
в?ютъ — душу отъ т?ла. Это уже не просто метафора, не просто
образное выражение. Казалось бы, воины делают такую же тяж-
тяжкую работу, как земледельцы. Но все же воины совсем непохожи на
земледельцев. Здесь образ разрушается, вскрывается глубокое не-
несходство двух его компонентов, которое и превращает параллелизм
в противопоставление. Вполне отчетливо это дано в следующей
фразе того же абзаца: «Немиз? кровави брез? не бологомъ бяхуть
пос?яни, пос?яни костьми русскихъ сыновъ». Все это несомненные
показатели не начальной, а довольно поздней и высокой культуры
дружинного эпоса.
Другой ряд образов близок к поэтической структуре, можно ска-
сказать, только на наш взгляд, на взгляд поздних потомков, а на са-
самом деле является почти реалистическим изображением событий.
«Дружину твою, княже, птиць крилы приод?, a зв?ри кровь полиза-
ша» ('дружина твоя, князь, перебита, и стая хищных птиц укрыла ее
своими крыльями, а звери кровь полизали') — это реалистическое
описание поля битвы после разгрома. «Ту Игорь князь выс?д? изъ
с?дла злата, а въ с?дло кощиево» — тоже пример совершенно реа-
реалистического изображения события, ибо археологическими мате-
материалами подтверждено, что княжеские седла были богато украше-
украшены золотом. Пленный князь, конечно, был лишен своего коня и был
посажен в с?дло кощиево, т. е. седло обозного слуги.
207
Из того, что мы уже узнали, должно быть ясно, что лексика «Сло-
«Слова о полку Игореве» не может считаться областью неразработанной.
Но вместе с тем необходимо признать, что методы анализа лексики,
какие до сих пор были применены, не могут считаться ни вполне пра-
правильными, ни вполне удовлетворительными. Так как этот памятник
чрезвычайно краток, то относительно небольшой запас слов (всего
около 3000) можно было, конечно, за столь длинный период разра-
разработки текста изучить чрезвычайно разносторонне. Если вы прочли
книгу Обнорского, то поняли, что до сих пор исследования ограни-
ограничивались, с одной стороны, морфологическим анализом, который,
собственно, относится к грамматике, а с другой — довольно узкими
наблюдениями над составом этой лексики со стороны ее происхож-
происхождения, этимологического состава. Может быть, в этом даже кто-ни-
кто-нибудь склонен видеть преимущество или, во всяком случае, досто-
достоинство нашей научной традиции, ибо этимологический анализ, вы-
выводя слово за рамки памятника, тем самым закладывает какие-то
основы широкого исследования словаря русского языка, безотно-
безотносительно к какому бы то ни было литературному произведению. Но
такое этимологическое исследование, плодотворное для понимания
общих процессов развития языка, должно охватывать возможно
больше памятников известной эпохи и стремиться выявить в этих
памятниках их полную лексическую систему. Такой попытки никто,
однако, не сделал по отношению к нашей домонгольской литерату-
литературе. Даже если понимать эту задачу как подготовительную для того,
чтобы потом подвести итог рассмотрению лексической системы, то
и с этой стороны проведенная работа вызывает возражения.
Не вдаваясь в подробности, потому что это вопрос, на мой взгляд,
не первостепенный в изучении лексики, я остановлюсь на двух-трех
отрицательных примерах. Для защитников тезиса о независимости
древнейшего русского литературного языка от балканских и визан-
тийско-болгарских влияний естественно было некоторое увлечение
восточными элементами в словарном составе «Слова о полку Иго-
реве». Здесь мы имеем, например, такие сомнительные положения,
как признание слов ногата и резана (названия денежных единиц,
встречающиеся еще в «Русской правде», летописи и в некоторых
других источниках) терминами тюркского происхождения. Ника-
Никакой тюркской этимологии для этих слов не найдено. Единственным
весьма зыбким и слабым основанием для такого крайне сомнитель-
сомнительного допущения является то, что слово ногата встречено в «Codex
208
Cumanicus» — в средневековом тексте, содержащем несколько де-
десятков половецких слов. Если даже в скудных остатках языка гуннов
(каких-нибудь полтора десятка слов сохранилось), которые задолго
до половцев прошли, почти не задерживаясь, через южную часть на-
нашей территории, найдено несколько славянских слов, то тем более
в языке половцев, которые соседствовали, боролись, вели широкую
торговлю, имели всяческие длительные связи со славянами на про-
протяжении столетий, должно было быть, и несомненно было, немалое
количество славянских слов. Такими славянскими заимствовани-
заимствованиями в языке половцев и были ногата и резана, которые этимоло-
этимологически могут быть объяснены. Ногатой назывались малоценные
меха (мех, содранный с лапок зверя), резаной назывались мелкие
меховые обрезки, еще менее ценные. Слово резана связано с тем же
корнем, что в слове резать, как ногата — с корнем слова нога.
Другой пример такой же неосторожной и неосновательной эти-
этимологии — слово къметь, которое объясняется как заимствован-
заимствованное из лат. comes, comitis или греч. ???????. Созвучие тут есть, хотя
между латинским comes и греческим ??????? нет полного совпаде-
совпадения ни в значении, ни в истории, так что сейчас даже не совсем ясно,
одно ли это слово, или два слова разного языкового состава и разно-
разного происхождения. К нашему слову къметь они имеют, возможно,
такое же отношение, как французское 1'ete к русскому лето. Не го-
говоря о том, что слово къметь известно всем славянским языкам,
оно известно и балтийским языкам (ср. литов. kumetis). Это один
из древнейших социальных терминов и, как большинство социаль-
социальных терминов, вероятно, восходит к племенному названию. Много-
Многочисленность значений в разных языках и широта распространения
в народных говорах, а не только в старых текстах, позволяют нам
утверждать, что это не заимствованное, а местное древнейшее сло-
слово. Эти одиночные примеры показывают, что направление разра-
разработки «заимствованных» слов было не совсем правильно и давало
результаты если не ошибочные, то во всяком случае весьма сомни-
сомнительные.
В последнее время, с легкой руки проф. М. Н. Петерсона, у нас
стали заниматься статистической лексикологией — новый аспект в
русской науке. Может быть, и небезынтересно знать, что в памят-
памятнике всего 2875 слов. Но прежде всего я должен сказать, что этот
результат весьма сомнительный, потому что он получен при под-
подсчете слов в издании Мусина-Пушкина, а, как нам известно, в этом
209
издании деление текста на слова во многих случаях весьма спорно.
Кроме того, полуторастолетняя разработка памятника позволяет
теперь видеть в тексте «Слова о полку Игореве» вставки, искажения,
перестановки и утраты. Значит, этот подсчет весьма мало чего сто-
стоит. С таким же успехом можно было бы на основе подсчета, скажем,
числа букв на одном листе пергамена (например, какой-нибудь гра-
грамоты XII—XIII вв.) говорить о числе звуков древнерусского языка.
Так же неправомерно на основании простого подсчета слов в не
совсем надежном издании устанавливать словарный запас, который
можно относить к древнему периоду. Подсчеты идут и дальше. На-
Например, существительных в памятнике 380, прилагательных 145,
глаголов 298, наречий 34. Это опять-таки недостаточно показатель-
показательно в рамках такого малого, столь своеобразного, отнюдь не среднего
и не типичного памятника, каким является «Слово...». Результаты
подсчета не годятся ни для того, чтобы составить себе понятие об
удельном весе отдельных лексических групп в общем русском языке
того времени, ни для характеристики памятника в стилистическом
плане. Здесь нужна куда более дробная классификация лексических
элементов, чем по частям речи.
Наконец, в работах акад. В. В. Виноградова и Обнорского пред-
предлагается уже предметно-тематическая классификация лексики.
Ими выделена военная лексика, перечислены названия предметов
вооружения и некоторые специальные обозначения из области во-
военного искусства. Затем приведены термины охотничьи, которых,
оказывается, очень немного, но все же несколько больше, чем, ска-
скажем, в летописи, ближе всего стоящей по содержанию к «Слову о
полку Игореве». После того как выделены эти наиболее бросающи-
бросающиеся в глаза лексические группы, остаются еще слова, связанные с
обозначением явлений природы, и слова, относящиеся к быту в са-
самом широком понимании. Наконец, последняя группа — слова цер-
церковные — сразу же привлекает внимание к вопросу о соотношении
в языке памятника лексики русской и старославянской. Исследова-
Исследователи решают этот вопрос по-разному. Так как кое-что об этом было
сказано раньше, я не буду возвращаться к обзору старых работ, а
остановлюсь только на взглядах Обнорского.
В главе, посвященной лексике, как я уже отмечал, Обнорский
сперва пользуется шахматовскими критериями для выделения глав-
главным образом фонетических и в меньшей мере морфологических
церковнославянизмов. Затем, имея таких предшественников в этом
210
направлении, как Якубинский и Виноградов, Обнорский говорит о
стилистическом использовании славянизмов, о том, что они про-
противопоставляются русским словам в тех случаях, когда мы имеем
парные дублеты типа полногласных и неполногласных форм. Такое
положение обязывает признать в языке памятника немалую долю
старославянской лексики. Но в заключительном разделе работы мы
находим уже знакомый вывод: старославянский слой надо признать,
если не целиком, то в подавляющем большинстве, вторичным, на-
наносным, результатом редактирования в период «второго южносла-
южнославянского влияния».
Такое положение представляется довольно убедительным по от-
отношению к фонетическим элементам языка памятника. Можно со-
согласиться с Обнорским, например, в том, что форма междю не мог-
могла быть отнесена к первичному тексту, потому что старославянская
форма звучит между, а древнерусская — межю, и, по-видимому,
междю является контаминацией (т. е. средне-пропорциональным из
этих двух форм), внесенной сторонниками старославянского обли-
облика языка при переписке текста, или что наличие формы порожено
позволяет восстанавливать порождено, что Дажьбожь употребле-
употреблено вместо Даждьбожь, а нужа вместо нужда. Но здесь суть дела не
в лексике, а в фонетике. Там же, где мы имеем подлинно лексическое
противопоставление, т. е. разные слова — одно славянское, а другое
русское (скажем, крамола, а рядом с ним котора; слово котора все-
всеми признается за русское — 'распря, раздор', а крамола — за старо-
старославянское), — там вопрос уже не решается так просто, как в слу-
случаях с междю или порождено. Якубинский и тут последователен,
как и в реконструкции фонетического облика слова. Он говорит,
что крамола — это замена старого котора 1. Но показательно, что
в этом случае Обнорский за Якубинским не последовал и, перечис-
перечисляя в «Слове о полку Игореве» синонимы, поставил крамола рядом
с котора, признавая, что автор памятника употреблял оба лекси-
лексических эквивалента. Значит, нельзя видеть позднейшие замены во
всех случаях, когда в «Слове...» встречаются лексические старосла-
старославянизмы. Только имея очень веские основания, можно отвергать то
или иное слово как старославянизм. И такие критерии в ходе раз-
' См.: Якубинский Л. П. История древнерусского языка, с. 324-325. Б. А. Лари-
Ларину эта работа была известна задолго до ее опубликования. Прим. ред.
211
работки памятника уже давно найдены, надо их только применять
последовательно и до конца.
Главным из этих оснований являются многочисленные повторе-
повторения отдельных пассажей из «Слова о полку Игореве», сравнений, из-
изречений, оборотов в позднейших памятниках. Эти цитаты из «Сло-
«Слова...» позволяют нам часто видеть более древнее состояние текста,
чем то, которое дано в издании Мусина-Пушкина. Реконструкцию
надо начинать с сопоставления текста памятника с записью псков-
псковского «Апостола» A307), которая известна со времен Карамзина
и неоднократно использовалась при комментировании «Слова...».
В издании 1800 г. мы имеем скратишась, а в «Апостоле» — скоро-
тишася, и эту форму можем относить к первоначальному тексту
«Слова...». Самым правдоподобным представляется предположение,
что перед копиистом лежал более древний список, где читалось ско-
ротишася. Что касается замены выражения жизнь Дажьбожа вну-
внука выражением жизнь наша в псковском «Апостоле», то это надо
рассматривать как применение данной цитаты к своему времени,
т.е. началу XIV в., а не как порчу текста. Опираясь на такие сопо-
сопоставления, можно уверенно воссоздать более древний облик «Сло-
«Слова...». Сравнение с «Задонщиной», с текстом сказаний о Мамаевом
побоище (о Дмитрии Донском) точно так же дает нам очень ценный
материал для реконструкции более древнего вида текста «Слова...».
Много споров и сомнений вызвало такое место: «Игорь къ Дону
вой ведетъ! Уже бо б?ды его пасетъ птиць по дубию». Начало этой
цитаты было ясно, затруднение вызывало выражение б?ды его па-
пасетъ птиць по дубию: непонятно было, с чем связана форма сло-
слова б?ды, не совсем ясны были формы птиць и по дубию. Долго
считали это непонятное место испорченным. Затем исследователи
стали предлагать всевозможные поправки. Одна из очень реальных
поправок — это исправление в издании 1800 г. подобию на по ду-
дубию. Вторая поправка — в слове птиць стали видеть проявление
новгородского «цоканья», замену первичного птичь, которое счи-
считали собирательным существительным (такого же словообразова-
словообразовательного типа, как нечисть, заваль и под.). Тогда получался такой
смысл: 'стаи птиц следуют за войском, подстерегают (т. е. ждут) его
беды (поражения), рассевшись по дубраве'. Позже нашли текст, где
слово дубие означало 'поросль, кустарник', и тогда дали перевод
'по кустам' (вместо 'по дубравам'), потому что в степях половецких
никаких дубрав в то время уже не было. Как будто дело обстояло
212
довольно благополучно. Но когда стали пристально изучать текст
сказаний о Куликовской битве, то там встретилось а уже бо б?ды
их пасоша птицы крылати подъ облакъ и добавлено: летять. От-
Отбросив последнее слово, мы имеем полное совпадение с текстом
«Слова о полку Игореве», но вместо подобию (по дубию) «Сказание
о Дмитрии Донском» дает чтение подъ облакъ.
Хотелось бы понять, как это могло произойти. Нередко в руко-
рукописях XVI в. встречается надстрочное написание слога кы (к). Если
мы предположим, что в списке, предшествующем тому, на основе
которого в 1800 г. издан текст, имелось это надстрочное кы или к, то
под обла с утратой кы в последующих списках и могло послужить
основанием для чтения подобию. Сохранение чтения по дубию
вызывает серьезные возражения натуралистов, указывающих, что
в половецких степях в XII в. дубрав не было. Если даже признать,
что по дубию могло означать 'по кустам', то и в этом случае чтение
остается сомнительным, потому что отрывок, который здесь про-
процитирован, относится к описанию похода Игоря по голой степи, и
птицы преследовали войско Игоря, его обоз, носясь под облаками
и ожидая поживы после боя. Описание следования птичьих стай за
большими отрядами войск в Древней Руси мы встречаем и в других
памятниках, правдоподобность такой картины никаких сомнений
не вызывает. Поэтому правильнее будет и здесь отвергнуть исправ-
исправление подобию на по дубию и принять за основу чтение, известное
нам из «Сказания о Дмитрии Донском» и из «Задонщины», — под
облакы.
Еще один пример поправки на основе сопоставления с «Моле-
«Молением» Даниила Заточника, памятником более поздним, чем «Слово
о полку Игореве». Памятники эти близки, и поэтому совпадения в
текстах, хотя и очень небольшие, драгоценны для нас и должны быть
использованы для реконструкции текста «Слова...». В «Молении»
Даниила Заточника (по списку Срезневского, цитируемому Буслае-
Буслаевым1, читаем: «пов?даху ми, яко той ести судъ Божий надъ мною и
суда де Божия ни хитру уму, ни горазну не минути». А в «Слове...»:
«тому в?щей Боянъ и пръвое прип?вку, смысленый, рече: Ни хытру,
ни горазду, ни птицю горазду суда божиа не минути».
Если мы отбросим вводные слова, то что совпадает в этих двух
Цитатах? Ни хитру уму, ни горазну не минути в «Молении» — ни
См.: Буслаев Ф. И. Русская народная поэзия. Спб., 1861.
213
хытру, ни горазду (ни птицю горазду) суда Божиа не минути в
«Слове о полку Игореве». Сопоставляя эти фразы, мы имеем осно-
основание считать слова ни птицю горазду позднейшим добавлением,
потому что именно этого нет в «Молении» Даниила Заточника. По-
Помимо этих добавочных слов за то, что здесь перед нами поздней-
позднейшая вставка, говорит нарушение ритма, которое вносит эта вставка,
ослабляющая пословицу излишним повторением. Ни о какой птице
в предыдущем тексте речь не шла, значит, птица появляется здесь
совершенно неожиданно. Те, кто считает недопустимым сколько-
нибудь решительные и смелые изменения в тексте «Слова...», пы-
пытаются спасти эту фразу исправлениями. Проф. Е. В. Аничков, на-
например, предложил вместо ни птицю горазду читать ни пътицю,
ни зв?рю, ни гаду1. Это довольно существенно исправляет смысл
пословицы. В таком виде ее можно было бы. принять, но здесь слиш-
слишком большое исправление текста. Я предпочел бы на основании со-
сопоставления с «Молением» Даниила Заточника исключить эти сло-
слова из «Слова...» именно как позднейшую вставку, интерполяцию.
Есть еще и другие совпадения в текстах «Слова о полку Игореве»
и «Моления» Даниила Заточника. Но полного обзора этих совпаде-
совпадений и возможных на этой основе исправлений текста «Слова...» я не
могу делать, так как это заняло бы слишком много места. К словар-
словарным совпадениям текстов двух памятников я еще вернусь.
Кроме «Моления» Даниила Заточника некоторые отголоски
«Слова о полку Игореве» обнаружены в летописных текстах и в
«Повести об Азовском осадном сидении донских казаков». И одна
из важнейших задач филологов, работающих над реконструкцией
текста «Слова...»,— тщательно изучить все случаи использования
текста памятника в русской литературе и на этой основе очистить,
освободить текст известного нам списка от всех позднейших иска-
искажений и добавлений.
Что же предстоит еще сделать лингвистам, какие задачи можно
поставить в области разработки лексики «Слова о полку Игореве»?
Прежде всего составление полного, обстоятельного толкового сло-
словаря. Нельзя полагаться на то, что весь текст — худо ли, хорошо
ли — уже объяснен в разных изданиях переводчиками и коммента-
комментаторами, нельзя оставаться «нахлебниками» историков, литературо-
литературоведов или специалистов по материальной культуре Древней Руси,
1 См.: Аничков Е. В. Язычество и древняя Русь. Спб., 1914, с. 330.
214
по исторической географии и т.д. Выработка научно достоверно-
достоверного и возможно полного понимания «Слова...» требует деятельного
участия лингвистов.
Отсутствие такого словаря сказывается весьма печально и на из-
изучении текста студентами. На экзаменах выпускникам неоднократ-
неоднократно предлагались тексты из «Слова о полку Игореве», из «Повести
временных лет», и всякий раз такие вопросы становились катастро-
катастрофическими для студентов. Скажем, фразу из летописи уже намъ еде
пасти студент переводит 'отдохнем здесь, попасем коней'. Другой
студент долго не мог перевести чи ли въсп?ти было, в?щей Бояне,
Велесовь внуче. Мы спросили, что его затрудняет, оказывается, не-
непонятно чи ли; подсказали, что чи ли — союз. Он сразу же перевел:
'союз воспеть надо было...' и т.д. Сейчас это смешно, а на госэкзаме-
госэкзаменах было довольно трагично, потому что одно из двух: либо надо
лишать студента возможности продолжать сдачу экзамена, либо де-
делать вид, что не слышишь ответа.
Не так легко предупредить ошибки в переводе и у профессио-
профессионалов, переводчиков и комментаторов. Писатель А. К. Югов, сде-
сделавший целый ряд новаторских предложений, изменяющих тради-
традиционное понимание текста, допустил несколько недоразумений в
толковании «Слова о полку Игореве». Скажем, слова Карна и Ждя
в том месте «Слова...», где описываются горькие последствия раз-
разгрома Игоревой рати, он объясняет как имена половецких ханов,
т.е. точно так же, как понимал это место Мусин-Пушкин1. Только
недостаточным знакомством с богатейшей литературой по истол-
истолкованию текста «Слова...» можно объяснить такие грубые ошибки.
Досадные ошибки в словарных объяснениях можно найти и в
хрестоматиях по древней литературе, например, в хрестоматии Гуд-
Гудзия и даже в издании «Слова о полку Игореве» в серии «Библиоте-
«Библиотека поэта» A949), хотя оно выгодно отличается от предшествующих
высоким филологическим уровнем. Но нельзя остановиться на пер-
первой ступени работы, на том, чтобы только более подробно истолко-
истолковать основные значения большинства слов памятника, — надо идти
Дальше. В последующих исследованиях, мне представляется, мы
Должны показать лексическое богатство нашего памятника в пер-
перспективе исторического развития русского словаря как отражения
сменяющихся идеологий и мировоззрений. В разработке лексики
1 См.: Слово о полку Игореве. Пер. и комм. А. Югова. М., 1945, с. 71.
215
«Слова...» следует выделить, по крайней мере, четыре аспекта: а) по-
показать то, что было достоянием общего языка не только феодальной
верхушки, но и широких народных масс; б) показать — что уже в
значительной мере сделано — специфические черты языка, харак-
характеризующие «Слово...» как героическую поэму, возникшую в среде
княжеской дружины; в) выделить и оттенить всеми имеющимися в
нашем распоряжении способами тот пережиточный, глубоко арха-
архаический слой лексики, который связан, с одной стороны, с традици-
традициями и формулами дружинной поэзии, а с другой — с традициями
и формулами народной песни, пословицы, прибаутки, и наконец, с
элементами религиозных воззрений славян дохристианского пери-
периода; г) показать наиболее интересные, неологизмы в «Слове...», то,
что является языковым творчеством автора, то, что противостояло
средней языковой норме, общему словоупотреблению.
Мы имеем уже немалый подготовительный материал для того,
чтобы произвести такое расслоение лексики в исторической пер-
перспективе. Наиболее общепонятный, общеизвестный слой лексики
«Слова о полку Игореве» вскрыт теми комментаторами, которые
подобрали огромное количество словарных параллелей из былин,
украинских дум, лирических народных песен (русских, белорус-
белорусских, украинских), а также теми комментаторами, которые привели
множество сопоставлений из письменной литературы. Богатейший
материал по использованию лексики «Слова...» в старых письмен-
письменных памятниках, в народном творчестве или просто в диалектах и
дает опору для суждений об общепонятном основном запасе слов
нашего текста.
Я, кстати, упомяну здесь, что уже несколько раз лингвисты-диа-
лингвисты-диалектологи пытались «прикрепить» «Слово о полку Игореве» к какой-
то узкой диалектной среде, к одному населенному пункту. Еще срав-
сравнительно недавно проф. П. А. Расторгуев и чл.-корр. АН СССР В. И.
Чернышев (Чернышев в неопубликованной работе, а Расторгуев в
диссертации1) утверждали, что лексика «Слова...» в значительном
числе случаев поразительно совпадает с говорами древней Север-
ской земли в ее северо-западной части, около Трубчевска-Старо-
дуба. Аналогичные выводы были сделаны украинскими диалекто-
диалектологами, которые утверждали, что говоры Закарпатской Руси име-
имеют большое количество словарных совпадений с «Словом...», и это
1 См.: Расторгуев П. А. Северско-белорусский говор. Л., 1927.
216
будто свидетельствует о том, что «Слово...» сложилось в Галицкой, а
не в Черниговской Руси. И в том и в другом случае выводы из срав-
сравнительно неширокого круга лексических сопоставлений сделаны
чрезмерными потому их никто и никогда не поддерживал и не под-
поддерживает. Но существенно, что время от времени в том или другом
говоре обнаруживаются все новые и новые совпадения с лексикой
«Слова...». Это не случайно и позволяет утверждать, что основной
запас слов памятника (по крайней мере половина, 1500 слов) — до-
достояние различных русских говоров XII в. Надо прибавить к этому,
что наиболее многочисленные параллели к лексике «Слова...» из на-
народных говоров мы находим в реалистических местах памятника.
Для иллюстрации этого положения остановлюсь на некоторых фра-
фразах из плача Ярославны. Часто говорят, что это самая лирическая
часть «Слова...», в наибольшей мере отражающая народные поэти-
поэтические традиции.
Если мы проанализируем ряд словосочетаний, скажем, «омочю
бебрянъ рукавъ в Каял? р?ц?», то должны будем признать, что здесь
каждое слово имеет неоспоримые широкие соответствия — или в
памятниках древней письменности, или в народной речи. Может
вызвать сомнение только бебрянъ, но нельзя сомневаться что эта
форма в XII в. была живой, во всяком случае в Киевской Руси.
«Утру князю кровавыя его раны» — опять-таки ни одно из слов
не вызывает сомнений, это слова общего языка.
«В пол? безводн? жаждою имь лучи съпряже, тугою имъ тули
затче» — здесь можно видеть некоторые отступления от обычной
разговорной фразеологии в неожиданном сочетании тугою имъ
тули затче в смысловом плане (т. е. 'колчаны были забиты, заткнуты
тоской'), как и жаждою имъ лучи съпряже — 'луки их были согну-
согнуты, стянуты жаждою'. Образы эти, несомненно, выходят из обыч-
обычного словоупотребления, поднимаются над ним, как неологизмы,
но каждое из слов само по себе широко употреблялось в древней
письменности и не вызывает сомнений.
«Земля тутнетъ, р?кы мутно текуть, пороси поля прикрываютъ,
стязи глаголютъ; половци идуть отъ Дона, и отъ моря, и отъ вс?хъ
странъ Рускыя плъкы оступиша» — 'земля гудит, реки замутились,
тучи пыли прикрывают поля, знамена полощутся по ветру, полов-
Цы наступают с Дона и от моря и со всех сторон окружают русские
войска'. Эту картину можно смело назвать реалистическим описа-
описанием начала боя.
217
Я мог бы продолжать примеры еще и еще, ибо не менее чем две
трети слов, причем не в отдельных звеньях, а подряд, фраза за фра-
фразой, период за периодом, относятся к лексике самого широкого упо-
употребления. Поэтому у нас не вызывают сомнений попытки реаль-
реального истолкования почти всего текста не как поэтического, а как
реалистического повествования о походе. В этой связи я и останов-
остановлюсь на толковании некоторых выражений в «Слове о полку Нгоре-
ве», которое дал известный зоолог проф. Н. В. Шарлемань1. Особый
интерес представляют такие случаи, когда комментарии зоолога
оказались для всех неоспоримыми и доказательными в смысле раз-
разрушения легенды о поэтичности языка «Слова...».
Скажем, говоръ галичь убуди — эту фразу не раз характеризо-
характеризовали как смелое творческое применение слова говоръ к крику птиц.
Шарлемань пишет, что орнитологи давно отметили в крике галок
исключительное обилие гласных, напоминающих гласные челове-
человеческой речи. Они в значительной мере лишены шума, и поэтому со-
сопоставление крика галок с речью обычно для естественников.
В описании бегства Игоря есть такие слова: стрежаше его гого-
гоголемъ на вод?. Попробуем истолковать это выражение. Гоголь — на-
название одной из пород диких уток, которые водятся в степях на на-
нашем юго-востоке. Эта птица отличается исключительной боязли-
боязливостью и чуткостью по отношению к человеку. Поэтому стрежаше
его гоголемъ на вод? значило, что по поведению уток на воде Игорь
узнавал о приближении погони и принимал свои меры — скрывал-
скрывался в воде или в прибрежных кустах.
Выражение дятлове тектомъ путь к р?ц? кажутъ объясняется
тем, что в XII в. в безлесных половецких степях дятлы могли оби-
обитать только в балках и ложбинах рек, где еще сохранились остатки
леса, эти балки не были видны с далекого расстояния, и только че-
человек с чутким слухом мог узнать о близости реки, балки, ложбины
по стуку дятла. Так что и в этом надо видеть не столько свежий по-
поэтический образ, сколько отражение точного знания всех природ-
природных условий половецкой степи, большого опыта в степных походах,
когда вопрос о воде является вопросом жизни.
Телеги половцев, убегающих от Игоревых войск, скрипят, рци
лебеди роспущени (исправляем, вслед за большинством коммента-
' См.: Шарлемань Н. В. Из реального комментария к «Слову о полку Игоре-
ве». — ТОРДЛ, 1948, т. 6.
218
торов: роспужени). Это место давно привлекало к себе внимание, и
здесь Шарлемань дает такое объяснение: на севере водятся лебеди-
кликуны; весной они перелетают с юга на север, а осенью — с севера
на юг. Так как поход Игоря происходит весной, то здесь речь идет о
больших стаях лебедей-кликунов, перелетающих на север. Шарле-
Шарлемань пишет, что когда лебеди темными ночами совершают перелет,
невозможно уснуть от их крика. Так что здесь опять-таки есть ре-
реальное воспоминание о слышанном не один раз ночном шуме. Что
касается скрипа телег, то надо помнить, что повозки степняков, как
это достоверно установлено, передвигались на сплошных деревян-
деревянных дисках, посаженных на оси и лишенных всякой смазки.
«По Руской земли простроимся половцы, акы пардуже гн?здо» —
это место также вызывало очень разные толкования: гнездо рысей,
гнездо леопардов и др. Но Шарлемань дает точное объяснение. Сло-
Слово пардуже в текстах встречается неоднократно и называет гепардов,
которые были широко известны в Древней Руси; так как кавказские,
русские, тюркские князья и половецкие ханы любили охотиться с ге-
гепардами (как теперь с собаками), повадки их были феодалам хорошо
известны. И вот одной из характерных особенностей гепардов явля-
является то, что они выходят на охоту выводками, «гнездами» (другие же
хищники подобного рода охотятся в одиночку, изредка парами). Так
что пардуже гн?здо отнюдь не поэтическая метафора, а выражение,
показывающее точное знание законов животного мира.
В свете такого просмотра текста, давшего весьма существенные
результаты, мы, конечно, примем и реальные комментарии в об-
области топономастики, предложенные специалистами по историче-
исторической географии. У Гудзия и других исследователей встречающееся
несколько раз в «Слове о полку Игореве» название реки Каялы объ-
объясняется как поэтическое, а вовсе не реальное, подлинное название;
никакая река так никогда не называлась, и автор «Слова...» при-
придумал это название, обозначающее окаянную, ненавистную реку.
А специалисты по исторической географии, хотя и расходятся во
мнениях, считают Каялы точным названием одной из рек Донецко-
Донецкого бассейна (Каялы по-тюркски значит 'река со скалистыми берега-
берегами'). Такой рекой, как доказывает один из лучших комментаторов
«Слова...» с точки зрения исторической географии К. В. Кудряшов,
была река, которую теперь называют Макатихой1. В том, что рань-
См.: Кудряшов К. В. Половецкая степь. М., 1948, с. 73.
219
ше ее называли половецким именем Каялы, не приходится сомне-
сомневаться, так как земли по всему ее течению на протяжении едва ли
не полутысячелетия находились во владениях различных тюркских
народностей. Такое же понимание как метафоры или смелого по-
полета поэтической фантазии вызывало выражение Ипатьевской ле-
летописи в мор? истопоша, примененное к бежавшим с поля битвы
ковуям в рассказе о походе Игоря.
В описании первой победы Игоря мы читаем: «Съ зарания въ пя-
токъ потопташа поганыя плъкы Половецкыя, и рассушясь стр?лами
по полю, помчаша красныя д?вкы половецкыя, а съ ними злато, и
паволокы, и драгыя оксамиты. Орьтъмами, и япончицами и кожухы
начашя мосты мостити по болотомъ и грязивымъ м?стомъ, и вся-
кыми узорочьи полов?цкыми». В этом описании видели искусное
изображение торжества победителей, их пренебрежения к богат-
богатству: возвращаясь после ограбления половецкого обоза, они швы-
швыряют в грязь часть награбленного добра. Но сейчас историки толку-
толкуют это иначе. Отступая после разгрома половецкого табора перед
превосходящими силами половцев, русские были сбиты с лучшего
сухого пути обошедшими их с фланга половецкими отрядами и вы-
вынуждены были пробиваться на север топкими, болотистыми низи-
низинами. Чтобы не потопить коней и не увязнуть, они разбрасывали
кожухи, накидки, плащи и проходили по ним, как по мосту. Таким
образом, здесь можно видеть не проявление ликования победите-
победителей и их презрения к богатой добыче, а изображение хода боевых
операций, которое сделано хорошим знатоком военного дела или
участником похода.
Наряду с такими реалистическими чертами, отчетливо указыва-
указывающими на социальную среду автора, мы встречаем немало языко-
языковых элементов, отражающих какие-то глубоко архаические воззре-
воззрения, сохранившиеся в его время. Рассмотрим несколько примеров.
Вот всем хорошо известное описание дружины курского князя Все-
Всеволода: «А мои ти куряни св?доми къмети: подъ трубами повити,
подъ шеломы възл?л?яни, конець копия въскръмлени». Это трудно
признать реальным отражением современного автору войскового
быта. Но следующая часть описания — пути имь в?доми, яругы
имь знаеми — точными словами характеризует войско, исключи-
исключительное по боевому опыту и военному мастерству. Об этом же гово-
говорится и в конце описания: луци у нихъ напряжени, тули отворени,
сабли изъострени — 'луки у них натянуты, колчаны открыты, саб-
220
ли наточены'. Этим, пожалуй, и ограничиваются реальные черты в
описании дружины Всеволода.
Слова подъ трубами повити, подъ шеломы възл?л?яни, ко-
нець копия въскръмлени считали поэтическими образами. Но
еще Буслаев указал, что мы имеем формулу, которая применяется
в дружинном эпосе многих народов, а не только в «Слове о полку
Игореве»1. Здесь надо видеть отражение древнего мировоззрения,
эпохи магического миросозерцания, ибо все три формулы не что
иное, как языковое воспроизведение древних обрядов посвящения
и воспитания воинов.
Что касается концовки сами скачють, акы с?рыи влъци въ пол?,
то сопоставление с волком в поле, конечно, не досужая игра вооб-
воображения поэта, а связано, как показывают исследования в области
мифологии, с древним обожествлением волка в эпоху тотемных ве-
верований (волк был тотемом племени). Вспомните и другие места в
«Слове...»: «скочы влъкомъ до Немиги съ Дудутокъ или тогда Влуръ
влъкомъ потече». Здесь перед нами отражение чрезвычайно древ-
древнего воззрения на тесную связь человека и зверя. Вопрос только в
том, в какой мере это было еще действенным, живым для автора, а в
какой мере — только поэтической или, вернее, традиционной фор-
формулой дружинной поэзии.
Но дошел ли Игорь до берегов Черного или Азовского моря?
Наименее вероятно, что дошел (хотя Карамзин и допускал это1, но
сейчас никто так не думает). Проследив описание похода по лето-
летописным источникам, Кудряшов установил, что дружины князей
киевской эпохи не делали суточных переходов более 40 киломе-
километров2. Тогда получается, что местом встречи Игоря с половцами
была центральная часть донской области, далеко от Черного или
Азовского моря. Но Кудряшов утверждает, ссылаясь на источники
Х?І-Х?П вв. и некоторые областные словари, что морем называли
большие болота, озера и разлив рек во время весеннего половодья.
Так как поход происходил весной, как раз в пору разлива рек, то не-
недалеко от места последнего сражения русских с половцами и нахо-
находилось такое «море» — при слиянии трех рек: Голой Долины, Тора и
Макатихи. Следовательно, в мор? истопоша — сообщение о гибели
' См : Карамзин Н. М. История государства Российского, т. 3. Спб., 1833, с.
62-63.
2 См.: Кудряшов К. В. Половецкая степь, с. 71.
221
кавалерии ковуев в этом «Донецком море», так как путь посуху был
им отрезан половцами. Все это я привожу к тому, чтобы показать,
что к языку «Слова о полку Игореве» мы должны отнестись как к
драгоценному источнику лексических богатств народного языка,
где поэтические элементы, т. е. собственно авторские орнаменталь-
орнаментальные элементы, составляют очень небольшую долю.
Обратимся теперь ко второй категории лексических элементов
«Слова о полку Игореве», которую можно считать отражением спе-
специфического дружинного языка. Киевский князь Святослав в так
называемом «Золотом слове»,, обращаясь к Игорю и Всеволоду, ге-
героям похода, говорит: «О моя сыновчя, Игорю и Всеволоде!» Наи-
Наиболее известное значение слова сыновець — 'племянник', а между
тем Игорь и Всеволод были его двоюродными братьями. В дру-
другом месте сказано: «Игорь и Всеволод уже лжу убудиста которою,
ту бяше успилъ отецъ их Святъславь грозный великый киевскый
грозою». В старую пору это вызывало всякие предположения, даже
такое, что речь, может быть, идет о каком-нибудь другом Святосла-
Святославе. (Мазон мог видеть в этом доказательство подделки, невежества
автора.) Как объяснили историки, суть дела в том, что весь ритуал
феодальных отношений требовал, чтобы князь, занимавший киев-
киевский престол, назывался отцом всех остальных князей, независимо
от степени или вида их родства. Поэтому для Святослава Киевского
все князья были сыновци. Это отражение специфически дружин-
дружинного словоупотребления; так никогда не сказал бы человек из на-
народа или представитель духовенства, так говорили только феодалы
между собой.
Теперь рассмотрим категорию эпитетов, которыми «Слово о пол-
полку Игореве» так богато, посмотрим, к каким словам применен, на-
например, эпитет златыи, златъ: отня злата стола — 'отцовского зо-
золотого престола', златымъ шеломомъ, въ златъ стремень, ту Игорь
князь выс?д? изъ с?дла злата и т. д. Из этого перечня совершенно
ясно, что везде эпитет златыи, златъ сопровождает узкий круг фео-
феодальных понятий: престол, седло, шлем, стремя и др. Другой случай:
«Единъ же изрони жемчюжну душу изъ храбра т?ла чресъ злато
ожерелие» — постоянно говорили о том, что это бесспорный поэти-
поэтический образ. Однако археологи не так давно выяснили, что золо-
золотое кольцо на шее носили князья как знак достоинства, внешний
признак их положения. Приведенная цитата означает только то, что
речь идет о гибели князя, а не простого дружинника или ратника.
222
Остановлюсь еще на двух-трех образах. «Хощу бо, рече, копие
приломити конець поля Половецкаго». Стоит задуматься над тем,
что значит это выражение. Зачем князю ломать копье в самом конце
поля половецкого? Чтобы понять это выражение, приведем текст из
Лаврентьевской летописи A151): «Андр?и... ?ха напередъ, и съ?хася
преже вс?х и изломи копье свое» — 'князь выехал вперед, перед фрон-
фронтом войска, и сломал свое копье'. Зачем ломать копье перед началом
боя? Как же князь будет биться, если он сломал свое копье? Какой
смысл в этом? С нашей точки зрения, это нелепость. Но опять-таки
широкие параллели в разных источниках позволили истолковать это
место до конца. Это магический заклинательный обряд. Ломая копье
над своей головой (а князь ведь глава всего войска), князь совершает
заклинание, смысл которого может быть раскрыт примерно в такой
формуле: «вот так, как сломилось это копье, не причинив мне вреда,
пусть сломятся все вражьи копья». Так что и здесь мы имеем не по-
поэтический образ, а сохранение древней магической формулы, при-
примененной в условном значении: князь начал бой по издревле уста-
установленному ритуалу, и в этом— доброе предзнаменование.
Вопрос о языке «Слова о полку Игореве» был и остается самым
трудным в истории русского языка. Лингвисты ряда поколений
проделали огромную черновую работу по отнесению текста к опре-
определенной территории, по очищению его от искажений, внесенных в
ХІ?-Х?І и XVIII вв. Литературоведы и историки разгадали многие
«темные места». Лингвисты, главным образом диалектологи, подо-
подобрали параллели из народных говоров, из народной поэзии, позво-
позволяющие понять прямой смысл текста, показали органическую связь
«Слова...» с народным языком и поэзией.
Приведя ряд примеров, я старался доказать неосновательность
взгляда на «Слово о полку Игореве» как на памятник торжествен-
торжественной, «приподнятой» поэтичности, книжности, как на памятник, от-
отражающий влияние зарубежной, например, византийской, сканди-
скандинавской или восточной, тюркской поэзии. Элементы изысканной
поэтики, элементы многовековой культуры, высокие традиции, без-
безусловно, есть в памятнике, но не они являются решающими, осно-
основой является народная поэтика, народные песни. Связь с народной
поэтикой, летописью и воинскими повестями свидетельствует о
глубоко народных корнях «Слова...».
Существенным отличием народной поэтики от книжной явля-
является большая ее реалистичность. К раскрытию этой особенности и
223
были направлены все мои усилия в толковании многих мест Реали-
Реалистическая точность изложения событий, описаний природы, быта и
т.д. подтверждается исследованиями историческими, географиче-
географическими, натуралистическими и др. Например, фразы «О моя сынов-
чя, Игорю и Всеволоде! Рано еста начала Половецкую землю мечи
цв?лити, a себ? славы искати; ... ту кроваваго вина не доста» мож-
можно назвать поэтическим описанием боя, однако оно не совпадает с
описаниями боя в нашей переводной литературе.
Ближайшей задачей исследования языка «Слова о полку Игореве»
является изучение лексики, ее семантического богатства. Для толко-
толкования слов недостаточно подобрать параллели к «Слову...» из памят-
памятников литературы домонгольского периода, необходимо привлекать
пояснительные материалы из народных говоров, из других славян-
славянских и иных языков. Значение «Слова...» в истории русского языка
заключается в том, что оно в своем малом объеме содержит богатый
запас речевых средств оригинального народного языка, не искажен-
искаженного чужим воздействием. По самобытности языка и речевой выра-
выразительности ни один памятник не может идти в сравнение со «Сло-
«Словом...». «Русская правда» ограничена своей тематикой, относительно
небольшим запасом слов, связанных со специальным содержанием
этого юридического памятника. По разнообразию языковых средств
ближе всего к «Слову...» стоит «Моление» Даниила Заточника1.
«Моление» Даниила Заточника
Можно ли изучать язык разных памятников — хотя бы даже киев-
киевской поры — по одной схеме? Рассмотрим вопрос более основатель-
основательно, это необходимо для дальнейшего изучения материала.
1 За последние двадцать с лишним лет в печати появились новые издания «Слова о
полку Игореве», переводы памятника на современный русский язык, исследования
о языке и стиле произведения (см.: «Слово о полку Игореве». Библиография изданий
переводов и исследований 1938-1954 гг. М. — Л., 1955). Наибольший научный интерес
представляют следующие издания: Дмитриев Л. А. История первого издания «Слова о
полку Игореве». М.—Л., 1960; «Слово о полку Игореве» — памятник XII в. М. — Л., 1962;
«Слово о полку Игореве» и памятники Куликовского цикла. М. —Л., 1966; Слово о полку
Игореве. Вступ. статья Д. С. Лихачева. Примеч. О. В. Творогова и Л. А. Дмитриева. Л.,
1967; Адрианова-Перетц В. П. «Слово о полку Игореве» и памятники русской литера-
литературы XI—XIII вв. Л., 1968. См.также издаваемый Институтом русской литературы АН
СССР (Пушкинским домом) «Словарь-спра-справочник «Слова о полку Игореве». Сост.
В. Л. Виноградова, вып. 1-6. М. — Л., 1965-1984; в первом выпуске дан текст «Слова о
полку Игореве», выработанный при непосредственном участии Б. А. Ларина. Прим. ред.
224
«Русская правда» известна в громадном количестве списков
с XIII в. и вплоть до XVIII в. Текст «Русской правды» московской
эпохи лингвистов интересовать не может. Лингвист найдет для ха-
характеристики языка московской эпохи более подходящие юридиче-
юридические памятники («Судебник» Ивана III, «Судебник» Ивана Грозного
«Уложение» Алексея Михайловича и др.). Язык законодательства
этого периода следует изучать по этим кодексам, а не по «Русской
правде» в поздних списках. Для нас наибольший интерес в языке
«Русской правды» представляют те элементы, крупицы, которые
дают основание судить о языке дописьменной эпохи.
Допустимо ли так же изучать язык «Слова о полку Игореве»? Ко-
Конечно, можно попытаться в языке «Слова...» выделить черты языка
дописьменной эпохи, поскольку оно создано на основе традиций
устной поэзии, воинских повестей и пр. Но не это является важней-
важнейшей задачей при его изучении. «Слово...» интересно само по себе,
для характеристики языка XII в., а не для реконструирования с его
помощью языка древнейшего, дописьменного.
«Моление» Даниила Заточника связано с богатой традицией раз-
различных сборников моральных, политических, религиозных сентен-
сентенций, афоризмов, пословиц и поговорок. Есть ли конкуренты у «Мо-
«Моления» в литературе Х?-Х?І вв.? Почти нет литературных произ-
произведений такого характера — публицистических, обличительных,
сатирических, в известной части повествовательных и лирических.
Язык «Моления» Даниила Заточника ценен для нас во всех редак-
редакциях, на всех этапах развития этого текста. Переделки его всегда
были злободневны, а язык их отражал язык времени этих пере-
переделок. «Моление» интересно не только для изучения языка XII в.,
но и как источник для характеристики языка последующих эпох
(на основе изучения позднейших редакций). Если «Русскую прав-
правду» и «Слово о полку Игореве» мы изучаем в ретроспективных це-
целях, то «Моление» — для познания истории литературного языка
конца киевской эпохи.
О происхождении памятника, о времени и месте его возникнове-
возникновения существует большая литература, но нет окончательного, прочно
обоснованного мнения. Памятник этот был хорошо филологически
обработан Н. Н. Зарубиным1. Он собрал все известные в то время
1 См.: Зарубин Н. Н. Слово Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их
переделкам. Л., 1932.
225
пятнадцать списков, расположил их, во-первых, по двум редакциям
(XII и XIII вв.), во-вторых, дал переработки каждой из этих редак-
редакций и еще дополнительные очень краткие тексты, представляющие
извлечения из памятников позднего времени. После этого было
найдено еще пять списков. Большой интерес, проявлявшийся к это-
этому памятнику в средние века, дает возможность предположить, что
будут найдены новые списки1.
Существенным недостатком издания Зарубина является неудач-
неудачная группировка по редакциям. Он считал, что лучшие списки —
Академический (для старшей редакции) и Чудовский (для младшей
редакции). Литературоведы, например такой крупный специалист,
как акад. В. Н. Перетц, осудили подобную классификацию списков.
В своей рецензии на издание Зарубина Перетц доказывает, что луч-
лучшим для второй редакции (младшей) является список Ундольского2.
В результате неудачной классификации списков у Зарубина получи-
получилось большое различие в языке двух редакций. Если взять список
Ундольского, обе редакции оказались бы более близкими по языку:
Чудовский список
в багрянице
рцем сице
аще бы ум?лъ
Список Ундольского
в багряницы
речем сице
аще быхъ ум?лъ
Таким образом, более древние формы — в списке Ундольского.
Многочисленность заглавий, обращение к различным князьям,
иногда отсутствие имени князя (некоторые списки озаглавлены
«Слово о мирских притчах и бытеиских вещех...») — все это давало
повод для самых разноречивых догадок относительно автора «Мо-
«Моления». Акад. В. М. Истрин сомневался: был ли заточен Даниил?3
Высказывалось и другое сомнение: было ли направлено это посла-
1 Издания новых списков (по фамилиям издателей): список Тихомирова. —
ТОДРЛ, 1954, т. 10; список Покровской. — Там же; список Перетца. — ТОДРЛ.
1956, т. 12; список Малышева. — ТОДРЛ, 1948, т. 6. Прим ред.
2 См.: Перетц В. Н. Академическое издание «Моления» Даниила Заточника. —
ТОДРЛ, 1934, т. 1, с. 344-345.
3 См.: Истрин В. М. Был ли «Даниил Заточник» действительно заточен? — «Ле-
«Летопись Историко-филологического об-ва при Новороссийском ун-те», Одесса,
1902, т. 10.
226
ние к князю? Наконец, некоторые литературоведы сомневались в
подлинности «Моления» как памятника языка домонгольской эпо-
эпохи, даже считали содержание «Моления» мистификацией1.
Сейчас совершенно твердо установлено, что памятник имеет
две древние редакции и ряд позднейших переработок. Одна ре-
редакция относится к концу XII в. и связана с именем новгородско-
новгородского князя Ярослава Владимировича. Вторую редакцию относят к
XIII в., так как она содержит обращение к Ярославу Всеволодовичу
A191-1246).
Один из специалистов по Древней Руси проф. Б. А. Романов
утверждает, что Заточник — это постоянное, повторяющееся яв-
явление русской общественной жизни2. Облик Заточника менялся из
века в век, от одной формации к другой, но он всегда существовал
как образ обездоленного человека, вызывавший сочувствие из-за
своего незадачливого положения. Этим, считает Романов, надо объ-
объяснить популярность текста. Каждый из редакторов памятника при-
применял историю Даниила к себе, изменяя только частности. Романов
оспаривает мнение, не раз высказывавшееся в литературе, о том, что
этот памятник должно связывать с церковной средой. Уже первые
издатели и исследователи считали, что основной задачей «Моления»
было обличение пороков церковников3. Романов и с таким утверж-
утверждением не согласен. Он убедительно показывает, что острота и сила
социального обличения в «Молении» направлена на многие сторо-
стороны «гнета феодалов, в защиту угнетенных; упоминание о церковни-
церковниках имеет лишь эпизодическое значение. Он указывает на другие,
гораздо более жестокие обличения быта церковников в памятниках
древней письменности и считает, что «Моление» было, наоборот,
поддержано церковной средой. В этом он совершенно прав. Трудно
понять популярность «Моления», если оно отражает только борьбу
с церковниками: в нем видели памятник, направленный на борьбу с
социальным гнетом, гнетом феодалов.
Сомнения относительно связи «Моления» Даниила Заточника с
какими-то реальными фактами возникли потому, что ряд афориз-
афоризмов из «Моления» встречаются в сборниках как ранних (например,
в «Пчеле», «Менандре»), так и составленных позже. Однако большая
1 См.: Строев П. М, Библиологический словарь и черновые к нему материалы.
Спб„ 1882, с. 77.
2 См.: Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. Л., 1947.
5 См.·. Щляпкин И. А. Слово Даниила Заточника. Спб., 1889, с. 6.
227
часть этих сборников известна лишь в поздних списках и соотноше-
соотношение их с «Молением» неясно. Надо отбросить, по моему убеждению,
теорию о том, что «Моление» когда-то представляло собой аноним-
анонимный публицистический трактат с выдуманной автором ситуацией,
что якобы автор не имел или не придумал никакой другой возмож-
возможности, чтобы обличить современное ему общество, чем форма «мо-
«моления» — раболепного послания к своему князю с мольбой о состра-
сострадании, о разрешении возвратиться из ссылки к княжескому двору.
Такое толкование мне представляется искусственной модерниза-
модернизацией литературных жанров того времени. Нельзя отрицать нали-
наличие в этом памятнике очень резких, сатирических, обличительных
выпадов против крупного боярства, в несколько более осторожной
форме (и, по-видимому, только в позднейших редакциях) — против
церковников и, наконец, против «злых жен», т. е. дурных женщин.
Все так хорошо укладывается в мотивировку автором памятника
его жизненного крушения, что нет нужды ни в каком другом объяс-
объяснении. Но основная идея заключается все-таки в защите положения
при дворе князя людей, не имеющих вкуса к ратному делу, но обра-
образованностью и умом пробивающих себе дорогу в думцы князя, в со-
советники княжеской думы. Все остальное — объяснение жизненных
неудач автора и причин ссылки. Я не вижу серьезных оснований
отказаться от признания связи этого памятника с действительны-
действительными историческими фактами в начальный период его литературной
истории.
Вспомним содержание «Моления». В молодые годы Даниил жил
при дворе князя. За какую-то провинность (по одним спискам—
трусость в бою, по другим — за нечистое дело) он был сослан на
озеро Лаче (или же на озеро Белое). Отсюда он обращается к кня-
князю с посланием, содержащим не только просьбу о прощении, но и
целый ряд советов. Даниил Заточник прежде всего говорит о том,
что князь должен опекать гонимых и обиженных, ибо притеснения
со стороны бояр становятся все более невыносимыми. Он советует
князю держать при себе ученых и разумных людей, а не людей бога-
богатых и храбрых, но лишенных мудрости. Далее Даниил рассматрива-
рассматривает, как может «сложиться его судьба, если князь его не простит. Это
позволяет ему с большим писательским мастерством и сатириче-
сатирическим талантом охарактеризовать некоторые стороны общественной
жизни. Он ставит вопрос: не пойти ли ему в монахи? И отвечает, что
не может этого сделать, так как иноческая жизнь его не привлекает,
228
а обманывать и лицемерить, как большинство монахов (принима-
(принимают иноческий чин, а сами живут в довольстве, пьянствуют), он не
может. И это ведет автора к обличению монастырской жизни. Дру-
Другой выход: найти богатого тестя, но и это его не прельщает. И далее
идут выпады против «злых жен». Таким образом, сюжет дает автору
основания для разносторонней критики.
Чем «Моление» может привлекать лингвиста? В нем мы находим
существенные и типичные черты языка лучших памятников домон-
домонгольского периода. С одной стороны, богато представлены лексика
и синтаксис народной речи, с другой — мастерски применяются и
книжные средства языка (в стилистических целях, для контраста,
для большей выразительности и разнообразия). Во всей совокуп-
совокупности вопросов языка «Моление» еще не изучалось. Анализ языка
привлекался лишь для решения двух вопросов: можно ли отнести
памятник к домонгольскому периоду и какая редакция является бо-
более древней. Ответы на эти вопросы найдены и не вызывают воз-
возражений.
Наиболее основательная работа над языком «Моления» Даниила
Заточника проделана акад. С. П. Обнорским1. На основе анализа фо-
фонетических, морфологических явлений, а также синтаксиса и лекси-
лексики Обнорский утверждает, что в «Молении» отражен русский язык
архаического типа, вполне однородный с языком «Русской правды»,
«Слова о полку Игореве», «Поучения» Владимира Мономаха.
Так, в старшей редакции прослеживается смягчение задненёбных
г, к, х, их переход в свистящие з, ц, с (в склонении существительных
перед ? и и дифтонгического происхождения): друзи, полци, руц?,
сопоз? и др.
Последовательно употребляются личные местоимения 1-го и
2-го лица в первичном («энклитическом») виде: мя, тя, ми, ти, ны,
вы. Полные формы местоимений употребляются для особого их
подчеркивания, усиления, при антитезах.
Совершенно правильно употребляются три прошедших времени
(имперфект, перфект, аорист). В 1-м и 2-м лице перфект обязатель-
обязательно употребляется со связкой, в 3-м лице связка отсутствует.
Притяжательные прилагательные находятся в постпозиции.
Полностью выдержана система употребления членных и нечлен-
1 См.: Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка стар-
старшего периода. М. —Л., 1946, с. 81 — 131.
229
ных прилагательных. Рассмотрим несколько примеров. «Л?пше бы
ми смерть, нежели Курское княжение»1 — здесь Курское — 'опреде-
'определенное, всем известное' — полная форма прилагательного; «Видихъ:
великъ зв?рь, а главы не им?етъ» — самое общее представление о
каком-то звере — краткая, «неопределенная» форма прилагатель-
прилагательного; «богат мужь везде знаем есть», где богат — 'любой, какой бы
то ни был' — обобщенность, неопределенность выражается крат-
краткой формой прилагательного; а «богатый челов?къ несмысленъ, яко
паволочито изголовие» — это исключение, богатый вместо богагь
(лучшие списки и дают здесь форму богагь).
К числу архаических черт, потом утраченных, Обнорский отно-
относит и конструкции страдательных причастий с предлогом от при
родительном падеже лица: «а ты оживлявши вся челов?кы мило-
стию своею, сироты и вдовици от велможь погружаемы»; «намъ ли
от града погинути, или граду от нас пленену быти». Такие конструк-
конструкции характерны для литературного языка домонгольской поры.
Некоторые положения в работе я считаю спорными, на них я
должен остановиться несколько подробнее. Прежде всего я не могу
считать вполне удачным решение вопросов о времени возникнове-
возникновения памятника и о двух редакциях. Следуя за Зарубиным, Обнор-
Обнорский считает лучшим списком Чудовский, хотя во многих случаях,
указывая, что этот список дает искаженный текст, сам поправляет
его по списку Ундольского (следовало положить в основу исследо-
исследования лучший список). Сомнительны и некоторые другие выводы
Обнорского. Проследив по Чудовскому списку второй редакции
употребление деепричастных форм в роли сказуемого, Обнорский
считает, что их следует объяснять перепиской в ХІ?-Х? вв. Но до-
достаточно двух-трех совпадений форм в обеих редакциях, чтобы
установить, что это явление было уже свойственно первичному со-
составу языка памятника.
Он также считает, что надо относить к более позднему времени
появление несогласованного краткого причастия (деепричастия).
Но такие формы мы находим в «Русской правде», «Поучении» Вла-
Владимира Мономаха, «Повести временных лет» и других памятниках
древней поры. Обнорского смущает «расшатанная система согласо-
согласования причастий с существительными». Но сам факт существова-
1 Цит. по кн.: Зарубин Н. Н. Слово Даниила Заточника по редакциям XII и
XIII вв. и их переделкам.
230
ния несогласованных форм уже говорит о наличии деепричастий:
«трава блещена растяще на заст?нии»; «р?ка... напаяюще не токмо
челов?ки, но и зв?ри»; «птиця частяще п?сни своя» и др. Там, где
пробивается народная языковая струя, мы имеем несогласование
причастий с существительными. Следовательно, и в «Молении» это
не результат отражения языка поздней поры, а влияние языка на-
народного, знавшего деепричастия еще в дописьменную эпоху, как
можно заключить из языка «Русской правды».
В первой и второй редакциях встречается оборот «именитель-
«именительный падеж женского рода в значении винительного падежа прямого
дополнения»: «л?пше ми волъ буръ вести в дом свои, н?же зла жена
поняти; луче бы ми видети нога своя в лычницы в дому твоем; луче
бы ми вода пити в дому твоем». Разработка вопроса об этой кон-
конструкции началась у нас давно, впервые на нее указал еще Ф. И. Бус-
Буслаев1, но ее синтаксическая роль до сих пор не была ясна. Сбор ма-
материала по народным говорам для Атласа русского языка позволил
изменить первоначальное мнение об этой якобы чисто северной,
новгородской черте. Раньше считали, что такая конструкция встре-
встречается только при инфинитиве, но подобный синтаксический обо-
оборот и до последнего времени широко распространен в северных го-
говорах русского языка. Судя по реликтам его в белорусском и укра-
украинском языках, он был свойствен, как мне представляется, всем
восточнославянским говорам, а не только севернорусским.
С другой стороны, такая конструкция встречается не только при
инфинитиве, но и при других глагольных формах: при дееприча-
деепричастии (акад. А. И. Соболевский приводит пример из «Домостроя»2),
даже с личными формами глагола; это заставляет начисто отбро-
отбросить старое объяснение. Можно утверждать: наличие подобной
конструкции в древнерусском языке — одно из самых ярких про-
проявлений воздействия разговорного языка на литературный.
Несколько замечаний вызывают разделы книги, посвященные
синтаксису сложноподчиненного и сложносочиненного предложе-
предложений. Обнорский утверждает, что для русского языка этого перио-
периода характерно преобладание сочинительных конструкций и огра-
ограниченное употребление подчинительных. Однако такой вывод не
1 См.: Буслаев Ф. И. Русская хрестоматия. М., 1888, с. 185.
2 См.: Соболевский А. И. Лекции по истории русского языка. Изд. 4. М., 1907, с.
198.
231
вяжется с опытом изучения других языков. Если бы мы встали на
точку зрения Обнорского, то должны были бы констатировать от-
отсталость, примитивность мышления русских писателей киевской
эпохи, что было бы большой нелепостью. Подчинительные кон-
конструкции развиваются в соответствии с развитием мышления и
развиваются чрезвычайно рано и быстро.
Мы не можем допустить мысли о преобладании сочинения в
языке русской литературы домонгольской поры. Если мы присмо-
присмотримся к фактам, приведенным Обнорским, то увидим, что здесь
допущена ошибка. Он говорит, что сочинительные союзы а, и и
др. служат для выражения и подчинительных отношений, следо-
следовательно, этим самым уже признается наличие подчинительных
конструкций. Надо было изложить этот материал иначе и сказать,
что выражение подчинения в древнерусском языке, в частности в
«Молении» Даниила Заточника, имело другую систему языковых
средств, чем в современном, что многие союзы употреблялись для
выражения и сочинительной, и подчинительной связи. Накопление
союзов и дальнейшее разграничение их по функциям между сочи-
сочинением и подчинением происходило постепенно. Если мы посмо-
посмотрим, какие же типы подчинительных конструкций встречались в
языке древней поры, то увидим, что уже существовали все основ-
основные типы подчинительных предложений — временные, дополни-
дополнительные, определительные, обстоятельственные, условные, уступи-
уступительные, причинные.
Надо отметить, что те разряды подчинительных отношений, ко-
которые не вызывают у Обнорского никаких сомнений, выражаются
часто союзами нерусскими: яко — для включения дополнительных
предложений, ид?же — для обстоятельственных, аще — для услов-
условных (наряду с а, и). Здесь стоило бы остановиться на синонимике
союзов иже, который, къто. Обнорский считает который и къто
очень поздними, но совпадение их по всем спискам заставляет усо-
усомниться в этом и предполагать большую древность союзов, употре-
употреблявшихся для выражения подчинительной связи.
Лексический материал памятника оставляет большой простор
для исследования. Обнорский анализу лексики уделил слишком
мало внимания, но и те слова, которые он разбирает, рассматри-
рассматриваются с формальной стороны (славянская и русская лексика вы-
выделяется только по фонетическим и морфологическим признакам)·
Приведенный им перечень слов со славянскими фонетическими и
232
морфологическими признаками довольно велик. Мы ожидали бы,
что Обнорский признает влияние книжной традиции большим,
скажет, что оно сильнее, чем в «Слове о полку Игореве» и «Русской
правде». Но это разрушило бы его априорную концепцию, поэто-
поэтому он утверждает, что весь слой лексики с нерусскими признаками
является вторичным. Между тем большое количество списков, их
перекрестное сопоставление позволяет детально обосновать то или
иное положение, а не высказывать чересчур смелые догадки, про-
противоречащие показаниям имеющихся рукописей. Безусловно, есть
примеры замены русских слов славянскими в позднейшие эпохи, но
они единичны и их можно точно выделить.
С одной стороны, «Моление» Даниила Заточника имеет общее
со «Словом о полку Игореве» — широкое отражение фольклора,
хотя в «Слове...» встречаются различные жанры устного народного
творчества, а в «Моление» включены только пословицы, поговорки
да три-четыре намека на песенный жанр. С другой стороны, этот
памятник связан с собственно церковной письменностью; и не слу-
случайно в некоторых списках он озаглавлен «Слово» Даниила Заточ-
Заточника, т. е. проповедь. Да и другой заголовок — «Послание» Даниила
Заточника — точно так же указывает на чисто литературный жанр,
имеющий уже прочные традиции и в византийской, и в старосла-
старославянской литературе. Автор говорит о себе: «Азъ бо, ни за море хо-
дилъ, ни от философъ научихся, но бых аки пчела, падая по розным
цв?том, совокупляя медвеныи сотъ; тако и азъ, по многим книгамъ
исъбирая сладость словесную и разум». Авторская характеристика
своего труда как усердной компиляции из многих книг не вполне
характеризует весь состав памятника. Эту характеристику надо до-
дополнить другой цитатой, которая укажет на второй важный элемент
в составе памятника: «Глаголеть бо в мирскых притчах» (это значит
'простые, некнижные люди знают такую пословицу'). И дальше —
целый ряд пословиц, причем пословицы эти, как совершенно ясно
Даже для неспециалиста, отнюдь не книжные: «Ни рыба въ рыбах
ракъ; Ни потка въ потках нетопырь; Не мужь в мужех, иже кимъ
своя жена влад?еть; Не робота в роботах под жонками повозъ воз-
ити». Здесь и лексика, и формы, а в некоторых пословицах и фоне-
фонетические признаки — все указывает на живую народную речь, а не
на книжный источник.
Я уже говорил, что «Моление» Даниила Заточника удобнее и це-
целесообразнее всего сопоставить со «Словом о полку Игореве» — и
233
по стилю, и по содержанию, и по составу языка. В полном объеме
лексика этих двух памятников никем не изучалась. Такое исследо-
исследование представляется важной задачей, так же как и широкое изуче-
изучение общих элементов, заимствованных из фольклора — песен, по-
пословиц, поговорок. Пока мы судим довольно обобщенно о прочных
связях «Моления» и «Слова...» с народной поэтической традици-
традицией, однако некоторые различия в отборе фольклорного материала
были бы очень показательны. Я сейчас предложу вам несколько со-
сопоставлений, чтобы доказать, что параллельное изучение этих двух
памятников не лишено интереса.
В «Слове о полку Игореве» мы знаем одно слово с приставкой
без-: въ пол? безводн?. Категорию этих слов некоторые лингвисты
склонны считать ненародной. Однако в «Толковом словаре живого
великорусского языка» В. И. Даля подобных слов много; уже одно
это заставляет нас не поверить такому утверждению. В «Молении»
Даниила Заточника таких слов больше, чем в «Слове...»: безумие,
безнарядие, безпечалие и др.
В «Слове о полку Игореве» встречаются два однокоренных, си-
синонимических слова буесть и буйство. Буесть — относительно ред-
редкое слово; в «Молении» Даниила Заточника оно встречается в трех
местах: «и расыпася животъ мои, аки Ханаонскыи царь буестию; и
бысть выя твоя в буести; обогат?в, восприиму гордость и буесть».
Это показывает, что слово буйство в более позднюю эпоху вытесни-
вытеснило буесть. В киевскую же эпоху буесть — вполне употребительное
слово.
В «Слове о полку Игореве» слово б?да находится в затруднитель-
затруднительном для нас контексте: «Уже бо б?ды его пасетъ птиць по дубию».
В «Молении» Даниила Заточника оно несколько раз встречается в
совершенно ясном значении: «Яко же слово гинеть часто разливае-
разливаемо, тако и челов?къ, приемля многия б?ды (в другом списке б?ды и
напасти); тако и челов?къ, многи беды приемля, худ?ет; челов?къ,
беды подъемля, смысленъ и уменъ обретается; всякъ челов?къ о
чюжеи б?де хитръ и мудръ, а о своей не можетъ смыслити». Приве-
Приведенные примеры из «Моления» наводят на мысль, что затруднение
в понимании текста «Слова...» возникает от какой-то порчи текста,
а не от самого слова б?да.
В «Слове о полку Игореве» встречается оборот Донъ шеломы
выльяти, где слово выльяти считается южнорусским. В «Молении»
Даниила Заточника, которое противопоставляется «Слову...» как се-
234
вернорусский памятник, находим в списке Ундольского то же слово:
«Ни моря уполовником вылияти, ни нашим иманием твоего дому ис-
тощити» (в Чудовском списке оно заменено глаголом вычерпать).
Слово черленыи — 'красный, багряный' употреблено в «Слове
о полку Игореве» несколько раз (черленые щиты), встречается оно
и у Даниила Заточника: «Луче бы ми видети нога своя в лычницы
в дому твоем, нежели в черлен? сапоз? в боярстем двор?» — 'луч-
'лучше бы мне в лаптях в твоем доме ходить, чем в сапогах из красной
кожи в боярском доме'. Синоним слова черленыи — багряный тоже
свойствен обоим памятникам — в «Слове...»: «оба багряная стлъпа
погастаста»; в «Молении»: «Луче бы ми тоб? в деруз? служите, не-
нежели в багряницы въ боярстем двор?».
Хытръ в обоих памятниках употребляется в значении 'мудрый,
искусный, вещий' — в «Слове о полку Игореве»: «Ни хытру, ни го-
разду, ни птицю горазду суда божиа не минути»; в «Молении» Да-
Даниила Заточника: «всякъ челов?къ хитръ и мудръ чужеи б?д?, а о
своей не можетъ смыслити».
Худой употребляется в «Слове о полку Игореве» в значении со-
социальной оценки: «Не худа гн?зда шестокрилци», как и в «Моле-
«Молении»: «Сироты худые, от богатых потопляеми, аки к заступнику те-
теплому к теб? прибегаютъ».
В «Слове о полку Игореве» об Олеге Святославиче Чернигов-
Черниговском сказано: «Тогда, при Олз?, Гориславличи с?яшется и растя-
шеть усобицами». В «Молении» находим параллель: «Кому ти есть
Переславль, a мн? Гореславль».
В обоих текстах встречается народное слово далече — в «Слове
о полку Игореве»: «далече залет?ло (Ольгово гн?здо); далече заиде
соколъ птиць бья»; в «Молении»: «а ин, привязав вервь к уху цер-
церковному, а другии конецъ к земли отнес далече».
Характерным можно считать, что слово часто и в «Слове о полку
Игореве», и в «Молении» Даниила Заточника служит для обозна-
обозначения крика, пения птиц — в «Слове...»: «часто врани граяхуть», в
«Молении»: «да не възненавидим буду миру со многою бес?дою, яко
же бо птиця частяще п?ни своя.
Древнерусскому языку были свойственны формы с начальным
У, а не jy. Многие из этих старых русских форм с у были затем вы-
вытеснены, однако в «Слове о полку Игореве» читаем: «уношу князю
Ростиславу затвори». Точно так же в «Молении» Даниила Заточни-
Заточника: «унъ възрастъ им?ю, а старъ смыслъ во мн?».
235
Древнюю форму наречия ту находим в обоих памятниках вместо
позднего, сохранившегося в нашем языке тут — в «Слове о полку
Игореве»: «ту ся копиемъ приламати, ту ся саблямъ потручяти»; в
«Молении»: «женися у богата тьстя чти великиа ради: ту пии и яжь».
Находим в «Молении» и образование с эмоциональной окраской
д?виця: «Д?виця бо погубляеть красу свою», обычное в «Слове о
полку Игореве»: «връже Всеславъ жребии о д?вицю себ? любу; a в?
соколца опутаев? красною д?вицею» и др.
Не сразу было признано употребление в «Слове о полку Игореве»
особой формы птиць, птичь в значении собирательном (наиболее
правильное толкование): «уже бо б?ды его пасетъ птиць по дубию;
дружину твою, княже, птиць крилы приод?». В «Молении» Даниила
Заточника встречаем ту же форму: «Птич бо радуется весн?».
Этот длинный ряд соответствий ясно указывает на близость лек-
лексического состава «Моления» Даниила Заточника и «Слова о полку
Игореве», важность языковых данных «Моления» для понимания
«Слова...» и доказательства его подлинности, а также позволяет ука-
указать архаичный слой в лексике «Моления» Даниила Заточника1.
Характерное отличие языка памятников заключается в том, что
формулы и элементы грамматики, словаря, общего разговорного
языка в «Молении» Даниила Заточника, вопреки намерениям авто-
автора, отразились гораздо шире и гораздо более органично слились с
традициями книжнославянскими, чем в «Слове о полку Игореве».
Начнем с некоторых совпадений. Слово столъ, неоспоримо от-
относящееся к древнейшему словарному составу, в «Слове о полку
Игореве» встречается семь раз и всегда обозначает 'область княже-
княжения'. Во всех случаях оно неразрывно связано с эпитетом златъ или
отень, т.е. 'отеческий золотой княжеский престол'. Иных контек-
контекстов нет, иного употребления автор «Слова...» не знает. Это то упо-
употребление слова столъ, которое было наиболее привычно и закон-
законно в феодальных кругах. В «Молении» Даниила Заточника читаем:
«3 добрымъ бо думцею думая князь высока стола добудеть; велико-
великого стола; злата стола» — здесь тот же самый 'княжеский престол'. Но
рядом с этим встречаем: «Не гнавши бо ся кому после шершня с
метлою о кроху, ни скакавши со стола по горохово зерно, добра не
видати». Это, конечно, уже речь не феодалов, а простых крестьян;
' См.: Иссерлин Е. М. «Моление» Даниила Заточника и «Слово о полку Игоре-
Игореве» (лексико-семантические параллели). — «Филологические науки», 1973, № 4.
Прим. ред.
236
здесь столъ — сидение, но простое, домашнее, не золотое, как сиде-
сидение в таком бедном доме, где надо поднимать даже одну горошину,
упавшую со стола.
Редкий и скоро исчезнувший полногласный вариант хоробрый
встречается в «Слове о полку Игореве» один раз, а храбрый упо-
употреблено в 15 случаях. В «Молении» Даниила Заточника все случаи
употребления полногласного варианта — «аще ти есмъ на рати не
хоробръ; умен муж не велми на рати хоробръ; хороброму дай чашу
вина, хоробр?е будет» — в позднейших списках заменены формой
храбрый.
Слово тур, сейчас известное разве только зоологам, в «Слове
о полку Игореве» употреблено в переносном значении (Яръ туре
Всеволод?) и в традиционном сравнении (храбрая дружина рыка-
ютъ акы тури). В «Молении» Даниила Заточника это слово встре-
встречается в характерном для эпохи образе: беда и горе заставляют че-
человека метаться, бросаться из стороны в сторону, яко около тура
с топором, т.е. с неподходящим для охоты на тура оружием. Для
автора тур еще имело конкретное значение.
Показательно происхождение различий в языке этих двух ре-
редакций. Древнейшая редакция «Моления» в целом ряде случаев
дает нам короткие и сравнительно бедные формулы. Позднейшая
редакция обогащает эти короткие формулы, и, как правило, допол-
дополнительные выражения берутся не из книг, а из живого языка. Вот
один из примеров: «Злато съкрушается огнемъ, a челов?къ напасть-
ми; пшеница бо много мучима чистъ хл?бъ являеть, а в печали
обр?таеть челов?къ умъ свръшенъ». Это целиком книжный язык;
здесь едва ли можно отметить что-нибудь, что связано с реальным
бытом, с народной речью. Но возьмем эту же часть в несколько
более поздней редакции: «Зла б?гаючи, добра не постигнута; не
бившися со псом об одномъ моклок?, добра не видати; тако же и
горести дымные не терп?въ, тепла не видати. Злато бо искушает-
искушается огнемъ, a челов?къ напастми; пшеница бо многа мучима хл?бъ
чистъ является, a челов?къ, беды подъемля, смысленъ и уменъ об-
обретается». Видите, как развернут этот раздел «Моления»: 'если тебе
не приходилось никогда отнимать у пса обглоданную кость, то не
увидишь добра; если ты не задохнешься в дыму, когда топится печь
в избе, то не увидишь тепла' (обычно не было печей с трубами и
во время топки печи жилье заполнялось едким дымом, который
потом выходил через отверстие; конечно, курные избы, которые
237
топились «по-черному», являлись принадлежностью крестьянско-
крестьянского быта, ибо в княжеских палатах никому не приходилось терпеть
горечь дыма). И последнее, особенно эффектное выражение: «Аще
кто не бывал будет во многих б?дах, яко у беса на въспари, то н?сть
в нем в?жества». Образ даже с точки зрения тогдашней стилисти-
стилистики весьма грубый, низкий и отнюдь не книжный. Ни в одном из
памятников ХІ-ХІІ вв. подобных вставок, конечно, нет. Возможно,
что они появились в XIV, даже в XV в. Но общий характер текста от-
отражает в какой-то мере его первоначальное отличие от древнейшей
литературной традиции.
Отметим теперь в составе лексики «Моления» Даниила Заточни-
Заточника такие книжные элементы, какие неизвестны в предшествующей
письменности. В позднейших списках «Моления» встречаются сло-
слова византийского, греческого и арабского происхождения, которые
проникли во время «второго южнославянского влияния». Этот слой
можно легко выделить: фарь, фарсисъ — 'боевой конь' — арабское
слово, попавшее к нам через Византию и Болгарию устным путем,
так как в письменности оно мало известно; греческое слово стафи-
лье — 'виноград'; старославянское слово греческого происхождения
подрумие — 'беговая дорожка, ипподром'. Слово воевода (добавле-
(добавление XVII в.) заменило добра князя ранних списков. Хорошо зна-
знакомое слово вещь в «Молении» употреблено в значении 'несчастье,
бедствие': «Князь не самъ впадаеть въ вещь, но думци вводять». В
древнейших текстах, чаще переводных, но иногда и оригинальных,
встречается слово вещь с таким значением, что ясно указывает на
связь с чисто книжной традицией. Все это признаки того, что лите-
литературные памятники в Х?-Х?І вв. становятся достоянием только
высших кругов общества (дворянства, духовенства). В связи с этим
они подвергаются «славянизации»; язык подделывается под книж-
книжный, ученый. Это вторичный слой.
Писателям древнейшей эпохи было свойственно смелое исполь-
использование народной речи, острой пословицы, резкого прямого слова,
грубоватой насмешки. Можно видеть стремление автора «Моления»
даже книжные слова подбирать и комбинировать так, чтобы они
находили созвучие в народном языке. Например, обилие в значе-
значении 'изобилие' — книжное слово, а в значении 'урожай зерновых
хлебов или овощей' — народное (в новгородских и псковских гово-
говорах). Даниил Заточник говорит: «Земля подает плод обилия, древеса
овощь», т. е. употребляет это слово именно в народном значении, а
238
це в старом книжном. Слово вретище — 'изодранная, ветхая одежда'
@омяни мене в неиспранем вретище лежа; есмъ бо яко вретище
обетшало) перекликается с народным веретье — 'толстая холщовая
одежда' (в новгородских, тамбовских, воронежских говорах).
Широко, по-видимому, было известно в народной речи слово
монисто, встречающееся в «Молении» Даниила Заточника. Акад.
И. И. Срезневский отмечает частое употребление этого слова в па-
памятниках, что позволяет считать его широко распространенным
уже в XIII в.1 (это слово греческого происхождения вошло в народ-
народный обиход). Во фразе «Бых аки пчела, падая по розным (вар. раз-
различным) цв?том» слово розным употреблено в книжном значении,
но в народном произношении (в просторечии это слово означало
'дырявый, рваный'). Но большинство слов в этом памятнике имеет
не только сходство или звуковую близость с народной лексикой, но
и совпадает с ней полностью.
Исследователи (проф. М. А. Максимович2 и др.) относили лек-
лексику «Моления» Даниила Заточника к языку севера. Однако целый
ряд слов являются достоянием общенародным, т.е. свойственны и
северным, и южным, и западным диалектам. Так, деруга, дерюга
Даль относит к областным словам3, но это слово широко распро-
распространено в русских говорах многих районов нашей страны. Липьё,
дубьё, ивьё — слова с собирательным суффиксом -ьё для обозна-
обозначения лесов с одними древесными породами известны во многих
русских говорах. Жито — это 'зерновой хлеб', трудно сказать какой,
возможно, рожь, так как рожь составляла большую часть посевов:
«Не с?и бо на браздах жита, ни мудрости на сердце безумных».
Срезневский отмечает слово колбаса в памятниках ХШ-Х?І вв.
(«Новгородская Кормчая», «Стоглав»). А. Г. Преображенский, ссы-
ссылаясь на ориенталистов, выводит его из еврейского4. А. Брюкнер,
отыскав широкие параллели для этого слова во всех славянских
языках, считает его заимствованным еще «праславянским язы-
языком»5. Что «праславянским языком» — это сомнительно, но что у
1 См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по
письменным памятникам, т. 1-3. Спб., 1890-1912.
2 См.: Максимович М. А. Собр. соч., т. 3. Киев, 1880, с. 383, 557-558.
3 См.: Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка, т. 1. М., 1955,
с. 444.
4 См.: Преображенский А. Г. Этимологический словарь русского языка. М., 1958.
5 См.: Bruckner A. Stownik etymologiczny jazyka Polskiego. Warszawa, 1957, s. 227.
239
славян это слово древнее, вполне вероятно. В «Молении» Даниила
Заточника оно встречается в таком контексте: «Не добро слово про-
продолжено, добро продолжено колибаса (в других списках колбаса,
колбоса, колбася).
Слова конь и лошакъ употребляются параллельно. Нужно от-
отметить также слова птица, норовъ, повозъ, жонка, ненадоб?, роз-
бои (а не разбои), повозничати и др. Слово избой сопоставляется
с тверским и псковским избой в значении 'остаток, разбитое', т.е.
явно народного происхождения: «Тако изби угры на избой». Пере-
Перевод избил угры вдребезги вызывал затруднения, что лишний раз
показывает, как широко вошли в язык памятника слова из народ-
народной речи.
Следует указать еще слово керста (в другом списке короста).
Обнорский считает «правильной» только форму керста, а коро-
короста — искажением, но он не обратился к словарям. Обе формы пра-
правильные, каждая в своих границах: в онежских и архангельских го-
говорах — керста, в южных и центральных говорах — корста и коро-
короста; Даль указывает корста — 'гроб, домовина'. Короста Чудовского
списка вполне соответствует литовскому karstas — 'гроб, ящик'. Это
слово имеет параллели и в финских языках. Однако его нельзя счи-
считать заимствованным из какого-либо языка; здесь мы имеем одно
из проявлений широкой общности языков балтийских, славянских
и финских, до сих пор еще мало изученной.
В «Молении» Даниила Заточника встречается много таких на-
народных слов, которые не обнаружены ни в каких других памятниках
той поры и даже московского периода (например, потка — 'птица').
Никак нельзя признать книжными также слова трепетица и
чемерь. Они, несомненно, народного происхождения, как об этом
свидетельствуют и показания памятников, и областные словари.
«Тивунъ бо его аки огнь трепетицею накладенъ, и рядовичи его аки
искры» — это осуждение беззаконий тивунов — княжеских управ-
управляющих. Что такое трепетица? В народных говорах его не найти.
Срезневский приводит пример только из «Моления» и высказывает
предположение, что это 'осина'. Догадка маловероятная, и вот по-
почему: как известно, осина не лучший, а худший вид дров, так что
образ аки огнь трепетицею накладенъ был бы ослаблен таким
пониманием этого слова; ср. в «Слове о полку Игореве» трепещут
синий молнии — 'ярко пылают, вспыхивают'. Скорее всего, трепе-
трепетица — это то, что называют в говорах загнеть, которая употребля-
240
ется для разжигания костра. Чемерь, чемерица в народных гово-
говорах означает ядовитое растение цикуту, лычьница — это 'лапоть'; у
Даля находим лычаки — 'лапти'.
К словам лутовяныи, лутвеныи — 'из липовой коры' област-
областные словари указывают поясняющие параллели. Когда-то, судя по
народным говорам, эти слова были широко распространены. При-
Приведенные примеры показывают близкое знакомство автора с на-
народной речью и его стремление смело употреблять незнакомые или
малознакомые в его среде слова. Надо полагать, что и ближайшее
народное окружение отчетливо отразилось в его сочинении. На это
указывает обилие лексики, которая характерна для северных гово-
говоров (новгородских и псковских).
«Дивья за буяном кони паствити, а за добрым княземъ воевати».
Хотя эта поговорка прославляет князя — хорошего, умелого в во-
военных делах, но исходная часть сравнения (дивья за буяном кони
паствити) резко выпадает из обычного описания феодального
быта. Слово дивья, которое Обнорский относит (непонятно на ка-
каком основании) к существительным, сохранилось и сейчас в север-
севернорусских говорах (новгородских и псковских) как наречие в зна-
значении 'хорошо, легко'; оно широко распространено в топонимике;
однако слово дивья неизвестно в древней письменности, не отме-
отмечено Срезневским, не повторяется более в других памятниках. Да и
весь этот образ — 'хорошо, удобно коней пасти за горой' (удобно,
во-первых, потому, что защищает от внезапного нападения, во-вто-
во-вторых, потому, что пастуху можно находиться на горе и видеть при-
приближение врага, а враг прежде всего покушается на коня, который
был высшей ценностью, да и коню удобно скрываться за горой от
ветра) — все это чисто крестьянская лексика, чисто крестьянский
вкус, проявляющиеся в таком сравнении; да и коней пасти отнюдь
не являлось занятием феодала. Все это выражение было не совсем
понятно переписчикам Х?І-Х?И вв., отсюда ряд искажений (за бо-
яномъ, за бояш и др.).
«Не бився о мокляк?, вологи не видати». Слова волога — 'жид-
'жидкая горячая пища' и моклокъ — 'кость, мосол' широко известны в
северных говорах.
«Ни моря уполовнею вычерпать»; в списке Ундольского уполов-
уполовником; ср. новгородское уполовня.
«Жена лукава аки въялица в дому». Слово въялица — 'метель,
вьюга' известно в северных говорах.
241
Паволочито изголовие, в других списках зголовье, узголовие,
возголовие — все эти варианты встречаются в говорах.
К северной лексике относится долоти: «Л?пше есть камень до-
лоти, нижели зла жена учити», в поздних списках встречаются ва-
варианты: долотити, долбити,колоти.
О себе Даниил Заточник говорит, что он, аки трава блещена рас-
тяще на заст?нии (вар. за ст?ни, в засни). В диалектах это слово
известно: псковское засина и застен, смоленское застень — 'место,
заслоненное от солнца'.
«Льстива дружба аки зимнее солнце, ни гр?ет, ни знобит». Слово
знобит широко употребляется в новгородских говорах.
«Никто же может соли зобати». Слово зобати встречается в
Псковской летописи, псковском «Апостоле». В современных го-
говорах зобать означает 'есть ягоды, горох, что-либо мелкое, сыпу-
сыпучее; брать по крупинке в рот', отсюда зобня, зобенька — 'корзина'
(встречается в псковских и новгородских говорах).
«Лубен умъ, полстен языкъ, мысли яко отрепи изгребнии» — ди-
диалектизмы, в памятниках параллелей не найдено. В говорах слова
лубяной, полстяной — 'из грубого полотна', йзгреби — 'очесы льна'
известны в Новгородской, Вологодской, Пермской областях.
«Аки птенца от кляпци». В народных говорах клепцы — 'капкан,
силки для ловли птиц' (в архангельских, вологодских, онежских
районах).
«Нолны ему мыкатися». В современных говорах слово нолны не-
неизвестно, но Срезневский приводит примеры из псковских, новго-
новгородских памятников, где нолны — 'доколе'.
«Жена бо злообразна подобно перечесу: сюд? свербитъ, a сюд?
болит». Слово перечес встречается только в говорах — у Даля на-
находим: с перечесу голова болит; свербит встречается в псковских
и тверских говорах.
«Святителскии им?я на себ? санъ, а обычаем похабенъ (вар. по-
хабъ)». Срезневский из памятников XII в. дает значение для по-
хабъ — 'сумасшедший'. В современных псковских, новгородских
и тверских говорах похабный значит 'дурной, плохой'. Это слово
вошло позже в литературный язык, хотя употребляется довольно
редко, как грубое, бранное слово.
Если в итоге можно утверждать, что северной лексики несколь-
несколько меньше, чем слов общенародных, территориально не ограничен-
ограниченных, то все же ни в каком другом памятнике домонгольской поры
242
нельзя найти такого богатства народной, простонародной лексики,
как в «Молении» Даниила Заточника. В этом надо видеть и причину
исключительной популярности памятника.
В чем отличие диалектизмов «Моления» Даниила Заточника? Ди-
Диалектизмы «Русской правды» характерны для узкого круга феодаль-
феодальной знати. Диалектизмы «Слова о полку Игореве» — из разговорно-
разговорного языка говоров среднего Поднепровья. Там можно отметить чер-
черты южные, северные, белорусские; но мы не встречаем такого слоя
лексики общенародной, как в «Молении» Даниила Заточника. Надо
учесть и то, что ни один список этого памятника не стоит близко к
оригиналу, так как сохранилось только четыре списка XVI в. (Ундоль-
ского, Соловецкий, Перетца, Покровской), а остальные — XVII в.
* * *
Какие выводы можно сделать после обзора трех основных па-
памятников?
Я уже говорил, что Обнорский в своей книге в конце каждой гла-
главы дает итоги изучения памятника по определенной схеме и всегда
подчеркивает повторяющиеся выводы. Следует ли принять это? Я
думаю, что невозможно отнестись с доверием ко всем предложенным
решениям и считать их одинаково важными. Недостатком книги Об-
Обнорского является отсутствие перспективы в оценке тех или иных
языковых особенностей. Например, читая каждый раз, что мы имеем
написание ки, ги, хи и что надо восстанавливать их на месте кы, гы,
хы, вряд ли мы можем признать это орфографическое явление суще-
существенным для истории литературного языка того времени. С другой
стороны, вряд ли дело обстояло везде одинаково с произношением
этих написаний. Пестрота произношения в современных восточнос-
восточнославянских языках заставляет усомниться в этом. Возможно, что на
севере было ги, ки, хи, а на юге в ХІ-ХІІ вв. — гы, кы, хы, раз такое
произношение сохранилось в украинских говорах до сих пор.
Наблюдения над судьбой ъ и ь также не имеют существенного
значения, ибо это относится к истории правописания и произноше-
произношения, которая не может быть изучена на основе одних литературных
текстов. Я бы сказал (не занимаясь этим подробно), что из истории
литературного языка можно устранить все вопросы фонетики. Если
сейчас у нас нет полного единства норм произношения, то тем более
не могло быть единого произношения в эпоху сложения русского
литературного языка.
243
О морфологических признаках:
1. Сохранение двойственного числа показано так широко во всех
памятниках, что можно согласиться с Обнорским относительно
устойчивости употребления этой формы в литературном языке того
времени, однако не следует считать это чертой живого языка эпохи.
Это задержавшееся в литературном языке пережиточное явление, и
надо было указать, что оно находилось на пути к отмиранию.
2. Формы аориста и имперфекта употребляются безошибочно и
часто. Эти формы считались книжными формами. Существовало
мнение, что из разговорного языка имперфект и аорист исчезли очень
рано, но работа Обнорского заставила отказаться от этого взгляда.
3. Употребление сложного будущего с почьну и начьну, а не с
буду оспаривать не приходится, но позволительно спросить: какое
отношение имеют эти сложные формы к современным диалектным
формам? Известно, что теперь в литературном языке будущее время
с почну и начну не употребляется. Известны ли эти вспомогательные
глаголы в живом языке? Да, известны в народных говорах на юге и
юго-западе, что, следовательно, указывает на связь языка некоторых
исследованных памятников с южными и юго-западными говорами.
4. Употребление энклитик (ми, ти и др.) — такая же архаическая
черта, как и двойственное число, форма дательного падежа. Она
важна для опознания памятников XII—XIII вв., но для характери-
характеристики живого языка того времени значения не имеет, так как в раз-
разговорной речи употреблялись уже полные формы, как показывают;
наиболее непосредственные отражения живого языка в письменно-
письменности той эпохи.
Какие признаки, приведенные в исследовании Обнорского, яв-
являются актуальными в языке того периода и какие являются уже
реликтовыми? Двойные падежи восходят к древнейшей поре, это
отмирающее явление. Повторные предлоги и союзы, наоборот, и
поныне широко встречаются в народных говорах, особенно в фоль-
фольклоре. Это черта живая и довольно важная для характеристики
древнейшего типа литературного языка1.
1 См.: Боровский Я. Е. «Слово» Даниила Заточника. Проблемы текстологиче-
текстологического анализа и вопросы авторства. Автореферат канд. дисс. Киев, 1970; Иссерлин
Е. М. Наблюдения над лексическими параллелями в списках «Моления» Дании-
Даниила Заточника. — В кн.: Вопросы теории и истории языка. Л., 1969; Лихачев Д. С.
Социальные основы стиля «Моления» Даниила Заточника.— ТОДРЛ, 1954, т. 10;
Скрипиль М. О. «Слово» Даниила Заточника. — ТОДРЛ, 1955, т. 11. Прим. ред.
244
Язык летописей
Обзор памятников киевской эпохи не может быть закончен без
анализа языка летописей. Но сначала подведем итоги нашему рас-
рассмотрению материала, это позволит с большей обоснованностью
судить о лексике летописей. Кроме того, летописи не могут считать-
считаться памятниками только домонгольского периода, только Киевской
Руси, потому что их составление начинается в X в., а заканчивается
в XVII в., т. е. уже в московскую эпоху.
Всякие попытки представить письменность киевской поры как
отражение однородного, единого древнерусского языка нами не
могут быть приняты, хотя так учили акад. И. И. Срезневский и
С. П. Обнорский1 Мы не будем стремиться точно определить грани-
границы отдельных периодов в развитии литературного языка между X и
XIV вв., но мы не можем не признать, что изменения были и их надо
приурочить к каким-то периодам. Причины языковых изменений
могут быть поняты лишь в тесной связи с социальными явлениями,
с историей общественного развития. Эти особенности социальных
условий отражались в различиях областных. Так как зависимость
от географического расположения была как-то наглядней, то она не
могла ускользнуть и от внимания ранних исследователей. И Срез-
Срезневский, и акад. А. И. Соболевский говорили об областных изводах
памятников и об областных наречиях, иными словами, географиче-
географическое дробление языка вынуждены были признать даже сторонники
праязыковой теории2.
Хотя о древнерусских диалектах уже известно из курса историче-
исторической грамматики, я все же должен здесь кое-что напомнить. Наибо-
Наиболее очевидным и всеми признанным является противопоставление
письменности северной (новгородской и псковской) и южной (Ки-
(Киева, Галича, Переяславля, Чернигова). Были установлены признаки
не только этих двух групп (северной и южной), но и еще двух-трех
подгрупп. Стали говорить о наречиях псковском, новгородском,
смоленско-полоцком; южнорусское наречие, уточняя, определяли
1 См.: Срезневский И. И. Мысли об истории русского языка. Спб., 1850, с.
95-96; Обнорский С. П. Происхождение русского литературного языка старей-
старейшей поры. — В кн.: Юбилейный сборник, посвященный тридцатилетию Великой
Октябрьской социалистической революции, ч. 2. М. — Л., 1947.
2 См.: Срезневский И. И. Мысли об истории русского языка, с. 98; Соболев-
Соболевский А. И. Лекции по истории русского языка, М., 1907, с. 1, 17.
245
то как галицко-волынское, то как киевское. Так рисовалась картина
древнерусских говоров в пору составления лекций Соболевского.
Какие же языковые признаки были положены в основу классифика-
классификации диалектов старшей поры?
1. Важнейшей отличительной особенностью севернорусско-
севернорусского диалекта признается взрывное г, а южного — спирантное г (h).
Спирантное г (h) считали вторичным, появившимся в результате
замены взрывного г спирантом h. К такому выводу могла приве-
привести только праязыковая теория. Мы не знаем параллелей перехода
взрывного г в спирантное г (h). В сочетаниях с другими согласными
подобный переход наблюдается в некоторых диалектах, языках. Но
сплошного перехода интервокального г в h мы не знаем, и никаких
данных о том, что в южнорусских говорах (и украинских, и южно-
южновеликорусских) было когда-нибудь взрывное г, нет.
В «Изборнике» Святослава A073) отмечено четкое произноше-
произношение г как спиранта: кънихъчии вместо кънигъчии (книгочей) — на
месте г написано х, или не въ ходъ вместо не въ годъ. Другого объ-
объяснения не может быть, кроме того, что писавший произносил не
взрывное г, а спирантное h. Сюда же относится и написание оспо-
дарь вместо господарь (без начального г) в надписи 1151 г.1 Это яс-
ясное указание на произношение г как спиранта. Мы можем понять
подобное явление только так: г взрывное и г (h) спирантное были
древними диалектными чертами, сохранившимися от племенных
диалектов эпохи родового общества.
2. К глубокой древности относится различие этимологического
ц и ч в южных диалектах и неразличение или замена одним звуком
ц и ч — в северных. Это явление обычно принято называть «цока-
«цоканьем» или «чоканьем». В последнее время, особенно в работе проф.
Д. В. Бубриха, была выявлена его связь с подобным же явлением в
финских языках2. Объяснение такому совпадению мы находим в из-
известном процессе слияния финских племен с русскими на террито-
территории распространения «цоканья» и «чоканья». Бубрих отметил еще
' См.: Бычков А. Ф. О серебряной чаре XII в., принадлежавшей черниговскому
князю Владимиру Давидовичу. — В кн.: Записки Археологического общества, т. 3.
Спб., 1851, табл. 7.
2 См.: Бубрих Д. В. Свистящие и шипящие согласные в карельских диалектах. —
«Уч. зап. ЛГУ», серия востоковед, наук, 1948, вып. 2.
246
одну существенную черту: при неразличении ч и ц обычно суще-
существует особое палатальное шепелявое ц. Это существенно потому,
что как раз в наших северных говорах, происходящих от новгород-
новгородского, в определенных положениях обнаруживается чередование
твердого и шепелявого ц. Это не вторичное смешение старых ц и ч,
а иная фонетическая система, которая противопоставляется систе-
системе южных русских говоров как располагающая либо одним рядом
аффрикат (только свистящими или только шипящими), либо тремя
рядами: ц ~ ц" ~ ч. Поскольку это явление распространено на тер-
территории и русских, и западнофинских диалектов, мы должны от-
отнести возникновение его к дославянскому и до-индоевропейскому
периоду1.
3. Некоторые ученые (например, Н. С. Трубецкой2, Т. Лер-Спла-
винский) считали, что для новгородских и псковских диалектов
характерен переход тл в кл и дл в гл, тогда как южные говоры на
месте этих сочетаний имеют простое л, появившееся в результа-
результате полной ассимиляции согласных (тл > л, дл > л): чькли — чьли;
възмлкласм — възмлласм (восстала, подняла мятеж). К этому
можно прибавить еще несколько примеров: привегли — 'привели',
блюглиси — 'блюлися', сустр?кли (сустр?ли) — 'встретили', жерог-
ло — 'жерло', жагло — 'жало'. Такие написания, отмеченные в пись-
письменных памятниках еще домонгольской поры, соответствуют сло-
словам, встречающимся хотя и изредка, спорадически в современных
псковских и новгородских говорах: сустрекли, жагло3. Это явление
реликтовое. В географических названиях (топонимике) тоже со-
сохранились эти сочетания. Так, недалеко от Боровичей есть деревня
Егла — соответствует Ель, ёлка; ср. литов. egle, agle).
Принято было считать одной из общерусских («праязыковых»)
особенностей русских диалектов утрату согласного д или ? перед л.
Но народные говоры опровергают здесь праязыковое построение.
1 Иначе рассматривается вопрос происхождения «цоканья» в русском языке в
работе В. С. Орловой «История аффрикат в русском языке в связи с образовани-
образованием русских народных говоров» (М., 1959, с. 118-140). Прим. ред.
2 См.: Trubetzkoj. N. Einiges Uber die russische Lautentwicklung und die Auflosung
der gemeinrussischen Spracheinheit. — «Zeitschrift fur slavische Philologie», 1924, Bd 1.
3 А. А. Шахматов отметил еще перечеклъ (перечелъ), а также формы чькли,
сочклись и др. (см.: Шахматов А. А. К вопросу о польском влиянии на древнерус-
древнерусские говоры. — «Русский филологический вестник», 1913, № 1).
247
Сторонники подобного взгляда обходили противоречие, признавая
эту черту вторичной, появившейся после выделения из праязыка
отдельных наречий русского языка. Акад. А. А. Шахматов считал
это результатом влияния «ляхов», но так как никакие исторические
данные не подтверждают польского влияния на псковско-новгород-
ские говоры, то шахматовская теория о польском элементе не была
принята. Соболевский пытался объяснить эту особенность влия-
влиянием литовского или латышского языка1. Если теория праязыка не
позволяет дать другого объяснения, то в пользу положения Собо-
Соболевского говорят лишь ограниченные данные, а именно топоними-
топонимика. Ученые-прибалтийцы, поддержанные М. Фасмером, считали,
что балтийские племена в первом тысячелетии до нашей эры жили
значительно южнее, поселения их доходили на юге до Припяти, а на
востоке простирались чуть ли не до Оки (или даже до Волги). Но эти
довольно фантастические предположения основывались на форма-
формалистическом подборе материала. Если и можно думать о некотором
передвижении балтийцев с юго-востока на северо-запад, то во вся-
всяком случае не в таком масштабе, не в таких пределах, как намечают
К. Буга и особенно М. Фасмер2. Разработка псковской топонимики
показывает несостоятельность этого утверждения3. Остается до-
допустить, что северо-западные говоры сохранили группы дл, тл без
ассимиляции, как и балтийские языки.
4. Четвертой особенностью, позволяющей противопоставить
северные и южные говоры, считают соответствие сочетания жг
в северных памятниках сочетанию жд в южных: дъжгь (дожгь) —
дъждь, дъжчь (совр. укр. дощ); рожгые — 'прутья, розги' — рож-
дье, рожчье. Можно считать это довольно удачным воспроизведе-
1 См.: Соболевский А. И. Важная особенность старого псковского говора. —
«Русский филологический вестник», 1909, № 3-4, с. 233-234.
2 См.: Buga К. К. Die Vorgeschichte der aistischen (baltischen) Stamme im Lichte
der Ortsnamenforschung (Streitberg Festgabe). Leipzig, 1924; Vasmer M. Die Ostgren-
ze der baltischen Stamme. — «Sitzungsberichte der Preuss. Akad. der Wissenschaft»,
1932, Bd 24.
3 Имеется в виду разработка псковской топонимики в диссертации А. И. Ле-
Лебедевой «Топонимика Псковской области (лингвистический анализ)» (Л, 1952).
Прим. ред.
4 См.: Якобсон Р. Спорный вопрос древнерусского правописания (дъжгь,
дъжчь). — В кн.: Зборник у част А. Белипа. Белград, 1937.
248
нием произношения. Р. Якобсон4, Лер-Сплавинский считали, что
под^сочетаниями жд' ~ жг' ~ жч надо понимать передачу аффрика-
аффрикаты zdz, не имеющей лучшего орфографического выражения.
Я не буду останавливаться на дальнейших признаках фонетиче-
фонетического порядка, а ограничусь замечанием по поводу тех толкований,
которые являются спорными.
5. Характерной новгородской чертой признается произношение
и вместо ? (вира вместо в?ра) в различных положениях, причем
в современных новгородских говорах мы встречаемся с целым ря-
рядом вариантов произношения ?: а) и на месте всякого ? или только
ударяемого ?; б) и на месте ? перед мягким согласным; в) дифтонг
ie или закрытое е на месте ?. Однако в последнем случае нет про-
противопоставления севера и юга, так как и украинские говоры знают ie
вместо Ъ (северноукраинские), i вместо ? (южноукраинские). Одна-
Однако если здесь нельзя противопоставлять северные говоры южным,
то можно противопоставлять новгородские смоленско-полоцким,
которые не различают ч и ц, но не знают замены звука ?.
6. Новгородской (северной) приметой считали чередование на
письме в и у. Это явление тоже широко встречается и в белорусских,
и в южных (украинских) говорах.
7. И последнее, что следует отметить, — смешение свистящих
и шипящих в псковских говорах. Но это неправильное и неточ-
неточное определение явления: там нет совпадения двух рядов звуков в
одном, оба ряда (свистящие и шипящие) сохраняются; ж и ш (вме-
(вместо з и с) появляются только перед гласными переднего ряда и, ?,
е: шизый, жима, шияа (вместо сизый, зима, сияа), но нет шухой
(вместо сухой) или шам (вместо сам).
Шепелявое произношение свистящих перед и, е (?) — характер-
характерная особенность древних новгородских говоров. Но вот архангель-
архангельские говоры, которые сохранили нам во многих чертах древнейший
облик новгородского диалекта, имеют и сейчас резко выраженную
шепелявость з и с перед гласными и, ?, е. Неправильно было бы
считать такое явление специфическим, присущим только псковско-
новгородским говорам. Эта особенность давно отмечена в северно-
польских (мазовецких) и словинских говорах, а в последнее время
прослежена также в воронежских, пермских и курских говорах.
249
Проф. А. М. Селищев пришел к таким выводам: «соканье» и
«шоканье» встречаются там, где имеется смешение с иноязычным
субстратом; на русской территории — с финскими языками, у сло-
словинцев — с итальянскими говорами, а у курских саянов — с языком
греческих колонистов1. Появление шепелявых свистящих в русском
языке Селищев объясняет следующим образом: русский язык, от-
отчетливо различающий шипящие и свистящие, сталкивается с язы-
языком, не знающим этих двух рядов. Однако такое объяснение прием-
приемлемо только тогда, когда мы имеем сквозную взаимную замену ши-
шипящих и свистящих. Подобные говоры действительно встречаются,
но их очень мало. Они есть в Сибири и на Дону: любое с заменяется
ш, и наоборот: шам — 'сам', сум — 'шум', суба — 'шуба'. Селищев
упоминает поговорку, которая существует в Сибири: «Посол шам
по штанам, а шобаку оштавил вош караулить» — 'пошел сам по ста-
станам, а собаку оставил воз караулить'. Для немногих случаев можно
допустить объяснение Селищева, но для новгородских, псковских
и целого ряда других характерно появление шепелявых на месте
только палатальных, т. е. гораздо более сложная система свистящих
и шипящих. В этих диалектах есть свистящие з, с, шипящие ж, ш
и палатальные з», с» на месте свистящих. Это черты древнейшей
поры развития звуковой системы, предшествующей той стадии,
когда стали четко противопоставляться шипящие и свистящие.
Все эти данные считались надежным критерием для определения
диалектных различий в киевскую эпоху. Сначала они были установ-
установлены только в области фонетики, теперь фонетические данные под-
подкрепляются показателями морфологическими и лексическими.
Проф. Ф. П. Филин, давно занимающийся проблемой древнерус-
древнерусских говоров, привлек обильный материал из записей, сделанных
для Диалектологического атласа русского языка, его данные помо-
помогают решить ряд трудных задач. В своих лекциях по истории русско-
русского языка A940) и в работе «Лексика русского литературного языка
древнекиевской эпохи» A949) Филин приводит ценные данные для
характеристики древнерусских диалектов, полученные на основе
анализа как письменных памятников, так и живых говоров. Сейчас
уже ни у кого нет сомнений в существовании множества диалек-
диалектов в Древней Руси киевского периода. Теперь вопрос в том, сколь
1 См.: Селищев А. М. Соканье и шоканье в славянских языках. — «Slavia», 1931,
т. 10, вып. 4.
250
дробные их группы мы должны различать в домонгольскую эпоху.
Необходимо помнить, что территория распространения древнерус-
древнерусских говоров далеко не соответствует территории распространения
современных говоров. Увеличилась в несколько раз площадь, зани-
занимаемая русским населением, да и численность населения значитель-
значительно (в сотни раз) увеличилась по сравнению с X в.
Развитие диалектов идет по пути их сближения, консолидации,
а не распадения. Для киевской эпохи мы должны предположить
большое количество диалектов. Памятники письменности не мо-
могут дать нам об этом достоверных сведений, во-первых, потому, что
традиция письменного языка мешала внесению элементов диалект-
диалектной речи, во-вторых, непосредственно от киевской эпохи сохрани-
сохранилось слишком мало памятников. От ХІ-ХІ? вв. дошли памятники
преимущественно новгородские, частично ростово-суздальские, а
памятников письменности среднего Поднепровья, как и северян,
вятичей, мы совсем не имеем. Монголо-татарское нашествие, ког-
когда были порабощены в первую очередь юго-восточные, южные и
восточные княжества, уничтожило там все письменные источники.
Поэтому мы сейчас сравнительно много можем сказать о новгород-
новгородских, псковских, смоленско-полоцких говорах, меньше о говорах
Киевщины, Волыни, Галичины и не имеем ничего документирован-
документированного о говорах восточных уделов. Но и того что мы знаем вполне
достоверно, уже достаточно для того, чтобы считать взгляд на лите-
литературный язык феодальных княжеств киевской поры как на единый
неверным. Несомненно, церковная литература написана языком, не
совпадающим с языком «Русской правды». Но можно идти и даль-
дальше: язык «Слова о полку Игореве», «Моления» Даниила Заточника,
«Русской правды» существенно различается и составом словаря, и
другими элементами.
Кроме церковного и светского литературного языка различаются
типы («изводы») литературного языка, характерные для определен-
определенных территорий, например Новгородской Руси и Киевской. В свет-
светской литературе домонгольского периода язык одних жанров бли-
ближе к церковнославянскому типу, а других — к разговорному. Язык
«Русской правды» дальше всего стоит от церковного языка, а «Слова
о полку Игореве» имеет черты, общие с церковным языком; в «Мо-
«Молении» Даниила Заточника чувствуется связь с разговорным языком
городов Ростово-Суздальской Руси. Поэтому решение вопроса о ли-
литературном языке киевской эпохи весьма сложно. Мы не можем те-
251
перь уже сказать, как Шахматов, что литературный язык древней-
древнейшего периода сперва был целиком церковнославянским и лишь по-
постепенно обогащался русскими элементами1. Но вместе с тем мы не
можем считать, что русский язык древнейшей поры был целиком
русским, без примеси церковнославянского, как предполагает Об-
Обнорский2. В работе «Лексика русского литературного языка древне-
киевской эпохи» Филин довольно удачно полемизирует с Обнорски-
м3. Мне представляется довольно правдоподобным мнение Филина
о трех типах языка киевского периода. Но я считаю все же, что Фили-
Филиным еще недостаточно использован наличный материал областных
диалектов при реконструкции типов разговорного языка. Внутри
остальных двух типов языка — собственно литературных (письмен-
(письменно-книжных) — надо различать системы северную и южную.
До сих пор детально исследовались только основные памятни-
памятники, грамоты, надписи на чашах, блюдах и т. д., а записи на иконах,
фресках, на стенах, могильных плитах не анализировались лингви-
лингвистами. Исследование этих материалов даст возможность охаракте-
охарактеризовать разновидности древнерусского языка более детально, по
отдельным областям.
Лексика «Повести временных лет» детально описана в указан-
указанной работе Филина. В дальнейшем я изложу некоторые результаты
этого исследования. Однако, как это и понятно, оно не исчерпало
всего материала, некоторые вопросы остались чуть-чуть затрону-
затронутыми и мало выясненными, многие суждения Филина представля-
представляются спорными. Но есть еще много неизученных летописей: нов-
новгородские, Киевская, Переяславская, Ростово-Суздальская, летопи-
летописи Х?-Х?ІІ вв. (Псковская, Архангельская, Тверская, московские,
Сибирская и др.). Вопрос о языке «Повести...» нельзя считать не-
неразработанным, и вместе с тем надо сказать, что именно над этим
памятником предстоит еще очень большая работа.
На протяжении почти всего XIX в. лингвисты держались того
упрощенного взгляда, что «Повесть временных лет» следует рас-
рассматривать как единый целостный памятник, а ее язык — как одно-
1 См.: Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка, с. 60.
2 См.: Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка стар-
старшего периода, с. 6.
3 См.: Филин Ф. П. Лексика русского литературного языка древнекиевской эпо-
эпохи (на материале летописей). — «Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена», 1949, т. 80,
с. 5-8, 122-128.
252
родную систему. Надо сказать, что и историки, и литературоведы
давно изменили мнение.
В XVIII в. и первый исследователь «Повести временных лет»
немецкий акад. А. Л. Шлецер, и русские исследователи, например
В. Н. Татищев, придерживались того взгляда, что «Повесть...» явля-
является сочинением Нестора-летописца1. Но в 1820 г. известный исто-
историк и археограф П. М. Строев предположил, что в состав «Повести...»
включены многие и довольно разнородные по происхождению, со-
содержанию и языку памятники2. Дальнейшая разработка источни-
источников привела к мысли, что под названием «Повести...» сохранился
и дошел до нас не труд одного человека, а сборник очень сложного
состава. Акад. К. Н. Бестужев-Рюмин высказал мнение, что «По-
«Повесть...» — труд многих авторов, подготовлявшийся во многих ме-
местах и в течение длительного времени3. Однако проф. И. П. Еремин
предлагает нам вернуться к теории Шлецера4. Я считаю эту попыт-
попытку схоластической.
Исследования акад. Н. К. Никольского и А. А. Шахматова, проф.
М. Д. Приселкова и Д. С. Лихачева показали с абсолютной несом-
несомненностью, что летопись — это свод, не менее разнородный по
своему содержанию, чем какой-нибудь альманах, а никак не сочи-
сочинение одного автора5. Шахматов утверждал, что «Повесть времен-
временных лет» — результат неоднократной переработки первоначальных
сводов. Разные редакторы то исключали некоторые неугодные им
1 См.: Шлецер А. Л. Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке, ч. 1.
Спб., 1809, с. 14-22; Татищев В. Н. История российская с самых древнейших вре-
времен, кн. 1, ч. 1. Спб., 1768, с. 51-54.
2 См.: Строев П. Софийский временник, или Русская летопись с 862 по 1534
год.ч. 1.М., 1820, с. ?ІІІ-ХІ.
3 См.: Бестужев-Рюмин К. Н. О составе русских летописей до конца XIV в. Спб.,
1868, с. 33.
4 См.: Еремин И. П. «Повесть временных лет». Проблемы ее историко-литера-
историко-литературного изучения. Л., 1947, с. 8-9.
5 См.: Никольский Н. К. «Повесть временных лет» как источник для истории
начального периода русской письменности и культуры. К вопросу о древнейшем
русском летописании, вып. 1. Л., 1930; Шахматов А. А. Общерусские летописные
своды XIV и XV вв. — «Журнал Министерства народного просвещения», 1900,
№ 9; его же. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. Спб., 1908; его
же. «Повесть временных лет», т. 1. Вводная часть. Текст. Примечания. Пг., 1916;
его же. Обозрение русских летописных сводов ХІ?-Х?І вв. М.—Л., 1938. Присел-
Приселков М. Д. История русского летописания ХІ-Х? вв. Л., 1940; его же. «Лаврентьев-
ская летопись (история текста). — «Уч. зап. ЛГУ», 1938, № 32, вып. 2. Лихачев Д. С.
Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.—Л., 1947.
253
сообщения, то дополняли и перерабатывали их, оценивая в свете
современных им событий. Следовательно, как я уже сказал, работы,
которые отстаивают взгляд на «Повесть...» и на другие наши лето-
летописи как на работу одного автора, сейчас не могут считаться состо-
состоятельными.
Дошедший до нас текст летописи варьируется от списка к списку
в значительно большей степени, чем в других памятниках древней
письменности. Но дело не только в этой изменчивости текста, а в
том, что с самого начала своей литературной истории эти произ-
произведения были скомпонованы из многих источников. Отсюда для
языковедов возникает необходимость расчленить текст на состав-
составные части, чтобы не смешивать разнородные по происхожению и
социальному характеру элементы памятника.
Нет никакого разногласия среди исследователей в том, что в со-
состав летописи вошли:
1) Подлинные документы: дипломатические, законодательные
акты из княжеских и монастырских архивов. Лихачев в своем иссле-
исследовании «Русские летописи и их культурно-историческое значение»
показал, что у нас очень рано создаются княжеские и епископские
архивы, хранилища документов. Летописи Х?І-Х?ІІ вв. уже не ци-
цитируют документы полностью, а излагают их содержание или отсы-
отсылают читателя к оригиналу. Вот в эту эпоху и возникает подлинная
историческая беллетристика, которая является созданием одного
автора и может считаться единой по языку;
2) Народные предания и фольклор (в этом тоже уже давно нет
никаких сомнений), что отражено в диалогах фольклорного проис-
происхождения и в необычных для летописи элементах поэтики, стили-
стилистики;
3) Обрамляющий текст, который можно отнести на счет соста-
составителя летописи. Это те страницы летописи, которые должны по-
помочь читателям осмыслить исторические события в соответствии с
христианской догмой, моралью. Но их нельзя целиком считать ав-
авторскими, поскольку летописец часто прибегал к источникам, заим-
заимствовал кое-что из хронографов, богословских сочинений, церков-
церковных поучений. Здесь скорее всего можно предположить свободное
обращение к традиционным текстам, ибо большинство летописцев
были связаны с церковью, их мировоззрение не отличалось суще-
существенно от тех взглядов, которые проповедовались в церковной ли-
литературе.
254
Если это так, то и язык летописи нужно было бы изучать не обоб-
обобщенно, а раздельно по этим трем частям. Однако до сих пор никто
такого анализа не производил. В этом основной недостаток работ,
посвященных изучению языка летописей.
Раньше всего в составе «Повести временных лет» были обнару-
обнаружены цитаты, или, как тогда думали, подражания византийским
историческим трактатам. С этим была связана теория византийско-
византийского происхождения русского летописания (эту теорию поддерживал
Срезневский1). Со второй половины XIX в. в тексте «Повести...» ста-
стали все более определенно выделять фольклорные элементы (народ-
(народные предания, былины). Наконец, наиболее глубокие разыскания о
составе и происхождении «Повести...», осуществленные Шахмато-
Шахматовым, показали, что кроме указанных источников «Повесть...» вклю-
включает многочисленные богословские сочинения (например, замеча-
замечательный для своего времени трактат «Сказание о распространении
христианства на Руси»), проповеди, поучения (например, «Слово о
вере латинской» Феодосия Печерского), житийные заимствования
(например, из «Жития Бориса и Глеба»), похвальные слова (напри-
(например, «Похвальное слово Феодосию Печерскому») и т.д. Наконец,
были обнаружены и включены в «Повесть...» подлинные документы
из княжеской казны, то, что мы теперь называем архивными доку-
документами (уже известные нам договоры русских с греками попали в
летопись именно из княжеской казны).
Однако с завершением всей этой большой и плодотворной анали-
аналитической работы наступил новый период в разработке памятника,
характеризующийся стремлением показать единство замысла, ком-
композиции, идейных устремлений, какую-то внутреннюю цельность
«Повести временных лет», которую все же, несмотря на богатство
источников и сложность состава, необходимо рассматривать как
единый памятник древнерусской литературы. Однако, стремясь
преодолеть старое, может быть, действительно слишком механи-
механистическое разделение текста «Повести...» на какие-то мелкие части,
ученые допустили также некоторые преувеличения. Скажем, «По-
«Повесть...» стали рассматривать как нечто вроде риторического сочи-
сочинения, какой-то речи на тему о великом предназначении России, о
необходимости сплочения, объединения феодальных княжеств для
борьбы со степняками.
1 См.: Срезневский И. И. Чтения о древних русских летописях. Чтение 1-3.
Спб., 1862.
255
Сравнивая «Повесть временных лет» с летописными сочинени-
сочинениями средневековой Европы, литературовед находит в ней гораздо
больше лирического подъема, идейной целеустремленности, вну-
внутреннего единства замысла, наконец, гораздо больше художествен-
художественной яркости и изобразительности, что напоминает лучшие образцы
народного эпоса. Все эти положительные черты «Повести...» неоспо-
неоспоримы, перед нами действительно памятник высокого литературно-
литературного мастерства. Но тем не менее мне кажется и ненужным, и невер-
неверным представлять «Повесть...» как единое, целостное литературное
произведение. Все его достоинства присущи отдельным составным
частям, но все же он является именно сборником сочинений раз-
различных авторов, да притом еще объединением целого ряда редак-
редакционных обработок летописного свода.
Сравнительно недавно издан перевод «Повести временных лет»
вместе с подлинным текстом и обширными комментариями1. Реко-
Рекомендую изучить оба тома. Это энциклопедия древнерусской жизни
во всех отношениях — и быта, и литературного искусства, и фило-
философии, религии, нравственности, и вместе с тем один из самых за-
замечательных памятников нашей истории. (И хотя в молодом воз-
возрасте два толстых тома представляют нечто устрашающее, тем не
менее я думаю, что надо привыкать к тому, чтобы и такие трудности
не останавливали вас ради хорошей цели — ближе, обстоятельнее,
подробнее ознакомиться с драгоценным нашим культурным насле-
наследием.) В этом издании во вводной статье Лихачева довольно под-
подробно излагается вопрос о том, как постепенно осложнялись фило-
филологические комментарии к «Повести...», как медленно раскрывалась
литературная история этого памятника.
Самые большие заслуги в этой области имеет Шахматов. После
его огромного разыскания о составе летописи и монографий, по-
посвященных вопросу о Корсунской легенде, о договорах с греками
и т.д., собственно, очень немного удалось прибавить исследова-
исследователям (хотя вышли монографии Приселкова, Лихачева — очень
крупных специалистов). Несколько изменилось, пожалуй, пони-
понимание исторической обстановки, когда возникали редакции ле-
летописного свода; появилась отчетливая социальная мотивировка,
какой не было у Шахматова. Но в основном главные этапы исто-
1 Повесть временных лет, ч. 1. Текст и перевод, ч. 2. Комментарии. Под ред.
В. П. Адриановой-Перетц. М.—Л., 1950. Все цитаты из «Повести временных лет»
приводятся по этому изданию. :;¦»
256
рии текста представляются сейчас такими же, как в работах Шах-
Шахматова.
Прежде всего в эпоху Ярослава Мудрого, примерно около 1037 г.,
возникает «Сказание о распространении христианства на Руси». Его
автор хотел, с одной стороны, связать историю Русского государ-
государства и русского народа с мировой историей, с библейской легендой;
с другой стороны — показать, что русский народ такой же древний,
великий народ, как и греки, как и прочие хорошо известные Библии
и греческим хронографам народы. Целью этого трактата было и
другое — доказать, что христианство принято на Руси по свободно-
свободному выбору, а не по принуждению, не под давлением Византии, что
распространение христианства способствовало расцвету русской
культуры. Это сочинение в основных своих мотивах очень близко к
«Слову о законе и благодати» Илариона. Поэтому Приселков выска-
высказал предположение, будто и оно написано митрополитом Иларио-
ном1, что представляется весьма вероятным. По-видимому, к этому
взгляду склонен присоединиться и Лихачев, и хотя из осторожно-
осторожности он категорически этого не утверждает, но приводит целый ряд
совпадений в этих памятниках древней письменности.
Предания о начале Русского государства, о войнах и договорах с
Византией, о варяжской династии князей, об успешных походах рус-
русских князей на Восток, о русских завоеваниях на севере, вошедшие
в «Сказание...», послужили основой для древнейшего летописного
памятника, о котором можно догадаться и который можно рекон-
реконструировать по сохранившимся источникам. Во второй половине
XI в. печерский монах и крупный ученый того времени Никон пере-
перерабатывает этот древний свод, вводя погодные записи, которые с
того времени становятся основой русского летописания.
Следующая крупная переработка летописного свода приписыва-
приписывается Нестору, и относят ее к самому началу XII в. — около 1113 г. За-
Затем были еще две редакции летописи, из которых последняя, 1118 г.,
принадлежит игумену Выдубицкого монастыря Сильвестру. Вот в
этой сильвестровской редакции «Повесть временных лет» вошла в
состав большинства русских позднейших летописных сводов и до-
дошла до нас.
Каждый из редакторов включал в летопись какие-нибудь новые
источники, но, конечно, и исключал из нее все, что, с его точки зре-
1 См.: Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской
Руси Х-ХІІ вв. Спб., 1913, с. 181-184,228.
257
ния, было неверно, не соответствовало его политическим, религи-
религиозным, а иногда и социальным воззрениям; наконец, каждый из них
добавлял обычно введение и заключительную часть к своду и кое-
где внутри текста производил редакционную переработку таких со-
сообщений, какие казались наиболее злободневными.
Из этого ясно, что в языке «Повести временных лет» больше, чем
в каком бы то ни было другом источнике домонгольской эпохи, при-
присутствуют различные литературные жанры, различные диалекты;
это русский язык во всем разнообразии, какое ему было свойствен-
свойственно в Х-начале XII в. Но, с другой стороны, неоднократные усилия
редакторов придать сборнику какое-то единство, сгладить пестро-
пестроту, несомненно, привели к тому, что мы можем рассматривать язык
летописи (по крайней мере, в некоторых ее частях) как отражение
наиболее обобщенного языка, в какой-то мере нейтрализованного,
освобожденного от особенностей диалектных и жанровых. Резкие
языковые различия сохранились лишь изредка в тех частях, кото-
которые не казались, хотя бы в начале XII в., при трех последних пере-
переработках свода, политически опасными или литературно неприем-
неприемлемыми.
Основной мотив, которому подчиняется изложение историче-
исторического материала в летописи, тот же, что и в «Слове о полку Игореве»,
и в целом ряде поучений. Это призыв к объединению, обращение
к князьям: «Не моз?те погубити Русьскы? земли. Аще бо възмете
рать межю собою, погании имуть радоватися, и возьмуть землю
нашю, иже б?ша стяжали отци ваши и д?ди ваши трудом великым и
храбрьствомь, побарающе по Русьск?и земли» или: «Почто вы рас-
распря имата межи собою? А погании губять землю Русьскую. Посл?ди
ся уладита, a нон? поидита противу поганым любо с миромъ, любо
ратью!» Такого рода воззвания к князьям встречаются неоднократ-
неоднократно. Идеал летописца, который тоже повторяется как лейтмотив, —
это мир в земле Русской: «И начаста жити мирно и в братолюбьств?,
и уста усобица и мятежь, и бысть тишина велика в земли».
Важнейшими в составе летописи остаются две части, вошедшие
и в древнейший свод: военная история Русского государства и цер-
церковная история Руси. Отсюда исключительно богатая военная тер-
терминология и фразеология «Повести временных лет». Даже самые
обычные слова здесь почти никогда не означают то, что в нашем
современном языке. Например, идти значит не 'двигаться пешком',
а 'совершать военный поход', поиде или шед — 'отправился в по-
258
ход', дати, датися— 'сдаться', взяти — 'завоевать, захватить', блю-
блюсти — 'вести военную оборону, оборонительную службу! Но по-
помимо этих специфических значений обычных слов, мы встречаем
в «Повести...» особую, неизвестную общему языку военную терми-
терминологию. Скажем, исполчити дружину значит 'по боевой тревоге
всех поставить на свои места в полном вооружении', а сам ста с
дружиною своею по крилома — 'сам стал с дружиной на правом
и левом флангах'. Можно было продолжить примеры, но я не вижу
в этом необходимости, так как военная фразеология «Повести...» не
является достоянием общего языка и в значительной мере не пере-
переходит даже в позднейшие летописные своды, так как быстро уста-
устаревает. Если сравнить военную фразеологию «Повести...» с военной
фразеологией, скажем, московских летописей, то увидим, как много
появилось новых словосочетаний и как много отмерло.
Гораздо более устойчивыми элементами языка «Повести времен-
временных лет» являются те, которые мы с полным правом можем назвать
народными. Распределение их в «Повести...», конечно, неравномер-
неравномерно. Мы их почти не найдем в описаниях походов, в церковно-бо-
гословских частях, но эта народная лексика и фразеология очень
широко представлена в сказаниях, легендах, преданиях, в записях
и пересказах былин, исторических песен, которых довольно много
в «Повести...». Однако подлинно народные элементы есть и в по-
погодных записях, сделанных редакторами и составителями летопи-
летописи и касающихся жизни княжеского двора. В тех случаях, когда мы
ожидали бы увидеть передачу какой-то специфической особенно-
особенности языка феодала, мы ее почти не находим, а обнаруживаем не-
нередко именно народную лексику. И это свидетельствует о том, что
обиходным языком у феодалов, так же как и у крестьян, был один,
однородный в своем составе язык. Скажем, князь князя так упре-
упрекает в жадности: «Оже ти, брате, не досыти всю землю Русскую
держаще, а хощешь и сее волости?1» Выражение не досыти чисто
народное; здесь оно употреблено метафорически. Или совершенно
народным языком описывается обстановка, место военных дей-
действий: «Суть горы заидуче (в) луку моря». Форма заидуче — дее-
деепричастие с народным русским ч — выдает происхождение, да и
весь оборот в целом (ср. лукоморье наших сказок) — это, конечно,
штамп общей речи. В описании погребения великого князя киев-
Цит. по кн.: Поли. собр. русских летописей. Изд. 2, т. 1, вып. 2. Л., 1927.
259
ского есть такие слова: «ночью же межю двема кл?тми проимавше
помостъ, оберт?вше в коверъ и, ужи съв?сиша на землю» — 'между
двумя комнатами разобрали пол...'. И все это описание составле-
составлено на основе просторечия, хотя и выдержано в высоких патетиче-
патетических тонах. Стихийные бедствия всегда почти описываются обще-
общенародным языком: «бысть буря велика и много пакости бысть, по
селомъ дубье подрало» — 'вырвало дубы с корнем'; «бысть гром
страшенъ». «Зарази двое чади» — 'убило двух слуг' (чад? — это не
значит 'дети').
Но в тех частях летописи, которые прямо восходят к народным
преданиям, мы имеем изложение такой народной речи, которая
приближается даже в некоторых элементах к диалектам. Извест-
Известное сказание о белгородском киселе начинается фразой, в которой
использована книжная конструкция и общерусская лексика: «Во-
лодимеру же шедшю Новугороду...» Вслед за оборотом «дательный
самостоятельный», свойственным только книжному языку, идет
по верховьни? во? на Печен?гы б? бо рать велика беспереста-
ни, т. е. явные элементы живой речи (специфическое выражение по
верховьни? во? значит 'пошел собирать войска в верховьях Дне-
Днепра'). Мы найдем и в дальнейшем изложении немногочисленные
книжные формы, глагольные, синтаксические, но основа лексики,
большинство фразеологических оборотов — народные.
Я приведу сейчас несколько строк, завершающих притчу об оса-
осаде Белгорода. Белгородское вече, по мудрому совету одного из ста-
старост, вызвало печенегов, чтобы убедить их снять осаду:
«Поим?те к соб? таль нашь, а вы пойд?те до 10 мужъ в градъ, да види-
видите, что ся д?еть в град? нашем». Печен?зи же ради бывше, мняще, яко
предатися хотять, пояша у них тали, а сами избраша лучьши? мужи
в родехъ и послаша в град, да розглядають в город?, что ся д?еть.
И придоша в городъ, и рекоша имъ людье: «Почто губите себе? Коли
можете престояти нас? Аще стоите за 10 л?тъ, что можете створити
нам? Им?емъ бо кормлю от земл?. Аще ли не в?руете, да узрите сво-
има очима». И приведоша я къ кладязю, ид?же ц?жь, и почерпоша
в?дромь и льяша в латки. И яко свариша кисель, и поимше придо-
придоша с ними к другому кладязю, и почерпоша сыты и почаша ясти сами
первое, потомь же печен?зи. И удивишася, и рекоша: «Не имуть в?ры
наши князи, аще не ядять сами». Людье же нальяша корчагу ц?жа и
сыты от колодязя, и вдаша печен?гом. Они же пришедше пов?даша
вся бывшая».
260
Даже в этом отрывке мы встречаем совершенно необычную для
летописи лексику: кисель, латки, ц?жь — 'раствор муки для кисе-
киселя', корчага, в?дро, кормля от земли и т. д. Если мы сравним это с
языком, которым описаны эпизоды другого характера, то увидим
резкие языковые контрасты. Вот несколько строк из «Похвального
слова Феодосию Печерскому»:
«Радуйся, отче нашь и наставниче, мирьскыя плища отринувъ, молча-
молчанье възлюбивъ, богу послужилъ еси в тишин?, въ мнишьскомь житьи,
всяко соб? принесенье божественное принеслъ еси, пощеньемь пре-
возвышься, плотьскых страстии и сласти възненавид?въ, красоту и
желанье св?та сего отринувъ, всл?дуя стопами высокомысленнымъ
отцемъ, ревнуя им, молчаньем възвышаяся, см?реньем и украшался, в
словес?хъ книжных веселуяся».
Здесь, не говоря уже об особом синтаксическом строе, об осо-
особом ритме, лексика иная — отвлеченная, с условными значениями, с
особого рода стилистическими штампами. Наконец, тут есть такие
языковые элементы, которые вовсе не были свойственны русско-
русскому языку: мирьскыя плища отринувъ (плищ — 'гомон, шум'); в
словес?хъ книжных веселуяся — с неизвестным русскому языку
глаголом веселоватися. Наконец, именно в этих частях летописи
широко употребляются такие формы, как звательный падеж, аорист,
перфект со связкой, старославянские согласованные причастия.
Между этими двумя крайними стилистическими типами, кото-
которые заметно влияют на состав языка, можно выделить нейтраль-
нейтральный, средний тип языка. Не приближаясь слишком очевидно к по-
повседневному разговорному, не имея каких-либо характерных осо-
особенностей книжного языка, он, однако, отражает обогащение древ-
древнерусского языка новыми элементами. Еще П. С. Билярский более
ста лет назад отметил, что в «Повести временных лет» слово страна
употребляется исключительно в значении 'чужая земля, чужое го-
государство, чужая область': «Гл?бъ восхот? отб?жати на полунощ-
ныя страны», т.е. в скандинавские землиI. Отсюда современные
странник — 'человек, путешествующий по чужим землям', и стран-
странствовать. Однако, как всем ясно, страна первоначально обозначала
просто какую-то часть, область земли, не обязательно чужую.
1 См.: Билярский П. С. Замечания о языке Сказания о святых Борисе и Глебе,
приписываемом Нестору, сравнительно с языком летописи. — «Записки Акаде-
Академии наук», 1862, т. 2, кн. 2.
261
Тот же Билярский отметил синонимическое богатство летопис-
летописного языка, которое опять-таки возникло, с одной стороны, в ре-
результате совмещения в нем источников различного происхождения,
а с другой стороны — из-за стремления авторов выработать какой-
то наиболее доступный читателю средних кругов общий язык. Сло-
Слова с одним значением употребляются параллельно: древод?ли —
плотники, корабли— лодьи, супица — копьё, стадия — верста.
Билярский пытался приписать один ряд этих синонимов Нестору, а
другой — позднейшему редактору. Но это представляется не вполне
убедительным.
Довольно широко представлены в языке летописи греческие
слова и кальки с греческого. Греческие слова чаще всего встречают-
встречаются среди наименований званий, чинов, обрядов, церковной утвари:
дьяконъ, митрополитъ, епископъ, епитрахиль, евангелие, а каль-
кальки — применительно уже к терминам административным, полити-
политическим: самодержьць, самовластьць и т.д.
Гораздо более показательны для процесса создания нейтрально-
нейтрального, общего языка «Повести временных лет» явления не лексические
и фразеологические, а синтаксические. В известной мере благодаря
заимствованию народных оборотов, но в то же время и отражению
уже сложившегося общего языка не только широких народных масс,
но и высших кругов феодального общества синтаксический строй
языка летописи резко отличается от церковной письменности. По-
Пословицы в летописи не так уж многочисленны. Однако характерно,
что они берутся из речи всех слоев общества. Здесь встречаются
специфические феодальные пословицы, княжеские поговорки, на-
например, «Сребромь и златом не имам нал?сти дружины, а дружи-
дружиною нал?зу сребро и злато», а рядом с этим — чисто народная (хотя
и получившая слегка книжную окраску): «Аще ся въвадить волкъ в
овц?, то выносить все стадо, аще не убьють его». Может быть, на-
народная поговорка выражалась бессоюзной конструкцией. Едва ли
можно допустить, чтобы в народной речи было аще; это уже ре-
результат некоторой редакторской работы. Так путем обогащения и
сложился синтаксический строй летописи, изобилующий специфи-
специфическими русскими разговорными построениями.
Я остановлюсь здесь на работах, посвященных изучению син-
синтаксиса летописей: «Наблюдения в области синтаксиса Лаврентьев-
ского списка летописи» акад. Е. Ф. Карского и «Синтаксические
явления Синодального списка I Новгородской летописи» Е. С. Ис-
262
триной1. Заголовки обеих работ показывают, что синтаксические
явления исследовались по тексту только одного списка, одной ру-
рукописи, а не по летописи как литературному памятнику. Можно ли
согласиться с такой постановкой вопроса? Если внимание исследо-
исследователя привлекает только один список, одна рукопись, то следовало
бы выделить черты, характерные для этого списка. Но ни один из
авторов, рассчитывая упростить работу и оградить себя от лишних
упреков, этого не делает. Если бы работы такого порядка появились
в начале XIX в., до того как историки и литературоведы изучили
текст, тогда они, может быть, были бы и приемлемы. А сейчас, когда
найдено много списков, когда проведена огромная работа по сопо-
сопоставлению их текстов, когда Шахматовым осуществлено сводное
издание «Повести временных лет», результаты такого изучения не
могут считаться удовлетворительными.
Теперь мы можем исследовать памятник, выделяя его первичный
состав, ибо нельзя с одинаковым доверием изучать весь материал.
В начале своего исследования Карский пишет, что Лаврентий пе-
переписал и начало летописи, составленное на юге, и продолжение ее,
сделанное на севере в более позднее время. Поэтому, будто бы, те-
теперь трудно выделить элементы старые и новые, южные и северные.
Оправдывая изучение только одного списка, Карский утверждает,
что синтаксические средства языка от XII до XIV в. не менялись.
Пока никто не сопоставил синтаксические формы наиболее устой-
устойчивой части текста, восходящей к архетипу, с формами, которые
возникли в результате переделок, утверждение Карского остается
спорным. Но даже если и признать его положение о неизменности
текста, в чем я весьма сомневаюсь, то и тогда синтаксис летописи
нельзя рассматривать как однородную систему.
Всякое исследование синтаксиса требует расчленить текст на:
а) наиболее широко представленную синтаксическую систему; б)
остатки системы более древней; в) новые, нарождающиеся в эпоху
возникновения памятника синтаксические явления. Я не могу ска-
сказать, что ощущения динамичности синтаксической системы, раз-
разграничения старого и нового не было в работе Карского. Но этого
нет «в книге Истриной. Иногда Карский для одних синтаксических
форм указывает границы употребления, как для явлений, сложив-
1 См.: Карский Е. Ф. Наблюдения в области синтаксиса Лаврентьевского списка
летописи. — «Изв. АН СССР. ОРЯС», 1929, т. 2, кн. 1; Истрина Е. С. Синтаксиче-
Синтаксические явления Синодального списка I Новгородской летописи. Пг., 1923.
263
шихся в прошлом, для других намечает перспективы, как для явле-
явлений, лишь нарождающихся. Но эти случайные наблюдения не могут
нас удовлетворить. Систематическое изучение синтаксиса в процес-
процессе его исторического изменения является настоятельной, очередной
задачей науки. Систематизируя свои наблюдения, Карский не видит
исторической перспективы, и в одной рубрике оказываются явле-
явления, характерные для различных периодов истории языка (отчетли-
(отчетливо различимые, если объяснить их природу). Остановлюсь на двух
примерах: а) Потягн?мъ, уже нам не лз? камо ся д?ти; б) А о на-
наших не бысть кто и в?сть принеса.
В первом случае мы имеем два предложения, о которых сразу не
скажешь, самостоятельные они или одно из них является зависи-
зависимым. Однако границы между ними совершенно отчетливы, а уяснив
себе смысловые отношения обеих частей, мы едва ли усомнимся в
том, что здесь подчинительная связь: второе предложение является
причинным по отношению к первому. Во втором примере харак-
характерно отсутствие ясного синтаксического выражения отношения,
конструкция более примитивная, в которой два предложения, име-
имеющие общий член, сливаются как бы в одно. Границы предложений
этим как бы стерты. Можно сказать, что перед нами синтаксические
конструкции разного порядка: одна более молодая, развивающаяся,
другая более древняя, архаическая.
Исследователи давно отмечали изобилие в языке летописи без-
безличных оборотов, совсем несвойственное и необычное для книж-
книжного языка: не бяше льз? коня напоити; уже намъ н?камо ся д?ти;
нельз? казати срама ради; бысть вид?ти вс?м. Из живой речи надо
выводить и конструкции без связки: оже ти соб? не любо, то того и
другу не твори; ты наш князь; гд? же ныне увозъ Боричевъ.
Карский выделяет также группу предложений «с отсутствую-
отсутствующим полным согласованием» (сказуемое во множественном числе,
подлежащее — в единственном). Так, во фразах реша старейшина
и рекоша дружина подлежащее стоит в форме единственного числа
с собирательным значением. Можно ли квалифицировать это как
неполное согласование? Я думаю, что нет. Здесь мы имеем так на-
называемое согласование по смыслу, знакомое и теперь еще народ-
народным говорам. Рядом с этим в работе Карского приведены и такие
примеры: «Въ Торжку туча на одном часу ровъ учинило и хоромовъ
н?сколько снесло изъ основанья». Если мы исключим первую часть
и прочтем на одном часу ровъ учинило, то перед нами безличная
264
конструкция, широко известная в народной речи и в современном
литературном языке. Стихийные явления, природа которых когда-
то была неясна, выражались формой среднего рода. Но с этим мало
вяжется начало фразы в Торжку туча ровъ учинило; здесь хочет-
хочется поправить тучей (как совр. громом убило). Производитель дей-
действия (агенс) в такой безличной конструкции выражается обычно
формой творительного падежа, а мы имеем именительный. Я думаю,
что никаких поправок вносить не только не нужно, но и нельзя; это
не испорченное место, а реликтовое явление, и потому оно кажется
малопонятным. Здесь встретился, правда, довольно исключитель-
исключительный, случай употребления именительного падежа в функции, да-
далекой от функции выражения подлежащего. Эту функцию можно
назвать функцией «непрямого субъекта». Именительный падеж
выступает во многих категориях как падеж или совсем неоформ-
неоформленный, или отрицательно оформленный. Отсутствие показателя
(падежного окончания) заставляет нас думать, что эта форма не
сразу могла стать исключительной формой выражения подлежаще-
подлежащего (агенса). А старая функция «непрямого субъекта» (когда-то объ-
объекта) отчетливо выступает в известных сочетаниях именительного
падежа с инфинитивом, а также и в данной конструкции.
Из народного же языка надо выводить и чрезвычайно широкое
употребление причастий и деепричастий в «Повести временных
лет». У Карского не проведено сопоставления различных форм
употребления причастий в Лаврентьевской летописи; примеры на
причастия даны в различных частях его работы. При одной группе
примеров Карский говорит о причастии как о второстепенной пре-
предикативной форме, а при другой — как о сказуемом1.
Наиболее архаическую форму для предикативной функции при-
причастия указал еще проф. А. А. Потебня. Он говорил, что причастие
чаще всего употребляется в летописи в качестве нормальной, закон-
законной формы для выражения сказуемого, причем оно часто выступа-
выступает наряду с личными глагольными конструкциями и соединяется
с ними союзом и2. Теперь мы допускаем причастие для выражения
предиката в обособленных причастных оборотах; язык «Повести
временных лет» широко пользуется деепричастиями и причастия-
1 См.: Карский Е. Ф. Наблюдения в области синтаксиса Лаврентьевского списка
летописи, с. 22, 63, 68.
2 См.: Потебня А. А. Из записок по русской грамматике, ч. 1-2. Харьков, 1888, с.
186-187.
265
ми при выражении сказуемого в основном, главном, независимом
самостоятельном предложении. Иногда наряду с предложением, где
сказуемое выражено причастием, стоит предложение, в котором
сказуемое выражено личным глаголом, и они соединены союзом,
что указывает на их полное равноправие, независимость и самосто-
самостоятельность. В работе Карского не только не выделяется такая груп-
группа, но даже не различаются союзное и бессоюзное употребление
предикативных причастий. В следующих предложениях нет основа-
оснований видеть подчинительную связь «...Пришедъше к Дн?пру и сташа
вежами; Заутра въставъ и рече к сущимъ с нимъ ученикомъ; И при-
шедь Суждалю и суждальци дашася ему» — здесь связь сочинитель-
сочинительная, так как излагается последовательность действий.
Разберем другие примеры: «Ночью же межю двема кл?тьми про-
имавше помостъ, оберт?вше в коверъ и, ужи св?сиша на землю»;
«Ярославъ же с?де Кыев?, утеръ пота съ дружиною своею, показавъ
поб?ду и трудъ великъ». В последнем случае нет соединительных
союзов. Можно ли видеть здесь резкое отличие от предыдущего?
Пожалуй, нет. Самостоятельность каждого предложения очевидна.
А предложение Вшедъ в ню и помолися можно рассматривать как
выражение двумя членами предложения целостного действия, но
не двух самостоятельных действий. Однако таких примеров мало.
Еще один пример: «Приде Олговичь с Вышегородци, пристро-
ивъся с братьею своею и присылая к Вячеславу: «Иди з добромъ из
города». Он же не хотя крови пролити, не бися с ними». Этот абзац
представляет цепь предложений, каждое из которых вполне само-
самостоятельно, личные глагольные формы чередуются с причастиями.
Ввиду того, что такого рода конструкции довольно рано исчезают
со страниц летописи и в последующих редакциях они заменяются,
а в говорах редки, можно считать, что причастия в роли сказуемого
характеризуют только древнейшие тексты, и притом те части, ко-
которые относятся к источникам, более всего отражающим разговор-
разговорный язык.
У Карского приведены также примеры, где причастия выступа-
выступают в роли сказуемого не сами по себе, а со вспомогательным гла-
глаголом. Следовательно, глагольные свойства причастий утеряны,
они переходят на вспомогательный глагол; причастие теперь обо-
обозначает признак субъекта и становится в ряд с именной частью
сложного сказуемого. «Бяхуть бо борци стояще гор? во бронях и
стр?ляюще» — здесь бяхуть выражает вид и время действия, а сто-
266
яще и стр?ляюще — свойства субъекта действия в отвлечении от
собственно глагольных значений. В словосочетании б? бо ловы д?я
Олегъ оборот ловы д?я выступает как семантическое целое. Такое
употребление форм чисто глагольных и причастных отразило не-
недолгий переходный этап в развитии предложения.
Рассматривая употребление форм прошедшего времени, Кар-
Карский и здесь отмечает «несогласование» в употреблении форм ао-
аориста и имперфекта. Этот термин свидетельствует только о том, что
ему не удалось подметить особенностей в употреблении форм, что
он не заметил разрушения старой системы прошедших времен. Но
уж если найдено в тексте это явление, надо было бы посмотреть, в
каких случаях появляются нарушенные формы глагольных времен.
Карский замечает, что в предложении «Изяслава же Мстисла-
вича язвиша в руку и свергли и бяхуть с коня и хотеша и убита»
давнопрошедшее (свергли бяхуть) перемежается с аористом без
видимой причины. Однако это не так. Здесь, безусловно, есть по-
последовательность времен: 'Изяслава ранили в руку, а дело было так:
сначала сбросили его с коня и затем хотели даже убить'. Дифферен-
Дифференциация времен в этом случае совершенно необходима. Если все это
выразить формой аориста, тогда, действительно, получится полная
беспорядочность рассказа. Необходимо указать, кроме того, на заб-
забвение, непонимание старой системы в XVI и XVII вв., поэтому текст
«Повести временных лет» был не всегда ясен новым редакторам, и
они допускали ошибки (имперфект заменялся причастием и т.д.).
Признаки распада системы четырех форм прошедшего времени от-
относятся не ко времени составления летописи, а к периоду появле-
появления поздних списков.
Очень существенно замечание Карского о том, что перфект пре-
преобладает в языке летописи в прямой речи, т. е. в диалогах. Наряду
с перфектом со связкой во всех трех лицах мы имеем много случа-
случаев перфекта без связки. Однако Карский не указал, где же употре-
употребляются те и другие формы перфекта. Форма перфекта без связки
используется в прямой речи или в фольклорных вставках; со связ-
связкой — в церковных отрывках, отрывках из хронографа и т. д.
Наконец, последний вопрос, на котором я должен остановить-
остановиться, это употребление местного, дательного и родительного падежей
без предлога. Конструкции с беспредложным употреблением паде-
падежей для обозначения направления и цели движения, нахождения
где-либо, места и времени действия весьма древние. Одно время
267
вопрос об этих конструкциях наши историки языка готовы были
снять совсем, считая, что число достоверных случаев употребления
беспредложного местного и дательного падежей во всех перечис-
перечисленных мною значениях так невелико (а в живом языке оно не нахо-
находит опоры), что осторожнее было бы признать все опиской, пропу-
пропуском предлога. Таков был основной тезис, например, диссертации
ученика проф. Л. П. Якубинского Ю. А. Числова1. Работа эта вы-
вызвала очень большие сомнения у некоторой части историков языка,
у меня в частности. И действительно, накопилось достаточно мате-
материала и оснований для того, чтобы считать этот тезис совершенно
неосновательным.
Во-первых, обнаружены пережиточные остатки беспредложных
конструкций с местным и дательным падежами в современных се-
севернорусских говорах. Во-вторых, число таких случаев (их ранее на-
насчитывали пять-шесть) оказывается довольно большим. В-третьих,
Числов иногда отвергал беспредложное употребление на том осно-
основании, что перед нами наречия, а не существительные беспредлож-
беспредложного употребления. Еще Срезневский отметил, что наши летописи
отличаются от других памятников беспредложным употреблением
местного и дательного падежей2. Мало аналогий этому явлению мы
находим в других славянских языках. В русских говорах спорадиче-
спорадически такое явление сохранилось, но нам стало это известно сравни-
сравнительно недавно. За пределами русского языка беспредложный мест-
местный падеж обнаружен только в лужицких говорах, в словенском
языке употребляется беспредложный дательный падеж; другие сла-
славянские языки таких конструкций не знают.
Вошло в обычай характеризовать русский язык домонгольской
поры как язык, в котором преобладали беспредложные конструк-
конструкции, что дало возможность А. Мейе заявить, будто русский язык
выпадает из всей системы индоевропейских языков3. Причиной
этого явления он считал культурную отсталость русских, что и
было использовано в спорах о преимуществе аналитической си-
системы языка перед синтетической. Некоторые западноевропейские
лингвисты давно уже отмечали несостоятельность такого вывода
1 См.: Числов Ю. А. Местный падеж без предлога в русском языке. (К истории
аналитических форм в русском склонении.) Канд. дисс, 1940. — Ленинградский
гос. архив Октябрьской революции и соц. строительства, ф. 4331, оп. 30, д. 629.
2 См.: Срезневский И. И. Мысли об истории русского языка, с. 28-29.
3 См.: Meillet A. Les langues dans l'Europe nouvelle. P., 1928, p. 270-275.
268
и неправильность сопоставления, например, классической латыни
с современным французским языком, как языка синтетического с
аналитическим. Более детальное изучение русского материала по-
показывает, что здесь мы имеем дело с явлением, весьма ограничен-
ограниченным хронологически, а может быть, и диалектным.
Я остановлюсь на фактах из «Повести временных лет» и Новго-
Новгородской I летописи, которая сохранила еще более древний состав
летописного свода. В так называемом начальном своде середины
XI в. действительно очень немного примеров употребления да-
дательного падежа цели без предлога: «Хочю пояти дщерь твою соб?
жен?; Рот? заходиша межю соб?; Хощю тя пояти соб? жен?; саму
поя жен?». Чаще всего дательный падеж без предлога используется
при названиях мест, обычно городов: «иде из града на столъ отень
Переяславлю; приб?гь с полку Смолиньску; посла по Святополка
Турову; поя Антонья Чернигову». Здесь дательный падеж без пред-
предлога обозначал направление, конечную цель движения (в послед-
последнем примере это значение выступает не так отчетливо).
Та же конструкция используется и при именах нарицательных:
«остатокъ бьеных т?х б?жаша дружин? своей» — 'бежали в том на-
направлении, где была их дружина'. И здесь выступает значение на-
направления движения, его конечная цель. «Пусти дружину свою до-
мови; ид?те съ данью домови; половци идоша домовь» — так посте-
постепенно форма дательного падежа домови претерпевает фонетическое
изменение в домовь. До сих пор существует форма домой и в лите-
литературном языке, а в некоторых говорах осталось старое домовь.
Местный падеж без предлога тоже употребляется чаще всего при
названиях городов: «Б?л?город? затворился Мстислав Романович;
Святополкъ же с?де Кыев? по отци своем; Бысть пожаръ велик
Кыев?; Преставися Володимеръ сынъ Ярославль старей Нов?город?;
Нов?город? иде Волховъ вспять, Мстиславъ Нов?город? с?де». Ка-
Каково же значение местного падежа без предлога? На вопрос «где?»
может отвечать местный падеж со значением нахождения внутри
или около чего-нибудь — в приведенных примерах значение 'вну-
'внутри, в пределах (города)'. Может ли местный падеж без предлога
иметь другое значение? Да, может иметь значение 'возле'. В работе
Карского нет таких примеров.
Приведем несколько примеров беспредложного местного паде-
падежа от нарицательных имен. «Собрашася на месте Сенаръ поли здати
столп?» — некоторые ученые считают, что нельзя отделять Сенаръ
269
от поли, и потому здесь якобы сказывается связь с предлогом на1.
Однако я полагаю, что это модернизация в разборе текста. Поли не
связано с на месте. Смысл этой фразы таков: 'они собрались, чтобы
строить башню в поле, на месте, называемом Сенар'. «Прославиша и
ср?д? двора княжа», где ср?д? не предлог, не наречие, а старая фор-
форма местного падежа без предлога от существительного ср?да — 'се-
'середина'. Числов утверждает, что здесь было наречие2. Но это спор-
спорно, потому что можно понимать ср?д? как обстоятельство места и
местный падеж существительного, а вовсе не наречие. В следующем
примере «долу очи им?ти, а душю гор?», с точки зрения Числова,
гор? — наречие, но это наивное толкование, потому что гор? зна-
значит 'в небе, у бога'. Здесь гор?, конечно, не наречие, а местный падеж
существительного без предлога: гор? «где?» — у бога, на небе и т. д.
Наконец, надо отметить употребление местного падежа без пред-
предлога, отвечающего на вопрос «когда?», ибо временное и местное зна-
значения тесно связаны (разграничение понятий места и времени — яв-
явление относительно позднее в развитии человеческого мышления):
«Се молвилъ Василко си ночи к Уланови; Идоша весн? на половц?;
семь же л?т?; томь же л?т?». И рядом с этим — «в сем же л?т?, въ то
же л?то». В поздних списках конструкции без предлога всегда заме-
заменяются конструкциями с предлогом (конструкция здесь совершенно
та же). Надо признать, что эта беспредложная конструкция, доволь-
довольно распространенная в языке «Повести временных лет», является
также отражением живой народной речи, которая мало сохранилась
в книжном языке последующего времени и не была свойственна
языку редакторов летописи, но, видимо, потому и нашла такое ши-
широкое распространение, что составитель «Повести...» ориентировал-
ориентировался на народную речь и смело отступал от норм книжной традиции,
которая в XII в. сложилась уже довольно прочно.
Итак, мы имеем два падежа без предлога для обозначения места:
дательный падеж, выражающий предел и направление движения, и
1 Числов предлагает читать Сенар-поле (как перекати-поле или Гупяй-поле).
Это произвольное, недопустимое толкование, потому что в местности, упомина-
упоминаемой в Библии, нет никакого поля.
2 Он пишет в диссертации: «Остальные три формы гор?, долу, ср?д?, выстав-
выставленные Карским в качестве претендентов на беспредложные локативы, являются
таковыми лишь этимологически. В древнерусском языке это уже наречия, сто-
стоящие вне живого употребления местного падежа, из которых ср?д? приобрело
значение предлога».
270
местный падеж, выражающий нахождение внутри, в пределах. На-
Наряду с этим встречаются формы родительного падежа в значении
предела времени: «Toe же осени да ему отець волость; Преставися...
пороздно? нед?л?».
Сопоставим данные «Повести временных лет» с конструкциями
этого рода в Синодальном списке Новгородской I летописи. Здесь
гораздо чаще встречается употребление беспредложных конструк-
конструкций при нарицательных именах, а особенно в местном и винитель-
винительном падежах: «Иде... на чюдь зим?». Десятки раз встречаются такие
обороты, как томь же л?т?, той же весн?, томь же дни.
«И сташа в Нев? устье Ижоры» — в этом предложении рядом
употреблены конструкции с предлогом и без предлога. Здесь ясно
выступает значение двух разных падежей: в Нев?, — 'в пределах
чего-либо', устье Ижоры — 'рядом с чем, близ чего' (винительный
падеж без предлога).
«На поли конець Чудиньчев? улици» — здесь конець — вини-
винительный падеж без предлога в значении нахождения вблизи.
«И выгнаша и на Гюргевъ день, осень» — здесь на Гюргевъ день —
указание точного промежутка времени, точного предела; осень —
приблизительное, обобщенное обозначение 'около'. Синодальный
список еще сохранил несколько беспредложных конструкций, а в
остальных списках Новгородской I летописи беспредложные кон-
конструкции заменены предложными.
До сих пор никто не занялся уточнением областных, террито-
территориальных границ употребления беспредложных конструкций рас-
рассмотренных нами видов. Начальный свод летописи последний раз
был переписан в Новгороде. В «Повесть временных лет», возможно,
попали конструкции из новгородского древнейшего свода. Изредка
эти конструкции встречаются в старших редакциях Псковской ле-
летописи. Дательный, местный и винительный падежи без предлогов
являются особенностью новгородского литературного языка, а сле-
следовательно, и общего языка новгородцев. Языки балтийские и фин-
финские, находившиеся в непосредственном соседстве с Новгородским
и Псковским уделами, тоже знают беспредложные конструкции.
Литовский и латышский языки широко пользуются предложными
конструкциями, но вместе с тем они сохранили еще и конструкции
«местно-временного значения» без предлогов. Так, в литовском язы-
языке различаются четыре формы местного падежа для обозначения: а)
нахождения внутри чего-нибудь (inessivus), б) нахождения рядом
271
(adessivus), в) движения по направлению к чему-нибудь (allativus),
г) проникновения во внутрь чего-нибудь (illativus).
Совпадения в значении падежей и в употреблении беспредлож-
беспредложной конструкции в русском языке и соседних языках северо-за-
северо-западных районов указывают на то, что мы имеем дело с древним
явлением, восходящим еще, по-видимому, к языкам дославянским,
дофинским, добалтийским. В силу этого можно думать, что даль-
дальнейшие диалектологические разыскания, проводимые в связи с со-
составлением Диалектологического атласа русского языка, позволяют
установить точные границы распространения этой черты в русских
говорах — современных и древних.
Я остановился обстоятельно на этом вопросе потому, что здесь
наглядно вскрывается недопустимость рассматривать язык летопи-
летописи недифференцированно, видеть в нем отражение языка всей ки-
киевской эпохи. Отдельные языковые черты заставляют нас искать их
источник то на севере, то на юге, то на западе, то на востоке.
В сфере грамматических явлений территориальную локализа-
локализацию языка проследить труднее, чем в лексике. Лексике древнейшего
периода истории русского языка посвящена работа Филина «Лек-
«Лексика русского литературного языка древнекиевской эпохи», кото-
которая заложила основы для широкого и более углубленного изучения
древнерусского языка'. Исследуя «Повесть временных лет» по раз-
различным летописным сводам, Филин старался уловить основные из-
изменения, установить важнейшие этапы истории лексики литератур-
литературного языка в целом. Первая задача автора — снять искажения в тек-
текстах; вторая — выделить церковнославянскую лексику «Повести...»,
причем эта задача отмечается как важнейшая, что связано с общей
концепцией Филина, считающего, что до принятия христианства у
нас не было письменности. В этом отношении его понимание (оши-
(ошибочное) противостоит концепции Обнорского2.
Следующий вопрос — об общерусской лексике, которая созда-
создавалась в Киеве. С Киевом еще Шахматов связывал появление обще-
общерусской речи (койне), общерусского разговорного языка3. Кроме
1 См.: Филин Ф. П. Лексика русского литературного языка древнекиевской эпо-
эпохи (по материалам летописей). — «Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена», 1949, т. 30.
2 См.: Обнорский С. П. Язык договоров русских с греками. — В кн.: Язык и
мышление, вып. 6-7. М. — Л„ 1936, с. 103.
3 См.: Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка,
с. 62-65.
272
«киевского койне» Филин находит еще и другие типы разговорной
речи, отложившиеся в разных областных диалектах и некоторых
памятниках. Филин выделяет три пласта лексики: общий пласт (ки-
(киевское койне), славянский пласт, который, с точки зрения автора,
тоже является общим, и диалектный пласт. Кроме того, он отмечает
еще хронологическое деление: а) древнейшая лексика и б) вторич-
вторичная лексика, неизвестная древнейшему своду и «Повести времен-
временных лет».
Я остановлюсь только на нескольких разделах этой работы. Сопо-
Сопоставляя лексику «Повести временных лет» с лексикой Никоновской
летописи (XVI в.), Филин считает необходимым указать причины
редакционной переработки летописи. Эти причины он усматривает
в непонятности текста «Повести...» в московскую эпоху. Мне кажет-
кажется, следует продолжить исследование: указать, какие слова исчез-
исчезли в московскую эпоху. Многие слова получили другое значение, и
лишь меньшинство слов отмерло и совершенно не употреблялось в
московскую эпоху. Именно такая разработка вопроса (а этого и не
делает автор исследования) и могла бы послужить прочной основой
для утверждения о смене мировоззрения.
Я приведу несколько примеров. На первых же листах летописи
читаем: жребий братень, в дальнейшем: часть Симова, пред?лъ
Симовъ. Жребий — теперь слово высокого стиля, выражение бро-
бросать жребий стало литературным штампом. Но в летописном со-
сочетании жребий братень слово жребий имеет иное значение, это
не 'судьба' и не 'гадание о судьбе', а 'удел, земля, области, унаследо-
унаследованные от отца'. В таком значении слово жребий теперь неизвестно.
Составитель «Повести временных лет» под этим выражением по-
понимал раздел имущества в патриархальной семье. Древнее значение
слова жребий — 'обряд (в племенном быту)', как можно думать, со-
сопоставляя русское слово с литов. gerbti — 'почитать, наряжать'.
В тексте договора с греками (911 г.) встречается слово углады,
которое в позднейших списках заменяется словом уклады и, на-
наконец, словами выходы, дань. Слово углады по своему происхож-
происхождению считается загадочным; трудно сказать, каково его значение.
Можно догадываться, что это установленная обрядом, обычаем
доля участников военного похода, выделение известной части во-
военной добычи. Значение слова может быть выяснено из контекста,
а происхождение его остается неясным. Возможно, оно появилось
в эпоху союза племен, предпринимавших вместе тяжелые походы.
273
Система этих племенных союзов исчезает в киевскую эпоху, скоро
исчезает и термин.
Такого же порядка и другая замена: начата скот собирати, а даль-
дальше начаша дань собирати. Скот представлял когда-то, еще в дофе-
дофеодальный период, меновую ценность; в киевскую эпоху слово скот
сохранилось как обозначение ценности, взимаемой завоевателями с
завоеванных, и позже здесь уже более подходящим стало слово дань,
понятие феодальной эпохи. Дань выплачивалась феодалу, князю.
Еще пример: ити роте — 'приносить языческую присягу, клят-
клятву'. И это выражение было заменено формулой водити ко кресту,
ц?ловати крестъ, относящейся к эпохе принятия христианства.
Тексты договоров русских с греками дают нам возможность со всей
отчетливостью проследить старый языческий обряд роты: дружин-
дружинники и князь обнажали оружие, складывали его к подножию идола
и произносили магические заклинания.
По замене слов в различных текстах летописи можно проследить
и бытовые изменения, скажем, на примере слова вотола — 'одежда
из грубой ткани, дерюги'. Выработка вотолы не была повсеместной,
одежду из такого материала носили только в деревне, и слово вото-
ляна заменено в редакции XVI в. словом волосяна.
Иногда сказывается забвение и диалектных слов. Синонимы
уй — стрый — дядя были по происхождению вариантами, харак-
характерными для областных изводов литературного языка. В поздней-
позднейших текстах осталось только дядя.
Вот некоторые лексические замены в тексте «Повести временных
лет», произведенные редакторами в XVI в.: похорони — погребе;
в масленую нед?лю — в сыропустную нед?лю; сруби градъкъ —
созда градъкъ; река, рькя — глаголя; переклюкала мя еси — упре-
мудри мя еси; хромой — клосный; медлити — косн?ти; запона
('занавес') — катапетазма. В изобилии появляются неологизмы, об-
образованные путем перевода греческих сложных слов, подстановки
славянских основ (кальки): самодержець, миродержець, единовла-
единовластие и т. д.
Внутренней причиной и предпосылкой «второго южнославян-
южнославянского влияния» в XV в. было усиление монархии, искавшей опоры
для своего авторитета в византийских традициях. В Москве в тот
период родилась идея объединения всех славян в борьбе против
турецкого ига. Немалую роль сыграли в этом эмигранты с Балкан-
Балканского полуострова, уверенные в том, что теперь только Московская
274
Русь может и должна спасти всех славян, попавших под иго турок.
Эта идея и заставляла воскрешать забытый славянский языковой
фонд, стремиться к созданию общего для всех восточных и южных
славян литературного языка. Это отнюдь не «второе южнославян-
южнославянское влияние», а реставрация старославянских традиций, отража-
отражающая новые политические тенденции — к общеславянскому объ-
объединению под гегемонией Москвы1.
1 Язык летописей рассматривался позже в следующих работах: Боровский В. И.
О языке Суздальской летописи по Лаврентьевскому списку. — В кн.: Труды ко-
комиссии по русскому языку, т. 1. М., 1971; Творогов О. В. К вопросу об употребле-
употреблении старославянизмов в «Повести временных лет». — ТОДРЛ, 1963, т. 19; его же.
Словарь-комментарий к «Повести временных лет». Автореферат канд. дисс. М.,
1962; его же. Традиционные устойчивые словосочетания в «Повести временных
лет». — ТОДРЛ, 1962, т. 18. Прим. ред.
Co ГЛАВА 3
q
6 u
Тип ы литературного языка
Московской Руси (ХІ?-Х?ІІ вв.)
Язык Московского государства
Мы закончили рассмотрение домонгольского периода в развитии
литературного языка. Как отразилось монголо-татарское наше-
нашествие и разорение России на развитии русского языка?
Монголо-татарское нашествие существенно отличалось от са-
самых крупных войн предшествующего времени. И так как резуль-
результатом тяжелого поражения русских войск стало почти 200-летнее
монголо-татарское иго, то, несомненно, в языке, так же как и в дру-
других сферах русской культуры, этот период оставил глубокий след.
Завоевание Руси войсками хана Батыя сопровождалось страшным,
кровопролитным истреблением огромных масс народа, не только
военных, но и почти половины населения многих областей, поло-
нением сотен тысяч русских людей, уводом их навсегда из родных
мест. Падение Киевского государства, которое началось в конце
XI в., могло бы, вероятно, продлиться долго. Монголо-татарское
нашествие уничтожило последние основы единения русских пле-
племен и русских княжеств. Резкое углубление феодальной разобщен-
разобщенности и обособленности начинается именно со второй половины
XIII в. Поднепровье, Киевская земля, которая одна только долго и
называлась Русью, утрачивает и политическое, и хозяйственное
значение в жизни страны и на много столетий становится захолуст-
захолустной окраиной. Еще в домонгольский период Новгород стремился
к независимости и самостоятельности. Теперь же, в силу того что
именно новгородские земли не подверглись нашествию, разорению
и разрушению, независимость Новгорода становится реальностью.
Поэтому ХІІІ-Х? вв. — это эпоха быстрого роста Новгорода и при-
приобретения им ведущей роли в хозяйстве, политике, культуре вос-
восточных славян.
276
В момент самой большой опасности, когда, воспользовавшись
распадом Киевского государства и изоляцией Новгородской Руси,
соседи новгородцев — шведы, немцы, Литва и Польша — хотели
подчинить Новгород, блестящие победы Александра Невского, его
верная внешняя политика спасли Новгород от гибели и обеспечи-
обеспечили ему еще на несколько столетий исключительно благоприятные
условия развития. Поэтому Новгород становится хранителем тра-
традиций Киевской Руси. Культура Новгорода связывает традиции
Киевской Руси и Московского государства.
Новгородская письменность ХІІІ-Х? вв. богаче, чем письмен-
письменность любого другого княжества. Через новгородскую письмен-
письменность мы теперь и восстанавливаем наследие домонгольской эпо-
эпохи, ибо прямых источников литературы, письменности, языка
киевского периода мы, как вы знаете, почти не имеем. Рукописи
XI—XIII вв. если и связаны с Киевом в единичных случаях, то это
исключительно ритуально-церковные книги и рукописи, которые
освещают историю языка и литературы чрезвычайно скудно и до-
довольно односторонне.
Меньше других княжеств Киевского государства пострадали от
монголо-татарского нашествия земли Ростово-Суздальского кня-
княжества. И здесь, так же как в Новгороде, исследователи истории
культуры неоднократно отмечали постоянно обнаруживаемое в
разных областях воздействие Киева и самых отдаленных юго-за-
юго-западных центров культуры — Волыни и Галичины. Связи с Киевом
и Галицией проявляются в архитектуре церквей, в строительстве
кремлей, дворцов князей, в иконописи, в поэтике, в сюжетах и даже
в непосредственно традиционном материале литературы Ростово-
Суздальской Руси. Но здесь, в отличие от Новгорода и его пригоро-
пригородов, почти не заметны новые культурные достижения. А пригоро-
пригородами или подчиненными, младшими городами Новгородской зем-
земли были и Псков, и Вятка, и города архангельских земель, которые
тогда назывались Двинскими землями.
В конце XIV в., когда Золотой Орде были нанесены один за дру-
другим тяжкие удары, после Куликовской битвы, которая произвела
переворот в политике русских княжеств, соотношение политиче-
политических и культурных сил на Руси существенно меняется. К этому вре-
времени Новгород истощен тяжелой борьбой с северными, западными,
Южными соседями и с появившимися за это время соперниками на
277
востоке — княжествами Тверским, Ростово-Суздальским и быстро
развивающимся Московским.
Новгород теряет свое ведущее значение, и после довольно дли-
длительной и тяжелой внутренней борьбы между княжествами опреде-
определяется руководящее положение московских князей.
Причины возвышения и роста Московского государства осве-
освещены достаточно обстоятельно историками. Нас интересует состав
населения Московского княжества в ХІП-ХІ? вв., язык и письмен-
письменность Москвы. Не один раз историки русского языка обсуждали и
освещали этот вопрос, но надо признать, что сделано чрезвычайно
мало.
Москва в XII в. была пограничным пунктом, лишенным само-
самостоятельности, поэтому население Московской земли формируется
постепенно уже в условиях монголо-татарского ига, феодального
распада и значительных передвижений народа, связанных с бы-
быстрыми переменами в политическом положении отдельных фео-
феодальных княжеств.
Московское княжество было более всего удалено от мест воен-
военных действий на северо-западе, а также от мест наиболее частых
столкновений с монголо-татарами, волны нашествия которых часто
не доходили дальше юго-восточных окраин, т. е. земель северских,
рязанских, нижегородских. Поэтому Московское княжество стало
очень быстро заселяться беженцами, переселенцами как с северо-
запада — с земель новгородских, тверских, ростово-суздальских,
так и с юго-востока — из Рязанского княжества и в какой-то мере
из южных княжеств — с Украины и из Северской земли. Таким об-
образом, население Московского княжества, по сравнению со всеми
остальными феодальными землями, было наиболее смешанным по
своему составу. Самые длительные и тесные связи, экономическая
и политическая зависимость от Ростово-Суздальского княжества
объясняют то, что бояре — господствующий класс в Москве — были
по происхождению в основном северянами. Такое господствующее
положение ростово-суздальское боярство сохраняло и позже, когда
московские князья объединили под своей властью уже множество
различных княжеств и в связи с этим состав боярства сильно изме-
изменился, так как почти каждое завоевание нового княжества сопро-
сопровождалось переходом в сан бояр московского князя бывших удель-
удельных князей. Значит, в Москве в Х?І-Х?ІІ вв. были и бояре ростово-
суздальские, и бояре тверские и новгородские, и бояре муромские и
278
рязанские, и бояре — выходцы из Польши, Литвы и Украины. Одна-
Однако, повторяю, господствующее положение даже в XVI в. сохраняло
именно боярство севернорусское.
Русская церковь, получившая самостоятельность и независи-
независимость еще в эпоху Ярослава Мудрого, подчинялась в XI-XII вв. Кие-
Киеву, потом Владимиру (киевские митрополиты после монголо-татар-
монголо-татарского нашествия не могли оставаться в Киеве и переехали на север)
и, наконец, Москве, так как московские князья очень дальновидно
сумели заключить союз с главой русской церкви и переманить его
к себе в Москву. Однако окончательное перенесение центра духов-
духовного управления всей Руси в Москву произошло только в XIV в.,
с чем было связано и переселение в Москву значительных групп
церковников. Для этого периода церковная письменность имеет
исключительно большое значение, так как единство религии было
последней опорой будущего национального, а тогда еще народного
единства раздробленной Руси. Это время блестящего расцвета цер-
церковной литературы. Церковники разрабатывают отнюдь не только
богословские, догматические, религиозные вопросы; они занима-
занимаются и вопросами политики, и вопросами экономики, и вопросами
науки. В их руках просвещение, в их руках почти вся государствен-
государственная переписка; в значительной мере церковники составляют и госу-
государственный аппарат, являясь редакторами, составителями, а в не-
некоторых менее культурных центрах и единственными грамотеями,
которые могли вести государственную переписку. Таким образом,
язык церковников ХИІ-ХІ? вв. представляет для нас большой ин-
интерес.
Вот здесь и надо вспомнить, что руководящая группа церковни-
церковников Ростово-Суздальского княжества была южнорусской, киевской
и перенесла на север какие-то традиции киевской живой речи. А в
Москве церковная верхушка была ростово-суздальской, и следова-
следовательно, сохраняла те традиции и тот облик языка, который сложился
в Ростово-Суздальском княжестве. Таким образом, состав феодаль-
феодальной верхушки Московского княжества нам достаточно известен.
Не так ясен вопрос о составе населения Москвы и других больших
городов Московского княжества. В том, что состав крупного купе-
купечества был таким же пестрым и сложным, как и посадского и крес-
крестьянского населения, у нас нет сомнений. Сведения о ремесленном
люде, важнейшей части посадского населения, позволяют заклю-
заключить, что и эта категория постоянно обновлялась и расширялась.
279
В феодальную эпоху ремесленники ценились выше недвижимых
богатств, они были основным источником доходов князя, наибо-
наиболее производительной частью населения. Поэтому каждый феодал
стремился привлечь в свой город как можно больше мастеров, спе-
специалистов строительного, оружейного, кожевенного дела, слесарей,
плотников, сапожников, портных и т. д. По мере роста богатства и
Новгород, и Ростов, и Суздаль, и Владимир, а затем и Москва соби-
собирали не только по Руси, но и из далеких зарубежных земель хороших
ремесленников. Отсюда в посадах были все условия для широкого
взаимодействия русских диалектов между собой, а также взаимо-
взаимодействия русского языка с иными языками и восточной, и запад-
западной групп. Через ремесленную среду, не в меньшей мере, а может
быть даже в большей, на русский язык оказывают влияние языки
западноевропейские, прежде всего немецкий, итальянский и более
близкие — польский, шведский. Начинает чувствоваться влияние
южных языков (кавказских), восточных (азиатских) и языков тех
народов, которые теснее всего исторически связаны с русским, т. е.
народов угро-финской группы. Даже воздействие такого небольшо-
небольшого средневекового государства, как Иран, с которым у нас не было
почти никаких политических и культурных связей, и то сказыва-
сказывается в некотором количестве заимствований в русском языке, про-
проникших через посредство речи ремесленного люда.
Наконец, крестьянское население Московской Руси. Чтобы
представить, как складывалось крестьянское население Московско-
Московского княжества, нужно вспомнить, что закрепощения крестьян еще
не произошло, что в ХІІ-ХІ? вв, крестьяне не были ограничены в
праве переселения, в праве покинуть одного феодала и перейти к
другому, за исключением тех случаев, когда крестьянство было об-
обременено кабальными обязательствами; но, как мы знаем из целого
ряда документов, крестьяне и с этим не считались. В форме ли за-
законных переселений или незаконных (бегства), но крестьянство на-
находилось в это тяжелое время в особенно большом движении. Так
как феодалы не могли (по крайней мере, до разгрома монголо-татар
на Куликовом поле) защищать крестьян от татарского насилия, то
совершенно естественно, что крестьяне сами искали те места, где
их защищала природа, просторы Русской земли, а иногда и ловкая
политика некоторых князей оберегала княжество от монголо-та-
монголо-татарских насилий. Именно этим, по-видимому, более всего и привле-
привлекали к себе крестьянство московские феодалы. Им удавалось под-
280
купом, унижениями, хитростью отводить отряды баскаков, зверски
обращавшихся с русским населением, направлять их в чужие земли;
это обеспечивало относительный покой Московскому княжеству,
все возрастающий приток населения, а следовательно, обогащение
феодалов, что давало им возможность вести свою сепаратную поли-
политику. Московские князья от Ивана Калиты и до Ивана IV Грозного
придавали большое значение объединению русских земель вокруг
Москвы, и это сыграло важную роль в истории русского народа.
Отсюда ясно, что состав крестьянства московских земель никог-
никогда не был однороден, он не может быть возведен ни к какому пле-
племенному ядру древнейшей дофеодальной эпохи. Это новая форма-
формация, сложившаяся в эпоху монголо-татарского ига и окончательно
определившаяся после победы над завоевателями в период роста
Московской Руси.
Мнение историков русского языка о языке Москвы опиралось
чаще всего на сведения о составе феодальной верхушки Москвы.
Подчеркивалось, что высокие достижения культуры, в том числе и
языковой, Киевской Руси были сохранены в северо-восточных кня-
княжествах — Новгородском, Ростово-Суздальском, Тверском, — а за-
затем приумножены в Москве, когда Москва подчинила себе осталь-
остальные феодальные княжества. Общая концепция единства и непре-
непрерывности развития русского языка от X до XVI в. находила здесь
как будто твердую фактическую опору. Естественно было и подчер-
подчеркивать, как это сделали, скажем, акад. А. А. Шахматов и его после-
последователи и ученики, северное начало в московской культуре и в мо-
московском языке1. В старой литературе встречаются такие суждения:
не только в ХІІІ-ХІ? вв., но даже в XVII в. правящие московские
классы говорили на языке с ясно и резко выраженной северной диа-
диалектной окраской.
Те черты языкового строя, какие сейчас характерны для Москвы,
черты южнорусского происхождения, по этой концепции, проник-
проникли в язык московского населения поздно, постепенно преодолевая
сопротивление правящих кругов и вытесняя старинные северные
языковые черты. Отсюда создается представление, что примерно с
XV в., когда Москва уже стала центром нового государства, москов-
московский язык резко разделился на два языковых типа — язык феодалов
' См.: Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка. М.—
Л., 1941, с. 66.
281
и язык низов, простонародья. Феодалы «окали» (как это грубо вы-
выражали), а народ «акал», феодалы говорили на северном наречии, а
народ — на южном. Шахматов, который никогда не увлекался рас-
расслоением языковых явлений, а наоборот, интересовался тем, что
было единым и общим, сформулировал свое учение о языке Мо-
Московской Руси несколько иначе. Он считал московский язык новой
формацией русского языка, образовавшейся на северной основе
под сильным южнорусским влиянием. Согласно классической фор-
формуле Шахматова, консонантизм русского языка, как он сложился в
Москве, был севернорусский, а вокализм южнорусский, т.е. систе-
система согласных севернорусская, а система гласных южнорусская1. Эта
формула имеет как будто твердую фактическую опору: московская
речь отличается от севернорусских диалектов тем, что называется
в диалектологии «умеренным аканьем», т.е. системой гласных, раз-
различающей ударяемое и неударяемое положения и имеющей очень
сложный порядок изменений гласных в зависимости от места по
отношению к ударяемому слогу. Эта система, характерная для юж-
южнорусских говоров и совсем несвойственная севернорусским, и сде-
сделалась основой московской речи и через нее основой общерусского
языка. Но русскому языку свойствен ряд различий и особенностей
не только в вокализме, но и в консонантизме. Различия в составе
согласных в языке Московской Руси оказываются нелокализован-
ными, неотраженными. Это прежде всего фрикативное г (h), кото-
которое отличает южнорусские говоры и которому в северных говорах
соответствует взрывное г.
Что можно противопоставить этим традиционным воззрениям
на язык Москвы? Прежде всего законно усомниться в том, что на
протяжении столетий в Москве сохранялось какое-то резкое про-
противопоставление, антагонизм между языком феодалов и посадских
людей. То, что изображалось недавно как проявление классового
антагонизма в языке, правильнее будет объяснять хронологически.
Северный облик московской речи, более тесная связь с севернорус-
севернорусскими народными говорами характерны для Москвы с ее возник-
возникновения и до тех пор, пока Москва сохраняла сначала зависимость
от Ростово-Суздальского княжества, а потом, пусть и независимое
политически, но зависимое культурно, положение конкурента, бо-
борющегося за господство и верховную власть. Но в тот период, когда
1 См.: Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка, с. 66.
282
московские князья окончательно подчинили себе другие русские
княжества и когда Москва из таможенного пункта превратилась в
центр государства, язык жителей Москвы существенно изменился,
потому что иным стало само население Москвы. Огромный приток
населения из южнорусских княжеств характерен для Москвы толь-
только в самом конце XIV и главным образом в Х?-Х?І вв., и возрас-
возрастающий удельный вес южнорусских диалектных черт в московской
речи относится к этому, уже более позднему периоду. Только путем
натяжек можно утверждать, что даже в XVIII в., во всяком случае
в XVII в., сохранялись резкие различия в речи боярства и посада.
В XV в. и культовые книги, евангельские тексты отражают уже «ака-
«аканье», и грамоты великих князей, и памятники высокой литературы
свидетельствуют о том, что элементы южнорусских наречий прочно
укоренились в речи всего населения Москвы, а не только простона-
простонародья.
Мы сейчас склонны видеть прошлое Москвы в свете ее поздней-
позднейшего величия и поэтому забываем, какой была Москва в ХІІ-ХИІ и
даже в XIV в. Надо твердо помнить важные даты, например дату Ку-
Куликовского сражения — 1380 г. В этой битве московский князь Дми-
Дмитрий Донской был руководителем и организатором, но в разгроме
монголо-татар участвовали войска почти всех восточнославянских
княжеств, кроме разве псковичей и новгородцев, и удельный вес
собственных сил московского князя в этом всенародном ополчении
был еще не очень велик. Об этом лучше всего свидетельствует то,
что вскоре Москва подверглась татарскому разгрому только потому,
что московский князь оказался один против врагов; все союзники
его покинули, и покинули, как теперь ясно, потому, что растеряли
все свои силы в чрезвычайно тяжелой и кровопролитной Куликов-
Куликовской битве и не смогли быстро сформировать новые войска.
Завоевание и подчинение Москве крупных княжеств, соседних с
ней, происходит только во второй половине XV в., т. е. спустя почти
сто лет после Куликовской битвы, и последовательность присоеди-
присоединения уделов ясно указывает на возрастающую мощь Москвы, ибо
начинается оно с сравнительно слабых, незначительных центров, а
завершается очагами наиболее отчаянного и упорного сопротивле-
сопротивления. Ярославль отошел к Москве в 1463 г., Ростов — в 1474 г., а к
концу 70-х годов Москва подчинила себе все земли Ростово-Суз-
Дальского княжества. В 1478 г. покорен Новгород, формально это
означало и подчинение всех новгородских колоний, но на деле рас-
283
пространение московской власти происходило не без длительно,
го, в течение нескольких десятилетий, сопротивления на местах
Во всяком случае, Вятка — последний форпост новгородского со-
сопротивления — была подчинена только в 1489 г., Тверь — в 1485 г.
Псков — в 1510 г. А самый злостный и яростный враг Москвы — ря_
занское княжество было покорено в 1521 г. К началу же XVI в. от-
относятся и первые крупные победы в борьбе с западными соседями.
Смоленск отвоеван у Польши в 1514 г., а северские города — Белев,
Трубчевск, Путивль и др. — только к 1523 г.
Таким образом, не в ХІІІ-ХІ? вв., а во второй половине XV и в
XVI в. Москва стала государственным центром, достигла полного
господства не только в русских землях времен монголо-татарского
ига, но и в русских землях эпохи Киевского государства, которые на
несколько столетий были оторваны от остальных восточнославян-
восточнославянских княжеств. В этот длительный период — с XII до конца XVI в. —
и образовалась московская формация русского языка.
Взаимодействие и смешение характерны не только для типич-
типично севернорусских наречий с типично южнорусскими, но и этих
двух с западнорусскими, с новыми типами русских наречий, кото-
которые развились на севере и востоке, в местах поздней колонизации.
Этот процесс лияет на становление национального русского языка.
Хронологические рамки формирования национального русского
языка не могут быть определены, скажем, в пределах одного века.
Если Киевское государство, которое складывалось на протяжении
четырех или пяти веков, послужило основой для образования еди-
единой русской народности и упрочения общих черт всех восточносла-
восточнославянских языков, то Московское государство, образование которого
также заняло четыре или пять веков, создало основу для русского
национального языка.
К какому времени можно отнести начало этого процесса? Ко
второй половине XV в.; к тому времени объединительная роль Мо-
Москвы начала проявляться уже достаточно отчетливо. Когда завер-
завершился этот процесс? Одни говорят — во времена Пушкина, значит,
в первой половине XIX в.; другие считают, что национальный язык
сформировался значительно раньше, еще в Петровскую эпоху. Как
наиболее правильно ответить на этот вопрос? Если считать полной
зрелостью, признаком окончательного сложения национального
языка проявление его новых своеобразных качеств, тогда можно
было бы говорить, что русский национальный язык уже существу-
284
ет в конце XVII в., ибо основы грамматического строя и словарного
фонда русского языка в это время уже мало отличаются от совре-
современных.
Но есть другой важный критерий зрелости национального язы-
языка. Это его активное использование всем народом, полное преодо-
преодоление следов феодального дробления, резких диалектных различий.
Если этот признак считать важнейшим, тогда, конечно, придется
говорить о XIX в. как о времени окончательного становления наци-
национального языка. Но я думаю, что последний признак — активное
повсеместное употребление — характеризует уже не систему язы-
языка, не формацию языка, а состояние социальной базы этого языка,
и исходить из этого признака не следует. Значит, более правильно
говорить о времени сложения и проявления основ грамматической
системы и словаря, т. е. о конце XVII — начале XVIII в., когда окон-
окончательно исчезает пестрота грамматических и лексических форм.
Приведу один показательный пример. Наша деловая письменность
в своих устойчивых формах содержит обычно перфект множествен-
множественного числа. В старых текстах ХІІ-ХІП вв., когда еще сказывалась
централизованная роль Киева, встречается одна форма: купили
есмы, продали есмы, сказали есмы, но в XIV— XV и даже в XVI в.
грамоты уже не имеют единой формы, и мы читаем, скажем, в нов-
новгородских текстах купили есмя, продали есмя; в полоцких, смолен-
смоленских — есмо; в тверских, московских — купили есме, продали есме.
И это грамоты, исходившие из княжеской канцелярии, от наиболее
грамотных писцов того времени. Такой разнобой, закономерный и
естественный в эпоху феодального дробления, исчезает в XVII в.
Если в грамотах ХІ?-Х? вв. мы легко обнаруживаем резкие чер-
черты отдельных древнерусских диалектов, то в XVII в. диалектные
различия уже почти незаметны. В грамоте псковского князя Ивана
Александровича начала второй половины XV в.1 читаем: отсталошь
(вместо осталося), жбегле (вместо сбегле), пенежи (вместо пеня-
зи), княжя (вместо князя), зялуются (вместо жалуются), ноць, бо-
Цек, чепи (вместо ночь, бочекъ, цепи), купцини (вместо купчини),
Цего (вместо чего) и тут же встречаются: мягкость шипящих (ле-
ясялъ, вдержялъ), употребление е на месте а и т. д. Можно отметить
и ряд словарных особенностей, не повторяющихся широко. Скажем,
сбродни ('преступники') слово, которое, кроме письменности того
' См.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова. Под ред. С. Н. Валка. М.—Л., 1949.
285
времени неизвестно (кроме псковской грамоты). Или местоимение
теи (вместо тот), тых, тыми (вместо т?х, т?ми). И это все — в ма-
маленькой грамоте, состоящей из 15-16 строк!
В московской «Духовной грамоте Ивана Юрьевича Грязного»
(конец XVI в.I мы имеем слово кнеиня — 'княгиня' (т. е. е вместо я),
утрату спирантного придыхательного г (h), «аканье»: да(ш)ли (вме-
(вместо дошли), Соломанида (вместо Соломонида); специфически
местные особенности синтаксиса, морфологии, лексики (саженье —
'платье, унизанное жемчугом', кафтан, однорядка). Но, повторяю,
в XVII в. эта локальная окраска документов встречается изредка
(у какого-нибудь малограмотного подьячего на далекой окраине).
Не только московское делопроизводство, но и деловой язык боль-
больших центров Московской Руси в XVII в. уже единообразен.
Не представляет никаких сомнений то, что основы сближения
русских диалектов и формирования общего языка были заложены
еще в XI—XII вв., в эпоху расцвета Киевского государства Рюри-
Рюриковичей. В литературном языке это единство традиции наиболее
показательно. В основных для московской эпохи литературных
жанрах — в летописях, житиях, в деловой и переводной литерату-,
ре — традиции литературного языка киевской эпохи были опреде-
определяющими (т.е. отношение старых, традиционных элементов к но-
новым можно выразить как 9:1).
Не так давно издан Московский летописный свод конца XV в.,
относимый в общем исследователями ко времени между 1480 и
1490 гг.2 Этот Московский свод на две трети повторяет своды до-
домонгольского времени, и только последняя часть является новым
литературным произведением. Однако язык последней части Мо-
Московского свода, где изложены и описаны события XV в. (или вто-
второй половины XIV — начала XV в.), почти не отличается от языка
предшествующих частей. Лишь в немногих местах можно выделить
незначительное количество новой лексики, технической и юриди-
юридической (связанной с большими изменениями в социальных и эко-
экономических отношениях по сравнению с домонгольской эпохой)·
И, наконец, что для нас наиболее важно, в языке последних частей
Московской летописи наиболее ощутимо непосредственное воз-
воздействие разговорного языка. Но какого? Уже достаточно оформив-
См.: Сборник актов, вып. 1. Духовные и сговорные грамоты. Спб., 1895.
1 См.: Поли. собр. русских летописей. Изд. 2, т. 15. М.—Л., 1949.
286
щегося и определившегося в XV в. московского общеразговорного
языка. Приведу несколько примеров.
«Toe же весны м?сяца марта 26 на великъ день пришел из Риму
посол к великому князю Семен Толбузин, а привел с собою мастера
муроля1, кои ставит церкви и палаты... тако же и пушечник той на-
нарочит лити их и бити ими, а колоколы и иное все лити хитръ велми.»
Начало этого отрывка своей формой, построением сразу напоми-
напоминает нам Новгородскую I летопись. Проанализируем лексику: тое
же весны — родительный беспредложный падеж; мастеръ (привел
с собою мастера) — старое новгородское заимствование с запада;
мураль — слово западного происхождения, новое для русского ли-
литературного языка (из лат. murus через посредство польского); кои
ставит церкви и палаты — новая формула для обозначения строи-
строительного дела (ставить), так же как пушечник — слово, появивше-
появившееся в XV в.; лити пушки — термин, ранее неизвестный, потому что
этой военной техники не было в домонгольскую эпоху.
Несколько ниже: «А въ 17 мистръ Венец?искыи Аристотель на-
начат разбивати церкви Пречистыа непадшиа стены новыя, и разби
того дни два столпа да и предние двери и ст?ны передние разби мно-
много.» Тут едва ли можно отметить какие-нибудь языковые новшества,
хотя очень любопытны новшества из области строительного дела.
Но вот следующий абзац: «Того же месяца 23 по вечерни взошла
туча да гром сперва мал, потом и велик с полудень, а с молъньею,
да и дождь велик, а морозы и студень до 2-го маа, от того дни пош-
пошли дожди на всякъ день.» Этот текст, так же как некоторые части в
Новгородской I летописи, написан целиком на общем разговорном
языке. Можно только отметить, что он не удовлетворяет традици-
традиционным кратким, лаконичным формулам. Летописец очень подроб-
подробно описал ненастную и опасную для сельского хозяйства весеннюю
погоду, поэтому здесь столько не книжных, а чисто народных эле-
элементов и в лексике, и в таких фразеологических сочетаниях, как мал
гром, дождь велик или пошли дожди на всяк день, туча (в значе-
значении 'грозовая туча') и т.д.
Как и в старых летописях, в Московском летописном своде мно-
много диалогов. И надо отметить значительно большую близость диа-
диалогов Московской летописи к разговорному языку, чем, скажем, ди-
диалогов «Повести временных лет». К диалогам «Повести временных
1 Надо читать мураля.
287
лет» надо относиться очень осторожно, они переданы неточно, как
бы переведены на литературный язык, освобождены от каких бы то
ни было диалектных элементов. Здесь, в Московском летописном
своде, мы имеем более полную протокольную запись политически
и исторически важных диалогов. Например, в описании диплома-
дипломатической подготовки захвата Великого Новгорода царем Иваном
Васильевичем, как и в следующем затем подробнейшем описании
новгородского похода, почти половину текста составляют диалоги.
В диалогах представлены не только отдельные лексические и
фразеологические элементы, но и синтаксис разговорного языка.
Скажем, великий архиепископ новгородский Феофил величает себя
государь. А когда речь идет о том, что его называли лишь господи-
господином, сказано: «Никоторого великого князя государемъ не зывали»,
т.е. употреблена нелитературная многократная форма. И дальше:
«с т?м есмя не посылывали» — опять разговорная форма. Очень
часто встречается специфически московская лексика: «Посылает
князь к Новугороду съкладную», т. е. грамоту о мирном деле; «по-
«посылает хыдыршика» — одно из тюркских заимствований москов-
московской эпохи; «И князь великы послал к ним на говорку боарина сво-
своего» — слово, не встречающееся до того в русской письменности и
литературе; «Того же дни послалъ князь великы... что бы пошли не
мотчаа и с пушками и со всею приправою по первому приказу» —
здесь специфическая военная терминология московской эпохи: не
мотчаа — 'не мешкая, не замедляя своего похода, не останавливаясь
в пути', со всею приправою — 'со всем военным снаряжением, со
всем обозом'.
Великому посольству Новгорода, пытавшемуся уладить кон-
конфликт с Москвой, князь отвечает так:
«А коли уже ты, владыка, и вся наша отчина Великыи Новгород
перед нами перед великими князи виноваты сказалися есте, a т?х
речей, что к нам посылали есте и вы запр?лися, a нын? сами на ся
свид?тельствуете, а въспрашиваете, какову нашему государьству
быти на нашей отчин? на Нов?город?, ино мы, великые князи, хотим
государьства своего, как есмы на Москв?, так хотим быти на отчин?
своей Великом Нов?город?».
Здесь и синтаксическое построение, и лексический состав — все
чуждое книжному языку.
288
Вот в этом я вижу наиболее существенное отличие языка Мо-
Московского летописного свода от старых летописей. Однако иногда
встречаются довольно контрастные сочетания старой традиции с
новыми языковыми формами, например:
«Въ 4-ю нед?лю владыка с т?ми же прежереченными пришед к вели-
великому князю явили десять волостей... И князь велики и т?х 10 волостей
не взял, и они били челомъ, что бы самъ государь умыслилъ, как ему
своя отчина жаловати и колко ему волостей взяти, а отчина его покла-
дываеть ся на боз? да на нем. И князь великы вел?л бояром молвити
имъ: «взяти ми половину вс?х волостей владычных да и манастырь-
скых да Новоторжьскые, чии ни буди».
В конце переговоров, когда князю уже дают большой откуп, он,
как скупой и алчный купец, хочет уточнить, сколько же он будет
получать с каждого двора:
«И князь великы вел?лъ с ними боаром говорити о дани, что явили
ли дань съ вс?хъ волостей Новгородскых съ сохи по полугривн? по
7 денег, вел?л их въспросити, что их сох, и они сказали: «3 обжи соха,
а обжа один челов?къ на одной лошади ореть, а хто на 3-х лошадех и
сам третей ореть, ино то соха». И князь великы захот?л взяти съ бжи
по полугривн?, и владыка съ вс?ми своими от всего города начата
бити челом, что бы государь смиловался... И князь великы т?мъ их
пожаловал, что имати ему одинова на год дань с сохи по полугривн?...
на всяком, хто ни паши землю, и на ключник?х и на старостах и на
одерноватых. И владыка съ вс?ми своими еще били челом... поне же
то, господине, христианству то тяшко, а пожаловал бы государь на
Новгородскую душу».
Этот разговор, выясняющий, каков размер обжи, какой сбор с
каждой обжи должен быть дан, изложен языком, на котором гово-
говорили крестьяне, купцы, ремесленники, подьячие, т.е. на языке об-
общенародном1.
1 Изучению языка Московского летописного свода посвящены работы: Була-
хов М. Г. Московский летописный свод конца XV в. как памятник русского лите-
литературного языка. — В кн.: Начальный этап формирования национального языка.
Сб. статей. Под ред. Б. А. Ларина. Л., 1961; Ильенко В. В. Диалектная лексика в
языке общерусских летописных сводов Х?-Х?ІІ вв. Автореферат канд. дисс. Л.,
1961. Прим. ред.
289
Не так уж сложно представить процесс образования националь-
национального языка, если исходить из положения, что его основой был имен-
именно язык письменный, язык литературы, что он прежде был языком
письменности. Однако мне такое положение кажется исторически
неверным, а потому и весь процесс образования национального
языка представляется неизмеримо более сложным, чем простое по-
постепенное отмирание наиболее далеких от народной речи старосла-
старославянских элементов и проникновение в литературный язык элемен-
элементов языка разговорного.
Основным, определяющим надо считать тот процесс консоли-
консолидации, объединения разговорного языка, какой проходил в связи
с развитием и обогащением литературного языка, но без прямой
от него зависимости. Литературный язык и разговорный язык, как
общий, так и диалекты (областные или профессиональные), посто-
постоянно взаимодействовали. Несомненно, не только живой язык воз-
воздействовал на язык письменности, но и литературный язык влиял
на разговорный, в том числе и на многообразные диалекты. Но все-
таки различие, и очень существенное, между составом литератур-
литературного языка Х?-Х?ІІ вв. и живым разговорным языком Москвы,
больших городов и сел, как он отражается в некоторых жанрах
письменности, было еще очень значительно. Поэтому необходимо
рассматривать основной процесс сложения национального языка
не как историю письменного литературного языка, а как историю
народных говоров и общего разговорного языка.
После монголо-татарского завоевания в XV-XVII вв. народные
говоры значительно меняются. Уже в киевский период началось
разрушение старых племенных диалектов, так как некоторые пле-
племена при образовании феодальных княжеств раздробились. Другие
племена в силу неблагоприятных исторических, политических, эко-
экономических условий распались, и мы о них почти ничего не знаем.
Как указывал еще проф. В. О. Ключевский1, не более чем в двух фе-
феодальных княжествах из 12 или 13 сохранились в более или менее
полном составе старые племенные диалекты. В Новгородском кня-
княжестве, например, сохранился диалект племени словен, а в Галиц-
ких княжествах — диалекты волынян, или дулебов (это, по-види-
по-видимому, одно и то же племя в разные времена), и хорватов. Диалекты
остальных княжеств образовались из осколков языков различных
1 См.: Ключевский В. О. Курс русской истории, ч. 1. М., 1908, с. 161.
290
племен. В результате возрастающей борьбы южных княжеств с ко-
кочевниками—тюрками, или турками, в их диалекты проникает все
больше иноземных элементов. У нас до сих пор слово турки употре-
употребляется преимущественно как название одной народности турец-
турецкой группы — анатолийских турок. Но иногда ему придают и более
широкое значение как определение народов турецкой группы, и это
надо признать целесообразным. Одно время для различения част-
частного и общего значений слова турок употребляли заимствованное
из немецкого языка слово тюрк (Turke) как общеродовое, а слово
турок — как видовое. Из контекста всегда ясно, о каких турках го-
говорится — о турках как о большой группе народов и языков или о
турках как об одном маленьком народе.
Ассимиляция значительных групп кочевников (турецких по
происхождению) на юге и юго-востоке определяла также состав и
характер развития так называемых южнорусских диалектов, кото-
которые легли в основу украинского языка и некоторая часть — в основу
южновеликорусского наречия русского языка. Не менее интенсив-
интенсивная и длительная массовая ассимиляция народов угро-финского
происхождения на востоке и северо-востоке определила историю
так называемых восточных диалектов (вятичей, северян и криви-
кривичей). Наконец, на западе и северо-западе помимо смешения племен-
племенных диалектов на территориях новых княжеств имело также место
скрещение с иными племенами, в результате этого — образование
некоторых новых языковых элементов, особенно в лексике. Здесь
источником чужеязычных элементов были главным образом языки
балтийской группы. Скажем, почти целиком исчезли, растворив-
растворившись в белорусском и самых западных северновеликорусских диа-
диалектах, языки ятвягов (старое племя литовской группы) и некото-
некоторой части латгальцев, как называет их летопись, т. е. юго-восточных
латышей. Вместе с ятвягами и латгальцами, по-видимому, исчезли в
более раннее время вместе с языками и другие племена балтийской
группы, названия которых остались нам неизвестными.
Все это вело к образованию значительно более крупных по тер-
территории распространения и по количеству носителей диалектов
ХІ?-Х?І вв. (по сравнению с диалектами ?ПІ-ХІ вв.). От чужея-
чужеязычных вкраплений и примесей новые диалекты приобрели свое-
своеобразный колорит. Причем иноязычных элементов, существенно
различных на северо-востоке и востоке, на западе и северо-западе,
на юге и юго-востоке, было довольно много.
291
Соприкосновение с языками финской группы оставило след
в диалектах нашего северо-востока. В общем языке укоренились
очень немногие слова из финских языков, например, хмель (из
финск. humala) или чьмель, которое дало потом шмель (восходит
к финск. kimalainen). Но гораздо больше финских заимствований
сохранилось в северных диалектах; скажем, многие названия рыбы
вошли через торговый оборот в наш общий язык сравнительно не-
недавно: сиг, сёмга, навага, севрюга. В северных диалектах и кое-где в
Приволжье известно также название речного судна лойва или лай-
ва (из финск. Іаі?а), а в архангельских и поморских говорах залив
называют салма (из финск. salmi). В северных же говорах распро-
распространено слово конда — 'особенно добротная сухостойная ель' (из
финск. honka), отсюда прилагательное кондовый (хотя это слово
употребил и А. А. Блок, его нельзя считать общим).
В северных документах московской эпохи встречается много
финских слов для обозначения элементов местности, скажем, сель-
га — 'высокое место среди болот' (от финск. selka), согра — 'болоти-
'болотистая равнина', курья — 'залив, бухта', а также названия рыболовных
снастей: харвалин, кибры, керевод. В более позднее время, уже не в
московскую эпоху, в общий язык через народную речь вошли такие
слова, как нарты, ягель (а в народную речь они проникли еще рань-
раньше). Связи с языками балтийской группы точно так же сравнитель-
сравнительно немного дали слов в общелитературный язык, гораздо больше
в народные говоры. В общелитературном языке укоренились такие
слова литовского происхождения, как янтарь (от литов. gintarasI,
дёготь (от литов. degutas), пакля (от литов. pakulos), ковш (от ли-
литов. kausas), ендова (от литов. indauja, indas). Но в народной речи
этих заимствований неизмеримо больше. Здесь мы находим, ска-
скажем, такие слова, как клуня (от литов. kluonas), корста — 'гроб' (от
литов. karstas); кое-где корста встречается в виде керста (от финск.
kirstu), оно, по-видимому, является общим и финским, и балтий-
балтийским, и севернорусским диалектам. В народной речи, главным обра-
образом белорусской, известны еще такие заимствования из литовского
языка, как валандаться — 'шататься без дела' (от литов. valanda),
гультяй — 'лежебока, лодырь, лентяй' (от литов. guleti — 'лежать'),
лайдак — 'бездельник' (от литов. lajdokas), жлукта — 'деревянное
корыто, в котором бучат белье' (от литов. zluktas, zluktis).
1 См.: Ларин Б. А. О слове янтарь. — В кн.: Сборник статей, посвященных акад.
Я. М. Эндзелину. Рига, 1958. Прим. ред.
292
Некоторые литовские слова проникли очень далеко; например,
акад. А. И. Соболевский отметил литовское слово твань — 'наво-
'наводнение' в Тульском крае. Широко известно не только в западных,
но даже в курских говорах слово андорок (или андорак) — 'жен-
'женская юбка со множеством складок'; по происхождению это слово
немецкое, но форма нд указывает на литовское посредство. В жиз-
дринском говоре есть слово канаклы (вместо колокола), а в старо-
староукраинском — дойлида 'плотник' (от литов. dailide). Можно было
бы указать и на огромное воздействие русского языка на финский
и литовский, гораздо более значительное, но сейчас наша задача
определить именно то, что явилось новым в московскую эпоху в
русских народных говорах.
Мы рассмотрели иноязычные примеси в северных, северо-запад-
северо-западных, а также северо-восточных говорах, которые свидетельствуют
об ассимиляции значительной части иноязычных слов в процессе
распространения русской колонизации в Восточной Европе. Рассмо-
Рассмотрим теперь состояние южнорусских говоров киевской эпохи, т.е.
украинских и южнорусских говоров нашего времени. Их носители
общались с половцами, печенегами и другими кочевниками южно-
южнорусских степей и имели оживленные длительные связи с Византией.
Византия, как мы помним, оказала немалое воздействие на древ-
древнейший тип нашего литературного языка. Почти вся церковная тер-
терминология и значительная часть нашей средневековой научной и
философской терминологии византийского происхождения. Есте-
Естественно, и в народную речь, т.е. в общий язык, вошло некоторое
количество византийских слов: огурец, свёкла (в этой связи хочу
вам напомнить, что культура целого ряда овощей в основном пе-
перенесена с юга), по-видимому, капуста, оладья, известь, аксамит
('шелк'), корабль, якорь, полати, литавры, саван, хандра, фонарь,
бандура, кутья — 'культовый вид снеди' (кашица из пшеницы на
медовом отваре, употребляемая главным образом под рождество и
на поминках), названия множества красок: левкас — род жидкой
шпаклевки, мел с клеем для подготовки под окраску и позолоту рам,
охра, сурик, лазурь, сандарак, олифа. Это все слова греческого
происхождения. Украинский язык имеет значительно больше гре-
греческих заимствований, чем общерусский язык, русские западные и
северо-западные диалекты.
Очень немного в украинских южных говорах слов иранских,
оставшихся от скифского периода. К ним относятся хата — 'особого
293
вида постройка, жилище', балаган, бирюк (вошло в русский язык со
значением 'одинокий волк'), булат — 'сталь', бумага, десть — 'мера
бумаги'. Иранского же происхождения слова нефть, рай, топор, со-
собака и др.
Наконец, большое количество тюркских заимствований. Из
украинского языка в русский вошли слова табун, ватага, кандалы,
буланый. В старом языке из лексики, которая исчезла, например,
в «Слове о полку Игореве» встречаются тюрке, оротьма, кащей —
'пленник', чага — 'невольница'. Из тюркских же языков происходят
слова стакан (более древнее достакан), башмак, войлок, деньга,
изюм (тюрке, iiziim — 'виноград'), кайма, каюк — 'лодка-однодрев-
ка', тюк, тюфяк, таган, таз. Из общих слов надо отметить еще жесть
(это уже более позднее заимствование, вошедшее и в литературный
язык), набат, сурок. В последнее время известный тюрколог Ж. Дени
довольно основательно доказал, что общеславянское слово пор-
порты тоже тюркского происхождения, отсюда портянки, портной1.
Довольно поздно, уже в московскую эпоху, в русский язык вошли
такие слова, как кутерьма, лачуга, тесьма, утюг, улан. В народных
говорах еще надо отметить азям, баклага, баранта, батман — 'мера
веса', бешмет и т. п.
В результате этой перегруппировки диалектов, смешения и скре-
скрещения с языками соседних народностей в ХІ?-Х? и даже XVI в. об-
образуется все более отчетливое расхождение в общей лексике север-
северных говоров — новгородских, псковских, смоленских, полоцких —
и южных — московских, рязанских, тульских, орловских, курских.
Скажем, северная письменность, начиная с летописи, отражает та-
такие специфические северные элементы лексики, как шогла — 'мач-
'мачта', более раннее шегла и еще более раннее шьгла (слово это есть
в языках польском и скандинавских), но на юге мачту обозначают
словом дерево. (На западе рядом с шогла встречается щогла, но это,
по-видимому, полонизм.) Или: на севере белку называют словом
векша, а на юге — в?верица. Но и тут и там параллельно употре-
употребляются и более древние русские слова бела и белка.
Северная лексика: зобница, зобня — 'корзинка'; заворы — 'из-
'изгородь; волога — 'приправа к пище'; верешь или вершь — 'уро-
'урожай зернового хлеба, хлеб на корню'; звук — 'хлам, мусор после по-
1 Дени доказал, что это слово происходит от турец. pirti — 'рвань, отрепье' (см.:
Дмитриев Н. К. О тюркских элементах русского словаря. — В кн.: Строй тюркских
языков, М., 1962).
294
стройки'; тировати — 'проживать, пребывать'; обилие — 'урожай';
меженина — крайняя скудость, голод' (неверно толкуют как 'вос-
'восстание, бунт'); острамок — 'стог'; скудельница — 'кладбище, место
погребения'; угошити — построить'; собина — 'имущество, соб-
собственность'; оков — 'мера сыпучих тел, ведро', в таком же пример-
примерно значении пуз, кадь — 'мера веса' (по-видимому, скандинавского
происхождения); берковеск — 'мера веса, примерно 10 пудов' (от
шведск. biaerko — '400 фунтов'); морские термины: буса — 'род суд-
судна'1, паузок, карбас, кипа; ребела — 'морские разбойники, пираты";
шкипер (скандинавское заимствование).
Южная лексика: армяк (тюрке), кафтан, алтын, каторга — 'на-
'название корабля', юк (более позднее вьюк), однорядка — 'одежда',
рухлядь — 'меховая одежда'. Специфически южнорусскими надо
считать и такие слова, как барсук, гать — 'мост через болото', кры —
'льдина', укроп, окроп — 'кипяток', пахати — 'возделывать землю
для посева', пашня (на севере орать, так как пахать в северных го-
говорах употребляется в значении 'подметать'), хлуд — 'коромысло',
огорнуть — 'окутать', волна — 'шерсть', тесло — 'топор', тесляр —
'плотник', бретьяница — 'погреб для хранения меда'.
Заметно различается военная, судоходная, рыболовецкая терми-
терминология на севере и юге. Я отмечал некоторые финские по проис-
происхождению названия рыболовных снастей. В военном деле следует
говорить также о различии терминологии старой, по преимуществу
северной, и новой, идущей из южных говоров. К старым терминам
надо отнести такие выражения, как изодетися оружием — 'добыть
оружие, вооружиться'; взяти на щит — 'взять, захватить осажден-
осажденный город с тем, чтобы потом его разграбить'; пустити на вороп —
'броситься в атаку'; всести на конь — 'отправиться в поход'; возво-
лочити стяг — 'объявить начало боя'; сбити в мячь — 'расстроить
боевой строй врага, окружить его со всех сторон и заставить сбить-
сбиться в одну кучу'; свинья — 'особый боевой строй, изобретенный
прибалтийскими рыцарями'2; гнати изгономъ, идти изгономъ —
'преследовать по пятам'; городокъ — 'боевое сооружение в полевом
сражении' (термин более поздний); за?здъ — 'кавалерийский рейд,
внезапный набег' (термин более позднего времени); ходити торо-
' См.: Богородский Б. Л. Судовой термин буса. — В кн.: Псковские говоры,
вып. 2. Псков, 1968. Прим. ред.
2 Вот описание Ледового побоища в Новгородской I летописи: «И узр?ша иныи
полчищь свинью великую, которая бяша вразилася въ возникы Новгородьскы?».
295
немъ — 'совершать внезапные набеги'; твердити градъ — 'строить
каменные или земляные укрепления вокруг города'.
Итак, мы проследили два направления в развитии диалектов мо-
московской эпохи: с одной стороны, сохранение с несущественными
изменениями основ старого общего языка при посредстве языка
книжного, литературного; с другой стороны — образование област-
областных общих разговорных языков на основе скрещения старых снача-
сначала племенных, а потом и старых феодальных диалектов, особенно
в эпоху собирания Московского государства. При формировании
областных языков заметную роль в обогащении языка играет сме-
смешение и скрещение с чужими языками.
Третий процесс, относящийся уже к более позднему времени —
к Х?І-Х?ІІ вв., — это процесс наиболее интенсивного взаимопро-
взаимопроникновения и концентрации старых диалектов. Он в полной мере
соответствует ликвидации феодальной раздробленности и образо-
образованию единого и мощного Московского царства, быстрому росту
городов и городского населения, времени создания основ капита-
капитализма, капиталистических отношений.
Для городов Московской Руси, значительно более многочислен-
многочисленных, чем во времена Киевской Руси, был характерен существенно
новый состав жителей: ремесленно-торговое население составляло
уже подавляющее большинство. Язык ремесленников и торговцев
в Х?І-Х?ІІ вв. и является, таким образом, основой общего языка
Москвы и других городов Московского царства; постепенно он вы-
вытесняет крестьянские диалекты и становится общенародным наци-
национальным языком. Нигде, конечно, и не могло быть лучших условий
для сглаживания наиболее резких дифференциальных черт отдель-
отдельных диалектов и для создания общего единого языка, обогащенно-
обогащенного элементами словаря и в известной (меньшей) мере элементами
грамматической системы старых, довольно сильно различающихся
между собой феодальных диалектов. Именно в городах возле Мо-
Москвы концентрировалось население из всех старых уделов, прежде
всего в силу того, что московские князья всеми средствами стреми-
стремились после подчинения, присоединения того или иного феодально-
феодального княжества переманить оттуда как можно больше ремесленников,
а купцы и сами, стремились к Москве — либо переселиться навсег-
навсегда, либо завязать тесные связи с Москвой и бывать там как можно
чаще. Эта тяга к Москве, несомненно, определилась довольно от-
отчетливо уже в Х?І-Х?ІІ вв. и именно в ремесленно-торговой среде.
296
А с другой стороны, из Москвы расходились по Руси высококвали-
высококвалифицированные специалисты в любой области; московские ремес-
ремесленники, купцы, военные, чиновники распространяли тот общий
язык, какой сложился в Москве, в самых отдаленных периферий-
периферийных областях. Но, повторяю, этот процесс характеризует уже по-
последний этап сложения и образования национального языка — вто-
вторую половину XVI в. и XVII в. Еще в конце Х?-начале XVI в. наша
письменность отражает существование различных, далеких друг от
друга диалектов.
Скажем, немногие общие элементы лексики, фразеологии, син-
синтаксиса «Псковской судной грамоты» A467I были известны в Нов-
Новгороде, но большинство было характерно только для Псковской
области. Например, титяга — 'веревка, употребляемая при упаков-
упаковке сена на возу'; кромский тать — специфический псковский тер-
термин — 'вор, который ворует в Псковском кремле'; князю судницу
дати (судница — 'грамота о несудимости'); позовник — 'чиновник,
который вызывает в суд'; рядница — 'письменное изложение сдел-
сделки в торговых или имущественных делах'; поможет — 'победит в
судебном поединке'; изорник — 'бывший смерд, крепостной крес-
крестьянин'; исады — 'рыбачья слобода у берега и рыболовные угодья
при ней' (правда, потом это слово попало на Волгу, но для XV в. оно
было типично псковским); жене и детям откличи нет — 'отказа
нет'; скрута — 'приданое невесты'; стулиться — 'скрыться должни-
должнику, не выплатив долга'; доличати — 'уличать'; суппетка — 'торговый
договор'. Другие термины, как я уже сказал, известны на небольшом
сравнительно пространстве и за пределами Псковской области: ко-
корец — 'мера сыпучих тел и жидкости'; зажога — 'поджог'; сочи-
ти — 'вести судебный иск'; старосты губские — 'должностные лица
в губе'2; корчма — 'питейное заведение' (сначала северо-западное
слово, потом оно вошло в широкий обиход).
' См.: Псковская судная грамота. Спб., 1914. Изучению языка Псковской судной
грамоты посвящены исследования: Мжельская О. С. Местная лексика в асковской
деловой письменности ХІ?-Х? вв. Автореферат канд. дисс. Л., 1956. Кандаурова
Т. Н. Из истории древнепсковской письменности. (Смешение букв а, я, а—е(ь) в
псковских памятниках XIV в.). — «Уч. зап. МГПИ им. В. И. Ленина, 1962, № 184;
Капралова С. Г. Изучение древних псковских памятников ХІ?-Х? вв. и Псков-
Псковская судная грамота. — «Уч. зап. МГПИ им. В. И. Ленина», 1954, т. 33, вып. 3; ее же.
Из наблюдений над словарным составом Псковской судной грамоты. — Там же.
Прим. ред.
2 Губа — административно-территориальная единица.
297
В этот же период, с конца XV по XVII в., весьма интенсивно раз-
развиваются украинский и белорусский языки. Если в рукописях XIV в.
можно обнаружить только незначительные черты фонетического и
грамматического порядка, которые указывают на будущий бело-
белорусский язык (в Минском пергамене второй половины XIV в. от-
отмечены мена напряженных ъ,ъ — ы, и, мягкое р, изредка «аканье»,
новые дифтонги на месте ?, отвердение л, ц, ж, окончания глаголов
3-го лица единственного и множественного числа -гь, -тся, суф-
суффикс наречий -д?, но почти не отмечено никаких белорусизмов1), то
в XVI-XVII вв. белорусский язык отражен в целом ряде памятников
белорусской письменности.
Точно так же украинские грамоты XI?-Х? вв. отличаются от север-
севернорусских лишь немногими малозаметными фонетическими и грам-
грамматическими чертами. Даже по небольшому отрывку из украинского
Пересопницкого евангелия середины XVI в. сразу видно, как ярко от-
отражается в этом тексте украинский язык, не говоря уж об оригиналь-
оригинальных сочинениях, которые появляются на Украине в Х?І-Х?И вв. в
огромном количестве. Вот отрывок из притчи о блудном сыне:
«А онь почаль недостатокь тръп?ти и шодши прислаль къ единомоу
члов?ку живучому въ ономь том м?ст? который же то послаль его до
села своего абы пасль свин?, а онь южь бы быль рад насытити чрево
свое от рожець (або млутомь, або отрубями) который едали свин?, але
и тыхъ никто не хот?ль ему дати.2»
Текст показывает, что формирование украинского языка в тот
период шло очень интенсивно. Объясняется это тем, что на Украи-
Украине, так же как и в Московском государстве, именно с конца XV в. на-
начинается чрезвычайно активная колонизация среднего Приднепро-
Приднепровья и Левобережья, которые до того были в большом запустении.
Колонизация шла в основном с запада, с Галичины, и в меньшей
мере с севера. Эти вновь заселенные, достигшие экономического
расцвета области Украины стали местом образования украинского
национального языка.
Увеличение населения, рост городов, торговли и промышлен-
промышленности и здесь определяли создание единого общенационального
1 См.: Драй-Хмара М. Фрагменти Мінського пергаменового апракоса XIV в. —
«Вісты Укр. АН», 1931, т. 1.
2 См.: Житецкий П. И. О переводах Евангелия на малорусский язык. Спб., 1906.
298
языка. Я напомню известную формулу из «Немецкой идеологии»
К. Маркса и Ф. Энгельса, она прекрасно подтверждается всей исто-
историей и русского и украинского, и белорусского языков. «Впрочем, в
любом современном развитом языке естественно возникшая речь
возвысилась до национального языка отчасти благодаря историче-
историческому развитию языка из готового материала, как в романских и
германских языках, отчасти благодаря скрещиванию и смешению
наций, как в английском языке, отчасти благодаря концентрации
диалектов в единый национальный язык, обусловленной экономи-
экономической и политической концентрацией»'.
Язык памятников, отражающих «второе южнославянское влияние»
В истории любого литературного языка мы наблюдаем то большее
или меньшее сближение с разговорным языком, то их расхождение,
иногда достигающее такой степени, когда можно говорить о проти-
противоположности, о полной обособленности литературного языка от
разговорного. Одним из наиболее ярких примеров такого крайнего
различия является язык Московской Руси Х?-Х?І и начала XVII в.
Это может показаться непонятным, даже удивительным, если вспом-
вспомнить, что именно в Х?-Х?ІІ вв. происходило образование нацио-
национального языка. Нельзя сказать, что ход этого процесса достаточно
ясен и что причины резкого расхождения литературного языка и
общего разговорного языка кем-нибудь удовлетворительно объяс-
объяснены. Не думаю, что это удастся и мне, но, во всяком случае, я изло-
изложу все те соображения, какие, по моему мнению, могут объяснить
этот этап в истории русского литературного языка.
К концу XIV и к XV в. относится в истории русского литератур-
литературного языка так называемое «второе южнославянское влияние». Надо
сказать, что на протяжении XIX в. это явление получало различные
объяснения, а в последнее время была даже попытка полностью от-
отрицать значение «второго южнославянского влияния» или свести
его к минимуму.
Впервые о «втором южнославянском влиянии» заговорили при
изучении рукописного наследия ХІ?-Х? вв. Исследователи наших
богатых рукописных библиотек обратили внимание на изменение
внешнего облика рукописей, на иные способы их украшения и
Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2, т. 3, с. 427.
299
оформления, на изменение орфографии и в известной мере языка
рукописей в ХІ?-Х? вв. по сравнению с памятниками письменно-
письменности предыдущего периода да и с рукописями последующего време-
времени. Эти новшества и отличия рукописные книги той поры делали
похожими на рукописи болгарские и сербские XIV и первой поло-
половины XV в. В разных библиотеках обнаружено большое количество
таких рукописей, пометы в которых ясно свидетельствуют об их
южнославянском происхождении, т.е. о том, что эти книги были
привезены в Московскую Русь из Болгарии или Сербии. Наконец,
заметную роль в истории русской церкви играли эмигранты с Бал-
Балканского полуострова, что позволяло искать причины «второго
южнославянского влияния» именно в деятельности ряда крупных
церковников и писателей, приехавших в Россию из балканских го-
государств. Однако нельзя упускать из виду, что именно XIV в. и са-
самое начало XV в. были временем наибольшего проникновения этих
южнославянских новшеств в московскую письменность, а завоева-
завоевание балканских государств турками, падение Византии, Болгарии,
Сербии относится уже к более позднему времени, ко второй четвер-
четверти — середине XV в. Значит, эмиграция южнославянских деятелей
культуры и церкви в связи с разгромом Болгарии и Сербии не мог-
могла быть причиной «второго южнославянского влияния», она мог-
могла только продлить его. Поэтому справедливо другое объяснение.
Причину «второго южнославянского влияния» видят как раз не в
разгроме и падении южнославянских государств, а в том расцвете
наук и письменности у балканских славян, который характеризует
последнее столетие перед турецким завоеванием, т. е. XIV в.
«Второе южнославянское влияние» ХІ?-Х? вв. выразилось в из-
изменении внешнего вида памятников нашей письменности, прежде
всего их орфографии и в известной мере графики. Появляются но-
новые начертания букв, приближающие русское письмо к древнегре-
древнегреческому. И это объясняется не непосредственным знакомством с
греческими рукописями, которое имело место лишь в очень узком
кругу книжников и высших церковников, а именно через южнос-
южнославянскую письменность, давно уже принявшую новые, по срав-
сравнению с первым периодом развития славянской письменности, на-
начертания, тождественные греческим. Вместо старого начертания е,
которое сохранилось до сих пор, — греческое ?; вместо хорошо из-
известного д появляется и все шире распространяется греческая а;
появляется новое начертание букв л и м — л и л\, тоже восходящее
300
к греческому; появляются греческое ? вместо ? и ill, ГГ вместо ?; ?,
которая почти исчезла, а если встречалась, то в сильно измененном
виде, воскрешается в первичном греческом начертании; появляется
? вместо пс и ? вместо кс.
Новыми являются и начертания, не связанные с греческим пись-
письмом, но также объясняемые южнославянским воздействием. Так,
например, с XIV в. у нас пишут рь вместо старых ър или ьр; рас-
распространяется также круглое написание в вместо прежнего остро-
острого, ломаного в; появляется э, неизвестное русской письменности,
опять-таки под влиянием южнославянского письма; i появляется
вместо старого ? (раньше была «чаша», теперь «получаша»); вос-
воскрешается забытый с XIII в. знак я. вместо у, причем, как сказано в
одном из руководств, «красоты ради, а не истины», т.е. буква совер-
совершенно ненужная, но нарядная; вместо ставшего обычным в нашей
письменности стройного "? появляется it («ять хромой»), и отсюда
вырабатывается гь, который долго держался в нашем письме. Вме-
Вместо ъі (ер + и) появляется лишенное всякого оправдания ы (ерь + и).
Наконец, вместо 6, употреблявшегося до «второго южнославянско-
южнославянского влияния» в конце слова и для йотованного е, появляется начер-
начертание стоячее & или даже изредка встречается перевернутое назад
э, которое раньше не отличалось от простого е и только при Петре I
было впервые использовано для обозначения е нейотованного, что
сохранилось в нашей азбуке до сих пор.
К тому, что было сказано о греческих буквах, надо прибавить,
что с этого времени у нас начинают широко употребляться ? и ?,
которые просуществовали до декрета 1918 г.
Помимо этих частных изменений начертания ряда букв, надо от-
отметить еще одно общее существенное явление. Подобно тому как
заимствованные из греческого алфавита буквы внесли новый стиль
в русскую графику (до появления этих букв русская графика харак-
характеризовалась остроугольностью и прямоугольностью, а сейчас ей
свойственна округлость начертаний), изменился общий вид руко-
рукописей вследствие перенесения основных, дифференциальных эле-
элементов букв с верха строки книзу или на середину строки. Скажем,
буква и писалась Н, а теперь И, т. е. различительный штрих с вер-
вершины опустился книзу. Буква н писалась раньше ?, опять-таки раз-
различительный элемент был вверху буквы. Буква Ж писалась раньше
Ж, т.е. теперь уплощилась чаша и опустилась. Буква ю писалась
ГО, а юс малый fifc; теперь все определительные элементы опускают-
301
ся книзу (ю, Ьг»). Это, конечно, значительно меняет внешний облик
рукописей.
Внедряются несколько шире, чем раньше, и идеографические
элементы письма: око начинают изображать ©, а очи — ?©; для
слова зело употребляется знак 3, который напоминает извивающу-
извивающуюся змею; слово окрест обозначало начертание ©, т. е. буква о и в
середине крест (иногда еще ©). Так, заменили полные написания
слов Адам знаком @, человек — ©· С этого времени появляется
знак, который продержался до революции: t в значении 'почивший'
(этот крест ставился перед именем покойного). Наконец, идеогра-
идеографическое же написание принимается для ряда числительных, так
начертание а, окруженное венчиком из крестиков, называлось «во-
«ворон» — {а}, и это было обозначением 10 миллионов. А начертание
7F называлось «колода» и обозначало 100 миллионов. По-видимому,
это был предел счета для того времени, поэтому мы встречаем: «Как
10 воронов, так колода. Аминь.»
Стоит еще отметить, что обогащается пунктуация. До XIV в.
наши рукописи знают точку как знак, примерно соответствующий
запятой, затем двоеточие для обозначения более долгой паузы и
точку с запятой, соответствующую нашему знаку вопросительному.
В XIV в. появляется запятая в том же значении, в каком мы ее упо-
употребляем; меняются функции точки, точки с запятой и двоеточия,
приближаясь постепенно к современному значению.
Более существенны были изменения в орфографии. Прежде все-
всего предлагается писать i перед гласными. В древнейших рукописях
i употреблялось только в определенных словах, например, Иісус и
затем как раз после восьмеричного и, а не перед ним (с XIV в. пи-
пишут іи). Становится правилом совершенно чуждое русскому произ-
произношению и отражающее только диалектное произношение немно-
немногих говоров южнорусских славян написание сіа, великаа (без йо-
тованного а), моа (вместо сия, великая, моя), или вражіа, ум?аше,
всеа (это употреблялось до Петра I), еа (вместо ея), воніаху, съоуз
(вместо союз). Под влиянием сербского языка, где сочетание глухих
с плавными дало в это время слогообразующий плавный сонант,
появляются написания влъкъ, длъгъ (еще чаще дльгь), плънъ,
чрьньць — 'чернец' и др. Становится правилом писать юсы в кон-
конце слова и в корнях. С этого времени мы имеем такие написания,
как МАСО — 'мясо', ?^??» — 'дух', вогородицж — 'богородицу'. По-
После плавных начинают строго и последовательно писать ?: пр?дъ,
302
пр?льсти, пл?нъ (вместо слова полонъ, которое было очень рас-
распространено раньше). Широко заменяется старое русское ч на щ,
т.е. опять восстанавливается в литературном языке нощь (вместо
ночь), плеща (вместо плеча). Возвращается постепенно, к XVI в.
старославянское сочетание жд, которое в ХІІІ-ХІ? вв. полностью
исчезло. Вместо рожество, нужа, преже теперь пишут рождество,
нужда (или нжждд), прежде и т. д.
Конечно, нельзя представлять себе дело так, что орфографиче-
орфографические новшества распространились быстро, дошли до каждого гра-
грамотного человека, как теперь у нас каждая языковая реформа сразу
же становится общим достоянием. Эти южнославянские нововве-
нововведения широко проявляются в церковной письменности, но почти
совсем не проникают (за исключением единичных случаев) в дело-
деловую письменность. В царских грамотах соблюдается новая орфо-
орфография (сіа, великаа, сочетание жд, щ, ?), но грамоты, писанные в
провинциальных центрах, в земских избах, воеводских канцеляри-
канцеляриях малых городов, долго сохраняют старорусскую традицию. Толь-
Только потому, что в лучших и богатейших библиотеках подавляющее
большинство рукописей было именно церковных, богослужебных
и дидактических, у исследователей работавших в основном с этими
источниками, и создалось впечатление, будто «второе южнославян-
южнославянское влияние» в области письма и языка имело широчайшее рас-
распространение и захватило якобы всю русскую письменность. При-
Причина этого явления — в большом подъеме литературной, научной
деятельности на Балканах в XIV в. Русские княжества в XIV в. на-
находились под тяжелым монголо-татарским игом (объединение рус-
русских земель еще не завершилось), поэтому наша письменность в это
время, и в особенности церковная, несомненно, во всем уступала
южнославянским памятникам литературы и, естественно, искала в
них опоры, поддержки, вдохновения.
Известно, что в XIV в. наиболее интенсивными были связи Руси
с южнославянскими культурными центрами, прежде всего с юж-
южнославянскими монастырями. Почти все более или менее замет-
заметные деятели литературы XIV и первой половины XV в. побывали
или на Афоне, где были богатейшие монастыри того времени, или
в Охриде, Ресаве или Трнове — крупнейших центрах южнославян-
южнославянской культуры. Они изучали там и оригинальные южнославянские
книги, и переводную литературу, изготовляли для себя копии но-
новых сочинений. Наконец, там исправлялись переводы основных
303
богослужебных книг, пострадавших от переписки необразованны-
необразованными русскими писцами. Кроме того, почти все монастыри да и глава
церкви митрополит (впоследствии патриарх московский) постоян-
постоянно тратили огромные деньги на покупку рукописей, составленных
в южнославянских монастырях. В XV в. (в самом конце или даже в
начале XVI в.) оттуда стали привозить и первые печатные издания,
которые в известной мере способствовали началу русского книго-
книгопечатания в Москве.
После разгрома всех балканских государств турками эти давно
завязавшиеся и окрепшие связи с болгарскими и сербскими цен-
центрами науки и литературы были использованы уже южными сла-
славянами. Не видя возможности продолжать свою деятельность при
турецком господстве, стали переезжать в Киевскую, Литовскую,
Московскую Русь книжники и ученые. Наиболее известна большая
и важная деятельность митрополита Киприана (конец ХІ?-начало
XV в.) и Пахомия Серба (середина XV в.).
Мне кажется, уже ясно, что усиление связи с балканскими стра-
странами имело большое значение для поддержки религии, церковной
письменности в пору, наиболее тяжелую для русского народа, когда
единство веры было важной силой, побуждающей бороться с мон-
монголо-татарским игом. В этом, конечно, положительное историче-
историческое значение «второго южнославянского влияния». Неправильно
было бы преувеличивать значение этих связей в общей истории
литературного языка, а также распространять действие «второго
южнославянского влияния» на весь XV и даже XVI в.
Со второй половины XV в. начинается другой процесс, который
.никем отчетливо не выделялся в истории литературного языка, но
который надо обособить от «второго южнославянского влияния».
Этот процесс можно назвать реставрацией старокнижных тради-
традиций в литературном языке. В основном это реставрация старосла-
старославянского языка, но в известной мере и древнейшего русского ли-
литературного языка домонгольской поры. Процесс реставрации был
гораздо глубже, значительнее, имел более существенное значение в
истории литературного языка, чем «второе южнославянское влия-
влияние». Никому не придет в голову объяснять этот процесс какими-то
внешними причинами, зарубежными влияниями. Он, несомненно,
местный и связан с теоретическим обоснованием московского са-
самодержавия. Некоторая преемственная связь реставрации старо-
старокнижного языка со «вторым южнославянским влиянием» объясня-
304
ется тем, что после падения Сербии, Болгарии и Византии Москов-
Московская Русь осталась единственным государством, где православная
церковь пользовалась полной поддержкой светской власти. Юж-
Южнославянские церковники, которые в XIV в. не раз высказывали
мысль, что цитаделью подлинного православия является славян-
славянская, а не греческая земля, легко перенесли эту теорию в Москву.
Называя московского царя единственным хранителем чистой веры,
они возложили на него миссию спасения порабощенных славян,
освобождения их от турецкого ига и восстановления православия
на Балканах. Однако и независимо от деятельности балканских им-
иммигрантов в Московии борьба московских князей за господство, за
полное подчинение феодальных земель была связана с усилившим-
усилившимся интересом к обоснованию прав московского царя на великую
историческую миссию создания мощного государства, и это обо-
обоснование видели как раз в преемственности власти византийского
императора. Надо признать весьма оригинальной теорию «третьего
Рима». По этой исторической концепции, избранным народом, по-
поставленным во главе всей мировой культуры, был когда-то древний
Рим, потом Византия, а после падения Византии стала Москва. Це-
Целый ряд русских литературных произведений (в основном XV в.)
всячески обосновывает теорию «третьего Рима», содействуя росту
чувства национальной гордости, патриотизма, уверенности в своей
великой исторической миссии, которая была так необходима Рос-
России в ее тяжкой борьбе с Востоком, с Севером и Западом.
Чтобы закончить характеристику и оценку «второго южносла-
южнославянского влияния», я приведу небольшой отрывок из Софийской II
летописи, составленной в начале XVI в. в Москве, где после рассказа
о неудачном походе на Москву хана Большой орды Ахмата A480)
приписано публицистическое обращение к русским людям. Этот
отрывок из Софийской II летописи показывает отношение русских
книжников к болгарам и сербам.
«О храбрии, мужествении сынове Русьстии! Потщитеся сохраните
свое отечество, Русьскую землю, отъ поганыхъ; не пощадите своихъ
головъ, да не узрятъ очи ваши пл?нения, и грабления святымъ церк-
вемъ и домомъ вашимъ, и убиения чадъ вашихъ, и поругания женамъ
и дщеремъ вашимъ. Якоже пострадаша инии велиции славнии земли
отъ Турковъ, еже Болгаре глаголю и рекомии Греци, и Трапизонь, и
Амория, и Арбанасы, и Хорваты, и Босна, и Манкупъ, и Кафа и инии
мнозии земли, иже не сташа мужествени, и погибоша и отечьство свое
305
изгубиша и землю и государьство, и скитаются по чюжимъ странамъ
б?дни во истинну и странни, и много плача и слезъ достойно, укоря-
еми и поношаеми и оплеваеми, яко не мужествении; иже изб?гоша
котории со им?ниемъ многиимъ, и съ женами и съ д?тми, въ чюжие
страны вкуп? со златомъ душа и гвлеса своя изгубиша и ублажаютъ
т?хъ, иже тогда умръшихъ неже скитатися по чюжимъ странамъ яко
бездомкомъ. Тако ми Бога вид?хъ своима очима гр?шныма великихъ
государь, изб?гшихъ отъ Турковъ со им?ниемъ и скитающеся яко
страннии и смерти у Бога просящихъ яко мздовъздаяния отъ таковыя
б?ды; пощади, Господи, насъ, православныхъ Христианъ, молитвами
Богородица и вс?хъ святыхъ, аминь»1.
Конечно, не советы, речи и выступления болгар или сербов, а
нужды политической пропаганды обусловили этот возврат к тра-
традициям древнейшего облика русского литературного языка. Суще-
Существовало убеждение, что наша древняя домонгольская письменность
сохранила православие в большей чистоте, чем позднейшая, эпохи
монголо-татарского завоевания. В такой форме русские люди того
времени осознавали огромное культурное значение русской пись-
письменности XI—XII вв. А с другой стороны, желание распространить
свою власть, по крайней мере, свой авторитет и влияние в других
славянских землях, и прежде всего у балканских славян, неизбежно
приводило к мысли о необходимости освободить русский литера-
литературный язык от всяких чисто местных, московских особенностей,
чтобы сделать его общеславянским литературным языком. А так как
старославянский язык в Х-ХІ вв. уже имел такое общеславянское
значение, то естественно было попытаться превратить русский ли-
литературный язык в общеславянский с помощью реставрации старо-
старославянских элементов. Однако нельзя упускать из виду, что в XV в.
или в начале XVI в. борьба за очищение книжного языка от местных
элементов просторечия ограничивалась небольшим кругом литера-
литературы господствующего класса. Этот процесс реставрации, конечно,
оказал тормозящее, сдерживающее влияние, замедлил образование
национального языка.
Роль славянизации литературного языка особенно отчетливо
выступает при сравнении развития русского литературного языка
с развитием украинского литературного языка той же поры. Укра-
Украинский литературный язык развивался в очень тяжелых условиях
1 Цит. по кн.: Поли. собр. русских летописей, т. 6. Спб., 1853.
306
польского гнета и не имел никакой опоры в государственном аппа-
аппарате; так как господствующий феодальный слой отрекся от народ-
народного языка, ополячился или латинизировался, литературный язык
формировался в основном в среде «третьего сословия», горожан, и
потому в Х?-начале XVI в. мы имеем литературный язык, уже пол-
полностью подчиняющийся влиянию разговорного. Таким образом, на
Украине в это время мы наблюдаем теснейшее сближение литера-
литературного языка с общенародным, разговорным, отмечаем появление
национальной письменности, тогда как у нас литературный язык,
отражающий общенародный разговорный язык, складывается
лишь во вторую половину XVII в.
Разрыв между литературным и разговорным языком ощущался
уже с конца XV в., а в XVI в. нашел отчетливое выражение в целом
ряде документов и литературных произведений. К XVI в. относит-
относится, например, такое заявление священника относительно текста
сборника поучений Иоанна Златоуста (константинопольского па-
патриарха, видного идеолога христианской церкви, оратора, пропо-
проповеди которого в русских старых переводах, начиная с XI в., были
чрезвычайно широко распространены): «З?ло невразумительно не
точию слышащимъ, но и чтущимъ, не точию от мирянъ, но и от свя-
щенникъ — иностраннымъ языкомъ тая Златоустаго писания нари-
цахуся.» Или монахи являются к известному церковнику Зиновию
Отенскому и заявляют, что не могут бороться с еретиками, потому
что не понимают того, что пишут эти еретики на славянском языке.
Когда Зиновий Отенский говорит им, что надо читать, они отвеча-
отвечают: «Книгы писаны закрыты»1. Так говорят монахи, а что же гово-
говорить о крестьянах или посадском люде!
С другой стороны, те немногие церковники, которые в полной
мере владели этим архаизированным языком, с презрением отно-
относятся к народному разговорному языку. Один из монахов, перепи-
переписывавших житие в новом стиле и на новом славянизованном языке,
сообщает, что он пользовался старыми записками о жизни святого,
которые писаны невеждами «простою беседою». Эти записки, напи-
написанные простым языком, книжник счел необходимым переработать,
а тех, кто их написал, назвать невеждами. Тот же Зиновий Отенский
в ответ на предложение перевести богослужебные книги на простой
1 См.: Отенский Зиновий. Истины показания к вопросившим о новом учении.
Казань, 1863.
307
язык, заявил: «Мню же и се лукавого умышление въ христоборц?хъ
или въ грубыхъ смысломъ, еже уподобляти и низводити книжныя
р?чи отъ общихъ народных р?чей. Аще же и есть полагати прилич-
нейши, мню, отъ книжныхъ р?чей и общая народныя р?чи исправ-
ляти, а не книжныя народными обезчещати».
Наиболее передовые церковники, например, группа «справщи-
«справщиков» священных книг, работавших под руководством Максима Гре-
Грека, попытались несколько упростить и облегчить язык старых пере-
переводов церковных книг. Так, в «Толковой Псалтыри» они заменили
(их потом судили за это) ряд старославянских слов: векую на чего
ради, выну — всегда, ны — насъ, велий — великъ и т. д. Из этих
поправок видно, что самые обычные элементы старославянского
языка большинству даже грамотных людей были непонятны.
Соблюдалась в XVI в. и традиция особого произношения цер-
церковного текста в сравнении с повседневной простой речью. В одной
учебной Псалтыри читаем: «Сие бо вельми зазорно и укорно, еже
ять вместо ести глаголати, такоже и есть вместо яти»1. Речь идет о
том, что при обучении чтению надо было заставить учеников усво-
усвоить неизвестное им из живой речи особое произношение ?. Совер-
Совершенно ясно (хотя бы из этого свидетельства, да и из многих других),
что в московской речи XVI в. ? и е произносились совершенно оди-
одинаково, и это совпадение лучше всего показывает, как велико было
уже в XVI в. воздействие южнорусских диалектов на московскую и
тем самым на общерусскую речь. Севернорусские диалекты до сих
пор различают произношение ? и е, т. е. на месте старого ? произ-
произносят либо и, либо е узкое, либо дифтонг, чего нет на месте старого
е. Но, как видим, вопреки общенародному московскому произно-
произношению, при обучении чтению заставляли произносить ? не так, как
е. Тут не сказано, как же его произносили, но у нас есть возмож-
возможность ответить на этот вопрос. Традиция, идущая из Киевской Руси,
бережно сохраненная в севернорусских говорах, дожила до XX в. у
старообрядцев, которые, так же как этот учитель в Псалтыри, при
чтении церковных текстов требовали строгого различия букв ? и е:
¦В произносили дифтонгически, а е — как простое е; например, т?ло,
с?мо произносились с легким дифтонгом, смягчающим предыду-
предыдущий согласный: тіело, сіемо. Едва ли надо сомневаться, что именно
такое произношение ? насаждалось во всех школах в XVI в.
1 См.: Псалтырь. М., 1645.
308
Точно так же церковники строго боролись с «аканьем». При чте-
чтении церковных текстов «аканье» не допускалось, слова произноси-
произносились на манер севернорусских диалектов со строго выдержанным
о во всех безударных положениях. Соответственно с этим строго
выдерживалось е в безударном положении.
По той же традиции, идущей из киевской эпохи, в церковных
текстах читали г не как взрывное, а как спирант: Ьосподь, Ьлава,
блаЬо, ЬлаЬолить, святаЬо, Ьород. В этой черте данная древняя
церковная традиция как раз совпадала с южнорусскими говорами.
Но на севере детей приходилось переучивать, заставлять отвыкать
от своего г и учиться произносить h1. (Эта традиция у старообряд-
старообрядцев тоже дошла почти до нашего времени.)
Только в конце XVII в. мы имеем доказательства полного при-
признания равноправия народного общемосковского произношения с
древним церковным произношением, которого держались высшие
круги. В отличие от целого ряда приказов о жестоких наказаниях
дьяков за малейшие отступления от принятой орфографии, Алексей
Михайлович в 1675 г. издает приказ, в котором разрешает писать,
«как кто произносит». Он указывает, что можно писать и ? вместо е,
и а вместо о, т. е. писать «по природе тех городов, где кто родился»2.
Этот момент мы и отметим как момент максимального сближения
литературного языка с народным или, по крайней мере, признания
его полноправности наряду с литературным языком.
В XVI в. значительные изменения произошли и в грамматиче-
грамматическом строе, и в словарном составе русского языка. Напомню корот-
коротко важнейшие изменения грамматического порядка. Как показыва-
показывают документы, написанные не очень образованными людьми, жи-
живой язык в XVI в. уже не знал форм имперфекта и аориста (вместо
них употреблялся только перфект, как и в современном языке), уже
не было форм двойственного числа, не употреблялся супин.
1 Особенностям традиционного произношения посвящена кн.: Успенский Б. А.
Архаическая система церковнославянского произношения. (Из истории литур-
литургического произношения в России). М., 1968. Прим. ред.
2 «Великий Государь... указаль и бояре приговорили: будеть кто вь челобить?
своемь напишеть въ чьемъ имени или въ прозвищ? не зная правописания вм?сто
о а или вм?сто а о, или вм?сто ъ ь, или вм?сто ь е, или вм?сто и і, или вм?сто о
У и вм?сто у о и иныя въ письмахъ наречения подобныя т?мъ, по природ? т?хъ
городовъ, гд? кто родился и по обыкностямъ своимъ говорить и писать извыкъ,
того въ безчестье не ставить и судовъ въ томъ не давать и не розыскивать» (см.:
Поли. собр. законов Российской империи, т. 1 A649-1675). Спб., 1830, с. 960).
309
Вместо старого глагольного окончания -ши во 2-м лице един-
единственного числа — видиши — в живом языке уже было только -шь:
видишь, знаешь, любишь, а вместо старого -ся — молюся, бою-
ся — появилось -сь: молюсь, боюсь. Почти полностью исчезли бес-
бессоюзные соединения при гипотаксической связи, но под влиянием
разговорного языка значительно увеличилось количество безлич-
безличных конструкций. Утрачены двойные падежи; вместо конструкции
с двойным винительным падежом распространяется конструкция
либо с творительным, либо с дательным падежом: постави мя по-
помь вместо постави мя попа, или нарекли ми есте соб? отцемь
вместо более древнего отець. Исчез, по-видимому, хотя и ограни-
ограниченно употреблявшийся в общем языке, оборот «дательный само-
самостоятельный». Стал исключительно редким и только книжным обо-
оборот с давнопрошедшим временем. Утрачено было строгое различие
в флексии основ на -у и -о.
Много утрат было и в лексике литературного языка. Отмечу хотя
бы несколько слов, которые безвозвратно ушли из литературного
обихода: корзно — 'верхняя теплая одежда'; бретьяница — 'погреб
для меда'; сустуги — 'роскошная одежда, надеваемая в торжествен-
торжественных случаях'; детинець — 'центральная часть феодального замка,
кремля'; забороло — 'вал, стена, башня замка'; ныръ, нырище —
'развалины'; пр? — 'парус'; кубара — 'корабль, лодка'; вежа — 'дом,
палаты, шалаш'; огнищанинъ — 'богатый знатный человек, владе-
владелец дома'; гридь — 'княжеский воин'; крьнути — 'купить'; носадъ —
'корабль'; ц?рь — 'сера' и т. д.
Сильно изменились значения некоторых слов. Забылись старые
значения слов: за?хати — 'разграбить, совершив набег'; проказа в
древнейшем языке значило 'вред, убыток', а позднее употреблялось
только в значении 'болезнь'; лобъ употреблялся в значении 'череп';
слово дебрь ранее значило 'крутой берег, круча'.
В то же время возникают новые слова, о них я уже отчасти го-
говорил. Особенно значительным является пласт, заимствованный
из восточных языков — иранских, тюркских, кавказских. Тюркско-
Тюркского происхождения слова аманатъ — 'заложник, пленник'; алтынъ;
лачуга (более древнее алачуга); камка — 'шелковая цветная ткань
с узором'; тамга — 'клеймо'; басма — 'изображение, рисунок'; ам-
баръ; зендень — 'шелковая ткань'; зарба — 'одежда'; охабень —
'кафтан'; кумганъ — 'металлический кувшин с носиком' и т. д. Под
влиянием реставрации в языке появляется множество сложных
310
слов и восстанавливаются уже забытые старославянские обороты
и конструкции.
Я уже говорил, что в языке литературы Московской Руси не так
велик тот пласт, который можно связать непосредственно со «вто-
«вторым южнославянским влиянием», с одной стороны, и с другой сто-
стороны — со стремлением руководящих общественных групп создать
высокую, авторитетную для всех славянских стран литературу. С
новым стилем можно связывать лишь жития и довольно богатую
переводную литературу Х?-Х?І и начала XVII в. Однако эти не-
немногие памятники заслуживают большого внимания, так как они
оказывали заметное влияние на развитие литературного языка
вплоть до конца XVIII в.
То, что Ломоносов назвал по своей классификации стилей рус-
русского языка «высоким стилем», является непосредственным про-
продолжением языковых и стилистических норм, выработанных в
XVI в. Жития, написанные в этом стиле, посвящены обычно рус-
русским князьям или деятелям церкви. Цель их составления — укре-
укрепить мысль о независимости, самостоятельности русской церкви, о
наличии в ее истории выдающихся деятелей, а поскольку канонизи-
канонизировали чаще князей, чем церковников, то это служило и к возвели-
возвеличиванию монарха, к возвеличиванию Московского государства как
преемника Византии, богатого своими христианскими подвижни-
подвижниками, героями, святыми.
Для того чтобы представить новый стиль более конкретно, рас-
рассмотрим «Житие Стефана Пермского», написанное Епифанием Пре-
Премудрым. Стефан Пермский — один из московских деятелей право-
православия, который поставил своей задачей обратить в христианство
народ коми (пермяков, как их тогда называли) и поэтому провел в
Пермской земле много лет, изучил коми-пермяцкий язык и создал
для этого народа азбуку, а затем перевел на коми-пермяцкий язык
необходимые богослужебные книги и основные библейские тексты.
Для истории коми-пермяцкого языка деятельность Стефана Перм-
Пермского имеет большое значение. Епифаний Премудрый был учени-
учеником Стефана Пермского, свое житие, в отличие от других, он на-
написал с искренним увлечением, большим пафосом, да и с немалым
литературным талантом.
Первое, что поражает читателя «Жития...», — изобилие длинней-
длиннейших слов, образованных из двух-трех корней. Сложные слова, по-
видимому, очень редкие в древнейшем русском языке, стали у нас
311
более или менее обычными в эпоху первых переводов с греческого,
в ХІ-ХІІ вв. Однако тогда они были вызваны необходимостью воз-
возможно точно передать греческие сложные слова, так как старая ви-
византийская литература отличалась огромным количеством сложно-
составных образований. И надо сказать, что переводчики древней-
древнейшей поры, видимо, чувствовавшие, что этот тип словообразования
в чем-то чужд русскому языку, нередко передавали греческие слож-
сложные слова посредством двух-трех русских самостоятельных слов.
В тех случаях, когда они не могли передать эти сложные слова по
стилистическим, ритмическим соображениям русскими словами,
они оставляли в русском переводе кальки с греческого. Но в эпоху
«второго южнославянского влияния» и старославянской реставра-
реставрации сложных слов стало очень много, что связано с пристрастием
к сложным словам в южнославянской письменности, где они сдела-
сделались чем-то вроде показателя приподнятости, великолепия стиля.
Епифаний Премудрый усвоил этот же принцип и, желая придать
«Житию Стефана Пермского» черты высокого стиля, использовал
не только известные, традиционные сложные слова, но и множе-
множество слов сочинил сам. Такие слова, как велегласный, страстотер-
пець, братолюбивый, законодавець, душеполезная бес?да он мог
усвоить из литературы. Но надо сказать, что его современники уже
начали вводить неслыханные, небывалые раньше слова, скажем, ту-
ченосный, высокопрестольный. Епифаний Премудрый по этому
пути пошел дальше всех, и у него мы находим такие слова: добро-
разумиченъ, скоровычение, приснопомнимый, смыслудавець,
стражевожь, многомутное (море), доброглашение и т. д.
Язык Епифания Премудрого в основном старославянский. Здесь
вы найдете и нощь (вместо ночь), и древо, и младо, и т. д. Но, с дру-
другой стороны, здесь будет всегда ж вместо жд, как в древнерусской
письменности. Это показывает, что Епифаний Премудрый в такой
же, если не в большей, мере следует традиции древнейшей русской
письменности XI—XII вв., с которой он был хорошо знаком, чем но-
новым книгам, привезенным из Афона и балканских монастырей. На
это указывает наличие таких форм, как рассужая вместо рассуждая,
заблужаясь вместо заблуждаясь, преже вместо прежде, препрово-
препровожу вместо препровожду. Но он широко употребляет и формы, не
свойственные живому языку и характерные именно для старинно-
старинного книжного языка. Тут прежде всего надо указать на такие архаи-
архаические формы именительного падежа, как любы (вместо любовь),
312
чисто книжное словосочетание отрокъ доброразумиченъ, употре-
употребляются формы со смягчением заднеязычных: в туз?, стис?, мноз?;
широко встречаются наречия старославянского типа (вельми, при-
присно, з?ло, таче), а также формы имперфекта, причем употребляются
все формы совершенно правильно. Имперфект сохраняется вплоть
до XVIII в., но уже с конца XVI в. будут встречаться ошибки, нераз-
неразличение отдельных форм. Однако Епифаний Премудрый пишет еще
в XV в., и у него формы имперфекта употребляются безукоризнен-
безукоризненно: желаше, вхожаше, приставите, прилежаше. В тех редких слу-
случаях, когда нужно употребить множественное число, он опять-таки
образует его верно бываху, почитаху, мопяхуся, грядяху.
Синтаксис «Жития Стефана Пермского» богат сложносочинен-
сложносочиненными и сложноподчиненными предложениями, широко использу-
используются причастные конструкции, начиная с оборота «дательный са-
самостоятельный» .
«Въздрастьшу ему въ д?вьствт? и въ чистот? и ц?ломудрии и многы
книгы почитавшу, ветхаго и новаго зав?та, и оттуду расмотривъ жи-
житие св?та сего маловременное и скоро минующее и мимо ходящее, акы
р?чнаа быстрина, или акы травный цв?тъ, апостолу глаголющу: мимо
идеть слава мира сего, акы травный цв?тъ, и усше трава и цв?тъ ея
отпаде; глаголъ же Господень пребываетъ в в?кы; и другому апостолу
глаголющу: вс?м намъ явитися подобаетъ предъ судищемъ Христо-
вымъ, и еже въ святыхъ евангелиихъ Господу глаголющу: иже кто
оставить отца и матерь, жену и д?ти, братию и сестры, домы и им?ниа
имени моего ради, сторицею прииметъ, и животъ в?чныи насл?дить...
и прочая ина многа таковаа и подобна симъ, яже въ святомъ писании
лежащая, о семъ глаголющая»1.
Это одно огромное предложение, включающее по крайней мере
десять причастных оборотов. В нем отсутствуют предложения с лич-
личными глаголами, которые мы по этому признаку могли бы считать
основными, управляющими синтаксическими центрами большого
целого. Такие предложения есть только в цитате «мимо идеть слава
мира сего... и усше трава и цв?тъ ея отпаде», а в авторском тексте
синтаксического центра нет. Все предложение состоит из оборотов
«дательный самостоятельный» и оборотов с причастиями, которые
1 Цит. по кн.: Житие святого Стефана епископа Пермского, написанное Епифа-
нием Премудрым. Спб., 1897.
313
мы сейчас называем обособленными причастными оборотами. Это
объясняется тем, что основой всего периода является цитата, а все
остальное — вводящее описание к ней, и эта цитата рассматрива-
рассматривается не как нечто дополнительное, а именно как синтаксический
центр всего периода.
Кроме таких сложных предложений с подчинением первой и
второй степени синтаксис Епифания Премудрого характеризуется
еще широким использованием описательных конструкций, состо-
состоящих из причастий с глаголом, который нельзя назвать вспомога-
вспомогательным, а скорее надо назвать связкой. Например, «И бяше ум?я
глаголати треми языки». Здесь сказуемое выражено тремя словами:
бяше — имперфект, ум?я — причастие, глаголати — инфинитив.
Если бяше можно рассматривать как вспомогательный глагол (это
тоже не бесспорно), то, во всяком случае, ум?я и глаголати явля-
являются полнозначными, вполне самостоятельными в семантическом
отношении частями сказуемого.
Наконец, характеризуя синтаксис сочинения Епифания Прему-
Премудрого, надо отметить изобилие союзов для выражения подчини-
подчинительных отношений.
Лексика «Жития Стефана Пермского» также в основном старо-
старославянская. Здесь много таких элементов, какие были совсем не-
неизвестны в общем языке, а также не были особенно широко упо-
употребительны в нашей старой письменности. Ряд слов, несомненно,
надо отнести уже к влиянию южнославянской письменности. Ска-
Скажем, сочетание грезнъ доброд?тели — сложная фигура. Грезнъ —
'кисть, гроздь винограда'; это конкретное понятие в сочетании с
доброд?тельзначит'щедрыйдарвсякихдобродетелей'.Словогрезнъ
встречалось в ХІ-ХІ? вв. в церковно-книжных текстах, а сочетание
грезнъ доброд?тели было для русской письменности новым. Ма-
Малоизвестное слово единъ калогеръ рядом поясняется словом единъ
чьрнець, прозвитера суща — саном священника (последнее слово
в указанном значении было сравнительно ново). К старой книжной
традиции относится: «Бяху бо в Перми челов?цы... б?сомъ моляху-
ся, волшвениемъ одержими суще, в?рующе в б?сование и в чарова-
чарование и в кудесы» — слова волшвение, кудесьникъ встречаются еще в
«Повести временных лет». Другой пример: «добро же бы было намъ,
аще бы рака мощии твоихъ была у насъ» (рака — 'гробница').
Но все же, стремясь писать высоким книжным языком, Епифа-
ний Премудрый иногда (вероятно, скорее по недосмотру) допускает
314
и слова русские, например, перетолмачили — перевели, встреча-
встречаются даже обороты и выражения из обычного разговорного язы-
языка. Говоря о начале распространения христианства среди пермяков,
он пишет, что Стефан Пермский яко биричь на торгу клича, т. е.
ходил по селам пермяков и кричал, как биричь — 'чиновник, объ-
объявляющий какой-нибудь новый закон или распоряжение князя'.
Или в другом месте, вспоминая о том, как тяжко жилось Стефану
Пермскому в Москве, Епифаний Премудрый добавляет: «не тако
бо тебе москвичи почтутъ, якоже мы, ни тако ублажать» — 'не так
тебя будут почитать москвичи, как тебя здесь почитают'. Такого же
характера «Знаем бо мы т?хъ, имже и прозвища ти кидаху, отнюду
же н?ции яко и Храпомъ тя зваху» — 'распространяли по адресу
Стефана обидные прозвища'. В конце, когда Епифаний Премудрый
объясняет, как возник замысел жития, он о себе говорит: «А самъ
л?нивъ живу». В другом месте он пишет о Стефане Пермском: «Да
что тя приглашу, пастуха ли нареку» или «быхомъ яко овца не иму-
имуще пастуха», употребляя слово пастухъ вместо пастырь.
Нередко у Епифания Премудрого образы простого обихода в
известной мере связаны с фольклорной, песенной традицией, они
возникают вследствие ассоциаций его детства, юношества:
«Яко плугомъ, пропов?дию взоралъ еси, яко с?менемъ учениемъ
словесъ книжныхъ нас?ялъ еси въ браздахъ сердечныхъ, отнюду же
възрастають класы доброд?тели, ихъже, яко серпомъ в?ры, сынове
пермьстии жнутъ радостныя рукояти, вяжуще снопы душеполезныя,
и яко сушиломъ воздержанна сушаще, и яко ц?пы терп?ниа млатяще
и яко въ житницахъ душевныхъ соблюдающе пшеницу».
Переводная литература той поры отличается даже для читате-
читателя-специалиста чрезвычайной сложностью и неясностью языка,
особенно переводы из богословских и научных сочинений. Знаме-
Знаменитый дипломатический деятель, дьяк московского князя Дмитрий
Герасимов был одним из крупнейших переводчиков XV в. Он пер-
первым перевел на литературный язык Московской Руси латинскую
грамматику Доната, употреблявшуюся на протяжении почти пяти
столетий во всех странах Западной Европы. Но нельзя сказать, что
это был перевод на русский язык. Язык перевода — в основном язык
старославянский, русских элементов там не больше, чем в «Житии
Стефана Пермского». Читать эту книгу так трудно, что надо удив-
315
ляться, как все-таки могли многие русские люди по этому учебнику
изучать латинскую грамматику.
Не менее трудно изложены переводы богословских сочинений
ряда крупных византийских писателей. Наиболее ясным, легким и
доступным языком (но все же очень далеким от живого русского
языка) переводили житийную литературу. Возьмем перевод из «Ве-
«Великих Четий-Миней» митрополита Макария (отрывок из «Жития
святого отца Варлаама Пустынника»):
«Над Эфиопьскою страною, глаголемою Индийскою, есть страна
Синаритид?йская, в ней же пустыни велика. И ту живяху отци свя-
тыи пустынници, в них же б? мнихъ етеръ премудръ, божественнымъ
житиемъ и словомъ украшенъ и священничествомъ свершенъ, име-
немъ Варламъ. В?чная възлюбивъ паче временныхъ, паче же рещи
аггельскымъ житиемъ живыи, бд?ниемъ и молитвами, смирениемъ
и постомъ т?ло свое удручивъ, от вс?хъ удалився мнихъ. По той же
Сиридийст?и пустыни хожение створивъ и въ препустую далнюю пу-
пустыню шедъ. Бысть ему откровение о сыну царев? Иосаф?: и, сволкъ
ризы чернеческыя, облечеся в мирьскыя ризы, в лодью вс?дъ, прииде
въ царство Индийское»1.
Сложное предложение В?чная възлюбивъ... представляет со-
собой цепь причастных оборотов, в нем нет ни одного предложения с
личным глаголом, которое мы могли бы рассматривать как синтак-
синтаксическое главное. Это предложение состоит из четырех причастных
оборотов; второе, более короткое — По той же Сиридийст?и пу-
пустыни... — из двух причастных оборотов; наконец, в третьем пред-
предложении находим личный глагол: Бысть ему откровение.... В этом
небольшом переводном житии XVI в. нельзя указать ничего, кроме
формы сволкъ и слова лодья, что бы свидетельствовало о влиянии
живого русского разговорного языка. И по лексике, и по граммати-
грамматическому строю это целиком старославянский язык. Единственное, в
чем, может быть, проявилось стремление сделать житие более до-
доступным для читателя, чем другие старославянские тексты, — это
отсутствие наиболее сложных, наиболее забытых архаических эле-
элементов старославянской лексики и синтаксиса.
1 Цит. по кн.: Великие Минеи Четьи, ноябрь, тетрадь 1, день 16-й. — В кн.: Па-
Памятники славяно-русской письменности. М., 1910, стлб. 2647-2648.
316
Литературный язык второй половины XVI в.
Литературный язык Москвы середины и второй половины XVI в.
формируется на основе сложного сочетания старого и нового книж-
книжных стилей с включением некоторых разговорных элементов. Нель-
Нельзя сказать, что наступает перелом в сторону демократизации ли-
литературного языка, — это было бы преувеличением, хотя каждому
исследователю, естественно, хотелось бы подчеркнуть увеличиваю-
увеличивающееся с каждым десятилетием пополнение средств литературного
языка из разговорной речи.
Более точное представление об изменениях литературного язы-
языка во второй половине XVI в. можно получить, если выделить в ли-
литературе того времени жанры, не совпадающие по языку. Именно
со второй половины XVI в. начинается противопоставление лите-
литературных жанров по языку. Если раньше мы отмечали только рас-
расхождение между языком церковной письменности и деловой, юри-
юридических документов, то теперь возникает ряд новых литературных
жанров, отнюдь не предназначенных для широких народных масс и
тем не менее все смелее использующих элементы разговорного язы-
языка и отступающих от сковывающих традиций языка церковного.
Прежде всего в этом направлении развивается так называемая
воинская повесть, т. е. оригинальные литературные сочинения, по-
посвященные воинским подвигам русского народа. Один из ярких
образцов этого жанра — «История о Казанском царстве», прослав-
прославляющая казанские походы и победы Ивана Грозного. Даже из тех
коротких отрывков, которые я приведу, вы увидите, что автор этого
историко-беллетристического сочинения вполне сознательно стре-
стремился писать на том же языке, на каком написаны «Великие Четьи-
Минеи» и «Житие Стефана Пермского». Но тем не менее этот чело-
человек, связанный своей профессией, всей жизнью не с церковными, а
со служилыми, дворянскими кругами, не в силах выдержать до кон-
конца высокий стиль, и отсюда за старославянским обличьем все яснее
и сильнее звучит русская речь:
«Воеводы же съ пешцы ко граду приступлыпе и единемъ часомъ мало
трудни деветеры врата града изломиша, и во градъ внидоша; и вдруъ
съ теми царевичи поспешиста въ проломы, съ полки своими варвар-
варварскими., внидоша во градъ полыми м?сты... безбранно, и обои тя отъ
возгор?ния градъ отнята... Казанцы бо еще во страси мятущимся, и
не ведающимъ себе, и ума не собравшимъ; протчие же воеводы стоя-
317
щи, и времени ожидающи, и видевъше огнь угасше, по аеру в?тромъ
разносимъ»1.
Вот вам и разрушение оборота «дательный самостоятельный»;
другой автор написал бы казанцемъ, а здесь употреблен именитель-
именительный падеж, сказуемое же выражено дательным падежом причастия.
По формам, по фонетике, по морфологии это старославянский
язык. Тут почти нет русских элементов: неполногласные формы, щ
вместо ч, аки (а не яко), формы аориста, много причастий, оборот
«дательный самостоятельный». Однако наряду с этим встречаются
отдельные слова и формы нетрадиционные. Например, союз яко: «И
приидоша во градъ на конехъ своихъ, яко грозныя тучи съ великимъ
громомъ»; полые места, проломы — лексика, связанная с такими ре-
реальными подробностями, какие не могли быть переданы традицион-
традиционными формами. Обратимся еще раз к тексту: «Съ н?кихъ же казан-
цовъ сниде смертный страхъ и охрабришася, сташа во вратехъ града
и у полыхъ м?стъ, сняшася съ русью, и съ татары смешася с?чемъ ве-
великимъ». Включение таких, я бы сказал, не подлинных, а вновь соз-
созданных славянизмов, как с?чемъ великимъ (нужно было бы боем
великим, а здесь создано неслыханное раньше слово сечь мужского
рода) — это попытка соединить русскую речь со славянской.
Язык «Истории о Казанском царстве» может быть отнесен к
книжному стилю. Но в ряде сочинений, написанных позже, слияние
русской речи со старославянскими формами увеличивается. Про-
Процесс постепенного отхода от идеи создания высокого общеславян-
общеславянского литературного языка мы можем проследить на примере двух
памятников XVI в. — переписки Ивана Грозного и «Домостроя».
Так же, как и автор «Истории о Казанском царстве», царь Иван
Грозный стремился писать на самом великолепном, торжественном
книжном языке. Так же, как и тот, он знал много фразеологических
сочетаний, слов и форм старославянского языка, может быть, его на-
начитанность в древних харатейных, т. е. пергаментных, книгах была
даже несколько большей, чем у автора «Истории...». Но, стремясь
писать на старославянском языке, он время от времени невольно
калькирует русскую речь. Иногда в порыве сильных чувств, чаще
всего негодования и гнева, он сбивается со старославянского языка
на самое обычное московское просторечие XVI в.
' Цит. по кн.: Поли. собр. русских летописей, т. 19. Спб., 1903.
318
Вот он безукоризненно сочинил, например, такую фразу: «По-
«Почто, о княже, аще мнишися благочестие им?ти, единородную свою
душу отверглъ еси?1» Тут и перфект со связкой, и звательный падеж,
и старославянский союз аще. Слово единородный в обычном упо-
употреблении (единородный сын) значит 'единственный рожденный
в моем роде'. Иван Грозный хочет сказать другое: 'самое дорогое,
самое важное, самое ценное, что в тебе есть', и он употребляет это
слово так, как оно использовано в псалмах.
Или: «Что даси изм?ну на ней въ день страшнаго суда? Аще и
весь миръ приобрящеши, последи смерть всяко восхититъ тя». Упо-
Употребить слово замена он не решился и пишет так, как в тексте Еван-
Евангелия: измену на ней.
Дальше: «Ты же, т?ла ради, душу погубилъ еси, и славы ради
мимотекущия нел?потную славу приобр?лъ еси, и не на челов?ка
возъярився, но на бога воссталъ еси» — это почти цитата. «И еже
воеводъ своихъ различными смертьми расторгали есмя, — а божи-
ею помощию имеемъ у себя воеводъ множество и опричь васъ, из-
менниковъ. А жаловати есмя своихъ холопеи вольны, а и казнити
вольны же есмя». По мере того как раздражение, гнев царя растет,
язык его постепенно теряет свои пышные ризы. Глагол расторга-
расторгали — 'рвали на куски, четвертовали' в старославянской письменно-
письменности не употреблялся, автор его сочинил. Сюда же вторглись неста-
нестарославянские слова опричь и холопеи (если бы он писал по-старо-
по-старославянски, то здесь было бы рабов).
Московское просторечие встречается в языке посланий Грозно-
Грозного нечасто:
«...А иже обрящется въ супротивныхъ, еже выше р?хомъ, то по сво-
своей вин? и казнь приемлютъ. А в ын?хъ земляхъ самъ узришь, елико
сод?вается злымъ злая: тамъ не по зд?шнему! (...) А мукъ и гонения
и смертей многообразныхъ ни на кого не умышливали есмя; а еже о
изм?нахъ и чарод?истве воспомянулъ еси, — ино, такихъ собакъ
везд? казнятъ».
А дальше, когда царь издевается над князем Иваном Шуйским,
который из украденного в царской казне серебра заказал себе се-
серебряную посуду и велел на ней вычеканить имена своих предков,
1 Цит. по кн.: Переписка Князя А. М. Курбского с царем Иоанном Грозным. Пг.,
1914.
319
чтобы никто не сказал, что это чужое, он уже совсем по-русски пи-
пишет: «...А вс?мъ людемъ в?домо: при матери нашей и у князя Ивана
Шуйского шуба была мухояръ зеленъ на куницахъ, да и т? ветхи; и
коли бы то ихъ была старина, и чемъ было суды ковати, ино лутчи
бы шуба переменити».
Конструкция шуба переменити (именительный падеж при ин-
инфинитиве в функции прямого дополнения) даже в деловом языке
считалась просторечной (дьяки никогда не допускали такого соче-
сочетания), а Иван Грозный употребляет ее в торжественном стиле. Од-
Однако следует сказать, что на 90% его сочинения выдержаны в тради-
традициях старого, славянского стиля1.
В «Домострое» соотношение традиционных и просторечных
элементов другое. «Домострой» состоит из двух частей, очень рез-
резко различающихся по языку. Первая часть, где излагаются обязан-
обязанности русского человека по отношению к церкви и царю, а также
обязанности детей по отношению к родителям и основы воспита-
воспитания детей, написана на церковнославянском языке. Выдержана она
почти в такой же манере, как сочинения Епифания Премудрого и
писателей его времени: это настоящий проповеднический язык:
«Аще бо отдаси дщерь без порока, то яко велико д?ло съвершивъ и
поср?дь збора похвалишмся; и при конци не постонеши на ню. Лю-
бяи же сына своего учащай ему ранъ, да последи о немъ возвеселиши-
ся. Казни сына своего измлада, и порадуешися о немъ в мужьств?; и
посред? злыхъ восхвалишися, и зависть приимутъ враги твоя. Воспи-
Воспитай д?ти с прещениемъ и обрящеши от нихъ покои и благословение»2.
Но вторая часть, в которой даются советы, наставления о веде-
ведении двора, поместья, кухни, мастерских, об обращении с челядью,
написана целиком на общем московском разговорном языке. Там
вы не найдете ничего церковнославянского:
1 Сочинения Ивана Грозного не раз подвергались лингвистическому исследо-
исследованию; см.: Помигалова М. И. Лексика посланий Ивана Грозного (синонимика
имен существительных). Автореферат канд. дисс. Л., 1954; Рогова В. Н. Словоо-
Словообразовательная система русского языка в XVI в. (по материалам публицистиче-
публицистических произведений). Красноярск, 1972; Савицкая С. А. Особенности языка посла-
посланий Ивана Грозного. — «Труды Одесского ун-та», 1953, т. 3 (сборник филологии,
фак-та). Прим. ред.
2 Цит. по кн.: Домострой по списку Общества истории и древностей россий-
российских. М., 1882.
320
«А коли хл?бы печи, тогда и платье мыти: ино с одного стряпня, а дро-
вомъ не убыточно, и дозирати, какъ рубахи красные моютъ, и лучшее
платье, и колке мыла поидетъ, и золы, и на колке рубашекъ; и хороше
бы вымыто и выпарено, и начисто вымыто, и изсушено и искатано».
Здесь вместо егда употреблены русские союзы коли, ино.
«Домовиту человеку, мужу и жен?, и у кого пом?стья, и пашни, селъ и
вотчины н?тъ, ино купити годовой запасъ, хл?бъ и всякое жито, зим?
на возехъ, а полтевое мясо, такоже, и рыбу всякую, и длинную осетри-
осетрину на пров?съ, и бочесную в годъ, и семжину, икру сиговую и черную,
и медь пр?сной и которая рыба в л?то ставити и капуста, и т? суды
зим? в ледъ засекати, и питие запасное, глубоко, и покрыв лубомъ за-
сыпати; или надобе лет?, тогды св?жо и готово».
Словом, сколько бы вы ни читали статей из второй части, вы
встретите только русскую обиходную лексику. Синтаксис чрезвы-
чрезвычайно элементарный: обычно простое распространенное предло-
предложение со многими подлежащими, иногда со многими сказуемыми и
дополнениями — то, что как раз свойственно и разговорной речи1.
Деловая письменность Московского государства
XV-XVII вв. как источник для характеристики
московского говора
Во многих работах, посвященных истории русского литературно-
литературного языка, основным корнем, из которого развился национальный
язык, а затем и обновленный литературный язык, считают язык де-
деловой, язык грамот. Надо относиться к этому традиционному суж-
суждению не с полным доверием, так как язык грамот ни в коем случае
нельзя представлять себе неизменным и однородным. В языке гра-
грамот существуют устойчивые элементы, которые историки и юристы
называют формуляром: начальная формула и конечная формула.
Скажем, почти все купчие, дарственные грамоты начинаются фор-
формулой се язъ — 'вот я и кончаются формулой, в которой указыва-
указывается, кто был свидетелями и кто скрепляет грамоту своей подписью.
1 Язык «Домостроя» исследован в монографии М. А. Соколовой «Очерки по
языку деловых памятников XVI в.» (Л., 1957). Прим. ред.
321
Существует также еще одна формула: бог, святая богородица и т. п.
будут защищать и помогать владельцу грамоты против всех, кто бу-
будет оспаривать ее значение1.
Но эти формулы не определяют язык грамоты в целом, это все-
таки рамка. Не так уж много грамот, где формулы по объему пред-
представляют нечто значительное. Обычно грамоты длинные с перечнем
всяких подробностей, и поэтому формулы здесь занимают ничтож-
ничтожное место, 5-10%. А все остальное? Надо сказать, что центральные
части юридических документов, где излагаются конкретные усло-
условия, фактический материал, довольно наглядно отражают большие
изменения, происходящие в общем языке.
Когда мы завершали характеристику языка киевского периода, я
уже говорил о существенных различиях, какими характеризуются
грамоты Новгорода и Пскова, Полоцка и Смоленска, Галичины и
Волыни. В эпоху феодальной раздробленности именно язык грамот
отчетливо отражает формирование областных, местных языков и
отсутствие единого, общего для всей Руси, для всего русского на-
народа литературного языка.
Московские грамоты ХІ?-Х? вв. давно привлекали к себе вни-
внимание. По немудрому рассуждению некоторых историков, в них
надо было искать элементы, на основе которых сформировался рус-
русский национальный язык. Но при внимательном изучении мы ис-
испытываем некоторое разочарование, ибо и эти ранние московские
грамоты имеют обычный формуляр, а в своем особом содержании
они являются перечнем либо топонимических терминов, либо на-
названий одежды, утвари, так как эти старшие грамоты московских
князей представляют собой завещания, где каждому из членов се-
семьи,, начиная со старшего сына и кончая женой (которая обычно на
последнем месте), передается какая-то часть имущества, точно на-
называемого и исчисляемого. Эти документы не дают материала для
анализа синтаксиса, морфологии, поскольку грамотные дьяки не
стремились ни в какой мере отражать живую речь. Так, в фонетике
грамот живая московская речь почти не чувствуется. Только в то-
1 О формуляре грамот см.: Дерягин В. Я. К вопросу об индивидуальном и тра-
традиционном в деловой письменности (на материале важских порядных XVII в.)· —
В кн.: Русский язык. Источники для его изучения. М, 1971; Волков С. С. Лексика
русских челобитных XVII в. (Формуляр, традиционные, этикетные и стилевые
средства). Л., 1974. Прим. ред.
322
понимике невольно проскальзывает «аканье», «еканье», т.е. черты,
свойственные московской речи и поныне1.
Таким образом, грамоты не могут служить исходным материа-
материалом для характеристики московского говора, с одной стороны, по
своему составу, содержанию, а с другой стороны, потому, что де-
деловой язык московских грамот отражает живую речь чрезвычайно
скудно, односторонне. И позже язык документов московских при-
приказов, следовательно, язык царских дьяков, не может считаться на-
надежным источником для изучения общего разговорного языка.
Только некоторые документы, являющиеся,, собственно, ис-
исключением из правила, дают довольно ясную картину тогдашнего
просторечия. К этой категории надо отнести прежде всего дела о
преступлениях против государя, так называемые «пытошные речи».
Записанные московскими дьяками, они только потому отражают
непосредственное московское просторечие, что от дьяков требова-
требовалась полная точность записи показаний преступника, подвергавше-
подвергавшегося пытке.
Преступления против государя считались настолько опасны-
опасными, что здесь не допускалось изложения хода дела своими словами;
показания обвиняемого и свидетелей должны быть представлены
царю в исчерпывающе полном виде. И вот это обстоятельство для
нас, лингвистов, оказалось чрезвычайно важным, ибо в этих ужас-
ужасных делах, которые почти всегда кончались, если не казнью, то смер-
смертью обвиняемого после пыток, сохранилось довольно много точных
протокольных записей разговорной речи и простых людей, к кото-
которым в большинстве принадлежали обвиняемые, и людей из высшего
сословия, к которым принадлежали обвинители и свидетели2.
Вторым исключением, тоже весьма существенным, являются
грамоты, написанные представителями населения в качестве заяв-
заявлений, так называемые «явки». Писались они часто крестцовыми
Дьяками, ? е дьяками, стоявшими на перекрестках улиц и добывав-
' О языке московских грамот см.: Горшкова О. В. Язык московских грамот
ХІ?-Х? вв. (лексика и фразеология). Автореферат канд. дисс. М., 1951; ее же.
Фразеология московских грамот ХІ?-Х? вв. как характерная особенность дело-
делового стиля русского языка. — В кн.: Сборник статей по языкознанию. Проф. МГУ
акад. В. В. Виноградову. М., 1958. Прим. ред.
2 Еще раз к характеристике этого источника Б. А. Ларин возвращается в ста-
статье «Разговорный язык Московской Руси» (в кн.: Начальный этап формирования
Русского национального языка. Л., 1961). Прим. ред.
323
шими свой скудный хлеб грошами, получаемыми за то, что они на-
настрочат кому-нибудь ту или другую «явку» (такой крестцовый дьяк
изображен в опере М. Мусоргского «Хованщина»). Эти писцы ино-
иногда допускали элементы просторечия.
Наконец, в частных письмах, которых довольно много сохрани-
сохранилось от XVII в., живая московская речь отражается гораздо лучше,
чем во многих десятках тысяч приказных дел.
У нас нет оснований считать, что московское просторечие мог-
могло подвергнуться сильным и существенным изменениям в течение
столетия — с середины XVI до середины XVII в. или с конца XVI до
конца XVII в. Поэтому материалы XVII в., широко отражающие мо-
московское просторечие, вполне могут быть использованы для того,
чтобы представить московскую речь XVI в. Вот я и воспользуюсь
двумя небольшими работами, написанными по этому вопросу: ис-
исследованием о документах, связанных с восстанием Степана Разина,
А. Г. Кириченко и работой о московском говоре конца Х?И-начала
XVIII в. (на основе исследования писем) К. В. Горшковой1. У обоих
исследователей почти полностью совпадают выводы, хотя матери-
материал взят совершенно разный: в одном случае правительственные и
провинциальные грамоты, связанные с восстанием Степана Разина
при царе Алексее Михайловиче; в другом случае — письма и бумаги
Петра Великого (конца Х?ІІ-начала XVIII в.).
Я остановлюсь на фонетических данных, которые очень пока-
показательны. В обоих работах отмечается достаточно широкое отра-
отражение московского «аканья»: савете, ани, вывадить, апальная. Об
«аканье» свидетельствует также ряд написаний с о вместо а: тотар,
пристовали и др.), что обычно свойственно «акающим» говорам.
Отмечается замена и через е, и наоборот: ездели, ранели, вотченик.
Это опять-таки показывает, что пишущий постоянно произносит и
на месте е, и поэтому он всегда старается писать е вместо и, чтобы
не было ошибки. Отмечается и «яканье»: яго, видям и др.
Графические признаки свидетельствуют о произнесении г взрыв-
взрывного, о мягком суффиксе -сн-. Губно-зубное в, которое переходит в
1 См.: Кириченко А. Г. Фонетические черты языка документов, связанных с вос-
восстанием С. Разина. — «Наук. зап. Киівського пед. ін-ту», 1948, т. 7, № 2; его же.
Синтаксические особенности документов, связанных с восстанием С. Т. Разина. —
«Наук. зап. Ворошиловградского пед. ін-ту», 1940-1941, т. 2-3; Горшкова К. В. Из
истории московского говора в конце XVII — начале XVIII в. Язык «Писем и бумаг
Петра Великого». Автореферат канд. дисс. — «Вестник МГУ», 1947, № 10.
324
? на конце слова, так и передается: двороф. Отмечен переход кт в
хт (хто вместо кто), кп в хп (х попу вместо к попу), кк в хк (х кому
вместо к кому).
Исследователи попытались разобраться в том, что в фонети-
фонетических чертах можно считать южным и что северным. Все, что я
перечислил, надо признать южными чертами (кроме взрывного г);
северных черт очень мало. В области морфологии северными счи-
считают формы дворяня, тотаровя, крестьяня. Северными же явля-
являются формы местоимения: меня, тебя, себя, а также окончание 3-го
лица глагола с ? твердым: идетъ, сидитъ, видитъ. Южной можно
признать такую черту, как винительный падеж прилагательных
женского рода на -аю: страшнаю, добраю, этаю. Совпадение ? и е
является также чертой южной, тогда как для северных говоров ха-
характерно различение их. Здесь же в некоторых грамотах ? и е стро-
строго различаются, в других нет. Наконец, выделены такие общие для
севера и юга явления, как переход е в о: зажог, Семион, острожок,
людишок, меньшого.
Посадская письменность XVII в. — первая фиксация
русского национального языка
Конец Х?І-начало XVII в. — время, когда закладываются основы
русского национального языка. Для предыдущего периода мы от-
отмечаем резкую противоположность языка письменности и языка
разговорного. Язык письменности в подавляющем большинстве
случаев был очень далек от народного общего языка. Язык народ-
народности имел уже многовековую историю, но эта история нам весьма
мало известна, так как разговорный язык только случайно и только
в немногих памятниках отразился более или менее непосредствен-
непосредственно. Резкое изменение общеязыковой ситуации с XVII в. заключает-
заключается в том, что разговорный язык получает доступ в письменность.
Возникает целый ряд новых литературных жанров, очень мало свя-
связанных со старым церковно-книжным языком и в основном отра-
отражающих язык разговорный.
Для того чтобы мог сложиться этот общий разговорный язык,
необходимо было покончить с феодальным строем. XVII век и ха-
характеризуется началом распада феодального строя. Наиболее от-
отчетливо становление новой социально-экономической формации
325
проявляется в истории русских городов. Города киевской эпохи и
периода расцвета феодализма — Х?-Х?І вв. — строились вокруг
феодальных замков и были сильно укреплены. Возле городов в сло-
слободах селились служилые люди, находившиеся в полной зависимо-
зависимости от феодалов. В самом конце XVI в. и особенно во второй поло-
половине XVII в. большие, а вслед за ними и меньшие города перестают
быть собственностью феодалов. Но чтобы этот процесс совершил-
совершился, необходимо было образовать монархию и изъять у мелких фео-
феодалов в собственность царя земли, занятые городами. На этом эта-
этапе все население городов подчиняется законодательным порядкам,
установленным царем. Одни получают место в городе за службу —
это «белые места», беломестное население; другие получают место
за плату, за оброк — это «черное», тяглое население. В городе новой
формации замок удельного князя теряет свое значение; центр го-
городской жизни теперь — посад. Посады разрастаются, в них живет
основная масса мелких ремесленников, которые сами и производят,
и сбывают свою продукцию. Лишь к концу XVII и в XVIII в. начи-
начинается процесс дифференциации купечества, или торгового класса,
от ремесленников.
В тот период, о котором мы сейчас говорим, торговцы и ремес-
ремесленники еще не противостоят друг другу, составляют единое по-
посадское население, именуются одним социальным термином «по-
«посадские люди». Посадские люди — это прообраз зарождающейся
буржуазии. На протяжении одного столетия — со второй полови-
половины XVI и до второй половины XVII в. — они приобретают такую
значительную экономическую и политическую силу, что им удается
получить целый ряд привилегий. Население больших городов ока-
оказывается уже лично свободным. Это не дворовые ремесленники фе-
феодалов, как прежде, не холопы и не служки того или другого двора,
а свободные мастера и торговцы. И земля, и дома, и предприятия,
которые они организуют, теперь уже считаются не имением царя, а
их собственным достоянием.
Понятно, что такое глубокое изменение социальной природы
городского населения, его экономический и политический рост не
могли не привести к некоторому подъему культуры в этой среде.
Посадские люди для XVII в. являются самым прогрессивным обще-
общественным элементом Московской Руси. Они создают свою письмен-
письменность свою литературу, в которой отражается живой общеразго-
общеразговорный язык. В силу того что литературный язык новой формации
326
гораздо более свободен, чем письменность предыдущего времени,
от церковно-книжных, старославянских традиций и в силу того, что
он совершенно сознательно сближается или даже иногда совпадает
с общим разговорным языком, мы можем говорить о том, что по-
посадская письменность XVII в. и была первой фиксацией русского
национального языка.
Источниками для изучения национального языка на его самом
раннем, начальном этапе формирования являются следующие па-
памятники: «Русская торговая книга», целый ряд ремесленных, ма-
мастерских книг, первые записи былин, песен, пословиц и сказок, т. е.
народная поэзия, и наконец, для периода конца Х?И-начала XVIII в.
сатирические повести и памфлеты, а во второй половине XVIII в.
старообрядческая литература. Почти все эти источники, за исклю-
исключением старообрядческой литературы, подверглись более или менее
обстоятельному изучению только в советское время. В дореволюци-
дореволюционной русской науке язык этих памятников не анализировался ни в
каких исследованиях по истории русского языка.
«Русская торговая книга» была открыта и впервые издана в 50-х
годах прошлого века1. Однако дата возникновения этого сочинения
уточнена историками лишь в советское время, а первое лингвисти-
лингвистическое исследование о языке Торговой книги появилось в 1948 г.
И. Н. Шмелева произвела тщательные поиски в рукописных собра-
собраниях и прибавила к известным четырем спискам еще восемь. Она
восстановила всю литературную историю этого памятника2.
Самыми ранними источниками Торговой книги были замечания
купцов, совершавших многочисленные поездки в зарубежные стра-
страны, о товарах, какие можно найти на заграничных рынках, о ценах
на них, о качестве этих товаров. Другим источником Торговой кни-
книги были первые систематические изложения основ счетной мудро-
мудрости, т. е. начал арифметики, столь необходимой для торговли.
1 Торговая книга издавалась трижды; см.: Временник Московского об-ва исто-
истории и древностей российских, кн. 8. М., 1850; Записки Отделения русской и славян-
славянской археологии Имп. археологического общества, т. 1. Спб., 1851 (изд. И. П. Саха-
Сахарова); Сборник Муханова. Спб., 1866 (изд. Л. А. Муханова).
2 Результаты исследования частично опубликованы также в ее работах: Тор-
Торговая терминология XVI в. (по материалам Торговой книги). — «Уч. зап. ЛГУ»,
1948, № 267, вып. 52; Обогащение словарного состава русского языка в XVI в. за
счет профессиональных слов. — В кн.: Начальный этап формирования русского
национального языка. Л., 1961. Прим. ред.
327
Около 1575 г. (не раньше 1572 и не позже 1575 г.) составлена пер-
первая редакция Торговой книги. Торговая книга распадается на три
части: 1) условия торговли с Ругодивом, т.е. с Нарвой; 2) условия
торговли с Холмогорами (место северного торга с англичанами и
голландцами в устье Северной Двины, где позже был построен го-
город Архангельск); 3) условия торговли с иностранцами в Москве.
В конце книги излагались основы счетной мудрости. Тщательный
анализ книги показал, что основная, древнейшая часть Торговой
книги возникла в Москве, в посаде; ее язык лишен какой бы то ни
было диалектной окраски. Что касается добавлений, вошедших во
вторую редакцию Торговой книги, то они главным образом сделаны
в Вологде и Холмогорах, т. е. на пути севернорусской торговли.
На основе исследования лексического состава Торговой кни-
книги можно сделать вывод, что этот памятник отражает переход от
старой системы мер и весов к новой. Характерной особенностью
старой системы была неопределенность и переменчивость единиц
измерения. Скажем, многие товары измерялись на горсти, тка-
ткани — на локти, а иной товар измерялся на «пузы» (большие корзи-
корзины), на бочки; величина этих мерных единиц была всегда разной.
Таков традиционный набор ранних феодальных мер. И вот Торго-
Торговая книга вводит стандартизованные, точно установленные меры.
Вместо локтя — аршин, вместо пуза — берковец, вместо большой
гривенки или малых гривенок — фунт и т. д. Это принятие торгово-
ремесленной средой новой системы мер и новой денежной систе-
системы стало важным культурным и историческим событием. Торговая
книга и должна была пропагандировать единую новую систему мер
и весов.
Торговая книга содержит множество названий товаров и слож-
сложных способов их сортировки, но в то же время относительно не-
небольшой запас слов, определяющих процессы производства товаров
и процессы торговли. Эти три группы слов — названия мер и де-
денежных единиц, названия товаров и их сортов, названия процессов
производства и торговли — и составляют запас профессиональной
лексики, терминологии, которую ввела в русский язык посадская
среда. Весьма показательно, что свыше 400 терминов Торговой кни-
книги не были зарегистрированы в словаре акад. И. И. Срезневского,
иначе говоря, не было известно памятникам русской письменности
до XVI в. Меньшая часть терминов Торговой книги представляют
собой специализацию значений слов общего языка, а большинство
328
терминов совсем неизвестны общему языку. Один пример стоит
запомнить. Слово дюжина сейчас стало достоянием общего языка.
Впервые оно засвидетельствовано у нас в XVII в. в списках Торго-
Торговой книги. Но так как Торговая книга составлена в конце XVI в., то,
несомненно, появление этого термина надо относить к 70-м годам
XVI в.
Второй важный источник, как я уже сказал, ремесленные, ма-
мастерские книги. Здесь также встречается богатейшая специаль-
специальная терминология, впервые появившаяся в этих книгах и лишь в
последующие века частично вошедшая в общий обиход. Возьмем
хотя бы один пример. Слово гиря, сейчас всем известное, до кон-
конца XVI — начала XVII в. было специальным термином технической
литературы. Целый ряд таких технических терминов не только не
вошли в общий язык, но в дальнейшем навсегда исчезли из русского
языка. Укажу хотя бы слово малханъ, которое в лечебных книгах
значило 'мазь', в ремесленных книгах — 'кашицеобразная жидкая
масса какого-нибудь вещества'. Как и в торговом языке, в мастер-
мастерских книгах мы имеем множество слов общего языка в специальном
значении. Скажем, хорошо известное слово веретено в технической
литературе употребляется в значении 'стержень, ось какого-нибудь
инструмента или машины'.
Для посадской литературы характерно изобилие слов иноязыч-
иноязычного происхождения. В торговле это множество наименований
товаров; например, зарва (или изорва, азорва), зендень, камка —
восточные ткани, дорогие бархаты и шелка; лундыш — 'английское
сукно высокого качества; смарагд, диамант — названия драгоцен-
драгоценных камней. Одни наименования хорошо известны (алмаз, рубин,
яхонт, сапфир), другие менее. Большинство названий драгоценных
камней и тканей — это греческие, персидские или тюркские слова.
Скажем, смарагд — слово греческое, изумруд — тюркское, рубин —
романское, алмаз — арабское и т. д.
В ремесленных книгах встречаются также термины, обозначаю-
обозначающие те необходимые для ремесленника снадобья, приспособления
и инструменты, которые приобретались чаще за рубежом и потому
имели обычно нерусские наименования. Например, наждак, наша-
нашатырь, ртуть (теперь привычное слово, но пришедшее, по-видимому,
с Запада); названия таких примитивных приспособлений, как кув-
кувшин, который заменял тогда сложную аппаратуру для выпарива-
выпаривания; киноварь, олифа, бакан — названия красок или масел и т. д.
329
Хотя ремесленники и дробились на многочисленные професси-
профессиональные группы, но все же они были довольно универсальными
специалистами. В одной из ремесленных книг конца XVII в. упоми-
упоминается широкий круг специальностей — от золотыхъ д?лъ мастера
до м?ховщика, скорняка — все это входило в круг знаний одного
человека. На обложке этой книги есть имя владельца: книга принад-
принадлежала крестьянину. Многочисленные записи подобного рода гово-
говорят о том, что грамота среди посадских людей и крестьян в XVII в.
была широко распространена, и если для первых веков нашей пись-
письменной традиции мы знаем книги только княжеские и монастыр-
монастырские, то в XVII в. большинство сохранившихся книг принадлежит
именно людям посадским и некоторая часть — крестьянам. Про-
Прочтем коротенькую статью из этой ремесленной книги:
Указ как золото творит(ь) листовое
Возьми м?ду пресново з горошину а золото листа два и 6ол(ь)ши да
творити в раковин? перстом нагуст? докол? сровняется и налити ра-
раковина воды полна и см?шат(ь) перстом и налит(ь) трижды водою
свежею и останется золото и твори с ком?д(ь)ю и высуши и глади зу-
бомъ зв?риным и будет добро и кр?пко.
Как видим, весьма лаконичные фразы, простая синтаксическая
структура, своеобразная повелительная форма, выражающаяся
или инфинитивом, или повелительным наклонением, и довольно
сложная иногда для понимания непосвященного человека рецепту-
рецептура. Совершенно ясно, что эти пособия предназначались отнюдь не
для обучения ремеслу — секреты ремесла переходили от мастера к
подмастерью; книга служила мастеру как бы справочником, т. е. она
рассчитана на специалиста, который прекрасно представляет себе
всю процедуру, такой коротенький рецепт лишь напоминает все
детали работы; для непосвященного же тут очень многое остается
не вполне ясным, и сейчас попытки археологов и инженеров рас-
раскрыть некоторые секреты производства XVII в. не всегда приводят
к успеху.
Так как никто еще не исследовал ремесленные книги, то неиз-
неизвестно, ни сколько подобных рукописей сохранилось до нашего
времени, ни каково их взаимоотношение между собой. Несколько
лет назад я начал собирать этот материал, и мне удалось разыскать
десять ремесленных книг; однако это только начало работы, и со-
330
вершенно ясно, что дальнейшие поиски дадут еще более значитель-
значительный материал. А пока я не мог воссоздать на этом скудном мате-
материале историю литературы для ремесленников. Можно утверждать
только одно, что источниками этих мастерских книг были, с одной
стороны, средневековые византийские и романские трактаты на
греческом и латинском языках, которые в переводах доходили до
нас начиная с XII в., а с другой стороны — так называемые «под-
«подлинники», т.е. руководства по церковной живописи (как составлять
краски, как работать художнику на разных материалах — на досках,
на коже, на металле, на сырой стене).
В теснейшей связи с мастерскими, ремесленными книгами стоят
и старые наставления о том, как подготовлять пергамент для руко-
рукописи и бумагу для рукописи, как составлять чернила и краски для
миниатюр как переплетать книги, как производить тиснение на
коже, переплете и т.д.
Наконец, некоторое преемство построении, формулировок, в
известной части и терминологии можно наметить между ремеслен-
ремесленными книгами и старыми лечебниками, первыми нашими медицин-
медицинскими трактатами, ибо в лечебниках, помимо названий болезней,
были подробные описания лекарств, рецепты для их составления,
а также описания тех растений, минералов, органических веществ,
которые используются для приготовления лекарств. Многие из этих
веществ и минералов были необходимы и ремесленникам.
Литературный язык второй половины XVII в.
Вслед за деловой и профессиональной письменностью появляется
и письменность художественная, которую уже можно назвать ли-
литературой посада. Прежде всего я расскажу о сборнике пословиц
XVII в., частично примыкающем к старинным собраниям цитат из
религиозных книг, изречений древних философов, афоризмов, по-
пословиц древнейшей поры. Но эта традиционная часть сборника
только помогала оправдать совершенно новое содержание его, сде-
сделать более интересным для широкого круга читателей1.
1 См.: Повести или пословицы всенароднейшия по алфавиту. — В кн.: Старин-
Старинные сборники русских пословиц, поговорок, загадок и проч. Х?ІІ-Х?Ш столе-
столетий. Изд. П. Симони. Спб., 1899.
331
Я приведу несколько пословиц из этого сборника; в них ярко за-
запечатлелась и иная, чем в церковных книжных пословицах, эпоха, и
другие социальные отношения, воззрения. «Пытки не будетъ, а кну-
кнута не минуть»; «Голодъ не тиотка, пирожка не подсунетъ»; «Ты, язы-
чекъ, смалчивай, я за тебя б?дку плачивалъ»; «Б?лые ручки чюжие
труды любятъ»; «Дубинка да спинка побраталися»; «Шито ожереле-
ицо в два молота на стуле». (Это горький юмор: человеку, которого
пытали, на шею надевали железный ошейник и заковывали его с
дубиной, и в таком виде узник мучился по многу лет.) «Артамоны
ядятъ лимоны, а мы, молодцы, едимъ огурцы» (пословица имеет в
виду боярина Артамона Матвеева). «Отрыгается маслицомъ — ви-
дялъ коровей сл?дъ, не вчера, ужъ третей день» — 'человек забыл,
когда ел масло; он только вспоминает коровий след, который видел
три дня тому назад'; «Для штей люди женятся, а для мяса замужъ
ходятъ» — 'мужчина женится для того, чтобы жена ему щи варила, а
девка выходит замуж, чтобы в щах мясо было'. «Жена пряди рубаш-
рубашки, а мужъ вей гужь»; «Лоскутъ крашенины да кус квашенины — и
сыт и од?тъ»; «Ичется з голоду, а дрожится с холоду»; «Есть пирог —
едимъ, a н?тъ ево — гледимъ»; «Щоткою головку, а плеткою молод-
молодку»; «Корова черна, да молоко у ней б?ло»; «Долго спать — долгъ
наспать»; «Наша горница з богомъ не спорница, каково на двор?,
таково и в ней»; «Живи в тиши, а к намъ грамотки пиши» (грамот-
(грамотка — 'письмо'; в этой пословице отразилось распространение гра-
грамоты). А вот девичья поговорка: «Хотя коровка избыть, а серешки
купить». Наконец, купеческие или торговые поговорки: «Запросу в
мошну не кладутъ»; «Серьдитъ з горшки не ?здитъ»; «Пожал?ть ал-
алтына, потерять полтина»; «В копнах н? сено, а в долгахъ не деньги».
Эти пословицы прежде всего характеризуются полным отсут-
отсутствием религиозных мотивов, тогда как большинство старых по-
пословиц так или иначе были связаны с православным вероучением.
С другой стороны, в них довольно резко и отчетливо противопо-
противопоставляются бедняки и богачи, более или менее открыто выражается
протест против эксплуатации бедноты богачами и отражается по-
повседневный быт бедного человека.
Язык пословиц характеризуется полным отсутствием старосла-
старославянизмов; это народный русский язык во всем: в фонетике, в морфо-
морфологии, в синтаксисе, в лексике. Большая часть лексики пословиц не-
несвойственна старому книжному языку, и потому сборник пословиц
XVII в. является драгоценнейшим источником для изучения русско-
332
го национального языка на самом раннем этапе его развития. Харак-
Характерно и то, что язык пословиц (а их в сборнике около 3000), почти
лишен диалектизмов. Этому сборнику посвящена одна интересная
научная работа1. В. П. Фелицына установила, что из нескольких ты-
тысяч слов, составляющих пословицы, всего десятка полтора диалект-
диалектных слов. Это такие слова, как перепеча — 'род блина, сделанного из
остатков': «Л?сти с печки для перепечки»; гопикъ — 'веник', север-
северное: «У гола голъ голикъ»; шульга — 'левая рука': «Не угодать, куды
шулговатой стр?литъ»; зап?зть — 'достать, добыть': «Зал?зъ богат-
богатство — забыл и братство»; бакулы — 'пустые разговоры'; баламуть
(слово, известное в украинском и белорусском языках): «Баламутъ
любит кнутъ»; брила — 'губа', вологодское, нижегородское: «?лъ
смердъ блины, да засалилъ брилы»; нимакъ — 'порядочно, ничего
себе', архангельское: «Аргамакъ и нимакъ да плохъ на немъ ездок».
Мало также слов грубых, бранных: брюхо, харя, рыло, гузно, го-
логузъ, пакостить и т. д., хотя их можно было ожидать в большом
количестве. Незначительность и диалектной и бранной лексики по-
пословиц совершенно ясно свидетельствует о том, что сборник этот
был создан для чтения, как памятник литературы. По-видимому,
в сборник попало только то, что казалось автору лишенным и об-
областной, и эмоциональной окраски, однако в некоторых случаях он
включил такие пословицы с «неудобными словами», какие, по его
мнению, имели особенно важное социальное значение. Вниматель-
Внимательно изучая этот сборник, мы ясно обнаруживаем тот же замысел, ка-
какой будет характерен для сатирической литературы посадского пе-
периода, — осуждение и разоблачение эксплуататоров.
В области словообразования характерно изобилие слов с умень-
уменьшительными или уменьшительно-ласкательными суффиксами, при-
причем в большинстве случаев слова с уменьшительными суффиксами
не имеют уменьшительного значения. Иначе говоря, они употребля-
употребляются исключительно в стилистических целях, выражают определен-
1 См.: Фелицына В. П. Лексика русских пословиц XVII в. Автореферат канд.
дисс. Л., 1952; её же. К истории разговорной лексики (слова с суффиксами субъ-
субъективной оценки в пословицах XVII в.). — «Уч. зап. ЛГУ», 1960, № 267; ее же. Лек-
Лексика русских пословиц XVII в. — В кн.: Начальный этап формирования русского
национального языка. Л., 1961; ее же. Диалектные черты в пословицах XVII в. —
В кн.: Из истории слов и словарей. Л., 1963; ее же. Сопоставление текстов «Моле-
«Моления» Даниила Заточника и сборника пословиц XVII в. — В кн.: Вопросы теории и
истории языка. Л., 1969. Прим. ред.
333
ную эмоциональную окраску. Например, «Голодъ не тиотка, пирожка
не подсунетъ» — здесь дело не в том, что пирог маленький, а в том,
что голодному он очень уж хорошим кажется. «Ты, язычекъ, смал-
смалчивай, я за тебя б?дку плачивалъ». Почему бедка, а не беда? Потому
что этот горький юмор должен быть как-то сдобрен. «Б?лые ручки
чюжие труды любятъ» — здесь ручки — это холеные руки боярина,
уменьшительный суффикс выражает презрительную эмоцию. Или:
«Дубинка да спинка побраталися» — здесь отнюдь не уменьшитель-
уменьшительное значение.
Для пословиц XVII в. характерно обилие таких глагольных ви-
видовых образований, какие несвойственны были старому книжному
языку: лавяивать, хаживать, плачивать, смалчивать, навидаться:
«Заецъ уж с?дъ — навидался он б?дъ»; накостить: «Не много на-
гостил да много накостилъ» — 'насорить, нагрязнить, напакостить';
л?живать: «Хто не сиживалъ на кон?, тот не л?живал и под ко-
немъ»; перелизать: «Елизар уж вс?х перелизалъ». Различные видо-
видовые оттенки, повторы, сложнейшая система видовых обозначений,
которые характерны и для народных говоров, широко отразились в
языке этих пословиц.
Я уже говорил, что в языке посадских людей много слов ино-
иноземного происхождения, прежде всего западных и южных заим-
заимствований (из украинского, польского языков), а также тюркских,
иранских: «Блазенъ да вязенъ розны умы: одинъ тачотъ, а другой
плачотъ»; «Цвакъ на полчетвертакъ»; «Горцавалъ панъ, да с коня
спалъ»; «Будан две денги данъ»; «Аргамакъ и нимакъ да плохъ на
немъ ездокъ»; «Базар любить Назаръ»; «Абаса в Персиде краса»
и т. д., что указывает на общение посадского люда с населением не
только окраинных русских городов, но и Речи Посполитой, татар-
татарских, тюркских земель.
Более высокая форма посадской литературы проявилась в двух
памятниках самого конца XVII в.: в «Повести о Горе-Злочастии»1 и в
целом ряде редакций «Сказания об Азовском осадном сидении дон-
донских казаков»2. Я оставляю пока в стороне сатирическую литерату-
литературу посада, к которой вернусь позже.
1 См.: Повесть о горе и злочастии, как горе злочастие довело молодца во ино-
иноческий чин. Изд. П. К. Симони. Спб., 1903.
2 См.: Орлов А. Исторические и поэтические повести об Азове (взятие 1637 г. и
осадное сидение 1641 г.). М., 1906.
334
Язык «Повести о Горе-Злочастии» характеризуется прежде всего
¦весьма своеобразным соотношением традиционных церковно-книж-
ных элементов речи с живым разговорным общенародным языком1.
В «Повести...» множество старых церковно-книжных штампов: «Не
прельщайся, чадо, на злато, сребро, не збирай богатства неправого;
[не] буди послухъ лжесвид?телству; Еще, чадо, не давай очамъ воли;
Не прельщайся, чадо, на добрыхъ красныхъ женъ; Не думай украсти,
ограбити и обмануть, солгать и неправду учинить». Все это форму-
формулы молитв, поучений из церковной литературы.
Вместе с тем достаточно широко представлена и прямая фоль-
фольклорная традиция: «Беспечальна мати меня породила, гребешкомъ
кудерцы розчесывала, драгими порты меня од?яла и отшедъ подъ
ручку посмотрила, хорошо ли мое чадо въ драгих портах, а въ дра-
гихъ портах чаду и ц?ны н?тъ». Это прямо восходит к песням, бы-
былинам, возникшим, наверное, за много столетий до создания «Пове-
«Повести о Горе-Злочастии». Такие формулы, как чара зелена вина, меда
сладкого, пива пьяного, идет пир по чести, названой брат, серо
горе горинское, ясныя очи, белое лицо, чистое поле, тело белое, —
это старые фольклорные образы.
Преобладает в языке этого памятника, конечно, народно-фоль-
народно-фольклорная стихия. Наряду с чередованием традиционных и народных
элементов здесь распространена контаминация, сложное сочетание
и переработка старых форм на основе двух разнородных языко-
языковых составов. «Житие мн? богь далъ великое, ясти-кушати стало
н?чево» — в едином предложении сочетаются формулы языка раз-
разговорного ясти-кушати стало н?чево и церковного житие мн?
богь далъ великое. Или: «Прямое смирение отринули и за то на
нихъ господь богь разгн?вался, положилъ ихъ в напасти великия,
попустилъ на нихъ скорби великия и срамные позоры нем?рныя».
Здесь довольно трудно сказать, из каких элементов состоит пред-
предложение, ибо смирение отринули напоминает нам книжный язык,
а рядом с этим — прямое смирение, что нехарактерно для старого
книжного языка; напасти великия — разговорное выражение, но
рядом с ним — попустил на них скорби великия. Или рядом с та-
такой формулой, как гнило слово похвальное, стоит похвала живеть
человеку пагуба.
' См.: Давыдова М. К. Лексика «Повести о горе и злочастии». Автореферат
канд. дисс. Л., 1953. Прим. ред.
335
Обилие нелитературной лексики показывает преобладание ли-
литературного языка нового типа. Здесь и такие слова, как собина —
'собственность, имущество': «Рубашка и портки — все скуплено и
вся собина у его ограблена»; легота, безпроторица: «Али теб?, мо-
лодець, не в?дома нагота и босота безм?рная легота безпроторица
великая? На себя что купить, то прЬториться»; братчина: «Не ходи,
чадо, въ пиры и въ братчины». Здесь же и старинные элементы на-
народного языка, не находившие раньше отражения в литературном
языке, такие, как «Друговя к молодцу прибивалися, [в] род-племя
причиталися» — формула, восходящая еще к эпохе доклассового
общества.
В грамматическом строе также надо отметить наряду с правиль-
правильными старыми грамматическими формами нарушения норм книж-
книжного языка. Скажем, в склонении существительных мы имеем и еще
традиционные формы дательного падежа множественного числа:
«любовнымъ своимъ гостемъ и другомъ билъ челомъ; стало молот-
цу срамно появитися своимъ милымъ другомъ; поди на свою сто-
сторону къ любимымъ честнымъ своимъ родителемъ, к отцу своему и
къ матери; вел?лъ он бракомъ и женитбамъ быть; не ходи, чадо, ?
костаремъ и корчемникамъ», и формы новые, нарушающие нормы
старой книжной грамматики: «не давай очамъ воли; и по гр?хамъ
молотцу учинилося». Встречается отклонение от старой нормы в
употреблении деепричастий идучи, смиряючи, умеючи и т.д., рас-
распространены народные формы сравнительной степени: «бывали
люди у меня, горя, и мудряя тебя и досужае; a н?тъ меня, горя, му-
дряя на семъ св?те».
В синтаксисе можно отметить характерное для разговорного, а
не литературного языка изобилие безличных оборотов: «ясти-ку-
шати стало н?чево; какъ бы мн?, молотцу появитися; захот?лося
молотцу женитися; стало молотцу срамно появитися своимъ ми-
милымъ другомъ».
Наконец, в сложных предложениях в «Повести о Горе-Злочастии»
также употребляются конструкции и союзы не книжного, а разго-
разговорного, народного происхождения. «А что видятъ молотца люди
добрые, что гораздъ он креститися, ведетъ онъ все по писанному;
А что видит молодецъ [б?ду] неминучюю, покор[и]лся Горю нечи-
нечистому, поклонился Горю до сыры земли» — здесь а что вводит еще
не дифференцированное временно-причинное придаточное пред-
предложение. «И въ тотъчас у быстры р?ки скоча Гор? изъ-за камени,
336
босо, наго, н?тъ на Гор? ни ниточки, еще лычкомъ Горе подпояса-
подпоясано» — деепричастие скоча в роли сказуемого характеризует народ-
народную речь и никогда не встречается в старом литературном языке.
Наконец, последнее, на чем следует остановить внимание, — это
изобилие в языке «Повести о Горе-Злочастии» повторов: «Испей
въ радость себ? и въ веселие; Я сяду стеречь и досматривать; Ска-
Скажите и научите какъ мн? жить; На чюжу страну, далну, незнаему;
Молодецъ на пиру не веселъ с?дитъ, кручиноватъ, скорбенъ, не-
радостенъ; скудость и недостатки и нищета последняя! Не думай
украсти, ограбити и обмануть, солгать и неправду учинить; Пошелъ,
поскочилъ доброй молодецъ по круту по красну по бережку по
желтому песочику»; разыскания показали, что в фольклоре слово
красный обозначало часто именно 'крутой, обрывистый'1.
Какое имеет значение и как должно быть истолковано изобилие
парных обозначений одного и того же признака, одного понятия?
Это явление, отмеченное не только в «Повести о Горе-Злочастии»,
но и в пословицах, и в других памятниках, характеризует тот пере-
переходный этап, когда отход от старого литературного языка и станов-
становление нового литературного языка обязывали писателя сочетать
новые элементы с традиционными, оттенять и пояснять новые обо-
обозначения старыми. С другой стороны, создание единого разговор-
разговорного языка на базе нескольких областных языков тоже приводило
к накоплению в разговорном языке синонимических вариантов.
Ранняя пора образования всякого национального языка характе-
характеризуется именно таким изобилием синонимических обозначений.
В период, когда единый язык еще не стал общим достоянием, когда
он только складывается и медленно начинает вытеснять областные
наречия, такие синонимические повторы являются насущно необ-
необходимыми.
Наконец, рассмотрим языковой состав «Сказания об Азовском
осадном сидении донских казаков». «Сказание...» известно в не-
нескольких редакциях — от более близких к историческим воинским
повестям с книжным языком и до фольклорных, свободных от форм
книжного языка. Можно думать, что «Сказание...» возникло имен-
именно как изустное фольклорное произведение и лишь потом было не-
неоднократно записано и литературно обработано.
1 Имеется в виду неопубликованная работа С. М. Глускиной «История слова
красный» A939), выполненная под руководством Б. А. Ларина. Прим. ред.
337
Язык этого памятника, так же как «Повести о Горе-Злочастии»,
характеризуется наличием некоторого количества славянизмов в
фонетике и морфологии: тысяща, на главу, хождаху, хощем, сре-
сребра-злата, городские врата, в нощи, пл?нити. Но эти немногочис-
немногочисленные традиционные элементы тонут в стихии разговорной речи.
К разговорному языку можно отнести многократные глаголы: не
снимывал, не стреливал, езживал, живал, имывал; широкое рас-
распространение относительных прилагательных типа разбойничий,
казачий; типичную посадскую лексику, военную терминологию:
солдаты, знамена, набаты, шеренги, мушкеты, пищали, шанцы,
пушки, ядра, верховой бой, низовой бой, бой огненный, стрель-
стрельба мушкетная. Своеобразно употребление слова промысел с воен-
военным значением:
«А Азовъ город взяли мы у царя вашего турского не разбойничеством
и не татиным промыслом, взяли мы Азов город впрям дородством
своим и разумомъ для опыту, каковы его люди турские в город?х
он? сид?ти. А мы с?ли в Азове людми малыми, розд?ляе с товарыщи
нарокомъ надвое, для опыту ж, посмотримъ мы турецкихъ умовь и
промысловь. А все то мы применяемся къ Еросалиму и Царю граду,
хочетца нам також взяти Царь град». — 'Овладев Азовом, мы изучаем
вашу технику крепостного строения и защиты, осады, с тем чтобы по-
потом успешнее осаждать и штурмовать Царьград и Иерусалим'.
Лексика чисто народная, которую позже, в XVIII в., станут на-
называть просторечием, здесь также представлена: окроме, срамота,
страшно добре, не пужайте, ненароком, кручинивать.
Как и в «Повести о Горе-Злочастии», в «Сказании об Азовском
осадном сидении донских казаков» много синонимических повто-
повторов: красный-славный Азов град; помощница, в б?дах заступни-
заступница и молебница; срамота и стыд и укоризна; леса темные, дубравы
зеленыя; сила великая и неисчетная. Кроме того, для синтаксиса
«Сказания...» характерно наличие вопросов, оживляющих и пре-
прерывающих повествование, вводных слов: «Как от в?ка не наполни-
наполните своего чрева гладного? Кому приносите такие обиды великие и
страшные грубости? Согрубя вы такую грубость лютую, цего конца
в нем дожидаете себ?? Не могут, чаю, с высоты города очи ваши
вид?ти другова краю сил наших». Сложные предложения весьма
разнообразны, но опять-таки форма выражения синтаксических
связей несвойственна книжной традиции. Так, местоимение упо-
338
требляется в роли члена: «А т?х было собрано людей на нас черных
мужиков многия тысящи, и не б? числа и писма». Однако условная
связь выражается еще не союзными, а полнозначными глагольными
формами: «А есть ли из Азова сея нощи вон не выдете, не можете
завтра живы быти».
????
6
Русский литературный язык
первой половины XVIII в.
Развитие литературного языка на национальной
основе в Петровскую эпоху
Петровскую эпоху считают рубежом Древней Руси и новой России.
Для целей периодизации всегда удобно подчеркивать признаки но-
нового в переходной эпохе и до некоторой степени затушевывать ее
связи с предыдущим периодом. Но нас сейчас интересует не разгра-
разграничение периодов истории языка, а то новое в языке, что появилось
в конце Х?П-начале XVIII в.
Крушение феодализма началось в конце Х?І-первой четверти
XVII в. Однако только в Петровскую эпоху этот процесс завершает-
завершается. В XVIII в. лишь сумасбродным фантастам приходит еще иногда
в голову мысль о возвращении к старому, к традициям, воззрениям
московской эпохи.
Самым характерным для феодального общества периода его рас-
расцвета было господство церкви, причем господство не только в делах
веры и даже не только в делах средневековой схоластической науки,
но и в делах мирских, в законодательстве, в хозяйстве, поскольку в
Х?-Х?І да еще и в XVII в. церковь была самым богатым феодалом.
Крушение авторитета церкви происходит при Петре I. Я напомню,
что Петр только в детстве покорно следовал всем обычаям царско-
царского двора — смирно выстаивал на бесконечных богослужениях, по
праздникам принимал у себя патриарха, ездил на богомолье и т.д.
Но уже в отроческом возрасте проявляется его отрицательное от-
отношение к церкви, ее служителям. А позднее Петр I возглавил «все-
шутейший и всепьянейший собор», что было уже открытым глум-
глумлением над Святейшим собором. Своих близких друзей он назначал
на шутовские, но якобы священные должности, наряжал в костю-
костюмы, пародирующие церковные облачения, устраивал шутовские
службы, имевшие внешнее сходство с культовым богослужением.
Не только боярство и духовенство, но даже часть простого народа
осуждали Петра за богохульство, глумление над верой. Не так дав-
340
но были разысканы памятники литературы второй половины XVII
и самого начала XVIII в., показывающие, что стремление освобо-
освободиться от слепой веры в авторитет церкви, от церковного господ-
господства охватило даже низшие слои населения. Для историка языка эти
памятники представляют большой интерес, потому что в них наи-
наиболее наглядно видно отмирание традиций старой книжной речи,
старого книжного литературного языка, который был в допетров-
допетровскую эпоху самым разработанным, совершенным типом русского
литературного языка. В этих сочинениях высмеивались в основном
именно формы речи, а не само существо церковной идеологии.
Литературный жанр пародии впервые появляется в XVII в. Нам
уже известно около десятка пародий XVII в., и я не сомневаюсь, что
дальнейшая работа над архивными собраниями рукописей еще обо-
обогатит эту часть литературного наследия. Памятник, который назван
его издателем и исследователем «Праздник кабацких ярыжек», — это
пародия на церковное богослужение1. Но во всех рукописях (сохрани-
(сохранилось три списка) он не имеет заглавия и до исследования В. П. Адри-
ановой-Перетц назывался обычно «Кабак». Так вот, «Кабак» — са-
самая значительная, самая искусная пародия на богослужение.
Пародия на широко распространившиеся в XVII в. энциклопеди-
энциклопедические словари, которые именовались тогда «Азбуковниками» или
«Алфавитами», называется «Азбука о голом и небогатом человеке»2.
А на судебные дела было написано две пародии: известная повесть
о суде Шемяки — «Шемякин суд», по-видимому, середины второй
половины XVII в. и «Сказ о Ерше Ершовиче» конца XVII в3.
В пародии на челобитную «Калязинская челобитная» или «Че-
«Челобитная Калязинского монастыря крылошан» осмеивается мона-
монастырское безделье, пьянство4. Наконец, пародийное «Сказание о
попе Савве» представляет собой сатирическую повесть5. Первые
светские повести, если не говорить о древней воинской повести,
относятся к XVI в. А уже во второй половине XVII в. на них по-
появляется пародия. (Стоит упомянуть, что к «Сказанию о попе Сав-
Савве» обращался А. С. Пушкин, когда писал «Сказку о попе и о ра-
1 См.: Адрианова-Перетц В. П. Очерки по истории русской сатирической лите-
литературы XVII в. М.—Л., 1937.
2 См. там же.
3 См. там же.
4 См. там же.
5 См. там же.
341
ботнике его Балде».) В языке всех пародийных сочинений второй
половины XVII в. старый книжный язык высокого стиля положен
в основу, но использованием контрастных сочетаний с бранными,
грубо-просторечными, неписьменными словами и оборотами речи
подчеркивается напыщенность и нежизненность традиций старого
литературного языка.
Начнем с рассмотрения пародии «Кабак». Для нее характерен
один довольно простой литературный прием: известные формулы
молитв, церковных возгласов, псалмов, которые все православные
знали тогда наизусть, повторяются в тексте почти целиком. Заменя-
Заменяется лишь одно-два слова, в редких случаях половина слов, причем
подбираются слова с таким же числом слогов, с тем же местом уда-
ударения, как в опущенном слове церковного оригинала, иногда даже
слова с подобным звучанием. Поэтому невнимательному человеку
чтение такой пародийной стихотворной строчки могло показаться
чтением текста священного писания. Во время богослужения, на-
например, многократно повторяется известная фраза из псалма: «Из-
«Изведи из темницы душу мою». В «Кабаке» эта фраза пародирована
так: «Изведи из непотребного пьянства душу мою». Во время вечер-
вечерней службы говорилось: «Сподоби, господи, в вечер сей без греха
сохранитися нам». В «Кабаке» читаем: «Сподоби, господи, вечер сей
без побоев до пьяна напитися нам». А вот как передана в «Кабаке»
цитата из известной молитвы «Отче наш», так называемой господ-
господней молитвы православных христиан (И остави нам долги наши...):
«И оставите должники долги наша, яко же и мы оставляем животы
своя на кабаке». Наконец, наподобие хвалебных молитв составлена
похвала кабаку:
«Величаем тя, кабаче, веселый и безкручинны, и чтем дурость твою и
со глупостию, ты бо купишь собины наша и велиш нам по миру ски-
татися. (...) Ты ми, кабаче, злыи учителю, ты ми нагота и босота, ты
ми сетование, не оставил еси в дому моем, чем одеятися, несытством
своим все прибрал еси, тем з гольянскими вопию ти: слава дурости
твоей, человеконенавистниче».
Эти отрывки показывают, как однородно построение сатиры
(только в немногих случаях встречаются отступления от формы
церковных молитв, от церковных чтений). В большинстве случаев
это именно выворачивание наизнанку хорошо всем известных мо-
молитвенных текстов.
342
Последующие пародии уже значительно отступают от формы,
принятой в «Кабаке». Однако в любой пародии используется прием
«пересказа» церковных текстов. «Сказание о попе Савве», например,
так же заканчивается похвалой, но здесь уже чувствуется поиск но-
новых литературных форм. Я приведу небольшой отрывок из этого
завершающего «Сказание...» икоса (жития святых обычно заверша-
завершались похвалой святому, которая называлась икосом). Тут надо по-
пояснить, что завершается житие Саввы тем, что его сажают на цепь в
погреб, где он должен сеять муку для патриаршей поварни.
«Радуйся шелной Сава, дурной поп Саво,
радуйся, в хлебне сидя, ставленически сидне!
Радуйся, что у тебя бараденка выросла, а ума не вынесла!
Радуйся, глупы папенцо, [непостриженое гуменце].
Радуйся, породны русак, а по делам воистинну дурак.
Радуйся, патриарша хлебня, видя тебя, такова сидня!
Радуйся, Савы шея, что цепь великая звеня и муки сея!
Радуйся, вшивая глава, дурной поп Сава, (...)
Радуйся, Сава глупой, и всей глупости твоей слава,
и везде про тебя дурная слава».
Но в ходе изложения проделок и мошенничеств Саввы отсту-
отступлений от церковной речи довольно много. И потому в некоторых
частях «Сказание о попе Савве» не столько пародия, сколько яр-
яркая сатирическая повесть, написанная живым разговорным язы-
языком. Следовательно, робко начав с комического воспроизведения
церковных формул, авторы пародий постепенно совсем отходят от
церковного языка и переходят к тому новому типу литературно-
литературного языка, языку посадских, о котором у нас уже шла речь в связи с
другими памятниками. В «Челобитной Калязинского монастыря...»
сочетаются элементы чисто пародийные с элементами сатирическо-
сатирического описания. Вследствие того что в ней упоминаются имена архи-
архиепископа Тверского и Кашинского Симеона, которому адресована
челобитная, и игумена Калязинского монастыря архимандрита Гав-
Гавриила, возможно точно датировать это произведение — между 1677
и 1681 гг. Зачин челобитной такой:
«Великому господину преосвященному архиепископу Симеону Твер-
Тверскому и Кашинскому бьют челом богомольцы твои, Колязина мона-
монастыря крылошаня, черной дьякон Дамаске с товарыщами.
343
Жалоба, государь, нам, богомольцам твоим, того же Колязина монастыря
на архимарита Гавриила. Живет он, архимарит, не гораздо, забыл страх
божий и иноческое обещание и досаждает нам, богомольцам твоим. На-
Научил он, архимарит, понамарей плутов в колокола не во время звонить и
в доски колотить, и оне, плуты понамари, ис колокол меди много вызво-
вызвонили и железные языки перебили, и три доски исколотили, шесть коло-
колокол розбили, в день и ночью нам, богомольцам твоим, покою нет.
Да он же, архимарит, приказал старцу Уару в полночь з дубиною по ке-
кельям ходить, в двери колотить, нашу братью будить, велит часто к церк-
ве ходить».
Такие жалобы на злоупотребление властью игуменов, на расхи-
расхищение монастырской казны, пьянство, жестокое обращение с мона-
монахами, на истязание крестьян были тогда обычны, так что пока все
написано так, как если бы это была настоящая жалоба на наруше-
нарушение порядков и обычаев игуменом монастыря. Но уже следующая
фраза выражена другим языком, и вы сразу чувствуете сатириче-
сатирический, пародийный замысел всего произведения: «А мы, богомольцы
твои, в то время круг ведра с пивом без порток в кельях сидим, око-
около ведра ходя, правило говорим, не успеть нам, богомольцам твоим,
келейного правила исправить, из ведра пива испорознить, не то что
к церкве часто ходить и в книги говорить».
Далее следует перечень того, чем желали бы богомольцы заме-
заменить редьку вяленую и репу пареную. Этот перечень сильно напо-
напоминает записи расходов на архимандритский стол:
«Да он же, архимарит, нам, богомольцам твоим, изгоню чинит: когда
ясти прикажет, а на стол поставят репу пареную да ретку вяленую, ки-
кисель з братом да посконная каша на вязовой лошке, шти мартовские, а
в братины квас налевают да на стол поставляют. А нам, богомольцам
твоим и так не сладко: ретка да хрен, да чашник старец Ефрем. По
нашему слову ходил, лучши бы было для постных же дней вязига да
икра, белая рыбица телное да две паровые, тиошка б во штях да ушка
стерляжья, трои бы пироги да двои блины, одне бы с маслом, а другие
с медом, пшонная бы каша да кисель с патокою, да пиво б подделное
мартовское, да переварной бы мед».
Здесь за несколькими короткими формулами, известными из
многих тысяч челобитных, скрывается содержание, весьма далекое
от обычных судебных исков, жалоб, — правдивое описание мона-
монастырских порядков.
344
Несомненно, что и «Калязинская челобитная», и «Праздник ка-
кабацких ярыжек», и «Сказание о попе Савве» написаны людьми, близ-
близкими к церковникам. Адрианова-Перетц высказывает уверенность,
что автором пародии «Кабак» был какой-нибудь поп-расстрига или,
может быть, даже священник. Можно согласиться с таким выводом,
потому что точно и подробно знать весь порядок православного бо-
богослужения, кроме церковников, могли очень немногие. Но осталь-
остальные пародии — и «Сказание о попе Савве», и «Калязинская чело-
челобитная» — едва ли могли быть написаны церковниками. Те форму-
формулы церковной письменности, которые встречаются в этих пародиях,
были известны не только каждому грамотному человеку, читающе-
читающему церковные книги, но и любому посадскому и крестьянину; они
много раз на своем веку слушали церковные службы, бывали в суде
и знали хотя бы в пересказе жития святых, а жития читались не
только в монастырях, но и пересказывались в семьях, отражаясь в
известной мере также в фольклоре. Язык пародий — и грамматиче-
грамматические формы, и синтаксический строй, и богатейшая лексика обще-
общего языка (который тогда называли просторечием), и преобладание
элементов общего языка во всех пародиях, кроме «Кабака», — по-
позволяет высказать уверенность, что эти пародии — результат лите-
литературного творчества не церковников, а посадских людей1.
Борьба с церковными традициями, которую все шире ведут по-
посадские, едва ли получила бы такое большое историческое значение,
если бы деятельность Петра I не была направлена в эту же сторону.
Петр, враждуя с патриархом русской церкви Адрианом, демонстра-
демонстративно прекратил посещать церковь и исполнять церковные обря-
обряды. А когда умер Адриан, Петр не велел выбирать нового патриарха.
На некоторое время заместителем патриарха был назначен Стефан
Яворский, а после его смерти учрежден Синод и объявлено об от-
отмене патриаршества в России.
До Петра I цари признавали себя послушными сынами церкви,
без благословения патриарха не приступали ни к одному делу. А Петр
' См. позднейшие исследования языка этих памятников: Аверьянова Г. Н. Осо-
Особенности синтаксиса сатирических произведений и повестей XVII в. Способы
выражения сказуемого. Автореферат канд. дисс. Л., 1955; Вишневская Г. П. Лек-
Лексика и фразеология русской демократической сатиры XVII в. Автореферат канд.
Дисс. Киев, 1970; Орлова И. А. Лексика сатирических повестей XVII в. Авторе-
Автореферат канд. дисс. Л., 1956; ее же. Элементы разговорного языка в сатирических
повестях XVII в. — «Уч. зап. ЛГУ», 1958, N« 243, вып. 42. Прим. ред.
345
сформулировал свою идею абсолютной монархии в такой формуле (в
Воинском уставе): «Его Величество есть самовластный Монарх, кото-
который никому на свете о своих делах ответу дать не должен, но силу и
власть имеет свои Государства и земли, яко Христианский Государь,
по своей воли и благомнению управлять»1. Со времен Петра I цер-
церковь уже не оказывает почти никакого влияния на ход государствен-
государственных дел. В Синод Петр поставил светского обер-прокурора, который
должен был следить за владыками церкви, обличать их отступления
от законов и карать за всякое неисполнение царской воли. Земли у
монастырей отняли; колокола перелили на пушки; оставшихся мо-
монахов заставили быть санитарами и лечить раненых солдат или при-
призревать инвалидов, полностью потерявших работоспособность.
И в области языка борьба с церковью проводилась в то время
из года в год. Петр I произвел реформу алфавита; отказавшись от
почти тысячелетней традиции кирилловского полуустава, русские
перешли на новую гражданскую азбуку. Книгопечатание постепен-
постепенно было переведено на новый шрифт, а кириллица оставлена только
для церковных книг. Старая церковнославянская речь упорно дер-
держалась еще в языке панегирической литературы, переводов, науч-
научных книг, беллетристики. Переводы, научные книги живо интересо-
интересовали Петра I. Редактируя их, он требовал от переводчиков отказать-
отказаться от старославянского языка и писать языком Посольского приказа,
т. е. языком светским, наиболее свободным и далеким от церковно-
книжной традиции.
В отношении церкви прогрессивность преобразований Петра не-
неоспорима, его реформы имели большое значение для подъема рус-
русской культуры, освобождения ее от средневековых традиций. Однако
неверно было бы представлять дело так, что Петр I совсем не испы-
испытывал влияния церкви. Церковники нового типа (такие, как Феофан
Прокопович) были близки к Петру. Прокопович стал одним из самых
ревностных пропагандистов реформ Петра. Каждая военная победа
Петра I отмечалась торжественными службами во всех храмах. Од-
Однако все это отнюдь не означало поддержки церкви. На протяжении
XVIII в. атеизм широко распространяется и среди дворянства, и сре-
среди посадского, торгово-ремесленного люда, и среди крестьянства. Так
заканчивается влияние церковнославянского языка на общенарод-
общенародный язык. А до Петровской эпохи такое воздействие было довольно
' Поли. собр. законов Российской империи с 1649 г., т. 5. Спб., 1830, с. 325.
346
сильным и оставило следы как в литературном, так и в разговорном
языке, а также в диалектах. Однако можно с уверенностью сказать,
что следов этого влияния было бы гораздо больше, если бы XVIII в. не
положил конец распространению церковнославянских традиций.
Основные реформы Петра I привели, с одной стороны, к соз-
созданию централизованного государственного аппарата, с другой
стороны — к появлению покорного царю и крепкого по своему
юридическому и экономическому положению класса дворянства,
и наконец, к значительному росту «третьего сословия» — буржу-
буржуазии, купечества и ремесленного люда. Наиболее важным для всей
дальнейшей истории было именно последнее, хотя нельзя недооце-
недооценивать и громадного значения централизации государственного
управления для сплочения Руси и развития национальной культу-
культуры. Но основой этого национального единства был все-таки не по-
мещичье-дворянский класс, а купечество и ремесленный люд. На-
Напомню, что при Петре было основано более 200 фабрик и заводов,
около половины которых производили чугун, железо, пушки, якоря
и машины. Некоторые фабрики были уже достаточно велики, на-
например, на суконной фабрике в Москве работало 730 рабочих, а на
полотняной — около 1200 рабочих. Вспомним, что до Петра у нас
было лишь несколько маленьких заводиков, основанных иностран-
иностранцами, где работало по 10-15 человек. И потому понятно, что наслед-
наследники Петра I изменили ему больше всего в этой его деятельности,
направленной к укреплению «третьего сословия», ибо оно шло за
счет некоторого утеснения старых привилегий дворянства.
Петр смело оказывал всяческую помощь купечеству. Он застав-
заставлял купцов объединяться в «кумпанства», т.е. акционерные обще-
общества, давал «кумпанствам» большие ссуды, иногда даже государ-
государственные пособия в десятки тысяч. Петр отдавал купцам государ-
государственные фабрики и заводы в собственность, понимая, что такой
индивидуальный хозяин сделает гораздо больше для подъема про-
промышленности, чем невежественные и бездеятельные государствен-
государственные чиновники. Он позволил купцам владеть землями, покупать
земли вместе с крестьянами, которые должны были работать на фа-
фабриках и заводах. Допустив самоуправление в городах для верхуш-
верхушки купечества, Петр дал известную самостоятельность купеческому
сословию, создал для него единый орган управления во всей импе-
империи. Все это способствовало значительному подъему народного
хозяйства, общей культуры посадских людей. Характерным приме-
347
ром быстрого продвижения «третьего сословия» была деятельность
И. Т. Посошкова A652-1726).
Биография Посошкова достаточно хорошо известна. В докумен-
документах, относящихся к ранним годам его жизни, он именуется оброч-
оброчным крестьянином (т.е. не земледельцем) села Покровского (это
сейчас московская улица Чернышевского). Отец и дед Посошко-
Посошкова — серебряных дел мастера, да и сам Посошков хорошо изучил
серебряное дело, как, впрочем, и многие другие ремесла. Посошкова
хорошо знал Петр I. Но через несколько месяцев после смерти Пе-
Петра Посошков был арестован и умер в Петропавловской крепости.
Если бы мы знали только о разнообразной деятельности Посо-
Посошкова как изобретателя, мастера, купца, фабриканта, строителя, то
и это позволило бы считать его одним из крупных деятелей Петров-
Петровской эпохи. Но гораздо более известен Посошков своими литератур-
литературными произведениями. Прежде всего заслуживают внимания и изу-
изучения три больших его труда. Первый из них — «Отеческое поучение
сыну»1. Это домострой начала XVIII в., написанный совершенно на
новых началах и в новом духе. Второй — книга «О ратном поведени-
и»2, предлагающая реформу армии. По мнению Посошкова, русская
армия, в отличие от иноземных, должна быть основана на индивиду-
индивидуальном мастерстве солдата, его полной самостоятельности в бою.
Но самая прославленная работа Посошкова — это «Книга о
скудости и богатстве» A721—1724K. Законченную книгу Посошков
представил Петру I. Неизвестно, удалось ли царю прочесть ее. Но
после смерти Петра именно эта книга и послужила причиной аре-
ареста Посошкова.
Во вводной части «Книги о скудости и богатстве» Посошков про-
просит Петра не открывать никому его имени:
«Прошение ж мое величеству твоему предлагаю токмо едино,
еже б желание мое в дело произвелось, иного ж ничесого не требую,
токмо да не явится мое имя ненавистливым и завистливым людям,
паче же ябедникам и обидникам и любителем неправду, понеже не
похлебуя [т. е. не угождая] им писах. А аще уведят о моей мизирно-
сти, то не попустят мне на свете ни малого времяни жить, но пре-
прекратят живот мой».
' См.: Посошков И. Т. Отеческое завещательное поучение посланному для об-
обучения в дальние страны юному сыну. М., 1842.
2 См.: Посошков И. Т. Соч., ч. 1. М., 1842.
3 См.: Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. М., 1937.
348
Слова эти оказались пророческими. До царя книга, очевидно, не
дошла, а Екатерина I и ее окружение признали автора достойным
если не смертной казни, то пожизненного заключения. И не удиви-
удивительно, потому что Посошков пишет об ограничении дворянско-по-
мещичьего своеволия, самодурства и бесчинства, обеспечении прав
купцов и мастеровых людей, оберегании крестьян от глумления и
эксплуатации. Он требовал уменьшения вдвое подушной подати, а
это означало сокращение основной доходной статьи государствен-
государственного бюджета. Для возмещения такого громадного, многомиллион-
многомиллионного убытка Посошков предлагал расширять промышленность и
торговлю. Он считал, что богатым может считаться только то госу-
государство, где богата не царская казна, а весь народ, где богат каждый
крестьянин.
Много говорится в «Книге о скудости и богатстве» о неправосу-
неправосудии, о трусости и лености дворян, всячески уклоняющихся от воен-
военной службы (вроде Ивана Золотарева, который дома соседям своим
страшен яко лев, а на службе хуже козы). Здесь же Посошков требует
обучать крестьян грамоте. И хотя он нигде не упоминает об освобож-
освобождении крестьян, но одно место в рассуждениях о крестьянстве за-
заставило многих исследователей конца ХІХ-начала XX в. считать его
первым, кто заговорил об освобождении крестьян. Посошков писал,
что помещики временно владеют крестьянами, потому что крестья-
крестьяне принадлежат царю: «Крестьянам помещики не вековые владель-
владельцы, того ради они не весьма их и берегут, а прямой им владетель все-
всероссийский самодержец, они владеют временно». В государстве все
принадлежит Царю, и он поручил помещикам управлять крестьяна-
крестьянами, наблюдать, чтобы крестьяне работали для государства.
Однако исследователь «Книги о скудости и богатстве» Б. Б. Ка-
фенгауз оспаривает это мнение1. Исходя из текста он прав, Посо-
Посошков не говорит об освобождении крестьян. Но идея о том, что
крестьяне не являются вечной собственностью помещиков, была,
1 «Мысль о полноте прав верховной власти на землю и крестьян и представ-
представление об условности помещичьего владения нужны Посошкову не для указания
на будущее освобождение, а для обоснования своего проекта крестьянской ре-
реформы. Государственная власть как верховный собственник должна озаботиться
положением крестьянства. (...) Таким образом следует признать, что Посошков,
хотя и сделал попытку частичной постановки крестьянского вопроса, оставался
в своих проектах на почве современных ему феодально-крепостнических отно-
отношений» (см.: Кафенгауз Б. Б. И. Т. Посошков, его жизнь и социально-экономиче-
социально-экономические воззрения. — В кн.: Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве, с. 66-67).
349
несомненно, революционной для того времени. Мысль о принад-
принадлежности крестьян, как и всего в государстве, царю была довольно
абстрактной, соответствующей идеологии абсолютной монархии,
но Посошкову удалось идею абсолютной монархии довести до са-
самого широкого круга читателей. Однако рассуждения Посошкова
о необходимости учить крестьян, открыть им широкую дорогу и в
ремесло, и в торговлю позволяют судить о том, что для него кре-
крепостнический строй не представлялся неизменным, вечным. И в
этом смысле Кафенгауз неправ, когда относит Посошкова к числу
ярых и непоколебимых крепостников. Кафенгауз ссылается на то,
что сам Посошков владел крестьянами, которые работали у него
на фабрике (у Посошкова были небольшие поместья и около 150
крестьян). Надо сказать, что в делах Тайной канцелярии сохрани-
сохранилось письмо племянника Посошкова, который управлял его делами.
В этом письме сказано, что крестьяне отказываются повиноваться и
ждут приезда самого Посошкова, ждут, что он освободит их от ряда
работ. Так что ярым крепостником Посошков, видимо, не был, если
крестьяне были уверены, что хозяин даст им льготы.
Книга Посошкова, поданная царю, не сохранилась в делах Тай-
Тайной канцелярии. По-видимому, Посошков оставил себе копию со-
сочинения и с нее в 30-х годах XVIII в. были сделаны еще одна-две
копии, а затем эти копии стали переписываться, и до нас дошло
несколько списков «Книги о скудости и богатстве». Одну из копий
имел М. В. Ломоносов. Большой интерес Ломоносова к книге Посо-
Посошкова доказывается тем, что он приказал сделать для библиотеки
Академии наук новую копию, которая сохранилась до наших дней.
Вдохновленный книгой Посошкова, Ломоносов задумал сам напи-
написать сочинение на ту же тему и примерно по такому же плану. Что-
Чтобы это стало достаточно очевидно, сравним названия глав книги
Посошкова и план книги Ломоносова:
1.
2
3
4.
План книги Посошкова
О духовности [т. е. о духовен-
духовенстве].
О воинских делах.
О правосудии.
О купечестве.
1.
2.
3.
4.
План Ломоносова
О размножении и сохранении
российского народа.
О истреблении праздности.
О исправлении нравов и о боль-
большем народа просвещении.
О исправлении земледелия.
350
5. 0 художестве [т.е. о ремесле].
6. О разбойниках.
7. О крестьянстве.
8. О земляных делах [т. е. о зем-
земледелии].
9. О царском интересе [т. е. о
государственной экономике].
5.
6.
7.
8.
О исправлении и размножении
ремесленных дел и художеств.
О лучших пользах купечества.
О лучшей государственной эко-
экономии.
О сохранении военного искусства
во время долговременного мира.
Две трети названий глав совпадают. Из задуманной книги Ломо-
Ломоносовым была написана одна часть — «О размножении и сохране-
сохранении российского народа»1.
Изучал сочинения Посошкова и Л. Н. Толстой, особенно «О рат-
ратном поведении», «Завещание отеческое» и «Книгу о скудости и бо-
богатстве». В 70-х годах Толстой хотел писать роман из эпохи Петра I,
и главным героем этого романа должен был быть Посошков. Со-
Сохранилось несколько глав рукописи этого романа, где рассказано
об обстоятельствах первого ареста Посошкова после посещения им
Андреевского монастыря, игумен которого подал Петру I обличи-
обличительную грамоту.
Во второй половине XIX в. сочинения Посошкова пропаганди-
пропагандировал Ап. Григорьев, но цензура не пропустила его статьи. И в наше
время деятельность Посошкова привлекает внимание историков,
экономистов и лингвистов. Язык Посошкова еще мало изучен. Лек-
Лексике, точнее говоря экономической терминологии, Посошкова была
посвящена работа А. М. Бабкина2. Нет сомнения, что еще не одно
исследование будет посвящено трудам Посошкова3.
1 См.: Ломоносов М. В. Избранные философские произведения. М., 1950, с.
598-599.
2 См.: Бабкин А. М. Лексика «Книги о скудости и богатстве» И. Посошкова. —
«Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена», 1948, т. 59; его же. Фразеология Посошкова (по
материалам «Книги о скудости и богатстве»). — Там же.
3 См.: Кирина Л. Я. Форма настоящего времени глаголов несовершенного вида
и ее значение в литературном языке XVIII в. (на материале «Книги о скудости и
богатстве» И. Т. Посошкова). — «Науч. зап. Одесского пед. ин-та», 1959, т. 23; Ма-
Маклер Р. С. Присубстантивно-относительные конструкции в произведении И. По-
Посошкова «Книга о скудости и богатстве». — «Труды Кутаисского пед. ин-та», 1966,
Т· 28; его же. Конструкции, совмещающие два значения: местоименно-сотноси-
тельное и присубстантивно-относительное, по произведению И. Т. Посошкова
«Книга о скудости и богатстве». — Там же, 1971, т. 34; Федорова М. Е. Суффик-
Суффиксальные существительные в «Книге о скудости и богатстве» И. Т. Посошкова. Ав-
Автореферат канд. дисс. М., 1953. Прим. ред.
351
Язык книги Посошкова — драгоценный источник для исследо-
исследования литературного языка начала XVIII в. Как и во всех других па-
памятниках посадской литературы, написанных уже на национальном
литературном языке его ранней формации, здесь довольно заметны
элементы старой книжной традиции, особенно там, где Посошков
говорит о церкви, например, в главе, посвященной духовенству:
«Пресвитеру подобает быть подобну апостолом христовым, чтоб
они ни о здравии своем, ни о богатстве, ни о пище своей тако не пе-
клися, како о спасении душ человеческих, понеже бог всех погибших
взыщет на них или: аще презвитеры будут всех вер еретических силу
знати и будут разуметь, чем их обличить и чем от них оградить, то
свое стадо могут от тыих волков адъских охранити». Так, об ответ-
ответственности духовенства за жизнь и нравственное состояние народа
Посошков пишет почти чистым, от начала до конца выдержанным
церковнославянским языком. Я не могу в этих цитатах найти ни
одного элемента не церковнославянского, кроме союза чтоб, формы
волков вместо волк в родительном падеже и формы инфинитива
на -ть (вместо -ти). Элементы церковнославянской традиции встре-
встречаются и в других главах. Посошков употребляет иногда аорист: при-
смотрих, написах, дерзнух, предрекох и др., но редко, господству-
господствующими являются формы перфекта без связки. В «Книге о скудости
и богатстве» попадаются и неполногласные старославянские формы,
но их доля нисколько не больше той, какую старославянские элемен-
элементы составляют в нашем современном языке. Дань старославянско-
старославянскому языку отдана и в лексике, но основой языка является все-таки не
старославянская, не книжная традиция, а живая разговорная.
На языке произведений Посошкова можно проследить основное
направление развития литературного языка в Петровскую эпоху.
Отмирание форм литературного языка старого типа происходило
медленно. Значительное количество произведений Петровского вре-
времени еще написано на старом книжном языке, хотя и отличном от
языка Московского государства. Например, в сочинениях Прокопо-
вича много форм неполногласных, там, где тон торжествен, встреча-
встречаются аорист (он цитирует Цезаря: «Приидохъ, вид?хъ, поб?дихъ»1)
и иногда причастные формы как дань старому книжному языку
Вместе с тем язык Прокоповича не чужд новому (он употребляет
1 См.: Прокопович Ф. Слово похвальное о баталии Полтавской. Печатано въ
Санктъпитеръбурх? 1717 году месяца иулия въ 28 день, л. 6 об.
352
и перфект, и полногласные формы, избегает страдательных прича-
причастий) и даже иноязычным заимствованиям, причем «лютерским»,
совершенно недопустимым для книжников старого времени. Ска-
Скажем, в «Слове похвальном о баталии Полтавской» встречаются из
старого языка рекомъ, сей, единый (в других местах одинъ), студ-
ный, возмогший, возрастаний и тут же — преславная виктория,
баталия1, причем и то и другое — показатели высокого стиля.
Таким образом, у Посошкова много элементов церковнославян-
церковнославянских, но элементов общеразговорного языка значительно больше.
Характерна фраза, которая часто цитируется историками: «Сие бо
вельми нужно, еже кои материалы, где родятся, тамо бы они и в дело
происходили». Нужно употреблено здесь не в церковнославянском
значении 'очень трудно', а в нынешнем; материалы родятся, в дело
происходили — это термины и выражения нового языка, в то же
время сие, бо, еже, кои, тамо — славянизмы.
Посошков скупо употребляет западноевропейские термины,
хотя он знаком с сочинениями на латинском, польском и немецком
языках. Убежденный в необходимости изучать иностранные языки,
он тем не менее стремится создать национальную русскую термино-
терминологию. Так, понятие 'доход' он обозначает в основном словом доход,
но также словами прибыток, приплод, прибыль и характерным
древнерусским словом спорынья (ср. споро) — 'то, что легко при-
приходит', а понятие 'ремесло' — термином художество (иногда руко-
рукоделие). Рядом с расход встречаются потеря, истрата, а вместо за-
заимствованного капитал употребляется пожиток и как синоним к
нему заимствованное интерес.
Из нерусских слов Посошков легко пользуется теми, которые не
входят в книжный язык, но употребительны в торговом деле, осо-
особенно в европейских государствах: личба — 'счет', пенязи — 'день-
'деньги', вага — 'важность, стоимость, вес', кортома — 'арендная пла-
плата'. Иногда это и не термины. Например, пильно — 'внимательно',
жадный — 'всякий', мизирный (от лат. miser) — 'бедный, мелкий,
ничтожный' пришли в купеческий разговорный язык из Польши и
через Польшу, как и союз ажио, хотя он известен и западнорусским
говорам. Больше иноязычной лексики в наименованиях товаров
' Ср.: Дашкова ?. ?. Иноязычные заимствования в «Словах и речах поучи-
поучительных» Ф. Прокоповича. — «Труды Воронежского ун-та», 1969, т. 83, вып. 4.
Автор насчитывает около 250 заимствований разного рода. Прим. ред.
353
(кармазин — 'тонкое красное сукно', штофы — 'шелк'), в названиях
чинов, должностей и учреждений, с которыми приходилось иметь
дело купцам (бурмистр, канцелярия). Но все это отдельные вкра-
вкрапления в сложившемся русском языке.
С точки зрения книжного языка, в речи Посошкова много не-
неологизмов, но в сущности все они были достоянием общего языка.
«А буде кой помещик, видя коего крестьянина семьяниста и лоща-
деиста, даст ему земли» (у кого большая семья и много лошадей) —
это в полном смысле слова в стиле и в духе народной речи. Или:
«В Устрицком стану есть дворянин Федор Мокеев сын Пустошкин,
уже состарелся, а на службе ни на какой и одиною не бывал».
Наиболее удачные произведения переводчиков и писателей Пе-
Петровского времени характеризует такое же сочетание языковых
элементов, что и в сочинениях Посошкова. «Юности честное зерца-
зерцало»1 — блестящий перевод, причем переводчик писал очень свобод-
свободно. «Младыи отрокъ да не будетъ пересм?шливъ, или дурацкимъ
шуткамъ заобычаенъ; И сия есть не малая гнусность, когда кто ча-
часто сморкаетъ, яко бы въ трубу трубитъ, или громко чхаетъ; Не хва-
хватай первой въ блюдо, не жри какъ свиния, и не дуй въ ушное (суп),
чтобъ везд? брызгало, не сопи, егда яси» — здесь младыи отрокъ,
да, сия, яко, егда, яси — славянизмы, но все прочее — элементы
разговорные и просторечные.
В «Книге, именуемой Брюсовской календарь», даны элементар-
элементарные сведения по астрономии с таблицами всех дней года2. Здесь уже
нельзя сказать, что низкая тема требовала просторечного языка, а
пишется так: «Им?етъ [отрокъ] широким рамы, плеча, высокую
грудь, великия хорошим глаза» (а не изрядные очи). Каждое книж-
книжное или новое слово поясняется, обычно в скобках: рамы (плеча), до-
модержецъ (домоводецъ), непщевание (роптание), холер (гн?въ).
Конечно, далеко не все переводчики Петровского времени суме-
сумели отойти от традиционного языка. Хотя Петр сам следил за рабо-
работой переводчиков, были переводы и неудачные. Многие историки
языка, исходя из плохих переводов, считали язык Петровской эпо-
эпохи неоправданно пестрым, характеризующимся нелепым смешени-
смешением славянских и заимствованных элементов. Это поверхностные
выводы. Верная оценка, языка Петровской эпохи должна опираться
1 См.: Юности честное зерцало. Спб., 1717.
2 См.: Книга, именуемая Брюсовской календарь. Спб., 1710.
354
на лучшие сочинения того времени, необходимо учитывать, на вос-
восприятие какого читателя рассчитаны эти произведения.
В числе важных реформ эпохи Петра I, которые непосредственно
связаны с развитием языка, — и значительное расширение книгопе-
книгопечатания, и создание новой гражданской азбуки, и появление первых
русских газет. Начало книгопечатания в России относится к середи-
середине XVI в. На Стоглавом соборе A551) приняты реформы, унифици-
унифицировавшие церковные обряды; в связи с этим было признано необ-
необходимым бороться с искажением церковных книг, в первую очередь
богослужебных. Так как церковные книги переписывались от руки
часто невежественными переписчиками, то в них накапливалось
громадное количество ошибок, грубейшим образом искажающих
вероучение и обряды. И эта-то необходимость устранить ошибки в
богослужебных книгах и способствовала учреждению типографии,
в которой, за исключением нескольких букварей и «Книги о ратном
строении», печатались только церковные книги.
Петр I, не препятствуя размножению церковной литературы, пред-
предполагал печатать и самые разнообразные светские книги. При нем
были изданы многочисленные учебники по арифметике, геометрии
(кстати, первой книгой, напечатанной гражданским шрифтом, была
«Геометриа славенски землемерие»), по морскому и военному делу, дву-
двуязычные и трехъязычные словари, малые и большие грамматики, по-
пособия по истории и географии. Новый гражданский шрифт был очень
похож на латинский шрифт. Но это сближение совершенно ошибоч-
ошибочно толковать только как увлечение иноземным образцом (чрезмер-
(чрезмерное, как говорили не один раз историки). Надо справедливо оценить
стремление Петра к рационализации русского шрифта. Изменение
начертаний букв должно было способствовать большей удобочитае-
удобочитаемости, сделать более четкими различия букв между собой; кроме того,
округлое написание значительно облегчает письмо и приближает пе-
печатный шрифт к письменному (печатный кирилловский полуустав и
скоропись слишком непохожи). Петр стремился не только к удобочи-
удобочитаемости шрифта, к большей простоте начертаний, но и к экономии
места (все буквы должны занимать одинаковую площадь).
В отличие от многих других своих реформ, в этом случае Петр I
не торопился и вводил гражданское письмо осторожно, постепенно.
Над созданием азбуки по его поручению работал целый ряд лиц и в
Москве, и за границей более пяти лет. И только в 1708 г. в Голландии
была отпечатана новым шрифтом первая книга.
355
Газета «Ведомости», выходившая с декабря 1702 г., была переве-
переведена на новый шрифт только в 1710 г., но вплоть до 1715 г. некото-
некоторые номера газеты печатались еще церковнославянским шрифтом.
Почему? Именно потому, что переход на новый шрифт, не вызвав-
вызвавший затруднений у широкообразованного читателя, дворян, знав-
знавших много языков, был очень нелегок для крестьян и посадских
людей. И вот, не желая терять большое число читателей, хорошо
знавших старое кирилловское письмо, Петр приказал печатать наи-
наиболее важные номера газеты или двумя шрифтами — гражданским
и кирилловским, или одной кириллицей. Церковные же книги печа-
печатаются кириллицей до сих пор.
Газеты на Западе возникают в конце Х?-начале XVI в. Теперь
достаточно хорошо выяснено, что газеты произошли из кратких
сводок наиболее важных новостей в области торговли и политиче-
политической жизни, которые выпускались в крупнейших торговых городах.
Родиной слова газета считают Венецию, потому что там рукопис-
рукописные сводки новостей продавались за gazzetta (мелкая монета, вроде
пятака). Ежедневными, содержащими не только новости, но и не-
некоторые важные и серьезные материалы публицистического и по-
политического характера газеты становятся и в Европе, и у нас только
в XVIII в.
Предшественниками газет в России были такие же сводки, кото-
которые назывались у нас вестовые листы (иногда короче вести), а во
второй половине XVII в. их чаще называли иностранными словами
авизии или куранты. Копии этих рукописных известий сохрани-
сохранились главным образом от второй половины XVII в., но есть сведе-
сведения, что первые такие вестовые листы в делах Посольского приказа
были датированы 1621 г.1
Первоначально куранты предназначались только для двора и
главным образом для Посольского приказа, т.е. для дипломатов.
В течение нескольких десятилетий строжайше запрещалось разгла-
разглашать те вести, какие получал царь и его ближние бояре. Сохрани-
Сохранились дела о жестоких наказаниях дьякам, если пропадал вестовой
лист. Но уже при царе Алексее Михайловиче куранты начинают
размножать и распространять не только в придворных кругах, но
и среди купечества.
1 Позднее обнаружены и изданы и более ранние куранты; см.: Вести — Куран-
Куранты. 1600-1639 гг. Под ред. С. И. Коткова. М., 1972. Прим. ред.
356
Куранты второй половины XVII в. как по языку, так и по содер-
содержанию очень близки к первым номерам «Ведомостей» Петра I. Пока
еще языковой материал первых газет лингвистами не использован.
Правда, военной лексике курантов посвящена небольшая работа
И. С. Хаустовой1. В этой статье показано, что на протяжении XVII в.
уже сложилась и достигла некоторой нормализации военная терми-
терминология русского литературного языка. Военная терминология при-
примерно на три четверти русская, а на одну четверть заимствована из
языков западноевропейских. Это, в свою очередь, показывает, что
переводчики курантов при описании военных событий использо-
использовали богатую традицию древних текстов. Мы встречаем там уже в
окончательно определившемся терминологическом значении такие
слова, как оборона, приступ, вылазка, подкоп, сдача, обоз (в зна-
значении 'лагерь'), названия фортификационных работ и укреплений:
городок, рогатка, вал, башня, шанцы; довольно сложные артил-
артиллерийские термины: верховая пушка, верховой бой, нижний бой,
огненные ядра, гранаты и т. д.; старые и новые наименования во-
воинских чинов: полковник, генерал, гетман; драгун, капитан, рот-
ротмистр, рейтар, солдат, вновь появляется термин рядовой.
В некоторых случаях терминология курантов отличается от
позднейшей терминологии. Там, скажем, еще не было слова флот,
а употреблялся караван, но уже вместо древнего термина разми-
рье пишется разрушение мира, а рядом со старыми вершить мир,
ставить мир употребляется более новый термин учинить мир, ко-
который сохраняется в Петровскую эпоху. В это же время старые тер-
термины договор, разговор постепенно заменяются новым перегово-
переговоры — 'дипломатические переговоры'.
Петровские «Ведомости» выходили сначала в Москве, а с 1711 г.
и в Петербурге. С 1727 г. «Ведомости», переданные в ведение Акаде-
Академии наук, выходят под названием «Санктпетербургские ведомости»
(до 1917 г.). Для составления первых газетных номеров использо-
использовались, как и в XVII в., покупаемые нашими купцами и послами за
границей газеты больших торговых городов Германии, Франции,
1 Эта работа была опубликована позже: Хаустова И. С. Из истории лексики
рукописных «Ведомостей» конца XVII в. — «Уч. зап. ЛГУ», 1956, № 198, вып. 24;
см. также: Сахаров А. Л. Лексика русской рукописной газеты 1621 г. Автореферат
канд. дисс. М., 1967; его же. Географические и политические наименования как
характерная черта словарного состава русской рукописной газеты 1621 г. — Сбор-
Сборник научных трудов Армянского заочного пед. ин-та», 1968, № 8, ч. 2. Прим. ред.
357
Италии, Швеции. Из этих газет выбирались наиболее важные для
России, интересные для русских читателей сведения, переводи-
переводились и достаточно строго редактировались (Петр сам редактировал
почти каждый номер «Ведомостей»). В конце Х?ІІ-начале XVIII в.
в западных известиях о России распространялись всякие небыли-
небылицы, достоверных сведений было очень мало. Поэтому переводчи-
переводчики, встречаясь с таким материалом, либо переиначивали его, либо
полностью переводили, но тут же опровергали факты; так же при-
примерно приходилось поступать и редакторам. Однако тщательному
пересмотру подвергались и сведения о внутренних русских делах.
Петр основал газету не ради того, чтобы купцы были в курсе цен
на наиболее ходовые товары, знали, что там-то война и туда нельзя
везти товары. Целью «Ведомостей» с самого начала была пропаган-
пропаганда Петровских реформ, защита чести русской армии и флота. По-
Поэтому, естественно, что сведениям о восстаниях, мятежах, о воен-
военных неудачах не находилось места в газете. Только наличием отдела
внутренней хроники прежде всего и отличаются петровские «Ведо-
«Ведомости» от курантов XVII в. Однако -вскоре наряду с краткими све-
сведениями о происшествиях, событиях в газете появляются большие
статьи публицистического характера, иногда же популярно излага-
излагаются или просто перепечатываются царские манифесты и указы.
За 25 лет сменилось три редактора «Ведомостей». До 1711 г. га-
газету редактировал известный ученый и издатель Ф. Поликарпов.
(Он составил греко-славяно-латинский букварь A701), букварь и
грамматику русского языка, наконец, ему принадлежит много пере-
переводов.) За время его редакторства была проделана огромная работа
над языком «Ведомостей». Медленно, с большим трудом газетная
речь освобождалась от штампов и шаблонов старого книжного
языка и становилась все более простой, понятной, близкой к раз-
разговорному языку.
После Поликарпова газету редактировали М. Аврамов, ас1719г. —
талантливый литератор и переводчик Петровской эпохи Б. Волков.
Язык газет времен редакторства Волкова уже совсем иной.
При Поликарпове материалы «Ведомостей» пестрят такими сло-
словами, как токмо, седми, такожде, одержание, понеже и т. п., при
выражении отвлеченных понятий и в сфере основных служебных
слов господствует традиция церковного, книжного языка. И толь-
только сообщения о военных делах свободны от славянизмов, да и то
относительно. Скажем, начало военной реляции A708) выглядело
358
так: «Объявляемъ вамъ, како всемогущий сего числа оружию на-
нашему счастливую поб?ду противъ неприятеля короля шведского
даровати посл?дующимъ образомъ всемилостиво благоволилъ»1.
Но дальше, когда описываются ход боя, результаты боя, славяниз-
славянизмы уступают место распространившейся при Петре военной тер-
терминологии:
«И к той отак? командировали генерала маеора от гвардии нашей
князя Голицына и с нимъ осмь баталионовъ п?хоты из корпуса де ба-
баталии, да с л?ваго крыла от команды генерала фонъ Алларта, гене-
генерала лейтенанта Флюка с тритцатью шквадронами драгунъ, которая
п?хота, перебрався чрез т? посажи на то неприятельское крыло [в
котором болше пяти тысячь п?хоты и н?сколько тысячь кавалерии
было], мужественное нападение учиня, и оныхъ по жестокомъ бою,
которого съ полтора часа съ непрестаннымъ огнемъ было, храбро с
поля збила».
Но вот другое место:
«И еже ли бы кавалерия наша могла за трудными марастами къ тому
присп?тъ и афанжировать, тобъ из оныхъ неприятелей ни единъ не
могь спастися. Но понеже марасты препятиемъ тому были и вся не-
неприятельская армея на тотъ нашъ деташоментъ афанжеровала, того
ради повел?ли мы помянутымъ нашимъ войскомъ по одержании со-
вершенномъ поля и виктории возвратится».
Здесь рядом с такими хорошо известными словами, как кава-
кавалерия или армея (первоначально только армея, позже и армия),
встречаются афанжировать, деташамент. Прочтем еще один от-
отрывок:
«Когда наша армея возбраня королю шведскому пасъ чрез р?ку Сожу
под Чириковымъ и Кричевым и видя его неприятелское обращение
ко Мстиславлю, переправясь паки Сожу и упредя неприятеля, стало
на посаж?, на р?чке, имянуемой Б?лой Нап?, разставясь по оной по
постирунком, дабы неприятелю ту посажу диспутовать».
В этом тексте не только специально военные термины, но и слова
общего употребления заменяются иностранными; так, вместо пере-
1 Цит. по книге.: «Ведомости» времени Петра Великого A708-1719), вып. 2. М.,
1906.
359
ход — пас или посаж, вместо стоянка, место остановки — пости-
рунк. Конечно, сказывается преобладание в армии Петра иностран-
иностранцев в командном составе. Реляции о боевых действиях составляли
командиры, которые недостаточно хорошо знали русский язык и не
проявляли особого желания ему научиться.
Однако там, где источники не были в такой степени насыщены
не очень понятной Поликарпову военной терминологией, он до-
добивался того, что язык газеты становился почти общедоступным.
Вот, например, как он сообщает в 1708 г. о Булавинском восста-
восстании: «Донской казакъ воръ и богоотступникъ Кондрашка Булавинъ
умыслилъ во украинских город?хъ и въ донскихъ казакахъ учинить
бунтъ. Собрал к себ? н?сколько воровъ и единомысленниковъ и
посылалъ прелестные писма во многие городы и села».
В лексике кроме военной и морской терминологии выделяются
еще новые слова для обозначения должностей и учреждений Пе-
Петровской эпохи, конечно, заимствованные из европейских языков,
потому что новый государственный аппарат создавался по голланд-
голландскому, английскому или немецкому образцу1.
Крайне редко в языке «Ведомостей» употребляется аорист и со-
совсем не встречается имперфект. Перфект, как правило, употребля-
употребляется без связки, как и перфект страдательный: «С нашей стороны
ранено два казака и убито четыре лошади; Из того местечка взяты
1 См. позднейшие исследования лексики «Ведомостей»: Сахаров Л. М. Произ-
Производственная лексика в первой печатной газете «Ведомости» 1702-1727 гг. — «Уч.
зап. МОПИ им. Н. К. Крупской», 1963, т. 139, вып. 9; его же. Очерки словарного
состава первой русской печатной газеты «Ведомости». — «Уч. зап. Московского
гос. заочного пед. ин-та», 1968, вып. 23 [о морской терминологии]; его же. Очерки
словарного состава первой русской печатной газеты «Ведомости». Военная лек-
лексика и фразеология. — Там же, 1971, вып. 24; Хаустова И. С. Лексика «Ведомо-
«Ведомостей» 1702-1703 гг. (Из истории формирования национального литературного
языка и его стилей). Автореферат канд. дисс. Л., 1958; ее же. Лексикологическая
характеристика «Ведомостей» Петра I (по материалам лексики, связанной с во-
военной тематикой). — «Уч. зап. ЛГУ», 1958, №243, вып. 42; ее же. О лексической си-
синонимии в литературном языке Петровской эпохи (по материалам «Ведомостей»
1702-1703 гг.). — В кн.: Начальный этап формирования русского национального
языка. Л., 1961; ее же. Редакторская работа над языком и стилем Петровских «Ве-
«Ведомостей». — «Вестник ЛГУ», 1957, вып. 3, № 14; ее же. Из истории социальной
лексики «Ведомостей» 1703 г. — В кн.: Из истории слов и словарей. Очерки по
лексикологии и лексикографии. Л., 1963. Прим. ред.
2 См.: Кожина М. Н. Морфология глагола в «Ведомостях» Петровского време-
времени. Автореферат канд. дисс. Л., 1954. Прим. ред.
360
Формы двойственного числа нет. Сохраняются старые формы
дательного падежа: войском, городом, но встречаются уже и новые
формы: по письмам, в городах. Изредка употребляется древний
творительный (за противными ветры), однако эта форма держит-
держится в разговорном языке, в народных диалектах, по-видимому, до-
довольно долго, до начала XIX в. В местном падеже рядом с городах,
письмах встречается в город?х, о д?п?хъ1.
Безличные обороты крайне редки. Предлоги употребляются ино-
иногда не в русских конструкциях, а в калькированных с иностранно-
иностранного языка: от его светлости (вместо его светлостью), в присланных
письмах чрез почту, восемь батальонов от команды генерала. Но
это исключения. Как правило, и предлоги и союзы (в основном рус-
русские: когда, что, чтобы, как, так что) употреблены в соответствии с
русской нормой. Союзы старославянские почти совсем исчезли уже
при Поликарпове.
В заключение я должен обратить внимание на то, что в обозре-
обозрении языка памятников Петровской эпохи мы отметили, с одной
стороны, убывающее значение старого церковного книжного языка,
который теперь употребляется или в церковной литературе, или в
стилистических целях, для создания возвышенности и торжествен-
торжественности тона. Основным для подавляющего большинства памятников
Петровской эпохи является тот язык, который в Московской Руси
именовался просторечием и отражал общую разговорную речь.
Наконец, я отметил, когда говорил о пародиях, что в языке лите-
литературы встречаются и грубые, отнюдь не литературные элементы и
формы. Скажем, в «Азбуке о голом и небогатом человеке» читаем:
«Люди вижу что богато живут, а нам голым ничево не дают, чорт
знаит их, куда и на што денги берегут; Зевается у меня ротом весь
день не етчи или Щеголять бы я стал хорошенко и ходил бы я ще-
петненько, да лих нечим». Тут все, с точки зрения писателя москов-
московской эпохи, нецензурно, непристойно, недопустимо в литературном
языке; это грубое просторечие. Таких примеров в пародийной лите-
литературе очень много.
Войдя в литературу, просторечные элементы разговорного языка
очень скоро станут обычными в определенных жанрах литературы,
1 См. подтверждение этих наблюдений: Ладюкова А. Е. Из истории именного
склонения в русском литературном языке XVIII в. (Падежные формы имен су-
существительных в Петровских «Ведомостях»). Автореферат канд. дисс. Л., 1956.
Прим. ред.
361
и о таких сочинениях станут говорить, что они написаны низким
стилем. Иначе говоря, в Петровскую эпоху все три стиля — и вы-
высокий, и средний, и низкий — уже созданы. Высокий стиль — это
старый церковный язык, средний — общий разговорный, а низкий
стиль — грубое просторечие, включающее диалектно окрашенную
бранную лексику.
Значение трудов А. Д. Кантемира,
В. Н. Татищева, В. К. Тредиаковского в
истории литературного языка
Развитие русского национального языка в Петровскую эпоху имеет
совершенно исключительное значение. Хотя в XVII в. общий язык в
новой своей формации уже отразился в ряде памятников письмен-
письменности, однако эта письменность была еще незначительна по объему
и социальному авторитету. В Петровскую эпоху литература, исполь-
использующая разговорный язык, стала основной, была принята господ-
господствующими классами, что способствовало развитию, обогащению,
усовершенствованию литературного языка. Правда, Петровская
эпоха бедна оригинальными памятниками художественной литера-
литературы, в это время преобладали сочинения научные и практические.
Всем понятно, что формирование национального языка в сфере на-
научной, политической, государственной, хозяйственной имеет, по-
пожалуй, более решающее историческое значение, чем разработка его
в собственно литературе, беллетристике.
Становление норм нового литературного языка, разработка на-
научной, технической терминологии продолжались и после смерти
Петра I. Однако сравнительно небольшая часть дворянства отста-
отстаивала дело Петра при его преемниках. Самым известным литера-
литератором, поэтом ближайшего за Петровской эпохой времени был
А. Д. Кантемир A708-1744). Первые шесть сатир написаны Канте-
Кантемиром в 1729-1731 гг. Они принесли поэту популярность у читате-
читателей и недовольство правительства1. Эти сатиры имели важное по-
политическое значение и представляли собой в большей степени пам-
памфлеты, направленные против политических врагов, публицистику в
1 См.: Кантемир А. Д. Сочинения, письма и избранные переводы, т. 1-2, под
ред. П. А. Ефремова. Спб., 1867-1868.
362
стихах, чем опыты в создании новых форм русской поэзии. Реализм
образов Кантемира находил полное соответствие в языковом стиле,
какой, по тогдашней терминологии, называли просторечным, а мы
должны точнее называть разговорной формой общего языка.
Один из исследователей творчества Кантемира Л. В. Пумпянский
выделяет в сатирах (не совсем правильно) большое количество слов
и словосочетаний, которые признает образцами грубого просторе-
просторечия, вульгаризмами1. Он пишет, что сатиры Кантемира дают пре-
превосходный материал для словаря русского просторечия 30-х годов
XVIII в. Однако характеристика политических позиций Кантеми-
Кантемира и его идеологии, данная Пумпянским, убедительно доказывает
классовый, дворянский характер борьбы поэта с противниками
его идеалов. Как же свести концы с концами? Передовой дворянин,
убежденный в прочности, незыблемости и совершенстве монар-
монархического строя с его жестким сословным делением, пользуется в
своей литературной деятельности грубым просторечием, т.е. язы-
языком, как представляется Пумпянскому, простонародья. Решая это
противоречие, Пумпянский просторечие Кантемира генетически
связывает — с чем бы вы думали? — с просторечными элементами
церковной проповеди начала XVIII в.
Кантемир был выученик и последователь Ф. Прокоповича, круп-
крупнейшего проповедника своего времени. Среди его многочисленных
слов и поучений немало проповедей обличительного характера. По
старым церковным правилам, обличительные проповеди должны
быть портретными, проповедник обязан был рисовать в них пор-
портреты порока. А так как порок нельзя изображать возвышенным
или церковным священным языком, то проповедники изобличали
пороки грубыми, низкими словами. Сатиры Кантемира представ-
представляют собой тоже портреты, но написанные в стихотворной форме
светским человеком. И эти портреты, так же как у Прокоповича, не
могли быть созданы иначе, как с помощью просторечных слов.
Таким образом, объяснение противоречивости Кантемира, с
одной стороны, жанровое: сатира требует просторечия, а с другой
стороны — биографическое: тесная личная связь Кантемира с Про-
коповичем. Но едва ли кто-нибудь из историков языка может согла-
согласиться с таким объяснением. Ведь почти вся письменность Петров-
Петровского времени, наиболее прогрессивная, с точки зрения церковных
риторов и стилистов, была сплошным просторечием. Те слова, ка-
какие в литературе XVI или начала XVII в. представлялись низкими,
363
грубыми и недопустимыми в литературных произведениях, давно
уже, задолго до Кантемира, на протяжении 20, иногда 50 лет широ-
широко употреблялись, стали нормальными и вовсе не просторечными.
Писатель послепетровского времени имел в своем распоряжении
только средства общего разговорного языка, а это неправильно на-
называть просторечием.
Посмотрим, какое просторечие встречается у Кантемира и мож-
можно ли согласиться с такой именно квалификацией его языка. Ска-
Скажем, с доски до доски — с точки зрения почитателей Карамзина,
это, конечно, просторечие, но для Петровской эпохи это нормаль-
нормальная, обычная и вполне чистая литературная речь. «Живали мы
преж сего не зная латыне, гораздо обильнее, чем мы живем ныне;
Вино дар божественный, много в нем провору; Медор тужит, что
чересчур бумаги исходит на письмо, на печать книг, а ему приходит,
что не в чем уж завертеть завитыя кудри» — тут нет очевидных сла-
славянизмов в синтаксисе, лексике, грамматике, все это русские слова,
простые конструкции, но не просторечие.
Встречаются в сатирах слова и фразеологические обороты, не-
несколько более резкие и грубые, скажем: «Не ходил бы в серяке;
Нутко сел в кости играти; Лепить горох в стену». Здесь также нет
никаких элементов нелитературности. Если даже обратиться к та-
таким выражениям, какие современникам Кантемира могли казаться
грубоватыми, скажем, под брюхатым дьяком однокольны дроги;
зубы скалить; глаза пяля, то и им нетрудно найти широкие парал-
параллели в письменности, в мемуарах, иногда даже в официальных до-
документах Петровской эпохи.
Язык поздних сатир Кантемира, написанных в Париже в
1738-1744 гг., несколько иной: меньше резковатых выражений обще-
общего языка. Но это объясняется, главным образом, нравоучительным,
философским содержанием поздних сатир. Таким образом, можно
говорить о том, что в литературных опытах первых послепетров-
послепетровских десятилетий уже отчетливо намечалось некоторое разнообра-
разнообразие колоритов литературного языка в зависимости от тематики.
Сатиры Кантемира при жизни автора не были напечатаны вслед-
вследствие обостренных отношений поэта с правительством. Впервые
сатиры были изданы лишь в 1762 г. Таким образом, читатель узнал
их в то время, когда в литературе и языке начался отход от реформ
Петровской эпохи. Однако сатиры Кантемира, известные толь-
только по Рукописным копиям, оказали огромное влияние на передо-
364
вых людей того времени, на писателей XVIII в. и даже начала XIX в.
По-настоящему творчество Кантемира было оценено во времена
А. С. Пушкина и В. Г. Белинского1.
Нельзя пройти мимо большой переводческой деятельности Кан-
Кантемира, так как ряд новых слов, созданных поэтом в процессе пе-
перевода, остались в русском языке. Многим читателям был знаком
Кантемиров перевод книги Б. Фонтенеля «Разговоры о множестве
миров», представляющей собой опыт популяризации астрономии
начала XVIII в.2 В этом переводе Кантемир ввел в русский обиход
такие слова, как понятие, наблюдение, плотность, начало (в зна-
значении 'принцип'), средоточие (в астрономическом и физическом
смысле), вихри (как термин для объяснения происхождения мира).
Еще больше для обогащения русского языка сделал В. Н. Тати-
Татищев A686-1750). В своих переводах и оригинальных трудах он на-
настойчиво стремился к созданию русской национальной научной,
технической терминологии. В 1736 г. писал: «...чужестранных слов
наиболее самохвалные и никакого языка не знающие секретари и
подьячие мешают, которые глупость крайную за великой себе разум
почитают, и чем стыдится надобно, тем хвастают»3. В этих словах
ясно и четко сформулировано отношение к излишеству в употре-
употреблении иностранных слов, каким «грешили» и Петр I, и ближайшие
его последователи.
Татищеву же принадлежат первые опыты составления словаря
русского языка. Известен не один словарь прежних времен до Та-
Татищева, но это все были словари двуязычные или трехъязычные,
словари для перевода. В первых словарях, «Азбуковниках» пытались
объяснить малопонятные среднему читателю древние слова старо-
старославянского происхождения, распространенные в старых книгах.
Далее возникли двуязычные словари: русско-польские, русско-швед-
русско-шведские, позже русско-немецкие, русско-латинские и латинско-русские.
Наконец, издается «Лексикон треязычный» — греко-славяно-латин-
греко-славяно-латинский букварь Ф. Поликарпова. Такие словари должны были помочь
' См.: Белинский В. Г. Портретная галерея русских писателей. Кантемир. —
Поли. собр. соч. в 13-ти т., т. 8. М., 1955.
2 См.: Разговоры о множестве миров господина Фонтенелла Парижской Акаде-
Академии наук секретаря. С французского перевел и потребными примечаниями изъ-
изъяснил Антиох Кантемир 1730 году. Спб. 1740.
3 Цит. по кн.: Обнорский С. П., Бархударов С. Г. Хрестоматия по истории рус-
русского языка, ч. 2, вып. 2. М., 1948, с. 89.
365
изучить иностранный язык, найти смысловые эквиваленты между
иностранными и русскими словами. Несомненно, работа над этими
словарями позволяла точнее определить значение русских слов через
подбор синонимов и уяснение соотношения их с иноязычными сло-
словами. Однако составители иностранных словарей не задумывались
над нормализацией, отбором лексики русского языка. Наоборот, в
поисках адекватного перевода чужой речи они иногда сочиняли не-
небывалые, чудовищные русские слова, которые за пределы того или
иного словаря не выходили, т. е. никто никогда их не употреблял.
Татищев первым составляет такой словник, который должен
вмещать самые необходимые, общеизвестные, общеупотребитель-
общеупотребительные и неоспоримые русские слова. Он предназначал этот словник
для того, чтобы, включая в него слова всех языков, известных в
Российской империи, составить многоязычный словарь языков на-
народов тогдашней России. Серьезно задумываясь над кругом самых
необходимых, самых важных слов, которые должны быть во всяком
языке, он стремился к выделению основной, незыблемой, наиболее
ценной части в словарном составе языка.
Несколько позже вступает в русскую литературу В. К. Тредиа-
ковский A703-1768), но и его, так же как Кантемира и Татищева,
называют продолжателем и защитником дела Петра в 30-40-е годы
XVIII в. Правда, позже Тредиаковский изменит идеалам и симпати-
симпатиям своей молодости и станет одним из врагов петровских традиций,
но юный Тредиаковский был, несомненно, единомышленником и
Кантемира, и Прокоповича, и Татищева.
Если в литературе XVIII в. и были произведения, авторы кото-
которых вышли из посадских и крестьян, то все же это была еще ано-
анонимная литература, имен авторов из «третьего сословия» мы не
знаем. И потому иногда говорится, что Тредиаковский был первым
разночинцем в дворянской литературе XVIII в.
Сын астраханского священника, Тредиаковский был отдан от-
отцом в школу, основанную католиками-миссионерами. Там он из-
изучил в совершенстве латынь и французский, и это определило всю
его дальнейшую судьбу. Затем Тредиаковский убегает в Москву и
поступает в Славяно-греко-латинскую академию. В 1726-1730 гг. он
живет в Голландии и Франции, учится в Сорбонне. Первый литера-
литературный опыт Тредиаковского — перевод аллегорического романа
П. Тальмана «Езда в остров Любви» A730). Роман относился к лите-
литературе конца XVII в., которая в Париже уже считалась устаревшей.
366
Это была эротическая книга, но написанная в свойственной при-
придворной французской литературе того времени условной, симво-
символической манере. В России роман имел громадный успех. Нашему
дворянству после средневековых повестей, после ученых, нравоу-
нравоучительных и исторических сочинений, к чтению которых старался
приучить русских Петр I, легкомысленная, игривая книжка при-
пришлась как нельзя более по вкусу. В письмах к Шумахеру, секретарю
Академии наук, от которого зависела публикация перевода, Треди-
аковский подробно рассказывает о том, как он стал модным писа-
писателем, как его наперебой приглашали из одного дома в другой, за-
заставляли читать книгу, просили списки, а когда роман был издан —
печатные экземпляры; книга понравилась при дворе, ее похвалили
даже некоторые представители духовенства, хотя нашлось и немало
суровых критиков1.
Молодой Тредиаковский был полон оптимизма в своем намере-
намерении пропагандировать в России те воззрения на язык, литературу,
те литературные вкусы, какие он вынес из Парижа. Видя главных
своих противников в тех, кто защищает традиции допетровской
православной Руси, враждебен всему, что идет из Западной Европы,
он был убежден, что путем изучения французского языка, широ-
широкого ознакомления с литературой и наукой Франции можно будет
достичь быстрого сближения с ее прекрасной культурой. В литера-
литературной борьбе, которая началась у нас в 30-х годах и длилась поч-
почти до конца XVIII в., Тредиаковский занял сперва самую крайнюю
позицию, призывал к смешению книжного языка с просторечием.
В предисловии к своему переводу книги «Езда в остров Любви» он
писал: «На меня, прошу вас покорно, не извольте погневаться (буде
вы еще глубокословныя держитесь славенщизны), что я оную не-
славенским языком перевел, но почти самым простым русским
словом» и продолжает: «...язык славенский в нынешнем веке у нас
очень темен, и многие его наши читая не разумеют»2.
Таким образом, поэт провозглашает полный отказ от славянских
традиций, призывает писать простым разговорным языком. Дей-
Действительно, и в переводе романа, и в некоторых других сочинениях
мы видим, что Тредиаковский (как и Кантемир) стремится к обы-
1 См.: Куник А. А. Сборник материалов для истории Императорской академии
наук в XVII в., ч. 1, Спб., 1965, с. XIV.
2 Тредиаковский В. К. Соч., т. 3. Спб., 1849, с. 649.
367
денной, разговорной фразеологии реалистического характера. Он
охотно употребляет поговорки, пословицы или подобные послови-
пословицам выражения, даже грубоватые: «Охота пуще неволи; Полно бра-
браниться, пора помириться; Со скуки я пропадал; Чему быть, того не
миновать; С копылья сбился автор; Сам ни шкиля, как говорят, не
умеет». Элементы общеразговорной речи встречаются у него посто-
постоянно: «А буде кто тому не верит (союз буде); Правда, да я лих (толь-
(только) оную переводил; Ежели творец замысловат был, то переводчику
замысловатее надлежит быть (союз ежели, тогда еще не общелите-
общелитературный, не нормативный).
Однако внимательный читатель легко заметит, что просторе-
просторечие (как тогда говорили) используется только для стилистической
окраски, оно цитатного характера, почерпнуто из записной книжки
писателя, это вовсе не его естественная, обычная речь. Такой вывод
следует из того, что просторечные элементы довольно редки и часто
являются там, где мы их совсем не ожидаем; с помощью просторе-
просторечия автор пытается более доходчиво выразить мысль, уже однажды
высказанную другим, несколько более высоким, книжным стилем.
Гораздо более характерны для языка ранних сочинений Тредиаков-
ского неологизмы, причем неологизмы славянского типа: глубокос-
ловныя славенщизны, речеточцем хотел себя показать, глупос-
ловием моим, безъизвестие, неразгласно.
Все это объясняется тем, что подлинной близости у Тредиаков-
ского с народом, даже со средним городским классом, никогда не
было. Вырос он в духовной семье, значит, с детства привык к старо-
старому московскому литературному языку; потом жизнь за рубежом,
знакомство с европейскими языками. Но под влиянием передо-
передовых людей того времени ему во что бы то ни стало хотелось уча-
участвовать в становлении национального языка (он пишет: «Может
статься, что вы не будете довольны разумом моих виршей. Того
ради, прошу, хотя оных рифмы за благо принять, ибо они весьма во
всем прямые русские»1)· Это стремление показать себя русским и
побуждало его включать в свои сочинения элементы разговорного
языка средних классов. Было бы, конечно, преувеличением сказать,
что, кроме славянизмов и таких фольклорных вставок из народной
речи, в произведениях Тредиаковского не отразился общий язык.
Однако чем дальше, тем влияние разговорного языка все меньше.
?
1 Тредиаковский В. К. Соч., т. 3. Спб., 1849, с. 650.
368
Язык Тредиаковского в гораздо большей мере характеризуют гал-
галлицизмы, элементы, усвоенные из французского языка и более или
менее удачно переданные русскими средствами. Он использует,
скажем, такие конструкции: «Мы нашлися близко одного острова
(буквальный перевод французской фразы); Чрез несколькое время
страдал ('в продолжение некоторого времени'); Я способно могу до-
доказать математическим методом, что я правду сказал (фраза соот-
соответствует французскому языку)». Изредка, переводя, он употребля-
употребляет и некнижные слова: «По моей воли я знал и стонать и плакать,
как то лутчему чинить веема надлежало, но в любви притворяться
довлеет немало. И знать, где быть в печали, и где нада такать (та-
(такать — 'потворствовать своей возлюбленной')». Тредиаковский
довольно трудно и не очень удачно переводит слова французского
галантного стиля: coquetterie ('кокетство') — глазолюбность; то-
destie ('девичья скромность') — очесливость; vrai plaisir ('полное
наслаждение') — прямыя роскоши; petits soins ('маленькие забо-
заботы') — малые прислуги1.
Прожив десяток лет в России и поняв, куда его заведет близость
к поклонникам дела Петра, а может быть, испытав на собственной
спине тяжкое положение человека, который идет против течения,
Тредиаковский довольно быстро отказывается от всех реформатор-
реформаторских мечтаний. В «Разговоре об ортографии» он подробно излагает
свои новые взгляды. Но надо сказать, что более кратко, хотя не столь
четко, он их выразил еще в 1735 г. в речи при открытии Российского
собрания (собрания переводчиков при Академии наук). Он говорил
тогда, что работа Российского собрания должна быть направлена на
очищение русского языка на основе изучения языка царского двора
и духовного красноречия2. Теперь, в 1748 г., когда эти новые мысли,
благонамеренные и сулящие ему безбедную жизнь, окончательно
прояснились в его голове, он определяет свою позицию так: «С умом
ли общим употреблением называть, какое имеют деревенские му-
мужики, хотя их и больше, нежели какое цветет у тех, которые лучшую
силу знают в языке? Ибо годится ль перенимать речи у сапожника
или у ямщика? А однако все сии люди тем же говорят языком, что
и знающие»; «большая часть людей не пахотники, но учтивые граж-
граждане, а искуснейшая; не неучи грубые, но науками просвещенные,
1 См.: Благой Д. Д. История русской литературы XVIII в. М, 1946, с. 102.
2 См.: Тредиаковский В. К. Соч., т. 1, с. 257-268.
369
обе ж не две разные, но одна и та ж, что до важности. Ибо лучше по-
полагаться в том не знающих и обходительством выцвеченных людей,
нежели на нестройную и безрассудную чернь»1.
Поэтому и в переводах, и в оригинальных литературных произ-
произведениях Тредиаковского позднейшей поры исчезают и те немного-
немногочисленные элементы общего разговорного языка, какие он охотно
использовал в молодости. Его язык становится все более тяжело-
тяжеловесным, таким, какой он называл «глубокословныя славенщизны».
Правда, даже в предисловии к роману «Езда в остров Любви» мы
встречаем постоянно сие, неполногласные формы, даже один раз
оборот «дательный самостоятельный»: «Отходящему от них встре-
тилася мне на дороге одна жена весьма пригожа», но там это была
только дань старой литературной традиции. В позднейших сочине-
сочинениях Тредиаковского, например в «Трех рассуждениях о трех глав-
главнейших древностях российских», мы имеем почти такой же язык,
как у церковных проповедников: «Я предприемлю в сем перьвом
разсуждении показать с довольною вероятностию, что словенский
язык первенствует пред тевтоническим». Язык этой книги харак-
характеризуют слова, общие русскому и старославянскому языкам, но в
том значении, в каком они свойственны не русскому языку, а только
древним переводам: в последния времена Израильтеския работы,
где работы — 'рабство, порабощение'. Он употребляет здесь и ред-
редкие для русского разговорного языка грамматические формы, на-
например, краткие причастия прошедшего времени: пришедъ, такие
причастные и деепричастные формы, как дая (вместо дающий), та-
такие формы, как всуе, прочетъ и др.
Не удивительно, что теперь Тредиаковский не только перестал
быть модным писателем, но стал всеобщим посмешищем дворян-
дворянских литераторов; он стал персонажем комедий, эпиграмм. Совре-
Современные исследователи стремятся объективно разобраться в проти-
противоречиях в творчестве поэта, опираясь при этом на доброжелатель-
доброжелательные слова, сказанные о Тредиаковском Пушкиным.
В оценке литературных опытов Тредиаковского современники
были правы; нас же привлекают его научные и переводческие рабо-
работы. Он начал свою переводческую деятельность как штатный пере-
переводчик Академии наук и не волен был выбирать, что переводить.
Но в зрелые годы академик Тредиаковский уже переводит только то,
1 Там же, т. 3, с. 214,220.
370
что считает необходимым ввести в русскую литературу. Его боль-
большой заслугой является перевод политико-аллегорического романа
Д. Барклея «Аргенида», написанного в XVII в. (в нем автор пытался
давать советы монарху). Такой же политический, нравоучительный
смысл имела и поэма Тредиаковского «Тилемахида», построенная
целиком на книге Ф. Фенелона «Приключение Телемака». Наконец,
переводя книги по древней истории, Тредиаковский хотел противо-
противопоставить всем низостям и подлостям чиновничье-монархического
режима в России древнюю римскую и греческую вольность и на-
народоправство. Однако тяжеловесный язык, сложнейшие периоды,
нарочито (как думают некоторые исследователи) нарушенный нор-
нормальный порядок слов — все это чрезвычайно затрудняло чтение,
делало доступными переводы Тредиаковского только для немногих,
наиболее образованных людей.
Научные работы Тредиаковского имеют историческое значение.
Прежде всего это известный трактат «Новый и краткий способ к
сложению российских стихов», в котором изложены причины, по-
побуждающие отказаться от старого силлабического стиха и перей-
перейти на новую систему стихосложения, основанную на правильном
чередовании ударных и неударных слогов, силлабо-тоническую. Но
Тредиаковский остановился на полпути, не сумев довести реформу
стиха до конца. Это сделал М. В. Ломоносов и в своих теоретиче-
теоретических сочинениях, и в творческой практике. Причина здесь была та
же, в силу которой Тредиаковскому не удавалось писать простым
русским языком, хотя он и стремился к этому. Основой тоническо-
тонического стихосложения была традиция народной песни, народного стиха.
Для Тредиаковского фольклор был таким же выученным, довольно
далеким и в значительной мере чужим материалом, как старосла-
старославянская или иноязычная книжность. Ломоносов вырос в крестьян-
крестьянской среде и с детства знал народное творчество.
«Разговор об ортографии», напечатанный в 1748 г., представ-
представляет огромный интерес для историка русского языка, потому что
содержит сведения о русском произношении той эпохи. Однако
позиция Тредиаковского — защита фонетического принципа в
правописании как основного и наиболее подходящего для русского
языка — ошибочна. Она была отвергнута еще его современниками.
Этот трактат важен лишь как исторический документ, отразивший
определенный момент развития русской теории правописания, но
его теоретическое содержание весьма несостоятельно.
371
В последние годы жизни Тредиаковский написал трактат, кото-
который был опубликован лишь после его смерти, «Три рассуждения
о трех главнейших древностях российских» («О первенстве сла-
венского языка пред тевтоническим», «О первоначалии россов» и
«О варягах руссах славенского звания, рода и языка»). Эта книга
сейчас представляет интерес разве только для того, чтобы показать,
как развились история и филология с конца XVIII — начала XIX в.
Основой аргументации Тредиаковского, кроме цитирования поль-
польских, латинских, греческих и других авторов с полным доверием к
каждому их слову (а во второй половине XVIII в. критика историче-
исторических документов стояла уже в европейской и русской науке доста-
достаточно высоко — труды Татищева, хотя были написаны на несколько
десятилетий раньше этого трактата, были гораздо выше в отноше-
отношении критики исторических источников), но весьма произвольной
трактовкой, служит этимология местных названий, этнических
терминов, собственных имен (амазоны, сарматы, скифы, варя-
варяги и др.I· (Я должен с огорчением сказать, что не так давно проф.
П. Я. Черных выступил с этимологией слова варяг, очень близкой к
этимологии Тредиаковского2.)
Приведу, например, любопытное замечание филологического
порядка, в частности объяснение нескольких народных этимологии
русского языка. «Равно как солдатство наше из Раст-Таг (Rasttag —
Б. Л.) немецкого слова, значащего отдохновения день, сделало по
нашему роздых, неупотребительное прежде слово, соглашающееся
токмо звоном с Раст-Таг; или как простолюдины читаделлу, ита-
лиянское слово, называют по своему чудоделом для сходства ж в
звоне (пользуясь сходством звучания)»3.
На деятельности Тредиаковского ярко сказалась перемена в по-
политических и социальных отношениях середины XVIII в. — отход
от политики Петра и его сторонников, стремившихся создать креп-
крепко сплоченное государство под господством деловых людей. Дво-
Дворянство в 40-60-х годах достигло большого успеха в том, чтобы
вернуть себе прежние, допетровские привилегии, освободиться от
обязательной службы, принудительного образования, закрыть до-
доступ к высоким государственным должностям разночинцам, уси-
' См.: Тредиаковский В. К. Соч., т. 3, с. 317-540.
2 См.: Черных П. Я. Этимологические заметки. Варяг. — «Филологические на-
науки», 1958, № 1. Прим. ред.
3 Тредиаковский В. К. Соч., т. 3, с. 325.
372
лить эксплуатацию крестьян и отнять все те права, какие сумело
добыть при Петре купечество и мастеровой люд. Эта политическая
реакция, тяжело отразившаяся на положении среднего сословия,
буржуазии, сказалась и на развитии национального языка. Снова,
как и в допетровскую эпоху, дворяне выступают за резкое различие
языка господ и холопов. Это стремление правящих классов проти-
противопоставить себя по языку народу проявляется в галломании, в от-
отказе от национального языка, в том, что в быту дворяне все больше
переходят на французский язык. Реакция сказывается и в новом по-
походе духовенства против прогрессивной литературы, против науки,
против светской литературы XVIII в. Литературы на общенародном
национальном языке становится все меньше, а книг церковных или
написанных на жаргоне дворян все больше.
Ломоносов в середине XVIII в. борется, как и Кантемир, как и
Татищев, как и молодой Тредиаковский, за внедрение в науку, лите-
литературу разговорного, общего всему народу языка. Однако дело Ло-
Ломоносова в полной мере было завершено только в эпоху Пушкина1.
Роль М. В.Ломоносова в развитии русского
литературного языка
Короче всего можно определить значение трудов М. В. Ломоносова,
сказав, что он был подлинным продолжателем дела Петра I. Петр
крутыми мерами, иногда жестокими, но почти всегда крайне не-
необходимыми сумел покончить со следами средневековья на Руси.
Неприкрытая борьба с церковью, стремление расширить изучение
естественных наук и тем поднять промышленность, технику, воен-
военное дело, наконец, большой интерес к искусствам — все это отста-
отстаивал Петр. И все это с большой убежденностью и талантом пропа-
1 См.: Аверьянова А. П. Рукописный лексикон Татищева. — «Уч. зап. ЛГУ»,
1957, № 197, вып. 23; Веселитский В. В. Из наблюдений над языком А. Д. Канте-
Кантемира. — В кн.: Процессы формирования лексики русского литературного язы-
языка. М. — Л., 1966; Вомперский В. П. Стилистическая теория В. К. Тредиаковско-
го. — В его кн.: Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория трех стилей.
М., 1971; Калачева С. В. Сатиры Кантемира. Автореферат канд. дисс. М., 1963;
Тимофеев Л. И. Кантемир и развитие силлабического стиха. Реформа Тредиаков-
ского и Ломоносова. — В кн.: Очерки теории и истории русского языка. М., 1958;
Трунев Н. В. Кантемир в истории русского литературного языка. Автореферат
канд. дисс. Омск, 1952. Прим. ред.
373
гандировали продолжатели дела Петра, в том числе А. Д. Кантемир,
В. К. Тредиаковский, но более всего М. В. Ломоносов A711-1765).
В буржуазной науке довольно долго была распространена та-
такая концепция: Ломоносов — придворный поэт, идеолог елизаве-
елизаветинского «просвещенного» (в кавычках, потому что он был весьма
мало просвещенный) абсолютизма; Ломоносов — идеолог реакции,
которая характеризует середину и вторую половину XVIII в. Такую
ложную точку зрения разделял даже Г. В. Плеханов1. Сильное влия-
влияние этой концепции сказывается и в работах некоторых советских
ученых. Например, проф. П. Н. Берков в книге, посвященной ли-
литературной полемике Ломоносова, Сумарокова и Тредиаковского,
дает неправильную оценку и характеристику деятельности и роли
Ломоносова (хотя эта книга представляет научную ценность: в ней
впервые использованы материалы из архива Академии наукJ.
Однако деятельность Ломоносова как придворного поэта не
должна и не может ни в какой мере заслонять остальных его инте-
интересов и дел и определять наше к нему отношение. Ломоносова надо
прежде всего сопоставлять с И. Т. Посошковым. И в том, что Пе-
Петровская эпоха породила двух столь замечательных ученых и обще-
общественных деятелей, ярче всего проявляется положительное значе-
значение деятельности Петра I.
За несколько месяцев до смерти в черновике письма И. И. Шу-
Шувалову Ломоносов писал: «Много я молчал, много снес, во многом
уступал. За то терплю, что стараюсь защитить труд Петра Великого,
чтобы выучились россияне, чтобы показали свое достоинство. Я не
тужу о смерти: пожил, потерпел и знаю, что обо мне дети отечества
пожалеют». А вот как писал о Петре I Посошков: «Видим мы вси, как
великий наш монарх о сем трудит себя, да ничего не успеет, потому
что пособников по его желанию не много, он на гору аще и сам-десят
тянет, а под гору миллионы тянут, то како дело его споро будет?»; «...
откуду ни посмотришь, нет у великого государя прямых радетелей,
но все судьи криво едут»3. Из письма Ломоносова к одному из при-
придворных вельмож: «За общую пользу, а особливо за утверждение
наук в отечестве и против отца своего родного восстать за грех не
' См.: Плеханов Г. В. История русской общественной мысли. Кн. 2. — Соч., т. 21.
М.—Л., 1925, с. 141-151.
2 См.: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750-1765.
М.—Л., 1936.
3 Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. М., 1937, с. 179, 176.
374
ставлю. (...) Я к сему себя посвятил, чтобы до гроба моего с непри-
ятельми наук российских бороться, как уже борюсь двадцать лет;
стоял за них смолода, на старость не покину»1. Ср. у Посошкова: «Я
от юности своея был таков и лутче ми каковую пакость на себе по-
понести, нежели, видя что не полезно, умолчати»2. В «Истории ака-
академической канцелярии» Ломоносов писал, что честь российского
народа требует, чтобы доказал он способности свои в науках, а не
только в военной храбрости.
Труды Ломоносова способствовали громадному сдвигу в разви-
развитии почти всех наук. Несколько верных замечаний о значении Ломо-
Ломоносова высказал А. С. Пушкин, хотя в целом он следует за А. Н. Ра-
Радищевым, и многие суждения теперь представляются нам данью
времени. В эпоху Радищева еще слишком памятна была та чрезвы-
чрезвычайно острая полемика о путях развития русской литературы и рус-
русского языка, какую вел Ломоносов с литераторами своего времени.
Пушкин, как и Радищев, называет Ломоносова напыщенным поэто-
м3. Но такое суждение, основанное на одах Ломоносова, несправед-
несправедливо, так как этот род литературной деятельности, конечно, не был
основным для Ломоносова, он был вынужденным, как и сочинение
надписей для иллюминаций и рисунки вензелей для придворных
фейерверков. Но все же ряд суждений Пушкина стоит повторить.
«Ломоносов сам не дорожил своею поэзиею, и гораздо более за-
заботился о своих химических опытах, нежели о должностных одах
на высокоторжественный день тезоименитства и проч. С каким
презрением говорит он о Сумарокове, страстном к своему искус-
искусству, об этом человеке, который ни о чем, кроме как о бедном своем
рифмичестве, не думает... Зато с каким жаром говорит он о науках,
о просвещении. Смотрите письма его к Шувалову, к Воронцову
и пр.»4. Далее Пушкин приводит письмо И. И. Шувалову, перечень
работ Ломоносова и продолжает: «Сумароков был шутом у всех тог-
тогдашних вельмож: у Шувалова, у Панина; его дразнили, подстрека-
подстрекали и забавлялись его выходками. Фонвизин, коего характер имеет
нужду в оправдании, забавлял знатных, передразнивая Александра
Петровича в совершенстве. Державин исподтишка писал сатиры на
1 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч., т. 10. М. — Л., 1957, с. 554.
2 Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве, с. 281.
3 См.: Пушкин А. С. Путешествие из Москвы в Петербург. — Поли. собр. соч., т.
11. М„ 1949, с. 249.
4 Пушкин. Поли. собр. соч., т. 11, с. 249.
375
Сумарокова и приезжал, как ни в чем не бывало, наслаждаться его
бешенством. Ломоносов был иного покроя. С ним шутить было на-
накладно. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце,
где он дирал за уши пажей; в Академии, где, по свидетельству Шле-
цера, не смели при нем пикнуть. Не многим известна стихотворная
перепалка его с Дмитрием Сеченовым по случаю Гимна бороде, не
напечатанного ни в одном собрании его сочинений. Она может дать
понятие о заносчивости поэта, как и о нетерпимости проповедника.
Со всем тем Ломоносов был добродушен. (...) Ломоносов, рожден-
рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя наглостию и запа-
запанибратством с людьми высшего состояния (хотя, впрочем, по чину,
он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя постоять и не
дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосо-
благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых
идей. Послушайте, как пишет он этому самому Шувалову...»1.
Письмо, о котором упоминает Пушкин, написано по поводу
требования Шувалова помириться с Сумароковым. Ломоносов от-
отказывается выполнить это требование. Надо сказать, что Пушкин
цитирует письмо неточно, сокращает, поэтому я приведу слова Ло-
Ломоносова полностью: «Зла ему не желаю. Мстить за обиды и не ду-
думаю. И только у господа прошу, чтобы мне с ним не знаться. Буде он
человек знающий, искусный, пускай делает пользу отечеству; я по
моему малому таланту также готов стараться, а с таким человеком
обхождения иметь не могу и не хочу, который все прочие знания
позорит, которых и духу не смыслит. И сие есть истинное мое мне-
мнение, кое без всякия страсти ныне вам представляю. Не токмо у сто-
стола знатных господ или у каких земных владетелей дураком быть не
хочу, но ниже у самого господа бога, который мне дал смысл, пока
разве отнимет»2.
Пушкин пишет и о таком факте: «В другой раз, заспоря с тем же
вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал:
«Я отставлю тебя от Академии!» — «Нет, возразил гордо Ломоносов,
разве Академию от меня отставят». Вот каков был этот униженный
сочинитель похвальных од и придворных идиллий!»3
Если бы при оценке трудов Ломоносова его критики исходили не
из поздравительных од, а из его борьбы за национальную русскую
1 Там же, с. 253-254.
2 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч., т. 10, с. 546.
3 Пушкин. Поли. собр. соч., т. 11, с. 254.
376
культуру, борьбы за честь и достоинство русского народа, борьбы
против суеверия и мракобесия князей церкви, борьбы против вель-
вельмож, — тогда их оценка была бы, конечно, более справедливой.
Суждение А. И. Герцена о том, что Ломоносов, уйдя с головой в
науки и достигнув в своих занятиях больших успехов, оторвался от
народа, что пропасть отделяла его от народа1, также неверно, пото-
потому что Ломоносов всегда все свои труды предназначал не для знати,
о духовных интересах которой он был весьма невысокого мнения, а
именно для народа. Он неоднократно повторял, что русский народ
в недалеком будущем еще покажет себя, проявит свои громадные
способности. А во многих гуманитарных сочинениях Ломоносов
наглядно показал, что его тесная связь с крестьянством не порвана,
что она осталась на всю жизнь. Читайте внимательно «Российскую
грамматику», и вы увидите, что большинство примеров в любом ее
разделе — в фонетике, морфологии, синтаксисе, краткой стилистике,
в общем введении — из крестьянской речи, из народной речи, а не
дворянской. А все разделы его записки «О размножении и сохране-
сохранении русского народа» посвящены жизни и быту деревни, крестьян2.
(Он пишет о диком обычае стариков жениться на молодых девушках,
который поощряется помещиками, о насильственной выдаче замуж
пожилых девушек за несовершеннолетних мальчишек, опять-таки
по произволу и воле помещика; он говорит о голоде, сменяющемся
диким разгулом на праздниках, что сокращает век крестьянина, о
диких злоупотреблениях священников своей властью и авторите-
авторитетом.) И в исторических сочинениях Ломоносова речь всегда идет
прежде всего о российском народе, о народных массах.
На первое место, конечно, необходимо поставить громадные на-
научные и философские заслуги Ломоносова, ибо он был основателем
материализма в русской философии, «передовую философию и нау-
науку о природе он рассматривал как мощный рычаг в развитии произ-
производительных сил России, в подъеме материального благосостояния
и культурного уровня своего народа»3. Ломоносову принадлежит
целый ряд крупнейших научных открытий: 1) он первым открыл за-
закон сохранения вещества и движения (однако это открытие припи-
приписывается Лавуазье, хотя приоритет Ломоносова доказан); 2) задолго
1 См : Герцен А. И. О развитии революционных идей в России. — Поли. собр.
соч. в 30-ти т., т. 7. М., 1956, с. 227.
2 См.: Ломоносов М. В. Избр. философ, произвед. М. — Л., 1950.
3 Там же, с. 45.
377
до других физиков он сформулировал механическую теорию при-
природы теплоты; 3) он создал атомно-молекулярное учение, которое
не утратило своего значения до сих пор; 4) Ломоносов впервые пра-
правильно объяснил световые явления в эфире; 5) он первым объяснил
природу электричества; 6) его трактат «О слоях земных» и сейчас
еще представляет большой интерес; 7) им созданы основы физиче-
физической химии; 8) Ломоносов много содействовал теоретической раз-
разработке проблем металлургии; ему принадлежат теории происхож-
происхождения металлов, минералов, нефти, угля, гор и морей. Наконец, им
впервые сформулирован тезис о том, что вся природа в целом испы-
испытывает глубочайшие изменения. Ломоносов постоянно стремился
применить все научные достижения в практике промышленности.
Громадная реформаторская деятельность в области различных
наук привела Ломоносова к необходимости создать русскую науч-
научную и техническую терминологию: «...принужден я был искать слов
для наименования некоторых физических инструментов, действий
и натуральных вещей, которые хотя сперва покажутся несколько
странны, однако надеюсь, что они со временем чрез употребление
знакомее будут».1 Он ввел в русский язык такие научные термины,
как материя, электричество, градус, атмосфера, термометр, воз-
воздушный насос, возгорание, трясение, обстоятельство и т. д.
Нас, понятно, больше интересует деятельность Ломоносова в об-
области гуманитарных наук. И здесь, как и в естествознании, он сделал
поразительно много за свою короткую жизнь. Он составил учебник
истории для школ «Краткий Российский летописец с родословием»
и приступил к созданию многотомной русской истории, но успел
написать лишь первый том — «Древнюю Российскую историю» (до
1054 г.). Из филологических сочинений надо отметить две работы
по риторике, а также «Предисловие о пользе книг церковных в рос-
российском языке» (опубл. 1757). В этом трактате с классической чет-
четкостью сформулирована его теория трех «штилей» (к ней мы еще
вернемся). Интересовался Ломоносов и российским стихосложе-
стихосложением; теорию стиха он разрабатывает в «Письме о правилах рос-
российского стихотворства» A739) и в «Российской грамматике» A755,
опубл. 1757). В рукописях Ломоносова сохранилось много материа-
материалов, свидетельствующих о широте его языковедческих и литерату-
литературоведческих интересов. Остался, например, перечень задуманных
1 Ломоносов М. В. Избр. философ, произвед., с. 127.
378
им работ: 1) о сходстве и переменах языков; 2) о сродных россий-
российскому языку и о нынешних диалектах; 3) о славенском церковном
языке; 4) о простонародных языках; 5) о преимуществах российско-
российского языка, о чистоте и красоте российского языка; 6) о синонимах;
7) о новых российских речениях; 8) о чтении книг старинных и о
речениях нестеровских, новгородских и пр. лексиконом незнаемых;
9) о лексиконе; 10) о переводах. Найдены черновики сравнительной
грамматики славянских и других родственных языков.
Характерно, что почти в то же время, даже позднее, после смерти
Ломоносова, Тредиаковский в своих трактатах по истории русского
народа касается вопроса о родстве языков и пытается доказать род-
родство русского языка не только с языками славянскими, но и с языка-
языками древнееврейским и татарским'. Однако Ломоносов еще задолго
до работы Тредиаковского верно разграничил языки. Он говорит о
родстве русского языка со славянскими языками — польско-богем-
польско-богемским (чешским) и болгарско-моравским (сербским), — говорит о
родстве с греческим и латинским (что неоспоримо), с германскими
и романскими языками, происшедшими из латыни, с курляндскими
языками (так называл Ломоносов литво-латышские языки). Ломо-
Ломоносов совершенно точно определил круг родственных индоевро-
индоевропейских языков. В числе неродственных русскому языков он как раз
называет древнееврейский, татарский, финские языки. Таким обра-
образом, задолго до работ У Джонса и Ф. Боппа Ломоносов установил
родственные связи русского языка с другими индоевропейскими
языками. Вспомним, что он не был языковедом и не имел возмож-
возможности уделять вопросам лингвистики достаточно внимания.
Перед составлением «Российской грамматики» Ломоносов как
опытный естествоиспытатель проделал большую подготовительную
работу экспериментального характера. Что побуждало его к этому?
Вот что он пишет в черновиках «Слова благодарственного...»: «Же-
«Желание. 1. И российское бы слово от природы богатое, сильное, здра-
здравое, прекрасное, ныне еще во младенчестве своего возраста... расту-
растущее и укрепляющееся, превзошло б достоинство всех других язы-
языков. 2. Желание, чтобы в России науки распространились»2; «хотя
они (россияне) знают язык и без грамматики, однако главное поня-
1 См.: Тредиаковский В. К. Три рассуждения о трех главнейших древностях
российских. — Соч., т. 3. Спб., 1859, с. 319-540.
2 "омоносов М. В. Соч., т. 1. Спб., 1847, с. 628.
379
тие и правописание (нужно изучить). И они свою пользу иметь мо-
могут потому, что хоть природное знание языка много может, однако
грамматика показывает путь доброй натуре»1. В первых же главах
своей Грамматики Ломоносов заявляет, что основа его работы — на-
наблюдение над употреблением.
Еще в детстве Ломоносов потихоньку от взрослых, которые счи-
считали зловредным его увлечение книгами, штудировал «Граммати-
«Грамматику...» М. Смотрицкого2.
Ломоносов вспоминал, что с Грамматикой Смотрицкого он не
расставался чуть ли не до тех пор, когда стал академиком, т. е. почти
всю жизнь. Эта Грамматика представляла собой отнюдь не учебник
в нашем понимании. Это целая энциклопедия гуманитарных наук:
там изложены и некоторые основы логики, и грамматика, и просо-
просодия, т. е. метрика, и стилистика, и весьма обстоятельно правописа-
правописание, и орфоэпия старославянских текстов. Как понял это Ломоносов
в зрелые годы, когда он уже приступил к составлению «Российской
грамматики», труд Смотрицкого не явился результатом исследова-
исследования славянского языка, а был только попыткой влить русское со-
содержание в греческую грамматику, т. е. воспроизвести всю структу-
структуру — не только в основном, но и в деталях — греческой граммати-
грамматики и наполнить ее славянскими примерами. Поэтому знакомство с
Грамматикой Смотрицкого позволило Ломоносову не только более
верно понять древнерусские тексты, но прежде всего быстро из-
изучить греческий и латинский языки. Поэтому нас не удивляет, что
Ломоносов, поступив в Славяно-греко-латинскую академию, бы-
быстро добился блестящих успехов по латыни и греческому — очень
скоро стал не только читать древних авторов, но и свободно писать
и говорить на латинском и греческом языках.
1 Martel A. Michel Lomonosovet la langue litteraire russe. P., 1933, p. 39.
2 Я уверен, что ни один из нас не одолел бы этого огромного труда, по крайней
мере, очень скоро признал бы свою полную неспособность понять содержание
этой премудрой книги. Я могу так говорить на том основании, что читал эту кни-
книгу уже далеко не студентом, и все-таки это было, пожалуй, самое мучительное
чтение из всей древнерусской письменности и литературы. Должен сказать, что
мне и теперь приходится иногда трижды и четырежды перечитывать какую-ни-
какую-нибудь фразу Смотрицкого, и я не всегда уверен, что я ее до конца и как следует
понимаю. Этот трактат гораздо легче было бы читать, если бы он был написан на
латинском или греческом языке, потому что Смотрицкий из тех ученых, которые
мыслили по-латыни и по-гречески и переводили себя на славянские языки, при-
причем довольно плохо.
380
Освободиться от всех дурных традиций Грамматики Смотриц-
кого было чрезвычайно трудно, или скажем так: легко было писать
русскую грамматику тому, кто не читал Грамматики Смотрицкого.
Например, Г. Лудольф, который не знал никаких славянских грамма-
грамматик, в 1696 г. составил хорошую русскую грамматику, правда крат-
краткую1. Он подошел к русскому языку, как естествоиспытатель, — со-
собрал материал, систематизировал его — и получилась коротенькая,
но верная грамматика русского языка. Ломоносов, вероятно, не ви-
видел этой книги, потому что издана она в Оксфорде небольшим ти-
тиражом и в Россию дошло едва ли более десятка экземпляров, кото-
которые хранились в самых крупных библиотеках или у богатых людей.
А все грамматики, изданные в России — после Смотрицкого и до
Ломоносова, — рабски следовали за формулировками, классифика-
классификациями и всем построением книги Смотрицкого. Несомненно, что
преодолеть эту средневековую грамматическую традицию помог-
помогло знакомство с самыми удачными и интересными грамматиками
западноевропейских языков. Французская философская всеобщая
грамматика Пор-Рояля A660) обусловила общий план Грамматики
Ломоносова. Однако Ломоносов ушел далеко вперед по сравнению
с Грамматикой Пор-Рояля. Французская лингвистическая мысль
поднялась до очень важного обобщения: до утверждения того, что
существуют какие-то общие начала в структуре всех языков чело-
человечества, что возможно создать единую грамматику человеческого
языка. Авторы этой Грамматики стремились привести в соответ-
соответствие логику с грамматикой, мышление с речью, указать наиболее
правильные и простые, рациональные, безупречные способы выра-
выражения мысли и отвергнуть все то, что в языках противоречит логи-
логике, противоречит четким рациональным построениям.
Ломоносов пошел значительно дальше. Он понял, что в каждом
языке наряду с элементами общечеловеческими есть черты своео-
своеобразные, заслуживающие такого же пристального изучения, такого
же уважения, как и единые, всеобщие нормы языка. И Ломоносов
разделил свою книгу на части — общую и специальную. В общей ча-
части рассматриваются основные грамматические категории во всех
известных Ломоносову языках (а он знал их очень много), а специ-
специальная часть — русская.
1 См.: Лудольф Г. Русская грамматика. Оксфорд, 1696. Подгот. к изд., пер., вступ.
статья и примеч. Б. А. Ларина. Л., 1937.
381
Отмечая нередко несоответствие конкретного речевого матери-
материала идеальным нормам мышления, Ломоносов не призывает, как
французские рационалисты, к ломке и переделке языка в угоду ло-
логике. Он, например, отмечает, что категория рода в русском языке
нерациональна. Более или менее понятно название живых существ
словами мужского и женского рода, но совершенно неразумным
представляется различие родовых форм в наименованиях неоду-
неодушевленных предметов или отвлеченных понятий. Однако, указав на
это несоответствие логики и грамматики, Ломоносов настаивает на
том, что необходимо усвоить конкретные особенности заполнения
родовых категорий в русском языке. Ему представляется лишенным
серьезного основания образование категории двойственного числа.
Откуда двойственное число в русском языке? Исходя из того, что в
живом языке его нет, народ его не знает, Ломоносов высказывает
такое предположение: не пришли ли формы двойственного числа из
греческого языка через переводы. Теперь историки русского языка
так не думают, но методика Ломоносова заслуживает полного на-
нашего признания. Если какая-то категория известна только древней
письменности, не находит опоры ни в каких современных народ-
народных говорах, то древность такой категории может быть взята под
сомнение. Вполне законно объяснить ее воздействием другого язы-
языка через литературу. Но если бы в то время была более разработа-
разработана сравнительная грамматика славянских языков, то наличие в них
категории двойственного числа убедило бы Ломоносова в том, что
греческий язык тут ни при чем.
Первые наставления, посвященные вопросам орфографии и ор-
орфоэпии, могут быть правильно поняты, только если их изучать по-
после «Разговора об ортографии» Тредиаковского. Разумеется, Ломо-
Ломоносов проштудировал очень внимательно работу Тредиаковского.
И если мы будем читать обе работы в исторической последователь-
последовательности, то увидим, что почти в каждом параграфе своего первого на-
наставления Ломоносов поправляет Тредиаковского или иронизирует
над ним. И хотя Тредиаковский всеми признается нашим первым
филологом, а Ломоносов почитался иногда (по крайней мере, в ста-
старой нашей истории языкознания) за дилетанта в лингвистике, но
тут все преимущества на стороне Ломоносова. Во всех суждениях
о нормах произношения и правописания Ломоносов гораздо более
прогрессивен, глубокомыслен и проницателен, чем Тредиаковский.
Скажем, Тредиаковский с ужасом пишет: «...многие не токмо гово-
382
рят, что простительнее, но и пишут: проситца, молитца, вместо
просится, молится»1. Из этого ясно, что сам Тредиаковский имен-
именно так и произносил: ея (вместо ее), его (вместо ево). А Ломоносов
обязывает произносить почти так, как говорит народ, а писать так,
как требуется по разным соображениям.
Тредиаковский утверждает, что «умеющий человек несколько
чужих языков знает, что в каждом языке живущем есть два способа,
как им говорить. Первый употребляют люди знающие силу в своем
языке; а другой в употреблении у подлости и крестьян» и далее: «...и
понеже мужицкий и гражданский язык некоторые также мною од-
одним употреблением неправо называют; то я объявляю, что то токмо
употребление, которое у большей и искуснейшей части людей, есть
точно мною рожденное; а подлое, которое не токмо меня, но и име-
имени моего не разумеет, есть не употребление, но заблуждение, ко-
которому родный отец есть незнание»2. В противоположность этому
Ломоносов всегда и везде ссылается на то, «как все говорят», имея в
виду и простой народ, а не только дворян.
Ломоносова упрекают часто в том, что он очень плохо справил-
справился с классификацией глаголов, глагольных времен. Он насчитывает
десять времен русских глаголов — восемь от глаголов простых и два
от сложных: «§ 268. Времен имеют российские глаголы десять: осмь
от простых да два от сложенных; от простых: 1) настоящее — трясу,
глотаю, бросаю, плещу; 2) прошедшее неопределенное — трясъ, гло-
талъ, бросалъ, плескалъ; 3) прошедшее однократное — тряхнулъ,
глотнулъ, бросилъ, плеснулъ; 4) давнопрошедшее первое — тряхи-
валъ, глатывалъ, брасывалъ, плескивалъ; 5) давнопрошедшее вто-
второе — бывало трясъ, бывало глоталъ, бросалъ, плескалъ; 6) дав-
давнопрошедшее третие — бывало трясывалъ, глатывалъ, брасывалъ,
плескивалъ; 7) будущее неопределенное — буду трясти; стану гло-
глотать, бросать, плескать; 8) будущее однократное — тряхну, глотну,
брошу, плесну. От сложенных: 9) прошедшее совершенное, напр.:
написалъ от пишу; 10) будущее совершенное — напишу»3. Тут ви-
видовые категории не противопоставлены категориям собственно вре-
временным.
1 Тредиаковский В. К. Соч., т. 3, с. 223.
2 Тредиаковский В. К. Соч., т. 3, с. 208-209, 220-221.
3 Цит. по кн.: Ломоносов М. В. Российская грамматика. — Полн. собр. соч., т. 7.
М.—Л., 1952.
383
Теперь лучше, чем во времена С. К. Булича и Е. Ф. Карского^
мы знаем, что категория вида русских глаголов развилась доволь-
довольно поздно, и четкая система выражения видов, видовых значений
сложилась, по-видимому, только к XIX в.; XVII в. ее еще не знает,
это можно утверждать категорически; XVIII в. был эпохой, когда
система выражения видовых значений русских глаголов только на-
намечалась. Значит, Ломоносов в своей Грамматике верно отразил то
переходное состояние, когда формы времени и формы вида еще не
дифференцировались в полной мере. И напрасно упрекают его за
смешение этих категорий. В начальных главах Грамматики сказано,
что у русских глаголов три времени (настоящее, прошедшее и буду-
будущее), а не десять; следовательно, Ломоносов не смешивает катего-
категории вида и времени, а не видит еще противопоставления форм вида
и времени в конкретно существующей и употребляющейся тогда в
живом русском языке (при этом народном) системе спряжений и
отмечает как раз нерасчлененное выражение вида и времени. По-
Поэтому, указывая десять времен, он постоянно говорит о трех — на-
настоящем, прошедшем и будущем временах, но по-разному конкре-
конкретизированных: прошедшее неопределенное, прошедшее однократ-
однократное, давнопрошедшее первое, давнопрошедшее второе, давнопро-
давнопрошедшее третье, будущее однократное, будущее неопределенное,
прошедшее совершенное, будущее совершенное. Так что я считаю
необоснованными обвинения Ломоносова в том, что он не сумел
разобраться в русских глагольных временах и видах.
Насколько проницателен был Ломоносов в характеристике рус-
русских грамматических форм показывает § 440 Грамматики: «Действи-
«Действительного залога времени настоящего причастия, кончающиеся на щій,
производятся от глаголов славенского происхождения: в?нчающій,
пишущій, питающій, а весьма непристойно от простых российских,
которые у славян неизвестны: говорящій, чавкающій».
В разделе синтаксиса Ломоносов делает очень тонкие замечания
относительно употребления имен. Но на этом я не буду останав-
останавливаться, а задержу ваше внимание на различных употреблениях
инфинитива. Кроме основного значения инфинитива — как наи-
наименования действия безотносительно к действующему лицу — он
указывает на повелительное значение: привести пред нас, пожа-
пожаловать в чин, быть по сему (все формулы взяты из высочайших
повелений). Затем инфинитив употребляется в сомнительном на-
наклонении с приложением частицы ли: бывать ли мне в отечестве,
384
видать ли своих родителей. Существует еще значение отчаяния:
не бывать мне в отечестве, не видать своих родителей. Неопреде-
Неопределенное значение с приложением частицы было — мне было гово-
говорить — имеет значение начинания, а быть с приложением другого
инфинитива значит принуждение: быть писать, быть умереть. Эти
формы, чисто народные, совсем не свойственные языку дворянства,
Ломоносов очень точно анализирует и определяет.
«Российскую грамматику» все должны прочесть. Просто стыдно
русскому филологу не знать этого замечательного трактата середи-
середины XVIII в., который, несомненно, во многом опередил современ-
современные ему грамматики западноевропейских языков и определил раз-
развитие русского языкознания почти на сто лет.
В 1933 г. в Париже появилась книга А. Мартеля, где автор весьма
небрежно и часто просто неверно говорит о научной деятельности
Ломоносова. Он пишет так: «Трудно сказать, в чем было истинное
призвание Ломоносова, однако факт, что в науке он оставил след
весьма беглый, весьма скоро исчезнувший»1. Но затем Мартель
утверждает, что лингвистические исследования Ломоносова пред-
представляют, несомненно, нечто совершенно исключительное и вы-
выдающееся в европейской науке XVIII в. Он считает, что Ломоносов
чуть ли не на сто лет определил состояние сравнительной грамма-
грамматики индоевропейских языков, и признает огромное значение «Рос-
«Российской грамматики».
Гораздо чаще, чем о «Российской грамматике» Ломоносова, упо-
упоминают у нас о его теории трех «штилей». Двоякого рода ошибки
накопились в комментариях к «Предисловию о пользе книг церков-
церковных в российском языке». С одной стороны, ложнохвалебное от-
отношение к этому сочинению; говорится о том, что Ломоносов сде-
сделал великое открытие, произвел громадную реформу в стилистике
русского языка. Другие утверждают, что смысл этой реформы был
реакционный, что это была попытка научно обосновать церковное
красноречие, церковную проповедь, преувеличить значение старой
церковной письменности для русского народа2.
На самом деле Ломоносов не совершил никакого открытия, ибо
теория трех «штилей» в славянском литературном языке была соз-
создана еще в XVII в., а на Западе даже в XVI в. Ломоносов после окон-
' Martel A. Michel Lomonosov et la langue litteraire russe. P., 1933, p. 3.
2 См.: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени, с. 178.
385
чания Славяно-греко-латинской академии уехал на Украину, и там,
в Киевской духовной академии, он, изучая риторику и стилистику,
познакомился с учением о трех «штилях» славянского языка. В из-
изложении Ломоносова лексика, терминология теории трех «штилей»
традиционны; новым является лишь истолкование схемы1. Я обра-
обращу ваше внимание на некоторые детали его рассуждения.
Деление на три стиля в старой риторике доломоносовского пе-
периода ориентировалось на овладение особенностями литератур-
литературных жанров, на недопущение нарушений традиции использования
языковых средств в разных жанрах. Какой-то отзвук этого основ-
основного назначения схемы сохранился и у Ломоносова. Он указывает,
что высоким стилем надо писать торжественные оды, героические
поэмы, прозаичные речи о важных материях; что в среднем стиле
пишутся театральные сочинения, стихотворные дружеские письма,
эклоги, элегии; а низким стилем надо излагать комедии, увесели-
увеселительные эпиграммы, песни, прозаические дружеские письма, опи-
описывать обыкновенные дела. Однако, как известно, сам он не при-
придерживался этого распределения стилей по жанрам, и ни современ-
современники, ни преемники его не следовали этому строгому правилу.
Главная ценность этого трактата в том, что Ломоносов нашел
форму, чтобы спасти достижения Петровской эпохи в области
культуры русского литературного языка. Как вы помните, Петр I
непримиримо боролся против «славенщизны», против «темных»
слов высокого «штиля», невразумительных переводов, против при-
применения славянского языка в формулировках законов, в военных
донесениях и т.д.; он требовал писать во всех жанрах простым и
общедоступным языком. Ломоносов, несомненно, готов был под-
поддержать эту традицию, но не мог, потому что он выступал в эпоху
реакции против реформ Петра. Реставрация феодальных понятий
в литературном языке середины XVIII в. не позволяла Ломоносо-
Ломоносову говорить об едином языке. Старославянский язык снова про-
пропагандировался как господствующий; в то же время Сумароков и
его сторонники пытались создать салонный жаргон дворянства, на-
наполненный французскими, немецкими словами, заимствованными
остротами и каламбурами, и противопоставить его славянскому
стилю высокой литературы.
1 См.: Обнорский С. П., Бархударов С. Г. Хрестоматия по истории русского язы-
языка, ч. 2, вып. 2, с. 273-278.
386
В таких исторических условиях Ломоносов объявляет, что в ли-
литературе нет и не может быть конкуренции между славянским и
русским языками. Славянский язык дал очень много ценного рус-
русскому языку, вошел в него органически, но все же единственно воз-
возможным, допустимым языком литературы является русский язык, а
не славянский. Поэтому в определении трех стилей речь идет толь-
только о том, в какой дозе можно допускать славянский язык в сочине-
сочинениях того или другого рода. Цель Ломоносова — ограничить упо-
употребление славянского языка. Даже определяя высокий стиль, он
говорит о том, что и в нем нельзя употреблять весьма обветшалых
славянских слов, таких, как обаваю, рясны, овоща, св?н?. Правда,
он также настаивает на необходимости исключить из литературы
слова бранные, грубые, но это вполне понятно.
Определение среднего стиля, наиболее подробное и обстоятель-
обстоятельное, совершенно ясно показывает, что именно средний стиль Ло-
Ломоносов считал основным, если не единственным, типом русского
литературного языка, имеющим будущее. Все его рассуждение и
надо рассматривать как пропаганду среднего стиля, свободного от
злоупотребления славянизмами, очищенного от слов грубых, бран-
бранных, от вульгарного словаря и фразеологии.
Я заканчиваю. По теории трех «штилей» сатира относится к низ-
низкому стилю. Посмотрим, каков же языковой состав одной из наи-
наиболее ярких и замечательных ломоносовских сатир — «Гимна бо-
бороде», написанного в 1757 г., когда Ломоносов особенно страдал от
нападок церковников, объявивших его чуть ли не антихристом за
приверженность теории Н. Коперника, за пропаганду физического
объяснения явлений природы, в чем отцы церкви видели — не без
основания — проявление атеизма.
Не роскошной я Венере
Не уродливой Химере
В имнах жертву воздаю:
Я похвальну песнь пою
Волосам, от всех почтенным,
По груди распространенным,
Что под старость наших лет
Уважают наш совет.
Борода предорогая!
Жаль, что ты не крещена
387
И что тела часть срамная
Тем тебе предпочтена1.
Как видим, выбор слов, построение фраз, фразеология отнюдь
не грубопросторечные. А ведь это образец низкого стиля. Наряду
с обычным языком: роскошная Венера, уродливая Химера и др. —
умеренно употреблены славянизмы: В имнах жертву воздаю.
О коль в свете ты блаженна,
Борода — глазам замена!
Люди обще говорят
И по правде то твердят:
Дураки,врали, проказы
Были бы без ней безглазы,
Им в глаза плевал бы всяк;
Ею цел и здрав их зрак.
Здесь опять стоят рядом блаженна, здрав, зрак и борода, дура-
дураки, врали, проказы; такое сочетание с преобладанием обычной раз-
разговорной речи Ломоносов считал характерным для среднего стиля.
Если кто невзрачен телом
Или в разуме незрелом;
Если в скудости рожден,
Либо чином не почтен,
Будет взрачен и рассуден,
Знатен чином и не скуден
Для великой бороды:
Таковы ее плоды!
Кроме взрачен, все остальное — простой средний русский язык.
В этом я вижу тоже ясное указание на то, что все рассуждение в
«Предисловии о пользе книг церковных в российском языке» было
лишь тактическим ходом Ломоносова в защите русского националь-
национального языка против попыток реставрации старославянского языка
как господствующего в нашей литературе2.
1 Цит. по кн.: Ломоносов М. В. Избр. философ, произвед. М., 1950.
2 О теории трех стилей Ломоносова см.: Вомперский В. П. Стилистическое уче-
учение М. В. Ломоносова и теория трех стилей. М., 1971. Прим. ред.
Указатель имен
Аванесов Р. И. 123
Аверьянова А. П. 373
Аверьянова Г. Н. 345
Аврамов М. 358
Адрианова-Перетц В. П. 185,341,
345
Александр Невский 186,277
Алексей Михайлович 225, 309,
324, 356
Аль-Масуди 28
Аничков Е. В. 214
Бабкин А. М. 351
Бантыш-Каменский Н. Н. 201
БарклейД. 371
Барсов Е. В. 183
Батый 164,276
Белинский В. Г. 189,365
БерковП. Н. 374,385
Бестужев-Рюмин К. Н. 253
Билярский П. С. 21,260-262
Благой Д. Д. 369
Богданова В. А. 118
Боголюбова Н. Д. 121
Богородский Б. Л. 234
Болховитинов Е. 184,191
БоппФ. 379
Боровский В. И. 275
Боровский Я. Е. 244
Брюкнер А. 185, 187, 239
БубрихД. В. 246
Буга К. 248
Булахов М. Г. 289
Буслаев Ф. И. 174,192,213,221,231
БутовичЗ. И. 121
Бычков А. Ф. 246
ВалкС. Н. 117, 118,285
Варлаам Хутынский 118
Василевская Е. Л 117
Веселитский В. В. 373
Виноградов В. В. 7, 19, 210
Виноградова В. Л. 224
Винокур Г. О. 7
Вишневская Г. П. 345
Владимир Давидович 246
Владимир Мономах 7, 20, 23, 61,
63, 71, 86, 165,168-182,190, 229,
230
Владимир Святославич 11,12, 27,
40, 60, 138, 142, 188
Волков Б. 358
ВолковС. С. 322
Вомперский В. П. 373,388
Воскресенский В. А. 174
ВостоковА. X. 192
Всеволод Мстиславич 118
Всеволод Святославич 221, 222
Всеволод Ярославич 175
Герасимов Д. 315
Герцен А. И. 377
Гильфердинг А. Ф. 16
ГлускинаС. М. 337
Голубовская Н. П. 84, 86
Горлин М. 185
389
Городцов В. А. 28
Горский А. В. 139
Горшкова К. В. 324
Горшкова О. В. 323
Греков Б. Д. 29, 56, 60, 84, 96, 116
Григорьев Ап. А. 351
Гринкова Н. П. 113
Гудзий Н. К. 185,215,219
Давыдов И. И. 191
Давыдова М. К. 335
Даль В. И. 234,239-242
Даниил Заточник 20,21,26,63,
145, 186, 213, 214, 224-243, 251
Дашкова ?. ?. 353
ДениЖ. 294
Державин Г. Р. 375
ДерягинВ. Я. 322
Джонс У. 379
Дитмар Мерзебургский 28
Дмитриев Л. А. 224
Дмитриевы. К. 294
Дмитрий Донской 212-213,283
Донат 315
Драй-Хмара М. 298
Епифаний Премудрый 311-315
Еремин И. П. 152,254
Жданов И. Н. 139
ЖитецкийП.И. 298
Зарубин Н. Н. 225, 226, 230
Зиновий Отенский 307
Иаков 140,203
Ибн-Фодлан 28
Ибн-Эль-Недимн 28
ИвакинП. М. 174
Иван III 225
Иван Александрович, псковский
князь 285
Иван Грозный 225, 281, 317-320
Игорь, Рюрикович 27,29,35, 36, 56
Игорь Святославич 185,188,191
Иларион 138-152, 154, 156, 165,
206, 257
Ильенко В. В. 289
Иоанн Златоуст 307
Иссерлин Е. М. 236,244
Истрин В. М. 22,25, 32-40, 57, 59.
163, 226
Истрина Е. С. 263
Калайдович К. Ф. 186
Калачева С. В. 373
Кандаурова Т. Н. 297
Кантемир А. Д. 362-367, 373, 374
Капралова С. Г. 297
Карамзин Н. М. 173,198, 201, 203,
212, 364
Каринский Н. М. 194-198
Карский ?. ?. 22, 64, 75, 78, 82, 99,
100, 262-267, 269, 384
Кафенгауз Б. Б. 349-350
Каченовский М. Т. 21, 95, 184,ІЩ
191
Киприан 18,304
Кирик 54
Кирилл (Константин) 21,28
Кирилл Туровский 54
КиринаЛ. Я. 351
Кириченко А. Г. 324
Клабуновский И. Г. 189
Климент Смолятич 166
Ключевский В. О. 87, 88,108
Кожина М. Н. 360
390
Колосов М. ?. 192, 197
Корнеева-Патрулан М. И. 64
Котков С. И. 356
Крымский А. Е. 126
КудряшовК. В. 219,221
Кузьмина В. Д. 189
Лаврентий 58,170-173,263
Лавровский Н. А. 34
Ладюкова А. Е. 361
Ламанский В. И. 21
Лебедева А. И. 248
ЛежеЛ. 184
Леонтович Ф. И. 89
Лер-Сплавинский Т. 247,249
Лихачев Д. С. 162,185, 253-257
Ломоносов М. В. 7,20,21,136,311,
350,391,371-389
Лопатин В. В. 123
ЛудольфГ. 381
ЛукаЖидята 140,166
Лященко А. И. 199
Мазон А. 184-189,198, 222
Макарий 316
Макаров ?. ?. 91
Маклер Р. С. 351
Максим Грек 18,307
Максимович М. А. 21,190,198,
239
Малиновский А. Ф. 183,187,201
Малышев 226
Маркс К. 189, 190, 299
МаррН. Я. 6
МартельА. 385
Матвеев И. И. 126
Матвеева-Исаева Л. В. 130
Матьесен Р. 172
Мейе А. 268
Мейчик Д. М. 29
Менандр 35,227
Мжельская О. С. 297
Миклошич Ф. 34, 47, 49, 50, 53, 57
Миллер В. Ф. 15
Мстислав Володимирович 117
Мстислав Давидович 121
Мусин-Пушкин А. И. 171, 186,187,
194, 198, 200, 201, 209, 212, 215
Муханов Л. А. 327
Напиерский К. Я. 121
Нестор 29, 30, 140,152,154, 156,
203, 253, 257, 262
Никольский Н. К. 10-12,63,157,
166,253
Никон 102,257
НовиковН. И. 200
Обнорский С. П. 9, 19, 20, 22-25,
32-34, 37, 38, 40-42, 44, 51, 53-55,
59,62,63, 65-67, 74-78, 80, 87,
112,113,114,118,120,129,169,
172,173, 175-178,193,195-197,
200, 202-211, 229-233, 240-245,
252, 272
ОгоновскийО. 198
Олег, князь 27,29, 32,35, 36,49,
81,134
Оленин А. Н. 139
Ольга, княгиня 11,60,114,119
Орлов А. С. 169,173, 190,195,196,
197, 334
Орлова В. С. 247
Орлова И. А. 345
Павлов-Сильванский Н. П. 91
Пахомий Лагофет (Серб) 18, 303
391
Перетц В. ?. 185,198,206,226,243
ПетерсонМ. ?. 209
Петр I 72, 301, 302, 340, 345-348,
351, 355, 357, 360, 362, 365, 367,
386, 373, 374, 386
Плеханов Г. В. 374
Погодин М. П. 16,95
Покровская В. Ф. 226, 243
Поликарпов-Орлов Ф. П. 358, 360,
361, 365
Помигалова М. И. 320
Посошков И. Т. 348-354, 374, 375
Потебня А. А. 20, 190,198, 265
Преображенский А. Г. 132,239
ПриймаФ. Я. 184
Приселков М. Д. 29,46, 56, 98, 189,
253, 256, 257
Прокопович Феофан 346, 352, 363,
366
Пумпянский Л. В. 363
Пушкин А. С. 7, 136,189, 341, 365,
370, 373, 375, 376
Радищев А. Н. 375
Расторгуев П. А. 216
Рогова В. Н. 320
Розов В. А. 126
РозовН. Н. 150
Романов Б. А. 117,162,227
Рюрик 11
Рыбников П. Н. 16
Савицкая С. А. 320
Сахаров А. Л. 357
Сахаров И. П. 327
Сахаров Л. М. 360
Святослав 21,190,246
Святослав Игоревич 15,27,32,36,
40, 42, 52
Селиванов Г. А. 121
Селивановский С. А. 198,201
Селищев А. М. 26,117, 250
Сенковский О. И. 184
Серапион Владимирский 162-164
Сеченов Д. 376
Сильвестр 10-11,257
СимониП. 331,334
Скрипиль М. О. 244
Смирнов А. И. 192-194
Смирнова Е. С. 121
Смотрицкий М. Г. 380,381
Соболевский А. И. 7,10,20,22,25,
26, 75, 100, 194,199, 231, 245, 246,
248, 293
Соколова М. А. 321
Сперанский ?. ?. 183,201
Срезневский И. И. 7,9,10,13,
20, 27, 28, 30, 33, 34, 36, 59, 64,
96,102, 103, 119, 192, 204, 213,
239-242, 246, 255, 268, 328
СтангХ. 125-130,132,133
Стефан Пермский 311-315,317
Строев П. М. 227,253
Сумароков А. П. 374-376, 386
Сумникова Т. А. 123
Тальман П. 366
Татищев В. Н. 64,69, 253, 362, 365,
366, 372, 373
Таубенберг Л. И. 121
ТвороговО. В. 224,276
Тимофеев Л. И. 373
Тихомиров ?. ?. 60, 65,66,68,73,
76,108
Тихонравов Н. С. 201
Толстой Л. Н. 351
Толстой Н. И. 27
Тредиаковский В. К. 366-374,379,
382, 383
Трубецкой Н. С. 348
ТруневН. В. 373
Тупиков ?. ?. 57
392
УнбегаунБ. О. 185
Ундольский В. М. 226, 230, 235,
241, 243
Успенский Б. А. 309
Фасмер М. Р. 248
Федорова М. Е. 351
Фелицына В. П. 333
Фенелон Ф. 371
Феодосии Печерский 140,152-158,
164, 255, 261
Филин Ф. П. 250, 252, 272, 273
Фонвизин Д. И. 375
Фонтенель Б. 365
Фортунатов ?. ?. 20
Хаустова (Воронова) И. С. 357
Храбр 28
ЧерепнинЛ. В. 117
Черных П. Я. 372
Чернышев В. И. 216
ЧисловЮ.А. 268,270
Шарлемань Н. В. 218,219
ШафарикП. 34
Шахматов А. А. 9-11,13-20, 25,
26, 29, 30, 33, 35, 40, 58, 69, 113,
114, 119-121, 247, 248,252-257,
263,272,281,282
ШлецерА.Л. 253,376
Шляпкин И. А. 227
Шмелева И. Н. 327
ШницерЯ. Б. 28
Шувалов И. И. 374-376
ЭверсИ.Ф. 29,33,67
Энгельс Ф. 189,299
Югов А. К. 215
Юшков С. В. 60,61,65,66,71-73,
76,79,82,84,85,115
ЯгичИ. В. 113
Яков, епископ полоцкий 129
Якобсон Р. О. 249
Якубинский Л. П. 26,98,193,211,
268
Ярослав Владимирович 61, 227
Ярослав Всеволодович 227
Ярослав Мудрый 24, 33,60,61,67,
68, 69,70, 71, 73, 85, 88, 98,106,
116,139-141,168, 175,178,190,
192, 279
Указатель слов
прокомментированных Б. А. Лариным
А 23, 120, 149,180,196,232
АВИЗИИ 356
АВРААМЛЕ 148
АГАРЬ 144
АЖЕ (аж, ажь) 20, 65, 84, 99,100
АЖИО 353
A3 (азъ) 111,152; се аз 118, 168
АЗОРВА см. зарва
АЗЯМ 294
АКИ318
АКСАМИТ 293
АЛАЧУГА см. лачуга
АЛДАН? КОЛ? КЛЕКОВ 56
АЛИ 181
АЛМАЗ 329
АЛТЫН (алтынъ) 295, 310
АМАНАТ (аманатъ) 310
АМБАР (амбаръ) 310
АНДОРОК (андорак) 293
АПОСТОЛ (апостолъ) 144
АПУБЬКСАРЬ 56
АРКУЧИ(аркучиI96,197
АРМИЯ (армея) 359
АРМЯК 295
АРХАНГЕЛ (архангелъ) 144
АРХАНГЕЛОВ 148
АРШИН 328
АТМОСФЕРА 378
АТЬ 164
АФАНЖИРОВАТЬ 359
АЧЕ23, 80, 178
АЩЕ 15, 23, 50, 119,149,153,155,
157,168,178,232,262,319
БАГРЯНЫЙ 235
БАКАН 329
БАКЛАГА 294
БАКУЛЫ 333
БАЛАГАН 294
БАЛАМУТ (баламуть) 333
БАНДУРА 293
БАНЯ 15
БАРАНТА 294
БАРСУК 295
БАСМА 310
БАТАЛИЯ 353
БАТМАН 294
БАШМАК 294
БАШНЯ 357
БЕБРЯН (бебрянъ) 192,193,217
БЕДА (б?да) 234, 334
БЕЖАТИ (б?жати) 182
БЕЗВОДНЫЙ (безводн?) 234
БЕЗНАРЯДИЕ 234
БЕЗПЕЧАЛИЕ 234
БЕЗПРОТОРИЦА 336
БЕЗУМИЕ 234
БЕЗЪИЗВЕСТИЕ 368
БЕЛА 294
БЕЛГОРОД 86
БЕЛКА 114,129,294
БЕЛЫЙ: белое сословие 134
БЕРЕСТОВО 86
БЕРКОВЕСК (берковескъ) 132,295
БЕРКОВЕЦ 328
БЕСЕДА (бес?да): душеполезная
беседа 312
394
БЕШМЕТ 294
БЕЩИНЬЯ 44
БИРИЧ (биричь, борич) 56-58,
101,315
БИРЮК 294
БЛАГОВЕРНЫЙ 144
БЛАГОЙ 15
БЛАЖЕ 153
БЛИЖНИЙ 111
БЛЮСТИ 178,259
БЛЮСТИСЬ (блюглиси) 247
БО 149, 353
БОБЫЛЬ 96
БОГАТЫЙ 230
БОГОРОДИЦА 144
БОГОСЛОВИЕ 144
БОЖИЙ: дом божий 146
БОЖНИЦА 118
БОЙ 107, 111; верховой бой 338,
357; нижний бой 357; низовой
бой 338; бой огненный 338
БОЛОГОДЕЛЪ 92
БОЛЯРИН см. боярин
БОРИЧ см. бирич
БОРОНЕНИЕ 53
БОРОНИТИ 53
БОРОШНО 45
БОРТЬ 93,130
БОЯРЕ: светлые бояре 134
БОЯРИН (бояринъ) 88,104,111,
117
БОЯРСТВО 104
БРАТЕН: жребий братен 273
БРАТОЛЮБИВЫЙ 312
БРАТОНЕНАВИДЕНЬЕ
(братоненавид?нье) 160
БРАТУЧАДО (браточадо, брато-
чадъ) 87, 88, 92, 105
БРАТЧИНА 336
БРАШНО31.45,152
БРЕТЬЯНИЦА295,310
БРЕХАТЬ 199
БРИЛА 333
БРЮХО 333
БУДЕ 368
БУДУЩИЙ: будущий век 143,148
БУЕСТЬ 206, 234
БУЙСТВО 206, 234
БУЛАНЫЙ 294
БУЛАТ 294
БУМАГА 294
БУРМИСТР 354
БУСА 295
БЫЛЯ 385
БЫТЬ 127, 285, 385
ВАГ (вагь) 132
ВАГА 353
ВАЖНЯ 77
ВАЛ 357
ВАЛАНДАТЬСЯ 292
ВАРЯГ 372
ВАТАГА 294
ВБАЧИТИ 131
ВДАЧЬ (въдачь) 115
ВДЕРНЬ (вдерень, одерень) 91;
продать вдерень 135
ВЕВЕРИЦА (в?верица) 114,294
ВЕДРО (в?дро) 261
ВЁДРО 161
ВЕЖА 310
ВЕК (в?къ) 119; будущий век 143,
148
ВЕКША (в?къша) 114,294
ВЕЛЕГЛАСНЫЙ 312
ВЕЛИЙ 308
ВЕЛИКИЙ: дождь велик 287; сечь
великий 252; великий князь 134;
пир велик 147
ВЕЛЬМИЗІЗ
ВЕНО 130
395
ВЕРА (в?ра) 78; держать веру 143
ВЕРВЬ 92, 99,100,115
ВЕРЁВКА 99
ВЕРЕД 16
ВЕРЕДИТЬ 193
ВЕРЕТЕНО 329
ВЕРЕТЬЕ 239
БЕРЕШЬ (вершь) 294
ВЕРСТА 262
ВЕРШИТЬ: вершить мир 357
ВЕРШЬ (верешь) 294
ВЕСЕБНОЕ (в?себное) 132
ВЕСЕЛОВАТИСЯ 261
ВЕСТИ 356
ВЕСТОВОЙ: вестовые листы 356
ВЕЩЬ 238
ВЗЯТИ 259; взяти на щит 295
ВИДОК (видокъ) 76, 94, 104, 106,
117
ВИКТОРИЯ: преславная виктория
353
ВИНОГРАД (виноградъ) 15, 160
ВИРА 77, 78, 97, 98, 111, 117, 249;
дикая вира 98
ВИРНИК (вирникъ) 92, 98, 104
ВИРНОЕ 98
ВИТАТИ31.44
ВИХРИ 365
ВЛАСТЬ 16
ВЛОСТНЫЙ 133
ВНЕГДА 178
ВОЕВОДА 182,238
ВОЗБОРОНИТИ 53
ВОЗВОЛОЧИТИ: возволочити
стяг 295
ВОЗГОЛОВИЕ см. изголовие
ВОЗГОРАНИЕ 378
ВОЗДЕРЖАНИЕ 155
ВОЗДУШНЫЙ: воздушный насос
378
ВОЗМОЧЬ 353
ВОЗМЯКНУТЬСЯ (възмякнути-
ся) 247
ВОЗРАСТИ 353
ВОЙЛОК 294
ВОЛНА 295
ВОЛОГА241.294
ВОЛОКА 117
ВОЛОКИДА 132
ВОЛОСТЬ 16, 130, 176
ВОЛОСЯНЫЙ 274
ВОЛШВЕНИЕ314
ВОЛЬМИНА см. ольмина
ВОНЬЗАТИ 104
ВОРОЖБИТ (ворожбитъ) 182
ВОРОП: пустйти на вороп 295
ВОРОТА 31, 41, 54, 153, 193
ВОСПОДАРЬ см. господарь
ВОТОЛА 274
ВОТОЛЯНЫЙ 274
ВРАГ 15
ВРАЖДА: увидить вражду 111
ВРАН (вранъ) 206
ВРАТА 153, 193, 206, 338
ВРАТАРЬ 153
ВРЕД 15, 16
ВРЕМЯ 15, 16, 153
ВРЕТИЩЕ 239
ВСЕДЕРЖИТЕЛЬ 160
ВСЕСТЙ: всести на конь 295
ВСКУЮ 308
ВСРОЖЙТИ (въсрожити) 199
ВСУЕ 370
ВЫВЕРЧИ 51, 53
ВЫЕХАТЬ: землю выехать 131
ВЫЗЕТЯТЬ 132
ВЫЛАЗКА 357
ВЫЛЬЯТИ 234
ВЫМОВА 130
ВЫНЕЗТИ 104
ВЫНУ 308
ВЫСЛОБОНИТИ 132,133
396
ВЫСОКОПРЕСТОЛЬНЫЙ 312
ВЫХОДЫ 273
ВЫШГОРОД 86
ВЪДАЧЫ15
ВЬЮК 295
ВЯЗЕБНОЕ 132
ВЯЛИЦА (въялица) 241
ГАЗЕТА 356
ГАТЬ 295
ГВАЛТ (гвалтъ) 130
ГЕНЕРАЛ 357
ГЕТМАН 357
ГИРЯ 329
ГЛАВА 30,193,206, 338
ГЛАВНЫЙ 15
ГЛАГОЛ АТИ 157,274,314
ГЛАЗ: глаза пялить 364
ГЛАЗОЛЮБНОСТЬ 369
ГЛИЦА (глича) 133
ГЛУБОКОСЛОВНЫЙ: глубоко-
словная славенщизна 368
ГЛУПОСЛОВИЕ 368
ГНАТИ: гнать изгоном 295
ГНЕВ (гн?въ) 354
ГНЕЗДО (гн?здо): пардуже гнездо
219
ГОВЕНИЕ (гов?ние) 80
ГОВОР (говоръ) 218
ГОВОРКА 288
ГОВЯДО 92
ГОГОЛЬ 218
ГОЛВАЖНЯ 77
ГОЛИК (голикъ) 333
ГОЛОВА 92
ГОЛОВНИЧЕСТВО 97,98
ГОЛОВОВАЖНЯ 77
ГОЛОВЩИНА 130
ГОЛОГУЗ (гологузъ) 333
ГОРЕ (гор?) 270
ГОРОД (городъ) 31, 41, 44, 54, 115,
118,193
ГОРОДИЩЕ 89
ГОРОДНИЧИЙ 131
ГОРОДОК (городокъ) 295, 357
ГОСПОДАРЬ (осподарь, вос-
подарь) 119,246
ГОСТИВСТВО (гоститво) 147
ГОСТИНЕЦ (гостинець) 130,131
ГОСТЬ 31,130
ГРАД (градъ) 31,44; твердити град
296
ГРАДУС 378
ГРАМОТА 30; дерноватая грамота
135
ГРАМОТКА 332
ГРАНАТА 357
ГРЕЗН (гр?знъ): грезн добродете-
добродетели 314
ГРЕМЕТЬ 199
ГРИВЕНКА (большая, малая) 328
ГРИВНА: вязебная гривна 92;
сметная гривна 104, 107;
ссадная гривна 92,104
ГРИДНИК (гридникъ) 77
ГРИДНИЦА 113,204
ГРИДНЯ (грыдня) 95
ГРИДЬ 77, 93, 95,104,113, 115, 310
ГРОБ (гробъ) 143
ГРОМ: мал гром 287
ГУБСКОЙ: губской староста 297
ГУЗНО 333
ГУЛЬТЯЙ 292
ГУМНО 162
ГУСЛИ 161
ДАВАТЬ: здровя давать 133
ДАТЬСЯ: даться на ключ 90, 91
ДАЖЬБОЖЬ (Даждьбожь) 211
ДАЙЛИДА 131
397
ДАЛЕЧЕ 235
ДАНЫ 18, 273, 274
ДАТЬ (дати) 124, 259
ДАТЬСЯ (датися) 259
ДЕБРЬЗЮ
ДЕВИЦА (д?виця) 236
ДЕВКА (д?въка) 119
ДЕВЯТИНА 108
ДЁГОТЬ 292
ДЕЛО (д?ло): в дело происходить
353
ДЕНЬГА 294
ДЕРЕВНЯ 121
ДЕРЕВО 294
ДЕРЖАТИ: держати веру 143
ДЕРНОВАТЫЙ 91; дерноватая
грамота, дерноватый холоп 135
ДЕРЮГА (деруга) 239
ДЕСНИЦА 100
ДЕСТЬ 294
ДЕСЯТИНА 108
ДЕТАШАМЕНТ 359
ДЕТИНЕЦ (детинець) 310
ДЕТСКИЙ 130
ДИАВОЛЬ (диаволъ) 119
ДИАМАНТ 329
ДИВЬЯ 241
ДИКИЙ: дикая вира 98
ДОБРОГЛАШЕНИЕ312
ДОБРОДЕТЕЛЬ (доброд?тель)
145; грезн добродетели 314
ДОБРОРАЗУМИЧНЫЙ 312; отрок
доброразумичен 313
ДОБРОТА 145
ДОБРЫЙ 145; добрый князь 238;
страшно добре 338
ДОГОВОР 357
ДОЖДЬ (дъжгъ, дожгь, дъждь,
дъжчь) 248, 287; дождь велик 287
ДОЙЛИДА 293
ДОЙЛИДСКИЙ: дойлидские по-
повинности 131
ДОЛБИТИ 242
ДОЛГ (долгь): погребнути долг 93
ДОЛИЧАТИ 297
ДОЛОТИ 242
ДОЛОТИТИ 242
ДОМ (домъ): дом божий 146
ДОМОВОДЕЦ (домоводецъ) 354
ДОМОВЬ 45, 54, 269
ДОМОДЕРЖЕЦ (домодержецъ)
354
ДОМОЙ 269
ДОПРЕЖЕ 15
ДОПРОВАДИТИ: допровадити до
монастыря 156
ДОПРОВОДИТИ 53
ДОРОГОБУЖ 86
ДОСКА: с доски до доски 364
ДОСТАКАН (стакан) 294
ДОСЫТИ 259
ДОХОД 353
ДОЯШЕТИ 151
ДРАГУН 357
ДРЕВОДЕЛ (древод?л) 262
ДРУГОЙ: равно другого свещания
30
ДРУЖИНА 115; исполнить дру-
дружину 259
ДУБЬЁ 239
ДУШЕПОЛЕЗНЫЙ: душеполезная
беседа 312
ДЬЯКОН (дьяконъ) 262
ДЮЖИНА 329
ДЯДЯ 274
ДЯКЛО 132
ДЯТЕЛ 218
ЕВАНГЕЛИЕ 144,262
ЕГДА 149, 159, 178, 180, 321, 354
398
ЕГЛА 247 .
ЕДИН (единъ) 152, 157
ЕДИНЕЦ (единець) 157, 162
ЕДИНОВЛАСТИЕ 274
ЕДИНОРОДНЫЙ 319
ЕДИНЫЙ 353
ЕЖЕ 119, 353
ЕЖЕЛИ 368
ЕЗДОВОЙ 104
ЕЗЕРО 150
ЕЗЖИВАТЬ 338
ЁЛКА 247
ЕЛЬ 247
ЕНДОВА 292
ЕПИСКОП (епископъ) 262
ЕПИСТОЛИЯ 155
ЕПИТРАХИЛЬ 262
ЕСТИ (?сти) 80
ЕХАТЬ (?хати) 154
ЖАГЛО 247
ЖАДНЫЙ 131,133, 353
ЖАЛОЩИ 199
ЖЕНКА (жонка) 240
ЖЕРОГЛО 247
ЖЕСТЬ 294
ЖИВАТЬ 338
ЖИВОТ (животъ) 130,143; при
животе 118
ЖИЗНЬ: жизнь нетленная 143,148,
212
ЖИТО 93,239
ЖЛУКТА 292
ЖЛЯ215
ЖРЕБИЙ (жеребий) 130; бросать
жребий, жребий братен 273
ЗАБОРОЛО 310
ЗАБОРЫ 294
ЗАГНЕТЬ 240
ЗАЕЗД (за?зд) 295
ЗАЕХАТИ (за?хати) 310
ЗАЖОГА 297
ЗАЙТИ 259
ЗАКЛАДЕНЬ 104
ЗАКЛИКАТЬ: закликать на торгу
101
ЗАКОН: закон русский 48, 51
ЗАКОНОДАВЕЦ (законодавець)
312
ЗАКРАИНА 121
ЗАКУП (закупъ) 71,93,103,104,
115
ЗАЛЕЗТЬ (зал?зть) 333
ЗАМЕШКАНЬЕ 133
ЗАНЕ 179
ЗАПОВЕДЕТИ: заповедети на тор-
торгу 101
ЗАПОНА 274
ЗАРАЗИТИ 100
ЗАРБА 310
ЗАРВА (азорва, изорва) 329
ЗАСАПОЖНИК 203
ЗАСИНА 242
ЗАСТЕН 242
ЗАСТЕНЬ (заст?нь) 242
ЗАТОЧЕНИЕ 156
ЗВЕРЬ: лютый зверь 182
ЗВУК 294
ЗГОЛОВЬЕ см. изголовие
ЗДРОВЕ: здровя давать 133
ЗЕГЗИЦА 203
ЗЕЛО (з?ло) 155, 313
ЗЕМЛЯ: орамая земля 121; землю
выехать 131; кормля от земли
261
ЗЕМНОЙ 145
ЗЕНДЕНЬ310,329
ЗЛАТНИК 30
ЗЛАТО 150, 193
399
ЗЛАТОЙ (златый) 222, 236
ЗНАМЕНИЕ 111
ЗНАМЯ 338
ЗНОБИТЬ 242
ЗНОЙ 161
ЗОБАТИ102, 117
ЗОБАТЬ 242
ЗОБЕНЬКА 242
ЗОБНИЦА 102, 294
ЗОБНЯ 242, 294
ЗОРЯ 155
ЗРЕТИ 182
ЗУБЫ: скалить зубы 364
ЗЫВАТЬ 288
И 154,180, 232
ИВЬЕ 239
ИГРИЩЕ 161
ИДЕЖЕ (ид?же) 149, 232
ИДОЛ (идолъ) 146,148
ИДТИ 258; идти изгоном 295
ИЖЕ 111,179,181,232
ИЗ (изъ) 177
ИЗБОЙ 240
ИЗВЕСТЬ 293
ИЗВОД (изводъ) 76
ИЗГОЙ 96, 97
ИЗГОЛОВИЕ (зголовье, узголовие,
возголовие) 242
ИЗГОН (изгонъ): гнать изгоном,
идти изгоном 295
ИЗГРЕБИ 242
ИЗМАИЛ (Измаилъ) 144
ИЗОДЕТИСЯ: изодетися оружием
295
ИЗООСТАТЬСЯ 118
ИЗОРВА см. зарва
ИЗОРНИК 297
ИЗУМРУД 329
ИЗЮМ 294
ИЛИ 23, 149
ИМЫВАТЬ 338
ИНО 178, 321
ИНОЧИМ (иночимъ) 92
ИНТЕРЕС 353
ИСААК (Исаакъ) 144
ИСАДЫ 297
ИСКУСЕВИ 56
ИСПОЛЧИТИ: исполнить дружи
ну 259
ИСТРАТА 353
КАВАЛЕРИЯ 359
КАГАН 142
КАДЬ 295
КАЙМА 294
КАК 361
КАЛОГЕР (калогеръ): един кало-
гер314
КАМКА 310, 329
КАНАКЛЫ см. колокола
КАНДАЛЫ 294
КАНИЦАР 56
КАНЦЕЛЯРИЯ 354
КАПИТАЛ 353
КАПИТАН 357
КАПУСТА 293
КАПУСТНИК (капустникъ) 121
КАРАВАН 357
КАРБАС 295
КАРМАЗИН 354
КАРНА215
КАТАПЕТАЗМА 274
КАТОРГА 295
КАФТАН 286, 295
КАЩЕЙ 294
КАЮК 294
КАЯЛА219
КЕРЕВОД 292
КЕРСТА (короста) 240
400
КЕРСТА (корста) 292
КИБРЫ 292
КИНОВАРЬ 329
КИПА 295
КИСЕЛЬ 261
КЛЕПЦЫ 242
КЛОБУК: черный клобук 86
КЛОСНЫЙ 274
КЛУНЯ 292
КЛЮЧ: привесить ключ 135;
даться на ключ 90, 91;
рабство на ключ 90,
привязать к себе ключ 90
КМЕТЬ (къметь) 199, 209
КНЯГИНЯ (кнеиня) 286
КНЯЗЬ: великий князь 134;
добрый князь 238
КОВШ 361
КОГДА 361
КОИ 353
КОЛБАСА 239, 240
КОЛБЯГ (колбягь) 85,86,100
КОЛБЯЖЬЕ 86
КОЛБЯЧИ 86
КОЛИ 124, 321
КОЛОКОЛА 293
КОЛОТИ 32, 242
КОМОНЬ 204
КОМОРА: комора пострыгальная
131
КОНДА 292
КОНДОВЫЙ 292
КОНЬ 240; всести ка конь 295
КОПЬЁ 262
КОРАБЛЬ 262, 293
КОРЕЦ 297
КОРЗНОЗЮ
КОРМИЛЕЦ (кормилецъ) 71
КОРМИЛИЦА 71
КОРМЛЯ: кормля от земли 261
КОРОМЫСЛО 15
КОРОСТА (керста) 240
КОРСТА (керста) 292
КОРТОМА 353
КОРЧАГА 261
КОРЧМА 297
КОРЬ (корье) 119
КОСНЕТЬ (косн?ти) 274
КОТОРА204,211
КОТОРЫЙ 111,232
КОШТОВАТИ 131, 133
КОЩИЕВ (кощиевъ) 204;
седло кощиево 207
КРАМОЛА 211
КРАСНЫЙ 337
КРЕСТ (крестъ): водить ко кресту,
целовать крест 274
КРИВДА (крывда) 130
КРНУТИ (крьнути) 310
КРОВАТЬ 15
КРУЧИНИВАТЬ 338
КРЫ 295
КРЫЛО 259
КТО (къто) 232
КУБАРАЗЮ
КУВШИН 329
КУДЕСНИК (кудесьникъ) 314
КУЛИГА 121
КУМГАН (кумганъ) 310
КУНА 108
КУНЫ 130,155
КУПА 93,103
КУПЛЯ 53,130
КУРАНТЫ 356
КУРЬЯ 292
КУТЕРЬМА 294
КУТЬЯ 293
КЫКАТЬ 203
ЛАВЛИВАТЬ 334
ЛАЗУРЬ 293
401
ЛАЙВА (лойва) 292
ЛАЙДАК 292
ЛАКОМСТВО 131
ЛАТКА 261
ЛАЧУГА (алачуга) 294, 310
ЛЕБЕДЬ 218
ЛЕВКАС 293
ЛЕГОТА 336
ЛЕЖИВАТЬ (л?живать) 334
ЛИ 149
ЛИПЬЁ 239
ЛИСТ: вестовые листы 356
ЛИТАВРЫ 293
ЛИТИ: лити пушки 287
ЛИЦЕ 101
ЛИЧБА 353
ЛОБ (лобъ) 310
ЛОВИЩЕ119, 130
ЛОДЬЯ262,316
ЛОЖЕСНО: заключити (отключи-
ти)ложесна146
ЛОЗЬ(лозье) 119
ЛОЙВА (лайва) 292
ЛОКОТЬ 328
ЛОСКУТ (лоскутъ) 121
ЛОШАДЕИСТ 354
ЛОШАК (лошакъ) 240
ЛУБЯНОЙ 242
ЛУКА: лука моря, Лукоморье 259
ЛУНДЫШ (лундышь) 329
ЛУТВЕНЫЙ 241
ЛУТОВЯНЫЙ 241
ЛЫЧАКИ 241
ЛЫЧНИЦА (лычьница) 241
ЛЮБЫ 312
ЛЮДИН (людинъ) 115
ЛЮТЫЙ: лютый зверь 182
ЛЯДИНА 165
МАЛХАН (малханъ) 329
МАЛЫЙ: мал гром 287: малые
прислуги 369
МАСЛЕНЫЙ: масленая неделя 274
МАСТЕР (мастеръ) 287
МАТЕРИАЛ: материалы родятся
353
МАТЕРИЯ 378
МЕДЛИТЬ 274
МЕЖДУ 211
МЕЖДЮ2П
МЕЖЕНИНА 295
МЕЖЮ211
МЕЗЛЕВА 131
МЕСТО: полые места 318; место
остановки 360
МЕСЯЧИНА (м?сячина) 31
МЕТЕЛЬНИК (метельникъ) 77,
78,93
МЕЧНИК (мечникъ) 95
МЕЩАНЕ 134
МЗДА (мьзда) 76
МИЗИРНЫЙ 353
МИР (миръ) [община] 76,115, 164;
свой мир 99
МИР построить мира 53; ставить
мир, учинить мир, вершить мир,
разрушение мира 357
МИРОДЕРЖЕЦ (миродержець)
274
МИТРОПОЛИТ (митрополитъ)
262
МЛАДОЙ: младой отрок 354
МНОГОМУТНЫЙ 312
МОВИТИ 130
МОВЬЗІ
МОКЛОК (моклокъ) 241
МОНИСТО 239
МОРЕ (мор?) 220, 221
МОСТ 67,68
МОСТНИК (мостьникъ) 131
МОСТОВНИЧИЙ 131
МОТЧАТЬ 288
МОЧЬ 165
402
МОЩИ 153
МРАК (мракъ) 150; идольский
мрак 146
МУЖ (мужь) 94; княжь мужь 88,
106, 117
МУРАЛЫ31.287
МУСЕТИ (мус?ти) 131
МУШКЕТ 338; стрельба мушкет-
мушкетная 338
МЫТНИК (мытникъ) 77
МЫТО 77,79
МЯЧ (мячь): сбити в мяч 295
НА 177
НАБАТ 294, 338
НАБЛЮДЕНИЕ 365
НАВАГА 292
НАВАДИТЫ18
НАВИДАТЬСЯ 334
НАВОЛОК (наволокъ) 121
НАДОБЕ31
НАДРАЗИТИ 100
НАЖДАК 329
НАЙМИТ 92
НАКОСТИТЬ 334
НАПРАСНЫЙ 164
НАРТЫ 292
НАСОС: воздушный насос 378
НАСТАВ (наставъ) 93
НАЧАЛО 365
НАШАТЫРЬ 329
НЕБЕСНЫЙ 145
НЕБОЖНИК (небожникъ) 131
НЕГОВАТЬ (н?говати) 201
НЕДБАЛЬСТВО 133
НЕДЕЛЯ: масленая неделя, сыро-
сыропустная неделя 274
НЕКЛЮЧИМЫЙ: неключимый
раб 90
НЕНАДОБЕ (ненадоб?) 240
НЕНАРОКОМ 338
НЕПЩЕВАНИЕ 354
НЕРАЗГЛАСНО 368
НЕТЛЕННЫЙ: жизнь нетленная
143,148
НЕФТЬ 294
НИВА 119, 160
НИМАК (нимакъ) 333
НИЧИТИ 199
НОГА 209
НОГАТА 208, 209
НОЛНЫ 242
НОРОВ (норовъ) 240
НОС (носъ) 192
НОСАД (носадъ) 192, 310
НОЩЬ 305, 312
НРАВ 15
НУЖДА (нужа) 211,303
НУЖНО 353
НЫ 229, 308
НЫР (ныръ) 310
НЫРИЩЕЗЮ
ОБАВАЮ 387
ОБАЧЕ 155
ОБИДА 98; за обиду 117
ОБИЛИЕ 238,295
ОБИЛОВАТИ 162
ОБНОВЛЕНИЕ 143
ОБОЗ 357
ОБОРОНА 357
ОБСТОЯТЕЛЬСТВО 378
ОБЧИИ: обчии ели 56
ОВЕН (овенъ) 108,111
ОВОГДА 387
ОВОЩ (овощь) 15, 31
ОВЦА 108,111
ОГНИЩАНИН (огнищанинъ) 71,
88,89,93,115,117,310
ОГНИЩЕ 89
403
ОГНЬ 89
ОГОРНУТЬ 295
ОГОРОД (огородъ) 121
ОГУРЕЦ 293
ОДЕРЕНЬ см. вдернь
ОДЕРЖАНИЕ 358
ОДЕРНИТИ91
ОДИН (одинъ) 31,176, 353
ОДИНОЧЕСТВО (одиночьство)
176
ОДНОРЯДКА 286, 295
ОЖЕ 23, 80, 179, 181
ОКОВ 295
ОКРОМЕ 338
ОКРОП 295
ОЛАДЬЯ 293
ОЛЕК (олекъ) 88
ОЛИФА 293, 329
ОЛЬМИНА (вольмина) 119
ОЛЯД (ляд) 58
ОПАЧИНА 55
ОПОСТРНЫЙ 131
ОПРИЧЬ319
ОРАЛИЩЕ 121
ОРАМЫЙ: орамая земля 121
ОРАТЬ 295
ОРОТЬМА (орътьма) 204,294
ОРУДИЕ 79,125,156
ОРУЖИЕ 182; изодетися оружием
295
ОСЕННИЙ (осеньний): осеннее
полюдие 118
ОСПОДАРЬ см. господарь
ОСТАНОВКА: место остановки
360
ОСТРАМОК 295
ОСУЖДЕНИЕ: осуждение на по-
поток 93
ОТ (отъ) 203,230
ОТАР 103
ОТАРИЦА 102, 103
ОТЕНЬ 236
ОТЕЦ (отець) 310
ОТКЛИЧЬ: откличи нет 297
ОТОСЛАТИ 53
ОТРОК (отрокъ) 354; отрок до-
броразумичен 313
ОТРЯСТИ 143
ОТЧИЗНА 131
ОХАБЕНЬ 310
ОХРА 293
ОЧЕСЛИВОСТЬ 369
ПАКАТЬ 55
ПАКИ (пакы) 23, 55
ПАКИБЫТИЕ 143
ПАКЛЯ 292
ПАКОСТЬ 31, 43, 54, 55,131
ПАКОЩИ88,117
ПАКША 55
ПАЛАТЫ (полаты) 15
ПАНОВЕ 134
ПАПОЛОМА 204
ПАРДУЖЬ 219
ПАРДУС 15
ПАРОПЦЫ 182
ПАРУС 15,45
ПАС 360
ПАУЗОК 295
ПАХАТЬ 295
ПАШНЯ 295
ПЕНЯЗЬ (пеняжь) 353
ПЕРВЫЙ: по первому слову 35
ПЕРЕГОВОРЫ 357
ПЕРЕДСЛАВА 56
ПЕРЕКЛЮКАТЬ 274
ПЕРЕЛИЗАТЬ 334
ПЕРЕПЕЧА 333
ПЕРЕТОЛМАЧИТЬ 315
ПЕРЕХОД 359
ПЕРЕЧЕС 242
404
ПЕЧИЩЕ 89
ПИЛЬНО 353
ПИР (пиръ): пир велик 147
ПИЩАЛЬ 338
ПЛАЧИВАТЬ 334
ПЛАЩ (плащь) 15
ПЛЕМЯ 148
ПЛЕН (пл?нъ) 15, 303
ПЛЕЧА 303
ПЛЕЩА 303
ПЛИЩ 261
ПЛОТНИК 262
ПЛОТНОСТЬ 365
ПОВИННОСТЬ: дойлидские по-
повинности 131
ПОВОЗ (повозъ) 240
ПОВОЗНИЧАТИ 240
ПОВОЛОЧЬ 193
ПОГОСТ (повоет) 119
ПОГРЕБНУТИ: погребнути долг 93
ПОГРЕСТИ 274
ПОДВИЗАТИ 202
ПОДКОП 357
ПОДОБИЮ (по дубию вм. под об-
лакыJ02,212,213
ПОДОБЛАКЫ213
ПОДРУМИЕ 238
ПОДЪЕЗДНОЙ 104
ПОЖИТОК 353
ПОЖНЯ 119,121
ПОЗДОРОВУ 53
ПОЗОВНИК 297
ПОЙТИ 258
ПОКЛАЖА (поклажда) 88
ПОКЛОНИТИ 154
ПОКОН (поконъ) 93
ПОЛАТИ 293
ПОЛКОВНИК 357
ПОЛОЖИТИ: положити ряд 53
ПОЛОН (полонъ) 303
ПОЛОНЕНЫЙ 53,193
ПОЛОНЯНИК (полоняникъ) 53
ПОЛОСА 121
ПОЛОТЫ 13
ПОЛСТЯНОЙ 242
ПОЛЫЙ: полые места 318
ПОЛЮДИЕ: осеннее полюдие 118
ПОМИЛИТИСЯ 88
ПОМОЖЕТ 297
ПОНЕЖЕ 358
ПОНЯТИЕ 365
ПООХРИТАТЬСЯ 181
ПОПОЛОНОК (пополонокъ) 91,92
ПОРАЗИТЬ 100
ПОРОДИТЬ 211
ПОРОЗДЕНЬ 153
ПОРТНОЙ 294
ПОРТЫ 294
ПОРТЯНКА 294
ПОСАЖ 360
ПОСЕТИТИ 143
ПОСКЕПАТИ 204
ПОСЛЕЖДЕ 150
ПОСЛУХ (послухъ) 94, 104,106,
117,142
ПОСПОЛИТЫЙ 133
ПОСТИРУНК 360
ПОСТРОИТЬ: построить мир 53
ПОСТРЫГАЛЬНЫЙ: комора по-
стрыгальная 131
ПОСЫЛЫВАТЬ 288
ПОТЕРЯ 353
ПОТКА 240
ПОТОК (потокъ): осуждение на
поток 93; на поток и разграбле-
разграбление 107
ПОТОЧЕНЙЕ 155
ПОХАБНЫЙ 242
ПОХОРОНИТЬ 274
ПРАВОВЕРНЫЙ 144, 153
ПРАВОСЛАВНЫЙ 144
ПРАСТЕН (Праст?нъ, Фраст?нъ) 56
405
ПРАЩА 15
ПРЕ(пр?K10
ПРЕБЛАЖЕНЫЙ 155
ПРЕД (пр?дъ) 80, 302
ПРЕДТЕЧА 144
ПРЕЖДЕ 150, 303
ПРЕЖЕ 15, 303
ПРЕЛЕСТЬ (пр?льсть) 303
ПРЕЛЮБОДЕИЦА
(прелюбод?ица) 160
ПРЕМУДРОСТЬ: святая прему-
премудрость 146
ПРЕПОДОБНЫЙ 153,155
ПРЕПРОВОДИТЬ 312
ПРЕПУЩАТИ 150
ПРЕСЛАВНЫЙ: преславная вик-
виктория 353
ПРИБЫЛЬ 353
ПРИБЫТОК 353
ПРИВЕСИТЬ: привесить ключ 135
ПРИВЕСТИ 247
ПРИВОДИТИ 151
ПРИВЯЗАТЬ: привязать к себе
ключ 90
ПРИЙТИ: суд придет 182
ПРИПЛОД 353
ПРИПРАВА 288
ПРИСЛУГИ: малые прислуги 369
ПРИСНО 313
ПРИСНОПОМНИМЫЙ 312
ПРИСОП (присопъ): в присоп 93
ПРИСТУП 357
ПРИТЕРЕВ (притеребъ) 121
ПРОДАЖА 98, 104,107,117, 118
ПРОЗВИТЕР: прозвитера суща
314
ПРОИСХОДИТЬ: в дело проис-
происходить 353
ПРОК 102
ПРОКАЗА 30, 310
ПРОЛОМ 318
ПРОМИЛОВАТЬСЯ 88
ПРОМЫСЕЛ 338
ПРОПАЖА 102
ПРОТОРИ 117
ПРОЧЕП6
ПРОЧЕТ (прочетъ) 370
ПРУГ 160
ПРЯМОЙ: прямые роскоши 369
ПТИЦА 240
ПТИЧЬ (птиць) 205, 212, 236, 240
ПУЖАТЬ 338
ПУЗ 295, 328
ПУТЬ: чист путь 134
ПУШЕЧНИК 287
ПУШКА 338; верховая пушка,
лити пушки 357
ПЯЛИТЬ: пялить глаза 364
РАБ: неключимый раб 90
РАБА 150
РАБИЧИЩ (рабичищь) 150
РАБОТЫ 370
РАБСТВО: рабство на ключ 90
РАВНО: равно другого свещания
30
РАВНООЧИСТИТЕЛЬ 144
РАВНОХРИСТОЛЮБЕЦ 144
РАЖДАТИ 151
РАЗБОЙ (розбой) 80, 107, 111, 240
РАЗГОВОР 357
РАЗГРАБЛЕНИЕ 107
РАЗМИРЬЕ 357
РАЗРУШЕНИЕ: разрушение мира
357
РАЙ 294
РАКА 314
РАМЫ 354
РАСТОРГАТЬ 319
РАСХОД 353
РАТАИ 203
406
РАЧИТЕЛЬНЫЙ 131
РАЧИТИ 131
РЕВЕЛА 295
РЕЗ ПО
РЕЗАНА (р?зана) 108, 208, 209
РЕЗАТЬ 209
РЕЙТАР 357
РЕЛЬ (рьль) 119
РЕМЕСЛЕННИК (ремесленникъ)
71
РЕМЕСЛЕННИЦА 71
РЕПИЩЕ (р?пище) 121
РЕЧЕТОЧЕЦ 368
РЕЧИ 177, 274, 353
РОБ(ро6ъI15,152
РОБЫ 15
РОГАТКА 357
РОД 144, 164
РОДИТЬСЯ: материалы родятся
280
РОЖДЕСТВО 303
РОЗБИТИ 176
РОЗБОЙ см. разбой
РОЗГЛЯДАТИ 176
РОЗНЫЙ 239
РОЗСТРОПНЫЙ 133
РОПТАНИЕ 354
РОСКОШЬ: прямые роскоши 369
РОСОЛА 84
РОСОХА 84
РОСОША 84
РОСПУЩЕНИ (роспужени) 218,
219
РОССИЯ 84
РОССОШЬ 84
РОСЬ 84
РОТА 83; идти роте 274
РОТМИСТР 357
РТУТЬ 329
РУАЛЬД (Руальдъ) 56
РУБИН 329
РУКОДЕЛИЕ 353
РУСАЛ 161
РУСИН 84
РУСИЧ 185
РУССКИЙ 84; закон русский 48, 51
РУСЬ 84
РУХЛО 53
РУХЛЯДЬ 295
РУХО 53
РУШИТИ 143
РЫЛО 333
РЯД: положити ряд 53; без ряда 90;
ряду створити 164
РЯДНИЦА 297
РЯДОВИЧ (рядовичь) 71,92,104,
114
РЯДОВОЙ 357
РЯСНЫ 387
САВАН 293
САЖЕНЬЕ286
САЛМА 292
САМОВЛАСТЕН, (самовластьць)
262
САМОДЕРЖЕЦ (самодержьць)
262,274
САНДАРАК 293
САНИ: на санях сидя 171,182
САПФИР 329
САРРА 144
СБИТИ: сбита в мяч 295
СБРОДНИ 285
СВАДА: в сваде 107
СВЕТЛЫЙ: светлые бояре 134
СВЁКЛА 293
СВЕРБЕТЬ 242
СВЕЩАНИЕ (съв?щание): равно
другого свещания 30
СВИНЬЯ 295
СВОБОН (слобон) 132,133
407
СВОД (сводъ) 101
СВЯТОЙ: святая премудрость 146
СДАЧА 357
СЕ 118; се яз 168, 321
СЕБО 149
СЕБЯ см. ся
СЕВРЮГА 292
СЕЙ (сие, сия) 353, 370; о сем 55
СЕЛЬГА 292
СЁМГА 292
СЕМО (с?мо) 308
СЕМЬ (седмь) 358
СЕМЬЯНИСТ 354
СЕНАР-ПОЛЕ (Сенаръ) 269
СЕНЬКА 57
СЕЧЬ (с?чь): сечь великий 318
СЕЧЬ РОССКАЯ 84
СИГ 292
СИЗЫЙ (шизый) 195
СИНАЙ 144
СИНЕРОГ 57
СИНЕЦ 57
СИНИЙ 57
СИНКО 57
СИНЬКО 57
СИЦЕ 155
СКАЛИТЬ: скалить зубы 364
СКЛАДНАЯ (съкладная) 288
СКОМОРОХ 161
СКОРА 58
СКОРОВЫЧЕНИЕ 312
СКОРОТИТЬСЯ 212
СКОТ (скотъ) 76,92,274
СКОТИНА 119
СКРАТИТЬСЯ 212
СКРИЖАЛЬ 145
СКРУТА 297
СКУДЕЛЬНИЦА 295
СЛАВЕНЩИЗНА: глубокословная
славенщизна 368
СЛАВОСЛОВИЕ 155
СЛАВУТИЧ (Словутиц) 192
СЛАДКИЙ 15
СЛЕБНОЕ31
СЛОБОН см. свобон
СЛОВЕНЕ 99
СЛОВЕНИИ 84
СЛОВО 192; по первому слову 35
СМАЛЧИВАТЬ 334
СМАРАГД 329
СМЕРД (смердъ) 71,99,115
СМЕРДЕТЬ 99
СМЕТАТЬ 104
СМЫСЛУДАВЕЦ (смыслудавець)
312
СНЕМ (сънемъ) 143
СНИМАТЬСЯ 143
СНИМЫВАТЬ 338
СОБАКА 294
СОБИНА 295, 336
СОВОКУПИТИ 80
СОВОКУПИТЬСЯ 111
СОГРА 292
СОЗДАТИ 274
*СОЛ (солъ) 56
СОЛДАТ 338, 357
СОЛОМОНИДА (Соломанида)
286
СОПОТРУЖДАТИСЯ 53
СОРОМ 16,176
СОСЛОВИЕ: белое сословие 134
СОЧИТИ 297
СПАС (спасъ) 144
СПАСЕНИЕ 144
СПОРЫНЬЯ 353
СПОТРУЖАТИСЯ 53
СРАМ (страм) 15,16
СРАМОТА 338
СРЕБРО 150,193
СРЕДА (ср?да) 80, 270
СРЕДОТОЧИЕ 365
СРЕДСТВО 15
408
СРЕЧА 162
СРУБИТИ 274
СТАВИТЬ 125, 287; ставить мир
357
СТАДИЯ 262
СТАКАН (достакан) 294
СТАРОСТА: староста губский 297
СТАРЫЙ 142
СТАТИ 186
СТАФИЛЬЕ 238
СТЕНЬ (ст?нь) 145
СТИРТА 131
СТОЛ (столъ) 236,237
СТОРОНА 53,176
СТОЯНКА 360
СТРАЖЕВОЖЬ312
СТРАНА 193,261
СТРАННИК 174,261
СТРАНСТВОВАТЬ 261
СТРАСТОТЕРПЕЦ (страстотер-
пець) 312
СТРАШНЫЙ: страшно добре 338
СТРЕЖАТИ 193
СТРЕЛИВАТЬ 338
СТРЕЛЬБА: стрельба мушкетная
338
СТРЫЙ 274
СТУДНЫЙ 353
СТУДИТЬСЯ 297
СТЯГ: возволочити стяг 295
СУД: суд придет 182
СУДНИЦА 297
СУЛИЦА 262
СУПЛЕТКА 297
СУРИК 293
СУРОК 293
СУСТРЕЧЬ (сустр?чи) 247
СУСТУГИЗЮ
СФАНДР 56
СФИРКА (Спирка, Спирков) 56
СЫНОВЕЦ (сыновечь) 222
СЫРОПУСТНЫЙ: сыропустная
неделя 274
СЯ 121, 202; за ся 31, 45
СЯБР (сябръ) 130
ТА 180
ТАБУН 294
ТАГАН 294
ТАЗ 294
ТАКАТЬ 369
ТАКОЖДЕ 358
ТАК ЧТО 361
ТАМГА 310
TAMO 353
ТАТЬ: кромский тать 297
ТАЧЕ313
ТВАНЬ 293
ТВАРЬ 145
ТВЕРДИТИ: твердити град 296
ТЕИ 286
ТЕЛО (т?ло) 308
ТЕНЬ (т?нь) 145
ТЕРЕМ 15
ТЕРМОМЕТР 378
ТЕСЛО 295
ТЕСЛЯР 295
ТЕСЬМА 294
ТЕЧЬ 107
ТИ 54,149, 155, 180, 229, 244
ТИ ???? 155
ТИВУН (тивунъ) см. тиун
ТИРОВАТИ 295
ТИТЯГА 297
ТИУН (тиунъ) 77,90,106,119,130,
104,106,240
ТО 180
ТО И 180
ТОКМО 358
ТОЛКОВИН 204
ТОПОР 294
409
ТОРОН (торонъ): ходить торонем
295
ТРЕПЕТИЦА 240
ТРЕТЬЯК 117
ТРЯСЕНИЕ 378
ТУ 236
ТУЛ (тулъ) 204
ТУР 237
ТУРДУВ 56
ТУРКИ 291
ТУРОК 291
ТУЧА 287
ТУЧЕНОСНЫЙ 312
ТЩАНИЕ 155
ТЩЕСЛАВИЕ 144
ТЫЛЕСНИЦА92,100
ТЫЛЕСНЬ (тыл?снь) 92,100
ТЫН(тынъO7,79)П7
ТЮК 294
ТЮРК 291
ТЮФЯК 294
УБИЕНИЕ 111
УБИЙЦА 155
УБО 149
УБОЙ 111
УБОИНИЦА 155
УБОРОК (уборокъ) 93,117
УВЕДЕТЬ 103
УГАНИВАТЬ 182
УГЛАДЫ (уклады) 273
УГОШИТИ 295
УЖА 31,54
УЗГОЛОВИЕ см. изголовие
УЙ274
УКЛАДЫ 273
УКРОП (окроп) 295
УКСУС 15
УЛАН 294
УЛЕБ (Глеб) 56
УМ (умъ) 195
УНЕИН (унеинъ) 173, 174
УПИХАТИ 161,162
УПОЛОВНЯ 241
УПРЕМУДРИТИ 274
УСОБИЦА 203
УСТАВ (уставъ) 93
УТОЛОЧЬ 161
УТЮГ 294
УЧАСТОК (участокъ) 121
УЧИНИТЬ: учинить мир 357
УШНОЕ 354
ФАРСИС (фарсисъ) 238
ФАРЬ 238
ФЛОТ 357
ФОЛЬВАРОК (фольварокъ) 131
ФОНАРЬ 293
ФУНТ 328
ХАЖИВАТЬ 334
ХАНДРА 293
ХАРАТЬЯ 30
ХАРВАЛИН 292
ХАРЯ 333
ХАТА 293
ХИТРЫЙ (хытрый) 235
ХЛЕБОЕДЬ (хл?боедь) 134
ХЛУД 295
ХЛЯБИ 161
ХМЕЛЬ 292
ХОДИТЬ: ходить торонем 295
ХОЛЕР 354
ХОЛОП (холопъ) 88, 99,115, 117,
319; дерноватый холоп 135
ХОРОБРЫЙ 237
ХОРОМ (хоромъ) 117
ХОРЮГОВЬ 196
ХРАБРЫЙ 237
410
ХРАМ 15
ХРОМОЙ 274
ХРУСТ 160, 161
ХУДОЖЕСТВО 353
ХУДОЙ 235
ХЫДЫРЩЙК 288
ЦВЕЛИТИ (цв?лити) 199
ЦЕЖ (ц?жь) 261
ЦЕР(ц?рьK10
ЦНОТА 131
ЦНОТЛИВЫЙ 131
ШЕЛОМ 205
ШЕРЕНГА 338
ШКИПЕР 295
ШКОДА 130, 132
ШЛЕМ (шл?мъ) 15
ШМЕЛЬ 292
ШОГЛА 294
ШТОФ 354
ШУЛЬГА 333
ЩИТ: взяти на щит 295
ЩОГЛА см. шогла
ЧАГА 204,294
ЧАДИ 260
ЧАСТО 235
ЧЕЛЯДИН (челядинъ) 98
ЧЕЛЯДНИК88,117
ЧЕЛЯДЬ 88, 98, 99,115,117,119
ЧЕМЕРЬ (чемерица) 240, 241
ЧЕРВЛЕНЫЙ (чьрвленый, чрьле-
ный) 196
ЧЕРЛЕНЫЙ (чрьленый) 196,235
ЧЕРНЕЦ (чьрнець) 314
ЧЕРНОРИЗЕЦ 160
ЧЕРНЫЙ: черные люди 134; чер-
черный клобук 86
ЧИ198
ЧИСТЫЙ: чист путь 134
ЧЛОНОК (члонокъ) 133
ЧМЕЛЬ (чьмель) 292
ЧТО 124, 361
ЧТОБЫ 361
ШАНЦЫ 339, 357
ШЕГЛА (шьгла) 294
ЭЛЕКТРИЧЕСТВО 378
ЮК295
ЮХАТИ 123
Я(язъ):сеяз321
ЯБЕДНИК (ябедникъ) 95
ЯВИМЫЙ 151
ЯГЕЛЬ 292
ЯГОДНИК (ягодникъ) 121
ЯДРО 335; огненное ядро 357
ЯКО155, 159,232, 318, 354
ЯКОЖЕ 149,155
ЯКОРЬ 45, 293
ЯНТАРЬ 292
ЯРУГА 199
ЯСИ 354
ЯСТИ 80, 152
ЯТВЯГ 56
ЯТКА 131
ЯХОНТ 329
Условные сокращения
В работе в основном используются общепринятые сокращение
слов, но есть и сравнительно редко встречающиеся сокращения:
ОИДР — Общество истории и древностей российских при Мо-
Московском университете
ОЛЯ — Отделение литературы и языка Академии наук
ОРЯС — Отделение русского языка и словесности Академии
наук
ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы Института
русской литературы (Пушкинский дом)