РАНХиГС
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА
И ГОСУЛАРСТВЕННОЙ
СЛУЖБЫ
ПРИ ПРЕЗИЛЕНТЕ РОССИЙСКОЙ ФЕЛЕРАЦИИ

Mitchell Dean

Governmentality
Power and Rule
in Modern Society
Second Edition

(»SAGE

Митчелл Дин

Правительность
власть и правление
в современных обществах
Перевод с английского
АЛЕКСАНДРА ПИСАРЕВА

Под научной редакцией
СТАНИСЛАВА ГАВРИЛЕНКО

Предисловие
АЛЕКСАНДРА БИКБОВА

I ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДОМ ДЕЛО I
Москва 12016

УДК 316.323.64
ББК67
Д44

Д44

Дин, Митчелл
Правительность: власть и правление в современных об­
ществах/ Митчелл Дин; пер. с англ. A.A. Писарева; под
науч. ред. С. М. Гавриленко. — М. : Издательский дом
«Дело» РАНХиГС, 2θΐ6. — 592 с.
ISBN 978-5-7749-1190-5

Эта книга была впервые опубликована в 1999 Г°ДУ и вскоре
стала базовым обзором исследований правительности. Од­
нако это не только введение в тематическое поле, но и раз­
работка особой «аналитики управления» — самостоятель­
ное развитие подхода Мишеля Фуко в историческом и со­
циально-политическом анализе. Благодаря вниманию
к отношениям между правительностью и другими ключе­
выми понятиями Фуко, такими как биополитика и суверен­
ность, первое издание предвосхитило и отчасти определи­
ло словарь современных дискуссий и исследований в дан­
ном поле. Во втором издании (20io) Митчелл Дин работает
уже с полным текстовым корпусом лекционных курсов
Фуко и предлагает ценные размышления по поводу тради­
ций, методов и теории политической власти, рассматривая
авторитарную и либеральную стороны правительности.
Для второго издания каждая глава была полностью пере­
смотрена и обновлена, вобрав в себя новейшие теоретиче­
ские, социальные и политические разработки этого поля.
Было добавлено новое введение с обзором состояния ис­
следований правительности сегодня, а также совершенно
новая глава о международной правительности.
УДК 316.323.64
ББК67
ISBN 978-5-7749-1190-5

Governmentality: Power and Rule in Modern Society. Second
Edition by Mitchell Dean English language edition published
by SAGE Publications of London, Thousand Oaks, New Delhi
and Singapore, © Mitchell Dean, 2010
© Александр Бикбов, предисловие, 2θΐ6
© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства
и государственной службы при Президенте Российской
Федерации», 2θΐ6

Оглавление

Александр Бикбов. За порогом новой эры правления · η
Предисловие к русскому изданию · 33
Благодарности · 35
Библиографическое примечание
к «лекциям о правительности» · 37
Введение: правительность сегодня · 39
Особенности · 41
Критическая онтология нас самих
и нашего настоящего * 63
Глава ι. Базовые понятия и темы · 69
Управление и правительность · J1
Аналитика управления · 97
Анализ режимов управления · НО
Глава 2. Генеалогия и правительность · 133
Генеалогия и управление · 134
Либерализм, критика и «социальное» · 150
Неолиберализм и Фуко · l66
Глава 3· Зависимость и уполномочивание:
два исследования · 179
Зависимость * ΐ8θ
Уполномочивание · 195
Заключение · 202
Глава 4· Пастырская власть, полиция
и государственный интерес · 207
Пастырская власть · 210
Государственный интерес и полиция · 229
Заключение · 255

5

Глава 5· Биополитика и суверенность · 257
Биополитика · 258
Суверенность и внедрение правительности
в государство · 266
Глава 6. Либерализм · 285
Экономика · 286
Безопасность · 292
Право и норма · 298
Общество и социальное управление · 309
Глава 7· Авторитарная правительность · 325
Нелиберальность либерального управления · 326
Биополитика, раса и не-либеральное правление * 339
Глава 8. Неолиберализм и развитое либеральное
управление · 361
Общество, свобода и реформа · 363
Развитое либеральное управление · 394
Поствелфаристский режим социального · 4 ° 9
Глава g- Риск и рефлексивное управление · 4*7
Два подхода к риску · 4*8
Риск и рефлексивная модернизация · 422
Страхование и управление · 43 1
Рефлексивное управление · 44 1
Глава ю. Международная правительность · 461
Международные интересы и пространства · 464
Современное международное управление · 486
Заключение · 49^
Итоги: «Не плохое... но опасное» · 503
Постскриптум ко второму изданию.
Кризис неолиберальной правительности? · 525
Глоссарий · 533
Список литературы · 543
Приложение. Рассматривая правительность
как аналитику и биографию. Интервью Александра
Бикбова с Митчеллом Дином · 575

За порогом новой эры правления

Н

ЕВОЗМОЖНО охарактеризовать роль Мише­
ля Фуко в интеллектуальной истории, от­
правляясь от предметного единства или ме­
тода его работ. Сам он настаивал на праве «не иметь
лица», ускользая и не отвечая на ранее заданные во­
просы1. Несмотря на это, вопрос, как нами правят
и как управлять собой, — исключительный и ключе­
вой во всей длительности его интеллектуальной
биографии. Он направляет ранний интерес Фуко
к психологии и психиатрии еще в конце 194<>х>
годы учебы в Вышей нормальной школе, звучит cre­
scendo в книгах 197°"х и занимает центральное ме­
сто в его поздних штудиях ig8o-x по истории тех­
ник себя. До публикации курсов Фуко в Коллеж де
Франс этот вопрос оставался для большинства чи­
тателей в тени множества других тем и вопросов,
которые определяли последовательность интеллек­
туальных экспериментов, не умаляя магнетической
притягательности каждого нового: археология зна­
ния, генеалогия дисциплинарного общества, управ­
ление собой... Ход некоторых таких экспериментов
был ясен из прижизненных публикаций, востор­
женно встреченных читателями. Иные оставались
достоянием круга посвященных, кто посещал его
1. Фуко М. Археология знания. СПб: Гуманитарная академия, 2004.
С. бо.

7

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

лекции и семинары в Коллеж де Франс в конце
1970-х и начале ig8o-x, или тех, кто сразу улавли­
вал в редких тогда текстах о власти и управлении
особую ноту, звучавшую призывно и многообе­
щающе.
Одним из тех, кто различил эту ноту, стал
Митчелл Дин. Его книга —не просто этюд о важ­
ном понятии из арсенала Фуко, но также труд
о политическом времени. О незавершенном вре­
мени, которое сближает французские i97°"e> а н г "
лоязычные 199°"е и российские 2010-е. Вместе
с темой генеалогии порядка, стержневой для всей
книги Дина, его исследование наметило точки на
шкале истории, где европейские, американское
и австралийское общества перестают быть миром
политического опыта, замкнутым и изолирован­
ным от нас сегодняшних, а раскрываются как со­
стояния, инвариантные нашему. Подобная общ­
ность опыта в первую очередь обязана общности
техник управления. Сегодня правительность как
политическая технология — уже не локальный
эксперимент отдельных государственных экспер­
тов и реформаторов, а гегемониальный режим
управления населением, реализованный в неоли­
беральных реформах, которые правительства са­
мых разных стран ведут с конца ig8o-x. В таких
обстоятельствах книга становится инструментом
исторической и понятийной настройки восприя­
тия для тех, кто желает различать волокна сырой
политической материи в их сплетении, прежде
чем они подвергаются густой лубочной перекрас­
ке в цвета образцовой демократии и вечной мо­
нархии, морального капитализма и фашистского
государства. По сути, здесь предложена крити­
ческая пересборка современных обществ с ис­
пользованием одного инструмента из знаменитой
8

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

коробки (tool-box), изготовленной Мишелем
Фуко2.
Исследование о правительности выходит на
русском языке в юбилейный год—go-летия рожде­
ния Фуко и 50-летия выхода в свет его книги, про­
славившей автора и приковавшей внимание иссле­
дователей и широкой образованной публики к его
работам. Именно с появления «Слов и вещей»
(1966) можно отсчитывать интеллектуальную био­
графию Фуко, какой она известна нам сегодня.
Одиннадцатью годами позже книга была переве­
дена на русский язык и выпущена для ограничен­
ного пользования, став единственным переводом
Фуко в СССР. Почти в то же время впервые про­
звучало понятие правительности (gouvernementalité), переведенное на русский существенно п о з ж е после исчезновения советского интеллектуального
мира, в начале 2θθθ-χ. Мы нимало не ошибаемся,
считая Фуко своим современником. Но эти хроно­
логические разрывы и перекрытия позволяют яс­
нее ощутить масштаб поисков за прошедшие пол­
века.
Книга Митчелла Дина по-прежнему принадле­
жит к числу новаторских, несмотря на ее относи­
тельно давнее появление: первое издание увидело
свет в 1999 Г°ДУ- О н а принадлежит ко второй волне
рецепции правительности в англоязычном мире.
Первая волна была пионерской и диффузной, по­
следовав за переводом лекции из курса Фуко «Без­
опасность, территория, население», прочитанной
им в Коллеж де Франс в 1978 году. Уже через год ее
текст появился на английском языке, став предметом
2. Foucault M. Prisons et asiles dans le mécanisme du pouvoir / /
Foucault M. Dits et Ecrits. Vol. II. Paris: Gallimard, 1994.
P· 523·

9

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

упоминаний в статьях отдельных социальных гео­
графов, историков и политических философов.
Более десятилетия этот текст оставался единствен­
ным, где исследование правительности излагалось
в виде ясной программы. Вторая волна рецепции
приходится на середину—конец 1990-х. Это время
отмечено значительно более широким и тематиче­
ски сфокусированным интересом к понятию, кото­
рый был вызван публикацией в 1991 году сборника
текстов Фуко и близких ему авторов на англий­
ском, куда также была включена отредактирован­
ная лекция 1978 года3. За сборником последовала
серия статей, где тестировалась применимость по­
нятия к разным областям, от британских экономи­
ческих реформ до постколониальных исследова­
ний. А к концу 199°"х появилось несколько моно­
графий, в центр которых было помещено понятие
правительности. Помимо настоящей книги Дина
в тот период вышли работы Николаса Роуза и Бар­
бары Крюкшенк, подробно комментируемые Дином. Третья волна, датируемая серединой 2θθθ-χ,
вызвана одновременно публикацией курсов, ко­
торые Фуко прочел в Коллеж де Франс в 1975"
1981 годах, и использованием предложенных им
инструментов для описания неолиберальных мо­
делей и реформ управления как глобального фе­
номена.
3- The Foucault Effect: Studies in Governmentality / Eds. Graham
Burchell, Colin Gordon and Peter Miller. Chicago: University
of Chicago Press, 1991. Один из редакторов сборника
и ключевая фигура в англоязычной пересборке Фуко,
Колин Гордон подробнее обсуждает логику этой публика­
ции и ее роль в становлении исследований правительно­
сти, беседуя с учеником Фуко Жаком Донзло: Донзло Ж.,
Гордон К. Управление либеральными обществами — эф­
фект Фуко в англоязычном мире //Логос. 2θθ8. № 2 (65).
Ю

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

Правитпелъностъ как исторический период
и технология управления
В историческом измерении эпоха правительности,
как ее описывает Фуко, — это трансформация па­
стырских (исходно религиозных и церковных) тех­
ник заботы о благе подданных (паствы) при сдвиге
от монархического суверенитета к министерскому
правлению и либеральному обществу4. Начало это­
го сдвига приходится на европейский XVI век, но
целостная, доктринально оформленная технология
датируется XVIII веком. В отличие от суверенной
власти, которая в самом общем виде осуществляет­
ся через внешнее принуждение, либеральные режи­
мы — это управление через свободу и лишение свободы.
Институты правительности: экономическая и пси­
хологическая экспертиза, органы полицейского го­
сударства, всеобщее образование и социальное по­
печение, разнообразие самоуправляемых профес­
сиональных структур и ассоциаций гражданского
общества, инструменты страхования и управления
рисками, развитая система гражданского права
и даже тюрьмы,—позволяют решать задачи, к кото­
рым суверенная власть безразлична или неспособ­
на. Реконфигурацию поля власти, особенно интен­
сивную в XIX веке, сопровождает изменение харак­
тера заботы и соответствующих ей технологий
управления. Если центральную проблему суверен­
ной власти составляет сохранность территории
и династии, либеральное правление озабочено эко­
номическим процветанием нации. В далеко эволю­
ционировавших моделях правительности, включая
4- Ключевым текстом здесь является упомянутый курс Фуко
в Коллеж де Франс 197^_1979 учебного года «Безопасность,
территория, население».
11

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

ее текущую неолиберальную версию, забота о благе
управляемых и их движение к экономическому
процветанию обеспечиваются силами самих управ­
ляемых: их самомотивацией, самоконтролем и са­
мопринуждением. Иными словами, в предельно
либеральных формах заботы об экономическом
благе уже трудно обнаружить что-либо общее с ис­
ходной пастырской установкой.
Для Фуко, предельно внимательного к историче­
ским прерывностям и стратегическим петлям вла­
сти, этот сдвиг далек от линейного. В качестве пово­
ротной точки в хронологии изменений можно
рассматривать момент казни или отречения монар­
ха, единственного универсального арбитра, поме­
щенного «над» обществом в своей высшей привиле­
гии и заботе. Однако технологии правительности
и их элементы активно проектируются, дискутиру­
ются и вводятся в действие задолго до этого момен­
та—в монархических режимах и при самой живой
заинтересованности их протагонистов. Вместе
с этим в структуре современных политических ре­
жимов технологии правительности тесно сплетены
с волокнами суверенной власти, такими как приори­
тет сохранности территории, привилегии государ­
ственных чиновников или укрепление армии как
аппарата внешнего принуждения. Поэтому создан­
ная Фуко картина оставляет открытым целый ряд
вопросов. В каком отношении в каждый период
и в каждом обществе находятся суверенная и либе­
ральная власть? Адресованы ли управление через
свободу и дисциплинарное принуждение одним
и тем же категориям населения? Как структура ли­
беральных обществ, с их свободой и рисками, согла­
суется с техниками полицейского направления по­
ведения и биополитического сохранения населения,
использующих аппараты отсеивания нарушений?
12

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

Дин предлагает ответы на эти вопросы. Ценность
его работы заключается в детальной реконструкции
тезисов Фуко, умелой демонстрации их исследова­
тельской сложности и их контекстуализации в поле
существующих исследований, включая собственный
анализ систем социального обеспечения и управле­
ния бедностью. Иными словами, Дин не ограничи­
вается добросовестным пересказом текстов Фуко
и их интерпретацией ad libitum, как это нередко
происходит в академической теории, транслирую­
щей читательский опыт. Сам Фуко утверждал:
«я пишу для пользователей, а не для читателей»5.
Он был уверен, что не создает теорий власти. Его
исследования, как коробка с инструментами, пред­
назначались для широкого круга пользователей: от
биологов до пациентов, от судей до политических
активистов. Дин остается верен этой ремесленной
установке. Он идет дальше буквального прочтения,
рассматривая тезисы Фуко как средство исследова­
ния и объяснения современного, в том числе постфукольдианского, состояния. В своем поиске он
ставит не только неизбежные вопросы о конфигу­
рациях суверенной и либеральной власти в совре­
менных обществах, но и выделяет нетривиальные
для анализа области, в частности авторитарную
и глобальную правительность, в последнем случае
обращая внимание на управление международной
миграцией и правами человека, к которым непри­
менима аналитика в границах национальных госу­
дарств. Интеллектуальные ставки и биографиче­
ские обстоятельства этого поиска детализированы
в ответах, которые Дин с живостью и энтузиаз­
мом предлагает в послесловии к русскому изданию
книги.
5- Foucault M. Prisons et asiles dans le mécanisme du pouvoir. P. 524.

4

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

Реконструкция Дина тем более важна, что в от­
ношении поздних курсов Фуко пока отсутствует со­
держательный консенсус, который ранее сложился
вокруг прижизненных публикаций, таких как
«Слова и вещи» или «Надзирать и наказывать».
Это делает работу с курсами особенно плодотвор­
ной, но также оставляет широкие возможности для
ложных прочтений. Можно ли пользоваться иссле­
дованиями Фуко вразрез с критической установкой
и прояснением того, как нами правят? Дин упоми­
нает левых критиков, из чьих уст в i97°"e звучали
обвинения Фуко в антикоммунизме и даже фашиз­
ме, которых сегодня сменили левые, увлеченные
либеральным словарем «верховенства права» и «граж­
данского общества». Существуют и убежденно пра­
вые прочтения: попытки перевести критическое ис­
следование правительности в апологию поли­
цейского государства и управление через риски.
В каждом таком случае главный источник ложного
прочтения и неверного использования предложен­
ных инструментов заключен в собственном поли­
тическом опыте читателей. Будет нелишним вспом­
нить, что в российском политическом поле две
упомянутые схемы: расширительное толкование
фашизма и предельно легитимное превознесение
верховенства права — в последние годы приобрели
исключительную роль. Их сосуществование и сов­
местное использование указывают на предельную
компрессию, сжатость нашего социального време­
ни, которое неизбежно упрощает взгляд на текущие
политические коллизии и режимы правления.
В подобных обстоятельствах книга Дина—это сред­
ство против излишней простоты в определении на­
шего собственного положения и возможность
точнее ответить на фукольдианский вопрос, как
нами правят.
H

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

Гипотеза правительпости в СССР и России
В послевоенные десятилетия технологии правительности становятся предметом интенсивного
международного трансфера. Эффективность разра­
ботанных инструментов управления предстает уни­
версальным соблазном правительств, который впи­
сан в триумф рыночной мотивации и производи­
тельности вместе со снижением издержек силового
контроля за населением. Интернационализация
либеральной правительности совпадает как с про­
цессом политической (в отличие от технологиче­
ской) деколонизации, так и с активным оборотом
индустриальных и человеческих технологий по обе
стороны «железного занавеса» после смерти Стали­
на. В главе об авторитарной правительности Дин
упоминает о возможном анализе современного ки­
тайского режима и иных подобных случаев, но на
деле ограничивается примером нацистской Герма­
нии, развивая анализ Фуко, детально описавшего
становление полицейского государства в Герма­
нии XVIII и XIX веков. В этом смысле обширное
поле для исследования любых послевоенных режи­
мов как форм правительности еще ждет своего часа.
Позднесоветский порядок, в отличие от сталинско­
го суверенитета, являет пример сложного и оттого
особенно притягательного объекта для проверки
ряда гипотез6. Переход в СССР конца 195°"X к м о "
делям управления «народным благосостоянием»
6. Справедливости ради следует отметить, что, в отличие от
позднесоветского порядка, именно сталинская модель
становилась предметом тестирования фукольдианских
гипотез. Напр.: Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a
Civilization. Berkley, CA: University of California Press, 1997;
Хархордин О. Обличать и лицемерить. Генеалогия россий­
ской личности. СПб: Европейский университет, 2002.

15

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

и к «экономическому стимулированию», приори­
теты «гармоничного развития личности» и «роста
потребления», как и более поздние реформы управ­
ления 1990-х, ясно обнаруживают структуры правительности, которые сближают СССР и Россию с ли­
беральными обществами7.
Сколь бы еретически ни звучала гипотеза о ли­
беральной правительности в советский период, ее
введение позволяет объяснить процессы, которые
ускользают от анализа в терминах авторитаризма
и тоталитаризма. Либеральная правительность —
это оптимизация и подстройка режима управления
в попытках уйти от чрезмерности контроля и избы­
точности «ручного» управления. Такое определение
радикально разнится с теориями, которые понима­
ют либерализм как в первую очередь «уход» госу­
дарства из разных общественных сфер. Минимиза­
ция избыточности правления не означает простой
передачи государственных функций и, в частности,
контроля за нарушениями самоуправляемым граж­
данским общностям. Она делает приоритетным
равновесие сил и взаимовыгодный обмен внутри
государства как альянса, которому отдано преиму­
щество перед любым монопольным распоряжени­
ем силой. Поэтому, даже если в современных евро­
пейских обществах наблюдатели редко сталкивают­
ся с предписательнои механикой государственной
власти, это не означает, будто она демонтирована.
Это означает, что она достаточно глубоко переме-

7- Подобнее об этом см. анализ позднесоветского порядка через
призму ключевых понятий, релевантных режиму пра­
вительности — «личность», «прогресс», «потребление»
и с ними связанных, в: Бикбов А. Грамматика порядка: ис­
торическая социология понятий, которые меняют нашу ре­
альность. М.: Изд. дом ВШЭ, 2014·

16

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

щена и скрыта от прямого наблюдения в результа­
те перевода внешних воздействий и принуждений
во всеобщее среднее образование, гражданскую со­
лидарность и внутреннюю мотивацию участников.
В конечном счете, «настоящее новшество исследо­
вания либерализма как рациональности управле­
ния — вовсе не акцент на уважении прав и свобод
субъектов. Новшество заключается в тезисе, что сво­
боды и способности управляемых суть механизмы,
посредством которых действует искусство управле­
ния как всесторонний менеджмент гражданского
общества»8. Схожую логику можно наблюдать в со­
ветское десятилетие с конца ig5°" x Д° конца 1960-х,
когда на производстве и в госаппарате создаются
консультативные структуры, отменяется плата за
высшее образование и за старшие классы школы,
формируется сеть институтов государственной экс­
пертизы и, в первую очередь, экспертизы академи­
ческой, институциализируются такие науки, как
математическая экономика и социология, в основе
которых лежит классово нейтральная категория
«население», активизируются и поощряются пра­
вительством интеллектуальные и медийные обме­
ны мнениями, в целом, вводится спектр техник
мотивации граждан к политическому и экономиче­
скому участию в самых разных областях, включая
новую «социалистическую этику».
Очевидно, что советский и впоследствии россий­
ский случай —точно так же, как большинство евро­
пейских или американских—не исчерпывается этой
технологической «либерализацией» и побуждени­
ем граждан. Как указывает Фуко и детально раз­
бирает Дин, даже либеральные общества сохраня­
ют в своей структуре формы суверенной власти
8. Настоящее издание, с. 155·

17

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

и дисциплинарного принуждения. Суверенная
власть не искореняется, а локализуется и миними­
зируется. Попытки уйти от чрезмерности в управ­
лении заключены в отборе наиболее экономных
технологий управления, в предпочтении техник
власти на расстоянии, которые варьируют от всеоб­
щей средней школы и телевидения с i95°" x Д° ме "
дийной рекламы и социальных сетей в наши дни,
позволяя малым воздействием направлять поведе­
ние большинства так, чтобы оно само двигалось
в нужном направлении.
Самомотивации и самоконтролю в таких техно­
логиях власти на расстоянии принадлежит ключе­
вая роль. Их формула так же далека от прямоли­
нейной манипуляции населением, как либеральная
правительность—от простого «ухода» государства.
Политические манипуляции, рассчитаные на крат­
косрочный эффект, заставляют управляемых дей­
ствовать вразрез с собственными мотивами и ин­
тересами посредством планомерного искажения
информации и ограничения свободы выбора. Тех­
нологии правительности запускают более сложную
механику, которая рассчитана на длительные цик­
лы и генерирует не только текущие поведенческие
акты, но и новые субъективности, побуждающие
к самостоятельному поведению и среди прочего органичивающие безраздельность любого господства.
Примеры таких технологий в позднем СССР: вос­
питание «творческой личности» и даже забота
о «критическом мышлении», не переступающем
границ политической лояльности, которые харак­
терны для советской педагогики 1960-1980-х и ли­
цензированы государственным аппаратом. В конеч­
ном счете, технологии управления через свободу
основываются на альянсах и подстройках, которые
возникают в результате массового просвещения или
ι8

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

информированного согласия, когда управляемые
сами склонны к выбору того, что соответствует госу­
дарственному интересу. Здесь следует специально от­
метить (и Дин подробно останавливается на этом),
что государственный интерес не совпадает с ин­
тересами членов правительств или проектировщи­
ков отдельных институтов. Согласно формуле Фуко,
государственный интерес исходит из «мудрого
и надлежащего распределения людей и вещей, их
отношений и движения на территории»9. С евро­
пейского XVIII века это «надлежащее распределе­
ние» выражается поначалу в теории, а позже в прак­
тике взаимного страхования, охраны труда и здо­
ровья, социального обеспечения, то есть в первую
очередь —- в поддержке экономического процвета­
ния и благополучия населения, где в одной форму­
ле соединяется контроль за нарушениями и свобо­
да, основанная на соблазне процветания.
Важно понимать, в каком смысле техники правительности — это не просто способ приводить
в движение тела граждан в рамках, предначер­
танных государством. Носителями государствен­
ного интереса в модели правительности может
и должно выступать само население, в том числе
в допустимых формах контрвласти. К их числу
в позднесоветский период относилась, в частности,
обязательная «критика недостатков» в адрес госу­
дарственных чиновников и производственных
управленцев. В современном состоянии допусти­
мая контрвласть получает развитие в институтах
гражданского сектора, которые берут на себя решение
задач, совпадающих с государственным интересом, но
не решаемых государством: благотворительность, волонтерство, помощь обездоленным, защита прав
g. Настоящее издание, с. 2о8.

19

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

потребителей и ряд иных. Отдельный случай пред­
ставляет собой реализация государственного ин­
тереса в контр- или антиправительственном по­
ведении, таком как мирный гражданский протест
или политическая оппозиция. Именно оно доказы­
вает исторический характер государственного ин­
тереса и несводимость такового к конъюнктурным
ставкам правительств10. Если во всех подобных слу­
чаях гражданские тела, индивидуальные и коллек­
тивные, сами приводят себя в движение, в соответ­
ствии с проектом правления: экономического про­
цветания, физического здоровья и моральной
безопасности, — это происходит в силу убеждения,
а не заблуждения, которое может быть разоблачено.
Уделяя преимущественное внимание техникам
управления телами, Дин значительно меньше ин­
тересуется действенными видами пропаганды.
К последним можно отнести и господствующие
виды политической теории как средство фиксации
и вменения верований об устройстве порядка и вла­
сти. Для советского случая техники убеждения
и пропаганды, которые практиковались с середины
1950-х? могут стать критическим тестом для гипо­
тезы правительности. Речь идет не только об усиле­
нии «идейного воспитания» и индоктринации
марксистско-ленинской теорией, которое происхо­
дит одновременно с импортом «буржуазных» тех­
ник правительности11. Некоторые элементы либею. Стимулирующий и провокативный анализ недавней россий­
ской динамики в терминах государственного интереса
можно найти в: Хестанов Р. Коррупция и революция как
структурные основания фикции государственного ин­
тереса (raison d'Etat) //Логос. 2θΐ2. № 2.
11. Так, курсы диалектического материализма и научного ком­
мунизма вводятся как обязательные для преподавания во
всех вузах СССР лишь в конце 1950-х—начале 1960-х годов.
20

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

рального управления населением вводятся в сам
механизм политической пропаганды, о чем позво­
ляет судить, например, регулярное социологиче­
ское изучение практик прослушивания населением
западных радиопередач или посещения церкви, ко­
торые в модели власти ΐ93θ-ΐ94°" χ годов находи­
лись под прямым политическим запретом, свя­
занным с рисками личной безопасности и жизни12.
Замена механизма физических репрессий, этой пре­
дельной формы внешнего принуждения, машинерией убеждения и воспитания, рассчитанного на
длительный период, позволяет рассматривать во­
прос устойчивости советского режима в терминах
либеральной правительности.
Импорт техник правительности, которые варьи­
ровались от моделей массового жилья и универма­
гов до схем массового автомобильного произ­
водства и методов социологических исследований,
внесли в структуру позднесоветского режима гораз­
до более серьезные изменения, чем любые коррек­
тивы марксистско-ленинской доктрины. Измене­
ния, последовавшие в i99°' e в е ш . е более радикаль­
ной политической форме, уже не замаскированной
риторикой ленинских идеалов, открыли новый пе­
риод в тестировании политических технологий.
На протяжении двух десятилетий, до начала
2010-х, российская государственная администрация,
Это происходит на фоне отчетливого и императивного
внимания к «зарубежному опыту» и технологическим ре­
цептам «продвинутых капиталистических стран».
12. Пример такого исследования: Здравомыслов А.Г. Пропаганда
и ее восприятие (социологическое исследование эффективности).
М.: Научный совет АН СССР по проблемам конкретных
социальных исследований, Советская социологическая
ассоциация, Институт конкретных социальных исследо­
ваний АН СССР, 1969.
21

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

включая управление образованием и культурой,
представала полигоном столкновения между кон­
курирующими моделями правления. Его исход был
вовсе не очевиден при взгляде из перспективы «со­
ветского наследия». И по факту разошелся со все­
ми ожиданиями. Подавляющее большинство наб­
людателей и теоретиков делали ставку на победу
либерального или авторитарного начал в этой борь­
бе. Тогда как результирующей формой управления
экономикой и культурой стали такие неолибераль­
ные техники, которые, при наделении индивидов
и институций высокой степенью экономической ав­
тономии, нашли опору не в словаре индивидуаль­
ных свобод, вернее, не только в нем, но прежде
всего в неотрадиционалистских понятиях нацио­
нального единения и защиты от внешних врагов13.
Это, безусловно, не облегчает задачу исследовате­
лям российского общества. Но еще меньше, чем
прежде, позволяет обращаться в поисках объясне­
ния к плоским «идейным» дилеммам демократии
и авторитаризма, фашизма и свободного общества.
Словарь правительиости
Изобретению и тестированию техник правительио­
сти сопутствует словарь, который эволюционирует
по мере технологической экспансии. Сказанного
ранее достаточно, чтобы утверждать: в правительностной коммуникации ключевые понятия — не
просто форма означения, но сигналы побуждения
и убеждения. Если в XIX веке в центре словаря на13. Подробнее см.: Бикбов А. Культурная политика неолибера­
лизма / / Художественный журнал. 2θΐ2. № 83; Бикбов А.
По ту сторону «культурной политики неолиберализ­
ма» //Художественный журнал. 2012. № 84.
22

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

ходятся побуждающие понятия «инициатива»,
«свободный индивид», «благосостояние», то сего­
дня, с вниманием к коллективным средствам управ­
ления продуктивностью и безопасностью, на поли­
тическую авансцену выведены «эффективность»,
«гражданское общество», «право». При этом во
всех исторических маневрах и поворотах основопо­
лагающая роль в словаре правительности принад­
лежит категории «население». Согласно Фуко, она
охватывает дифференцированную, индивидуализи­
рованную целостность, которой приписана соб­
ственная телеология, не зависящая от проблем тер­
риториального суверенитета. Телеология населе­
ния — это процветание, здоровье, безопасность.
Именно эти регулятивы скрепляют комплекс форм
знания и практик администрирования, которые
охватывают производство и налоги, градострои­
тельство и коммуникации, наказание и контроль,
физическую и психическую нормальность. Наряду
с побуждением через теорию язык правительности
включает утилитарные термины-инструменты:
«обеспечение свобод», «снижение рисков» или
«уполномочение» (empowerment) и «самоуполномочение», — на которые в либеральных обществах
сегодня опираются административные процедуры,
практики гражданского сектора и отчасти повсед­
невный опыт.
Метапонятие, которое, безусловно, не принадле­
жит языку-объекту, то есть к внутренним элементам
техник и теорий управления, — это сама категория
«правительность» («gouvernementalité»). Фуко изоб­
ретает ее, чтобы противопоставить разработанный
им исследовательский инструмент теоретическим
и политическим кодировкам, господствующим при
описании исторической эволюции режимов. Тер­
мин не просто отсекает такие кодировки: в духе
23

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

«Археологии знания» Фуко заново пересобирает свя­
зи между корпусом «классических» либеральных
теорий и теми дискуссиями о правлении и техноло­
гиях управления, которые сгруппированы на полю­
се государственного меркантилизма, принудитель­
ного труда, полицейского попечения. Общеизвестна
этимология понятия «gouvernementalité», возводи­
мая одновременно к «правлению» и «ментальности». Впрочем, как указывает Дин, даже она служит
предметом самостоятельной дискуссии. Сам Фуко не
добивался однозначности понятия, сделав весь кор­
пус лекций развернутым прояснением своего кон­
цептуального изобретения, которое характеризует
одновременно и формы субъективности («ментальности»), и технологии (институты). Очевидно, рас­
хождения в интерпретациях не избавлены от влия­
ний, которые оказывают на них несовпадения
в политическом словаре разных языковых и полити­
ческих общностей. Когда Дин вводит понятия вла­
сти и руководства, он остается близок оригинально­
му языку Фуко, уходя от определений, характерных
для американской политической теории 1960-1970-х:
власти как навязывания своей воли и как влияния на
принятие институциональных решений14. Эти во
многом нормативные формулы, ставшие результа­
том американского перепрочтения Вебера, обрели
долгую жизнь в качестве инструментов правительности. Они были актуальны уже в период активности
Фуко, который отталкивался от них в своей критике
господствующего «юридизма» и центрированности
теорий власти на государстве. Они же остаются «за14. Подробно Дин разбирает эти определения и их отношения
с правительностью в своей недавней книге «Сигнатура
власти»: Dean M. The Signature of Power: Sovereignty, Governmentality and Biopolitics. London: Sage, 2013.

24

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

шитыми» в здравый смысл любого описания полити­
ческих процессов этих десятилетий, включая наши те­
кущие представления о российской политике.
По этой причине, а также из-за различий в сло­
варе основных политических понятий, «gouvernementalité» представляет очевидный вызов для пере­
водчика. Производный от одного из политических
понятий, которые, подобно «public», «autorité»
(authority) или «pair» (peer), не переводимы на рус­
ский язык целиком, этот термин неизбежно оказы­
вается полиморфом. Выбор, который переводчик
и научный редактор настоящего издания сделали
в пользу «правительности», во многом продикто­
ван лаконизмом данного варианта и тем, что он
сохраняет необходимую искусственную ноту, несво­
димость к терминологии языка-объекта, которая
звучит в понятии Фуко. Иные варианты могут быть
более точными морфологически, но утрачивают
элегантность, сообщая переводу ложные коннота­
ции советского агитпропа или оруэлловского но­
вояза. В данном случае речь даже не о находках
«управленитет» или «властноментальность», уже
использованных в русских переводах. Речь о более
строгом прагматико-морфологическом переводе,
который, учитывая все сказанное выше, мог бы
передавать «gouvernementalité» как «упрамыслие»,
«упрациональность» или «мысле(на)правление».
Тем самым термин подчеркивал бы центральные
элементы в предложенной Фуко схеме: либеральное
правление как технология и рациональность, произ­
водство субъективности населения в его собственной
телеологии и автономия населения, основанная на
убеждении действовать самостоятельно в согласии
с государственным интересом. Но стилистический
и вкусовой разрыв, заключенный в этих вариантах,
даже более радикален, чем в некоторых иных.
25

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

Поэтому можно ожидать, что вариант «правительность» утвердится в текстах на русском языке как
наиболее употребимый.
Что более существенно для критической аналити­
ки правления, чем перевод понятий со значащей мор­
фологией, — это возможность ясно различать моду­
сы власти. В своей книге Дин предлагает методоло­
гически обоснованное и особенно ценное в этом све­
те различение управления и господства. Здесь он
методично следует за гипотезой Фуко о генеративном
характере власти, которая не только подавляет
и ограничивает, но также дифференцирует, соблаз­
няет и производит, прежде всего—формы субъектив­
ности и свободы. Важность этого различия в нашем
контексте связана с характером послесоветской ин­
теллектуальной и политической дискуссии, которая
почти никогда не различает эти два понятия и две
формы власти. Этим мы прямо обязаны утвердив­
шейся неразличимости государства и правительства.
Тогда как именно на их различении основаны проце­
дурная логика демократии и механизмы социально­
го государства, эти ключевые компоненты комплекса
правительности. Уже позднесоветские официальные
формулы всеобщего единения (партии и правитель­
ства, партии и народа, народа и государства), скепти­
чески травестированные в неподцензурном диалоге
населения, прочно спаяли государство и правитель­
ство, защитив эту связку даже от академической реф­
лексии. В результате, сегодня «государство» стано­
вится основным, а часто и единственным негативным
понятием политического опыта. Обличая de facto
правительство или отдельных чиновников, современ­
ные российские критики называют государство при­
чиной нерешенных политических проблем и граж­
данских дисфункций. В развитие этого взгляда, в по­
вседневной и академической критике государства
26

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

2010-х широкое хождение получили архаизирующие
квалификации «средневековье», «феодализм» и «со­
словность». Утратив таким образом точку опоры
в отдельном понятии государства как гражданского
союза и общности, соотносимой с государственным
интересом, мы лишены основного инструмента ре­
флексивного описания и ценностного суждения. Не­
возможность отличать технологии управления от
практик господства рождает иллюзию тотального
государства-администрации-господства-принуж­
дения, подталкивая любой анализ власти к разновид­
ности морального служения или осуждения.
Вместе с метапонятием «правительность» вто­
рым ключевым и собственным средством критиче­
ского исследования, которое изобретает Фуко, ста­
новится «контрповедение» («contre-conduite»)15.
Оно содержит в себе очередную продуктивную дву­
смысленность, поскольку, помимо «поведения»,
«conduite» означает также «управление». Это дела­
ет «контрповедение» не просто проступками и на­
рушениями, которые расходятся с действующими
полицейскими нормами, но действием, которое
направлено против технологий и практик полити­
ческого руководства. Для Фуко, кого на протяже­
нии 1970-х глубоко занимали феномены анор­
мальности, иллегализма и сопротивления, в этом
понятии заключена целая социодицея освобожде­
ния, пускай всегда предзаданного конфигурациями
власти16. Подробно разбирая его в общем словаре
анализа правительности, Дин задействует защитный
15· «Counter-conduct» в английском переводе.
ι6. Пожелай мы составить список текстов Фуко, где объективи­
рован этот интерес, он оказался бы очень обширен: от бе­
сед с маоистами до курсов «Ненормальные» и «Безопас­
ность, территория, население» в Коллеж де Франс.

27

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

механизм против ошибочных прочтений и пере­
присвоения критической работы Фуко с правых по­
зиций. И прежде всего, против перевода правительности из регистра критического исследования
в регистр нормативной теории и морали.
Один из первых таких переводов принадлежит
бывшему ассистенту Фуко Франсуа Эвальду: за его
блестящей работой по истории страхования и соци­
ального государства последовала моральная аполо­
гия предпринимательства и риска в либеральных
обществах, где не нашлось места контрповедению17.
В последние годы появились тексты, которые отно­
сят самого Фуко начала 1980-х к апологетам неоли­
берализма18. Подобные прочтения часто основаны
на деконтекстуализации исследований правительности и неверных биографических атрибуциях. По­
пытки переприсвоить Фуко справа встречаются не
только в европейском или американском интеллек­
туальном контексте, но и в российском. Один из
показательных случаев — историк социологии, ко­
торый в начале 2θθθ-χ гневно сетовал на «фукои1Q

зацию всей страны» , а уже в начале 2θΐο-χ по­
пытался предстать оригинальным теоретиком
полицейского государства без контрповедения.
Декларировав ложную генеалогию от Карла Шмитта к Мишелю Фуко, он извлек из фукольдианского
открытия историю полицейских идей, а самого
17. Ewald F. L'état providence. Paris: Grasset, 1986. Его деятельность
с середины ΐ99°~ χ охарактеризована в послесловии
к настоящему изданию.
ι8. Например, см.: Zamora D. Introduction. Foucault, la gauche et
les années 1980 / / Critiquer Foucault. Les années ig8o et la
tentation néolibérale / Coord, par Daniel Zamora. Aden
Éditions, 2014.
19. Филиппов A. Фукоизация всей страны / / Новое литературное
обозрение. 2θθΐ. № 49·

28

ЗА ПОРОГОМ НОВОЙ ЭРЫ ПРАВЛЕНИЯ

Фуко свел к роли второстепенного поставщика не­
которых исторических сведений. По контрасту
с подобными случаями Дин демонстрирует в отно­
шении предшественников образцовую интеллекту­
альную честность.
Как ни парадоксально это прозвучит, запрос на
ложные генеалогии и фиктивную нормативность
лишь подверждает остроту и востребованность фукольдианских инструментов в осмыслении механи­
ки власти. Однако попытки присвоить эти инстру­
менты справа: морализация экономических рисков
и конкуренции, пропаганда взаимообратимости
Фуко и Шмитта или редукция исследований камерализма и меркантилизма XVIII века к обоснова­
нию «здравого» консерватизма, — несмотря на оче­
видное интеллектуальное фиаско, несут в себе по­
литическую угрозу. Последняя исходит от
усиливающегося тренда: переноса словаря правительности в свод принудительных моральных пред­
писаний. Подобная операция может вестись по
линии ультралиберальной, менеджериальной инструктивности, больше характерной для европей­
ских и американских случаев. Или, как в россий­
ском случае, может паразитировать на фиктивных
интеллектуальных и политических аналогиях. Рас­
порядитель и редактор наследия Фуко Даниель Дефер не случайно ускорил согласование официаль­
ного издания курсов в Коллеж де Франс, обнаружив
в первом пиратском томе существенные ошибки 20 .
Одной из наиболее очевидных была сноска, от­
сылающая к работам Шмитта, которые Фуко
с большой вероятностью не читал и совершенно
точно не цитировал в лекции. Как оказалось, она
20. Foucault M. Difendere la società. Dalla guerra délie razze al razzismo
di stato. Firenze: Ponte alle Grazie, 1990.

29

АЛЕКСАНДР БИКБОВ

появилась в печатном тексте ровно там, где аудио­
запись курса обрывалась на время, необходимое,
чтобы перевернуть кассету в магнитофоне21. Эта
«добавленная стоимость», которую редактор по
своему усмотрению внес в фукольдианский анализ
государственного расизма и политических мифоло­
гий, стала ранним и почти невинным штрихом
в мифологизации справа. Детальный разбор тези­
сов и терминологии правительности, которые пред­
принимает Дин, последовательно характеризуя
расхождения Фуко с политическими мыслителями,
включая консервативных, — важный шаг на пути,
ведущем прочь от ложных интерпретаций.
Александр Бикбов

21. Беседа автора с Даниелем Дефером, май 2θθ8.

Предисловие к русскому изданию

Я

ГЛУБОКО взволнован тем, что моя книга пуб­
ликуется на русском языке. Советская Россия
оставила у меня впечатление, что сведение ее
политического баланса, если можно так выразиться,
оказалось куда более сложной задачей, чем считалось
в западном антитоталитарном дискурсе. Можно го­
ворить о «правительности коммунистической пар­
тии», отличающейся от либеральной правительности,
и, вероятно, о позитивной истории такой формы пра­
вительности еще предстоит быть написанной. Сего­
дня в западной прессе Россия часто представляется
антилиберальным другим, при этом игнорируются
сложные отношения между различными формами
власти и управления —либеральными и нелибераль­
ными, иногда патерналистскими и авторитарными —
которые существуют и в западных обществах, а также
между практиками, применяемыми в отношении
многих групп населения (бедных, беженцев, корен­
ных народов, получателей пособий). Кроме того,
в прессе недооцениваются последствия явственно
«антиэтатистских» дискурсов и «фобии государства»
на Западе, а также революционное влияние так назы­
ваемого «неолиберального мыслительного коллек­
тива»1. В своей книге, написанной на раннем этапе
ι. Отсылка к сборнику The Roadfrom Mont Pelenn: The Making of the
Neoliberal Thought Collective / Mirowski P., Plehwe D. (Eds.).
Harvard University Press, 2009. — Примеч. пер.

зз

МИТЧЕЛЛ ДИН

развития исследований правительности, я пытался
предотвратить смещение этих исследований в сторо­
ну «ценностно-нейтрального» описания либерализ­
ма. Я настаивал на анализе «режимов практик» и их
осмыслении без редукции к связанным с ними про­
граммам или рациональностям. Подозреваю, что
неоднородность этих практик, многообразие прояв­
ляющихся в них форм власти, различные степени
и средства, при помощи которых они стремятся
конструировать и приводить в действие посредством
того, что называют «свободой»,—все это применимо
к России не меньше, чем к западным странам.
Митчелл Дин
31 марта 201бгода

Благодарности

Я

ИСКРЕННЕ признателен своему издателю
Крису Роджеку за согласие опубликовать
второе издание книги и всей великолепной
команде издательства Sage за помощь в этом. Мно­
гим—больше, чем смог бы назвать—я обязан Дженнифер Портер.
За исключением первого издания материал этой
книги по большей части нигде не публиковался.
Однако некоторые части раздела «Пастырская
власть» главы 4 были опубликованы в 1994 Г°ДУ
в составе статьи «Генеалогия дара в античности»1.
Часть о полиции из той же главы основана на ряде
параграфов из главы з моего исследования «Устрой­
ство бедности: к генеалогии либерального управле­
ния»2. Вторая половина главы 8 — это статья «Со­
циология после общества» из сборника 1997 г °Д а
под редакцией Дэвида Оуэна3. Первая версия гла­
вы g была опубликована в 1998 году на английском

ι. Dean M. The genealogy of the gift in Antiquity // Australian Journal
ofAnthropology. 1994. No. 5 (3). P. 320-329.
2. Dean M. The Constitution of Poverty: Toward a Genealogy of Liberal
Governance. London: Routledge, 1991.
3. Dean M. Sociology after society / / Sociology after Postmodernism /
Owen D. (ed.). London: Sage, 1997.

35

МИТЧЕЛЛ ДИН

языке в Германии4. Пассажи из «Рождения биопо­
литики»5 Фуко воспроизводятся с разрешения из­
дательства.

4- Dean M. Risk, Calculable and Incalculable //Soziale Welt:Zeitschrift
für sozialwissenschaßliche Forschung und Praxis. 1998. N0. 49.
S. 25-42.
5. Foucault M. The Birth of Biopolitics. London: Palgrave, 2008.
(Русский перевод: Фуко M. Рождение биополитики. Курс
лекций, прочитанных в Колледже де Франс в ig/8-igyg учеб­
ном году / пер. с фр. A.B. Дьякова. СПб.: Наука, 20Ю.)

Библиографическое примечание
к «лекциям о правительности»

Т

1АК называемая лекция о правительности
впервые была прочитана в рамках курса «Без­
опасность, территория, население» в Коллеж
де Франс ι февраля 1978 года. В первой англоязыч­
ной публикации она называлась «О правительно­
сти»1. Впоследствии ее переиздавали дважды2.
В благодарностях в The Foucault Effect упоминается,

ι. Foucault M. On governmentality / / Ideobgy and Consciousness. 1979.
N0. 6. P. 5-21. Есть три перевода этой лекции на русский
язык: Фуко М. Правительственность (идея государст­
венного интереса и её генезис) / пер. И. Окуневой //Логос.
2003. Nfi 4/55 Фу к о М- Искусство государственного управле­
ния / пер. И. Окуневой / / Интелектуалы и власть. Часть 2.
М.: Праксис, 2005; Фуко М. Лекция от ι февраля 1978 г о д а / /
Безопасность, территория, население. Курс лекций, прочитан­
ных в коллеж де Франс в igy^-igj8 учебном году / пер. с фр. Бы­
строе В. Ю., Суслов Н. В., Шестаков А. В. СПб.: Наука, 2θΐι.
С. 133-171· Здесь будет использоваться перевод 2θΐι года в со­
ставе полного курса лекций. — Примеч. пер.
2. Foucault M. Governmentality / / The Foucault Effect: Studies in
Governmentality / G. Burchell, С. Gordon, P. Miller (eds.).
London: Harvester Wheatsheaf, 1991. P. 87-104; Foucault M.
The Essential Works îg^-igfy.
Vol. 1: Ethics, Subjectivity and
Truth / Paul Rabinow (ed.). New York: The New Press, 1997.
P. 201-222.
3. Foucault M. Governmentality / / The Foucault Effect: Studies in Governmentality / G. Burchell, С. Gordon, P. Miller (eds.). Lon­
don: Harvester Wheatsheaf, 1991. P. vii; (Русский перевод:
Фуко M. Безопасность, территория, население. СПб.: Нау­
ка, гон. С. 165-166.)

37

МИТЧЕЛЛ ДИН

что «впервые текст был опубликован в итальянском
переводе Паскуале Паскуино в журнале Aut... aut
№ 167-168 (September—December) 1978. Перевод на
английский был сделан Розой Брайдотти в 1979 Г°ДУ
именно по итальянскому изданию4. Он был исправ­
лен Колином Гордоном в издании 1991 года5,
а в 1997 Г°ДУ опубликовали его репринт6. У лекции
есть и история французской публикации7, которая
предшествовала публикации в составе полного кур­
са8. Его перевод Грэмом Берчеллом является наи­
более полным английским переводом, именно им
я пользовался в этом переиздании9. Под титулом
«лекций о правительности» обычно объединяют
два лекционных курса, прочитанных Фуко в весен­
ние семестры i977 -1 978 и 197^~1979 годов. Во Фран­
ции они были впервые опубликованы в 2004 году10,
а чуть позднее—в английском переводе11.

4- Foucault M. Govcrnmentality. P. 87.
5. Ibid. P. vii.
6. Foucault M. The Essential Works 1^4-1^84. Vol. 1: Ethics, Sub­
jectivity and Truth / Paul Rabinow (ed.). New York: The New
Press, 1997. P. xiii.
7. Foucault M. Security, Territory, Population. London: Palgrave, 2007.
P. 87 (примечание).
8. Foucault M. Sécurité, Territoire, Population. Paris: Gallimard/Seuil,
2004. P. 91-118.
9. Foucault M. Security, Territory, Population. London: Palgrave, 2007.
(Русский перевод: Фуко M. Безопасность, территория, паселение. Курс лекций, прочитанных в коллеж де Франс в iQ77~
Щ78 учебном году / пер. с фр. Быстров В. Ю., Суслов Н. В.,
Шестаков А. В. СПб.: Наука, 2θΐι.)
ίο. Foucault M. Naissance de la Biopolitique. Paris: Gallimard/Seuil,
2004; Foucault M. Sécurité, Territoire, Population. Paris: Gallimard/Seuil, 2004.
11. Foucault M. Security, Territory, Population. London: Palgrave, 2007;
Foucault M. The Birth of Biopolitics. London: Palgrave, 2008.

Введение: правительность сегодня

В

1999 ГОДУ, когда я опубликовал эту книгу,
я хотел написать текст, который бы достаточно
ясно и четко представил понятие «правитель­
ность» (governmentality), выросшее из идей Мише­
ля Фуко. Кроме того, я хотел сделать обзор этого те­
матического поля в его текущем состоянии. В той
мере, в какой мне удалось выполнить эти задачи,
книга оказалась достаточно удачной, чтобы при­
влечь компетентных читателей, которые наряду
с другими книгами нашли ее полезной для соб­
ственных эмпирических и теоретических исследо­
ваний. Структура второго издания в целом пов­
торяет структуру первого, за исключением добав­
ленных Введения, новой главы о международной
правительности и Постскриптума. Помимо этого
я оставил без изменений значительную часть текста
первого издания. Конечно, были исправления, до­
бавленные и вычеркнутые пассажи, призванные
сделать текст яснее и устранить фактические ошиб­
ки. Без изменений, впрочем, осталась концептуаль­
ная и теоретическая рамка, базовые аргументы и со­
держание. Если события и опередили некоторые
мои диагнозы, то этого следовало ожидать.
Мне повезло со временем выхода книги. На тот
момент было опубликовано достаточно литературы,
чтобы исследование правительности стало захва­
тывающим предприятием, но все же недостаточно

39

МИТЧЕЛЛ ДИН

для того, чтобы сложилась некая догма, которая бы
сильно ограничивала автора, сделавшего это поня­
тие заглавием книги. Будь эта книга написана сего­
дня, мне пришлось бы обильно цитировать лекции
Фуко в Коллеж де Франс в 1977-197& и ΐ97^_1979 го~
дах, которые были опубликованы во Франции
в 2004 году, а позднее блестяще переведены Грэмом
Берчеллом (Foucault 2007, 2008; Фуко 2θΐι, 2θΐο).
Я цитировал их в некоторых частях данного изда­
нии—о либерализме и неолиберализме (в главах 2,
б и 8), о пастырской власти, полиции и государ­
ственном интересе (в главе 4)> ~~ н о в качестве
дополнения, а не замены исходного текста. Думаю,
можно утверждать, нисколько не преувеличивая
мой скромный вклад в коллективные успехи совре­
менных гуманитарных и социальных наук, что
в этой книге достаточно оригинальных соображе­
ний для того, чтобы представить ее ученой публи­
ке во второй раз.
Дело в том, что, несмотря на свои притязания,
эта книга не была простым введением в тему. Она—
итог более чем десятилетних размышлений о ме­
тодах и понятиях Фуко в контексте широкой па­
литры социально-политической, философской
и исторической мысли. Кроме того, это итог моих
более скромных попыток развить его подход в ис­
торическом и современном социально-политиче­
ском анализе1. Конечно, есть множество исследо­
вателей, занимающихся сходными темами в связи
с понятием правительности. Сам я, однако, следо1. О Фуко и других фигурах см.: Dean (1994а, 1994°, 1996а, 199^^>)ï
социальный и политический анализ можно найти в: Dean
(1991) х992» 1995)· См. также статьи в сборнике Governing
Australia: Studies in Contemporary Rationalities of Government
(Dean, Hindess 1998).

40

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

вал по пути, который впоследствии доказал свою
оригинальность, и уж точно не считал себя участ­
ником, лидером или последователем «школы ис­
следований правительности». Эта книга была только
флажком или указателем в далекой, я надеюсь, от
завершения серии историко-политико-социологических (за неимением лучшего названия) исследо­
ваний.
Один внимательный читатель недавно отметил,
что результаты этого независимого пути не полу­
чили ни достаточного, ни широкого признания.
Как бы то ни было, я расскажу здесь об особом
вкладе этой книги в поле, названное, удачно или
нет, «исследованиями правительности»—название,
подкрепленное, по меньшей мере, авторитетным
послесловием к самой важной для этого поля ра­
боте Фуко (Sennelart 2007: 39°)· Отдельные элемен­
ты этой книги привели меня к размышлениям,
в которых я часто ставил под вопрос стандартные
подходы не только в мейнстримной социальной
и политической науке, но и в фукианских альтер­
нативных течениях, включая, до некоторой степе­
ни, и эти «исследования правительности». «Осо­
бенности», присущие этой книге еще десять лет на­
зад, позволят мне связать ее с настоящим. Это не
столько «историческая онтология», сколько, пере­
фразируя Фуко, «критическая онтология нас самих
и нашего настоящего» (Foucault 1986b: 50; Foucault
1986с: дб; Фуко 2002: 357)·

Особенности
Возможно, больше всего читателя поразит в этой
книге стремление поместить опубликованные на
момент ее написания тексты Фуко о правительности
41

МИТЧЕЛЛ ДИН

в гораздо более широкий контекст и траекторию
его мысли, не позволив при этом понятию превра­
титься в догму или стать всего лишь методологией
социальной науки. Это обусловлено не самоволь­
ной верностью отцу-основателю, а моей убежден­
ностью в том, что концептуальная прозрачность,
методологическая ясность и, более всего, критиче­
ский этос работ Фуко дали нам уникальный набор
инструментов для построения этой новой исследо­
вательской области. Впрочем, многое в этой книге
опирается на теории, понятия и исследования дру­
гих ученых, в том числе тех, что далеки от фукианских позиций. Кроме того, многое здесь — ре­
зультат моих собственных изысканий и эмпириче­
ских исследований. Первая особенность этой
книги, таким образом, состоит в том, что она выка­
зывает своего рода блуждающую верность Фуко, од­
нако же—вкупе с пристальным вниманием к точно­
сти понятий.
Помимо прочего это была попытка предложить
концептуально связный взгляд на то, что я назвал
аналитикой управления. В педагогических целях
я постарался ясно определить ключевые понятия,
такие как «управление» и «правительность», и раз­
личить имеющиеся у них смыслы. Затем я изложил
основы этой аналитики управления как исследова­
ния «режимов управления» или «режимов прак­
тик». Большую помощь в этом оказала дискуссия
Фуко с историками на круглом столе, последовав­
шем за публикацией «Надзирать и наказывать»
(Foucault 199Λ)· Она состоялась практически в то
же время, когда читались лекции о правительности.
Фуко подчеркивает, что его исследование касается
условий приемлемости «режимов практик», кото­
рые «в известной степени обладают собственными
особыми закономерностями, логикой, стратегией,
42

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

самоочевидностью и рациональностью»2. Од­
новременно я стремился сопоставить этот подход
с более поздними методологическими утверждения­
ми Фуко касательно этических практик или прак­
тик себя (Foucault 1985; Фуко 2004; Foucault 1986b:
341_"372; Фуко 20о8: 135-158)· Я считал, что у нас
должна быть возможность использовать единый
или хотя бы основанный на пересечениях словарь
и подход, имеем ли мы дело с этическим управле­
нием собой или управлением государствами, эконо­
миками, населением и индивидами. Правитель­
ность как понятие и подход была мостом к поздним
работам Фуко, посвященным этике. Что еще важнее,
она позволяла связать исследования социально-по­
литических феноменов и исследования этических
феноменов и при этом избежать слишком сильного
их сближения в рамках всеобъемлющего нарратива,
как в случае исторической социологии образования
государства и теории процесса цивилизации Норберта Элиаса (какими бы ценными они ни были)3.
В моем подходе к ряду аспектов аналитики управ­
ления заметно влияние делезовской интерпретации
Фуко —особенно той, что представлена в эссе «Что
такое диспозитив?» (Deleuze 1991)· Благодаря более
широкому прочтению Фуко Делезом через концеп­
ты «складки» и «складывания», мне удалось про­
думать отношения между властью, идентичностью
и субъективностью в либеральных обществах вне
2. См.: (Foucault 199*°: 75)· Круглый стол состоялся 20 мая
1978 года. Обстоятельное исследование контекста его
проведения можно найти в (Масеу 1993: 4°3~4°5)· Я ис­
пользовал этот текст, чтобы доказать, что вопреки преоб­
ладающему мнению Фуко не был «конструкционистом»
(Dean 1998b).
3. См.: (Corrigan, Sayer 1985; Elias 1978, 1982; Элиас 2θθΐ) и мои
ответы (Dean 1994b, 1996а).

43

МИТЧЕЛЛ ДИН

дуализмов внутри/снаружи, государство/граждан­
ское общество, либерализм/авторитаризм (Deleuze
1988; Dean 1996^ 2002а).
Кроме того, осторожность, необходимая при об­
ращении к всему разнообразию интуиции Фуко,
требовала рассмотреть, как правительность связана
с его генеалогическим подходом и этосом. В дан­
ном случае моя цель была сформулирована ясно:
учредить аналитику управления как инструмент
критицизма. Генеалогия определяется как диагнос­
тика настоящего при помощи «проблематизации»
принимаемых за самоочевидные допущений, а так­
же антианахронического отказа прочитывать прош­
лое в терминах настоящего. Читатель обратит вни­
мание, что я выбрал термин «критицизм», который
говорит о чем-то открытом, множественном и им­
манентном анализируемым режимам практик, вза­
мен понятию «критики», которое в работах франк­
фуртской школы от Адорно до Хабермаса, напротив,
подчинялось универсальным нормам и истинам
и было направлено на необходимую цель. В этом
отношении книга развивает мою раннюю попытку
представить генеалогию в качестве «критической
и действенной истории». Ее критичность состоит
в том, что она настойчиво ставит под вопрос то, что
принимается как данное, естественное, необходи­
мое и нейтральное, а действенна она в той мере,
в какой прерывает колонизацию знания теми трансисторическими схемами и телеологиями, которые
претендуют на способность объяснить истину на­
стоящего (Dean 1994а)· Поиски стиля мышления со
сходным этосом привели меня к Максу Веберу с его
«ценностно-нейтральным», но «ценностно-реле­
вантным» анализом того, как мы воздействуем на
себя и других, — анализом, который служит «мо­
ральным силам», в особенности когда способен де44

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

монстрировать «неудобные факты». Более того,
предложенная Вильгельмом Хеннисом (Hennis 1989)
интерпретация Вебера подчеркивала значение вни­
мания Вебера к Lebensführung, или руководству жиз­
нью. Важной вехой для этого этоса была работа по­
литического философа Дэвида Оуэна по норматив­
ной политической теории. Из нее я вывел понятие
«образцовый критицизм», которое весьма отли­
чалось от «идеологической критики». Сегодня я бы
добавил, что сами понятия не важны, важно раз­
личие, на которое они указывают.
В проработке критического потенциала такого
исследования очень помогли эссе и введения Колина Гордона. Ни один другой комментатор не срав­
нится с ним в чуткости к творческим силам, скры­
тым в работе Фуко. Приведу один пример, на мой
взгляд, важнейший: в одном послесловии Гордон
доказывал, что невозможно конституировать внут­
реннюю логику практик исходя из программ, тео­
рий и установок разных активистов и властей (Gor­
don 1980). Один из источников критического по­
тенциала этих исследований — демонстрация
«неудобного» расхождения между, с одной стороны,
требованиями и целями программ и рациональностей управления, а с другой—«интенциональным, но
не-субъективным»4 характером режимов практик, то
есть их логикой, смыслом и даже их стратегией. Так
было в США в случае авторов программ передачи
полномочий (empowerment) и местных активистов
в Программах общественного действия, запущенных
в рамках «Войны с бедностью»5, инициированной
4- Здесь и далее в ряде случаев приводится авторское (дефисное)
написание подобных терминов. — Примеч. пер.
5- «Война с бедностью» — неофициальное название кампании,
начатой в США в 1964 году «Актом об экономических

45

МИТЧЕЛЛ ДИН

администрацией Линдона Джонсона (Cruikshank
1994)· Хотя эти авторы и активисты претендовали
на освобождение от властных отношений с целью
наделить полномочиями тех, кто лишен власти,
они были агентами внутри режима практик, ко­
торый не мог конституировать «бедных» в рамках
новых властных отношений и включить их в эти
отношения. Кроме того, этот режим не мог воздей­
ствовать на них теми способами, которые стре­
мились бы к качественному преобразованию их по­
нимания себя в качестве субъектов. В более ши­
роком смысле это расхождение было и чертой
либеральных режимов управления. К примеру,
в «Устройстве бедности» (Dean 1991) я постарался
показать то, как либеральное искусство управления,
возможностях». Это был первый законодательный акт
комплексной программы социальных реформ «Великое
общество», начатой Линдоном Джонсоном. Кампания
включала в себя меры по борьбе с причинами и послед­
ствиями бедности в сферах трудоустройства, образова­
ния, здравоохранения и питания. Программы обществен­
ной деятельности, или программы местного действия
(Community Action Programs), осуществляются Организа­
циями общественной деятельности, учрежденными Ак­
том 1964 года. Это локальные частные или общественные
некоммерческие организации в разных сферах: трудо­
устройство, профессиональное и базовое образование,
обеспечение питанием, семья, транспорт, ведение до­
мохозяйства, бизнес, здравоохранение и др. Конкретный
набор программ и сервисов, как и сфер их деятельности,
варьируется в зависимости от местных потребностей
и возможностей. Их задача —помогать людям, живущим
ниже черты бедности, добиваться самодостаточности
и независимости от государственных пособий и дотаций.
Организации управляются трехчастным советом, состоя­
щим из должностных лиц, представителей местного мало­
обеспеченного населения и представителей частного секто­
ра. Подробнее см.: http://www.communityactionpartnership.
com/. — Примеч. пер.
4б

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

которое стремилось ограничить государство во
имя индивидуальной свободы, расширило, умно­
жило и даже революционизировало сферу как го­
сударственных, так и негосударственных управ­
ленческих акторов и институций. Классическое
либеральное управление — будучи не просто еще
одним примером искусства управления, соблюда­
ющего свободу управляемых и действующего через
нее—более или менее успешно навязывало бедным
ответственность и моральные обязательства, дела­
ло рабочих зависимыми от рынка капиталистиче­
ского труда, а женщин и детей — зависимыми от
них. Необходима была вовсе не критика, про­
никающая в ложность идеологий, чтобы вскрыть
настоящие отношения подчинения. Нужно было
показать, как производство дискурсов истины свя­
зано с режимами вмешательства, показать все ре­
зультаты и следствия этой связи. На протяжении
последних десятилетий в практики социального
обеспечения добавлялись правозащитные про­
граммы, программы стимулирования безработных
(activation programmes) и схемы принудительной
работы, которые вовсе не были этим практикам
хоть сколько-нибудь идентичны. Каким образом
всего за два десятилетия систем трудовых пособий,
стимулирующих поиск работы, и неопатерналист­
ских диагнозов американская (британская, австра­
лийская) система социального обеспечения была
переописана и подчинена другим целям? Как
эти процессы столкнулись с контрдискурсами
и контристинами? В какой области проявлялись
последствия этой борьбы и как она повлияла на
поведение самих «претендентов» на благоден­
ствие?
Из этого следует вторая особенность этой кни­
ги: истолковать правительность как критическую
47

МИТЧЕЛЛ ДИН

перспективу и показать, как реализовывалась такая
связка. Этот тип критицизма — пример этической
и политической ориентации на управление собой.
Она не предписывает, как могла бы практиковать­
ся свобода, и не отказывается от необходимого
скептицизма по отношению к либералам, которые
считали себя управляющими при помощи свободы,
администраторам, которые стимулировали (activate)
безработных, работникам местных социальных
служб, которые наделяли полномочиями, к приме­
ру, городскую бедноту, а также к терапевтам, кото­
рые высвобождали наши самые глубинные желания.
Такой критицизм не является ни судом над этим
миром от имени трансцендентной морали или уни­
версального разума, ни рефлекторным отказом
от рациональностей, организующих современную
жизнь. Однако я бы не хотел довольствоваться
превращением аналитики управления в еще одну
всего лишь эмпирическую методологию—какой бы
точной она ни была, — которая могла бы какое-то
время поддерживать социальные науки. Я старал­
ся показать, что аналитика управления остается
критичной, не будучи одержимой своими норма­
тивными взглядами, потому что новаторством этой
работы была ее способность отказаться от постули­
рования большой и нормативной социальной тео­
рии и политической философии и не стать при
этом только лишь техникой подробного эмпириче­
ского описания. В ситуации еще одного шантажист­
ского «или—или» это не был ни модернистский, ни
постмодернистский проект. Это была не «метаистория обещания» незавершенной современности
(modernity), но и не культурная критика нигилиз­
ма современного капитализма в духе Зомбарта,
в которой все было «знаками, скоростью и зрели­
щами».
48

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

Гордон оказался бесценным проводником еще
и в другом отношении — благодаря своей чувстви­
тельности к многообразным условиям, сформиро­
вавшим интеллектуальную, политическую и исто­
рическую конъюнктуру работы Фуко и, в частности,
его исследований власти и правительности. Третья
особенность этой книги, таким образом, заключает­
ся в учете условий нашего мышления и суждений.
Историки политической мысли, такие как Квентин
Скиннер (Skinner 1988) и Джеймс Талли (Tully 1988),
при работе с классической политической мыслью
уделяли большое внимание категориям «намере­
ние» и «контекст». Но и без словаря этой школы
один из моих выводов состоял в том, что социаль­
ная и политическая мысль, примером которой яв­
ляется Фуко, всегда была сама по себе формой дей­
ствия или вмешательства в определенную среду.
Мне казалось, мы должны спросить себя, как
и Фуко, что именно мы делаем, когда предлагаем то
или иное исследование, осуществляем определен­
ные формы анализа или разрабатываем понятие.
Опираясь на несколько недооцененную статью Гор­
дона (Gordon 1986), я утверждал, что генеалогиче­
ская работа Фуко велась в период «ограниченной
политической неблагоприятности» для независи­
мых левых, которая совпала с отступлением марк­
сизма и вызовами, брошенными обновленным и сно­
ва активным либерализмом. Этос этой генеалогиче­
ской работы был связан с участием в «локальной
борьбе», такой как работа Фуко с Группой информа­
ции по тюрьмам, и фиаско жизнеспособности «ре­
ального социализма» после публикации во Франции
в 1973_1974 гг · книги «Архипелаг ГУЛАГ» Алексан­
дра Солженицына (Масеу 1993: 383~384)·
Этот аргумент можно расширить при рассмотре­
нии возникновения темы правительности в работах
49

МИТЧЕЛЛ ДИН

Фуко. Согласно Мишелю Сенеляру (Sennelart 2007:
371-377)5 участие Фуко в ряде событий —от органи­
зации им публичного появления советских дисси­
дентов в Париже во время визита Брежнева и его
участия в деле Клауса Круассана6 в конце 1977 года
до его публицистики и размышлений об Иранской
революции и ее последствиях—отразилось в лекци­
ях о правительности. Идея «прав тех, кто подвер­
гается управлению», возникшая в связи с первым из
этих событий, приведет — через размышление об
ограниченности понятия «диссидентство»—к изоб­
ретению понятия «контрповедение» (counter-con­
duct), разработанного в лекциях в связи со средне­
вековыми религиозными противостояниями (Fou­
cault 2007: 200-201; Фуко 20и: 266-268). Лекции
о правительности проходят сразу после его заявле­
ний в связи с делом Клауса Круассана, адвоката
«Группы Баадера-Майнхоф» (официально—«Фрак­
ция Красной Армии»), который безуспешно искал
политического убежища во Франции. В ходе своего
выступления в защиту Круассана и тех, кто предо­
ставил ему убежище во Франции, Фуко развил кон­
цепцию «пакта безопасности» между государством
и населением (Foucault 2001: 427; Фуко 2θθ6: 51). Он
также дистанцировался от того типа левой крити­
ки, в котором аналитическая сетка «фашизма»
и «тоталитаризма» использовалась для выражения
6. Клаус Круассан — адвокат членов террористической группы
«Фракция Красной Армии», обвинялся в ее поддержке.
После первого ареста летом 1977 г °да был выпущен под
залог и бежал во Францию, где просил о предоставлении
политического убежища. После отказа был арестован в Па­
риже осенью того же года и экстрадирован в Германию,
где был приговорен к двум с половиной годам тюремного
заключения. В кампании против его заключения участво­
вали Жан-Поль Сартр и Мишель Фуко. — Примеч. пер.

5°

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

солидарности с европейским терроризмом или, по
меньшей мере, его понимания. В конце курса лек­
ций в мае 1979 г °Д а Фуко отвечает тем, кто крити­
ковал его поддержку Иранской революции, и ут­
верждает «теоретическую этику», которая носит
антистратегический характер: «быть почтительным
к восстанию сингулярности и непримиримым, как
только власть пытается обойти всеобщее»7.
Опыт европейского терроризма и его политиче­
ских последствий поможет нам понять теоретиче­
ские ходы, сделанные Фуко в лекциях о правительности. По замечанию его коллеги Паскуале Паскуино (Pasquino 1993: 73)> он осознал, что использование
языка войны для понимания власти приведет к «экст­
ремистскому разоблачению власти». Модель управ­
ления представлялась альтернативным способом
мышления об отношениях власти в современных об­
ществах. В более практическом плане в лекциях
1978-1979 Г °Д° В Фуко предпринимается попытка по­
нять послевоенное немецкое «экономическое чудо»
в терминах принятия модели «возможной неолибе­
ральной правительности», а не «столь часто осуждае­
мой, изгоняемой, поносимой, отвергаемой модели
бисмарковского государства, превратившегося в гит­
леровское» (Foucault 2008:192; Фуко 2θΐο: 246).
И тогда, и сейчас я делаю акцент на этих раз­
нообразных контекстах не ради филологических
раскопок смысла меняющихся утверждений Фуко,
η. Термин «пакт безопасности» встречается в тексте Фуко «Пись­
мо некоторым лидерам левых». Оно было опубликовано
в Le Nouvel Observateur в декабре 1977 года (Foucault 2001: 4 2 6 428; Фуко 2θθ6: 51_53)> когда как раз начались лекции, на­
званные «Безопасность, территория и население». Ответ
Фуко на полемику вокруг его поддержки иранской револю­
ции «Восставать бесполезно?» (Foucault 2001: 449~453î Фу к °
20iib) впервые опубликован в Le Monde в мае 1979 г °Д а -

51

МИТЧЕЛЛ ДИН

но чтобы показать, что предлагаемый правительностью этос сформировался в отношениях со специфи­
ческими собеседниками и в уникальной, определен­
ной множеством условий, политической обстановке.
Фуко не столько разрабатывал набор инструментов
для эмпирического социально-научного анализа
(хотя эти лекции и производят такое впечатление),
сколько занимался определенной деятельностью
или, скорее, совершал множество слабосвязанных
действий в обусловленной множеством факторов
внутренней и международной политической обста­
новке. Задача, стоявшая перед нами, как мне каза­
лось, состояла не в том, чтобы превратить эту точ­
ку зрения в постоянный и неизменный набор ана­
литических инструментов, а в том, чтобы перенять
ее этос. Наше настоящее отличается от времени
Фуко и от 1980-х и 1990-х годов, когда в англоязыч­
ном мире появилась правительность. Вопреки ла­
вине политических и журналистских диагнозов
«смерти неолиберализма» и предупреждениям
о худшем экономическом кризисе со времен Вели­
кой депрессии, или даже выборам Барака Обамы,
наше настоящее остается не моментом «всеобщего
упадка» или «торжествующего подъема», а «време­
нем, похожим на любое другое время, или, скорее,
временем, которое никогда вполне не похоже ни на
какое другое» (Foucault ig94 : 12 6). Изучение эпохи
Фуко позволяет нам изучить свое время, а также
обязывает нас, как думал я тогда и полагаю сейчас,
изменять, обновлять и иногда отбрасывать его
и наши собственные прежние понятия, подходы,
аргументы и анализы. Третий аспект книги, по мое­
му мнению, отличающий ее от других работ в этой
области, состоит в этом акценте на роли настояще­
го как условия и арены нашего мышления, сужде­
ний, точек зрения, исследований и, прежде всего,
52

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

понятий. Настоящее время — это постоянная при­
чина концептуального творчества.
Четвертая особенность этой книги, связанная
с моим нежеланием отделять тематику правительности от более широкого контекста исследований
Фуко,—это наличие в ней серьезного анализа и раз­
мышления о разных формациях власти, которые не
связаны напрямую ни с правительностью, ни с ее
либеральными искусствами. Самое явное — то, ка­
кое место здесь отводится для понятий биополи­
тики и суверенитета. Независимо от достоинств
и ограничений данного обсуждения я рискнул
предположить, что отношения власти не сводятся
к тому, что схватывается понятием и анализами
правительности, каким бы полезным ни представ­
лялось внимание к рационализированным попыт­
кам руководить поведением.
Это внимание к несводимой множественности
властных отношений неотделимо от методологиче­
ских проблем того, как сегодня должны анализиро­
ваться режимы практик и отношения власти, чтобы
в этом анализе отличаться от своего либерального
самоописания или своей программной рациональ­
ности, а также от концептуальных отношений меж­
ду суверенитетом, насилием и исключением (Dean
2002а, 2007). В том, что касается этих тем, Джорджо
Агамбен, который поднял вопрос об отношениях
между, с одной стороны, суверенитетом и биополи­
тикой, выявленными в «лагере» (Agamben 1998;
Агамбен 2θΐι), с другой —использованием исключе­
ния в рамках управления (Agamben 2005; Агамбен
2θΐι), доказал, что результаты его критической
и теоретической работы невозможно просто так от­
вергнуть, несмотря на значительные оговорки
(Dean 2004, 2007). В критических обвинениях в ад­
рес Агамбена за то, что он основывает анализ власти
53

МИТЧЕЛЛ ДИН

на суверенном праве смерти и не дает различения,
необходимые для анализа либеральных демокра­
тий (Rabinow, Rose 2006), слышно эхо критических
выступлений Фуко против тех, кто использовал
«фашизм» как «аналитическую сетку» для политик
разоблачения и страха перед государством, а также
его неудовлетворенность своими ранними взглядами
на биополитику как то, что усиливает направлен­
ные на геноцид импульсы государства. Мы должны
признать отступление Фуко в исследованиях власти
от некоторых крайних тезисов или крайностей ин­
терпретации и его разрыв с некоторыми из коллег.
Но следует признать и множественность властных
отношений в либеральных демократиях и даже
в определенных режимах практик. Проблема, с ко­
торой мы недавно столкнулись, состояла не в вооб­
ражаемом фашизме либерально-демократического
государства, а в том, как суверенные и принуди­
тельные типы рациональности и техник — от кон­
центрационных лагерей до систем общественных
работ8 — были внезапно и непредсказуемо перене­
сены на территорию самого либерального искусства
управления.
История размышлений Фуко о правительности,
возможно, прояснит склонность считать, будто ли­
беральные искусства управления каким-то образом
переописали или перекодировали более опасные
и насильственные компоненты биополитики или
суверенитета и потому, быть может, даже сделали их
безопасными (о чем я уже писал (Dean 2007: 86-87)).
8. Workfare (work + welfare state) — система трудового социаль­
ного обеспечения, в которой пособие выплачивается нуж­
дающимся только при условии участия в общественных
работах или программах обучения или переподготовки.—
Примеч. пер.

54

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

«Заглавный» опыт первого десятилетия XXI века —
от «войны с терроризмом» до упреждающего ис­
пользования военной силы для запуска крупных
войн и откровенно негуманного обращения с бе­
женцами и «военнослужащими противника» — не­
сомненно, поставил крест на этом предположении
об относительно мягком характере современного
либерализма и самоочевидности различия между
либеральными и авторитарными режимами, под­
питываемого здравым смыслом, а равно и научны­
ми исследованиями (Dean 2002а). Во времена Фуко
одна из наибольших опасностей заключалась в ра­
дикальном левом рефлексе—клеймить каждое пре­
зираемое действие государства как «фашистское»;
и этот рефлекс роднил левых критиков с неолибе­
ральными критиками. Сегодня же особенно опасна
легкость связывания всего плохого с презираемым
теперь «неолиберализмом», а также некритическое
увлечение левых либералов либерально-демократи­
ческим словарем, включающим «гражданское обще­
ство», «управление» и «безопасность». Большинство
примеров отправления власти в недавнее время—от
зрелищного вторжения международной коалиции
в Ирак до повседневного обращения с арестованны­
ми, беженцами, местными жителями, подозревае­
мыми в терроризме и получателями пособий — не
были ни либеральными, ни сугубо управленчески­
ми (governmental). В этом смысле внимание этой
книги к «авторитарной правительности», а также
допущение, что понятие «правительность» приме­
нимо не только к нелиберальным формам управле­
ния, но и к обширной области отправления власти
в современных либеральных демократиях, были на­
целены на то, чтобы вооружить читателя необходи­
мым скепсисом по отношению к программным
заявлениям либерализма.
55

МИТЧЕЛЛ ДИН

Стремление к многоаспектным описаниям зон
власти в рамках даже одного режима практик при­
ведет к неожиданным выводам, которые хотя и не
предлагают критериев для морального суждения,
зато больше проясняют вопрос. Оно могло бы при­
вести к обнаружению повседневных типов правительности в особых местах исключающей реализа­
ции суверенитета, таких как тюрьма США в заливе
Гуантанамо. Или, если использовать пример из
другой плоскости, это стремление к описаниям мо­
жет привести к нахождению суверенного решения
по поводу «жизни, которая не стоит того, чтобы ее
прожить» (или, по крайней мере, смириться с ней)
в рамках относительно рутинного выбора, связан­
ного с результатами пренатальной диагностики.
Важно сохранять концептуальную открытость по
отношению к этой множественности и сопротив­
ляться превращению правительности в ортодоксию,
предписывающую другие типы мышления — те,
с которыми она может иметь легитимные отноше­
ния. Нельзя быть предателем без сообщников.
Нам незачем ограничиваться этими формациями
власти, и в соответствии с генеалогическим подхо­
дом я занялся изучением более ранних форм вла­
сти, их типов рациональности и техник. Что каса­
ется понятия «пастырская власть» у Фуко, я ис­
пользовал его для исследования долгосрочной
траектории того, что мы в итоге стали рассматри­
вать как «социальное», а также траекторий, на ко­
торых Фуко разместил бы «проблему государства
всеобщего благоденствия». Повторюсь, опублико­
ванные высказывания самого Фуко отрывочны,
хотя теперь мы знаем, что в его курсе 1977_197^ го "
дов пастырству были посвящены частично пятая
и девятая лекции, а целиком — шестая, седьмая
и восьмая. Я попытался дополнить размышления
5б

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

Фуко своеобразной «генеалогией дара». Моими
основными источниками были, во-первых, книга
Поля Вена «Хлеб и зрелища» (Veyne 199°) °б истории
благодеяний (euergesia) правящего класса в эпоху клас­
сической греко-римской античности, а во-вторых,
исследование Питера Брауна (Brown 1992)> посвя­
щенное тому вызову, что бросило христианское
милосердие практике формирования себя в тради­
ционном воспитании позднего римского правяще­
го класса, известной как paideia. Я предположил,
что проблема государства всеобщего благоденствия
сложнее и более замысловато связана с античным
наследием, чем это описывает оппозиция, предло­
женная Фуко в его лекциях в Стэнфорде (Foucault
1981). Это оппозиция между, с одной стороны, «иг­
рой город — граждане» свободных граждан в по­
литическом сообществе, а с другой — «игрой па­
стырь—стадо» живущего и нуждающегося в заботе
субъекта. Государство благоденствия, предположил
я, сплавляет основанную на исключении граждан­
скую культуру с универсальностью милосердия, не
заботясь при этом об этическом воспитании моти­
вации одаривания.
Я утверждал, что социальные и политические
противостояния и трансформации отношений вла­
сти чаще осуществляются через разного рода габиту­
сы, если использовать термин Пьера Бурдье и Норберта Элиаса, чем через идеи. Они реализуются
в «этических поступках», которые присущи разным
практикам, например, одариванию, и проявляют себя
как разные отношения к себе и другим, управляющим
и управляемым, богатым и бедным, мужчинам и жен­
щинам, городу и сельской местности. Вполне в согла­
сии с лекциями Фуко можно сказать, что христи­
анский аскетизм священника и епископа, практика
благочестивых дел и раздачи милостыни, а также
57

МИТЧЕЛЛ ДИН

включение бедняков, маргинализированных слоев
и женщин в раннюю христианскую церковь—все это
сформировало совокупность способов контрповеде­
ния. Они противопоставлялись щедрости правяще­
го аристократического класса, которая воспроизво­
дилась воспитанием исключительной категории
граждан-мужчин. Теперь у нас есть составленный
Фуко список контрповедений разных групп, проти­
востоявших пастырской власти Церкви в Средние
века — контрповедений, укорененных в аскетизме
и его императивах, общинах, сопротивлении роли
пастыря и его священной власти (Foucault 2007: 204210; Фуко 20и: 270-277)·
По сравнению со временем написания книги
в конце до-х годов сегодня стало яснее, что совре­
менные политические противостояния и духовность
связаны гораздо теснее, чем это допускает нарратив
либерального искусства управления, основанный на
терпимости и перемещении религиозных убеждений
в сферу личного. Вместо того чтобы рассматривать
головоломки нынешних отношений Запада и раз­
личных версий ислама как идеологические или цивилизационные конфликты, мы могли бы анализи­
ровать религию в терминах практик воспитания
(training), которые конституируют разные формы ас­
кетизма или управления собой, а также анализиро­
вать связи этого управления собой с политическим
управлением, отношениями с другими и с членами
собственной общины и налагаемыми всем этим обя­
зательствами. Аналитика управления, изучающая
формирование разных habin и этического и полити­
ческого поведения из практик религиозной веры,
могла бы оказаться полезной точкой зрения на по­
литику религии в наше время.
И последний аспект, отличающий эту книгу—ее
стремление к концептуальным нововведениям
58

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

и точности в сочетании со скептическим отноше­
нием к общепринятым категориям. Привлекая тер­
мин «развитой либерализм» из новаторской рабо­
ты Николаса Роуза (Rose 1993)> я старался удостове­
риться, что он не стал своего рода «идеальным
типом», с легкостью применимым к множеству си­
туаций или сводимым к принципам идеологии.
Я использовал несколько стратегий. Во-первых,
я различил, с одной стороны, неолиберализм как
набор программных рациональностей управления,
а с другой—развитой либерализм как ассамбляж ра­
циональностей, технологий и институций, обнару­
женных в определенных странах и регионах. Это
позволило показать, что режимы управления не
были проявлениями политических принципов или
философий. Даже действуя в рамках этих узких
определений, я старался улавливать множествен­
ность и оставаться открытым ей. Так, я старался
развести разные типы неолиберализма и противо­
поставить не только классический либерализм нео­
либерализму (что хорошо удалось Грэму Берчеллу
(Burchell 199^))? но и разновидности последнего
друг другу. Неолиберализм в лучшем случае оказы­
вался рядом теорий, программ и идей, связанных
семейным сходством. Таким же образом, предполо­
жил я, можно продемонстрировать многообразие
развитого либерализма, анализируя или сравнивая
отдельные режимы практик, такие как известные
мне виды реформ системы социального обеспече­
ния. Одним из результатов этого анализа был вы­
вод, что вместо «смерти социального», следовало
бы рассматривать новый поствелфаристский режим
социального, формирующийся в конкретных местах
(locales) и практиках.
Продемонстрировав многообразие неолибера­
лизма и развитого либерализма, я предположил,
59

МИТЧЕЛЛ ДИН

что неолиберализм существовал внутри поля совре­
менных рациональностей, но не исчерпывал их.
Так, популизм, коммунитаризм и нечто, названное
мной «неоконсерватизм», глубоко вплетены как
в критические атаки на государство всеобщего
благоденствия, так и в желание реимплантировать
добродетели, связанные с правильно функциони­
рующим гражданским обществом и спонтанными
порядками (по выражению Хайека) рынков, мо­
ральных систем, языка и закона. В своем подходе
к развитому либерализму как режиму управления
я еще раз подчеркнул аспект множественности
и допустил возможность того, что для некоторых
социальных групп он введет принуждающее и па­
терналистское обращение, а не управление посред­
ством свободы. Когда я заканчивал эту книгу в кон­
це 1998 года, еще не было понятно, что в последую­
щее десятилетие неоконсерватизм станет основным
выражением программной политической филосо­
фии на национальном уровне в США. Не было ясно
также, насколько радикально в «реформу социаль­
ного обеспечения» окажется встроен неопатерна­
листский принцип принуждения к работе. То, что
разработанная мной тогда концептуальная конст­
рукция допускала оба эти события, подчеркивает
важность тщательного уточнения границ понятий,
работы с отдельными режимами практик и чутко­
сти к обширному полю, порождающему программы
управления. Тем не менее вскоре стало ясно, что
связь между неолиберализмом и неоконсерватиз­
мом была гораздо сложнее, чем я мог себе тогда
представить, и что в обществах развитого либера­
лизма неопатерналистские — и даже суверенные
принудительные —инструменты станут более весо­
мой частью управления населением. Этим пробле­
ма посвящена другая моя работа (Dean 2007).
60

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

В настоящей книге более широкий концептуаль­
ный и теоретический контекст открывается обстоя­
тельным разбором теории общества риска Ульриха
Бека (Beck 1992b; Бек 2θθθ). Работая с литературой
о правительности, посвященной риску, я обращал
внимание (еще раз) на множественность рациональностей, технологий и режимов риска. Вместе
с тем я использовал эту литературу еще и для
того, чтобы доказать значимость риска и избе­
жать вписывания этой множественности в реали­
стический нарратив современного общества. Кро­
ме того, я утверждал, что верно понятый риск яв­
ляется компонентом «рефлексивного управления»
(понятие, позаимствованное мной у Саманты
Ашенден (Ashenden 1996))· В нем более ранние фор­
мы управления, включая управление собой, стано­
вятся средствами, с помощью которых программы
управления пытаются управлять рисками. Я пред­
положил, что эта новая траектория появилась па­
раллельно с тем, что Фуко назвал «внедрением пра­
вительности в государство» (governmentalization of
state), и была тесно с ним связана: своего рода «внед­
рение правительности в управление». Отдельные
связи риска и авторитарного и либерального управ­
ления им в XX веке, а также тройные серии управле­
ния «людьми и вещами», процессами и механизма­
ми управления, подсказали организацию некото­
рых тем из этой книги. Конечно, ясности часто
приходится достигать ценой упрощения.
Помимо того что эта книга функционирует как
текст и обзор, ее можно охарактеризовать при по­
мощи следующих пяти особенностей. Во-первых,
это компактная и связная экспозиция фрагментов
о правительности — «аналитика правительности»,
опирающаяся на широкую палитру интеллектуаль­
ных и критических ресурсов Фуко и других авторов.
6i

МИТЧЕЛЛ ДИН

Во-вторых, в этой книге я попытался сохранить
и прояснить критический этос и характер этого ис­
следования правительности. В-третьих, возникно­
вение правительности было помещено в простран­
ство интеллектуальных и политических условий,
которые конституировали ее настоящее. Таким об­
разом, поднимался вопрос о нашем собственном
настоящем. В-четвертых, понятия «управление»
и «правительность» были помещены здесь в более
широкое концептуальное поле властных отноше­
ний (включая отношения суверенитета и биополи­
тики) и генеалогии, ориентирами которой были
пасторская власть, государственные интересы (rea­
sons of state) и полиция. В-пятых, в этой книге
я стремился охватить множественность способов
управления в современных либеральных обществах,
дабы подчеркнуть пределы применимости потен­
циально превращаемых в идеальные типы катего­
рий вроде неолиберализма и развитого либерализ­
ма и предложить полиморфную область, по отно­
шению к которой они были бы лишь частью. Эта
область включает в себя авторитарные и деспотиче­
ские практики в государствах развитого либерализ­
ма и нелиберальные типы рациональности управ­
ления, включая неоконсерватизм и патернализм.
Все они, разумеется, были второстепенны, но опре­
делили ту направленность, благодаря которой эта
книга обрела собственное место в литературе
и смогла претендовать на нечто большее, чем всего
лишь повторение или применение того, что делали
другие.
Все эти особенности указывают на главную
направленность, отличающую эту книгу. Она осно­
вана на своеобразном пари: чтобы понять свое на­
стоящее, мы должны не повторять идей других или
применять чьи-то теории или методы к эмпириче62

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

ским областям, а производить понятия. Преимуще­
ство такого подхода в том, что он побуждает нас
иметь дело с понятиями и теориями настоящего, от
нас требуется заимствовать, изготавливать, переде­
лывать такие понятия, а также отдавать их другим,
чтобы те, в свою очередь, переделывали и при­
спосабливали их к собственному настоящему. По­
нятия — это способ общения с окружающей нас
средой и средами других. Они — способ «прожива­
ния жизни».

Критическая онтология нас самих
и нашего настоящего
Фуко однажды сформулировал тезис Жоржа Кангийема следующим образом:

Изготовление понятий—это способ проживать, а не
убивать жизнь; жить в полной подвижности и не
обездвиживать жизнь. Оно обнаруживает себя
в миллиардах живых существ, которые формиру­
ют свою среду и себя через нее. Это новшество,
которое можно счесть незначительным или же
важнейшим, очень особенный тип информации
(Foucault 1980а: 6о, курсив оригинала).
Думаю, в некотором смысле здесь схвачен этос
подхода Фуко к самим понятиям. Они никогда не
фиксируются; в каждой формулировке—изменение,
преобразование, пусть даже незначительное, пока
понятия не станут чем-то совсем иным. Это не со­
всем прогресс: Фуко говорил в этих лекциях, что
всегда оставляет себе право изменить план, посколь­
ку, «вы ведь знаете, я, как рак, двигаюсь боком»
(Foucault 2008: 78; Фуко 2θΐθ: 104). Мне это напоми­
нает графические работы М. К. Эшера, в которых,

бз

МИТЧЕЛЛ ДИН

например, ряд птиц постепенно, через последова­
тельные метаморфозы, становится рядом рыб. Этого
я и пытался добиться в своих книгах: производство
понятий как способ жизни. Ради этого я уделял при­
стальное внимание модификациям и метаморфо­
зам понятий, основанным на очень осторожных
процессах различения разных рациональностей
и режимов. Мне кажется, самое ценное в этой кни­
ге — именно производство этих понятий, больших
и малых, с большим или меньшим влиянием, плы­
вущих или летящих каждое в своем направлении
или, может быть, просто движущихся куда-то в сто­
рону.
Исследование правительности указывает на эмпи­
рическую область рациональностей, технологий, про­
грамм и идентичностей режимов управления. Одна­
ко оно не может быть сведено к эмпирическому, по­
скольку это также и производство новых понятий
в процессе исследования или в ходе использования
исследований других ученых. Создание понятий
умножает возможности анализа; понятия возвраща­
ются, сцепленные с чужими понятиями, в разных
эмпирических областях9. Понятия такого типа ни­
когда никому не принадлежат. Подобно тому как
они заимствуются с соблюдением этики надлежа­
щего цитирования и указания источника и тем са­
мым изменяются и изобретаются, точно так же и ав9- «Рефлексивное управление», например, появляется в иссле­
дованиях и дебатах вокруг Европейского Союза (Rumford
2002, 2003; Haahr 2004; Walters 2006); «поствелфаристский режим социального» — в исследованиях сельской
правительности (Higgins 2001; Higgins. Lockie: 2002)
и жилищной политики (Flint 2003); более абстрактный
концепт «складки» и «складывания» — в исследованиях
контрактуализации в секторе общественных услуг Кана­
ды (Ilcan et al. 2003; O'Connor, Ilcan 2005).

б4

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

торы рассчитывают, что их понятия позаимствуют,
изменят, приспособят к другим целям и «скрестят»
с другими понятиями. Такой этос изготовления по­
нятий как образа жизни означает, что они стано­
вятся общими и никто не может навязывать другим
правильный способ их использования. В этом смыс­
ле они существуют по принципу займа. Эмпириче­
ское исследование и производство понятий —один
и тот же процесс.
Наше настоящее — привилегированное место
производства понятий и эмпирического исследова­
ния, и неважно насколько оно является историче­
ским или теоретическим. Для Фуко проблема нас­
тоящего входит в философию через политические
сочинения Канта. Вот что он пишет:
Сейчас формируется новый способ постановки
вопроса о современности. В центре уже не про­
дольное, уходящее вглубь отношение с древно­
стью, а вертикальное отношение к собственному
присутствию в настоящем. Дискурс должен
учесть свою принадлежность настоящему, чтобы
найти свое место, выразить его смысл и опреде­
лить режим действия, подходящий для функцио­
нирования в этом настоящем. Что такое мое на­
стоящее? Каков его смысл? И что я делаю, когда
говорю об этом настоящем? Полагаю, в этом суть
нового вопрошания о современности (Foucault
1986с: до).
Разумеется, «настоящее» и то, кто «мы» такие по
отношению к нему, проблематичны и обязательно
должны оставаться открытыми и корректируемы­
ми. Есть множество вариантов настоящего и мно­
жество тех, кем мы в них являемся, и они не укла­
дываются так просто в удобные категории вроде
«современного опыта», «человечества» или—даже,
65

МИТЧЕЛЛ ДИН

возможно, вопреки процитированным словам Фуко—
«современности» (Dean 1994а: 5 2 )· Если мы хотим
рассматривать правительность в соответствии с этосом производства понятий, а не как инструмент эм­
пирических наук, то я предлагаю сохранить эту
открытость. Аналитика правительности сочетается
с генеалогией и ее разновидностями, разными шко­
лами истории политической мысли, историей ан­
тичности, политической и исторической социоло­
гией и, несмотря на различия, с разными критиче­
скими теориями. Она сочетается и с «веселыми
науками», и с «несвоевременными размышления­
ми» на границах принятого «философского дис­
курса о модерне». Что такое философия, если не
изготовление понятий как образ жизни? Это не то,
что совпадает с интеллектуальной практикой про­
фессиональных философов. Решаясь на риски сво­
его рода интеллектуального диссидентства, мы не
можем отказываться от тех, кто тоже критически
работает с настоящим как с областью концептуаль­
ного новаторства.
Когда Ян Хакинг использует выражение «исто­
рическая онтология», он вполне верно признает,
что, обобщая проект Фуко, выходит за его пределы
и избавляется от его политической амбициозности
и политизированности (Hacking 1999: 4~5)· Д е л о
в том, что, согласно Фуко, этот проект «должен по­
ниматься как позиция, этос, философская жизнь,
в которой критика того, чем мы являемся, в то же
время является историческим анализом наложен­
ных на нас ограничений и экспериментированием
с возможностью преодолеть их» (Foucault 1986с: 96).
Предложенное здесь понимание области исследо­
ваний, объединенных понятием правительности,
проникнуто критическим этосом: его задача — вы­
яснить пределы и возможности того, чем мы яв66

ВВЕДЕНИЕ: ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ СЕГОДНЯ

ляемся, и кем стали. Его задача—понять, как спосо­
бы нашего самопонимания связаны с тем, как нами
управляют, как мы пытаемся управлять собой
и другими, и тем, как все это обусловлено формами
знания, постулируемыми различными властными
инстанциями в качестве истин. Достигая ясного по­
нимания этих пределов, мы открываем возмож­
ность действия: принять или отвергнуть их, проде­
монстрировать их контингентную природу или
подсчитать издержки их преодоления. Прежде
всего, задача критической онтологии нас самих
и нашего настоящего — дать нам понимание этих
рисков и опасностей, преимуществ и возможностей,
чтобы мы могли начать действовать или отказать­
ся от действий.
Что если наши суждения, анализы и понятия
и есть форма действия? Тогда нужно понять, что
это за действие и каковы его возможные послед­
ствия (если они есть), когда мы определенным об­
разом говорим, исследуем и анализируем проблему
с некоторой точки зрения. Эта проблема особенно
остра для тех из нас, кто предан идее создания по­
нятий как аспекта того, как мы проживаем свое от­
ношение к нашему настоящему. Если говорить
о ставках, то использующие понятие «правитель­
ность» не могут не нести такую ответственность.

ГЛАВА 1

Базовые понятия и темы

М

Ы привыкли к набору общепринятых
способов мышления об управлении. В ос­
новном они опираются на идеи, сложив­
шиеся вокруг вездесущего, но трудного и даже
в чем-то темного понятия «государство». В боль­
шинстве случаев вопрос об управлении отожде­
ствляется с государством, то есть суверенной
инстанцией, претендующей на монополию на неза­
висимую территориальную власть и средства на­
силия. Этой инстанции присущи аппараты или
институты организованной и официальной поли­
тической власти, хотя она к ним не сводится, кро­
ме того, она отделена от правителей и управляе­
мых. Данные способы мышления ориентированы
на поиск источника или происхождения принадле­
жащей государству власти, определение того, какие
агенты контролируют эту власть или обладают ею,
легитимна она или нет. Если же мы хотим проана­
лизировать связанный с управлением язык, то он
понимается как идеология, как язык, который вы­
растает из господствующего комплекса властных
отношений и отражает их. С такой теоретической
рамкой исследование правительности роднит то,
что в нем отправление политической и государ­
ственной власти рассматривается как нечто несамо­
очевидное, и то, что оно тоже нуждается в значи­
тельном аналитическом инструментарии. Однако
69

МИТЧЕЛЛ ДИН

оно порывает с рядом типичных предпосылок тео­
рий государства, таких как проблемы легитимно­
сти, понятие идеологии и вопросы обладания вла­
стью и ее источника.
Эта глава посвящена введению в исследова­
тельский подход, связанный с понятием правительности. В первом разделе я определяю ключе­
вые термины и разъясняю их смысл. Во втором
разделе я очерчиваю подход, называемый мною
«аналитика управления». В третьем содержатся
некоторые фундаментальные правила — для тех,
кто уже готов опробовать в деле элементы этой
аналитики. Во втором и третьем разделах я раз­
мышляю о том, что отличает эту аналитику управ­
ления от более традиционных подходов к вопро­
сам политической и государственной власти, ко­
торые можно объединить под титулом «теория
государства».
Эта глава намеренно написана в дидактическом
стиле —в целях разъяснения понятий, методологи­
ческих правил и аксиом. Однако это не должно ис­
кажать статус всех последующих глав как представ­
ления лишь одной из точек зрения на проблемы
управления, политической и государственной вла­
сти (power and authority). Аргументы и формы зна­
ния, выведенные из исследований правительности,
скрещивались разными мыслителями с целой па­
литрой интеллектуальных и политических пози­
ций, теоретических аргументов и ценностных ори­
ентации. Эти мыслители по-разному относятся
к исследованиям самого Фуко и никоим образом не
являются представителями фукианских позиций.
Излагаемая в этой книге точка зрения сформирова­
лась не только под влиянием работ Фуко, но и под
влиянием многих социальных мыслителей XX века,
а также ряда авторов в современных гуманитарных
7о

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

и исторических исследованиях . Я бы хотел проде­
монстрировать аналитическую силу концепции правительности, избежав при этом ее затушевывания
отдельными позициями или установками «за» или
«против» управления. Однако я вовсе не хочу оста­
вить читателя наедине с модным, но стерильным ре­
лятивизмом, в котором один подход так же хорош,
как другой. Представленный здесь подход следует
судить по критериям последовательности, ясности
и полноты, но, прежде всего, убедительности. При­
знать перспективистскии характер знания значит
усилить, а не ослабить наш критический настрой.

Управление и правительность
Управление как «руководство поведением»
Начнем с краткого определения термина «управ­
ление» через выражение «руководство поведени­
ем»2 (Foucault 1982: 220-1; Foucault 2007:192-3; Фуко
20и: 252-259; Gordon 1991· 2). Что оно значит?
ι. Среди первых Норберт Элиас (Elias 1978» 4)82; Элиас 2θθΐ), Карл
Поланьи (Polanyi 1957)» Эмиль Дюркгейм (Durkheim 1992)»
Марсель Мосс (Mauss 1978) и Макс Вебер (Weber 1927,1968,
1972» 4)85; Вебер 199°)· Ко второй группе относятся Пьер
Адо (Hadot 1995; ДД° *999)> П о л ь В е н (Veyne 1987, 199°)>
Питер Браун (Brown 1987» !992)> Герхард Острайх
(Oestrreich 1982) и Квентин Скиннер (Skinner 1989)·
2. Conduct of conduct (φρ. conduite des conduites: Foucault M. Dits
et écrits TV. Paris: Gallimard, 1994. P. 237) —ведение поведения
или руководство поведением. Игра слов в оригинале и анг­
лийском переводе в какой-то мере сохраняется в «ведении
поведения», однако поскольку она не имеет решающего
значения в употреблении и понимании термина, за исклю­
чением отдельных случаев как более ясный будет исполь­
зоваться вариант «руководство поведением».— Примеч. пер.

71

МИТЧЕЛЛ ДИН

Это определение играет на нескольких смыслах
слова «поведение». «Вести» значит управлять,
направлять или наставлять на путь и, возможно,
предполагает некий расчет касательно того, как это
сделать. Этический или моральный смысл слова
проявляется, когда мы обращаемся к возвратному
глаголу «вести себя». Здесь в центре внимания само­
руководство, соответствующее определенным ситуа­
циям, например, на работе и дома, в деловых отно­
шениях, отношениях к клиентам и друзьям. Есть
и другой смысл, если рассматривать термин как су­
ществительное. Тогда «поведение» отсылает к на­
шим поступкам, действиям и даже манерам, то есть
артикулированной совокупности элементов нашего
поведения. Смысл саморуководства или саморегуля­
ции часто актуализируется, например, в случаях об­
суждения нашего «профессионального поведения»
или поведения школьников. Эти обсуждения почти
всегда оценочны и нормативны, то есть предполага­
ют набор стандартов или норм поведения, с помо­
щью которых можно судить о поступках и которые
действуют как своеобразный идеал, к которому
должны стремиться индивиды и группы. Кроме
того, эти обсуждения предполагают, что данные пос­
тупки можно регулировать и контролировать рацио­
нально или, по меньшей мере, обдуманно, и что есть
агенты, чья ответственность гарантирует факт тако­
го регулирования, например учителя или профес­
сиональные ассоциации с их кодексами поведения.
Сведем эти смыслы «поведения» воедино: управ­
ление предполагает любую попытку в той или иной
степени преднамеренно формировать аспекты на­
шего поведения в соответствии с конкретными на­
борами норм и в определенных целях. В этом смыс­
ле управление — это множественное усилие. Есть
множество управляющих агентов и властей, подле72

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

жащих управлению аспектов поведения, привлекае­
мых норм, преследуемых целей и эффектов, ре­
зультатов и последствий.
Это краткое и общее определение управления
как «руководства поведением» можно расширить:
Управление — это любая более или менее рассчи­
танная и рациональная деятельность, предприни­
маемая множеством властей и агентов и использу­
ющая разнообразные инструменты и формы зна­
ния. Ее задача—формировать поведение, работая
с желаниями, устремлениями, интересами и убеж­
дениями различных акторов ради определенных,
но подвижных целей и с множеством относитель­
но непредсказуемых последствий, эффектов и ре­
зультатов.
В таком случае анализ управления имеет дело со
средствами расчета (количественного, и качествен­
ного), типом управляющей власти или агента, фор­
мами знания, техниками и другими используемы­
ми средствами, теми, кто подвергается управлению,
и тем, как это понимается, а также преследуемыми
целями, результатами и последствиями.
Это предельно широкое, хотя и достаточно чет­
кое определение. Есть несколько непосредственных
следствий, направляющих исследование в опреде­
ленную область. Во-первых, управление интересно
с этой точки зрения не просто потому, что управ­
лять значит править народом или распоряжаться
вещами. Управление здесь включает в себя своего
рода стремление обдумывать и направлять челове­
ческое поведение. С точки зрения тех, кто стремит­
ся управлять, человеческое поведение — это нечто,
что можно регулировать, контролировать, фор­
мировать и направлять к конкретным целям. Таким
образом, исследователей правительности может
73

МИТЧЕЛЛ ДИН

интересовать регулирование разнородных вещей —
экономик, слоев населения, промышленностей,
душ, домашней архитектуры, ванных комнат, вы­
бросов вредных газов и т. д., —но лишь в той мере,
в какой управление этими вещами включает в себя
стремление рационально формировать человече­
ское поведение.
Это приводит нас ко второму следствию. Следу­
ет отметить, что понятие «рациональный» указы­
вает на попытку внести рациональность любой фор­
мы в расчет того, как управлять. Для текущих це­
лей будем считать, что рациональность — просто
мышление любой формы, которое стремится быть
сравнительно ясным, систематичным и эксплицит­
ным по поводу аспектов «внешнего» или «внутрен­
него» существования и того, каковы вещи в дейст­
вительности или какими они должны быть. Со вре­
мен Макса Вебера мы знаем, что нет никакого
единственного Разума или универсального стандар­
та для суждения обо всех формах мысли и что то,
что мы называем Разумом, является только лишь
«специфическим «рационализмом», характеризу­
ющим западную культуру» (Weber 1985: 26; Вебер
1990; Dean 1994а: 7&~91)· Благодаря Фуко мы знаем,
что внутри этого рационализма скрывается множе­
ство рациональностей, разных способов довольно
систематического мышления, осуществления рас­
четов, поиска целей и использования знания.
Рациональное стремление формировать поведе­
ние обусловливает еще одно свойство исследования
управления: его связи с моральными вопросами.
Если понимать мораль как стремление сделать ко­
го-либо ответственным за его либо ее действия или
как практику, в которой люди делают собственное
поведение предметом саморегулирования, то уп­
равление — это деятельность с весьма сильной мо74

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

ральной составляющей. К ней можно подходить
по-разному. Управление морально, потому что поли­
тики и практики управления—идет ли речь о нацио­
нальных правительствах или иных управляющих
инстанциях—предполагают знание (разной степени
ясности и разных форм) того, в чем состоит хорошее,
добродетельное, надлежащее и ответственное пове­
дение индивидов и коллективов. Так, цензурные
комитеты по литературе и кино напрямую регули­
руют доступ к соответствующим материалам и яв­
ным образом заняты вопросами морали. Требование,
по которому граждане, получающие социальные по­
собия, должны выполнять определенные задачи —
например, участие во встречах, психологическая
консультация и даже обучение и переобучение, свя­
зано с допущениями о том, как они должны вести
себя. Можно также обсуждать моральность «управ­
ляющих», проявляющуюся в проблемах неподкуп­
ности, честности, беспристрастности и т. д. и регули­
руемую парламентскими списками личных интере­
сов3, кодексами поведения политиков, специалистов
и государственных служащих. Далее, моральная со­
ставляющая управления проявляется в том, что оно
занято тем, как «управляемые» и «управляющие»
регулируют собственное поведение. Например,
налогоплательщик может конституироваться как
3- Register of Members' Interests —один из инструментов регулиро­
вания лоббизма в Австралии, объектом которого является
не деятельность лоббистов, а этика парламентариев. Это
список финансовых интересов членов парламента, их су­
пруг/супругов и финансово зависимых детей. В него также
вносятся все полученные ими от других сторон подарки
и иные знаки гостеприимства свыше определенной суммы.
Список интересов составляется в течение 28 дней с момен­
та принесения присяги. Схожий список составляется в обе­
их палатах Парламента Великобритании. — Примеч. пер.

75

МИТЧЕЛЛ ДИН

индивид, способный на честное самообложение,
а судья —как индивид, обязанный принимать спра­
ведливые, беспристрастные и разумные решения
и проявлять мудрость.
Понятия морали и этики опираются на идею
управления собой. По меньшей мере, начиная
с XVII века они предполагают концепцию автоном­
ной личности, способной контролировать и регу­
лировать разнообразные аспекты своего поведения.
Кроме того, определять управление как «руко­
водство поведением» значит открывать доступ
к исследованию управления собой или к случаям,
в которых управляющий и управляемый —аспекты
одного актора, будь то человек, коллектив или кор­
порация. Таким образом, понятие управления
расширяется и захватывает то, как индивид ставит
под вопрос собственное поведение (или проблематизирует его) с целью улучшить управление им.
Иными словами, управление охватывает не только
то, как мы осуществляем власть над другими, или
как управляем абстрактными сущностями вроде го­
сударства и населения, но также то, как мы управ­
ляем собой.
Управление тюрьмой, экономикой и безработны­
ми, как и управление нашими собственными телами,
личностями и наклонностями подразумевает, по­
пытку влиять и каким-то образом определять, кем
и чем следует быть индивидам и коллективам. Прес­
тупник может рассматриваться как жертва обстоя­
тельств и среды, которой нужно перевоспитание;
безработный — как потенциально зависимый от со­
циального обеспечения, которому нужна групповая
психотерапия для самопомощи и повышения само­
оценки; население — как необладающее произ­
водственными и предпринимательскими способно­
стями, необходимыми для конкурентоспособности
7б

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

на международном уровне. Эти примеры иллю­
стрируют принципиальную озабоченность управле­
ния изменением пространства, которое размечено
такими сущностями, как индивид, его индивиду­
альность, личность, роль, характер, способности,
уровни самооценки и мотивация. Это касается не
только практик управления, но и практик себя.
Анализировать управление значит анализировать
практики, которые пытаются формировать, опре­
делять, мобилизовывать и действовать через при­
страстия, желания, устремления, потребности, не­
хватки и образы жизни индивидов и групп. Такая
перспектива пытается связать вопросы управления,
политики и администрирования с пространствами
тел, жизней, самостей (selves) и личностей.
Один из самых интересных моментов этого под­
хода состоит в том, что он дает нам язык и рамку
для продумывания связей между вопросами управ­
ления, власти, политики и вопросами идентично­
сти, самости и личности. Он открывает нам новые
способы мышления об отношении политики к эти­
ке. В самом деле, если мы примем во внимание дру­
гой аспект позднего Фуко (Foucault 1985; Фуко 2004),
то сможем переосмыслить этику в этих терминах
как арену управления самостью, как форму воздей­
ствия «на самого себя».
Нетрудно найти примеры такого рода практиче­
ской этики в смысле воздействия «на самого себя».
Вспомните, как многие люди проблематизируют
свои привычки питания и формы тела в практиках
управления собой, называемых диетой. Эти прак­
тики имеют отношение к этике, поскольку предпо­
лагают, что хорошо быть стройным и сильным,
контролировать свое тело, регулировать потребление
жирной пищи, снижать риск подхватить опреде­
ленные заболевания, быть здоровым и увеличивать
77

МИТЧЕЛЛ ДИН

вероятность прожить долгую жизнь. Другой при­
мер — то, как нарушающие супружескую верность
могут проблематизировать свое сексуальное пове­
дение, стремясь найти терапию склонности к изме­
нам. В обоих случаях мы видим попытки (часто
неудачные, по крайней мере, с точки зрения их не­
посредственных целей) воздействовать на себя. Тог­
да практики, с помощью которых мы пытаемся
управлять собой, своими характерами и личностя­
ми, составляют подмножество более широкой обла­
сти «руководства поведением».
Большая часть этой книги посвящена практикам,
связанным с руководством поведением других, а не
руководством собственным поведением. Так, я буду
обсуждать «практики управления» в более узком
смысле, чем подразумевает «руководство поведени­
ем». Я буду затрагивать «практики себя» только
в той мере, в какой они используются в программах
и рациональностях управления, в частности управ­
ления государством. Вследствие этого останется
в стороне относительная независимость практик
себя по отношению к практикам управления други­
ми или государством. Одним из следствий призна­
ния этой самостоятельности этического по отноше­
нию к политическому, практик себя по отношению
к практикам власти, является то, что практики себя
могут быть не только инструментами достижения
политических, социальных и экономических целей,
но и средствами сопротивления другим формам
управления (ср. Krinks 1998)·
Фуко размышляет о том, что эти практики и тех­
ники себя иногда могут выступать как часть «об­
ширного семейства того, что можно назвать контр­
поведениями» (Foucault 2007: 202; Фуко 2θΐι: 268
[перевод изменен. — Примеч. пер.]). Такие «контр­
поведения» могут приниматься на вооружение дви78

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

жениями, стремящимися к «другому руководству
<...> чтобы их вели по-другому, другие поводыри
[conducteurs] <...> к другим целям <...> с помощью
других процедур и методов» (Foucault 2007: i94_195î
Фуко 2θΐι: 2бо, здесь и далее квадратные скобки до­
бавлены нами. — Примеч. пер.). Это необязательно
контрдвижения, но их отличает озабоченность тем,
как нами руководят, и потому их можно отличить
от восстаний против государственной суверенности
и экономической эксплуатации, какую бы значи­
тельную роль они не играли в них. В качестве при­
мера Фуко приводил средневековые движения, воз­
никавшие вокруг женщин-пророков — они оспари­
вали статус женщин в религиозном и гражданском
обществе и использовали различные мистические,
аскетические и экономические практики (Foucault
2007:196-197; Фуко 20и: 262-263). Другой п р и м е р тайные общества вроде вольных каменщиков. Их
можно рассматривать как движения, чье контрпо­
ведение стремится не атаковать или ниспровергать,
а влиять на общество, частью которого они являют­
ся. Такие проблемы, как противостояние войне или
потребление продуктов животного происхождения,
связаны с контрповедением отказа от несения воен­
ной службы по религиозным и иным убеждениям
и контрповедением вегетарианства. Фуко определя­
ет поле «контрповедений» как один из элементов
поля руководства поведением. Однако я бы хотел
указать на то, что управления и свобода связаны
в более широком смысле.
Управление и свобода
Если управление так связано с этикой, то это вле­
чет за собой вопрос о свободе. Управление как «ру­
ководство поведением» подразумевает идею, что
79

МИТЧЕЛЛ ДИН

управляемый, по меньшей мере, в каком-то мини­
мальном смысле является актором и потому местом
свободы (locus of freedom). Управление — это дея­
тельность, формирующая пространство действия
и тем самым стремящаяся формировать свободу.
Однако хотя управление и формирует свободу, оно
не конституирует ее. Управляемые свободны, по­
скольку они—акторы, то есть они способны по-раз­
ному мыслить и действовать, причем иногда не­
предсказуемо для власти. Управление предполага­
ет существование субъектов, которые свободны
в качестве живущих и мыслящих существ, наделен­
ных телом и умственными способностями (ср. Pat­
ton 1998).
Управление как «руководство поведением»
подразумевает человеческих существ, способных
действовать. Это ясно по тем случаям современно­
го либерального управления, когда управляемые
должны уполномочиваться (empowered) эксперти­
зой или обязаны вести себя как потребители на
рынке. Обратимся, однако, к явным контрприме­
рам и предельным ситуациям: преступник, осуж­
денный на смерть, и женщина, подвергаемая пыт­
кам по политическим причинам (пример Реджали
(Rejali 1994))· Конечно, можно возразить, что судь­
ба их имеет мало общего с формированием свобо­
ды. С приговоренным обращаются особым образом:
предлагают последнюю трапезу, религиозные ритуа­
лы и причащение. Его казнят определенным спосо­
бом, будь то расстрел, электрический стул или
смертельная инъекция. В некоторых государствах
он даже может выбрать способ казни. После казни
от его тела и личных вещей тем или иным способом
избавляются. Вплоть до момента смерти он субъект,
подлежащий управлению, но также и заключенный,
подлежащий убийству. Его смерть —не просто вме8о

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

шательство в его жизнь предельной формы наси­
лия; с ней связаны определенные формы мышле­
ния, дискуссий и расчетов по поводу его поступков
и реакций, включая знание его живого тела, предос­
тавляемое медициной, психиатрией и т.д. После
смерти остается только тело, от которого следует
избавиться в соответствии с определенными ритуа­
лами, практиками и верованиями. При этом даже
похороны или кремация тоже влекут за собой более
или менее просчитанный набор действий. Впрочем,
после смерти заключенного власти прекращают
управлять его поведением, но продолжают управ­
лять поведением его семьи и друзей, групп борьбы
против смертной казни и даже широкой публики,
медиа, тюремных надзирателей и заключенных,
гробовщиков и т. д. До казни они управляют его те­
лом, поскольку, даже будучи заключенным в каме­
ру, оно остается носителем рудиментарной свобо­
ды, формируемым правовыми и политическими
дискурсами о правах, религиозных убеждениях
и определенных формах знания и экспертизы.
В смерти приговоренный может совершить свой
последний поступок. Выбирая расстрел, а не смер­
тельную инъекцию, он может попытаться проде­
монстрировать общественности жестокость смерт­
ной казни. Однако после смерти он не может дей­
ствовать, поскольку больше не может совершить
ничего, что повлияло бы на действия других. В этом
смысле управлять значит структурировать поле
возможных действий, воздействовать на свои или
чужие способности к действию. Смертная казнь
подразумевает простое жестокое и суверенное на­
силие (запланированное убийство человека) и ру­
диментарные формы физического господства
(цепи, кандалы, камеры). Но это и форма управле­
ния в той мере, в какой она требует развертывания
8ι

МИТЧЕЛЛ ДИН

форм знания и экспертизы, рассчитанных действий
и координации поведения акторов, которые сво­
бодны, так как могут действовать иначе.
Пример с подвергаемой пыткам женщиной даже
более нагляден. Пытки обычно рассматривались как
использование суверенного принуждения государ­
ствами или военными/квазивоенными силами, борю­
щимися с государством. Однако современная жертва
пыток подвергается воздействию множества техник,
берущих начало в медицинской и психиатрической
дисциплинах, а ее тело является предметом деталь­
ного познания. Говоря словами Фуко, в практике пы­
ток есть элементы биополитики и дисциплины. От­
ношение пытающего и пытаемого часто принимает
терапевтический характер: заключенный побуждает­
ся к сотрудничеству. «Заключенная подвергалась
управлению (в двойном смысле: быть ведомым
и учиться вести себя) в соответствии с требуемой нор­
мой. Ее побуждали отречься, осудить, сообщить,
принять вину или сотрудничать <...> для пыточного
допроса и процедур «дознания» была существенна
определенная степень свободы» (Rejali ig94: 75~7^)·
В данном примере пытающий занимает позицию
терапевта. Заключенную убеждают принять ответ­
ственность за собственное состояние и боль, которую
она сама себе причиняет, и совершить поступок, ко­
торый избавит от боли. Ее принуждают определен­
ным образом реализовать свою свободу. Едва ли она
способна отказаться от такого предложения из-за вы­
веренного насилия над ее телом, угрозы изнасилова­
ния и т. д. Поле реализации свободы предельно узко.
Однако она может отвергнуть сотрудничество, отка­
завшись принять вину, писать признательные пока­
зания или обвинять других.
В еще одном, даже более фундаментальном
и первичном смысле приговоренный к смертной
82

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

казни и истязаемая женщина остаются местами сво­
боды (loci of freedom). Они могут реализовывать
способность думать, то есть описывать и переопи­
сывать свою ситуацию иначе, чем их надзиратели.
Она может попытаться напомнить себе, что в ее
боли виноваты пытающие, а не она сама. Он может
осмыслить собственную казнь как несправедливость
и расовую дискриминацию. И он, и она могут
переописать свою ситуацию как испытание духа
или страдание на пути к спасению. Разумеется, такое
контрмышление возможно благодаря образователь­
ным, религиозным или аскетическим практикам,
включающим управление и самоуправление. Этот
исходный смысл, в котором мышление является
проявлением свободы, выражен в высказывании
Гитлера, что даже ««мышление <...> [существует]
только посредством отдавания или исполнения
приказов» (Arendt 1958: 325î Арендт îggfr 433)· Такое заявление указывает —фанатичным и «тотали­
тарным» желанием стереть его —на близость мыш­
ления и реализации свободы, а также на то, что
способность мыслить всегда опасна для практики
«отдавания и исполнения приказов».
Управление занято формированием человече­
ского поведения и воздействует на управляемого
как на место действия и свободы. Следовательно,
оно предполагает возможность того, что управляе­
мые в какой-то степени способны действовать и ду­
мать иначе. Позднее будет показано, что для неко­
торых типов управления, которые мы определим
как либеральные режимы управления, характерно
стремление действовать при помощи свободы или
способностей управляемых. В этих способах управ­
ления свобода управляемых часто рассматривается
как техническое средство достижения целей. Это
значит, что либеральные типы рациональности
83

МИТЧЕЛЛ ДИН

обычно стремятся определить природу, источник,
последствия и возможную пользу этих способно­
стей действовать и мыслить. Эти типы рациональ­
ности варьируются и в зависимости от понимания
этой свободы. Например, она может рассматри­
ваться как естественное свойство Homo oeconomicus
(«система естественной свободы» Адама Смита),
как продукт дисциплины цивилизации (Фридрих
фон Хайек), как осуществление рационального вы­
бора на рынке (многие современные программы ре­
формирования государства всеобщего благоден­
ствия), как «игра свободы конкуренции», правила
которой обеспечиваются юридической и бюрокра­
тической системами (немецкие ордолибералы). Од­
нако ни одна отдельно взятая концепция свободы
никогда не сможет схватить или определить воз­
можности осуществления свободы.
Понятие управления как «руководства поведе­
нием» предполагает первичную свободу управляе­
мых, которая заключена в их способностях действо­
вать и мыслить. Кроме того, оно предполагает на­
личие этой свободы и этих способностей у тех, кто
управляет. Одним из последствий этого является
то, что когда мы управляем собой и другими, мы
используем наши способности к мышлению. Это
приводит нас к следующему вопросу: что же озна­
чает этот странный термин правительность?
Правительность
В литературе встречаются два основных смысла
этого термина. Второй — частный исторический
случай первого. В этой главе мы рассмотрим самый
общий смысл термина.
В первом смысле под правительностью имеется
в виду то, что мы только что упомянули. Она име84

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

ет дело с тем, как мы думаем об управлении,
с разными типами рациональности или, иными
словами, с разными «ментальностями управления»
(Miller, Rose 1990; Rose, Miller 1992). Что значит го­
ворить о том, как мы думаем об управлении? В этом
контексте рациональность —это любой способ рас­
суждения или размышления о проблеме, расчета
и ответа на нее, который более или менее система­
тичен и может опираться на официальные корпу­
сы знаний или экспертизы (formal bodies of knowl­
edge or expertise). Речь не о господстве конкретной
Рациональности, которая бы предписывала, как
нам мыслить или рассуждать. Рациональность оста­
ется «рационалистической» в той мере, в какой она
предпочитает систематические способы размышле­
ния символическим, мифологическим или поэти­
ческим.
Понятие «ментальность» может не иметь этой
рационалистической нагрузки. В нем подразумева­
ется, что мышление — коллективная деятельность,
и дело не в представлениях индивидуального разу­
ма или сознания, а в совокупностях знаний, убежде­
ний и мнений, в которые мы погружены. Понятия
коллективных ментальностей и идея истории ментальностей издавна использовались социологами
(такими как Эмиль Дюркгейм и Марсель Мосс)
и историками школы «Анналов» во Франции (Burke
1990)· Ментальность для них —это коллективное
и относительно связное единство, и разделяющие
ее не склонны подвергать ее объективации. Мен­
тальность можно описать как условие форм мысли,
поэтому она сама с трудом поддается постижению
из собственной перспективы.
Идея ментальностей управления чуть скромнее,
чем объяснения коллективного сознания или коллек­
тивного образа мысли, которые хорошо поддаются

«5

МИТЧЕЛЛ ДИН

определению и описанию. В ней делается упор на
эксплицитности мышления, вовлеченного в прак­
тики управления, и его встроенности в язык и иные
технические инструменты, а также на том, что это
мышление принимается как относительно само­
очевидное, то есть обычно оно недоступно для
проблематизации теми, кто его практикует. Кол­
лективный характер этих ментальностей не означа­
ет, что они обязательно отождествляются с отдель­
ными социальными группами или классами, хотя
можно исследовать отношения между ментальностями отдельных правящих или подчиненных
классов. Коллективный характер ментальностей
свидетельствует о том, что то, как мы размышляем
об отправлении власти, опирается на экспертизу,
словарь, теории, идеи, философии и другие данные
и доступные нам формы знания. К примеру,
в современных либеральных политических систе­
мах эти ментальности часто выводятся из наук о че­
ловеке (психологии, экономики, менеджмента или
медицины). Однако ментальности правления мо­
гут включать в себя и нерациональные (a-rational)
элементы: политический дискурс и словарь часто
опираются на образность и мифологию, которые
вызывают—в особенности во времена кризиса, вой­
ны или притеснения—сильный эмоциональный отк­
лик, чтобы определить «врага», задать стоящую
впереди цель и т. д. Действительно, в подходе само­
го Фуко классические формы суверенного правле­
ния сопровождаются «символикой власти», опи­
рающейся на образы крови, меча и короны4.
4- Термин «ментальности управления» впервые появляется
в литературе о правительности в основополагающей ра­
боте Николаса Роуза и Петера Миллера (Miller, Rose 199°»
1992; Rose 199З)· В этом пассаже я постарался дать кон-

86

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

Можно развить этот тезис о рациональных и не­
рациональных аспектах ментальностей управления
на нескольких примерах. То, как мы размышляем
об управлении нациями, обязательно включает
в себя знание национальной экономики и ее тен­
денций. Это знание предоставляется конкретным
классом специалистов—экономистами, опирающи­
мися на теоретическое и техническое знание вроде
экономических моделей, экономической статисти­
ки, прогнозов и т. д. Это знание и выводы из него
предоставляются экономистами государственного
казначейства или государственного банка, или даже
международных институтов, таких как Всемирный
банк или Международный валютный фонд. Поли­
тики выбирают между разными макроэкономиче­
скими стратегиями. Избиратели, в свою очередь,
могут выбирать тех должностных лиц, которые
предлагают «мягкие» или «жесткие» решения в за­
висимости от ситуации в экономике. Власти могут
заявлять, что из-за экономической глобализации
цсптуально ясное толкование этого термина и кратко
сравнить его с идеями школы «Анналов» и ранней социо­
логии. Его нет ни в работах Фуко, ни в ключевом для дан­
ной области введении Гордона (Gordon 1991)· Мишель
Сенеляр (Sennelart 2007: 399~400> η · *2б) отмечал, что
правительность (governmentality) не является гибридом
«управления» (government) и «ментальности» (mentality)
и что она относится к «правительственный/управленче­
ский» (governmental) как «пространственность» (spatiality) — к «пространственный» (spatial) или «музыкаль­
ность»—к «музыкальному». Я продолжил использовать
термин «ментальности управления» в этой книге, пото­
му что рассматриваю его как один из моментов развития
правительности как исследовательского поля. О роли об­
разов, мифа и символизма в конституировании управляе­
мых областей, включая государство, см. (Neocleous 2003),
о роли земли и моря (Соппегу 2θθΐ) и мирового порядка
(Dean 2006b).

87

МИТЧЕЛЛ ДИН

становится все сложнее или даже невозможно
управлять национальной экономикой. Однако счи­
тается само собой разумеющимся, что необходимо
стремиться правильно управлять экономикой—это
неотъемлемая черта ментальности национальных
правительств. С другой стороны, нация часто отож­
дествляется с «политическим телом», которое мож­
но рассматривать как неприкосновенное, но кото­
рое, переживая вторжение врага, инициирует ради
своей защиты национальную мобилизацию. Сход­
ным образом международная и внешняя политика
часто основываются на геополитической прост­
ранственной развертке полушарий (Западное по­
лушарие) и регионов (Средиземноморье, Азиат­
ско-Тихоокеанский регион, Ближний Восток), ко­
торая направлена на то, чтобы представить землю
управляемой отдельными акторами с определен­
ными целями, и которая опирается на образы сдер­
живающих друг друга географически смежных сил
и мифологию земли и моря (Соппегу 2θθΐ).
Аналогично если я решусь на диету—это ставшее
повсеместным упражнение в самоуправлении—мне
придется обратиться к определенным формам зна­
ния и экспертизы, предоставляемым диетологами,
специалистами по здоровью, пропагандистами пос­
ледних веяний здорового образа жизни, моими ре­
лигиозными или духовными убеждениями. В зави­
симости от того, зачем я сажусь на диету, я могу
рассчитать свое потребление холестерина, калории
или килоджоули либо же проследить, какая еда
приготовлена в соответствии с религиозным зако­
ном, а какая им запрещена. Во всех случаях я согла­
шаюсь на режим диеты по ряду конкретных при­
чин (добиться стройности, предупредить сердеч­
ные заболевания, соблюсти божественный закон
или табу), использую те или иные формы знания
88

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

и верования и стараюсь воздействовать на опреде­
ленный аспект своего существования (будь то по­
требление и расход энергии или мое духовное со­
стояние). Следовательно, все эти диеты опираются
на разные ментальности управления поведением,
предполагаемые едой и питьем. В самом деле, одну
и ту же деятельность можно рассматривать как дру­
гую форму практики в зависимости от того, какая
ментальность за ней стоит. Ограничение или запрет
на потребление некоторых видов мяса может быть
и пунктом диеты с низким содержанием жиров,
и частью поста, то есть практики самоограничения,
необходимой для очищения души. Та часть нас са­
мих, на которую мы хотим повлиять, средства, ко­
торые мы при этом используем, причины, по кото­
рым мы это делаем, и те, кем мы хотим стать —все
это будет меняться в зависимости от природы вы­
бранной нами аскетической практики.
Это можно изложить и более формальным язы­
ком, как я уже это делал ранее (Dean 1995)· Анализ
этического управления собой или попытки управ­
лять собой включает в себя четыре аспекта (Foucault
1985; Фуко 2004; Foucault 1986b: 352~357)· Первый
аспект —онтология того, на что мы стремимся воз­
действовать: управляемая или этическая субстанция.
В христианстве это плоть, в античной Греции—удо­
вольствия, а в нововременной пенологии —«души»
преступников (Foucault ig77:1^-315 Фу ко х999: 25~47)·
Второй аспект — аскетика, посвященная тому, как
мы управляем этой субстанцией, работе управления
или этической работе. Она может включать духовные
упражнения, исследованные Пьером Адо (Hadot
1995Î Ад° 20ю), или применяемые к девиантам про­
цедуры надзора, управления и нормализации. Тре­
тий аспект — деонтология: кем мы являемся, когда
нами так управляют, наш «модус субъективации»,
«9

МИТЧЕЛЛ ДИН

подвергаемый управлению или этический субъект
(в христианстве — жертва слабости плоти, в соци­
альных программах — активный соискатель). Чет­
вертый аспект — телеология: почему мы управляем
или управляемы, преследуемые цели или задачи,
чем мы надеемся стать или какой мир создать, то,
что можно назвать телосом управленческих или эти­
ческих практик. Все практики управления собой или
другими предполагают некоторую задачу или цель,
которую нужно достичь, будь то спасение души, на­
лаживание прекрасной и благородной жизни и па­
мяти, культура предпринимательства или активные
граждане и общество.
Способы нашего размышления об управлении
множественны и разнородны, они включают в себя
разные виды агентности и власти, используют
разные типы мышления. Впрочем, мысль—это кол­
лективный продукт. Социальная и культурная ис­
тория и социология стремятся анализировать кол­
лективную природу мышления, изучая его соци­
альные, политические и экономические условия.
В отличие от них исследования правительности
больше сосредоточены на том, как функционирует
мышление в рамках наших организованных спосо­
бов действовать, наших режимов практик, а также на
его целях и следствиях (Foucault ΐ99χβ)· Более того,
если историки идей и исследователи социального
заняты теоретическими и абстрактными измерения­
ми мышления, то в аналитике управления иссле­
дователи заняты изучением мышления, как оно
встроено в программы по руководству и изменению
поведения. Анализ управления работает с мышле­
нием в его связанности и встроенности в техниче­
ские средства формирования и реформирования
поведения, практики и институты. Поэтому анали­
зировать ментальности управления значит анали90

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

зировать мышление, ставшее практическим и тех­
ническим, таков тезис всей книги.
Следовательно, аналитика управления рассмат­
ривает практики управления через призму их слож­
ных и изменчивых отношений с разными способами
производства «истины» в социальных, культурных
и политических практиках. С одной стороны, мы
управляем другими и собой, руководствуясь тем,
что считаем истиной то, кем мы являемся, над ка­
кими аспектами нашего существования следует ра­
ботать, при помощи каких средств и ради каких це­
лей. То есть мы управляем другими и собой в соот­
ветствии с истинами о нашем существовании
и нашей природе в качестве человеческих существ.
С другой стороны, то, как мы управляем и ведем
себя, дает начало разным путям производства исти­
ны. Государственное управление в современных го­
сударствах немыслимо без некоторой концепции
экономики, понимается ли она как национальная
или глобальная, а попытка управлять экономикой
ведет к производству знания о занятости, инфля­
ции, торговле и т. д.
Мы уже выяснили (разбирая общее определение
управления как «руководства поведением»), что
управление подразумевает не только отношения по­
литической и государственной власти, но и вопросы
самости и идентичности. Теперь же можно сказать,
очень схематично, что власть, истина и идентич­
ность размечают три главных оси управления, соот­
ветствующие его технэ, эпистеме и этпосу.
Управление можно называть искусством, если оно
включает в себя разнообразные формы мышления
о природе власти и знание о том, кто и что подле­
жит управлению; если оно использует особые тех­
ники и тактики достижения своих целей; если учреж­
дает идентичности управляемых и управляющих,
91

МИТЧЕЛЛ ДИН

но прежде всего если оно включает в себя более или
менее тонкое руководство поведением управляе­
мых. Поэтому предмет наших исследований — не
простая эмпирическая деятельность по управле­
нию, а искусство управления. Говоря о нем, мы
предполагаем, что управление — это деятельность,
требующая искусности, воображения, проницатель­
ной настройки, использования неявных навыков
и практических ноу-хау, привлечения интуиции
и т. д. Такое исследование не включает в себя эмпи­
рическое описание того, как управляют люди или
агенты, занимающие управленческие позиции. Ана­
литика управления — это не «социология власти
(rule)», если объект последней—сугубо фактические
отношения власти и господства. Скорее, это иссле­
дование организованных практик, при помощи ко­
торых управляют нами и мы управляем собой и ко­
торые мы будем называть режимами практик, или
режимами управления. Эти режимы включают в себя
практики производства истины и знания, много­
численные формы практической, технической
и вычислительной рациональности и являются
объектом программ их реформирования. Важно по­
нимать, что режимы практик существуют в среде,
состоящей из ментальностей власти, но они не сво­
димы к этой среде.
Помимо указания на отношение между управле­
нием и мышлением понятие правительности у Фуко
обладает и вторым значением. Правительность ука­
зывает на возникновение в некоторых обществах
совершенно новой формы мышления о власти и ее
осуществления (Foucault 2007: 98-ио; Фуко 2θΐι:
147 -1 б4)· Эта форма власти тесно связана с отк­
рытием новой реальности, экономики и ориенти­
рована на новый объект — население. Правитель­
ность появляется в западноевропейских обществах
92

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

в раннее Новое время, когда искусство управления
государством становится особой деятельностью,
а различные формы знания и техники наук об об­
ществе и человеке — его неотъемлемой частью. Де­
талям возникновения этой исторической формы
правительности и ее отношения к суверенитету
и биополитике будет посвящена глава 5· Здесь же
мы, опираясь на лекцию Фуко под названием «Правительность», отметим некоторые аспекты этого
исторически ограниченного значения данного по­
нятия (Foucault 1991а; Фуко 2θΐι: ^З""1?1)·
Во-первых, возникновение современной прави­
тельности опознается по особому режиму управле­
ния, объект которого — население и который при­
мерно совпадает с рождением политической эко­
номии (и ее наследницы — экономике). С этого
момента управление должно быть управлением
«каждым в отдельности и всеми в совокупности»,
оно должно заниматься каждым индивидом и на­
селением в целом. Поэтому оно озабочено здоро­
вьем, благоденствием, процветанием и счастьем на­
селения. Понятие «население» играет решающую
роль в определении целей управления государ­
ством. Но в то же время управление должно стать
экономическим управлением. Дабы управлять надле­
жащим образом и обеспечить счастье и благоден­
ствие населения, необходимо управлять при помо­
щи определенного регистра — регистра экономики.
Более того, само управление должно быть расчет­
ливым (economical) — как в финансовом плане, так
и в плане использования власти.
Во-вторых, понятие правительности предпола­
гает определенное отношение управления к другим
формам власти, а именно к суверенитету и дисцип­
лине. В лекциях Фуко, предшествующих лекциям
о правительности, суверенитет описывается как
93

МИТЧЕЛЛ ДИН

теория и практика административных монархий,
как инструмент оспаривания границ и силы коро­
левской власти, как элемент конструирования аль­
тернативной модели— парламентской демократии
(Foucault 2003: 34~35; Фуко 2005b: 52-54)· Характер­
ные механизмы суверенности —конституции, зако­
ны и парламенты. Суверенная власть осуществляет­
ся с помощью судебных и исполнительных органов
государства. Это власть над подданными. Дисцип­
лина же имеет длинную историю с истоками в мо­
нашеских, военных и образовательных практиках
(Foucault 19775 Фуко x999)· О н а связана с властвова­
нием над и посредством индивидуального, тела
и его сил и способностей, а также множеств инди­
видов (школьные классы, армии и т.д.). Расши­
рение и усиление режимов дисциплины в XVII
и XVII веках в школах, госпиталях, армиях, на ма­
нуфактурах, фабриках и т.д. примерно совпадает
с развитием бюрократического и административно­
го аппарата государства.
Хотя правительность сохраняет и использует
техники, рациональности и институты как сувере­
нитета, так и дисциплины, она отличается от них
и стремится перезаписать и перекодировать их5.
Цель суверенной власти —осуществление государ­
ственной власти над подданным государства на
данной территории, например практики «изъя5- Говоря о том, что управление, или правительность, «стремит­
ся перезаписать и перекодировать» дисциплину и сувере­
нитет, следует подчеркнуть временность и незавершен­
ность этой претензии. Акцент на «стремится». Я уже пи­
сал, что ошибочно сводить всю область властных
отношений к отношениям правительности и что многие
режимы практик обнаруживают суверенные и биополити­
ческие аспекты, переплетенные с управлением как «руко­
водством поведением» (Dean 2002b).

94

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

тия» при взимании налогов, назначении наказа­
ний. Цель дисциплинарной власти — регулиро­
вание и упорядочивание множества людей на этой
территории, например, в практиках школьного
образования, военной подготовки или органи­
зации производства. В рамках же новой цели
управления эти подданные, силы и способности
живых людей — члены населения, ресурсы, кото­
рые следует пестовать, использовать и оптимизи­
ровать.
В-третьих, правительность стремится встроить
население в то, что Фуко называл аппаратами без­
опасности. Как правило, в эти аппараты включают
регулярную армию, полицию, дипломатический
корпус, спецслужбы и шпионов. С точки же зрения
Фуко, речь идет обо всех практиках и институтах,
которые гарантируют оптимальное и надлежащее
протекание экономических, социальных и виталь­
ных процессов, характерных для данного населе­
ния, а потому и о системах здравоохранения, соци­
альной защиты и образования.
Два последних пункта подводят Фуко к выводу,
что теперь лучше всего рассматривать эти три фор­
мы власти как «треугольник: суверенитет, дисцип­
лина и управленческое воздействие, главная цель
которого—население, а ключевые механизмы—уст­
ройства безопасности» (Foucault 2007:107-108; Фуко
20и: ι6ο-ι6ι). Современное искусство управления не
заменяет дисциплину или суверенитет, а перест­
раивает их исходя из этого интереса к населению
и его оптимизации (в аспектах богатства, здоровья,
счастья, процветания, эффективности), а также со­
ответствующих формам знания и технических
средств.
Последняя черта правительности, указанная
Фуко, это «тенденция, силовая линия, непрерывно

95

МИТЧЕЛЛ ДИН

и на протяжении очень длительного времени обус­
ловливающая на Западе доминирование того типа
властных отношений, который можно назвать
«управлением», над суверенитетом и дисципли­
ной» (Foucault 2007:108; Фуко 2θΐι: 162 [перевод из­
менен. — Примеч. пер.]). Это длительный процесс,
через который в рамки правительности постепенно
вводятся юридические аппараты, укорененные
в экономии суверенитета и основанные вместе с го­
сударством юстиции Средних веков, и администра­
тивное государство, опирающееся на регулирование
и дисциплины. Этот процесс он называет «внедре­
нием правительности в государство» (Foucault 2007:
109; Фуко 2011: 163 [перевод изменен. — Примеч.
пер.]). Следует отметить, что это не линейный од­
нонаправленный процесс замены одной экономии
власти на другую. В своей лекции Фуко замечает,
что с появлением нового искусства управления «во­
прос о суверенитете <...> приобретает особую остро­
ту», а «проблеме дисциплинарности еще никогда
<...> не придавалось такого большого значения, как
в период начала руководства населением» (Foucault
2007:107; Фуко 20и: ι6ο).
Значительная часть этой книги посвящена про­
слеживанию множества запутанных траекторий, со­
ставляющих историю правительности. В эту ис­
торию войдет описание наиболее характерной
рациональности управления —либерализма, а так­
же отношения этой рациональности не только к су­
веренитету, но и к административному императи­
ву оптимизации здоровья, богатства и жизни насе­
ления, или тому, что я буду называть биополитикой.
Эти исторические вопросы определяют тематику
многих глав данной книги. Для наших текущих це­
лей, возможно, важнее понять первое, более общее
значение исследуемого понятия.
9б

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

Аналитика управления
Предлагаемый здесь подход можно назвать анали­
тикой управления. Аналитика—это исследование, ана­
лизирующее специфические условия, при которых
появляются, существуют и изменяются отдельные
явления. Она отличается от большинства теоретиче­
ских подходов тем, что стремится принимать во
внимание, а не подавлять своеобразие способов
управления и руководства собой. Таким образом,
аналитика не рассматривает конкретные практики
управления ни как реализации идеальных типов или
концептов, ни как эффекты законоподобной необхо­
димости, а также не рассматривает их в качестве
проявлений фундаментального противоречия. Ана­
литика управления исследует условия, при которых
возникают, сохраняются и трансформируются режи­
мы практик. В простейшем смысле режимы прак­
тик—это относительно связные совокупности спосо­
бов заниматься теми или иными вещами. Это более
или менее организованные способы — в любое дан­
ное время и в любом данном месте — продумывать,
реформировать и практиковать такие вещи, как за­
бота, административное управление, консультиро­
вание, лечение, наказание, образование и т. д. (Fou­
cault i991b). Говоря о режимах практик, мы говорим
об институциональных практиках, если под послед­
ними имеется в виду рутинизированный и ритуали­
зированный способ заниматься этими вещами
в определенных местах и в определенное время.
Кроме того, в эти режимы входят способы мыслить
эти институциональные практики, делать их пред­
метом познания и проблематизации.
Аналитика управления стремится показать, что
способы действия, которые мы считаем самими собой
разумеющимися, и то, как мы их мыслим и ставим
97

МИТЧЕЛЛ ДИН

под вопрос, — все это не является самоочевидным
или необходимым. Аналитика отдельного режима
практик как минимум направлена на то, чтобы рас­
познать возникновение режима, изучить множе­
ственные истоки составляющих его элементов
и прослеживать разнообразные процессы и отно­
шения, с помощью которых эти элементы собира­
ются в относительно стабильные формы организации
и институциональной практики. Она исследует, как
такой режим порождает особые формы знания и за­
висит от них, и как вследствие этого он становится
целью разнообразных программ реформ и измене­
ний. Аналитика занята изучением его технического
или технологического измерения и анализом харак­
терных техник, инструментов и механизмов, посред­
ством которых такие практики работают, пытаются
осуществлять свои цели и обретают последствия.
В любом обществе есть большое, но ограниченное
количество сцепленных друг с другом режимов
практик. Так, в современных либерально-демокра­
тических обществах есть режимы практик наказания,
лечения, помощи бедным, лечения психических за­
болеваний и поддержания психического здоровья
и т.д. Эти режимы предполагают определенные
институты и связывают их между собой, так что
можно говорить о «системе уголовного правосудия»,
«системе здравоохранения», «системе социального
обеспечения» и т. д. Однако режимы никогда не сов­
падают с отдельными институтами или даже систе­
мами. Например, центральная институциональная
опора режима практик наказания—тюрьма. Однако
то, как мы наказываем, влияет и на то, что происхо­
дит в школах, семьях, казармах и т.д. Существова­
ние таких режимов практик делает возможными за­
имствования между институтами и нововведения
в них. Вдобавок между самими режимами тоже есть
9«

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

заимствования, а также различные формы коопера­
ции, пересечений, совпадений, фрагментации и кон­
куренции. Один режим может попытаться колони­
зировать и подчинить другой; так, режим калькуля­
ции, берупщй начало в бухгалтерском учете и аудите,
все больше подчиняет альтернативные практики
учета, к примеру выведенные из профессиональных
и корпоративных норм (Power 1994)·
Эти режимы практик служат источником различ­
ных форм знания и экспертизы (медицина, крими­
нология, социальная работа, терапия, педагогика
и т.д.) и сами, в свою очередь, испытывают их влия­
ние и перестраиваются ими. Эти формы знания
определяют объекты практик (преступник, безработ­
ный, психически больной и т.д.), систематизируют
надлежащие способы обращения с ними, устанавли­
вают цели и задачи практики и определяют профес­
сиональную и институциональную позицию влия­
тельных агентов экспертизы.
Эта зависимость режимов практик от знания
обусловливает одну характерную особенность. Ре­
жимы связаны с определенными эксплицитными
программами и становятся их объектами. Эти про­
граммы — обдуманные и относительно систематич­
ные формы мышления, которые направлены на
трансформацию этих практик (Gordon 1980; Fou­
cault 1991Ь). Практики лечения, наказания и проч.
нагружены множеством программ, которые, ис­
пользуя определенные типы знания, реформируют
или радикально проблематизируют выполнение
этих практик, задают им новые цели и задачи и воз­
действуют на желания, устремления, потребности
и свойства агентов, включенных в эти практики. Ре­
жимы практик, хотя и будучи материальными
и институционально локализованными, существу­
ют в среде мышления, одним из элементов которой
99

МИТЧЕЛЛ ДИН

и являются эти программы реформирования пове­
дения. Часть практик наказания, сосредоточенных
на тюрьме, — разнообразные программы сокраще­
ния рецидивизма, реформирования тюремной си­
стемы, вынесения приговора и т. д.
Анализ в аналитике управления часто начинает­
ся с изучения того, как разные аспекты режимов
практик ставятся под вопрос (или проблематизируются) такими программами. Однако, как мы уви­
дим, интеллигибельность режимов вовсе не исчер­
пывается этими программами. Аналитика управле­
ния будет стремиться установить внутреннюю
логику или стратегию режима практик, которую
нельзя просто считать с конкретных программ, тео­
рий и курсов реформ. Стратегическую логику ре­
жима практик можно реконструировать, только по­
нимая его работу как целенаправленную (intentio­
nal) и не-субъективную сборку всех его элементов
(Gordon 1980). Иными словами, логика режимов
практик несводима к эксплицитным намерениям
какого-либо актора, но при этом ориентирована на
определенный набор целей и результатов. Нужно
особенно тщательно отличать стратегию таких ре­
жимов от программ, пытающихся навязать им не­
которые цели. Эти программы являются внутрен­
ними элементами работы режимов практик, а не их
raison d'être6. Критическая ценность аналитики
управления связана с различием между, с одной
стороны, эксплицитной, рассчитанной и программ­
ной рациональностью, а с другой—несубъективной
целенаправленностью, которая может быть ре­
конструирована в ходе анализа (это будет проиллю­
стрировано анализом логики уполномочивания
6. Разумное основание существования, смысл существования (φρ.).
—Примеч. пер.

ЮО

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

в главе 3> а в главе ю будет показано, что это ре­
гулярная черта международных дел). Ключевой
момент здесь в том, что в отличие от многих типов
анализа в социальных науках аналитика управления
наделяет эти режимы практик реальностью, плотно­
стью и собственной логикой и старается избежать
преждевременного сведения их к более фундамен­
тальному или реальному порядку или уровню суще­
ствования, будь то уровень институтов, структур,
идеологий и проч., или даже любая из программ,
пытающихся навязать этим режимам определенные
задачи и направить к конкретным целям.
Если упростить, то главная задача аналитики
управления — исследовать, как управляем мы и как
управляют нами в разных режимах практик, а так­
же каковы условия возникновения, функциониро­
вания и трансформации таких режимов. Следова­
тельно, аналитика управления сосредоточена на во­
просах «как?». Здесь можно выделить, по меньшей
мере, четыре аспекта:
ι. Характерные формы видимости, способы виде­
ния и восприятия.
2. Особые способы мышления и вопрошания, опи­
рающиеся на определенные словари и процеду­
ры производства истины (к примеру, производ­
ные от наук об обществе, человеке и поведении).
3- Специфические способы действия, вмешатель­
ства и руководства, конституированные особыми
типами практической рациональности («экспер­
тиза» и «ноу-хау»).
4- Характерные способы формирования субъектов,
самостей, личностей, акторов или агентов.
Разработке этих аспектов посвящена последняя
часть этой главы. Достаточно отметить, что в каж­
дом режиме практик соприсутствуют оси видимости,
ιοί

МИТЧЕЛЛ ДИН

знания, техник и практик, идентичностей и что
каждая из них конституирует линию непрерывных
трансформаций и вариаций, а также предполагает
другие оси, не будучи к ним сводима. Аналитика
управления стремится выявить интеллигибельность режимов практик через каждое из этих изме­
рений, дабы уделить должное внимание независи­
мости каждого, не впадая при этом в редукционизм
или детерминизм.
Аналитика управления готова быть точкой зрения
на вопросы политической и государственной власти,
но это вовсе не значит, что речь идет о субъективист­
ском проекте в духе anything goes7. Скорее, ее цель —
сформулировать и последовательно разработать ряд
специфических вопросов, вытекающих из интереса
к тому, как действуют режимы практик управления.
Признать, что эта аналитика имеет характер точки
зрения, значит сказать, что нет никакого абсолютно­
го стандарта истины, с помощью которого ее можно
было бы оценить. Для этого мы могли бы просто
сравнить ее с другими подходами в том, что касает­
ся ясности и достигаемого понимания.
В связи с такой сравнительной оценкой полезно
провести различие между аналитикой управления
и теориями государства (в той мере, в какой эти
теории можно объединить в один класс). В полити­
ческих и социальных науках обычно предполагает­
ся, что государство—это относительно цельная сис­
тема институтов, которые являются источниками
политической власти и посредством которых на
определенной территории осуществляется государ­
ственная власть. Как писал Макс Вебер, в пределах
этой территории государство присваивает моно­
польное право на применение насилия (Weber îgjT.
7. Вес подойдет, сойдет все что угодно (англ.).—Примеч. пер.
102

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

78; Вебер 199°: З1^)· В современном либерально-де­
мократическом национальном государстве испол­
нительная власть, всенародно избранная или назна­
ченная представительным органом, принимает ре­
шения, которые реализуются профессиональной
и номинально политически нейтральной админи­
страцией. Эта исполнительная власть, однако, огра­
ничена негласной или кодифицированной консти­
туцией и принципом верховенства права и обязана
отчитываться перед законодательным институтом,
парламентом. Принимаемые им законы, в свою
очередь, интерпретируются и применяются судеб­
ными органами и институтами безопасности,
например полицией. Кроме того, с помощью дип­
ломатического корпуса и постоянной армии госу­
дарство преследует и защищает то, что считает
своими внешними интересами.
Как показала историческая социология, процессы,
в ходе которых строились национальные государства
с их функциями, какими мы их знаем, были сложны8.
Внутреннее умиротворение территории, установле­
ние монополии на применение легитимного насилия
и налогообложение, введение единой валюты, общий
свод законов и органов правовой защиты, стандарты
грамотности и языка и даже системы стабильного
и непрерывного пространства-времени — все это
неотъемлемые элементы процесса формирования го­
сударства. Исторически оно конструировалось через
подчинение различных зон правления более или ме­
нее центральной власти и передачу обязанности от­
правления этой власти долговременным или постоян­
ным институтам и личностям. Ядро этого процесса —
8. Из обширной литературы по исторической социологии
государства см.: (Tilly 19755 P°ggi W^î Skocpol 1979;
Giddens 1985; Corrigan, Sayer 1985; Mann 1988).
IO3

МИТЧЕЛЛ ДИН

признание государством того, что здоровье, счастье,
богатство и благополучие населения относятся к его
ключевым задачам.
Несмотря на сложность отношений между
конституирующими государство институтами и наш
прогресс в понимании того, как инстанции и обла­
сти власти интегрируются в национальное государ­
ство, наши представления о нем обычно предпола­
гают, что о государстве можно говорить как об отно­
сительно едином акторе — как в дипломатическом
и военном преследовании своих «геополитических»
интересов, так и во внутренних сферах управления.
Более того, социальные теории государства предпо­
лагают это единство, когда стремятся найти источник
государственной власти, тех, кто ее контролирует,
и основания ее легитимности. В демократических,
либеральных, плюралистических, элитистских, марк­
систских и феминистских теориях государства ста­
вятся одни и те же вопросы, какие бы разные ответы
на них ни давались. Так, источником власти может
оказываться народ, индивиды, элиты, отношения
производства, патриархат. Обладать властью могут
народ, элиты, правящие классы, мужчины и т.д.,
а легитимность их правления может опираться на
верховенство права, классовую гегемонию, господст­
вующие идеологии, согласие управляемых, патриар­
хальную культуру и т. д.
Можно сказать, что в теориях государства—в той
мере, в какой они занимаются проблемой суверени­
тета (Foucault 1980b: 103)—отражается траектория
западноевропейских государств от феодализма
и абсолютистского монархического правления
к парламентской демократии. Это проблема отно­
шения между сувереном и его подданными. С од­
ной стороны, такие теории изучают легитимность
суверена, основания его власти и права в качестве
104

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

законодательной и правоприменительной инстан­
ции в пределах некоторой территории. С другой
стороны, в них рассматривается проблема согласия
и послушания управляемых — тех, кто подчинен
этой власти. Основания суверенности обнаружива­
ют в божественной воле, верховенстве права или на­
родовластии. Согласие управляемых может обна­
руживаться в традиции, религиозной вере, в исход­
ном договоре между управляемыми, в разных
формах авторитета или идеологии. Во всяком слу­
чае, проблемы того, кто или что является сувереном
(соответственно, кому принадлежит власть), проб­
лемы легитимности этой суверенности и отноше­
ния суверена и подвластных ему пронизывают
наши образы и теории государства, а также наши
политические философии.
Одним из источников развития аналитики управ­
ления было фундаментальное исследование этих об­
разов и подозрение, что они не подходят для осмыс­
ления ключевых политических проблем настоящего.
Мы помним известный афоризм Фуко о том, что
«в политической теории нам еще предстоит отрубить
королю голову» (Foucault 1980b: 121). Иными слова­
ми, по Фуко, проблема оснований суверенитета и на­
шего подчинения ему должна быть вытеснена анали­
зом множественных операций и механизмов власти
и господства. Для этого он сначала обратился к язы­
ку войны и господства. Взять хотя бы его предложе­
ние перевернуть тезис Клаузевица, согласно которо­
му война—это продолжение политики другими сред­
ствами (Foucault 1980b: 9 0- 9 1 ) 9 · Если политика—это
война, продолженная другими средствами, то мы
9- См. также: Фуко М. Нужно защищать общество: Курс лекций,
прочитанных в Коллеж де Франс в îgfâ-igyô учебном году.
СПб.: Наука, 2005. С. Зб-37·— Примеч. пер.

los

МИТЧЕЛЛ ДИН

должны уделить внимание подвижным отношениям
стратегии и тактики, противостояний и битв, а так­
же диспозиции сил, которые используются в поли­
тическом правлении и провоцируемом им сопротив­
лении.
Следует воспринимать эти утверждения Фуко
как рабочие провокации нашего способа думать
о социальном регулировании и политическом по­
рядке, а не как готовую теоретическую альтернати­
ву. В траектории развития его мысли о власти
и господстве в i97°"e годы прослеживается несколь­
ко вех, однако необходимо проявить осторожность,
чтобы не предположить в этой траектории фунда­
ментальные разрывы. Во-первых, он стремился по­
ставить под вопрос обоснование теории власти
с помощью представлений о законе и суверенитете.
Для этого он сначала экспериментировал с языком
войны и господства как способом реконцептуализации власти. Это исследование можно найти в кур­
се лекций 1976 года «Нужно защищать общество»
(Foucault 1997^; 2003; Фуко 2005b). Одним из его
следствий стала дихотомия между «сувереном»,
юридической формой донововременной власти
европейских абсолютистских монархий, и нововре­
менной (modern), нормализующей «дисциплинар­
ной» властью, или «биовластью». Позднее он оста­
вил язык войны, так как тот вел к «экстремистско­
му разоблачению власти» как репрессивной (Pasquino
1993: 73)· Так, в конце 197°"X годов он обращается
к проблематике управления в том виде, в каком мы
ее описали, и к темам безопасности, либерализма
и населения. Этот ход следует понимать в контек­
сте попытки переосмыслить проблемы власти и ре­
гулирования как вне образов закона и суверенитета,
так и вне дискурса о войне. Однако между описани­
ями «биополитики», или формы власти, действуююб

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

щей на уровне живущих индивидов и населения,
и его размышлениями об управлении есть фунда­
ментальная преемственность. В самом деле, в гла­
вах 5 и б станет ясно: чтобы дать полную картину
аналитики управления, потребуется затронуть от­
ношения между либеральным управлением, биопо­
литикой и суверенностью.
С этим вторым сдвигом открылись новые спосо­
бы мышления о законе, дисциплине и управлении.
Уже не нужно рассматривать закон как архаичный
пережиток суверенитета и его юридических и по­
литических инстанций, а дисциплину—как особую
современную форму власти. Напротив, проблемой
становится переосмысление места как закона, так
и дисциплинарного господства в рамках современ­
ных форм управления.
Отвергнув оппозицию между суверенитетом
и дисциплинарной властью, Фуко стремился иссле­
довать, как искусство управления трансформирова­
ло и воспроизвело юридические и административ­
ные аппараты западноевропейских государств
XVII века. Именно так следует понимать последую­
щие размышления Фуко об избыточной значимости
образа государства в нашей политической культуре
(Foucault 2007: 109; Фуко 2θΐι: 162-163). Это преуве­
личение значимости состоит во всех надеждах и стра­
хах, любви и ненависти, которые мы связываем
с «холодным чудовищем» государства, которое про­
тивостоит нам как средство нашего секулярного спа­
сения (заключающееся в славе нации, превосходстве
расы, достижении социальной справедливости и ра­
венства и т. д.) или же как факт грубого господства,
подавляющего нашу подлинную человеческую приро­
ду (размещаемую в гражданском обществе, частной
сфере, рынке и т.д.). Другое преувеличение значи­
мости парадоксальным образом сводит государство
107

МИТЧЕЛЛ ДИН

к набору функций, таких как развитие производи­
тельных сил и воспроизводство капиталистических
отношений в производстве, и тем самым превраща­
ет его в средоточие политической борьбы. Как за­
мечает Фуко в том же пассаже, возможно, у государ­
ства нет ни этой целостности, ни этой функцио­
нальности, и нам следует признать, что оно есть не
что иное, как «составная (composite) реальность»
и «мифологизированная абстракция». Возможно,
продолжает он, для нас важен «не захват государ­
ством (étatisation) общества, а то, что я бы назвал
«внедрением правительности» в государство»10.
Ни образ суверенитета, ни язык господства и по­
давления не могут объяснить возникновение осно­
ванной на правительности власти (governmental
authority) и место в ней закона и правовых инсти­
тутов. Оба подхода остаются в плену у своего рода
политического a priori: разделения между подчине­
нием и освобождением — в одном случае, между су­
вереном и его подданными —в другом. Оба заняты
определением того, кому принадлежит власть. Воп­
росы о том, как мы управляем и как управляют
нами, сводятся к проблеме того, как господствую­
щая группа или суверенное государство защищают
свою позицию законными и незаконными средстваю. Слова Фуко о переоценке понятия государства в современной
политике подтверждаются исследованием Скиннера
(Skinner 1979) п о этимологии и употреблению этого по­
нятия в различных политических теориях раннего Ново­
го времени. Скиннер утверждает, что единственным ти­
пом политических теорий, формулировавшим концеп­
цию государства как образования, отделенного и от пра­
вителей, и от управляемых и поддерживающего институ­
ты гражданского управления, были теории, посвященные
защите формировавшейся абсолютистской формы монар­
хии. К ее авторам относятся Суарес, Боден и, конечно,
Гоббс.

Ю8

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

ми. В самом деле, проблема законности тесно свя­
занная с концепцией государства как «законотвор­
ческой» инстанции, лежит в основании нашего
мышления о власти и государстве. Напротив, ана­
литика управления предполагает, что дискурсы
управления — это неотъемлемая часть механизма
управления, а не просто средство его легитимации,
что управление осуществляется посредством мно­
жества акторов и процессов, а не через централизо­
ванную систему государственных аппаратов, и что
мы должны отвергнуть любое априорное распреде­
ление и разделение политической власти и государ­
ственной власти (Latour 1986b; Латур 2017).
Проблематизируя эти централизующие образы
власти и государства, аналитика утверждает, что эти
деления и распределения следует анализировать
как сконструированные, собранные, оспариваемые
и трансформируемые из множественных и разно­
родных элементов. У подвижных, меняющихся
и контингентных сборок режимов управления
и властвования есть аналитический приоритет перед
результирующими распределениями власти и разде­
лениями между государством и гражданским общест­
вом, публичной и приватной сферами. Вот почему
необходимо уделить внимание тому, что собирается
в этих сборках: бюрократические процедуры; тех­
нологии изображения, записи, компилирования,
представления и перемещения информации, а также
теории, программы, знание и экспертиза, которые
организуют подлежащее управлению поле и вклады­
вают в него цели и задачи; способы видения и пред­
ставления, встроенные в практики управления; раз­
личные инстанции с разной функциональностью,
которые требуются, выявляются, формируются и ре­
формируются практиками управления. Исследовать
режимы управления значит анализировать сквозь
log

МИТЧЕЛЛ ДИН

призму множественности: на данной территории
уже есть множество режимов практик, каждый из
которых собран из множества в принципе неограни­
ченных и разнородных элементов, связанных разно­
образными отношениями и способных на многооб­
разные соединения друг с другом.
Режимы практик можно идентифицировать
в каждом случае, когда есть относительно стабиль­
ное поле корреляций форм видимости, ментальностей, технологий и агентов (agencies), так что они
конституируют своеобразные сами собой разумею­
щиеся отправные точки для проблематизации любой
формы. Поскольку эти режимы касаются руковод­
ства поведением, они составляют предмет аналити­
ки управления.

Анализ режимов управления
Существующие исследования правительности дают
нам ряд указаний на то, как проводить аналитику
управления. В этой части главы я постараюсь выя­
вить, прояснить и сформулировать характерные
ходы аналитики управления.
Выявление проблематизации
Ключевой отправной пункт аналитики управления—
выявление и изучение особых ситуаций, в которых
ставится под вопрос деятельность управления, а так­
же моментов и ситуаций, в которых управление ста­
новится проблемой. Эту операцию постановки под
вопрос некоторого аспекта «руководства поведени­
ем» я буду называть «проблематизацией». Пробле­
матизации относительно редки. У каждой из них
есть конкретные дата и место, они происходят
но

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

в определенных средах, или институтах, или орга­
низациях. Таким образом, вместо того чтобы начи­
нать с глобальной теории государства или властных
отношений, аналитика управления предлагает нам
начать с изучения разных специфических контек­
стов, в которых ставится под сомнение управление,
а всевозможные акторы и агенты должны ставить за­
дают вопрос о том, как управлять.
Проблематизация управления — это сомнение
в том, как мы формируем или руководим своим по­
ведением и поведением других. Начать с этих
проблематизаций значит начать с вопросов, ко­
торые задают акторы и властные инстанции: как
ведут себя «управляющие» (политики, родители,
профессионалы, корпоративные структуры и т.д.)
и «управляемые» (граждане, дети, клиенты, по­
требители, рабочие и т.д.). В самом деле, из пер­
спективы этих проблематизаций очень сложно
отделить управляемых от управляющих, например,
в контексте попыток сделать профессионалов
подотчетными клиентам, правление компании —
акционерам или ученых в государственных универ­
ситетах—налогоплательщикам. В каждой из этих
пар те, кто, как можно подумать, используют власть
(над клиентами, инвестиционными решениями, ра­
бочими, студентами), подчинены другим формам
власти.
Проблематизаций делаются на основе определен­
ных режимов практик, управления, при помощи кон­
кретных техник, языка, сеток анализа и оценки, форм
знания и экспертизы. Вполне возможно, что те же
словарь и арсенал техник можно использовать и для
управления теми, кого обычно считают принадлежа­
щими другой стороне этого разделения. Так, сегодня
вездесущий язык «предприятий» и «предприни­
мательства» можно применить и к общественным
111

МИТЧЕЛЛ ДИН

организациям и услугам (под рубрикой «предприни­
мательского управления» (entrepreneurial government)
(Osborne, Gaebler 1993)), и к группам вроде безработ­
ных. В главе з мы рассмотрим, как техники предос­
тавления полномочий можно применить к тем груп­
пам населения, чье поведение проблематизировано
как «лишенное полномочий» (disempowered) или
«зависимое», с низким уровнем нравственности
и самооценки. Техники и язык уполномочивания
можно использовать для проблематизации чрезмер­
но патерналистского, негибкого, дискриминирующе­
го бюрократического управления в государствах все­
общего благоденствия. Изучать уполномочивание
или любые другие способы реформирования режима
отправления власти (например, разные формы ме­
неджеризма, механизмы производства отчетности,
кодексы поведения) значит исследовать наш способ
спрашивать о том, как мы управляем, а также поведе­
ние управляемых и управляющих. Аналитика управ­
ления, следовательно, начинается с наших вопросов
о нашем поведении и поведении других, а не с неко­
ей общей теории или набора теоретических принци­
пов. Если это отправная точка, то как аналитика
управления разворачивается затем?
Приоритетность вопросов «как?»
В литературе о правительности приоритет отдается
вопросам «как?». Спрашивается, «Как мы управ­
ляем?» и «Как управляют нами?». Что это значит?
Речь, конечно, не идет о том, что мы просто описы­
ваем, как действует власть в конкретной ситуации,
скажем, на рабочем месте или в школе. Скорее, сле­
дует обратиться к практикам управления, формиру­
ющим то, на основе чего делаются проблематизации,
и к тому, что происходит, когда мы управляем
112

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

и управляемы. Прежде всего, это значит изучить все,
что необходимо режиму практик управления, усло­
вия управления в самом широком смысле этого сло­
ва. В принципе, сюда включается неограниченное ко­
личество разнородных вещей. Чтобы исследовать
управление теми, кто получает пособия по безработи­
це, придется изучить такие вещи, как административ­
ная структура, интеграция и координация различных
государственных ведомств и иных инстанций, орга­
низаций и бизнеса, способы подготовки государ­
ственных служащих и других профессионалов (кон­
сультантов, кураторов в отделы социального обеспе­
чения) и ожидаемая от них экспертиза, средства
сбора, сравнения, хранения и восстановления инфор­
мации об особых группах клиентов, дизайн, уст­
ройство и расположение офисов, процедуры приема
клиентов, а также методы их организации в очереди,
интервьюирования и оценки, устройство и использо­
вание тестов налогооблагаемого имущества11, крите­
рии предоставления права на пенсию, периоды ожи­
дания, формы сертификации, использование анкет,
социальная реклама, информационная поддержка
и т. д. Однако выписывание таких условий управле­
ния не означает, что этот анализ — это всего лишь
описание эмпирических процедур управления. Вдо­
бавок это попытка понять, как следует мыслишь все
вышеперечисленное. Все эти вещи возникли в связи
с особыми формами знания и экспертизы ряда власт­
ных инстанций, от архитекторов и психологов, спе­
циализирующихся на профессиональной ориен­
тации, до социальных работников и консультантов.
il. Assets test—в Австралии один из тестов для определения, име­
ет ли гражданин право на государственную пенсию по
старости. Основан на оценке стоимости налогооблагае­
мого имущества. — Примеч. пер.

щ

МИТЧЕЛЛ ДИН

Более того, некоторые формы мышления (политиче­
ские платформы и программы партий, программы
реформирования системы социального обеспечения,
социальное планирование и нормотворчество) стре­
мятся унифицировать и рационализировать эти тех­
ники и практики в соответствии с определенными це­
лями, диагнозами существующими проблемами, схе­
мами оценки и т. д.
Следовательно, этот подход отличается от теорий
управления, ведомых вопросами «Кто правит?», «Ка­
ков источник этой власти?» и «Каковы основания ее
легитимности?». В аналитике управления такие воп­
росы выносятся за скобки не просто потому, что они
устарели, скучны, непродуктивны и периодически
повторяются. Ее задача — понять, как происходит
конституирование мест в качестве мест авторитета
и власти, как происходит сборка агентов посредством
специфических сил и как различные области консти­
туируются в качестве управляемых и администрируемых. Акцент на вопросах «как?» связан с отказом от
политических априори распределения власти и ло­
кализации правления. С этой точки зрения власть —
не игра с нулевой суммой12, разыгрываемая в рамках
исходно допускаемого структурного распределения.
Скорее, она —продукт (мобильный и открытый) по­
движной и изменчивой сборки техник, практик и рациональностей управления.
Наконец, эти результирующие отношения и си­
туации власти являются одними из последствий
того, как мы управляем, и того, как управляют нами.
Поэтому ставить об управлении вопросы «как?» зна12. Игра с нулевой суммой (антагонистическая игра) — некоопе­
ративная игра, в которой участвуют две стороны, вы­
игрыши которых противоположны: выигрыш одной
означает проигрыш другой.— Примеч. пер.
114

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

чит также спрашивать, что происходит, когда мы
управляем или управляют нами. Для результирую­
щих властных отношений решающую роль играют
способности и свободы акторов и инстанций, выко­
ванные в горниле практик управления. Поэтому
спрашивать о том, как работает управление, значит
спрашивать, как мы формируемся в качестве агентов
разных типов со специфическими способностями
и возможностями действовать.
Вопросы «как?» ведут нас к проблемам техник
и практик, рациональностей и форм знания, идентичностей и агентностей, которыми оперирует
управление. Иными словами, ставить вопросы
«как?» об управлении значит анализировать управ­
ление через призму его режимов практик.
Практики управления как сборки, или режимы
Не следует понимать практики управления как выра­
жения конкретного принципа, как нечто, сводимое
к совокупности отношений или указывающее на
один-единственный набор проблем и функций. Это
не тотальности, в которых части являются выражени­
ями или примерами целого. Напротив, практики
управления собраны из разнородных элементов
с разными историческими траекториями, они поли­
морфны в своих внутренних и внешних отношениях
и связаны с широким спектром проблем и вопросов.
Например, «современный» (modern) режим наказа­
ния объединяет множество элементов (от истории ис­
пользования огнестрельного оружия и педагогиче­
ских практик до британского эмпиризма и утилита­
ризма), проявляет себя в полиморфных отношениях
(применение теории, заимствование архитектурных
моделей, использование тактик, первоначально
разработанных для локальных проблем) и может быть
115

МИТЧЕЛЛ ДИН

адаптирован к любым проблемам (дисциплина в вой­
сках, детское образование, обеспечение капиталисти­
ческой экономики) (Foucault 199^). Термин «режимы
практик» отсылает к этим исторически сложившим­
ся сборкам, посредством которых мы осуществляем,
например, лечение, заботу, борьбу с бедностью, нака­
зание, образование, обучение и консультирование.
Аналитика управления — это материалистиче­
ский анализ, поскольку фокусируется на режимах
практик и стремится обнаружить логику таких
практик. Добавим, однако, что такой материализм
должен иметь дело с мышлением, коль скоро эти
режимы до некоторой степени включают в себя
формы знания и истины, которые определяют об­
ласть их действия и кодифицируют, что мы можем
знать, а также потому, что эти режимы пронизаны
программами, стремящимися реформировать их.
Практики интересны, так как существуют в среде
мышления, при условии, что мысль —это несубъек­
тивная, техническая и практическая область.
Воспользовавшись идеей Делеза (Deleuze 1991)'
мы проанализируем режимы практик в четырех ас­
пектах—разных, обусловливающих друг друга, но
относительно самостоятельных. Им посвящены
следующие четыре пункта.
ι. Исследование полей видимости в управлении
Первый аспект касается форм видимости, которые
необходимы для функционирования режимов. Мож­
но спросить, что это за поле видимости, характе­
ризующее режим управления, каким светом в нем
освещаются и выделяются одни объекты и какими те­
нями затемняются и скрываются —другие. Архитек­
турный рисунок, блок-схема менеджмента, карта,
секторная диаграмма, всевозможные графики, табли­
цы и т. д. — все это способы визуализации полей,
иб

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

подлежащих управлению. Они позволяют «изобра­
зить», кто и что подлежит управлению, как консти­
туируются в пространстве отношения власти и под­
чинения, как должны соединяться друг с другом
места и агенты, какие проблемы—решаться, а цели—
достигаться. Исследования управления делают ак­
цент на этом визуальном и пространственном аспек­
те управления, поэтому стремятся привлекать вни­
мание к схемам власти и влияния («Паноптикум»
Бентама—самая известная из них). Такие схемы поз­
воляют нам «думать глазами и руками», говоря сло­
вами Бруно Латура (Latour 1986b; Латур 2017), пости­
гать, в каком смысле видение и делание объединяют­
ся в один комплекс, как взаимосвязаны рисование
или картографирование поля и его визуализация.
В общем, мы получаем возможность идентифициро­
вать режимы практик с помощью форм видимости.
Например, клиническая медицинская практика
предполагает поле видимости тела и его внутренне­
го пространства, а режимы здравоохранения разме­
щают индивидуальное тело в поле видимости соци­
альных и политических пространств. Практики ли­
шения свободы и тюремного заключения могут
требовать разных форм и уровней видимости. Так,
можно привести в пример анонимный и вездесущий
надзор тюрьмы и сравнить его с изгнанием из поля
видимости и света, характерным для темниц замков.
Другой пример: стратегии управления рисками сего­
дня представляют социальное и городское прост­
ранство как неоднородное поле риска преступления,
в котором для областей высокого риска характерна
нехватка видимости и контролируемости.
2. Забота о технической стороне управления
Второй аспект — это техническая сторона управле­
ния, которую я назвал технэ управления (Dean 1995)·
117

МИТЧЕЛЛ ДИН

В литературе о правительности спрашивается:
с помощью каких средств, механизмов, процедур,
инструментов, тактик, техник, технологий и сло­
варей конституируется власть и осуществляется
правление? В более специальном смысле можно об­
суждать «технологии управления», хотя, возможно,
стоит ограничить это понятие классом феноменов
в рамках технэ управления (Dean 1996b).
Одно из ключевых следствий рассмотрения
управления как техники состоит в том, чтобы оспо­
рить модели управления, которые стремятся видеть
в нем исключительно — или по большей части —
проявления ценностей, идеологий, мировоззрений
и т.д. Чтобы достигать целей или реализовывать
ценности, управление должно использовать тех­
нические средства. Они — условие управления
и часто накладывают ограничение на возможности
действия. К примеру, чтобы попытаться управлять
национальными экономиками, необходимо исполь­
зовать определенные экономические модели
и инструменты. Озабоченность такими вещами, как
«платежный баланс», темпы инфляции, уровень за­
долженности государственного сектора и т. д. — не
просто выражение «экономически рациональных»
или даже капиталистических ценностей. Это не
значит, что управление имеет исключительно тех­
ническую природу или что оно исключает дискур­
сы и риторику ценности (смотри следующий пункт).
Речь идет о том, что технэ управления — как и все
другие аспекты управления — это нечто необходи­
мое, самостоятельное и ни к чему не сводимое.
3- Управление как рациональная деятельность, основан­
ная на мышлении
Третий аспект практик управления связан с форма­
ми знания, которое возникает в деятельности управп8

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

ления и наполняет его. Я назвал этот аспект эпистемой управления (Dean 1995)· По этому поводу в ли­
тературе о правительности спрашивается: какие
формы мышления, знания, экспертизы, стратегий,
средств вычисления или рациональности использу­
ются в практиках управления? Как мышление пыта­
ется трансформировать эти практики? Как эти прак­
тики управления порождают специфические формы
истины? Как мышление делает доступными управ­
лению отдельные вопросы, области и проблемы?
Важно подчеркнуть, что «мысль» относительно ред­
ка. Она случается в определенное время в определен­
ном месте и принимает ту или иную материальную
форму (график, свод правил, текст и т.д.). Именно
это соединение управления и мышления подчерки­
вается в гибридном термине «правительность».
Чтобы проанализировать режимы практик управ­
ления, исследователи правительности избегают со­
циологического реализма, который просто описы­
вает или анализирует то, что существует, или то, как
в этом смысле работают практики. Одна из особен­
ностей управления, даже в его самой жестокой фор­
ме, состоит в том, что инстанции власти должны за­
давать о себе вопросы, использовать планы, формы
знания и ноу-хау, внедрять образы и ориентиры
того, чего они хотят добиться. Например, «государ­
ство всеобщего благоденствия» следует понимать не
столько как конкретный набор институтов, сколько
как способ рассмотрения институтов, практик и кад­
ров, а также способ их организации исходя из осо­
бого идеала управления. Аналогичным образом,
«неолиберальная» критика государства всеобщего
благоденствия —- это, прежде всего, не атака на кон­
кретные институты, а проблематизация производи­
мых ими определенных идеалов управления, схем
гражданства и формул правления.
"9

МИТЧЕЛЛ ДИН

Более того, управление имеет программный ха­
рактер. В данном случае в литературе о правительности обращается внимание на более или менее экс­
плицитные и решительные попытки организации
и реорганизации институциональных пространств,
их рутинных порядков, ритуалов и процедур, особых
аспектов поведения акторов. Программы, или «про­
граммы поведения»—это любые попытки регулиро­
вать, реформировать, организовывать и улучшать то,
что происходит в рамках режимов практик ради
специфических целей, артикулированных с разной
степенью эксплицитности и убедительности.
4- Внимание к формированию идентичностей
Последний аспект режимов практик касается форм
индивидуальной и коллективной идентичности,
через которые действует управление и которые стре­
мятся формировать практики и программы уп­
равления. По этому поводу мы могли бы спросить:
какие формы личности, самости и идентичности
предполагаются разными практиками управления
и на какие преобразования эти практики нацелены?
Какие статусы, способности, качества и ориентации
допустимы для тех, кто отправляет власть (от поли­
тиков и бюрократов до специалистов и терапевтов),
а какие—для тех, кем надлежит управлять (рабочие,
потребители, ученики и получатели социальных по­
собий)? Какого поведения от них ждут? Какие пра­
ва и обязанности у них есть? Как воспитываются эти
способности и качества? Как эти обязанности испол­
няются, а права обеспечиваются? Как проблематизируются аспекты поведения? Как они затем рефор­
мируются? Как отдельных индивидов и группы
населения принуждают отождествлять себя с опре­
деленными группами, становиться добродетельны­
ми и активными гражданами и т.д.?
120

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

Не следует путать эти формы идентичности,
продвигаемые и предполагаемые практиками
и программами управления, с реальным субъектом,
субъективностью или позицией субъекта, то есть
с субъектом, который является конечным пунктом
или пунктом назначения этих практик и конститу­
ирован в них. Режимы управления не определяют
формы субъективности. Они выявляют, поддержи­
вают, способствуют, воспитывают и наделяют аген­
тов способностями, качествами и статусами. Режи­
мы управления успешны в той мере, в какой эти
агенты начинают воспринимать себя сквозь призму
этих способностей (скажем, рационального приня­
тия решений), качеств (в качестве обладающих сек­
суальностью) и статусов (активных граждан). Наи­
более проблематична для управления не столько
идентичность, сколько «идентификация», если
воспользоваться языком Маффесоли (Maffesoli
1991)· Как заставить покупателя товаров в супермар­
кете идентифицировать себя с потребителем? Как
заставить того, кто получает от государства пособие
по безработице, идентифицировать себя с активно
ищущим работу? Как некоторые мужчины превра­
щаются или превращают себя в «гей-сообщество»?
Как мы все должны стать хорошими гражданами?
Все это требует работы управления, воздействия на
поведение с целью добиться различных идентифи­
каций по разным основаниям.
Эти четыре аспекта управления предполагают
друг друга, но не сводятся друг к другу. Они отно­
сительно самостоятельны, и было бы ошибкой сво­
дить режим практик к одному из его измерений.
Преобразование режимов практик может происхо­
дить во всех аспектах сразу или в любых из них,
а преобразование в одном аспекте может повлечь за
собой преобразования в других.
121

МИТЧЕЛЛ ДИН

Извлечение утопического элемента управления
В ментальностях управления, как ни странно, есть
утопический элемент. Управлять значит делать не­
что гораздо большее, чем просто отправлять власть.
Это значит верить, что управление не только необ­
ходимо, но и возможно, предполагать, что каждое
управление может быть эффективным и может до­
стичь желаемых целей или, говоря языком совре­
менного анализа государственной политики, что
возможна согласованность между результатами
и целями политических мер. Это подразумевает,
что можно ре-формировать людей, сформировать
их или их качества, и что наши усилия в этом отно­
шении могут быть эффективны. Это значит допус­
кать, что мы можем привлечь и применить для
этой задачи формы знания, можем получить на­
дежное знание о мире и человеке в этом мире, мо­
жем «улучшить дела», усовершенствовать свою дея­
тельность и т. д. В этом смысле искусство управле­
ния, будучи отличным от просто управления,
неустранимо утопично. Для аналитики управления
необходимо выделить этот утопический аспект.
Иными словами, один из способов пояснить ре­
жимы управления — выделить их конечные цели
и утопические задачи. Это, если угодно, телос управ­
ления. Любая теория или программа управления
предполагает такую цель: тип личности, сообщество,
организацию, общество или даже мир, которого
нужно достичь. Примеры этого—культура предпри­
нимательства, предпринимательское управление,
активное общество, активный или предприимчивый
гражданин, осведомленный потребитель (Heelas,
Morris: 19925 R° s e x 99 2 ; Dean 1995). Даже в своих наи­
более бюрократических, административных или
ориентированных на рынок вариантах управление—
122

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

это принципиально направленная на утопию дея­
тельность. У развитых либеральных, неоконсерва­
тивных или велфаристских режимов управления
или у конкретных программ национального обнов­
ления (например, «Контракт с Америкой» Ньюта
Генгрича, Новый курс Франклина Рузвельта) телосы
совершенно различны. Однако все это не только
способы мышления о рутинной деятельности управ­
ления вещами и людьми, но и способы их ведения
к новому и лучшему существованию.
Ограниченная роль ценностей
Когда акторы, облеченные властью, спрашивают «Как
править?», они спрашивают о том, как следует пра­
вить, каков наилучший способ управлять, из какой
ценностной позиции и с какими целями. Левые час­
то связывают государственную политику с реализаци­
ей ценностей социальной справедливости, равенства
перед законом или гражданских прав, а правые —
с обеспечением личной свободы, роста национальной
производительности и усиления вооруженных сил.
Аналитика управления осмотрительно избегает про­
чтения практик управления сквозь призму ценностей,
которые, как говорят, лежат или должны лежать в их
основе. Следовательно, этим она отличается от нор­
мативной политической теории в духе Джона Ролза
или Юргена Хабермаса. Тезисы, состоящие на служ­
бе у «ценностей», следует изучать в качестве компо­
нентов риторической практики управления или как
часть различных форм управленческой или полити­
ческой рациональности.
Вопрос о ценностях сложен. Чрезвычайно важно
не рассматривать режимы практик управления как
выражения ценностей. Ценности формулируются
в связке с программами и практиками управления
123

МИТЧЕЛЛ ДИН

и составляют ключевую часть риторики управления.
Эта риторика —внутренний элемент функциониро­
вания режимов практик, зачастую необходимый для
него, и потому не может прояснять условия их суще­
ствования. Например, схожие инструменты обеспе­
чения социальной поддержки длительно безработ­
ных, такие как контракт, консультирование и даже
участие в тренингах и схемах с искусственно созда­
ваемыми рабочими местами, могут выражать как
ценность свободы (через такие понятия, как соци­
альная интеграция и активная гражданская пози­
ция), так и ценность власти (в рамках неопатерна­
лизма). Ценности и их артикуляция составляют
часть рациональностей управления наравне со спе­
циальным знанием и более практическими (и часто
неявными) ноу-хау, экспертизой и навыками, вопло­
щенными в обучении чиновников и профессионалов
в разных областях и т. д. Они дают режимам прак­
тик определенную цель и пытаются преобразовать
их в соответствии с этой целью. Однако неверно счи­
тать, будто эти техники и технологии производны
от данных ценностей. Вместо того чтобы рассматри­
вать режимы практик как выражения ценностей,
важно поставить вопрос о том, как ценности функ­
ционируют в разных рациональностях управления,
как они влияют на формы политической аргумента­
ции и как они оказываются связанными с техниками.
Ценности, знание и техники—части смеси режимов
практик, и ни одна из них не выступает гарантом ко­
нечного смысла.
Избегание «глобальных или радикальных» позиций
Наконец, аналитика управления не относится к чис­
лу «проектов, претендующих на то, чтобы быть ради­
кальными или глобальными» (Foucault 1986b: 46;
124

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

Фуко 2002:353)· В общем случае это предполагает, что
она избегает любых позиций, заявляющих, что вся
деятельность управления плоха или хороша, необ­
ходима или излишня. В частности, такой подход
предполагает отказ от идеи, что задача аналитики
управления состоит в том, чтобы показать, как мож­
но освободить людей от управления или с помощью
управления. В первом приближении управление ра­
ботает посредством практик свободы и состояний
господства, форм подчинения и форм субъективации.
Иногда оно принимает форму принуждения (нало­
гоплательщик обязан платить налоги), иногда стре­
мится к согласию (безработный, соглашающийся на
план возвращения к работе), притом что ни принуж­
дение, ни согласие не являются его неотъемлемыми
формами. Управление предполагает и даже создает
формы несвободы и неравенства (учеников в школь­
ном кабинете, иерархические отношения учителя
и учеников), так как стремится создать разные типы
равенства и культивировать реализацию определен­
ных видов свободы (способность занимать граждан­
скую позицию и войти на рынок труда).
Я считаю, что нам следует занять позицию, ко­
торая бы не тяготела к «воле управлять», но и не
противопоставляла себя практике управления.
Управление, особенно управление государством, не
ведет к утопии, несмотря на тот факт, что это фун­
даментально утопическое предприятие. Чего бы
оно ни достигло, эти достижения не будут глобаль­
ной эмансипацией; какими бы ни были его недос­
татки, мы никогда не избавимся от них. Даже те
практики управления, цель которых—эмансипация
определенной группы, могут привести к намерен­
ному или ненамеренному господству других групп,
или даже требовать этого. Все организованное
социальное существование, включая все практики
125

МИТЧЕЛЛ ДИН

свободы, предполагает различные формы «руко­
водства поведением». Многие из этих форм «руко­
водства поведением» потребуют относительно
устойчивых, закрепленных, необратимых и иерар­
хических отношений власти, которые Фуко в более
поздних работах назвал «состояниями господства»
(Foucault 1988а; Фуко 2θθ6: 241-270).
Следствие отказа от всех глобальных или ради­
кальных позиций по отношению к управлению —
подозрение к любому общему принципу, посред­
ством которого можно бы было рационализировать
или реформировать управление. Поэтому одна из
проблем использования языка господства и эман­
сипации состоит в том, что такие понятия часто
предполагают нормативную рамку. Она во многом
наследуется от некоторых форм критической тео­
рии и философских концепций автономной лично­
сти, в которых анализ направлен на идентифика­
цию форм господства, которые будут препятствия­
ми для эмансипации или реализации возможностей
людей. Основная проблема здесь заключается в до­
пущении, что человеческие субъекты и реализуемая
ими свобода находятся вне отношений власти
и форм господства. Напротив, аналитика управле­
ния, опираясь на наследие Фуко, показывает, как
в режимах управления формируются способности
и качества субъектов и те типы свободы, которые
они делают возможными. Такие режимы управле­
ния будут включать в себя иерархические, необра­
тимые, закрепленные и устойчивые отношения, то
есть в терминах Фуко «состояния господства».
Различие между открытыми, мобильными и обра­
тимыми отношениями власти и теми, которые та­
ковыми не являются, это полезный аналитический
и дескриптивный инструмент. Однако в той мере,
в какой аналитика управления избегает глобальных
126

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

или радикальных проектов, нельзя использовать та­
кое разграничение для построения общей норматив­
ной позиции. Поэтому нам следует проявить осто­
рожность в использовании этого различия ради об­
щей критики господства. Следует отказаться от
формулировок, предполагающих, что задача анали­
тической работы—провести различие между хороши­
ми или легитимными формами управления и пло­
хими или нелегитимными, или же определить, что
хорошо в режимах управления, а что плохо. К сожа­
лению, Фуко занимает такую позицию в своих послед­
них интервью, говоря, что нам следует учиться от­
правлять власть «с минимумом господства» (См. осо­
бенно Foucault 1988а; Фуко 2θθ6:241-270)13· Господство
здесь отождествляется с состояниями, в которых «от­
ношения власти—вместо того чтобы быть подвижны­
ми и позволять различным партнерам стратегии, ви­
доизменяющие эти отношения,—оказываются забло­
кированными или обездвиженными <...> при таком
состоянии практик освобождения не существует, они
существуют лишь односторонне или являются чрез­
вычайно узкими и ограниченными» (Foucault 1988а:
3; Фуко 20о6: 244)· Сложно не относиться скептиче­
ски к соседству господства и свободы в такой форму­
лировке, учитывая, что Фуко настаивал на том, что
субъекты мириадами способов формируются посред­
ством реализации власти и таких форм господства
как дисциплина (Hindess 199^ х54)· Мой тезис сос­
тоит в том, что превращение оппозиции между
господством и свободой в свойство властных отноше­
ний или режимов управления не избавляет эту оппо­
зицию от ее риторических функций и возможности
13. Следующее утверждение опирается на убедительную критику
таких формулировок Фуко, предложенную Хиндессом
(Hindess 199fr 152—15^)·

127

МИТЧЕЛЛ ДИН

использовать ее для «экстремистского разоблачения
власти» (Pasquino ig93: 79)·
Я настаиваю на том, что аналитика управления
размечает пространство для вопросов об управлении,
влиянии и власти, не пытаясь сформулировать набор
общих принципов, с помощью которых можно было
бы реформировать «руководство поведением». Дело,
однако, не в том, чтобы создать «ценностно-нейтраль­
ную» социальную науку, а в том, чтобы практиковать
критицизм (Foucault 1988α). Это форма критицизма,
нацеленная на прояснение мысли, которая — хоть
и принимая зачастую материальную форму—в значи­
тельной степени скрыта в том, как мы управляем
и управляемы, и в используемых при этом языке,
практиках и техниках. Аналитика управления выяв­
ляет присущие режимам практик формы рациональ­
ности и мышления, демонстрирует хрупкость того,
как мы познаем себя и как нас призывают познавать
себя, а также демонстрирует сеть связей между тем,
как мы познаем себя, и тем, как мы управляем и как
управляемы. Благодаря этому аналитика управления
способна устранить предполагаемую самоочевидность
этих практик. Это необходимо не для того, чтобы
представить их трансформацию неизбежной или об­
легчить ее, а для того, чтобы открыть пространство
для размышлений о возможности действовать иначе,
выявлять точки, в которых сопротивление и борьба
влекут за собой безотлагательность трансформации
практик, и даже демонстрировать степень трудйости
этой трансформации14.
14· Я провел различие между традиционными подходами к кри­
тике и к понятиям критицизма в (Dean к)94а: п1~Щ)· В этом
пункте я полностью разделяю точку зрения, согласно ко­
торой «еще есть необходимость в осуществлении критики
как проблематизации режимов истины» (O'Malley et al.
1
997:5°7)- Об этосе критицизма см.: (Фуко 1988а).
128

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

Таким образом, аналитика управления — это
способ размышлять о том, как мы руководим собой
и другими и как мы при этом думаем о себе и дру­
гих. Это попытка прояснить условия нашей дея­
тельности и мышления в настоящем. Хотя эта по­
пытка добиться ясности необязательно проистекает
из какого-либо набора ценностей или принципов,
она, по выражению Макса Вебера, состоит на служ­
бе у «моральных сил» (Weber 1972: 142)15. Иными
словами, выявляя, что стоит на кону, когда мы пы­
таемся определенным образом управлять и так или
иначе мыслить и действовать, аналитика управле­
ния позволяет нам принять ответственность за по­
следствия и эффекты такого мышления и таких
действий. Помимо прочего она позволяет нам
предъявлять то, что Вебер назвал «неудобными
фактами» (Weber 1972: 147)· Такие факты вынужда­
ют нас изучать расхождения между нашими дей­
ствиями и убеждениями и указывают на разрывы
между саморепрезентацией программ и их страте­
гическими следствиями. Обратимся к примеру, ко­
торый будет развит в главе 3· Отмечая, что разные
трактовки понятия «наделение полномочиями»
(empowerment) могут использоваться очень разны­
ми политическими силами и сами вплетены в опре­
деленные комплексы отношений власти, мы можем
доставить неудобства защитникам этих трактовок
из любых политических лагерей, особенно тем, кто
считает, что находится вне отношений власти. Ана­
логичным образом изучение того, почему способ­
ности управляемых к самоуправлению — ключевая
15. Последующим обсуждением той темы я во многом обязан
Дэвиду Оуэну: я опираюсь на ряд его важных работ
(Owen 1995' !99^> 1999)» а также на обсуждение критики
у Фуко (1996)·
129

МИТЧЕЛЛ ДИН

черта современного либерального правления,
проблематизирует радикальный взгляд на эманси­
пацию как высвобождение способности действовать
у тех, кто испытывает притеснения.
Служба моральным силам в смысле Вебера увели­
чивает наше чувство ответственности относительно
техник, практик и рациональностей управления
и самоуправления. Это расширяет наши способно­
сти в управлении тем, как мы пытаемся управлять
собой и другими. В этом смысле моральные силы, на
которые могла бы работать наша аналитика, — это
силы, которые поддерживают расширение управле­
ния собой, то есть стремятся уменьшить конкретные
«состояния господства». Проблема здесь не в заня­
тии принципиальной позиции против всех форм
господства, а в изучении точек, в которых режимы
управления встречаются с разными формами соп­
ротивления и контрповедений, которые могут от­
крывать и реализовывать возможности действовать
по-другому. Нет никакого единого ответа на вопрос,
случайна или необходима форма власти или состоя­
ние господства. Такие оценки в качестве актов реа­
лизации способностей к самопределению делаются
разными акторами в ходе борьбы и сопротивления
режимам управления. Все, что может аналитика
управления, — анализировать рациональности со­
противления и порождаемые ими программы, а так­
же выявлять, что стоит на кону и каковы послед­
ствия такого мышления и действия.
Вот что, думаю, имеет в виду Фуко, говоря о «став­
ках» этого типа анализа в «Что такое просвещение?»
(Foucault 19860:47-48; Фуко 2002: 354"355)· Ставки
аналитики управления связаны с вопросом о том, как
практики управления — включая практики само­
управления — формируют и усиливают способности
и автономию индивидов и коллективов, а также как
13°

ГЛАВА 1. БАЗОВЫЕ ПОНЯТИЯ И ТЕМЫ

они приводят к тому, что он называет «интенсифи­
кацией властных отношений». Проясняя, как дей­
ствуют режимы практик, мы приходим к пониманию
того, как связаны формы господства, отношения вла­
сти и разные виды свободы, как с такими режимами
борются и как им сопротивляются, а значит, прихо­
дим к пониманию, как можно было бы действовать
по-другому. Благодаря усиленной способности раз­
мышлять над тем, как мы управляем другими и со­
бой, мы можем занимать экспериментальную пози­
цию для испытания пределов наших рациональностей управления, форм власти и сопутствующего им
господства. Таким образом, мы сможем изучать воз­
можности иного мышления о воздействии на свои
и чужие действия. Иными словами, аналитика управ­
ления способна послужить моральным силам тем,
что позволит нам изучать истоки руководства други­
ми и собой, а значит, и возможность мыслить и дей­
ствовать по-новому. Некоторые из этих новых спосо­
бов мыслить и действовать могут касаться того, как
подвергаются трансформации отдельные формы от­
ношения между свободой и господством. В итоге
аналитика управления служит вовсе не чистой сво­
боде за пределами управления и даже не позиции со­
противления господству (несмотря на некоторые
комментарии самого Фуко), а как раз тем «мораль­
ным силам», которые усиливают и расширяют наши
способности к самоуправлению, благодаря способно­
сти понимать, каким образом мы управляем други­
ми и собой. Следовательно, эта аналитика совершен­
ствует способности рефлексивной практики свободы
и обусловливаемые ею акты самоопределения, не
предписывая при этом, как эта свобода должна реализовываться.
Аналитика управления устраняет «естествен­
ность» и «самоочевидный» характер существующего
131

МИТЧЕЛЛ ДИН

порядка вещей. Тем самым она проблематизирует
практики управления и показывает, что вещи могут
быть другими, чем они есть. Вместо того чтобы навя­
зывать позицию против форм господства в целом
(в виде предписания «сопротивляться всякому
господству» или «минимизировать всякое господ­
ство»), она открывает нам господство как контин­
гентный исторический продукт, который потому
надлежит ставить под сомнение. Аналитика управ­
ления не дает универсальной инструкции, каким мог
бы быть результат такой процедуры. В этом смысле
ее нормативность заключается в «образцовом крити­
цизме» (Owen 1995)5 а не в основополагающей кри­
тике и предписаниях. Это значит, что аналитика
управления вскрывает приверженность самоуправ­
лению, практикуя такой критицизм, в ходе которого
показывает контингентность режимов практик
и управления, опознает состояния господства внутри
таких режимов и позволяет нам пережить состояние
господства в качестве такового. Она не говорит, как
нам следует практиковать свою свободу.
И напоследок: у этого этоса аналитики управле­
ния есть и другая сторона. Она состоит в том, что
во всех политических проектах, включая —возмож­
но, в особенности—те, что стремятся предпринять
радикальную критику форм управления, есть явные
и не столь явные опасности. Еще одно дело, в кото­
ром аналитика управления могла бы послужить
«моральным силам» —помочь нам постоянно отда­
вать себе отчет в опасностях, затеняющих желание
наращивать, улучшать и удовлетворять наши жиз­
ни и жизни других при помощи управленческих рациональностей, практик и технологий. С этой темы
я начну следующую главу, посвященную этосу ге­
неалогии.

ГЛАВА 2

Генеалогия
и правительность

В

ПРЕДЫДУЩЕЙ главе аналитика управления
была описана как способ анализа таких режи­
мов практики, которые нацелены на руко­
водство—в определенной степени обдуманное—по­
ведением других и себя. Эта аналитика задает не бо­
лее чем критический метод для исследования форм
интеллигибельности таких практик. Она выполня­
ет критическую работу, проясняя заложенные в ре­
жимы практик формы мышления. Она может ука­
зывать на «неудобные факты», например, расхож­
дение между заявленными целями конкретных
программ и других эксплицитных рациональностей и логикой или стратегией таких практик, ко­
торые могут быть известны благодаря своим раз­
нообразным последствиям. В целом аналитику уп­
равления можно использовать исходя из разных
этико-политических точек зрения.
В этой главе представлено обсуждение одной из
них, вдохновившей применение «генеалогии»
к проблемам управления и либерализма во Фран­
ции в 197°"е годы в работах Фуко и его коллег.
Я преследую здесь две задачи. Первая — показать,
как аналитика управления выросла из критической
этико-политической перспективы и конкретного
стиля интеллектуальной работы и потому может
быть с ними соотнесена. Другими словами, я отве­
чу на вопрос о том, как получилось, что генеалогия
!33

МИТЧЕЛЛ ДИН

стала использоваться для исследования вопросов
либерализма и управления, и о каком стиле генеа­
логии идет речь. Вторую задачу можно назвать
саморефлексивной: чтобы утвердить эту аналитику
управления в качестве инструмента критицизма,
необходимо реконструировать и ясно описать ин­
теллектуальную, этическую и политическую ситуа­
ции, в которых она находилась.
В этой главе я буду обсуждать разные стили ге­
неалогии и их этико-политические позиции, чтобы
понять, как аналитика управления и либерализм
возникли во Франции 197°"X годов, и выявить кри­
тический импульс генеалогии.

Генеалогия и управление
При каких условиях и как генеалогия пришла к по­
становке вопросов управления и занялась пробле­
мами либерализма? Как аналитические ресурсы ге­
неалогии оказались применены к нашему «полити­
ческому разуму», если использовать центральный
термин одного сборника (Barry et al. 1996)? Что это
за способ исследования — генеалогия? Одна ли
у него версия или несколько? Эти вопросы интерес­
ны не только с академической точки зрения. Они
указывают на целый комплекс проблем политиче­
ской и интеллектуальной ориентации генеалогии,
понятой как «история настоящего», и ее этоса
и способа понимания собственных целей и самореф­
лексии. Если «критическая теория» Юргена Хабермаса опирается на мета-исторический подход
к освободительному измерению всего социального
поведения, понятого как коммуникативное дей­
ствие, то генеалогия Фуко рассматривает историч­
ность поведения сквозь призму собственного
134

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

частного набора этических и политических интере­
сов, «укорененных» в настоящем. Я предположу,
что Фуко и его коллеги пришли к проблеме управ­
ления на стыке особого стиля генеалогии и особого
комплекса историко-политических условий, кото­
рые, вслед за Колином Гордоном, можно охаракте­
ризовать как условия «ограниченной политической
неблагоприятности» (Gordon 1986: 79)· Мы можем
сделать вывод, что эта генеалогия управления про­
цветала именно в тех ситуациях, в которых незави­
симая левая интеллектуальная культура в той или
иной степени противостояла вновь усилившемуся
и воинственному либерализму, распространенному
в большинстве стран англоязычного мира в 19801990-х годах. Условия этой генеалогии помогут нам
прояснить этос или этическую ориентацию среды,
в которой родилась аналитика управления.
Для начала рассмотрим разные стили историче­
ского письма и историко-политического анализа,
они позволят нам локализовать этот интерес к ге­
неалогическим исследованиям. Гордон (Gordon
1986: 77~8о) отмечал, что в XX веке есть несколько
примеров генеалогического жанра в исторических
текстах. Хотя чаще всего они связаны скорее с ли­
беральной традицией, есть ряд немногочисленных
неортодоксальных образцов левого толка. Первый
выделяемый им тип генеалогии — «семиология ка­
тастрофы». К нему относятся работы немецких
и австрийских эмигрантов 1930* годов. Он пре­
одолевает границу между левым и либеральным
и включает в себя Франкфуртскую школу, Карла
Поланьи, Эрнста Кассирера, Александра Рюстова
и Фридриха фон Хайека. Эта генеалогия обращает­
ся к настоящему сквозь призму прошлого, чтобы
расшифровать знаки грядущей или свершившейся
катастрофы. Гордон противопоставляет ее генеалогии
!35

МИТЧЕЛЛ ДИН

как «постоянной прагматике выживания» у Макса
Вебера или Йозефа Шумпетера. В последней генеа­
логия показывает пределы того, на что можно на­
деяться; она «нацелена на эндогенные опасности
и неизбежности системы, а не на неопознанные
вмешательства чужеродной патологической мута­
ции» (Gordon 1986: 78).
Если следовать предположениям Гордона, то воз­
рожденная в 197°"х годах генеалогия ближе ко вто­
рому типу, поскольку не связана с позицией изгна­
ния, для которой настоящее —предвестие или свер­
шение катастрофы. В 197°"X годах во Франции
генеалогия рассматривала настоящее как набор пре­
делов и возможностей, о чем свидетельствует рабо­
та Фуко, посвященная Просвещению (Foucault 1986b:
32-5°; Фуко 2002: 335~~359)· Р е ч ь , однако, не идет
о безвольном принятии таких пределов. Особен­
ность этой формы генеалогии в том, как она соот­
носит свои исторические и аналитические ресурсы
с проблемами, поднимаемыми в ходе политической
деятельности определенных форм — в частности,
в локальной борьбе 197°'X годов, например в работе
Группы информации по тюрьмам во Франции, под­
держке советских диссидентов и защите права на
убежище в ситуации терроризма (Масеу 1993: 257~
289; 379~3^1)· Однако можно заметить и сходства по
темпераменту с предшествующими формами крити­
ческой теории, например, Адорно и Хоркхаймера
(Foucault 1994)· У обоих стилей генеалогии общие ин­
теллектуальные предки —Ницше и Вебер.
Самое главное, есть веские свидетельства общно­
сти между франкфуртскими мыслителями и Фуко
в использовании генеалогии как средства достиже­
ния критической дистанции с просвещенческой фи­
лософией истории и ее «программами прогресса»
(Gordon 1986: 77)· Тем не менее диалектическую ге136

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

неалогию Франкфуртской школы можно противопо­
ставить более аналитическому подходу Фуко. Если
согласно первой тезисы Просвещения оборачивают­
ся своей противоположностью, так что генеалогия
изучает разум, становящийся господством, то вто­
рой избегает такой лобовой атаки, предпочитая бо­
лее осмотрительный анализ. У Фуко есть великолеп­
ная формулировка: генеалогия отказывается от шан­
тажа Просвещением — быть за или против него
(Foucault 1986b: 42-435 Фуко 2θθ2: 348-35°)· Е е КРИ"
тический этос можно позитивно описать как побуж­
дение изучать форму и следствия универсалий в кон­
кретных исторических ситуациях и практики, кото­
рые укоренены в проблемах, поднятых в ходе
конкретной социальной и политической борьбы.
Мы можем дополнить схему Гордона и рассмот­
реть современную «модернистскую» социальную
теорию и «постмодернистскую» культурную крити­
ку. Их позиции можно проинтерпретировать как
ответы на эту «упрощенную и навязчивую альтер­
нативу» — принимать Просвещение или нет
(Foucault 1986b: 435 Фу ко 2θθ2: 349)· Несмотря на
раздутую вражду между этими «теоретическими»
жанрами, они разделяют антипатию к генеалогии.
В «модернистской» социальной теории есть так
называемые мета-истории обещания (их можно
найти и в левой, и в либеральной традициях), убеж­
дающие нас, что вопреки нынешним отклонениям
движение истории подтверждает идеалы Просве­
щения. Хабермас, возможно, самый известный из
таких мыслителей в последнее время.
Настоящий союзник этой мета-истории обеща­
ния — не генеалогическая осмотрительность, а ан­
типросвещенческий модус культурной критики,
рассматривающей настоящее как момент едва вы­
носимого отчаяния, пустоты, поверхностности,
!37

МИТЧЕЛЛ ДИН

раздробленности и нигилизма. Согласно этому
направлению мысли эффекты позднего капитализ­
ма заменили и идентичность, и общность потреби­
тельским наслаждением «знаками, скоростью и зре­
лищами» (Gordon 1986: 81). Такая критика опирает­
ся на элементы тезиса о «массовом обществе»,
впервые сформулированного Вернером Зомбартом
в 1903 году: «массовое общество, общество потреб­
ления, общество торговли, общество спектакля, об­
щество симулякров, общество оборотов» (Foucault
2004а: 165; Фуко 20Ю: ι88). Разные аспекты этой
формы мысли постоянно проявляются на протяже­
нии XX века, и, как критика, она включает в себя
и Маркузе с его тезисом об одномерности, и целое
течение французской мысли, берущее начало в ситуационизме 1960-х годов. «Постмодернистский»
диагноз настоящему как моменту разрыва, фраг­
ментации и культурного сдвига — лишь одна из ее
версий. Другая, может быть, менее популярная вер­
сия — это разновидность консервативной культур­
ной критики, наилучшим образом представленная
Дэниелом Беллом (Bell 1979)' который привлекает
тезис Зомбарта о жадности капитализма с его тен­
денцией к «массовому обществу», консьюмеризму,
гедонизму и краху рационального индивида, захва­
ченного трудовой этикой отложенного удоволь­
ствия.
В период с конца ig6o-x годов не было недостат­
ка ни в пророках новой гибели, ни в пророках но­
вой зари. Во времена бесспорного интеллектуаль­
ного самолюбования и крайностей довольно труд­
но сохранять скромность в притязаниях, чувство
пределов собственного проекта и точку зрения на
природу настоящего. К чести генеалогии, это одно
из отличительных качеств ее этоса. Для нее, напро­
тив, необходимо подходить к настоящему «не поз13»

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

воляя себе поверхностное, несколько театральное
заявление, что момент, в который мы существуем,—
это момент гибели всего в бездне тьмы или велико­
лепного рассвета и т. д. Это время, похожее на любое
другое время, или, скорее, время, которое никогда
вполне не похоже ни на какое другое» (Foucault
1994:126).
Следовательно, появление генеалогии в ig7°" x
годах предъявляет интеллектуалам очень конкрет­
ный и обдуманный набор ориентации. Извне ее
можно охарактеризовать рядом негативных опре­
делений: ни за, ни против Просвещения, не теоре­
тическое предвестие полностью осуществившегося
Разума и не плач по его упадку, отказ как от мета-нарративов прогресса, так и от современного ни­
гилизма. Эта генеалогия не разрабатывалась ни как
семиология катастрофы, ни как диалектика спасе­
ния. Более того, она отказывается как от пророче­
ского и апокалиптического, так и от триумфалистского тона современной социальной и политиче­
ской теории. Она отказывается считать свой анализ
видом того реализма, который убежден в собствен­
ной достоверности в отношении настоящего.
Но этико-политическое побуждение такого рода
критической интеллектуальной работы можно опи­
сать и в позитивных терминах. За критической ори­
ентацией этой генеалогии на исторический материал
скрываются два импульса. Первый можно назвать
диагностикой в смысле Делеза (Deleuze 1991)· Это
ориентация на настоящее как открытое множество
возможностей, а не предвестие катастрофы, свиде­
тельство упадка или обещание свершения. Однако
это настоящее подчинено познаваемым пределам
и ограничениям, среди которых не последнюю роль
играют словари и формы разума, с помощью ко­
торых мы делаем политику мыслимой, механизмы
!39

МИТЧЕЛЛ ДИН

реализации этой политики и то, как мы понимаем
самих себя в качестве управляющих и управляемых.
Этос такой генеалогии — воинственность, основан­
ная на ученой сдержанности. Ее воинственность
в том, что проблемы, которыми она занимается, по­
падают в центр внимания благодаря социальным
и политическим движениям и локальной борьбе.
Однако она не призывает эти движения перевер­
нуть все или «подорвать все коды». Генеалогия бе­
рется за задачу некоторой сложности, требующую
недюжинной эрудиции: разделить принимаемое
нами за необходимое и контингентное в том, как
мы думаем и действуем по отношению к «ру­
ководству» своими жизнями и жизнями других,
и открыть, какими способами можно это проблематизировать. Кроме того, это попытка понять, какие
из этих проблематизаций указывают на линии раз­
лома и трансформации, а какие—на консолидацию
режимов управления. В этом диагностическом мо­
дусе генеалогия — в меньшей степени убежище от
бедствий и в большей—осторожное введение в усло­
вия обновленной задачи по политическому изобре­
тению. Благодаря осторожной воинственности
и интеллектуальной сдержанности генеалогии, ее
этос противопоставляется всем зловещим предска­
заниям фрагментации личности и болезней «массо­
вого общества». Таким образом, генеалогия — это
стремление заново познакомиться со странностью
настоящего вопреки всем попыткам стереть его
неизбежной диалектикой разума в истории или
провозгласить его моментом милленаристского
Восхищения Церкви, финальной развязки или
необратимой потери.
Диагностическое отношение генеалогии к нас­
тоящему означает ее анти-анахроничность в отно­
шении к прошлому. Ясно артикулируя погружение
140

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

своих исторических анализов в опыт настоящего,
она (ходом, напоминающим дух, если не букву, об­
суждения Максом Вебером «ценностной релевант­
ности» социальных наук) одновременно стремится
ограничить тенденцию прочитывать прошлое через
этот опыт. Прошлые формации не прочитываются
как антеценденты настоящего или необходимые
этапы на пути к нему. Это попытка защититься от
анахроничного чтения исторических материалов.
Речь идет не о невозможном прочтении таких ма­
териалов в их собственных терминах, то есть путем
волшебной реконструкции потерянных миров.
Скорее, генеалогия старается понять режимы прак­
тик при помощи их собственных терминов (Dean
1992: 219). Это открывает путь двум возможностям.
Первая—схватить чуждость этого мира, оставшего­
ся в прошлом. Благодаря этому мы лишаем себя
определенных форм самонадеянности: что вещи
всегда были одними и теми же, что есть универса­
лии, которые во все эпохи пронизывали поведение
и опыт человеческих существ, и что есть тонкая
нить, соединяющая наш опыт с этими другими
людьми и делающая и наш, и их опыт постижимым
и необходимым. К примеру, генеалогии и другие
исторические исследования показали, что «эконо­
мика» появилась как «теоретико-программная» ре­
альность всего около двух столетий назад (Foucault
1970; Фуко 19945 Tribe 1978; Meuret 1988; Dean 1991;
Burchell 1998). Лишь в конце XVIII века стало воз­
можным определять управляемый мир через эко­
номику, понятую, как квазинатуралистическая, по­
луавтономная реальность, состоящая из законов,
тенденций или процессов, которые мы должны, по
меньшей мере, учитывать, когда пытаемся руково­
дить своими обществами. Генеалогия таких тер­
минов, как «труд», «капитал», «производство»,
Hi

МИТЧЕЛЛ ДИН

«обращение» и даже «экономика», показывает, что
еще совсем недавно они относились к другой фор­
ме знания, другому словарю управления. Прошлое
как незнакомый мир заостряет контингентность
и своеобразие настоящего, наш опыт внутри него,
как и наше «историческое чувство»—используя вы­
ражение Ницше — того, что может быть объектом
наших действий, а что —нет.
Вторая возможность—использовать анализ про­
шлого, чтобы сделать незнакомое знакомым, пока­
зать, что прошлое в некоторых отношениях не так
уж отличается от дня сегодняшнего. Здесь генеало­
гия противостоит нескромным попыткам превра­
тить настоящее в судьбоносное апокалиптическое
время масштабных разрывов и ужасающих обще­
ственных и личностных бедствий. Ключевой при­
мер этого — склонность рассматривать озабочен­
ность самоидентичностью, ее реализацией или
трансцендированием как черту настоящего момен­
та, определяемого как «поздняя» современность
или «постсовременность» (см., например: Giddens
1991)· Опираясь на работы историков культуры
и идей, можно показать, что многие из черт, счита­
ющихся характерными для поиска самоидентично­
сти в поздней современности — часть более долгой
и сложной траектории техник формирования со­
знания и «духовных упражнений» (Foucault 1988e,
х
993; Фуко 2оо8:96-122,65-95; H a d o t x995; M o 1999)·
Идея не в том, что нам надо стереть все историче­
ские нарративы идентичности, реализации или
трансцендирования, или что между недавними
движениями освобождения личности и древними
философскими и религиозными школами нет ни­
какой разницы. Главное — внимание к отдельным
режимам этических практик или к формам аскетиз­
ма открывает преемственности, неудобные для тех,
142

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

кто заявляет или даже просто допускает идею на­
стоящего как разрыва.
Стиль генеалогии, который сформировал среду
нашей аналитики управления, не был «семиоло­
гией катастрофы», перечисляющей знаки надви­
гающейся или свершившейся катастрофы с пози­
ции изгнания. Эта генеалогия была эндогенна по­
литической системе и практиковалась во времена
ограниченной политической неблагоприятности.
С другими критическими генеалогиями она раз­
деляла скептическое отношение к освободитель­
ным претензиям универсального разума и историзации рациональности, а также прагматику выжи­
вания в ситуации ограниченной политической
неблагоприятности. Эта генеалогия не купилась
ни на анти-исторические обещания модернист­
ской теории, ни на зловещие постмодернистские
погребальные танцы на могиле универсальных
ценностей. Для нее упорный терпеливый труд
и обстоятельная историческая и эмпирическая ра­
бота были необходимы, чтобы ставить под вопрос
и переопределять предполагаемые преемственно­
сти и разрывы ради выявления пределов и воз­
можностей настоящего.
Как получилось, что этот стиль генеалогии был
задействован при разработке аналитики управле­
ния и начал применяться при исследовании либе­
рализма во Франции в конце 197°"X годов? Ответ,
полагаю, лежит на пересечении этой интеллекту­
альной траектории с определенной исторической
и политической ситуацией. Начнем с интеллекту­
альной траектории, чтобы затем сопоставить ее
с ситуацией. С одной стороны, генеалогия в своем
анализе власти зашла в своего рода теоретический
тупик. Было признано, что для исследования власт­
ных отношений нужно отказаться от языка закона
43

МИТЧЕЛЛ ДИН

и суверенности —так называемой юридически-дис­
курсивной концепции власти. Альтернатива виде­
лась в дискурсе войны (Foucault, 1997b; Фуко 2005b).
Однако при использовании языка войны, сражения
и борьбы генеалогия оказывалась слишком близко
к позиции, склонной отождествлять все формы
власти с господством, то есть во многом к позиции
Адорно и Хоркхаймера. По воспоминаниям Паскуале Паскуино, ко второй половине 197°"X годов
необходимо было оставить эту теоретически не­
удовлетворительную и политически наивную кон­
цепцию власти как господства, чтобы перейти к ис­
следованию «глобальных проблем регулирования
и упорядочивания общества и модальностей кон­
цептуализации этой проблемы» (Pasquino i993: 79)·
Это предполагало исследование развития нововре­
менной западной науки о государстве. Такое иссле­
дование — согласно разъяснениям самого Фуко
в кратком содержании курса 1977""197& годов—вклю­
чало бы подробное изучение понятия, средств и ме­
ханизмов, которые обеспечивают «le "gouvernement
des hommes"» (управление людьми) в любом данном
обществе и формирование так называемой une
«gouvernementalité» politique («политической правительности»), то есть того, как поведение совокуп­
ности индивидов становится вовлеченным в осуще­
ствление суверенной власти (Foucault 2004b: 373~
3745 Фуко 2011: 469-47 1 )· Также в него входила бы
разработка представления о либерализме как о кри­
тике избыточного управления и как форме полити­
ческого мышления, которое нужно противопоста­
вить другому управленческому императиву, произ­
водному от биополитики: оптимизировать жизнь
всех и каждого внутри управляемого населения.
В результате мы получили новую концептуаль­
ную архитектуру власти. В поздних работах Фуко
144

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

понятие управления разрабатывается в рамках сво­
его рода типологии форм власти, которая должна
была заменить непосредственное отождествление
власти с господством. Управление теперь рассмат­
ривается как промежуточный регион, который не
принадлежит исключительно ни свободе, ни гос­
подству, ни согласию, ни принуждению. Фуко раз­
мещает его между, с одной стороны, первичным
типом власти как открытым и стратегическим мно­
жеством обратимых отношений между свободами,
а с другой—господством как фиксацией и блокиро­
ванием этих отношений, превращающими их в по­
стоянные иерархические распределения (Foucault
1988а; Фуко 20об: 241-270). Управление располага­
ется между ними двумя, поскольку подразумевает
форму власти над другими, которая приводится
в действия посредством свобод тех, над кем она осу­
ществляется.
Разработка понятия управления знаменует ре­
шительный отказ от определенного типа радикаль­
ной и помпезной риторики власти и начало проек­
та продумывания проблемы регулирования за пре­
делами более ранних моделей власти. Фокусировка
на управлении призвана заменить понятие власти
как подавления или запрета, которое Фуко возво­
дил к «юридически-политической теории сувере­
нитета», а равно и его же более ранние попытки
переосмыслить власть в терминах «дискурса войны
и господства». «Власть — это не столько проти­
востояние двух соперников или подчинение одно­
го другому, сколько вопрос управления <...> [кото­
рый] касался не только политических структур или
руководства государством; скорее, он указывал, как
можно направлять поведение индивидов или
групп» (Foucault 1982: 221). Что важно, понятие
управления — это попытка поставить вопрос

45

МИТЧЕЛЛ ДИН

об эпистемологических и технических условиях су­
ществования политического, проанализировать ис­
торические a priori, с помощью которых мы констру­
ируем политику как область мысли и действия,
и изучить инструментальное оснащение, словарь
и формы разума, посредством которых мы это де­
лаем. Если для Канта «критика» — это исследова­
ние условий истинного знания, то исследование
правительности — своего рода критика политиче­
ского разума — в той мере, в какой оно намеревает­
ся изучать некоторые из прежде невидимых усло­
вий, при которых мы можем мыслить и действовать
политически. Возможно, учитывая, что критика
ассоциируется с универсальными основаниями ис­
тины и права, лучше, как я уже предлагал, называть
поставленную Фуко задачу критицизмом политиче­
ского разума, как это сделано в английском назва­
нии его лекций в Стэнфорде (Foucault 1981; Фуко
2005а: 285-3*7 [перевод изменен. — Примеч. пер.]).
Следует также отметить, что понятие «управле­
ние» не исчерпывает область политики, но делает
постижимыми определенные практические, техни­
ческие и эпистемические условия ее существования.
Упор на агонистической природе власти как «стра­
тегической игры между свободами» предполагает,
что анализ искусств управления—не единственный
компонент исследования политики. «В моем ана­
лизе власти присутствуют три уровня: стратегиче­
ские отношения, техники управления и состояния
господства» (Foucault 1988а: ig; Фуко 2θθ6: 268).
Одно из ограничений анализов управления и либе­
рализма у Фуко состоит в том, что он стремится
сфокусироваться в них на втором и, возможно, тре­
тьем «уровне» в ущерб первому. Как утверждал
Хиндесс (Hindess 1997)' необходимо также изучить
следствия тех форм политической рациональности
146

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

и действия, которые касаются борьбы за управле­
ние, а не рациональностей и действий самих орга­
низаций управления (governmental organizations).
Обратимся к историко-политическому гори­
зонту этих рассуждений. Его можно охарактери­
зовать уменьшением — к лучшему или худшему —
влияния марксизма как политической теории на
независимых левых, одновременное с его упадком:
в качестве формы партийной политической прак­
тики в Западной Европе и в качестве заслуживаю­
щей доверия социальной формации—в Восточной.
Как я уже писал, изменение тематики власти в ге­
неалогии в 197°' х годах можно рассматривать как
попытку освободить интеллектуальное поле от
господства марксистской теории государства (Dean
1994а: х 4 2 )· Такая теория не подходит для анализа
властных отношений из-за ее функционализма
и экономизма, в призме которых государство сво­
дится к набору необходимых функциональных
реквизитов капитализма, а либерализм объявляет­
ся наиболее характерной для капитализма идеоло­
гией.
Пристальное внимание к непосредственному
контексту лекций о правительности обнаруживает
вариативность этой теоретической проблемы в ряде
контекстов (Sennelart 2007: Ъ11~~ЪП)- К последним
относится, например, поддержка советских дисси­
дентов в 1977 Г°ДУ> которая поднимает проблему
«прав управляемых» и ведет к созданию понятия
«контрповедения» (Foucault 2007: 200; Фуко 2θΐι:
2бб). Кроме того, к их числу относится «страх перед
государством» (Foucault 2008: 187-188; Фуко 2θΐο:
240-24i)j который видит в государстве способность
к неограниченной экспансии и его родство и ге­
нетическую преемственность с другими формами
государства: от административного государства
147

МИТЧЕЛЛ ДИН

до государства всеобщего благоденствия, бюрокра­
тического, фашистского и тоталитарного государств.
Такие связи между действительностью Федератив­
ной Республики Германии и фашизмом и в самом
деле были проведены французскими интеллектуа­
лами в ответ на экстрадицию в конце 1977 г °Д а
Клауса Круассана, адвоката, представлявшего Фрак­
цию Красной Армии и просившего Францию
о предоставлении ему убежища. По Фуко, этот страх
ведет к «раздутой критике государства», которая
упускает специфику анализа, провоцирует, упирая
на худшее, дисквалификацию [государства] в це­
лом, упускает из виду действительность и испыты­
вает нехватку самокритики или самоанализа. Вви­
ду этого поразительно релевантным оказывается
и его исследование немецкого неолиберализма од­
новременно и в качестве генеалогии немецкого госу­
дарства, и в качестве генеалогии современной ему
французской политики, проявляющих в точности
такой же страх, хотя и с другой стороны политиче­
ского спектра.
Кроме того, в работах Фуко конца i97°"x годов
(Foucault 1981,1988b; Фуко 2005а: 285-317? 2002: 360381) можно найти ряд отсылок к «проблеме госу­
дарства всеобщего благоденствия». Она обсуждает­
ся на протяжении почти всего курса «Рождение
биополитики» — как элемент неолиберальной кри­
тики немецкого государства (от социализма Бис­
марка до кейнсианского интервенционизма) или
же как элемент американской неолиберальной кри­
тики Нового курса и политики демократических
администраций. Фуко столкнулся с ней в обсуждени­
ях и критике французского социального обеспече­
ния, а также в предложениях ввести отрицательный
налог, чтобы изолировать экономику от социально­
го, инициатором которых в 1972 году выступил, бу148

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

дучи министром финансов, Жискар д'Эстен (Fou­
cault 2008: 197-294; Фуко 2θΐο: 251-366). Согласно
Фуко, радикальность текущей неолиберальной мо­
дели во Франции состоит в том, что вместо под­
держки социальной политики и смягчения эффек­
тов экономики пытаются «отделить» экономику
с ее собственными правилами от «социального»
с его целями, чтобы защитить первую от негатив­
ных эффектов последнего.
Эта попытка заново продумать условия полити­
ческого и отказ от отождествления власти с господ­
ством совпадают с проблематизацией послевоенно­
го договора о государстве всеобщего благоденствия
в Европе со стороны обновленного и усилившегося
либерализма. Но если марксистская схема не подхо­
дит для анализа властных отношений, то не менее
проблематичен и образ либерализма как «буржуаз­
ной идеологии», прокладывающей путь для фунда­
ментальных реалий капиталистической эксплуата­
ции и отношений собственности, а также скрываю­
щей их. Если задача генеалогии — отслеживание
своего рода истории условий нашего политическо­
го разума, в которых идеал государства всеобщего
благоденствия становится проблемой, то она долж­
на найти такой подход к либерализму, который бы
не принимал его нормативные и фундаментальные
притязания, но и не осуждал его как искажение бо­
лее фундаментальной реальности. Генеалогия отка­
зывается от материалистического и исторического
подхода к либерализму, согласно которому либера­
лизм отсылает к более глубокому историческому
процессу, функцией и отражением которого он
и является. Напротив, она стремится сделать пости­
жимыми формы либерализма в их отношении к прак­
тикам управления, с которыми они связаны. Анали­
зировать либерализм в связи с этими практиками
Н9

МИТЧЕЛЛ ДИН

управления, а не как период, философию или фор­
му государства, значит стараться понять его множе­
ственность, способность к обновлению и настоящее
дол гожител ьст во.
Вкратце: генеалогия — это терпеливый труд историко-политического анализа и оспаривание су­
ществующих нарративов. Она проникнута особым
этосом постоянного и прагматичного активизма без
апокалиптических и мессианских целей. Она пока­
зывает напряжение между «пессимизмом интел­
лекта» и «оптимизмом воли» (O'Malley et al. 1997:
508). В 1970-х годах во Франции она была подхваче­
на независимыми левыми, укоренена в локальных
противостояниях отдельным властным отношени­
ям, очищена от марксизма как формы политиче­
ской теории и практики и столкнулась с усилив­
шимся и обновленным воинственным либерализ­
мом. Фуко заявлял, что его позиция «всюду
опасность...»1 приведет не к апатии, а к гиперакти­
визму, пессимистичному активизму.

Либерализм, критика и «социальное»
Начну с предостережения. Соблазнительно исполь­
зовать эти исследования правительности просто как
еще один более или менее успешный подход к раз­
витию институциональной формы управления госу­
дарством и к развитию форм мышления, которые на
нее влияют или ее отражают. При таком подходе об­
наруживается последовательность форм государства,
ι. «Моя точка зрения состоит не в том, что все плохо, а в том,
что во всем опасность, а это не то же самое, что плохо.
Если все опасно, то нам всегда есть что делать» (Foucault
1997а: 2 5^)·~ Примеч. пер.
150

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

представляющих собой «нормальные» этапы разви­
тия либеральных политических систем: предысто­
рия формирования территориального государства
при абсолютизме и его попытка учредить поли­
цейское государство, возникновение либерального
конституционного государства, развитие государ­
ства всеобщего благоденствия и появление неолибе­
ральной формы государства. На каждом этапе
преобладают свои философии управления: теория
государственного интереса (raison d'État)^ классиче­
ский либерализм, велфаризм (welfarism), неолибера­
лизм и т.д. Первое, в чем можно упрекнуть такую
схематизацию — она игнорирует сложные преем­
ственности и разрывы, обнаруживаемые в данных
обществах генеалогией управления. Однако гораздо
важнее то, что ей не удается осмыслить, что же по­
нимается под этими терминами, или в чем особен­
ность такого подхода к либерализму.
С точки зрения генеалогического подхода либе­
рализм—это и не связный набор идей, и не некото­
рая институциональная структура. Либерализм
рассматривается не как философия, основанная на
«верховенстве права» и защите личных прав и сво­
боды от излишних вмешательств государства, а как
специфический способ постановки проблем. Грэм
Берчелл подчеркивает его критический и проблематизирующий характер (Burchell 1996: 21 )· По Фуко,
это многообразный и постоянный инструмент кри­
тики, который может быть обращен против пред­
шествующих форм управления, от которых он
пытается дистанцироваться, против настоящих форм,
которые он пытается изменить, рационализировать
и подвергнуть строгому пересмотру, а также про­
тив потенциальных форм, которым он противосто­
ит и злоупотребления которых стремится ограни­
чить (Foucault 1989b: 113). Это значит, что ключевые
151

МИТЧЕЛЛ ДИН

цели либерализма могут меняться в зависимости от
обстоятельств, в которых он оказывается: в конце
XVIII века это были понятия «государственного ин­
тереса» и полиция, в конце XIX века—ранние фор­
мы либерализма, после Второй мировой войны
в Европе — разные формы национального и госу­
дарственного социалистического тоталитаризма.
В конце XX века он включал в себя уже не только
идеал государства всеобщего благоденствия, но
и само понятие национального государства. Это на­
стоящие и предшествующие формы управления, по
отношению к которым учреждались в качестве кри­
тики различные виды либерализма. Как мы увидим
в главе б, либерализм противопоставляет себя не
только существующим, но и потенциальным фор­
мам рациональности управления, в частности, по­
тенциальной форме, содержащейся в биополитике
населения. Используя ресурсы, извлекаемые, с од­
ной стороны, из теории и практики суверенитета,
с другой —из открытия экономики, либерализм бу­
дет стремиться уравновесить биополитический им­
ператив оптимизации жизни населения с помощью
прав юридически-политического субъекта и норм
экономического управления.
В раннее Новое время в Европе элементы рацио­
нальности управления можно найти в «полиции»
и «государственном интересе»; им будет посвяще­
на глава 4· Независимо от их внутренней логики,
ранний либерализм предъявляет им обвинения
в стремлении к чрезмерному регулированию всех
аспектов жизни и в попытке учредить полицейское
государство. С точки зрения либерализма государ­
ственный интерес предполагает, что возможно адек­
ватное и подробное знание о подлежащей управле­
нию реальности, о самом государстве, а также что
возможно использовать это знание, чтобы фор152

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

мировать реальность, преследуя некоторые цели —
обычно увеличение власти и богатства государства
(Burchell 199fr 21-22). «Полицией» называется зна­
ние и средства достижения этого. Либеральный
контраргумент (особенно в работах авторов Шот­
ландского Просвещения — Адама Смита и Адама
Фергюсона) состоит в том, что государство или его
агенты не способны обладать подробным знанием
управляемой реальности или использовать свою
власть, чтобы произвольно формировать эту реаль­
ность. Управляемая реальность не настолько про­
зрачна и не настолько поддается манипуляциям,
как считается в немецкой Polizeiwissenschaft (науке
о полиции) или в теории государственного интереса.
Таким образом, либерализм предстает как кри­
тика государственного интереса, по выражению
Гордона (Gordon 1991· 15) > доктрина мудрого огра­
ничения и сдерживания властвования суверенов
и форма педагогики суверенов и государственных
деятелей. Роуз показал (Rose 1996b: 43~"44)> ч т о к а к
таковой либерализм предлагает два вида ограниче­
ния деятельности государства. Первое касается
того, что можно знать и произвольно формировать.
Для либерализма подлежащая управлению реаль­
ность состоит из нескольких процессов, которые
одновременно необходимы для целей хорошего
управления и не видимы напрямую агентами суве­
ренной власти. Примером таких самостоятельных
процессов является «экономика» как сфера ква­
зиестественных законоподобных процессов, хотя
сходная критика государственного разума может
быть связана и с другими реальностями: «населени­
ем» или «гражданским обществом». Эти сферы, ко­
нечно, связаны между собой, и, исходя из объясне­
ний Фуко, именно «гражданское общество» обеспе­
чивает «коррелят искусства управлять», «новый
153

МИТЧЕЛЛ ДИН

план референции», в который разные элементы мо­
гут быть интегрированы в «той мере, в какой сами
они являются частью сложного ансамбля» (Foucault
2008: 2955 Фуко 20Ю: 367)· Это сферы, как предпо­
лагается, находятся за пределами области полити­
ческой власти и обладают внутренне присущими им
силами и отношениями, которые должны учиты­
ваться отправлением этой власти. Ключевой компо­
нент либерализма как искусства управлять—обнару­
жение набора политических норм, способного сба­
лансировать конкурирующие императивы, которые
вытекают из знания процессов, конституирующих
эти сферы. Так, знание процессов, конституирую­
щих здоровье, счастье и благополучие населения,
может вести к скоординированному и централизо­
ванному аппарату управления жизнью. Впрочем,
эту «биополитическую» норму для либерализма
нужно противопоставить нормам экономического
управления. Последние производны от знания эко­
номических процессов, чрезмерное вмешательство
в которые может угрожать безопасности тех эконо­
мических процессов, от которых зависит матери­
альное благополучие населения.
Второе ограничение деятельности государства
связано с природой политических субъектов, кото­
рые, как утверждает либерализм, являются од­
новременно и юридическими субъектами прав,
и экономическими субъектами интересов. Либера­
лизм должен найти способ сохранить «всеобщий
характер» искусства управления, столкнувшегося
с «сущностной несовместимостью между множе­
ственностью, характеризующей нетотализуемость
субъектов интереса, экономических субъектов, с од­
ной стороны, и тотализирующим единством юри­
дического правителя — с другой» (Foucault 2008:
295? 282; Фуко 20Ю: 367, 351)· Чтобы сформировать
154

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

суверенную власть, можно агрегировать юридиче­
ское право, в то время как экономический интерес
нередуцируем и не допускает переноса. Однако на­
стоящее новшество исследования либерализма как
рациональности управления — вовсе не акцент на
уважении прав и свобод субъектов. Новшество за­
ключается в тезисе, что свободы и способности
управляемых суть механизмы, посредством кото­
рых действует искусство управления как всесто­
ронний менеджмент гражданского общества. Ана­
литика управления рассматривает либерализм как
множество слабо связанных проблематизаций, воп­
росов и критик прошлых, настоящих и потенци­
альных форм управления, а не как юридически-по­
литическую философию, мировоззрение или идео­
логию. Важнейшее открытие Фуко состоит в том,
что для либеральной рациональности характерна
попытка обосновывать «принцип рационализации
искусства управления рациональным поведением
тех, кем правят» (Foucault 2008:312; Фуко 2θΐο: 388).
Кроме того, в аналитике управления либерализм
не рассматривается ни как форма или период в ис­
тории государства, ни как набор политических мер.
В большей степени, чем ранние версии государ­
ственного интереса или закостеневшая государ­
ственная рациональность социализма, либерализм
можно изучать как искусство управления, то есть
как более или менее искусную деятельность, кото­
рая перемежает вторжения и отступления, соеди­
няет разные типы деятельности и использует ин­
тересы, нужды и выборы индивидов, понятых как
более или менее самостоятельные агенты. Это ис­
кусство в том смысле, что оно признает сущест­
вование ряда «неполитических» сфер и их необ­
ходимость для целей управления. Либерализм как
искусство должен решать, при каких условиях
155

МИТЧЕЛЛ ДИН

и в какой комбинации дозволять игру рыночных
сил, привязанность в семье, симпатию в сообществе,
законы населения, а также решать, когда вмеши­
ваться, защищать и обращаться к правам и сво­
бодам индивидов, которые жизненно важны для
обеспечения таких процессов. Либерализм являет­
ся искусством управления не только потому, что
признает существование границ роли государства,
но и потому, что то, что он определяет как выходя­
щее за пределы политической сферы, необходимо
для целей управления. Фуко в своем анализе харак­
терной для раннего либерализма формулы, laissezfaire2, показывает, что дело не в отказе от регули­
рования, а в том, «как учредить правовые нормы, ко­
торые гарантируют игру необходимых и естественных
способов регулирования» (Gordon 1991· 17)· По словам
Хиндесса (Hindess 1996)' обычно считается, что ли­
берализм как политическая философия придержи­
вается идеи ограниченного управления в силу сво­
ей исходной приверженности индивидуальной сво­
боде; если же мы рассматриваем либерализм как
искусство и рациональность управления, то осуще­
ствление индивидуальной свободы оказывается
необходимым для целей управления.
Также либерализм можно описать как критиче­
ский этос по отношению к управлению, а не как
форму государства или юридическую и политиче­
скую философию. Это, прежде всего, этос пересмот­
ра (review), который всегда подозревает управление
в «избыточности» Çon gouverne toujours trop') (Foucault 1989b: 111). Он настаивает на необходимости
непрерывного обследования средств управления
и на возобновлении вопроса, не враждебны ли та­
кие средства целям управления. В этом смысле из2. Позвольте делать (фр·)—принцип невмешательства.— Примеч. ред.

156

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

быточное управление может быть хуже отсутствия
всякого управления, поскольку оно будет мешать
процессам, необходимым для управления, и тем са­
мым угрожать их безопасности. К примеру, соглас­
но мальтузианцам, чрезмерная помощь бедным
разрушает естественную ответственность мужчин
перед своими женами и детьми, сподвигает их же­
ниться и, не задумываясь о будущем, неблагоразумно
производить потомство (Dean 1991)· Это вызывает
неестественный рост численности населения, несо­
измеримый с наличными средствами к существова­
нию, войны, голод и другие бедствия и невзгоды.
В этом смысле либерализм принадлежит длинной
череде форм мышления, которые давали советы го­
сударям и политикам, но также рекомендовали им
править умеренно, осмотрительно, честно, обду­
манно, осторожно и экономно (Barry et al. 1996: 8).
Если точнее, мудрость либерализма в управлении
связана с рациональностью управляемых, а не с рас­
четом силы или истиной о человеке, естественным
или божественным порядком (Foucault 2008: 3 1 1 312; Фуко 20ю: 386-387)·
Этот этос пересмотра играет ключевую роль
и в другом аспекте либерализма как искусства
управления: его способности к самообновлению.
Если рассматривать либерализм как политическую
философию, то нет одного, есть несколько, если не
множество либерализмов: классический, экономи­
ческий, социальный, либерализм государства все­
общего благоденствия, неолиберализм (в несколь­
ких версиях). Будучи практикой, движимой этосом
критики, либерализм демонстрирует впечатляю­
щий уровень политической изобретательности
и самообновления. Так, либеральный режим управ­
ления не только подготавливает путь для пози­
тивных форм знания об экономике и населении,
157

МИТЧЕЛЛ ДИН

но и учреждает их как абсолютно необходимые.
Чтобы встроить экономические, витальные и соци­
альные процессы в «механизмы безопасности»—от
систем здравоохранения и социального обеспече­
ния, а также практик национального экономиче­
ского управления до полиции и постоянной ар­
мии,—либерализм должен быть открыт по отноше­
нию к разнообразному экспертному знанию этих
процессов и их последствий, в особенности тех, что
включают в себя способности управляемых индиви­
дов к воздействию на себя. Это вовсе не значит, что
данные формы знания сводимы к либерализму или
что либерализм готов принять все, что они произ­
ведут. Напротив, внутри либерального управления
есть пространство споров и инакомыслия, в кото­
ром разнообразные формы знания конституируют­
ся как «партнеры по диалогу» либерализма (Weir
х
99б: 385)· За последние два века либерализм всту­
пил в диалог с разными социальными, экономиче­
скими и политическими формами знания — от со­
циальной экономики до политологии, от демогра­
фической статистики до экономики благосостояния,
от феминизма до теорий менеджмента. Стараясь
установить связи между управлением руководящи­
ми собой субъектами и знанием процессов, необхо­
димых для безопасности государства, либерализм
разработал пространство, в котором он способен
быть открытым к диалогической самокритике в от­
ношениях с разными формами позитивных и интерпретативных дисциплин и критических дискурсов.
Поэтому было бы ошибкой считать, что за этапом
чистого либерализма последовал этап либерализма,
выхолощенного коллективистскими принципами
велфаризма, как это утверждается в известном те­
зисе Альберта Дайси о движении от индивидуа­
листского к коллективистскому законодательству
ι58

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

во II половине XIX века в Британии. Благодаря тем
формам знания, с которыми взаимодействует либе­
ральное управление в этом сложном и иногда труд­
ном диалоге, открываются опасности, угрожающие
безопасности этих автономных процессов и способ­
ностям индивидов, от которых они зависят. Так,
в XIX и начале XX века в ряде дисциплин — от со­
циальной экономии до экономики благосостояния—
показывается, что экономика способна на саморе­
гуляцию лишь в рамках, заданных определенными
параметрами, что она приводит к росту городской
бедности и подчиняется экономическим циклам,
вызывающим безработицу, и т. д. Схожим образом
органы власти в сфере медицины и здравоохране­
ния могут обнаруживать угрозу населению в разно­
го рода эпидемиях, преждевременных смертях
и нищете, вызванных антисанитарными условиями
жизни городского трудового населения. Филантро­
пы, педагоги-теоретики и врачи могут влиять на
нравственное и физическое развитие работающих
на фабриках детей и семьи, неспособные поддержи­
вать нормы гигиены и домашней экономики. Кри­
минологи и исследователи могут указывать на угро­
зы гражданскому обществу со стороны «опасных
классов» и Homo criminalL·. Социальные реформато­
ры могут доказывать незащищенность слоев насе­
ления перед болезнями, пожилым возрастом и без­
работицей.
Можно говорить почти о столетии (между сере­
диной XIX века и серединой XX века), в течение ко­
торого режим либерального управления подвергал­
ся ряду проблематизаций и критик. В разломах это­
го либерального пространства управления должны
обнаруживаться новые организации и фигуры, ко­
торые претендуют на экспертизу или область
компетенции которых (пере)определяется в связи
159

МИТЧЕЛЛ ДИН

с проблемами, диагностируемыми такой эксперти­
зой: социальные работники, филантропы, офицеры
полиции, клинические психологи, терапевты, школь­
ные учителя, чиновники и т. д. Такие критические
дискурсы находят новую институциональную под­
держку в общественных (то есть государственных)
школах, судах по делам несовершеннолетних, пра­
вительственных департаментах, полицейских участ­
ках, биржах труда, центрах планирования семьи
и детского здоровья. Если мы свяжем между собой
эти проблемы, агентов, институты, формы знания
и типы деятельности, то сможем различить конту­
ры управления социальным, которое возникает если
не напрямую из либерализма, то из структурирован­
ного пространства легитимного несогласия с либе­
ральным управлением.
Сейчас стоит взять паузу и поразмыслить над по­
нятием «социальное» — тема, впервые разработан­
ная в исследованиях управления Жаком Донзло
(Donzelot 1979' 19&4)· Социальное можно рассмат­
ривать как привилегированное пространство, в ко­
тором большую часть XX века разворачивались
само-пересмотр и самообновление либерального
управления. Важно подчеркнуть его статус: оно не
является ни внутренним по отношению к либераль­
ному управлению, так как невыводимо из либераль­
ной политической философии, ни внешним по от­
ношению к нему, коль скоро не занимает позицию
противостояния либерализму. Скорее, это набор
проблематизаций либеральной экономии управле­
ния (к примеру, «социальный вопрос», социальные
проблемы, социальные разногласия), набор инсти­
тутов и практик (например, социальное обеспече­
ние, социальное страхование, социальная работа),
законов и правовых юрисдикции (например, суд по
правам несовершеннолетних, семейное право), ор1ÖO

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ганизаций и органов власти (социальные работни­
ки, школьные учителя, офицеры полиции, терапев­
ты). Все они представляют решения проблем либе­
рального управления — надлежащего воспитания
детей, последствий промышленной экономики,
разводов, городской преступности, — которые под­
держивают и связывают формально конституиро­
ванные разделения между «частным» и «публич­
ным» (между бизнесом и государством, семьей и го­
сударством). Однако в то же время социальное
угрожает либеральному управлению и, в конечном
счете, заставит его уйти от его основополагающих
представлений об обществе: контракта и атомисти­
чески понимаемых рациональных и автономных
индивидов. Так, для Делеза социальное—это «осо­
бый сектор, в котором могут быть сгруппированы
весьма разнообразные проблемы и особые случаи,
в него входят специфические институты и целый
корпус квалифицированных служащих» (Deleuze
1979·· ix)·
Теперь можно сформулировать ряд тезисов о соци­
альном. Первый состоит в том, что многие из вмеша­
тельств и практик, осуществляемых во имя социаль­
ного, опираются на устремления тех, по отношению
к кому эти вмешательства проводятся. Так, Донзло
обсуждает присущее семьям желание «социального
развития», которое мобилизуется медицинскими,
благотворительными и образовательными практика­
ми и их агентами (врачами, учителями и социальны­
ми работниками). Во многих вмешательствах члены
семей, даже бедных семей, использовались как со­
участники. В таких вмешательствах стремились вы­
явить, а затем использовать активную заинтересован­
ность и сотрудничество семей и членов семей в улуч­
шении их благосостояния и следовании медицинским,
образовательным и гигиеническим нормам. Таким
1б1

МИТЧЕЛЛ ДИН

образом, социальное—это форма либерального управ­
ления, потому что стремится использовать массовую
добровольную заинтересованность в улучшении ка­
чества семейной жизни.
Второй тезис касается общей проблемы формы
социального гражданства3, которая совместима с су­
ществованием, с одной стороны, либеральной эко­
номики, а с другой—деполитизированной сферы се­
мейной жизни. Несмотря на эмпирический харак­
тер и разнообразие проблем, благодаря которым
«социальное» обрело устойчивость и самоочевид­
ность, его также следует рассматривать как ответ на
более общий вопрос о либеральных способах управ­
ления. Джованна Прокаччи связала этот вопрос
с ситуацией во Франции между 1789 и 1848 годами,
и он состоит в следующем: как общество, основанное
на юридическом и политическом договоре между
гражданами, работает с проблемами и следствиями
неравенства и бедности (Procacci ig93: 2 4)· Проблема
заключается в том, как разрядить конфликтную
напряженность, обусловленную неравенством и бед­
ностью, в обществе, основанном на гражданском
и политическом неравенстве. Учитывая, что эта
проблема не распознается из перспективы договора
и гражданских и политических прав, то есть с юри­
дической и политической точек зрения, она требует
нового способа разрешения. «Вследствие этих
напряженностей было разработано новое поле поли­
тических мер, институтов и научных дисциплин —
социальное» (Procacci 1998: и).
3- Третий тип (этап развития) института гражданства в теории
Т. Маршалла. Первый — гражданское (цивильное) граж­
данство, второй —политическое гражданство. Подробнее
см.: Маршалл Т. Гражданство и социальный класс / /
Капустин Б. Г. Гражданство и гражданское общество. М.,
2011. — Примеч. пер.
1б2

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

Последний тезис о социальном связан с отноше­
нием между понятием общества и социальным. Для
Донзло «"социальное" — это не общество, понятое
как комплекс материальных и моральных условий,
характеризующих некую форму консолидации.
Скорее, это комплекс средств, позволяющих соци­
альной жизни избежать материального давления
и политико-моральных неопределенностей» (Don­
zelot i979: xxvü)· Социальное не возникает благода­
ря реализации теоретической модели общества;
напротив, оно является условием самой этой мо­
дели. В некотором смысле открытие гражданского
общества —компонент либеральной критики поли­
ции в конце XVIII века. Впрочем, понятие обще­
ства — не статичное и не окончательно сформули­
рованное. Быть может, лучше думать об обществе
(понятом как реальность, независимая от государ­
ства и политики, и как та реальная среда, в которой
существует и оказывает влияние экономика) как
о том, что всегда уже ждет того, чтобы его открыли
в развертывании различных локальных критик ли­
берального режима управления. В этом смысле об­
щество в меньшей степени было открытием социаль­
ных теоретиков, а в большей—артефактом формиро­
вания социального. Его открывали и переоткрывали:
филантропы и социальные работники—в причинах
и следствиях бедности; врачи — в корреляции меж­
ду условиями жизни и показателями смертности
и заболеваемости; теоретики педагогики — в ка­
чествах, которыми должен обладать правильно
социализированный гражданин; социальные эко­
номисты — в негативных эффектах политической
экономии (Procacci 1978)? социологи —в формах со­
лидарности разных обществ и в корреляции между
самоубийствами и различными социальными фак­
тами (Donzelot 1988, 1991)' криминологи — как то,
1бз

МИТЧЕЛЛ ДИН

что следует защищать (Pasquino 1980). В течение бо­
лее чем столетия в череде разных либеральных по­
литических систем критика управления приведет
к формированию социального и к формам социаль­
ного обеспечения, агентам, специалистам и инсти­
тутам. Постепенно, неокончательно и без всякого
плана они будут заключены в только-только наме­
ченные границы институтов национального госу­
дарства. Однако благодаря такой критике возмож­
ным станет видение общества, более не привязан­
ное к юридическим категориям индивида, его или
ее правам и ответственностям, договору. Как мы
увидим в главе д> одним из условий открытия ре­
альности общества как реальности sui generis была
разработка технологии социального страхования
и связанных с ним политических доктрин солидаризма.
Это социальное управление было условием по­
явления специфической рациональности управле­
ния, которую можно назвать велфаризмом (Rose
1993)· Велфаризм породил целый ряд интеллекту­
альных доктрин: триумфалистские исторические
исследования, социологические нарративы граждан­
ства, образы будущего и политико-экономические
программы. Кроме того, через велфаризм частично
обосновывались новые академические дисциплины
и исследования: здравоохранение, социология, эко­
номика благосостояния, наука об управлении в со­
циальной сфере и социальная политика. Такие ис­
следования и дисциплины позволили понять
локализированные фрагментарные критики и но­
вовведения классической либеральной экономики
как часть единого процесса, ведущего к особой схе­
ме работы национальных правительств: «государ­
ство всеобщего благоденствия». В большей степени
оно было этосом управления или его этическим
164

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

идеалом и в меньшей (с вариациями в зависимости
от национального контекста) — комплексом осу­
ществленных реформ и сформировавшихся инс­
титутов. Прежде всего, государство всеобщего
благоденствия должно было быть телосом (то есть
предельным пунктом или целью) конкретных
проблематизаций, вмешательств, институтов и прак­
тик, связанных с безработицей, старостью, инва­
лидностью, заболеваниями, государственным об­
разованием и жилищными условиями, управле­
нием здравоохранением и нормами семейной
жизни и воспитания детей. Как мы увидим, важно
не смешивать понятия социального и велфаризма,
дабы либеральная критика велфаризма означала
реконфигурацию, а не конец социального управ­
ления.
Тогда либеральное управление —это способ дей­
ствия, который можно анализировать как принцип
и метод рационализации и пересмотра осуществле­
ния управления (Foucault 1989b: 110). Хотя либера­
лизм стремится постоянно отслеживать превыше­
ния власти, в нем также есть возможность — впро­
чем, им не определяемая—социального управления
в рамках его внутреннего режима. Это связано
с тем, что, в отличие от ранних понятий полиции
и некоторых вариантов социализма, либеральное
управление допускает неполитическое измерение
существования, управляемое процессами, которые
автономны по отношению к деятельности суверен­
ной власти. Безопасность этих процессов (процес­
сов экономики, населения, семьи) к тому же необ­
ходима в целях управления. Если либерализм пред­
полагает, что «государство» — это ограниченная
и отчасти искусственная сфера, то либеральное
управление конструирует необходимое для его це­
лей разделение между государством и тем, что вне
1б5

МИТЧЕЛЛ ДИН

его—«гражданским обществом». В этом смысле со­
циальное — это всегда способ видения, мышления
и действия, который не является ни внутренним,
ни внешним по отношению к либерализму. Напро­
тив, оно возникает на основе бесчисленных критик
либеральной экономии управления. Впрочем, сего­
дня либерализм сам обновляется и усиливается
благодаря своей критике доктрины «всеобщего
благосостояния», построенной с опорой на эту об­
ласть социального. Таким образом, отношение
между либерализмом и социальным показательно
для того, как меняются формы и цели либерализ­
ма—например, как меняется концепция управляе­
мого субъекта и границ политического. Теперь,
держа это в уме, мы обратимся к проведенному
Фуко анализу форм «неолиберализма» и его пред­
ставлений об опасностях «избытка» управления.

Неолиберализм и Фуко
В своем исследовании послевоенного либерализма
Фуко делает акцент на специфических контекстах
разработки либеральной критики иррационально­
сти превышения власти, а также на возврате к тех­
нологии, которую Бенджамин Франклин назвал
«умеренным правлением»4 (Foucault 1989b: 117; 2008:
4. Выражение «frugal government» чаще известно по инаугурационной речи Томаса Джефферсона, третьего Президента
США, произнесенной 4 марта ι8οι года (спустя и лет по­
сле смерти Бенджамина Франклина): «...мудрое и умерен­
ное правительство, которое удержит граждан от причине­
ния вреда друг другу, а во всем остальном предоставит сво­
боду управлять собой в работе и самосовершенствовании
и не отнимет заработанный кусок хлеба». http://ahp.gatech.
edu/jefferson_inaug_i8oi.html. —Примеч. пер.

1бб

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

322; Фуко 20ю: 410). Кроме того, он обращает вни­
мание на множественность либерализмов и харак­
тер интеллектуального формирования каждого из
них. Для этого он рассматривает немецкий либера­
лизм в период с 1948 по 1962 год в том виде, в каком
он представлен в публикациях журнала Ordo, и аме­
риканский неолиберализм, известный под именем
чикагской экономической школы.
Так называемые ордолибералы, Ordoliberalen^ ис­
ключительно интересны, и заслуги Фуко, внесшего
большой вклад в их изучение, неоценимы, как оче­
видны и мотивы того, почему он потратил на них
так много времени5. В конце 1920-х годов эти интел­
лектуалы ассоциировались с фрайбургской школой
5- Главным источником размышлений Фуко об истоках Федера­
тивной Республики Германии, в частности, о понятии
Rechstaat, или верховенства права, могла быть его публич­
ная вовлеченность в дела, связанные с немецким внутрен­
ним терроризмом (Фракцией Красной Армии), в конце
1977 года. Исходя из этого можно понять, на что он наме­
кает во фразе о «правовым государством [Rule of Law],
о котором вы, конечно же, читали в газетах в прошлом
году и о котором так часто говорят» (Foucault 2008: 168;
Фуко дою: 2i6). Дело Круассана побудило его заняться за­
щитой прав тех, кто предоставлял убежище, и права тер­
рористов на надлежащее юридическое представительство
(Foucault 2001: 426-428; Фуко 2θθ6: 5 1 _ 53)· Впрочем, он
отказался подписывать инициированную Феликсом Гваттари петицию, поскольку в ней Западная Германия назы­
валась «фашистской» (Sennelart 2007: 393» η · 25» 26). Это
был пример крайней формы «страха перед государ­
ством», который он критиковал в своих лекциях. В сво­
ем анализе он показывает, что ФРГ—в противовес тому,
что он называет «партийной правительностью» нацио­
нального и государственного социализма — выросла из
либеральной правительности, сосредоточенной на рын­
ке и разделявшей как раз ту же самую «инфляционную
критику государства» (Foucault 2008: 187-191; Фуко 2θΐο:
240-245).

167

МИТЧЕЛЛ ДИН

и находились под влиянием неокантианской фило­
софии, феноменологии Гуссерля и социологии Вебера. Их исследования были посвящены историче­
ски фиксируемым связям между экономическими
процессами и юридическими структурами (Foucault
1989b: 117). В период Третьего рейха они большей
частью были высланы из страны или находились во
внутренней эмиграции, но после войны в Федера­
тивной Республике Конрада Аденауэра и Людвига
Эрхарда смогли вернуть себе господствующие по­
зиции. В послевоенном восстановлении западно­
германского государства они сыграли важную роль.
Как замечает Фуко, проблема, которая занимала их,
прямо противоположна проблеме Тюрго и экономис­
тов конца XVIII века: речь не о том, как возможна
экономическая свобода в условиях полицейского
государства. Напротив, «перед нами государство,
которого нет; как можно заставить его существовать
исходя из того негосударственного пространства,
которое есть пространство экономической свобо­
ды?» (Foucault 2008: 86-87; Фуко Зою: И2).
Несмотря на интеллектуальное родство, их реак­
ция на тоталитаризм 193°"X годов резко контрасти­
рует с реакцией членов Франкфуртской школы (Gor­
don 1986: 80-81). Подобно последним они прямые
наследники Вебера и веберовской темы, которую
Фуко характеризует как «иррациональную рацио­
нальность капиталистического общества» (Foucault
1
991'э: 7*0· О д н а к о там > г Д е франкфуртские неомарк­
систы искали более широкое, более социальное ос­
нование для преодоления иррациональностей капи­
талистического инструментализма, фрайбургские
неолибералы искали новое капиталистическое осно­
вание для преодоления социальных иррациональ­
ностей предшествующих форм управления и эпох.
Тем самым они отвергали тезис Маркса о противо168

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

речивой логике капитала и утверждали, что ирра­
циональности прежних форм капитализма, включая
тенденцию к монополизму, обусловлены действия­
ми государства. Если политическая задача состояла
в создании государственной легитимности там, где
никакого легитимного государства не было, учредив
конкурентный рыночный капитализм, то стоявший
перед ними интеллектуальный вопрос касался вы­
живания и своеобразия капитализма, вернее, капитализмов. Ордолибералы ставят этот вопрос между
проблемами-близнецами экономической теории
конкуренции, с одной стороны, и экономической ис­
тории или экономической социологии — с другой
(Foucault 2008: 163-166; Фуко 2θΐο: 210-213). Они
рассматривают капитализм как «экономико-юри­
дический ансамбль» и через призму «экономи­
ко-институциональной истории». Иногда их пози­
ция называют «позитивным либерализмом» или
даже «социологическим либерализмом» (Foucault
2008:133,146; Фуко 20ю: 173> ι88).
В силу этого ордолибералы считали, что немецкая
катастрофа была следствием провала реализации ры­
ночного режима, а не провала капиталистической
экономики. Они прослеживают путь немецкой эко­
номической теории и практики от Фридриха Листа
и понятия национальной экономики через бисмарковский социализм, плановую военную экономику
времен Первой мировой войны и возникновение
кейнсианства в 1920-х годах (Foucault 2008: 107-109;
Фуко 20ю: 140-142). Для них —вопреки представле­
нию о национал-социализме как выхолащивании го­
сударства в пользу народа, Volk, и партии — нацизм
означал неограниченный рост государственной вла­
сти, он был наследником протекционизма, государ­
ственного социализма, плановой экономики и вме­
шательств немецкой истории. По мнению Фуко,
i6g

МИТЧЕЛЛ ДИН

в этом состоял их теоретический переворот (Foucault
2008: 111; Фуко 20Ю: 145-146)· «Рыночную систему не
испытывали и не признавали негодной, ей было отка­
зано в испытании» (Gordon 1986: 80).
Поэтому они обвиняли предшествующие типы
управления, в частности советский социализм, на­
ционал-социализм и кейнсианские техники вме­
шательства, в систематическом пренебрежении
рыночными механизмами, которые обеспечивают
устойчивое ценообразование (Foucault 1989b: 118).
Ордолибералы отдают предпочтение реализации
конкурентного рынка как «искусственной игры
свободы конкуренции», но при особых институцио­
нальных условиях. Их концепция рынка по своему
характеру глубоко антинатуралистическая и «кон­
структивистская»: это уже не область квазиавто­
номных процессов, а реальность, гарантируемая
надлежащим юридическим, институциональным
и культурным каркасом. Поэтому они говорили
о том, что институциональный и юридический
аппарат должен организовывать рынок, а не зани­
маться его планированием или управлением. Одна
его часть предоставит гарантии принципа верхо­
венства права, наиболее ясно сформулированного
Хайеком в «Конституции свободы» (Foucault 2008:
171-172; Фуко 20Ю: 22о), другая защитит свободу
экономических процессов от социальных искаже­
ний (Foucault 1989b: 118). Более того, рынок будут
защищать бдительные социальные интервенции,
включающие политику пособий по безработице, ме­
дицинское страхование и жилищную политику
(Foucault 1989b: 119). Наконец, нужно гарантиро­
вать—средствами того, что Александер фон Рюстов
называл Vitalpolitik, или «политикой жизни»,6—что
6. См.: (Фуко 2010: 190).— Примеч. пер.

1-JO

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

рынок как игра свободы конкуренции будет допол­
няться культурой, в которой все аспекты жизни
(не только экономические) будут реорганизованы
как гонка множества разных предприятий (Gordon
1991· 42). В этом смысле ордолибералы — изобрета­
тели «предпринимательского общества»7.
Здесь происходит базовое отождествление инди­
видуальной свободы и свободного общества со сво­
бодой рынка. Именно такое отождествление позво­
ляет этим мыслителям предлагать и средства поли­
тической легитимации, и принцип, который бы
гарантировал как гражданскую сплоченность, так
и будущее процветание. Однако принять тоталистскую политику вместо «руководства жизнью»—вме­
сто того что Вебер назвал бы Lebensführung— значит
признать, что раскалывающие общество эффекты
рынка должны сдерживаться не только профессио­
нальной бюрократической и правовой иерархиями,
но и благоразумным регулированием со стороны
исполнительной власти. Этот ход, по замечанию
Гордона, возобновляет связь ордолибералов с эта­
тистским направлением немецкой политической
мысли (Gordon 1991· 4 2 )· Д л я Фуко предпринима­
тельское общество — это одновременно «общество
для рынка и общество против рынка» (Foucault
7. Кит Трайб предположил, что Ordoliberalen не были «неолибера­
лами», поскольку предусматривали широкую программу
социальных реформ, в то время как внимание неолибера­
лов приковано к политике регулирования конкуренции
(Tribe 1995: 207η). Хотя с точки зрения экономической тео­
рии так, возможно, и есть, ордолибералов можно считать
неолибералами — согласно подходам Трайба и Фуко —
с точки зрения экономического управления. В этом по­
следнем смысле они являются неолибералами, поскольку
стремились восстановить рыночную экономику и режим
ценообразования, даже если это влекло за собой обшир­
ную программу социального обеспечения.
171

МИТЧЕЛЛ ДИН

20о8: 242-243; Фуко 20Ю: зо4~3°5)· Глубокая дву­
смысленность ордолибералистской позиции обнару­
живается Репке, когда он признает, что хотя конку­
ренция — это принцип порядка в рыночном обще­
стве, «в моральном и социологическом отношениях
<...> это принцип скорее разлагает, чем объединяет».
Поэтому государство возвращается как «политиче­
ский и моральный каркас», который обеспечивает
единство сообщества и гарантирует конкуренцию
между «укорененными в природе и интегрирован­
ными в общество индивидами».
По сравнению с ордолибералами идеи американ­
ских теоретиков более радикальны, последователь­
ны и всеохватны. Работая с чикагской школой, Фуко
также привлекает внимание к тому, что критикует­
ся и проблематизируется. Примерами «избыточ­
ного» управления здесь служат Новый курс, план
военного времени и послевоенные макроэкономи­
ческие и социальные программы, ассоциируемые
с демократическими администрациями. Фуко пред­
полагает, что опасность этих форм управления
связана с неизбежной логикой: экономический ин­
тервенционизм приводит к избыточному росту
государственного сектора, чрезмерному контролю,
бюрократии и негибкости, которые, в свою очередь,
вызывают новые экономические перекосы, приво­
дящие к новому витку вмешательств. Логика аме­
риканских неолибералов разворачивается в нап­
равлении, противоположном ордолибералам. Для
последних механизм ценообразования настолько
хрупок, что его нужно дополнять бдительной внут­
ренней политикой, принципом верховенства права
и сложным комплексом политических мер и мер со­
циального обеспечения. Американцы же настолько
уверены в рациональности рынка, что готовы рас­
пространить ее на любые сферы, которые ни исклю172

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

чительно, ни даже преимущественно не связаны
с экономикой, например семья (инвестиции матери
в ребенка), уровень рождаемости (парадоксальная
связь между уровнем дохода и размером семьи),
преступления и правонарушения (Foucault 2008:
229-230, 243-246, 250-256; Фуко 20Ю: 288-290, 3053°9> 314~321)· Экономическую рациональность можно
использовать для анализа всех или почти всех ас­
пектов человеческого поведения и для составления
политических рекомендаций.
Опираясь на лекции Фуко, Гордон показывает, как
это возможно (Gordon ig91: 43)· Во-первых, амери­
канский неолиберализм использует понятие выбора
как фундаментальной человеческой способности, ко­
торая господствует над всеми социальными детерми­
нациями. Во-вторых, он радикально переворачивает
понятие Homo oeconomicus раннего либерализма
и предлагает концепцию «манипулируемого челове­
ка». В отличие от субъекта, который рационально
рассчитывает свои интересы как экономический ак­
тор, совершаемые выборы могут изменяться под
влиянием среды. Для Фуко Homo oeconomicus^ соглас­
но «грандиозному определению» Беккера, это попро­
сту «тот, кто принимает реальность. Рациональное
поведение — это любое поведение, чувствительное
к изменениям параметров среды и отвечающее на них
не-случайным образом» (Foucault 2008: 269; Фуко
20ю: 33б~337 [перевод изменен.— Примеч. пер,]). Здесь
Homo oeconomicus близок к бихевиоризму Б. Скиннера — в той мере, в какой коррекция среды вызывает
изменения поведения в соответствии с этой рыноч­
ной рациональностью. В-третьих, в этом типе неоли­
берализма- в частности в теории «человеческого
капитала» Гэри Беккера—субъект картографируется
как антрепренер для самого себя (Foucault 2008: 226;
Фуко 20ю: 285). Индивид, состоящий из врожденных
173

МИТЧЕЛЛ ДИН

и приобретенных навыков и талантов, — это место
своих и чужих инвестиций в его человеческий капи­
тал с целью получить как денежный доход, так и фи­
зическое и культурное удовлетворение. Как полагает
Беккер, инвестиции в человеческий капитал — это
«действия, которые влияют на будущий денежный
и психологический доход посредством увеличения
ресурсов людей» (Becker 1964:1).
У американского неолиберализма есть два след­
ствия. Во-первых, экономическая форма перено­
сится за пределы рынка и становится «принципом
дешифровки социальных отношений и индивиду­
ального поведения» (Foucault 2008: 243; Фуко 20io:
305). Во-вторых, эта экономическая сетка становится
принципом анализа управленческой деятельности
в терминах «злоупотреблений, излишеств, беспо­
лезности, чрезмерных трат» и, таким образом, ста­
новится принципом постановки ключевых вопро­
сов, которые должна задавать себе любая политика
(Foucault 2008: 246; Фуко 2θΐο: 3°9)· Например, пре­
ступление можно рассматривать с точки зрения
экономического актора, который подвергает себя
риску быть осужденным на наказание, и с точки
зрения издержек «правоутвердительной» деятель­
ности8. Его можно понять в терминах объема
предложения преступной деятельности и отрица­
тельного спроса на такую деятельность или поло­
жительного спроса на законопослушное поведение.
Тогда ключевыми вопросами карательной практи8. У понятия law enforcement есть устоявшийся перевод: право­
применительная или правоохранительная деятельность.
Однако Фуко привлекает внимание к дополнительным
смысловым обертонам понятия, выходящим за пределы
правоприменения: придание запретительному акту соци­
альной и политической реальности. Подробнее см.: (Fou­
cault 254-255; Фуко 2010: З1^).— Примеч. пер.

174

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ки становятся вопросы: «Сколько преступлений
можно допустить? <...> Сколько преступников
должны остаться безнаказанными?» (Foucault 2008:
256; Фуко 20Ю: 321). Мы должны задавать себе эти
вопросы, когда оцениваем величину расходов на
суды, полицию и органы принудительного испол­
нения.
Что показывают эти примеры неолиберализма?
Во-первых, на базовом уровне они предупреждают
нас, что есть больше, чем один тип неолиберализ­
ма. Речь не о том, что есть хороший и плохой нео­
либерализм, а о том, что необходимо анализировать
конкретные формы политической рациональности
и то, как они подключаются к режимам управления.
Поэтому не может быть ничего более далекого от
этоса генеалогии, чем идея, будто мы можем избе­
жать анализа специфики политического и управ­
ленческого разума и дискурса, выделив «идеальный
тип», который получен путем абстрагирования из
многообразия современных философий управле­
ния в продвинутых либеральных демократиях.
Во-вторых, эти примеры неолиберализма показы­
вают, что ни одна из его форм не противостоит
управлению, понятому как «руководство поведени­
ем», и что они опираются на особые механизмы ре­
гулирования. В одной версии, немецкой социаль­
ной рыночной экономике (так же, как во многих
современных формах трудовой политики в англо­
язычных странах), аппараты национального управ­
ления играют активную и интервенционистскую
роль в организации условий (функционирования)
рыночной экономики и производства отвечающих
ее требованиям типов субъектов. В другой версии,
более близкой к чикагской школе и современной
«правоцентристской» политике, цели государст­
венного управления оборачиваются на его средства.
175

МИТЧЕЛЛ ДИН

Здесь мы обнаруживаем расширение рационально­
сти рынка на все новые и новые области, а также
учреждение квазирынков, или искусственных рын­
ков, в областях, где ранее действовало государ­
ственное обеспечение услуг.
Наконец, эти примеры резюмируют и подчерки­
вают критический, проблематизирующий характер
либерализма и то, как меняются цели этой крити­
ки в зависимости от историко-политических обстоя­
тельств. Это напоминает о своеобразии генеалоги­
ческого подхода к либерализму. Согласно Фуко, ли­
берализм следует рассматривать не как теорию,
идеологию, правовую философию индивидуальной
свободы, комплекс политических мер или даже
способ саморепрезентации общества, а как «способ
действовать» (manière de faire), нацеленный на неко­
торые цели и регулирующий себя посредством не­
прерывной рефлексии (Foucault 1989b: по). Его сле­
дует анализировать «как принцип и метод рацио­
нализации управления—рационализации, которая
подчиняется (и в этом ее особенность) внутренне­
му правилу максимальной экономии». Разные фор­
мы либерализма и, более того, неолиберализма
проистекают не столько из фундаментальных фи­
лософских различий, сколько из исторических об­
стоятельств и стилей управления, которым соответ­
ствуют определенная форма критики, этос пере­
смотра и метод рационализации.
Мы очертили взаимосвязи между генеалогией,
управлением и либерализмом в работах Фуко и ре­
левантной литературе конца 197°"X годов· Тем са­
мым мы обеспечили себе плацдарм, чтобы начать
рассмотрение проблем, с которыми сталкиваются
те из нас, кто живут в мире, сформированном меж­
дународной системой государств, и в частности те,
кто живут в либерально-демократических государ176

ГЛАВА 2. ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ствах в начале XXI века. В следующей главе я проил­
люстрирую и концептуальную, и методологическую
установку, а также отличительный этос аналитики
управления, очерченные в первых двух главах. Для
этого я проведу два исследования ключевых поня­
тий критики велфаристской ментальности управ­
ления.

ГЛАВА 3

Зависимость
и уполномочивание:
два исследования

М

НОГИЕ из проблем, которые мы рассмот­
рели в предыдущих главах на общем кон­
цептуальном и методологическом уровне,
можно проиллюстрировать и прояснить, кратко
обсудив два исследования ключевых понятий совре­
менного управления благосостоянием и бедностью.
Эти работы близки центральным аналитическим
и содержательным задачам этой книги. Первая —
исследование истории понятия зависимости от со­
циального обеспечения (welfare dependency), прове­
денное Нэнси Фрейзер и Линдой Гордон (Fraser,
Gordon 1994)· Второе — сделанное Барбарой Крюкшенк исследование стратегий уполномочивания
в «Программах общественной деятельности»
(Community Action Programs) в ig6o-x годах в США
(Cruickshank 1994)· Оба исследования в той или
иной степени находятся под влиянием постфукианской проблематики власти и управления, а также
осмысления понятий и стратегий, при помощи ко­
торых осуществляется управление в современных
либеральных демократиях. Оба посвящены темам
в области государственной политики из недавней
истории США и отражают современную феминист­
скую проблематику. Что особенно важно, они дают
нам ориентиры того, как можно работать с подня­
тым в главе ι вопросом об агентности управляемых.
При этом они представляют весьма различные
!79

МИТЧЕЛЛ ДИН

подходы к отношению между управлением и агентностью. На самом общем уровне исследование Бар­
бары Крюкшенк разворачивается в рамках ана­
литической методологии и этоса генеалогии Фуко.
Работа Нэнси Фрейзер и Линды Гордон хотя и ис­
пользует язык генеалогии, остается на территории
критической теории с ее мета-исторической пози­
цией и романтикой освобождения.

Зависимость
Не только в США, но и в других либерально-демо­
кратических странах начиная с i97°' x годов шли
острые дискуссии о государственной политике, со­
средоточенные на таких понятиях, как «культура
бедности», «перманентная бедность», а также посвя­
щенные формированию новой «бедноты» из попав­
ших в зависимость от социального обеспечения. Эта
зависимость считается и правыми, и левыми ключе­
вой проблемой так называемой ментальности госу­
дарства всеобщего благоденствия в области предос­
тавления льгот и услуг пассивным получателям
(например, OECD 1988). Как утверждается, ситуация
экономической зависимости от социального обеспе­
чения средств к существованию поощряет культуру,
в которой индивиды ожидают такой поддержки
и это ожидание становится частью образа жизни се­
мей, сообществ и общин. В США эта зависимость
наиболее сильно ассоциируется с «матерью, получа­
ющей пособие на ребенка» (welfare mother), живущей
в городе незамужней афроамериканской женщиной,
содержащей детей —часто с помощью организации
«Помощь семьям с детьми, находящимися на ижди­
вении» (Aid to Families with Dependent Children —
AFDC). Впрочем, зависимость может использоватьι8ο

ГЛАВА 3. ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

ся и для описания ситуации тех, кто признан «дав­
но потерявшим работу». Центральный аспект этого
понятия зависимости от социального обеспечения
заключается в том, что экономическое состояние зави­
симости от выплат, обеспечивающих существование,
связано с морально-психологическим состоянием зави­
симости, которое воспроизводится в жизнях и обра­
зах жизни индивидов, семей и сообществ.
Нэнси Фрейзер и Линда Гордон попытались раз­
облачить это понятие «зависимости», указывая на
то, что они назвали его «генеалогией». Они заим­
ствуют понятие генеалогии у Фуко, чтобы предло­
жить такой исторический анализ, который ставит
под вопрос наше привычное понимание терминов,
исследуя, как значения таких терминов конструи­
руются в разнообразных практиках. Для начала за­
мечу, что с аналитикой управления этот анализ
роднит внимание к особой проблематизации велфаристской ментальности управления. Кроме того,
эти авторы заимствуют термин «генеалогия», чтобы
обозначить методологическую стратегию «остранения». Впрочем, в той мере, в какой они вписывают
эту методологию в мета-исторический нарратив
современности (modernity), который стремится рас­
крыть освободительную активность управляемых,
этос их анализа ближе к критической теории, чем
к генеалогии.
Фрейзер и Гордон выделяют четыре основных
регистра, определяющих значение термина «зави­
симость» (Fraser, Gordon i994 : 3 12 ) :
ι. Экономический регистр, в котором один зависит
от другого в том, что касается средств к суще­
ствованию, например, домохозяйка или слуга.
2. Социально-правовой регистр, в котором правовой ста­
тус одного подчинен правосубъектности другого,
ι8ι

МИТЧЕЛЛ ДИН

как в случае замужней женщины, вплоть до XX века
подчиняющейся основанному на общем праве ста­
тусу замужней женщины.
3- Политический регистр зависимости, влекущий за
собой подчинение внешней власти (например,
колониальная зависимость) или отказ в граж­
данских правах определенным индивидам
и группам.
4- Морально-психологический регистр, в котором ха­
рактерные черты индивидов или групп извест­
ны благодаря моральным или религиозным
представлениям или разного рода экспертизам,
как в случае наркомана.
Фрейзер и Гордон утверждают, что в обществах
разного типа эти регистры значения зависимости
собираются и истолковываются по-разному. В дойндустриальном обществе понятие зависимости при­
менимо к подавляющему большинству населения:
крестьяне, подмастерья, слуги, вассалы и жены
(Fraser, Gordon н)94: З^'ЗН)· Принадлежавшие
этой дифференцированной группе люди находи­
лись в положении экономического подчинения
и социально-правовой зависимости от другой груп­
пы (например, хозяин, сеньор или глава домохо­
зяйства). У них нет политических прав, поскольку
условием доступа к таким правам является владе­
ние землей. Зависимость—нормальное, не девиантное состояние и подразумевает более низкое поло­
жение без морального осуждения. В индустриальном
обществе под совокупным влиянием некоторых
форм радикального протестантизма, демократиче­
ской борьбы и формирующегося рынка труда зави­
симость начинает пониматься как нечто враждеб­
ное человеческому достоинству и самостоятельно­
сти. Белые рабочие избавляются от политической
182

ГЛАВА 3 . ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

и правовой подчиненности и понимают систему на­
емного труда как форму независимости. Ряд фигур
остаются за пределами понятия «независимый ра­
бочий»: бедняк, живущий на пособие по бедности,
коренной житель, раб и домохозяйка. Если первые
три в основном понимаются в морально-психоло­
гическом регистре, то домохозяйка дополняет не­
зависимость мужчины-рабочего, сочетая доиндустриальную социально-правовую и политическую
зависимость жен в патриархальных домохозяйствах с позднее актуализированной экономической
зависимостью. Таким образом, в экономическом
смысле зависимость феминизируется. В феминист­
ской борьбе против закона о замужестве эта зависи­
мость становится все более стигматизированной.
Тем не менее можно было отличить «негативную»
зависимость, скажем, получающего пособие по бед­
ности (pauper), от «позитивной» зависимости до­
мохозяйки.
Однако в постиндустриальном обществе, по мне­
нию Фрейзер и Гордон (Fraser, Gordon ig94 : 3 2 3~
325)) произошли два изменения, которые серьезно
подорвали классическую промышленную систему
зависимости: формальный запрет многих социаль­
но-правовых и политических статусов зависимых
и «децентрация» семейной заработной платы (fami­
ly wage)1. Во-первых, отныне домохозяйкам, бедня­
кам и коренным жителям не отказывают в граж­
данских и политических правах. Во-вторых, под
ι. Понятие было введено на рубеже XIX века в Британии в рамках
профсоюзной борьбы за повышение оплаты труда. Заработ­
ная плата рабочего должна быть достаточной, чтобы обес­
печивать жену и ребенка. Соответственно, это понятие
предполагает нуклеарную семью с одним ребенком, в кото­
рой мужчина — единственный кормилец, а женщина оста­
ется домохозяйкой.— Примеч. пер.

183

МИТЧЕЛЛ ДИН

влиянием изменения структуры экономики и рас­
пространения новых форм семьи идеал семейной
заработной платы перестает быть господствующим.
Это привело к заявлениям о том, что основания за­
висимости устранены и остались только ее моральнопсихологические аспекты. Впрочем, подобные тези­
сы исходили в основном от таких форм экспертизы,
как дисциплины психологического цикла, благодаря
благодаря чему зависимость была «патологизирована» и стала связываться с терапией. «Зависимое
расстройство личности» было кодицифировано
в Диагностическом и статистическом руководстве
по психическим расстройствам (АРА 1994)· Теперь
мы можем говорить о «наркотической зависимо­
сти», «созависимости» (отношения, в которых
один, обычно женщина, поддерживает зависимость
другого) и, конечно, «зависимости от социального
обеспечения». Как следствие, уничижительные
обертоны возрастают, и термин становится все бо­
лее индивидуализированным. Даже предложенная
Бетти Фридан в ig6o-x годах феминистская крити­
ка психологической зависимости домохозяек как
свидетельства их социальной подчиненности под­
вергается переводу в гендерно ориентированную
глубинную психологию скрытого страха женщин
перед независимостью. Согласно этому подходу
в постиндустриальном обществе больше нет пози­
тивной зависимости.
Применительно к благосостоянию центральный
тезис состоит в том, что с бедными людьми что-то
не так, и дело не только в их бедноте. Поэтому зави­
симость от социального обеспечения—это синдром,
который несет в себе государство всеобщего благо­
денствия, и он связан с биологией, психологией, вос­
питанием, культурой, поведением, несколькими из
этих факторов или даже всеми сразу. Особенно ин184

ГЛАВА 3 . ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

тересно сращение понятия зависимости от социаль­
ного обеспечения с образом афроамериканской не­
замужней, нуждающейся в социальной помощи ма­
тери-подростка. Наглядным примером того, как
функционирует в политическом дискурсе эта фигура
матери, получающей социальное пособие на ребен­
ка, является комментарий вице-президента Куэйла
после восстаний в Лос-Анджелесе в 1992 году: «Наши
неблагополучные кварталы заполнены детьми, имею­
щими детей <...> людьми, которые зависят от нарко­
тиков и подсажены на наркотик социального обес­
печения» (Fraser, Gordon ig94 : 3 2 7)· Как пишут
Фрейзер и Гордон, особое внимание к таким мате­
рям связано с местом программы «Помощь семьям
с детьми, находящимися на иждивении» в админи­
стративной структуре социального обеспечения
в США и с проблематизацией афроамериканской се­
мьи, начало которой восходит к «отчету Мойнигана»2 в 1960-х годах и далее.
Подход Фрейзер и Гордон к зависимости весьма
серьезен и убедителен, он заслуживает пристального

2. «Отчетом Мойнигана» называют книгу социолога Д. П. Мойнигана «Темнокожая семья: за вмешательство государ­
ства» 1965 года. Ее центральный тезис состоит в том, что
причиной бедственного положения афроамериканских
семей стал упадок нуклеарной семьи как института. (Исток
этой ситуации Мойниган возводил к временам рабовла­
дения.) Слабая позиция отца или его полное отсутствие
вынуждали матерей растить и обеспечивать детей, поль­
зуясь государственной поддержкой, которая тем самым,
по мнению Мойнигана, потворствовала дальнейшему
разрушению семьи. Иными словами, ответственность за
бедность перекладывалась на самих бедных, оставляя
в стороне социальные, политические и правовые факто­
ры. Так, Мойниган признавал расизм и дискриминацию
темнокожих, однако не считал их решающими фактора­
ми. — Примеч. пер.

ι8 5

МИТЧЕЛЛ ДИН

изучения. Авторы критически работают с главным
компонентом проблематизации велфаризма. В этом
смысле их работа — это вклад в исследование мен­
тальное™ или рациональности управления, харак­
терной для недавней неолиберальной и неоконсер­
вативной критики. Они доказывают плодотворность
внимания к языку социальных проблем, к тому, как
оспариваются термины словаря и как они со време­
нем меняются. В наиболее проницательных пассажах
Фрейзер и Гордон демонстрируют, как понятия за­
висимости и независимости встроены в логику систе­
мы государственного социального обеспечения США
и как они особым образом пересекаются с вторичной
гендерно-дифференцированной помощью, оказыва­
емой программой AFDC.
Однако у анализа, проводимого из этой перспек­
тивы, есть важные ограничения3. Некоторые из них
менее значительны: использование великой социо­
логической схемы «индустриального общества»
чревато гомогенизацией интуиции, провоцируе­
мых эмпирическим материалом. Можно сказать,
это противоположно этосу генеалогии — этосу, ко­
торый навязывает генеалогу осторожный, подроб3- В совершенно комплиментарной рецензии на данную книгу
и книгу Николаса Роуза (Rose 1999) Диана Рубинштейн
сочла, что сравнение аналитики управления с другими
подходами, как, например, в случае с Фрезер и Гордон —
одно из «сильнейших преимуществ» моей книги, но у него
есть «неисследованные допущения <...> вредящие теоре­
тической изобретательности и свободе действий» (Rubin­
stein 2003:31?» З21)· Сравнение нужно, чтобы с разных точек
зрения проверить задействованные допущения и прояснить,
чем, к примеру, «аналитика управления» может отличаться
от данной формы «критики идеологии». Это неизбежно
влечет за собой установление пределов свободы действий
в теоретическом плане, не претендуя на дисквалификацию
альтернативных подходов.

186

ГЛАВА 3. ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

ный анализ и позволяет не скатываться к высоко­
мерному утверждению центрального статуса насто­
ящего. Более важно, однако, то, как эту схему
совмещают с анализом, известным как «критика
идеологии», происхождение которого, по крайней
мере, частично связано с наследием Франкфурт­
ской школы критической теории. Цель критики
идеологии —разоблачить идеологическое содержа­
ние языка, чтобы раскрыть подлинные отношения
подчинения. Следовательно, понятие зависимости
понимается как идеологическое «ключевое слово»,
которое меняет свое значение под влиянием широ­
ких институциональных и социально-структурных
перемен (Fraser, Gordon: 310-311). Другой подход, на
который иногда намекают авторы, состоит в том,
чтобы рассматривать понятие зависимости от соци­
ального обеспечения как компонент особой ментальности управления и его словаря—словаря, кото­
рый обусловливает наши способы управлять собой
и другими и, в свою очередь, обусловлен ими. Про­
ще говоря, если критика идеологии рассматривает
язык как конденсат производимых социальными
структурами смыслов, то аналитика управления
стремится понять, что язык делает возможным
и что он делает, то есть как функционирует в «ин­
теллектуальной технологии» (Miller, Rose 199°) · Д л я
этой критики идеологии задача анализа языка —ра­
зоблачить идеологическое содержание с тем, чтобы
показать возможность альтернативных, освободи­
тельных истин. Для аналитики управления понятия
вроде «зависимости» по-разному фигурируют в ре­
жимах практик, связанных с помощью и социаль­
ным обеспечением бедных в таких странах, как
США. Они также вовлечены в проблематизацию
и критику нынешнего и прежнего функционирова­
ния подобных режимов. Благодаря этим понятиям
ι8 7

МИТЧЕЛЛ ДИН

возможны альтернативные визуализация и репре­
зентация требующих внимания проблем, а также
сообщение определенных целей преобразованию
этих режимов. Как центральный элемент ментальности правления язык зависимости и связанных
с ним понятий можно рассматривать в качестве
проблематизации, репрезентации и программы
преобразования.
Каковы последствия этих различающихся подхо­
дов к работе с такими терминами, как «зависи­
мость»? В подходе Фрейзер и Гордон зависимость
включает в себя набор значений, порождаемый кон­
фигурациями или структурами разных типов обще­
ства. Такие термины идеологичны, так как в них
воплощены и сжато выражены восприятия и ценно­
сти, производные от структур господства в этих об­
ществах. Это довольно прямолинейная версия крити­
ки идеологии, так обожаемой критическими теоре­
тиками и социологами знания. Основная проблема
этого подхода в том, что язык в нем все же рассмат­
ривается как вторичный феномен, сформированный
более фундаментальными силами и условиями.
Поэтому он одновременно не может рассматривать­
ся в качестве неотъемлемого компонента способов
действия. Помимо этого невозможно и изучение
того, как язык формирует предполагаемые проблем­
ные области социальной и политической жизни,
и того, как с ними можно работать. Это вовсе не зна­
чит, что язык и словарь власти следует наделить при
анализе каузальной приоритетностью. Просто нуж­
но помнить, что не следует недооценивать роль язы­
ка в конструировании миров, проблем и индивидов
в качестве управляемых.
Основные термины словарей власти — такие, как
зависимость—это не просто идеологические выраже­
ния смыслов социальных структур. Они—неотьемле188

ГЛАВА 3 . ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

мые компоненты управления, наших организован­
ных систем воздействия на человеческое поведение
и руководства им. С точки зрения аналитики управ­
ления понятия «зависимости» постижимы в первую
очередь как части различных систем управления или
режимов практик. Один из таких режимов затраги­
вает проблемы бедности, управления и работы с бед­
ными. Так, в Британии начала XIX века понятие «не­
зависимый работник»—это, прежде всего, ключевой
аспект мальтузианских программ, которые стреми­
лись реформировать Закон о бедных и управление
благотворительностью так, чтобы неимущие трудо­
способные мужчины и их «иждивенцы» (жены, дети)
больше не были легитимными адресатами помощи
и поддержки. Государственная помощь должна была
оказываться таким классам только в «менее приемле­
мых»4 и устрашающих условиях работного дома.
Здесь категории независимости и зависимости игра­
ли ключевую роль, обеспечивая критерий (согласно
реформированному Закону о бедных 1834 года) отде­
ления легитимных адресатов помощи от нелегитим­
ных (Dean 1991)· Х ° т я э т о лишь один эпизод из исто­
рии понятия зависимости, он наглядно показывает
вписывание таких понятий в конкретные режимы
практик помощи бедным. В сформировавшихся
4- Принятый в 1834 году «Акт о поправках и лучшей организа­
ции законов в отношении бедных в Англии и Уэльсе»
(также известный как «новое законодательство о бед­
ных») вводил принцип непривлекательности, или «мень­
шей приемлемости» работных домов. Согласно этому
принципу условия в работном доме (где и оказывалась
государственная помощь) должны были быть хуже (скуд­
ное обеспечение, разделение мужчин, женщин и детей,
тяжелая рутинная работа), чем за его пределами, чтобы
все, кто мог работать и обеспечивать себя, предпочитали
обходиться без государственной помощи.— Примеч. пер.

ι8 9

МИТЧЕЛЛ ДИН

недавно понятиях «зависимости», ориентированных
на такие группы, как одинокие родители или давно
потерявшие работу, можно различить критику соци­
альной помощи. Эта критика предвещает преобра­
зования, которые противопоставят, говоря языком
британских «новых лейбористов», «действенную по­
мощь» «благотворительной раздаче». Чтобы прояс­
нить термины вроде «зависимости», нам необходимо
переключить внимание с изучения отношений меж­
ду идеологией и социальной структурой на работу ре­
жимов практик в сфере благосостояния и социальной
помощи. Благодаря этому мы сможем показать не
просто то, каким образом понятия «зависимости»
выражают социальные отношения, но и как они на
самом деле позволяют работать практикам и про­
граммам преобразования. К таким практикам отно­
сятся те, что построили саму форму рынка промыш­
ленного труда XIX века, или те, что сегодня форми­
руют «поствелфаристский» (см. главу 8) режим
социального управления. Этот анализ также позво­
лит понять причину долговечности таких понятий
в государственной политике и трудность отказа от
них. То, как мы размышляем об управлении и его
преобразовании, как конструируем области управле­
ния, инструменты и средства, при помощи которых
управляем — и потому все поле того, что можно на­
звать государственной политикой — все это вовсе не
является вторичным отражением более фундамен­
тальных отношений, скажем, рынка или семьи.
Напротив, рациональности управления относятся
к числу постоянных условий, которые помогают
сформировать сферы, известных нам как рынок тру­
да и пространство семейной жизни. Когда мы под­
вергаем сомнению или пытаемся изменить наш образ
мышления об управлении той или иной сферой, мы
ставим под сомнение саму ткань наших форм жизни.
igo

ГЛАВА 3 . ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

У подобного замещения критики идеологии
несколько следствий. Во-первых, нужно уйти от
представлений о том, что категории вроде «одино­
кий родитель» или «давно потерявший работу»
обусловлены меняющимися социальными структу­
рами, и обратить внимание на то, как такие катего­
рии возникают из особых режимов практик, связан­
ных с социальным обеспечением, и почему они
необходимы для них. Это не просто компоненты
идеологии. Прежде всего, это категории управле­
ния, которые производятся в специфических прак­
тиках и сопутствующих формах знания и эксперти­
зы. Такие категории —- и связанные с ними формы
знания—необходимы для процессов распределения
социальных пособий и других социальных услуг
в либеральных демократиях. Поэтому несколько
абсурдно думать, что мы могли бы без них обойтись.
Поэтому анализ таких категорий, пренебрегающий
практиками, частью и одним из условий которых
они являются, неизбежно ограничен.
Во-вторых, мы должны отказаться от идеи, что
демистифицируя понятия зависимости, мы вскроем
действительные отношения подчинения. Ввиду по­
литической противоречивости мер государства все­
общего благоденствия, а также распространения
наук о человеке и производных форм экспертизы,
такие категории, как «одинокий родитель», будут
нагружены смыслами и подчинены программам
действий, которые производны от этого знания. Это
будет включать в себя эксплуатацию моральных
и психологических суждений. Нельзя просто наде­
яться, что можно пренебречь такими формами зна­
ния или программами обусловливаемых ими преоб­
разований. Чтобы ставить под вопрос такие понятия,
мы должны опираться на сходные типы знания или,
по крайней мере, на экспертизу какой-то другой
W

МИТЧЕЛЛ ДИН

формы. Чтобы утверждать, что состояние одиноко­
го родителя — это результат «социальных отноше­
ний подчинения», а не моральное или психологиче­
ское состояние индивида, нам следует использовать
результаты социальных наук и доказывать их прио­
ритет перед аргументами, почерпнутыми из психо­
логии или моральной философии. Оспаривание час­
то принимает форму конкурирующих — и иногда
одних и тех же—типов экспертизы (например, соци­
альная политика versus экономические модели), ко­
торые производны от наук о человеке.
В-третьих, нужно отказаться от романтизации
«жертвы», которая часто сопутствует критике идео­
логии. Последняя здесь сцеплена с «мета-история­
ми обещания», описанными в предыдущей главе.
Критика идеологии характерным образом взывает—
тем или иным путем — к опыту или интерпретаци­
ям тех, кто является объектом управленческих
практик и познания: жертвам, угнетенным, бес­
правным, маргинализированным, бедным. Иногда
это связано с распространенной социологической
темой сопротивления и, кроме того, с более общи­
ми понятиями агентности. В своем исследовании
Фрейзер и Гордон обращаются к экспертизе более
высокого ранга: той, что предлагается как опыт
и деятельность самих получателей пособий. Они
цитируют членов Национальной организации по
защите прав на социальное обеспечение (NWRO)5
как занимающих по отношению к социальному

5- National Welfare Rights Organization —активистская организа­
ция в США, действовавшая с 1966 по 1975 Г°Д* Основана
афроамериканским активистом, профессором Сиракузского университета Джорджем Уайли. Организация за­
нималась защитой прав на социальное обеспечение пре­
имущественно женщин и детей.— Примеч. пер.
192

ГЛАВА 3. ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

обеспечению активную позицию борьбы за права,
а не пассивную позицию просто его получателей,
а также цитируют претендентов на «Помощь семьям
с детьми, находящимися на иждивении», которые
жаловались на принуждение к зависимости со сторо­
ны чиновников (Fraser, Gordon ig94 : 3 2 9~33°)· То е с т ь
Фрейзер и Гордон апеллируют к экспертной деятель­
ности претендентов на социальное обеспечение —
деятельности по формулировке нужд, требованию
прав и предъявлению претензий. Деятельность, экс­
пертиза и опыт жертв или угнетенных связывают
этот стиль критики с этосом «мета-историй обеща­
ния» за счет практически ритуализированного
подсчета освободительных полномочий анализа.
Фрейзер и Гордон верно указывают на существо­
вание связанного с управленческой экспертизой со­
циального обеспечения поля оспаривания, в которое
вовлечено множество инстанций. Тем самым они на­
поминают нам, что программы управления создают­
ся разными инстанциями, находящимися в сложных
отношениях противостояния и сговора, и что поли­
тику следует рассматривать как предмет борьбы меж­
ду такими инстанциями, исход которой зависит от
тактики, стратегий и способности этих инстанций
мобилизовать интеллектуальные и материальные ре­
сурсы6. Впрочем, согласно Фрейзер и Гордон, задача
6. По обоим тезисам я согласен с точкой зрения О'Малли
(O'Malley et al. 1997)· В исследованиях правительности
должны подчеркиваться множественность и разнообра­
зие инстанций, формирующих то, как должно управлять­
ся поле, а также надо удостоверяться, что политика в них
не редуцируется к управлению. Аналитика управления
изучает условия возможности политики; ее нужно арти­
кулировать через анализ «стратегической игры свобод»
(Foucault 1988а; Фуко 2θθ6: 241-27°) и л и через политику
в веберовском смысле как деятельность, направленную

193

МИТЧЕЛЛ ДИН

исследования альтернативных дискурсов благосо­
стояния заключается в том, чтобы поставить под воп­
рос общепринятые оценки зависимости и «открыть
путь для новых освободительных точек зрения на со­
циальное» (Fraser, Gordon 1994: ЗЗ2)· Этот ход опира­
ется на неявное допущение, что угнетенные могут
получить потенциально или актуально более полный
доступ к истине. Поэтому активность угнетенных
указывает на истину человеческого рода и путь осво­
бождения, ведь как таковая она находится вне власт­
ных отношений, которые навязывают идеологиче­
ские репрезентации человечеству. Проблема здесь
в том, что привлечение экспертизы самих претенден­
тов на пособия и шире — их деятельности и способ­
ности активно взаимодействовать с разного рода вла­
стями не выходит за пределы отношений власти,
господства и подчинения, как и само понятие зави­
симости от социального обеспечения. Дело в том, что
одна из особенностей современных практик управле­
ния (она будет исследоваться в этой книге) связана
с тем, что они стали основываться на деятельности
самих управляемых. В этом смысле место, где для
Фрейзер и Гордон возникают «освободительные» об­
разы социального, само является целью практик
управления, которые эти авторы стремятся подверг­
нуть критике. Чтобы объяснить и проиллюстриро­
вать этот фундаментальный тезис, обратимся к дру­
гому недавнему американскому исследованию — на
этот раз того, что сама автор называет «волей упол­
номочивать» (Cruikshank 1994)·

на оказание влияния на управление (Hindess 1997)· Из это­
го, однако, не следует, что необходимо установить фун­
даментальное различие между инстанциями на стороне
власти (правительство или что-то иное) и теми, которые
сопротивляются ей.

194

ГЛАВА 3. ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

Уполномочивание
В последнее время в политической мысли и практи­
ке идея уполномочивания людей, лишенных граж­
данских прав, маргиналов и бедняков оценивалась
чрезвычайно положительно. Представление, что
жертв социальных неравенств и дискриминации,
экономических лишений и политического подчи­
нения можно «уполномочивать» (empower), чтобы
они избавлялись от статуса жертв и активно участ­
вовали в изменении своего состояния, начиная
с 1960-х годов было удивительно влиятельно среди
мыслителей, активистов и реформаторов в либе­
рально-демократических странах. Оно опирается
на партисипаторные аспекты демократических тра­
диций и сохраняет, одновременно радикализируя,
акцент на автономии и самоопределении, прису­
щий многим вариантам либерализма. Согласно та­
кому представлению, ценность политических меха­
низмов измеряется тем, насколько они позволяют
всем гражданам участвовать в процессах принятия
решений. В этом смысле уполномочивание — нор­
мативный коррелят внимания к агентности в рам­
ках объяснения. Если люди —хотя бы потенциаль­
но—агенты, то их нужно уполномочить, чтобы они
таковыми стали. Программы уполномочивания —
особенно наглядные примеры тех современных ли­
беральных рациональностей управления, которые
стремятся задействовать способности управляемых
по управлению собой, чтобы добиться управленче­
ских целей.
Американская политическая исследовательница
Барбара Крюкшенк (Cruikshank 1994) изучала раз­
витие понятия уполномочивания в ig6o-x годах
в США в рамках Программ общественной деятель­
ности (САР). Эти программы были частью начатой
195

МИТЧЕЛЛ ДИН

при президенте Линдоне Джонсоне в 1964 году
«Войны с бедностью», а также более широкого дви­
жения против бедности в тот период. Уполномочи­
вание—и в этой версии, и в связанной с ней феми­
нистской версии — возникает как технология граж­
данства, по выражению Крюкшенк, стратегия или
техника трансформации субъективности, перехода
из состояния бесправия (powerlessness) в состояние
активной гражданской позиции. Здесь заметен ак­
цент и на техническом аспекте управления (технэ),
и на связи управления с производством определен­
ных типов субъективности и идентичности. Эта
технология гражданства требует от адресата осо­
знания собственного бесправия, выявления его при­
чин и действий по изменению этих условий (Cruikshank 1994: 3°~3 1 )· Идея, ч т о нужно уполномочи­
вать «жертв», чтобы они могли активно участвовать
в обеспечении услуг и преодолевать пассивное
и поэтому зависимое отношение к управлению,
была не только частью официального жаргона САР.
В 1960-х годах ее подхватили политические акти­
висты из лагеря новых левых, участники движения
за гражданские права и формировавшаяся тогда
«вторая волна» феминистского движения. Понятие
уполномочивания живет и процветает и по сей
день как часть официального политического язы­
ка справа и в мейнстриме американской политики.
Об этом свидетельствует идея «Зон уполномочива­
ния» — концепт, который в основном связан с ис­
пользованием рыночных решений вроде привати­
зации для решения проблем городской бедности
и жилья (Cruikshank ig94 : ЗЗ)· Об этом говорит
и ключевое положение, которое уполномочивание
занимает во влиятельной программе по «переизоб­
ретению управления», выдвинутой Осборном и Геблером (Osborne, Gaebler 1993)· В этой программе
ig6

ГЛАВА 3. ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

центральный элемент предпринимательской пере­
стройки государственных учреждений состоит в том,
что они переходят от обслуживания к уполномочи­
ванию. Поскольку это понятие—неотъемлемая часть
современных реформ общественных услуг, вклад
Крюкшенк в его генеалогию весьма актуален.
Политические отношения, которые влекут за со­
бой уполномочивание, будучи технологиями граж­
данства, обладают, согласно Крюкшенк, четырьмя
чертами, каждую из которых можно проиллюстри­
ровать с помощью Программы общественной дея­
тельности (Community Action Programs, CAP).
Во-первых, они учреждаются экспертизой опреде­
ленной формы (даже если она оспаривается). То есть
уполномочивание — компонент рациональности
управления конкретного типа. В случае САР эта
экспертиза включала в себя знание о бесправии бед­
няков и инструменты привлечения бесправных
к участию в программах против бедности. Главным
объектом этой экспертизы было субъективное ощу­
щение бесправия и апатии, которое не давало бед­
някам осознать себя адресатами мер против бедно­
сти и добровольно принять в них участие. В этом
отношении экспертиза бедных и их состояния
должна была быть вторичной по отношению к экс­
пертизе, которую могли бы провести сами бедные
(Cruikshank 1994: 35~38)·
Во-вторых, уполномочивание влечет за собой «де­
мократически неподотчетное использование вла­
сти», поскольку оно инициируется одной стороной.
Так, федеральное правительство США посредством
САР стремилось добиться участия бедных и стиму­
лировать его при помощи законодательного созда­
ния на местах отношений власти (воплощенных
в ключевом понятии «сообщества») между бедными,
правонарушителями, социальными исследователями,
!97

МИТЧЕЛЛ ДИН

поставщиками услуг, чиновниками низового уровня,
а главное — профессиональными реформаторами
и радикальными активистами. Основной задачей
официальных дискурсов САР было «максимально
возможное участие» (i994:3*0· Бедные не создали бы
программы против бедности, но вместо этого приня­
ли бы участие в качестве единого актора, заключен­
ного в сообщество, конституированное этими про­
граммами.
В-третьих, такие отношения зависят от знания
о тех, кого предстоит уполномочивать. Как видно,
определенные формы знания — условие работы
практик уполномочивания. Эти практики, в свою
очередь, порождают разные виды знания и истины.
В «Войне с бедностью» было несколько интересных
взаимосвязей между технологиями гражданства
и социально-научным знанием. Прежде всего, «бед­
ные» должны были конституироваться как единая
группа. «Бедные» переизобретались как понятие,
которое, пересекая расовые, географические, тен­
дерные, возрастные и связанные с рынком труда ба­
рьеры, собирало совершенно разнородные группы
в «Другую Америку», если использовать выражение
Майкла Харрингтона (Harrington, 1962). Примерно
в то же время антропологи обсуждали «культуру
бедности». Была проделана огромная работа, что­
бы сформировать из бедных познаваемый объект
и тем самым сделать их управляемыми. В то же вре­
мя политическим исследователям, которые участ­
вовали в дискуссиях вокруг власти, сообществ,
подобно Барацу и Бакрак, удалось обнаружить
«второй лик власти», который включал в себя
«не-участие», «не-события» и «не-принятие реше­
ний» (Bachrach, Baratz 1962,1970)·
В-четвертых, отношения уполномочивания
предполагают «добровольное и принудительное
ι98

ГЛАВА 3 . ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

воздействие власти на субъективность тех, кто
подлежит уполномочиванию» (Cruikshank 1994:
35)· Здесь отношения уполномочивания аннулиру­
ют дихотомии, с помощью которых мы привыкли
формулировать проблему власти: власть и беспра­
вие, разрешение и ограничение, субъективность
и подчинение. Управленческие вмешательства, как
в случае САР, были нацелены на создание комплек­
са условий, это требовало от бедных действовать
так, чтобы управление могло стать эффективным.
Бедных подчиняли этим программам и власти их
агентов, чтобы они могли обрести субъективность
определенного типа. Государственное регулирова­
ние осуществлялось так, чтобы управляемые мог­
ли осуществлять свою свободу. Исследование
Крюкшенк показывает, каким образом управление
может зависеть от формирования определенных
типов субъекта, наделенного способностью реализовывать разные формы свободы, и что современ­
ное управление нельзя понимать в терминах ди­
хотомий, присущих общепринятому пониманию
власти.
Поэтому в рамках САР «Война с бедностью»
должна была вестись не только силами реформато­
ров и чиновников, но и самими бедными. Нужно
было вооружить бедных, чтобы они могли бороть­
ся за введение, улучшение и расширение мер по
борьбе с бедностью. К1969 году правительство США
отказалось от программы «максимально возможно­
го участия». Несомненно, частично из-за того, что
в рамках программы не удалось создать целостное
сообщество, но также из-за последствий предостав­
ления агентности активистам и самим бедным.
В исследовании Крюкшенк демонстрируются
две черты «изначально провального» характера
программ управления. Во-первых, возможность
199

МИТЧЕЛЛ ДИН

непредусмотренных последствий, причем некото­
рые из них были обусловлены формированием раз­
личных агентностей, например самих «бедных»
и активистов. Во-вторых, то, что «провал» оцени­
вается согласно критериям оценки и суждения, ко­
торые иногда являются внутренними то для самой
программы, то для других программ, например из­
держки программ «Война с бедностью» и «Великое
общество». Несмотря на такой «провал» и непред­
виденные результаты, программа оставила серь­
езный след в истории управления меньшинствами
и маргинализированными группами, а также в жен­
ском движении. Она установила связь между само­
управлением индивидов и групп и эффективным
управлением ими.
Завершая анализ этих случаев, я бы хотел пока­
зать, как можно рассмотреть анализ Крюкшенк
в качестве критического. В этом случае критический
дискурс работает не посредством разоблачения
идеологических репрезентаций ради раскрытия
подлинных отношений, как это делают Фрейзер
и Гордон в своей критике идеологии. Скорее, он
проясняет имманентное расхождение и несоответ­
ствие между тем, как практики уполномочивания
рассматриваются их защитниками, и смыслом или
логикой таких практик. Можно сказать, что Крюк­
шенк извлекает критическую выгоду, делая пости­
жимой стратегию, для которой программа по упол­
номочиванию является лишь ее незавершенной
частью. Во-первых, как мы видели, логика уполно­
мочивания стремится разделить власть и бесправие,
но Крюкшенк показывает, что управление собой
может быть компонентом властных отношений.
Хотя эти отношения несимметричны и иерархичны, они не являются «играми с нулевой суммой»,
в которых власть принадлежит только некоторым
200

ГЛАВА 3. ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

акторам в ущерб остальным. Во-вторых, отноше­
ния уполномочивания рассматриваются в качестве
внешних относительно к властным отношениям,
поскольку понимаются как просто содействующие
активному участию бедных в качестве агентов в по­
литическом процессе. Однако в своем исследова­
нии Крюкшенк демонстрирует, как инстанции
управления воздействуют на отношения между
бедными и активистами, бедными и чиновниками
и даже между самими бедными. Эти отношения
конституируются в рамках особой рационально­
сти, технологии и стратегии власти. Агентность
бедных не предполагает «освободительных об­
разов общества» за пределами властных отноше­
ний. Напротив, она является элементом конкрет­
ных комплексов властных отношений. Наконец,
хотя уполномочивание представляется как количе­
ственный прирост способности, оно действует как
качественная трансформация форм субъективности.
Оно стремится воздействовать на разнородные
группы так, что они начинают признавать общ­
ность существования внутри единой администра­
тивной категории, тем самым предполагая иден­
тичность активных граждан и участников соци­
альных преобразований.
Анализ Крюкшенк нельзя назвать «критикой»,
если это предполагает позицию для критики кон­
кретных практик с опорой на привилегированный
доступ к универсальной морали. Если же под кри­
тицизмом мы подразумеваем оспаривание и расша­
тывание самоочевидности практик, то этот анализ,
конечно, является критическим. С одной стороны,
Крюкшенк критикует, демонстрируя расхождение
между смыслом таких практик и их эксплицитной
программной рациональностью. С другой — ее ис­
следование позволяет нам критически работать
201

МИТЧЕЛЛ ДИН

с практиками и программами уполномочивания,
и тем самым оно действует как своего рода «образ­
цовый критицизм» наподобие того, что обсуждал­
ся в главе ι. Ее изучение нашей «воли уполномочи­
вать» служит примером ориентации на вопрос об
управлении собой, просто делающей его исследова­
тельской темой. Поскольку Крюкшенк проясняет
утверждение о том, что определенные практики
способствуют формированию управления собой,
и тем самым обнаруживает порождаемые этими
практиками опасности, иллюзии и состояния
господства, постольку она помогает нам более тща­
тельно и критично размышлять над нашей соб­
ственной волей уполномочивать.

Заключение
Зачем рассказывать о Программе общественной дея­
тельности (САР), если это всего лишь эпизод в ко­
роткой истории техник уполномочивания? Его мож­
но прочитать как отрезвляющее ограничение наше­
го желания уполномочивать и, возможно, в целом
нашего оптимизма по поводу программ управления,
которые стремятся оптимизировать агентность
управляемых. Это не значит, что нам следует отка­
заться от таких программ или не участвовать в них.
Одна из тем этой книги состоит в том, что активная
деятельность управляемых — необходимый компо­
нент того, как мы управляем, и того, как управляют
нами. Впрочем, это означает, что агентность маргинализированных, бедных, меньшинств, получателей
пособий, жертв и т.д. не указывает на эмансипаторный образ свободных, опирающихся на консенсус
социальных отношений, то есть отношений, находя­
щихся вне принуждения и регулирования со сторо202

ГЛАВА 3. ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

ны власти. Определять, пытаться использовать, ра­
ботать с их агентностью или посредством нее не зна­
чит уходить от отношений власти. Это значит
стремиться установить определенные типы власт­
ных отношений и особым образом использовать экс­
пертизу. Такие термины, как уполномочивание,
агентность, активность и сопротивление, как и зави­
симость, пассивность и подчинение,—это ключевые
аспекты современного словаря власти, они консти­
туируются в связи с определенными режимами
управления и отношениями власти. Крюкшенк
в своем анализе подчеркивает то, что неявно присут­
ствует уже в исследовании зависимости от социаль­
ного обеспечения Фрейзер и Гордон: как в совре­
менных либеральных демократиях эффективное уп­
равление оказывается в зависимости от действий
самоопределяющихся индивидов и групп. Чтобы
функционировать, управление часто включает в себя
формирование субъективностей, через которые оно
и может действовать.
Исследование Крюкшенк служит «моральным си­
лам» — в терминах Вебера. Оно делает нас более от­
ветственными, когда мы стремимся принять участие
в программах уполномочивания или в любой другой
программе, которая пытается добиться активности
от управляемых. Для этого в работе Крюкшенк про­
ясняется механизм работы таких программ и предъ­
являются «неудобные факты» о расхождении между
саморепрезентацией программ и их целями и стра­
тегическими последствиями. Ее работа служит «мо­
ральным силам» тем, что делает нас более осмотри­
тельными по отношению к смыслу программ упол­
номочивания. Более того, демонстрируя глобальные
и тотализирующие притязания слогана «максималь­
но возможное участие», она удерживает нас от слиш­
ком поспешного принятия идеи, что максимизация
203

МИТЧЕЛЛ ДИН

участия—это панацея от всех социальных и полити­
ческих болезней.
Оба эти исследования предполагают, что терми­
ны вроде «зависимость» и «уполномочивание»
можно анализировать как компоненты способов си­
стематического мышления о подлежащем управле­
нию населении, средствах конституирования этого
населения и преследуемых целях. Оба исследова­
ния предупреждают о разных путях, которыми экс­
пертизы и знания формируют поле видимости того,
кто и что подлежит управлению и почему. Они
подчеркивают сложность и конститутивный харак­
тер отношений между языком управления и знани­
ями наук о человеке, обществе и поведении. Крюкшенк, в частности, показывает, как разные формы
знания участвуют в отправлении власти. Она де­
монстрирует, какой большой интеллектуальный
труд был вложен на протяжении 1960-х годов в фор­
мирование «бедных» как единого объекта вме­
шательства. Кроме того, практики Программы об­
щественной деятельности стали предметом для
политических исследователей, которые изучили
проблемы не-участия в теории второго лика власти.
Это наглядный пример того, как поднятые практи­
ками управления проблемы могут дать начало тео­
ретическому знанию, которое, в свою очередь, мо­
жет затем использоваться для совершенствования
этих практик. Следовательно, эти режимы практик
существуют в сложной взаимозависимости со зна­
нием, производимым науками о человеке. Такое
знание — условие их возможности (не было бы ни­
какой «Войны с бедностью» без идеи единого объек­
та «бедных») и один из их побочных продуктов (со­
циальные и политические исследователи реализу­
ют свои интересы в сообществе и в исследованиях
сообщества).
204

ГЛАВА 3. ЗАВИСИМОСТЬ И УПОЛНОМОЧИВАНИЕ

Работа Крюкшенк является образцовой еще
в двух отношениях. В ней показывается, что режи­
мы управления могут распространяться далеко за
пределы того, что общепринято считается офици­
альными органами и институтами государства.
В ней демонстрируется, что управляющая воля ча­
сто стремится определить, соединить и скоордини­
ровать отношения между государственными учреж­
дениями, законодательными органами, сообще­
ствами, районами, профессионалами, индивидами
и т.д. Это исследование призывает нас найти ана­
литический язык, который уже не будет зависеть от
образа государства и фиксированного разделения
между публичной и частной сферами и сможет
приспособиться к неизбежной множественности
(программ, агентов, властей, целей и т.д.) управ­
ления.
Кроме того, Крюкшенк указывает на одну каверз­
ную теоретическую проблему, из которой исследо­
вания правительности могли бы извлечь определен­
ную критическую выгоду. Это проблема расхожде­
ния между артикулированными рациональностями
управления (провозглашенные цели САР, сформу­
лированные программы уполномочивания) и более
или менее скрытой логикой этих практик (как эти
практики работают с точки зрения анализа). В даль­
нейшем термин «стратегия» будет использоваться
только для описания не-субъективной, но целе­
направленной логики, которую можно различить
при анализе режима практик управления (ср.: Gor­
don 1980: 250-251). Как мы уже отметили, именно
в этом может заключаться критический потенциал
таких исследований.
Крюкшенк предлагает в своем исследовании осо­
бенно наглядный анализ одного из ключевых эпи­
зодов критической истории и глубокое понимание
205

МИТЧЕЛЛ ДИН

современных способов управления. Надеюсь, по­
следующие главы помогут расширить наше поле ис­
следования. В них будут изучены основные элемен­
ты генеалогии современных форм правительности,
а также продиагностированы черты современной
политической ситуации.

ГЛАВА 4

Пастырская власть,
полиция
и государственный интерес
Управление есть правильное
распоряжение вещами, за которые
отвечают и которые ведут вплоть
до достижения нужной цели.
Гийом деЛа Перрьер, i$6f
Но что касается нас в Англии,
то за неимением должного
регулирования вещей, чем более
мы многочисленны, тем мы беднее;
так что то, в чем состоят Сила
и Богатство Королевства, делает
нас слабее.
сэр Мэтью Хейл, ι6$$

В

ЭТОЙ и следующих трех главах нам предсто­
ит встретиться с примерами управления: от
пастырского управления членами религиоз­
ного сообщества в древних обществах до способов,
которыми национальные правительства управляли
населением в XX веке, преследуя те или иные поли­
тические и социальные цели, как либеральные, так
и нелиберальные. Речь не о составлении простого
перечня стилей и способов мышления об управлении.
В этих главах предлагается путь продумывания ис­
торических траекторий управления в европейских
ι. Цит. по: (Foucault i99 la: 93î Фуко 2θΐι: 144)·
207

МИТЧЕЛЛ ДИН

государствах и в странах, связанных с ними коло­
ниальными и постколониальными связями. В них
очерчивается траектория «внедрения правительности в государство» (governmentalization of the state).
На этой траектории управление сперва разрабаты­
вается как управление людьми и их поведением по
отношению к «вещам», а позднее становится «уп­
равлением при помощи процессов».
В этой главе мы увидим, что возникшее в Евро­
пе в XVI-XVIII веках секулярное и автономное ис­
кусство управления сначала приняло форму
«должного регулирования вещей» (Хейл), или
«правильного распоряжения вещами» (Ла Перрьер). Согласно этой концепции, задача управле­
ния состояла в обеспечении мудрого и надлежаще­
го распределения людей и вещей, их отношений
и движения на территории королевства или госу­
дарства. Также в этой главе будут освещены мно­
гие другие аспекты разных рациональностей
управления в период XVI-XVIII веков в Европе.
Однако многие из этих рациональностей, если не
все, объединяет эта связанная с «распоряжением»
тема.
Сколь бы наивным это ни показалось, я хочу
подчеркнуть, что задача данного экскурса в про­
шлое — пролить свет на нынешние проблемы
и ценности и их понимание нами2. Один из фунда2. Этот тезис поддерживается не только теми, кто последовал за
Фуко в использовании понятия «истории настоящего»,
но и видными представителями интеллектуальной исто­
рии политической мысли, такими как Квентин Скиннер
и Джеймс Талли. Последний называет подход Скиннера
«историей настоящего», чтобы подчеркнуть его сходство
с генеалогией Фуко (Tully 1988: 16-17)· Он иллюстрирует
это тем, как Скиннер использовал понятие «основания»
в названии своей работы «Основания современной поли-

2θ8

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

ментальных вопросов, направляющих последую­
щие исследования, комментарии и разработку ли­
тературы о правительности,—вопрос о государстве
всеобщего благоденствия и возможной трансфор­
мации и даже «смерти», социальных форм управ­
ления. Значительная часть этой главы посвящена
прослеживанию формирования составляющих той
политической мысли, которая хранит в себе глубо­
кие, но скрытые истоки ценностей и идеалов кон­
цепций государства всеобщего благоденствия
XX века. Именно поэтому сначала мы рассмотрим
возникновение в античных обществах пастырских
форм управления и их последствия. Представлен­
ные здесь изыскания —не просто иллюстрации тео­
ретической схемы. Они должны помочь в обдумы­
вании тех проблем, что обычно формулируются
с помощью оппозиций между государственным
вмешательством и рынком, социальными услугами
в государственном и в частном секторе, ценностя­
ми и управлением, равенством и свободой, и т.д.
Они также должны помочь нам в размышлениях
о том, как обеспечение потребностей человека ста­
ло вопросом о разделении ответственности между
рынками, государствами, сообществами, семьями
и индивидами.

тичсской мысли» (Skinner 1978а; W^b), чтобы указать на
формирование словаря политической мысли, который
«становится для нас [современных] основополагающим».
Сам Скиннер говорил, что задача интеллектуальной ис­
тории «предостерегать нас от того, чтобы с легкостью
позволять себя очаровывать. Интеллектуальный историк
способен помочь нам оценить, насколько воплощенные
в нашем образе жизни ценности и нынешние способы
мышления об этих ценностях отражают череду выборов,
сделанных в разное время между разными возможными
мирами» (Skinner 199^ 116-117).

209

МИТЧЕЛЛ ДИН

Пастырская власть
Откуда возникли наши представления о «заботе»
(саге)? Точнее, каковы истоки идеи, что государство
должно заботиться о благосостоянии своих граж­
дан? Какую траекторию можно прочертить для
этой задачи управлять в интересах благосостояния
граждан? Какие проблемы скрывает это представ­
ление? Чтобы наметить направление ответа на эти
вопросы, я введу понятие Фуко «пастырская власть»
и разовью его в связи с темами, касающимися попе­
чения о бедных в поздней античности.
Можно считать бесспорным, что основным исто­
ком заботы о благосостоянии индивидов и населе­
ния, всех и каждого, было развитие пастырских тех­
ник управления в христианстве. Фуко и в самом деле
принимает такой аргумент, предлагая исследовать
христианское понятие пастырской заботы, которое
заимствуется на востоке Средиземноморья, в частно­
сти в древнем иудаизме (Foucault 2007:123-125; Фуко
20п: 181-183). Пастырское отношение — это отноше­
ние между Богом, пастырем (представителем Бога)
и паствой (христианской общиной). В этой тради­
ции отношение между Богом и верующими понима­
ется как отношение между пастухом и стадом
(«Господь — Пастырь мой»). Действительно, любое
изучение longue duréey большой, едва воспринимае­
мой исторической темпоральности (обожаемой ис­
ториками школы «Анналов», к примеру, Фернаном
Броделем (Braudel 1980: 25-54)) социального управ­
ления покажет тесную связь между Церковью, благо­
творительностью (charity) и социальным обеспече­
нием бедных и больных, а также воспитанием моло­
дежи. В европейских обществах и в Новом Свете эти
типы заботы перешли в ведение секулярной власти
лишь в последние несколько столетий.
210

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

То, что «благосостояние» стало секулярной
проблемой, несомненно, связано с расколом запад­
ноевропейского христианства в период Реформа­
ции и Контрреформации и сопровождавших их ре­
лигиозных и междоусобных войн. Изучение «па­
стырской власти» и ее эволюции в этих обществах
крайне важно для того, чтобы понять, как получи­
лось, что эти общества отвели особое место коллек­
тивному и секулярному обеспечению благосостоя­
ния. Оно также поможет нам понять центральный
парадокс современных либеральных государств все­
общего благосостояния: как благотворительность,
филантропия и волонтерская деятельность (то, что
теперь иногда называют «третьим сектором») могут
использоваться и для подкрепления, и для подры­
ва идеала государства всеобщего благоденствия?
Вслед за Фуко мы могли бы разместить первоисток наших представлений о заботе в древне­
еврейских концепциях пастырской власти, смодели­
рованной на отношении пастух — стадо (Foucault
1988с: 61-63; 2007: 125-129; Фуко 20и: 183-188). Для
этих концепций характерны четыре темы: фунда­
ментальная природа отношения Бога-пастыря к ста­
ду; стадо конституируется деятельностью пастыря
по его собиранию и ведению так, что стадо становит­
ся «множеством в движении»; спасение всех до еди­
ного посредством направленной на каждого любви
пастыря, его «благодетельности»; наконец, его д о л г целиком посвящать себя заботе и знать стадо в це­
лом и в подробностях, быть готовым пожертвовать
собой ради него.
Фуко отмечает, что образ пастыря-правителя
встречается и в других культурах, включая античную
Грецию, но нигде он не играет такую центральную
роль. Например, Платон обращается к отношению
пастырь—стадо, но отвергает его как неподходящее
211

МИТЧЕЛЛ ДИН

представление о задаче политика (Foucault 1988с:
64-67; 2007:140-147; Фуко 20и: 200-208). Хотя боги
Золотого века могли бы действовать подобно пас­
тырям, как учителя и врачи, задача политика —не
проявлять заботу о жизни группы, а формировать
и обеспечивать единство города. Отношение пас­
тырь — стадо было взято на вооружение раннехри­
стианской, а не античной политической мыслью.
Христос становится «Добрым Пастырем». Важно
отметить, что это только один из аспектов
древнееврейского отношения к Богу и что ни один
человек не может взять на себя принадлежащую
Богу роль пастыря. Однако вся организация хрис­
тианской церкви и даже ее схизмы и фундаменталь­
ные конфликты принимают пастырскую форму.
Пасторат был, по выражению св. Григория Назианзина, «искусством из искусств, наукой из наук»
(Foucault 2007:150-151; Фуко 2θΐι: 210-211).
В раннехристианской мысли тема пастыря и ста­
да претерпела изменения в нескольких аспектах
(Foucault 1988с: 68-70). Во-первых, пастырь стано­
вится ответственным за действия каждого. С чле­
нами стада его связывают сложные и глубокие мо­
ральные узы; они делают пастыря полностью ответ­
ственным за «экономию праведных и неправедных
деяний» каждого индивида и влекут за собой «об­
ращение жертвы», в котором он может погибнуть
за свое стадо (Foucault 2007:169-173» Фуко 2θΐι: 232236). Во-вторых, «чистое послушание» начинает
пониматься как ключевой элемент поведения и пас­
тыря, и стада. Как утверждает в отношении своих
монахов св. Бенедикт, они «живут уже не по своей
свободной воле <...> но идут по суду и Imperium дру­
гого и всегда желают, чтобы кто-то управлял ими»
(Foucault 2007: 178; Фуко 2θΐι: 241 [перевод изме­
нен.— Примеч. пер.]). Члены Церкви связаны с волей
212

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

пастыря отношением полного подчинения. Они
подчиняются ему не потому что есть закон, а пото­
му что есть его воля. В-третьих, пастырю требуется
всестороннее индивидуализированное знание каж­
дого члена стада. Это знание нужд, дел, души каждо­
го. Ранние христиане переняли античные греческие
и римские аскетические практики, включая обсле­
дование совести и руководство ею, но отделили их
от управления собой свободных граждан и привя­
зали к полному послушанию и «уничтожению я»
(Foucault 2007: 180-183; Фуко 2θΐι: 243-247)· Нако­
нец, практики руководства, обследования совести
и послушания связаны с задачей подвести индиви­
дов к работе над собственным мирским «смирени­
ем», буквально «маленькой смертью». Это отрече­
ние от всего в этом мире ради чистоты и благодати
для вхождения в иной мир.
Фуко обнаруживает в пастырстве тройную техни­
ку индивидуализации (Foucault 2007:184-185; Фуко
20и: 247~249)· Во-первых, в горизонте спасения ин­
дивид в каждый момент своей жизни определяется
аналитическим разделением своих деяний на пра­
ведные и неправедные. Во-вторых, в виду боже­
ственного закона индивид ставится в позицию аб­
солютного служения другому и поэтому—полного
подчинения. В-третьих, относительно божествен­
ной истины индивид должен производить внутрен­
нюю, тайную и сокровенную истину. Именно это
технология «конституирования субъективности»
делает пастырство «прелюдией к правительности».
Как видно, Фуко рисует отнюдь не оптимистичную
картину пастырства.
Раннехристианское пастырство дает нам образ
отправления власти, который во многих отношени­
ях отличается от некоторых из наших нынешних
форм экспертизы, но одновременно между ними
213

МИТЧЕЛЛ ДИН

есть преемственность. Подобно христианской пас­
тырской власти многие формы экспертизы в XXI веке
(дисциплины психологического цикла, консульти­
рование, социальная работа и иные терапевтиче­
ские практики) стремятся к получению знания об
индивиде и его сокровенном существовании и тре­
буют, чтобы индивид практиковал что-то вроде
самоотречения (например, от алкоголя и наркоти­
ков, вредных привычек, созависимого поведения
и т.д.). Здесь пересекаются подчинение и субъек­
тивность. Однако в одном современная пастырская
власть отличается от своей раннехристианской вер­
сии: индивид теперь «нормализуется» в свете науч­
ного знания о населении. Эффекты пастырской
власти преломляются сквозь призму того, что Фуко
называет биополитикой. Ей будет посвящена сле­
дующая глава.
Изучение этих образов управления позволило
Фуко поставить вопрос об истоках наших ментальностей управления (Foucault 1988с: 67, 71)· Он ис­
пользовал его, чтобы подчеркнуть линии напряже­
ния внутри «проблемы государства всеобщего
благоденствия»: между игрой «пастырь — стадо»,
унаследованной от христианства, и игрой « г о р о д гражданин», взятой из греческой модели polis. Пер­
вая линия напряженности — между двумя спосо­
бами понимания отправления власти. Можно ис­
пользовать образ polis или res publico, как символ
концепции политической власти, осуществляемой
внутри самоуправляемого сообщества (позднее оно
будет понято как государство). Такое сообщество
подчиняется законам, созданным им самим. Про­
тивоположный образ пастыря и стада, или пастыр­
ства, может символизировать долгую траекторию
пастырской власти, которая трансформировалась
в XVIII веке в заботу обо всех до единого индиви214

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

дах, образующих население, об их жизни, смерти,
личном существовании и идентичности. Вторая
линия напряженности — между двумя типами
управляемого субъекта. Здесь противопоставляют­
ся с одной стороны юридический и политический
субъект с правами и обязанностями, заключенны­
ми в понятии гражданина, а с другой —живой ин­
дивид, являющийся целью пастырской власти, по­
слушное и нуждающееся существо. Фуко утверждал,
что проблема государства всеобщего благоден­
ствия—это проблема «сложного» равновесия меж­
ду политической властью, осуществляемой над
юридически-политическими субъектами, и пас­
тырской властью, распространяющейся на инди­
видов.
Города и граждане
Комментарии Фуко интересны и провокационны.
В оставшейся части этой главы я хотел бы дать бо­
лее детальное историческое объяснение этих двух
типов мышления об управлении и рассмотреть их
в контексте исторического конфликта между ними.
Для этого я буду ссылаться на работу Поля Вена
о долге благотворительности правящего класса
в эпоху классической античности и работу Питера
Брауна о вызове, который бросали господствующе­
му порядку нарождающиеся христианские общины.
Понятие игры «город — гражданин» осталось
сравнительно неразвитым в работе Фуко. Действи­
тельно, заманчиво вычитать из нее идею сообще­
ства свободных граждан, составляющих polis или res
publica, и рассмотреть афинскую демократию как
идеал. Но явление «эвергетизма», или обязанности
находящихся у власти знатных людей становиться
благодетелями своих городов, дает нам другую
215

МИТЧЕЛЛ ДИН

версию игры «город — гражданин». Это название
происходит от греческого euergena, то есть желания
сделать благое дело для города, и euergetai—тех, кто
участвует в актах гражданской благотворительно­
сти, порождаемых этим благородным мотивом. Нет
никакого современного эквивалента этого явления
в виде мотива, практики или социальной группы.
Частичным исключением является филантропия,
особенно в США, когда богатые граждане остав­
ляют после себя благотворительные фонды, чтобы
основывать музеи и другие квазиобщественные
институты. Различие между эвергетизмом и филан­
тропией и тот факт, что мы больше не считаем
необходимым замечать эту разницу, —в сердце раз­
рабатываемой нами здесь проблематики.
Авторитетный труд Поля Вена «Хлеб и зрели­
ща» (Veine 199°) освещает шесть столетий (с 300 года
до нашей эры по 300 год) истории эвергетизма,
включающей в себя четыре социальных порядка.
Первый — истоки общественного одаривания в гре­
ческих городах-государствах, когда формирующееся
экономическое неравенство было терпимо только
при условии, что богатые действовали как благо­
детели по отношению к общине. Это приняло фор­
му «литургии», или узаконенного одаривания по
необязательным поводам, например для организа­
ции празднеств и хоров, а в случае Афин для эки­
пировки и украшения корпусов военных галер. Для
второго социального порядка —с IV века до нашей
эры—характерно «правление знати», в течение ко­
торого полные политические права предоставля­
лись в греческом городе только тем, кто мог обеспе­
чить выживание общины. Поэтому от магистратов
ждали не только традиционных даров, развлечений
и пиршеств, но и оплаты расходов на службу, обще­
ственную работу и монументы. Каждый представи2i6

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

тель правящего класса посвящал себя актам euergeпаг. В соответствии с этим он оценивался, а позднее
и оставался в памяти, осуществление им политиче­
ских полномочий обосновывалось этими актами.
Эвергетизм выражал социальное превосходство
знати.
Мир Римской республики также имел свои от­
личия. Ее города были переполнены добычей от за­
воеваний и ради выживания могли не опираться на
богатство знати. Богатые же больше не платили за
свои должности. Олигархия продолжала греческую
эвергетическую практику не столько из необходи­
мости, сколько ради завоевания сердец и умов, прес­
тижа среди плебса, ради расширения сетей своего
влияния и зависимости (клиентела), а также ради
собственного прославления. В конце концов, все это
было централизовано под властью императора
и превратилось как в обязательство, так и в место
встречи (например, цирк) суверена и его народа,
а также стало составной частью сложных и измен­
чивых отношений между императором, Сенатом
и плебсом.
Во времена поздней Римской империи даже
самого мелкого местного аристократа можно было
склонить—одобрительным шумом плебса или при­
зывами других сановников — занять пост, предпо­
лагавший дары в виде общественных зданий, гла­
диаторских схваток, общественных пиршеств
и празднеств, которые могли разорить его (Veyne
1987:105-115)· Такими поступками знать демонстри­
ровала свою преданность городу, свою «аристокра­
тическую гражданственность». Эта гражданская
преданность была одним из двух истоков эвергетизма в Риме. Другим истоком была показная роскошь
по случаю свадьбы или приуроченного к похоронам
пира. Конечно, сопротивлявшиеся таким порядкам
217

МИТЧЕЛЛ ДИН

аристократы могли удаляться в свои сельские
поместья, со своими землями и крестьянами, по­
дальше от города, но это было равносильно отказу
от самой общественной жизни, а следовательно,
и отказу от самой сути своей идентичности как
представителя знати. Очень часто бывало так, что
знатные люди соревновалась друг с другом в показ­
ной роскоши и демонстрации выполнения граж­
данского долга. Это было необходимо, чтобы под­
твердить статус знаменитости, получить одобрение,
рукоплескания, титулы и остаться в памяти щедры­
ми и благородными мужами благодаря надписям
на надгробиях и статуях, а также благотворитель­
ным начинаниям. Страсть одаривания была «ко­
рыстной», так как диктовалась жаждой славы, хотя,
учитывая, что желание не преследовало никакой
иной цели, кроме одобрения толпы, это была эти­
ка бескорыстной амбиции. Римский эвергетизм
можно понять только как часть особого аристокра­
тического habitus, если вольно использовать термин
Пьера Бурдье (Bourdieu 199°; Бурдье 2θθΐ). При
этом я имею в виду набор характерных и во многом
привычных форм телесного поведения, способов
обращения, отношений к себе и другим, моральных
и интеллектуальных диспозиций.
Аристократическая гражданственность выросла
из общепризнанной культуры города и сформиро­
валась в продуманных воспитательных практиках,
известных как paideia. По словам Питера Брауна
(Brown 1992: 35~58)> в IV веке аристократы (мужчи­
ны) Восточной Римской империи все еще прохо­
дили через инициацию (как юноши-эвфебы) в об­
щую культуру paideia, своего рода подготовку
к определенной карьере. Посредством нее они
стремились к самосовершенствованию, общались
с другими членами своего класса, с правителями
218

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

и представителями императора и подчеркивали
социальную дистанцию, отделявшую их от других
классов. Paideia, требовавшая освоения трудных на­
выков, предполагала концепцию лучших людей,
которые сочетали в себе благоразумие, самооблада­
ние и справедливость в управлении с развитием,
выраженным как «посвящение музам». Централь­
ные техники этой воспитательной практики были
связаны с риторикой, обучением сильно формали­
зованным стилям речи, затрагивающим модуля­
цию голоса, контроль дыхания и манеры. В поздней
Империи инструменты рагаега обеспечивали знать
репертуаром для ведения сложной и напряженной
политической практики и придавали некоторый
лоск кровавым интригам вокруг императора и его
чиновников. Рагаега и euergena отсылают к разным,
но связанным аспектам этического габитуса го­
родских аристократов. Если первое понятие опре­
деляло форму этического поведения, касающегося
их отношения к самим себе и членам своего класса,
то второе—их отношение к своим городам и сограж­
данам.
Подытоживая эвергетизм как практику и способ
мышления о правлении в городе можно определить
в ряде аспектов: его объект, цель, отношение правя­
щих к самим себе и отношение к тем, кем они управ­
ляют. Объектом правления был город как сообще­
ство свободных граждан внутри более масштабного
политического целого — империи. Целью была за­
бота о городе посредством благодеяний, а с их по­
мощью—создание себя как благородных и достопа­
мятных мужей. Бенефициарами правления были
граждане — те, кто принадлежал к demos по рожде­
нию или будучи членами признаваемой группы
(Brown 1992: 85)· К адресатам благодеяний не отно­
сились те, кто не были гражданами, жили за чертой
219

МИТЧЕЛЛ ДИН

города и были отбросами античной экономики. Ад­
ресатами также не являлись иммигранты из сельской
местности и малых городов и военные беженцы.
Иными словами, отношение правителя к управляе­
мым было отношением закостеневшей солидарности,
которую свободный гражданин разделяет с сограж­
данами, а не отношением сострадания или благо­
творительности (Veyne 199 0: 2 9)· В этих действиях
проявляется отношение правителя к самому себе,
которое можно описать как гордость патриция.
Они —воплощение аристократии, опирающейся не
на кровь и происхождение, а на деяния, свидетель­
ствующие об euergena, которая, как считала знать,
течет в ее крови. Она полагала, что обладает megalopsychia—«благородной склонностью к великодуш­
ным жестам щедрости», и еипог — «неизменным
благоволением перед родным городом» (Brown
1
99* 8з).
Игра «город—гражданин» требует от представи­
телей правящего класса тщательного воспитания
определенных качеств и своего рода моральной
личности. Эти качества включают в себя особое от­
ношение к себе, проявляющееся в определенном
поведении, как физическом, так и этическом. Такое
поведение влечет за собой особое отношение к дру­
гим: другим членам правящего класса, городу и его
гражданам, а также к тем, кто находится за его пре­
делами. Во всех этих случаях вскармливание города
противостоит христианской этике заботы о бедных,
которая бросает ему вызов — иногда противостоя
ему, а иногда приспосабливая —но, в конечном сче­
те, станет его преемницей. Этот переход в одарива­
нии был, по замечанию Питера Брауна, «одним из
самых наглядных примеров перехода от классиче­
ского к постклассическому христианскому миру»
(Brown 1987:262).
220

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

Пастырь и стадо
Христианство как форма мирского управления об­
щиной включало в себя очень разные концепции
власти, личности и их этических обязательств. Его
концепция власти тоже была связана с предписани­
ем дара, но такого, который остро противоречил
культуре античного города. Вместо идеала проду­
манного контроля поведения эти общины работали
с концепцией человеческого существа, стремящего­
ся к искренности, простоте и прозрачности перед
Богом и открытости другим. Материалом этого
«глубокого и мрачного испытующего взгляда» было
«сердце» (Brown 1987* 254)· Ранние христианские
группы вроде иудейских общин были озабочены ис­
коренением «зон негативной частной жизни», в ко­
торых содержались опасные для Бога и общины не­
прозрачности. У попыток бороться с этим «двуличи­
ем» в раннем христианстве и у распространения
практик сексуального воздержания, в особенности
среди лидеров, были свои цели: сохранить солидар­
ность социально уязвимой группы, выделить статус
лидеров Церкви в языческом обществе и создать для
нее общественное пространство. Более того, это при­
тязание на моральное лидерство Церкви в IV веке
было тесно связано, с одной стороны, с радикаль­
ным аскетизмом монахов-отшельников, укоренен­
ным в авторитете пустыни и в маргинализированных античной экономикой слоях населения, а с дру­
гой—с выраженной в раздаче подаяния претензией
новой христианской аристократии, епископата, быть
уже не phïlopatris, или «доброжелателем города»,
a philoptochos, «доброжелателем бедных» (Brown
1987: 292).
Это отношение к бедным и больным было частью
христианской заповеди любви: сначала любовь
221

МИТЧЕЛЛ ДИН

к Богу, а затем, как отражение этой любви —возлю­
би ближнего своего, как самого себя (Nelson 1996:
67-69). Одним из проявлений христианской любви,
agape, было предписание «благочестивых дел» ради
искупления грехов. Переход от образцовых добрых
дел, самоуничижения и умерщвления плоти к учреж­
дению благотворительных институтов произошел
в Европе только в конце IV века.
Христианство как философия социально уязви­
мых нашло в «заботе о бедных» призвание для
своих лидеров. Оно предложило солидарность бо­
гатых и бедных как убедительный аналог отноше­
ния между Богом и грешником. Бедняк был подо­
бен страдающему грешнику, а кающиеся подавали
милостыню за простительные грехи. Епископы
ассоциировали себя с теми, кто был маргинализирован в эпоху поздней Римской империи. Монахи,
определявшиеся по их стихийному перемещению
в пустыню, пересекали границы города, чтобы
присоединиться к тем, кто оказывался на границах
античной экономики, и делали бедность прямым
проводником к универсальной истине. Эти монахи
нашли простую истину (против «двуличия» языче­
ского мира) и авторитет в бедности. Они принебрегли старыми разделениями между городом
и сельской местностью, гражданином и не-гражданином, и сосредоточились на новом и универсаль­
ном отношении между богатыми и бедными (Brown
1987: 288-291).
Столкновение двух форм дарения и «рождение
благотворительности» не просто эпизод или аспект
подъема христианства, а определяющий момент
в трансформации отношений власти в поздней ан­
тичности. Более того, его последствия до сих пор
сказываются на управлении теми обществами, ко­
торые и по сей день претендуют на христианское
222

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

происхождение или возводят свои истоки к среди­
земноморским городам той эпохи. Универсальная
солидарность душ вытеснила исключительный ста­
тус гражданства как объекта управления. Теперь
власть основывалась не на благодеяниях, а на соли­
дарности богатых и бедных.
Эта новая власть, опирающаяся на заботу о бед­
ных, по ряду причин имела судьбоносное значение.
Первая причина касается форм этической лично­
сти, представленных агентами этой власти. С одной
стороны, монахи —необразованные герои пустыни,
покинувшие город и его двуличность ради простой
и откровенной речи, универсальной истины, непо­
средственно открытой самим Богом. Они претен­
довали на уважение, которое прежде было основа­
но на осторожных речах и выверенных манерах
правящей элиты и ее paideia. С другой стороны,
епископ, который говорил, подобно Иоанну Злато­
усту, о «другом городе» (Brown 1992: 94)> доказывал
универсальность христианской общины и широту
ее заботы и тем самым устанавливал моральное
право представлять общину как целое.
Вторая причина — включение ранее исключен­
ных социальных групп в общественную жизнь хрис­
тианской общины, в особенности женщин. Исклю­
ченные из общественной жизни античной граж­
данской культуры и из деятельности внутри Церкви
женщины, в особенности состоятельные, в поздней
Империи смогли в какой-то степени приобрести
общественный статус в качестве покровительниц
бедных, благотворительниц и заботящихся о боль­
ных и чужаках (Brown 1987: 279)· Это ограниченное
участие женщин в общественной жизни ранней
Церкви было обусловлено сексуальным воздержа­
нием в среде духовенства. Повышение статуса епи­
скопа было частично вызвано тем, что ему удалось
223

МИТЧЕЛЛ ДИН

связать себя и свою Церковь с теми группами, чьим
существованием античные гражданские модели
аристократии пренебрегали. При этом Церкви уда­
лось мобилизовать денежные средства Дев (Virgins),
то есть класса состоятельных женщин, особенно не­
замужних или овдовевших.
Наконец, епископы доказали: в том, что касает­
ся городского контроля все более неуправляемого
и буйного плебса IV и V веков, они являются гораз­
до более эффективными агентами, чем старая граж­
данская аристократия. Городские советы, лишен­
ные инструментов поддержания мира, столкнулись
с недовольным плебсом в условиях давления ряда
факторов: иммиграции из сельской местности, ро­
ста населения, массовой нехватки работы и раздо­
ров, вызванных разногласиями в христианстве.
Епископы, напротив, командовали по сути город­
ским ополчением, номинально набранным ради
благотворительных практик заботы о городских
бедняках при жизни и погребения после смерти.
Кроме того, незаметное, но последовательное
расширение понятия «бедный» и размывание раз­
личия между demos и беднотой означали, что про­
стой люд все чаще присоединялся к толпам вокруг
базилик в поисках помощи, а не ждал от традици­
онной знати выполнения ее гражданских обязанно­
стей. Словом, епископы оказались самыми успеш­
ными защитниками и умиротворителями толпы
и одновременно смогли поставить вопрос о наилуч­
шем расходовании богатства.
Конечно, разница в мироощущении и деятель­
ности между новой и старой правящими группами
нигде не была настолько четкой и однозначной, как
в моем описании. Притязания епископов в отноше­
нии бедных часто расходились с деятельностью
Церкви, а благотворительность временами приоб224

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

ретала атрибуты эвергетизма. Были и пустынные
аскеты и теологи, отвергавшие предписание делать
добрые дела и утверждавшие, что такая мирская
деятельность грозит духовным заражением (Nelson
1996: 78). Однако столкновение этих двух форм да­
рения наглядно конкретизирует выписанную Фуко
оппозицию между игрой «город—гражданин» и иг­
рой «пастырь — стадо». Оно позволяет нам пока­
зать, что на кону не просто два принципа власти,
две разные философии, два набора убеждений, две
идеологии и т. д. Это два типа игры, которые коре­
нятся в практиках управления своим поведением
и поведением других. Их противостояние — это
противостояние не принципов, а разных форм эти­
ческого самоуправления (paideia и христианский ас­
кетизм), разных типов моральной личности (знать,
епископ и монах) и наборов этических обязательств
(воплощенных в эвергетизме и благотворительно­
сти). Эти переплетенные формы отношения к себе,
отношения к равным, управляемым и исключен­
ным содержат в себе репертуар действий, привычек,
ментальностей и стилей, который вступил в эту ре­
шающую историческую борьбу.
Забота о бедных и маргинализированных в прак­
тиках благотворительности не была лишь побочной
деятельностью Церкви. Такие практики были свя­
заны с выстраиванием власти Церкви и обходом су­
ществовавшей секулярной власти. Они перераспре­
деляли границы включения и исключения, обеспе­
чивая своих лидеров статусом, основанным на
новом этическом поведении и, в конце концов,
преодолении старой гражданской культуры. Имен­
но универсальность, благочестие и власть бедно­
сти — принятые как обет и образ жизни монахами
в пустынях —в итоге сражались с «двуличием» го­
рода и его воспитанных правителей.
225

МИТЧЕЛЛ ДИН

Фуко отмечает, что пастырская власть связана с по­
нятием живого существа и его нужд, отношением
между коллективным и индивидуальным, понятия­
ми послушания и долга, со знанием и, самое главное,
с идеями спасения. Теперь мы можем добавить, что
осуществление пастырской власти основано на осо­
бой концепции потенциального включения в общи­
ну всего человечества, на солидарности между бога­
тыми и бедными и долге благотворительности.
В противоположность этому античный город —
это не просто община свободных и равных граждан,
но и форма систематического исключения (маргинализированных слоев, женщин и рабов) и лишения
прав и привилегий гражданства. Долг правителей—
это долг перед согражданами как членами города,
а не перед всеми душами как творениями Бога.
Надлежащая позиция правителей—позиция гордо­
сти патрициев, а отношение к управляемым — от­
ношение закостеневшей солидарности свободных
граждан.
Проблема государства всеобщего благоденствия
В конце XX века этот эпизод мог бы внести вклад
в генеалогию управления социальным благосостоя­
нием. Приняв точку зрения Фуко, мы можем по­
нять аспекты «проблемы государства всеобщего
благоденствия» как аспекты комплексного и труд­
ного регулирования отношений между двумя схе­
мами политических акторов. Эти схемы, соответ­
ствующие двум разным способам понимания управ­
ляемого политического сообщества, воплощены
в играх «пастырь—стадо» и «город—гражданин»:
ι. Индивид как гражданин, который реализует сво­
боды и права в рамках юридической и политической
22б

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

структуры политического сообщества на основе
равенства с другими гражданами.
2. Индивид как живое существо, которое может
быть познано во всех подробностях и чье благо­
денствие (индивидуальное и как часть благоден­
ствия населения) требует заботы, поскольку он
подвергается интеграции посредством сложных
форм социальной солидарности.
Учитывая очерченный выше переход в одарива­
нии, эти схемы могли быть вплетены в античное на­
следие даже еще более затейливо, чем это предпо­
лагается в работе Фуко. В нынешнем веке мы пере­
шли от спасения душ обратно к гражданству как
основе нашего коллективного благодеяния. Поэто­
му можно считать, что модель милосердия и благо­
творительности отвергнута в пользу более старой
модели гражданской культуры. Здесь требуется
уточнение. В позднеримских городах гражданство
было основано на исключении и гражданском дол­
ге, а не на универсальном уважении к человечеству
и сострадании к нуждающимся. Для возврата к граж­
данству как основе социального благоденствия
в XX веке характерно стремление к максимальному
включению в число граждан. Может быть, будет
точнее сказать, что мы стремимся к предельно
сложному сочетанию прав множества граждан
(по необходимости ограниченного и потому исклю­
чающего) с универсальностью, подразумеваемой
христианской благотворительностью. Следователь­
но, идеал государства всеобщего благоденствия —
это попытка сплавить разные устремления коллек­
тивной гражданской культуры с христианской лю­
бовью к человечеству. Это, по крайней мере, одна
часть нашей проблемы, и обнаруживается она благо­
даря краткому экскурсу в позднюю античность. Это
227

МИТЧЕЛЛ ДИН

внутренняя трудность этического идеала самого го­
сударства всеобщего благоденствия.
Другая часть проблемы связана с воспитанием
мотивации дарить, то есть культивированием форм
этического поведения и этической личности, кото­
рые соответствуют коллективному благодеянию,
называемому социальным благоденствием. Мы
привыкли, что атрибуты получателей социальных
пособий и бедных находятся под вопросом, как,
например, в дискуссиях вокруг «зависимости от со­
циального обеспечения» и культуры бедности, об­
суждавшихся в главе 3· Однако этическая установ­
ка тех, от кого правительства стремятся получать
средства для социальных пособий и услуг, редко
подвергается сомнению. Связанные с повышением
налогов трудности и возмущения, в особенности
богатых, наводят на мысль о том, что продвинутые
либеральные демократии пренебрегли воспитани­
ем этической культуры, которая бы поддерживала
озабоченность социальной справедливостью и смяг­
чала ущерб. В этих обществах нет ничего подобно­
го долгу кормильца города в Древнем Риме или
долгу благотворителя в христианстве. В лучшем
случае мы пытаемся опереться на мешанину из эле­
ментов, заимствованных из этих контекстов. Мож­
но заключить, что если в XXI веке мы хотим под­
держать или возродить идеал государства всеобще­
го благоденствия, то, по меньшей мере, нужно
думать о том, как культивировать новые формы
этического поведения, подходящие для требуемых
этим идеалом перемещений богатств.
Подход Фуко к проблеме государства всеобщего
благоденствия указывает на глубокое расхождение
в концепциях индивида и сообщества между моде­
лями «пастырь — стадо» и «город — гражданин».
Впрочем, помимо этого анализ античного наследия
228

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

государства всеобщего благоденствия открывает
нам, каким образом это государство старается
объединить в себе римскую гражданскую культуру
и христианскую благотворительность и как прене­
брегает ключевым аспектом обеих культур—воспи­
танием мотивации дарения. Разумеется, нет никакой
необходимой связи между античными моделями
управления и современными проблемами благо­
денствия. Исследование первых может пролить
свет на последние, но не может представить наши
проблемы как неизбежный результат противоречи­
вых аспектов античной культуры.
Если большинство современных концепций по­
литики отсылают к античной модели polis, то
большая часть концепций управления и руководства
отсылают к модели пастырства. Следует отметить не
только глубокое расхождение между этими моделя­
ми, но и фрагментарность и избирательность их
усвоения в современном мире.

Государственный интерес и полиция
Пастырство и город—два образа политического со­
общества или, по меньшей мере, подлежащего уп­
равлению сообщества. Это еще не образы управле­
ния государством, то есть словами Вебера, органи­
зацией, претендующей на монополию легитимного
насилия на определенной территории и осуще­
ствляющей власть над жителями этой территории
как гражданами и, по Фуко, как населением. Толь­
ко поняв, как пастырская забота об этом новом
стаде, населении, соединяется внутри государства
с современным гражданством, мы сможем оценить
данную Фуко характеристику современным госу­
дарствам — «демонические» (Foucault 1988с: 71)·
229

МИТЧЕЛЛ ДИН

Здесь следует спросить: как возникли секулярная
рациональность и искусство управления? Как мы
пришли к формулировке проблемы искусства
управления в терминах управления государством
и социального обеспечения населения?
Чтобы понять это, мы вновь последуем за Фуко
и рассмотрим развитие двух аспектов рацио­
нальности управления, происходящих из XVII
и XVIII веков, «государственного интереса»3 и «по­
лиции». Я постарался развить его подход к государ­
ственному интересу с опорой на работу Герхарда
Ойстраха о неостоической философии управления,
дополнить его объяснение полиции, использовав
свое исследование управления бедностью (Dean
1991)? а также рассмотреть государственный интерес
и науку о полиции в контексте более широкой
эпистемы управления в раннее Новое время в Ев­
ропе.
Государственный интерес
В своем изложении лекций Фуко об управлении Колин Гордон (Gordon 1991: 8-ю) довольно коррект­
но указывает на то, что пастырская модель была
усвоена и сильно развита западным христианством,
которое, однако, никогда не объединяет роли пас­
тыря-священника и светского правителя. Благода­
ря этому в средневековой Европе возможны хрис­
тианская доктрина и секулярное обсуждение свет­
ского правления. Ни в той ни в другом, однако, не
3- Reason of state—англоязычная калька с латинского ratio status
(другой вариант —national interest). В русских переводах
также иногда оставляется латинский оригинал или пере­
водится как «государственный разум», см., например:
(Фуко 2011: З ^ ) · - Примеч. пер.

230

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

предпринимаются попытки изобрести секулярную
форму пастырства, которая и «индивидуализиру­
ет», и «тотализирует» подданных государства, то
есть управление всеми и каждым, подобное тому,
что мы обнаруживаем начиная с XVI века. Просле­
живая возникновение этого секулярного пастырст­
ва, Фуко отводит особое место литературе о «госу­
дарственном интересе». Речь идет об итальянских
и немецких авторах (Ботеро, Палаццо, Хемниц) на­
чиная с конца XVI века и французских теоретиках
politique XVII века (Foucault 1988b: 148-153; Фуко
2002: 364-37°; Foucault 1988с: 74~77)· В этом отно­
шении работу Фуко дополняет и углубляет рабо­
та Герхарда Ойстраха о возрождении стоицизма
(в частности, в сочинениях голландца Юста Липсия
и его выводах о развитии государства), а также тру­
ды Квентина Скиннера о формировании современ­
ной концепции государства. Ключевым понятием
для этого течения мысли было prudential civilis
(гражданское благоразумие), учение и набор техник
политического поведения. Это возрождение стои­
цизма обеспечивает связь с размышлениями об эти­
ческом и политическом поведении эпохи поздней
Империи. В определенном смысле в этих учениях
можно найти идею нового воспитания правителей,
аналогичного paideia античности. Именно в этих
текстах о государственном интересе и гражданском
благоразумии Фуко обнаруживает нечто вроде на­
чал автономной рациональности управления, не­
сводимой к размышлениям о личности князя или
о законах божественного порядка. Многие из гипо­
тез Фуко нашли подтверждение в скрупулезном ис­
следовании Скиннера, что, конечно, не отменяет
различий между ними.
Фуко утверждает, что государственный интерес
и гражданское благоразумие ставят под сомнение
231

МИТЧЕЛЛ ДИН

христианскую литературу о благоразумии и мудром
управлении. Управление, чтобы быть справедли­
вым, должно уважать человеческие, природные
и, прежде всего, божественные законы (Foucault
1988b: 149; Фуко 2002: 365)· Земное управление —
часть «космологическо-теологического континуу­
ма, от имени которого суверену дозволено управ­
лять и который предлагает модели, согласно кото­
рым суверен должен управлять» (Foucault 2007: 234;
Фуко 20и: 3°9)· В этой христианской традиции
управление суверена понимается через аналогии
с божественным управлением природой, природ­
ным управлением организмом и отцовским управ­
лением семьей. Фуко цитирует текст Фомы Аквинского De regno, согласно которому король дол­
жен вести человека к его высшему предназначению
(Foucault 2007: 232-234; Фуко 2θΐι: 308-310; 2002:
365). Это предназначение — не здоровье, не богат­
ство и даже не счастье. Люди нуждаются в том, что­
бы их вели к блаженству на небесах, вели через
соблюдение на земле того, что является honestum,
морально благим и правильным. Поэтому христи­
анство не способно отделить религиозные доброде­
тели от мирских. О добродетельности правителей
следует судить исходя из того, ведут ли они своих
подданных к их природным и божественным целям
и задачам. Идеи вроде гражданского благоразумия
указывают на то, что можно назвать политической
секуляризацией добродетели.
Такие идеи, по мнению Фуко, одновременно по­
рывают с традицией политической мысли, ассоци­
ируемой с «Государем» Макиавелли. Он пишет
о целом «антимакиавеллистском» течении в конце
XVI века, которое, справедливо или нет, характери­
зует проблему Макиавелли как проблему отноше­
ния государя к его владению (Foucault 2007: 9°"925
232

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

Фуко 2011: 137-140)4· В этой литературе государь
рассматривается как внешний, трансцендентный по
отношению к своему владению. Он приобретает его
благодаря завоеванию, договору или наследованию.
Вследствие этого связь между государем и владени­
ем непрочна. Поэтому цель отправления власти —
усиление этой связи. На практике это означает две
вещи: во-первых, определить внешние и внутрен­
ние опасности, угрожающие правлению государя,
и, во-вторых, разработать «искусство манипулиро­
вания различными силовыми взаимодействиями,
которое должно позволить Государю отстоять его
владение в смысле отношения к принадлежащим
ему подданным и принадлежащей ему территории»
(Foucault 2007: 925 Фуко 2θΐι: 139)·
В этой антимакиавеллистской литературе, осо­
бенно в тексте Гийома де Ла Перрьера «Зерцало по­
литики, вмещающее различные способы управлять»
(Mirroir politique) 1567 года, Фуко вычитывает разра­
ботку такого подхода к управлению, который не
строится вокруг учения о государе и его суверени­
тете, а рассматривает многообразные практики,
внутренние по отношению к государству или обще­
ству. В политическом теле управление разворачива­
ется в разных местах и посредством разных агентов

4- Как, кажется, понимает и сам Фуко (Foucault 1991а: 89)» о х а "
рактеризовать эту литературу как «антимакиавеллистскую» значит, быть может, преувеличить единство палит­
ры позиций по отношению к «Государю» Макиавелли
в XVI веке. Подход Скиннера в этом случае тоньше. Его
рассуждение оставляет возможность того, что гуманисты
могли попытаться как сохранить свою возвышенную пре­
данность идеалу справедливости как основе политики,
так и присвоить идею Макиавелли, что «можно оправ­
дать, выбор, скорее, полезного действия, чем строго пра­
вильного» (Skinner 1978а: 2 5θ·

233

МИТЧЕЛЛ ДИН

(Foucault 2007: 935 Фуко 2θΐι: 140-141). Вследствие
множественности практик и агентов управления
можно выделить искусство управления собой, ис­
кусство управления семьей и науку о государстве,
а также поставить вопросы об отношении между
моралью, домашней экономикой и политикой. Пе­
дагогика государя могла бы двигаться через эти три
дисциплины по восходящей линии.
Примерно в то же время, согласно Ойстраху
(Oestreich 1982), важным и продуктивным измере­
нием современной политической мысли и практики
становится неостоицизм. Это обусловлено тем, что
он инициировал глубокие размышления о добро­
детели и управлении собой — не только в связи
с внутренней дисциплиной и расширением обязан­
ностей правителей, но и в связи с моральным вос­
питанием армии, чиновничества и даже целого на­
рода. Эта неостоическая ментальность управления
следует по нисходящей линии через три упомяну­
тые дисциплины: от управления государством че­
рез управление домашним хозяйством к управле­
нию собой.
Фуко обращается к идее Л а Перрьера о том, что
«управление есть правильное распоряжение вещами,
за которые отвечают и которые ведут вплоть до дос­
тижения нужной цели» (Foucault ig9 la: 93> Фу ко 2θΐι:
144 [перевод изменен. — Примеч. пер.]). По его сло­
вам, у такого определения управления есть два
аспекта. Первый — управлять значит управлять ве­
щами. «Вещи» в этом смысле множественны и раз­
нородны. Это «своего рода комплексы, образуемые
людьми и вещами» (Foucault 2007: 96; Фуко 2θΐι: 145)·
Такой комплекс включает в себя отношения челове­
ка с богатством, ресурсами, средствами к существо­
ванию, с территорией с определенными границами,
качествами, климатом, с другим индивидом, опре234

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

деляемым его обычаями, привычками, образом жиз­
ни, а также с возможными происшествиями вроде
беды, несчастья, голода, эпидемии и смерти. Второй
аспект этого определения—представление о ведении
таких вещей к надлежащей цели. Это значит, что
цели управления имманентны объектам управления.
Они больше не «трансценденты», то есть не опреде­
ляются божественными или природными законами,
не состоят на службе у величия или могущества суве­
рена. Наглядный пример такого управления вещами
применительно к де-теологизированному политиче­
скому управлению—государственный интерес.
Вот как Фуко резюмирует главные черты госу­
дарственного интереса. Во-первых, это управление,
отсылающее только к разуму. Это рациональное
«искусство» управления, набор особых секулярных
техник, соответствующих рациональным правилам
(Foucault 1988с: 74)· Государственный интерес не от­
сылает ни к мудрости Бога, ни к стратегиям госу­
даря (Foucault 1988b: 150; Фуко 2θθ2: 366-367)·
Управление обладает собственной особой рацио­
нальностью. Во-вторых, это искусство управления,
требующее учитывать то, что управляется, то есть
государство. В этом контексте оно — своего рода
природный объект, несмотря на одержимость юри­
стов тем, как оно учреждается (Foucault 1988b: 151;
Фуко 2θθ2: 367)· В-третьих, цель государственного
интереса —укрепить само государство, его силу, ве­
личие и благополучие, защитив его в соперничестве
с другими государствами и от собственной внутрен­
ней слабости. Государственный интерес связан
с «отстаиванием» самого государства, а не с отно­
шением суверена к королевству. В-четвертых, это
искусство управления предполагает определенный
тип знания. Это конкретное, точное знание силы
государства, опирающееся на измерения (Foucault
235

МИТЧЕЛЛ ДИН

ig88b: 151; Фуко 2θθ2: 367)· Развитие таких дисцип­
лин, как политическая арифметика и статистика,—
свидетельство начала развития «экспертизы» поли­
тического. Несомненно, именно этот тип знания
искал Ботеро, когда определял государственный
интерес как «совершенное знание средств, с помо­
щью которых государства формируют и усиливают
себя, выдерживают испытания и растут» (Foucault
1988с: 74)· Наконец, можно так уточнить отноше­
ние государственного интереса к пастырскому ис­
кусству управления. Индивиды интересны лишь
в той мере, в какой они влияют—позитивно или не­
гативно — на силу государства. Фуко называет эту
черту «политическим маржинализмом» государ­
ственного интереса, поскольку речь идет о предель­
ной политической полезности индивида.
В ряде моментов Квентин Скиннер помогает
уточнить замечания Фуко о государственном ин­
тересе. Скиннер однозначно связывает «государ­
ственный интерес» с макиавеллиевской «моральной
вселенной», в частности — с сочинением Джованни
Ботеро «О государственном интересе» 1589 года
(Skinner 1978а: 248-249)· Поэтому нам необходимо
помнить об имеющихся в данной литературе лини­
ях преемственности с Макиавелли, которые не под­
черкивались Фуко. Впрочем, Скиннер (как и Фуко)
помещает возникновение современной концепции
государства где-то между публикацией «Государя»
и ответом на него теоретиков-гуманистов и теорети­
ков государственного интереса (Skinner 1978b: 353"
355)· Если Фуко противопоставляет «трансцендент­
ное» отношение суверенитета государству как «им­
манентному» объекту управления, то Скиннер
утверждает, что государство и в самом деле стано­
вится таким объектом и этим отличается от того по­
ложения, в котором обнаруживает себя правитель.
236

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

Еще одно свидетельство тесной связи между возник­
новением понятия государства как отдельного от го­
сударя и макиавеллиевскои полемикой можно найти
в труде Гийома Бюде «О наставлении государя»
1547 года. Подобно Липсию, Бюде настаивает на том,
что краеугольный камень хорошего управления —
ценность «гражданского благоразумия», и дает на­
чало дискуссии о долге государя обеспечить «надле­
жащее основание для государства» (Skinner 1978а:
252; 1978b: 355)·
Используя этот термин сегодня, мы обычно
предполагаем, что преследование государственных
интересов идет вразрез с принципам закона, права­
ми человека и глобальными экологическими ценно­
стями. В XVI и XVII веках понятие государственно­
го интереса используется для размышлений о том,
как можно управлять государством в позитивном
ключе в соответствии с присущими ему принципа­
ми, даже если эти принципы должны быть уравно­
вешены добродетелями справедливости. Государ­
ственный интерес знаменует собой отказ от веры
в объединение всех царств земных в одной послед­
ней империи накануне Второго пришествия или от
веры в проект восстановления Римской империи
(Foucault 1988b: 152; Фуко 2θθ2: 3^8). Отныне в по­
литике должна признаваться множественность со­
перничающих государств, у каждого из которых
своя история. Государства — исторически ограни­
ченные образования. Поэтому государственный ин­
терес связан с «отстаиванием» государства. Иными
словами, государственный интерес основан на
проблеме безопасности государства—проблеме, ко­
торая не исчезнет даже при либеральной проблематизации границ управления.
Государственный интерес порывает с христи­
анской и юридической традициями управления.
237

МИТЧЕЛЛ ДИН

Он знаменует разрыв как с христианским поняти­
ем управления в терминах откровения и заповедей
Бога, так и с идеями управления, сообразующегося
с божественным, природным или даже человече­
ским законом. В этом смысле он схож с современ­
ной неостоической идеей гражданского благоразу­
мия. Как показывает Герхард Ойстрах (Oestreich
1982:162-165), prudentia avilis—это главное понятие
в политике XVII века, оно включает в себя воспита­
ние государей, их наставников, постоянную армию
нового образца и формирующуюся бюрократию.
В университетах образование было направлено не
на изучение и передачу знания, а на virtus socialise ак­
тивное участие в социальной жизни. Действитель­
но, гражданское благоразумие интерпретируется
как знакомство с техниками социального и полити­
ческого поведения. В этом учении послушание
и дисциплина преподносились как условия хорошо
устроенного государства, а индивид обучался регу­
лированию эмоций и политическому подчинению.
Его казуистика одобряла первые два из трех опо­
знаваемых им уровней обмана. Так, признавалась
необходимость недоверия и скрытности, а также
взяточничества и лицемерия, но это не касалось на­
рушения договора и несоблюдения закона.
Быть может, в этих доктринах есть что-то скан­
дальное. Государственный интерес широко опозна­
вался и идентифицировался как «атеистический»,
а также обвинялся в «поклонении государству»
в книге «Беспощадный макиавеллизм» 1637 года
(Foucault 2997: 2 4^; Фуко 2θΐι: 318). Папа Пий V даже
осудил его как «интерес дьявола», ratio status как
ratio diaboli (Foucault 2007: 241; Фуко 2007: 318). Сего­
дня нас поражает многое в неостоических филосо­
фиях управления, что касается тех политических
добродетелей, которые требуются от индивидов
238

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

на всех уровнях государства. Хотя можно обнару­
жить некоторый резонанс обсуждения Липсием
constantia (стойкость или выносливость) и родствен­
ных patientia (терпение) nßrmitas (твердость), ясно,
что неостоицизм тоже озабочен их связыванием
с более классическими римскими политическими
и моральными ценностями, auctoritas и disciplina
(власть и дисциплина) (Oestreich 1982:13-27)· Учения
Тацита и Сенеки переосмысляются в контексте по­
литических и военных целей неостоицизма, а имен­
но: увеличение власти и эффективности государства
через принятие главенствующей роли военной силы.
Таким образом, идея гражданского благоразумия
в своем ядре несет милитаристский заряд.
В то же время можно сказать, что эти доктрины
жизненно необходимы для возникновения «граж­
данского» общества, в котором между большинством
политических сил царит относительный и прием­
лемый мир и в котором социальные ограничения
должны интериоризироваться как самоограниче­
ния, как сказал бы Норберт Элиас (Elias 1982; Элиас 2θθΐ). Чтобы понять это, нужно вспомнить
контекст их создания. Эти доктрины характерны
для периода религиозных войн, когда были как
конфликты великих держав, так и продолжавшие­
ся десятилетиями конфессиональные гражданские
войны. Это период протестантской революции
и католической контрреформации, когда возрож­
дающийся католицизм, ведомый иезуитами, столк­
нулся с кальвинизмом протестантских меньшинств.
Более того, это период огромных изменений
в структуре европейских государств, сопровождав­
шихся смещением в сторону абсолютизма и упад­
ком феодального землевладения. Аппаратам вели­
ких территориальных государств XVIII века еще
предстояло полностью сформироваться, а армии
239

МИТЧЕЛЛ ДИН

до сих пор рекрутировались из наемников и руко­
водились оппортунистическими командирами, ли­
шенными какой-либо политической лояльности.
Как говорит о конце XVI века Ойстрах,
посреди царившего в мире религиозного раскола
ни в конституционной, ни в моральной, ни в во­
енной, ни в социальной сферах не было принци­
па, который бы принуждал к согласию <...> Раз­
гул недисциплинированности и небезопасности
был спровоцирован самыми жестокими конф­
ликтами из всех, идеологическими граждански­
ми войнами, которые иногда длились десятиле­
тиями (Oestreich 1982: 17).
Чтобы справиться с такими конфликтами, суве­
рены и другие политические силы издавали терри­
ториальные, местные и церковные декреты, направ­
ленные на регулирование жизни подданных. Такие
декреты часто назывались полицейскими декретами.
Полицию —в сильно отличающемся от нынешнего
смысле слова — можно описать как внутренний
компонент государственного интереса или как тех­
нику гражданского благоразумия.
Эти доктрины объединяют внутренние и внеш­
ние компоненты. Сегодня мы думаем о «государ­
ственном интересе» в основном в контексте отноше­
ния между государствами (см. главу ю). Это наи­
менее негативный остаточный смысл слова. Мы
говорим об интересе государства, realpolitik, в вопро­
сах международных отношений, особенно военных,
дипломатических или вопросах безопасности. Этим
признается, что одно государство, находясь в пря­
мом соперничестве с другими, более или менее рав­
ными ему, может выделять интересы, которые мож­
но поставить выше предписаний декларируемой им
морали или международного закона. Однако в клас240

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

сическом смысле государственный интерес касается
и отношений между государствами, и отношений
внутри государства. Вовне он связан с поддержани­
ем и укреплением силы государства по отношению
к другим государствам, «военно-дипломатическим
инструментарием, отточенным в масштабе Европы
Вестфальским договором» в 1648 году после Тридца­
тилетней войны (Foucault ig9 la: 10 4)· Внутри же го­
сударственный интерес связан с преумножением
элементов и сил, составляющих силу государства.
Это внутренний набор техник и воплощаемая ими
рациональность и есть полиция.
Полиция
Для современных англоязычных читателей это, как
пишет Леон Радзинович (Radzinowicz 1956: 4Х7)>
«странное маленькое слово "полиция"» в значении,
имевшем хождение до XIX века, вдвойне неясно.
Дело в том, что это значение устарело, а в Британии
оно никогда особенно и не было в ходу. Тем не ме­
нее полиция в старом смысле этого слова жизнен­
но необходима генеалогии нынешних форм правительности.
Начнем сразу с обоих факторов, препятствую­
щих пониманию понятия полиции в качестве эле­
мента формирования рациональности и техник
управления, характерных для периода раннего Но­
вого времени. В ту эпоху полиция не была поли­
цейскими силами, корпусом должностных лиц или
офицеров —некоторые из которых облечены в уни­
форму, чья задача состоит в предотвращении и рас­
крытии преступлений, или «охране порядка». Ор­
ган, который бы управлял правовым регулиро­
ванием, в явном виде появился только в течение
XVIII века и к тому же только как одна из многих
241

МИТЧЕЛЛ ДИН

ветвей полиции (Hume 1981: 43~~44)· В «Наказе»
Екатерины II, изданном в 1768 году, «предотвраще­
ние грабежей» составляло одну из восьми ветвей
полиции (Hume 1981:34~35)· Принадлежащее Уилья­
му Блэкстону понятие патриархального государ­
ства, основанного на верховенстве закона, исключа­
ло возможность полиции как института (Radzinowicz 1956: 418-429).
Действительно, в Британии слово «полиция»
получило распространение в XIX веке. Есть важные
исключения—лекции Адама Смита в Университете
Глазго в 1762-1764 годах, а также «Комментарии
к английским законам» Блэкстона. С точки зрения
Смита, полиция, справедливость, доход и оружие
составляли четыре «великих объекта» закона (Smith
1956). Для Блэкстона «государственная полиция
и экономика» означали «надлежащее регулирова­
ние и внутренний порядок королевства» (Black­
stone 1830: 162). Но это исключения. Радзинович
приводит восклицание француза, посетившего
Лондон в 1720 году: «Бог мой! Как можно ожидать
порядка от народа, в языке которого даже нет сло­
ва полиция» (Radzinowicz 1956:1). При этом в конти­
нентальной Европе понятие полиции, как оказыва­
ется, широко используется уже с XIII века, особен­
но в немецких регионах и во Франции. В Германии
после XVII века оно дало начало отдельной пауке
о полиции, Polizeiwissenschqfi, несомненно, отчасти
благодаря лаборатории множества конфессиональ­
ных государств и престижу университетов (Foucault
2007: З^'З1**; Фуко 20и: 412-413)· В Италии ничего
подобного не было, возможно, из-за господства
иностранцев и объединяющей роли Церкви; во
Франции в условиях развития территориального
монархического государства полиция оставалась
административной практикой без теоретической
242

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

разработки. В Германии наука о полиции тесно свя­
зана с «теорией и техникой управления», называе­
мой камерализмом, которому американский социо­
лог Альбион Смолл посвятил большое исследова­
ние (Small 1909)·
Что тогда значил этот термин? Согласно Немейеру (Knemeyer 1980: 172-181), полиция была
условием порядка в сообществе и условием декре­
тов, которые стремились установить и поддержать
этот порядок в статутном праве Германии в XVXVII веках. Позднее, продолжает Немейер, оно
приобретает еще один набор значений, охватываю­
щих понятие самой общности в гуманистической
и теологической литературе. Впрочем, основным
значением оставался порядок.
Фуко различает три сходных значения слова
в этот период: полиция как общность, управляемая
публичной властью, «полиция и порядок» как сово­
купность актов этой власти и полиция как их ре­
зультат, то есть «положительная полиция» (Foucault
2007: 312"313> Фу ко 20п: 406-407). Это инструмент
увеличения сил государства при одновременном
сохранении надежного порядка—представление, зак­
люченное в слове «величие». Когда в XV1I-XV1II ве­
ках складывалась наука о полиции, она была ориен­
тирована на содержание этого порядка и потому сде­
лала предметом теоретизирования особые условия
его учреждения и поддержания. Эта наука пришла
к оценке целей государства и надлежащей формы го­
сударственной активности.
Схожая перспектива вырисовывается, если обра­
титься к конкретным трудам о полиции. Герхард
Ойстрах цитирует политическое руководство
доктора Мельхиора фон Оссе, канцлера курфюрста
Саксонии в середине XVI века. Для Оссе полиция
«была тождественна как управлению, так и цели
243

МИТЧЕЛЛ ДИН

и природе сообщества как целого». Оссе указывает
на четыре вещи, необходимые для надежного по­
рядка в городе или стране: princeps, consilium,
pretorium и populus, истолкованные соответственно
как правитель и сюзерен, надежный и мудрый со­
ветник, добродетельное и беспристрастное право­
судие, благонравный и послушный народ. Задача
полиции — блюсти процветание сообщества, чтобы
его члены преуспевали, и предохранять от всего,
препятствующего общественному благу.
Какого рода вещи должны были регулироваться
этой полицией и ее декретами? Polizei есть, когда
субъекты во всех аспектах жизни ведут себя «дисцип­
линированно, скромно, учтиво и уважительно»
(Knemeyer 1980:174)· Следовательно, полиция отож­
дествлялась с обществом хороших манер, или веж­
ливым обществом. Поначалу полицейские декреты
касались в первую очередь «сословных» проблем,
которые возникали из-за размывания различий меж­
ду сословиями, например ношение экстравагантных
одежд, надлежащее поведение каждого субъекта
в церкви или во время празднеств, занятия тор­
говлей и ремеслами и поведение слуг и подмастерьев
по отношению к своим хозяевам (Knemeyer 1980:177)·
Позднее в компетенцию полиции вошел контроль
монополий, торговцев с дурной репутацией, мер
и весов, ростовщичества, сумасбродства во всех сфе­
рах, пожаров, общественных зданий и улиц (Kne­
meyer 1980:177; Hume 1981: 33-34)·
Большой полицейский декрет свободного им­
перского города Страсбурга, изданный в 1628 году,
хорошо демонстрирует широту этого диапазона
(Oestreich 1982:156-159)· Начинался декрет предпи­
саниями открыто христианского содержания и об­
основания: воскресная служба, богослужение, кол­
довство, богохульство, проклятие и лжесвидетель244

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

ство. Другие разделы включали в себя воспитание
детей, содержание домашней прислуги, расходы на
свадьбу и крещение, сделки между трактирщиками
и постояльцами, обширные сословные предписа­
ния, подаяние и раздачу милостыни, статус евреев,
предупреждение ростовщичества и монополии, по­
средничество в торговле, поддельные товары, азарт­
ные игры, нарушение общественного порядка, кле­
вету и, наконец, похоронные ритуалы. Каким бы
всесторонним ни был, однако, Страсбургский дек­
рет, в нем не было мер, характерных для поли­
цейских декретов в других местах, например регу­
лирования мер и весов, пивоварения и выпекания
хлеба, продажи товаров и подачи напитков. Эти
«экономические области» были подконтрольны
специальным рыночным декретам.
Трудность определения основных целей поли­
ции обусловлена «манией регуляции», как выра­
зился Ойстрах (Oestreich 1982:157)) е е стремлением
регулировать то, что нам представляется весьма
разнородными вещами и типами деятельности.
В первом приближении можно отметить муници­
пальный и городской характер этих целей. В под­
держку этого можно процитировать данное Николя
Деламаром определение полиции как «государ­
ственного порядка каждого города» (Hume 1981:33)·
Полиция часто считалась делом местных властей
или, по классификации Адама Смита (Smith 1956:
154)) «низших частей управления», занятых обще­
ственной чистотой и безопасностью, дешевизной
и изобилием.
Как бы то ни было, этот подход схватывает только
частичный и статичный смысл термина. Частичный—
потому что ему не хватает морального измерения,
сцепления строго управленческих интересов с зада­
чами по регулированию поведения и отношений
245

МИТЧЕЛЛ ДИН

между людьми. Эти попытки регулирования учиты­
вали некоторые ограничения, например связанные
с «частной» сферой, и распространялись на нравы,
мораль и детали повседневной жизни. В этом отно­
шении декреты полиции можно рассматривать как
интенсивную «тренировку» граждан в том, как вести
себя в городах и регионах, которые стали более много­
людными и в которых феодальные структуры власти
уступали место более централизованным формам
внутреннего суверенитета, а церковные власти поте­
ряли свое главенство (Oestreich 1982: 156-157)· Поли­
ция стала полицией «всеобщей моральности и рес­
пектабельности» или, цитируя «Наказы» Екатери­
ны II, полицией «общей чистоты нравов» (Hume 1981:
34-35)·
Кроме того, мы должны согласиться с замечани­
ем Фуко о том, что, несмотря на разнообразие
объектов, все они, по сути, связаны с городом и за­
трагивают проблемы рынка (Foucault 2007:334—335»
Фуко 2θΐι: 434-435)· Задачи полиции, по его словам,
разбиваются на пять частей: население как полез­
ный ресурс; обеспечение жизненных потребностей
зерновой полицией; здоровье, в особенности в усло­
виях нового городского пространства; отношение
между занятиями людей и ростом государственных
сил; обращение товаров, людей и их отношений —
и в материальном плане, и как элементов регулиро­
вания (Foucault 2007: 3 2 3"3 2 6; Фуко зон: 418-422).
Полиция, как пишет Деламар, занимается всем,
«что в обществе служит основанием и правилом,
установленным людьми между собой» (Foucault
2007: ЗЗ2' η · 41; Фуко 20и: 431* π · 41)· Фуко подчерки­
вает, что полиция имеет дело с жизнью, но не прос­
то жизнью: «жить и действовать немного лучше,
чем просто жить»; то, что в XVIII веке называлось
удобством, радостью и благополучием; не просто
246

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

бытием, но «благоденствием» (bien-être) (Foucault
2007: 326-328; Фуко 20и: 423-426).
Чтобы полнее понять идею полиции, нам нужно
принять во внимание ее эволюцию. Развитие поли­
ции и ее переход от сословных законов к полиции
всеобщей нравственности можно понять — по
крайней мере, в континентальной Европе—в контек­
сте особой передачи власти от сословий формиру­
ющимся местным муниципальным и центральным
государственным структурам. Действительно, по
мнению немецких историков, полиция вбирала
в себя вопросы регулирования нравов по мере того,
как сословия приходили в упадок и законодатель­
ная ответственность переходила к более централи­
зованным управленческим аппаратам (Knemeyer
1980: 178-181; Oestreich 1982: 157)· Хотя это и верно,
но это лишь один из компонентов более сложной
исторической траектории, которая пересекается
с работой Элиаса по цивилизационному процессу
и формированию государства.
В позднесредневековый период к многочислен­
ным источникам полицейского регулирования от­
носились «муниципалитеты, гильдии, благотвори­
тельные учреждения, княжества, церковные и фео­
дальные власти, а равно и <...> королевские
декреты» (Minson 1985:104-105). Возникновение су­
веренного государства и формирование внутренне­
го суверенитета нужно в первую очередь рассмат­
ривать как захват и расширение этих рассеянных
прерогатив полиции. Однако к XVIII веку в том,
что касается общественной нравствености, мы на­
блюдаем концентрацию одних полицейских функ­
ций и перенос в нарождающуюся частную сферу
других. В результате полиция постепенно стала
отождествляться с особой политической сферой, су­
веренным государством. С точки зрения Норберта
247

МИТЧЕЛЛ ДИН

Элиаса, мы наблюдаем движение от внешнего при­
нуждения и регулирования, всестороннего дисциплинирования поведения, характерного для XVI
и XVII веков, к самопринуждению и саморегулиро­
ванию, одновременно с которыми происходило
внутреннее умиротворение государств и монополи­
зация использования насилия и сбора налогов. Ве­
ликий расцвет изысканных манер при дворе абсо­
лютистских государств воплощает собой эту связь
между консолидацией структур внутреннего суве­
ренитета и появлением практик управления собой
(Elias 1983; Элиас 2002). К концу XVIII века поли­
ция получила от наследника камералистской тра­
диции И. Г. Г. фон Юсти уже такое определение:
«расширение внутренней власти и силы государ­
ства» (Knemeyer 1980:181).
Выделив роль государственного интереса и поли­
ции, а также возникновения Polizeixmssenschafi как не­
мецкой науки об администрировании, мы последо­
вали за предложенной Фуко в своих текстах и лекци­
ях расстановкой акцентов. Однако нужно поместить
эти направления мысли и практики в более широ­
кий контекст развития государственного суверени­
тета в Европе и сопровождавшего этот процесс рас­
цвета множества форм управленческой рациональ­
ности. Можно попробовать рассуждать об этом
периоде как о периоде формирования «государ­
ственной рациональности» — этот термин Фуко ис­
пользовал в Стэнфорде (Foucault 1988с: 82). Приме­
рами послужат немецкий камерализм, мерканти­
лизм и связанная с ними проблема населения.
История камерализма была всесторонне изложе­
на в начале XX века Альбионом Смоллом (Small
1909). Он использовал этот термин для обозначе­
ния группы авторов XVII-XVIII веков, самым важ­
ных из которых был фон Юсти. Их предшественни248

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

ки известны с конца XV века, и в их числе фон Оссе,
работу которого мы уже затрагивали. Смолл под­
верг сомнению помещение камерализма в историю
экономики и описал его как теорию и практику
управленческого воздействия. Основной задачей
камерализма был поиск того, как лучше всего га­
рантировать благосостояние государства, добиваясь
дохода, который бы удовлетворял его потребности
(Small 1909: viii). «Камералисты книг» (которые
были не теоретиками, а «камералистами-управленцами») разработали и опубликовали — в первую
очередь для педагогических целей — системы про­
цедур управления (governmental procedures) (Small
1909: 6). Они пытались ответить на вопрос о том,
какую программу должно принять мудрое прави­
тельство, чтобы и удовлетворить фискальные по­
требности государства, и гарантировать выполне­
ние обязательств государства. Фуко усматривает
здесь центральный парадокс между, с одной сторо­
ны, темой гарантии силы государства и роста его
власти, а с другой—задачей способствовать счастью,
процветанию и безопасности его народа.
Термин «камерализм» происходит от латинско­
го camera^ обозначающего буквально что-то со свод­
чатой крышей или арочным перекрытием (Small
1909:18). Kammer обозначает палату, где встречались
советники, ответственные за управление доходами
государства. Возникновение камералистики нераз­
рывно связано с рутиной бюрократического аппа­
рата, поначалу в налоговых департаментах, а затем
в более широком смысле рутинизированных форм
управления. В этом смысле ее можно описать как
практическое искусство бюрократического управ­
ления. Поэтому камерализм это в меньшей степени
«экономическая теория», скорее теория и техника
управления.
249

МИТЧЕЛЛ ДИН

Камералисты были исключительным, хотя и впе­
чатляющим, элементом топографии эпохи, озабо­
ченной управлением. Чтобы реконструировать
управленческую эпистему классической эпохи, нам
придется принять во внимание не только государ­
ственный интерес, prudential civilis, камерализм
и Polizeiwissenschqß, но и «политическую арифмети­
ку», «политическую экономию», возрождение пере­
писей и статистики, а также тексты, обычно объеди­
няемые под рубрикой «меркантилизма». Хотя
Смолл и с удовольствием объединял камерализм
с меркантилистами за пределами Германии, он по­
тратил много времени, чтобы продемонстрировать
ошибочность подхода к ним как к экономическим
мыслителям. То же самое можно сказать и о трудах
XVII-XVIII веков, в которых использовалось поня­
тие «политической экономии». Трайб показал, что
их объединяет не теоретический объект —экономи­
ка, а интерес к «мудрому управлению государ­
ством» сувереном или государственным деятелем
(Tribe 1978)· Во всех этих текстах, нисколько не пре­
небрегая их различиями, мы обнаруживаем тща­
тельно разработанное искусство управления, со­
зданное по образцу руководства домохозяйством,
а не законы экономики.
Вот как можно охарактеризовать эту эпистему
управления. Во-первых, искусство управления все
еще связано с образом домохозяйства или семьи как
сферы патриархальных отношений служения и обя­
зательств между сувереном и подданными, главами
домохозяйств и женами, родителями и детьми, хо­
зяевами и слугами и т. д. «Экономия», по Фуко, от­
сылает к «благоразумному управлению домом для
общего блага всей семьи» (Foucault 1991а: 9 2 î Фуко
2θΐι: 143) или, как сказал в 1767 году сэр Джеймс
Стюарт, к «искусству с благоразумием и бережли250

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

востью обеспечивать все потребности семьи» (Steuart 1966: 15-16). «Политическая экономия по отно­
шению к государству есть то же самое, что «эконо­
мия» по отношению к семье. Когда Грегори Кинг
оценивал численность британского населения на
1695 Г°Д> он опирался на количество домохозяйств
в королевстве» (Glass ig73: H)Во-вторых, национальное богатство мыслится
в терминах обращения между домохозяйствами
(Tribe 1978: eh. 5)· Мудрое правление государством
стремится к увеличению богатства королевской се­
мьи через его обращение между домохозяйствами
нации. Искусство управления — надлежащее рас­
пределение всех его объектов (домохозяйств, инди­
видов, вещей) и содействие этому обращению меж­
ду ними. Это и есть проблематика «распоряжающе­
гося» управления. На этой карте подлежащего
управлению поля есть ряд линий напряженности.
Между застоем и движением, между, с одной сто­
роны, обеспечением нужных отношений и руко­
водством индивидами разных рангов, а с другой —
организацией регулированием потоков денег и их
взаимодействия. В этом отношении понятие поли­
ции показательно.
Наконец, все эти дискурсы и техники управле­
ния—от науки о полиции до переписей—почти од­
новременно начинают представлять свои задачи
в терминах нового объекта, населения. Это понятие
требует нашего внимания.
Хотя мы согласны с Фуко и Паскуино (Pasquino
1978), что понятие населения играет ключевую роль
в немецкой науке о полиции и в современной био­
политике, нужно проявить некоторую осторож­
ность. Вне сомнения, это понятие занимает цент­
ральное место в эпистеме и техпэ управления в ран­
нее Новое время. Однако следует настаивать,
251

МИТЧЕЛЛ ДИН

по меньшей мере, на первичном разделении между
домальтузианской и постмальтузианской концепци­
ями населения и его последствиях для управленче­
ской рациональности. Как мы увидим в главе 6,
постмальтузианская концепция связана с возник­
новением экономической рациональности и специ­
фического набора «либеральных» техник управле­
ния благосостоянием. При этом более ранняя кон­
цепция выражена в представлении об искусстве
управления как ведении домохозяйства. Здесь ин­
терес к населению—не «биоэкономическая» забота
о жизни человеческих особей, борющаяся за преодо­
ление природной ограниченности ресурсов, а забо­
та об увеличении их численности.
Как отметил Смолл, камералисты не были анти­
мальтузианцами, поскольку «мальтузианская проб­
лема никогда их особенно не интересовала» (Small
1909:15)· Их проблематика сводилась к тому, чтобы
содействовать развитию населения и гарантировать
его трудолюбие. В этом отношении они были похо­
жи на своих «меркантилистских» коллег из Брита­
нии. У таких авторов, как Джосайя Чайлд и Мэтью
Хейл, Уильяма Петти с его современной Political
Arithmetic/:, а также у тех, о ком писал Уильям Фернис
в своем классическом труде о меркантилизме (Furniss
1957)5 м ы можем найти двойственный интерес
к управлению. Первый его аспект связан с увеличе­
нием доходов национального казначейства. Второй—
с увеличением численности населения. До конца
XVIII века представление о том, что от численности
зависят богатства и сила государства, не вызывало
сомнений, даже если иногда его принимали с ого­
ворками (Furniss 1957:16~23)· Утверждение этой мак­
симы ослаблялось заботой о «должном управлении
вещами», что, главным образом, означало, что мас­
сы людей, особенно бедняков, следовало принудить
252

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

к трудолюбию, будь то посредством схем с принуди­
тельными работами, учреждением работных и ис­
правительных домов, трудовых колоний и антире­
креационных кампаний, направленных против
спорта, разных форм досуга и праздников у рабоче­
го люда, или путем снижения реальных размеров
зарплат (Dean 1991· 35~52)·
Если использовать термин «меркантилизм» для
описания этой английской литературы, то мы обна­
ружим, что меркантилизм и камерализм едины
в том, что касается вопроса о населении и целей
управления, рассматриваемого в терминах руко­
водства национальным состоянием. Если «камералисты книг» в Германии были выходцами из универси­
тетов, то в Британии «меркантилисты книг» имели
за плечами посты в правлении Ост-Индской компа­
нии, в судейском корпусе (от Верховного суда до ма­
гистратов) или были мэрами или местными нота­
риусами. Это, несомненно, объясняет разную направ­
ленность их трудов и большую интеллектуальную
изощренность наук о государстве в Германии.
Я хотел бы акцентировать внимание на том, что
и подъем либеральной политической экономии, и по­
явление мальтузианства в дискурсе о населении сиг­
нализировали о конце той констелляции идей, поня­
тий, привычных путей мышления и техник, которая
составляла эпистему управления в период барокко.
«Экономия» как совокупность техник искусства
управления, понятого как мудрое руководство госу­
дарством как королевским хозяйством; полиция как
подлежащее достижению состояние, эквивалентное
надежному порядку города или территории; населе­
ние как численность народа или «трудовой резерв»,
составляющий богатство, силу и величие нации—все
это рудименты рациональности управления, кото­
рая была рациональностью и государства в XVII
253

МИТЧЕЛЛ ДИН

и XVIII веках. В XVIII веке в буквальном смысле не­
мыслимо, что население должно героически бороть­
ся за выживание, семья должна быть частной сферой
за пределами управления, экономика как объектив­
ная, автономная и квазиприродная реальность долж­
на учитываться управлением, а полиция — просто
один из институтов безопасности государства. Когда
полиция перестает быть идеалом, к которому стре­
мится управление, и становится одним из инструмен­
тов, когда экономика уже не искусство руководства
хозяйством, а ключевое измерение реальности, когда
население вписано в законы дефицита и когда поли­
тическая власть больше не касается семьи, занимаю­
щей внешнее по отношению к ней положение, это
значит, что мы уже пересекли порог совершенно но­
вой ментальное™ управления.
С конца XVIII века искусство управления госу­
дарством больше не интересуется всего лишь «пра­
вильным распоряжением вещами». Понятие «рас­
поряжение вещами» охватывает регулирование
и упорядочивание людей в их отношениях к цело­
му ряду разнородных вещей, например к должно­
му поведению, одежде и диете, богатству, промыш­
ленности и средствам к существованию; почве, зем­
ле и климату, а также организованному заселению
и перемещениям в рамках производительных домохозяйств (и между ними), расположенных на опре­
деленной территории. Точка, в которой население
перестает быть совокупностью жителей территории
и становится реальностью sui generis с собственными
силами и тенденциями — это точка, в которой рас­
поряжающееся управление государством встреча­
ется с управлением посредством социальных, эко­
номических и биологических процессов. Это управ­
ление посредством процессов распространит
пастырское управление религиозными общинами
254

ГЛАВА 4. ПАСТЫРСКАЯ ВЛАСТЬ, ПОЛИЦИЯ И ГОСИНТЕРЕС

на все население в границах государства. Чтобы по­
нять эту ветвь изменений в генеалогии управления,
нам понадобится более подробно обсудить, что
имеется в виду под понятиями «биополитика»
и «внедрение правительности в государство». Это
задача следующей главы.

Заключение
Таким образом, мы можем выделить несколько ти­
пов унаследованных «государством всеобщего
благоденствия» проблем, которые были распозна­
ны нашей генеалогией управления:
ι. Общая проблема отношения между выделенными
Фуко моделями «город—гражданин» и «пастырьстадо», в особенности в горизонте проблем свобо­
ды и послушания, прав и подчинения.
2. Вопросы, поднимаемые отношением между «за­
ботой о себе» и «заботой о других» в христи­
анском пастырстве и в римской гражданской
культуре.
3- Проблемы идеала государства всеобщего благо­
денствия, проистекающие из смешения между
исключительным статусом гражданина и всеоб­
щим спасением человечества в пастырстве.
4· То, как надлежит гарантировать и охранять это
коллективное благоденствие средствами сувере­
на (с помощью государства и его фискальных
инструментов), а также относительное пренебре­
жение вопросами этического воспитания жела­
ния одаривать.
5- То, как внутреннее благоденствие населения ока­
зывается связанным — в учениях вроде государ­
ственного интереса —с безопасностью, внешней
силой и властью государства.
255

МИТЧЕЛЛ ДИН

6. Наконец, проблемы, окружающие техники дисциплинирования, надзора и бюрократии, кото­
рые требовались, чтобы взращивать это благо­
денствие населения — проблемы, превратившие­
ся в ныне негативный эпитет «полицейское
государство».
Именно благодаря последнему комплексу
проблем становится понятна провокация Фуко, на­
звавшего смешение в современных государствах мо­
делей «город — гражданин» и «пастырь — стадо»
«демоническим». Демоническим является то, как
«фундаментальные опыты» жизни и смерти, здоро­
вья и страдания, желаний и нужд, индивидуальной
и коллективной идентичности, каторжной работы
и труда стали объектами внимания для изощрен­
ных режимов управления и сложных форм знания
и экспертизы, а также то, что все это связано с от­
правлением суверенной власти государства. Есть
соблазн сравнить эти тезисы Фуко с предложенным
Хабермасом понятием «колонизация жизненного
мира» (Habermas 1987)> если под «жизненным
миром» мы понимаем именно мир этих фундамен­
тальных опытов. Но представление вопросов жиз­
ни и смерти в качестве подлежащих управлению не
является настолько однозначным по своим истокам
и по целям и единым по своим последствиям, как
то предполагает образ колонизации. Искусство
управления этими вопросами жизни и смерти бу­
дет инициировано и реализовано посредством мно­
жества агентов внутри и снаружи подвижных гра­
ниц государства ради множества целей и с целым
рядом различных последствий. И биополитика,
и суверенность будут условием и целью формирую­
щегося либерального искусства управления.

ГЛАВА 5

Биополитика
и суверенность
Управление Государя —это не искусство
вести за собой людей, как то принято
считать; это искусство обеспечивать их
безопасность и пропитание благодаря
соблюдению естественного порядка
и физических законов, образующих
природный закон и экономический
порядок; это искусство, при помощи
которого нациям и каждому человеку
в частности можно гарантировать
существование и пропитание; при
выполнении этой цели руководство
людьми твердо, а каждый человек
руководит собой.
Виктор Мирабо, 176^

В

ЭТОЙ и следующей главах мы рассмотрим,
как с конца XVIII века концепция управле­
ния, опирающаяся на образы распоряжения
и домохозяйства, дополнялась, перекодировалась
или даже вытеснялась тем, что можно представить
как управление определенными процессами, внеш­
ними по отношению к институтам официальной
политической власти. Это могут быть экономиче­
ские, социальные, психологические или биологиче­
ские процессы или же их сочетания. Мы будем дви­
гаться несколькими путями. Сначала мы введем
идею биополитики, то есть такой политики, кото­
рая предполагает управление процессами жизни
населения. Затем мы подробно разберем понятие
ι. Mirabeau V. Philosophie Rurale. Цит. по: (Tribe 1995: 1 2 2 )·

257

МИТЧЕЛЛ ДИН

«внедрение правительности в государство» как
способ мышления, во-первых, о пути, ведущем
к управлению посредством этих процессов, и, вовторых, о связи между возникновением и расцве­
том управления — с одной стороны, и теорией
и практикой суверенности—с другой. В следующей
главе мы сделаем набросок элементов генеалогии
либерализма и его отношения к биополитике и су­
веренности. Тезис этих двух глав заключается в том,
что внедрение правительности в государство — это
первое условие возникновения либеральных и со­
циально ориентированных форм власти на протя­
жении большей части XIX и в XX веке. Но, возмож­
но, более удивительно то, что это внедрение также
делает возможными некоторые аспекты не-либерального (non-liberal) правления и авторитарной
правительности XX века—об этом в главе η.

Биополитика
С конца XVIII века и, может быть, до недавнего вре­
мени критики и сторонники ограничения суще­
ствующих форм управления и те, кто выступали за
их расширение, координацию и централизацию,
опирались на одну и ту же концепцию управления.
Управление рассматривалось как единый, центра­
лизованный и локализованный набор институтов,
действовавший во внешнем по отношению к нему
поле. Оно также культивировало, усиливало и про­
рабатывало процессы, которые можно было найти
в этой внешней области. Эти процессы представля­
лись как жизненные, природные, органические, ис­
торические, экономические, психологические, био­
логические, культурные или социальные. Они пере­
секали и связывали разнообразные концепции
258

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

объекта управления и разные формы знания и мог­
ли быть — согласно двум известным примерам —
«биоэкономическими» или «биосоциологически­
ми». Что самое важное, это были процессы, сле­
довавшие из матрицы, в которой «Человек»
распознавался как живое, работающее и социальное
существо. Благодаря этим процессам жизнь зани­
мала парадоксальную позицию: и как автономная
область, и как объект и цель систем контроля.
Либерализмом можно назвать те формы рацио­
нальности и техники управления, которые, призна­
вая существование этих процессов, стремятся ис­
пользовать их для ограничения государственного
управления. Слова Мирабо — пример позиции, со­
гласно которой управление это не «искусство вести
за собой людей», а соблюдение тех природных
и экономических законов, которые обеспечивают
безопасность, пропитание и, кроме того, освобож­
дают людей. Как подразумевает формулировка Ми­
рабо, либерализм предполагает, что он конституи­
руется по отношению к процессам, которые он сам
не создавал. Из аргументации этой и следующей
глав следует, что это представление отчасти верно.
Оно верно в том смысле, что либерализм сам раз­
мещается на более широкой территории управлен­
ческого изобретения. Однако либеральное пред­
ставление тоже частично неверно. В либерализме
считается, что эта внешняя область состоит из ква­
зиприродных процессов, включая естественную ис­
торию обществ. С точки зрения аналитики управ­
ления внешние процессы неотделимы от форм зна­
ния и режимов управленческих практик, с помощью
которых эти процессы открываются, репрезентиру­
ются, регулируются и управляются.
Здесь, вслед за Фуко, я буду использовать понятие
«биополитика» для обозначения очень широкой
259

МИТЧЕЛЛ ДИН

области, в которой и против которой можно разме­
стить либеральную критику избыточности управле­
ния и защиту ею «умеренного правления» (Foucault
2008: 322; Фуко 20Ю: 4 ю ) 2 · Биополитика — это по­
литика, занятая управлением жизнью, в особенно­
сти на уровне населения. Это возникшая в XVIII веке
попытка «рационализировать проблемы, которые
перед практикой управления поставили феномены,
присущие всем живущим, составляющим населе­
ние: здоровье, гигиена, рождаемость, продолжи­
тельность жизни, раса» (Foucault 2008: $ιη\ Фуко
20Ю: 405 [перевод изменен.—Примеч. пер.]). Биопо­
литика озабочена вопросами жизни и смерти, рож­
дения и размножения, здоровья и болезни (как фи­
зических, так и ментальных), процессами, которые
поддерживают или замедляют оптимизацию жиз­
ни населения. Это значит, что ее интересуют соци­
альные, культурные, экологические, экономические
и географические условия, в которых люди живут,
2. Я использую термин «биополитика» несмотря на то, что
в ранних работах о правительности он остался в основ­
ном незамеченным, а самим Фуко во многом сделан по­
бочной темой — вопреки названию лекционного курса
1978-1979 годов «Рождение биополитики». Эти лекции
были посвящены преимущественно либерализму и неолиберализму, и Фуко объяснял переход в терминах
проблематики населения: «...если мы хорошо поняли,
о чем идет речь в этом режиме, который представляет со­
бой либерализм, мы сможем, как мне кажется, уловить,
что такое биополитика» (Foucault 2008: 21-22; Фуко 2θΐο:
39)· Термин упоминается в этих лекциях всего еще один
раз (Foucault 2008: 78; Фуко 2θΐο: 104), но раздел с крат­
ким содержанием курса, к которому я обращаюсь в этой
части книги, весьма полезен в части того, как можно по­
нимать отношение между либерализмом и биополитикой.
У Майка Гейна можно найти список ходов, сделанных
Фуко в течение этих лекций, и их обоснований (Gane
2008).
260

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

производят потомство, заболевают, следят за здо­
ровьем или выздоравливают, и умирают. С этой
точки зрения биополитика занимается семьей, жи­
лищными условиями, условиями жизни и труда, тем,
что мы бы назвали «образом жизни», проблемами
здравоохранения, паттернами миграции, уровнями
экономического роста и уровнями жизни. Кроме
того, она интересуется биосферой, в которой живет
человек.
Можно сказать, у биополитики есть внутренная
и внешняя стороны (Lui-Bright 1997)· Есть социаль­
ная форма управления, сосредоточенная на управ­
лении жизнью и благосостоянием населения, при­
писанного к определенным государствам; и есть
своего рода международная биополитика, которая
управляет движением, перемещениями, заселени­
ем и репатриациями разных категорий населения—
включая беженцев, мигрантов, иностранных рабо­
чих, туристов и студентов. Эта международная био­
политика — условие приписывания населения
к государствам и потому любой формы социально­
го управления.
Это поле биополитики и ее попытка добиться со­
гласованности между феноменами населения
и «биосоциологическими» процессами приведут
к образованию сложных органов политической
координации и централизации (Foucault 1997^:
222-2235 Фуко 2005b: 263-264). Здесь же мы встре­
чаем разделение населения на подгруппы, которые
будут способствовать или, наоборот, мешать обще­
му благосостоянию и жизни населения. Именно эта
склонность [к разделению] привела к открытию
в населении преступных и опасных классов, слабо­
умных и идиотов, гомосексуалистов и дегенератов,
нетрудоспособных и ненормальных, а также к по­
пыткам не допустить, ограничить или устранить их.
26ι

МИТЧЕЛЛ ДИН

Именно здесь Фуко обнаруживает современную фор­
му расизма как расизма государства, в котором по­
нятие расы становится элементом защиты жизни
и благосостояния населения от внутренних и внеш­
них врагов (Stoler 1995: 84-88). И именно здесь ана­
литика управления способна подкрепить свои самые
глубокие интуиции в отношении современных прие­
мов ведения военных действий, разворачивающих­
ся на уровне и в защиту целых населений.
Биополитика — это фундаментальное измерение
или даже траектория управления начиная с XVIII века.
Она занята управлением процессами и эволюцией
жизни и управлением посредством них. В качестве
своих объектов и целей она конституирует населе­
ние, человеческий род и расу. Однако в нарративе
Фуко детальный контроль жизни биополитиче­
скими (и, стоит добавить, дисциплинарными)
практиками не совпадает со всем полем политики
и управления. Есть по еще меньшей мере два дру­
гих измерения власти, важных для нас здесь: эконо­
мическое управление, внутреннее по отношению
к полю управления, понятого как искусство руко­
водить индивидами и населением; и теория и прак­
тики суверенитета. И то и другое обеспечивает
либерализм средствами критики и приостановки
эффектов, порождаемых обобщением норм опти­
мизации жизни.
В таком случае биополитика прежде всего стал­
кивается с весьма характерными формами рацио­
нальности и знания, которые заняты ролью торгов­
ли в гражданском обществе. Их теоретический
объект —представление об экономике как о саморе­
гулирующейся системе, в значительной степени
совпадающей с границами нации. Тем самым поли­
тическая экономия устанавливает пределы для био­
политической цели по оптимизации жизни населе2б2

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

ния. Наиболее четко эти пределы выражены
Мальтусом с его крайне важным открытием зоны
дефицита и нужды в отношении между процесса­
ми, которые стимулируют рост населения, и при­
родными процессами, которые обеспечивают сред­
ства к существованию для все большего количества
человеческих жизней. Биоэкономическая реаль­
ность, открытая и зафиксированная в трудах анг­
лийских политических экономистов начала XIX века,
могла затем использоваться для производства но­
вых норм управления, которые должны быть учте­
ны в оптимизации жизни населения.
В этом пункте в игру вступает либерализм. Будучи
не меньше, чем биополитика, управлением процес­
сами и управлением с помощью процессов, и буду­
чи не менее зависимым от концепции развертыва­
ния этих процессов на уровне населения, либера­
лизм, однако, является ключевой рациональностью,
в рамках которой появляются биополитические
проблемы и средства их решения. У либерализма
другие истоки — критика суверенитета и демокра­
тизация субъекта права, которые делают более труд­
ным его приспособление к биополитической
проблематике и управлению «биосоциологически­
ми процессами»3. Вот что говорит об этом сам Фуко
3- Этот термин Фуко использует в последней лекции курса
1976 года (Foucault 1997D: 22 3i Фук<> 2005b: 264). В ней под­
нимается вопрос об отношении между социальным и био­
политикой. Предположу в качестве гипотезы, что соци­
альное—это особый регион биополитики, поскольку она
направлена на процессы распада и объединения, которые
проистекают из социального бытия людей, а не из их
качеств как живущих организмов или экономических ин­
дивидов. В более широком смысле социальное как об­
ласть знания можно понять как следствие одного из ас­
пектов медицинского знания, касающегося заболеваемо­
сти и смертности населения.

2бЗ

МИТЧЕЛЛ ДИН

в контексте биополитических проблем:
Мне представляется, что эти проблемы неотде­
лимы от рамок политической рациональности,
в которых они возникли и обрели свое звучание.
А именно от «либерализма», поскольку именно
ему они бросают вызов. Как феномен «населе­
ния» с его специфическими эффектами и пробле­
мами может быть принят в расчет в системе, за­
ботящейся о признании субъектов права и сво­
бодной инициативе индивидов? От имени чего
и по каким правилам им можно управлять? (Fou­
cault 2008: 317; Фуко 2010: 4°5)·
Ранее мы уже разобрали взгляд на либерализм как
на критику избыточности управления. Здесь к либе­
рализму стоит подходить не только как к критике
ранних форм управления вроде полиции и государ­
ственного интереса, но и как к критике существую­
щих и возможных форм биополитического управле­
ния. То есть в нем подвергаются критике другие воз­
можные формы, которые может принять управление
процессами. Например, могут критиковаться те
формы, в которых биополитические нормы будут
скомпрометированы нехваткой понимания биоэко­
номических норм. Помимо этого в либерализме мо­
гут критиковаться детальное регулирование биоло­
гических процессов человеческого рода и присущая
биополитике склонность к государственному расиз­
му. Они могут критиковаться при помощи апелля­
ции к области права — санкционированного или
естественного, которую либерализм восстановит ис­
ходя из теории и практики суверенитета. Если либе­
рализм возникает скорее как этос пересмотра, чем
как доктрина или модель минимального государ­
ства, то этот этос должен быть связан с рационали­
зацией поля биополитической проблематики. Если
264

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

необходимо всегда подозревать управление в избы­
точности, то именно потому, что императивы био­
политических норм, которые приведут к учрежде­
нию скоординированного и централизованного
контроля жизни, нужно будет оценить, сопоставив
их с нормами экономических процессов и нормами,
проистекающими из демократизации суверенного
субъекта права. Вот поэтому проблемой для либера­
лизма является не отказ от биополитического регу­
лирования, а то, как им управлять.
Нужно учесть и вопрос о насыщенной конфлик­
тами гетерогенности того, что является «внешним»
по отношению к управлению. Мы постараемся объ­
яснить два феномена. Первый феномен — это тот
способ, каким это внешнее порой порождает огра­
ниченное единство, чаще всего выражаемое с помо­
щью понятия общества. Второй феномен — это то,
как такое единство будет пытаться решить проблемы
разнородности, конфликта и рассеивания между
разными видами субъекта и разными процессами.
Нужно будет проанализировать отношения между
либерализмом и обществом, между особым либе­
ральным этосом критики и пересмотра управления
и развитием знания об обществе. Необходимо вве­
сти оптику, через которую мы смоги бы проследить
траекторию преобразований: от «правильного рас­
поряжения вещами» к «умеренному правлению»
и управлению экономическими процессами. Эта
траектория преобразований —траектория «внедре­
ния правительности в государство». Это позволит
нам перейти к более полному объяснению либера­
лизма как искусства и рациональности управления
применительно к темам экономики, безопасности,
закона и гражданского общества.
Основной тезис этой главы состоит в том, что
внедрение правительности в государство происходит
265

МИТЧЕЛЛ ДИН

согласно траектории преобразований, на которой
концепция управления, опирающаяся на образы
распоряжения и домохозяйства, дополняется
и в какой-то мере вытесняется и переписывается
управлением посредством конкретных специфиче­
ских процессов, которые непрозрачны для управ­
ляющих, но становятся познаваемыми при помощи
определенных форм знания. В этом отношении ли­
беральную, социально-демократическую и даже ав­
торитарную и этатистскую формы правления мож­
но понять как разновидности последствий такой
траектории преобразований. Кроме того, все «сов­
ременные» (modern) формы управления государ­
ством нужно понимать как попытки артикулиро­
вать биополитику, нацеленную на улучшение жизни
населения при помощи применения норм и вклю­
чающую в себя элементы трансформированной су­
веренности, которая направлена на субъектов в гра­
ницах определенной территории и инструмент ко­
торой—закон.

Суверенность и внедрение
правительности в государство
Один из подходов к вопросу о либеральном управ­
лении — рассматривать его как образование, кото­
рое стало возможным отчасти благодаря фундамен­
тальной траектории изменений способа понимания
управления. В лекции, известной под названием
«Правительность», Фуко использует для описания
этой траектории преобразований таинственную
фразу «внедрение правительности в государство»
(Foucault 2007: 109; Фуко 2θΐι: 162; см. также: 2003;
2005а: 183-211). С точки зрения Фуко, это многосто­
ронняя, а не единая траектория. Главным образом
266

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

она указывает на процесс, посредством которого ис­
кусство управления отделяется от теории и практи­
ки суверенитета и посредством которого эти теория
и практика должны быть согласованы с растущим
и распространяющимся искусством управления.
В своей лекции Фуко особенно много времени
уделяет уточнению отношения между суверените­
том, дисциплиной и управлением. Утверждается,
что их следует рассматривать не как три последова­
тельных типа общества, а как «треугольник: сувере­
нитет, дисциплина и управленческое руководство
(governmental management), главная цель которого—
население, а ключевой механизм — аппараты без­
опасности» (Foucault 2007: 107-108; Фуко 2θΐι: ι6ι
[перевод изменен. — Примеч. пер.]). Таким образом,
проблемное поле власти, складывающееся с начала
XIX века и существующее на протяжении последу­
ющих двух веков, задается тремя генеалогическими
линиями. Первая — суверенитет, который, сначала
приняв юридическую форму, был демократизиро­
ван и закреплен в правах правового и политическо­
го субъекта. Вторая—дисциплина, которая, появив­
шись в практических техниках тренировки тела,
стала универсальным механизмом регулирования
в производстве послушных и полезных субъектов.
Третья генеалогическая линия —управление, кото­
рое возникнув в проблематике «распоряжения»,
воплощенной в полиции и государственном инте­
ресе, становится управлением процессами жизни
и труда, разворачивающимися на уровне населения,
а субъект в нем открывается в социальной, биоло­
гической и экономической формах.
Можно рассматривать либеральный и социаль­
ный подходы к управлению, а также другие не-либеральные (non-liberal) и нелиберальные (illiberal)
формы правления (см. главы 6,7) как обусловленные
267

МИТЧЕЛЛ ДИН

в своем существовании помимо прочего внедрением
правительности в государство и как разные спосо­
бы проблематизации и реакции на это проблемное
поле власти. Далее я разделю «внедрение прави­
тельности в государство» на четыре отдельных, но
пересекающихся компонента: отделение управ­
ления от суверенитета, разработка практик и рациональностей управления, трансформация реа­
лизации суверенитета под влиянием управления
и возникновение неполитической сферы, конститу­
ированной процессами, которые можно предста­
вить как внешние по отношению к управлению, но
обязательные для выполнения его задач. Теперь
я рассмотрю каждый из этих компонентов через
призму тем развития из лекции Фуко «Правительность».
Отделение управления от суверенитета
Обсуждение внедрения правительности в государ­
ство стоит начать с суверенитета. Не только пото­
му, что теория и практика суверенитета скрываются
за нашими наиболее распространенными концеп­
циями политики и государства, но и потому, что су­
веренитет — это, предельно широко, «существую­
щий механизм власти, а именно механизм феодаль­
ной монархии» (Foucault 2003: 345 Фуко 2005b: 53
[перевод изменен. — Примеч. пер.]). Для начала нуж­
но показать, как рядом с механизмами суверените­
та может возникнуть самостоятельная концепция
управления. По Фуко, это отделение управления от
суверенитета предполагает разработку понятия
управления как деятельности или «искусства», ко­
торое множественно и имманентно государству.
Вместе с тем есть проблематика связи суверен—тер­
ритория, в которой суверен занимает внешнее
268

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

и трансцендентное положение по отношению к тер­
ритории.
Следовательно, для Фуко управление государ­
ством самостоятельно по отношению к вопросу
о суверенитете, и это проявляется в том, что оно
отделено от деятельности и личности суверена.
В этом Квентин Скиннер согласен с Фуко. Он свя­
зывает возникновение такой самостоятельности
с республиканскими мыслителями итальянского
Возрождения, в том числе Макиавелли (Skinner
1989). Однако Скиннер рассматривает другой
смысл самостоятельности управления государ­
ством. Современное понятие государства, по его
словам,
имеет вдвойне безличный характер. Мы отлича­
ем власть государства от власти правителя или
магистратов, которым поручено осуществлять
полномочия на временной основе. Но мы также
отличаем власть государства от власти целого об­
щества или сообщества, над которым эта власть
осуществляется (Skinner 1989: 112).
Если первое различие Скиннер обнаруживает
в классической республиканской традиции, то вто­
рое—в развивающейся традиции абсолютизма есте­
ственного права. Поэтому устремления Гоббса,
а равно Бодэна, Суареса и Гроция будут дополняться
более абсолютистскими формами управления, на­
подобие тех, что появились в начале XVII века.
Управление государством становится независимым
от разных версий суверенитета. Как отмечает Фуко,
оно автономно по отношению к теориям власти, от­
сылающим к «божественном закону», а также не за­
висит от личности суверена. Но в ответ на понятия
народного суверенитета управление государством
тоже рассматривается как автономное по отношению
2бд

МИТЧЕЛЛ ДИН

к отдельным гражданам и их коллективу. Так, Гоббс
стремится показать, что хотя учреждение госу­
дарства зависит от соглашений отдельных граждан,
право государства не зависит исключительно от
этих соглашений. Необходимо признать собствен­
ные права и качества государства, которые несводи­
мы к правам граждан, как индивидуальным, так
и коллективным (Skinner 1989:118).
Управление государством становится независи­
мым от представлений о суверенности, отданной
государю (Богом) или народу. Это указывает на
многозначность самого суверенитета. У его поня­
тия своя история и свои следствия: оно характери­
зовалось через власть над жизнью и смертью, кото­
рая «в действительности является правом забрать
жизнь или позволить жить» (Foucault ig79 a: l3^
Фуко 1996* 239 [перевод изменен. — Примеч. пер.])
или попросту «правом убивать» (Tully 1988:17). Су­
веренитет претерпел определенные трансформа­
ции: в юридических теориях суверенитета XVII
и XVIII веков (например, Гоббса и Самуэля фон Пуфендорфа) мы найдем более ограничивающий под­
ход: суверенное право причинять смерть обус­
ловлено защитой суверена. С XVII века суверенитет
понимается как отправление высшей власти в гра­
ницах определенной территории над населяющи­
ми ее подданными. Целью суверенитета оказывает­
ся, однако, продолжение самого суверенитета: он
пойман в своеобразный «круг самореференции»
(Foucault 1991а: 955 Фуко 2θΐι: 149 ~~ «обращенность
суверенитета, владения к самому себе»). Иными
словами, Фуко утверждает, что если обратиться
к определению Пуфендорфом цели суверенной
власти как «общественной пользы» и попытаться
определить содержание «общественной пользы», то
мы едва ли найдем что-то большее, чем подданных,
270

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

которые, подчиняясь законам, делают то, что от
них ожидают, и уважают политический порядок.
Эта самореференциальная проблема суверените­
та — по крайней мере, для Фуко — близка к макиавеллиевской проблеме отношения государя к кня­
жеству (в том виде, в каком она представлена в ком­
ментариях на книгу Макиавелли). С точки зрения
Фуко, в критической литературе XVII века, приме­
ром которой служит труд Гийома Ла Перрьера
«Зерцало политики», предполагается, что для Ма­
киавелли государь должен существовать в отноше­
ниях внешности и трансцендентности по отноше­
нию к своему владению. Это проявляется в том, что
территория приобретается им путем завоевания
или по праву наследования, а проблема управления
задается конкретной целью: укрепить его связь
с владением и защитить последнее от внутренних
и внешних угроз, манипулируя отношениями силы.
Ясно, что понятие суверенитета далеко от того,
чтобы быть универсальным, и его следует понимать,
как и другие понятия,—в его исторической изменчи­
вости в соответствии со специфическими режимами
практик и форм рациональности. Более того, нужно
помнить, что суверенитет как забота государства
о собственном сохранении может быть особой целью
управления (Hunter 1998) и что обеспечение суверен­
ности государства—цель искусства международного
управления; к этой теме мы еще вернемся (Lui-Bright
1997; Hindess 1998а).
Резюмируем основные линии противопоставления
и соотношения между суверенитетом и управлением.
В западноевропейских обществах начиная со Сред­
них веков суверенитет воспринимался преимуще­
ственно как трансцендентная форма власти, осуще­
ствляемой над подданными в пределах некоторой
территории. Его основные инструменты: законы,
271

МИТЧЕЛЛ ДИН

декреты и инструкции, подкрепленные принуж­
дающими санкциями, которые, в конечном счете,
обосновывались правом суверена на причинение
смерти. В противоположность этому начиная по
меньшей мере с XVI века понятие управления долж­
но принимать во внимание природу подлежащих
управлению вещей и «распоряжение» ими. Как мы
увидели в предыдущей главе, термин «распоряже­
ние» предполагает пространственное и стратегиче­
ское упорядочивание вещей и людей, а также упоря­
доченные возможности их передвижения в границах
некоторой территории.
Другая линия противопоставления суверенитета
и управления—вопросы жизни и смерти. Суверени­
тет в принципе реализуется через право «заставить
умереть или позволить жить» — если использовать
резкий речевой оборот Фуко (Foucault 1997b: 214;
Фуко 2005b: 254)· И меч —его символ. Суверенитет
носит «изымающий» характер и опирается на тех­
нологию изъятия, обращенную на собственных под­
данных (Foucault i979 a: ЧФ Фу ко 199^: 239)· ^ н о т н и _
мает продукты, деньги, богатство, товары, услуги,
труд и кровь. В этом смысле суверенитет — особая
форма власти над вещами. Он захватывает их, будь
то товары, время, тела или, в конечном счете, сама
жизнь. Форма правления, отличающаяся от сувере­
нитета, тоже является властью над вещами, но такой,
которая стремится взращивать их, увеличивать сред­
ства к существованию, богатство, силу и величие го­
сударства, способствовать все большему счастью
и процветанию жителей и росту их численности.
Поэтому можно сказать, что управление следует
продуктивной логике, а не логике изъятия. В немец­
кой науке о полиции искусство управления начина­
ет тематизировать биополитическую заботу о взра­
щивании жизни населения.
272

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

Хороший пример разницы между взимающим
отправлением власти суверенитетом и «продуктив­
ными» искусствами управления можно найти
у Поля Вена, противопоставляющего власть дорож­
ной полиции и власть государя (Veyne 1997: У1)· Государь, встречая движение на дороге, использует
свое право прохода и этим ограничивается. В про­
тивоположность этому полицейский, регулирую­
щий движение, упорядочивает стихийное движе­
ние на дороге, так что оно успокаивается и водите­
ли могут ехать безопасно. В событии появления
суверена на дороге нет непрерывности, которая есть
в работе полицейского и его неодушевленных по­
мощников (светофоров, лежачих полицейских,
кольцевых развязок и знаков остановки). Поли­
цейский формирует, структурирует и направляет
потоки и силы, в то время как суверен довольству­
ется навязыванием своей воли подданным. Хотя не­
которым водителям, возможно, придется подож­
дать и поэтому столкнуться с временным неудоб­
ством, задача системы управления дорожным
движением — работать на общее благо всех пользо­
вателей дорожной сети. Государь же навязывает
волю всем своим подданным, требует от всех пови­
новения и использует свое право. Он приказывает
подданным приостановить свои дела и перемеще­
ния, чтобы он мог получить то, что полагается ему
по праву.
Есть область, в которой осуществление суверени­
тета и развитие искусства управления обусловлива­
ют друг друга. Это область международных отно­
шений. В лекции под названием «Правительность»
Фуко упоминает, не заостряя на этом внимание, что
представление о номинально отдельном государст­
ве с территориальной целостностью, в дела кото­
рого не вмешиваются внешние силы, само является
273

МИТЧЕЛЛ ДИН

продуктом правительности и последствием «внеш­
него» измерения учений о «государственном ин­
тересе» (Foucault 1991а: ю 4 ; Фуко 2θΐι: 164). Так, при
внимательном чтении этой лекции мы узнаем, что
литература об управлении государством в раннее
Новое время отсылает к двум международным со­
бытиям: Вестфальский мирный договор 1648 года,
учредивший современную систему суверенных го­
сударств, и Венский конгресс 1815 года, заново уста­
новивший после наполеоновских войн территори­
альные границы в Европе. Отношение искусств
управления и суверенности—не замена одного дру­
гим: они действуют как условие друг друга. С одной
стороны, существование номинально независимых
суверенных государств выступает условием вскры­
тия тех геополитических пространств, на которые
могут воздействовать искусства управления населе­
ниями (Dillon 1995)· С другой стороны, комплекс
наднациональных соглашений и привязка населе­
ния к государствам это необходимые условия мира,
в котором существуют эти суверенные государства
(Hindess 1988а). Поэтому неудивительно, что Фуко
разрабатывает лекции о международном управле­
нии, государственном интересе и, соответственно,
либерализме, которые мы будем подробно обсуж­
дать в главе ю.
Разработка управления
Первый аспект внедрения правительности в госу­
дарство позволяет нам провести различие между
осуществлением управления и реализацией сувере­
нитета. Вторым аспектом является рост и умноже­
ние рациональностей и техник управления. При
этом второй не вытекает непосредственно из перво­
го. Это хорошо иллюстрируется меркантилизмом.
274

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

Меркантилизм вводит набор управленческих за­
дач и инструментов, в первую очередь связанных
с изменением в чью-то пользу торгового баланса,
а во вторую — с ростом и трудолюбием населения
(Dean 1991: 28-32). Однако он остается привязан­
ным к проблеме суверенитета—мощи или величию
суверена, а также к увеличению королевского или
национального богатства. То же самое можно ска­
зать и о таких формах рациональности, как камерализм, наука о полиции и государственный ин­
терес (мы говорили об этом в предыдущей главе).
Хотя эти формы рациональности выражают пробле­
матику управления как распоряжения, которую
Фуко обнаружил в антимакиавеллиевской литера­
туре, они все равно зависят от проблемы суверени­
тета. Более того, их главные и предпочитаемые
инструменты — это зачастую инструменты сувере­
нитета, то есть законы и законоподобные предпи­
сания. Так, полицейские предписания издавались
в условиях отсутствия каких-либо средств принуж­
дения на немецких территориях. Кроме того, когда
в Англии вводилась программа принуждения бед­
ных к работе, ее ключевые агенты часто происходи­
ли из судебной сферы: местные магистраты и миро­
вые судьи. Наконец, меркантилизм и родственные
ему учения об управлении все еще привязаны к кон­
цепции экономики как домохозяйства и пытаются
вывести искусство управления из искусства руко­
водства семьей. Это точно касается политической
экономии до Адама Смита и видно по трудам его
ближайшего современника сэра Джеймса Стюарта
(Tribe 1978).
Чтобы добиться действительной автономности
от суверенитета, искусство управления должно
найти собственные инструменты и способы мышле­
ния, которые бы отличались от патриархальных
275

МИТЧЕЛЛ ДИН

моделей домовладения и семьи и не просто влекли
за собой навязывание законов и использование
механизмов изъятия. Иными словами, оно должно
найти модели, которые бы не возвращали, в конеч­
ном счете, к порядкам суверенитета. Нужно еще раз
подчеркнуть важность населения как объекта
и цели управления. Население—это ключ к преодо­
лению модели семьи, которая «слишком ограни­
ченна, слишком конкретна и слишком неоднознач­
на», и основанных на суверенитете «слишком об­
щих, слишком абстрактных и слишком жестких»
принципов (Foucault 2007: 103; Фуко 2θΐι: 155 [пере­
вод изменен. — Примеч. пер.]). Именно благодаря
понятию населения возможна разработка собствен­
ных техник и рациональностей управления, что
и было показано в предыдущей главе.
Понятие населения вводит ряд ключевых мо­
ментов, которые сильно повлияют на то, как пони­
мается искусство управления, и сделают возможной
его разработку. Во-первых, вводится другая кон­
цепция управляемых. Индивиды, образующие на­
селение, больше не являются связанными с терри­
торией подданными, обязанными подчиняться су­
верену. К концу XVIII века они так же живые,
трудящиеся и социальные существа с собственными
обычаями, привычками, историями и формами
труда и досуга. Во-вторых, население определяется
исходя из вопросов жизни и смерти, здоровья и бо­
лезни, размножения и долголетия, которые могут
познаваться статистическими, демографическими
и эпидемиологическими инструментами. Познание
населения нацелено на определение вариаций во­
круг норм, которые и сами произведены статисти­
ческими измерениями. Население — это не просто
совокупность живущих человеческих существ, а свое­
го рода жизнедеятельное целое, наделенное исто276

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

рией и развитием, а также возможностями патоло­
гии. В «Истории сексуальности» Фуко использует
термин «родовое тело», чтобы обозначить этот ас­
пект населения и отличить биополитику населения
от «анатомо-политики» (индивидуального) тела
(Foucault 1979а: х395 Фуко ΐ99^: 2 43)· Третий элемент
понятия населения следует из взгляда на него как
на родовое тело. Это коллективное целое, знание
о котором несводимо к знанию, которое каждый из
входящих в него может иметь о самом себе. Это так­
же коллектив с историей, обычаями, привычками
и т. д., которые должны быть приняты во внимание.
Население не просто совокупность живущих, тру­
дящихся и говорящих субъектов, но также и особая
объективная реальность, о которой возможно зна­
ние. К примеру, можно подобно Мальтусу задаться
вопросом об историческом развитии некоторых ас­
пектов населения: его брачные обычаи, количество
заключаемых браков, возраст вступления в брак, ко­
личество рождаемых в нем детей, обычаи внутри
семьи, стоимость труда и ее изменения, счастье тру­
дящегося населения в данный период времени.
Словом, население можно познавать в его труде,
обычаях и истории, как коллективное целое, которое
не конституировано политическими или управлен­
ческими институтами либо системами. Возможно,
это одна из причин, почему либеральное управление
не только управляет через общество как внешнее по
отношению к институтам официальной политиче­
ской власти, но и рассматривает общество как дис­
кретную целостность. Мы вернемся к этой пробле­
ме в следующей главе.
Понятие населения разрабатывалось постепен­
но—как в техническом, так и в теоретическом пла­
не—с опорой на достижения статистики и перепи­
си, техник эпидемиологии и демографии (возможно
277

МИТЧЕЛЛ ДИН

даже в большей степени, чем на теоретические ин­
новации политических экономистов). То, что по­
явится, будет динамической целостностью и ис­
точником нестабильности и неустойчивости, уже
несводимым к довольно статичной модели патри­
архальных домохозяйств в королевстве и их отно­
шений к королевскому двору. Следовательно, что­
бы порвать с концепцией управления, привязанной
к теории суверенитета, искусство управления долж­
но оставить интерес к королевству как расширению
королевского домохозяйства и к модели управле­
ния государством, основанной на руководстве семь­
ей. Одно из последствий этого —семья становится
элементом в динамическом силовом поле, которым
является население. Семья — это реальность, кото­
рую следует учитывать как инструмент и цель
управления, а не a priori самого управления.
Население, безусловно, главное понятие в разра­
ботке искусства управления в конце XVIII века. Это
связано с тем, что оно располагается на двух разных
траекториях и связывает их. С одной стороны, оно
предоставляет объект «контролирующей жизнь
власти» биополитики, с другой — обеспечивает ли­
берализм как критическую рациональность ограни­
чивающей управление критикой. С точки зрения
движения за общественное здравоохранение, сто­
ронников искоренения бедности, преступности
и упадка нравов, а также тех, кто обсуждал вопро­
сы труда, жизни и жилья рабочего населения в пер­
вой половине XIX века, у этого контроля жизни, ко­
торый заменил суверенное право на смерть «вла­
стью взращивать жизнь или отвергать ее», не было
никаких внутренних ограничений (Foucault ig79 a:
137-138; Фуко 1996: 242 [перевод изменен. — Примеч.
пер.]). Но в противоположность этому к концу
XVIII века население нашло свой собственный по278

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

стоянный, внутренний и неотъемлемый предел
в средствах, необходимых для поддержания своего
существования. Именно посредством населения
управление живущими и жизнью найдет свой пре­
дел в опасности, которой подвергаются процессы,
производящие средства поддержания жизни.
Трансформация суверенитета
Третий аспект внедрения правительности в госу­
дарство касается того, как управленческие практики
и формы рациональности начали трансформиро­
вать вопросы суверенитета и его инструментов. Эту
тему можно рассмотреть с разных сторон. Во-пер­
вых, трансформация суверенитета обусловливает
возникновение либеральной проблематики безопас­
ности. Если цель суверенитета, в конечном счете,
это он сам и его воспроизводство, то цели управле­
ния достигаются, если обеспечивается безопасность
для экономических, биологических и социальных
процессов, которые являются внешними для его
механизмов и тех форм свободы, от которых они за­
висят. Кроме того, эта безопасность посредством
свободы ставит вопрос о том, как обезопасить уп­
равление государством от эффектов управления по­
средством свободных личностей (Hindess 1997)· Как
мы увидим в следующей главе, проблемы, возни­
кающие из-за возможности порчи (corruption)
управления партиями и раздорами, то есть из-за
того, как свободные индивиды могут действовать
политически, тоже являются частью либеральной
проблемы безопасности. В целом, однако, искусство
управления будет стараться вписать экономические
и социальные процессы, внешние по отношению
к политической власти, и свободы, от которых они
зависят, в механизмы безопасности.
279

МИТЧЕЛЛ ДИН

Во-вторых, некоторые трансформации практики
и теории суверенитета соответствуют развитию
искусств и рациональностей управления. Законная
форма позволяет суверенитету быть «инструментом
в процессе создания великих административных
монархий и формой их обоснования» (Foucault
2003: 345 Фуко 2005b: 53)· Следовательно, суверени­
тет предоставляет набор инструментов и средств об­
основания для развития механизмов управления,
порожденных наукой о полиции и меркантилиз­
мом, а также для расширения дисциплинарных
практик. В то же время на теоретическом уровне су­
веренитету придается юридическая форма, которая
теперь привязывает его реализацию к закону, прин­
ципам права и юридическому субъекту. Фуко счита­
ет, что теорию общественного договора можно по­
нять как попытку примирить искусство управления
с теорией суверенитета. Он утверждает, что Гоббс
стремился открыть «ключевые принципы искусства
управления» при помощи обновленной теории су­
веренитета, основанной на договоре, и что Руссо
в трактате «Об общественном договоре» ищет глав­
ный принцип управления, который совместим
и с юридическим принципом суверенитета, и с эле­
ментами, при помощи которых можно определить
и описать искусство управления (Foucault 2007:103,
106-107; Фуко 20и: 154? 159-16о)· Скиннер подтверж­
дает такое прочтение Гоббса, показывая, как сувере­
нитет вырастает из договоров отдельных индиви­
дов, но при этом остается несводимым к правам
граждан как индивидуальным, так и коллективным.
Поэтому для Гоббса всегда есть расхождение между
правом, реализуемым гражданским управлением,
и источником этого управления в договорах между
отдельными индивидами. Из-за этого расхождения
необходим перевод между источником суверените28о

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

та и осуществлением управления. Так, в трактате
«О гражданине» Гоббс утверждает, что «право ис­
пользовать собственные возможности на благо само­
му себе, которым обладает каждый, переносится це­
ликом на какого-то человека или совет ради всеоб­
щего блага» (Hobbes 1983:105; Гоббс 1989: 348).
Суверенитет приобретает новый набор функций.
Это уже не просто эффективный механизм власти,
каким он был при феодализме. Системы суверени­
тета и закона «позволили наложить теорию права
на механизмы дисциплины так, чтобы скрыть ее
действительные методы, элемент господств в ее
техниках и гарантировать каждому—благодаря су­
веренитету государства —реализацию собственных
суверенных прав» (Foucault 1908b; ср.: Foucault 2003:
37; Фуко 2005b: 56 [перевод изменен. — Примеч.
пер.]). «Элемент господства», обнаруживаемый
Фуко в дисциплине, можно найти и в биополитиче­
ском управленческом регулировании населения.
Более общий тезис состоит в том, что этот элемент
маскируется за счет вытеснения политики в вопро­
сы суверенитета и юридического субъекта прав. Бо­
лее того, формирование населения и его членов как
носителей регулируемой и ответственной свободы
при помощи и биополитических, и дисциплинар­
ных практик само является условием возможности
демократизации суверенитета.
Закон —как типичный инструмент суверенитета
с Позднего Средневековья —тоже подвергся транс­
формации как коррелят траектории управления.
Можно сказать, что из юридической системы, наце­
ленной на кодификацию и выражение власти мо­
нарха, закон превратился в инструмент норматив­
ного порядка, часть сложных аппаратов практик
нормализации (Ewald 199°) · Фуко пишет: «Я не
хочу сказать, что закон отходит на второй план или
28l

МИТЧЕЛЛ ДИН

что институты правосудия обнаруживают тенден­
цию к исчезновению, скорее закон все в большей
степени функционирует как норма, а институт суда
все больше интегрируется в континуум аппаратов
(медицинских, управленческих и т.д.), функции
которых носят преимущественно регулятивный ха­
рактер» (Foucault 1979а: 4 4 ; Фуко 199^: 2 49 [перевод
изменен. — Примеч. пер.]). В следующей главе мы
подробнее обсудим эту трансформацию закона
и отношения между законом, демократическим су­
веренитетом и либеральным управлением.
Политическое и неполитическое
Четвертый и последний аспект внедрения прави­
тел ьности в государство, необходимый для появле­
ния либеральных и социальных форм управления,
это возникновение различия между политической
и неполитической сферами, в котором политиче­
ское в каком-то смысле возникает из неполитиче­
ского и служит ему. Вероятно, наиболее фундамен­
тальным способом постижения неполитической
сферы является понятие «общество». У этой кон­
цепции общества как относительно умиротворен­
ной целостности есть внутренние и внешние усло­
вия. К внешним условиям, что особенно важно, от­
носятся военные и дипломатические механизмы,
гарантирующие существование более или менее
самостоятельных государств, защищенных от вме­
шательств извне. В этом свете можно понять всю
историю европейской системы государств и харак­
терных для нее инструментов, а также соглашения
Вестфальского мира 1648 года. Последние, положив
конец сражениям Тридцатилетней войны, одновре­
менно покончили и с мечтой о восстановлении
Римской империи и создании временного порядка
282

ГЛАВА 5. БИОПОЛИТИКА И СУВЕРЕННОСТЬ

в согласии с духовным господством Церкви. Имен­
но в этом смысле, как мы отметили, государствен­
ный интерес содержал внешний элемент, посколь­
ку он подчинил религиозные распри признанию
того факта, что отныне реальность будет включать
множество государств. Теперь население будет ис­
поведовать религию государя, государь — терять
свои права на территорию в случае смены конфес­
сии, и ни одно государство не сможет вмешиваться
во внутренние дела другого государства. Вестфаль­
ские соглашения знаменуют момент, начиная с ко­
торого войны между европейскими государствами
могут вестись с политическими, но не с религи­
озными целями.
С другой стороны, трансформация семействен­
ной концепции управления при помощи понятия
населения начинает придавать позитивную форму
неполитическому полю, внешнему по отношению
к управлению. Неполитическая сфера понимается
как квазиавтономная и натуралистическая реаль­
ность, конституированная процессами, которые не­
сводимы к воле суверена или его представителей.
Экономика —это только один влиятельный способ
понять эту внешнюю по отношению к управлению
реальность: другие включают в себя гражданское
общество, сообщество, культуру или, как мы не раз
отмечали, население. Фуко предполагает, что в тот
момент, когда управление ищет принцип своего
ограничения во внешней сфере, которая не пол­
ностью проницаема для его механизмов, оно вы­
нуждено иметь дело не только «с территорией, вла­
дением и своими подданными, но <...> со сложной
и независимой реальностью, обладающей собст­
венными законами и механизмами патологии.
Эта новая реальность — общество» (Foucault 1989а:
2б1).

28 3

МИТЧЕЛЛ ДИН

Теперь мы можем вернуться к заключению пре­
дыдущей главы, но уже с немного другой точки зре­
ния. Можно сказать, что в Западной Европе между
XVI и XVIII веками господство модели семьи и oikos,
подчинение практики управления понятию сувере­
нитета и использование закона и регламентов как
привилегированных инструментов управления
означали, что управление государством было неиз­
бежно связано с патриархальной, основанной на об­
разе управления как распоряжения проблематике,
относящейся к «управлению вещами» (в смысле
Л а Перрьера). Однако с появлением понятия насе­
ления, открытием экономики как независимой ре­
альности и практической области управления,
с формированием общества как квазинатуралисти­
ческой целостности, недосягаемой для управления
и охватывающей его, эти политические режимы
пересекают некий водораздел. Отныне управление
статистикой и домохозяйствами государства транс­
формируется — если не вытесняется целиком —
управлением при помощи экономических, социаль­
ных, психологических и биологических процессов.
Наиболее фундаментальный комплекс постулатов
управления, основанный на таком управлении по­
средством процессов, будет назван либерализмом,
хотя используется этот термин достаточно широко,
чтобы охватывать различные политические образо­
вания XX века, включая социал-либерализм и соци­
ал-демократию. Поэтому описать либеральное
управление значит подвергнуть анализу некоторые
из последствий этого перехода от управления жи­
телями, «вещами» и домохозяйствами к управле­
нию при помощи тенденций, законов, потребно­
стей и процессов. Следующая глава будет посвяще­
на тому, чем этот переход обернется в вопросах
экономики, безопасности, закона и общества.

ГЛАВА 6

Либерализм

Н

АЧНУ с главного тезиса: биополитика — это
обязательное условие либерализма, а траек­
торию либерализма —как критику и рацио­
нальность управления — можно проследить по ли­
нии трансформаций, названной нами внедрением
правительности в государство. На одном уровне ли­
берализм — это версия биополитики, на другом
между ним и биополитическими императивами су­
ществует постоянная напряженность. Это идея
управления населением и императивы, выводимые
из такой идеи, одновременно объединяющей либе­
рализм и биополитику и превращающей либерализм
в критику неограниченного применения биополи­
тических императивов. Эти сложные отношения
означают, что противопоставление классического
либерализма социальным формам управления оши­
бочно. Предпосылкой либерального управления
и инструментом его критики является открытие об­
щества, возможного только благодаря биополити­
ке населения. Отличие классического либерализма
от, скажем, социальной демократии заключается не
в том, что в одном признается, что управление
должно быть укоренено в обществе и его процессах,
а в другом — нет. Дело в концепции общества и ее
следствиях.
Схожие вещи можно сказать и о дисциплине.
Либерализм предъявляет себя в качестве критики
28 5

МИТЧЕЛЛ ДИН

избыточной дисциплинарной власти во имя прав
и свободы индивида. Однако, как мы увидим, рас­
пространение дисциплины—это условие либераль­
ного управления, оно необходимо для процессов
демократизации суверенитета.
Возникновение либеральной рациональности
управления зависит от открытия управления про­
цессами, которые обнаруживаются в населении,
экономике и обществе. С ним вводится либераль­
ная проблематика безопасности как безопасности
этих «неполитических» процессов, от которых бу­
дет зависеть управление, и происходит переопреде­
ление роли права. Закон понимается уже не просто
как инструмент суверенитета, а как компонент ли­
беральной технологии управления. Я не согласен
с интерпретациями либерализма, в которых он
необходимым образом связан с «верховенством
права»: думаю, либеральная технология управле­
ния, включая право, гораздо теснее связана норма­
ми. В этом отношении либеральная рациональ­
ность управления зависит от возникновения «био­
политической» сферы.
Далее я займусь исследованием четырех главных
аспектов, через призму которых мы сможем высве­
тить черты либерального управления: экономика,
безопасность, право и общество.

Экономика
Начнем с экономики. Можно выделить цепочку из
трех «событий» в возникновении понятия экономи­
ки как особого уровня реальности, конституирован­
ного специфически экономическими процессами,
а не сферы позитивного действия суверена. Эта це­
почка помечает разрыв связи между наукой о поли286

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

ции, с одной стороны, и знанием о населении
и о том, как им управлять, обнаруживаемом в госу­
дарственном интересе,—с другой. Первые два собы­
тия обсуждаются Фуко в контексте критики стилей
власти, сконцентрированной на понятии полиции
и выявлении невозможности «экономического суве­
ренитета». Однако я бы хотел показать, что именно
третье событие — теоретическое учреждение эконо­
мики в классической политической экономии—сыг­
рало решающую роль в установлении либерализма
как формы управления скорее при помощи экономи­
ки, чем экономикой. Оно также сыграло решающую
роль в формировании понятия экономики, управле­
ние которой часто далеко от либерального даже
в либеральных демократиях (Dean 2002а).
Первое событие—открытие экономики как «ква­
зиприроды», которую суверен тем не менее может
представлять и знать. Наиболее наглядно это в тру­
дах физиократов и «Экономической таблице»
Франсуа Кенэ (Tribe 1987: 119-124; Foucault 2008:
284-286; Фуко 20Ю: 354-356)· ^ работах физиокра­
тов вроде процитированного в эпиграфе предыду­
щей главы текста Мирабо можно найти концепцию
естественного порядка, который сам себя конституи­
рует и предшествует всему, что учреждается управ­
лением. Их концепция «экономического управле­
ния» предполагает существование порядка, кото­
рый является источником богатства, не может быть
изменен или сфабрикован и требует соответствую­
щей государственной политики. Принципы физио­
кратов раскрывают работу этого естественного по­
рядка, тогда как Таблица Кенэ—это абстрактная ре­
презентация всей совокупности обменов между
экономическими акторами. И принципы, и устрой­
ство Таблицы призваны просвещать суверена. Об­
ладая репрезентацией экономики, правитель может
287

МИТЧЕЛЛ ДИН

позволить системе свободы превалировать и од­
новременно может отслеживать активность в эконо­
мике. Согласно Фуко, les économistes, как еще называли
физиократов, предполагают существование сувере­
на не как учреждающей структуры дискурса о богат­
стве и торговле — в духе меркантилизма, но в каче­
стве своего рода субъекта экономического знания со­
вокупности процессов, которые больше не зависят
от его деятельности. Есть «прозрачность экономии
и политики друг для друга»; суверен должен
«перейти от политической деятельности к теорети­
ческой пассивности по отношению к экономическим
процессам» (Foucault 2008: 285-286, 293; Фуко 20io:
355' 3^5 [перевод изменен.— Примеч. пер.]).
Второе событие цепочки связано с трактатом
«Исследование о природе и причинах богатства на­
родов» Адама Смита и, в частности, его понятием
«невидимой руки». Фуко противопоставляет Таб­
лицу Кенэ, которая должна «сделать видимым
в форме «очевидности» формирование стоимости
и обращение богатств», невидимой руке, «предпо­
лагающей внутреннюю невидимость связи между
преследованием индивидуальной выгоды и ростом
общественного богатства» (Foucault ig97 a: 7^; Фуко
20ю: 4°9)· ^ противовес попытке сделать экономи­
ческие процессы видимыми в пространстве пред­
ставления Таблицы, тезис Смита можно понять как
утверждение о «мягкой непрозрачности экономи­
ческих процессов» (Gordon 1991· 15)· Наилучший ре­
зультат для государства обеспечивается преследо­
ванием личной выгоды в том, что касается обменов
на рынке. Знание о том, как будет достигаться этот
результат, не доступно ни экономическому субъек­
ту, ни правительству. Следовательно, вопреки нау­
ке о полиции экономический суверенитет невозмо­
жен, то есть невозможен суверен, определяющий
288

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

все экономические операции в государстве. Кроме
того, вопреки физиократам не может быть никакой
картографии тотальной экономической свободы
и политического деспотизма, поскольку не может
быть никакой прозрачной модели экономики или
прозрачного знания о ней. Фуко приходит к выво­
ду, что политическая экономия («если считать на­
чалом политической экономии теорию Адама Сми­
та») — это «побочная наука по отношению к ис­
кусству управлять»; она «tête-à-tête с искусством
управления», но не может его основать (Foucault
2008: 286; 2007:351; Фуко 20ю: 356; 20и: 452 [перевод
изменен. — Примеч. пер.]). Либеральное искусство
управления в значительной степени вовлечено в ре­
структурирование институтов государства и обще­
ства, которое согласуется с протоколами политиче­
ской экономии, но невыводимо из них напрямую.
Гордон называет появление этой экономической
реальности (и ее последовательные смещения)
в рамках рациональности управления «сложным
событием» (Gordon igg i: χ6) и добавляет, что его не­
льзя понимать как момент тотального разрыва. Это,
конечно, так. Однако вопреки Фуко и Гордону сто­
ит отметить, что есть весомое текстовое свидетель­
ство в пользу того, что «Исследование о природе
и причинах богатства народов» не знаменует собой
появление экономической науки, особенно в пос­
ледних трех книгах. Такое свидетельство содер­
жится во введении в Книгу IV, где Смит отсылает
к «политической экономии» как «отрасли знания,
необходимой государственному деятелю или зако­
нодателю» (Smith 197fr ν°1· !> 4 2 ^; Смит 1962: 3*2)
с двумя целями: дать народу возможность обес­
печивать себе изобильный доход или пропитание
и «доставлять государству или обществу доход,
достаточный для общественных потребностей».
28 9

МИТЧЕЛЛ ДИН

У Смита способ концептуализации объекта анализа
все еще зависит от существования политической и за­
конодательной структуры и, несмотря на существо­
вание саморегулирующейся системы обменов, движи­
мой свободой эгоистичных субъектов, в конечном
счете, требует присутствия суверена (Tribe 1978: 100145; 19^1:121-152). Последняя книга посвящена «дохо­
дам и расходам государя или государства». Более
того, защиту «невидимой руки» следует понимать
в горизонте единства моральных, политических
и экономических задач. Если в качестве критерия мы
используем наличие теоретического обоснования
экономики как самостоятельной области, то Смит
и физиократы, подобно меркантилистам, не могут
считаться экономистами, какие бы перемены они не
вносили в доктрины и практики полиции.
Третий, и решающий, пункт цепочки, конститу­
ирующей это сложное событие, это событие, не за­
меченное ни Фуко, ни многими из его последова­
телей, но детально проработанное мной в «Устрой­
стве бедности» (Dean 1991; см. также Walter 2008).
Его знаменует развитие британской политической
экономии в начале XIX века, примером которой
служит в частности Давид Рикардо. Суть в том, что
в его дифференциальной теории ренты, сформули­
рованной в «Очерке о влиянии низкой цены на зер­
но на прибыли биржи», осуществляется теоретиче­
ское обоснование экономики, которая распределя­
ет доходы в форме ренты, прибыли на капитал
и заработных плат (Ricardo 1951: vol. 4? 9"4Х; Dean
1991: 149~5°)· Понятие экономики здесь предпола­
гает фундаментальную биоэкономическую реаль­
ность, задаваемую открытой Мальтусом естествен­
ной диспропорцией между пропитанием и населе­
нием, которая ведет к включению в оборот все
менее плодородной почвы. Экономика теперь оза290

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

бочена не столько скрытой рукой, координирую­
щей личные выгоды в процессе, который, в конеч­
ном счете, вписан в протоколы суверенитета, сколь­
ко непрерывной борьбой человеческого вида за
возделывание все большей земли, борьбе против по­
следующего уменьшения производительности тру­
да и тенденции понижения нормы прибыли—ради
попытки победить, хоть и временно, естественную
и нередуцируемую онтологическую нехватку, с ко­
торой оно сталкивается в силу законов населения.
Этот процесс, как пишет Рикардо в «Принципах
политической экономии и налогообложения»,
предвещает приход «стационарного состояния»,
в котором заработные платы становятся настолько
близки к общей прибыли на капитал, что накопле­
ние и наем новых рабочих прекращаются, новые
земли больше не вводятся в оборот, а население ста­
новится инертным (Ricardo 1951: ν °1· h 120-122; Риккардо i955: 9l~93> D e a n l99l: l5°"l51)·
Все это требует совсем другого субъекта, нежели
Homo oeconomicus из «моральной экономики» Адама
Смита со «склонностью к торговле, бартеру или об­
мену одной вещи на другую» (Smith 1976: vol. 1, 25;
Смит 1962: 27; Dean 1991: 122-136). Предполагаются
разные классы экономических агентов, землевла­
дельцы, капиталисты и рабочие, с разными эконо­
мическими интересами, зависящими от их позиций
в распределительном механизме экономики (Wal­
ter 2008). Разумеется, это вовсе не значит, что эти
экономические акторы не могут быть также и осо­
быми моральными и политическими субъектами.
Так, рабочие должны быть управляемы и должны
управлять собой как ответственные субъекты, их
следует «приучать рассчитывать в деле пропитания
не на систематическую или случайную благотвори­
тельность, а на свои собственные усилия, внушая
291

МИТЧЕЛЛ ДИН

им, что благоразумие и предусмотрительность—не
лишние и не безвыгодные добродетели» (Ricardo
1951· vol. 1, 107; Рикардо i955: 9^)· Можно было бы
назвать это благоразумным субъектом, который
принимает форму «независимого мужчины-рабо­
чего», воздерживающегося от брака, благоразумно
высчитывающего траты на детей и берущего на себя
ответственность за средства к существованию для
себя и зависимых жены и детей.
Классическая политическая экономия начала
XIX века является продолжением широкого биопо­
литического поля, выступающего в качестве ее усло­
вия, по меньшей мере, в двух отношениях. Во-первых,
управление влечет за собой создание регулирования,
которому придется иметь дело с естественными
и необходимыми процессами, внешними по отноше­
нию к самому управлению. Во-вторых, подобно био­
политике оно опирается на процессы, обнаруживае­
мые на уровне населения как органической, живой
сущности. От других версий биополитики управле­
ние отличается тем, что не довольствуется установле­
нием норм оптимальных условий увеличения и про­
цветания населения. Оно стремится уравновесить их
другим набором норм, выведенных из тонкого, из­
менчивого дисбаланса между населением и необходи­
мыми для его выживания ресурсами. Открытие онто­
логической реальности нехватки означает, что управ­
ление жизнью должно принимать во внимание
средства производства для поддержания жизни.

Безопасность
Эта цепочка трансформаций, ведущая к возникно­
вению понятия экономики, позволяет нам размыш­
лять о предшествовавших концепциях безопасно292

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

сти и соответствующем происхождении того, что
можно было бы называть либеральной проблемати­
кой безопасности. Можно было бы утверждать, что
либеральное управление вводит сложный комплекс
преемственностей и модификаций. Важный при­
мер сохранения безопасности как главной цели
управления можно найти в труде Иеремии Бентама
«Теория законодательства» (Bentham 195°)· По Бентаму, есть четыре «подчиненных цели» законода­
тельства, зависящих от конечной цели пользы, или
«величайшего счастья наибольшего числа [людей]».
Эти цели: обеспечивать средства к существованию,
создавать богатство, способствовать равенству
и поддерживать безопасность (Bentham 195°: 9^~975
Dean 1991: 187-188). При этом безопасность — в том
числе безопасность личности, чести, собственности
и общественного положения — была помещена на
вершину иерархии управления как «основание жиз­
ни», от которого зависит все остальное. В этом
контексте можно рассмотреть, что думал Бентам об
отношении между безопасностью и средствами к су­
ществованию. В целом обеспечение средствами
к существованию было возможно только через без­
опасность собственности де-юре и не считалось де­
лом управления. Есть только одно примечательное
исключение: помощь неимущим беднякам. Им
должно обеспечиваться пропитание, чтобы предот­
вратить угрозы безопасности государства, жизни
и собственности. Разумеется, помощь неимущим
должна предоставляться так, чтобы не мешать ме­
ханизмам, создающим богатство, или тем, кто пред­
почитает работать, а не получать государственные
пособия для бедняков. Последнее резюмировано
в сформулированном Бентамом принципе «мень­
шей приемлемости», по которому «общественное
обеспечение должно быть менее приемлемым для
293

МИТЧЕЛЛ ДИН

него [рабочего], чем обеспечение себя собственным
трудом» (цит. Бентама по: Poynter 1969:126). Таким
образом, хотя способ социальной помощи бедным
должен согласовываться с существованием эконо­
мики, сам ее факт проистекает из заботы о безопас­
ности.
Этот ход оставляет довольно много свободы де­
тальному регулированию. В случае Бентама это
учреждение Государственной благотворительной
компании (National Charity Company), позднее —
централизованное администрирование, Министер­
ство помощи бедным (Indigence Relief Ministry),
а также рекомендация создавать работные дома для
неимущих в форме паноптикумов для получающих
пособие по бедности (Dean ig91: eh. 10). Впрочем,
помощь неимущим можно рассматривать как меха­
низм безопасности, который должен быть устроен
так, чтобы гарантировать участие рабочих в рынке
труда и не вступать в конфликт с «естественной»
ответственностью глав домохозяйств за средства
к существованию для своих жен и детей. Поэтому
регулирование ради безопасности в первую очередь
должно быть структурировано таким образом, что­
бы подталкивать бедняка предпочитать исполнять
свои обязанности по продаже своего труда на рын­
ке и обеспечению своей семьи.
В этом смысле для Бентама свобода —это ответв­
ление безопасности. Управленческие вмешательства
во имя безопасности должны стремиться произво­
дить такие формы свободы, которые подходили бы
для участия в рынке. Поэтому либеральная пробле­
матика безопасности исходно отличается от поли­
цейской концепции безопасности. Если последняя
ставит безопасность государства в зависимость от де­
тального регулирования «людей и вещей», то в ли­
беральной проблематике безопасность лучше всего
294

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

достигается созданием условий, в которых индиви­
ды могут пользоваться разными свободами. Впро­
чем, там, где отправление свободы может подорвать
безопасность собственности или государства, либе­
рализм продолжает линию полиции и рекомендует
тщательно регулировать жизни определенных групп
населения. Эта тема будет раскрыта в следующей
главе. Однако в противовес полиции это детальное
регулирование должно быть приведено в соответ­
ствие с законами экономики и населения.
Есть еще один аспект, в котором либеральная
проблематика безопасности отличается от поли­
цейской концепции. Его схватывает сделанная
Фуко инверсия отношений между безопасностью
и свободой. Если Бентам утверждает, что свобода—
это производная безопасности, то Фуко оборачива­
ет эту формулу и предполагает, что для либерализ­
ма свобода или свобода воли — условие безопасно­
сти (Gordon 1991: 1 9~ 2 °)· Значит, чтобы управлять
надлежащим образом, добиваться безопасности,
необходимо уважать свободу управляемых, дабы
естественные процессы в экономике и населении
были эффективны. «Не соблюдать свободу—значит
не только осуществлять злоупотребления по отно­
шению к закону, но главным образом не уметь
управлять, как следует» (Foucault 2007: 3535 Фу ко
20и: 455)· И хотя Бентам был бы последним, кто
недооценивает численность бедного населения сво­
ей страны, все равно есть значительная доля этого
населения, которая уже будет действовать рацио­
нально — подобно Homo oeconomicus Адама Смита.
Поэтому свободы индивидов как экономических
субъектов, обладающих интересами и собственно­
стью, это часть порядка безопасности.
Между безопасностью и свободой устанавливается
своего рода круговое отношение. С одной стороны,
295

МИТЧЕЛЛ ДИН

безопасность предполагает регулирование жизни
определенных индивидов и групп с целью приве­
сти их к выбору дисциплинированного и ответ­
ственного употребления своей свободы. С другой
стороны, эта ответственная свобода необходима для
безопасности тех естественных процессов в эконо­
мике и населении, которые, в свою очередь, обез­
опасят благополучие государства. В таком случае
проблема laissez-faire состоит не в уходе от регулиро­
вания, а в том, чтобы «внедрить механизмы без­
опасности. Механизмы безопасности или вмеша­
тельство государства, ориентированного на обеспе­
чение безопасности тех естественных феноменов
экономических процессов или процессов, внутрен­
не свойственных населению, — именно это стано­
вится основополагающей целью правительности»
(Foucault 2007: 353» Фу ко 2° 11: 455 [перевод изме­
нен.— Примеч. пер.])
Другой аспект этой либеральной проблематики
безопасности разработан Хиндессом (Hindess 1997)·
Этот аспект следует из веберовского определения
«политически ориентированного действия» как та­
кого, которое «нацелено на оказание влияния на
управление политической организацией, особенно
на присвоение, распределение или размещение сил
управления» (Weber 1968: 55î Hindess i997: 261).
Когда мы отделили политическую рациональность
от рациональности управления, то увидели, что
первая необязательно влекла за собой саму практи­
ку управления. Ее задачей может стать продвиже­
ние интересов определенной группы или фракции
в противовес задаче по управлению от имени на­
селения ради общего интереса государства. Таким
образом, управление государством может быть
подорвано, если оно узурпировано определенной
группой. Это особенно опасно, когда управление
296

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

государством осуществляется посредством дейст­
вий свободных людей, как в случае его либеральных
форм. Проблема безопасности, следовательно, со­
стоит в том, «как гарантировать, что политически
ориентированные действия управляемого населе­
ния не препятствуют надлежащей работе государ­
ственных инстанций» (Hindess 1997: 2^3)· Вопрос
о том, как следует регулировать и ограничивать по­
литическую деятельность управляемых — это клю­
чевой компонент либеральной рациональности
управления. Это ясно из критики Дэвида Юма,
направленной против «основателей сект и фрак­
ций» и подрыва ими управления, а также из трудов
американских федералистов (Hindess i997: я^З""2^).
Один из аспектов либерального понятия безопас­
ности заключается в том, как обезопасить управле­
ние от разрушительного вмешательства фракций,
партий и народных страстей. Подобно тому как
люди должны реализовывать свою экономическую
свободу с должными дисциплиной и ответственно­
стью и уметь делать это при помощи институтов
вроде работного дома или под страхом голода, они
должны научиться ответственно пользоваться сво­
ей политической свободой при помощи институцио­
нальной структуры или ограничения области госу­
дарства. Позднее мы вернемся к обсуждению инсти­
туциональной структуры.
Следовательно, либерализм сохраняет озабочен­
ность полиции государственным порядком, но за­
меняет ее модель реальности, подлежащей управ­
лению: «видимая сетка коммуникации» всех форм
отношений между людьми в пространственной сре­
де замещается плотными, непрозрачными, авто­
номными процессами в населении, гражданском
обществе и его экономике, которые познаваемы
только при помощи разных форм экспертизы.
297

МИТЧЕЛЛ ДИН

Либеральная проблематика безопасности формули­
руется в связи с работой этих процессов и ответ­
ственными, дисциплинированными и благоразум­
ными субъектами, от которых эти процессы зави­
сят. Кроме того, она складывается как учреждение
условий, при которых реализация политической
и экономической свобод не угрожает работе самого
управления.

Право и норма
Третий и, возможно, самый показательный аспект
либерализма — это его отношение с правом. Либе­
рализм преобразует право, и это проявляется в том,
что его функционирование в качестве инструмента
реализации суверенитета связывается с комплексом
дисциплинарных и управленческих аппаратов. Не­
смотря на умножение кодексов, конституций и за­
конов, между либерализмом и правом нет никакой
необходимой связи. У либерализма как у продукта
и критики биополитики больше общего с нормой,
он превращает право в один из компонентов сово­
купности регулятивных механизмов, нацеленных
на управление процессами. Ключевые для аналити­
ки управления вопросы о праве не касаются ни его
общего значения, ни функций, ни роли в либераль­
но-демократических обществах. Напротив, это воп­
росы о его функционировании в любом данном ре­
жиме практик, о роле, приписываемой ему особы­
ми программами управления, о технологии, частью
которой оно является, и о формах субъекта, кото­
рые право предлагает использовать и на которые
предполагает оказывать влияние.
Важный пример такой формы анализа закона
можно найти в «Истории сексуальности» (Foucault
298

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

1979а; Фуко 1996)· В этой работе Фуко утверждает, что
следствием развития биовласти, или власти над жиз­
нью, было «возросшее значение, которое получило
действие нормы в ущерб юридической системе зако­
на» (Foucault i979a: 244î Фуко îggfr 2 49)· Речь вовсе не
о том, что закон теряет свое значение. Скорее, Фуко
говорит о том, что закон все больше становится по­
хож на норму: и по своим чертам, и по функциони­
рованию. Судебные институты «интегрируются
в некоторый континуум аппаратов (медицинских,
управленческих и т.д.), функции которых по пре­
имуществу регулятивные» (Ibid.; Там же). Между
тем стоит заметить, что такое использование терми­
на «регулятивный» вызывает ассоциацию с нормой
и нормализующими силами. Утверждение Фуко
о том, что мы вошли в фазу «регрессии юридиче­
ского», вопреки умножению производства консти­
туций, кодексов и «всей этой законодательной дея­
тельности, беспрерывной и шумной»—это утвержде­
ние, что функция закона как принадлежащего
суверенитету инструмента принуждения была вы­
теснена и заново вписана уже в его роль в нормали­
зующей власти. По Фуко, «закон не может не быть
вооружен» (Ibid.; Там же), но эта черта все больше
вписывается в новые нормализующие и регулятив­
ные функции.
Такой подход к вытеснению закона нормой раз­
рабатывался Франсуа Эвальдом (Ewald 199°)· О н
утверждает, что норма—это способ, которым груп­
па без всякого обращения к чему-то внешнему обес­
печивает себе (или получает) общий знаменатель.
Адольф Кетле предложил теорию статистически
определяемого в рамках населения «среднего чело­
века» (например, со «средним ростом») как «вы­
мышленной сущности», которая тем не менее и есть
«само общество, каким оно видит себя, будучи
299

МИТЧЕЛЛ ДИН

объективированным в зеркале вероятности и стати­
стики» (Ewald 199 0: 145~14б)· Как таковые нормы
контрфактуальны и самореферентны: они действу­
ют, как если бы такой средний человек существовал,
и не отсылают ни к чему, кроме таким образом нор­
мализуемым характеристикам общества. Более того,
эти нормы могут производиться в соответствии
с разными логиками, к примеру с логикой дисцип­
лины, вероятностной логикой и коммуникативной
логикой технической нормы.
Эвальд утверждает, что если взять техническую
норму или «стандарт», то нормализация связана
скорее не с установлением модели, а с достижени­
ем согласия по поводу выбора модели. Дело не
в производстве объектов, которые могут действо­
вать в качестве стандарта, а в установлении про­
цедур, которые будут приводить к общему согласию
по поводу выбора норм и стандартов. В дискурсах
технической стандартизации все нормы термино­
логии, пространственного измерения и качества за­
висят друг от друга, и эта взаимозависимость проис­
текает из того, что нормализации подвергается не
мир вещей, а сам язык, его словарь, способ нотации,
письмо, знаки, локутивные акты, его отношение
к числам и схемам, синтаксис и т. д. В анализе ин­
дустриальной стандартизации Эвальда «нормали­
зация — это установление совершенного общего
языка чистой коммуникации, требуемой индустри­
альным обществом» (Ewald i99° : l51)В таком случае норма —это не просто ценность,
к которой тем или иным образом приходят, а пра­
вило суждения и средство создания такого правила
(Ewald 199 0: 154)- Норма создает равнозначность,
так как все оказываются сравниваемыми относи­
тельно нее. Но она же создает различия и неравен­
ства, коль скоро каждый по отношению к ней инЗоо

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

дивидуализируется и вписывается в иерархию.
Норма, таким образом, присуща группе, которая
применяет ее к себе, и поэтому является формой ре­
гулирования и стабилизации, которая не зависит от
любых философских или религиозных ценностей.
Иными словами, норма сама по себе имеет «пост­
метафизический» характер: она зависит от ценно­
стей, которые привязаны к группе и сменяемы, а не
абсолютны. Особенность нормы и ее отличие от не­
которых других ценностей состоит в том, что она
производна не от некоей общей картины космоса,
бытия или человеческой природы, а от характери­
стик или атрибутов вещей, действий, фактов или
групп населения, к которым она применяется.
С нормализующими практиками совместим та­
кой тип закона, при котором законы производятся
с отсылкой к конкретному обществу, подлежащему
регулированию этим типом законов, а не к совокуп­
ности универсальных принципов. По Эвальду, за­
коны такого типа проистекают уже не из воли суве­
рена, а из общности (collectivity) и не являются
следствием чьей-либо воли. Они обеспечивают
группу суверенитетом над самой собой, но такой су­
веренитет связан не с общественным договором или
общей волей, а с отношением сообщества к общему
стандарту. Эвальд приводит в пример резолюции
ООН, которые становятся инструментом оценки
поведения согласно комплексу согласованных
норм, а не связывающим ограничением. Более близ­
кий к повседневности пример — дорожное право
(мы использовали его как пример в ходе сопостав­
ления суверенитета и управления). Мы могли бы
рассматривать законы о дорожном движении и как
принудительные ограничения (ограничивающие
при помощи штрафов, конфискаций лицензий
и т.д.), и как совокупность норм, посредством
301

МИТЧЕЛЛ ДИН

которых пользователи дорог регулируют свое пове­
дение (к примеру, нормы максимальной скорости
или безопасного вождения на некоторых участках
дорог). Хотя такие законы все еще опираются на
юридическую систему права, то есть на право как
инструмент суверенитета, их функция состоит
в том, чтобы учредить и поддерживать нормы ре­
гуляции поведения. В этом случае развертывание
инструментов наказания, конечно, служит наибо­
лее «биополитическим» целям: поддержание жиз­
ни и благополучия населения.
Исходя из такого подхода к норме и нормализа­
ции можно понять общее отношение Фуко к закону
и либеральной демократии, изложенное им в резю­
ме лекций об управлении в 197^_1979 годах. Он
утверждает, что нет никакой необходимой связи
между либерализмом, верховенством права и пред­
ставительной демократией:
Либерализм, разумеется, исходит из юридиче­
ской мысли не больше, чем из экономического
анализа. Его порождает не идея политического
общества, основанного на договорной связи.
Напротив, в поиске либеральной технологии
управления обнаружилось, что регулирование
посредством юридической формы составляет
инструмент более эффективный, чем мудрость
или умеренность правителей. (Физиократы, не
доверявшие праву и юридической институции,
были склонны искать это регулирование в при­
знании деспотом с его неограниченной институ­
циональной властью «естественных» законов
экономики, представляющихся ему очевидной
истиной.) Это регулирование искали именно
в «законе» не из-за предположительно естествен­
ного для него легализма, а потому что закон
определяет общие формы вмешательств, устра-

3°2

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

няя частные, индивидуальные, исключительные
меры, и потому что участие управляемых в выра­
ботке закона в парламентской системе является
наиболее эффективной системой управленческой
экономии. Верховенство права, État de droit, Rechtsstaat, Rule of law, и организация «действительно
репрезентативной» парламентской системы тес­
но связаны с либерализмом в начале XIX в. Но
подобно тому как политическая экономия, ис­
пользовавшаяся, прежде всего, как критерий из­
быточной правительности, не была либеральной
ни по природе, ни по достоинству и даже быстро
привела к антилиберальным порядкам (как это
было в Nationalökonomie XIX века или в плановых
экономиках XX века), так же и демократия и вер­
ховенство права не были с необходимостью либе­
ральными, а либерализм —с необходимостью де­
мократическим или связанным с формами права
(Foucault 2008: 321; 2004а: 326-327; Фуко 2θΐο:
409-4 10 [перевод изменен. — Примеч. пер.]; ср.
Foucault i997a: 77)·
Для Фуко между либерализмом и правом, а так­
же между либерализмом и представительной демо­
кратией нет необходимой, внутренней связи. У ли­
берализма как рациональности и технологии управ­
ления, а не как политической философии есть
определенное основание для принятия принципа
верховенства права (присущие ему всеобщность
и исключение частного) и для институтов предста­
вительства (они делают возможным участие уп­
равляемых в «управленческой экономии»). Каса­
тельно процитированного выше фрагмента следу­
ет сделать два замечания. Во-первых, либерализм
принимает право в качестве инструмента именно
благодаря его формальным свойствам. Во-вторых,
Фуко обнаруживает внутри этой либеральной ра­
циональности управления круг, способный дать
ЗОЗ

МИТЧЕЛЛ ДИН

«несуверенную» версию представительной демо­
кратии. С точки зрения теории либеральной фило­
софии управляемые — это источник суверенитета
благодаря своим неотъемлемым или естественным
правам и свободам, принадлежащим им в качестве
индивидов или граждан, то есть членов политиче­
ского сообщества. Однако с точки зрения либераль­
ной технологии и рациональности управления
управляемые могут участвовать в выборах управ­
ляющих, поскольку управление уже создано исхо­
дя из индивидов. Как говорит Фуко, «рациональ­
ность управляемых должна служить принципом
регламентации для рациональности правления»
(Foucault 2008: 312; Фуко 2θΐο: 388). Следовательно,
представительная демократия — один из механиз­
мов, с помощью которых отправление политиче­
ской власти может быть смоделировано и рациона­
лизировано согласно тому, как управляемые реали­
зуют свою свободу. Тогда индивид—это своего рода
норма или стандарт и для управления, и для того,
чтобы быть управляемым.
Это один из способов понять внимание Фуко
к «правам управляемых». Если либеральная фило­
софия содержит возможность дискурса о правах че­
ловека и гражданина, то либеральная технология
могла бы дать начало тому, что Фуко называет «пра­
вами управляемых <...> более выверенными, более
исторически определенными, чем права человека»
и своего рода «законной защитой по отношению
к управлению» (цит. по: Sennelart 2007: 372)·
Не следует, однако, думать, что институты пред­
ставительной демократии не сыграли фундамен­
тальную роль в переформатировании либераль­
но-демократических обществ в течение XX века.
Критический контроль за управлением и его слу­
жащими со стороны институтов представительства
3<Ч

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

открывает новое пространство политики. Это про­
странство мобилизации тех забот и устремлений, ко­
торые составляют социальное управление и взращи­
ваются им (это будет обсуждаться позже). Потребно­
сти и желания, сформированные вмешательствами
в здравоохранение, образование и социальное обес­
печение, переводятся в политические программы
социально-демократических и массовых рабочих
партий. Одним из последствий институтов пред­
ставительства стало превращение разных форм со­
циального вмешательства в массовые политические
требования.
С другой стороны, представительная демокра­
тия это еще и одно из средств, при помощи кото­
рых может ограничиваться или регулироваться
участие управляемых в осуществлении управления.
Как отмечает Хиндесс, для американских федера­
листов «одно из достоинств представительства <...>
именно в том и состоит, что оно закрепляет форму
народного управления, при котором "народ в его
коллективной форме" исключен из управления»
(Hindess 1997: 264). В этом смысле институты пред­
ставительства—это управленческий ответ на демо­
кратизацию суверенитета, способ управлять послед­
ствиями раздробленности в народе и гарантировать
строгое отделение управляемых от управляющих.
Таким образом, проблема контроля политической
деятельности, которая могла бы испортить осуще­
ствление управления, передается выбранным пред­
ставителям и тем, кто контролирует администри­
рование институтов управления, например госу­
дарственных служащих (i997 : 265-266). Здесь
институты представительства —один из компонен­
тов проблемы институциональной структуры, ко­
торая также включает в себя учение о разделении
властей, политическое невмешательство в судебную
3°5

МИТЧЕЛЛ ДИН

власть и более широкий принцип верховенства
права.
Следовательно, либерализм исторически связан
с нормой — в той же мере, в какой он связан с пра­
вом. Как минимум в двух смыслах. Во-первых, ли­
берализм стремится к установлению норм хороше­
го управления. Наиболее общая норма либерально­
го управления—это норма изменяющегося баланса
между избыточным и недостаточным управлением.
Либерализм стремится учредить нормы управле­
ния, выведенные из конкретных экономических от­
ношений населения с процессами, которые приве­
дут к производству ресурсов, необходимых для его
поддержания и процветания. Он использует эти
нормы управления для критики более ранних форм
детального регулирования населения, связанных
с полицией и государственным интересом. Что
важнее, в либерализме эти нормы используются,
чтобы ограничивать биополитический императив,
чтобы создавать оптимальные условия для жизни
населения.
Во-вторых, либерализм близок к норме в контек­
сте того, что мы уже сказали о дисциплине. Фуко
отмечал двойственность политического индивида
как субъекта, сформированного нормализующими
практиками, и как гражданина, обладающего пра­
вами и свободами. Отношение либерализма
к управлению можно мыслить с каждой из этих то­
чек зрения на политического субъекта. Исходя из
понятия гражданина перед либерализмом стоит
проблема: определить форму государства, совме­
стимого с его правами и свободами, а также учре­
дить политическую форму, которая сделает воз­
можным соединение различающихся интересов
граждан. В виду фигуры нормализованного субъек­
та проблема состоит в том, как сформировать своЗоб

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

боду гражданина так, чтобы гарантировать, что он
реализует свободу ответственно и дисциплиниро­
ванно. Нетрудно увидеть, что либерализм XIX века
занят не только развитием институтов представи­
тельства, совместимых с личными правами гражда­
нина, но и обеспечением того, чтобы индивиды как
население знали, как правильно реализовывать
свои права. Следовательно, либерализм одинаково
занят надлежащими практиками нормализации,
направленными на формирование реализации по­
литической свободы гражданами, и гарантировани­
ем их прав и свобод.
Либерализм не отбрасывает, а трансформирует
право и «судебную систему суверенитета». На то
есть ряд причин. Во-первых, право исторически
было инструментом строительства крупномасштаб­
ных монархий в XVI и XVII веках (Foucault 1980b:
103). Оно было важным средством преодоления
местных интересов и обычаев и сыграло централь­
ную роль в учреждении конституционных нацио­
нальных государств. Во-вторых, право дает общую
рамку для управленческих вмешательств, которая
может гарантировать, что такие вмешательства
устанавливают правила для управления посред­
ством экономики как квазиприродной реальности.
Закон —или так утверждается—делает возможным
обмен, свободный от коррупции, непотизма и при­
страстности. В-третьих, право и в целом демокра­
тизация суверенитета позволяют управляемым
участвовать в управленческой экономике. Парла­
ментарная форма для каждого гражданина делает
возможным выбор, как лучше всего гарантировать
работу законов экономики, но не выбор того, долж­
ны ли эти законы управлять его жизнью или нет.
Она также ограничивает участие управляемых в дея­
тельности их правительства и отдает проблему
307

МИТЧЕЛЛ ДИН

регулирования политической деятельности в веде­
ние ряду акторов — политиков, государственных
служащих и судей. В-четвертых, право и судебные
институты и агенты, в частности суды, действуют
как координирующие пункты нормализующих вла­
стей и управленческих регулирований. Система
правосудия в отношении несовершеннолетних,
семейное право и его администрирование и даже
система уголовного правосудия — все они сами ока­
зываются обременены множеством агентов (пси­
хологи, психиатры, криминологи, социальные ра­
ботники, врачи) и связаны с мириадами практик
регулирования (консультирование, терапия, реаби­
литация).
Наконец, и, может быть, это самое важное, в ли­
берализме поддерживаются и трансформируются
институты и практики права как инструменты
контроля и механизмы ответственности управле­
ния. В нем учреждаются разнообразные трибуналы,
комиссии и расследования, которые операционализируют язык и процедуры права в противовес
злоупотреблениям в управленческих механизмах
вроде бюрократического принятия решений или
в реализации режимов дисциплины в различных
институтах (от школ и психиатрических больниц
до тюрем). Кроме того, как мы увидим в следующей
главе, язык прав и свобод, возникающий вслед за
юридификацией и демократизацией суверенитета,
это средство, при помощи которого либерализм
стремится контролировать появление авторитар­
ных форм управления, вытекающих из некоторых
биополитических императивов.
Наш подход к либерализму привел нас к тому,
что будет ключевой проблемой либеральной правительности: несоответствие между экономической
и юридической рациональностями, а также между
3 о8

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

предполагаемыми ими формами субъекта. Можно
рассмотреть эту проблему как двухаспектную. Эти
аспекты касаются отношений согласования между
тотализирующим единством суверенитет—государ­
ство — право и нетотализируемой множественно­
стью экономических обменов, между легальным
субъектом прав и обязанностей и экономическим
субъектом интереса. Мыслительное пространство
либерализма учреждает комплексную область правительности, в которой юридическая и экономиче­
ская субъективности оказываются относительными
моментами. Однако это осуществимо только при их
размещении в горизонте предельной цели правительности — поддержания безопасности. Понятие
общества имеет решающее значение для контроля
этого мыслительного пространства управления
и для разработки форм управления, которые
больше не являются, строго говоря, либеральными.

Общество и социальное управление
Нельзя свести сформировавшиеся в конце XVIII века
либеральную рациональность и технологию управ­
ления к формуле laissez-faire τ которая породила
идеал минимального управления, или к принципу
«верховенства права», сопряженному с уважением
к правам. Либерализму пришлось иметь дело со
сложным проблемным полем управления, в кото­
ром вопрос о безопасности восстанавливается как
вопрос о безопасности тех квазиестественных про­
цессов, что обнаруживаются в населении и эконо­
мике. Управление касается менеджмента этих про­
цессов и поиска оптимального уровня и формы их
управленческой регуляции. Что более существен­
но, это проблемное поле должно иметь дело

3°9

МИТЧЕЛЛ ДИН

с радикально разнородными формами управляемо­
го субъекта. С одной стороны, безопасность этих
квазиестественных процессов зависит от способно­
сти рациональных и благоразумных субъектов реализовывать свою свободу, преследуя собственные
интересы в рыночной экономике, и вычислять по­
следствия брака и семьи. С другой стороны, это по­
литическая структура, в которой такие процессы
обеспечиваются, — структура, в которой по ряду
рассмотренных нами причин полагается необходи­
мым использовать институты и язык права и суве­
ренитета, а позднее придавать реализации сувере­
нитета форму представительства. Таким образом,
экономический субъект выгоды занимает позицию
в подлежащей управлению области наряду с поли­
тическим и юридическим субъектом прав. Как в та­
ком случае мыслить это проблемное поле и как на
него воздействовать? Один из главных ответов свя­
зан с развитием понятия «гражданское общество»,
или просто «общество».
Я разберу несколько черт этого понятия обще­
ства, которые определяют его форму и то, как оно
вписывается в пазл либерального управления. Пер­
вая черта состоит в том, что это «общество» дей­
ствует—в либеральном искусстве управления —как
объем, который совпадает с нацией — во Франции
это более резко выражено, чем в Британии или Гер­
мании (Foucault 2008: 3 ю - 1 1 ; Фуко 2θΐο: 384-386).
Проблематика здесь ограничивается управлением
населением данной территории. Следовательно,
общество [как объем] вмещает в себя плотные и не­
прозрачные автономные процессы экономики и на­
селения, а также юридические и политические
институты управления. Именно внутри этого «ре­
ально» существующего пространства вопросы
и проблемы, порожденные юридической и политиЗЮ

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

ческой сферами (включая проблемы справедливо­
сти и порядка), должны быть уравновешены или со­
гласованы с реализацией рационального выбора
в экономической сфере. Одним из следствий тако­
го определения реально существующего прост­
ранства общества является то, что с проблемами
и вопросами, возникающими в пределах нации,
можно работать в терминах, которые относительно
изолированы от реалий, внешних по отношению
к этим пределам, даже когда нация — актор в этих
внешних реалиях.
С либеральной точки зрения общество —- всегда
и уже существующая естественно-историческая ре­
альность, и это вторая черта. Несмотря на то что
будет много споров о том, как естественная реаль­
ность общества связана с другими природными реа­
лиями, само общество продолжит свое естественное
существование и естественную историю, поскольку
больше не рассматривается всего лишь как продол­
жение политической власти или как юридический
продукт договоров или соглашений между людьми,
прежде пребывавшими в естественном состоянии.
Например, для мыслителей Шотландского Просве­
щения гражданское общество больше не является
политическим или юридическим обществом, со­
зданным при помощи общественного договора или
обмена, передачи и уступки естественных прав.
«Естественно историческая форма жизни человече­
ского вида всегда уже здесь» (Burchell ig9 1: х34)·
Естественное состояние уже было общественным
состоянием, а общество, как мы его знаем, это есте­
ственное состояние (ср. Foucault 2008: 299~3°°5
Фуко 20ю: 371~"372)· Вероятно, как раз здесь и, самое
главное, в трудах Адама Фергюсона и Джона Миллара общество предстает в собственной реальности,
а род человеческий оказывается по своей природе
З11

МИТЧЕЛЛ ДИН

общественным (Hill 19965 Foucault «2008: 298-3 0 0 ;
Фуко 2θΐο: 37°""3^3)· Более того, Фергюсон отмеча­
ет, что «из всех терминов, используемых нами для
рассуждения о делах человеческих, «естественный»
и «неестественный» — наименее определенные по
своему значению» (Ferguson 1819:17)· Даже неравен­
ство, формы власти и общественные ранги должны
объясняться в терминах естественных или приобре­
тенных различий между индивидами в обществе
и вытекающей из этого разницей в «способности
влиять на других, заставлять повиноваться и доби­
ваться подчинения чьим-либо мнениям при обсуж­
дении» (Burchell 1991: Ч^)· Юридические и поли­
тические структуры не более чем функции этих
возникающих естественным образом социальных
отношений власти. «Факт власти предшествует
учреждающему, оправдывающему, ограничиваю­
щему или усиливающему эту власть праву. Прежде
чем власть стала устанавливать свои правила, преж­
де чем она стала делегироваться, прежде чем она
утвердилась юридически, она уже существовала»
(Foucault 2008: 304; Фуко 20io: 37*0· Сначала воз­
никает общество, и только потом закон и управ­
ление.
Третий тезис этой либеральной концепции об­
щества—общество есть тотальность. Почему? Насе­
ление — это тотальность, или единство, поскольку
его наблюдаемые статистические регулярности не­
сводимы ни к решениям, ни к действиям индивидов,
его составляющих. Более того, эти регулярности
проявляются во всех индивидах. Нечто подобное
можно сказать и об обществе. Это пространство,
в котором индивиды действуют и принимают реше­
ния, и его форма, как и в случае населения, несво­
дима к этим действиям и решениям. Когда Дюркгейм пришел к идее социальных фактов как состав312

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

ляющих реальность sui generis, он отталкивался от
наблюдения статистических регулярностей, де­
монстрируемых показателями самоубийств среди
населения. Отметим здесь два момента. Во-первых,
биополитический интерес институционального
отца социологии: в озабоченности теми, кто при­
нимает решение окончить свою жизнь, выражалось
«одно из первых потрясений того общества, где по­
литическая власть как раз только что взяла на себя
задачу заведовать жизнью» (Foucault ig79 a: х39' Фу ко
1996: 243)· Во-вторых, открывается или доказывает­
ся, что это, очевидно, самое частное из действий
и решений подчиняется регулярностям, неизвест­
ным каждому индивиду и наблюдаемым только на
уровне населения. Именно последняя характерис­
тика делает самоубийство социальным фактом. Та­
ким образом, мы выводим существование общества
из регулярностей, наблюдаемых в масштабе насе­
ления.
Однако есть и другая причина, почему общество
начинает рассматриваться как тотальность. Пробле­
ма общества вырастает из либеральной проблема­
тики безопасности и интереса, связанной с попыт­
кой работать с несходством между разными фор­
мами субъекта. Понятие общества — это ответ на
проблему того, как добиться безопасности в среде,
которую составляют радикально разнородные силы,
процессы и типы субъекта — в особенности те, что
по самой своей природе являются растворяющими­
ся, анархичными и деструктивными. Понятие об­
щества может дистанцироваться от понятия юри­
дического или политического общества, учрежден­
ного соглашением между его членами, но оно
удерживает гоббсову проблему возможности и со­
хранения порядка. Однако порядок это уже не нечто,
требующее сознательного согласия или соглашения
3*3

МИТЧЕЛЛ ДИН

индивидов в обществе, а коренная черта социальной
реальности. Когда само общество становится натурализированной реальностью, порядок превращает­
ся в вопросы о социальной солидарности, социаль­
ном воспроизводстве и социальной структуре. Гоббсова проблема порядка, мыслимая в терминах
договорного подхода к суверенитету, переписывает­
ся «социологическим» подходом к солидарности,
а также вписывается в него.
Четвертый тезис, на этот раз производный от
рассуждений Фуко: общество это не просто единство,
совпадающее с границами нации, но и дробная со­
вокупность, своего рода «разъединяющая связь»
или «раскалывающее себя единство» (Foucault 2008:
305-6; Фуко 2θΐο: 379~38i; Gordon 1991: 22). Таково
социологическое содержание новой либеральной
проблематики порядка. Общество—сложная сфера,
в которой преследование личной экономической
выгоды соседствует с неэкономическим интересом
к семье, общине или нации. Это сфера, в которой
личная выгода смешана с человеческими связями
симпатии, привязанности, верности и уважения.
Это не только область солидарности и сплоченно­
сти, но и область разлада и распада. Здесь есть
и единый набор норм, действительных для всех
членов общества, и арена, разрываемая политиче­
скими распрями, классами, религиями и тендера­
ми. Именно характер общества как мыслительного
пространства позволяет либерализму заново разме­
стить Homo oeconomicus как «абстрактную, идеаль­
ную и чисто экономическую сущность» в «плотной,
наполненной и сложной реальности гражданского
общества» и сделать его управляемым (Foucault
2008: 296; Фуко 20Ю: 369)· Благодаря тому, что эко­
номические индивиды размещаются в социальном
целом, они станут управляемыми.
34

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

Этот новый объект, общество, создается конкрет­
ными экономическими обменами, жизнями, недо­
моганиями, хрупкостью и смертью индивидов, про­
фессиями, обычаями, паттернами семейной жизни
и способами коммуникации населения, его поиска­
ми средств к существованию и результирующим
распределением богатства. Это область гармонии
и конфликта с собственными историческими фор­
мами развития, собственными истоками. Но, преж­
де всего, гражданское общество это конкретный
объект, которым, в конечном счете, должно управ­
лять управление (само являющееся функцией граж­
данского общества) и который предъявляет ему
ограничения. Оно подчиняется своим собственным
законам населения, производства и т. д. и обладает
собственной естественной историей. Это уже не
простое расширение государства. Поэтому либера­
лизм уже содержит в себе возможность социального
управления — управления, укорененного в соперни­
чающих силах современных обществ.
Это не значит, что либерализм с самого начала
обладал некоторой формой социального граждан­
ства, которое могло бы примирить тезис о юри­
дическом и политическом равенстве граждан с их
экономическим неравенством, что отмечалось в гла­
ве 2. Действительно, с точки зрения либеральной
управленческой экономики должна была быть
определенная нормализация и включение бедности,
о чем свидетельствуют знаменитые слова Патрика
Колкухуна о том, что «без значительной доли бедня­
ков не было бы богатых, ведь богатые — дети труда,
в то время как труд может быть только результатом
состояния бедности <...> Следовательно, бедность—
самый необходимый компонент общества, без кото­
рого не было бы наций и общин в цивилизованном
состоянии» (Colquhoun 1806: 7)· Впрочем, в начале
3!5

МИТЧЕЛЛ ДИН

XIX века в Британии можно наблюдать целый ряд
интересов, вытекающих из обстоятельств и след­
ствий бедности, а не из самой бедности. Нормаль­
ную бедность, бывшую истоком богатства, можно
противопоставить, в первую очередь, ненормаль­
ной бедности, пауперизму. Пауперизм —состояние
деморализованности бедных, лишающее их способ­
ности отвечать за себя и подталкивающее к тому,
чтобы предпочесть труду милостыню или пособие,
к неблагоразумному рождению детей и, таким об­
разом, ведущее к увеличению количества бедных
сверх наличных объемов средств помощи им, к рос­
ту преступности. Пауперизм взращивает независи­
мость бедняков от власти высших слоев и способ­
ствует формированию таких условий жизни, в ко­
торых процветают массовые болезни и эпидемии
(Procacci, 1978; Dean, 1991)·
Проблема пауперизма была внутренней для ли­
беральной управленческой экономики в той мере,
в какой она сохраняла естественный и нормализо­
ванный статус бедности. Однако, поднимая вопрос
об эффектах такой экономики, она открывала про­
странство, в котором могли ставиться производи­
мые этой экономикой проблемы бедности и нера­
венства. На примере фигур вроде Эдвина Чедвика1
можно увидеть, сколь многое в реформах и расши­
рении национального управления находилось меж­
ду этими двумя полюсами. В «Отчете о Законе
о бедных» 1834 года (Checkland and Checkland 1974)?
1. Эдвин Чедвик (1800-1890) — британский общественный дея­
тель, реформировавший Закон о бедных, а также законо­
дательство в области общественной гигиены и государ­
ственного здравоохранения. Выступал за централизацию
и научное обоснование реформ в этой области и внес
большой вклад в формирование научных статистических
институтов.— Примеч. пер.

3i6

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

в подготовке которого он принимал участие, авто­
ры попытались провести различие между бедно­
стью и пауперизмом через учреждение централизо­
ванного административного управления помощью
бедным. Пауперизм следовало нормализовать как
бедность, а бедность — включить в экономику. На­
против, в «Отчете о санитарных условиях жизни
трудящегося населения» (Chadwick 1965) Чедвик
исходил из признания, что материальные условия
существования рабочих ответственны за предраспо­
ложенность к заболеваниям и пауперизму и способ­
ствуют эпидемиям. Если, по Т. Маршаллу (Mar­
shall 1963)' Закон о бедных противопоставляет
социальные права гражданским и политическим
правам, то санитарные реформы предполагают,
что право на общепринятые жилищные и санитар­
ные нормы —условие участия бедных в экономике.
Более того, поскольку из-за эпидемий городские
условия жизни рабочего населения влияют и на
другие слои населения, проблема бедности неиз­
бежно становится проблемой того, как включить
бедных в общество.
Вопрос об условиях жизни рабочего населения
ставится не только в этих контекстах, и не только
в них мы обнаруживаем появление того, что во вто­
рой трети XIX века становится известно как «соци­
альный вопрос». Проблемы детского труда, а после
его законодательного ограничения — воспитания
и образования детей, проблемы домашней гигиены
и жилья городских масс, положения женщин и как
«естественно» зависимых от мужей, и как трансля­
торов (relays) медицинских и образовательных
норм в семье—все они были ключевыми областями,
в которых в течение XIX века ставился и оспаривал­
ся социальный вопрос (Donzelot 1979)· Кроме того,
это были проблемы тех типов, которые привели
34

МИТЧЕЛЛ ДИН

к вписыванию в мышление этой моральной и со­
циальной территории (Rose 1998: 59)· Развитие
статистики, комиссий по расследованию, отчетов,
переписей и исследований проблем бедности, забо­
леваний, смертности, преступности, алкоголизма
и самоубийств придают социальному своеобразную
«позитивность», то есть реальность с собственны­
ми регулярностями, законами и чертами.
Возникновение в XIX веке социального как поля
проблематизации, знания и записей поднимает
важные проблемы для аналитики управления, в том
числе вопрос о статусе социального управления
«после» государства всеобщего благосостояния. Со­
гласно влиятельному подходу Жака Донзло, воз­
никновение социального способствует развитию
«научной» дисциплины и филантропии. Другими
словами, социальное не в первую очередь или
необязательно связано с централизованными бюро­
кратическими аппаратами вроде того, что вопло­
щен в идеале «государства всеобщего благосостоя­
ния». Это связано с тем, что социальное — это по­
пытка решить два типа проблем, порождаемых
либеральной критикой полиции или, как называет
это Донзло, «либеральным определением государ­
ства» (Donzelot 1979: 53~58)·
Уже невозможно напрямую управлять жизнями
индивидов и групп, потому что, во-первых, между
государством и семьей учрежден фундаментальный
разрыв, а во-вторых, благоразумное управление
должно действовать при помощи форм и процес­
сов, обнаруживаемых в экономике. Оба отношения—
между государством и семьей и между государством
и экономикой — юридически конституируются как
версии дихотомии общественное — частное. В обо­
их случаях мы видим очерчивание сферы частной
власти и автономии, владельца производства или
3 ι8

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

частного предпринимателя, отца и главы домохо­
зяйства. Каждая из этих форм власти порождает
множество требующих решения вопросов. Эконо­
мика предъявляет целое поле новых проблем: бед­
ности и пауперизма, городской жизни и условий
жизни рабочих классов, деспотичной власти вла­
дельцев производств, а позднее — открытия эконо­
мических циклов и циклической безработицы.
С другой стороны, юридическое определение семьи
ставит вопрос о том, как сделать ее одновременно
и самостоятельной, и полем вмешательства. Поэто­
му проблема семьи формулируется так: при каких
условиях и посредством каких инстанций возмож­
но вмешательство с целью работы с проблемами
беспризорности и плохого обращения с детьми, до­
машней экономики и гигиены, образовательных
нужд и личной нравственности.
В обоих случаях проблема решается с помощью
филантропии и ее вмешательств. В случае обеднения
рабочих, обусловленного ситуацией в экономике,
филантропические вмешательства организуются во­
круг проблемы помощи или пособия. Впрочем, по­
мощь—не просто милостыня, она связана с вопросом
«экономической моральности». Таким образом, фи­
лантропическая рациональность действует иначе.
По сути, речь идет о том, что в обществе юридическо­
го и гражданского равенства для права на помощь нет
оснований, но нет оснований и для решения проблем
сверху. Вместо этого помощь предоставляется бед­
ным при условии следования рекомендациям и экс­
пертным решениям, в частности, касающимся доб­
родетелей сбережения и благоразумного ведения
домохозяйства. В дискурсе сбережений бедняки
и бедные семьи могли бы добиться самостоятельно­
сти по отношению к карательной централизован­
ной и институциональной форме помощи бедным.
3*9

МИТЧЕЛЛ ДИН

Филантропия также действует при помощи членов
семей, особенно женщин, внедряя нормы домашней
гигиены, образования, воспитания и труда детей
и, таким образом, предлагая детям и женщинам
несколько большую самостоятельность по отноше­
нию к юридически и экономически обусловленной
патриархальной власти мужчины, главы домохо­
зяйства. Только там, где либеральное общество
угрожает обернуться своей противоположностью,
гигиенисты «призывают государство вмешаться
в частный закон посредством принятия нормы»
(Donzelot 1979: 57)·
Следовательно, либеральная экономика управ­
ления не только открывает путь для управления об­
ществом и производства знания о нем. Она также
утверждает его как необходимость. Разнообразные
знания об обществе—-от социальной экономики, со­
циальной физики и социальной статистики до кри­
минологии, педагогической психологии, социоло­
гии вплоть до феминизма — становятся для либе­
рализма «партнерами по диалогу» в ходе его
самокритики, самопересмотра, самообновления
(Weir 1996)· Соответственно, у пространства разно­
гласий, консультирования и экспертизы, возмож­
ного при либеральном управлении, есть своего рода
структура. Социальная экономика и социальная
статистика могут продемонстрировать, что эконо­
мика является саморегулирующейся только в пре­
делах определенных параметров, что она приводит
к городской нищите и подчинена экономическим
циклам, создающим безработицу, и т.д. (Procacci
1978). Эксперты по населению, общественному здра­
воохранению и социальной гигиене могут показать,
что некоторые индивиды неблагоразумно рождают
детей, что определенные семьи не соблюдают нор­
мы гигиены, ведения домашнего хозяйства и здо320

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

ровья и не могут обеспечить детям воспитание и об­
разование. Другие эксперты могут доказать, что
определенные индивиды и группы не способны
действовать как ответственные граждане, что им
присущи «догматические» мнения, необузданные
страсти и распри, что у некоторых нет интеллекту­
альных способностей или знаний, чтобы принимать
взвешенные решения, а иные неисправимы и внут­
ренне склонны к преступлению (Pasquino 1980).
Один из способов схватить разнородность и раз­
нообразие социального — исследовать ключевые
фразы, в которых «социальное» действует как опре­
делитель и которые являются ответами на те или
иные проблематизации либерального режима
управления. Начиная с середины XIX века в рамках
общей экономики этого либерального управленче­
ского и институционального режима мы наблюда­
ем возникновение целой палитры проблематиза­
ции, обладающих, скажем так, нестрогими сходства­
ми. Они выстраиваются вокруг таких проблем
и тем, как:
ι. Социальный вопрос: здравоохранение, жилищные
и городские условия существования рабочих
классов, устранение пауперизма и других обще­
ственных, политических и моральных изъянов
(Procacci 1993)·
2. Социальное продвижение (social promotion): вос­
питание, здоровье, сексуальность и образование
детей, положение женщин как домохозяек и ма­
терей, семья как средство распространения со­
циальных и экономических стремлений (Donze­
lot 1979)·
3. Общественная защита (social defence): защита
общества посредством «нейтрализации» и уст­
ранения «опасных классов», неисправимых
321

МИТЧЕЛЛ ДИН

правонарушителей, рецидивистов, Homo criminalis и т. д. (Pasquino 1980; Foucault 1997^; Фуко
2005b).
4. Социальная безопасность (social security): обеспе­
чение обществу экономической и военной эф­
фективности национального населения.
5- Социальное страхование: защищенность населе­
ния в том, что касается старения, болезней, не­
мощи, безработицы и травм (Defert 1991; Ewald
1991)·
Решение этих задач берут на себя учреждения
и фигуры, проводящие экспертизу по соответству­
ющим проблемам. Так возникают статистические
общества и движения за санитарные реформы, врачи
общей практики, социальные работники, профес­
сиональные офицеры полиции, детские психологи,
сотрудники служб занятости и т. д. Эти профессии
разрабатываются в ряде новых или недавно рефор­
мированных институциональных пространств: го­
сударственные школы, суды по делам несовершен­
нолетних, правительственные учреждения, поли­
цейские участки, биржи труда, суды по трудовым
спорам, клиники планирования семьи, детские по­
ликлиники и т.д.
Между этими проблемами, учреждениями и вла­
стями нет ни необходимой связи, ни единства. Од­
нако в период с конца XIX века до середины XX века
сформировался словарь, с помощью которого стре­
мились произвести общую кодификацию этих
проблем как вопросов, затрагивающих все обще­
ство, а также открыть средства перевода особого,
личного и частного в общее, государственное и со­
циальное. Этот словарь должен был локализовать
право и юридического субъекта права и ответствен­
ности как один из регионов более широкой, кон322

ГЛАВА 6. ЛИБЕРАЛИЗМ

кретной и фундаментальной эволюции общества.
Он породил ряд дисциплин, которые более или ме­
нее успешно обосновались в университетах и иссле­
довательских институтах: здравоохранение, социо­
логия, экономика благосостояния, социальное
управление, социальная работа и социальная поли­
тика. Эти дисциплины позволили понять все пред­
шествующие изменения как часть единого процесса,
который достигает кульминации в особой форме
деятельности национальных правительств — «госу­
дарстве всеобщего благосостояния», которое было
больше этосом или этическим идеалом, чем набором
готовых или установившихся институтов.
Это ключевой тезис о социальном, либерализме
и демократии. Критическая функция либерализ­
ма открывает возможность постановки всего этого
множества социальных проблем и учреждения ка­
сающихся этих проблем форм знания. Эти соци­
альные проблемы, в свою очередь, формируют
и реформируют устремления индивидов, семей
и практически всего населения. Однако именно
контингентное сочетание этого массового соци­
ального продвижения с развитием институтов
представительства осуществляет перевод социаль­
ного устремления в политические требования
и партийные платформы. Прежде всего, именно
в этих программах разрабатывается идеал государ­
ства всеобщего благосостояния. Следовательно,
одним из ключевых условий возникновения этого
идеала является контингентное сочетание эффек­
тов социального управления с институтами пред­
ставительства.
В главе 9 мы вернемся к этой теме социального
управления в связи с вопросами риска и социаль­
ного страхования. Но социальное страхование как
способ управления риском разрушения и распада
323

МИТЧЕЛЛ ДИН

в индустриальном обществе—лишь одна из проблематик управления нацией в XX веке. Другой биопо­
литический способ управления риском связан с на­
следственностью, а не со средой, ставит акцент на
расовом, а не на социальном аспекте населения,
и опирается на теоретический, практический и сим­
волический аспекты суверенитета.

ГЛАВА 7

Авторитарная
правительность

В

ЛИТЕРАТУРЕ о правительности особое вни­
мание уделяется правлению в либеральных
демократиях. Это внимание понятно, учиты­
вая, что главные проблемы, рассматриваемые в этой
литературе, по большей части можно найти в тер­
риториальных границах либерально-демократиче­
ских государств. Как исследование управления мо­
жет осветить вопросы не-либеральной (non-liberal)
и авторитарной власти как изнутри, так и вовне
этих либеральных демократий? Какие ресурсы
у нас есть, чтобы начать рассматривать вопросы
о либеральном правлении, осуществляемом при по­
мощи не-либеральных средств — таких, какие мож­
но найти в тех или иных формах колониального
управления? Кроме того, как понимать преоблада­
ние мотивов расы в либеральных демократиях
и подъем неоконсерватизма, а равно и неолибера­
лизма? И какие инструменты есть в нашем распо­
ряжении для размышлений о технологиях и рациональностях авторитарных форм правления per se
вроде тех, что были в нацистской Германии или —
другой, но ни в коей мере не эквивалентный при­
мер—имеют место в современном Китае? Эта глава
посвящена изучению подступов к тому, чтобы на­
чать мыслить об этой группе проблем. Основной ее
тезис состоит в том, что «авторитарная правитель­
ность», подобно либеральным и социальным формам
325

МИТЧЕЛЛ ДИН

власти, состоит из элементов, взятых из биополи­
тики и суверенитета1. Далее, как и в случае либе­
ральных и социальных форм власти, авторитарную
правительность можно разместить на траектории
внедрения правительности в государство. В этом
термине сосредоточены те практики и рациональ­
ности, имманентные для самого либерального уп­
равления, которые применимы к населению, при­
знаваемому лишенным атрибутов ответственной
свободы. Более непосредственным образом он от­
носится к не-либеральным и явно авторитарным
типам власти, которые стремятся действовать через
послушных, а не свободных субъектов или, по мень­
шей степени, пытаются нейтрализовать всякую оп­
позицию официальной власти.

Нелиберальность либерального
управления
В главе 4 упоминалось загадочное высказывание
Фуко о том, что «наши общества оказались по-на­
стоящему демоническими, ведь в том, что мы назы­
ваем современными государствами, они сочетают
две игры: город — гражданин и пастырь — стадо»
(Foucault 1988с: 71)· Теперь мы можем более полно
понять, что упаковано в этой фразе.
1. Вопросом об «авторитарной правительности» я обязан Сай­
мону Филпотту. В ряде своих работ об авторитарном
компоненте либеральной власти и авторитарном либера­
лизме (Dean 2002а; 2007) я доказываю, что авторитарные
аспекты либеральных демократий проистекают не про­
сто из разделения населения, на что я ориентируюсь
здесь, но также из самой попытки строить управленче­
ские вмешательства исходя из воображаемых ценностей
и образов жизни самого гражданского общества.

32б

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

Либерализм это особая форма артикуляции игры
«пастырь—стадо» и игры «город—горожанин», па­
стырской власти, которая принимает форму биопо­
литики контроля за жизнью и форму суверенитета,
которая развертывает закон и права, чтобы ограни­
чить, предложить гарантии, обезопасить и, прежде
всего, узаконить и оправдать работу биополитиче­
ских программ и дисциплинарных практик. Однако
либерализм не способен полностью проконтроли­
ровать «демонические» возможности, содержащи­
еся в этой изменчивой смеси, как показывают не­
давние открытия того, как либерально-демократи­
ческие государства (вроде скандинавских) в течение
XX века практиковали принудительную стерилиза­
цию отдельных групп населения ради евгенической
Утопии. Даже более всепроникающим было стрем­
ление некоторых государств (Австралия, Канада),
прекративших попытки проведения настоящего ге­
ноцида, осуществлять в разных формах культурный
геноцид по отношению к коренным народам в гра­
ницах их земель ради их собственного благополу­
чия, например, отбирая детей у родителей и семей.
Хотя биополитический императив и не объясняет
всего, что извращает либерально-демократические
государства, заметно, сколь многие из нелибераль­
ных мер предпринимаются из лучших биополити­
ческих намерений.
Рассмотрим проблему нелиберальности и яв­
ный авторитаризм либеральных форм управления.
Во многих источниках литературы о правительности
подчеркивается то, как открытый и программный
характер либерального управления апеллирует
к понятию субъекта, активно управляющего собой,
и требует для работы отдельных программ пове­
дения определенных типов свободного субъек­
та. Есть два подхода к нелиберальности этого
327

МИТЧЕЛЛ ДИН

«свободного субъекта». Первый, и наиболее оче­
видный, затрагивает те практики и рационально­
сти, которые разделяют группы населения и лиша­
ют определенные категории индивидов статуса
самостоятельной и рациональной личности. Во вто­
ром подходе внимание уделяется тому, как свобод­
ный субъект либерализма разделяется внутри
самого себя, коль скоро зрелое и ответственное ис­
пользование свободы предполагает господство
определенных аспектов самости. Фуко резюмиро­
вал этот двойственный характер либерального
управления в понятии «разделяющих практик»,
в котором
Субъект или разделен внутри себя, или отделен
от других. Этот процесс объективирует его. Сре­
ди примеров — безумный и вменяемый, больной
и здоровый, преступник и добропорядочный
гражданин (Foucault 1982: 208).
Я кратко разберу некоторые эпизоды из истории
управления — как «либеральные», так и «автори­
тарные» — теми, кто, как считается, не проявляют
черты ответственности и самостоятельности. Для
начала, однако, выясним, в каком смысле либераль­
ный субъект разделен внутри себя. Мариана Вальверде (Valverde 1996)> анализируя работы Джона
Стюарта Милля, выявила в основе его взглядов на
юридического и политического субъекта этический
и моральный «деспотизм». Милль утверждал, что
учение о свободе применимо только к «человече­
ским существам с развитыми способностями», и тем
самым исключал детей, молодежь (юридически не­
совершеннолетних) и дикарей. Для последних «де­
спотизм—законный режим управления» при усло­
вии, что целью является их улучшение. Следо­
вательно, по словам Вальверде, в случаях этих
328

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

субъектов можно оправдать хороших деспотов, осо­
бенно если деспотизм используется для исправле­
ния людей. Для либерального управления ключе­
вой способ разрешения явной напряженности меж­
ду тираническими средствами и либеральными
целями связан с термином «привычки»:
Привычка — предельно полезная категория
управления и для управления, поскольку высту­
пает посредником между сознанием и бессозна­
тельным, желанием и принуждением. Детьми нас
заставляют есть овощи, а когда мы становимся
взрослыми, то считаем диету без овощей неже­
ланной и даже ненатуральной. Взрослыми мы
часто заставляем себя ре-формировать, пере-страивать свои привычки, впадая в самотиранию
(например, выбрасывая из дома все сигареты или
алкоголь, дабы не «искушать» ту часть себя, что
деспотически управляется «более высокой» са­
мостью), которая, как мы надеемся, приведет
к трансформации желания на постоянной осно­
ве, так что низкая часть самости даже не захочет
курить или пить (Valverde 1996* З^2)·
Аргумент Вальверде привлекает внимание к тому
факту, что в сердце либерального управления ле­
жит форма деспотизма, предшествующая любому
разделению на тех, кто способен быть носителями
свобод и обязанностей зрелой субъективности,
и тех, кто не способен. Но, как она отмечает, это де­
ление также предполагает, что неисправленный
субъект может быть исправлен. Для Милля разви­
тие английской национальной культуры означает,
что женщины могут достичь управления собой.
Аналогичным образом либеральный подход к обра­
зованию должен допускать, что большинство детей
могут быть обучены тем привычкам, которые приве­
дут их в состояние зрелости и разумности. Можно
329

МИТЧЕЛЛ ДИН

возразить, что во всех этих случаях предполагаемые
типы деспотизма относительно мягки, ведь прини­
мают форму культурного развития, воспитания
и обучения. Впрочем, даже в схеме Милля есть воз­
можность оправдания для авторитарных типов
власти. Это особенно релевантно для неисправи­
мых наций вроде африканских или тех наций, ко­
торые обладают знанием, но испорчены и находят­
ся в застое (как Китай), не имея способности к само­
улучшению. Следовательно, «почти единственная
их надежда развиться зависит от шансов на хоро­
шего деспота» (Милль, цит. по: Valverde 1996: З^1)·
В этой схеме либеральная власть полностью соот­
ветствует авторитарной власти колониальных об­
ществ, а если говорить о сегодняшнем дне, то
постколониальной власти обществ, в которых насе­
лению еще предстоит достичь зрелости, требуемой
либеральным субъектом.
Кроме того, исходя из этого примера, ясно, в ка­
ком смысле можно использовать практики улучше­
ния, чтобы разделить население на том основании,
что кто-то пользуется возможностью развиваться,
а кто-то —нет. Так, по Миллю, неграмотные могут
быть лишены права голоса не из-за неграмотности
как таковой, а потому что демонстрируют «умыш­
ленное пренебрежение государственным образова­
нием при его доступности» (Valverde 199^: З^З)· По­
зиция Милля, как замечает Вальверде, не тожде­
ственна позиции Бентама, которого Милль обвинял
в культурной универсализации утилитаризма
и пренебрежении законом как инструментом нацио­
нальной культуры. Не является позиция Милля,
несмотря на расово ориентированное понятие
улучшения, и позицией озабоченности возможным
вырождением самой английской расы — характер­
ной черты социальной империалистической мысЗЗО

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ли, фабианского социализма и евгеники, распро­
страненных в конце века. Его версия либерализма—
высшая точка оптимизма по поводу возможности
улучшения английской нации при помощи относи­
тельно мягких средств —между гораздо более суро­
вым режимом, защищаемым Бентамом в начале
XIX века, и темой вырождения расы в конце века.
Они — гораздо более наглядные примеры второго
аспекта этих разделяющих практик, того, каким об­
разом либеральные формы мысли и политической
рациональности могут обдумывать способы обра­
щения с теми, кто лишен атрибутов юридической
и политической ответственности, и в особенности
с теми, кто, как считается, не способен достичь от­
ветственной самостоятельности.
В либеральных формах управления есть длинная
история тех, кто по той или иной причине был
признан не владеющим или не проявляющим ка­
честв (к примеру, самостоятельность, ответствен­
ность), требуемых от юридического и политическо­
го субъекта прав, и потому подчинен всевозможным
дисциплинарным, биополитическим и даже суве­
ренным вмешательствам. Список подвергаемых
воздействию включал в разные времена тех, кому
приписывали статус неимущих, дегенератов, слабо­
умных, аборигенов, гомосексуалистов, преступни­
ков, представляющих угрозу или даже, гораздо бо­
лее общо, несовершеннолетних. По меньшей мере,
часть истории феминизма можно истолковать как
борьбу против исключения женщин, в особенности
жен, из числа юридических и политических субъ­
ектов.
Среди не-либеральных форм политической ра­
циональности различимы три разных пункта:
не-либеральные формы мышления и практики в со­
ставе либеральных рациональностей, не-либеральные
331

МИТЧЕЛЛ ДИН

формы мышления, которые добьются некоторой
легитимности в либеральных демократиях, не-либеральные формы собственно правления. Аргумент
Милля о роли «хороших деспотов» для наций, ли­
шенных источника добровольного улучшения, —
один из случаев одобрения либеральной теорией
не-либеральных форм власти. На техническом
и практическом уровне еще одна иллюстрация пер­
вого варианта — бентамовская схема управления
бедными и работные дома XIX века (Dean 1991)·
Принцип «меньшей приемлемости» в формули­
ровке Бентама — согласно «Отчету о Законе о бед­
ных» 1834 года—должен был гарантировать, что си­
туация бедных «в целом не будет сделана реально
или по видимости такой же приемлемой, как си­
туация независимых рабочих низшего класса»
(Checkland and Checkland 1974: 335)· Следовательно,
административный принцип меньшей приемлемо­
сти делит население на тех, кто кормится продажей
труда, и тех, кто в плане средств к существованию
зависит от помощи, социального обеспечения или
благотворительности. Согласно представлениям
Бентама о централизованном управлении паупе­
ризмом, сам факт попадания в категорию бедноты
делал для бедных возможными тюремное заключе­
ние, принудительный труд, строгие дисциплинар­
ные порядки, опыты на людях, системы наказания
за мелкие правонарушения, воздержание от половой
жизни и ношение униформы. И хотя эта готическая
конструкция не похожа на обычный английский ра­
ботный дом XIX века, и то и другое демонстрирует
совместимость либеральной управленческой эконо­
мики с чрезвычайно нетерпимыми и нелиберальны­
ми формами власти.
Примечательно, сколь часто в разных вариантах
либеральной рациональности и в ассоциированных
332

ГЛАВА 7.АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

науках о человеке людей, способных быть носите­
лями свобод и обязанностей гражданина, отделяют
от тех, кого по каким-то причинам признали ли­
шенными необходимых для этого качеств. Соответ­
ственно, последние подвергаются ряду дисципли­
нарных, суверенных и иных вмешательств, включая
те, что мы могли бы признать «социальными»,
например создание бирж труда и иные меры по
ликвидации текучести рабочей силы. В последние
десятилетия XIX века социальные исследователи
и реформаторы вроде Чарльза Бута и Уильяма Бевериджа пытались произвести новое разделение
между трудоспособными и нетрудоспособными:
От Бута до Бевериджа целью мер по ликвидации
текучести рабочей силы было переучреждение
границы между трудоспособными и нетрудоспо­
собными при помощи административных средств.
Первым они стремились дать благотворную
и воспитательную дисциплину постоянного тру­
доустройства, а последним — суровое, но необхо­
димое лекарство, которого требовало их состоя­
ние (Rose, 1985: 51)·
Хотя Бут в своей книге «Жизнь и труд населе­
ния Лондона» (1889-1897) разделил население на
8 иерархически организованных классов, ключевой
момент проблематизации был связан с отношени­
ем между нижним классом А (работающие от слу­
чая к случаю (occasional labourers), бродяги и полу­
преступники (semi-criminals)) и теми, кто находил­
ся непосредственно над ним, особенно классом
В (временные работники (casual earners)). Как отме­
чает Роуз (Rose 1985: 5°""51)» хотя представитель
класса В мог подняться в иерархии населения
благодаря трудолюбию, для него почти неиз­
бежным было движение в обратном направлении.
333

МИТЧЕЛЛ ДИН

Беверидж сходным образом доказывал, что «су­
щественно важно установить различие между теми,
кто, несмотря на нерегулярность работы, все же
являются членами—хотя и низшими—промышлен­
ной армии, и теми, кто попросту являются парази­
тами, неспособными на выполнение какой-либо по­
лезной работы» (Rose 1985* 5 1_ 5 2 )· И Бут, и Беверидж
ратовали за отделение нетрудоспособных, отбросов,
от остального трудящегося населения в трудовых
колониях или иных общественных институтах. По­
следние, впрочем, предъявляли еще одну причину
для такого отделения:
По Буту, основанием для отмены временной под­
держки (casual support) колоний было то, что эта
мера позволит искоренить рынок деморализую­
щего нерегулярного труда, уничтожить источник
общественного порока и избавить порядочных
и трудоспособных бедняков от давления конку­
ренции. Беверидж добавил еще один императив:
нетрудоспособным следует отказать в праве на
продолжение рода (Rose 1985: 52).
Что изменилось со времен ранней конфигура­
ции, связанной с различием пауперизм/беднота
(Бентам, Чедвик) и запретами Мальтуса касатель­
но отношения между помощью бедным и неблаго­
разумным размножением населения? Есть явные
сходства: неизменным остается фундаментальное
разделение между теми, кто полностью задейство­
ван на рынке труда, сполна пользуется гражданской
свободой и является ответственным отцом семейст­
ва, и теми, кто всего этого не делает. Однако кое-что
изменилось. Теперь признается, что есть институ­
циональные условия, которые могут гарантировать
присутствие на рынке труда, в том числе—устране­
ние рынка деморализующего нерегулярного труда
334

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

и учреждение бирж труда. Теперь гражданская сво­
бода предполагает нечто большее, чем договор о за­
работной плате, и расширяется до права на участие
в голосовании. Наконец, в случае Бевериджа пре­
вентивные меры должны гарантировать, что нетру­
доспособные не будут производить потомство. Это
выходит за пределы мальтузианского запрета тех
форм помощи бедным, которые могли бы побудить
их размножаться без оглядки на необходимые сред­
ства к существованию.
Главной переменой, произошедшей между со­
средоточенной на пауперизме рамкой Бентам/
Мальтус начала XIX века и рациональностью Бута
и Бевериджа конца того же века, была последова­
тельная трансформация понятия «деморализация».
В первом случае деморализующие последствия
пауперизма понимались по модели чумы: необходи­
мо было воздействовать на условия (нравственные,
физические и общественные), которые превращали
трудящихся бедняков (poor) в неимущих (indigent).
Риск распространения заразы всегда сохранялся
при условиях, в которых жизнь пауперов (pauper),
безработных или преступников оказывалась более
приемлемой, чем жизнь работающего населения.
Модель такого типа могла использоваться для лю­
бых вмешательств в городское здравоохранение, са­
нитарные реформы, реформы промышленности
и Закона о бедных и даже учреждение «профилак­
тических» полицейских сил. Однако в течение
XIX века темы упадка нравов и его пагубного влия­
ния на трудящееся население были перехвачены
и включены в тему вырождения (degeneracy). Демо­
рализация городского трудящегося населения была
привязана к вырождению нации.
Благодаря Бенедикту Морелю в 1857 году вырож­
дения становятся отклонениями от нормального
335

МИТЧЕЛЛ ДИН

человеческого типа, которые передаются по наслед­
ству и постепенно ухудшаются вплоть до пресече­
ния рода (Rose 1985* 5^~57)· В исходной формули­
ровке вырождение не является следствием разру­
шительной эволюционной цепочки и может быть
полезно благодаря устранению нездоровых вариа­
ций. Такая теория вырождения с ее представления­
ми о «строении» (constitution) как значимой матри­
це, через которую приобретаются и наследуются та­
кие отклонения, не позволяет провести строгое
различие между врожденными и наследуемыми
свойствами и свойствами, приобретаемыми под
влиянием среды. Тем, кто перевернул соотношение
между вырождением и деторождением — наиболее
вырожденные индивиды склонны и больше всех
размножаться — и приписал вырождение исключи­
тельно наследственности, был Франсис Гальтон,
основатель евгеники. Используя дарвиновскую ка­
тегорию вида как дифференцированного единства
размножающейся популяции и математические
и статистические понятия нормы как способ объяс­
нения механизма наследственности, понятие вырож­
дения переопределили как вырождение населения
в целом (Rose 1985· 64-65). Губительное влияние
общественных болезней на население было не про­
сто влиянием борьбы за средства к существованию,
как в случае Мальтуса. Оно вытекало из ограниче­
ния населения и влияния этого ограничения на ва­
риации и селекцию свойств. Поэтому падение по­
казателя рождаемости в конце XIX века можно
было бы объяснить ограничением размера семьи
в верхних слоях населения, о чем писал Альфред
Маршалл в 1890 году (Marshall 1890: 62), то есть сре­
ди приспособленных, благоразумных, обеспечен­
ных и здоровых. Это предоставляло репродуктив­
ное преимущество бедным, плохо образованным,
336

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

недостойным, слабым физически и интеллекту­
ально.
С евгеникой и ее предписаниями по управлению
размножением человеческих популяций мы при­
ходим к биополитике, которая не может входить
в состав либеральной рациональности. Или, точнее,
некоторые из последствий основанной на евгенике
социальной политики не получится с легкостью
переформулировать при помощи либерального
словаря. Поэтому хотя, может быть, полезно рас­
сматривать предложения вроде дешевого жилья
или поощрений тех, кто соответствует нормам или
обладает, цитируя Гальтона, «гражданским досто­
инством», в терминах действий автономного ответ­
ственного самодеятельного субъекта, это вовсе не
так в случае мер надзора и заключения в отно­
шении слабоумных и закоренелых преступников,
направленных на то, чтобы они не давали потомство.
Бентам однажды назвал пауперов «той частью
национального поголовья, что не имеет перьев
и ходит на двух ногах» и был озабочен регулирова­
нием сексуальных отношений между мужьями
и женами в своих паноптиконах для пауперов (pau­
per Panopticons) (Bentham 1843: 366-367; Dean 1991:
180-187). Однако образ стада не рассматривался как
часть программы селекции. Несмотря на запрет,
наложенный Мальтусом на недальновидное дето­
рождение, сам он не строил теории о влиянии диф­
ференцированного детородного благоразумия на
население в целом. Однако евгеника перемещает
статистическое знание о населении и его понятия
нормы, вариации и отклонения вместе с биологи­
ческой теорией эволюции в систему родства, проис­
хождения и наследования. Действующими терми­
нами такой системы являются потомство, строение,
наследственность, благородство и происхождение.
337

МИТЧЕЛЛ ДИН

То, что ее политические и социальные программы
не были сразу реализованы, что отношение к ней
было враждебным и ей сопротивлялись, не должно
отвлекать нас от ряда ее последствий. Как утверж­
дает Роуз (Rose 1985: 82-83), она обеспечила усло­
вия возникновения науки о психических измерени­
ях, определенным образом поставив вопрос об ум­
ственной неполноценности и слабоумии. Но, что
важнее для нас, благодаря ей было открыто одно из
измерений борьбы за формирование социальной
политики, введены понятия окружающей среды
и стратегии, основанные на регулировании условий
среды, которые войдут в состав встретившей сопро­
тивление и альтернативной стратегии гигиенистов.
Либерализм всегда содержит в себе возможность
не-либеральных вмешательств в жизни тех, у кого
нет свойств, требуемых для участия в игре «город—
гражданин». В нем также постоянно выражается
страх, что отсутствие ответственной самостоятель­
ности может распространиться на все более широ­
кие слои населения. В этом смысле в евгенике нет
ничего нового или особенного. Кое-что, однако,
случай евгеники нам показывает: почему знание
о группах населения и индивидах нельзя рассмат­
ривать как только лишь продукт либеральных кон­
цепций управления, а также что такое знание вы­
ступает источником социальных и политических
программ либерального характера. Согласно уже
высказанному мной предположению, либерализм
зависит от артикуляции биополитики населения
наряду с демократизацией суверенитета и в этом
смысле является одним из решений для игры «го­
род — гражданин» и игры «пастырь — стадо». Мы
найдем обновленные артикуляции суверенитета
и биополитики в сложных траекториях юридиче­
ски-политической власти суверенитета и пастыр338

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ской власти, а также в трансформации составляю­
щих их элементов. В качестве политической про­
граммы евгеника переопределяет биополитические
концепции населения, нормы и даже сексуальности
при помощи языка родства и происхождения. Тем
самым она приходит к определению своеобразного
мыслительного пространства, в котором в начале
XX века ведутся споры и разворачивается борьба во­
круг понятий, объектов, методов и стратегий поли­
тики. Евгеника является компонентом открытия
пространства для нового определения социальных
вмешательств и страховки от социальных рисков.
Она предоставляет язык, который будет присвоен
и сделан общим даже теми, кто будет противосто­
ять предписываемой ею политике. Самым важным
является гибкий и изменчивый язык «эффективно­
сти» групп населения, позволяющий устанавливать
связь между внутренними качествами определен­
ного слоя населения и внешним соперничеством
между слоями. В языке защитников империализма,
в фабианском социализме и евгенике биополитика
населения и расы связывает внутренние вопросы
о качестве национального населения с вопросами
его пригодности относительно других наций.

Биополитика, раса
и не-либеральное правление
Конечно, в XX веке есть множество примеров реа­
лизации суверенитета, при которой по отношению
к своему населению и населению других государств
практиковались решительно не-либеральные фор­
ма и программа национального управления. Значит
ли это, что форма управления таких государств со­
стоит из элементов, радикально отличающихся
339

МИТЧЕЛЛ ДИН

от тех, что мы здесь обсуждали? Значит ли это, что,
скажем, государственный социализм и националсоциализм недоступны для анализа искусства
управления? Думаю, ответ на оба вопроса: нет.
Главный тезис этой главы состоит в том, что осуще­
ствление управления современными государствами
можно понять как разнообразные артикуляции
форм пастырской власти наряду с формами суве­
ренности. Как мы уже видели, либерализм реали­
зует эту артикуляцию особым образом. Другие типы
власти в неменьшей степени являются особыми
сборками элементов биополитики, сосредоточен­
ных на детальном управлении жизнью, и элементов
суверенной власти, которая оставляет за собой пра­
во на смерть.
Обратите еще раз внимание на контрастные вы­
ражения, в которых Фуко обсуждает биополитику
и суверенитет. Они противопоставляются в послед­
ней главе первого тома «Истории сексуальности»
под названием «Право на смерть и власть над жиз­
нью». Исходно два регистра управления проти­
вопоставлялись как регистр, в котором можно
использовать власть, чтобы обречь субъектов на
смерть, даже если это право убивать обусловлено за­
щитой суверенитета, и регистр, ориентированный
на взращивание жизни. Однако каждый из членов
этой оппозиции, в свою очередь, распадается. Пра­
во на смерть можно также понять как «право за­
брать жизнь или позволить жить»; власть над жиз­
нью—как власть «взращивать жизнь или отвергать
ее». Таким образом, противопоставление касается
того, как разные формы власти обходятся с жизнью
и смертью. Биополитика переопределяет прежнее
право на смерть и помещает его в новую, иную фор­
му. Это уже не право суверена лишать жизни вра­
гов, а право исключать жизни тех, кто представляет
340

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

угрозу жизни населения, отвергать тех, кто признан
«недостойным жизни».
Это позволяет нам обратиться к тому, что мож­
но назвать темной стороной биополитики. По Фуко,
биополитика не прекращает практику войны (Fou­
cault i979 a: lt$-7\ Фуко îggfr 24°""24-i)> а снабжает ее
новыми и более изощренными машинами убийства.
Благодаря этим машинам убийство перемещается
на уровень целых народов. В XX веке войны стано­
вятся геноцидом. Одно и то же государство берет
на себя обязанность улучшать жизнь населения
и одновременно реализует власть над смертью в от­
ношении целых групп населения. Кульминацией
становления этой власти стало ядерное оружие.
Можно сказать здесь и о биологическом (какое мет­
кое название!) и химическом оружии, созданных
для уничтожения населения с помощью болезней
и загрязнения биосферы, в которой они живут,
вплоть до полной непригодности для жизни. Точ­
но так же рождение биополитики не кладет конец
и убийству групп собственного населения. Напро­
тив, оно усиливает его—идет ли речь об этнических
чистках и геноциде или о массовом уничтожении
классов и групп во имя Утопии.
На индивидуальном же уровне самым порази­
тельным примером проявления темной стороны
биополитики является, вероятно, пытка (Rejali
1994)· В пытке — например, такой, какая практико­
валась в течение XX века в Иране — используются
медицинские и психологические техники и дисцип­
лины (в том числе электрошок), чтобы «открыть
государственному контролю частные интересы тел»
(Foucault 1994: 63)· Используется в пытке и знание
о теле и жизни индивида как, например, при ис­
пользовании «аппарата давления» на череп, на­
строенного в соответствии со знанием о пределах
341

МИТЧЕЛЛ ДИН

прочности кости (Foucault ig94 : 71)· Смерть знаме­
нует провал такой пытки: «в современных видах
наказания можно найти особый принцип действия;
императив любой ценой поддерживать жизнь»
(Foucault 1994: 7 2 )· «Одни из самых серьезных и зна­
чимых» эффектов пытки —психологические, вызы­
вающие отделение заключенного от его тела, воспо­
минаний и самоописаний (Foucault ig94 : 74)· Нако­
нец, пытка это нечто пастырское, так как пытающий
играет роль индивида, который может освободить
заключенного, если тот станет сотрудничать и ре­
шится на определенные действия.
У суверенной власти есть одно ограничение.
Право на смерть реализуется как право на убийство
лишь эпизодически. Чаще суверенная власть про­
является в воздержании от права убивать. У биопо­
литического императива такого ограничения нет.
Власть реализуется на уровне жизни и населений,
потому войны ведутся на том же уровне, от лица
всех и каждого. Это подводит нас к ядру провока­
ционного тезиса Фуко о биополитике, что реализа­
ция управляющей жизнью власти и совершение ге­
ноцида тесно связаны: «Если геноцид и впрямь яв­
ляется мечтой современных режимов власти, то не
потому, что сегодня возвращается прежнее право
убивать; но потому, что власть располагается и осу­
ществляется на уровне жизни, рода, расы и массо­
вых феноменов населения» (Foucault 1979а: 137)·
В одном пассаже—и оно заслуживает большего вни­
мания — Фуко предполагает, что «бойни становят­
ся жизненно необходимыми». Вслед за Реджали
можно добавить, что «пытки становятся жизненно
необходимыми».
Итак, между властью над жизнью и властью ли­
шать жизни есть порочная однородность, характер­
ная для биовласти. Возникновение биополитиче342

ГЛАВА 7.АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ского расизма в XIX и XX веках можно представить
как траекторию, на которой эта однородность гро­
зит обернуться необходимостью. Этот расизм мож­
но рассматривать как фундаментальный механизм
власти, вписанный в биополитическую сферу (Stoler
1995: 84-85). Для Фуко первичная функция этой
формы расизма — разделить тех, кто должен жить,
и тех, кто должен умереть, отличить высших от
низших, пригодных от непригодных. Ряд «населе­
ние, эволюция и раса» это не только способ мыш­
ления о превосходстве «белой расы» или оправда­
ния колониализма, но также способ мышления
о том, как обращаться с дегенератами и ненормаль­
ными в собственном населении и предупреждать
дальнейшее вырождение расы. Понятие и техники
населения в конце XIX века породили новую связь
между населением, внутренней организацией госу­
дарств и соперничеством между государствами.
Второй и самой важной функцией этого биопо­
литического расизма в XIX веке, по Фуко, было
«учреждение позитивного отношения между пра­
вом убивать и страхованием жизни» (Stoler ig95: 84)·
Жизнь населения, его энергия, здоровье, способ­
ность выживать становятся необходимым образом
связанными с устранением внутренних и внешних
угроз. Эта власть отвергать жизнь, возможно, луч­
ше всего выражена в предписаниях проекта евгени­
ки: опознать дегенератов, ненормальных, слабоум­
ных или принадлежащих низшей расе и подверг­
нуть их принудительной стерилизации; побудить
превосходящих, пригодных и развитых произво­
дить потомство. Но последний пример необяза­
тельно дает положительное оправдание права уби­
вать, только право отвергнуть жизнь.
Однако чтобы понять расизм, характерный для
нацизма, нужно принять во внимание другой тип
343

МИТЧЕЛЛ ДИН

отношения между биополитическим управлением
населением и осуществлением суверенитета. В дан­
ном случае версия суверенитета — это уже не пре­
образованная и демократизированная форма суве­
ренитета, основанная на свободе юридического
субъекта, как в случае либерализма, а суверенитет,
который принимает и преобразует еще один эле­
мент суверенитета — его «символику крови»
(Foucault, 1979а: 4*0.
По мнению Фуко, суверенность основана на крови
как реальности и символе так же, как сексуальность
становится основным полем, на котором прояв­
ляется биополитическое управление населением.
Когда власть отправлялась при помощи репрессий,
изъятий и закона, над которым висит меч, когда
она отправлялась на эшафоте истязателем и пала­
чом и когда отношения между домохозяйствами
и семьями налаживались посредством брачных со­
юзов, «кровь была, реальностью с символической функ­
цией». В противовес этому для биополитики с ее те­
мами здоровья, энергии, пригодности, жизнеспо­
собности, потомства, выживания и расы, «власть
говорит о сексуальности и с сексуальностью» (i979a:
147; Фуко 1996: 253)·
Национал-социализм выражал «онейрическое
превознесение крови», родины и триумфа расы
в чрезвычайно циничной и наивной манере, с па­
роксизмами дисциплинарной власти, озабоченной
детальным управлением жизнью населения и регу­
лированием сексуальности, семьи, брака, воспита­
ния и т.д. (Foucault 1979а: Ч9~50:> Фуко *996: 25б)· На­
цизм обобщил биополитику без критики пределов,
осуществляемой юридическим субъектом права, но
не смог избавиться от суверенитета. Вместо этого он
учредил ряд постоянных вмешательств в поведение
индивида в населении и выразил это при помощи
344

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

«мифической заботы о крови и торжестве расы». Так,
игра «пастырь—стадо» и игра «город—гражданин»
превратились в евгеническое упорядочивание био­
логического существования, выраженное в темах
чистоты крови и мифа родины.
В такой артикуляции этих элементов суверенной
и биополитической форм власти отношение между
управлением жизнью и правом на убийство целых
групп населения больше не сводится к ужасной од­
нородности. Это отношение становится необходи­
мым. Управление жизнью начинает требовать кро­
вопролитий. Речь не просто о том, что власть и, сле­
довательно, война осуществляются на уровне
целого населения — отказ в праве на жизнь другим
расам становится необходимым для взращивания
жизни своей расы. Более того, устранение других
рас было лишь одной из сторон очищения соб­
ственной расы (Foucault, 1997b· 231; Фуко 2005b: 273274)· Дру г а я состояла в том, чтобы подвергнуть ее
всеобщей и абсолютной опасности, подвергнуть ее
риску смерти и полного уничтожения. По Фуко, на­
цистское государство было «абсолютно расистским,
абсолютно смертоносным и абсолютно самоубий­
ственным» государством, оно предписывало «окон­
чательное решение» для других рас (или попытку
«уничтожить, устраняя евреев, все другие расы,
символом и проявлением которых стали евреи»)
и «абсолютное самоубийство для немецкой расы»
(Foucault 1997b· 232; 2003: 260; Фуко 2005b: 274)·
Результаты анализа политической рационально­
сти национал-социализма, проведенного Фуко, под­
тверждаются работами немецких историков, по
меньшей мере, в одном: фундаментальная роль, ко­
торую науки о человеке сыграли в зверствах этого ре­
жима (Peters 1995)· Детлев Пойкерт, отталкиваясь от
исследований психиатрии при национал-социализме,
345

МИТЧЕЛЛ ДИН

истории программ принудительной стерилизации,
генетики, евгеники, медицины, социальной полити­
ки и образования, а также от собственных исследо­
ваний общедоступного образования, доказывал, что
«во всемирно-историческом масштабе новизна
«окончательного решения» была в том, что оно яв­
лялось результатом пагубной расистской деятельно­
сти (dynamism) в гуманитарных и социальных нау­
ках» (Peukert ig93: 23б)· И снова мы наблюдаем фун­
даментальное разделение населения, на этот раз
производимое на основании качественного раз­
личия между «ценностью» и «не-ценностью», а так­
же обращения с Volhkörper, или телом нации, состоявшеего в «отборе» и «уничтожении». Пойкерт счи­
тает, что медицинские и гуманитарные науки
в XX веке столкнулись с «логодицеей», которая пы­
тается разрешить дилемму, с одной стороны, рацио­
налистической мечты о способности человечества
к совершенствованию и, с другой — эмпирического
существования человеческой конечности, болезней,
страдания и смерти. Одним из решений этой дилем­
мы является переориентация рационалистического
проекта с конечного индивида на возможное
бессмертное тело. В немецком случае «родовое тело»
населения проецируется на тело нации (Volk) или
расы. Биополитический императив теперь выража­
ется при помощи своего рода мифологизированной
версии суверенитета. Подобно Фуко, Пойкерт ут­
верждает, что логика национал-социализма с его
озабоченностью взращиванием и улучшением бес­
смертного Völkskörper имела двойное значение: с од­
ной стороны, героическая смерть, с другой —«унич­
тожение» (Peukert 1993: 2 4 2 )·
Национал-социализм — одна из контингентных
исторических траекторий развития биополитиче­
ского измерения социальных, медицинских, психо346

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

логических и гуманитарных наук, которая развора­
чивается в определенных исторических обстоятель­
ствах. Не следует недооценивать присутствовавшие
в немецком обществе факторы, историческое насле­
дие войны и революционные движения, особенно­
сти немецкой политической сферы и экономиче­
ские кризисы начала XX века. Тем не менее и Пой­
керт, и Фуко согласились бы, что государственный
расизм нацистов, который привел к «окончатель­
ному решению», отличался от традиционного ан­
тисемитизма, поскольку принял форму «биологи­
ческой политики», как называют это немецкие ис­
торики, которая опиралась на богатые ресурсы наук
о человеке, поведении и обществе.
В этом отношении чрезвычайно интересным
остается поиск, который вел Пойкерт: поиск того
процесса, в ходе которого гуманитарные науки
переходят от озабоченности «благополучием масс»
к работе в качестве инструмента «массового унич­
тожения». В случае «общедоступного образования»
он выделяет несколько этапов (Peukert 1993: 243"~
5245)· Сначала была формулировка проблемы
контроля молодежи в рамках прогрессистского
дискурса, в котором у каждого ребенка есть право
на физическую, интеллектуальную и социальную
пригодность. Это конец XIX века. Затем последо­
вал этап рутинизации и кризиса доверия, проявив­
шихся, например, в провале легальных схем задер­
жания или опеки тех, кто был «непригоден» или
«необучаем». На третьем этапе, совпавшем с пос­
ледними годами Веймарской республики, появи­
лись тревожные для нашего периода нотки. Этот
этап был отмечен рядом скандалов в детских при­
ютах, а также дискуссией о пределах обучаемости
вкупе с сокращением государства всеобщего благо­
состояния. В результате этой дискуссии был введен
347

МИТЧЕЛЛ ДИН

новый способ оценки затрат и выгод, ставший ком­
промиссом с услугами, распределяемыми на осно­
ве немедленного возврата, и с критерием «ценно­
сти», подчиненным расчету. На этом этапе ценность
может определяться или не определяться на осно­
ве расы или генетики, но «необучаемые» в 1932 году
были исключены из реформированного школьного
образования. После 1933 г °Д а тех > к т о противосто­
ял расовой версии определения ценности, застави­
ли замолчать, стала практиковаться принудитель­
ная стерилизация генетически нездоровых и были
учреждены концентрационные лагеря для расово
неполноценных. Впрочем, даже эта программа
столкнулась с кризисом доверия: утопические цели
уперлись в собственные ограничения, и каталог от­
клонений становился больше и подробнее. Пози­
тивный расизм политики социального обеспечения
молодежи столкнулся с негативной радикализаци­
ей политики уничтожения тех, кто — на языке по­
рядка, который представлял ключевой шаг в «окон­
чательном решении» — были признаны «недостой­
ными жизни» {lebensunwertesLeben). Биополитическое
управление жизнью достигло точки, в которой оно
решало, кто достоин жизни. Через технологию от­
лаженного убийства социальные и гуманитарные
науки «вовлечены в параллельный процесс теоре­
тической и институциональной генерализации,
направленной на всеобъемлющую расистскую ре­
структуризацию социальной и образовательной по­
литики, здравоохранения и социального обеспече­
ния» (Peukert 1993: 2 45)· Термин Gemeinschafisfremde—
чуждые элементы общества—должен был охватить
все провалы, всех неудачников, паразитов, никчем­
ных людей, нарушителей спокойствия и людей
с преступными наклонностями и угрожал всем
этим людям арестом, заключением или смертью.
34«

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

Фраза «недостойные жизни» поразительна, по­
скольку она так явно перекликается с биополити­
ческой попыткой управлять жизнью. Нужно четко
понимать, что в траектории национал-социализма
не было ничего неизбежного и что при этом дела­
лись значимые шаги по превращению знания
и служб, занятых заботой о нуждающихся, в техно­
логию массового уничтожения. Однако учитывая,
что многие, если не все, формы знания и технологий
управления (включая концентрационные лагеря)
были продуктами политических режимов с либе­
ральными (по крайней мере, в широком смысле)
формами власти, получается, что для самоуспоко­
енности или благодушия не остается места и что
либеральная критика биополитики не может предло­
жить те гарантии, на которые притязает. Фуко был
прав, когда провоцировал нас идеей, что гарантия
жизни сцеплена с контролем над смертью, и когда
заявлял, что «сосуществование в недрах политиче­
ских структур громадных машин уничтожения
и учреждений, предназначенных для заботы об ин­
дивидуальной жизни, сбивает с толку и заслужива­
ет какого-то исследования» (Foucault 1988b: 147;
Фуко 2002: 363 [перевод изменен. — Примеч. пер.]).
Массовые бойни не следуют необходимо или ло­
гически из тех форм рациональности и тех типов
знания, которые мы используем, но они и не порож­
даются сферой, противоположной этой рациональ­
ности и знанию. Как писал Пойкерт в своей книге
«Внутри нацистской Германии» (Peukert 1989* 208),
важно понять, что расизм был социальной полити­
кой, то есть политикой, занятой устранением всех
тех, кто не соответствовал все более детализирован­
ному комплексу норм, и превращением общества
в «народ немецкой крови и нордической расы,
сильный телом и духом».
349

МИТЧЕЛЛ ДИН

Одно Пойкерт не смог тематизировать: рацио­
нальность того, что счел иррациональным компо­
нентом нацизма. Хотя он понимает роль гумани­
тарных наук в формировании нацистской биологи­
ческой политики, он склонен приписывать темы
крови, расы и Volk содержащейся в них иррацио­
нальной сублимации, а не рассматривать их, подоб­
но Фуко, как переформулированные (и ужасающе
измененные) элементы суверенной власти. Это под­
водит нас к главной отличительной черте коммен­
тариев Фуко. Национал-социализм не рассматри­
вается как кульминация тотального администри­
рования жизни при помощи гуманитарных наук
и биополитических технологий: это подход франк­
фуртской школы и ее наследников. Для Фуко клю­
чевым моментом является то, что национал-социа­
лизм рассматривается как особая артикуляция спе­
цифических элементов биополитики, ее знания
о населении и индивидах и суверенности. Дело не
просто в логике бюрократического использования
гуманитарных наук, а в переписывании расового
дискурса в рамках биополитики населения и его
связывании с темами суверенной идентичности, ав­
тономии и политического сообщества. У политиче­
ского дискурса, разделяющего население по крите­
рию расы, есть некоторые довольно очевидные по­
литические риски. Однако наиболее явственна
«демоничность» того дискурса, который делает
благосостояние и жизнь расиализированного насе­
ления основой национального суверенитета и по­
литического сообщества2.
2. Важный подход Зигмунта Баумана к Холокосту сходен
с предложенным здесь, поскольку представляет его как
то, что возникло внутри Западной цивилизации и ее ра­
ционализации. Короткие ремарки Фуко кое-что добав-

350

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

К несчастью, эта история биполитического ра­
сизма не закончилась вместе с нацизмом. Фуко на­
стаивал на том, что возможности государственного
расизма можно найти во многих версиях артикуля­
ции биополитики и суверенитета, в том числе во
многих разновидностях социализма (Foucault 1997k·
223-224; Фуко 2005b: 275-276; Stoller i995: 96-97)·
Для Фуко проблема социализма состоит в том, что
в его предпосылки вписан своего рода государ­
ственный расизм и что, несмотря на эпизодическую
критику биовласти, в нем не были подвергнуты
пересмотру основания и способы функционирова­
ния расизма. Когда социализм анализирует соб­
ственное возникновение в качестве результата эко­
номической трансформации, у него нет нужды
в немедленном обращении к этим расистским моти­
вам. Когда он настаивает на необходимости борьбы
за преобразование общества, борьбы против врагов
внутри капиталистического государства, он, по сло­
вам Фуко, неизбежно возрождает тему расизма. Более
того, когда социализм берет на себя задачу руко­
водства, преумножения и взращивания жизни,
ограничения превратностей судьбы и рисков, уп­
равления биологическими процессами, в итоге ока­
зывается, что он практикует расизм — не совсем
ляют к этой идее или определяют ее двумя способами. Он
предлагает более подробную характеристику тех рацио­
нальности и технологии, которые делают возможными
расиализированную политику и меры, так как раскрыва­
ют их биополитический характер. Он также предполага­
ет, что нацистская политика артикулировала эту биоло­
гическую политику при помощи структур суверенитета,
например родины, Volk и крови. Это не просто императив
тотального контроля жизни, который объяснял нацист­
ское правление, а способ, которым биополитические дис­
курсы и темы суверенности были друг в друге переписа­
ны и изменены.

351

МИТЧЕЛЛ ДИН

этнический, а эволюционный и биологический3.
Враги внутри государства, на которых этот расизм
практикуется,—это душевнобольные, преступники
и политические противники, а также, как при ки­
тайской политике одного ребенка, неблагоразум­
ные родители и их потенциальное потомство (Sig­
ley 1996)· В последнем случае речь идет о форме
управления, сочетающей рыночно ориентирован­
ные нормы с биополитическими вмешательствами
в интимную жизнь населения в не-либеральном
стиле с целью добиться такого качества и количе­
ства населения, которое необходимоо для социали­
стического плана.
Такой эволюционный и евгенический расизм мо­
жет применяться к своему же населению ради опти­
мизации его качества и количества. Так, китайское
правительство «притязает на то, что можно не
только детально знать подлежащий управлению
объект, но, более того, предсказывать точный ре­
зультат любых возможных вмешательств» (Sigley
1996: 473)· Это не-либеральная по своему характеру
власть, поскольку, во-первых, для нее нет никакого
либерального субъекта, требующего ограничений,
гарантий или программ защиты населения, а вовторых, потому что она стремится соединить эко­
номические нормы в духе рынка с биополитически3- Здесь Фуко расширяет тезис Арендт: «...в практическом смыс­
ле будет почти безразлично, примут ли тоталитарные
движения образец нацизма или большевизма, организу­
ют они массы во имя расы или класса, собираются следо­
вать законам жизни и природы или диалектики и эконо­
мики» (Arendt 195^: 3χ3ΐ Арендт 1996: 4*7)· Биополитиче­
ский государственный расизм можно обосновать в терми­
нах цели эволюции, ведущей к идеальному обществу, или
оптимизации качества населения, равно как и эволюции
расы.

352

ГЛАВА 7.АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ми нормами. Поэтому национальные власти уста­
навливают в качестве целей количественные пара­
метры, а власти в провинциях затем переводят их
в квоты на деторождение, квоты распределяются
между префектурами и уездами, которые, в свою
очередь, распределяют их между волостями, общи­
нами и т. д. Эта политика осуществляется на мик­
роуровне производственных бригад или уличных
комитетов и их подгрупп (Sigley 199^ 474"~475)· Пос­
ледние отвечают за «сто или около того домохозяйств <...> ведут записи их семейного планиро­
вания, месячных циклов и использования конт­
рацептивов». В этой детализированной цепочке
контроля используются такие инструменты, как
встречи семейных пар, сертификаты с разрешени­
ем на беременность, пособия для пар с одним ре­
бенком и суровые штрафы для зачавших ребенка
без сертификата и имеющих более чем одного ре­
бенка.
Таким образом, в китайской политике суверен­
ные элементы (декреты, запреты, наказания и воз­
награждения) встраиваются в детализированное
биополитическое вмешательство в интимную жизнь
населения. Это делается не ради родины, крови или
расовой чистоты, а на языке целей, предусмотрен­
ных планом. Ясно, что политика Китая не-либеральная, так как не опирается на выбор, устрем­
ления или способности индивида. Однако это не
отменяет ее сходств с ранней либеральной поли­
тикой, в частности с мальтузианской политикой
осведомленных бедных. Процесс экономической
либерализации и практика рекомендации благора­
зумного деторождения связаны. В одном случае
пытаются переложить издержки неблагоразумного
производства потомства на индивидов, семьи и их
отпрысков; в другом случае стараются избавить
353

МИТЧЕЛЛ ДИН

от обременительных расходов планируемое разви­
тие социалистического государства.
В исследовании правительности еще предстоит
начать широкую дискуссию об авторитарной
и не-либеральной правительности. Проведенный
Фуко анализ национал-социализма — это важный
вклад в разработку этой проблемы, и на то есть
несколько причин. Во-первых, он показывает, что
эта, скажем так, не-либеральная или авторитарная
форма правления состоит, подобно либеральной,
из биополитических и суверенных компонентов.
Он также помещает национал-социализм (как и ли­
берализм) в контекст развития управления биополи­
тическими процессами. Это не значит, что разли­
чия между либеральной и не-либеральной властью
стираются. Этот анализ ни в коем случае не являет­
ся попыткой подорвать наши критические раз­
личия между этими формами. Однако он наглядно
демонстрирует опасности, присущие биополитиче­
ской власти и артикуляции игр «пастырь — стадо»
и «город—гражданин», которые Фуко считал цент­
ральными для современной политики. Линии
родства между авторитарной и либеральной правительностями вкупе с восстановлением нелибераль­
ных (illiberal) компонентов либерализма напомина­
ют нам об опасностях, с которыми мы сталкиваем­
ся, если не ставим под сомнение самопонимание
либерализма как ограниченного управления, дей­
ствующего посредством знания о процессах жизни,
но в то же время охраняющего права политическо­
го и юридического субъекта.
Развиваемый здесь более общий тезис состоит
в том, что современная политика не может избе­
жать совместной артикуляции продуктивного био­
политического управления процессами, основан­
ными на населении, жизни, производстве потомства
354

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

и сексуальности, вместе с присущей суверенности
логикой изъятия, основанной на территории, смер­
ти и крови. Следовательно, учитывая, что мы про­
должаем жить в системе современных государств,
мы должны быть готовы встретиться с разными
формами биополитического расизма, то есть расиз­
ма, который вытекает не просто из дискриминации,
превращения кого-то в козлов отпущения или из
институтов, но также из элементов, которые при­
нуждают нас воображать и размышлять о государ­
ствах и их населении и стремиться управлять ими.
Это верно как для либерального искусства управле­
ния, так и для не-либеральной власти. Упор первого
на управлении посредством свободы значит, что
оно всегда содержит в себе разделение между теми,
кто способен нести ответственность и свободы зре­
лого гражданина, и теми, кто на это не способен.
Для последних это часто означает деспотическое
обеспечение их особых потребностей с целью сде­
лать их автономными путем взращивания способ­
ности к ответственности и самоуправлению. Впро­
чем, при определенных условиях неудовлетворен­
ность этими программами улучшения может вести
к таким формам знания и политической рацио­
нальности, которые признают некоторые группы
лишенными всякой ценности и неспособными
к улучшению. Таким образом, либеральные режи­
мы управления могут переходить от позиции «хо­
рошего деспота» для поддающихся улучшению
к суверенным вмешательствам с целью ограничить,
сдержать, принудить и устранить, хотя бы только
в порядке профилактики, тех, кто был признан бес­
полезными. Возможно, многие из наших худших
кошмаров реализуются, когда эти элементы суверен­
ности и биополитической власти артикулируются
иначе, чем в либерализме. Это вовсе не основание
355

МИТЧЕЛЛ ДИН

для самоуспокоения даже для тех, кто считается
зрелыми субъектами в границах либерально-демо­
кратического конституционализма, не говоря уже
о тех, кто в данный момент нуждается в «хорошем
деспоте» внутри и вне этих границ. И еще меньше
причин для самоуспокоения у занимающих пози­
цию «хорошего деспота».
Возникшее отдельно от вопроса о суверенитете
управление поначалу было связано с проблемати­
кой распоряжения, которая была ориентирована на
детализированное регулирование в отношении лю­
дей как членов домохозяйств и жителей королев­
ства, а затем переросла в управление посредством
процессов. И уже на основе управления экономиче­
скими, витальными и социальными процессами
в начале XX века возникли две великие стратегии
управления риском. Чтобы справиться с рисками
и угрозами, связанными с индустриальной эконо­
микой (и с управлением государством как эконо­
мическим управлением), государственному управ­
лению пришлось действовать в двух разных, но
взаимосвязанных регистрах, которые зависели от
разделения факторов окружающей среды и нас­
ледственности в конце XIX века. Первая стратегия
«социального управления» мобилизует знание о не­
равномерном распространении рисков среди насе­
ления, живущего в индустриальном обществе,
и стремится заранее защитить каждого граждани­
на от характерной величины риска, которому он
мог подвергаться. Главная технология такой стра­
тегии для воздействия на социальную среду живу­
щих индивидов—социальное страхование, хотя оно
соединялось со здравоохранением, образованием
и социальным обеспечением, социальной работой,
психологическими и иными мерами реабилитации.
Другая великая стратегия «расовой гигиены» моби356

ГЛАВА 7.АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

лизует знание о наследственности и стремится
предотвратить размножение индивидов и групп,
наиболее подверженных риску и проявлениям
опасности. У такой стратегии евгенические методы,
ее цель — увеличение пригодности и эффективно­
сти населения.
В своем поиске нормы хорошего управления, ко­
торое учитывает и экономические процессы, и био­
политический императив оптимизации жизни на­
селения, либерализм в XX веке задействует обе эти
великие стратегии. Он взращивает социальное,
во-первых, рассматривая управление государством
как обеспечение процессов, которые конституиру­
ют общество отдельно от государства, и, во-вторых,
постепенным признанием эффектов экономическо­
го управления на множестве арен. Вмешательства
в общество необходимы не только для компенсации
эффектов экономического управления, но и для
учреждения такой формы социального граждан­
ства, которая совместима с требованиями инду­
стриальной экономики. Впрочем, в либерализме
также сохраняют позицию пересмотра таких соци­
альных вмешательств, постоянно беспокоясь, что
каждым своим шагом в своем продвижении они мо­
гут подорвать экономические процессы, которые
должны были обеспечивать.
Несмотря на это, либеральное управление ока­
зывается одним из условий возможности автори­
тарной правительности в XX веке. Это частично
обусловлено тем, что в сам либерализм вплетены
формы деспотизма, которые предназначены для
тех, кто признан (еще) не обладающим качествами,
необходимыми самостоятельному и ответственно­
му субъекту. Допуская возможность деспотизма по
отношению к некоторым индивидам и группам
населения, либерализм способствовал развитию
357

МИТЧЕЛЛ ДИН

не-либеральных форм правительности от работных
домов Бентама до евгенических программ по сте­
рилизации групп населения. Таким образом, авто­
ритарная правительность является элементом ли­
беральных форм власти, а также жанром политиче­
ских рациональностей как таковых.
He-либеральные формы правления отличаются
от либеральных форм управления тем, что не при­
нимают концепцию ограниченного управления,
для которой характерно верховенство права, гаран­
тирующее права гражданам. Это отличие не должно
скрывать от нас два момента, в которых не-либеральные формы власти сходны с либеральным
управлением. Во-первых, не-либеральные и либераль­
ные формы власти должны найти способы артику­
лировать элементы суверенитета и биополитики.
Это было условием всех форм управления государ­
ством с XX века. Во-вторых, и либеральные, и не-ли­
беральные формы власти предлагают действовать
посредством процессов, конститутивных для насе­
ления, в особенности посредством биополитическо­
го императива оптимизации процессов жизни. То,
что либеральные и не-либеральные формы должны
сочетать в себе элементы в целом одних и тех же ра­
циональностей, не должно вводить нас в заблужде­
ние: они выделяют разные элементы суверенитета
и биополитики и артикулируют их разными спосо­
бами. Раса, кровь и родина—одна артикуляция этих
элементов; население, закон и нация—совершенно
другая.
Наконец, мы сможем сказать, в каком смысле ав­
торитарная правительность XX века имеет ряд об­
щих черт с либеральным управлением, сопоставив
ее с идеалом «хорошей полиции» XVIII века. Хотя
обе стремились к детализированному регулирова­
нию подданных власти, гарантия этого регулирова35«

ГЛАВА 7. АВТОРИТАРНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ния в авторитаризме XX имела форму научного
знания о непрозрачных процессах, конституирую­
щих население, а не о прозрачности и обозримости
вещей, подлежащих управлению. Несмотря на то
что авторитарная и полицейская формы правления
схожи в том, что жизнь населения в них связана
с силой государства, лишь в XX веке взращивание
жизни населения попало в зависимость от запрета
на жизнь для тех, кто признан недостойным ее.
Там, где полиция использовала техники суверенно­
сти, чтобы реализовывать право на смерть, автори­
тарная власть связывает осуществление суверените­
та и его инструментов смерти с властью над жизнью
уже на уровне населения и рас.
Авторитарная правительность вместе с социаль­
ным управлением — одна из двух характерных для
прошлого века великих стратегий контроля риска,
обнаруживающегося в населении индустриальных
обществ. Именно трансформация управления рис­
ком указывает новую траекторию, на которой внед­
рение правительности в государство пересекается
с внедрением правительности в сами механизмы
управления.

ГЛАВА 8

Неолиберализм
и развитое либеральное
управление

В

ЭТОЙ и следующей главе мы начнем форму­
лировать определение тех трансформаций
правительности, которые произошли начи­
ная с последней четверти XX века. В следующей
главе я поведу речь о том, что сдвиги в либераль­
ных ментальностях и режимах управления — одни
из первых событий новой траектории, которая бе­
рет начало в управлении посредством экономи­
ческих, социальных и витальных процессов и пе­
рекодирует его. На этом новом пути управление
посредством процессов все больше вытесняется
управлением управлением, «рефлексивным управ­
лением».
Впрочем, аналитика управления все же отталки­
вается от конкретного анализа, а не от общих гипо­
тез. Начнем осуществлять эту задачу в данной главе.
Мы расширим обсуждавшиеся в главе 2 попытки
Фуко схватить множественность и сложность власти
в современных либеральных демократиях. Последу­
ем двумя путями. Сначала сконцентрируемся на
нескольких аспектах неолиберальных рациональностей управления, включая понятие общества, фор­
мирование свободы и цели неолиберального рефор­
мирования. Средствами для этого послужат раз­
рушение старых разделений между государством
и гражданским обществом и «обращение» це­
лей управления на самих себя. Парадигмальный
Зб1

МИТЧЕЛЛ ДИН

пример — конструирование «квази» или «искус­
ственных» рынков как решение проблем чрезмер­
ных расходов, негибкости, бюрократии и зависимо­
сти от государства всеобщего благосостояния. Это
исследование неолиберальных рациональностей
откроет, что они рефлексивны в той мере, в какой
цели политики (policy) становятся и их средствами.
Кроме того, в этой главе мы изучим элементы,
которые собраны в управлении развитыми либе­
ральными демократиями. Мы увидим, что разви­
тое либеральное управление стремится не только
работать посредством разных форм свободы
и агентности индивидов и коллективов, но и при­
менять непрямые средства надзора и регулиро­
вания агентности. Следовательно, развитые либе­
ральные практики рефлексивны постольку, по­
скольку заняты тем, что содействуют «местному
управлению»1 индивидов, организаций и коллек­
тивов, а затем управляют посредством него (O'Malley
1998)·
В предстоящем обсуждении термин «неолибера­
лизм» будет использоваться, чтобы обозначать осо­
бые стили общей ментальности правления и чтобы
отличать эту ментальность от других, например от
коммунитаризма и неоконсерватизма. Развитой ли­
берализм будет указывать на более широкую об­
ласть разнообразных сборок рациональностей, тех­
нологий и агентностей, которые конституируют
типичные способы управления в современных ли­
беральных демократиях. Такое различение позво­
ляет нам рассмотреть, как неолиберальные рацио1. О'Мэлли исследовал австралийские политики самоопределе­
ния аборигенов и инкорпорацию их сопротивления
в форме «местного управления» (indigenous government)
в механизмы либерального управления.— Примеч. пер.

Зб2

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

нальности могут существовать в сложных взаимо­
отношениях с неоконсерватизмом и популистской
антиуправленческой реакцией, а равно и с дискус­
сиями о моральности и сообществе. Хотя неолибе­
рализм можно назвать господствующей современ­
ной рациональностью управления, он находится
в поле соперничества, в котором существует множе­
ство рациональностей управления и разновидно­
стей неолиберализма2.

Общество, свобода и реформа
С ig6o-i97°" x годов многое поменялось в том, как
мы размышляем, критикуем, подвергаем пере­
смотру и пытаемся реформировать управление
в развитом либерализме. Один из подходов к этим
изменениям — через вопрос об отношении между
управлением и понятием общества. После Второй
мировой войны в большинстве развитых либераль­
ных демократий идеалу государства всеобщего
благосостояния, если не велфаристскому управ­
лению, удалось представить функцию и цели уп­
равления в терминах особого отношения между
2. Впервые в литературе о правительности термин «развитой
неолиберализм» для обозначения сборки рационально­
стей и технологий современной либеральной власти был
использован Роузом (Rose 1993)· Он, в свою очередь, опи­
рался на описание «развитого психиатрического обще­
ства» Кастелем и его соавторами (Castel et al. 1982). Я же
несу ответственность за используемое здесь широкое раз­
личение между неолиберализмом и развитым либерализ­
мом. Несмотря на то что неолиберализм является
господствующей ментальностью современного управле­
ния, мы стали свидетелями подъема ряда альтернатив от
коммунитаризма (Etzioni 1996) до неоконсерватизма, про­
тивопоставляющих себя ему (Cruikshank 1998).

363

МИТЧЕЛЛ ДИН

государством и обществом. Управление было
осмыслено как активность национального государ­
ства всеобщего благосостояния, действующего как
единое тело на унитарную область, общество, и за­
щищающего ее. Цели этого управления, как пред­
полагалось, — встроить общество в механизмы без­
опасности, при помощи которых государство
заботилось бы о благосостоянии населения от рож­
дения до смерти. Притязание, связывавшееся
с кейнсианскими инструментами социального вме­
шательства (регулирование финансовой и денеж­
но-кредитной политики, прямые государственные
инвестиции), заключалось в том, что они устанав­
ливали такую форму безопасности, в которой здо­
ровье общества и здоровье экономики укрепляли
друг друга в течение экономического цикла. Для
Донзло (Donzelot 1991) э т и техники были попыт­
кой регулировать экономическое и социальное вре­
мя (время цикла деловой активности и время пла­
тежеспособного спроса) при помощи манипулиро­
вания такими переменными, как безработица
и инфляция. Парадоксальным следствием привя­
зывания социального к централизованному бюро­
кратическому и фискальному аппарату является
то, что общество теряет свою идентичность: идея
гражданской сферы вне государства, являющейся
постоянным источником энергии, динамизма
и обновления, грозит рухнуть под весом админи­
стрирования.
Идеалом государства всеобщего благосостояния
была сборка нестабильных и разнородных элемен­
тов. Кейнсианская обратная связь между экономи­
ческим и социальным —лишь наиболее очевидная.
Именно ее будут использовать в неолиберальных
и монетаристских аргументах касательно инфляци­
онного политического цикла государства всеобщеЗб4

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

го благосостояния и неуправляемости либеральных
демократий. Кроме того, есть попытка (см. главу 4)
объединить заботу о населении — унаследованную
научной филантропией XIX века от христианского
универсализма душ — с представлениями о граж­
данстве — безоговорочно исключающем статусе —
в либеральном режиме безопасности. Повторюсь
еще раз, у искусства управления, которое стремит­
ся использовать и регулировать разнонаправленные
требования социального субъекта с его нуждами,
благоразумного субъекта с его ответственностями,
экономического субъекта с его интересами и юри­
дического субъекта с его правами — у этого искус­
ства есть внутренние трудности. Социальное всегда
было «гибридной» сборкой нестабильных элемен­
тов, как отмечал Делез (Deleuze 1979: xv)^ и «арте­
фактом» в терминах Пола Херста (Hirst 1981). Эта
нестабильность обострялась из-за попытки инструментализировать социальное как механизм нацио­
нального экономического управления. Поэтому,
возможно, и не удивительно, что теории управле­
ния нашли источник обновления в конститутивных
для них ресурсах: индивидуальная личность, люди
с их объединениями и концепции ответственной ав­
тономии граждан. Здесь я предлагаю исследовать
неолиберализм в призме трех тем: индивид против
социального принуждения, разнообразные концеп­
ции свободы и автономии и множественность нео­
либерализма.
«Такой вещи, как общество, не существует»
Рассмотрим в этой связи комментарии Маргарет
Тэтчер из интервью 1987 года. Это, вероятно, самые
постыдные образчики общей неолиберальной рацио­
нальности:
Зб5

МИТЧЕЛЛ ДИН

Думаю, мы покончили с периодом, когда слиш­
ком многим людям давали понять, что если у них
есть проблема, то государство ее решит. «У меня
проблема. Что ж, получу субсидию». «Я бездом­
ный, государство должно дать мне жилье». Они
навязывают свои проблемы обществу. А, вы знае­
те, такой вещи, как общество, не существует. Есть
отдельные мужчины и женщины, есть семьи.
Ни одно правительство не может действовать
иначе, чем через людей, а люди должны, в пер­
вую очередь, заботиться о себе. Наш долг —забо­
титься о самих себе, а уж затем заботиться о сосе­
де (Thatcher 1987:10).
Как понимать это выражение Тэтчер, бывшей то­
гда политическим лидером? Отчасти это нравоуче­
ние, отчасти — политическая риторика, тем не ме­
нее из этих высказываний можно вывести неко­
торые черты одной из версий неолиберальной
критики «избыточности» управления. Как видно,
что-то произошло с понятием общества как пробле­
матикой национального управления и принципом
его самоограничения и пересмотра. На кону стоит
не онтологический статус общества, а то, как «об­
щество» функционирует в ментальности нацио­
нального управления. Это подтверждается словами
самой Тэтчер, которая позже попыталась прояс­
нить сказанное:
Смысл моих слов—тогда очевидный, но впослед­
ствии извращенный до неузнаваемости—состоял
в том, что общество—это не абстракция, отделен­
ная от составляющих его мужчин и женщин, а су­
ществующая структура индивидов, семей, сосе­
дей и добровольных объединений <...> Ошибка,
против которой я возражала, состоит в путанице
общества с помощником, к которому обращают­
ся при малейшей проблеме <...> Для меня общеЗбб

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ство — не оправдание, а источник обязанности
(Thatcher н)93: б2б)3.
Содержащаяся в высказывании «такой вещи, как
общество, не существует» позиция состоит в том,
чтобы отказаться от определенного отношения
между, с одной стороны, гражданами как индиви­
дами и их объединениями, а с другой —обществом,
воплощенным в национальном государстве. Было
бы ошибкой считать такие высказывания свиде­
тельствами «конца социального», или «смерти со­
циального», если вспомнить троп определенного
типа культурной критики (Baudrillard 1983; Бодрийар 200о). Такой троп предполагает окончатель­
ность и разрыв, которые не подтверждаются со­
временными управленческими и политическими
рациональностями. Эмпирически все еще есть со­
циальные работники, системы социального обеспе­
чения, а число специалистов по социальной поли­
тике даже растет. Вопреки аргументам Хайека
(Hayek 19765 Хайек 20об) различные власти даже
претендуют на то, что действуют во имя чего-то, на­
зываемого «социальной справедливостью». Более
того, развитые либеральные формы национально­
го управления включают в себя целый диапазон
возможностей. По меньшей мере, в одной из их
версий есть попытка реконфигурировать социаль­
ную экспертизу и цели социального управления.
Это довольно хорошо видно в дискуссиях об упад­
ке или относительной силе отношений доверия
и объединения в гражданской жизни, которые свя­
заны с термином «социальный капитал» (см., на­
пример, Putnam 1996)· «Социальное» остается обла­
стью знания, вмешательства, практик и институтов,
3- Благодарю Пэт О'Мэлли за эту ссылку.

Зб7

МИТЧЕЛЛ ДИН

даже если оно было или находится в процессе ре­
конфигурации. Вдобавок при определенных поли­
тических конъюнктурах эту область социального
управления занимают и используют различные на­
циональные правительства и транснациональные
объединения.
С другой точки зрения, фраза Тэтчер о том, что
«такой вещи, как общество, не существует», вошла
в словарь современной политики как предмет на­
смешек или как минимум дистанцирования. Сего­
дня она служит знаком «провала» определенной
политической программы и средством, которым
«альтернативные» политические программы могут
доказывать необходимость некоторого типа соци­
альных вмешательств со стороны национального
управления (см., например, Etzioni 199fr u ) · ^ П Р°'
чем, если обратиться к содержанию этих «альтер­
натив», то мы обнаружим именно образ общества
как «существующей структуры индивидов, семей,
соседей и добровольных объединений», как выра­
зилась Тэтчер. С позиций начала XXI века коммен­
тарий миссис Тэтчер не знаменует собой никакого
решающего разрыва в дискурсе политики. Напро­
тив, в нем заявляется уже едва ли оспариваемая
идея, что определенное искусство национального
управления становится доступным, когда общество
рассматривается не столько как источник потреб­
ностей, которые распределены индивидуально и кол­
лективно испытываются, сколько как источник
энергий, скрытых в реализации индивидами свобо­
ды и ответственности за себя. Ключевым следстви­
ем реализации свободы является добровольное
объединение, или, как это называется в разных по­
литических дискурсах, «сообщество». Дистанция
между заявлением Тэтчер и теоретиками социаль­
ного капитала, которые делают упор на степенях
368

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

доверия и гражданского участия, или защитника­
ми коммунитаризма не так уж велика, как может
показаться поначалу или как может допустить лю­
бая из сторон4.
В итоге высказывание Тэтчер указывает, в каком
смысле (одном из возможных) больше нет необхо­
димости в национальном управлении обществом.
Если общество источник активности, результирую­
щей из автономных действий и объединений, то это
в лучшем случае нечто, требующее содействия
и культивирования, а не проблематичная и неста­
бильная область, нуждающаяся в регулировании.
В таком случае можно пренебречь социологической
проблематикой хрупкости охваченного конфликта­
ми единства общества. В такой проблематике обще­
ство — это область связей солидарности, которые
необходимо встроить в механизмы безопасности.
Одной из концепций таких механизмов является
государство всеобщего благосостояния, укрепляю­
щее солидарность и предотвращающее распад за
счет обеспечения нужд национального населения,
4- Отсылаю к работам Роберта Д. Патнема (Putnem 1996) и Амитая Этциони (Etzioni 1995' ^Э^)» которые были влиятель­
ными фигурами в лейбористских и леволиберальных кру­
гах Великобритании и США соответственно. Этциони
помещает Тэтчер вслед за Иеремией Бентамом на шкале
индивидуализма в духе общество-как-выдумка (Etzioni
1996: 11)· Впрочем, он же предлагает такое определение
сообщества, против которого Тэтчер и другие неолибера­
лы едва ли будут возражать. Сообщество — это «сеть аф­
фективно нагруженных отношений» и «мера привержен­
ности разделяемым ценностям, нормам и смыслам, об­
щей истории и идентичности» (Etzioni 1996: 127)· Суета по
поводу викторианских «добродетелей», ассоциируемых
с Тэтчер, бывшей тогда премьер-министром от консерва­
торов, и ее похвала в адрес добровольной работы
и объединения (см.: Thatcher 1985) намекают на высокую
степень согласия с этой коммунитарной программой.

Зб9

МИТЧЕЛЛ ДИН

гарантии прав и свобод социально ответственных
граждан и нейтрализации общественных угроз.
Отказ от социологической проблематики оставляет
мало места для механизмов социального страхова­
ния и безопасности, если они не трансформируют­
ся в механизмы, которые будут взращивать актив­
ность и деятельность индивидов и коллективов.
Можно отметить, что вследствие такого уклонения
от социологической проблематики некоторые из
высвобожденных таким образом активностей
и форм автономии могут оказаться неудобными
для сторонников неолиберализма — к примеру,
подъем неоконсервативных и иногда откровенно
расистских политических и общественных движе­
ний. Способ, которым традиционные консерва­
тивные партии управлялись со своими религиоз­
но-фундаменталистскими и расистскими электораль­
ными группами, находится под угрозой краха. Рост
теологического консерватизма и антиправитель­
ственного популизма происходит параллельно
с тем, как мейнстримные партии принимают нео­
либеральный курс.
Хотя можно представить себе управление, кото­
рое уже не является управлением обществом, подъ­
ем этих движений свидетельствует о том, что у лю­
бой попытки сделать это есть своя цена. Тем не ме­
нее пока что мы вынесем за скобки свой скептицизм
по отношению к этому проекту и попытаемся сде­
лать более понятными условия и последствия
современного либерализма. Как может какая-либо
версия либерализма или какая-либо рациональ­
ность национального управления пренебрегать
«обществом»? Общий ответ состоит в том, что ли­
беральная проблематика безопасности претерпева­
ет изменение: от безопасности социальных, эконо­
мических и демографических процессов переходит
370

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

к безопасности управленческих механизмов (это бу­
дет обсуждаться в следующей главе). Этот переход
происходил в последние два десятилетия XX века
путем замещения социальной политики культур­
ной трансформацией и выходом из «велфаристского» социального режима. Чтобы понять его след­
ствия, мы изучим другую проблему, о которой
предупреждает нас высказывание Тэтчер — пробле­
му ответственности и автономии свободных субъек­
тов в их добровольных объединениях.
Ответственная и дисциплинированная автономия
Поначалу возникает желание обратиться к крити­
ческой истории современных способов артикуля­
ции понятия «свобода» в разнообразных формах
политического мышления. В этой истории также
может исследоваться, в каком смысле понятие сво­
боды оказалось захвачено и обращено на цели,
иные, если не противоположные, чем те, на кото­
рые оно было направлено ранее.
Такую историю можно было бы начать с ряда
форм мышления, уходящих корнями в 1960-е годы
и, казалось бы, максимально далеких от языка Тэт­
чер. В первую очередь, был ряд критик государства
всеобщего благосостояния, которые в целом можно
отнести к левому лагерю и ассоциировать с движе­
ниями общественного и культурного освобожде­
ния. Государство всеобщего благосостояния пони­
малось как патерналистский механизм социального
контроля, опирающийся на единообразное обеспе­
чение, то есть бюрократическое, иерархическое, иног­
да принудительное и деспотичное, часто нечуткое
к нуждам и различиям индивидов и сообществ. Через
сложную теоретическую и практическую родослов­
ную можно проследить эту критику в 197°"х годах.
371

МИТЧЕЛЛ ДИН

В «Программах общественной деятельности»
и программах развития сообществ в борьбе с этими
недугами государства применялись понятия и прак­
тики «уполномочивания» и «участия» (Cruikshank
1994)· Недавняя история сообщества как «технологии
гражданства»—едва ли открытие коммунитаристов
1990-х годов. На протяжении того же периода марк­
систские и феминистские теории государства всеоб­
щего благосостояния без устали доказывали, что
оно воспроизводило не только капиталистические
социальные отношения, но и патриархальные раз­
деления труда и формы зависимости женщин
(Wilson 1977; Gough 1979)·
Эти критики государства всеобщего благосостоя­
ния объединялись с критикой профессий и экспер­
тизы (см., например, Illich et al. 1977)· О професси­
ях говорили как о неподотчетных (unaccountable)
системах исключения, лишающих легитимности
местные, традиционные и альтернативные формы
знания, а население — имеющихся компетенций
и локального знания. В частности, феминизм выс­
тупал за новый подход в работе с проблемами жен­
ского здоровья в противовес медицинской профес­
сии с ее господством мужчин (см., например, Eh­
renreich and English, 1979)· Доказывалось, что
в медицинской профессиональной среде женские
тела объективируются и дисциплинируются патри­
архальными средствами, чтобы подвергнуть исклю­
чению женщин как целительниц и добиться
господства над женскими занятиями, такими как
уход за больными. На кону здесь не просто профес­
сиональная подотчетность, но радикальное присвое­
ние контроля над собственным телом и утвержде­
ние автономии и прав самоопределения в рамках
отношения врач—пациент или, более общо, специа­
лист — клиент. Феминистскую критику медицин372

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ской профессиональной среды можно считать об­
разцом множества критик формирования потреб­
ностей в государстве всеобщего благосостояния.
Как показала Анна Йетман, критика господства
в профессиональных средах делает возможной «по­
литику формирования потребностей», в которой
благодаря разнообразным клиентелам государства
всеобщего благосостояния — например, людям
с ограниченными возможностями, пользователям
психиатрической помощи и ухаживающим за ними—
обнаружится, что конструирование потребностей —
«нередуцируемо множественно», что оно присваи­
вает язык самоопределения и утверждает «права
потребителя». Вследствие этого «политика голоса
и представительства» стремится заместить государ­
ство всеобщего благосостояния, считающееся па­
терналистским. Один из результатов критики про­
фессиональной экспертизы и знания заключался
в том, что применение экспертного знания должно
зависеть от «выбора» тех, кого прежде рассматри­
вали как потребителей услуг. Это подводит к кон­
цепции, что качественное предоставление услуг
должно быть «клиентоориентированным», и к ши­
роко распространенной тенденции трансформиро­
вать государственное обеспечение в рынки услуг
и экспертизы, по отношению к которым потреби­
тель суверенен.
Таким образом, и критика государства, и крити­
ка господства в профессиональной среде обнаружи­
вают более фундаментальную траекторию, по кото­
рой мы можем проследить культурное обновление
понятий свободы и освобождения, а также развитие
набора инструментов и практик на основе этого об­
новления. Эта траектория могла начаться в «контр­
культурных движениях» 1960-х годов, массовых
экспериментах с наркотиками среди молодежи,
373

МИТЧЕЛЛ ДИН

импорта восточных религий, культов, практик целительства, йоги, медитации, боевых искусств и т.д.
Также она могла включать в себя другую линию,
идущую от «сексуальной революции» через «сексу­
альную политику» к проблематизации сексуальности
и сексуальной идентичности. Можно представить
это как своего рода переоткрытие культуры само­
сти и ее реактуализацию — в некоторых обществах,
обожающих называть себя «западными». Кроме
того, в этих движениях—неважно, культурных или
политических —начинают переосмысляться спосо­
бы, которыми возможно действовать в качестве эле­
мента коллектива и воздействовать на себя. Мы об­
наружим здесь целый ряд техник самоактуализа­
ции, которые, будучи примененными, проявят
поливалентный характер: техники роста самосозна­
ния, уполномочивания, самооценки, альтернатив­
ная педагогика, риторика голоса и представитель­
ства и т. д.
Все эти явления, тесно связанные с задачами дан­
ной книги, пересекаются с неолиберальными крити­
ками государства всеобщего благосостояния в новом
повышении ценности самоактуализирующегося
субъекта. Часто отмечается, что эти явления являют­
ся мишенями консервативной культурной критики
таких мыслителей, как Дэниел Белл (Bell 1979)· ОД"
нако реже отмечается то, как эти движения с их кри­
тиками государства всеобщего благосостояния во
имя автономии оказались переопределены неолибе­
ральной мыслью как критики избыточного управле­
ния. Там, где политические и культурные движения
стремились к утопическим образам освобожденной
самости, неолиберальные критики государства все­
общего благосостояния стремились переопределить
«свободного субъекта» как технический инструмент
достижения управленческих целей и решения управ374

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ленческих задач. Современная либеральная власть
переоткрывает свободу как техническую модаль­
ность и способна перевести (даже если только при­
близительно) интересы социальных и культурных
движений в собственный словарь и набор практи­
ческих формул для пересмотра, рационализации
и обновления управленческой практики. Понятие
свободы и свободного поведения индивидов снова
становится принципом, при помощи которого
должно быть рационализировано и преобразовано
управление. Впрочем, сам этот принцип подверга­
ется ряду последовательных смещений. Эти смеще­
ния выявляют концепцию свободы, которая отходит
от освободительных устремлений социальных дви­
жений к добродетельной, дисциплинированной и от­
ветственной автономии граждан, желаемой неокон­
серваторами.
Неолиберализм, если использовать этот термин
в широком смысле для описания ряда (но не всех)
современных ментальностеи правления, вводит
весьма своеобразную концепцию свободы. Как от­
метил Грэм Берчелл (Burchell 1996: 24)> свобода
больше не является свободой «естественной сис­
темы свободы» Адама Смита и Шотландского
Просвещения, теперь это свобода как «артефакт»
фон Хайека. Позиция Хайека здесь уместна, по­
скольку она расширяет наши прежние подходы
к формам неолиберализма и вводит в них допол­
нительные нюансы. Однако для Хайека свобода —
нечто отличное от «конструктивистского» арте­
факта, который Фуко обнаружил уордолибералов
(см. главу 2):
Человек развился не в условиях свободы. Член малень­
кой группы, принадлежность к которой равно­
сильна для него выживанию, может быть кем

375

МИТЧЕЛЛ ДИН

угодно — только не свободным существом. Свобо­
да—артефакт цивилизации, избавивший человека
от оков малой группы, внезапным настроениям
которой вынужден подчиняться даже ее лидер.
Свобода сделалась возможной благодаря посте­
пенной эволюции дисциплины цивилизации, кото­
рая есть в то же время дисциплина свободы. Путем
установления абстрактных безличных правил
она защищает индивида от произвола и насилия
со стороны других, позволяет ему отгородить
и обжить защищенное от вторжения простран­
ство, где он может распоряжаться своими знани­
ями для достижения своих собственных целей.
Нашей свободой мы обязаны ограничениям сво­
боды (Hayek igjg: 163; Хайек 2θθ6: 485).
Для неолиберализма свобода больше не есте­
ственное качество Homo oeconomicus, рационального
субъекта интереса. Это артефакт. Позиция Хайека
важна, поскольку она предупреждает нас о том, что
свобода может быть артефактом по-разному. Со­
гласно Фуко, для немецких послевоенных ордолибералов, таких как Александер Рюстов, свобода —
это то, что должно быть изобретено «политикой
жизни», которая обеспечивает условия свободного,
предпринимательского поведения экономически
рациональных индивидов (Foucault 2008:148; Фуко
20Ю: 190; Gordon igg i: 4°"·^)· Хайек, однако, указы­
вает на возможность критики такого рода подхода,
когда представляет культуру как промежуточный
и ключевой слой между природой и разумом. Лю­
бое объяснение этоса современного неолиберализ­
ма, в особенности в англоязычном мире, должно
учитывать последствия такой критики.
Для Хайека свобода не является ни продуктом
природы, ни продуктом управленческой политики
и ее институтов, но результатом культурной эволю37б

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ции, понятой как развитие цивилизации и ее дис­
циплины. Введение темы культурной эволюции
позволяет ему обойти в аргументации логику или/
или, предполагаемую оппозицией между природ­
ным и искусственным, понятыми как процессы
биологического отбора и рациональные проекты
управления (Hayek ig79: 455 Хайек 2θθ6: 47б~477)·
Он понимает природу, культуру и рациональное
проектирование как три отдельных процесса, каж­
дый из которых порождает «правила поведения».
Эти правила стратифицированы: в основании лежат
«инстинктивные» влечения, выше—ограничивающие
их «традиции» и, наконец, «тонкий слой правил, со­
знательно отобранных или модифицированных»
(Hayek 1979·' ЧЭ"1^» Хайек 2θθ6: 481). Итак, влечения,
традиции и сознательно отобранные правила дей­
ствуют в соответствующих сферах природы, культу­
ры и разума.
Как утверждает Хайек, в ходе культурной эволю­
ции отбираются такие правила поведения, которые
помогут человеческим группам приспособиться
к собственной социальной среде, процветать и рас­
ширяться. Поэтому развитие цивилизации зависит
от способности обучаться правилам поведения
и передавать их следующим поколениям. Культур­
ная эволюция — своего рода постоянный процесс
обучения. Эти правила поведения меняются в про­
цессе перехода к «абстрактному и открытому» об­
ществу, в котором отношения между посторонни­
ми управляются абстрактными правилами (форми­
рующими основу закона) и безличными сигналами
(например, теми, что предъявляются ценами)
(Hayek ig79: 1^ Хайек 20об: 483-484)· Таким
культурным правилам поведения обучаются не
в рационально сконструированных институтах,
а благодаря «стихийным общественным порядкам»
377

МИТЧЕЛЛ ДИН

рынка, языка, морали и закона. У этого есть важное
следствие. Разум не ведет к цивилизации, он яв­
ляется ее эффектом. Разум —это следствие тех вы­
ученных правил поведения, за счет которых люди
становятся разумными, и лишь подчиняясь их дис­
циплине они становятся свободными (Hayek 1979:
163; Хайек 20об: 485)· Это одна из точек, в которых
неолиберализм встречается и с неоконсерватизмом,
и с интересом коммунитаризма к «моральному по­
рядку». В ответ на тезис о том, что свобода предпо­
лагает своеобразное романтическое понятие само­
реализации, Хайек показывает, что свобода зависит
от дисциплинирующих эффектов социальных по­
рядков, которые развились посредством культур­
ной эволюции. Мы учимся практиковать свободу,
наблюдая правила поведения, выученные в ходе
эволюции, в особенности в связи с семьей и рынком.
Особенность концепции свободы Хайека состоит
в том, что она одновременно негативная (свобода от
принуждения со стороны произвола других) и ан~
тинатуралистическая (условия свободы не содер­
жатся в естественном состоянии человечества).
Поэтому Хайек критикует «конструктивизм» того
типа, который Фуко обнаруживает у ордолибералов.
Этот конструктивизм порождается совершенно
другой политической установкой, а наилучший его
образец —«Великая трансформация» Карла Поланьи (Polanyi 19575 Поланьи 2002), в которой демон­
стрируется, что историческое становление рынков
труда, денег и земли требует активных преобразо­
ваний законодательства и управления. Сам Хайек
описывает совсем другую генеалогию «конструк­
тивистского заблуждения» у Бентама и в «утилита­
ризме» (Hayek 1976· 17~24; Хайек 2θθ6: 185-192).
Именно здесь, как показал Эли Галеви (Halévy 1928),
скрывается проблема отношения между естествен37«

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ной гармонией интересов, обнаруживаемой в рын­
ке, и искусственной гармонизацией интересов при
помощи управления.
Либеральные и неолиберальные понятия свобо­
ды привязаны к вопросу о рынке. И здесь снова весь­
ма показательно отличие Хайека от раннего либера­
лизма и других типов неолиберализма. Для раннего
либерализма рынок — квазиприродная реальность,
законы которой должны учитываться управлением.
Государство должно издавать предписания, которые
позволяли бы естественным и необходимым прави­
лам рынка действовать, а рациональным и свобод­
ным субъектам — преследовать свои интересы. Для
ордолибералов, напротив, центральная проблема за­
ключается в том, чтобы создать условия, при кото­
рых предпринимательское и конкурентное поведе­
ние сможет вступить в игру, а рынок благодаря это­
му сможет работать. Повторюсь, важны именно
различия между разными типами неолиберализма.
С точки зрения ордолибералов, рынок предстает уже
не в виде комплекса естественных отношений, но как
«искусственная игра свободы конкуренции», веду­
щаяся в условиях законных гарантий и ограничений,
установленных институциональным и юридическим
аппаратом (Gordon 1991: 41)· В этом смысле в ордолиберализме, как и в «институционалистском» те­
зисе Поланьи, функционирование рынка и конст­
руирование свободы зависят от активных вмеша­
тельств либерального государства и организации
последовательной государственной институцио­
нальной и юридической рамки.
Напротив, для Хайека рынок не является ни есте­
ственной сферой отношений между обменивающи­
мися индивидами, ни искусственным хитроумным
приспособлением соответствующей политики. Это
стихийный общественный порядок под управлением
379

МИТЧЕЛЛ ДИН

норм обычного права, отобранных в комплексном
культурном процессе обучения. Хайек использует
немецкое слово Bildung, чтобы обозначить обще­
ственный порядок, который не является сознатель­
но спроектированным институтом, но учрежден
в ходе собственного развития. Вопрос о политиче­
ских условиях рынка—это вопрос о развитии соот­
ветствующей конституционной рамки согласно
принципу «верховенства права». Это означает, что
принуждение и ограничение индивидов применя­
ются в управлении только в соответствии с прави­
лами, полученными в процессе культурной эволю­
ции или, как говорит Хайек, из «признанных пра­
вил справедливого поведения, определяющих
и защищающих частную сферу каждого» (Hayek
1979:109î Хайек 2θθ6: 431)· Верховенство права озна­
чает, что управление ограничено применением
универсальных правил, заранее заявленных для
неизвестного числа случаев в настоящем и будущем.
Вследствие этого помимо прочего невозможно соз­
давать законы, которые в позитивном или негатив­
ном ключе выделяют тот или иной класс индивидов
и тем самым отменяют парламенты и законы, ста­
новящиеся «игрушкой в руках групповых интере­
сов» (Hayek ig79: 991 Хайек 2θθ6: 420). Другое след­
ствие заключается в том, что принцип верховенства
права создает условия для того, чтобы культурные
правила поведения, содержащиеся в стихийных об­
щественных порядках рынка и даже морали, языка
и самого закона, могли быть усилены, а не заброше­
ны или нарушены. Тем самым Хайек соглашается
с ордолибералами в том, что необходимы опреде­
ленные политические и законные условия рынка. Как
бы то ни было, по его мнению, эти условия должны
быть обеспечены конституционной рамкой, ограни­
чивающей управленческое регулирование концеп3 8о

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

цией принципа верховенства права, который выве­
ден из правил поведения, являющихся продуктом
культурной эволюции5.
Если свобода в неолиберализме подвергается ряду
последовательных смещений, то им подвергаются
и ключевые термины, формирующие структуру
«свободного субъекта», такие как «интересы» и «вы­
бор». В экономическом либерализме XVIII века
интересы понимаются как цели, которые экономи­
ческие индивиды могут представлять себе и пре­
следовать на рынке. Читая Дэвида Юма, Фуко дока­
зывает, что интересы «несводимы», поскольку не
требуют никакого дальнейшего анализа, и «непере­
носимы», поскольку не могут быть делегированы го­
сударству через общественный договор (Foucault
2008: 272; Фуко 20ю: 34°)· Более того, в операциях
обмена на рынке эти индивидуальные интересы не­
произвольно приводятся в согласие и умножаются.
В неолиберализме интересы уже не то, что попросту
происходит с экономическими индивидами в их
стремлении к удовольствию и избегании боли. Ско­
рее, игра и взаимодействие интересов потребуют
определенных институциональных, культурных или
экономических условий. И снова это может реализовываться в разных версиях. Одна — конструктивист­
ская, воплощенная в позиции Рюстова, согласно кото­
рой все аспекты жизни должны быть преобразованы
5- Фуко называет Хайека и фон Мизеса «посредниками между
немецким ордолиберализмом и американским неолибе­
рализмом, из которого вырастет анархо-либерализм Чи­
кагской школы» (Foucault 2008: 161; Фуко 20Ю: 2θ8). Об­
суждая представления Хайека о верховенстве права, Фуко
подчеркивает, что закон носит общий характер и не ори­
ентирован на конкретные цели, он объявлен заранее, за­
фиксирован и обязателен как для государства, так и для
индивидов (Foucault 2008: 172-173; Фуко 2θΐο: 221-222).
3 8ι

МИТЧЕЛЛ ДИН

согласно этосу предприятия. Другую версию предла­
гает Чикагская школа: возможно манипулировать
поведением и предсказывать его при помощи не­
ограниченного расширения рыночной рациональ­
ности. В этом случае индивид усваивает, что свобода
заключается не просто в том, чтобы рассматривать
себя как предприятие, но в том, чтобы стать пред­
принимателем для самого себя, всех своих врож­
денных и приобретенных навыков, талантов и спо­
собностей, которые составляют «человеческий капи­
тал» (Gordon 1991: 43"44)· В обоих случаях интересы
вступают в игру, когда средой манипулируют, чтобы
позволить заинтересованному поведению преуспеть,
перенимая ли этос предприятия или становясь пред­
принимателем человеческого капитала как основно­
го капитала. Наконец, есть подход Хайека. Соглас­
но ему, стихийный общественный порядок может
функционировать надлежащим образом, только
если индивиды свободны, то есть им разрешается ис­
пользовать свое знание ради собственных целей
(Hayek 1976: 8; Хайек 2θθ6: 176). Это требует консти­
туционной структуры, в которой создаются абст­
рактные правила, которые не продвигают и не по­
давляют частные интересы. Интересы здесь одно­
временно имманентны стихийному порядку рынка
(и потому биокультурны по своему истоку) и яв­
ляются источником опасности для «общего интере­
са», поскольку порождают группы по интересам.
Эти группы опасны тем, что могут использовать
управление в частных целях, а не как абстрактный
и безличный набор инструментов. В этом смысле
«общее благополучие» (general welfare) следует по­
нимать не как обеспечение частных потребностей
в ответ на требования заинтересованных групп, а как
обеспечение возможности для индивидов и малых
групп преследовать свои интересы.
3 82

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Наконец, современная власть производит ряд
трансформаций понятия «выбор». Об этом свиде­
тельствует проведенный Фуко анализ того, как аме­
риканские неолибералы используют этот термин
в качестве представляющего «реактивацию» и «ра­
дикальную инверсию» экономического агента
Шотландского Просвещения (Gordon ig9 1: 43)·
Дело здесь и в диапазоне теорий: теория рацио­
нального выбора, теория общественного выбора,
теория агентских отношений (agency theory), новая
институциональная экономика. Выбор больше не
является рациональным ответом экономического
актора на расчет своего естественного интереса. Он
становится фундаментальной человеческой способ­
ностью, которая может быть посчитана и которой
можно манипулировать, воздействуя на среду
и пространство, в которых она используется. Так,
выбор становится исчислимым элементом эконо­
мически рационализируемого и оптимизируемого
поведения специалистов, рабочих, потребителей,
клиентов и поставщиков услуг. «Перестав быть не­
прикосновенным партнером laissez-faire, homo oeconomicus теперь выступает как коррелят правительности, воздействующей на среду и систематически
изменяющей ее параметры» (Foucault 2008: 270-271;
Фуко 20Ю: 338 [перевод изменен — Прим,, пер.]). Та­
кова радикальная инверсия выбора, действующая
на пересечении экономической рациональности
и бихевиоризма. Однако она отвергает и обходит
все аргументы, касающиеся социальной детермина­
ции, и выступает как принцип, который может «от­
бросить антропологические категории и рамки
наук об обществе и человеке» (Gordon 1991· 43)·
В ответ на возражение, что детерминация пове­
дения путем встраивания рыночной рациональ­
ности во все сферы это не меньшая опасность, чем

3«3

МИТЧЕЛЛ ДИН

государственный тоталитаризм, неолиберальный
экономист мог бы ответить, что разница заключа­
ется в том, что в первом случае обеспечивается игра
индивидуального выбора. Это не столько отрица­
ние того, что могут существовать такие вещи, как
коллективные убеждения и желания, — скорее они
существуют лишь постольку, поскольку опосредо­
ваны индивидуальным выбором.
Отношение между этими многочисленными
неолиберальными критиками управления и разви­
тыми либеральными формами власти представляет
собой еще один уровень сложности для любого под­
хода к нашему опыту политического настоящего.
Следующая глава будет посвящена чертам развито­
го либерализма. Впрочем, я бы хотел завершить это
обсуждение неолиберализма как формы критики
и ментальности правления, сформулировав и про­
иллюстрировав одно из важнейших следствий это­
го обсуждения — есть несколько типов неолибе­
рализма (мы касались этого в главе 2) —и поставив
вопрос о соотношении неолиберализма и неокон­
серватизма.
Стили неолиберализма и неоконсерватизма
Все варианты неолиберализма не только предпола­
гают важность рынка, но и наделяют его некоторой
сущностью. Иными словами, рынок в них можно
анализировать «в терминах внутренней сущности
или принципа, который производит необходимые
эффекты простым фактом своего присутствия»
(Hindess 1987:149)· Однако версии будут различать­
ся тем, как обеспечивается работа рынка и как реа­
лизуется его сущность. На уровне национальных
правительств рабочие и социально-демократиче­
ские партии предпринимают активные меры для
3«4

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

координации и содействия институтам и инстан­
циям, необходимым для функционирования рын­
ка и производства требующихся для этого типов
субъектов. Тем самым они занимают позицию, от­
части сходную с позицией ордолибералов в после­
военной ФРГ, поскольку они исходят из необхо­
димой организующей роли национального госу­
дарства в установлении рынка как игры свободы
конкуренции.
Для консервативных партий, по меньшей мере,
в англоязычных странах, характерен подход, сов­
местимый с Хайеком, но при этом применяющий
и усиливающий «управленческий конструктивизм»
ордолибералов. В этом случае происходило сокра­
щение государственного обеспечения в угоду фи­
нансовому благоразумию и росту национальных
сбережений. Отношение между этим сокращением
и Bildung рынка двоякое. С одной стороны, макро­
экономическая политика вытекает из правил здра­
вого финансового поведения, которым учит рынок.
С другой — функционирование рынка сведено
к роли наставника в правилах здравого финансово­
го поведения. Но в этом виде в неолиберализм до­
бавляется особенность, которой на самом деле нет
у Хайека. Это не столько следствие из его идей,
сколько обращение целей неолиберализма на саму
либеральную власть. Именно здесь на сцене появ­
ляется управленческий конструктивизм. Если ры­
нок учит нас надлежащему руководству своим по­
ведением, то доступ к такому руководству мы долж­
ны получать через конструирование рынков.
В качестве примера конструирования рынков
как воспитательного упражнения рассмотрим из­
менение форм поддержки безработных в Австралии
(Dean 19955199^)' Можно читать эти работы как ис­
следование примеров разных этических инвестиций

з«5

МИТЧЕЛЛ ДИН

этой области развитого либерального управления.
В период нахождения у власти Лейбористской пар­
тии в 19&3-1996 годах государство ввело в вопросе
безработицы подход «ведения дела» (case-mana­
gement) и координировало доступ к помощи в по­
иске работы, услугам биржи труда, обучению, про­
граммам создания рабочих мест и даже субсиди­
руемым рабочим местам. Безработный вступал
в контрактные отношения с государством, это да­
вало ему доступ к преимуществам и услугам, в том
числе гарантированной работы для длительно без­
работных при условии соблюдения требования
определенным образом практиковать свою «свобо­
ду», то есть активно искать работу. В действитель­
ности государство говорило: если вы будете актив­
но искать работу, мы поддержим вас и обеспечим
доступ к тем услугам и экспертизе, которые подго­
товят вас к работе. Иными словами, состояние без­
работного конституировано обещанием: мы помо­
жем вам реализовывать свою свободу при условии,
что вы делаете это по-нашему.
В августе 1996 года новое консервативное (либе­
рал-национальное) правительство сразу взялось за
проблему безработицы. Оно отменило понятие га­
рантированной работы и лишило поддержки
большинство финансировавшихся государством
программ субсидирования и создания рабочих мест.
Тем самым консервативное правительство надея­
лось создать полностью конкурентный рынок «пред­
приятий по трудоустройству» (employment place­
ment enterprises) (Dean 1998a). Как и в политике пра­
вительства лейбористов, в новых мерах и планах
предполагалась потребность безработных работать
на себя — при поддержке служб самопомощи, кура­
торов, обучения поиску работы, объединений граж­
дан, ищущих работу, и программ обучения—чтобы
3 86

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

подготовиться и быть способными воспользовать­
ся возможностями рынка труда. Был сохранен даже
язык «ищущих работу» и «активных» программ
рынка труда. Для обоих комплексов мер характер­
на ориентированность на рынок. Однако при кон­
серваторах государство перешло от организации
и содействия доступу к услугам и экспертизе к со­
зданию и координации рынков таких услуг и экс­
пертизы. Собственные правительственные агенства
трансформировались в участников конкурентной
борьбы на таком рынке. Договор между государ­
ством и ищущим работу был заменен множеством
договоров между ищущим работу и конкурирую­
щими «предприятиями по трудоустройству». Этос
здесь не столько «вы можете реализовывать свою
свободу при условии, что делаете это по-нашему»,
как в случае лейбористского правительства. Теперь
«если вам требуется руководство и обучение в реа­
лизации свободы, то, чтобы получить к ним доступ,
вы должны для начала реализовать ее в качестве по­
требителя услуг по трудоустройству». Получается
своеобразный круговой парадокс, в котором нужно
воспользоваться свободой (в качестве потребителя),
чтобы добиться поддержки и руководства, которые
позволят реализовывать свободу (в качестве работ­
ника)6.
6. А еще есть те, кто неспособен воспользоваться свободой такой
формы из-за своей юности, недостатка мотивации или от­
сутствия приверженности трудовой этике. С точки зрения
консервативной политики в отношении такого населения
или, по крайней мере, его части вполне легитимно принуж­
дение к труду. В марте 1997 г °Д а австралийское консерва­
тивное (либерал-национальное) правительство внесло на
рассмотрение в парламент понятную без пояснений «По­
правку к законодательству о социальной защите 1997 года
(Работа за пособие)», которая позже была принята.

3«7

МИТЧЕЛЛ ДИН

Этос этой формы неолиберализма—это этос сво­
его рода двойной игры или повтора, или обраще­
ние целей неолиберализма на него самого, или, го­
воря языком, который мы вскоре примем, форма
рефлексивного управления. Общие цели управле­
ния согласуются с идеями Хайека, но его специ­
фические тактики — это своеобразный управленче­
ский конструктивизм. Рынок превращается в гло­
бальное образование, всерьез покушающееся на
сферу компетенций национальных правительств.
Он направляет действия правительства в рамках
макроэкономической политики, финансовой и де­
нежно-кредитной политики и т.д., чтобы мы мог­
ли научиться управлять своим поведением в каче­
стве индивидов, а также в качестве государственных
и частных властей и инстанций. Это явно согла­
суется с Хайеком. Но в то же время этот вариант
неолиберализма стремится изобретать и активно
конструировать рынки там, где их нет. В таком слу­
чае дело уже не в установлении социальной рамки
для функционирования конкурентного рынка (что
по-разному делают ордолибералы и австралийские
лейбористы), но и не в использовании бизнеса
и частных и общественных агентов на службе соци­
альных и политических целей. Вместо этого рамка
социального управления превращается во множе­
ство рынков услуг, обеспечения и экспертизы, а без­
работные — в потребителей на этих рынках. Один
из способов активации элементов современной ли­
беральной власти—как в случае политики лейбори­
стов в Австралии или в европейской концепции
«социальной рыночной экономики» — учитывает
ценности, рациональность и правила поведения
рынка, но удерживает их на почтительном расстоя­
нии как нечто внешнее по отношению к своей реа­
лизации. Другой способ, более соответствующий
388

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

господствующему направлению неолиберализма
в англоязычном мире, нарушает границу между го­
сударством и обществом, дабы позволить ценно­
стям и правилам рынков преобразовать все сферы.
Вот почему заглавная риторика обеих форм нео­
либерализма так отличается. Левоцентристские
партии склонны формулировать свои цели в тер­
минах «активного гражданства» и «активного об­
ществам—понятий, которые не только охватывают
участие в рынке, но идут дальше и включают это
участие в другие социальные сферы, в том числе до­
суг, домашнюю работу, социальную помощь много­
детным семьям и саму политику. Они склонны дер­
жаться на расстоянии от еще более радикальных из­
мерений внедрения того, что в Великобритании
в 1980-х годах стало известно как «предпринима­
тельская культура» (Heelas and Morris 1992)· Д е л и
культурной реформы этого типа — восстановить
и расширить нормы и ценности, связанные с рын­
ком, в том числе «ответственность, инициатив­
ность, конкурентоспособность, принятие риска
и усердность», если использовать список одного из
главных политических архитекторов этого преоб­
разования (Young 1992: ЗЗ)·
Однако именно эта идея реформы, которая больше
не может быть политической (учитывая сокращение
зон ответственности официальной политической
власти) и социальной (учитывая ее связи с государ­
ством всеобщего благосостояния), наиболее ясно ука­
зывает на новшество в неолиберализме в большинстве
англоязычных стран последних десятилетий. Цент­
ральный механизм, результирующий из неолибераль­
ной критики государства всеобщего благоденствия,—
культурная реформа. Первые свидетельства этого
можно найти в линейке мишеней консервативной
культурной критики начиная с 197°"X годов: критика
3»9

МИТЧЕЛЛ ДИН

модернизма и увлеченного потребительства, атака на
«контркультуру», анализ культуры зависимости и ее
низших слоев, взращиваемых государством всеоб­
щего благосостояния, в особенности в США, а так­
же громкие призывы к восстановлению предприни­
мательской культуры в Великобритании. Неоли­
беральная культурная критика имела бы мало
значения, если бы культурной реформе не припи­
сывалась главная роль в насаждении норм и ценно­
стей рынка, а также форм поведения, которые
должны выводиться из рынка во всех сферах, вклю­
чая сами институты и инструменты управления.
Именно в этом пункте становится ясно, почему
аргументы Хайека представляют мощную версию
неолиберализма как способа мышления об управле­
нии. Высказывание Маргарет Тэтчер о том, что «та­
кой вещи, как общество, не существует», можно
рассматривать как следствие сформулированной
Хайеком концепции свободы как продукта культур­
ной эволюции, которая отобрала ценности и пра­
вила рынка. Ему удалось создать антинатуралис­
тическую концепцию свободы, которая обходит
процессы социального преобразования и сводит по­
литическое преобразование к установлению границ
деятельности управления. Однако, как мы видели,
это преобразование культурное не потому, что
у неолиберализма этого типа закончились альтер­
нативы. Оно культурное, потому что на повестке
ценности и правила поведения, развитые в процес­
се эволюции стихийных общественных порядков.
Вот почему у неолиберализма одновременно консер­
вативный и радикальный этос. Он консервативен
в силу возрождения и восстановления ценностей
(или «добродетелей») и правил поведения, ассоции­
рованных с этими порядками, в частности с поряд­
ками рынка. Он радикален, поскольку посредством
39°

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

процесса повтора и обращения умножает и распро­
страняет эти ценности и правила во все новые сфе­
ры, в том числе в область собственных инструмен­
тов и инстанций.
Неолиберализм, по крайней мере, в этой форме
является ответом на проблему «политического вос­
производства», поставленную неоконсерваторами
в США и воплощенную в 1994 Г°ДУ в республи­
канском «Контракте с Америкой» (Cruikshank 1998)·
Проблема заключается в том, как управлять посред­
ством автономии управляемых, если они более не
добродетельны. Ее современная форма связана
с разложением гражданства рядом критикуемых
неоконсерваторами факторов. Вот лишь некоторые
из них: взяточничество среди политиков и чинов­
ников, заблуждения и опасные идеи (например,
распространяемые «контркультурой»), школы, не­
способные привить базовую грамотность и личную
ответственность, нетребовательная мораль и не­
строгие законы о разводе, социальное обеспечение,
взращивающее зависимость (например, программы
проекта «Великое общество» 1964-1965 годов.).
Неоконсерватизм и неолиберализм сходны в своем
подходе к проблеме разложения народа и необхо­
димости вести людей к тому, чтобы они принима­
ли свои обязанности и снова становились добро­
детельными гражданами. Неоконсерватизм часто
берет на вооружение суверенные инструменты, что­
бы усиливать брак и гетеросексуальные отношения,
бороться с нелегальной иммиграцией (и ограни­
чивать легальную), реализовывать программу ми­
нимального количества рабочей силы и программу
общественных работ, требовать наказания, а не реа­
билитации уголовных преступников (Cruikshank
1998: 152). Неолиберализм, напротив, обращается
к своего рода культурной революции, которая
391

МИТЧЕЛЛ ДИН

восстановит ответственную автономию граждан­
ства. Эта революция возможна путем возвращения
к ценностям, связанным с направлением эволюции
цивилизации. Однако нужна осторожность, не сто­
ит так уж разграничивать неолиберализм и неокон­
серватизм, учитывая упор американских неокон­
серваторов на «культурных войнах» против «контр­
культуры», мультикультурализма и децентрации
сексуальности и семейных отношений7.
Подобно неоконсерватизму, неолиберализм при­
зывает к радикальному культурному обновлению.
В этом состоит этос, по меньшей мере, одной его
влиятельной версии. В этой версии неолиберализм
отбрасывает возможность рационального знания об
обществе и его применения в государственной по­
литике. Если Тэтчер отказывала обществу в поли­
тическом значении, то Хайек утверждал, что «для
существования общей теоретической социологии
существует не больше оснований, чем для теорети­
ческого природоведения» (Hayek ig79: х73» Хайек
20об: 495)· Здесь социальное управление находится
в упадке, тогда как своего пика оно достигло в от­
ношении между солидаризмом как учением о госу­
дарстве и дюркгеймовским понятием общества
7- Я расширил этот аргумент в одной из своих работ (Dean
2002а), чтобы показать, что авторитарное измерение нео­
либерализма возникает не просто из применения суве­
ренных и принудительных инструментов к тем, кто не
способен реализовывать ответственную автономию, как
в случае, упомянутом в предыдущей сноске. Оно порож­
дается попыткой «свернуть» предполагаемые доброде­
тели гражданского общества (ответственность за детей,
систематичность привычек, усердная работа, независи­
мость и т.д.) в механизмы самого управления. См. схему
в (Dean 2007: 117)· Это усиливает излагаемый здесь аргу­
мент о взаимозависимости неолиберальных и неоконсер­
вативных программ власти.

392

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

(Donzelot 1991)· Предложенная Дюркгеймом концеп­
ция государства как «органа общественной мыс­
ли», «главная функция которого думать» (Durkheim
1992: 51)' оказывается прямой противоположностью
неолиберальной позиции, которая отвергает воз­
можность и теоретического знания об обществе,
и какого бы то ни было централизованно направляе­
мого понимания.
Философия Хайека позволяет понять цели совре­
менного неолиберализма: не что иное, как при­
менение культурно приобретаемых правил поведе­
ния ради охраны цивилизации и обеспечиваемой
ею свободы. Призывая к ценностям, связанным со
стихийными общественными порядками рынка
и семьи, неолиберализм явным образом солидари­
зируется с неоконсерватизмом. Явное же различие
между ними состоит в разных представлениях
о средствах требования этих добродетелей. В этом
пункте в арсенале неоконсерватизма есть только
увещевания, суверенные меры и «государственническое» навязывание морали, которое часто проти­
воречит его антиполитическим импульсам. Совре­
менный либерализм, наоборот, операционализирует
культурно приобретаемые ценности, преобразуя все
новые сферы, так что они становятся подотчетны­
ми императивам усвоенных правил поведения —
в том числе, и в особенности, институты националь­
ного управления. Когда государственная власть
должна действовать, она должна быть уверена, что
действует в соответствии с правилами, ассоциируе­
мыми с рынками. Например, согласно одному влия­
тельному американскому документу «переизобре­
тение управления» означает придание ему «пред­
принимательского» характера (Osborne and Gaebler
1993)· В Австралии государственную службу занятости
заменили сетью предприятий по трудоустройству,
393

МИТЧЕЛЛ ДИН

в которой государственное учреждение теперь кон­
курирует с частными и общественными предприя­
тиями. Поскольку изменение уже не может быть ра­
ционально направляемым процессом социального
преобразования, в неолиберализме оно должно
производиться в соответствии с культурными ценно­
стями, правилами и нормами. К настоящему време­
ни эти правила и ценности наилучшим образом
сконцентрированы в культурной форме «предприя­
тия» и «потребителя».
Теперь яснее становится тот опыт настоящего,
исходя из которого мы беремся за критическую ис­
торию управления и либерализма. Это настоящее,
в котором, по меньшей мере, одна версия нашего
управленческого разума впервые за двести лет на­
шла способ обойти «общество». Особенно важно
в этом возникновение формы управления, которая
предполагает обращение целей управления на него
самого — то, что в главе 9 м ы будет называть реф­
лексивным управлением.

Развитое либеральное управление
Таким образом, генеалогия либерального управле­
ния вернулась к собственному настоящему, обна­
ружив особенность некоторых версий неолибера­
лизма—их разрыв с понятием «общество» как поля
деятельности управления государством. Следует,
однако, помнить, что это событие в рамках особой
рациональности управления, конкретной и ограни­
ченной схемы задачи национального управления.
Не стоит рассматривать его как фундаментальный
поворот в области способов управления.
Идея управления обществом, несомненно, уто­
пична. Не менее утопична и идея либерального
394

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

управления без общества. Либеральное управление
без общества ставит нас перед радикальной невоз­
можностью. Само отличие либерального управле­
ния от полицейской концепции порядка состояло
в том, что в первом «общество» остается внешним
по отношению к управлению, становится его грани­
цей, которую следует учитывать и которая больше
не проницаема для предписаний полиции (Foucault
1989а: 26i). Более того, в главе 6 мы привели ряд
причин, по которым это внешнее следует понимать
как целостность: задача управления теперь иденти­
фицируется с ограниченным пространством нацио­
нальной территории; общество открывается в ста­
тистических закономерностях живущего на этой
территории населения; а концепция самораскалы­
вающегося единства фундаментальна для либераль­
ной проблематики безопасности. Как в таком слу­
чае можно вернуться к управлению без общества, не
вернувшись к «тоталитарной» концепции управ­
ляемого порядка как полностью прозрачного и под­
дающегося управлению (ранние нововременные
концепции полиции) или как области, сопротивле­
ние внутри которой следует постоянно нейтрализовывать и уничтожать (авторитарное управление
в XX веке)? Как может либерализм провозглашать
принцип самоограничения и внешнюю область, ко­
торая уже не является «обществом»?
Могут сказать, что общество было заменено
самодетерминирующим или свободным субъектом
как принципом самоограничения управления. Такой
взгляд предполагает, что современный либерализм
защищается от «избыточного» управления, апелли­
руя к правам и свободам индивидов. Впрочем, про­
думывая либерализм как режим управления, полез­
но изучить многообразие способов, которыми он
работает при помощи мира автономных индивидов,
395

МИТЧЕЛЛ ДИН

«свободных субъектов», и пытается его конструиро­
вать. Последнее демонстрирует глубокую двусмыс­
ленность отношения либерализма к самодетерми­
нирующему индивиду. Это субъект, свобода которо­
го является условием его подчинения. Отправление
власти требует существования свободного субъекта
потребностей, желаний, прав, интересов и выбора.
Однако его подчинение одновременно является
условием свободы: чтобы действовать свободно, субъ­
ект сперва должен быть сформирован, быть руково­
димым и превращен в того, кто способен ответст­
венно реализовывать эту свободу при помощи систем
господства. Подчинение и «субъективация» на­
слаиваются друг на друга. Одно — условие другого.
Иногда они могут быть идентичными (к примеру,
в школьных дисциплинарных практиках), а иног­
да — разделены и относительно автономны (к при­
меру, в практиках самопомощи и саморазвития, в за­
нятиях физическими упражнениями), так что отно­
шения подчинения скрыты и отдаленны. Развитые
либеральные практики власти — это «практики
свободы» в том смысле, что они непрерывно связы­
вают и разделяют подчинение и субъективацию,
господство и производство субъективностей. С од­
ной стороны, они договариваются, консультируют,
ведут переговоры, начинают сотрудничество, даже
уполномочивают и приводят в действие разные
формы агентности, свободы и выборов индивидов,
потребителей, специалистов, домохозяйств, райо­
нов и сообществ. С другой стороны, они устанавли­
вают нормы, стандарты, ориентиры, показатели
эффективности, контроль качества и стандарты
лучших практик, чтобы наблюдать, измерять и де­
лать измеримой деятельность этих разнообразных
агентов. В развитых либеральных режимах управ­
ления «свобода» находится в чрезвычайно дву396

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

смысленном положении: она может действовать
как принцип философской критики управления,
будучи в то же время артефактом многочисленных
практик управления.
Если мы должны связать принцип самоограни­
чения развитого либерального управления со сво­
бодным субъектом, даже с учетом всей двусмыслен­
ности такого выражения, наш ответ будет верным,
но частичным. Этот свободный субъект обусловлен
ситуацией, в которую вписан. Прежде всего, он на­
ходится в «существующей структуре индивидов, се­
мей, соседей и добровольных объединений», как
выразилась Маргарет Тэтчер. Он обнаруживается
в своих отношениях с семьей, сообществом и культу­
рой. В органических сетях аффектов, идентифика­
ции и заботы. В «искусственных», но не менее ре­
альных сетях идентификации, основанной на выбо­
ре образа жизни, места жительства, профессии
и карьеры, моделях потребления и добровольном
объединении. Наконец, этот субъект обусловлен
институционально и организационно. Он обнаружи­
вается на рабочем месте, в местных общественных
организациях, в школе, дома и в супермаркете.
Именно здесь совершенные им выборы станут
суверенными, а его решения будут подвергнуты ис­
числению. Именно здесь его действия будут под­
вергнуты наблюдению, а деятельность станет исчис­
лимой.
Условия, при которых либерализм смог обойтись
без общества, обнаруживаются в формах, рациональностях и практиках правления, охватываемых терми­
ном «развитое либеральное управление». Это состав­
ной, множественный и многообразный стиль власти.
Он не сводим ни к философским принципам, ни
к политической идеологии. Особенно важно то,
как этот стиль власти действует посредством этих
397

МИТЧЕЛЛ ДИН

многочисленных практик свободы, то есть практик,
которые структурируют, формируют, предсказывают
и делают исчислимым действие нашей свободы, а так­
же практик отработки и использования схем свобод­
ных субъектов, конституированных формами управ­
ленческой и политической логики.
Здесь следует выделить несколько черт этих ре­
жимов управления: новый пруденциализм; развер­
тывание технологий агентности (agency) и техноло­
гий деятельности (performance); нечто, что можно
назвать современной формой плюрализма. Далее
я обращусь к ряду исследований правительности,
попытаюсь объединить их, а также развить и систе­
матизировать общие представления о способах
управления в развитых либеральных демократиях.
Новый пруденциализм
Есть определенное сходство между развитым либе­
ральным управлением и рациональностями и тех­
нологиями риска. Риск — многозначный и полисемичный словарь и комплекс практик, и было бы
преждевременным сводить друг к другу разные ра­
циональности и технологии риска. В следующей
главе, работая с «Обществом риска» Ульриха Бека,
я проведу различие между разными типами рацио­
нальности риска. В целях текущего обсуждения
сцепку технологий риска с современными форму­
лами правления можно описать как «новый пру­
денциализм» (O'Malley 1992)· Мы увидим здесь
множественное «наделение ответственностью» за
собственные риски индивидов, семей, домохозяйств
и сообществ: риски физического и ментального не­
здоровья, безработности, бедности в пожилом воз­
расте, низкой успеваемости или становления жерт­
вами преступления. Конкуренция между обще39«

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ственными (государственными) школами, частным
медицинским страхованием и схемами пенсий по
старости, участием населения в охране порядка
и схемами «присмотра за соседями» и т. д.—все это
примеры изобретения практик свободы, в которых
ответственность за минимизацию риска становит­
ся характерной чертой выборов, совершаемых ин­
дивидами, домохозяйствами и сообществами как
потребителями, клиентами и пользователями услуг.
Новый пруденциализм в ряде отношений отли­
чается от старых форм пруденциализма образца
XIX века. Прежде всего, в нем увеличивается коли­
чество областей, требующих наблюдения и благора­
зумного обхождения. К требованиям добродетель­
ности, бережливости в ведении домашнего хозяй­
ства и трезвости мальтузианство начала XIX века
добавило благоразумие в производстве потомства
и независимость от пособий по бедности (Dean 1991)·
Сегодня же активный гражданин должен добавить
к ним отслеживание рисков физического и мен­
тального нездоровья, болезней, приобретаемых по­
ловым путем, зависимости (от наркотиков, алкого­
ля, никотина, социального обеспечения или личных
отношений), становления жертвой преступления,
нехватки средств после выхода на пенсию, своего
образования и образования своих детей, низкой
самооценки и т.д. Исчислению подлежит не опас­
ность тех или иных действий (скажем, азартных
игр, употребления алкоголя, плохой гигиены), мест
(пивные, гетто) и групп населения (опасные клас­
сы), а риски, которые затрагивают всех до единого
в населении и контроль которых является их лич­
ной и коллективной обязанностью. Опасность —
это качественная оценка, основанная на наблюдае­
мых симптомах или эмпирических случаях. Риск —
и качественная, и количественная характеристика.
399

МИТЧЕЛЛ ДИН

На него указывают наблюдаемые симптомы или не­
видимые абстрактные корреляции факторов. Он не
разделяет слои населения одним-единственным во­
доразделом (опасные классы versus рабочие классы),
а следует за распределением риска внутри населения.
Есть только «подверженные риску» группы или
группы высокого и низкого риска. Некоторые про­
странства и районы, отрезки дня и ночи по сути сво­
ей рискованны. Одни более рискованны, чем другие.
Риск — это континуум, а не четкий разлом. В этом
смысле он никогда полностью не исчезает. Его мож­
но минимизировать, локализовать, можно избежать
его, но не устранить. Да, есть слои населения, в пер­
вую очередь находящиеся под ударом, но первичной
областью риска остается население в целом.
Я не хочу сказать, что риск безоговорочно про­
тивоположен опасности или другим способам раз­
деления населения. На самом деле, можно было бы
предположить, что распределение риска повторя­
ет траектории, уже проложенные идентификацией
опасности, и что категории «высокого риска» зача­
стую сцеплены с разбивкой социальных классов.
В этом отношении словарь риска скорее переопре­
деляет и перекодирует более ранние языки стра­
тификации, ущерба и маргинализации. Однако его
следствия отличаются: стратегии минимизации
вреда в отношении использования наркотиков от­
личаются от суверенных вмешательств, запрещаю­
щих опасные наркотики; меры по охране здоровья
для курящих или в случае ожирения могут быть
направлены на мужчин «рабочего класса», но дей­
ствовать они будут с целью устранить рискованное
поведение, а не возместить вред.
Можно заметить новое деление на активных граж­
дан (способных справиться с собственными риска­
ми) и группы населения, находящиеся под ударом
400

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

(неблагополучные группы, группы, «подверженные
риску», группы высокого риска), которые потребу­
ют вмешательства в управление рисками. Очень
важно удерживать во внимании, что эти пороговые
категории размечаются подвижными границами,
а не четкими делениями. Одно из следствий языка
риска состоит в том, что все население может быть
зоной уязвимости, в которой могут выделяться
отдельные группы, причем так, как это невозмож­
но при языке опасности, класса или ущерба. Более
того, новый пруденциализм отводит специалистам
если не новую, то дополнительную роль по вычис­
лению, управлению и наставничеству в области рис­
ка, а также по принятию образовательных, оце­
ночных и профилактических мер (Rose 1996а). Ис­
числения риска переплетаются с двумя разными
типами технологии. Одна применяется снизу, дру­
гая используется сверху.
Технологии агептпости
Это технологии управления, которые стремятся
усилить или развернуть возможности нашей агентности. Есть две больших группы таких технологий.
Первая охватывает внеюридическое или квазиюри­
дическое умножение договоров, о чем свидетельст­
вует выдача контрактов на прежде государственные
услуги частным и общественным организациям, со­
глашения с безработными лицами, договоры на
обучение школьников, производственные конт­
ракты между министрами и уполномоченными гос­
служащими, соглашения с предприятиями и т.д.
Это умножение договоров получило название «но­
вого контрактуализма» (Yeatman 1998)· Одна из
ключевых особенностей логики контрактуализации
заключается в том, что как только принят ее этос
401

МИТЧЕЛЛ ДИН

договорной интерсубъективности, вся критика ста­
новится попросту средством переоснащения и рас­
ширения логики контракта.
Вторая группа — это «технологии гражданства»,
как назвала их Барбара Крюкшенк (Cruikshank
19935 4)94)· Это многочисленные техники самооцен­
ки, уполномочивания, консультаций и переговоров,
которые используются в таких разных видах дея­
тельности, как развитие сообществ, исследования
социального и экологического влияния, кампании
пропаганды здорового образа жизни, обучение на
всех уровнях, участие сообщества в охране порядка,
борьба с разными видами зависимости и т. д. К техно­
логиям агентности также относятся инструменты
«права голоса» и «представительства», посредством
которых притязания групп потребителей могут
включаться в переговоры по поводу потребностей
(Yeatman ig94: 1Ю)· Эти технологии гражданства за­
действуют нас в качестве активных и свободных
граждан, информированных и ответственных потре­
бителей, членов самоуправляемых сообществ и орга­
низаций, акторов в демократизирующих обществен­
ных движениях, агентов, способных контролировать
свои собственные риски. Все это лишь туманно схва­
тывается бесконечными разговорами социальных ис­
следователей о восстановлении агентности и обосно­
вании наших обязательств теорией субъекта, восхва­
лениями сопротивления и новым преклонением
перед общественными движениями. Речь не о ниве­
лировании агентности, а о том, чтобы попытаться
показать, как она производится, вписывается в систе­
му целей и как она может выйти за пределы, установ­
ленные для нее теми или иными программами или
даже стратегическими целями режима управления.
Здесь нужно сделать два замечания. Во-первых,
эти технологии агентности часто вступают в игру,
402

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

когда определенные индивиды, группы и сообще­
ства становятся сегментами населения, находя­
щимися под ударом, то есть группами с высоким
риском или группами, состоящими из индивидов,
считающихся подверженными риску. Жертвы прес­
туплений, курящие, подвергшиеся насилию дети,
потребители инъекционных наркотиков, безработ­
ные, коренные народы и т. д. — все они подпадают
под действие этих технологий агентности, цель ко­
торых изменить их статус, сделать их активными
гражданами, способными в качестве индивидов
и сообществ справляться с собственными рисками.
Во-вторых, эти два типа технологий агентности мо­
гут сочетаться, как в случае управления безработ­
ными (Dean 1995)· Длительно безработные заключа­
ют соглашения, чтобы подвергнуться воздействию
технологий гражданства (например, консультация
по улучшению самооценки, тренинги по поиску ра­
боты и т.д.). Преимущество этих сборок перед
прежними техниками уполномочивания в том, что
контракт (часто подписываемый под влиянием су­
веренных мер воздействия, таких как сокращение
пособия, низкие оценки и т.д.) действует как
«пункт обязательного прохождения» (Callon 1986;
Каллон 2θΐ6), при помощи которого от индивидов
требуется согласие на ряд нормализующих, терапев­
тических и обучающих мер, которые должны уси­
лить их, повысить их самооценку, улучшить пред­
принимательские и иные навыки и т. д.
Технологии деятельности
Сегодня мы также наблюдаем рост того, что я бы
назвал технологиями деятельности. Эти много­
численные технологии управления должны прони­
кать в коконы экспертизы, выращенные в условиях
403

МИТЧЕЛЛ ДИН

государства всеобщего благосостояния, и включать
основные области экспертизы (врача, медсестры, со­
циального работника, директора школы, профессо­
ра) в новые формальные вычислительные режимы
(Rose and Miller 1992)· Сокращение бюджетов, уста­
новление показателей эффективности, сравнитель­
ный анализ показателей (бенчмаркинг), учреждение
«квазирынков» экспертизы и услуг, «корпоративизация» и «приватизация» прежде государственных
услуг, передача оказания услуг подрядчикам — все
это более или менее технические средства замыка­
ния моральных и политических требований фор­
мирования поведения на оптимизацию деятельно­
сти. Следовательно, эти технологии деятельности
применяются сверху как непрямые инструменты ре­
гулирования агентностей, превращения специали­
стов в «вычисляющих индивидов» в «вычислимых
пространствах», подчиненных «вычислительным
режимам», если использовать язык Питера Милле­
ра (Miller 1992)· Большое значение здесь имеет взрыв­
ной рост аудита, впервые замеченный и проанали­
зированный Майклом Пауэром (Power 1994)· Эти
технологии деятельности представляются в качестве
техник восстановления доверия (то есть подотчет­
ности, прозрачности и демократического контроля)
в деятельности фирм, поставщиков услуг, государ­
ственных служб и специалистов. В качестве таковых
они предполагают культуру недоверия к професси­
ям и институтам, которые они сами будут произво­
дить, усиливать и которым будут содействовать.
Это различие между технологиями агентности
и технологиями деятельности позволяет нам изу­
чить две разные, но связанные стратегии трансфор­
мации экспертизы и регулирования деятельности
специалистов, поставщиков услуг, экспертов и т. д.
Первая позволяет деятельности господствовать над
404

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

агентностью и в этом смысле используется сверху.
Это частная стратегия того, что Миллер и Роуз на­
звали «управлением на расстоянии» (Miller, Rose
1990; Rose, Miller 1992). Развертывая технологии
агентности, в частности контракт, эта стратегия
стремится учредить институциональные простран­
ства, такие как департаменты правительства, мест­
ные общественные организации, поставщики услуг,
в качестве самоуправляемых локальных центров.
В то же самое время эти локальные центры должны
быть саморегулируемыми и должны стать подот­
четными посредством технологий деятельности,
которые учредят их как вычислительные центры
и включат основные области экспертизы в новые
виды формальной рациональности. Задача этой
стратегии — превратить локальные центры в неза­
висимые центры бюджетного расчета, «бюджетные
модули» или «центры затрат», в которых регули­
рованием услуг и управлением бюджетами заняты
многообразные формы аудита и учета.
Специалисты тоже регулируются стратегией, ко­
торая действует снизу. Здесь используется язык су­
веренности и его инструменты. Это принимает
форму фиксации прав потребителей или пользова­
телей во внутреннем регулировании департаментов
правительства и поставщиков услуг (будь то част­
ные коммерческие организации или некоммерче­
ский «третий сектор»), с которыми те заключают
контракт (Yeatman 1994: ю 7 ) · Формирование по­
требностей больше не связано с научно подкован­
ным производством истины специалистами, рабо­
тающими на государство всеобщего благосостояния.
Теперь оно допущено в пространство переговоров,
ведущихся в интересах прав потребителей. Снизу
агентность и право голоса пользователей и опеку­
нов (carers) вступают в спор с практикой и знанием
405

МИТЧЕЛЛ ДИН

специалистов. Сверху же права потребителей и поль­
зователей становятся критериями оценки деятель­
ности специалистов и инструментом, при помощи
которого власти имеют доступ к богатому источни­
ку инноваций и критической информации об измен­
чивой демографии, рынках и средах.
Современный плюрализм
Наконец, я хотел бы привлечь внимание к тому, ка­
ким образом все это привело к новому виду плюра­
лизма, или, как назвал это Роуз (Rose 1996а), к но­
вой «политике сообщества». Посредством техноло­
гий агентности группы населения, находящиеся
под ударом, могут уполномочиваться специалиста­
ми, бюрократами и поставщиками услуг или всту­
пать с ними в сотрудничество. С помощью рынков
услуг, инстанций и экспертизы этим группам пред­
писывается руководить собственными сообщества­
ми, например геями, этническими группами, по­
требителями наркотиков, людьми, пользующими­
ся психиатрической помощью, жертвами плохого
обращения и домашнего насилия и их виновника­
ми, жертвами насильственных преступлений. Вместо
единого государства всеобщего благосостояния—ряд
фрагментированных и не связанных друг с другом
инстанций. Они могут быть государственными,
квазиавтономными, коммерческими, принадлежать
быстрорасширяющемуся сообществу или «третьему
сектору». Все это инстанции и специалисты для ра­
боты с группами под ударом. При помощи техно­
логий агентности они трансформируют группы вы­
сокого риска и подверженных риску в активных
граждан. Этим гражданам предстоит научиться
управлять собой, чтобы перейти к политическому
участию и выдвигать требования правительству.
4о6

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Замечательный пример — вовлечение гей-сообще­
ства в борьбу против ВИЧ/СПИДа (Bartos 19945 Bsd"
lard 1998)· ДРУГ°Й такой же пример — как статус
жертвы и отказ от позиции жертвы стали необхо­
димыми компонентами наших практик в связи
с преступлением и наказанием.
Как видно, ключевой термин в том, что я опи­
сал, — сообщество. Однако важно уяснить, что это
не первичный элемент современного плюрализма.
Сообщество, как и автономный гражданин, это ре­
зультат детальной работы политического конструи­
рования. Это попытка стабилизировать и нормали­
зовать определенные наборы отношений и практик
и установить относительно постоянные режимы
власти. Она работает на гораздо более открытые
и изменчивые идентификации, характерные для
современных форм социальности, которые Маффесоли назвал «агрегатами» (Maffesoli 199°; ^Э1)·
Ничто не иллюстрирует чаемую «смерть обще­
ства» и управленческое конструирование сообще­
ства и его агентности лучше, чем сфера уголовного
правосудия. Было проведено удивительное полити­
ческое восстановление в правах жертв преступно­
сти. Преступник больше не жертва среды, социаль­
ных условий или наследственности, которую следу­
ет наказать, реабилитировать и вернуть в общество
после выплаты «долга». Мы стали свидетелями
своего рода метаморфозы Homo criminals, открыто­
го веком ранее в криминологии (Pasquino 1980). Те­
перь криминальное поведение—это лишь проявле­
ние уровня риска, характерного для групп населе­
ния. Homo criminalL·—это элемент, присутствующий
внутри каждого без исключений, его следует устра­
нить и сдержать, уничтожить и нейтрализовать
даже—если это возможно—до того, как он проявит
себя в преступлении. Однако центральное место
407

МИТЧЕЛЛ ДИН

теперь занимают жертвы преступлений. Они нуж­
даются в консультации и помощи (например, пси­
хологическая помощь при посттравматическом
стрессе). Они — индивиды, домохозяйства, сосед­
ские сообщества — не смогли управиться со своим
риском (O'Malley 1992)· Поэтому им нужно быть
уполномоченными, формировать группы поддерж­
ки, обретать политический голос и возвращать себе
сопряженные с риском время и пространство
(например, в феминистских маршах «Вернуть себе
ночь» или используя частные охранные фирмы, ка­
меры наблюдения, безопасную жилую застройку,
программы «присмотра за соседями»). Поэтому
агентность жертв мобилизуется, чтобы требовать
более суровые наказания при помощи таких мер,
как «истина в приговоре», «закон трех ошибок»8
и даже, в частности в США, смертная казнь. Наши
практики наказания не просто служат социальной
реституции, в которой вопрос о справедливости
решается и регулируется исполнительной и судеб­
ной ветвями государства. Они также являются ме­
стом столкновения между криминальным прояв­
лением опасности и подверженным риску сооб8. «Истина в приговоре» (truth in sentencing) — в большинстве
случаев это законодательные акты или иные меры, накла­
дывающие запрет на досрочное освобождение осужден­
ных или ограничивающие его. Действуют в США, Кана­
де и Австралии. В США первый закон, требующий
«истины в приговоре», был принят на уровне штата
в 1984 году.
«Закон трех ошибок» (three strikes legislation), или закон
о злостных нарушителях—принятые в ряде штатов зако­
нодательные акты, требующие приговаривать подсуди­
мого к длительному тюремному сроку вплоть до пожиз­
ненного, если он совершил три серьезных преступления.
Первый обязательный к применению закон трех ошибок
был принят в 1993 Г°ДУ в штате Вашингтон.— Примеч. пер.

4о8

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ществом, требующим новой формы возмездия
и нового типа социальной защиты. В этом столк­
новении государство действует как нейтрализо­
ванный и нейтрализующий рефери. По меньшей
мере, в этом случае, если не в других (например,
борьба со СПИДом), отказ от позиции жертвы
стал ключевым для политической мобилизации
статуса жертвы.
Таким образом, нам предписывается думать
о себе как о руководящих собой индивидах и сооб­
ществах, предприимчивых личностях и активных
гражданах, как о членах целого спектра «промежу­
точных групп» (Дюркгейм), домохозяйств, семей,
рабочих команд, ассоциаций, потребительских
групп и, прежде всего, сообществ, а не как о членах
социального и политического сообщества, совпада­
ющего с национальным государством. Впрочем, те­
перь эти группы больше не посредничают между
обществом и индивидом, а представляют множе­
ство агентов, вводимых в игру разными стратегия­
ми управления. Управление стало, если угодно, бо­
лее множественным, рассеянным, оптимизирую­
щим и уполномочивающим. Однако оно странным
образом и более дисциплинарное, строгое и кара­
тельное. Национальное государство берет на себя
не столько направляющую и распределительную
роль, сколько координационную, посредническую
и профилактическую.

Поствелфаристский режим
социального
В этой главе мы постарались дать предварительную
оценку тому, что составляет новизну нашего настоя­
щего. Вместо того чтобы принять высокомерную
409

МИТЧЕЛЛ ДИН

позу «мета-историй обещания» или постмодернист­
ского танца «знаков, скорости и зрелищ», обсуждав­
шихся в главе 2, аналитика управления изучает
современную либеральную власть, с одной стороны,
как общую рациональность или ментальность,
а с другой — как конкретный режим или сборку
управления. С точки зрения первой, по меньшей
мере, один вариант неолиберализма может рассмат­
ривать управление—возможно, впервые за два века—
уже не как управление обществом. У этого хода есть
свои последствия и издержки, и зачастую он принуж­
дает к фундаментальной перестройке традицион­
ных консервативных сил. Этот тип неолиберализма
уже не является управлением обществом, поскольку
больше не формулирует свою задачу в терминах раз­
деления между государством и обществом или оппо­
зиции частного сектора государственному. Идеал
здесь—соединить эти старые разделения так, чтобы
структуры и ценности рынка воплотились в преж­
них зонах государственного обеспечения, и эти зоны
превратились в множество квазирынков услуг и экс­
пертизы. Рынок больше не «огороженный заповед­
ник», удерживаемый на расстоянии от сферы госу­
дарственных услуг. Напротив, изобретение рынков
становится техническим средством преобразования
всех типов обеспечения (например, Burchell 1994)· Р а "
зумеется, задача этого — предотвратить избыточное
управление, гарантировав наиболее эффективное ис­
пользование ресурсов. Но, кроме того, и, возможно,
это самое главное, задача состоит в том, чтобы ре­
формировать институциональное и индивидуальное
поведение, дабы и то и другое стали воплощать
ценности и установки рынка, выраженные в поняти­
ях предприятия и потребителя.
Цель неолиберальной критики государства все­
общего благосостояния — замена социальной поли4Ю

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

тики и социального управления задачей культурно­
го реформирования. Если в неоконсерватизме
предлагается использовать наставления, иногда ре­
лигиозные, и суверенные инструменты в «культур­
ной войне» против последствий зависимости, па­
губных привычек и «контркультуры», то неолибе­
рализм старается сделать эту цель культурного
преобразования осуществимой средствами различ­
ных формы управленческого конструктивизма.
К примеру, уже недостаточно обеспечивать услуги
и экспертизу, чтобы помогать безработным реализовывать свою свободу на рынке труда; доступ к та­
ким услугам и экспертизе должен принять форму
рынка, дабы безработный мог научиться реализовывать свою свободу на таком рынке в качестве потре­
бителя. Если рынок—это воплощение правил пове­
дения, гарантирующих свободу, то переопределе­
ние социального должно принять форму рынка.
Это гарантирует культурное преобразование. Вот
что я имею в виду под обращением целей управле­
ния на самих себя. Это первый пример того, что
имеется в виду под рефлексивным управлением.
Следовательно, оно является не добавлением еще
большей рефлексии к тому, как мы управляем
и подвергаемся управлению, а проецированием це­
лей управления на них самих и переносом концеп­
ции подлежащей управлению области с процессов,
внешних по отношению к политической власти,
на сами инструменты управления.
С точки зрения анализа форм современных рациональностей управления есть свидетельства того,
что теперь задачу национального управления мож­
но рассматривать как задачу управлять, не управ­
ляя обществом. Это может принимать форму
утверждения — после Хайека — о невозможности
теоретического знания об обществе или же суждения
411

МИТЧЕЛЛ ДИН

в духе Маргарет Тетчер, что вместо того, чтобы за­
висеть от общества, люди должны полагаться на са­
мих себя. На более фундаментальном уровне так
фиксируется только что отмеченная нами замена,
в результате которой задача национального управ­
ления — уже не столько управлять социальными
и экономическими процессами, внешними по отно­
шению к нему, сколько обеспечивать безопасность
самим институтам и механизмам социального
и экономического управления. Безопасность таких
механизмов отчасти состоит в гарантии, что они
принимают форму, которая совместима с целями
управления и способствует индивидуальному
и институциональному поведению, согласующему­
ся с этими целями. Поэтому мы оказываемся в мире,
в котором проблематизация неэффективности, бю­
рократичности, негибкости, неконтролируемости
и зависимости, считающихся характерными для го­
сударства всеобщего благоденствия, приводит к ре­
шениям, предполагающим создание рынков и раз­
витие управленческого консюмеризма.
С точки зрения развитых либеральных режимов
управления можно наблюдать использование двух
разных, хотя и взаимосвязанных технологий.
Во-первых, технологии агентности, ориентирован­
ные на усиление и улучшение наших способностей
участвовать, договариваться и действовать. Во-вто­
рых, технологии деятельности, при помощи кото­
рых эти способности становятся исчислимыми
и сравнимыми, а благодаря этому и доступными
оптимизации. Если технологии агентности делают
возможной передачу потоков информации снизу
и формирование более или менее устойчивых идентичностей, агентностей и воль, то технологии дея­
тельности обусловливают непрямое регулирование
и наблюдение за этими сущностями. Эти две груп412

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

пы технологий — часть стратегии, которая вводит
в игру наше моральное поведение и политическое
поведение в качестве элементов внутри систем
управленческих целей (Dean 1996b).
Вместе эти технологии задают новую связь меж­
ду регулированием поведения и техническими тре­
бованиями оптимизации деятельности. Эти техно­
логии образуют компоненты сборки текущих прак­
тик управления с многообразной рациональностью
риска. Эта сборка—одновременно и условие, и обус­
ловлена той формой плюрализма, которая воздей­
ствует на наши относительно свободные формы
идентификации и на обязательство строить устой­
чивые структуры определенных типов (например,
сообщества, домохозяйства, регионы), которые
откроют себя в качестве социальных и политиче­
ских акторов в партнерстве с рынками услуг и экс­
пертизы.
Мы продвигаемся к диагнозу происходящей
в настоящем трансформации рациональностей
и практик власти. Не будет, впрочем, поспешным
предположить, что этос государства всеобщего
благосостояния был заменен этосом «управления
деятельностью» и что мы стали свидетелями вовсе
не смерти социального, а возникновения поствелфаристского режима социального. В велфаристской версии социального единый аппарат стремился
действовать посредством «социального» и воздей­
ствовать на него, чтобы обезопасить общество. При
новом режиме многочисленные агенты стремятся
пустить в ход наши действия, чтобы на них можно
было воздействовать и сделать их доступными для
исчисления и сравнения и чтобы мы могли оп­
тимизировать свои способности деятельности в ка­
честве разного рода личностей и объединений.
Здесь «социальное» и его инстанции (социальные
413

МИТЧЕЛЛ ДИН

работники, медсестры, консультанты, органы мест­
ного самоуправления, департаменты правительства,
образовательные власти и даже общественные дви­
жения и группы поддержки) становятся нашими
партнерами и посредниками, а равно и наставника­
ми в многочисленных формах риска. «Социальное»
больше не является многообразным сектором, под­
чиняющимся неизбежной логике бюрократической
рационализации под эгидой государства всеобщего
благоденствия. Теперь оно переопределено как
множество «квазирынков» в сфере обеспечения
услуг и экспертизы широким спектром государ­
ственных, некоммерческих и частных коммерче­
ских организаций и инстанций. Проблематика без­
опасности смещается: уже не проблематика обеспе­
чения безопасности экономических и социальных
процессов, внешних по отношению к государству,
и форм «естественной свободы», от которых эти
процессы зависят, а проблематика конструирова­
ния центров агентности и активности, наделения
их устойчивостью и внедрения в них постоянных
отношений власти. Затем эти центры помещаются
под дискретный и непрямой надзор со стороны ре­
гулятивных инстанций, чтобы нормализовать, ста­
билизировать и оптимизировать деятельность,
идентичности и властные отношения.
Мы уже предположили, что контроль рисков
в управленческой экономии либерализма в XX веке
дал начало двум стратегиям управления, каждая из
которых отталкивается от определенных форм зна­
ния о населении. Первая стремится управлять на­
селением так, чтобы оптимизировать жизнь одних
и одновременно отказывать в жизни другим, воз­
действуя на биологические процессы наследст­
венности. Вторая ориентирована на воздействие на
социальную среду так, чтобы устранить или компен44

ГЛАВА 8. НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

сировать производимый индустриальным обще­
ством вред жизни населения. Одним из приоритет­
ных инструментов такой стратегии является соци­
альное страхование. То, что эти две стратегии
обеспечения жизни породили новые, рассредото­
ченные формы управления риском, свидетельству­
ет о возникновении чего-то нового на траектории
искусств управления.

ГЛАВА 9

Риск и рефлексивное
управление

В

ЭТОЙ главе риск рассматривается как рацио­
нальность управления, в частности ее вопло­
щение в технологии социального страхования.
Это даст нам ключ к трансформации форм социаль­
ного управления в XX веке, а также позволит в пер­
вом приближении очертить начинающийся сдвиг
траектории управления: то, как управление процес­
сами, которое переопределило и включило в себя
управление государством как распоряжение и как
руководство домохозяйством, теперь само подверга­
ется другой серии преобразований. К внедрению
правительности в государство присоединился новый
и важный процесс: внедрение правительности в уп­
равление. Управление при помощи процессов само
переопределяется управлением управлением, или
«рефлексивным управлением», если использовать
(в слегка измененном виде) понятие, предложенное
Самантой Ашенден (Ashenden 1996)·
Дабы нащупать поле, размеченное рационально­
стью риска, социальным, а также рефлексивным
управлением, мы начнем с изучения влиятельной
социологической теории Ульриха Бека об «обществе
риска». Я покажу, что социологическому подходу
к «обществу риска» и аналитике управленческих
практик риска есть чему поучиться друг у друга.
Во втором разделе главы, опираясь на предложен­
ный Франсуа Эвальдом анализ практик страхования,
417

МИТЧЕЛЛ ДИН

я начну выписывать следствия социального страхо­
вания для возникновения социального управления
и связанных с ним представлений о солидарности
и обществе. Это снова поставит перед нами вопрос
о подъеме и возможном упадке социального в XX веке.
В последнем разделе мы разберем понятие «реф­
лексивного управления». Здесь же я покажу, что
Бек предлагает нам такую конфигурацию мышле­
ния, которую можно плодотворно приспособить
к задачам аналитики управления. Он пишет о реф­
лексивной модернизации, имея в виду не что иное,
как модернизацию модерна1, и надеясь тем самым
избежать бесплодных споров о модернизме и пост­
модернизме. Мы можем с пользой для исследова­
ния ввести в словарь аналитики управления поня­
тие «рефлексивное управление», или внедрение
правительности в управление, не примыкая при
этом к позиции Бека или проблематике модерна,
с которой она связана. Это понятие указывает на
процесс, в котором происходит переход либераль­
ной и социальной проблематики безопасности от
безопасности социальных и экономических процес­
сов к безопасности управленческих механизмов.

Два подхода к риску
Согласно Эвальду (Ewald 1991:199))
Ничто само по себе не является риском; в реаль­
ности нет никакого риска. Но при этом все что
угодно может быть риском; все зависит от того,
как анализируется опасность, как рассматривает­
ся событие.
ι. Вслед за русскими переводчиками Бека «modernity» передает­
ся как «модерн» там, где речь идет о теоретических по­
строениях Бека. — Примеч. пер.

418

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

В самой реальности такой вещи, как риск, не су­
ществует. Это исходная точка цепочки, определя­
ющей риск. Риск — это способ или, скорее, набор
способов упорядочивания реальности, придания ей
исчислимой формы. Это способ такой репрезента­
ции событий, при которой они становятся доступ­
ными управлению при помощи конкретных спосо­
бов, техник и целей. Это компонент разнообразных
форм вычислительной рациональности, предназна­
ченных для управления поведением индивидов,
коллективов и населения. Поэтому невозможно го­
ворить о невычислимых рисках или рисках, недо­
ступных нашим методам расчета, и даже еще менее
возможно противопоставлять социальный порядок,
в котором риск в основном вычислим, порядку,
в котором риск стал преимущественно невычис­
лимым.
Второе положение, вытекающее из первого: зна­
чимость риска заключается не в нем самом, а в том,
с чем риск связывается. Если говорить в терминах
Канта, риск это категория рассудка, а не созерцания
или чувственности (ср.: Ewald igg i: l99)- Если зада­
ча критики — изучение исторических условий ис­
тинного познания, то критика риска должна изу­
чать разные способы вычисления риска, а также мо­
ральные и политические технологии, в состав
которых входит такое исчисление. Что важнее, она
должна изучать режимы практик, которые чреваты
риском, и политические программы и социальное
воображаемое, которые задействуют риск и его тех­
ники и черпают в нем вдохновение. В риске важен
не сам риск, а делающие его мыслимым формы зна­
ния, такие как статистика, социология, эпидемио­
логия, менеджмент и бухгалтерское дело; открываю­
щие его инструменты — от исчисления вероятно­
стей до интервью; технологии, которые стремятся
419

МИТЧЕЛЛ ДИН

управлять им, в том числе оценка риска, кейс-ме­
неджмент, социальное страхование и ситуативное
предупреждение преступлений; политические ра­
циональности и разворачивающие их программы —
от тех, что мечтали о государстве всеобщего благосо­
стояния, до тех, что воображают развитое либераль­
ное общество благоразумных индивидов и сообществ.
Это подводит нас к другому пункту. Если в риске
значима именно его связь со всеми этими вещами,
то наш анализ риска должен освободиться от оппо­
зиции между вычислимым и невычислимым, что­
бы понять эти практики, техники и рационально­
сти, стремящиеся сделать невычислимое вычисли­
мым, и то, как они это делают. Этот центральный
тезис будет введен через сопоставление двух форм
анализа риска: современного социологического
анализа, связанного с влиятельными трудами
Ульриха Бека, и аналитики управления, развивае­
мой в этой книге. В первом риск рассматривается
внутри общей схематики и нарратива фаз модерна,
а также как черта онтологического состояния чело­
века в текущих социальных формах. Во второй риск
анализируется как компонент сборок практик, тех­
ник и рациональностей, касающихся того, как мы
управляем. В социологическом подходе риск —это
осевой принцип, который характеризует типы об­
щества и процессы, которые с ними происходят.
Согласно же аналитике управления риск — это вы­
числительная рациональность, которая привязана
к разным техникам регулирования, менеджмента
и формирования человеческого поведения, она со­
стоит на службе у конкретных целей и обладает
определенными, но в какой-то степени непредви­
денными последствиями. В социологическом под­
ходе можно говорить об «обществе риска» в реали­
стическом смысле, то есть как о действительно су420

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ществующей глобальной сущности или, по меньшей
мере, как о глобальной сущности, рождающейся
в процессах модернизации. В аналитике управле­
ния понятия риска понимаются как особые репре­
зентации, предъявляющие реальность в форме, де­
лающей ее доступной воздействию и вмешательству.
Социологический подход к обществу риска
и управленческое объяснение риска как вычисли­
тельной рациональности могут внести вклад в ис­
следование судьбы социального и чему-то научиться
друг у друга. Для социологии Бека будет поучи­
телен анализ конкретных практик, техник и рацио­
нальностеи, посредством которых риск конструи­
руется как объект управления. В то же время его
социология позволяет обнаружить некоторые огра­
ничения существующих применений аналитик
управления. Упор на специфичности конкретных
практик и рациональностеи риска может означать
отказ от возможности какого бы то ни было общего
понимания процессов трансформации современ­
ных практик управления. В этом смысле Бек дает
нам «конфигурацию мышления», которую можно
продуктивно использовать в проблематике управ­
ления. Рефлексивное управление означает, что цент­
ральной целью национального управления стано­
вится преобразование деятельности существующих
управленческих институтов и техник, что такое
преобразование влечет за собой обращение целей
управления на его средства и что управление функ­
ционирует посредством активации сил и способно­
стей существующих агентов и институтов. Несмот­
ря на то что либеральное управление стремилось
рационализировать и преобразовать существующие
механизмы управления, оно сделало это так, чтобы
эти институты излишне не вмешивались в эконо­
мические и иные процессы, от которых зависит
421

МИТЧЕЛЛ ДИН

эффективное управление и посредством которых
это управление действует. Рефлексивное управле­
ние работает при помощи форм свободы не потому,
что такая свобода необходима для работы процес­
сов за пределами институтов управления, а потому,
что институты и практики могут функционировать
наиболее эффективным образом благодаря разно­
образным видам ответственной автономии и выбо­
ра. Особенность рефлексивного управления состо­
ит в том, что задача преобразования институтов
и механизмов управления—обеспечение их безопас­
ности относительно процессов, как считается, на­
ходящихся за пределами управленческого контро­
ля, образцом которого является управленческая
рациональность экономической глобализации. В от­
ношении социального рефлексивное управление
означает отказ от велфаристского режима и его
преобразование в комплекс рынков услуг и обеспе­
чения. Последние опираются на рациональные ре­
шения и вычисления индивидов в рамках различных
коллективов и форм местного управления. Более
того, гипотеза «рефлексивного управления» вовсе
не означает, что управление прекращает попытки
изменить общество. Совсем наоборот.

Риск и рефлексивная модернизация
Впрочем, давайте для начала вспомним некоторые
аспекты и предпосылки подхода Бека к риску, а так­
же некоторые из общих особенностей литературы
о правительности. Этот социологический подход
к риску пытается заменить то, что можно назвать
«пост-измом» —представление, что мы живем в пе­
риод, лучше всего характеризуемый тем, что он
сменяет: пост-модерн, пост-индустриализм, пост422

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

история и т. п. (Веек 1988: 86; 1992b: 95 Бек 2θθθ: g)·
Его задача — дать позитивное объяснение настоя­
щему или, по крайней мере, тому, что ново в нас­
тоящем, и соотнести этот позитивный подход
с прежними подходами к модернизации и модер­
ну. Однако, как и в теории модернизации, в таком
социологическом подходе считается, что настоя­
щему и в самом деле можно дать общую характери­
стику и что предшествующие теории модерниза­
ции, исходящие из идей Маркса и Вебера, были бо­
лее или менее адекватными предыдущей фазе
индустриального общества. Им лишь не удавалось
схватить, в какой мере легитимация прогресса
в промышленном капитализме обеспечивалась
инструментальной рациональностью, претендовав­
шей на контроль порождаемых им рисков. Бек
утверждает, что
В развитых странах современного мира обще­
ственное производство богатств постоянно со­
провождается общественным производством
рисков. Соответственно проблемы и конфликты
распределения в отсталых странах усугубляют­
ся проблемами и конфликтами, которые выте­
кают из производства, определения и распреде­
ления рисков, возникающих в процессе научнотехнической деятельности (Beck 1992b: 19; Бек
2 0 0 0 : 2l).

Так начинается «Общество риска». По Беку, есть
две фазы модернизации. В первой фазе, классиче­
ской модернизации, возникает индустриальное об­
щество, оно сталкивается с до-модерным обще­
ством, описываемым как традиционное. В до-мо­
дерных обществах риск как таковой не существовал.
По Беку, можно говорить об опасностях, но не
о рисках в мире, в котором фундаментальные угрозы
423

МИТЧЕЛЛ ДИН

человеческому существованию —это угрозы, проис­
текающие из природных и непредсказуемых бед­
ствий: эпидемий, голода, землетрясений, наводне­
ний и других деяний Бога (Beck ig9 2 a : 9^5 Бек х994:
162). В первой фазе модернизации происходит де­
мистификация традиционных рангов, иерархий
и сопровождающих их фиксированных идентичностей, а также трансформация отношений между че­
ловеком и природой. Общественные и личные
идентичности начинают формироваться в привяз­
ке к сферам производства и распределения богат­
ства и к производству потомства, поэтому это иден­
тичности класса с собственными культурами и тра­
дициями и идентичности тендера, формируемые
в нуклеарной семье с ее разделением труда. Произ­
водство богатства движимо стремлением контроли­
ровать природу и манипулировать ею, что обуслов­
лено императивами экономического роста. Этот
контроль над природой осуществляется при помо­
щи научного познания и применения технологий.
Следовательно, наука и технология заменяют ре­
лигию в процессе легитимации индустриального
общества. Власть над природой — составная часть
просвещенческого нарратива прогресса. Однако
промышленная технология производит и риски,
которые согласно этому нарративу Просвещения
можно подчинить управлению при помощи инстру­
ментальной рациональности. Научное знание
разных типов (естественные, социальные и гума­
нитарные науки) задействовано в организации вы­
числения риска, которое делает непредсказуемые
опасности совместимыми с этим нарративом Про­
свещения. Модерн обещает вовсе не устранение
опасностей промышленной технологии и произ­
водства, а расчет и поэтому только распределение
соответствующих рисков. Таким образом, страхо424

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

вание, в особенности социальное страхование,
представляет собой «социальный договор против
порождаемых промышленной системой опасно­
стей и ущерба», который лежит в основании кон­
сенсуса по поводу прогресса (Beck 199 2а: ю о 5 Бек
1994: 164)·
Для Бека, в отличие от предшествующих теоре­
тиков, вторая современная фаза модернизации
сталкивается не с миром традиционных нравов, ве­
рований и иерархий, а с самим индустриальным об­
ществом, его наукой и технологией, политикой
и культурой. Модерн теперь существует в агонистическом отношении к раннему модерну, индустри­
альному обществу. Поэтому эта фаза модерниза­
ции — «рефлексивная модернизация», модерни­
зация модернизации. Бек рассматривает ее как
«творческое (само)разрушение» эпохи индустри­
ального общества, «радикализацию модерна» без
революции или даже неизбежно с обязательным
кризисом и системными провалами и стиранием
особенностей этой эпохи (Beck ig94 : 2 ~3)· Понятие
рефлексивной модернизации привлекательно не
просто тем, как оно обходит ставшие бесплодными
споры или своей теоретической элегантностью.
Дело в том, что оно начинает выявлять линию не­
коего возникновения, которая непреднамеренна, но
включает в себя борьбу за статус знания. Эта борь­
ба делает будущее открытым горизонтом. Рефлек­
сивность резко отличается от рефлексии. Разговор
о рефлексивности не предполагает, что общество
стало более рефлексирующим, или вдумчивым, или
обязательно более осведомленным в том, что ка­
сается принятия решений. Скорее, предполагается,
что модерн обнаруживает себя в состоянии «само-конфронтации с эффектами общества риска, ко­
торые не могут быть ассимилированы в системе
425

МИТЧЕЛЛ ДИН

индустриального общества» (Веек 1994: 5)· ^ κ ПРИ"
зывает нас κ участию в размышлении над рефлек­
сивной модернизацией, но совершенно ясно, что
рефлексивность может реализовываться и с реф­
лексией, и без нее. Первая необязательно является
следствием последней.
«Риск» здесь ключевой термин. Согласно Беку,
в индустриальном обществе производство риска
подчинено производству богатства, поскольку счи­
тается, что риски должны быть предсказуемыми
и ограниченными, но обязательно —как побочные
эффекты технического и экономического прогрес­
са. Риски — дело экспертов и потому вопрос науч­
ной легитимации. Однако риски, связанные с атом­
ной энергией, химическим и биотехнологическим
производством, начинают оказывать «глобальное»
влияние и становятся темой общественных дискус­
сий, в ходе которых происходит проблематизация
научного знания. В сердце нового общества рискапроблемы экологического кризиса и борьба между
гражданскими инициативами и официальной вла­
стью. Поскольку эти риски выходят за границы
старых наций и их не избежать за счет доступа к бо­
гатствам и собственности, логика их распределе­
ния носит наднациональный характер и отличает­
ся от логики класса или статуса. Теме «глобализа­
ции» риска будет посвящена следующая часть этой
главы.
Однако нарождающееся общество риска не про­
сто характеризуется трансформацией «осевого
принципа» индустриального модерна, но и высво­
бождает ряд социальных, культурных и политиче­
ских процессов, которыми я не буду здесь занимать­
ся. К ним относятся индивидуализация социального
неравенства и идентичности, появление граждан­
ских движений благодаря новому сознанию риска,
42б

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

потеря наукой монопольного права на истину
и ауры неоспоримости. Особенно значимо здесь
возникновение «субполитики», в рамках которой
гражданские инициативы и общественные движе­
ния ставят на повестку этические, политические
и экологические последствия трансформаций науч­
ного знания и его применения в технологических
областях.
Методологический подход Бека к рискам опира­
ется на три основных допущения. Первое — обобщающее допущение, что риск следует рассматривать
в рамках нарратива о процессе модернизации, ко­
торый приводит к «обществу риска». Из этого сле­
дует предположение о единообразии риска, будто бы
можно дать общую и абстрактную характеристику
риска в данном типе общества, то есть на фунда­
ментальном уровне у риска одни и те же характери­
стики во всех сферах. Несмотря на несогласие с до­
пущением беспроблемной эффективности научно­
го знания и внимание к борьбе за истину и ее
фрагментации, Бек разделяет позицию франкфурт­
ской школы и Вебера, что все виды разума образу­
ют господствующую форму инструментальной ра­
циональности {Zweckrationalität), зачастую с дьяволь­
скими последствиями. Например, при обсуждении
генной инженерии Бек утверждает, что ее «следует
понимать как следствие Просвещения, применен­
ного к технологии» (Beck 1995: 2 9)· Такое обобще­
ние кроме прочего ведет к настаиванию на том, что
аспект выбор/потребитель современного генетиче­
ского (и другого пренатального) скрининга во
многом иллюзорен и что скрининг для выявления
наследственных заболеваний «объективно являет­
ся евгеникой». Помимо прочего этот подход под­
нимает вопрос о том, почему новая генетика за­
нимает позицию, позволяющую женщине решать,
427

МИТЧЕЛЛ ДИН

делать аборт или нет , а не позицию, навязываемую
государством.
Наконец, есть третье, реалистическое, допущение:
причина, по которой риск— черта повседневного
существования в этом обществе риска, а также
компонент индивидуального и коллективного опыта
и идентичности, состоит в том, что рискованность
настолько возросла, что превзошла механизмы свое­
го подсчета и контроля3. Я не имею в виду, что Беку
не удалось распознать социально производимую
и культурно конструируемую природу риска. Ско­
рее, он подходит к риску онтологически: мы можем
говорить о реальности индустриального общества
риска, поскольку оно произвело огромные, физи­
ческие, неисчислимые и неограниченные опасно­
сти, для которых оно уже не может обеспечить
меры предосторожности.
Дело не в том, что эти допущения ошибочны.
Просто они сравнительно бесполезны для анализа
риска. Впрочем, несложно заменить все три допу­
щения и обнаружить альтернативную точку зрения
в вопросе о риске. Легко показать преимущество об­
ращения к конкретному и эмпирическому, а также
анализа особых типов рациональностей и практик
2. «Pro-choice» (букв. —«за выбор») —одно из двух противостоя­
щих этико-политических движений, выступающее за пра­
во женщины на аборт (репродуктивный выбор). Их по­
явление связано с отменой запрета на аборты в США
в 1973 Г°ДУ- Второе движение «pro-life» (букв. — «за
жизнь»)—за запрет права на прерывание беременности.—
Примеч. пер.
3- Родственную и более пространную критику смотри у Уинна
(Wynne 199^) · Тому, как критическая история истины
и рациональности могла бы устранить допущение реа­
лизма, не впадая в социальный конструктивизм Бергера
и Лукмана или Бруно Латура, посвящена одна из моих
работ (Dean 1998b).

428

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

риска перед обобщающим подходом к риску. Вмес­
то того чтобы допускать, что эмпирические виды
риска это не более чем воплощения одного из ти­
пов инструментальной рациональности, можно до­
казать, что рациональности риска не только много­
численны, но и разнородны, и что практики управ­
ления риском собраны из разнообразных элементов
и по-разному компонуются. Наконец, впротивовес
реалистическому допущению легко показать досто­
инство более номиналистической позиции, анали­
зирующей формы риска в числе способов, которыми
мы сегодня должны знать и которыми мы должны
воздействовать на себя и других в многочисленных
моральных и политических программах и социаль­
ных технологиях (Dean 1998b). Все три допущения
основаны на простой дихотомии, определение ко­
торой позволит нам наметить более продуктивный
путь вперед.
Бек, опираясь на работу Франсуа Эвальда о воз­
никновении социального страхования, относящую­
ся к литературе о правительности, утверждает, что
практики частного и государственного страхования
сыграли существенную роль в легитимации техни­
ческого и экономического развития индустриаль­
ного общества и достижении консенсуса по поводу
прогресса (Beck ig9 2 a : 1 0 °î Бек 1994: χ64)· Индустри­
альное общество находит способы вычисления рис­
ков и технологию установления безопасности в на­
стоящем перед лицом будущих опасностей, являю­
щихся продуктом самого этого общества. Как
утверждает Бек, «современность, вносящая неопре­
деленность во все уголки бытия, обретает свой
контрпринцип в некоем социальном договоре против
порождаемых индустриальной системой опасностей
и ущерба — договоре, складывающемся из общест­
венных и частных страховых соглашений» (Ibid.;
429

МИТЧЕЛЛ ДИН

Там же). Общество риска, напротив, становится об­
ществом незастрахованным. Оно не способно
застраховать от «наихудшего представимого бед­
ствия» или мегаопасностей атомной энергии или
химической промышленности, потому что они раз­
рушают «четыре опоры вычисления рисков» —
компенсация, ограничение, безопасность и вычис­
ление (Beck 199 2а: Ю 2 ; Бек ig94 : 166)· По Беку, рис­
ки стали глобальными в том смысле, что теперь
невозможно локализовать их во времени и про­
странстве. Сценарий «наихудшего представимого
бедствия», такого как Чернобыльская авария или
опасности, сопряженные с разрушением озонового
слоя, означает, что бедствие «становится событием,
имеющим начало и не имеющим конца, своеоб­
разным непредсказуемым «вольным пиршеством»
крадущихся, скачущих и пересекающихся волн раз­
рушения» (Ibid.; Там же). Такие события не подда­
ются денежной компенсации, поскольку ущерб от
них неограничен. Не может быть никакой защиты
от рисков, поскольку невозможно спланировать по­
следствия фатальных опасностей наихудших представимых бедствий. Наконец, не может быть и ни­
каких стандартов нормального состояния для
процедур, измеряющих риски. По мнению Бека,
вычисление становится запутыванием.
Можно отметить несколько моментов по поводу
этого подхода. Во-первых, риск, который когда-то
был вычислимым, стал невычислимым, и именно
эта перемена лежит в сердце трансформации обще­
ства. Вопреки высказанному Беком намерению со­
здать позитивный подход к настоящему без «постизмов», его общество риска, возможно, более верно
назвать обществом пост-исчисления-риска. Во-вто­
рых, эта дихотомия опирается на двойную путани­
цу. Ее первая часть — отождествление риска с рис-

43°

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ками страховщика, так что возможность событий,
которая больше не может быть застрахована, указы­
вает на существование невычислимых рисков. Вторая
часть путаницы вытекает отсюда: риск отождест­
вляется с количественными формами исчисления.
Ниже я разберу оба эти аспекта в ходе обсуждения
нынешнего разнообразия рациональностей риска4.
Пока же я обращусь к подходу Эвальда как к аль­
тернативе и, в некоторых отношениях, более удов­
летворительному подходу.

Страхование и управление
В свете этих комментариев начнем с разбора подхо­
да Эвальда к страхованию и возникновению соци­
ального страхования (Ewald 1991)· В этом подходе
важно то, что представления о риске в страховании
связываются с понятиями случая, вероятности,
шанса и случайности, а не угрозы и опасности
4- Воспользовавшись идеей Бека о невычислимых рисках совре­
менных обществ, О'Мэлли (O'Malley 2000, 2008) обсуж­
дает отношение между риском и неопределенностью
и ограничивает термин «риск» статистически вычисли­
мым риском, а невычислимый риск Бека обозначает как
«неопределенность». Даже если принять такое отчасти
академичное переопределение, нарратив Бека, как мне
кажется, все равно проваливается. Катастрофические со­
бытия, вроде 9/п> н е доказали ни невычислимость, ни нестрахуемость даже там, где привлекается принцип предос­
торожности, который допускает «нулевой риск» (Ewald
*999> 2002), что и показали Эриксон и Дойл (Ericson,
Doyle 2004). Кроме того, они не выходят за пределы на­
ших механизмов управления и контроля, как показано
в разросшейся до огромных размеров литературе об уп­
равлении риском терроризма (Атооге 2θθ6; 2θθ6; Mythen,
Walklate 2006; Aradau, van Munster 2007; Атооге, de Goede 2008).

431

МИТЧЕЛЛ ДИН

(Ewald: 1991)· Я имею в виду, что он рассматривает
риск как форму исчисления реальности, а не как
нечто, случающееся в реальности. Если различать
способы исчисления и объективные условия, то об­
щество Бека вернее понимать как общество, в кото­
ром развитие производительных сил сопровожда­
ется ростом опасностей. Для Эвальда же риск—это
форма рациональности, образ мышления о событи­
ях и способ репрезентации событий. Сказать, что
риск исчислим, значит сказать, что это форма рас­
суждения, которая позволяет нам некоторым об­
разом сделать события вычислимыми. А потому не­
возможно противопоставлять высчислимые и не­
вычислимые риски. С точки зрения рациональности
страхования все можно рассматривать как риск,
и задача страховщиков в том, чтобы «произвести»
риски и найти способы застраховать то, что ранее
мыслилось не поддающимся страхованию. В стра­
ховании риск это форма исчисления, основанная на
статистической таблице, которая устанавливает ре­
гулярность событий и исчисление вероятностей,
чтобы оценить шансы действительного разворачи­
вания события (Ewald 1991: 202). Следовательно,
этот подход противоположен подходу Бека, преж­
де всего, своей подготовленностью к изучению кон­
кретной формы вычислительной рациональности,
в которой и содержатся представления о риске. Та­
ким образом, риск может стать причиной или
компонентом множества форм вычислительной ра­
циональности и не должен вписываться в дихото­
мию вычислимого—невыисчислимого.
Можно рассматривать страхование как попытку
сделать невычислимое вычислимым. Эвальд дока­
зывает, что страхуется не сама действительно пере­
живаемая или претерпеваемая травма, а риск как
капитал, гарантию от потери которого предлагает
432

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

страховщик. Последствия потери конечности, или
родителя действительно не поддаются вычислению.
Тем не менее с точки зрения страхования такие по­
тери можно компенсировать, приписав им цену на
основании исчисления вероятностей такого события
и вклада застрахованного согласно заключенному
договору. О том, что такая компенсация никогда
по-настоящему не компенсирует страдания, свиде­
тельствует история конфликтов между страховщи­
ками и застрахованными. Страховой риск не зна­
менует собой ограниченный исторический момент
между предшествующими модерну случайными
опасностями и современным невычислимым рис­
ком. Скорее, это попытка сделать то, что ощущает­
ся как невычислимое, что понимается как не имею­
щее цены, доступным вычислению и денежной
компенсации. Невозможно установить предел стра­
данию от травмы, только возмещению потери капи­
тала особой формы.
Будучи идеальным конструктом, такие формы
рациональности риска не существуют. Это ведет
нас ко второму отличию от концепции Бека: требо­
вание исследовать техническое и практическое измере­
ние управления риском, В подходе Эвальда риск не­
отделим от практик страхования и от техник, поз­
воляющих нам вмешиваться в мир, сделанный
доступным для вычислений риска. В самом деле,
можно было бы сказать, что рациональность риска
тесно связана с множеством технических средств
вмешательства в реальность ради достижения опре­
деленных целей. Мы только что отметили, что
страховой риск зависит от конкретных техник ис­
числения, таких как статистическая таблица и ис­
числение вероятностей (Ewald 199х1 204)· Более того,
само страхование в ряде отношений можно рассмат­
ривать как техническую процедуру (Ewald ig9 1:
433

МИТЧЕЛЛ ДИН

2θ6-2θ8). Во-первых, это экономическая и финан­
совая техника по созданию компенсации за риск.
Во-вторых, это моральная технология, поскольку
это средство, при помощи которого индивид может
вести свою жизнь так, чтобы сохранять ответствен­
ность вопреки несчастью. В-третьих, это техника
возмещения и компенсации ущербов. В этом отно­
шении это способ осуществления правосудия, «при
котором ущерб, который претерпевает один, несут
все, и индивидуальная ответственность несется все­
ми» (Ewald 1991: 2°7)· ^се это > в конечном счете,
превращает страхование в политическую техноло­
гию, поскольку она оказывается способом особого
комбинирования и использования социальных сил,
в котором возможность оптимизации индивидуаль­
ной ответственности сочетается с максимизацией
социальной солидарности. Таким образом, страхо­
вание это «форма связи, которая сочетает макси­
мум социализации с максимумом индивидуали­
зации» (Ewald 1991: 204).
Кроме того, подход Эвальда позволяет нам свя­
зать присущую страхованию рациональность риска
с особыми формами идентичности, агентности и экс­
пертизы (Ewald 1991: 201-202). Страховые практики
заменяют абстрактную, неизменную норму ответст­
венного юридического субъекта индивидуальностью,
соотнесенной с другими членами застрахованного
населения, «средней социологической индивиду­
альностью». В судебных решениях по поводу ущер­
ба жертва и виновник происшествия выделяются,
изолируются и заключаются в оппозицию. Дело
здесь в поиске того, на ком лежит вина, если она во­
обще есть. В страховании риск это характеристика
населения, форма регулярности, которой никто не
может избежать, но которую каждый индивид не­
сет по-своему. Поэтому индивиды одновременно
434

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

и принадлежат населению, и различаются вероят­
ностью риска, являющейся их долей. Страховые
ассоциации порождают своеобразную взаимность
между людьми, благодаря которой они получают
выгоду от объединения, но остаются индивидуаль­
но свободными. Речь идет о движении от представ­
ления о вине, основанной на правовой субъектив­
ности, к социализации риска.
Страховой риск всегда коллективен. Он предпо­
лагает социальное, а не естественное правило спра­
ведливости. В судебных решениях судья должен
распределить вину или ответственность за проис­
шествие той или иной стороне и оценить ущерб
в соответствии с таблицей, которая устанавливает
тариф за определенные виды потери, например,
руки, ноги, жизни. Само происшествие должно
рассматриваться как уникальное событие, которое
нарушает гармоничный порядок. Закон стремится
восстановить этот порядок посредством возмеще­
ния ущерба пострадавшему. Страхование, напротив,
защищает индивидуальное согласно установленно­
му договором тарифу, разработанному в связи с ис­
числением рисков. Место судьи занимает страховой
статистик, который высчитывает таблицы или шка­
лы компенсации.
Тогда можно легко понять, почему такую поли­
тическую технологию принимают в социальном за­
конодательстве многих западноевропейских стран
в конце XIX века. В том, что касается компенсации
рабочим ущерба от производственных травм, стра­
хование представляет отношение между работода­
телем и работником не как классовую борьбу между
хозяином и рабочим или вопрос личной ответ­
ственности, а как техническую, исчислимую реалию,
в которой страховые эксперты присваивают чело­
веку страховую идентичность и компенсируют
435

МИТЧЕЛЛ ДИН

ущерб в соответствии с ней. Борьба становится
борьбой рабочего, стремящегося получить как мож­
но больше от страховой ассоциации. Социальное
страхование возникает и применяется как техноло­
гия солидарности, которая рассматривает происше­
ствия, болезни, безработицу и другие беды, связан­
ные с социальной жизнью, в качестве доступных
страхованию рисков, которые несутся коллективно,
а возмещаются индивидуально.
Таким образом, эта рациональность риска, тесно
связанная с технологией создания солидарности из
индивидуальных вкладов, оказывается в основе воз­
никновения того, что вслед за Роузом (Rose 1993)
мы назвали «социальным управлением» со связан­
ным с ним понятием социальной справедливости.
Следует сделать ряд дополнительных замечаний по
поводу этой страховой рациональности риска.
Во-первых, страховой риск—это средство создания
социального права и социального гражданства. Он
делает возможным конструирование социальных
прав, но таким образом, который подрывает неко­
торые элементы эволюционистской истории граж­
данства, предложенные Т. X. Маршаллом в его
классическом эссе (Marshall 1963; Маршалл 2θΐι).
Гражданские (цивильные) и политические права
и свободы достаются гражданам как индивидам,
например право заключать договоры, свобода сло­
ва, совести и собраний, право голосовать или участ­
вовать в политике. При социальном страховании
индивиды получают право на социальное обеспече­
ние совершенно иначе, например, как члены кол­
лектива, определяемого профессией, возрастом
и т. д. Политическое представление дает начало до­
говорной форме справедливости, устанавливаемой
уже не естественным порядком прав, а конвенция­
ми общества, а также идеалу общества, в котором
43б

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

бремя и доля каждого его члена зафиксированы со­
циальным договором, который теперь является не
политическим мифом, а тем, что становится реаль­
ным благодаря техническим средствам. Риск и техно­
логия страхования становятся социальным решени­
ем проблем капиталистической промышленности,
в частности проблем бедности и незащищенности
рабочего класса. Если, согласно Джованне Прокаччи (Procacci 1993» 199%)> возникновение социального
гражданства было связано с проблемой неравенства
в обществе равных, то страхование это, несомнен­
но, наиболее совершенная техническая реализация
социальных прав. Каждый индивид — член ассо­
циации, посредством которой все соглашаются
принять ответственность за трудности друг друга.
Но из-за того, что риск распределен неравномерно,
получаемая каждым пропорциональная доля зави­
сит от страхового исчисления. Вот почему в конце
XIX века, особенно в Третьей республике Франции,
социальное страхование возникло как главная по­
литическая технология установления социальных
прав и решения проблем бедности и неравенства.
Социализация риска не претендует на подрыв
капиталистического неравенства. Как раз наоборот:
это средство обращения с последствиями этого не­
равенства.
Однако успех социального страхования как по­
литической технологии не был связан ни с его эф­
фективностью в качестве политической технологии
в «де-драматизации социальных конфликтов», ни
с телеологией гражданства. Успех во Франции был
возможен только благодаря процессу, который Да­
ниэль Дефер называет «акционированием рабоче­
го движения». Посредством этого двойственного
процесса в течение XIX века работодатели пыта­
лись перехватить общества взаимопомощи рабочих,
437

МИТЧЕЛЛ ДИН

которые зачастую были еще и источниками фондов
забастовок и через которые страховые компании
начали предлагать защиту от рисков, конкурируя
с благотворительными фондами работодателей.
Стратегия страхования основана на разложении
и воссоздании ткани солидарности рабочего клас­
са (Defert 1991: 213). Именно по этой причине ор­
ганизации рабочих лишь постепенно принимали
закон о компенсации производственных травм
и стали его использовать только после того, как он
был принят без их поддержки (Defert igg i: 211)· Социальное страхование может быть техническим ре­
шением проблем неравенства и бедности, но это
частное решение. Техники риска принимаются
в данных исторических условиях на службу кон­
кретным политическим рациональностям и раз­
личным социальным силам и агентам в ходе исто­
рической борьбы.
Последнюю важную деталь этой генеалогии
страхового риска я здесь лишь намечу. Социализа­
ция риска некоторым образом привязана к общим
и абстрактным формам политической и социаль­
ной рациональности, которая поставляет дисцип­
линам вроде социологии и «новой социальной эко­
номики» образ общества, а политикам и юристам —
доктрину о государстве (Danzelot 1988,1991)· Именно
в этом смысле понятие «общество» можно рассмат­
ривать как артефакт риска и наоборот. Третья
французская республика, которая реализовывала
программу социального страхования, это также пе­
риод изобретения понятия общества как реально­
сти sui generis. Эмиль Дюркгейм понимает солидар­
ность как общий социальный закон развития. Для
общества характерен никогда до конца не заверша­
емый переход от механической солидарности к ор­
ганической, от принципа тождества к принципу
438

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

взаимозависимости разных сторон. Следовательно,
механическая солидарность вырастает из общности
ощущения людей в схожей ситуации. Эта общность
перекрывается другой, в которой органическая со­
лидарность выковывается при помощи взаимозави­
симости разных и неравных членов общества, свя­
занных разделением труда.
На полпути между дюркгеймовским понятием
общества и вычислительной рациональностью стра­
хового риска находится прогрессивная республи­
канская доктрина государства — solidarisme Леона
Буржуа. В Третьей республике привилегированная
техническая форма вмешательства — социальное
страхование. Учитывая их историческую близость
и их связь с понятием солидарности, весьма соблаз­
нительно истолковать реализацию социального
страхования в дюркгеймианских терминах. Для
этого придется рассматривать социальное страхо­
вание как технологию солидарности для всех ин­
дивидов в обществе, которое делает несчастные слу­
чаи, заболевание, безработицу и иные проблемы
результатом коллективной реальности нового раз­
деления труда. Поэтому социальное страхование
выражает форму органической солидарности,
и этими средствами может быть обосновано соци­
альное законодательство. Впрочем, индивиды по­
лучают права не в качестве индивидов, а как члены
разных коллективов, определяемых профессией,
занятостью или возрастом. Таким образом, соци­
альное страхование помимо прочего признает
и усиливает связи между членами одних и тех же
институтов и групп — их механическую солидар­
ность. Поэтому социальное страхование как поли­
тическая технология может производить и прими­
рять два разных образа общества и форм солидар­
ности.
439

МИТЧЕЛЛ ДИН

Благодаря страховому риску мы узнаем ряд ве­
щей о природе социального управления. Он предъ­
являет технический характер последнего и то, ка­
ким образом социальное управление зависит от
конкретных форм вычислительной рациональности.
Риск показывает, как социальные идентичности
и социальное гражданство начинают принимать
форму, несводимую к гражданским, политическим
и юридическим идентичностям либерального субъ­
екта. Более того, он позволяет нам сделать акцент
на том, как такие идентичности производятся от­
носительно конкретного набора отношений в кол­
лективе: отношения солидарности, существующие
между членами населения в территориальных гра­
ницах суверенного национального государства
и выходящие за пределы отношений между ними.
История социального страхования и компенсаций
производственных травм рабочим показывает, как
социальное и техническая форма, которую оно при­
нимает, оказываются результатом политической
борьбы между разными агентами. Наконец, она де­
монстрирует, как такие по видимости незначитель­
ные и технические практики вроде страхования
сложным образом связаны не только с практиче­
скими формами знания и исчисления, но часто
и с довольно абстрактными формами знания, кото­
рые заняты моральными и политическими вопро­
сами.
То, как мы пытаемся представлять и рассматри­
вать риски для безопасности и благосостояния
групп населения,—это весьма проясняющий способ
мышления о формах управления. Однако, как мы
сейчас увидим, страховой риск не единственный
тип рациональности риска, который можно выде­
лить. Набросок выше показывает, почему так важ­
но анализировать специфическую форму рацио440

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

нальностей риска, а не топить анализ в глобальном
нарративе общества риска. Важно анализировать
четыре измерения управления риском. Во-первых,
каким образом мы узнаем о разных концепциях
риска и начинаем действовать в соответствии
с ними. Это измерение разных форм рационально­
сти риска, или эпистема риска. Во-вторых, как та­
кие концепции связаны с конкретными практика­
ми и технологиями. Это техиэ риска. В-третьих, как
такие практики и технологии будут порождать но­
вые формы социальной и политической идентич­
ности. В-четвертых — как такие рациональности,
технологии и идентичности подключаются к раз­
ным политическим программам и социальным
воображаемым, которые внесут в них особый этос.
Следовательно, анализ риска иллюстрирует многие
из черт аналитики управления, обсуждавшихся
в главе ι этой книги. Теперь же мы обратимся
к происходящей ныне пролиферации рациональностей риска как к показателю того, как рефлексив­
ное управление процессами перекодирует биополи­
тическое управление процессами.

Рефлексивное управление
Несмотря на внимание к страховому риску в пре­
дыдущих разделах этой главы, я отмечал ошибоч­
ность отождествления рациональности риска с лю­
быми из ее форм и отождествлять риск с количе­
ственным исчислением вероятностей актуарного
или страхового риска. В литературе о правительности есть исследования различных форм рациональ­
ности риска. Это вовсе не значит, что можно опи­
раясь на эту литературу построить его исчерпы­
вающую типологию. Скорее, выявляя разные его
441

МИТЧЕЛЛ ДИН

формы, мы можем начать понимать разнообразие
толкований риска, то, как можно связать риск
с весьма различными программами и технология­
ми, и то, как словарь риска может пересекать и свя­
зывать вместе разные наборы практик. Также мы
можем начать очерчивать моральное, политиче­
ское и социальное значение современных практик
риска.
Первую форму, как мы только что видели, мож­
но назвать страховым риском. Его можно проти­
вопоставить другой давней и распространенной
форме рациональности риска—эпидемиологическому
риску. Он связан с показателями заболеваемости
и смертности групп населения и аналогичен стра­
ховому риску в том, что рассчитывается на основе
ряда абстрактных факторов и их корреляции
с группами населения, и действительно может быть
связан со страховым риском в общественных и част­
ных практиках медицинского страхования. Однако
у эпидемиологического риска собственная рацио­
нальность и набор техник и вмешательств. Исчис­
лению в качестве риска здесь подвергаются не по­
тери капитала, а последствия для здоровья населе­
ния. К его техническим средствам относятся такие
вмешательства в область общественного здраво­
охранения, как работа с санитарными условиями,
карантинные мероприятия, проверка продоволь­
ственных ресурсов, программы вакцинации и т.д.
В последнее время, как предполагает Кастель (Castel 1991)' эпидемиологический риск оказался связан
со «скринингом» населения как с процедурами на­
блюдения и мониторинга населения ради «систе­
матического профилактического обнаружения»,
которое устранит или минимизирует будущие па­
тологии при помощи вмешательств в «изменяемые
факторы риска». Следовательно, у эпидемиологи442

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ческого риска этос предупреждения, а не восстанов­
ления, как у страхового риска.
В противовес этим количественным формам ра­
циональности риска можно выделить другую фор­
му, преимущественно качественную. За неимени­
ем лучшего термина я назову et риском, требующим
сопровождения (case-management risk). У этого вида
риска долгая история. Он связан с клинической
практикой, в которой определенные симптомы бу­
дут вести к вменению в вину опасности, например
вероятность насильственного действия со стороны
психически больного человека (Castel 1991)· Риск
здесь касается качественной оценки индивидов
и групп, особенно семей, как попадающих в «кате­
гории риска». Техники риска тесно связаны с ис­
пользованием сопровождения в социальной защи­
те, социальной работе, поддержании порядка
и в сфере уголовного правосудия. Те, кого сочли
связанными «с повышенным риском» стать опас­
ными для более широкого сообщества, подвергают­
ся ряду терапевтических (например, психологи­
ческие консультации, группы самопомощи, груп­
пы поддержки), суверенных (тюрьмы, изоляторы)
и дисциплинарных (подготовка и переподготов­
ка) практик. Цель этих мер—полностью устранить
их из общих пространств (например, разные фор­
мы тюремного заключения) или снизить опасно­
сти, которыми чреват их риск алкоголизма, нар­
котической зависимости, венерических заболева­
ний, преступного поведения, долговременной
безработицы и зависимости от социального обес­
печения. Вместо замены этих практик более новы­
ми технологиями риска мы увидели распрост­
ранение подходов социального сопровождения за
прежние границы социальной работы и клинической
медицины, например, как ответ на структурную
443

МИТЧЕЛЛ ДИН

безработицу в Австралии и других странах ОЭСР
(Dean 1995)·
Риск, требующий сопровождения, опирается на
техники интервьюирования, бюрократическую или
клиническую оценку, ведение личного дела и досье.
Их могут дополнять другие, менее ориентирован­
ные на наблюдение способы, которые используют
техники количественного анализа. В случае безра­
ботных в Австралии бюрократическую оценку при­
надлежности к группе «высокого риска долговре­
менной безработицы» дополняют такие инстру­
менты, как Классификатор лиц, ищущих работу
(Jobseeker Classification Index), основанный на воп­
росах о факторах, которые увеличивают риск за­
тяжной безработицы, включая возраст, образова­
ние, доступ к рынкам труда, нетрудоспособность,
страну рождения, языковые способности, статус
аборигена, срок безработицы, трудовой опыт и по­
стоянство проживания (Dean 1998а).
Ввиду этой комбинации использования бюро­
кратической оценки и инструментов оценки сущест­
вования факторов риска, требующий сопровождения
риск можно рассматривать как вариацию того, что
Уир называл клиническим риском (Weir 1996)· Клини­
ческий риск опирается на эпидемиологическое ис­
числение риска, но сочетает техники скрининга
риска с диагностикой и терапией. Его процедуры —
процедуры «ограничения индивидуальной патоло­
гии». Мобилизуя техники скрининга риска и соче­
тая их с более традиционными способами личной
диагностики, клинический риск стремится припи­
сать риск телам индивидов так, чтобы они могли
стать объектами более интенсивного надзора и ле­
чения. Проанализированные Уиром в Онтарио до­
родовые карты (Ontario Antenatal Record) использу­
ются как истории болезни, резюмирующие клини444

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ческое наблюдение и результаты тестов. Они
представляют качественные категории риска для
здоровья матери и плода (Weir 1996: 3^°)· В клини­
ческом риске интересно то, что он предполагает
и количественные факторы риска, и качественные
суждения, основанные на клинической оценке вра­
чей и акушерок.
Разумеется, упомянутое не исчерпывает всех
форм рациональности риска. Например, Пирс
и Томбс исследовали изменчивые формы управле­
ния риском в химической промышленности США.
Их случай весьма напоминает написанный Беком
сценарий торжества разрушений. Опасности этой
промышленности составляют «актуарный кош­
мар», «включающий в себя массовые жертвы, мно­
гочисленные травмы, не поддающийся однознач­
ному определению ущерб, мультиколлинеарность
(комплексные причинно-следственные цепочки)
и скрытые процессы» (Реагсе, Tombs 1996· 43^)·
И действительно, ответственность в соответствии
с деликтным правом (liability under tort law), неже­
лание страховых компаний обеспечить страхование
общегражданской ответственности без значитель­
ных льгот, катастрофы вроде бхопальской5, давле­
ние со стороны групп граждан и проч. — все это
предполагает, что риск и в самом деле становится
неизмеримым. Впрочем, ясно, что даже здесь слу­
чай Бека —преувеличение. Отказавшись от техник
оценки риска в работе с событиями с низкой
5- Техногенная катастрофа в Бхопале, Индия: в 1984 году взрыв
на принадлежавшем американской компании заводе по
производству пестицидов унес жизни з тыс. человек
и еще 15 тыс. в последующие годы. Причиной аварии ста­
ла экономия на мерах по обеспечению безопасности под
давлением владельцев компании в условиях падения
спроса. — Примеч. пер.

445

МИТЧЕЛЛ ДИН

вероятностью, но значительными последствиями,
химические компании обратились к стратегиям
комплексного управления риском, в которых при­
знаются худшие варианты развития событий. Такие
стратегии предполагают внимание к системам обу­
чения, менеджмента и организации, аварийным
процедурам, таким как планы эвакуации, инфор­
мирование о рисках и иные чрезвычайные меры.
Что особенно важно, стратегии управления риском
требуют участия тех, кого прежде научно-техноло­
гическая рациональность оценки риска исключала,
например рабочие и местные сообщества. Следует
сказать, что хотя техники комплексного управления
риском могут терпеть крах, а техники сопровож­
дения—оказываться не в состоянии предотвратить
долгосрочную безработицу, это совсем не значит,
что следует считать их попросту сбивающими
с толку. Одно из свойств управленческих рациональностей состоит в том, что они могут рассмат­
риваться как «по сути, обреченные на крах» (Mill­
er, Rose 199°)· Крах (сам, в свою очередь, оценивае­
мый в определенной эпистемологической системе
координат) не означает прекращения попыток по­
строить связные программы управления. Скорее,
открытие этого краха — стимул для проблематизации, преобразования и замены таких программ.
Ясно, что генеалогия риска гораздо сложнее, чем
теория общества риска. Риск и его техники много­
численны и разнородны, а его значение не сводит­
ся к нарративу сдвига от количественного исчисле­
ния риска к глобализации неизмеримых рисков.
Однако, сказав так, сможем ли мы в будущем обна­
ружить, что анализ этих рациональностей риска
допускает обобщение? Фундаментальный принцип
исследований правительности, о котором нередко
забывают, состоит в том, что вычислительным ра446

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

циональностям вроде рациональностей риска при­
суща некоторая политическая многозначность, то
есть они могут быть нагружены разными наборами
целей в зависимости от того, к каким политическим
программам и рациональностям их подключаются
(O'Malley 1996)· Главное значение рациональностей
риска сегодня состоит в том, что они подключены
к политическим программам и формулам правле­
ния, которые связаны со значительным сокращени­
ем социальных прав и идеала государства всеобще­
го благосостояния, стимулировавших социальное
обеспечение на протяжении большей части XX века.
В конце XIX века во Франции социализация риска
была связана с изобретением социальных форм
управления. В начале же XX века индивидуализа­
ция риска сопряжена с новыми формами либераль­
ного управления.
В главе 8 мы обсуждали индивидуализацию
и распространение риска как новый пруденциализм. К преобладающим моделям «неолиберально­
го» благоразумного субъекта относится актор рацио­
нального выбора, который высчитывает выгоды
и издержки или риски определенного поведения,
а затем реализует его (O'Malley 1996· 197-198).
О'Мэлли отмечает, что при столкновении с риском
для здоровья и риском преступности благоразум­
ный субъект неолиберальных реформ связывает от­
ветственное и рациональное, моральное и вычис­
лительное (O'Malley 1996: 200-201). Рациональный
субъект, обусловленный созданным управлением
комплексом договоренностей (например, правил
управления частным и государственным меди­
цинским страхованием), вычисляет наилучшие
средства, чтобы обезопасить себя от рисков. Ответ­
ственный субъект стремится оптимизировать свою
независимость от других субъектов и от государства,
447

МИТЧЕЛЛ ДИН

например, используя эпидемиологические данные
в случае рисков для здоровья и принимая диету, об­
раз жизни и режимы тренировок, рекомендован­
ные частными профессионалами по здоровью
и фитнесу, или государственные программы здоро­
вого образа жизни. Данные типы позиций и пове­
дения, принять которые призывают нас эти автори­
теты, означают, что управление риском становится
«практиками себя», как назвал их Фуко. Как указал
О'Мэлли, не только вредно для здоровья, но, по
мнению некоторых, и «аморально» выбирать рис­
кованное поведение вроде курения или недостатка
физической нагрузки, а для «лиц с высоким уров­
нем дохода» — зависеть от индексированного госу­
дарственного медицинского страхования.
Риск в какой-то степени был десоциализирован,
приватизирован и индивидуализирован. Можно
предположить, что с этим процессом связана новая
территория политики. Эта политика прибегает
к множеству разных форм ассоциаций от домохо­
зяйства и соседских сообществ до регионов, но, по
замечанию Роуза (Rose 1996а), лучше всего ее схва­
тывает выражение «рождение сообщества». В гла­
ве 8 я назвал эту политику современным плю­
рализмом. Исходя из позиции сверху, субъектов,
причисленных к группе риска или повышенного
риска, представителей группы, находящейся под
ударом, следует наделять правами или включать
в партнерство с профессионалами, чиновниками,
активистами и поставщиками услуг. При помощи
рынков услуг и экспертизы, зачастую создаваемых
управлением, этим группам населения предписы­
вается признавать будто бы естественные связи бли­
зости и идентичности, которые связывают их с дру­
гими, и заниматься управлением собой и собст­
венной политической мобилизацией. Эти связи
448

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

близости и идентичности могут выстраиваться во­
круг домохозяйства, соседского сообщества, рабо­
чего места или региона при помощи символических
и культурных идентичностей, стиля жизни, или
при помощи политических идентификаций
и объединений общественного движения. Исходя
же из позиции снизу, эти агрегаты предстают как
потребительские организации, гражданские ини­
циативы, общественные движения, культуры и суб­
культуры и, возможно, прежде всего, как сообще­
ства, сопротивляющиеся и противостоящие реше­
ниям властей, требующие прав, оспаривающие
суждения экспертного знания и требующие кон­
сультирования в планировании и услугах, учиты­
вающих их потребности.
Если это что-то вроде субполитики общества
риска Бека, то важно признать, что эти агрегаты
формируются не просто вокруг рисков, порождае­
мых техно-экономическими системами, но в слож­
ной взаимосвязи с разнообразными формами поли­
тической власти, развертывая рациональности
и технологии управления, описанные в главе 8. Для
Бека субполитика возникает в пространстве между
тем, что было условно понято как политическое,
и тем, что было истолковано как неполитическое,
при растущей осведомленности о рисках, произ­
водимых техно-экономической областью, которая
ранее определялась как неполитическая. Вполне
возможно. Но это наверняка лишь одно из прояв­
лений политики, оно операционализирует локаль­
ные солидарности разных агрегатов, а не свойства
социально идентифицируемого гражданина, то
есть индивида, ответственного, в первую очередь,
перед национальным обществом и государством.
Если мы и наблюдаем «рождение сообщества» новой
формы, то это не традиционные связи и иерархии
449

МИТЧЕЛЛ ДИН

небольших объединений вроде деревни, а много­
численные временные и накладывающиеся друг на
друга отношения близости и идентификаций, пере­
живаемые ответственными за себя субъектами. Важ­
но понять, что эта политика связана не просто
с растущим признанием рисков среди некоторых
групп национального населения, но и с тем, как
разные группы стали понимать себя, свое будущее
и свои потребности в терминах рисков и при помо­
щи специалистов и наставников в области распо­
знания рисков и управления ими.
Вполне возможно, что это умножение рациональностей риска и опора на благоразумных инди­
видов означают, что всевозможные власти, в том
числе национальные правительства, нашли способ
управлять, не управляя обществом. Однако, как
мне кажется, мы должны помнить, что у «реше­
ний», выработанных разными проблематизациями
государства всеобщего благосостояния, есть преде­
лы. Если развитие социального гражданства, воз­
никновение социального управления и социализа­
ция рисков в XIX веке соответствуют решению из­
вечной проблемы либерально-капиталистических
обществ — существования неравенства и бедности
в обществе равных, то не стоит надеяться, что такая
проблема исчезнет сама собой, как надеются те, кто
хотел бы урезать государство всеобщего благосостоя­
ния, индивидуализировать ответственность за по­
роки социальной системы и распространить риски
во множество сообществ и тел, которые нужно за­
ставить нести эти риски. С дюркгеймианской точки
зрения, проблема органической солидарности, взаи­
мозависимости всех этих «несходных», осталась не­
решенной. Не нужно апеллировать к фундамен­
тальной нормативной моральности, чтобы утверж­
дать необходимость «социального».
450

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Впрочем, это не единственная причина, по кото­
рой нам следует с осторожностью относиться к по­
становке вопроса о «смерти социального» в связи
с трансформациями в современном управлении
(Rose îggfo)· Эта связь кажется мне некорректной
еще по двум причинам. Во-первых, генеалогия со­
циального показывает необходимость сферы прак­
тик и рациональностей, которые обращаются к ука­
занным вопросам о бедности, неравенстве и нужде
в либеральном политическом сообществе равных
и автономных индивидов. Во-вторых, рассуждать
о переходе к новой форме управления, при которой
граждане рассматриваются и им предписывается
рассматривать себя в качестве членов многочислен­
ных и разнородных агрегатов, значит упускать,
в каком смысле эти новые формы стремятся од­
новременно предоставить решения социальных
проблем и повлиять на преобразование общества
при помощи культурных инструментов (об этом
шла речь в предыдущей главе). Более уместно гово­
рить о «метаморфозах» социального (Castel 1995)5
чем о его «смерти»; современный либерализм
проблематизирует и преобразует не само социаль­
ное, а его велфаристскую форму. Социальное
больше не будет вписываться в централизованное
и координирующее государство и будет переопре­
делено как множество сконструированных рынков
услуг и экспертизы. Эти рынки приводятся в дей­
ствие разнородными технологиями агентности
и поддаются вычислению благодаря технологиям
деятельности, которые управляют на расстоянии.
Фуко предлагал понимать либеральные и соци­
альные формы управления как части траектории
«внедрения правительности в государство». Один
из способов придать согласованность и постижимость новым режимам управления и новому
451

МИТЧЕЛЛ ДИН

поствелфаристскому режиму социального в разви­
тых либеральных демократиях — разместить их на
другой траектории, траектории «внедрения правительности в управление». Гипотеза состоит в том,
что внедрение правительности в государство—в ре­
зультате которого государство взяло на себя функ­
цию заботы о населении и индивидах — теперь
встречается нам будучи частично замененным,
переопределенным и перекодированным, в рамках
другой траектории, на которой сами механизмы
управления подвергаются проблематизации, изуче­
нию и преобразованию. Это обращение управления
государством на само себя можно описать как внед­
рение правительности в управление. Результатом
будет «рефлексивное управление». Императив реф­
лексивного управления — сделать управленческие
институты и механизмы, в том числе институты
и механизмы социального как такового, эффектив­
ными, подотчетными, прозрачными и демократи­
ческими при помощи технологий деятельности
(например, разных форм аудита и финансовых
инструментов отчетности) сокращения бюджетов
и учреждения «вычисляющих индивидов и вычис­
лимых пространств», по меткому замечанию Пи­
тера Миллера (Miller 1992)·
Классические либеральные и социальные формы
управления были результатом внедрения прави­
тельности в государство. Управление государством
понималось как воздействие на процессы, внешние
по отношению к государству и не зависящие от его
существования. К ним относились промышленные,
экономические, социальные, биологические и пси­
хологические процессы. Управление в интересах
благосостояния управляемого населения и индиви­
дов (граждан в границах суверенного государства)
потребовало обращения к новым формам знания
452

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

о таких процессах и техниках вмешательства. При­
меры такого знания—социология (и другие социаль­
ные науки) и социальное страхование. В социальных
науках анализируются опасности, порождаемые ин­
дустриальными обществами и их социальными
и экономическими процессами. Социальное страхо­
вание обеспечивает безопасность ввиду этих опасно­
стей и опирается на знание о процессах, свойствен­
ных населению—количество несчастных случаев, по­
казатели рождаемости и смертности, циклической
и структурной безработицы, и т. д. Вопрос о безопас­
ности здесь центральный. Социальные и либераль­
ные формы управления — корреляты либеральной
проблематики безопасности, в которой благосостоя­
ние каждого гражданина и населения в целом зави­
сит от безопасности социальных и экономических
процессов.
Много из того, что обсуждалось в связи с новы­
ми способами управления, предполагает, что транс­
формируется сама проблематика безопасности. Под
вопросом теперь не безопасность процессов, счита­
ющихся внешними по отношению к официальным
аппаратам управления, а безопасность самих управ­
ленческих механизмов. Прояснение этой трансфор­
мации можно было бы начать с изучения сдвига
в управлении национальными экономиками и про­
изошедшего в управлении осознания, что мы всту­
пили в экономическую глобализацию нового типа
(Hindess 1998b). Как утверждал Хиндесс, представ­
ление об «экономике» как саморегулирующейся си­
стеме и части системы национальных экономик,
участвующей во взаимовыгодной международной
торговле, было во многом заменено менее благо­
душным представлением о глобальной экономиче­
ской системе, которое делит страны и регионы на
победителей и проигравших в новой конкурентной
453

МИТЧЕЛЛ ДИН

антагонистической игре. Задача национального
правительства теперь уже не в том, чтобы занимать­
ся благоразумным менеджментом саморегулирую­
щейся национальной экономики с целью добиться
выгод для «общества», понятого как совокупность
индивидов национального населения. Скорее, пра­
вительство должно подвергать преобразованию те
виды индивидуального и институционального по­
ведения, которые, как считается, могут влиять на
экономические показатели с большей вероятно­
стью, чем действия представителей других групп
национального и даже регионального населения.
Как следствие — подобная задача зачастую лучше
всего решается путем изобретения и конструиро­
вания рыночных систем распределения в облас­
тях, в которых они прежде не функционировали.
По утверждению Хиндесса, одно из условий такой
трансформации состоит в том, чтобы технология на­
ционального учета сделала правительство и корпо­
рации более, а не менее осведомленными об относи­
тельных показателях и собственной, и других наци­
ональных экономик.
У этой трансформации есть несколько следствий.
В отсутствие теоретически предписанного набора
технических средств для ведения «макроэкономи­
ческой» политики национальные правительства
могут лишь надеяться улучшить свои показатели
относительно показателей других стран. Материа­
лом национального управления экономикой стано­
вятся уровни государственной и частной задолжен­
ности, состояние государственного бюджета, мно­
жество мер, причисляемых к «микроэкономическим
реформам» (от реформирования неконкурентных
бюджетных секторов, «акционирования» и «прива­
тизации» коммунальных служб до нарушения мо­
нополии профсоюзов и «дерегулирования» рынков
454

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

труда). Вместо того чтобы пытаться «манипулиро­
вать рычагами» макроэкономической политики,
национальное экономическое управление все больше
стремится реформировать поведение индивидов
и институтов во всех секторах с целью повысить их
конкурентоспособность и эффективность. По мень­
шей мере, в этой сфере управление экономически­
ми процессами замещается управлением механиз­
мами управления. Экономическая безопасность —
все меньше вопрос безопасности экономических
процессов и все больше —безопасности мер по сбо­
ру налога, национальных бюджетов, систем и сти­
лей государственного управления, приватизацион­
ных планов и реализации микроэкономических ре­
форм. И в самом деле, национальные правительства,
которым не удается обеспечить эти управленческие
механизмы, сами могут быть подвергнуты прямому
или непрямому управлению со стороны частных
корпораций (например, через снижение кредит­
ного рейтинга, отток капиталов), международных
неправительственных организаций вроде Всемир­
ного банка и Международного валютного фонда
(как в современной Восточной Азии) и междуна­
родных объединений (пример—условия вхождения
в Европейский союз). По меньшей мере, в экономи­
ческой сфере наличие рефлексивного управления
очевидно.
Однако рефлексивное управление не ограничи­
вается экономической сферой. Ашенден показала,
что публичные слушания и расследования можно
рассматривать как формы «рефлексивного управ­
ления», поскольку они стремятся посредничать
в споре между разными конкурирующими форма­
ми управления, такими как противостояние юри­
дического знания и знания гуманитарных наук
в случае проблемы защиты детей (Ashenden 1996)·
455

МИТЧЕЛЛ ДИН

Можно также предположить, что концепции ме­
неджмента вроде всеобщего управления качеством
или клиентоориентированного обслуживания име­
ют дело с формами самоуправления компаний
и иных организаций. Что еще более важно, между
рефлексивным управлением и теми типами техно­
логии, которые обсуждались в главе 8 есть своего
рода избирательное сродство. Учет издержек и уп­
равленческий учет, передача финансовой ответ­
ственности бюджетным группам или расчетным
центрам, учреждение квазирынков, различное при­
менение аудита—все это формы непрямого регули­
рования других режимов регулирования, относят­
ся ли они к школе, больнице, университету, надом­
ному социальному обслуживанию, службам по
уходу за детьми или же акционерному обществу.
Таким образом, то, что я назвал «технологиями
деятельности», ясно указывает на современную
форму рефлексивного управления, занятую управ­
лением рисками для налогоплательщиков, акцио­
неров и управлением деятельностью госслужащих,
государственных специалистов и частных компа­
ний с их менеджментом.
Не столь ясно то, как «технологии агентности»
могут свидетельствовать о внедрении правительности в управление. Распространенность идеи консуль­
тации указывает на форму управления, при которой
могут управлять только при помощи существующих
или потенциальных «местных» механизмов управ­
ления, таких как сообщества, культурные группы,
соседские сообщества и т.д. (O'Malley 1998)· ^ б ° л е е
общем смысле технологии гражданства, которые
взращивают способности активного участия, можно
рассматривать как технологии, конструирующие
условия рефлексивного управления при помощи
учреждения локальных мест самоуправления, кото45б

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

рыми можно косвенно управлять посредством но­
вых технологий деятельности. Классические либе­
ральные формы экономического управления стре­
мились взращивать либеральную свободу именно
потому, что безопасность экономических процессов
связана с естественной свободой экономических ак­
торов преследовать свои интересы. Сегодня к свобо­
де апеллируют, поскольку безопасность зависит от
устройства (constitution) индивидов, специалистов,
сообществ, организаций и институтов как мест осу­
ществления «ответственной автономии», которая
может косвенно регулироваться технологиями дея­
тельности. В этом смысле можно было бы сказать,
что свобода, деятельность и выбор становятся арте­
фактами конкретных практик управления, в том
числе тех, что пытаются добиться от индивидов
и населения предприимчивости в специально создан­
ных рыночных режимах, например превращение без­
работного в активного соискателя и покупателя на
рынке «служб трудоустройства» (Dean 1998а).
Распространенность и разнообразие рациональностей риска связаны с этим управлением управле­
нием. Так, мы увидели, что стратегии управления
риском — это формы оценки внутреннего управле­
ния химических компаний и атомных электростан­
ций и что можно мобилизовать скрининг риска как
способ регулирования отношения врач — пациент,
который, в конечном счете, повысит эффектив­
ность использования клинических техник. Быст­
рый рост аудита означает, что проверка теперь
нацелена не только на управление финансовыми
рисками компаний для акционеров, но и на риски,
которые ставятся перед налогоплательщиками
и покупателями всеми типами управленческих
институтов, будь то государственные, вновь прива­
тизированные или переданные на аутсорсинг.
457

МИТЧЕЛЛ ДИН

Поэтому моя заключительная гипотеза касается
идеи смерти социального. Я предполагаю, что от
социального управления не столько избавились,
сколько оно пало жертвой собственного успеха.
С одной стороны, велфаристский режим социально­
го первым же испытывает влияние кризиса управ­
ляемости, будучи охваченным начиная с 197°"Χ го~
дов, почти бесконечной серией кризисов (кризис
капитализма, кризис государства, налогово-бюд­
жетный кризис, кризис демократии, кризис леги­
тимации), а затем встроенным в новые режимы ре­
гуляции и вычислительные практики. С другой
стороны, сегодня именно успех либеральной и со­
циальной форм управления в создании населения,
способного на ответственность и автономию, поз­
воляет управлять при помощи устремлений и вы­
боров индивидов и групп. Поэтому есть некоторая
справедливость в утверждении, что рефлексивное
управление больше не стремится управлять при по­
мощи общества. Однако это не значит, что рефлек­
сивное управление больше не стремится преобразо­
вывать общество. Социетальное преобразование —
в сердце этого управления. Впрочем, теперь оно
пытается добиться этого преобразования не через
управление процессами, а при помощи управления
самими механизмами, техниками и агентностями
управления. Либеральная проблематика безопасно­
сти, в которой безопасность зависит от процессов
в экономике и обществе, сменяется новой пробле­
матикой, связанной с обеспечением безопасности
механизмов управления. Согласно этому взгляду,
само общество может быть изменено, но уже не по­
средством сознательного планирования на основе
рационального знания о социальных процессах,
а при помощи трансформации механизмов, кото­
рыми оно прежде управлялось.
458

ГЛАВА 9. РИСК И РЕФЛЕКСИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Вероятно, общество настолько же артефакт рис­
ка, насколько риск — артефакт общества. Распро­
странение и индивидуализация риска сегодня—это
не столько составляющие смерти социального,
сколько трансформации либеральной и социаль­
ной проблематики безопасности. Многие виды ра­
циональности риска играют центральную роль
в формах вычислительной рациональности, кото­
рые нацелены на обеспечение безопасности ме­
ханизмов управления. Они — составляющие того,
что я назвал рефлексивным управлением. Сегодня
общество можно изменить — быть может, даже ре­
волюционизировать его, воздействуя на механизмы,
при помощи которых оно управляется. Если откры­
тие риска было компонентом внедрения правительности в государство, знания о социальных и эконо­
мических процессах и возникновения социальной
формы гражданства, то его современное многооб­
разие и распространение связаны с внедрением
правительности в управление, знанием и непря­
мым регулированием поведения индивидов
и институтов и с новыми формами экономическо­
го гражданства от покупателя до предприятия.

Г Л А В А 10

Международная
правительность

Д

ЛЯ обращения «исследований правительности» к международной арене есть ряд при­
чин. Во-первых, это повсеместное присутдискурса глобализации в социальных и по­
литических науках, государственной политике
и просто в разговорах. Хотя в таких исследованиях
глобализация может рассматриваться как програм­
ма управления и даже как особая управленческая
технология, в действительности многие современ­
ные вызовы (или, как мы их называем, проблематизации) находятся на границах национальных госу­
дарств, между ними или пересекают их—от бежен­
цев и иммиграции до предотвращения терроризма,
пиратства, угона самолетов и преступлений — или
же существуют в масштабе, в котором действия
отдельных наций безразличны—например, измене­
ние климата, финансовые кризисы и глобальная
бедность.
Во-вторых, многие комментаторы отмечали воз­
никновение того, что стало называться транснацио­
нальным или даже глобальным гражданским об­
ществом, состоящим из международных неправи­
тельственных организаций (от «Международной
амнистии», «Врачей без границ» до Ассоциации
женщин за участие в общественном развитии и Все­
мирного братства буддистов). Те же комментаторы
обычно дополняют эту область сферой «глобального
461

МИТЧЕЛЛ ДИН

управления», ведущие акторы которой — междуна­
родные управленческие организации и разнооб­
разные объединения наций с разными целями (Ор­
ганизация Объединенных Наций, Европейский
союз, G8, Организация Североатлантического до­
говора, Азиатско-Тихоокеанское экономическое со­
трудничество и Организация экономического со­
трудничества и развития и т.д.). Как и в случае
с ранними вариантами либерализма, отстаивавши­
ми форму управления, которая ограничивалась
агентностями и процессами гражданского общества
и действовала в согласии с ними, сегодня иногда
утверждают, что область действия национального
государства с необходимостью ограничена суще­
ствованием этого нового гражданского общества
и этой новой области глобального управления.
В-третьих, с методологической точки зрения ис­
следования правительности хорошо оснащены для
изучения формирования областей международного
управления. Дело в том, что они лишают «государ­
ство» его объяснительной силы и способны анали­
зировать многочисленные и разнообразные агентности, которые совместно или соперничая строят
управляемые области и пространства разного
масштаба от соседского сообщества до планеты. На­
конец, и это важнее, учитывая, что для конституирования многих международных управляемых про­
странств и областей важны вопросы безопасности
(от безопасности собственной территории государ­
ства и границ до продовольственной, водной, эко­
логической безопасности и безопасности человека),
а также учитывая ключевую роль «механизмов
безопасности» в подходе Фуко к возникновению ли­
беральной власти, исследования правительности
хорошо подготовлены и могут предложить анали­
тические идеи для рассмотрения таких вопросов.
462

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

Есть ряд важных работ, внесших большой вклад
в развитие исследований международной, или гло­
бальной, правительности. Например, Венди Ларнер и Уильям Уолтере рассмотрели часто упомина­
емый мета-процесс глобализации как вид или
несколько видов управленческой рациональности
и предложили «менее субстанциализированный»
подход к ней (Lamer, Walters 2004b). По их мнению,
глобальная правительность—это не только одна из
характеристик нашего настоящего, но также имя
или рубрика для «исследований, которые проблематизируют устройство и управление пространства­
ми, находящимися над государствами, по ту сторо­
ну государств, между ними и пересекающими их»
(Lamer, Walters 2004b: 2). Работы, опирающиеся на
понятия правительности, внесли большой вклад
в изучение управления областями, международ­
ными по своему характеру, такими как управление
беженцами, иммиграцией и ритуальными практи­
ками, в исследование формирования таких полити­
ческих инстанций, как Европейский союз, много­
численных форм международных линий раздела
и границ или истории таких международных
инструментов, как паспорт1. Появляется все больше
исследований того, как правительность конституи­
рует пространства, находящиеся над государства­
ми, по ту сторону государств, между ними и пере­
секающими их, и как она действует в них. Кроме
того, специфические интересы правительности, та­
кие как управление риском, исследовались с точки

1. См.: об управлении беженцами и иммиграции (Bigo 2002; Lui
2004); об убежище (Lippert 2004, 2005); о Евросоюзе
(Rumford 2002, 2003; Walters 2004b; Walters, Haahr 2005);
о границах (Anoore 2006; Walters 2006); о паспорте (Salt­
er 2003).

463

МИТЧЕЛЛ ДИН

зрения их функционирования в международных
проблематизациях, вроде последовавшей за 9/ 11
«войны против терроризма»2.
Значительная часть этой литературы опирается
на общие методологические особенности исследо­
ваний правительности, уходящие корнями к Фуко,
а не на его собственные исторические исследования
международного как такового. В ней весьма плодот­
ворно развиваются эмпирические исследования
международного. В данной главе наша цель, напро­
тив, состоит в том, чтобы изучить предложенный
Фуко нарратив возникновения искусства междуна­
родного управления, выявить некоторые из его
ограничений и предложить способы использования
его наследия в этой области.

Международные интересы
и пространства
Было бы не вполне справедливо рассматривать
Фуко как «домашнего» мыслителя, учитывая, что
его интересы обычно были связаны с особыми ре­
жимами практик, рациональностей и технологий,
такими как наказание, здоровье или сексуальность,
а не с исследованиями развития национальных
институтов. Эмпирические источники его истори­
ческих исследований (безумия и наказания, напри­
мер)—из разных, хотя и преимущественно европей­
ских стран. Тем не менее ранние исследования пра­
вительности мало касались того, как искусства
управления функционируют в международной об­
ласти или как управление государством возникает
2. См.: (Ericson, Doyle 2004; Mythen, Walklate 2006; Aradau, van
Munster 2007; Amoore, de Goede 2008).

464

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

в условиях системы множества государств и в среде
внешних сил. Несмотря на то что в своих «лекци­
ях о правительности» Фуко сравнительно мало го­
ворит о международном, формирование междуна­
родной системы вплетено в них в историю либе­
рального искусства управления. Стоит изучить те
части двух его лекционных курсов, в которых он
выносит эту тему на первый план. Это позволит по­
нять, как Фуко представляет международную систе­
му в качестве условия управления государствами,
и рассмотреть возможность развития этого нарратива сегодня.
Становление международного
в государственном интересе
Ключевое обсуждение международной, или межго­
сударственной, области разворачивается в послед­
ней из трех лекций курса ι^ηη-ι^η^ годов, посвя­
щенных текстам raison d'État, или государственно­
го интереса (Foucault 2007: 285-3 1 0 ; Фу к о 2θΐι:
373""4°4)· Исследуя государственный интерес, Фуко
опирается в основном на итальянские и немецкие
тексты конца XVI — начала XVII века, в том числе
на тексты Джованни Ботеро, Дж.А. Палаццо,
Б. Хемница, а также на работу Габриэля Нодэ о coup
d'État и сочинение Фрэнсиса Бэкона «О мятежах
и волнениях». Центральный тезис в разборе этих
текстов заключается в том, что они знаменуют раз­
рыв со старыми концепциями управления, произ­
водными от религиозных и космологических кон­
цепций власти, бытовавших в Средние века, и дают
начало имманентной концепции искусства управле­
ния, обладающего собственной областью в государ­
стве. Фуко обнаруживает важный разрыв с разрабо­
танной Фомой Аквинским концепцией управления
4б5

МИТЧЕЛЛ ДИН

как «теолого-космологического континуума», в ко­
тором суверен управляет «в той мере, в какой образу­
ет часть того великого континуума, который нисхо­
дит от Бога к отцу семейства, проходя через природу
и пастырей» (Foucault 2007: 2345 Фуко 2θΐι: 310). Как
я отметил в главе 4> вопреки разным и пересекаю­
щимся версиям рецепции Макиавелли и то, что
многие мыслители государственного интереса оче­
видным образом обязаны ему, Фуко считает, что го­
сударственный интерес выходит за пределы пробле­
мы отношения между государем и его королевством
к проблеме сохранения самого государства.
Трудно резюмировать подход Фуко к государ­
ственному интересу, однако в нем можно выделить,
по меньшей мере, четыре главных особенности: его
объект, то есть государство; роль знания; его
предохранительный характер; и имманентность его
целей (Foucault 2007: 257-258; Фуко 2θΐι: 33^-337)·
Во-первых, хотя государство множественно — как
в учении Палаццо о нем как об области или domini­
um, юрисдикции, условии жизни или статусе, и ус­
тойчивом порядке — оно отличается от природно­
го или божественного порядка. Законы и принци­
пы, которыми оно должно управляться, не являются
производными ни от природы, ни от Бога. Во-вто­
рых, государственный интерес познается при помо­
щи практического искусства и теоретического зна­
ния, что составляет его особенность; его основание
в сущности вещей и власти проникать в эту сущ­
ность. В-третьих, хотя писавшие о государственном
интересе часто говорили о средствах учреждения,
возвышения и расширения государства, все же фун­
даментальная цель государственного интереса—за­
щищать и сохранять государство, а в случае повре­
ждения восстанавливать его в нужной целостности.
Наконец, у него нет цели более высокой, чем это
466

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

сохранение государства. Государственный интерес
не нацелен ни на спасение человеческих существ,
ни на установление единой христианской империи
в преддверии последних дней перед Вторым при­
шествием. И если вспомнить подход Фуко к Маки­
авелли, то главной заботой государственного ин­
тереса не является и удержание государем своей
территории, унаследованной или приобретенной.
Скорее он ориентирован на сохранение и совер­
шенствование порядка самого государства.
Если обратиться к базовому определению госу­
дарственного интереса как рационального искус­
ства, нацеленного на поддержание и даже расшире­
ние государства как ограниченной области с огра­
ниченной юрисдикцией, то из него следует, что за
пределами государства есть силы, и их источником
могут быть другие государства. Иными словами,
международная или, по меньшей мере, межгосудар­
ственная область предполагаются самими опреде­
лениями государственного интереса. Как считает
Фуко, признание этой внешней области можно
найти в текстах, которые не столь теоретичны, спе­
кулятивны или поучительны, а гораздо ближе к по­
литической практике, в частности к дипломатии
и инструкциям, даваемым послам, чиновникам
и офицерам. По его словам, для этих текстов оче­
видно, что «государства находятся рядом друг
с другом в пространстве конкуренции» (Foucault
2007: 289; Фуко 20и: 379)· Это означает, что есть
множество государств, которое является не пере­
ходным этапом между первым королевством и по­
следней империей, а реальным и необходимым
условием полностью открытой истории. Теперь
мир — это мир «открытого времени и множествен­
ной пространственности» (Foucault 2007: 290; Фуко
20п: 380 [перевод изменен. — Примеч. пер.]).
467

МИТЧЕЛЛ ДИН

Однако эти теоретические следствия не были бы
связаны с «политической технологией», если бы
они не были «связаны с исторической реальностью,
принцип понимания которой они как раз и образу­
ют» (Foucault 2007: 290; Фуко 2θΐι: 380). Эта исто­
рическая реальность состояла в исчезновении «ста­
рых форм универсальности», основанных на идее
Империи и Церкви. Таким образом, в начале
XVII века мы наблюдаем исчезновение идеи Импе­
рии, которая «навязывалась Европе на протяжении
всех Средних веков и практически со времен Рим­
ской империи как ее наследие» (Foucault 2007: 291;
Фуко 20п: 380). Фуко иронично замечает, что имен­
но Вестфальский мирный договор положил конец
Римской империи. Вдобавок тот же договор уста­
новил раздел Церкви после Реформации как «при­
нятый, институционализированный и признанный
факт». Как следствие, государства стали «абсолют­
ными единицами», утверждающими себя в про­
странстве «возрастающего, расширяющегося и уси­
ливающегося экономического обмена». Это про­
исходит в «торговой конкуренции и торговом
господстве, в пространстве денежного обращения,
в пространстве колониального завоевания, в про­
странстве контроля над морями».
Таким образом, Фуко без проработки признает
комплекс исторических условий, при котором воз­
никает рациональность управления делами в меж­
дународной сфере, который порождает выработан­
ные в соглашениях Вестфальского мира решения
и воплощается в них. Один из указателей этой но­
вой международной системы — замена старого во­
енно-дипломатического кода, основанного на «со­
перничестве государей», кодом, ориентированным
на «конкуренцию между государствами» (Foucault
2007: 294; Фуко 20и: 384)· В э т о й новой «рефлексив468

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ной призме» исчисления отношений между поли­
тическими единицами происходит сдвиг от сокро­
вищ, денег и имущества государя как показателей
его власти к богатству, присущему самому государ­
ству. Кроме того, основанная на семейных или
родственных союзах политика заменяется одним из
исчислений временного сочетания интересов.
Благодаря этому «основополагающему изменению
формы политической жизни и истории Запада»
(Foucault 2007: 294; Фуко 2θΐι: 385 [перевод изме­
нен. — Примеч. пер.]) возникает фундаментальная
категория политического мышления—сила.
Историческими условиями возникновения это­
го способа рефлексии политической жизни, делаю­
щего ее исчислимой и организующего ее в стра­
тегии, стали «открытие Америки, образование
колониальных империй, исчезновение Империи,
отступление, исчезновение универсалистских функ­
ций Церкви» (Foucault 2007: 2955 Фуко 2θΐι: 386).
Благодаря этим событиям появляется новая управ­
ленческая рациональность, которая не ограничива­
ется сохранением государства, но также озабочена
«сохранением определенного соотношения сил, со­
хранением, поддержанием или развитием динами­
ки сил» (Foucault 2007: 296; Фуко 2θΐι: 387)· Можно
разделить эту рациональность на две сборки. Пер­
вая, как мы увидели в главе 4? это полиция, занятая
соединением сил в политической единице: муни­
ципалитет, город, королевство и, наконец, го­
сударство. Вторую, по Фуко, составляют новые
военно-дипломатические техники, которые обра­
щаются к этому полю соотношения сил государств.
Сведение воедино внешнего поддержания соот­
ношений сил с развитием внутренних сил и есть то,
что позднее будет названо «механизмом безопас­
ности».
4б9

МИТЧЕЛЛ ДИН

Как утверждает Фуко, цель Вестфальской систе­
мы — «равновесие Европы» (Foucault 2007: 297;
Фуко 2θΐι: 388). Европа открывается для управлен­
ческой рациональности поначалу как ограниченное
географическое разделение, отказывающееся от
универсалистского призвания, которое у нее было
при христианстве. Например, оно не включает Рос­
сию, а Англию включает весьма двусмысленным об­
разом. Более того, Европа «в своей основе множе­
ственна», это «многообразие государств, лишенное
единства», в котором суверены — императоры
в своих владениях, хотя важно учитывать разницу
между большими и малыми государствами (Foucault
2007: 298; Фуко 20и: 389)· Это многообразие связано
с остальным миром отношениями «использования,
колонизации и господства». Разница в размере
и силе между государствами Европы означает, что
нужно рассчитывать силы и избегать того, чтобы
одно или несколько государств становились настоль­
ко большими, что было бы невозможно уравнове­
сить их, скажем, коалицией меньших сил. В связи
с этим Фуко цитирует Jus Gentium («Закон наций»)
Христиана фон Вольфа. С этим рациональным ис­
числением равновесия между государствами поиск
всеобщего мира, который тем не менее относителен
этой множественности, заменяет «абсолютную
эсхатологию», которая связывает конец истории
с империей (Foucault 2007: 3°°; Фуко 2θΐι: 391)·
Если равновесие Европы — главная рациональ­
ность этой международной области, то у нее, по
Фуко, есть несколько инструментов: война, дипло­
матия и законы наций, а также постоянный воен­
ный аппарат (Foucault 2007: 300-306; Фуко 2θΐι: 391_~
398). Война теряет свою связь с законом, справедли­
востью и правом и превращается в инструмент
политики. Поскольку она сопряжена с возможно470

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

стью фундаментального увеличения или сокраще­
ния размера и территории государств, она чревата
нарушением равновесия. Поэтому задача второго
инструмента, дипломатии, следить за тем, чтобы
межгосударственное равновесие устанавливалось
согласно «физике государств, а уже не праву пра­
вителей» (Foucault 2007: 3 0 2 î Фуко 2θΐι: 394)·
У института послов долгая история, но именно
в этот период возникает дипломатия как «серь­
езная, осознанная и абсолютно постоянная органи­
зация дипломатии, всегда готовой вести перегово­
ры» и порождает «сообщество наций» (Foucault
2007: 3°3î Фу ко 2° 11: 394)· Последнее, европейское
сообщество наций, будет регулироваться законом,
определяющим отношения между этими новыми
суверенными индивидами, государствами. Третий
инструмент установления европейского равнове­
сия—учреждение постоянного военного аппарата,
предполагающего профессионализацию солдата,
постоянную вооруженную структуру, которая может
призывать новобранцев во время войны, инфра­
структуру тылового обеспечения, транспорт и под­
держку, а также знание военной стратегии и такти­
ки, искусства маневров, обороны и нападения, зна­
ние о реальных и возможных войнах.
У Фуко есть весьма специфические и интригую­
щие заметки о Европе. Например, в его интерпре­
тации главная функция Вестфальской системы —
«реорганизация [Священной Римской] Империи,
определение ее статуса, ее прав по отношению
к немецким княжествам, зон влияния Австрии,
Швеции, Франции на немецкой территории» [пере­
вод изменен. — Примеч. пер.]. Европа как юридиче­
ское и политическое целое, утверждает Фуко, это
«идея, которую более могущественные страны <...>
навязывали Германии всякий раз, когда пытались
471

МИТЧЕЛЛ ДИН

заставить ее забыть об образе спящего императора»
от Карла Великого и Барбароссы до Гитлера. Гер­
мании предложено как обязательство перед Евро­
пой отказаться от мечты об Империи, и, как Фуко
предполагает, Германия отвечает «Хорошо <...>
ведь Европа будет моей империей <...> поскольку
вы создали Европу лишь для того, чтобы навязать
Германии господство Англии, Франции и России»
(Foucault 2007: 3°4~3°5; Фуко 2θΐι: 39б~397)· ВеР°"
ятно, эти замечания не так уж легко расшифровать.
Однако достаточно помнить, что Фуко размышлял
над критикой немецкого государства как неизбеж­
но «фашистского», которую тогда предложили чле­
ны «Фракции Красной Армии» и их интеллектуаль­
ные попутчики во Франции. Он предлагает здесь
альтернативный тезис: происхождение современно­
го немецкого государства, встроенного в структуру
Европы, связано с критикой немецких имперских
амбиций, которые время от времени поддержива­
лись «французским империализмом, английским
господством и русским экспансионизмом».
Вернемся к основной теме. Межгосударственный
инструмент равновесия и внутренние техники по­
лиции — это две сборки или два режима искусства
управления согласно государственному интересу.
Центральной для них является категория «силы»,
которая, по Фуко, имеет определенное сходство
с тем, как употребляется аналогичный термин
в формирующихся физических науках, в частности
у Лейбница (Foucault 2007: 296; Фуко 2θΐι: 386). Бо­
лее того, Фуко предполагает, что между этими внут­
ренними и внешними сборками есть ряд важных
взаимосвязей. Во-первых, есть отчетливое морфо­
логическое отношение между полицией, занятой
максимизацией внутренних сил государства, и тех­
нологией, которая нацелена на поддержание сил
472

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

между государствами в надежном порядке. В этом
смысле можно рассматривать европейскую межго­
сударственную систему как своего рода «межгосу­
дарственную полицию» (Foucault 2007: 3*5; Фуко
2θΐι: 4°9)· Можно представить себе генеалогию по­
нятия международной полиции от европейского
равновесия до доктрины Монро в начале XIX века;
от заявлений президента Теодора Рузвельта о роли
США в американской сфере влияния до описания
Карлом Шмиттом бомбардировки Германии союз­
никами во Второй мировой войне как полицейской
акции; от нынешних гуманитарных интервенций
в «несостоявшиеся или утрачивающие свою состоя­
тельность государства» до работ современных ра­
дикальных теоретиков об «Империи» и «лагере»,
в которых заявляется, что военное вмешательство
стало полицейской операцией (Dean 2006а).
Во-вторых, Фуко полагает, что у полиции и евро­
пейской системы есть общие инструменты — разви­
вающаяся наука о государстве, или статистика, кото­
рая нацелена на знание о силах (население, торговля,
промышленность) внутри государства и потому
является ключевым средством оценки самого рав­
новесия. Наконец, к двойному императиву поддер­
жания соотношения сил между европейскими госу­
дарствами и развития сил внутри государства
обращаются такие типы политики, как мерканти­
лизм (Foucault 2007: 3375 Фуко 2θΐι: 43^)· Как уже
было сказано в главе 4) меркантилизм нацелен на
увеличение численности населения— чтобы гаран­
тировать, что это население трудолюбиво, и заста­
вить его работать—а также на снижение заработной
платы и цены товаров. Будучи проблематикой об­
ращения, циркуляции, а не производства, он заин­
тересован в максимизации обращения товаров в ко­
ролевстве и, что важно, во внешней торговле, чтобы
473

МИТЧЕЛЛ ДИН

в королевской или национальной казне накапли­
вался как можно больший доход, обычно в форме
золотых слитков. Казна, в свою очередь, является
источником финансирования военной силы и дип­
ломатических инструментов, необходимых для ус­
тановления европейского баланса.
Если мы хотим получить обзор того, как Фуко
понимает возникновение международного в ранней
нововременной рациональности управления, необ­
ходимо поместить концепцию европейского равно­
весия в контекст более обширной рациональности,
определяемой следующими элементами:
Формирование искусства управления, которое
могло бы руководствоваться принципом госу­
дарственного интереса, политика конкуренции
в форме европейского равновесия, поиск техник
роста государственных сил за счет полиции,
которая имеет целью организацию отношений
между населением и производством товаров
и, наконец, возникновение города-рынка, со все­
ми проблемами совместного проживания и об­
ращения, которые зависят от бдительности над­
лежащего управления и его следования принци­
пам государственного интереса (Foucault 2007: 33^;
Фуко 20и: 437~438 [перевод изменен. — Примеч.
пер.]).
Следовательно, концепция и практика междуна­
родной правительности возникли вместе с новыми
концепциями власти, обусловленными государ­
ственным интересом, и новой, в своей основе го­
родской, практикой полиции, которая обсуждалась
в главе 4· Соответственно, упадок или, по меньшей
мере, изменение этой ранней концепции междуна­
родных отношений были сопряжены с критикой
этой системы полиции. По Фуко, ключевую роль
в критике чрезмерного регулирования со стороны
474

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

полиции, примером которого была проблема дефи­
цита и производства зерна, сыграли физиократы.
Тем самым критики меркантилистской полицейской
системы отменили характерную для нее «приоритет­
ность города», сместив фокус внимания с города на
землю, с обращения товаров на их производство
и с продажи зерна на доход производителя (Foucault
2007: 342-343; ф У к о son: 441-443)·
Тем, кто считает, что формирование либерализ­
ма с необходимостью зависит от становления про­
мышленного капитализма, Фуко предлагает обра­
тить внимание на то, что первая важная брешь
в системе полиции связана с интересом к земле
и первичному производителю, крестьянину или
фермеру. Привилегированность города уступает ме­
сто «агроцентризму». Возражая против попыток
меркантилистов удерживать цену зерна на макси­
мально низком уровне, физиократы показали, как
колебания цены могут влиять на решения фермеров
к выгоде всех. В период дефицита фермеры будут за­
сеивать дополнительное количество зерна и выстав­
лять свои запасы на рынок в надежде на высокую
цену, в период изобилия они будут удерживать свое
зерно. Поэтому их решения гарантируют установле­
ние естественной или справедливой цены.
Эта брешь полиции затрагивает и ее представле­
ния о рынке, ценах, заработной плате и населении.
Полицейское регулирование должно смениться
естественным регулированием самих вещей; насе­
ление становится взаимосвязанным с ресурсами
и работой, доступными для его поддержания; тор­
говля ведется не ради накопления золота в госу­
дарственной казне, а ради объединения разных
стран в рамках естественных и взаимно выгодных
механизмов торговли. Конкуренция между госу­
дарствами в системе союзов и равновесия заменяется
475

МИТЧЕЛЛ ДИН

свободной конкуренцией частных индивидов, ком­
паний и государств в торговле или, по меньшей
мере, подчиняется им.
Подведем итог. Великая регулирующая система
полиции, соединявшая город, государство и между­
народную систему, распадается на четыре элемента,
которые намечают пути к либеральной форме правительности: экономика как «область естественно­
сти», находящаяся не в государстве, а в «гражданском
обществе»; население, подлежащее познанию
и управлению; принцип верховенства права, вы­
строенный вокруг уважения свобод индивида; поли­
ция, функция которой сводится теперь к репрессив­
ной (Foucault 2007: 354; Фуко 2θΐι: 456).
Ничто из этого — по крайней мере, в первой по­
пытке Фуко определить эти перемены — напрямую
не влияет на деятельность международной системы,
поскольку, заключает он, эти четыре элемента—эко­
номическая практика, управление населением, осно­
ванное на свободах право и репрессивная полиция—
присоединяются к великому военно-дипломатиче­
скому аппарату, который почти не изменился
с XVIII века (Ibid.; Там же). Такой вывод Фуко разо­
чарует тех, кого интересует международное право
и международные отношения. Справедливо спро­
сить, а что же с либеральной формой международ­
ного управления? К счастью, как узнали слушатели
его лекционного курса в следующем году, он не по­
ставил точку в этой теме.
Либеральное и международное управление
Фуко вернулся к теме международного управления
в следующем курсе лекций при обсуждении основ­
ных черт либерального искусства управления. Тре­
тьей из черт было «международное пространство
476

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

в либерализме» (Foucault 2008: 51; Фуко 20io: 73)·
Здесь физиократы и Адам Смит противостоят
меркантилистской политике зерна, согласно кото­
рой цена на зерно должна была удерживаться как
можно более низкой для выгоды покупателей и го­
рода, утверждая, что рынок должен устанавливать
естественную цену товаров. Более того, как они по­
казывают, «оправданная игра естественной конку­
ренции» ведет к взаимному обогащению покупате­
ля и продавца, поэтому они утверждают, что тор­
говля в условиях индивидуальной свободы приведет
к взаимному обогащению государств Европы (Fou­
cault 2008: 535 Фуко 20Ю: 76). Эта идея Европы как
области коллективного обогащения путем конку­
ренции между государствами порождает возмож­
ность и ожидание неограниченного экономическо­
го прогресса. Европа прогресса сменяет (или, как
мы увидим, дополняет) Европу равновесия подоб­
но тому, как последняя вытеснила (но только час­
тично, учитывая имперские претензии Наполеона)
Европу, ориентирующуюся на Империю как обра­
зец и стремящуюся к ее восстановлению (Foucault
2008: 54; Фуко 20ю: 76-77)·
Эта концепция «свободы рынка, призванной
обеспечить взаимное, соотносительное, более или
менее одновременное обогащение всех стран Евро­
пы», влечет за собой расширение рынка (Foucault
2008: 555 Фуко 20Ю: 76 [перевод изменен. — Примеч.
пер.]). Она также означает «глобализацию рынка»,
остающегося тем не менее европоцентричным:
Бесконечный характер экономического развития
Европы —и, как следствие, игра [экономической
конкуренции] с ненулевой суммой—предполагает,
само собой, что весь мир должен собраться вокруг
Европы, чтобы обменивать на рынке, который
477

МИТЧЕЛЛ ДИН

будет рынком европейским, свои собственные
продукты и продукты Европы <...> То есть с од­
ной стороны, Европа, европейцы, которые станут
игроками, а с другой —мир, который станет став­
кой. Игра ведется в Европе, но ставкой служит
мир (Foucault 2008: 55"5^î Фуко 2θΐο: 77~7^ [пере­
вод изменен.— Примеч. пер.]).
Признавая европейскую ограниченность этой
международной рациональности, Фуко говорит
о том, что есть и симптомы появления новых форм
глобальности. Одна из них—история морского пра­
ва, связанная с ней история борьбы с пиратством
и представление о море как о пространстве свобод­
ной конкуренции (Foucault 2008: 56; Фуко 20io: 7879). В призме такого права мир превращается в про­
странство «юридификации», которая должна мыс­
литься в терминах организации рынка. Еще один
симптом, несомненно связанный с этой идеей мира
как единого юридического порядка, состоит в том,
что проекты вечного мира, например проект Кан­
та, опираются на естественные склонности людей
участвовать в обмене и объединяться друг с другом
в разных регионах мира. По Канту, первая из этих
склонностей ведет к гражданскому праву; вторая —
к отдельным государствам, деятельность которых
регулируется международным правом. Впрочем, то,
что склонность к обмену естественным образом
пересекает границы между отдельными государ­
ствами, делает «юридическую независимость каж­
дого государства пористой» и ведет к космополи­
тичному или торговому праву (Foucault 2008: 57~~58;
Фуко 20ю: 79~8ι). Как поясняет Фуко, если исходить
из естественных склонностей человечества, то
можно показать, что «гарантией вечного мира
в действительности выступает торговая глобали­
зация».
478

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

Подобно тому как Вестфальский мир воплощал
собой формирование европейской межгосудар­
ственной системы как международная управленче­
ская рациональность, основанная на принципах го­
сударственного интереса и стремящаяся установить
в Европе равновесие, Венский конгресс 1815 года,
переписавший после наполеоновских войн полити­
ческую карту Европы, был парадигмой новой гло­
бальной рациональности, которая учредила между­
народное пространство либерализма и обнажила
линии его разлома. По мнению Фуко, она обна­
ружила разлом, поскольку была поймана в ловуш­
ку между австрийскими и английскими устрем­
лениями. Первые, все еще укорененные в старой
континентальной теории и практике полицейского
государства, более всего были озабочены восстанов­
лением чего-то вроде старого европейского равно­
весия. Последние же стремились придать Европе
«политическую и экономическую роль, роль эконо­
мического посредника между Европой и мировым
рынком, чтобы глобализировать европейскую эко­
номику при посредничестве экономического могу­
щества Англии и его распространения» (Foucault
2008: 60; Фуко 20Ю: 83 [перевод изменен. — При­
меч. пер.]).
Именно в этом месте лекций обсуждение генеа­
логии международной правительности было—быть
может, преждевременно — завершено Фуко, и он
вернулся к более важному для курса определению
черт либерального искусства управления. Читатель
остается разочарован нехваткой более подробного
обсуждения либерального искусства международ­
ного управления и трансформаций его рациональ­
ности, инструментов и институтов. Тем не менее
если мы отстранимся от деталей этого нарратива,
мы сможем сделать ряд общих наблюдений.
479

МИТЧЕЛЛ ДИН

Обратите внимание на предмет и метод Фуко.
Его предмет — способы мышления того, что мы
понимаем как международное. Его интересует
формирование и изменение поля рефлексии и ис­
числения — то, что он называет «рефлексивной
призмой», через которую можно регулировать от­
ношения между государствами и воздействовать на
них. От истории международных отношений этот
проект отличается тем, что в фокусе его внимания—
скорее средства, при помощи которых акторы мыс­
лят, исчисляют и выстраивают стратегии на меж­
государственной или международной арене, чем
поле фактической деятельности и событий. Это
и не история международного права и правовых
институтов, поскольку этот проект стремится по­
нять, как право и правовые институты действуют
в качестве элементов разных способов управления
отношениями между государствами. Не будучи об­
щей теорией или нарративом расцвета и упадка
международного права, этот проект отсылает
к тому, как разные правовые принципы, институ­
ты и практики могут формировать часть рацио­
нальности международного управления. Именно
так следует воспринимать обсуждение замены
средневековых доктрин справедливой войны поли­
цейским взглядом на межгосударственное равно­
весие или оспаривание этого взгляда либеральной
«юридификацией» мира согласно принципам рын­
ка в XIX веке.
Более того, метод Фуко не следует за универсаль­
ным — международным, которое претерпевает из­
менения в ходе истории, и не очерчивает его. Ско­
рее это исследование условий, при которых отдель­
ные пространства рациональности формируются
в связи с определенными видами деятельности
и вмешательства в этих пространствах. То, что мы
480

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

понимаем под «глобальным» или «международ­
ным», — попросту последние версии категорий
мышления об отношениях между государствами
и империями или между метрополиями и колони­
ями, землей и морем, и т. д. В этом смысле подход
Фуко указывает на возможную генеалогию условий
формирования определенных инстанций знания
(международных отношений, международного
права, морского права), разных областей практики
(дипломатия, межправительственное регулирова­
ние, транснациональное гражданское общество,
глобальное управление) и институтов (междуна­
родные организации и инстанции, международные
суды, неправительственные организации). В проти­
вовес истории институтов, регулирующих между­
народные дела, или истории международного пра­
ва, или даже истории идей о международных отно­
шениях, в этом проекте исследуются изменчивые
условия и поверхности, посредством которых меж­
дународное опознается как проблема, становится
мыслимым, познаваемым и действенным.
Тем не менее нарратив Фуко о международном
имеет много общего с разными вариантами исто­
рии международного права и истории нововремен­
ного государства. В различных подходах истории
международного права (например, Gross 1948)
и международных отношений подчеркивается цент­
ральная роль Вестфальского мира в формировании
нововременной системы государств, даже если этот
акцент ставится, чтобы подчеркнуть ее нынешний
упадок (Zacher 1993)· Стефан Краснер (Krasner 1995)
хорошо показал, в чем-то близко к Фуко, что Вест­
фальская модель системы государств, которые ха­
рактеризуются принципами автономии и террито­
риальности, была не столько точным описанием
того, как работают вещи, сколько «ориентиром или
481

МИТЧЕЛЛ ДИН

условностью», которая была исторически скомпро­
метирована множеством путей. Хотя весьма обсуж­
даемый и неоднозначный немецкий теоретик пра­
ва Карл Шмитт (Schmitt 2003; Шмитт 2θθ8) не об­
ращает почти никакого внимания на Вестфалию
в своем объяснении международного права, с Фуко
его объединяет интерес к тому, как возникает меж­
дународное право — в тезисах и программах фило­
софов от Гуго Гроция до Канта и в соглашениях,
договорах и международных организациях. Неза­
висимо от оригинальности методологического
вклада Фуко, его темы исторических условий систе­
мы государств Европы, природы и поиска баланса
в Европе, отношения Европы к остальному миру,
связи между великими державами и меньшими го­
сударствами, трансформации связей между правом,
справедливостью и войной, влияния Британской
империи и свободной торговли на систему госу­
дарств—все эти темы присутствуют и разрабатыва­
ются в огромном массиве литературы о междуна­
родных отношениях и международном праве.
Каков же вклад комментариев Фуко, какими бы
ограниченными они ни были? Во-первых, он предла­
гает важный тезис: искусство управления государ­
ством развивается в связи с разработкой рацио­
нальности и технологии управления отношениями
между государствами. Отдельные государства, как
утверждается в большей части литературы по этой
теме, могут заявлять о господстве в собственной об­
ласти, но это господство, или, точнее, суверенность,
обусловливается системой международного регули­
рования. Насколько суверенное государство—усло­
вие развития пространств искусства управления,
настолько же и межгосударственное право и регу­
лирование — условия пространства, занятого таки­
ми суверенными государствами.
482

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

Во-вторых, он показывает, как определенные
типы политики могут быть одновременно и внутрен­
ними, и международными и, таким образом, могут
сшивать внутренние и международные пространства
управления. Потому меркантилистские концепции
внутреннего усиления государства связаны с пропа­
гандой дешевого экспорта подобно тому, как либе­
ральная концепция внутреннего свободного рынка
связана с защитой международной свободной тор­
говли. Восторженные заявления интеллектуальных
защитников глобализации стоят в одном ряду с таки­
ми программами и политиками. Эти заявления—на­
столько же о внутренней экономической и социаль­
ной политике, насколько они являются описанием
текущих экономических или культурных процессов.
В-третьих, в нарративе Фуко подчеркивается
упадок представлений о правильной и справедли­
вой войне при формировании Вестфальской систе­
мы. Это обусловлено тем, что, с его точки зрения,
европейская система государств и ее цель установ­
ления и поддержания равновесия сил выражают
полицейскую концепцию порядка и воплощают
принципы государственного интереса. Таким об­
разом, война избегает обоснования через отсылку
к праву суверена и становится расширением руко­
водства политикой (conduct of politics). В этом от­
ношении международное право XVII века регули­
рует систему балансов, в рамках которой суверен­
ные государства преследуют свои легитимные
интересы, а не предписывает таким государствам
моральное поведение.
Хотя в том, что касается этоса, политики и мето­
дов, Фуко и Шмитта разделяет огромная пропасть,
можно кратко отметить, что в ряде моментов их
подходы совпадают. Современная межгосудар­
ственная система права, которую Шмитт называет
4«3

МИТЧЕЛЛ ДИН

jus publicum Europaeum (например, в Schmitt 2003:
142—1435 Шмитт 2θθ8: 168-171), предлагает рассмат­
ривать суверенов как юридических лиц и «заклю­
чает в скобки» моральную оценку войны (то есть
«справедливой войны») ради недискриминацион­
ной концепции врага какJustus hostis или справедли­
вого врага. Кроме того, историческими условиями
этой системы были исчезновение того, что Шмитт
называет respublica Christiana (христианская империя),
открытие и захват Америки, развитие колониаль­
ных империй. Как и Шмитт, Фуко считает, что ран­
нее нововременное международное регулирование,
формируя европоцентристскую глобальную пер­
спективу и интересуясь отношениями и балансами
между суверенными государствами, разрывало свою
связь с представленими о справедливой войне
и идеей универсальной христианской империи.
Если предлагаемый Шмиттом подход посвящен
подъему и упадку системы европейского междуна­
родного права, то Фуко рассматривает международ­
ное право как один из элементов технологии управ­
ленческого регулирования.
Этот последний пункт приводит нас к еще одно­
му вкладу Фуко. Речь идет о его чувствительности
к властным асимметриям, порождаемым отдельны­
ми попытками международного регулирования,
в частности это касается понятия Европы. Так, хотя
европейское международное право признает все
государства формально равными, поскольку им
присущи автономия и территориальность, рацио­
нальность международного управления допускает
расчет разницы между большими и малыми сила­
ми. Хотя в объяснении Фуко это, несомненно, чер­
та поствестфальского подхода к государственному
интересу, более подходящим примером могло бы
быть рождение свободной системы консультаций
484

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

между великими державами, известной после Вен­
ского конгресса как «Европейский концерт» (Gross
1948: 20). Сегодня можно сказать нечто похожее.
Как в 1948 году отметил Лео Гросс, ключевой компо­
нент современной международной системы—схожий
концерт великих сил из числа постоянных членов
Совета безопасности ООН (Gross 1948: 21). Другая
замеченная Фуко асимметрия — это асимметрия
между старой континентальной моделью госу­
дарств и английской моделью торговли в XIX веке.
С точки зрения англичан, задача Венского конгрес­
са—либеральное пространство свободной торговли,
опосредованное Англией или, можно сказать, га­
рантируемое британской военно-морской силой
и Pax Britannica.
Можно прийти к заключению, что Фуко рассмат­
ривает создание международного пространства как
учреждение правового равенства государств и различ­
ных видов универсальности в программах управле­
ния, например в свободной торговле в XIX веке. Как
бы то ни было, с точки зрения практик торговли, дип­
ломатии и армий управленческая рациональность
должна учитывать и обеспечивать исчисление раз­
личий в масштабе военной и экономической силы.
Предложенное Фуко объяснение формирования
международных пространств как управляемых об­
ластей позволяет обнаруживать их разломы, неров­
ности и неизбежные разделения между законами,
программами управления и действиями властных
отношений. Как и деление на большие и малые
силы европейского равновесия, асимметрии между
Европой и ее отношением к остальной планете как
к ресурсу ее прогресса или стремление Англии на
Венском конгрессе стать посредником Европы
в свободной торговле, международное пространство
множественно, пронизано разломами и иерархично.
485

МИТЧЕЛЛ ДИН

В XIX и XX веках либеральная рациональность гло­
бальной торговли зависела от существования бри­
танской и американской морской и военной геге­
монии. Вслед за Pax Britannica свободной торговле
потребовался Pax Americana. Идея глобального кос­
мополитического управления сосуществует с режи­
мом, при котором в Совете безопасности ООН есть
пять постоянных членов — последствие договорен­
ностей Второй мировой войны. Этот Совет—совре­
менный аналог Европейского концерта, тогда как
Великие державы начала XX века поразительно на­
поминают G8 начала XXI века, разве что АвстроВенгрию сменила Канада. Множественные, прони­
занные разломами и иерархичные пространства
международного управления сосуществуют с управ­
ленческими рациональностями экономической
глобализации и космополитической демократией,
делающей упор на открытости, свободной конкурен­
ции и универсальном равенстве всего человечества.

Современное международное
управление
За прошедшие годы было написано немало по­
лезных работ, в которых развивались и внедрялись
интуиции подхода правительности в международ­
ных пространствах с акцентом на особых рациональностях и технологиях, которые действуют над
государствами, между ними и пересекая их. Здесь
мы будем опираться на вклад Фуко и уделим особое
внимание применению точки зрения правительно­
сти в разных областях международных исследова­
ний. Мы проследим данное Фуко объяснение либе­
ральной критики полиции и перехода от поли­
цейской рациональности к гражданскому обществу,
486

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

экономике, управлению населением, закону, поли­
цейским силам, а также к дипломатическому и во­
енному аппаратам. Вопреки Фуко мы могли бы
спросить, есть ли что-то особенное в том, как дей­
ствуют в международной сфере эти элементы либе­
рального искусства управления.
Как мы уже видели, в объяснении Фуко либе­
ральной критики полиции и ее межгосударствен­
ного коррелята — европейского равновесия допус­
кается, что эта критика оставила техники междуна­
родного управления в основном без изменений
и что полиция распалась на несколько областей.
В альтернативном же объяснении можно было бы
исследовать, как либеральное искусство управления
создает пестрые международные пространства тем
же способом, каким либеральная критика полиции
раскрывала внутренние пространства и области как
поля исчисления и вмешательства.
Прежде всего, это пространство транснациональ­
ного, или глобального, гражданского общества. Первое,
что Фуко обсуждает в связи с критикой полиции со
стороны экономистов — возникновение нового вида
естественности, отличающегося от средневековой
естественности мирового порядка, сотворенного
Богом, но противостоящего искусственности поли­
ции и государственного интереса (Foucault 2007:
3495 Фуко 20п: 45°~451)· Эта н о в а я естественность—
не естественность процессов самой природы,
а «специфическая естественность в отношениях"
людей между собой, в том, что спонтанно происхо­
дит, когда они живут совместно, когда они образу­
ют единое целое, когда они обмениваются, когда
они трудятся, когда они производят». Имя, данное
этой естественности — «общество». Управление
должно осуществляться через процессы «граж­
данского общества» — не только необходимого
487

МИТЧЕЛЛ ДИН

коррелята государства, но и противостоящего его
искусственности. Поэтому управление становится
своего рода всеобъемлющим менеджментом того, из
чего оно возникает и за что ответственно, то есть
гражданского общества (Ibid.; Там же).
Этот тезис, как кажется, напрямую не применим
к либеральному устройству международного про­
странства. В последнее время это устройство пони­
малось через дисциплину международных отноше­
ний после Второй мировой войны. Эта дисципли­
на унаследовала шмиттовское различение более
или менее умиротворенных пространств внутри го­
сударств с относительно однородным населением
(то есть пространства с хорошей полицией) и гоббсовскую сферу международного, для которой ха­
рактерны отношения друг—враг (Koskenniemi 2002,
2004). Кроме того, она опирается на беспорядок
в международном публичном праве. Впрочем, как
замечает Фуко в контексте политических сочине­
ний Канта, можно также утверждать, что эта сфера
естественности составляет основу для космополи­
тического права, которое возникает из естествен­
ных, особенно торговых, взаимодействий между
людьми в глобальном масштабе. Подобно откры­
тию гражданского общества, установившему не
только пределы, но и форму внутренней работы ли­
берального конституционного государства, совре­
менный либеральный международный режим, как
отмечает Дэвид Хелд (Held 2004: 132), приводит
к изменениям, которые «во многих отношениях
<...> представляют собой расширение классическо­
го либерального интереса к определению надлежа­
щей формы, масштаба и пределов государства перед
лицом процессов, возможностей и потока граж­
данской жизни». Сегодня считается, что множащи­
еся некоммерческие, неправительственные органи488

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

зации, основанные на общих ценностях или ин­
тересах и созданные с разными целями и задачами,
являются ключевыми составляющими «транснацио­
нального гражданского общества» или, более амби­
циозно, «глобального гражданского общества».
Это современное транснациональное, или гло­
бальное, гражданское общество отличается и от
классического либерального разделения между го­
сударством и гражданским обществом, и от кантовского взгляда на международную сферу тем, что
пространство гражданского общества больше не
воспринимается как пространство, в котором люди
естественным образом участвуют в процессе обме­
на друг с другом независимо от национальных гра­
ниц. Теперь оно наполнено этим множеством
«международных неправительственных организа­
ций» — МНПО. Часто предполагается, что рост
объема и интенсивности деятельности этих органи­
заций по формированию глобального сообщества—
результат проходившей веками линейной эволю­
ции (Iriye 2002). Впрочем, иногда также считается,
что глобальное гражданское общество нынешней
формы, в котором помимо МНПО есть «индивиды,
низовые группы, изменчивые объединения и сети»,
появилось относительно недавно и что ее возник­
новение относится к концу холодной войны
(Anheier et al. 2001: 4; Kaldor 2003: 114). Его привер­
женцы объявляют о «смене власти», то есть о «пре­
кращении, по крайней мере, на время, неуклонной
концентрации власти в руках государств, начав­
шейся в 1648 г. с Вестфальского мира», и это не­
смотря на то, что есть недавняя озабоченность
уточнением пределов этой концентрации (Matthews
1997Î Laxer, Halperin 2003). Самая идеалистическая
точка зрения на глобальное гражданское общество—
как на область добродетели за пределами двойной

489

МИТЧЕЛЛ ДИН

порочности рыночной эксплуатации и неравенства
и господства государства (Schölte 2000: 277)· Кроме
того, эта идея вступает в противоречие с класси­
ческим либеральным представлением, поскольку
наиболее значительные экономические акторы,
участвующие в обмене, и большие коммерческие
организации напрямую в таком определении граж­
данского общества не используются.
Можно было бы поставить под вопрос с истори­
ческой точки зрения обоснованность нарратива
неизбежного подъема транснационального граж­
данского общества и изучить некоторые из более
сомнительных тезисов о его способностях, доброде­
телях, демократическом характере и потенциале.
Можно было бы также исследовать двусмысленности
в таком понятии гражданского общества, представ­
ляемого как пространственно «ограниченной»
идентичности, населенного добровольными объ­
единениями, локуса уполномочивания и сопротив­
ления бедняков и маргиналов мира экономическим
эффектам глобализации (Amoore, Langley 2004).
Подобно тому как в классическом либерализме
гражданское общество содействует экономическо­
му управлению, сегодня для международных инсти­
тутов управления «локальные сети и добровольные
объединения становятся средством смягчения раз­
рушительных сил глобальной экономики» (Amoore,
Langley 2004: 101). Так, Всемирный банк продвига­
ет участие в местных кредитных системах и микро­
финансирование как способ сделать бедных—зачас­
тую это женщины—экономически ответственными
акторами, управляющими рисками и смягчающи­
ми удары глобальной экономики (Rankin 2001).
Транснациональное гражданское общество далеко
от того, чтобы быть ограниченной областью, отде­
ленной от управления и рынков. По крайней мере,

49°

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

частично его можно рассматривать как управленче­
ское устройство пространств и акторов, посред­
ством которых международная политическая эко­
номия превращается в нечто управляемое.
Второй тип международного пространства—это
пространство экономического управления. Во внутрен­
ней области разрушение полиции ведет к возник­
новению новой формы научного знания о разных
сферах гражданского общества, в особенности
о сфере экономики. Это знание—внешнее по отно­
шению к искусству управления. И все же, хотя
у этой формы знания есть собственные процедуры
доказательства и верификации, искусство управле­
ния не может обойтись без нее; она «возглавляет»
(«tête-à-tête») искусство управления, как говорит
Фуко (Foucault 2007: 351; Фу ко зон: 45 2 )· Это поро­
ждает двойственность научности экономики как
дисциплины и как искусства управления, которое
должно моделировать политические решения в со­
ответствии с этим знанием.
Сходным образом мы могли бы проследить ге­
неалогию возникновения международной торгов­
ли, коммерции и финансов в качестве элементов
научных дисциплин и генеалогию формирования
объектов, таких как международная экономика
и международный рынок труда. Теоретический
сдвиг от концепции международной экономики,
основанной на конкуренции между относительно
дискретными национальными экономиками, пре­
следующими собственные интересы, к националь­
ным экономикам, просто формирующим часть
региональной и глобальной экономической систе­
мы, в которой есть глобальные победители и неудач­
ники,—этот сдвиг является одним из векторов ли­
берального искусства международного управления
(Hindess 1998b). Другой вектор —рост количества
491

МИТЧЕЛЛ ДИН

организаций, производящих сравнительные дан­
ные о деятельности стран и установление общих ре­
жимов и стандартов в таких дисциплинах, как бух­
галтерский учет.
Айва Онг (Ong 2006) показал, как в Азии «нео­
либеральный» упор на отсутствии экономических
преград, далекий от устройства однородного
и неиерархичного пространства, связан с обустрой­
ством особых пространств управления, которые
разными путями мобилизуют и фрагментируют на­
циональное государственное пространство. Одним
из примеров является использование «технологии
зонирования», которая «разделяет пространства,
обычно несмежные друг с другом, чтобы извлечь
выгоду из специфических преимуществ расположе­
ния экономических потоков, деятельности и связей»
(Ong 2006:103). В результате—«архипелаг анклавов»
и своеобразная пестрая суверенность, в которой
есть позитивные исключения, «создающие возмож­
ности, обычно для меньшинства, которое получает
политические преимущества, недоступные для
остального населения» (Ong 2006: 101-102). Один
из важных выводов касается особенности разных
стратегий экономического менеджмента. Несмот­
ря на существование обширной литературы о «раз­
межевании» территории и суверенитета и о дена­
ционализации национальных пространств, приме­
ром чего является Европейский союз, «открытие»
Китая и рыночные стратегии реформирования
в постмаоистский период осуществлялись через на­
циональные и «ориентированные на суверенитет»
политики новых пространств исключения и прене­
брегающие границами силы, ради создания de fac­
to «Великого Китая».
Третий тип международного пространства—это
международное управление населением. В подходе Фуко
492

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

к внутреннему управлению третий компонент раз­
вала полиции—появление населения как естествен­
ного феномена с «иной плотностью, густотой, иной
естественностью, чем подданные» полиции (Fouca­
ult 2007: 35 2 ; Фуко 20ш 454 [перевод изменен. —
Примеч. пер.]). Население, с одной стороны, это не­
что, образованное интересами, оно относительно
заработным платам, работе и ценам, а с другой—это
объект знания, такого как демография и статисти­
ка, и адресат политик в области здравоохранения
и социального обеспечения. Со времен Мальтуса
оно существовало в неустойчивом равновесии
с едой, водой, ресурсами и другими средствами
существования. Население —это область управлен­
ческих мер и систематических типов знания, а не
просто арифметика его существования и указатель
хорошей полиции или, как говорили, «богатства,
силы и величия» государства. Наблюдатель заметил
бы, что сегодня есть либеральное международное
управление населением с различными акторами
и властными инстанциями (например, Всемирная
организация здравоохранения и Фонд ООН в облас­
ти народонаселения), которые заняты глобальными
паттернами здоровья, предотвращением распро­
странения заболеваний и неправильного питания,
ростом населения и контролем его воспроизводства,
отношениями между населением и окружающей
средой, образованием и социальной защитой насе­
ления, его движением и потоками и их управлени­
ем. Развитие международного управления населени­
ем предполагает управление глобальной бедностью,
в котором международное правительство и непра­
вительственные организации, особенно волонтерские
и организации помощи, действовали бы в партнер­
стве с национальными государствами, местными со­
обществами и местными работодателями, используя
493

МИТЧЕЛЛ ДИН

множество средств для разнообразных целей (Псап
and Lacey, 2010). Более того, как отмечалось ранее,
в управлении бедностью часто используется сло­
варь глобального гражданского общества.
Подобно территориям, группы населения могут
разделяться на доходные и недоходные, а также
подгоняться к разным видам технологий управле­
ния. Так, Онг пишет о «ступенчатом гражданстве»,
при котором дисциплинарные техники, нацелен­
ные на работников с низкой заработной платой
и мигрантов, стремятся привить им производи­
тельность и политическую лояльность, дабы со­
здать условия для глобального производства, в то
время как элитным работникам, иностранцам
и представителям господствующих этнических
групп достаются индивидуализирующее обращение
и пастырская забота (Ong 2006: 78-79)·
Вопрос об иммиграции в более широком смыс­
ле—это вопрос об управлении мобильностью меж­
дународного населения и «беспокойством» множе­
ства граждан на ленте Мебиуса внутренней и внеш­
ней безопасности, как называет это Дидье Биго
(Bigo 2001, 2002). То или иное обращение с бежен­
цами, их содержание под стражей и репатриация —
в последнее время это характерные черты руко­
водства международным населением. В Канаде воз­
рождение практики предоставления убежища
сработало как «контрповедение»: это осуществле­
ние негосударственной суверенной власти, произ­
водной от религиозной практики, с целью создания
пространства исключения для государственной
власти (Lippert 2004, 2005).
Четвертая область, если следовать за тем, как
Фуко объясняет разложение всеобъемлющей поли­
ции, это международная безопасность и международная
полиция. Он говорит в связи с внутренним управле-

494

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

нием, что «основополагающей целью правительности становятся механизмы безопасности», понятой
как «безопасность тех естественных феноменов, ка­
кими были экономические процессы или какими
были процессы, внутренне свойственные населению»
(Foucault 2007: 3535 Фуко зон: 455 [перевод изме­
нен.— Примеч. пер.]). В ранней либеральной рацио­
нальности эта цель не допускает легкого переноса
во внешнее пространство. У внешней безопасности
долгая история, и многое в ней выражает реалистскую или гоббсовскую рациональность защиты го­
сударств от агрессии других государств или негосу­
дарственных акторов, таких как террористические
группы. Такое представление о безопасности полу­
чит поддержку в «войне против терроризма», по­
следовавшей за терактом и сентября 2θθΐ года.
Впрочем, сегодня появились связанные с безопас­
ностью рациональность и вмешательства, которые
предполагают, что к ведению управления междуна­
родными пространствами относится очень широ­
кий круг проблем безопасности. Один из влия­
тельных сегодня дискурсов безопасности толкует
«секьюритизацию» как процесс выделения проблем
безопасности (Buzan et al. 1998) и расширяет пред­
ставление о безопасности до множества явно разно­
родных областей: питание, вода, окружающая сре­
да, население и даже человек.
Безопасность избежала понимания в качестве
«защиты государства» еще в одном отношении —
в связи с трансформацией представлений о форме
и цели военных вмешательств. Есть широко распро­
страненная озабоченность тем, что политические
условия в некоторых государствах могут порождать
негативные или даже губительные последствия для
их соседей или, шире, «международного сообщест­
ва». Это выражается в выделении «несостоявшихся»
495

МИТЧЕЛЛ ДИН

или «утрачивающих свою состоятельность» госу­
дарств, для которых характерны коррупция и пло­
хое управление или же вовсе отсутствие такового,
недостаток прозрачности и т.д. Пространства
небезопасности выстраиваются как компонент на­
ционального управленческого менеджмента меж­
дународной области. Одним из примеров может
быть «дуга небезопасности», пересекающая южную
часть Тихого океана и определяющая внешнюю
и оборонную политику Австралии. Другой примерзависимость фронтиров ЕС, в особенности на юж­
ном и восточном направлениях, от очень разных
границ и разных геостратегий (Walters 2004а, 2θθ6).
Попытка отделить безопасные пространства от
небезопасных дает начало теоретическим разра­
боткам мирового порядка, в котором пространства,
страны и регионы можно категоризировать как донововременные «зоны хаоса», отличаемые от но­
вовременных и постнововременных зон порядка
(Cooper 2003). Вкупе с прописанным в междуна­
родном законе запретом на национальную захватни­
ческую войну, такие опространствления безопасно­
сти связаны с разными формами международного во­
енного вмешательства от миротворческих сил ООН
до специально организованной «коалиции доброй
воли», которая была собрана в 2003 году, чтобы
свергнуть режим Саддама Хусейна в Ираке. Обос­
нование таких интервенций может варьироваться
от гуманитарной защиты прав человека и предот­
вращения геноцида, как в Косово в 1999 Г°ДУ> Д°
установления глобальной безопасности в отноше­
нии Ирака как государства-изгоя, не признающего
международные нормы и обладающего оружием
массового поражения. Хотя иногда утверждалось,
что военные вмешательства стали «полицейскими
мерами», важно различать цель, средства и задачи
496

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

каждого из этих типов вмешательства (Dean 2006а).
Полиция и то, что можно назвать «полицейским
контролем» в этой международной области, могут
и не «сводиться к своим репрессивным функциям»,
вопреки мнению Фуко. Скорее они могут понимать­
ся как элемент комплексного управления конкрет­
ным пространством и местом с разнообразными це­
лями. К ним могут относиться предотвращение
гражданской войны, насилия и жестокости, защи­
та прав человека с целью установления условий по­
рядка, некоррумпированное управление и, как от­
голосок ордолиберализма и Хайека, принцип вер­
ховенства права.
Последняя область либерального международ­
ного управления — формирование пространства
прав и свобод человека. В случае внутреннего управ­
ления, последовавшего за разложением полиции,
Фуко стремится показать, что свобода действует «не
только как право индивидов», противостоящих
злоупотреблениям управления, но и «как элемент,
необходимый для самой правительности» (Foucault
2007:35З; Фуко 20и: 455 [перевод изменен. — Примеч.
пер.]). В международной области мы стали свидете­
лями развития понятий прав человека до той сте­
пени, в которой многие считали, что теперь права
человека обладают приоритетом над суверенитетом
как основополагающим принципом международ­
ного права или, по меньшей мере, модифицируют
его (Beck 2000; Habermas 2001; Held 2004). Даже эту
рациональность прав человека можно понять и как
набор философских аксиом о неотъемлемых правах
человека, и как элемент международной правитель­
ности. К примеру, в качестве такого элемента она
может быть критерием, регулирующим условия
международного военного вмешательства, как в слу­
чае попыток Международной комиссии по вопросам

497

МИТЧЕЛЛ ДИН

вмешательств и государственного суверенитета
учредить минимальный порог «справедливой при­
чины» в 2001 году (Held 2004: 149~5°)· Эта рацио­
нальность — компонент развития рутинной обра­
ботки беженцев или часть противостояния сниже­
нию порога того, что составляет пытку в «войне
с терроризмом». С точки зрения правительности
права человека интересны скорее не как фундамен­
тальная часть универсального права, а как часть
разных способов обращения с индивидами и насе­
лением и управления ими. В этих способах сопро­
тивление и противостояние разным видам эксплуа­
тации и господства организованы и артикулиро­
ваны как элемент обоснования международного
военного вмешательства и войны, а также обраще­
ния с беженцами.
В этом разделе я постарался показать, не претен­
дуя на полноту, ряд вариантов использования дан­
ной Фуко характеристики либерального искусства
внутреннего управления, возникшего вслед за раз­
рушением полиции — использования для выделе­
ния свойств современных международных рациональностей, пространств и технологий. Я завершу
эту главу более широким обзором этого междуна­
родного мышления.

Заключение
Публикация лекций Фуко о правительности откры­
ла, что либеральные искусства управления возни­
кали внутри государств в рамках понимания меж­
дународного управления как системы суверенных
государств и как установления инструментов управ­
ления отношениями между такими государствами.
Этот аспект истории Фуко во многих отношениях
498

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

довольно конвенционален, так как акцент в нем
ставится на европейских межгосударственных со­
глашениях Вестфальского мира, а позднее Венско­
го конгресса. Кроме того, он демонстрирует более
широкий взгляд на условия этой международной
правительности, обнаруживая их в попытке преодо­
леть европейские религиозные гражданские войны,
в открытии и заселении Нового Света, развитии ко­
лониализма и исчезновении христианской импе­
рии как идеала и частично воплощенной реально­
сти. Право в его объяснении выступает как один из
инструментов государственного интереса (jus genti­
um) и как следствие новых форм либеральной гло­
бальности, которые порождают морское право
и «юридификацию» мира в качестве рынка. В своих
объяснениях классического понятия европейского
баланса, европоцентристского видения мира и бри­
танской гегемонии в свободной торговле XIX века
Фуко открывает, что природа глобальной пространственности пронизана разломами и иерархична.
Как и Карл Шмитт, Фуко отвергает один из ви­
дов нормативного объяснения трансформации
международных отношений — объяснение в терми­
нах распространения мирной космополитической
интернационализации, которая направляет миро­
вой порядок к универсальным нормам междуна­
родного права. Это связано с тем, что он рассмат­
ривает право как одну из технологий международ­
ного управления, в то время как Карл Шмитт при
помощи понятия номоса буквально укореняет пред­
ставления о праве в присвоении территории и кон­
кретном пространственном порядке сообщества.
Мартти Коскенниеми обстоятельно показал, что
Шмитт оказал значительное влияние на Ганса
Моргентау и формирование дисциплины междуна­
родных отношений после Второй мировой войны
499

МИТЧЕЛЛ ДИН

(Koskenniemi 2002). Впрочем, Шмитт —в согласии
с общепринятыми представлениями о международ­
ных отношениях — считал государственную суве­
ренность великим достижением классической эпо­
хи, в то время как Фуко усматривал сдвиг в формах
мышления о власти, основанной на суверене, и свя­
зывал его с новой «рефлексивной призмой», задан­
ной внутренними и внешними аспектами государ­
ственного интереса. С точки зрения Шмитта, ката­
строфы XX века были горьким плодом беспорядка
в европоцентричном международном праве, триум­
фа беспространственного универсализма, восста­
новления морального статуса войны в новых фор­
мах справедливой войны и исчезнования различия
между межгосударственной войной и гражданской
войной. Именно эти темы снова возникли в совре­
менной критической теории мирового порядка
(Agamben 1998, 2005; Агамбен 2θΐι, 2θΐι; Hardt and
Negri, 2000, 2004; Хардт, Негри 2004, 2θθ6). Фуко
же, напротив, требует более скромного и эмпири­
ческого исследования, но исследования не того, что
конституирует текущий мировой порядок, а того,
как с разными целями международное проблематизируется, делается доступным управлению и воз­
действию.
Что касается последнего, то для анализа между­
народной области можно использовать те виды
инструментов, что были проработаны в Главе ι. Это
способы проблематизации, например, те, что попада­
ют в рубрики управления, коррупции, климатиче­
ских изменений и глобальной бедности. Это формы
видимости и восприятия, которые конституируют
регионы внутри государств и на их пересечениях
(например, особые экономические зоны), карто­
графируют геополитические водоразделы и сферы,
учреждают транснациональное гражданское обще500

ГЛАВА 10. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

ство и даже предусматривают представления о миро­
вом порядке. Это способы аргументации, мышле­
ния и вычисления, при помощи которых сравнива­
ют относительные экономические показатели,
измеряют коррупцию и прозрачность, преследуют
политические цели посредством торговли и транс­
граничных торговых стратегий, вычисляют нацио­
нальный интерес. Это способы вмешательства
и действия, в том числе гуманитарные интервен­
ции, использование помощи, установление техни­
ческих стандартов, развитие новых форм диплома­
тии и исчисление международных военных вмеша­
тельств. Это способы формирования субъектов,
таких как космополитичный индивид, в качестве
этического идеала либерального интернационализ­
ма или же способ, которым «война против терро­
ра» сформировала категории «военнослужащий
противника» и тех, кто представляет собой риск
для безопасности. Это цели и задачи управления —
от защиты отечества и стимулирования экспорта до
создания проекта «Новый американский век» или
расширения Тихоокеанского торгового соглашения
на всю планету. С точки зрения исследований правительности международное — это пронизанное
разломами, множественное и иерархичное про­
странство. Для него характерно не столько шмиттеанские присвоение территорий и различие меж­
ду другом и врагом, сколько разнообразные, имею­
щие местный характер попытки конституировать
его и управлять им с самыми разными целями и за­
дачами через политические, экономические и фи­
лантропические организации, различные власти
и межправительственные и неправительственные
учреждения.
Работы Фуко о правительности питают и продолжат
питать те подходы к международным отношениям,
501

МИТЧЕЛЛ ДИН

которые часто считают в широком смысле конструк­
тивистскими, и они повлияют (и уже оказывают
влияние) на международную политическую эконо­
мию и исследования международного. Я предполо­
жил, что его объяснение либерального разложения
полиции позволяет обнаружить области, в которых
такие исследования будут разворачиваться. Впро­
чем, в отличие от работы над правительностью,
я подозреваю, исследования международного будут
вынуждены помимо прочего следовать по траекто­
рии международного права как практики, формы
экспертизы и профессионального учреждения
с конца XIX века и не допускать вытеснения права
ни одним из обсуждавшихся нами способов. Кроме
того, я подозреваю, что, как и в случае изучения
управленческой рациональности, такие исследова­
ния будут вынуждены искать не-рациональное (а-гаtional), включая мифо-поэтические элементы мыш­
ления, политики и деятельности в области между­
народного.

Итоги:
«Не плохое... но опасное»
Государство становится, в древних
и известных формах, новым
и не поддающимся определению
чудовищем.
Генри Септ-Джон Болингброк,
около ifââ года1

В

СЛЕД за Фуко мы определили управление как
в широком смысле «руководство поведени­
ем», в той или иной степени умышленную по­
пытку формировать действия других или себя. Иссле­
дуя управление в этом смысле как сборку практик,
техник и рациональностей для формирования чужо­
го и своего поведения, мы вносим вклад в критику
политического разума, если это означает изучение
условий политического дискурса и действия. Одна­
ко мы не вправе притязать на то, что завершили ис­
следование политики и властных отношений. На­
равне с техниками и рациональностями управле­
ния есть нечто, что Фуко называл «стратегическими
играми между свободами», а Вебер—«политически
ориентированным действием» (Foucault 1988а: 19;
Фуко 20об: 268; Weber, 1968: 55)· Обе эти идеи под­
черкивают природу политики как борьбы или конку­
ренции между соперничающими силами, группами
или индивидами, стремящимися влиять на отправ­
ление власти, присваивать ее или контролировать
иными способами. Так, хотя управление (в нашем
ι. Эта фраза лорда Болингброка (1678-1751) находится в конце
восьмого письма «об исследовании и употреблении исто­
рии» (Bolingbroke 1967: 173~334)· Первое письмо датиру­
ется 6 ноября 1735 г°Да-

5<>3

МИТЧЕЛЛ ДИН

смысле) — это условие политического действия
и рациональности, оно этим не исчерпывается.
Хиндесс показал, что политический разум не эквива­
лентен рациональности управления и что неверно
использовать эти термины как взаимозаменяемые
(Hindess 1997)· Из этого следует, что управленче­
ская рациональность может пытаться регулировать
политику, и это именно тот случай, когда управле­
ние стремится действовать через свободных инди­
видов, как в случае либеральных форм власти. Так,
многие из институциональных и конституционных
установлений либеральных демократий—от учений
о разделении властей до самих представительных
институтов — как раз и являются попытками сде­
лать это. Более того, многие из техник «развитого»
либерального управления тоже являются попытка­
ми управлять политическими акторами, например,
департаментами правительства, государственными
служащими и политиками посредством продвиже­
ния квазирыночных отношений между ними
и между ними и их клиентами или при помощи
удаления государственных услуг из сферы полити­
ческого решения в целом (Hindess i997: 2^5)·
Поэтому наше исследование правительности не
сводится к изучению политики или отношений вла­
сти в целом. Это исследование лишь более или ме­
нее рациональных попыток воздействовать на чу­
жое или свое поведение. Аналитика управления
подходит к исследованию политики с одной
и в этом смысле ограниченной точки зрения — как
управляется политическое поведение коллективов
и индивидов. Однако в ином смысле исследование
управления шире, чем исследование политики, по­
нятое как изучение конкурирующих сил и акторов,
борющихся за отправление политической и госу­
дарственной власти. В исследовании управления

5°4

и т о г и : «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

изучается, каким образом эти политические акто­
ры и силы уже в некоторой степени являются ре­
зультатом разных видов управленческой деятель­
ности — дисциплинарной, биополитической или
«этической» в смысле самовоздействия, которая
пыталась придать им некоторую форму в качестве
граждан или потребителей, местных сообществ или
обществ. При подчеркивании разнородности, рас­
пространенности и множественности деятельности
управления под вопрос ставится склонность либе­
ральных рациональностей рассматривать управле­
ние как единую деятельность, ограниченную права­
ми и свободами индивидов. Аналитика управления,
таким образом, соединяет исследование политики
с исследованием того, как мы руководим собой
и другими во всех сферах нашей жизни. Исходя из
одного из прочтений Вебера (Hennis 1988), можно
сказать, что аналитика управления наводит мост
между пониманием нашего социального существо­
вания (или «руководства жизнью») и нашего поли­
тического поведения.
Возвращаясь к нашему предмету, управлению как
формированию своего или чужого поведения, мы
обнаруживаем, что попытки такого формирования
включены в весьма различные общие матрицы. Так,
управление поведением предполагает управление
действиями и вещами, процессами и условиями, су­
ществующими формами управления и самоуправле­
ния. Простейший пример — то, как мы одеваемся.
Различные правила требовали от определенных
групп по особым случаям ношения конкретных
предметов одежды; например, до недавнего време­
ни от женщин в христианских церквях требовали
носить шляпы или платки по той простой причине,
что так надо. В поздние Средние века это было ча­
стью правил, призванных разграничить сословия.
5<>5

МИТЧЕЛЛ ДИН

Эти правила похожи на те, которые мы обсуждали
и которые были созданы под рубрикой полиции
в континентальной Европе, в частности в Германии.
Позднее рекомендацию носить шляпу могли давать
в рамках одной из кампаний в области общественно­
го здравоохранения по защите людей от воздействии
солнца, грозящего раком кожи и меланомой. В та­
ком случае ношение головного убора оказывается
компонентом управления некоторыми типами забо­
леваемости и смертности населения—биополитиче­
ским компонентом. Наконец, работодатель может
рекомендовать некоторым категориям рабочих но­
шение каски, чтобы защититься от чрезмерных стра­
ховых сумм или исков о компенсации от этих рабо­
чих и тем самым минимизировать затраты на такое
страхование. Разумеется, ношение каски решает обе
задачи: повышает защищенность рабочих от извест­
ных рисков на стройках и обеспечивает финансовую
безопасность компании или управляющей инстан­
ции посредством ограничения размеров исков
о компенсации от рабочих. Таким образом, совер­
шенно повседневное поведение — то, что мы носим
на головах — может относиться к управлению дей­
ствиями и вещами, управлению процессами, управ­
лению управлением или их комбинациям.
Сказанное здесь о действиях и вещах, процессах
и существующих или потенциальных формах
управления и самоуправления можно подытожить
следующим образом. В различных формах домохо­
зяйства (oeconomia) и управления как распоряжения
акцент ставится на детальном регулировании имен­
но действий и вещей, хотя могут признаваться
и процессы (например, обращение между торговы­
ми домохозяйствами и странами в меркантилизме),
а также могут привлекаться некоторые формы
самоуправления (подготовка правителя, дисципли5о6

и т о г и : «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

на в армии, стоические добродетели и т.д.). В слу­
чае либеральных и социальных форм управления
упор сделан на процессах, обнаруживаемых в зако­
номерностях групп населения или даже во внутрен­
ней жизни индивидов. Скажем, «гомосексуальное»
может быть известно и в связи с нормами сексуаль­
ной ориентации в данном населении, и как резуль­
тат особых психологических процессов. Действия
важны только в той мере, в какой они демонстри­
руют такие процессы или отклоняются от них.
Управление собой становится крайне важным как
механизм, посредством которого индивиды норма­
лизуются, а их идентичности формируются и ста­
билизируются. Наконец, в случае рефлексивных
форм управления тоже могут привлекаться процессы
(например, процессы экономической и финансовой
глобализации), может возникнуть необходимость
в преобразовании действий (например, неконку­
рентоспособное индивидуальное и институциональ­
ное поведение), но акцент делается именно на
потребности в обеспечении безопасности существу­
ющих механизмов управления, а также на мобили­
зации и работе посредством способностей разного
рода самоуправляющихся инстанций (идущих на
риск и управляющих рисками индивидов, сооб­
ществ, институтов). Идентичности теперь привле­
каются меньше, потому что представляют норму
или отклонение, и больше, поскольку именно через
идентификации формируются различные самоуп­
равляющиеся инстанции.
Эти три рамки (распоряженческая, или диспозициональная, процессуальная и рефлексивная),
в которых разворачивается управление, дают способ
осмысления нашего настоящего, формул и про­
грамм власти, которым мы сегодня причастны. Все
три существуют и поныне, у них долгая история.
507

МИТЧЕЛЛ ДИН

Таким образом, эти три рамки управления не сво­
дятся к периодизации форм управления. Однако
они позволяют нам различить две траектории
и группы процессов, которые делают нынешние
формы государственной и политической власти по­
нятнее. Это внедрение правительности в государ­
ство и внедрение правительности в управление.
Внедрение правительности в государство — тра­
ектория, на которой концепция управления, по­
нимаемого через распоряжение и домохозяйст­
во, встречается с биополитическим управлением
посредством процессов, имманентных населению.
Внедрение правительности в управление—траекто­
рия, на которой это управление посредством соци­
альных, экономических и витальных процессов
встречается с управлением управлением. Обе тра­
ектории относительно недавние в том смысле, что
возникли в период после конца XVIII века. Внедре­
ние правительности в государство — траектория,
продвигаясь по которой управление государством
стало пониматься как управление при помощи про­
цессов, обнаруживаемых в реальности, внешней по
отношению к официальным аппаратам политиче­
ской власти, и заключенных в разделениях между
государством и гражданским обществом. Управле­
ние государством больше не понимается только или
главным образом как «правильное распоряжение
вещами».
Практики и рациональности власти, такие как
суверенитет, государственный интерес, полиция,
камерализм и меркантилизм принадлежат «пра­
вильному распоряжению вещами», поскольку для
них задача управления государством — это прямое
регулирование, упорядочивание, маркирование, со­
бирание, распределение и изъятия вещей и отноше­
ний между «людьми и вещами». «Вещи» здесь могут
5 о8

и т о г и : «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

быть весьма разнородными: отношения человека
с почвой, реками и землей, с территорией, дорогами,
площадями и селениями, с самим государством,
с обычаями, привычками и ремеслами, с собственно­
стью, товарами и торговлей, трудом, телами, кровью
и самой жизнью. «Правильное распоряжение веща­
ми ради нужной цели» предполагает проницаемость
объектов управления и трансцендентность по отно­
шению к ним агентов управления и управляющих.
Парадигмальный пример управления как распо­
ряжения — представление о власти как власти над
домохозяйством. Домохозяйство, или oikoS) это рам­
ка, в которой патриархальная власть разных форм
отправляется по отношению к членам домохозяй­
ства, в том числе женам, детям, слугам и животным,
а также собственности. Понятия экономики, вроде
аристотелевской оесопотга, производны от этого
представления и указывают на мудрое руководство
домохозяйством и его организацию. В текстах по
«политической экономии» вплоть до середины
XVIII века можно обнаружить понимание экономи­
ки как управления сувереном своим королевством.
Моделью для политической экономии здесь высту­
пает управление «экономикой» домохозяйства. Ко­
ролевство мыслится как продолжение королевского
домашнего хозяйства, состоящее из множества домохозяйств.
Особенно наглядно иллюстрируются рациональ­
ности управления «государственным интересом»
и «полицией». Хотя учение о государственном ин­
тересе исходит из тех подходов к суверену, которые
предполагают мудрость Бога или стратегии прави­
теля, управление в нем все еще мыслится как
инструментальная деятельность. Здесь управлять
значит вести учет конкретного объекта, государства,
а также внутренних и внешних средств, при помощи
5°9

МИТЧЕЛЛ ДИН

которых государства формируют и усиливают себя,
существуют и растут. Помимо того что в этом уче­
нии, объективирующем государство, развиваются
разные виды экспертизы, такие как политическая
арифметика и статистика, эта форма знания делает
государство непосредственно доступным и откры­
тым для суверенной власти. Государственный ин­
терес воплощает в себе характерно нововременную
концепцию государства как того, что отделено и от
правителей, и от управляемых, от суверена и его
подданных, от любого комплекса институтов управ­
ления (Skinner 1989).
К внешним инструментам государственного ин­
тереса относятся регулярная армия и искусства вой­
ны и дипломатии. Примером внутренних инструмен­
тов является полиция. Регулирующая деятельность
полиции связана с изданием специфических наборов
предписаний, касающихся разнородных вещей и деятельностей в рамках определенной юрисдикции, будь
то муниципалитет, княжество, церковная власть, цех
или королевство.
Как полиция и государственный интерес, так
и основанные на домохозяйстве модели «политиче­
ской экономии» предполагают существование суве­
ренной власти, которая заключает договоры, издает
законы и получает прибыль от обращения богатства
между производительными домохозяйствами.
У этой суверенности тоже долгая история. Впрочем,
она допускает трансцендентность суверенитета по
отношению к прозрачному объекту, подлежащему
управлению, королевству или княжеству. Суверени­
тет властвует над действиями, вещами и подданны­
ми в пределах некоторой территории. Он помечает
тела и управляет трудом, товарами, кровью, а в пре­
деле—жизнью подданных. Следовательно, он тоже
является своего рода властью над «вещами» и пред5Ю

и т о г и : «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

полагает, что «вещи» могут управляться в соответ­
ствии с волей суверена.
Мы только что сгруппировали суверенитет, поли­
цию и государственный интерес как рациональности
власти, занятые распоряжением «вещами» в смысле
Ла Перрьера. Следует, однако, отметить, что сувере­
нитет не является рациональностью управления, по
крайней мере, в двух смыслах, в которых ею являют­
ся государственный интерес, полиция, мерканти­
лизм и связанные с ними учения. Во-первых, поня­
тие суверенитета отличается от рациональностей
собственно управления тем, что последние нацеле­
ны на взращивание процессов жизни (living) и прира­
щение жизни. В отличие от них суверенитет действу­
ет посредством изъятия, права смерти, а не власти
над жизнью. Во-вторых, право суверенитета остает­
ся трансцендентным в пределах территории, это не
способ мышления и действия, имманентный своим
объектам или комплексу институтов. Так, Фуко от­
мечает, что искусства управления возникают в связи
с такими объектами, как семья, ребенок, душа, тер­
ритория или население. Скиннер указывает на иной
смысл «трансцендентности» теории суверенитета,
особенно у таких теоретиков, как Гоббс и Воден: «го­
сударство», наделенное суверенитетом, отделено
и от тех, чьи соглашения, как предполагается, обос­
новывают права суверенитета, и от тех, кто осущест­
вляет суверенитет (Skinner 1989:121-125). Для Гоббса
и тех, кто стремится легитимировать развивающие­
ся абсолютистские формы управления, «государ­
ство» сопряжено с любыми конкретными институ­
тами, охватывающими гражданское управление, но
больше, чем они. Именно в этом смысле Болингброк,
за сто пятьдесят лет предвосхищая ницшевское хо­
лодное чудовигце, назвал государство «не поддаю­
щимся определению чудовищем».
511

МИТЧЕЛЛ ДИН

В противовес формам управления, стремящим­
ся управлять, как говорит Фуко, «соединением лю­
дей и вещей» (Foucault ig9 l a : 93î Фуко 2θΐι: 146),
большинство форм власти в XIX и XX веках, напри­
мер либерализм и социальное управление, можно
охарактеризовать как управление посредством про­
цессов. Это предполагает существование реально­
стей, которые формально отделены от государства
и которые должны приниматься во внимание при
отправлении власти ради ее эффективности. Наи­
более явным примером этой матрицы управления
является экономика, понятая как автономная
и в основном саморегулирующаяся система, внеш­
няя по отношению к государству. В оптимистиче­
ских версиях, вроде версии Адама Смита, двига­
телем процессов, конституирующих экономику,
считается стремление рациональных индивидов
в торговом обществе к «улучшению условий своей
жизни». Торговое общество оказывается «системой
естественной свободы». В менее оптимистичных
версиях двигателем этих экономических процессов
считается нехватка, вписанная в отношение челове­
ческого рода и природы, проявляющаяся в мальту­
зианских закономерностях, присущих населению,
в дифференциальной теории ренты или в тенден­
ции нормы прибыли к понижению.
Есть, впрочем, и другие не менее важные процес­
сы населения, жизни и общества. В самом деле, по­
нятие населения связывает открытие экономики
как отдельной реальности с тем, что мы назвали
биополитикой, то есть с комплексом знаний, прак­
тик и вмешательств, рационализированных нормой
оптимизации жизни каждого индивида и населе­
ния в целом. Открытие понятия населения как ди­
намического объекта указывает на два разных мо­
мента: с одной стороны, на ограничение государ512

и т о г и : «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

ственных вмешательств и помощи с целью не
допустить рост населения, не подкрепленный на­
личными средствами к существованию, а с другой—
на изучение процессов жизни населения и взращи­
вание этой жизни.
Социальные формы управления принадлежат
этой матрице управления процессами. Их необхо­
димое, но недостаточное условие — существование
либеральной критики избытка управления, которая
предполагает существование области вне государ­
ства и конституирование этой области процессами,
независимыми от воли суверена и отчасти непро­
ницаемыми для нее. Впрочем, области, конституи­
рованные этими непрозрачными, непроницаемыми
процессами, необязательно складываются в общест­
во, то есть в совокупность отношений, совпадающую
с существованием национальной территории. Поня­
тие общества — это особый способ сделать реаль­
ность доступной управлению, что связано с разно­
образными проблематизациями либеральной эко­
номики управления и ее эффектов. Проблема,
которую ставит общество, — это проблема того, как
возможна солидарность при фрагментирующих
и разделяющих эффектах либерального экономиче­
ского режима. Поэтому общество—это «открывающее
себя единство», область, отдельная от государства
и включающая его, конституированная разнооб­
разными и конфликтующими процессами, обшир­
ная реальность, в которой могут существовать
и быть наблюдаемыми экономические и демогра­
фические процессы и которая является условием
их эффективного функционирования. Социаль­
ное — это «артефакт» институтов, являющихся
следствиями этих проблематизаций либеральной
экономики. Возникающую здесь конфигурацию
можно рассматривать как попытку изобрести
513

МИТЧЕЛЛ ДИН

и учредить форму гражданства, совместимую с су­
ществованием неравенства и бедности в сообществе
равных.
Даже несмотря на то что мы истолковали внед­
рение правительности в государство как движение
от управления комплексом людей и вещей к управ­
лению посредством определенных процессов, в од­
ном отношении власть над вещами остается усло­
вием управления процессами. Возникновение форм
управленческой рациональности—от государствен­
ного интереса до социальной демократии —можно
понять как отделение искусства управления от го­
сударства. Однако пространства, в которых управ­
ление может действовать и руководить, собирать
и распределять ресурсы, предназначенные им для
использования, «взламываются» именно суверен­
ной властью, охватывающей некоторую террито­
рию. Поэтому нововременные формы управления
не могут обойтись без суверенной власти и таких
инструментов, как правовая и налоговая системы.
Их исторические отношения с либеральным, соци­
альным и биополитическим управлением несом­
ненно трансформируют суверенитет и право. Пра­
во становится частью институтов нормализации
и теперь действует скорее как норма. Суверенитет
демократизируется и связывается с юридическими
и политическими правами граждан. Все нововремен­
ные формы власти должны артикулировать элемен­
ты суверенитета при помощи элементов биопо­
литики. Как мы увидели, это верно как для госу­
дарственного социализма, так и для либерализма,
национал-социализма и социальной демократии.
Национал-социализм — в особенности наглядный
пример: мы встречаем здесь суверенные элементы
крови, происхождения и отечества заново артику­
лированными в кровавом и самоубийственном био54

и т о г и : «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

политическом управлении процессами жизни
и смерти, переходящем в геноцид.
Социальное управление в форме кейнсианских
техник государства всеобщего благоденствия и ме­
ханизмов социального страхования развивается как
форма управления государством, в которой между
социальными процессами (удовлетворение потреб­
ностей и управление рисками граждан в индустри­
альном обществе) и экономическими процессами
(изменения совокупного спроса, влияющие на из­
менения уровней безработицы и инфляции) уста­
навливается обратная связь. Социальное артикули­
рует элементы суверенитета и управления, стремясь
сконструировать форму гражданства, которая бы
соответствовала демократизированному суверени­
тету и государственному пастырству, управляюще­
му рисками рыночной промышленной экономики—
безработицей, бедностью и неравенством.
Можно рассматривать идеал государства всеоб­
щего благосостояния, который работает с социаль­
ными условиями населения, и идеал совершенной
расы, работающий с процессами наследственности
в населении, как два способа артикуляции форм су­
веренитета при помощи императивов биополити­
ки. Кроме того, их можно рассматривать как два от­
вета на вопрос о том, как возможны обеспечение
безопасности и колонизация будущего перед лицом
рисков, порождаемых промышленной капитали­
стической экономикой, конкуренцией и силами
консолидации и распада.
Ошибочно думать, будто в XX веке либеральные
формы власти сменили, с одной стороны, социаль­
ные формы, а с другой — авторитарная правительность. Поскольку либеральное искусство управле­
ния нацелено на постоянную борьбу за достижение
равновесия между экономическим управлением
515

МИТЧЕЛЛ ДИН

и управлением процессами жизни, политической
экономией и биополитикой населения, оно долж­
но соотноситься со знаниями о социальных, биоло­
гических, экономических и культурных процессах,
обнаруживаемых в населении. Будучи критикой
«избыточного управления», которое одновременно
вынуждено управлять в интересах благосостояния
населения, либеральные способы пересмотра неиз­
менно будут вступать в диалог со знанием о жизни,
здоровье и отношениях между индивидами и груп­
пами. Социальное может быть несводимо к либе­
ральным искусствам управления, но это одна из
структур, в которых возможен диалог либерально­
го этоса пересмотра с разнообразными формами
знания об этих процессах, необходимых и внешних
по отношению к официальной политической вла­
сти. Более того, развитию социального как области
борьбы и оспаривания способствует возникновение
либеральных демократических форм суверенитета
с их гражданскими и политическими свободами
и институтами представительства2.
Не менее сложно и отношение между либерализ­
мом и авторитарными типами власти в прошлом
веке. Как опирающийся на язык прав пересмотр из­
быточного управления, либерализм оказывается
в позиции проверки авторитарной правительности.
Однако именно потому, что либерализм призыва­
ет действовать посредством способностей и свобо­
ды правовых, политических и экономических субъ­
ектов прав и интересов — и пытается этот призыв
осуществить, — он несет в себе возможность нелибералъных практик и рациональностей управления.
2. См. в (Stenson 1998) дискуссию исследователей правительности
о страдающем от нехватки теоретизации (under-theorized)
понятии суверенитета и его связи с либерализмом.

5i6

итоги: «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

Это связано с тем, что либерализм как искусство
управления постоянно производит разделение
между теми группами населения, которые могут реализовывать такие способности, и теми, кто не мо­
жет, потому ли что они в принципе неспособны
или потому что их еще предстоит улучшать или
обучать, пока они не обретут такие способности3.
По отношению к населению, подлежащему улучше­
нию, и населению, неспособному измениться, в ли­
берализме неизбежно деспотическое правление.
В либеральных демократиях это в равной мере
относится и к колонизированному и коренному на­
селению, и к отдельным группам населения. Более
того, поскольку либерализм зависит от реализации
субъектами ответственной автономии, он стремит­
ся формировать таких субъектов с такими способ­
ностями при помощи арсенала зачастую применя­
емых деспотически дисциплинарных практик.
Если либеральное искусство управления чрезвы­
чайно изобретательно, то часть изобретаемого им
играет важную роль в учреждении того, что можно
назвать авторитарной правительностью. Кроме
того, либерализм — это политическая философия,
предлагающая гарантии для легитимации практик
управления, и вполне возможно, что демократизи­
рованный суверенитет, на который опирается ли­
берализм, слишком гетерогенен по отношению
к биополитическому императиву, который он пыта­
ется проверять. Понятия прав, выбора и суверени­
тета потребителя могут трансформировать, скажем,
природу применения современного генетического
3- В связи с этим интересно отметить возврат патернализма
в дискурс управления, напоминающий отношение
Дж. Ст. Милля к колонизированным народам и негра­
мотным (Mead 1997)-

5*7

МИТЧЕЛЛ ДИН

скрининга, но это не защитит нас от программы,
которая фактически обещает реализацию евгениче­
ской мечты.
В начале XXI века социальные и расовые страте­
гии управления риском обычно расцениваются как
неудачи: одна —потому что привела к масштабнейшей катастрофе прошлого века, другая—потому что
риски, сопряженные со стратегией безопасности для
фискальных процессов самого государства перевеси­
ли риски, которые эта стратегия должна была предуп­
редить. В Европе и США возникли версии неолибе­
рализма, избравшие для критики разные цели: в од­
ном случае национальный и государственный
социализм и военное планирование, в другом — Но­
вый курс, кейнсианство и проект «Великое обще­
ство», а в третьем—«контркультура», мультикультурализм и упадок моральной ответственности. В ре­
зультате этих критик избыточного управления
ответственность за предотвращение рисков и управ­
ление ими была перенесена на индивидов и сообще­
ства. «Социальные» услуги, ранее предоставлявши­
еся государством всеобщего благосостояния, теперь
все больше преобразуются в рынки, на которых ин­
дивиды как потребители совершают выбор и на ко­
торых, как утверждается, обеспечение адаптировано
к их потребностям. Если классический либерализм
можно рассматривать как систему естественной сво­
боды, поскольку свобода заинтересованных индиви­
дов была необходима для безопасности экономиче­
ских процессов, то развитая либеральная власть
превратила свободу в техническое средство управле­
ния и изобрела условия, при которых такая свобода
может реализовываться как форма «ответственной
автономии» или рационального выбора.
Эта свобода уже не считается, прежде всего, необ­
ходимой для экономических процессов. Скорее,
5 ι8

и т о г и : «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

она обосновывается через свою необходимость для
безопасности самих механизмов управления. Имен­
но благодаря развертыванию свободы индивидов
как потребителей и членов сообществ можно
рассматривать поступающие «снизу» жалобы на го­
сударство всеобщего благосостояния—на его негиб­
кость, единообразие обеспечения, нехватку гибко­
сти услуг, одновременно с этим делая выбор потре­
бителя средством повышения эффективности
распределения ресурсов и подотчетности действий
специалистов, чиновников и поставщиков услуг.
Более того, эти неолиберальные подходы к уп­
равлению задают новые типы свободы специали­
стов и поставщиков услуг, так как передают полно­
мочия местным подразделениям, департаментам
и центрам, делая их самоуправляющимися и ответ­
ственными за собственные бюджеты. Благодаря
учреждению таких подразделений в качестве цент­
ров власти и расчета, их можно реформировать не­
прямыми мерами, такими как аудит и учет издер­
жек. Тем самым риск переносится на индивидов,
сообщества и рабочие места и управляется механиз­
мами, стремящимися обеспечить прозрачность
и подотчетность.
Если свобода больше не является квазиестествен­
ной свободой преследовать личную выгоду на рын­
ке, как в классическом либерализме и социальных
формах управления, то безопасность больше не яв­
ляется, прежде всего, безопасностью экономиче­
ских и социальных процессов, существующих вне
государства. Безопасность теперь предполагает без­
опасность механизмов управления, действуют ли
они через частные коммерческие, государственные,
принадлежащие сообществам организации или ор­
ганизации третьего сектора. Теперь принимать
меры против рисков значит учреждать на местах
519

МИТЧЕЛЛ ДИН

системы (учета, аудита, обучения, планирования),
которые будут гарантировать, что эти разнообраз­
ные инстанции ориентированы на клиента, целе­
направленны, подотчетны налогоплательщикам,
правительствам и акционерам, а также прозрачны
для технологий деятельности. С этими новыми
формами управления появляется образ управления
без центра, форма администрирования, в котором
уже нет централизованно направляющего разума.
Неолиберальные философии управления и разви­
тые либеральные формы управления—это вехи тра­
ектории, которая несколько отличается от внедре­
ния правительности в государство. Эти вехи—не что
иное, как первые проявления другой траектории, на
которой управление процессами сменяется управле­
нием самим управлением и встраивается в него. Се­
тования на нехватку экономического суверенитета,
вызванную «глобализацией», возможно, однажды
будут рассмотрены как просто странное и в чем-то
ограниченное представление о том, что наши прио­
ритеты изменились со сдвигом либеральной пробле­
матики безопасности. Вместо того чтобы считать де­
баты о глобализации спором о реальности экономи­
ческой трансформации, они будут пониматься как
спор о рамке национального экономического управ­
ления.
Подобно тому как классический либерализм был
сигналом о том, что старая рамка управления вытес­
нена и перекодирована в новом биополитическом
поле процессов населения и экономики, возможно,
однажды будет считаться, что в ig8o-x годах было
сделано то же, отчасти наивное, открытие—что рам­
ка, в которой должно было мыслиться управление,
спустя два века снова изменилась. Наивность клас­
сического либерализма проявилась в убеждении, что
натуралистически понятые процессы экономики
520

и т о г и : «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

можно оставить в покое, позволив течь своим ходом.
Наивность же неолиберализма заключается в его
представлении о том, что можно растворить грани­
цу между государственным сектором и рыночной
экономикой и что управление может осуществлять­
ся без центра или что этот центр можно свести к на­
бору непрямых способов надзора. Опасность обоих—
в том, что они оставляют место для возвращения
того, что является их условием — использование су­
веренной власти—в жестокой власти над вещами, те­
лами и трудом. Не секрет, что и классический либе­
рализм, и неолиберализм привлекают принудитель­
ный труд тех, кто не будет работать. И точно так же
не секрет, что неолиберализм взращивает про­
странство диалога нового типа — с патернализмом
и неоконсерватизмом. Одна из опасностей неолибе­
рализма состоит в его убежденности в том, что лю­
бую деятельность можно сделать работоспособной
при помощи потребительского выбора. Другая опас­
ность заключается в том, что он передает ответствен­
ность за патернализм тем, кто по каким-то причи­
нам не может совершать ответственный выбор или
не совершает его. К ним могут относиться беремен­
ные девушки-подростки, отцы-бездельники, не­
способные обеспечить ребенка, «хрупкие семьи»,
бездомные, наркоманы, лентяи, безработные, психи­
чески больные и попросту бедные—если приводить
список из недавнего издания по этой теме (Mead
1997)·
Неолиберализм наивен, потому что он вообража­
ет, будто уже необязательно представлять решения
социальных проблем, что они растворятся, как
и разделение между частными сферами рынка и сфе­
рами государственной власти. Развитым либераль­
ным демократиям предстоит столкнуться с проб­
лемами неравенства и бедности, порожденными
521

МИТЧЕЛЛ ДИН

этими изобретенными рынками и отсутствием
у определенных групп населения способностей,
требуемых для совершения выбора на этих рынках.
Наивно соглашаться с тезисом о смерти социально­
го, но так же наивно воображать, будто социальное
остается тем же самым. Оно претерпевает метамор­
фозы, а не смерть. В рамках рефлексивного управ­
ления оно получит иную конфигурацию. Социаль­
ное обеспечение будет осуществляться через разные
организации, сообщества и объединения, коорди­
нируемые рынком, а не бюрократическими сред­
ствами. Акцент будет делаться на самоуправлении
и самостоятельно выражаемых нуждах потреби­
телей экспертизы и услуг. Поэтому мы обсуждали
«поствелфаристский режим социального». Сокра­
щение государства всеобщего благоденствия и велфаристских способов социального обеспечения мо­
жет означать меньший объем государственного вме­
шательства, но необязательно меньший объем
управления (не в последнюю очередь в том смысле,
в каком о нем говорит Фуко). Благодаря этим ак­
центам социальное будет открыто диалогу и со­
трудничеству с сообществами, отдельными соци­
альными группами и движениями, а также нуждам
потребителей и пользователей профессиональной
экспертизы и услуг.
Однако помимо этого поствелфаристский ре­
жим социального делает упор на ответственностях
тех, кто получает социальную поддержку, имеет де­
тей, потребляет образовательные услуги и т.д.
В этом отношении социальное будет принимать все
более суверенный характер, что проявляется,
например, в американской системе, стимулирую­
щей получающих пособие устраиваться на любую
работу, и австралийской шестимесячной програм­
ме обучения и поддержки безработных, а также
522

и т о г и : «НЕ ПЛОХОЕ... НО ОПАСНОЕ»

в распространении документов о социальной и се­
мейной ответственности (Larner 1998)· Поствелфаристский режим также будет подчеркивать взаим­
ные обязательства между индивидами и между ин­
дивидами и сообществами, которые пользуются их
поддержкой. В интересах таких обязательств соци­
альное принимает патерналистский и принуди­
тельный характер. Среди этих двойственных, иног­
да противоречивых траекторий обнаруживается
линия оспаривания, преобразования и изобретения.
Рефлексивное управление означает, что задача
XXI века —переизобретение социального таким об­
разом, чтобы были операционализированы способ­
ности различных объединений, движений и групп
(ср.: Hirst 1993)· Если мы не разрешим последнюю
задачу или позволим себе отвлечься на ностальгию,
то может оказаться так, что снова будут возникать
и распространяться альтернативные формы соци­
ального управления, даже альтернативы социаль­
ному управлению. Если это произойдет, то, воз­
можно, оплакивать мы будет не просто смерть со­
циального.

Постскриптум
ко второму изданию.
Кризис неолиберальной
правительности?

Л

ЕКЦИИ Мишеля Фуко о правительности
были прочитаны в 1978 и 1979 годах. Пред­
ставленный в них анализ подъема неолибера­
лизма отличается впечатляющей дальновидно­
стью—еще до того как большинство комментаторов
и экспертов узнали о его существовании. Одной из
особенностей этих исследований правительности
было использование неолиберализма и развитого
либерального управления как рамок для пони­
мания современных техник и рациональностей
управления. Вслед за Фуко представители этих ис­
следований стремились придерживаться ценност­
ной нейтральности. Вдалеке от этого исследова­
тельского поля неолиберализм превращался в стра­
шилку для тех, кто рассматривал его как идеологию
демонтажа социальной защиты и неограниченной
свободы рынков. Фактически, он выжил скорее
как термин осуждения, чем как термин анализа.
На момент написания этих строк неолиберализм стал
рассматриваться как источник текущего финансо­
вого и последующих социального и политическо­
го кризисов, которые, осмелимся предположить,
сводятся к кризису неолиберальной правитель­
ности.
После обвала финансовых рынков и его по­
следствий 20о8 и 20од годы, как считалось, пред­
вещали смерть неолиберализма. Очередная смерть
525

МИТЧЕЛЛ ДИН

выдуманного монстра, скажет кто-то! В США пуб­
ликация первого бюджета администрации Обамы
была воспринята как поражение управленческой ре­
волюции, начавшейся при Рональде Рейгане. В Авст­
ралии премьер-министр опубликовал обстоятельную
работу о «кончине неолиберализма» и спасительной
роли социальных демократов, включая, разумеется,
его самого (Rudd 2009: 25). В целом создается впе­
чатление, что либерально-демократические и иные
правительства внезапно озаботились не критикой
«избыточного» управления, а тем, что они, возмож­
но, не управляют в достаточном объеме, особенно
в том, что касается регуляторных режимов контроля
за деятельностью банков и финансовых институтов.
Они попытались компенсировать это спешными
тратами на инфраструктуру, финансовой помощью
банкам и наличными расчетами с гражданами. В по­
иске новых моделей управления лидеры обращают
внимание на одни и те же примеры избыточного
управления, которые, согласно Фуко, были объекта­
ми неолиберальной критики: Новый курс Рузвельта
и кейнсианские техники управления макроэкономи­
ческим спросом.
Что же происходит при этом с правительностью?
Ее пристальное внимание к управленческой изоб­
ретательности должно поддерживать нашу бдитель­
ность к нюансам меняющихся способов управления
экономиками, обществами и государствами, даже
когда они возникают как возобновление старых
форм. Ее упор на «проблематизациях» также дол­
жен обеспечить нам чуткость к тому, как и какими
путями неолиберализм становится проблемой. Не­
сомненно, у аналитики управления в целом работо­
способные методологические предписания. Ее ана­
лизы особых программ, рациональностей, техноло­
гий, идентичностей и режимов управления весьма
526

ПОСТСКРИПТУМ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

толковы, но с двумя оговорками, которые подробно
рассматривались мной в других работах. Во-первых,
мы должны понимать, что есть разные отношения
власти, пронизывающие эти практики —в том чис­
ле суверенная власть и биовласть над жизнью
и смертью, а также что есть отношения власти, свя­
занные с руководством поведением. Во-вторых, фо­
кус на правительности никоим образом не эквива­
лентен тезисам об «управлении без управления»
или «смерти социального» (Dean 2007). Кроме того,
я считаю, что нынешнее положение дел в либеральных
и не-либеральных [non-liberal] экономиках требует от
нас изучения следующих трех предположений.
Первое состоит в том, что нововременные рацио­
нальности управления находятся над всеми форма­
ми управления посредством свободы. В работе, по­
священной исследованию управления бедностью
(Dean 1991)' я п о к азал, что либеральное искусство
управления—это способ действовать при помощи от­
ветственных и благоразумных субъектов, имеющих
очень специфические обязательства перед самими
собой, своими семьями и другими коллективами,
также это форма управления посредством свободы.
Исследователи правительности должны отдавать
себе отчет в том, как управление разворачивается по­
средством широкого круга способностей и атрибутов
экономических, социальных и коллективных акто­
ров. Возможно, эти исследования могли бы обновить
генеалогию управленческого формирования ответст­
венностей акторов. Можем начать с настоящего: пер­
вый бюджет Обамы называется «Новая эра ответ­
ственности»; в его послании содержится диагноз
текущего кризиса как «результата эры глубокой без­
ответственности, которая захватила и частные, и госу­
дарственные институты от кабинетов некоторых на­
ших крупнейших компаний до кресел в Вашингтоне»
527

МИТЧЕЛЛ ДИН

(Obama 2009: 1). Стоит помнить, что управление
можно мыслить и таким способом, в котором опре­
деленным акторам (например, финансовым инсти­
тутам и рынкам) отказывается в саморегулирующей­
ся деятельности ради более широкой «социальной
ответственности» и увеличения равенства и социаль­
ной справедливости.
Второе. Мы должны ясно понимать, как сказал
Райан Уолтер (Walter 2008), что политическая эко­
номия и либеральное управление не связаны меж­
ду собой неразрывно. Экономический анализ не
обязан быть либеральным и связанным с «выхоло­
щенным государством». Карл Шмитт в 1932 году
рекомендовал группе бизнесменов «сильное госу­
дарство и здоровую экономику»—это было накану­
не случившейся с его страной катастрофой и его
собственного, навсегда скомпрометированного, мо­
рального решения (Schmitt 1998)· Эта формула
перекликается с множеством недавних примеров —
от экономических реформ в Латинской Америке
в 1970-1980-х годах до модели азиатских экономик
в 199°' х годах и экономики Китая сегодня. Я заме­
тил авторитарное измерение во многих режимах
практик развитого либерального управления как
в том, что касается поведения индивидов, так
и в том, что касается поведения государств. Более
того, комплексное кеинсианское государственное
вмешательство опирается на суверенные черты, та­
кие как способность государства поднимать уровни
налогообложения, осуществлять централизованное
планирование и прямые инвестиции. Даже в либе­
рал-демократиях национальные государства оказы­
ваются далеки от исчезновения—подобно тому, как
и в течение прошлого десятилетия их вмешатель­
ства по реформированию групп населения оказа­
лись далеки от либеральных.
5 28

ПОСТСКРИПТУМ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Третье. Мы должны скорректировать свою фор­
мулировку искусства управления, переключив ее
с озабоченности «избытком» управления на поиск
правильного баланса между управлением и неуп­
равлением, государством и гражданским общест­
вом, государством и рынком. Искусство управления
озабочено поиском нормы, которая позволит опре­
делить правильный масштаб и пределы управления,
чем должно заниматься управление государством,
а что должно быть оставлено другим инстанциям
или партнерству с ними. С точки зрения австра­
лийского премьер-министра, необходимо «разви­
вать то, что социально-демократическое государ­
ство наилучшим образом обеспечивает сохранение
производительности правильно регулируемых
рынков, и одновременно гарантировать, что прави­
тельство — регулятор, правительство финансирует
общественные блага и что правительство компенси­
рует неизбежно порождаемое рынком неравенство,
придерживаясь принципа справедливости для
всех» (Rudd 2009: 21 (курсив автора)). Либерален
такой расклад или нет —предмет дальнейшего изу­
чения, но стоит отметить, что такая формулировка
не противоречит немецкой или французской вер­
сии защиты социальной рыночной экономики. Воз­
можно, как и в случае комментариев Фуко о социа­
лизме социальной демократии, еще предстоит
изобрести собственную «рациональность управле­
ния» (Foucault 2008: 91-935 Фуко 20io: n8-i2i). В та­
ком случае, отмечал он, можно ожидать, что, отве­
чая на текущий кризис, социал-демократические
партии будут «подключены к либеральной правительности», но функционировать будут в качестве
«противовеса, корректива, паллиатива для внутрен­
них опасностей» (Foucault 2008: 92; Фуко 2θΐο: ΐ2θ
[перевод изменен, — Примеч. пер.]).
529

МИТЧЕЛЛ ДИН

Переключив внимание с политической филосо­
фии, выражаемой политиками, на более повседневное
функционирование государственных секторов в этих
либерал-демократиях, мы обнаружим, что появились
новые программы управления. Можно ожидать, что
они будут заимствовать, изменять и приспосабливать
существующие рациональности и технологии. В этих
программах роль государственного сектора будет
определяться в терминах строительства социального
капитала и доверия. В них будут очерчиваться новые
системы реагирования и социальной ответственно­
сти, а акцент ставиться на партнерстве управления
с активными гражданами и сообществами в рамках
гражданского общества. В этих программах продол­
жат использовать язык управления и инструменты
участия и дискуссии. Будут ли эти новые рациональ­
ности и инструменты либеральными—другой вопрос.
В любом случае, согласно одной недавней значимой
формулировке «нового государственного админи­
стрирования», ключевая проблема состоит в том, что
«развитым демократиям потребуется понятие граж­
данства, которое примирит «экономического челове­
ка», потребность в эффективных государственных
институтах и надлежащие контроль и равновесие.
Недавняя неудовлетворенность свидетельствует о по­
требности в примирении — в который раз — свободы
в частной сфере с общественными дискуссиями во­
круг общих ценностей в коллективной сфере»
(Bourgon 2007:17> 24). Этими словами ведущая канад­
ская госслужащая1 продолжает и адаптирует Шот­
ландское Просвещение, по крайней мере, как его по­
нимал Фуко.
ι. Джоселин Бургонь (Jocelync Bourgon) — канадская госслужа­
щая, первая женщина Секретарь Тайного Совета Коро­
левы для Канады.— Примеч. пер.

530

ПОСТСКРИПТУМ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Это было сказано до финансового краха 2θθ8 года,
но уже можно заметить те элементы, из которых
вырастут новые теории и программы управления.
В этом смысле исследованиям правительности есть
что изучать, даже если неолиберализм перешел от
искусства управления под прицелы критики и по­
тому стал своего рода узлом «проблематизаций».
Фуко отмечал, что есть «кризисы правительности»
и «кризисы либерализма», но они не выводимы
напрямую из кризисов капитализма (Foucault 2008:
68-69; Фу ко 2010: 92-94)· Несомненно, текущий
кризис капитализма обеспечит условия для возник­
новения нового кризиса либерализма, который по­
влияет на аппараты и механизмы управления. Было
бы преждевременно представлять себе простое
отображение одного в другом или предсказывать
последствия неизбежного переосмысления управ­
ления.
Хотя он и может быть окончательным, нынеш­
ний кризис — определенно не первый кризис нео­
либерализма или современного либерального
управления. В самом деле, первое десятилетие
XXI века, можно сказать, обрамлено двумя кризи­
сами неолиберальной правительности, которые
можно разместить в треугольнике риска, безопас­
ности и свободы. Первый кризис произошел на оси
риск — безопасность и отразился на наших рациональностях риска, механизмах безопасности и во­
енных машинах, а также повлиял на управление на­
селением и сообществами. Он связан с событиями,
очень скоро сведенными к простому символу—д/п.
Они глубоко повлияли на то, как мы практикуем
свободу сегодня.
Второй кризис располагался на оси риск —сво­
боды. Он поставил под сомнение регулирова­
ние финансовых институтов и рынков и повлиял

531

МИТЧЕЛЛ ДИН

на жилищный вопрос, потребление и занятость. Он
разворачивался постепенно, спустя семь лет после
первого кризиса, и повлиял на то, как мы думаем
о своей финансовой безопасности. Можно заподо­
зрить, что употребление слова «регулирование»
в этом контексте изменилось под влиянием разно­
образных новых форм «рефлексивного управле­
ниям—способов, которыми мы управляем тем, как
самоуправляются финансовые институты и рынки.
Ни один из этих кризисов не похож на диагности­
рованный Фуко кризис правительности, который
можно было бы обнаружить в «инфляции компен­
саторных механизмов свободы» (Foucault 2008: 68;
Фуко 20Ю: 92). Из перспективы кризиса правитель­
ности у Фуко кейнсианство было проблемой, для
нас же оно оказывается частью решения. Сдвоен­
ные кризисы неолиберальной правительности—это
сложные события. Оба были неожиданны, но их
можно было предугадать, по крайней мере, задним
числом.
У обоих этих событий и есть, и будет возможность
дать начало новым техникам и рациональностям
управления, независимо от того, будут они либе­
ральными или нет. Впрочем, оба привели к переоп­
ределению того, как будут действовать националь­
ные государства, и переопределению отношения
между суверенной, биополитической и управленче­
ской властями. Задача наша состоит в том, чтобы по­
нять переплетенные нити современных властных от­
ношений, а также схватить стратегическую работу
и интеллигибельность режимов практик, которые
как всегда несводимы к программам и рационально­
стям политиков, госслужащих и экспертов.

Глоссарий

Авторитарная правительность
Как и либерализм, это артикуляция элементов су­
веренитета и биополитики. Авторитарная прави­
тельность может быть составляющей либерализма
в той мере, в которой либерализм требует деспоти­
ческих практик для групп населения, у которых нет
или которые еще не обладают способностями и чер­
тами ответственности и свободы. Как способ управ­
ления авторитарная правительность отличается от
либерализма тем, что в ней способность субъекта
действовать рассматривается как подчиненная
ожиданию послушания. Правительность этого типа
обычно нейтрализует и даже устраняет оппозицию
и сопротивление центральной цели управления.
Авторитарная правительность действует посред­
ством более интенсивного и обобщенного исполь­
зования суверенных инструментов подавления.
Многие из форм авторитарной правительности
в XX веке опираются на биополитический расизм,
который ставит взращивание жизни немногих в за­
висимость от отказа в жизни другим.
Биополитика
Форма политики, ведущаяся в основном с XVIII века
и ориентированная на управление условиями жизни
населения. Для нее существенно понятие населения
533

МИТЧЕЛЛ ДИН

как чего-то живущего, состоящего из витальных
процессов. Биополитические вмешательства осуще­
ствляются в здравоохранение, жилищную сферу,
городскую среду, условия работы и образование
различных групп населения.
Внедрение правительности в государство
Долгосрочная траектория, на которой осуществление
суверенитета начинает артикулироваться через регу­
лирование населения и индивидов, а также консти­
туирующих их психологических, биологических, со­
циологических и экономических процессов.
Внедрение правительности в управление
Траектория замещения управления посредством про­
цессов управлением самими механизмами управле­
ния. Как пример—переход экономического управле­
ния от управления экономическими процессами
производства и обращения богатства к управлению,
озабоченному безопасностью управленческих меха­
низмов национальных бюджетов, процентных ставок,
денежного обращения и международной конкурен­
тоспособности и эффективности индивидуального
и институционального поведения.
Либерализм
Критика избыточного управления. Подход к управ­
лению, в котором рекомендуется использовать ме­
ханизмы регулярного пересмотра и рационализа­
ции. Либерализм можно представить как форму
политической философии или практическое искус­
ство управления. В качестве первой он обычно свя­
зан с философией ограниченного управления, ува­
жающего права и свободы граждан и руководству­
ющегося принципом верховенства права. В качестве
последнего либерализм использует способности
534

ГЛОССАРИЙ

свободных субъектов как одно из средств достиже­
ния своих целей и решения задач. Либерализм как
искусство управления, таким образом, стремится
формировать способности индивидов и коллекти­
вов при помощи дисциплинарных и биополитиче­
ских средств. Его также можно понимать шире как
способ артикуляции при помощи биополитики де­
мократизированной формы суверенитета и его по­
нятия прав ответственных и автономных юридиче­
ских и политических субъектов.
Неолиберализм
В качестве вариантов неолиберализма можно опи­
сать несколько разных рациональностей управле­
ния. Все они — способы проблематизации государ­
ства всеобщего благосостояния и его характерных
черт, таких как бюрократия, негибкость и фор­
мирование зависимости [у некоторых групп насе­
ления]. В различных вариантах неолиберализма ре­
комендуется преобразовывать индивидуальное
и институциональное поведение так, чтобы оно ста­
новилось более конкурентоспособным и эффектив­
ным. Такое преобразование стремятся реализовывать путем распространения рациональности рын­
ка на все сферы, путем фокусирования на выборах,
совершаемых индивидами и коллективами, и путем
учреждения культуры предпринимательства и от­
ветственной автономии.
Политическая рациональность
Любая форма расчета политической активности, то
есть любой деятельности, цель которой влияние,
присвоение, перераспределение, размещение или
поддержание сил управления государством или
иным организациями. Политическая рациональ­
ность—вид рациональности управления, поскольку
535

МИТЧЕЛЛ ДИН

предполагает мышление о том, как руководить
своим или чужим поведением. Интересы полити­
ческой рациональности отличаются в той мере,
в какой ее цель — влиять на то, как организации
управления осуществляют свою власть.
Правительность
То, как мы думаем об управлении другими и собой
в широком круге контекстов. В более узком смысле
это различные способы мышления об управлении
в современном мире, траектории которых в значи­
тельной степени можно проследить в Западной
Европе начиная с XVI века. Такие формы мышле­
ния экспортировались в другие части света благо­
даря колониальной экспансии и множеству постко­
лониальных международных механизмов системы
суверенных государств.
Проблематизация
Одна из форм рациональности, конститутивных
для режимов практик. Каждый режим [управле­
ния] связан со способом опрашивания и постанов­
ки под вопрос прошлого, настоящего и потенци­
альных альтернатив, и сам может стать объектом
такого опрашивания и сомнения. Проблематиза­
ция включает в себя способы оценки успешности
или неудачи.
Программы
Один из аспектов рациональности управления. Это
эксплицитные, спланированные попытки рефор­
мировать или трансформировать режимы практик
через их переориентацию на особые цели или наде­
ление их конкретными задачами. Программы часто
принимают форму связи между теоретическим зна­
нием и практическими интересами и задачами.
53б

ГЛОССАРИЙ

Развитой либерализм
Ряд различных типов управления, собранных из схо­
жих элементов и ресурсов. К ним относятся создание
рынков в сферах, в которых раньше действовало го­
сударственное социальное обеспечение, использова­
ние непрямых средств регулирования, таких как вы­
числительные технологии аудита и отчетности, дис­
персия и индивидуализация управления рисками
и конструирование множества форм агентности, че­
рез которые осуществляется власть. Ключевые фор­
мы агентности развитой либеральной власти—потре­
битель и сообщество. К развитым либеральным фор­
мам управления также относятся патерналистские
и принудительные меры, предпринимаемые по отно­
шению к тем, кого признали не проявляющими
способности к ответственной и благоразумной авто­
номии.
Рациональность управления; ментальность управ­
ления
Любой относительно систематический способ мыш­
ления об управлении. В него входит форма репрезен­
тации управляемого поля, подлежащие рассмотрению
и вовлеченные в управление агентности, используе­
мые техники и подлежащие достижению цели. Рациональностями управления могут быть теоретическое
знание, отдельные программы, различные формы
практического ноу-хау или стратегии.
Режимы практик; режимы управления
Эти термины указывают на относительно органи­
зованные и систематизированные способы дея­
тельности, например на лечение, заботу, наказа­
ние, содействие, образование и т. д. Режимы управ­
ления — это подмножество режимов практик,
ориентированное на способы руководства собой
537

МИТЧЕЛЛ ДИН

и другими. Знание об этих режимах можно упоря­
дочить по четырем различным, но связанным друг
с другом осям: поля видимости, формы рацио­
нальности, техники и технологии, идентичности
и агентности. Именно эти режимы являются
объектом аналитики управления.
Рефлексивное управление
Управление управлением и механизмами управле­
ния. Необязательно предполагает более высокую,
чем у других форм управления, степень рефлексии
в смысле обсуждения или мышления. Это просто
ситуация, когда управление начинает рассматри­
вать как свою задачу воздействие на существующие
формы управления, а не на управление вещами или
процессами.
Риск
Влиятельный способ понимания трансформаций,
произошедших в XX веке с различными формами
управления. Социальное управление и государст­
венный расизм можно рассматривать как две круп­
нейшие в XX веке стратегии управления риском, яв­
ляющиеся следствиями разделения среды и наслед­
ственности в конце XIX века. Социальное управление
вырастает из ряда мер либеральной экономики по
управлению рисками для разных групп населения,
например компенсации рабочим, социальное стра­
хование, выплаты по безработице, болезни и возрас­
ту и т. д. Биополитический государственный расизм
работает с этими рисками посредством расиализированной социальной политики, стремящейся уст­
ранить те группы населения, которые опознаны как
склонные к таким рискам. Неолиберализм проблематизирует обе эти формы централизованного
управления риском, а развитое либеральное управ-

53«

ГЛОССАРИЙ

ление стремится передать риски в ведение индиви­
дам и коллективам, в основном рассматриваемых
в качестве потребителей и сообществ.
Социальное
Многочисленные разнородные формы вмешательств,
пересекающие и соединяющие разные формально
разделенные государственные и частные сферы
в ответ, а иногда и в противовес эффектам либе­
ральной управленческой экономики и деполитизированной сферы семьи. Социальное может рассмат­
риваться как попытка учредить форму социального
гражданства, совместимую с либерально-демокра­
тически-капиталистической формой управления,
то есть такой формой, которая может работать с во­
просами бедности и неравенства в обществе равных.
В XIX веке социальное породило такие технологии
и программы управления государством, как соци­
альное страхование и солидаризм, а также теорети­
ческое знание об обществе как о форме социальной
солидарности. В XX веке был разработан идеал го­
сударства всеобщего благосостояния — на основе
различных социальных вмешательств и практик,
а также проекта учреждения взаимоусиливающего
круга между социальным и экономическим. Усло­
виями этого последнего проекта часто считаются
«кейнсианские» техники национального экономи­
ческого менеджмента.
Стратегия
Направленная, но несубъективная логика или форма
интеллигибельности режимов практик, познаваемых
лишь благодаря своим эффектам. В силу своей кри­
тической природы аналитика управления часто мо­
жет принимать форму регистрации расхождения
между эксплицитной, программной рациональностью,
539

МИТЧЕЛЛ ДИН

пронизывающей режимы практик, и их стратегией,
познаваемой и кодифицируемой через поле эффек­
тов. Стратегия — это среда, в которой существует
управление, а не его инструмент.
Суверенитет
Форма власти, организованная по образцу отноше­
ния между сувереном и его подданными. Обычно
предполагает превосходство суверена по отношению
к подданным в пределах данной территории. К глав­
ным институтам суверенитета относятся правовая
и судебная системы; его инструменты—изъятие благ,
труда, времени и жизни; символы—меч и кровь. Су­
веренитет связан с правом смерти. Его внешними
условиями являются международные управленче­
ские механизмы, признающие существование систе­
мы государств и при этом сами являющиеся условия­
ми возникновения управления, поскольку они при­
нуждают к открытию пространств, на которые
управление будет воздействовать.
Техники и технологии управления
Разнообразные и разнородные средства, механиз­
мы и инструменты, при помощи которых соверша­
ется управление. В этих понятиях упор сделан на
практических особенностях управления, к ним мо­
гут относиться формы записи, способы собирания,
представления, хранения и перемещения инфор­
мации, формы архитектуры и деления простран­
ства, способы количественного и качественного
расчета, типы обучении и т. д. Технологии управле­
ния обычно собираются из разных элементов, участ­
вуют в технико-экономических системах, конститу­
ируют логистические и инфраструктурные силы
и подчиняют моральное и политическое формиро­
вание поведения критериям деятельности.
540

ГЛОССАРИЙ

Управление
«Руководство поведением». Любая более или менее
рассчитанная и рациональная деятельность, пред­
принимаемая множеством властей и инстанций,
предполагающая использование ряда техник и форм
знания и нацеленная на формирование поведения
посредством работы с желаниями, устремлениями,
интересами и убеждениями ради определенных, но
изменчивых целей и с множеством разнообразных
относительно непредсказуемых последствий, эффек­
тов и исходов. Инстанции управления могут быть ло­
кальными, региональными, национальными, между­
народными или глобальными; они также могут быть
благотворительными, коммерческими или государ­
ственными.

Список литературы

Агамбен, Дж. (20iia) Homo sacer. Суверенная власть и голая
жизнь. М.: Европа.
Агамбен, Дж. (20116) Homosacer. Чрезвычайное положение. М.:
Европа.
Адо, П. (1999) Что такое античная философия. М.: Изда­
тельство гуманитарной литературы.
Арендт, X. (1996) Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом.
Бодрийар, Ж. (200о) В тени молчаливого большинства, или
Конец социального. Екатеринбург, 2θθθ.
Бек, У. (2000) Общество риска. На пути к другому модерну. М.:
Прогресс-Традиция.
Бек, Ульрих (и)94) "От индустриального общества к обще­
ству риска", TbESIS. № 5: 161-168.
Бурдье, П. (2θθΐ) Практический смысл. М.: Институт экс­
периментальной социологии; СПб.: Алетейя.
Вебер, M. (i99°) "Протестантская этика и дух капитализ­
ма", в: М. Вебер, Избранные произведения. М.: Про­
гресс.
Гоббс, Т. (1989) "Основы философии. Ч. 3· О гражданине",
в: Т. Гоббс, Сочинения в 2 т. Т. \. М.: Мысль.
Делез, Ж., Ф. Гваттари (2009) "Ризома", Герменея. Журнал
философских переводов. № ι: 141-207.
Кал л он, М. "О некоторых элементах социологии перево­
да: приручение морских гребешков и рыболовов
бухты Сен-Брие", Логос. № 3·

543

МИТЧЕЛЛ ДИН

Кастсль, Р. (2009) Метаморфозы социального вопроса. Хрони­
ка наемного труда. М.: Алетсйя.
Латур, Б. (2017) "Визуализация и познание", Логос. № 2.
Поланьи, К. (2002) Великая трансформация. Политические
и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя.
Рикардо, Д. (1955) "Начала политической экономии
и налогового обложения", в: Д. Рикардо, Сочинения
в 4 т. Т. ι. М.: Государственное издательство поли­
тической литературы.
Скиннер, К. (200б) Свобода до либерализма. СПб.: Издатель­
ство Европейского университета в Санкт-Петер­
бурге.
Смит, А. (1962) Исследование о природе и причине богатства
народов. М.: Издательство социально-экономиче­
ской литературы.
Фуко, М. (1994) Слова и вещи. Археология гуманитарных наук.
СПб.: A-cad.
Фуко, М. (1996) "История сексуальности". Т. ι, в: М. Фуко,
Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуаль­
ности. Работы разных лет. М.: Касталь.
Фуко, М. (1998) Забота о себе. История сексуальности. Т. з«
Киев: Дух и Литера.
Фуко, М. (1999) Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы.
M.: Ad Marginem.
Фуко, M. (2002) Интеллектуалы и власть: Избранные поли­
тические статьи, выступления и интервью. Ч. ι. M.:
Праксис.
Фуко, М. (2003) "Правительственность (идея государ­
ственного интереса и ее генезис)",Логос. № 4/5 (39) :
4-22.
Фуко, М. (2004) Использование удовольствий. История сексу­
альности. Т. 2. СПб.: Академический проект.
Фуко, М. (2005а) Интеллектуалы и власть: статьи и интер­
вью, igjo-ig84. Ч. 2. М.: Праксис.

544

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Фуко, М. (20056) Нужно защищать общество: Курс лекций,
прочитанных в Коллеж де Франс в ig?$-igf6 учебном
году. СПб.: Наука.
Фуко, М. (20о6) Интеллектуалы и власть: Избранные поли­
тические статьи, выступления и интервью. Ч. з« М.:
Праксис.
Фуко, М. (20о8) "О генеалогии этики: обзор текущей ра­
боты", Логос. № 2 (65): 135_15^·
Фуко, М. (2008а) "О начале герменевтики себя",Логос. № 2
(65): 65-96.
Фуко, М. (20086) "Технологии себя", Логос. № 2 (65):
96-122.
Фуко, М. (20io) Рождение биополитики. Курс лекций, прочи­
танных в Колледже де Франс в igj8-igjg учебном, году.
СПб.: Наука.
Фуко, M. (20и) Безопасность, территория, население. Курс
лекций, прочитанных в коллеж де Франс в igjj-igy8
учебном году. СПб.: Наука.
Хайек, Ф. (2006а) "Право, законодательство и свобода. Т. 2:
Мираж социальной справедливости", в: Ф. Хайек,
Право, законодательство и свобода: Современное пони­
мание либеральных принципов справедливости и поли­
тики. М.: ИРИСЭН, Мысль.
Хайек, Ф. (20066) "Право, законодательство и свобода".
Т. 3- Общество свободных", в: Ф. Хайек, Право, зако­
нодательство и свобода: Современное понимание либе­
ральных принципов справедливости и политики. М.:
ИРИСЭН, Мысль.
Хардт, М., А. Негри (2004) Империя. М.: Праксис.
Хардт, М., А. Негри (2006) Множество: война и демократия
в эпоху империи. М.: Культурная революция.
Шмитт, К. (20о8) Номос земли в праве народов jus publicum
europaeum. СПб.: Владимир Даль.
Шмитт, К. (гон) "Сильное государство и здоровая эконо­
мика", в: Ойкумена. Вып. 8: 210-224.

545

МИТЧЕЛЛ ДИН

Элиас, Η. (2θθΐ) О процессе цивилизации: Социогенетические
и психогенетические исследования. М.; СПб.: Универ­
ситетская книга.
Элиас, H. (2002) Придворное общество: Исследования по соци­
ологии короля и придворной аристократии. М.: Языки
славянской культуры.
Agamben, G. (1998) Homo Sacer: Sovereign Power and Bare Life.
Stanford, CA: Stanford University Press.
Agamben, G. (2005) State ofException. Chicago, IL: University of
Chicago Press. Amoore, L. (2006) "Biometrie borders: gov­
erning mobilities in the war on terror", Political Geography
25 (3): ЗЗ5-351·
Amoore, L. and de Goede, M. (eds) (2008) Risk and the War on
Terror. London: Routledge.
Amoore, L. and Langley, P. (2004) "Ambiguities of global civil
society", Review of International Studies 30 (1): 89-110.
Anheier, H., Glasius, M. and Kaldor, M. (2001) "Introducing
Global Civil Society", in H. Anheier, M. Glasius and
Mary Kaldor (eds), Global Civil Society 2001. Oxford: Ox­
ford University Press, p. 3-22.
APA (1994) Diagnostic and Statistical Manual ofMental Disorders:
DSM-IV. Washington, DC: American Psychiatric Asso­
ciation.
Aradau, C. and van Munster, R. (2007) "Governing terrorism
throughrisk:taking pre- cautions, (un)knowing the future",
European Journal of International Relations 31 (1): 89-115.
Arendt, H. (1958) The Origins of Totalitananism, 2nd edn. Lon­
don: Allen and Unwin.
Ashenden, S. (1996) "Reflexive governance and child sexual
abuse: liberal welfare rationality and the Cleveland In­
quiry", Economy and Society 25 (1): 64-88.
Ashenden, S. and Owen, D. (eds) (1999) Foucault contra Haber­
mas: Recasting the Dialogue between Genealogy and Cntical
Theory. London: Sage.

546

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Bachrach, P. and Baratz, M.S. (1962) "Two faces of power",
American Political Science Review 56: 947-952.
Bachrach, P. and Baratz, M.S. (1970) Power and Poverty: Theory
and Practice. Oxford: Oxford University Press.
Ballard, J. (1998) "The constitution of AIDS in Australia: taking gov­
ernment at a distance seriously", in M. Dean and B. Hindess
(eds), Governing Australia: Studies in Rationalities ofGovernment.
Melbourne: Cambridge University Press, p. 125-138.
Barry, Α., Osborne, T. and Rose, N. (eds) (1996) Foucault and
Political Reason: Liberalism, Neo-Liberalism and Rationali­
ties of Government. London: UCL Press.
Bartos, M. (1994) "Community vs. population; the case of men
who have sex with men", in P. Aggleton, P. Davies and
G. Hart (cas), AIDS: Foundationsfor the Future. London:
Taylor and Francis, p. 81-96.
Baudrillard, J. (1983) In the Shadow of the Silent Majonties... or
the End of the Social. New York: Semiotext(e).
Bauman, Z. (1989) Modernity and the Holocaust. Ithaca, NY: Cor­
nell University Press.
Beck, U. (1988) "On the way to the industrial risk-society? Out­
line of an argument", Thesis Eleven 23: 86-103.
Beck, U. (1992a) "From industrial society to risk society", The­
ory, Culture and Society 9: 97-123.
Beck, U. (1992b) Risk Society: Towards a New Modernity. London:
Sage.
Beck, U. (1994) "The reinvention of politics: towards a theory
of reflexive modernization", in U. Beck, A. Giddens and
S. Lash (eds), Reflexive Modernization: Politics, Tradition
and Aesthetics in the Modern Social Order. Cambridge: Po­
lity Press, p. 1-55.
Beck, U. (1995) Ecological Politics in the Age of Risk. Cambridge:
Polity Press.
Beck, U. (1996) "The provident state", in S. Lash, B. Szersznski and B. Wynne (eds), Risk Environment and Modernity :
Towards a New Ecology. London: Sage, p. 27-43.

547

МИТЧЕЛЛ ДИН

Beck, U. (200o)"The cosmopolitan perspective: sociology of the
second age of modernity", Bntish Journal ofSociology 51 (1):
79-">5·
Becker, G.S. (1964) Human Capital. New York: National Bureau
of Economic Research.
Bell, D. (1979) The Cultural Contradictions of Capitalism. London:
Heinemann.
Bell, V. (1993)"Governing childhood: neo-liberalism and the
law", Economy and Society 22 (3): 390-405.
Bentham, J. (1843) Works, vol. 8 (ed. J. Bowring). Edinburgh:
William Tait. Bentham, J. (1950) The Theory of Legislation.
London: Routledge and Kegan Paul.
Bigo, D. (200i) t t The Möbius ribbon of internal and external
security(ies)", in M. Albort, Jacobson and F. Lapid
(eds), Identities, Borders, Orders: Rethinking International
Relations Theory. Minneapolis, MN: University of Min­
nesota Press, p. 91-116.
Bigo, D. (2002) "Security and immigration: toward a critique
of the governmentality of unease", Alternatives: Local,
Global, Political 27 (1): 63-92.
Blackstone, W. (1830) Commentaries on the Laws ofEngland, vol. 4,
17th edn (ed. D. Christian). London: Dawsons of Pall Mall.
Bolingbroke, Lord (1967) Works, vol. 2. London: Frank Cass.
Booth, C. (1889-1897) Life and Labour of the People in London,
9 vols. London: Macmillan.
Bourdieu, P. (1990) The Logic of Practice. Cambridge: Polity
Press.
Bourgon, J. (2007) "Responsive, responsible and respected gov­
ernment: towards a New Public Administration theory",
International Review ofAdministrative Sciences 73 (1): 7-26.
Braudel, F. (1980) On History. Chicago, IL: University of Chi­
cago Press.
Brown, P. (1987) "Late Antiquity", in P. Veyne (ed.), A History
ofPrivate Life, vol. 1: From Pagan Rome to Byzantium. Cam­
bridge, MA: Belknap Press, p. 235-312.

548

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Brown, P. (199 2 ) Power and Persuanon in Late Antiquity: Towards
a Christian Empire. Madison, WI: University of Wiscon­
sin Press.
Brown, P. (1995) Authority and the Sacred: Aspects of the Christianisation of the Roman World. Cambridge: Cambridge Uni­
versity Press.
Burchell, D. (1994) "The curious career of economic rational­
ism: government and economy in current policy debate",
Australian and New Zealand Journal of Sociology 30 (3):
322-33З·
Burchell, D. (1998) "'The mutable minds of particular men': the
emergence of economic science' and contemporary eco­
nomic policy", in M. Dean and B. Hindess (eds), Go­
verning Australia: Studies in Contemporary Rationalities of
Government. Melbourne: Cambridge University Press,
p. 194-209.
Burchell, G. (1991) "Peculiar interests: civil society and the 'the
system of natural liberty"', in G. Burchell, C. Gordon
and P. Miller (eds), The Foucault Effect: Studies in Govern­
mental Rationality. London: Harvester Wheatsheaf,
p. 119-150.
Burchell, G. (1996) "Liberal government and techniques of the
self, in A. Barry, T. Osborne and N. Rose (eds), Foucault
and Political Reason: Liberalism, Neo- Liberalism and Rationa­
lities of Government. London: UCL Press, p. 19-36.
Burchell, G., Gordon, С and Miller, P. (eds) (1991) The Foucault
Effect: Studies in Governmentality. London: Harvester
Wheatsheaf.
Burke, P. (1990) The French Historical Revolution: The Annales
School, ig2g-ig8g. Cambridge: Polity Press.
Buzan, В., Waever, O. and de Wilde, J. (1998) Security: A New
Frameworkfor Analysis. Boulder, CO: Lynne Rienner.
Callon, M. (1986) "Some elements of a sociology of transla­
tion: domestication of the scallops and the fishermen
of St Brieuc Bay", in J. Law (ed.), Power, Action and

549

МИТЧЕЛЛ ДИН

Belief: A New Sociology of Knowledge. London: Routledge
and Kegan Paul, p. 196-233.
Castel, R. (1989) The Psychiatric Order. Cambridge: Polity Press.
Castel, R. (1991) "From dangerousness to risk", in G. Burchell,
С Gordon and P. Miller (eds), The Foucault Effect: Stu­
dies in Governmentality. London: Harvester Wheatsheaf,
p. 281-298.
Castel, R. (1995) Les Métamophoses de la question sociale. Paris:
Fayard.
Castel, R., Castel, F. and Lovell, A. (1982) The Psychiatrie Society. New York: Columbia University Press.
Chadwick, Ε. (1965) A Report on the Sanitary Conditions of the La­
bouring Population of Great Britain of 1842 (ed. M. Flinn).
Edinburgh: Edinburgh University Press.
Checkland, S.G. and Checkland, E.G. (eds) (1974) The Poor Law
Report 0/1834. Harmondsworth: Penguin.
Colquhoun, P. (1806) A Treatise on Indigence. London: J. Mawman.
Connery, C. (2001) "Ideologies of land and sea: Alfred Thayer
Mahan, Carl Schmitt and the shaping of global myth
elements", boundary 21 28 (2): 173-201.
Cooper, R. (2003) The Breaking of Nations: Order and Chaos in the
Twenty-first Century. New York: Grove Press.
Corrigan, P. and Sayer, D. (1985) The Great Arch: English State
Formation as Cultural Revolution. Oxford: Basil Blackwell.
Cniikshank, B. (1993) "Revolutions within: self-government
and self-esteem", Economy and Society 22 (3): 327-344.
Cniikshank, B. (1994) "The will to empower: technologies of
citizenship and the war on poverty", Socialist Review
23 (4): 29-55.
Cniikshank, B. (1998) "Moral entitlement: personal autonomy
and political reproduction", in S. Hänninen (ed.), The Displacement of Social Policies. Jyväskylä: SoPhi, p. 145-172.
Cniikshank, B. (1999) The Will to Empower: Democratic Citizens
and Other Subjects. Ithaca, NY: Cornell University Press.

550

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Dean, M. (1991) ^е Constitution ofPoverty: Toward a Genealogy of
Liberal Governance. London: Routledge.
Dean, M. (1992) "A genealogy of the government of poverty",
Economy and Society a 1 (3): 215-251.
Dean, M. (1994a) Critical and Effective Histories: Foucault's Me­
thods and Historical Sociology. London: Routledge.
Dean, M. (1994b) "Ά social structure of many souls1: moral reg­
ulation, government and self-formation", Canadian Jour­
nal of Sociology 19 (2): 145-168.
Dean, M. (1995) "Governing the unemployed self in an active
society", Economy and Society 24 (4): 559-583.
Dean, M. (1996a) "Foucault, government and the enfolding of
authority", in A. Barry, T. Osborne and N. Rose (eds),
Foucault and Political Reason: Liberalism, Neo-Liberalism
and Rationalities of Government. London: UCL Press,
p. 209-229.
Dean, M s (1996b) "Putting the technological into government",
History of the Human Sciences 9 (3): 47-68.
Dean, M. (1997) "Sociology after society", in D. Owen (ed.), So­
ciology after Postmodernism. London: Sage, p. 205-228.
Dean, M. (1998a) "Administering asceticism: re-working the
ethical life of the unemployed citizen", in M. Dean and
B. Hindess (eds), Governing Australia: Studies in Contempo­
rary Rationalities of Government. Melbourne: Cambridge
University Press, p. 87-107.
Dean, M. (1998b) "Questions of method", in R. Williams and
I.Velody (eds), The Politics of Constructionism. London:
Sage, p. 182-199.
Dean, M. (1999) "Normalizing democracy: Foucault and Haber­
mas on law, liberalism and democracy", in S. Ashenden
and D. Owen (eds), Foucault contra Habermas. London:
Sage, p. 166-194.
Dean, M. (2001) "'Demonic Societies': liberalism, biopolitics
and sovereignty", in T. B. Hansen and F. Stepputat (eds),
States of Imagination: Ethnographic Explorations of the

551

МИТЧЕЛЛ ДИН

Postcolonial State. Durham, NC: Duke University Press,
p. 41-64.
Dean, M. (2002a) "Liberal government and authoritarianism",
Economy and Society 31 (1): 37-61.
Dean, M. (2002b) "Powers of life and death beyond governmentality", Cultural Values: Journal of Cultural Research
6 (1/2): 119-138.
Dean, M. (2004) "Four theses on the powers of life and death",
Contretemps 5:16-29.
Dean, M. (20o6a)"Military intervention as police action?", in
M. Dubber and M. Valverde (eds), The New Police Science:
The Police Power in Domestic and International Governance.
Stanford, CA: University Press, p. 185-206.
Dean, M. (2006b) "The political mythology of world order: Carl
Schmitt"s nomos", Theory, Culture and Society, 23 (5): 1-22.
Dean, M. (2007) Governing Societies: Political Perspectives on
Domestic and International Rule. Maidenhead: Open
University Press.
Dean, M. and Hindess, B. (eds) (1998) Governing Australia: Stud­
ies in Contemporary Rationalities of Government. Mel­
bourne: Cambridge University Press.
Defert, Daniel (1991) "'Popular life* and insurantial technolo­
gy", in G. Burchell, C. Gordon and P. Miller (eds), The
Foucault Effect: Studies in Governmentality. London: Har­
vester Wheatsheaf, p. 211-233.
Deleuze, G. (1979) "Foreword: the rise of the social", to
J. Donzelot, The Policing of Families. New York: Panthe­
on, p. ix-xvii.
Deleuze, G. (1988) Foucault. Minneapolis, MN: University of
Minnesota Press.
Deleuze, G. (1991) "What is a dispositif?", in T.J. Armstrong
(ed.), Michel Foucault: Philosopher. New York: Harvester
Wheatsheaf, p. 159-168.
Deleuze, G. and Guattari, F. (1981) "Rhizome", Ideology and Con­
sciousness 6: 49-71.

552

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Dicey, A.V. (1914) Lectures on the Relation between Law and Public
Opinion in England during the Nineteenth Century, 2nd edn.
London: Macmillan.
Dillon, M. (1995) Sovereignty and governmentality: from the
problematics of the "New World Order" to the ethical
problematic of the world order", Alternatives 20: 323-368.
Donzelot, J. (1979) The Policing of Families. New York: Pantheon.
Donzelot, J. (1984) LnInvention du social. Paris: Fayard.
Donzelot, J. (1988) "The promotion of the social", Economy and
Society 17 (3): 395-427.
Donzelot, J. (1991) "The mobilisation of society", in G. Burchell,
C. Gordon and P. Miller (eds), The Foucault Effect: Stud­
ies in Governmentality. London: Harvester Wheatsheaf,
p. 169-179.
Durkheim, E. (1992) Professional Ethics and Civic Morah. Lon­
don: Routledge.
Ehrenreich, В. and English, D. (1979) For Her Own Good: 130
Tears of the Experts" Advice to Women. London: Pluto Press.
Elias, N. (1978) The Civilizing Process, vol. 1: The History of Man­
ners. New York: Urizen.
Elias, N. (1982) The Civilizing Process, vol. 2: State Formation and
Civilization. Oxford: Basil Blackwell.
Elias, Ν. (1983) The Court Society. Oxford: Basil Blackwell.
Ericson, R. and Doyle, A. (2004) "Catastrophe risk, insurance
and terrorism", Economy and Society 33 (2): 135—173.
Etzioni, A. (1995) The Spirit of Community: Rights, Responsibilities
and the Communitarian Agenda. London: Fontana Press.
Etzioni, A. (1996) The New Golden Rule: Community and Morality
in a Democratic Society. New York: Basic Books.
Ewald, F. (1986) L Etat-Providence. Paris: Grasset.
Ewald, F. (1990) "Norms, discipline and the law", Representa­
tions 30: 138-161.
Ewald, F. (1991) "Insurance and risk", in G. Burchell, C. Gor­
don and P. Miller (eds), The Foucault Effect: Studies in

553

МИТЧЕЛЛ ДИН

Governmentality. London: Harvester

Wheatsheaf,

p . 197-1210.

Ewald, F. (1999) "The return of the crafty genius: an outline of
the philosophy of precaution", Connecticut Insurance Law
Journal 6(1): 47-79·
Ewald, F. (2002) "The return of Descartes" malicious demon:
an outline of a philosophy of precaution", in T. Baker
and J. Simon (eds), Embracing Risk: The Changing Cul­
ture of Insurance and Responsibility. Chicago, IL: Chica­
go University Press, p. 273-301.
Ferguson, A. (1819) An Essay on the History of Civil Society, 8th
edn. Philadelphia, PA: A. Finley.
Flint, J. (2003) "Housing and ethopolitics: constructing iden­
tities of active consumption and responsible communi­
ty", Economy and Society 32 (4): 611-629.
Foucault, M. (1970) The Order of Things: An Archaeology of the Hu­
man Sciences. London: Tavistock.
Foucault, M. (1977) Discipline and Punish: The Birth of the Prison.
London: Allen Lane.
Foucault, M. (1979a) The History of Sexuality, vol. 1: An Introduc­
tion. London: Allen Lane.
Foucault, M. (1979b) "On governmentality", Ideology and Con­
sciousness 6: 5-21.
Foucault, M. (1980a) "Georges Canguilhem, philosopher of er­
ror", Ideology and Consciousness 7: 51-62.
Foucault, M. (1980b) Power/Knowledge: Selected Interviews and
Other WritingSy îgjï-igjy (ed. С. Gordon). Brighton:
Harvester.
Foucault, M. (1981) "Omnes et nngulatim: towards a criticism of
political reason'", in S. McMurrin (ed.), The Tanner Lec­
tures on Human Values, vol. 2. Salt Lake City, UT: Uni­
versity of Utah Press, p. 223-254.
Foucault, M. (1982) "The subject and power", in H. Dreyfus
and P. Rabinow (eds), Michel Foucault: Beyond Structur­
alism and Hermeneutics. Brighton: Harvester, p. 208-226.

554

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Foucault, M. (1985) The Use of Pleasure. New York: Pantheon.
Foucault, M. (1986a) The Care of the Self. New York: Pan­
theon.
Foucault, M. (1986b) The Foucault Reader (ed. P. Rabinow).
Harmondsworth: Penguin.
Foucault, M. (1986c) "Kant on revolution and enlightenment",
Economy and Society 15 (1): 88-96.
Foucault, M. (1988a) "The ethic of the care of the self as a prac­
tice of freedom", in J. Bernauer and D. Rasmussen (eds),
The Final Foucault. Cambridge, MA: MIT Press, p. 1-20.
Foucault, M. (1988b) "The political technology of individuals",
in L. H. Martin, H. Gutman and P. H. Hutton (eds),
Technologies of the Self: A Seminar with Michel Foucault.
London: Tavistock, p. 145-162.
Foucault, M. (1988c) "Politics and reason", in Politics, Philoso­
phy, Culture: Interviews and Other Wntings, igjj-ig84 (ed.
L. D. Kritzman). Routledge: New York, p. 57-85.
Foucault, Μ. (1988α) "Practising criticism", in Politics, Philoso­
phy, Culture: Interviews and Other Writings, igyy-ig84 (ed.
L. D. Kritzman). Routledge: New York, p. 152-156.
Foucault, M. (1988e) "Technologies of the self", in L. H. Mar­
tin, H. Gutman and P. H. Hutton (eds), Technologies of
the Self: A Seminar with Michel Foucault. London: Tavis­
tock, p. 16-49.
Foucault, M. (1989a) Foucault Live (ed. S. Lotringer). New York:
Semiotext(e).
Foucault, M. (1989b) Resume des cours, ig/o-ig#2.

Paris: Juilliard.

Foucault, M. (1991a) "Governmentality", in G. Burchell,
C. Gordon and P. Miller (eds), The Foucault Effect: Stud­
ies in Governmentality. London: Harvester Wheatsheaf,
p. 87-104.
Foucault, M. (1991b) "Questions of method", in G. Burchell,
С. Gordon and P. Miller (eds), The Foucault Effect: Stu­
dies in Governmentality. London: Harvester Wheatsheaf,
p. 73-86.

555

МИТЧЕЛЛ ДИН

Foucault, M. (1993) "About the beginnings of the hermeneutics
of the self, Political Theory 21 (2): 198-227.
Foucault, M. (1994) "Critical theory/intellectual history", in
M. Kelly (ed.), Cntique and Power: Recasting the Foucault/
Habermas Debate. Cambridge, MA: MIT Press, p. 109-138.
Foucault, M. (1996) "What is critique?", in J. Schmidt (ed.), What
Is Enlightenment? Eighteenth-Century Answers and TwentiethCentury Questions. Berkeley, CA: University of California
Press, p. 382-398.
Foucault, M. (1997a) The Essential Works 1^4-1^84, vol. 1: Ethics,
Subjectivity and Truth (ed. Paul Rabinow). New York: The
New Press.
Foucault, M. (1997b) "Ilfaut défendre la société" Paris: Gallimard/Seuil.
Foucault, M. (2001) The Essential Warb, 1^4-1^84, vol. 3: Power (ed. James Faubion). London: Allen Lane.
Foucault, M. (2003) "Society Must Be Defended". New York: Picador.
Foucault, M. (2004a) Naissance de la Biopolitique. Paris: Gallimard/Seuil.
Foucault, M. (2004b) Sécunté, Territoire, Population. Paris: Gallimard/Seuil.
Foucault, M. (2007) Security, Territory, Population. London: Palgrave.
Foucault, M. (2008) The Birth of Biopolitics. London: Palgrave.
Fraser, N. and Gordon, L. (1994) "A genealogy of dependency: tracing a keyword of the US welfare state", Signs 19 (2): 309-336.
Furniss, E.S. (1957) The Pontion of the Laborer in a System of Nationalism: A Study of the Labor Theones of the Late English
Mercantilists. New York: Kelley and Millman.
Gane, M. (2008) "Foucault on liberalism and governmentality", Theory, Culture and Society 25 (7/8): 353-363.
Gane, M. and Johnson, T. (1993) "Introduction", in Foucault's
New Domains. London: Routledge.

556

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Giddens, Α. (1985) The Nation-State and Violence. Cambridge:
Polity Press. Giddens, A. (1991) Modernity and Self-Iden­
tity. Cambridge: Polity Press.
Glass, D.V. (1973) Numbering the People: The Eighteenth-Century
Population Controversy and the Development of Census and
Vital Statistics in Britain. Farnborough: D. C. Heath.
Gordon, C. (1980) "Afterword", to M. Foucault, Power/Know­
ledge. Brighton: Harvester, p. 1229-259.
Gordon, C. (1986) "Question, ethos, event", Economy and Soci­
ety l5 ЬУ 73-87·
Gordon, C. (1991) "Introduction", in G. Burchell, C. Gordon
and P. Miller (eds), The Foucault Effect: Studies in Governmentality. London: Harvester Wheatsheaf, p. 1-51.
Gough, I. (1979) The Political Economy of the Welfare State. Lon­
don: Macmillan.
Gross, L. (1948) "The Peace of Westphalia, 1648-1948", Ameri­
can Journal of International Law 42: 20-41.
Gupta, A. (1998) Postcolonial Developments: Agriculture in the
Making of Modern India. Durham, NC: Duke University
Press.
Haahr, J.H. (2004) "Open methods of coordination as ad­
vanced liberal government". Paper prepared for the
ECPR ist Pan-European Conference on European Un­
ion Politics, Bordeaux, 26-28 September.
Habermas, J. (1987) The Theory of Communicative Action, vol. 2.
Lifeworld and System: a Critique of Functionalist Reason.
Boston, MA: Beacon Press.
Habermas, J. (2001) The Postnational Constellation: Political Es­
says, trans M. Penskey, Cambridge: Polity.
Hacking, I. (1982) "Biopower and the avalanche of printed
numbers", Humanities in Society 5: 279-295.
Hacking, I. (1986) The Taming of Chance. Cambridge: Cam­
bridge University Press.
Hacking, I. (1991) "How should we do a history of statistics?" in
G. Burchell, С Gordon and P. Miller (eds), The Foucault

557

МИТЧЕЛЛ ДИН

Effect: Studies in Governmentality. London: Harvester Wheatsheaf, p. 181-185.
Hacking, I. (1994) "Memoro-politics, trauma and the soul",
History of the Human Sciences 7 (2): 29-52.
Hacking, I. (1999) Histoncal Ontology. Cambridge, MA: Har­
vard University Press.
Hadot, P. (1995) Philosophy as a Way ofLife. Oxford: Basil Blackwell.
Hale, M. (1683) A Discourse Touching Provision for the Poor. Lon­
don: William Shrowsbery.
Halévy, Ε. (1928) The Growth of Philosophic Radicalism. London:
Faber.
Hänninen, S. (ed.) (1998) The Displacement of Social Policies. Jyväskylä: SoPhi.
Hänninen, S. and Karjalainen, J. (eds) (1997) Biovallan Kysymyksiä: Kirjoituksia Köyhyyden ja Sonaalisten uhkien Hallinnoimisesta (Questions ofBiopower: Governing Poverty and
Social Risks). Helsinki: Gaudeamus.
Harrington, M. (1962) The Other America: Poverty in the United
States. New York: Macmillan.
Hayek, F.A. (1976) Law, Legislation and Liberty, vol. 2: The Mirage ofSocial Justice. London: Routledge and Kegan Paul.
Hayek, F.A. (1979) Law, Legislation and Liberty, vol. 3: The Political Order of a Free People. London: Routledge and Kegan
Paul.
Heelas, P. and Morris, P. (eds) (1992) The Values of the Enterprise
Culture: The Moral Debate. London: Routledge.
Held, D. (2004) Global Covenant: The Social Democratic Alternative to the Washington Consensus. Cambridge: Polity Press.
Hennis, W. (1988) Max Weber: Essays in Reconstruction. London:
Allen and Unwin.
Higgins, V. (2001) "Calculating climate: advanced liberalism'
and the governing of risk in Australian drought policy",
Journal of Sociology 37 (3): 299-316.

558

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Higgins, V. and Lockie, S. (120012) "Re-discovering the social:
neo-liberalism and hybrid practices of governing in ru­
ral natural resource management", Journal ofRural Stud­
ies 18 (4): 419-4128.
Hill, L. (1996) "Anticipations of nineteenth and twentieth cen­
tury social thought in the work of Adam Ferguson", Ar­
chives of European Sociology 37 (1): 1203-288.
Hindess, B. (1987) Freedom, Equality and the Market. London:
Tavistock.
Hindess, B. (1993) "Liberalism, socialism and democracy: varia­
tions on a governmental theme", Economy and Society
22 (3): 300-313.
Hindess, B. (1996) Discourses of Power: From Hobbes to Foucault.
Oxford: Blackwell. Hindess, B. (1997) "Politics and governmentality", Economy and Society 26 {2): 1257-2712.
Hindess, B. (1998a) "'Divide and rule': the international character
of modern citizenship", European Journal of Social Theory
1 0): 57-70.
Hindess, B. (1998b) "Neo-liberalism and the national econo­
my", in M. Dean and B. Hindess (eds), Governing Aust­
ralia: Studies in Contemporary Rationalities of Government.
Melbourne: Cambridge University Press, p. 210-226.
Hirst, P. (1981) "The genesis of the social", Politics and Power 3:
67-82.
Hirst, P. (1993) Associative Democracy: New Forms ofEconomic and
Social Governance. Cambridge: Polity Press.
Hobbes, T. (1983) De Cive: The English Version. Oxford: The Cla­
rendon Press.
Hopwood, A. and Miller, P. (eds) (1994) Accounting as Social and
Institutional Practice. Cambridge: Cambridge University
Press.
Hume, L.J. (1981) Bentham and Bureaucracy. Cambridge: Cam­
bridge University Press.
Hunt, A. and Wickham, G. (1994) Foucault and Law: Towards
a Sociology of Law as Governance. London: Pluto Press.

559

МИТЧЕЛЛ ДИН

Hunter, I. (1988) Culture and Government. London: Macmillan.
Hunter, I. (1994) Rethinking the School: Subjectivity, Bureaucracy,
Criticism. Sydney: Allen and Unwin.
Hunter, I. (1998) "Uncivil society: liberal government and the
deconfessionalisation of politics", in M. Dean and
B. Hindess (eds), Governing Australia: Studies in Contem­
porary Rationalities of Government. Melbourne: Cam­
bridge University Press, p. 242-264.
Ilcan, S., 0"Connor, D., Olivier, M.L. (2003) "Contract gov­
ernance and the Canadian Public Sector", Relations In­
dustrielles/Industrial Relations 58 (4): 620-643.
Ilcan, S. and Lacey, A. (2010) Governing the Poor: Exercises of Po­
verty Reduction, Practices of Global Aid. Montreal: McGill Queens University Press.
Illich, I., Zola, I.K., McKnight, J., Caplan, J. and Shaiken, H.
(1977) Disabling Profesnons. London: Marion Boyars.
Iriye, A. (2002) Global Community: The Role of International Or­
ganizations in the Making of the Contemporary World. Berke­
ley, CA: University of California Press.
Kaldor, M. (2003) Global Civil Society: An Answer to War. Cam­
bridge: Polity Press.
Kelly, M. (ed.) (1994) Critique and Power: Recasting the Foucault/
Habermas Debate. Cambridge, MA: MIT Press.
Knemeyer, F. — L. (1980) "Polizei", Economy and Society 9 (2):
172-196.
Kosellek, R. (1989) Critique and Crisis: Enlightenment and the
Pathogenesis of Modern Society. Oxford: Berg.
Koskenniemi, M. (2002) The Gentle Civilizer ofNations: The Rise
and Fall of International Law, i8jo-ig6o.
Cambridge:
Cambridge University Press.
Koskenniemi, M. (2004) "International law as political theo­
logy: how to read Nomos der Erde?", Constellations 11 (4):
492-5 11 ·
Krasner, S.D. (1995) "Compromising Westphalia", Internation­
al Security 20 (3): 115-151.

560

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Krinks, К. (1998) "Government as a practice of freedom". PhD
dissertation, Australian National University.
Lamer, W. (1998) "Post-welfare-state governance: the code of
social and family responsibility", in M. Alexander,
S. Harding, P. Harrison, G. Kendall, Z. Skrbis and
J. Western (eds), Refashioning Sociology: Responses to a New
World Order, The Australian Sociological Association
Conference Proceedings. Brisbane: Queensland Univer­
sity of Technology, p. 293-298.
Lamer, W. and Walters, W. (2004a) "Globalization as
govemmentality", Alternatives: Global, Local, Political
29 (5) : 4 9 5 - 5 4 ·
Lamer, W. and Walters, W. (2004b) "Introduction: global go­
vemmentality", in W. Lamer and W. Walters (eds), Glo­
bal Govemmentality: Governing International Spaces. Lon­
don: Routledge, p. 1-20.
Latour, В. (1986a) "The powers of association", in J. Law (ed.),
Power, Action and Belief: A New Sociology ofKnowledge? Lon­
don: Routledge and Kegan Paul, p. 264-280.
Latour, В. (1986b) "Visualisation and cognition: thinking with
eyes and hands", Knowledge and Society 6: 1-40.
Laxer, G. and Halperin, S. (eds) (2003) Global Civil Society and
Its Limits. Basingstoke: Palgrave Macmillan.
Lippert, R. (2004) "Sanctuary practices, rationalities, and sov­
ereignties", Alternatives: Global, Local, Political 29 (5):
535-555·
Lippert, R. (2005) Sanctuary, Sovereignty, Sacrifice: Canadian Sanc­
tuary Incidents, Power, and Law. Vancouver: UBC Press.
Lui, R. (2004) "The international government of refugees", in
W. Lamer and W. Walters (eds), Global Govemmentality:
Governing International Spaces. London: Routledge,
p. 116-135.
Lui-Bright, R. (1997) "International/national: sovereignty, go­
vemmentality and international relations", Australanan
Political Studies 2: 581-597.

561

МИТЧЕЛЛ ДИН

Macey, D. (199З) The Lives о/Michel Foucault. London: Hut­
chinson.
Maffesoli, M. (1990) "Post-modern sociality", Telos 85: 89-92.
Maffesoli, M. (1991) "The ethics of aesthetics", Theory, Culture
and Society 8: 7-20.
Mann, M. (1988) States, War and Capitalism. Oxford: Basil
Blackwell.
Marshall, Т.Н. (1963) "Citizenship and social class", in Socio­
logy at the Crossroads and Other Essays. London: Heinemann, p. 67-127.
Matthews, J.T. (1997) "Power shift", Foreign Affairs 76 (1): 50-66.
Mauss, M. (1978) Sociology and Psychology. London: Routledge
and Kegan Paul.
Mead, L. (ed.) (1997) The New Paternalism: Supervisory Approach­
es to Poverty. Washington, DC: Brookings Institution
Press.
Meuret, D. (1988) "A political genealogy of political economy",
Economy and Society 17 (2): 225-250.
Miller, P. (1992) "Accounting and objectivity: the invention of
calculating selves and calculable spaces", Annah of Schol­
arship 9 (1/2): 61-86.
Miller, P. and 0"Leary, T. (1993) "Accounting expertise and the
politics of the product: economic citizenship and modes
of corporate governance", Accounting, Organisations and
Society 18 (2/3): 187-206.
Miller, P. and Rose, N. (1990) "Governing economic life", Eco­
nomy and Society 19 (1): 1-31.
Minson, J. (1985) Genealogies of Morals: Nietzsche, Foucault,
Donzelot and the Eccentricity ofEthics. London: Macmillan.
Minson, J. (1993) Questions of Conduct: Sexual Harassment, Citi­
zenship and Government. London: Macmillan.
Mythen, G. and Walkate, S. (2006) "Criminology and terro­
rism; which thesis? Risk society or governmentality",
BriHsh Journal of Criminology 46 (3): 379-398.

562

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Neoclcous, M. (2003) Imagining the State. Maidenhead: Open
University Press.
Neoclcous, M. (2005) The Monstrous and the Dead: Burke, Marx,
Fascism. Cardiff: University of Wales Press.
Neoclcous, M. (2008) Critique of Security. Edinburgh: Edin­
burgh University Press.
Nelson, S. (1996) "Care of the sick: nursing, holism and pious
practice". PhD dissertation. Griffith University, Queenland.
Obama, B. (2009) "President's message", in A New Era of Res­
ponsibility : Renewing America's Promise, Washington, DC:
United States Government Printing Office, p. 1-3.
O'Connor, D. and Ilcan, S. (2005) "The folding of liberal gov­
ernance: contract governance and the transformation of
the public service in Canada", Alternatives: Global, Local,
Political 30 (1): 1-23.
OECD (1988) The Future of Social Protection. OECD Social Po­
licy Studies no. 6. Paris: Organization for Economic Co­
operation and Development.
Oestreich, G. (1982) Neostoicism and the Early Modern State. Cam­
bridge: Cambridge University Press.
O'Farrell, C. (ed.) (1997) Foucault the Legacy. Brisbane: Queens­
land University of Technology.
O'Malley, P. (1992) "Risk, power and crime prevention", Eco­
nomy and Society 21 (2): 252-275.
O'Malley, P. (1996) "Risk and responsibility", in A. Barry,
T. Osborne and N. Rose (eds), Foucault and Political Rea­
son: Liberalism, Neo-Liberalism and Rationalities of Govern­
ment. London: UCL Press, p. 189-207.
O'Malley, P. (1998) "Indigenous governance", in M. Dean and
B. Hindess (eds), Governing Australia: Studies in Contem­
porary Rationalities of Government. Melbourne: Cam­
bridge University Press, p. 156-172.
O'Malley, P. (2000) "Uncertain subjects, risks, liberalism and
contract", Economy and Society 29 (4): 460-484.

563

МИТЧЕЛЛ ДИН

O'Malley, P. (2008) "Governmentality and risk", in J. O. Zinn
(ed.), Social Theories of Risk and Uncertainty, Oxford:
Blackwell, p. 52-75.
O'Malley, P., Weir, L. and Shearing, C. (1997) "Governmentali­
ty, criticism, politics", Economy and Society 26 (4): 501-517.
Ong, A. (2006) Neoliberalism as Exception: Mutations in Citizen­
ship and Sovereignty. Durham, NC: Duke University Press.
Osborne, D. and Gaebler, T. (1993) Reinventing Government:
How the Entrepreneurial Spirit Is Transforming the Public
Sector. New York: Plume Books.
Osborne, T. (1993) "On liberalism, neo-liberalism and the 'li­
beral profession* of medicine", Economy and Society 22 (3):
З45-356.
Owen, D. (1995) "Genealogy as exemplary critique", Economy
and Society 24 (4): 489-506.
Owen, D. (1996) "Foucault, Habermas and the claims of rea­
son", History of the Human Sciences 9 (2): 119-138.
Owen, D. (1999) "Orientation and enlightenment: an essay on
critique and genealogy", in S. Ashenden and D. Owen
(eds), Foucault contra Habermas. London: Sage, p. 21-44.
Pasquino, P. (1978) u1heatricum politicum. The genealogy of capi­
tal: police and the state of prosperity", Ideology and Con­
sciousness 4: 41-54.
Pasquino, P. (1980) "Criminology: the birth of a special savoir",
Ideology and Consciousness 7: 17-32.
Pasquino, P. (i993)"The political theory of war and peace: Fou­
cault and the history of modern political theory", Eco­
nomy and Society 22 (1): 77-88.
Patton, P. (i998)"Foucault's subject of power", in J. Moss (ed.),
The Later Foucault. London: Sage, p. 64-77.
Pearce, F. and Tombs, S. (1996) "Hegemony, risk and gover­
nance: 'social regulation* and the American chemical in­
dustry", Economy and Society 25 (3): 428-454.
Peters, M. (1995) "'After Auschwitz': ethics and educational
policy", Discourse 16 (2): 237-251.

564

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Peukert, D. (1989) Inside Nazi Germany, Harmondsworth: Pen­
guin.
Peukert, D. (1993) "The genesis of the 'Final Solution* from the
spirit of science", in S. Childers and J. Caplan (eds),
Reevaluating the Third Reich. New York: Holmes and Meier,
p. 234-2512.
Philpott, S. (1997) "Knowing Indonesia: orientalism and the
discourse of Indonesian politics". PhD dissertation,
Australian National University.
Poggi, G. (1978) The Development of the Modern State. London:
Hutchinson.
Polanyi, K. (1957) The Great Transformation. Boston, MA: Bea­
con Press.
Power, M. (1994) "The audit society", in A. Hopwood and
P. Miller (eds), Accounting as Social and Institutional Prac­
tice. Cambridge: Cambridge University Press, p. 219-316.
Poynter, J.R. (1969) Society and Pauperism: English Ideas on Poor
Relief, 1^5-1834. London: Routledge and Kegan Paul.
Procacci, G. (1978) "Social economy and the government of
poverty", Ideology and Consciousness 4: 55-72.
Procacci, G. (1993) Gouverner la misère: la question sociale en
France (lffy-ifyS).
Paris: Seuil.
Procacci, G. (1998) "Poor citizens: social citizenship and the
crisis of the welfare state", in S. Hänninen (ed.), The Displacement of Social Policies. Jyväskylä: SoPhi, p. 7-30.
Putnam, Robert D. (1996) "The strange disappearance of civic
America", American Prospect 24: 34-48.
Rabinow, P. (1989) French Modern: Norms and Forms of the Social
Environment. Cambridge, MA: MIT Press.
Robinow, P. and Rose, N. (2006) "Biopower today", Biosocieties 1:195-217.
Radzinowicz, L. (1956) A History ofEnglish Criminal Law and Its
Administration from 1750, vol. 3. The Reform of the Police.
London: Steven and Sons.

565

МИТЧЕЛЛ ДИН

Rankin, K.N. (2001) "Governing development: neoliberalism,
microcredit, and rational economic woman", Economy
and Society 30 (1): 18-37.
Rejali, D. (1994) Torture and Modernity: Self, Society and State in
Modern Iran. Boulder, CO: Westview Press.
Ricardo, D. (1951) The Works and Correspondence of David Ricar­
do, 10 vols (eds P. Sraffa and M. Dobb). CambridgeCambridge University Press.
Rose, N. (1985) The Psychological Complex: Politics, Psychology
and Society in England, i86g-ig^g. London: Routledge
and Kegan Paul.
Rose, N. (1989) Governing the Soul: The Shaping of the Pnvate Self.
London: Routledge.
Rose, N. (1992) "Governing the enterprising self", in P. Heelas
and P. Morris (eds), The Values of the Enterprise Culture:
The Moral Debate. London: Routledge, p. 141-164.
Rose, N. (1993) "Government, authority and expertise in ad­
vanced liberalism", Economy and Society 22 (3): 283-299.
Rose, N. (1995) "Authority and the genealogy of subjectivity",
in P. Heelas, P. Morris and S. Lash (eds), De-Traditionalization: Authority and Self in an Age of Cultural Uncer­
tainty. Oxford: Basil Blackwell, p. 294-327.
Rose, N. (1996a) The death of the social? Re-figuring the terri­
tory of government", Economy and Society 25 (3): 327-56.
Rose, N. (1996b) "Governing 'advanced' liberal democracies",
in A. Barry, T. Osborne and N. Rose (eds), Foucault and
Political Reason: Liberalism, Neo-Liberalism and Rationali­
ties of Government. London: UCL Press, p. 37-64.
Rose, N. (1996c) Inventing Our Selves: Psychology, Power and Personhood. Cambridge: Cambridge University Press.
Rose, N. (1998) "The crisis of welfare states", in S. Hänninen
(ed.), The Déplacement ofSocial Policies. Jyväskylä: S о Phi,
Ρ· 54-87Rose, Ν. (1999) Powers of Freedom. Cambridge: Cambridge Uni­
versity Press.

566

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Rose, N. and Miller, P. (1992) "Political power beyond the state:
problematics of government", British Journal of Sociology
43 (2) : 173-205.
Rubinstein, D. (2003)"Did you pack your bags yourself? Governmentality after 9/11", CR: The New Centennial Review
3 (2): 303-331·
Rudd, K. (2009) "The global financial crisis", The Monthly, Feb­
ruary: 2 0 - 9 .
Rumford, С. (2002) The European Union: A Political Sociology,
Oxford: Blackwell.
Rumford, C. (2003) "Rethinking the state and polity-building
in the European Union: the sociology of globalization
and the rise of reflexive government", Centre for European
Political Communications, Working Paper Series 4 (3): 3-27.
Salter, M. (2003) Rights of Passage: The Passport in International
Relations. Boulder, CO: Lynne Rienner.
Schmitt, С. (1998) "Strong state and sound economy", in
R. Cristi, Carl Schmitt and Authoritarian Liberalism. Car­
diff: University of Wales Press.
Schmitt, С. (2003) The Nomos of the Earth in the International
Law ofJus Publicum Europaeum. New York: Telos Press.
Schölte, J.A. (2000) Globalization: A Critical Introduction.
singstoke: Palgrave Macmillan.

Ba­

Sennelart, M. (2007) "Course context", in M. Foucault, Secu­
rity, Territory, Population. London: Palgrave, p. 369-401.
Sigley, G. (1996) "'Governing Chinese bodies': the significance
of studies in the concept of governmentality for the ana­
lysis of government in China", Economy and Society
25 (4): 457-482.
Skinner, Q. (1978a) The Foundations of Modern Political Thought,
vol. 1: The Renaissance. Cambridge: Cambridge Univer­
sity Press.
Skinner, Q. (1978b) The Foundations of Modem Political Thought,
vol. 2: The Age of Reformation. Cambridge: Cambridge
University Press.

567

МИТЧЕЛЛ ДИН

Skinner, Q. (1988) "A reply to my critics", in Meaning and Con­
text: Quentin Skinner and His Critics. Cambridge: Polity
Press, p. 231-288.
Skinner, Q. (1989) "The state", in T. Ball, J. Fair and R. L. Han­
son (eds), Political Innovation and Conceptual Change.
Cambridge: Cambridge University Press, p. 90-131.
Skinner, Q. (1998) Liberty before Liberalism. Cambridge: Cam­
bridge University Press.
Skocpol, T. (1979) States and Social Revolutions: A Comparative
Study ofFrance, Rusna and China. Cambridge: Cambridge
University Press.
Small, A.W. (1909) The Cameralists. Chicago, IL: University of
Chicago Press.
Smith, A. (1956) Lectures on Justice, Police, Revenue and Arms
(ed. E. Cannan). New York: Kelley and Millan. Reprint
of 1896 edn.
Smith, A. (1976) An Inquiry into the Nature and Causes of the
Wealth of Nations, 2 vols (eds R.H.Campbell and
A. S. Skinner). London: Oxford University Press.
Smith, A. (1998) "Bad habits or bad conscience? Sexual harass­
ment in the Australian Defence Force", in M. Dean and
B. Hindess (eds), Governing Australia: Studies in Contem­
porary Rationalities of Government. Melbourne: Cam­
bridge University Press, p. 70-86.
Stenson, K. (1993) "Community policing as governmental tech­
nology", Economy and Society 22 (1): 373-389.
Stenson, K. (1998)"Beyond histories of the present", Economy
and Society 27 (4): 333~352·
Steuart, Sir J. (1966) An Inquiry into the Principles of Political
(Economy (1767), 2 vols (ed. A. S. Skinner). Edinburgh:
Oliver and Boyd.
Stoler, A.L. (1995) Race and the Education of Denre. Durham,
NC: Duke University Press.
Thatcher, M. (1985) "Facing the new challenge", in С Ungerson (ed.),
Women and Social Policy. London: Macmillan, p. 213-217.

568

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Thatcher, M. (1987) "Interview", Women's Own, October: 8-10.
Thatcher, M. (1993) The Downing Street Tears. London: Harper­
Collins.
Tilly, C. (ed.) (1975) The Formation of National States in Western
Europe. Princeton, NJ: Princeton University Press.
Tribe, K. (1978) Land, Labour and Economic Discourse. London:
Routledge and Kegan Paul.
Tribe, K. (1981) Genealogies of Capitalism. London: Macmillan.
Tribe, K. (1987) Governing Economy: The Reformation ofGerman Eco­
nomic Discourse, 1750-1840. Cambridge: Cambridge Uni­
versity Press.
Tribe, K. (1995) Strategies ofEconomic Order: German Economic Dis­
course, 1750-ig$o. Cambridge: Cambridge University Press.
Tully, J. (1988) "The pen is a mighty sword", in J. Tully (ed.),
Meaning and Context: Quentin Skinner and His Critics.
Cambridge: Polity Press, p. 7-25.
Tully, J. (1993) "Governing conduct", in An Approach to Political
Philosophy: Locke in Contexts. Cambridge: Cambridge
University Press, p. 179-241.
Tully, J. (1995) Strange Multiplicity: Constitutionalism in an Age of
Diversity. Cambridge: Cambridge University Press.
Valverde, M. (1996) "'Despotism* and ethical governance",
Economy and Society 25 (3): 357-372.
Valverde, M. (1998a) Diseases of the Will: Alcohol and the Dilem­
mas ofFreedom. Melbourne: Cambridge University Press.
Valverde, M. (1998b) "Governing out of habit", Studies in Law,
Politics and Society 18: 217-242.
Veyne, P. (1982) "The inventory of differences", Economy and So­
ciety 11 (2): 173-198.
Veyne, P. (1987) "The Roman Empire", in P. Veyne (ed.), Л HL·tory of Private Life, vol. 1: From Pagan Rome to Byzantium.
Cambridge, MA: Belknap Press, p. 5-234.
Veyne, P. (1990) Bread and Circuses: Historical Sociology and Po­
litical Pluralism. London: Allen Lane.

569

МИТЧЕЛЛ ДИН

Veyne, P. (1992) "Foucault and going beyond (or the fulfilment
of) nihilism", in T.J. Armstrong (ed.), Michel Foucault:
Philosopher. New York: Harvester Wheatsheaf, p. 340-343.
Veyne, P. (1997) "Foucault revolutionizes history", in A. I. Da­
vidson (ed.), Foucault and His Interlocutors. Chicago, IL:
University of Chicago Press, p . 146-182.
Walter, R. (2008) "Governmentality accounts of the economy:
a liberal bias?", Economy and Society 37 (1): 94-114.
Walters, W. (2004a) "The frontiers of the European Union:
a geostrategic perspective", Geopolitics, 9 (3): 674-698.
Walters, W. (2004b) "The political rationality of European integ­
ration", in W. Lamer and W. Walters (eds), Global Go­
vernmentality: Governing International Spaces. London:
Routledge, p. 167-186.
Walters, W. (2006) "Rethinking borders beyond the state",
Comparative European Politics 4 (2/3): 141-159.
Walters, W. and H a a h r , J . H . (2005) Governing Europe: Discourse,
Governmentality and European Integration. London: Routledge.
Weber, M. (1927) General Economic History. London: Allen and
Unwin.
Weber, M. (1948) The Methodology of the Social Sciences (ed. and
trans. E. A. Shils and H.A. Finch). New York: Free Press.
Weber, M. (1968) Economy and Society: An Outline of Interpretive
Sociology, 3 vols (eds G. Roth and C. Wittich). New York:
Bedminster Press.
Weber, M. (1972) From Max Weber: Essays in Sociology (ed. and
trans. H. H. Gerth and С W. Mills). London: Routledge
and Kegan Paul.
Weber, M. (1985) The Protestant Ethic and the Spint of Capitalism.
London: Unwin.
Weir, Lorna (1996) "Recent developments in the government
of pregnancy", Economy and Society 25 (3): 372-392.
Wilson, E. (1977) Women and the Welfare State. London: Tavis­
tock.

570

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Wynne, Brian (1996) "May the sheep safely graze? A reflexive
view of the expert-lay knowledge divide", in S. Lash,
B. Szersznski and B. Wynne (eds), Risk, Environment and
Modernity: Towards a New Ecology. Sage: London, p. 44-83.
Yeatman, Anna (1994) Postmodern Revinonings of the Political.
New York: Routledge.
Yeatman, Anna (1998) "Interpreting contemporary contractualism", in M. Dean and B. Hindess (eds), Governing Aus­
tralia: Studies in Contemporary Rationalities of Government.
Melbourne: Cambridge University Press, p. 227-241.
Young of Graffam, Lord (1992) "Enterprise regained", in
P. Heelas and P. Morris (eds), The Values of the Enterprise
Culture: The Moral Debate. London: Routledge, p. 29-35.
Zacher, M. (1993) "The decaying pillars of the Westphalian Tem­
ple", in J. N. Rosenau and E.-O. Czempiel (eds), Gover­
nance without Government: Order and Change in World Poli­
tics. Cambridge: Cambridge University Press, p. 58-101.

Приложение

Рассматривая
правительность как аналитику
и биографию
Интервью
Александра Бикбова
с Митчеллом Дином
Александр Бикбов: Принимая в расчет эволюцию
и инволюцию режимов правления за последние де­
сятилетия, в том числе относительно недавние по­
пытки правительств контролировать масштабные
территориальные сдвиги населения, какова, на ваш
взгляд, объяснительная сила понятия правительности сегодня? В частности ситуация массовой мигра­
ции, которую спровоцировали войны и насилие
в нескольких регионах и которую подпитывает универсализованное влечение к той субъективности,
что сформирована глобализованными коммерче­
скими рынками — это успех определенной формы
правительности или это сбой любой разновидности
правления? Ставя вопрос иначе, имеется ли сегодня
нужда в новых объяснительных инструментах или
понятиях, которые вносили бы поправки в аналити­
ку правительности и в существенной мере улучшали
бы наше понимание того, как нами правят?
Митчелл Дин: Хочу сразу заметить: объясни­
тельная ценность правительности исчерпывается ее
пользой в качестве аналитического инструмента
при исследовании программ и технологий, которые
призваны воздействовать на индивидуальное и кол­
лективное поведение. В отличие от некоторых моих
575

МИТЧЕЛЛ ДИН · АЛЕКСАНДР БИКБОВ

коллег я всегда настаивал на таком ограничении
этого понятия. Кроме того, я не уверен в том, на­
сколько успешной оказалась универсализация вле­
чения к тому, что вы называете «сформированной
рынками субъективностью». Я бы сказал, что меня
убедили эмпирические исследования Филипа
Мировски и его коллег. Они изучили то, как начи­
ная с 197°"х годов «неолиберальный мыслительный
коллектив» сформировал словарь и язык политики
и стратегии всевозможных организаций, в высшей
степени различных национальных государств
и международных учреждений. Это обусловило ге­
гемонию «предпринимательского субъекта» во
многих областях —от «социального предпринима­
тельства» как способа описания волонтерской дея­
тельности до создания предпринимательских уни­
верситетов. Сходным образом идея потребителя
и потребительского суверенитета чрезвычайно глу­
боко укоренилась в нашем коллективном воображе­
нии—«онтологизировалась», как говорит мой кол­
лега Штефан Шварцкопф. Понадобилось бы эмпи­
рическое исследование, чтобы изучить, насколько
глубоко любая из этих идей встроилась в каждую
конкретную ситуацию, или выяснить, повлияли ли
такие представления на беженцев. Хотя удивитель­
но, сколь безоговорочно и широко восхваляются
эти рыночные субъективности даже в таком соци­
ал-демократическом государстве всеобщего благо­
денствия, как Дания, жизнь которого мне знакома.
С другой стороны, как мне кажется, Запад нашел
два способа оправдать свои вмешательства в дела
многих регионов глобального Юга и его периферии.
Первый способ предполагает распространение
Евангелия «хорошего управления» и использова­
ние агентностей «гражданского общества». Второй
способ—право на вмешательство во имя прав чело576

ИНТЕРВЬЮ

века, которое перечеркивает традиционные кон­
цепции государственного суверенитета в междуна­
родном праве. В той мере, в какой текущий кризис
с беженцами вызван военными вмешательствами,
ведущимися во имя второго принципа — а первый
остается в основном формой подчинения капита­
листическому порядку, —он свидетельствует о пол­
ном провале идеи международного правления. Тот
факт, что либеральная правительность терпит эм­
пирический крах в национальных и международ­
ных делах, не лишает понятие ценности в качестве
аналитического инструмента. Но теперь я хотел бы
поместить правительность в гораздо более широ­
кий контекст.
После многолетней разработки вопроса о том,
как следует анализировать власть, я готов утверж­
дать, что властные отношения сегодня (и в либе­
ральных, и в не-либеральных (non-liberal) обще­
ствах) следует анализировать в поле отношений
между двумя подвижными полюсами: экономи­
ко-управленческий полюс правительности и юри­
дически-институциональный полюс суверенитета.
В своей недавней книге я назвал это поле колебаний
«сигнатурой власти». Если мы пренебрегаем им
или недооцениваем его значение в либеральных об­
ществах, то рискуем скатиться в либеральное опи­
сание либерализма. Вероятно, обратное так же вер­
но: если мы обращаем внимание только на «тради­
ционные» этатистские и связанные с суверенностью
элементы, как, например, в случае с Россией, то
упускаем то, в какой степени здесь практикуются те
же неолиберальные реформы и технологии в соци­
альной и культурной политике, здравоохранении,
социальной защите и образовании.
АБ: В самом деле, в последние два года гос­
подствующее на международной сцене определение
577

МИТЧЕЛЛ ДИН · АЛЕКСАНДР БИКБОВ

российского политического режима—это, в первую
очередь (если не исключительно) традиционализм.
Отчетливо антизападная риторика, точечные поли­
тические репрессии, меры против ЛГБТ, пренебре­
жение международным правом, экономическая
самоизоляция дают повод полагать, что российское
государство откатывается за порог XX века. Одна­
ко образ меняется на почти противоположный,
если мы анализируем, как сегодня в России управ­
ляют социальной сферой. Направляемая государ­
ством коммерциализация образования, режим
жесткой экономии и сокращений в здравоохране­
нии, государственный меркантилизм в культурной
политике, приватизация ЖКХ, безусловно, делают
российское общество частью общей мировой исто­
рии, которая сегодня повсюду проходит под знаком
неолиберальной или, скажу это иначе, неоконсер­
вативной трансформации правления. Традициона­
листский поворот в российской официальной ри­
торике оказывается лишь специфическим выра­
жением для неолиберального управления нашим
поведением.
Сформулировав диагноз подобным образом,
я рискую весьма разочаровать многих соотечествен­
ников, привыкших верить в исключительность на­
ционального опыта, как в его славные, так и ката­
строфические моменты. Наш «особый» случай
вдруг оказывается мгновенно узнаваемым, общим
социальным и политическим опытом на перифе­
рии международной сцены, где формирование ры­
ночных и консьюмеристских субъективностей мо­
жет сопровождаться явственно дирижистскими
или даже диктаторскими политическими формами.
И здесь понятие правительности, предложенное
Мишелем Фуко и отсылающее в первую очередь
к либеральным обществам, то есть к управлению
57«

ИНТЕРВЬЮ

населением через свободу и риски, а не через их
простое ограничение, обнаруживает свою парадок­
сальную ценность. Прежде всего, оно удерживает
нас от чрезмерных упрощений, которые вытекают
из выборочного и во многих случаях политически
предвзятого описания текущей ситуации.
Вы оставили Австралию некоторое время назад
и с тех пор живете на пересечении нескольких на­
циональных и международных контекстов. Какие
ограничения и возможные расширения области по­
нятия правительности открываются при взгляде из
вашей перспективы? В каких условиях и случаях
оно не работает или требует особой предосторож­
ности в использовании?
МД: Это очень важный вопрос, и как раз над ним
я работал большую часть времени с тех пор, как
было опубликовано первое издание книги о прави­
тельности. Уже в этой книге я пытаюсь рассматри­
вать «авторитарную правительность» и как черту
некоторых практик в либеральных обществах, как
вы их назвали, и как стиль управления в таких ме­
стах, как современный Китай, где рыночно-ориентированные реформы могут сочетаться с более дис­
циплинарными, принудительными и суверенными
мерами — как в политическом самовыражении лю­
дей, так и в их личных решениях, например в сфере
семьи и деторождения. Мне казалось, что в бри­
танском варианте исследования правительности
тяготели к двум взаимосвязанным проблемам.
Во-первых, считали, будто управление как фор­
мирование поведения, или управление посредством
свободы, каким-то образом стало господствующей,
если не единственной формой власти, характерной
для либеральных обществ. Во-вторых, они были
склонны давать такие описания «развитого либера­
лизма», которые с аналитической точки зрения
579

МИТЧЕЛЛ ДИН · АЛЕКСАНДР БИКБОВ

могли быть лучше, чем либеральные самоописания,
но при этом нормативно не отличались от них.
Первая тенденция, конечно, оборачивается нонсен­
сом, когда мы начинаем изучать обращение с дли­
тельно безработными и так называемыми низшими
слоями, матерями-одиночками и отцами, не вы­
плачивающими алименты, расовыми меньшинства­
ми, беженцами и коренными народами, ментально
и физически недееспособными и ослабленными по­
жилыми людьми, а также, разумеется, с преступни­
ками и террористами, и т. д. Чтобы понять, как об­
ращаются с этими категориями населения, нам
придется использовать множество понятий власти,
включая дисциплинарную власть и биополитику,
пастырскую власть и суверенитет. В США у попы­
ток примирить нелиберальные (illiberal) рацио­
нальности и технологии с экономическим либера­
лизмом или оправдать их—долгая история. Самый
свежий пример — идеи «нового патернализма»,
позднее «либертарного патернализма» с его техно­
логиями «побуждения» («nudge» technologies). Бо­
лее того—и это уже относится ко второй проблеме—
едва ли что-то из этого может быть описано как
ограничение избыточного управления или как
«управление посредством свободы». В той мере,
в какой это к ним относится, данные примеры со­
четают управление посредством свободы с разными
формами власти и нелиберальных (illiberal) прак­
тик. Было бы абсурдно считать господствующие
сегодня меры безопасности, инструменты надзора
и сбора данных, которые воздействуют на пример­
ных граждан «либеральных» обществ, ограничени­
ем избыточного управления. Даже налогообложение
является «негативной» формой власти, присвое­
нием, привязывающим нас к идее суверенной вла­
сти и выступающим условием для значительной
5 8о

ИНТЕРВЬЮ

доли управления в современных обществах всех
типов.
Я не сомневаюсь, что выявление как индивиду­
альных, так и коллективных способностей и устрем­
лений является составляющей многих программ
и стратегий управления —в России, Дании, Австра­
лии и любом другом месте. Но я бы настаивал на
том, что нам следует выявлять присутствие дисцип­
линарных и биополитических, принудительных
и суверенных элементов в любой практической кон­
фигурации: называем ли мы ее диспозитивом, ре­
жимом практик, режимом управления, сборкой (as­
semblage) или как-то еще.
АБ: В нашу первую встречу я спросил вас
о контексте конца i97°" x ~~ начала 1980-х, когда вы
заинтересовались поздним подходом Фуко к описа­
нию современных обществ. Ваш ответ удивил меня.
Вы сказали, что реальность, которую описывал
Фуко, была для вас вполне узнаваемой, поскольку
это была также Австралия того периода. Но, если
меня не подводит память, пользу такого подхода
как инструмента критического анализа вы объясни­
ли не сходством с неолиберальной моделью, запу­
щенной в то же самое время в Великобритании,
а «излишком социализма» в австралийской полити­
ке. Мое удивление было продиктовано знакомством
с ретроспективной (само)реконструкцией, предло­
женной Колином Гордоном, ключевым британским
посредником в распространении работ Фуко, и фран­
цузским учеником Фуко Жаком Донзло1. Согласно
им, анализ правительности не мог быть верно про­
читан во Франции «социалистов» 1970-1980-х, тогда
как британский и американский неолиберальный
ι. Донзло Ж., Гордон К. Управление либеральными обществами —
эффект Фуко в англоязычном мире //Логос. 2θθ8. № 2 (65).
5 8ι

МИТЧЕЛЛ ДИН · АЛЕКСАНДР БИКБОВ

поворот обеспечил этой работе достаточный корпус
улик, прежде чем схожие тенденции приобрели харак­
тер доминирующих в Старой Европе 1990-2000-х. По
этой причине фукианские исследования правительности исходно не получили значительного внима­
ния во Франции, становясь все более важным направ­
лением в англоговорящем мире. Я заинтригован
и пользуюсь возможностью понять ключевые раз­
личия в англоязычном контексте рецепции, в частно­
сти, между условиями в Британии и Австралии. Мог­
ли бы вы прояснить политические реалии и интел­
лектуальный контекст, которые привели вас
к занятиям правительностью?
МД: Не уверен, что память вас не подвела. Ско­
рее, я мог сказать, что в 1980-е годы Австралия в ка­
ком-то смысле была особым случаем, когда «нео­
либеральную» политику дерегуляции денежного
обращения, реформы рынка труда, частичные при­
ватизации и т.д. проводило лейбористское феде­
ральное правительство (}д&3~199^ Г°ДЫ) в сотруд­
ничестве с профсоюзами. Это означало ряд слож­
ных взаимных уступок, так что хотя обсуждение
условий труда в промышленности (industrial nego­
tiation) и было передано на уровень отдельных
«предприятий», по крайней мере, в крупных компа­
ниях, государственном секторе и университетах
профсоюзы удерживали за собой ключевую роль
в этом обсуждении. Австралию часто называли «го­
сударством всеобщего благосостояния работников»,
в котором высокая степень защищенности участни­
ков первичного рынка труда сочеталась с относи­
тельно обширной остаточной сетью социальной за­
щиты для людей вне этого рынка. В этом смысле
права достаются индивидам именно как работни­
кам, а не как индивидам в либеральной модели,
гражданам в скандинавских странах и не как чле5 82

ИНТЕРВЬЮ

нам сообществ при корпоративизме. Конечно, те­
перь эта ситуация меняется, но таков общий кон­
текст рецепции работ Фуко о правительности.
Разумеется, рецепция исчерпывающим образом
не объясняется этим контекстом. Думаю, можно
упомянуть и ряд ее интеллектуальных условий.
Во-первых, нужно помнить, что Австралия не осво­
бодилась полностью от колониального прошлого —
королева Великобритании Елизавета II все еще яв­
ляется номинальной главой государства, а Юнион
Джек остается флагом нашей страны. Австралия —
колониальное общество поселенцев, подобное
США, Канаде и Новой Зеландии. Для нее, как и для
них, характерен трагизм обращения с коренными
народами, свойственный обществам такого типа.
Теперь, конечно, это тоже меняется, но это обстоя­
тельство все еще означает, что первичная база эко­
номики—добыча полезных ископаемых и ресурсы,
и именно она обусловила высокий уровень жизни.
Для австралийских интеллектуалов это значит, что
они в какой-то степени пребывают в «духовной» за­
терянности на «континенте-антиподе» и регуляр­
но усваивают западноевропейские и североамери­
канские модели. В интеллектуальной жизни здесь
есть что-то от «карго-культа». В 197°"X годах в Сид­
нее происходила интенсивная рецепция первой не­
мецкой критической теории Франкфуртской шко­
лы, а позднее—французских теоретических систем,
в частности Альтюссера. Поначалу Фуко был одним
из многих импортированных имен, таких как Деррида, Лиотар, Делез, Лакан и т.д. Здесь были ин­
теллектуальные и институциональные расхожде­
ния между континентальной и аналитической фи­
лософией и между марксизмом и постмарксизмом
(часто ассоциировавшимся с постмодернизмом)
среди радикалов от социологии. На переднем крае

5»з

МИТЧЕЛЛ ДИН · АЛЕКСАНДР БИКБОВ

были также теоретические дискуссии в феминизме.
Ключевыми фигурами распространения французских
идей (в том числе идей Фуко) тогда были Пол Паттон
и Меган Моррис. Это были захватывающие, но очень
трудные времена, и они оставили многих из нас вы­
тесненными за пределы академического мейнстрима.
Что касается меня, мой круг чтения был широк,
но в особенности меня впечатлили работы таких
исследователей, как упомянутый вами Жак Донзло,
итальянцы Джованна Прокаччи и Паскуале Паскуино и, конечно, Фуко с немногими доступными то­
гда лекциями. Лекцию «О правительности» я про­
читал в английском журнале Ideobgy and Consciousness
в 1979 Г°ДУ> и в то время у меня появилась идея на­
писать генеалогию дискурсов бедности. Я всерьез
воспринял тезис Фуко, что дабы понять настоящее,
нам во многом не обойтись без написания истории.
Мне казалось, что мы уже наблюдаем распад после­
военного государства всеобщего благосостояния
в Великобритании Тэтчер, США Рейгана и в Ав­
стралии и что важно изучить дискурсы управления
бедностью. Позднее я пришел к тому, чтобы
рассматривать обращение с бедными в качестве со­
ставляющей либеральных способов управления,
и узнал, что в Австралии есть исследователи, зани­
мающиеся сходными проблемами. Особенно важ­
ной для меня тогда была работа с идеями Джеффри
Монсона. История бедности — я говорю о раннем
Новом времени в Европе и таких областях, как по­
литическая экономия, благотворительные учрежде­
ния и помощь бедным, — проясняла, как мне каза­
лось, ситуацию в настоящем. Я видел параллели
между, с одной стороны, мальтузианской и утили­
тарной программами в отношении бедных около
ι8οο года, а с другой стороны — реформой обраще­
ния с безработными и зачатками того, что позднее
5«4

ИНТЕРВЬЮ

назовут «workfare» . Тогда я читал Фуко как радикаль­
ного и критического мыслителя, наиболее значитель­
ные политические работы которого были связаны
с понятием «правительность». Конечно, одна из труд­
ностей работы над этим понятием состояла в том, что
даже на французском языке были доступны немногие
тексты. Это оставляло огромную свободу действия
при выстраивании аналитического словаря вокруг по­
нятия. Вы не представляете, каково было мое удивле­
ние, когда я в 2004 году, листая в парижском книж­
ном магазине томик впервые изданных лекций Фуко
«Безопасность, территория, население», обнаружил
в тексте послесловия упоминание своего имени и сво­
ей книги о «правительности»! Мой сын, уже взрослый
тогда, решил, что я разыгрываю его. В ig9°"x годах по­
сле публикации книги о бедности я постепенно узна­
вал представителей английской школы и начинал
с ними общаться, особенно с Николасом Роузом и Пи­
тером Миллером, и, конечно, все больше восхищался
их работой. Интеллектуальная и эмпирическая про­
дуктивность этого типа мышления была такова, что
к концу десятилетия и Роуз, и я опубликовали книги,
в которых мы — каждый по-своему — пытались изло­
жить «аналитику правительности».
Так что, возвращаясь к вашему вопросу, Австралия
была интересным случаем, поскольку здесь неоли­
беральные технологии управления применялись
в условиях более этатистских и «ориентированных
на работников», если можно так сказать, нежели
2. Программа в системе социального обеспечения (welfare),
направленная на стимулирование скорейшего выхода
получателя пособия на работу. Соглашаясь на помощь
по такой программе, безработный одновременно берет
на себя обязательство пройти курс обучения другой про­
фессии, участвовать в выполнении общественных работ
и т. п. — Примеч. пер.

5«5

МИТЧЕЛЛ ДИН · АЛЕКСАНДР БИКБОВ

в Великобритании и США. Это сочеталось с очень
открытой и готовой к рецепции современных евро­
пейских идей интеллектуальной культурой, частью
которой я оказался. В то время я вместе с Барри
Хиндессом редактировал первую в Австралии кни­
гу об исследованиях правительности.
АБ: Ваша работа и сам ранний интерес к прави­
тельности заслуживают особого внимания. Вы упо­
мянули, что очень немногие из текстов Фуко о пра­
вительности были доступны, даже на французском,
в тот момент, когда вы погрузились в исследования
бедности. И это подводит меня к вопросу более об­
щего порядка — об интеллектуальной ситуации,
в которой вы работали, и о том, как работа, подоб­
ная вашей, может быть сделана «вне контекста».
Говоря о контексте, следует отметить, что на рус­
ском языке Фуко становится известен уже в 1977 г°ду,
когда появляется перевод его «Слов и вещей», прав­
да, малым тиражом и для ограниченного досту­
па. Но вообразить в СССР публикацию лекции
«О правительности» двумя годами позже, как это
происходит в англоязычном мире, попросту невоз­
можно. Этому препятствовали политические моти­
вы, в частности официальный стигмат «ревизиониз­
ма» и «идеализма», наложенный на западных не­
марксистских авторов. Кроме того, русскоязычным
читателям того времени было бы крайне непросто
проникнуть в фукианский анализ власти из гори­
зонта советского политического опыта и интеллек­
туальных дискуссий. Результатом «революции пере­
водов» iggo-χ стали две формы восприятия Фуко
в России, которые закрепились на длительный пе­
риод. Это был Фуко «Археологии» и Фуко «Надзи­
рать и наказывать», перекрывающийся с «Историей
сексуальности». Знакомство с поздним Фуко было
для многих отложено до конца 2θθθ-χ.
586

ИНТЕРВЬЮ

Вполне очевидно, что в разных обществах и даже
разных интеллектуальных сферах, включая обшир­
ный англоговорящий мир, знакомство с работами
Фуко происходило разными путями. Расскажите о ва­
шем пути прочтения Фуко: какие тексты были для вас
первыми, в контексте каких тем и авторов вы их чи­
тали, участвовали ли вы в политической активности,
которая могла снабдить вас опытом, референтным
правительности, или вы оставались исключительно на
академической почве, привлекало ли вас то или иное
соотнесение анализа правительности с ранними рабо­
тами Фуко, каковы были доминирующие темы и ин­
тересы, связанные с Фуко, в более широком интеллек­
туальном пространстве, в котором вы находились?
МД: У меня довольно нестандартный опыт. Я из
большой рабочей семьи в Сиднее и был первым в се­
мье, кто поступил в университет. Сначала я изучал
право, философию, политическую науку и социоло­
гию. Отчетную работу на четвертом году обучения
я писал по поздним трудам Мерло-Понти в контек­
сте социологии. Меня вдохновляли идеи и культура
университета, но я понятия не имел, как играть
в университетские игры. Вскоре, еще будучи студен­
том, а также в первые годы аспирантуры, я прочел
некоторые тексты Маркса и Альтюссера, Фрейда
и Лакана. Так что я был знаком с французской вы­
сокой теорией. В те же годы я читал некоторые из
упомянутых вами текстов по археологии. К тому
времени, когда я, наконец, сформулировал тезисы
для своей докторской в начале 1980-х годов, я уже
был знаком благодаря Колину Гордону с текстами
Фуко о власти-знании3. Особенно на меня повлияла
3- Колин Гордон помимо прочего выступил редактором раннего
и, вероятно, самого известного сборника, куда вошли тек­
сты Фуко, посвященные теме власти-знания: Foucault M.

587

МИТЧЕЛЛ ДИН · АЛЕКСАНДР БИКБОВ

его лекция «Правительность», запись круглого сто­
ла с историками и работа «Вопросы метода» (по­
следние две были опубликованы в маленьком анг­
лийском журнале Ideology and Consciousness). Кроме
того, я читал «Контролируя семьи» Жака Донзло
и небольшие тексты Донзло, Прокаччи и Паскуино.
Благодаря работе с такой констелляцией текстов
у меня возникла идея создания генеалогии управле­
ния бедностью. Конечно, австралийская социологи­
ческая среда, все еще расколотая на марксистов и по­
зитивистов, косвенным образом этот проект отверг­
ла. После того как для меня не нашлось научного
руководителя, меня поручили руководителю sans
oeuvre4, так сказать, который оказался очень эруди­
рованным и терпеливым человеком. Когда моя дис­
сертация, наконец, была опубликована в 1990 году,
австралийские социологи и теоретики проигнори­
ровали ее, а в журнале «критической теории» Thesis
Eleven разгромили, хотя она и была одной из первых
(если не первой) австралийских диссертаций по со­
циологии, опубликованных крупным издательством
для международного рынка в мягкой обложке. Даже
представители критической теории в Австралии
проявили колониальный менталитет и были почти
готовы расстреливать собственных коллег!
Притягательность Фуко для меня была обусловле­
на поворотным моментом, в котором его микрофи­
зика власти трансформировалась в аналитику управ­
ления и все еще во многом была озабочена расшире­
нием радикального анализа и политики за рамки
традиционных рабочих движений в сторону более
маргинальных групп. Сознаюсь, я не отличался осоPower/Knowledge: Selected Interviews and Other Writings, îgjz-igjj.
London: Harvester Press, 1980. — A.B.
4. Без произведений (фр.). — Примеч. пер.

5»8

ИНТЕРВЬЮ

бой политической активностью, но участвовал в де­
монстрациях против расформирования левого лей­
бористского правительства в 1975 Г°ДУ>в антиядерном
движении периода «империи зла» Рональда Рейгана
и в движениях в защиту прав коренного населения.
Мое сочувствие микрополитике Фуко проистекало из
моей собственной маргинальное™ и лишенности га­
рантий, из опыта периодической безработицы, не­
полной занятости и в целом безысходности. В Ав­
стралии почти не было социальной защиты для лю­
дей с маленькими детьми, и это укрепляло меня во
мнении, что управление бедностью связано с закреп­
лением определенных семейных отношений и форм
экономической зависимости. В этом смысле книга
о бедности была почти автобиографической, хотя
и основанной на историческом материале. Я прекрас­
но понимал, как книга по «истории» может быть кри­
тическим диагнозом настоящего.
АБ: Вы указываете на свою академическую марги­
нальное^ в 198о-199°"х и делитесь наблюдением,
что вы и ваши коллеги были отторгнуты мейнстримной Академией в силу живого интереса к правительности. Оглядываясь назад, я готов утверждать, что
это ценная маргинальное^, которая дала вам шанс
сделать что-то по-настоящему новое и интеллекту­
ально привлекательное. Но это также цена, которую
пришлось заплатить с точки зрения университет­
ской карьеры. Могли бы вы объяснить, как произо­
шло это отталкивание от академического мейнстрима? Можно было бы ожидать, что в англоязычной
академической среде это характерно скорее для
марксистски ориентированных интеллектуалов,
в противоположность ситуации, которая имела ме­
сто в позднем СССР. Впрочем, интрига отчасти те­
ряет накал, когда мы присматриваемся к академи­
ческим обстоятельствам в других обществах. Даже
589

МИТЧЕЛЛ ДИН · АЛЕКСАНДР БИКБОВ

во Франции быть фукианцем в 1980-х, а во многом
и сегодня, означает следовать весьма специфической
траектории, которая редко отвечает правилам игры
академического мейнстрима. Поделитесь, пожалуй­
ста, вашими личными наблюдениями о механизме
такой институциональной «децентрации».
МД: Должен сказать, я был потрясен, когда
к 1990 году, оторвавшись от своей работы, обнару­
жил ряд австралийцев, которых интересовали раз­
работки Фуко, касающиеся правительности. В этом
определенно присутствовал постмарксистский эле­
мент, а также интерес к государственной органи­
зации и политике. Дело в том, что большинство из
занявших академические позиции работали не в ста­
рых, а, как мы их называли, в «эвкалиптовых» (gumtree) университетах, учрежденных в igöo-χ годах,
ориентированных зачастую радикально и междис­
циплинарно. Теперь некоторые из них уже покину­
ли университет. Другие связали Фуко с иными, более
респектабельными темами, например с Кембридж­
ской школой истории политической мысли, работа­
ми Вебера по бюрократии и т. д. Если угодно, в ин­
теллектуальном
отношении
представители
исследований правительности стремились быть кон­
сервативнее, чем другие фукианцы, шедшие на ин­
теллектуальные баррикады постмодернизма и иных
подобных направлений. Исследователи, о которых
я говорю, отличаются нестандартными траектория­
ми. Некоторые повернули в сторону университет­
ского менеджмента и администрирования — как
я в 2000-х годах. Как вы и говорите, это не так уж от­
личается от того, что происходило в других местах.
В Великобритании некоторые социологи, интересо­
вавшиеся правительностью, перешли в отделения
бухгалтерского учета университетов, а самые акаде­
мически успешные случаи сегодня — это весьма

59°

ИНТЕРВЬЮ

дескриптивная и ненормативная версия исследова­
ний науки и технологий в применении к когнитив­
ным наукам, геномике и другим подобным областям.
Во Франции, конечно, профессиональная внеакадемическая траектория такой влиятельной и ключе­
вой фигуры, как Франсуа Эвальд, одновременно
и интригующая, и — по хорошо задокументирован­
ным причинам—тревожащая для левых, на которых
оказал влияние Фуко5. Я не уверен, что понимаю, ка­
ковы механизмы «децентрации», как вы их назвали,
но есть институциональные процессы отбора, кото­
рые пересекаются с жизненными выборами и воз­
можностями индивидов. Может быть, не столь уди­
вительно, что в целом академия в либеральных
демократиях—это место, сопротивляющееся идеям,
работа которого направлена на то, чтобы формиро­
вать и продвигать их способами, легко согласуе­
мыми с либеральными ценностями и капиталисти­
ческой культурой. К примеру, нынешняя мода на
переосмысление академии и ее целей как «предпри­
нимательских и инновационных» лишена всякой
иронии или критики. Копенгагенская школа бизнеса,
где я сейчас работаю, — дом журнала Foucault Studies,
и ряд ее сотрудников занимаются исследованиями
в близких концептуальных рамках. Парадоксально,
что Фуко обрел дом в экономических и бизнес-шко­
лах—по верным и ошибочным причинам.
5- Франсуа Эвальд—бывший ассистент Фуко в Коллеж де Франс,
автор новаторских исследований о социальном госу­
дарстве, истории Гражданского кодекса, политики
управления рисками, с 199°"X годов становится актив­
ным экспертом Ассоциации страховых компаний, за­
тем — разработчиком «новой идеологии патроната»,
основанной на понятии риска, и вторым лицом в нацио­
нальной организации владельцев и руководителей пред­
приятий (Medef). — А. Б.

Научное издание

МИТЧЕЛЛ Д И Н

ПРАВИТЕЛЬНОСТЬ

Главный редактор В.В. А Н А Ш В И Л И
Заведующая редакцией Ю.В. БАНДУРИНА
Выпускающий редактор Е.В. П О П О В А
Редактор В.Л. Л А Р И Н А
Художник В.П. В Е Р Т И Н С К И Й
Оригинал-макет О.З. Э Л О Е В

Верстка А.И. П о п о в

Подписано в печать 12.09.2016. Формат 84*ю8/32
Усл. печ. л. з^о
Тираж ю о о экз. Изд. № 536· Заказ № 1722
Издательский дом «Дело» РАНХиГС
119571» Москва, пр-т Вернадского, 82
Коммерческий центр —тел. (495) 433 2 5 ю, (495) 433 25 02
delo(§;ranepa.ru
www.ranepa.ru

ISBN 978-5-7749-1190-5

9 "785774 ,, 911905"
Отпечатано в П П П «Типография «Наука»
121099» Москва, Шубинский пер., 6