ББК 84Р7
Ш18

Шаламов В. Т.
Ш18

Колымские рассказы

/Сост.,

подгот. текста И. Си-

ротинской.— М.: Современник, 1991.— 526
ISBN

с.

5-270-01443-2

Шаламова
«Колымские рассказы»
включают в себя
(1907—1982)
Варлама
шесть сборников рассказов. Три из них: «Артист лопаты», «Левый берег», «Очерки
преступного мира», вошли в книгу «Левый берег» («Современник», 1989). Еще три
сборника включены в эту книгу.
Писатель семнадцать лет провел в сталинских лагерях. «Колымские рассказы»
не только своеобразная энциклопедия лагерной жизни, но и книга о мужестве и
достоинстве человека.

4702010201-039
М106

ББК

84р?

(03)-91

ISBN 5-270-01443-2

© Составитель И. П. Сиротинская, 1991
© Оформление, Издательство «Современник», 1991

ПО СНЕГУ

Как топчут дорогу
человек,

потея

и

по

ругаясь,

снежной целине?
едва

переставляя

Впереди
ноги,

идет

поминутно

глубоком снегу. Человек уходит далеко,
свой путь неровными черными ямами. Он устает,
на снег, закуривает, и махорочный дым стелется синим

увязая в рыхлом
отмечая
ложится

облачком над белым
дальше, а

облачко

блестящим

снегом.

Человек

уже

ушел

все еще висит там, где он отдыхал,—

Дороги всегда прокладывают в тихие
дни, чтоб ветры не замели людских трудов. Человек сам
намечает себе ориентиры в
снежной: скалу, высокое
воздух почти неподвижен.

бескрайности

дерево,— человек ведет свое тело по снегу так, как

рулевой

ведет лодку по реке с мыса на мыс.
По проложенному узкому и неверному следу двигаются
пять-шесть человек в ряд плечом к плечу. Они ступают около
следа, но не в след. Дойдя до намеченного заранее места,
они поворачивают обратно и снова идут так, чтобы
растоптать

снежную

целину,

то

место,

куда

еще

не

нога

ступала

Дорога пробита. По ней

могут идти люди, санные
обозы, тракторы. Если идти по пути первого след в след, будет
заметная, но едва проходимая узкая тропка, стежка, а не
дорога,— ямы, по которым пробираться труднее, чем по целине.
человека.

Первому тяжелее всех, и когда он выбивается из сил, вперед
выходит другой из той же головной пятерки. Из идущих по
самый
слабый,
следу каждый, даже самый маленький,
должен ступить на кусочек снежной целины, а не в
след. А на тракторах и лошадях ездят не писатели,
читатели.
{1956)
4

чужой
а

НА

Играли

в

ПРЕДСТАВКУ

карты у коногона

Наумова. Дежурные

барак

надзиратели никогда не заглядывали в

полагая свою главную
по пятьдесят

службу

коногонов, справедливо

наблюдении

в

за осужденными

восьмой статье. Лошадей же, как правило,

контрреволюционерам не доверяли. Правда, начальники-практики
втихомолку ворчали: они лишались лучших, заботливейших
но инструкция на сей счет была определенна и строга.
Словом, у коногонов было всего безопасней, и каждую ночь

рабочих,
там

В
разостланы

собирались блатные
правом углу барака

разноцветные

прикручена
самодельная

и все

ватные

проволокой

лампочка

банки

на

своих

для
на

К

одеяла.

горящая

бензинном

паре.

были

нарах

В

по

—

крышку консервной

трубки

вот

—

чтобы эту лампу зажечь,

на

горячий уголь, бензин согревался, пар

крышку клали
поднимался

того

столбу была

угловому
«колымка»

впаивались три-четыре открытые медные

приспособление. Для

поединков.

карточных

нижних

трубкам,

бензиновый

и

газ

зажженный

горел,

спичкой.
На одеялах

лежала грязная пуховая подушка,

сторонам ее, поджав по-бурятски ноги,
классическая

поза

лежала

новенькая

карты,

это

была

Для

колода

его

обеим
—

Это не были обыкновенные
самодельная колода, которая
дел со скоростью необычайной.

карт.

тюремная

бумага (любая книжка),

изготовления ее нужны

(чтобы

и по

партнеры

тюремной карточной битвы. На подушке

изготовляется мастерами сих

хлеба

сидели

изжевать

и

протереть

сквозь

кусок

тряпку

для

листы), огрызок
химического карандаша (вместо типографской краски) и нож (для
вырезывания и трафаретов мастей, и самих карт).
Сегодняшние карты были только что вырезаны из
книжка была кем-то позабыта вчера
томика Виктора Гюго
—

получения

крахмала

склеивать

—

в

конторе. Бумага была плотная,

пришлось

лагере

склеивать,

при

всех

что

делается,

толстая

когда

—

листков

бумага

не

тонка.

В

обысках неукоснительно отбирались

Их
отбирали и при проверке полученных
карандаши.
посылок. Это делалось не только для пресечения
возможности изготовления документов и штампов (было много
химические

художников

и

таких), но для уничтожения всего, что может
с государственной карточной монополией. Из

соперничать

химического

карандаша

изготовленный

делали

чернила,

бумажный трафарет

и

чернилами

наносили

узоры

сквозь

на

кар5

дамы, валеты, десятки всех мастей... Масти не
ту
различались по цвету
да различие и не нужно игроку.
—

—

пик,

изображение

соответствовало

Валету
в

пики

двух
противоположных углах карты. Расположение и форма
узоров столетиями были одинаковыми
уменье собственной
например,

—

рукой

изготовить

карты

воспитания молодого

по

похлопывал

белыми, нерабочими
сверхъестественной длины

—

программу «рыцарского»

блатаря.

Новенькая колода карт
играющих

в

входит

лежала

на

с

один

бронзовые, коронки, надеваемые
зубы. Водились даже мастера
зубопротезисты, немало подрабатывающие

«фиксы»

—

самозваные

золотые, то есть

таких

из

тонкими,

пальцами. Ноготь мизинца был
тоже блатарский шик, так же, как

вполне здоровые
изготовлением

и

подушке,

грязной рукой

ней

на

—

коронок,

неизменно

находивших

спрос.

Что

ногтей, то цветная полировка их бесспорно вошла бы
быт преступного мира, если б можно было в тюремных

касается
в

условиях завести лак. Холеный желтый ноготь поблескивал,
как драгоценный камень. Левой рукой хозяин ногтя
перебирал липкие и грязные светлые волосы. Он был подстрижен
«под бокс» самым аккуратнейшим образом. Низкий, без
единой морщинки лоб, желтые кустики бровей, ротик
бантиком
все это придавало его физиономии важное качество
—

внешности вора:

было

запомнить его

Лицо было такое, что
и забыл, потерял
Поглядел на него

незаметность.

нельзя.

—

все черты, и не узнать при встрече. Это был Севочка,
знаменитый знаток терца, штоса и буры
трех классических
карточных игр, вдохновенный истолкователь тысячи карточных
—

соблюдение

правил, строгое
настоящем

сражении.

которых обязательно

Про Севочку говорили,

что

он

в

«превосходно

то есть показывает умение и ловкость шулера.
исполняет»
это
Он был и шулер, конечно; честная воровская игра
и есть игра на обман: следи и уличай партнера, это твое
право, умей обмануть сам, умей отспорить сомнительный
—

—

выигрыш.
Играли всегда двое
не

унижал

Садиться

с

себя

—

один на один. Никто из мастеров
в групповых играх
вроде очка.

участием

сильными «исполнителями» не

настоящий боец
Партнером Севочки был

шахматах

коногонов.
Севочке—

6

сам

боялись

сильнейшего

—

так и в

противника.

Наумов, бригадир

Он был старше партнера (впрочем,

сколько

лет

двадцать? тридцать? сорок?), черноволосый малый

таким
запавших

ищет

страдальческим

глаз,

что,

не

выражением

знай

я,

что

черных,

с

глубоко

Наумов железнодорожный

вор с

Кубани,

я

бы

принял

его

за

какого-нибудь

известной секты «Бог знает», секты,
что вот уже десятки лет встречается в наших лагерях. Это
впечатление увеличивалось при виде гайтана с оловянным
странника

монаха

—

или

члена

крестиком, висевшего на шее

Наумова,—

рубахи

ворот

его

был расстегнут. Этот крестик отнюдь не был
кощунственной шуткой, капризом или импровизацией. В то время все
блатные носили на шее алюминиевые крестики
это было
—

опозновательным знаком ордена, вроде татуировки.
В
фуражки,

двадцатые

еще

—

ранее

годы

блатные
В

капитанки.

носили

технические

сороковые

годы

зимой

кубанки,

подвертывали голенища валенок, а на шее
носили крест. Крест обычно был гладким, но если случались
художники, их заставляли иглой расписывать по кресту
узоры на любимые темы: сердце, карта, крест, обнаженная
женщина... Наумовский крест был гладким. Он висел на темной

носили они

обнаженной груди Наумова, мешая прочесть синюю наколкуцитату из Есенина, единственного поэта,
признанного и канонизированного преступным миром:
—

татуировку

Как
Как

—

с

Что

ты

мало

пройдено дорог,

много сделано

играешь?

—

процедил

бесконечным презрением:

тоном
—

себя

начала

Вот,

ошибок.

это

сквозь

тоже

зубы

считалось

Севочка
хорошим

игры.

тряпки.

Лепеху

эту...— И

Наумов

похлопал

по плечам.

В пятистах играю,— оценил костюм Севочка.
раздалась громкая многословная ругань,
должна была убедить противника в гораздо большей

—

В
которая

ответ

стоимости вещи.
Окружающие игроков зрители терпеливо
ждали конца этой традиционной увертюры. Севочка не
оставался в долгу и ругался еще язвительней, сбивая цену.
Наконец костюм был оценен в тысячу. Со своей стороны,
Севочка играл несколько поношенных джемперов. После того как

джемперы были оценены и брошены тут же на одеяло,
Севочка стасовал карты.
Я и Гаркунов, бывший инженер-текстильщик, пилили для
после
наумовского барака дрова. Это была ночная работа
—

рабочего забойного

дня надо было напилить и
наколоть дров на сутки. Мы забирались к коногонам сразу
после ужина
После
здесь было теплей, чем в нашем
своего

бараке.

—

работы наумовский дневальный

наливал

в

наши

котелки

хо-

7

и

галушки»,

где-нибудь

в

нам

в

постоянного

называлось

«украинские
куску хлеба. Мы садились на пол

по

быстро съедали заработанное. Мы ели
барачные бензинки освещали карточное

и

углу

в полной темноте

и

единственного

столовой

меню

давал

от

остатки

—

лодную «юшку»
блюда, которое

—

поле, но, по точным наблюдениям тюремных старожилов,
ложку мимо рта не пронесешь. Сейчас мы смотрели на игру
Севочки и Наумова.

Наумов проиграл
лежали

около

свою

Севочки

на

Севочки вычерчивал

Брюки и пиджак
Игралась подушка. Ноготь

«лепеху».

одеяле.

воздухе замысловатые узоры. Карты

в

Наумов был

то исчезали в его ладони, то появлялись снова.

нательной

сатиновая косоворотка ушла вслед
рубахе
брюками. Услужливые руки накинули ему на плечи
телогрейку, но резким движением плеч он сбросил ее на пол.
Внезапно все
своим

—

Севочка неторопливо

затихло.

Тысячу, сука!

—

За что?

—

подушку

ногтем.

Одеяло играю,— хрипло
Двести,— безразличным

—

—

почесывал

в

за

Это

—

голосом

Севочка.

ответил

Наумов.

закричал

не

Наумов.

сказал

вещь! Это

—

локш,

дрянь,—

играю за триста.
Сражение продолжалось. По правилам, бой не может быть
окончен, пока партнер еще может чем-нибудь отвечать.
Валенки играю.

выговорил Севочка.— Только для тебя

—

—

Не

—

валенок,— твердо

играю

Севочка.— Не

сказал

казенных тряпок.

играю

рублей был проигран какой-то

В стоимости нескольких
с

украинский рушник
вытисненным

профилем

петухами,

Гоголя

какой-то

все

—

с

портсигар

уходило

к

Севочке. Сквозь

темную кожу щек Наумова проступил густой румянец.
На представку,— заискивающе сказал он.
Очень нужно,— живо сказал Севочка и протянул
—

—

назад руку: тотчас же в руку была вложена зажженная
махорочная папироса. Севочка глубоко затянулся и
закашлялся.—

Что

мне

представка? Этапов

твоя

нет

новых

—

где

возьмешь? У конвоя, что ли?
Согласие
необязательным
обижать
—

играть

Наумова,
В

«на

одолжением

лишать

сотне,—

представку,

по

закону,

его

сказал

но

в

последнего

он

долг,

Севочка

было
не

шанса

медленно.—

хотел

на

Даю

отыгрыш.
час

представки.
—

Давай карту,— Наумов поправил крестик

отыграл
8

одеяло,

подушку,

брюки

—

и

вновь

и

сел.

проиграл

Он
все.

Чифирку бы подварить,— сказал Севочка, укладывая
выигранные вещи в большой фанерный чемодан.— Я
—

подожду.

Заварите, ребята^—

—

сказал

Наумов.

Речь шла об удивительном северном напитке
крепком
чае, когда на небольшую кружку заваривается пятьдесят и
больше граммов чая. Напиток крайне горек, пьют его
глотками и закусывают соленой рыбой. Он снимает сон и потому
—

в почете у

блатных

и

у северных

шоферов

в дальних

рейсах.

должен бы разрушительно действовать на сердце,
но я знавал многолетних чифиристов, переносящих его почти

Чифир

безболезненно. Севочка отхлебнул глоток из поданной ему
кружки.
Тяжелый черный взгляд Наумова обводил окружающих.
Волосы спутались. Взгляд дошел до меня и остановился.

Какая-то
—

мысль

сверкнула

в

мозгу

Наумова.

Ну-ка, выйди.

Я вышел на свет.

Снимай телогрейку.
Было уже ясно, в чем дело, и все с интересом следили
за попыткой Наумова.
Под телогрейкой у меня было только казенное
нательное белье
гимнастерку выдавали года два назад, и она
—

—

давно

истлела.

Я оделся.

Выходи

ты,— сказал Наумов, показывая пальцем
Гаркунова.
Гаркунов снял телогрейку. Лицо его побелело. Под
грязной нательной рубахой был надет шерстяной свитер
это
была последняя передача от жены перед отправкой в
дальнюю дорогу, и я знал, как берег его Гаркунов, стирая его в
—

на

—

бане, суша на себе, ни на минуту не выпуская
фуфайку украли бы сейчас же товарищи.
Ну-ка, снимай,— сказал Наумов.
Севочка одобрительно помахивал

из своих рук,—

—

шерстяные

вещи

Если

ценились.

выпарить из нее

вшей,

отдать

—

пальцем

выстирать

можно и самому носить

фуфаечку
—

да

узор

красивый.

Не
кожей...
—

На
—

сниму,—

сказал

Гаркунов

хрипло.— Только

с

него кинулись, сбили с ног.
Он кусается,— крикнул кто-то.

С пола медленно поднялся Гаркунов, вытирая рукавом
кровь с лица. И сейчас же Сашка, дневальный Наумова, тот
самый

Сашка, который

час

назад

наливал

нам

супчику

за
9

пилку дров, чуть присел и выдернул что-то из-за голенища
валенка. Потом он протянул руку к Гаркунову, и Гаркунов

всхлипнул
Не

и

стал

валиться

бок.
без этого!

на

закричал Севочка.
В мерцавшем свете бензинки было видно, как сереет
—

ли,

—

Гаркунова.
Сашка растянул руки убитого,

лицо

разорвал нательную
стянул свитер через голову. Свитер был красный,
кровь на нем была едва заметна. Севочка бережно, чтобы

рубашку
и

что

могли,

не

и

запачкать

сложил

пальцев,

свитер

в

Игра была

фанерный чемодан.
Теперь надо было

кончена, и я мог идти домой.
искать другого партнера для пилки дров.
1956

НОЧЬЮ

Ужин
поднеся

Глебов неторопливо вылизал миску,
хлебные крошки в левую ладонь и,

кончился.

тщательно

ее

сгреб
ко

со стола

рту,

бережно

слизал

крошки

с

ладони.

Не

глотая, он ощущал, как слюна во рту густо и жадно
обволакивает

крошечный

комочек

хлеба. Глебов

не мог

бы сказать,

другое, слишком бедное
по сравнению с этим страстным, самозабвенным ощущением,
которое давала пища. Глебов не торопился глотать: хлеб
сам таял во рту, и таял быстро.

было ли это вкусно.

Ввалившиеся,
Глебову

глядели

Вкус

—

это что-то

блестящие
в

рот

не

—

глаза

было

ни

Багрецова
в

ком

неотрывно
такой могучей

воли, которая помогла бы отвести глаза от пищи, исчезающей
во рту другого человека. Глебов проглотил слюну, и сейчас
же Багрецов перевел глаза к горизонту
на большую
—

оранжевую луну, выползавшую

Пора,—
Они молча
—

на

небо.

сказал

Багрецов.

пошли

по

тропе

к

скале

и

поднялись

небольшой уступ, огибавший сопку; хоть солнце
недавно, камни, днем обжигавшие подошвы сквозь

на

зашло

резиновые

босу

ногу, сейчас уже были холодными.
Глебов застегнул телогрейку. Ходьба не грела его.

галоши,

надетые

на

Далеко еще?
спросил он шепотом.
Далеко,— негромко ответил Багрецов.
Они сели отдыхать. Говорить было не о чем, да и
думать было не о чем
все было ясно и просто. На площад—

—

—

—

10

ке, в конце уступа, были кучи развороченных камней,
сорванного, ссохшегося мха.
Я мог бы сделать это и один,— усмехнулся Багрецов,—
—

Да

но вдвоем веселее.

Их привезли

Багрецов

и для

старого приятеля...

одном пароходе в прошлом году.

на

остановился.

Надо лечь, увидят.
Они легли и стали отбрасывать в сторону камни.
Больших камней, таких, чтобы нельзя было поднять, переместить
—

было, потому что те люди, которые
набрасывали их сюда утром, были не сильнее Глебова.
Багрецов негромко выругался. Он оцарапал палец, текла

вдвоем, здесь не

кровь. Он присыпал рану песком, вырвал клочок ваты из
кровь не останавливалась.
телогрейки, прижал
Плохая свертываемость,— равнодушно сказал Глебов.
Ты врач, что ли?
отсасывая
спросил Багрецов,
—

—

—

—

кровь.
Глебов
очень

молчал.

и

было

ли

был врачом,

он

когда

Время,

Да

далеким.

казалось

время? Слишком

такое

часто

тот мир за горами, за морями казался ему каким-то сном,

выдумкой. Реальной была
отбоя

минута, час, день от подъема до

дальше он не загадывал и не находил в себе сил
загадывать. Как и все.
—

Он не знал прошлого тех
и

не

людей, которые его окружали,
Впрочем, если бы завтра Багрецов

им.

интересовался

объявил себя доктором философии или маршалом авиации,
Глебов поверил бы ему, не задумываясь. Был ли он сам когда-

нибудь врачом? Утрачен был
но и автоматизм
отсасывал

кровь из грязного пальца,
в

лишь

скользнуло

найти

не мог и не искал.

оставалось

и

сознанием,

направлено
—

его

которое,
имело

лишь на

сознании,

видел, как

но

а

ничего
к

воли

не

слишком
—

Глубоко, наверно?

мало

было

не

уже

граней

спросил

он

в

себе

него еще
человеческим

сейчас было

и

чтобы скорее убрать

—

Это

сказал.

ответу

То сознание, которое у

возможно,

одно

суждений,
Багрецов

не только автоматизм

наблюдений. Глебов

Глебов,

камни.

когда они

улеглись отдыхать.
—

Как

она

быть глубокой?

может

И Глебов сообразил,
действительно
Есть,—
—

не может
сказал

Он дотронулся

что

быть

он

спросил

Багрецов.

сказал

чепуху

и

что

яма

глубокой.

Багрецов.

до

человеческого

палец ступни выглядывал из камней
отлично виден.

—

Палец был

—

не похож

пальца.

Большой

на лунном свету он

был

Глебова

или

на пальцы

11

Багрецова,
в этом-то

но не тем, что

было

был безжизненным

мало различия.

Ногти

и окоченелым,—

на этом

мертвом

был полнее и мягче глебовского.
Они быстро откинули камни, которыми было завалено тело.
Молодой совсем,— сказал Багрецов.

пальце были острижены,

сам он

—

Вдвоем они с трудом вытащили труп
Здоровый какой,— сказал Глебов,

за

—

Если бы он не был такой здоровый,— сказал

—

Багрецов,— его похоронили бы так,
надо

ноги.

задыхаясь.

как хоронят нас,

было бы идти сюда сегодня.
Они разогнули мертвецу руки
А

—

кальсоны

совсем

и

стащили

и нам

не

рубашку.

новые,— удовлетворенно

сказал

Багрецов.
Стащили

и кальсоны. Глебов запрятал комок белья под
телогрейку.
Надень лучше на себя,— сказал Багрецов.
Нет, не хочу,— пробормотал Глебов.
—

—

Они уложили мертвеца

обратно

в

могилу

и

закидали

ее

камнями.

Синий свет взошедшей луны
редкий

тайги,

лес

особом,

не

дневном

ложился

на

камни,

—

—

и

уже не

чужим.

Закурить бы,— сказал Глебов
Завтра закуришь.

Багрецов
променяют

в

Все казалось по-своему
Это был как бы второй, ночной,

виде.

настоящим, но не тем, что днем.
облик мира.
Белье мертвеца согрелось за пазухой Глебова
казалось

на

каждый уступ, каждое дерево

показывая

на

улыбался. Завтра

хлеб,

может

быть,

они

мечтательно.

продадут

белье,

даже достанут немного

табаку...

1954

ПЛОТНИКИ

что

Круглыми сутками стоял белый туман такой густоты,
в двух шагах не было видно человека. Впрочем, ходить

далеко в одиночку не приходилось. Немногие направления

—

больница, вахта
угадывались неведомо как
приобретенным инстинктом, сродни тому чувству направления,
—

столовая,

которым в полной мере
подходящих
12

обладают

животные и которое в

условиях просыпается и в человеке.

Градусника рабочим
—

нужно

не

да

показывали,

работу

выходить на

в

приходилось

это было и не
любые градусы.

К тому же старожилы почти точно определяли мороз без
градусника: если стоит морозный туман, значит, на улице сорок
градусов ниже нуля; если воздух при дыхании выходит с
но

шумом,

градусов;

дышать

если

не

еще

дыхание

значит, сорок пять
заметна одышка
пятьдесят
—

трудно

шумно

и

—

градусов. Свыше пятидесяти пяти градусов
замерзает на лету.

Плевки замерзали

—

плевок

на лету уже две недели.

Каждое утро Поташников просыпался с надеждой
упал ли мороз? Он знал по опыту прошлой зимы, что,

—

не

как

бы ни была низка температура, для ощущения тепла важно
изменение, контраст. Если даже мороз упадет до
два дня будет тепло, а
сорока пяти градусов
сорока

резкое

—

—

дальше чем на два дня не имело смысла строить планы.
Но мороз не падал, и Поташников понимал, что
выдержать дольше не может.
на один час

работы,

Завтрака

хватало,

—

инструментом

скакать с

обеда. Горячий обед,
мало восстанавливал
силы

для

работы

большее,

усталость, и мороз
народное выражение

пронизывал все тело до костей
это
отнюдь не было метафорой. Можно было
и

самое

потом приходила

ноги

пресловутая
силы,
на

хватало

только

махать

ногу, чтобы не замерзнуть до

на

юшка

все же

но

а

час,

и

две ложки
И

согревал.

затем

каши,

опять

Поташникова

охватывало желание не то согреться, не то просто лечь на

День

колючие мерзлые камни и умереть.
ужина,

напившись воды с

не ел в столовой с супом,

все же кончался, и после

хлебом, который ни один рабочий
а уносил в барак, Поташников тут

же ложился спать.
Он спал, конечно, на верхних нарах
ледяной

погреб,

простаивали

у

была чуть
было идти

и те,

чьи места

печки,

теплая.

обнимая

Дров

за четыре

—

внизу был

были внизу, половину
ее

вечно

по
не

километра

очереди
хватало:

после

всячески уклонялись от этой повинности.

ночи

руками,— печка
за

дровами

работы,

Вверху было

надо

все и

теплее, хотя,

работали,— в шапках,
брюках. Вверху было теплее,

конечно же, все спали в том, в чем

телогрейках, бушлатах,

ватных

но и там за ночь волосы примерзали к подушке.
Поташников чувствовал, как с каждым днем
становилось все меньше и меньше.

взбираться

мужчине, уже трудно
спускаться.

никто
причина

Сосед
не

смерти

его

умер

интересовался,

была

лишь

на

вчера,

он

нары,

умер,

умер,

хорошо

сил

тридцатилетнему

верхние

просто

отчего

одна,

Ему,

не

как

трудно

проснулся,

и

будто

известная

всем.

Дне13

вальный

радовался, что смерть произошла не вечером, а
суточное довольствие умершего оставалось
дневальному. Все это понимали, и Поташников осмелел и подошел
к дневальному: «Отломи корочку»,— но тот встретил его такой

утром

—

крепкой руганью, какой может ругаться только человек,
ставший из слабого сильным и знающий, что его ругань

чрезвычайных обстоятельствах слабый

безнаказанна. Только при
ругает

и

сильного,

замолчал

и

это

—

смелость

отчаяния.

Поташников

отошел.

Надо было на что-то решаться, что-то выдумывать своим
ослабевшим мозгом. Или
умереть. Смерти Поташников
не боялся. Но было тайное страстное желание, какое-то
—

последнее

упрямство

на

больнице,

койке,

—

на

желание

постели,

пусть казенном внимании,

где-нибудь

умереть
при

в

внимании

других людей,
на морозе, не под
грязи и при

но не на улице, не

среди брани,
полном равнодушии всех. Он не винил людей за равнодушие.
Он понял давно, откуда эта душевная тупость, душевный
холод. Мороз, тот самый, который обращал в лед слюну на
сапогами конвоя,

добрался

лету,

промерзнуть кости,

не в

и

до

бараке

человеческой души.

мог промерзнуть и

питанием

плохо,

и

душа.

клетки

материальный процесс,
обратимым,

и

мозга

бог

его

могли
могла

было думать ни
голод мозг снабжался
сохли
это был явный
знает, был ли этот процесс

На морозе
Все было просто. В холод и

промерзнуть

Если

отупеть мозг,

как говорят в медицине,

нельзя

о

4ем.

—

подобно

разрушения были навечны. Так

и

душа

отморожению,
—

она

или

промерзла,

и, может быть, навсегда останется холодной. Все эти
мысли были у Поташникова раньше
теперь не оставалось

сжалась

—

ничего, кроме желания перетерпеть, переждать мороз живым.

Нужно было, конечно, раньше искать каких-то путей
Таких путей было немного. Можно было стать

спасения.

или смотрителем, вообще держаться около
начальства. Или около кухни. Но на кухню были сотни
конкурентов, а от бригадирства Поташников отказался еще год

бригадиром

себе

дав

слово

человеческую волю здесь.

не

позволять

насиловать

Даже ради собственной

чтобы умиравшие товарищи

бросали

в

назад,

чужую

жизни он не хотел,

него

свои

проклятия. Поташников ждал смерти со дня на день, и
день, кажется, подошел.
предсмертные

хлеб,
работы, едва волоча ноги. Бригада
началом работы, и вдоль рядов ходил

Проглотив миску теплого супа, дожевывая
Поташников

была

добрался

до места

выстроена перед
какой-то толстый краснорожий

14

человек

в

оленьей

шапке,

якутских

торбасах

белом полушубке. Он

в

и

в

изможденные, грязные, равнодушные лица
Люди молча топтались на месте, ожидая конца

задержки.

Бригадир

человеку в

оленьей

шапке:

людей. К Соболеву

таких

в

Человек

оленьей

Бригадиры

—

шапке

перестал

а

меня
это

нет
ведь

одно мученье.
разглядывать

людей

бригадиру.

к

повернулся

бытовичкам сходите,

и

Александр Евгеньевич,—

интеллигенция,

не

своих

знают

людей,

не

хотят

знать,

не

хрипло сказал он.
Воля ваша, Александр Евгеньевич.
Вот я тебе сейчас покажу. Как твоя

нам

хотят
—

—

помочь,—

фамилия?
фамилия, Александр Евгеньевич.

Иванов моя

—

Вот,

—

шапке
плотники

неожиданной

стоял тут же, почтительно говоря что-то

Ая вас уверяю, Александр Евгеньевич, что у

—

и

вглядывался

рабочих.

гляди.

встал

—

Эй, ребята,

внимание.— Человек в оленьей

бригадой.— Управлению
короба для возки грунта.

нужны

перед

делать

Все молчали.

Вот

—

Александр Евгеньевич,—

видите,

зашептал

бригадир.

Поташников вдруг услышал свой собственный
Есть. Я плотник.— И сделал шаг вперед.
С правого фланга молча шагнул другой человек.

голос:

—

Поташников

знал

его

Ну,—

—

—

это

был Григорьев.
в

человек

оленьей

шапке

повернулся

к

бригадиру,— ты шляпа и дерьмо. Ребята, пошли за мной.
Поташников и Григорьев поплелись за человеком в
оленьей шапке. Он приостановился.
Если так будем идти,— прохрипел он,— мы и к
—

обеду не придем.

Вот

Я

что.

столярную мастерскую

мастерская?
Знаем, знаем!
закурить, пожалуйста.

к

пойду вперед,

а

вы

приходите

прорабу Сергееву. Знаете,

в

где

столярная
—

Знакомая

—

в

человек

оленьей

вытащил две

будет

делать

в

закричал

просьба,—
шапке

и,

Григорьев.— Угостите

сквозь

не

зубы пробормотал
коробки из кармана,

вынимая

папиросы.

Поташников
он

—

шел

тепле

топорище.

впереди

и

напряженно

думал.

Сегодня

точить топор и
столярной мастерской
И точить пилу. Торопиться не надо. До
—

будут получать инструмент, выписывать, искать
кладовщика. А сегодня к вечеру, когда выяснится, что он
может, а пилу развести не умеет, его
топорище сделать не
обеда

они

15

в тепле.

А

может

быть,

и

Но сегодня

бригаду.

выгонят, и завтра он вернется в

завтра,

и

послезавтра

он

он

будет

будет

плотник. Он будет подручным у
Григорьев
Зима
кончается.
Лето, короткое лето он
уже
Григорьева.
нибудь проживет.
Поташников остановился, ожидая Григорьева.
Ты можешь это... плотничать?
задыхаясь от

плотником,

если

—

как-

—

—

внезапной надежды, выговорил он.
Я, видишь ли,— весело сказал
—

Московского

Григорьев,—

института. Я думаю,

филологического

аспирант
что

каждый человек, имеющий высшее образование, тем более
гуманитарное, обязан уметь вытесать топорище и развести пилу.
Тем более если это надо делать рядом с горячей печкой.
—

—

потом

—

—

—

Значит,

и

Ничего

не

какое

значит.

тебе дело,

На два дня

что

будет

мы

их

обманем,

а

потом.

Мы обманем на один день. Завтра нас вернут в бригаду.
Нет. За один день нас не успеют перевести по учету

в столярную
Потом

списки.

ты...

Вдвоем

мастерскую. Надо ведь подавать сведения,

опять
они

отчислять...

отворили примерзшую дверь. Посредине
горела раскаленная докрасна железная
столяров на своих верстаках работали без
едва

столярной мастерской
печка,

и

телогреек

пять
и

шапок.

Пришедшие

встали

на

колени

перед

печки, перед богом огня, одним из первых
человечества. Скинув рукавицы, они простерли руки

открытой дверцей
богов

к

теплу, совали их прямо в огонь. Многократно отмороженные
пальцы, потерявшие чувствительность, не сразу ощутили
тепло. Через минуту Григорьев и Поташников сняли шапки и

бушлаты,

расстегнули

не вставая с

колен.

Вы зачем?
недружелюбно спросил их столяр.
Мы плотники. Будем работать тут,— сказал Григорьев.
По распоряжению Александра Евгеньевича,—
поспешно Поташников.
—

—

—

—

добавил

—

Это,

значит, о вас говорил

топоры,— сказал

Арнштрем,

стругавший в углу черенки
О нас, о нас...

прораб, чтобы

пожилой

выдать вам

инструментальщик,

к лопатам.

—

—

Вот

недоверчиво оглядев их, сказал
топора, пила и разводка. Разводку

Берите,—

вам

два

отдайте. Вот мой топор,

сказал он.
16

потом

назад

вытешьте топорище.

Арнштрем улыбнулся.
Дневная норма мне
—

Арнштрем.—

на

—

топорища

тридцать штук,—

Григорьев взял чурку из рук Арнштрема и начал
Загудел обеденный гудок. Арнштрем, не одеваясь,

тесать.
молча

смотрел

работу Григорьева.

на

Теперь

—

ты,— сказал он

Поташникову.

Поташников поставил полено на

Григорьева

рук

и

Хватит,—

—

начал

сказал

чурбан,

мастерской

и в

—

пилу. Сегодня

топорища,—

Григорьеву,—

и

подал

топоры. Точите

Послезавтра

идите

обеду.

туда, откуда пришли. Вот вам кусок хлеба к

Сегодня

никого, кроме

Арнштрем

насадите

завтра грейтесь у печки.

и

из

топор

Арнштрем.

уже ушли обедать,
трех людей, не было.
Возьмите вот два моих

Столяры

готовые топорища

взял

тесать.

завтра они грелись у печки, а послезавтра
зима уже кончалась.
мороз упал сразу до тридцати градусов
и

—

1954

ОДИНОЧНЫЙ
Вечером,
гаев

получит

Бригадир,

ЗАМЕР

рулетку, смотритель сказал, что Дуследующий день одиночный замер.
рядом и просивший смотрителя дать в

сматывая
на

стоявший

кубиков

внезапно

долг «десяток
до послезавтра»,
и стал глядеть на замерцавшую за

гребнем

звезду.

Баранов,

напарник

замерять сделанную

Дугаева,

работу,

взял

сопки

замолчал
вечернюю

помогавший смотрителю

лопату

и

стал

вычищенный забой.
Дугаеву было двадцать три года, и все, что
слышал, больше удивляло, чем пугало его.

подчищать

давно

и

Бригада собралась
арестантском

на

неровном

перекличку,

строю

день был кончен. В столовой

борт

сдала

вернулась

Дугаев,

не

в

он здесь видел

инструмент

и

в

барак. Трудный

садясь,

выпил

миски порцию жидкого холодного крупяного супа.

через

Хлеб

выдавался утром на весь день и был давно съеден. Хотелось
курить. Он огляделся, соображая, у кого бы выпросить окурок.

На подоконнике Баранов собирал в бумажку махорочные
крупинки из вывернутого кисета. Собрав их тщательно,
Баранов свернул тоненькую папироску и протянул ее

Дугаеву.

Кури, мне оставишь,— предложил он.
они с Барановым не были дружны.
Дугаев удивился
—

—

17

Впрочем, при
дружба

голоде,
и

не завязывается,

понимал

всю

несчастьем

холоде

и

бессоннице

Дугаев, несмотря

фальшивость поговорки о дружбе, проверяемой
и бедою. Для того чтобы дружба была дружбой,

чтобы крепкое основание

нужно,

никакая

на молодость,

когда условия,

которой уже

быт еще

было заложено тогда,
последней границы, за

ее

не дошли до

ничего человеческого нет в человеке, а есть

злоба и ложь. Дугаев хорошо помнил северную
поговорку, три арестантские заповеди: не верь, не бойся и не
только недоверие,

проси...

сладкий махорочный дым,

жадно всосал

Дугаев
его

и

голова

закружилась.
—

Слабею,—

сказал

он.

Баранов промолчал.
Дугаев вернулся в барак,

и

лег

закрыл

глаза.

время он спал плохо, голод не давал хорошо спать. Сны
особенно
снились
буханки хлеба,
мучительные
Последнее

—

дымящиеся жирные супы... Забытье наступало не скоро, но все же
за полчаса до подъема Дугаев уже открыл глаза.

Бригада

на

пришла

работу.

Все

по

разошлись

своим

забоям.
—

А

ты

подожди,— сказал

бригадир Дугаеву.— Тебя

смотритель поставит.

Дугаев

сел

настолько, чтобы

с

на

землю.

Он уже успел утомиться

безразличием

полным

отнестись

к

любой

судьбе.

перемене в своей

Загремели

первые тачки на трапе, заскрежетали лопаты

о камень.
—

Иди сюда,—

место.— Он

сказал

вымерил

Дугаеву смотритель.— Вот тебе

кубатуру забоя

и

поставил

—

метку

кусок кварца.— Досюда,— сказал он.— Траповщик тебе
доску до главного трапа дотянет. Возить туда, куда и все. Вот
тебе лопата, кайло, лом, тачка
вози.
Дугаев послушно начал работу.
«Еще лучше»,— думал он. Никто из товарищей не будет
ворчать, что он работает плохо. Бывшие хлеборобы не
—

что Дугаев новичок, что сразу после
стал учиться в университете, а университетскую
скамью променял на этот забой. Каждый за себя. Они не
обязаны понимать и знать,

школы

он

обязаны,

не

должны

понимать,

что

он

истощен

уже давно, что он не умеет красть: уменье красть
главная северная

товарища

добродетель

и кончая

несуществующие,
18

и

—

голоден
это

во всех ее видах, начиная от

выпиской

тысячных

хлеба

премий начальству

небывшие достижения. Никому

за

нет дела до

того, что

рабочего

Дугаев

не

может

выдержать шестнадцатичасового

дня.

Дугаев возил,
кайлил и сыпал.
После

кайлил, сыпал,

опять возил и опять

обеденного перерыва пришел смотритель, поглядел
Дугаевым и молча ушел... Дугаев опять кайлил

на сделанное

До кварцевой метки было еще очень далеко.
Вечером смотритель снова явился и размотал рулетку. Он
смерил то, что сделал Дугаев.
Двадцать пять процентов,— сказал он и посмотрел на
Дугаева.— Двадцать пять процентов. Ты слышишь?
Слышу,— сказал Дугаев. Его удивила эта цифра.
Работа была так тяжела, так мало камня подцеплялось
и

сыпал.

—

—

лопатой,

так тяжело

процентов

нормы

—

было кайлить. Цифра
показалась

Дугаеву

—

двадцать пять

большой. Ныли

очень

упора на тачку нестерпимо болели руки,
голова. Чувство голода давно покинуло его. Дугаев

икры,

от

что

потому,
ему:

видел,

надо есть.

Ну,

—

что

Но

как
он

другие,

едят

не хотел

ж,— сказал

что-то

плечи,
ел

подсказывало

есть.

смотритель,

уходя.— Желаю

здравствовать.

Вечером Дугаева
четыре

вопроса:

имя,

вызвали

к

следователю.

Он

фамилия,

статья, срок.

Четыре

ответил

на

вопроса, которые по тридцать раз в день задают арестанту.
Потом Дугаев пошел спать. На следующий день он опять
работал

с

бригадой,

с

Барановым,

конбазу,

а

в

ночь

на

послезавтра

его

лесной тропке к
месту, где, почти перегораживая небольшое ущелье, стоял
высокий забор с колючей проволокой, натянутой поверху, и
по
ночам
доносилось
отдаленное
откуда
стрекотание
тракторов. И, поняв, в чем дело, Дугаев пожалел, что напрасно
проработал, напрасно промучился этот последний сегодняшний
день.
повели солдаты за

и повели по

{1955)

ПОСЫЛКА

Посылки выдавали на вахте. Бригадиры удостоверяли
личность получателя. Фанера ломалась и трещала
по-своему, по-фанерному. Здешние деревья ломались не так,
кричали не таким голосом. За барьером из скамеек люди с
19

чистыми руками в чересчур аккуратной военной форме
вскрывали, проверяли, встряхивали, выдавали. Ящики посылок, едва
живые

от

многомесячного

падали

умело,

на

пол,

путешествия,

подброшенные

Куски

сахара, сушеные
загнивший лук, мятые пачки махорки разлетались
по полу. Никто не подбирал рассыпанное. Хозяева посылок
не протестовали
получить посылку было чудом из чудес.
Возле вахты стояли конвоиры с винтовками в руках
раскалывались.

фрукты,

—

—

белом морозном тумане

в

двигались

какие-то

незнакомые

фигуры.
Я
куски
и

—

я

Они

стены

и

очереди. Вот эти

голубые

стоял

у

это не

лед! Это сахар! Сахар! Сахар! Пройдет еще час,

ждал

буду держать в руках эти куски, и
будут таять только во рту. Такого

они

не

будут

таять.

большого куска

мне

раза, на три раза.
А махорка! Собственная махорка! Материковская махорка,
ярославская «Белка» или «Кременчуг № 2». Я буду курить,
буду угощать всех, всех, всех, а прежде всего тех, у кого я
докуривал весь этот год. Материковская махорка! Нам ведь
давали в пайке табак, снятый по срокам хранения с
армейских складов,— авантюра гигантских масштабов: на лагерь
списывались все продукты, что вылежали сроки хранения. Но
сейчас я буду курить настоящую махорку. Ведь если жена не
знает, что нужна махорка покрепче, ей подскажут.
Фамилия?
Посылка треснула, и из ящика высыпался чернослив,
кожаные ягоды чернослива. А где же сахар? Да и
чернослива
две-три горсти...
хватит на два

—

—

Тебе бурки! Летчицкие бурки! Ха-ха-ха! С
каучуковой подошвой! Ха-ха-ха! Как у начальника прииска!
—

Держи,

принимай!
Я стоял растерянный. Зачем

бурки?

мне

можно ходить только по праздникам

было. Если бы

Бурки

валенки.

оленьи пимы,

—

это

чересчур

торбоса

—

В

бурках

здесь

праздников-то

шикарно...

и

не

обыкновенные

или

Это

не

подобает.

Притом...
Слышь

—

Я
на

ты...— Чья-то рука тронула мое плечо.

повернулся

так,

чтобы было видно

и

лицо

Андрей Бойко, наш горный смотритель.
А Бойко шептал торопливо:
Продай мне эти бурки. Я тебе денег
—

Ты ведь до
20

бурки,

и

ящик,

которого было немного чернослива, и начальство, и
того человека, который держал мое плечо. Это был

дне

барака

не

донесешь

—

дам. Сто

отнимут, вырвут

рублей.
эти.—

И Бойко ткнул пальцем в белый туман.— Да
украдут. В первую ночь.
«Сам же ты и подошлешь»,— подумал я.
—

—

Ладно, давай деньги.
Видишь, какой я!

тебя,

Не обманываю
Бойко боялся,
Я сложил

—

Бойко

в

бараке

отсчитывал

другие. Сказал
переплатил лишнего.

что

и

не как

сто

—

деньги.—

и даю сто.—

бумажки вчетверо, ввосьмеро и
карман. Чернослив пересыпал из ящика в
карманы его давно были вырваны на кисеты.
бушлат
Куплю масла! Килограмм масла! И буду есть с хлебом,
супом, кашей. И сахару! И сумку достану у кого-нибудь

упрятал

грязные

брючный

в

—

—

торбочку

с

бечевочным шнурком. Непременная

принадлежность всякого приличного заключенного из
не

торбочками.
вернулся в барак.

Я
Ефремов
лицом

положив

сидел,
к

фраеров.

Блатные

с

ходят

исчезающему

Все

на

лежали
на

руки

теплу,

нарах,

остывшую

только

печку,

и

тянулся

боясь разогнуться, оторваться

от печки.

Что же не растопляешь?
Подошел дневальный.
Ефремовское дежурство! Бригадир
—

сказал:

пусть

где

чтоб дрова были. Я тебе

спать

все

—

хочет,

равно

там

и

не дам.

Ефремов

берет,
Иди,

а

пока

не

выскользнул

в

поздно.

дверь

барака.

Где ж твоя посылка?
Ошиблись...
Я побежал к магазину. Шапаренко, завмаг, еще торговал.
В магазине никого не было.
Шапаренко, мне хлеба и масла.
—

—

—

—

—

—

Угробишь
Ну,

ты

меня.

возьми, сколько надо.

Денег у

меня

видишь

сколько?

—

сказал

дать? Бери хлеб и
фитиль,
масло и отрывайся быстро.
килограмм. Хлеба
Сахару я забыл попросить. Масла
килограмм. Пойду к Семену Шейнину. Шейнин был бывший
референт Кирова, еще не расстрелянный в это время. Мы
Шапаренко.— Что такой

как ты, может

—

—

с

ним

нас

работали

когда-то вместе, в одной

бригаде,

но

судьба

развела.
Шейнин был

Давай
Голодные
—

—

Сейчас

в

есть.
глаза
я

бараке.
Масло, хлеб.
Шейнина

заблистали.

кипятку...
21

—

—

Да

Тут

кипятку!

не надо

Нет,

я

сейчас.— И

кто-то

же

он

ударил

исчез.

меня

по

голове

чем-то

тяжелым,

было. Все
оставались на своих местах и смотрели на меня со злобной
радостью. Развлечение было лучшего сорта. В таких
случаях радовались вдвойне: во-первых, кому-то плохо, во-вторых,
и,

я

когда

вскочил,

плохо не мне.

Я
и

не

пришел

себя,

в

сумки

не

Это не зависть, нет...
Я еле остался жив.

плакал.

Прошло тридцать лет,
полутемный барак, злобные,
товарищей, сырое полено на полу, бледные

я помню отчетливо

радостные

лица

моих

щеки Шейнина.
Я пришел снова в ларек. Я

больше

спрашивал сахару. Я выпросил

хлеба,

не просил масла и
вернулся в барак,

снегу и стал варить чернослив.
Барак уже спал: стонал, хрипел и кашлял. Мы трое
варили у печки каждый свое: Синцов кипятил сбереженную

не

натаял

обеда

корку

хлеба, чтобы

съесть ее, вязкую,

выпить потом с жадностью

хлебом. А Губарев

натолкал

и хитрец.

и

—

Все

мы

не могли

от

чтобы

горячую,
горячую снеговую воду, пахнущую

счастливец
мерзлой капусты
лучший украинский борщ! А я

дождем

и

в

листьев

котелок

Капуста

пахла, как

варил посылочный чернослив.

не глядеть в

чужую посуду.
Кто-то пинком распахнул двери барака. Из облака
морозного пара вышли двое военных. Один, помоложе,—
начальник лагеря
прииска

Коваленко, другой, постарше,—

Рябов. Рябов был

начальник

бурках
ошибка,

в

авиационных

—

в моих

что бурки рябурках! Я с трудом сообразил, что это
бовские.
Коваленко бросился к печке, размахивая кайлом,
которое он принес с собой.
Опять котелки! Вот я сейчас вам покажу котелки!
—

как грязь разводить!
Коваленко опрокинул котелки

Покажу,
и

листьями

каждого

капусты,

с

черносливом

супом,
и

с

коркой хлеба

пробил

кайлом дно

котелка.

Рябов грел руки
—

с

Есть

котелки

глубокомысленно изрек

о печную

трубу.

значит, есть что варить,—
начальник прииска.— Это, знаете, признак
—

довольства.
—

Да

ты

бы видел,

растаптывая котелки.
Начальники вышли,
котелки

22

и

собирать каждый

что

и

мы

свое:

они

варят,— сказал Коваленко,

стали

я

—

разбирать
ягоды,

смятые

Синцов

—

размок-

ший, бесформенный хлеб,
листьев.
Я

Мы все сразу
раньше,

не мог, но опыт,

чем

был

крошки

заснул.

капустных

Я

давно

похож

на

всего.

научился
я

ноги,— когда-то

согреются

опыт... Сон

—

было надежней

так

—

несколько ягод и

проглотил

засыпать

Губарев

а

съели

этого

забытье.

Жизнь возвращалась, как сновиденье,— снова раскрылись
белые клубы пара, прилегшие к полу, пробежавшие

двери:

барака, люди в белых полушубках,
необношенности, и рухнувшее на пол что-то,

до дальней стены
вонючих от новизны,
не

но живое, хрюкающее.
Дневальный, в недоумении, но почтительной позе
склонившийся перед белыми тулупами десятников.
Ваш человек?
И смотритель показал на комок
грязного тряпья на полу.
шевелящееся,

—

—

Это

Ефремов,— сказал дневальный.
Будет знать, как воровать чужие дрова.
Ефремов много недель пролежал рядом со мной
—

—

пока

его

не

и

увезли,

отбили

он

умер

в

инвалидном

на нарах,

Ему

городке.

«нутро»
мастеров этого дела на прииске было
немало. Он не жаловался
он лежал и тихонько стонал.
—

—

i960

ДОЖДЬ
Мы

бурили

на

был свой шурф,

и

новом
за

полигоне

день. У каждого

третий

три дня каждый

углубился

на

больше. До мерзлоты

еще никто не дошел, хотя и ломы
и кайла заправлялись без всякой задержки
редкий случай;

полметра,

не

—

кузнецам было

бригада.

нечего

Все дело было

переставая.

На

оттягивать
в дожде.

каменистой

дождь или месяц.

—

работала

Дождь

почве

нельзя

Холодный мелкий

только

наша

лил третьи сутки не
узнать

дождь.

—

час

Соседние

льет

с нами

бригады давно уже сняли с работы и увели домой, но то
даже для зависти у нас не было силы.
бригады блатарей
Десятник в намокшем огромном брезентовом плаще с

были

—

капюшоном, угловатом, как пирамида, появлялся редко.
Начальство возлагало большие надежды на дождь, на холодные
плети воды, опускавшиеся на наши спины. Мы давно были
мокры, не могу сказать, до белья, потому что белья у нас не

было. Примитивный
что дождь и холод

тайный
заставят

расчет
нас

начальства

работать.

Но

был

таков,

ненависть

к

23

работе была

еще сильнее, и каждый вечер десятник с
проклятием опускал в шурф свою деревянную мерку с зарубками.

Конвой стерег нас, укрывшись под

«грибом»

известным

—

лагерным сооружением.

шурфов

Мы не могли выходить из
застрелены.

Мы

И

Ходить между шурфами

не могли кричать

друг другу

—

мог
—

были бы

мы

только

мы

бригадир.

наш

были бы застрелены.

мы стояли молча, по пояс в земе, в каменных ямах,

длинной вереницей

шурфов

берегу

по

растягиваясь

высохшего

ручья.
За

ночь мы не

гимнастерки и

брюки

успевали высушить наши бушлаты, а
сушили своим телом и почти

мы ночью

успевали высушить.

Голодный

не

покончить

заставит

меня

и

с

злой, я знал, что ничто в мире
собой. Именно в это время я

стал понимать суть великого инстинкта жизни
качества,

которым наделен в высшей

—

степени

видел, как изнемогали и умирали наши лошади

того самого

человек.

—

Я

я не

могу
выразиться иначе, воспользоваться другими глаголами.
Лошади ничем не отличались от людей. Они умирали от Севера,
непосильной работы, плохой пищи, побоев, и, хоть всего

от

этого было дано им в тысячу раз меньше, чем людям, они
умирали раньше людей. И я понял самое главное, что человек стал
человеком не потому, что он божье созданье, и не потому,
что у него удивительный большой
А потому, что был он физически

на

палец

крепче,

каждой

животных, а позднее потому, что заставил свое
начало успешно служить

началу физическому.
в сотый раз думал я

Вот обо всем этом
Я знал, что не покончу
свою жизненную силу.

недавно я выкайлил

освобождал

недоброй

собой потому,

таком же

огромный

шурфе,
Из

я думал создать нечто прекрасное

это

ногу. И я

—

—

этом

шурфе.

проверил

эту

глубоком,

дней бережно

тяжести

по словам

русского

себе ногу.

явление

Камень должен был рухнуть

навеки

всех

духовное

только

этой

спасти свою жизнь, сломав

было прекрасное намерение,

эстетического рода.

в

что

камень. Я много

его страшную тяжесть.

поэта. Я думал

Воистину

В

с

руке.

выносливее

и

инвалид! Эта страстная

вполне

раздробить

мне

мечта подлежала

расчету, и я точно подготовил место, куда поставлю ногу,
и камень рухнет.
представил, как легонько поверну кайлом
День, час и минута были назначены и пришли. Я поставил
правую ногу под висящий камень, похвалил себя за
спокойствие, поднял руку и повернул, как рычаг, заложенное за
камень кайло. И камень пополз по стене в назначенное и
вычисленное место. Но сам не знаю, как это случилось,— я от—

24

была

дернул ногу. В

тесном

три ссадины

вот и весь результат так хорошо

—

шурфе

нога

помята.

Два

синяка,

подготовленного дела.
И

я

что

понял,

Мне

самоубийцы.

не гожусь ни

в

ни

членовредители,

в

оставалось только ждать, пока маленькая

неудача сменится маленькой удачей, пока большая неудача
исчерпает себя. Ближайшей удачей был конец рабочего дня, три
глотка горячего супу

—

если

даже

будет холодный,

суп

его

железной печке, а котелок
трехлитровая консервная банка
у меня есть. Закурить, вернее,
докурить, я попрошу у нашего дневального Степана.
Вот так, перемешивая в мозгу «звездные» вопросы и
мелочи, я ждал, вымокший до нитки, но спокойный. Были ли
эти рассуждения некой тренировкой мозга? Ни в коем случае.
Все это было естественно, это была жизнь. Я понимал, что
тело, а значит, и клетки мозга получают питание
недостаточное, мозг мой давно уже на голодном пайке и что это
неминуемо скажется сумасшествием, ранним склерозом или
можно

на

подогреть

—

—

как-нибудь

еще... И мне весело было думать, что я не доживу,
не успею дожить до склероза. Лил дождь.
Я вспомнил женщину, которая вчера прошла мимо нас

по тропинке,

не

обращая

внимания

на

окрики

Мы

конвоя.

приветствовали ее, и она нам показалась красавицей
первая
женщина, увиденная нами за три года. Она помахала нам
рукой, показала на небо, куда-то в угол небосвода, и
крикнула: «Скоро, ребята, скоро!» Радостный рев был ей ответом.
Я никогда ее больше не видел, но всю жизнь ее вспоминал
как могла она так понять и так утешить нас. Она указывала
на небо, вовсе не имея в виду загробный мир. Нет, она
показывала только, что невидимое солнце спускается к западу, что
близок конец трудового дня. Она по-своему повторила нам
гетевские слова о горных вершинах. О мудрости этой
простой женщины, какой-то бывшей или сущей проститутки
—

—

—

ибо

никаких женщин,

краях
я

и

было,—

не

и

думал,

для

этих

все

было

шорох

мыслей.

серый дождь,
было

вот

серое

кроме
о

ее

дождя

Серый

небо,

проституток,
мудрости,

о

в

ее

то

время

великом

этих

сердце

был хорошим звуковым фоном
каменный

люди

в

берег,

серые

серой рваной

единой цветовой гармонией

—

горы,

одежде

очень мягкое, очень согласное друг с другом.

какой-то

в

—

Все

дьявольской

гармонией.
И

шурфа.

в это время раздался слабый крик из соседнего
Моим соседом был некто Розовский, пожилой агроном,

изрядные

специальные знания которого, как и знания

врачей,
25

инженеров, экономистов, не могли здесь найти применения.
Он звал меня по имени, и я откликнулся ему, не обращая
внимания на

угрожающий

жест конвоира

—

издалека, из-под

гриба.
Слушайте,— кричал он,— слушайте! Я долго думал! И
понял, что смысла жизни нет... Нет...
Тогда я выскочил из своего шурфа и подбежал к нему
раньше, чем он успел броситься на конвойных. Оба
—

конвоира

приближались.
Он заболел,—

сказал я.

—

В

это

гудок,

донесся

время

и мы стали

отдаленный, заглушённый дождем

строиться.
Розовским еще некоторое время вместе,

работали с
не бросился

Мы

он

пока

под груженую вагонетку, катившуюся
с горы. Он сунул ногу под колесо, но вагонетка просто
перескочила через него, и даже синяка не осталось. Тем не менее

самоубийство

за покушение на

судим,
суда

и

мы

осужденный

прибыл.

он

на

него

завели дело,

он

бьш

расстались, ибо существует правило, что после
никогда не направляется в то место, откуда

Боятся

мести

под

горячую руку

—

следователю, свидетелям. Это мудрое правило. Но в отношении
Розовского его можно было бы и не применять.
1958

КАНТ

Сопки были белые,
головы.

с

синеватым

Круглые, безлесные,

они

отливом,

были покрыты

как

сахарные

тонким слоем

плотного снега, спрессованного ветрами. В ущельях снег

был

держал человека, а на склонах сопок он
как бы вздувался огромными пузырями. Это были кусты
стланика, распластавшегося по земле и улегшегося на зимнюю

глубок

и

—

крепок

и были нам нужны.
больше других любил

ночевку еще до первого снега. Они-то

Из

всех северных деревьев я

стланик, кедрач.
Мне давно была
с

какой

понятна

и

дорога

та

завидная

бедная

северная природа стремилась
поделиться с нищим, как и она, человеком своим нехитрым
богатством: процвести поскорее для него всеми цветами. В одну
неделю, бывало, цвело все взапуски, и за какой-нибудь месяц
торопливость,

с начала лета горы в лучах почти незаходящего солнца крас26

желтая
шиповник

цветами

—

его

—

водянистая

крупная
—

розовые

только

рябина. Медовый горный
были единственными

лепестки
пахли

которые

здесь,

пахли

чернели от темно-синей голубики. На
и руку поднимать не надо
наливалась

брусники,

нели от

низкорослых кустах

как

все

цветы,

болотом,

сыростью,

и

остальные

было под

это

стать

весеннему безмолвию птиц, безмолвию лиственничного леса,
где ветви медленно одевались зеленой хвоей. Шиповник

берег

плоды до самых морозов и из-под снега протягивал
нам сморщенные мясистые ягоды, фиолетовая жесткая

шкура которых скрывала сладкое темно-желтое мясо. Я знал
веселость лоз, меняющих окраску весной много раз,— то
темно-розовых, то оранжевых, то бледно-зеленых, будто
обтянутых цветной лайкой. Лиственницы протягивали тонкие
пальцы

с

покрывал

зелеными

торопливо, но

доверчиво, шумно

и

матовая

трава

зеленая

замшелых,

блестящих

Зимой
что

мешалась

на

оказывались не серыми,

снегом,

ногтями,

лесные пожарища.

солнце

вездесущий жирный кипрей
было прекрасно,
было летом, когда
муравчатым блеском

Все это
все это

с

скал,

не коричневыми,

вдруг

которые

а зелеными.

все это

исчезало, покрытое рыхлым, жестким
наметали в ущелья и утрамбовывали так,

ветры

что для подъема в гору надо было вырубать в снегу
ступеньки топором. Человек в лесу был виден за версту
так
—

было

И

голо.

живо

только

все

дерево было всегда зелено, всегда

одно

стланик, вечнозеленый кедрач. Это был
предсказатель погоды. За два-три дня до первого снега, когда днем
было еще по-осеннему жарко и безоблачно и о близкой зиме
—

никому не хотелось думать, стланик вдруг растягивал по земле
свои огромные, двухсаженные лапы, легко сгибал свой
прямой черный ствол толщиной кулака в два и ложился плашмя
на

Проходил

землю.

день,

вечеру задувала метель

собирались
стланик

снеговые

не ложился

другой,

появлялось

А

облачко,

к

а

поздней осенью
низкие тучи, дул холодный ветер, но
можно было быть твердо уверенным,
и падал снег.

если

—

что снег не выпадет.
В

конце марта,

в

апреле,

когда весной

был по-зимнему разрежен

еще и

не пахло и

сух, стланик вокруг
поднимался, стряхивая снег со своей зеленой, чуть рыжеватой
одежды. Через день-два менялся ветер, теплые струи воздуха
воздух

приносили весну.
Стланик был инструментом
чувствительным

до

того,

оттепель,

что

когда

порой

он

оттепель

и

очень

точным,

обманывался,—

затягивалась.

он

Перед

поднимался
оттепелью

в

он

27

не

поднимался.

Но

еще

не

успело похолодать,

торопливо укладывался в снег.

Бывало и

такое:

он

как

снова

разведешь с

костер пожарче, чтобы в обед было где согреть ноги и
руки, заложишь побольше дров и уходишь на работу. Через
утра

два-три часа из-под снега протягивает ветви стланик и
расправляется потихоньку, думая, что пришла весна. Еще не
успел костер погаснуть, как стланик снова ложился в снег.

Зима здесь двухцветна
бледно-синее высокое небо и белая
Весной
обнажается грязно-желтое прошлогоднее
—

земля.

осеннее

убор,
цвести

тряпье,

и долго-долго земля

торопливо и

—

одета в этот

нищенский

наберет

силу и все не станет
И вот среди этой унылой весны,

пока новая зелень не

бурно.

зимы, ярко и ослепительно
стланик. К тому же на нем росли орехи
безжалостной

зеленея,
мелкие

—

сверкал

кедровые

орехи. Это лакомство делили между собой люди, кедровки,
медведи, белки и бурундуки.
Выбрав площадку с подветренной стороны сопки, мы
натаскали сучьев, мелких и покрупнее, нарвали сухой травы
на прометинах
голых
снег. Мы принесли
—

сорвал

дымящихся

местах
с

взятых

головешек,

горы,

с

собой

из

перед

уходом

которых ветер

барака

несколько

работу

на

топящейся печки,— спичек здесь не было.
Головешки носили в большой консервной банке
приделанной
головни

ручкой

не погасли

из

из

с

проволоки, тщательно следя, чтобы

дорогой. Вытащив

головни

и сложив тлеющие концы вместе, я

из

банки, обдув

их

огонь и, положив

раздул
сухую траву и мелкие
сучья. Все это было закрыто большими сучьями, и скоро
синий дымок неуверенно потянулся по ветру.

головни

Я

на

заложил

ветки,

никогда раньше

не

—

костер

работал

в

бригадах,

заготовляющих хвою стланика. Заготовка шла вручную, зеленые
сухие иглы щипали, как перья у дичи, руками, захватывая

побольше

горсть, набивали хвоей мешки и вечером сдавали
десятнику. Затем хвоя увозилась на таинственный
витаминный комбинат, где из нее варили темно-желтый
в

выработку
густой

и вязкий экстракт непередаваемо противного вкуса.
Этот экстракт нас заставляли пить или есть (кто как сумеет)

перед каждым
только обед, но
дополнительное

этого лекарства
этим

был

строго

экстракта был испорчен

не

и

ужин, и многие видели в этом лечении
средство лагерного воздействия. Без стопки
в

столовых

следили.

единственным

медициной. Вера
28

обедом. Вкусом

все

нельзя

было получить обед

Цинга была

средством

от

превозмогает,

и,

повсеместно,

цинги,

хотя

и

—

за

стланик

одобренным
впоследствии

была

доказана полная несостоятельность этого «препарата» как
противоцинготного средства и от него отказались, а витаминный

комбинат закрыли, в наше время люди пили эту вонючую
дрянь, отплевывались и выздоравливали от цинги. Или не
выздоравливали. Или не пили и выздоравливали. Везде по
свету была тьма шиповника, но его никто не заготовлял, не
как
в
московской
использовал
противоцинготное
средство
—

инструкции

собственной заготовки,

было налажено.)
Представителем

не

драгоценного

—

сырья

стали

я

Дам тебе кант на
«Кант»
это

материка,

известно,

так

но

никогда

считала

и

только

я

стланик,— сказал

несколько

—

Обозначает

широко

утром

нарядчик.—

дней.

распространенный лагерный

он что-то вроде временного отдыха, не то что

полный отдых (в

таком

сегодня),

на

с

С инструкция

витамина

на

—

«припух»

мне

(Через

говорилось.

был заготовщиком этого
ослабел и из золотого забоя был переведен

щипать стланик.
Походишь

термин.

не

завозить

сколько

Нынче

стланика.

хвою

шиповнике

шиповник

лет

несколько

о

ничего

случае говорят: он «припухает»,
работу, при которой человек не

а такую

выбивается

из сил, легкую временную работу.
Работа на стланике считалась не только легкой
легчайшей работой, и притом она была бесконвойной.
После многих месяцев работы в обледенелых разрезах,
—

где каждый промороженный до блеска

камешек

обжигает

руки, после щелканья винтовочных затворов, лая собак и
матерщины смотрителей за спиной работа на стланике была

огромным, ощущаемым каждым усталым мускулом
На стланик посылали позже обычного развода

удовольствием.

работу

на

еще в темноте.

Хорошо было,

грея руки о

банку

с

дымящимися

головешками, не спеша идти к сопкам, таким непостижимо
далеким, как мне казалось
выше,

все

раньше,
как

время ощущая

одиночество

и

глубокую

и подниматься все выше и

радостную

зимнюю

свое

неожиданность

горную

тишину,

как

будто

все дурное в мире исчезло и есть только твой товарищ, и ты,
и

узкая

темная

куда-то высоко, в

бесконечная

полоска

в

снегу,

Товарищ мой неодобрительно смотрел на
Он уже давно ходил на стланик

движения.

предполагал

во мне

и

неумелого

парами, заработок был общий
—

Я

ведущая

горы.

буду рубить,

а

ты

и

мои медленные
и

справедливо

слабого напарника. Работали
делился

садись

пополам.

щипать,— сказал

он.—

29

И поживей ворочайся, а то мы не сделаем нормы. А идти
отсюда снова в забой я не хочу.
Он нарубил стланиковых веток и приволок огромную
кучу лап к костру. Я отламывал сучья поменьше и, начиная
с вершины ветки,

похожи на зеленую

обдирал иглы
бахрому.

вместе с

корой. Они были

Надо быстрее,— сказал мой товарищ, возвращаясь
с новой охапкой.— Плохо, брат!
Я и сам понимал, что плохо. Но я не мог работать
быстрее. В ушах звенело, и отмороженные в начале зимы пальцы
рук давно уже ныли знакомой тупой болью. Я драл иглы, ломал
целые ветки на куски, не обдирая коры, и заталкивал
добычу в мешок. Но мешок никак не хотел наполняться. Уже
—

ободранных веток, похожих на обмытые кости,
поднялась около костра, а мешок все раздувался и раздувался и
принимал новые охапки стланика.

целая гора

Товарищ стал помогать. Дело пошло быстрее.
Пора домой,— сказал он вдруг.— А то к ужину
опоздаем. На норму тут не хватит.— И, взяв из золы костра
—

большой

он

камень,

развязывают,— сказал

в

его

затолкал

он,

мешок.—

Там

не

Теперь будет норма.

хмурясь.—

в стороны и нагреб
зашипел, погас, и сразу
близок. Товарищ помог

Я встал, раскидал горящие сучья
ногами

снег

стало
мне

и

холодно

взвалить

—

Костер

на рдеющие угли.

на

Волоком

ясно,
спину

что

вечер

мешок.

волоки,—

Я

сказал

закачался
товарищ.—

тащить, не вверх.
Мы едва успели получить свой суп
работе вторых блюд не полагалось.

под

тяжестью.

Вниз

ведь

чай. На этой легкой

и

1956

СУХИМ ПАЙКОМ

Когда
так

мы,

все

радовались,

боялись,

что

четверо,

что

наше

чья-то шутка,

холодной водой

что
—

почти

пришли
не

путешествие

нас

вернут

на

ключ

говорили

сюда

назад в

растаявшим льдом

друг

Дусканья,
с

чья-то

зловещие,

—

каменные

мы

другом.

Мы

ошибка

или

залитые

забои

прииска. Казенные резиновые галоши, чуни, не спасали от
холода наши многократно отмороженные ноги.
Мы
30

шли

по

тракторным

следам,

как

по

следам

какого-

то

доисторического

но

зверя,

тракторная

кончилась,

дорога

старой пешеходной тропинке, чуть заметной,

и по

мы дошли

двумя прорезанными окнами и дверью,
висящей на одной петле из куска автомобильной шины,
укрепленного гвоздями. У маленькой двери была огромная

до маленького

сруба

похожая

ручка,

деревянная

с

на

ручку

больших городах. Внутри были
на

накатника,

пожелтевшие,

в

земляном

валялись

большом

полу

банка. Такие

консервная

же

около

из

черная,

закопченная
и

маленького

домика

была изба горной разведки;

никто не жил уже не один год.

в

цельного

проржавевшие

мхом

крытого

количестве. Это

нары

валялась

банки,

дверей

ресторанных

голые

Мы должны были тут

в

ней

жить и

с нами были топоры и пилы.
просеку
Мы впервые получили свой продуктовый паек на руки.
У меня был заветный мешочек с крупами, сахаром, рыбой,
жирами. Мешочек был перевязан обрывками бечевки в
нескольких местах так, как перевязывают сосиски. Сахарный

рубить

песок

Савельева

—

и

—

крупа

был

двух

точно

сортов

такой

же

ячневая

и

магар.

У

а

у

Ивана

Ивановича

мешочек,

было целых два мешочка, сшитых крупной мужской
сметкой. Наш четвертый
легкомысленно
Федя Щапов
—

насыпал

крупу

портянку.

Феде

в

карманы

—

бушлата,

сахарный

а

Вырванный внутренний

кисетом,

куда

бережно

карман

песок

завязал

бушлата

складывались

в

служил

найденные

окурки.
Десятидневные пайки

выглядели пугающе: не хотелось
думать, что все это должно быть поделено на целых
если у нас
тридцать частей
завтрак, обед и ужин, и на

будет
будем есть два раза в день. Хлеба
мы взяли
на два дня
его будет нам приносить десятник,
ибо даже самая маленькая группа рабочих не может быть
—

двадцать

частей

—

если мы
—

мыслима

без десятника. Кто

он

—

мы

Нам сказали, что до его прихода

интересовались вовсе.

не
мы

должны

подготовить

жилище.
Всем нам надоела барачная еда, где всякий раз мы готовы
были плакать при виде внесенных в барак на палках

больших

цинковых

бачков

боязни,

что

суп был

густой,

суп

будет
мы

не

с

супом.

жидким.

Мы
И

готовы

когда

были

плакать

случалось

чудо

от

и

верили и, радуясь, ели его медленно-

медленно. Но и после густого супа в потеплевшем желудке
оставалась сосущая боль
мы голодали давно. Все
—

любовь, дружба, зависть, человеколюбие,
чувства
милосердие, жажда славы, честность
ушли от нас с тем
мясом, которого мы лишились за время своего продолжительчеловеческие

—

—

31

ного

голодания.

еще

оставался

В

том

на

незначительном

наших

что

костях,

мышечном

слое,

еще

нам

давал

возможность есть, двигаться, и дышать, и даже пилить
лопатой

насыпать
тачки по

камень

и

песок

мышечном

в

бревна,

злоба

золотом

—

и

возить

даже

промывочный прибор,

на

размещалась только

слое

и

тачки,

нескончаемому деревянному трапу

узкой деревянной дороге

по

в

что

забое,
в

этом

самое

долговечное человеческое чувство.

Савельев

решили питаться каждый сам по себе.
арестантское наслаждение особого рода;
сравнимое удовольствие приготовить пищу для

и я

Приготовление пищи
с

ни

чем

себя,
чем

своими

бы

руками

замачивали,

и

затем

есть,

пусть

руки повара,—

или кашу. И все же мы с

чистили

кипятили,

Иван

обжигали

их,

учась

Иванович

на

огне

сваренную хуже,
кулинарные

наши

были ничтожны, поварского умения

простой суп

банки,

—

это сделали умелые

знания
на

не

не хватало даже

Савельевым

собирали

что-то

костра,

друг у друга.

Федя
бережно вывернул карманы

смешали

и

и,

свои

продукты,

обследовав каждый

Федя

шов,

выгребал

крупинки грязным обломанным ногтем.
Мы, все четверо, были отлично подготовлены для
путешествия в будущее
хоть в небесное, хоть в земное.
—

что

знали,
такое

такое

таблица

замены

заменяет

воды

ведро

научно

обоснованные нормы питания,

что

которой выходило, что
калорийности сто граммов масла.

продуктов,

по

Мы

по

Мы научились смирению, мы разучились удивляться. У нас не
было гордости, себялюбия, самолюбия, а ревность и страсть
нам

казались

Гораздо

понятиями

марсианскими

важнее

было

наловчиться

и

притом

зимой

на морозе
взрослые мужчины плакали, не умея
подчас это сделать. Мы понимали, что смерть нисколько не

пустяками.

застегивать

хуже,

чем

штаны

—

жизнь,

и

не

боялись

ни

той,

другой. Великое

ни

владело нами. Мы знали, что в нашей воле
прекратить эту жизнь хоть завтра, и иногда решались сделать
это, и всякий раз мешали
мелочи, из которых

равнодушие

состоит

жизнь.

какие-нибудь
будут выдавать

То сегодня

«ларек»

—

килограмм хлеба,— просто глупо
самоубийством в такой день. То дневальный из соседнего
отдать давнишний
барака обещал дать закурить вечером
премиальный

было

кончать

—

долг.
Мы поняли,
смены
что

неудач

Мы
32

радостей

что жизнь,
и

больше,

были

даже самая плохая,

горя, удач
чем

и

неудач,

и

не

состоит из

надо

бояться,

удач.

дисциплинированны,

послушны

начальникам.

Мы понимали,
свете

что

правда

и

ложь

—

что

родные сестры,

на

тысячи правд...

Мы считали себя почти святыми, думая, что за лагерные
годы мы искупили все свои грехи.
Мы научились понимать людей, предвидеть их поступки,
разгадывать их.
Мы поняли
это было самое главное,— что наше
—

людей

знание
в

Что толку

ничего не дает нам в жизни полезного.

что

я

чувствую, разгадываю, предвижу
поступки другого человека? Ведь своего-то поведения по
отношению к нему я изменить не могу, я не буду доносить на
том,

понимаю,

такого же заключенного, как я сам, чем бы он ни занимался. Я
не буду добиваться должности

бригадира, дающей

остаться

возможность

своей

навязывание

ибо худшее в лагере
(или чьей-то чужой) воли другому
в

арестанту, как я. Я не
взятки.

а

И

Петров

буду

человеку,

искать полезных знакомств, давать

что толку в том, что я знаю, что
—

это

—

живых,

шпион, а Заславский

—

Иванов

—

подлец,

лжесвидетель?

Невозможность пользоваться известными видами
делает нас слабыми по сравнению с некоторыми

оружия

нашими соседями по лагерным нарам. Мы научились
довольствоваться малым и радоваться малому.
Мы поняли также удивительную вещь: в глазах
государства и его представителей человек физически сильный лучше,
именно лучше, нравственнее, ценнее человека слабого, того,

что

не

может

выбросить

из

траншеи

двадцать

кубометров

грунта за смену. Первый моральнее второго. Он выполняет
«процент», то есть исполняет свой главный долг перед
государством

и

обществом,

С

а потому всеми уважается.

ним

собрания,
выбрасывания

советуются и считаются, приглашают на совещания и

по своей тематике далекие от вопросов
тяжелого скользкого грунта из мокрых

склизких канав.

преимуществам он
обращается в моральную силу при решении ежедневных
многочисленных вопросов лагерной жизни. Притом он
моральная
сила до тех пор, пока он
сила физическая.
Афоризм Павла I: «В России знатен тот, с кем я говорю

Благодаря

своим

физическим

—

—

и пока

я

с

ним

говорю»

—

нашел

свое

неожиданно

новое

забоях Крайнего Севера.
Иван Иванович в первые месяцы своей жизни на

выражение в

прииске был передовым

работягой. Сейчас он не мог понять,
не
ослабел, все бьют походя

почему его теперь, когда он

—

бьют: дневальный, парикмахер, нарядчик, староста,
больно,
бригадир, конвоир. Кроме должностных лиц, его бьют блатари.
но

2 В. Шаламов

33

Иван Иванович был счастлив,

выбрался

что

на

эту

лесную

командировку.

Федя Щапов, алтайский подросток,
раньше

потому,

других

что

стал доходягой
полудетский организм еще

его

не

Поэтому Федя

держался недели на две меньше, чем
остальные, скорее ослабел. Он был единственным сыном
единственной
вдовы, и судили его за незаконный убой скота
окреп.

—

Федя. Убой эти были запрещены
овцы, которую
законом. Федя получил десять лет, приисковая, торопливая,
заколол

не похожая на деревенскую, работа была ему тяжела.
Федя восхищался привольной жизнью блатарей на прииске,
но было в его натуре такое, что мешало ему сблизиться с
ворами. Это здоровое крестьянское начало, природная любовь,
вовсе

а не

отвращение

к

труду

Он, самый

помогало ему немножко.

нас, прилепился сразу к самому пожилому, к

молодой среди

Ивану Ивановичу.
Савельев был студент Московского института связи, мой
земляк по Бутырской тюрьме. Из камеры он, потрясенный
всем виденным, написал письмо вождю партии, как верный
комсомолец, уверенный, что до вождя не доходят такие
самому положительному

—

собственное дело было настолько пустячным
собственной невестой), где свидетельством
агитации (пункт десять пятьдесят восьмой статьи) были письма
сведения.

Его

(переписка

с

друг другу; его «организация» (пункт
той же статьи) состояла из двух лиц. Все это

жениха и невесты

одиннадцатый

серьезным образом записывалось в бланки допроса. Все
думали, что, кроме ссылки, даже по тогдашним
масштабам, Савельев ничего не получит.

самым

же

Вскоре
тюремных

после

расписаться
лично

отсылки

письма,

дней, Савельева

будет

в

извещении.

в

из

один

вызвали

в

Верховный

«заявительных»
и

коридор

прокурор

заниматься рассмотрением его дела.

Савельева вызвали только один
приговор особого совещания: десять лет

этого

В лагере Савельев

—

раз

что

вручить ему

лагерей.

«доплыл» очень

быстро. Ему

и до
ним
—

сих

не то

ее

подернутую тонким слоем
отливающим перламутром. Ни Ленинград, ни Киев,

улицы, памятники.

ему

После

пор непонятна была эта зловещая расправа. Мы с
что дружили, а просто любили вспоминать Москву
нефти,

дали

сообщал,

Москва-реку,

ни

Одесса не имеют таких поклонников, ценителей, любителей.
Мы готовы были говорить о Москве без конца.
Мы

избу

поставили

принесенную

нами

железную

и, хотя было лето, затопили ее. Теплый

необычайного, чудесного аромата. Каждый
34

печку

в

сухой воздух был
из нас

привык ды-

шать кислым

запахом

поношенного

платья,

хорошо, что слезы не имеют запаха.
По совету Ивана Ивановича мы сняли

пота

белье

еще

—

и

закопали

каждую рубаху и кальсоны порознь,
оставив маленький кончик наружу. Это было народное
средство против вшей, а на прииске в борьбе с ними мы были
его на ночь в землю,

Действительно, наутро

бессильны.

вши

собрались

на

кончиках

рубах. Земля,

покрытая вечной мерзлотой, все же оттаивала
здесь летом настолько, что можно было закопать белье.
Конечно, это была земля здешняя, в которой было больше камня,
чем земли. Но и на этой
вырастали

густые

обхвата

—

леса

такова

каменистой, оледенелой

была

Увы,

костра.
же

тот

мы

день

поднося

сожгли,

мы

и

долго

консервных банках

три

к

горящей

головне

из

не

уничтожил гнид, и в
яростно варили белье в больших

дезинфекция была

на этот раз

—

в

нам природа.

рубаху

остроумный способ

этот

почве

стволами

сила жизни деревьев, великий

назидательный пример, который показывала
Вшей

со

лиственниц

огромных

надежной.
Чудесные свойства
ловили

земли

мы

узнали позднее, когда

мышей, ворон, чаек, белок.

специфический

свой

теряет

Мясо любых

животных

запах, если его предварительно

закапывать в землю.
Мы позаботились о том, чтобы поддерживать
неугасимый огонь,— ведь у нас было только несколько спичек,
хранившихся у Ивана Ивановича. Он замотал драгоценные
спички в кусочек

брезента

и

в

тряпки

самым

тщательным

образом.

Каждый вечер

мы

складывали

вместе

две головни,

и

они

утра, не потухая и не сгорая. Если бы головней
было три, они сгорели бы. Этот закон я и Савельев знали со
школьной скамьи, а Иван Иванович и Федя знали с
тлели

до

детства, из дома.

огонь,

и

на

Утром мы раздували головни, вспыхивал желтый
разгоревшийся костер мы наваливали бревно

потолще...
Я

разделил

слишком

крупу

страшно.

на

десять

Операция

была,

по

частей,

но

насыщению

оказалось

хлебами

проще, чем
арестанту разделить на тридцать порций свой десятидневный
паек. Пайки, карточки были всегда декадные. На материке
давно уже играли отбой по части всяких «пятидневок»,
пяти

тысяч

человек

вероятно,

легче

это

пятью
и

«декадою», «непрерывок», но здесь десятичная система держалась
гораздо тверже. Никто здесь не считал воскресенье
праздником
дни отдыха для заключенных, введенные много
—

2*

35

позже

житья-бытья

нашего

лесной командировке, были

на

три раза в месяц по произволу местного начальства, которому
дано было право использовать дни дождливые летом или
слишком

зимой

холодные

для

отдыха

в

заключенных

счет

выходных.
Я

смешал

крупу

не

снова,

Я попросил Ивана Ивановича
компанию и сдал свои продукты в

выдержав
и

новой муки.

этой

Федю принять

общий

котел.

в

меня

Савельев

последовал моему примеру.

Сообща мы, все четверо, приняли мудрое решение:
на три раза продуктов решительно
варить два раза в день
—

не хватало.

Мы будем собирать ягоды и грибы,— сказал Иван
Иванович.— Ловить мышей и птиц. И день-два в декаде
—

жить на одном хлебе.
Но если мы будем голодать день-два перед получением
продуктов,— сказал Савельев,— как удержаться, чтобы не
—

съесть лишнего, когда привезут приварок?
Решили есть два раза в день во что бы

крайнем случае, разводить

то

ни

Ведь тут у

пожиже.

стало

нас

и,

в

никто не

украдет, мы получили все полностью по норме: тут у нас нет
пьяниц-поваров,

нет

кладовщиков,

вороватых

жадных

надзирателей, воров, вырывающих лучшие продукты,—
бесконечного

без

заключенных

всякого

совести.
Мы получили
гидрожира,

объедающего,

начальства,

контроля, без

полностью

сахарный

песок

золотого песка, хлеб

—

свои

обирающего

всякого

жиры

меньше,

в

чем

страха, без всякой
комочка

виде

я

намывал лотком

липкий, вязкий хлеб,

—

всего

над выпечкой

которого трудились великие, неподражаемые мастера привеса,
кормившие и начальство пекарен. Крупа двадцати

наименований,
магар,

вовсе не известных нам в течение всей нашей жизни:

пшеничная

сечка

И страшно.
Рыба, заменившая
мясо,— ржавая

расход

наших

Увы,

—

по

селедка,

все

это

было чересчур загадочно.

таинственным

обещавшая

табличкам

замены

усиленный

возместить

белков.

даже полученные полностью нормы не могли питать,
нас. Нам было надо втрое, вчетверо больше

—

насыщать

организм каждого голодал давно. Мы
простой вещи. Мы верили нормам

—

наблюдение,
четверых,

не

что

легче

было

нам

варить

на

известно.

и

известное

двадцать

Мы

совершенно ясно: что продуктов нам
36

не понимали тогда

человек,

понимали
не

хватит.

этой

поварское
чем

только

Это

на

одно

нас

не

столько

сколько

пугало,

Надо было

удивляло.

начинать

работать, надо было пробивать бурелом просекой.
Деревья на Севере умирают лежа, как люди. Огромные
обнаженные корни

их похожи на когти

вцепившейся в камень. От
вечной мерзлоте, тянулись

птицы,

вниз, к
беловатых

покрытых

отростков,

исполинской хищной
гигантских когтей

этих

тысячи

мелких

коричневой

щупалец,
теплой корой.

Каждое лето мерзлота чуть-чуть отступала, и в каждый
оттаявшей земли немедленно вонзалось и укреплялось
там тончайшими волосками щупальце
корень.
Лиственницы достигали зрелости в триста лет, медленно поднимая свое
тяжелое, мощное тело на своих слабых, распластанных
вдоль по каменистой земле корнях. Сильная буря легко
вершок

—

валила

слабые

навзничь,

головами

ногах

на
в

толстом слое мха

—

Лиственницы падали

деревья.
сторону,

одну

умирали, лежа на
и ярко-розовом.

и

ярко-зеленом

мягком

Только крученые, верченые, низкорослые деревья,
измученные поворотами

за

солнцем,

за

теплом,

крепко в одиночку, далеко друг от друга.

борьбу

напряженную
древесина

никуда

за
не

что

жизнь,

годилась.

Они

их

истерзанная,

лубками

не годился для строительства даже

нетребовательном
крученые деревья

измятая

Короткий суковатый

обвитый страшными наростами, как
переломов,

держались

так долго вели

на

ствол,

каких-то

Севере,

материалу для возведения зданий. Эти

к

и на

дрова

не годились

—

своим сопротивлением

топору они могли измучить любого рабочего. Так они
мстили всему миру за свою изломанную Севером жизнь.
Нашей задачей была просека, и мы смело приступили
работе. Мы пилили от солнца до солнца, валили,
раскряжевывали и сносили в
здесь

остаться

штабеля росли
напряженного

сделать
отмерив

дня
в

не

штабеля. Мы забыли обо всем, мы хотели
мы боялись золотых забоев. Но

подольше,

слишком медленно, и к концу второго
что

выяснилось,
силах.

пять

своих

Иван

сделали

мы

четвертей

зарубками

с

и

мало,

больше

Иванович сделал метровую мерку,
на

срубленной

десятилетней лиственнице.
Вечером пришел десятник, смерил нашу
посошком

к

покачал

молодой

работу

своим

головой. Мы сделали

десять

процентов нормы!
Иван Иванович что-то доказывал, замерял, но десятник
был непреклонен. Он бормотал про какие-то «фесметры»,
про дрова
понимания.

«в

плотном

Ясно было

лагерную зону,

опять

теле»

—

одно:

войдем

в

все

мы

это

будем

ворота

с

было

выше

нашего

возвращены

в

обязательной, офи37

циальной, казенной

«Труд есть дело чести, дело
геройства». Говорят, что на воротах
лагерей выписывалась цитата из Ницше:
Подражая Гитлеру, Берия превзошел его в

немецких

«Каждому

свое».

надписью:

доблести

дело

славы,

и

циничности.

Лагерь был местом, где учили ненавидеть физический
труд, ненавидеть труд вообще. Самой привилегированной
не для них
группой лагерного населения были блатари
был
и
доблестью?
геройством
труд
Но мы не боялись. Более того, признание десятником
—

работы,

безнадежности нашей
качеств

физических

наших

вовсе

не

не пугая.

огорчая,

Мы
на

принесло

никчемности

небывалое облегчение,

нам

ли

плыли

лагерном

было

по

и

течению,

языке.

Нас

чужой

легко во власти

чтобы сохранить жизнь,

том,

мы

воли.

как

«доплывали»,

ничто уже

не

Мы

волновало,
не

говорят

нам

жить

заботились даже

о

и если и спали, то тоже

подчиняясь приказу,
распорядку лагерного дня. Душевное
спокойствие, достигнутое притупленностью наших чувств,
напоминало о «высшей свободе казармы», о которой мечтал

Лоуренс,
всегда

или о толстовском непротивлении

была

на

Мы давно
жизнь
все

далее

злу

—

чужая

воля

страже нашего душевного спокойствия.

стали
как

на

продукты сразу

фаталистами,
день

мы не рассчитывали нашу
вперед. Логичным было бы съесть

уйти обратно,

и

положенный

отсидеть

работу в забой, но мы и этого не
вмешательство в судьбу, в волю богов было

срок в карцере и выйти на

Всякое

сделали.

неприличным, противоречило кодексам лагерного поведения.
Десятник ушел, а мы остались рубить просеку, ставить
новые штабеля, но уже с большим спокойствием, с

безразличием. Теперь мы
под комель бревна, а

большим

становиться

переноске

их

в

штабеля

—

уже

не

ссорились, кому

кому под вершину,

трелевке,

как

это

при

называется

по-

лесному.

Мы

больше

Утром
черную

мы

больше

отдыхали,

солнце, на лес, на
с

бледно-синее

Савельевым

лиственницу,

чудом

обращали

высокое

кое-как

свалили

выстоявшую

внимание

бурю

бросили

огромную
и

пилу прямо на траву, пила зазвенела
сели на ствол поваленного дерева.
—

Вот,—

выживем, уедем
больными

сказал

на

стариками:

боли не дадут

38

на

небо. Мы филонили.

Савельев.— Помечтаем.

пожар. Мы
о камни, и

Мы

быстро состаримся и будем
то
сердце
будет колоть, то ревматические
покоя, то грудь заболит; все, что мы сейчас

материк,

делаем, как мы живем в молодые годы

голод,

многочасовая

тяжелая

работа,

—

ледяной воде, холод зимой, побои конвоиров,

бесследно

пройдет

бессонные ночи,
забои в

золотые

все

это

не

для нас, если даже мы и останемся живы. Мы

будем болеть, не зная причины болезни, стонать и ходить по
амбулаториям. Непосильная работа нанесла нам
непоправимые раны, и вся наша жизнь в старости будет жизнью боли,
бесконечной и разнообразной физической и душевной боли.
Но среди этих страшных будущих дней будут и такие дни,
когда нам будет дышаться легче, когда мы будем почти
страдания наши не станут тревожить нас. Таких дней

и

здоровы

будет

нас сумел

профилонить

бьют,

которые нас

работать

выгодно им
еще

—

Вечером
Щапов

сказал

скелеты

—

чем

мы

и

те,

до самой смерти. Это

«честный» труд. Они верят

в

его

возможность

мы.

сидели

вокруг нашей милой печки,

внимательно слушал

Ну,

я.

лагере призывают подлецы

в

калечат, съедают нашу пищу и

живые

этот

меньше,

—

лагере.

—

—

сколько дней каждый из

столько,

в

А честный труд?
К честному труду

—

заставляют

будет

Их

немного.

от

отказался

работы.

и

Федя

Савельева.
Составили акт
одет по

хриплый

голос

—

сезону...
—

А

что

значит

это

«одет

—

по

сезону»?

—

спросил

Федя.
—

что

Ну, чтобы

на

не

перечислять

тебе надеты.

все зимние или летние вещи,

Нельзя ведь

работу без бушлата

писать

в

зимнем

акте,

без рукавиц. Сколько
раз ты оставался дома, когда рукавиц не было?
У нас не оставляли,— робко сказал Федя.—
Начальник дорогу топтать заставлял. А то бы это называлось:
что послали на

или

—

остался
—

«по раздетости».

Вот-вот.

Ну, расскажи про метро.
И Савельев рассказывал Феде о московском метро. Нам с
Иваном Ивановичем было тоже интересно послушать
—

Савельева.

Он знал такие вещи,

о которых

я, москвич,

и

не

догадывался.
—

У магометан, Федя,— говорил Савельев, радуясь,

что

мозг его еще подвижен,— на молитву скликает муэдзин с

минарета. Магомет выбрал голос призывом-сигналом к молитве.
Все перепробовал Магомет: трубу, игру на тамбурине,
сигнальный

полторы

огонь

—

все

тысячи лет

было

на

отвергнуто

испытании

Магометом...

сигнала

к

поездам

Через
метро
39

выяснилось, что ни свисток, ни гудок, ни сирена не
улавливаются человеческим ухом, ухом машиниста метро, с той

безусловностью и точностью, как улавливается живой голос
дежурного отправителя, кричащего: «Готово!»
Федя восторженно ахал. Он был более всех нас
приспособлен для лесной жизни, более опытен, несмотря на свою
юность, чем любой из нас. Федя мог плотничать, мог срубить
немудрящую избушку в тайге, знал, как завалить дерево и
в его
укрепить ветвями место ночевки. Федя был охотник
краях к оружию привыкали с детских лет. Холод и голод
свели все Федины достоинства на нет, земля пренебрегала
—

его умением. Федя не завидовал горожанам,
знаниями,
он просто преклонялся перед ними, и рассказы о
достижениях техники, о городских чудесах он готов был слушать
без конца, несмотря на голод.
Дружба не зарождается ни в нужде, ни в беде. Те
его

«трудные» условия жизни, которые, как говорят нам сказки
художественной литературы, являются обязательным условием
возникновения
дружбы, просто недостаточно трудны.
Если беда и нужда сплотили, родили дружбу людей
значит,
—

это нужда не крайняя и беда не большая. Горе недостаточно
остро и глубоко, если можно разделить его с друзьями. В

настоящей нужде познается только своя собственная душевная
и телесная крепость, определяются пределы своих
возможностей, физической выносливости и моральной силы.
Мы

все

понимали,

выжить

что

можно

только

случайно.

странное дело, когда-то в молодости моей у меня была
поговорка при всех неудачах и провалах: «Ну, с голоду

И,

не

И

Я

умрем».
я в

был уверен,

тридцать

умирающего с

лет

всем

телом

уверен

в

этой фразе.

оказался в положении человека,

голоду по-настоящему, дерущегося из-за куска хлеба
и все это задолго до войны.

буквально,—
Когда
мы

знали

знали,
с

что,

с

вчетвером
что

не

будет

котелках,

безудержное
басни,

гастрономические
наши

мы

выжив,

Нам

собрались на ключе Дусканья,
дружбы собрались мы сюда; мы
неохотно
будем встречаться друг

для

неприятно вспоминать плохое:
ума голод, выпаривание вшей в обеденных наших

другом.

сводящий

мы
все,

сны,

ибо

мы

пролетающие мимо нас,

все

как

вранье у костра, вранье-мечтанье,
ссоры друг с другом и одинаковые
видели

болиды

во

сне

одно

и

или как ангелы,

то

же:

буханки

ржаного

хлеба.
Человек счастлив своим уменьем забывать. Память
всегда готова забыть плохое и помнить только хорошее. Хоро40

шего

не

было

на

ключе

«Дусканья»,

было

не

его

ни

каждого из нас. Мы были отравлены
Севером навсегда, и мы это понимали. Трое из нас перестали

впереди, ни позади

путей

сопротивляться

судьбе,

и только

Иван Иванович

работал

с тем

трагическим старанием, как и раньше.
Савельев пробовал урезонить Ивана Ивановича во время
из
это самый
обыкновенный
одного
перекуров. Перекур

же

—

отдых, отдых для некурящих, ибо махорки у нас

не один год

были. В тайге любители курения
и
листы
собирали сушили
черной смородины, и были целые
дискуссии, по-арестантски страстные, на тему: брусничный или
не

было,

а

перекуры

лист вкуснее. Ни тот, ни другой никуда не годился,
по мнению знатоков, ибо организм требовал никотинного яда,

смородинный

а не дыма, и

было

годился,

слишком

обмануть
Но

нельзя.

ибо

и

идет

с

вразрез

теми

производственной морали, которые
Дальнем

Севере. Отдыхать

преступление,

Так

но

во

перекурка

это

здесь,

как

и

во всем

на

—

в

вызов,

это

и

порядке вещей.

Севере, явления не
правилами.
Сушеный смородинный лист был
естественным камуфляжем.
Послушай, Иван,— сказал Савельев.— Я
и

правилами

воспитываются
—

лист

работы

время

основными

через каждый час

ежечасная

способом

смородинный

перекуров-отдыхов

лагере слово «отдых»

в

одиозно

клетки мозга таким простым

для

на

совпадали

с

расскажу
тебе одну историю. В Бамлаге на вторых путях мы возили
песок на тачках. Откатка дальняя, норма двадцать пять
—

кубометров.

Меньше полнормы сделаешь

граммов и

баланда

—

штрафной

паек:

триста

один раз в день. А тот, кто сделает норму,

хлеба, кроме приварка, да еще в
право за наличные купить килограмм хлеба.
Работали попарно. А нормы немыслимые. Так мы словчили так:
сегодня катаем на тебя вдвоем из твоего забоя. Выкатаем
получает килограмм
магазине имеет

Получаем два килограмма хлеба да триста граммов
каждому достается кило сто пятьдесят.
штрафных моих
Завтра работаем на меня. Потом снова на тебя. Целый
месяц так катали. Чем не жизнь? Главное, десятник был душа
люди не очень
он, конечно, знал. Ему было даже выгодно
норму.

—

—

—

слабели, выработка
начальства разоблачил
—

Что

ж,

не

уменьшалась.

Потом

эту штуку, и кончилось
хочешь здесь попробовать?

кто-то

—

наше

из
счастье.

сказал

Иван

Иванович.
—

—

—

Я не хочу, а просто
А вы?

Нам, милый,

мы

тебе

поможем.

все равно.
41

Ну,

—

и мне все

Сотский, то

равно.

приходит сотский.
пришел через несколько дней.

Пусть

есть десятник,

Худшие опасения наши сбылись.
Ну, отдохнули, пора и честь
—

Работа

ваша

оздоровительной команды, как ОП
—

Да,—

сказал

и OK,—
Савельев,—

Дать

знать.

оздоровительного

вроде

пункта

место другим.
или

важно пошутил десятник.

Сначала ОП, потом OK,
На ногу бирку и
пока!
—

Посмеялись для приличия.

Когда обратно-то?
Да завтра и пойдем.
Иван Иванович успокоился. Он повесился ночью в десяти
шагах от избы в развилке дерева, без всякой веревки
—

—

—

таких

самоубийств

Савельев, увидел

мне еще не приходилось видеть.
с тропы и закричал.

Нашел

Подбежавший

его

десятник

не велел снимать тела до прихода «оперативки» и заторопил
нас.

Федя Щапов и я собирались в великом смущении
Ивана Ивановича были хорошие, еще целые портянки,
мешочки, полотенце, запасная бязевая нижняя рубашка, из

—

у

которой Иван Иванович уже выварил вшей, чиненые ватные
бурки, на нарах лежала его телогрейка. После краткого
совещания мы взяли все эти вещи себе. Савельев не
он все ходил около
участвовал в дележе одежды мертвеца
—

Ивана

Ивановича. Мертвое

тело

всегда и

везде

на

тела

воле

какой-то смутный интерес, притягивает, как магнит.
Этого не бывает на войне и не бывает в лагере
вызывает

—

обыденность

смертей, притупленность

чувств

снимает

интерес
мертвому телу. Но у Савельева смерть Ивана Ивановича
затронула, осветила, потревожила какие-то темные уголки
души, толкнула его на какие-то решения.
Он вошел в

избушку,

взял

из

угла

топор

и

к

перешагнул

порог. Десятник, сидевший на завалинке, вскочил и заорал
непонятное что-то. Мы с Федей выскочили во двор.

Савельев подошел
лиственницы,

на

котором

к

мы

толстому, короткому
всегда

пилили

изрезано, кора сколота. Он положил левую
растопырил пальцы и взмахнул топором.

Десятник закричал

визгливо

и

бревну
бревно было
руку на бревно,

дрова,—

пронзительно.

Федя

четыре пальца отлетели в опилки, их не
сразу даже видно было среди веток и мелкой щепы. Алая
бросился к

42

Савельеву

—

кровь била из пальцев. Федя
Ивановича, затянули жгут на

Десятник увел

всех

нас

в

и

я

руке

разорвали

Савельева,

лагерь.

рубашку

Савельева

следственный отдел
членовредительстве, Федя и я вернулись
в

амбулаторию для перевязки,
дела о

Ивана

завязали рану.
—

—

в

для
в

начала

ту самую
с такими

палатку, откуда две недели назад мы выходили
надеждами и ожиданием счастья.
Места наши на верхних нарах были уже заняты другими,
но мы не заботились об этом
сейчас лето, и на нижних
—

нарах было, пожалуй, даже лучше, чем на верхних, а пока
придет зима, будет много, много перемен.
Я заснул быстро, а в середине ночи проснулся и подошел
к

столу дежурного дневального. Там примостился Федя с
бумаги в руке. Через его плечо я прочел написанное:

листком

«Мама,—
одет

по

писал

Федя,—

мама,

я живу хорошо.

Мама,

я

сезону...»

1959

ИНЖЕКТОР

Начальнику прииска тов. Л. С. Королеву
«Золотой ключ» Кудинова

начальника участка

Л. В.

РАПОРТ

Согласно Вашему распоряжению о предоставлении
объяснений по поводу шестичасового простоя 4 бригады з/к з/к,
имевшего место 12 ноября с. г. на участке «Золотой ключ»
вверенного Вам прииска, доношу:

Температура воздуха
градусов.
чем я

Наш

градусник

докладывал вам.

утром была свыше пятидесяти
сломан дежурным надзирателем,

о

Однако определить температуру было

можно, потому

что плевок замерзал на лету.
Бригада была выведена своевременно, но к работе
приступить не могла из-за того, что у бойлера, которым
обслуживается наш участок и разогревается мерзлый грунт, вовсе
отказался работать инжектор. О плохой работе инжектора

неоднократно ставил в известность главного инженера,
но мер никаких не принимается, и инжектор вовсе
разболтался. Заменять его в данное время главный инженер не хочет.
я

Плохая

работа

инжектора

вызвала

неподготовленность
43

без

и бригаду пришлось держать несколько часов
работы. Греться у нас негде, а костров раскладывать не
разрешают. Отправить же бригаду обратно в барак не

грунта,

разрешает

конвой.

Я уже всюду, куда только можно, писал, что с таким
я

инжектором

работать больше

работал безобразно,

не

Он уже

могу.

дней

пять

а ведь от него зависит выполнение плана

участка. Мы не можем с ним справиться, а главный
инженер не обращает внимания, а только требует кубики.
К сему начальник участка «Золотой ключ» горный

всего

инженер
Л. Кудинов.
Наискось рапорта четким почерком выписано:
1) За отказ от работы в течение пяти дней,

срыв производства
арестовать

на

трое

вызвавший

з/к Инжектора
работу, водворив

и простои на участке,

суток

без выхода

на

его

в

роту усиленного режима. Дело передать в следственные органы
для привлечения з/к Инжектора к законной ответственности.

2) Главному инженеру Гореву
на

дисциплины

производстве.

ставлю

Предлагаю

на

вид

отсутствие

заменить

з/к

Инжектора вольнонаемным.
Начальник прииска
Александр Королев.
(1956)

АПОСТОЛ ПАВЕЛ

Когда я вывихнул ступню, сорвавшись в
скользкой лестницы из жердей, начальству стало
хромаю

и

долго,

так как

помощником

ру,

мы

В
то

своей

немецком

встретились с
тифозного

оба

что

я

без дела сидеть было нельзя,

променя

—

к

и

—

близ Марксштадта на Волге. Мы
одной из больших пересылок во время

селе

ним на

карантина

и

приехали сюда, в угольную
уже побывал в тайге, побывал

вместе

разведку. Фризоргер, как
и

со

ясно,

нашему столяру Адаму Фризоргебыли очень рады.
Фризоргер и я
первой жизни Фризоргер был пастором в каком-

перевели

чему

шурфе

и я,

попал

с

на

и в

полусумасшедшим
прииска
пересылку.
Нас отправили в угольную разведку как инвалидов, как
рабочие кадры разведки были укомплектованы тольобслугу
доходягах

—

44

Правда, это были вчерашние
отбывшие свой «термин», или срок,

ко вольнонаемными.

заключенные,

только

что

и

лагере полупрезрительным словом «вольняшки».
Во время нашего переезда у сорока человек этих
вольнонаемных едва нашлось два рубля, когда понадобилось купить
махорку, но все же это был уже не наш брат. Все понимали,
в

называвшиеся

пройдет два-три месяца, и они приоденутся, могут
выпить, паспорт получат, может быть, даже через год уедут
что

домой. Тем ярче

были

обещал

что

эти надежды,

Парамонов,

заработки

им

начальник

и

полярные
разведки,
огромные
пайки. «В цилиндрах домой поедете»,— постоянно твердил им
начальник. С нами же, арестантами, разговоров о цилиндрах
и

полярных пайках не заводилось.

Впрочем,

и

он

не

грубил

нам.

не давали, и пять человек в

разведку

Заключенных ему

обслугу

—

это

Парамонову удалось выпросить у начальства.
Когда нас, еще не знавших друг друга, вызвали
бараков

по

списку

и доставили

пред

его

проницательные очи, он остался весьма доволен

печник, седоусый остряк ярославец

природной бойкости
какую помощь,
Вторым

в

и

был

и он не

был одноглазый

лагере.

«паровозный кочегар»,
Слесарить, значит,
—

что

из

и

светлые

опросом. Один из нас был

Изгибин,

Мастерство

не

потерявший

ему давало кое-

так истощен, как остальные.

гигант

как

в

было все,

он

из

Каменец-Подольска

отрекомендовался

—

Парамонову.

можешь маленько,— сказал

Парамонов.
—

могу,— охотно

Могу,

сообразил

всю

выгодность

подтвердил кочегар. Он
в вольнонаемной

давно

работы

разведке.
Третьим был агроном Рязанов. Такая
привела

в

восторг

не

достаточно

знал

слова

молитвы

профессия

тряпье,

было обращено, конечно,
встречают людей по одежке,

одет агроном,
В лагере не

Парамонова. На рваное

в

которое был

никакого внимания.
а

Парамонов

лагерь.
Четвертым был я. Я не был ни печником, ни слесарем,
ни агрономом. Но мой высокий рост, по-видимому, успокоил
Парамонова, да и не стоило возиться с исправлением
списка из-за одного человека. Он кивнул головой.
Но наш пятый повел себя очень странно. Он бормотал
и

Парамонова. Но
Парамонов повернулся
державшему

в

руках

называемых

лицо руками, не слыша
начальнику не было внове.
нарядчику, стоявшему тут же и

закрывал
и

к

желтую

«личных

голоса

это

стопку

скоросшивателей

—

так

дел».

45

Это столяр,— сказал нарядчик, угадывая вопрос
Парамонова. Прием был закончен, и нас увезли в разведку.
—

Фризоргер

после

мне,

рассказывал

когда

что,

он думал, что его вызывают на расстрел,

вызвали,

следователь еще на прииске. Мы жили с ним

бараке,

одном

и

было случая, чтобы

не

мы

с другом. Это редкость среди арестантов

Ссоры

тюрьме.

возникают

по

—

его
его запугал

целый год

в

поругались друг

и в лагере, и в

мгновенно

пустякам,

достигает такого градуса, что кажется

так

ругань

следующей ступенью

быть только нож или, в лучшем случае, какая-нибудь
кочерга. Но я быстро научился не придавать большого
значения этой пышной ругани. Жар быстро спадал, и если оба

может

продолжали еще долго лениво отругиваться, то это
делалось больше для порядка, для сохранения «лица».
Но с Фризоргером я не ссорился ни разу. Я думаю, что

была заслуга Фризоргера, ибо

в этом

не

было

человека

оскорблял, говорил мало. Голос у него
был старческий, дребезжащий, но какой-то искусственно,
подчеркнуто дребезжащий. Таким голосом говорят в театре
мирнее его. Он никого не

молодые

актеры,

слабее,

расчетом,

здесь в том, что

а

Все

как-то

большая

лагере

многие

себя старше

показать

чем на самом деле.

сознательным

В

стариков.

играющие

(и небезуспешно)

стараются

и

физически

это делается не всегда с

Ирония жизни
людей, прибавляющих

инстинктивно.

половина

себе лета и убавляющих силы, дошли до состояния еще более
тяжелого, чем они хотят показать.
Но ничего притворного не было в голосе Фризоргера.

Каждое

утро

и

вечер

он неслышно молился,

отвернувшись
участие
в общих разговорах, то только на религиозные темы, то есть
очень редко, ибо арестанты не любят религиозных тем.
Старый похабник, милейший Изгибин, пробовал было
от всех

в сторону и глядя в пол,

подсмеиваться над

Фризоргером,

такой мирной улыбочкой,
вхолостую.

а

если

и принимал

его были встречены
изгибинский заряд шел

но остроты
что

Фризоргера любила

вся

разведка и даже сам
сделал замечательный

которому Фризоргер
письменный стол, проработав над ним, кажется, полгода.
Парамонов,

Наши

койки

стояли

рядом,

мы

часто

разговаривали,

и

Фризоргер удивлялся, по-детски взмахивая
небольшими ручками, встретив у меня знание каких-либо
популярных евангельских историй,— материал, который он по
иногда

простоте

душевной

считал достоянием только узкого круга

был доволен, когда я
И, воодушевившись, принимался

религиозников. Он хихикал и очень
обнаруживал

46

подобные

познания.

мне то евангельское, что я помнил нетвердо или

рассказывать

я не знал

чего

Но

Очень ему нравились

вовсе.

однажды,

имена

перечисляя

Фризоргер ошибся. Он

назвал

имя

религии,

ее

считал всегда

теоретическим вождем, знал

основным

биографию

апостолов,

действительным создателем христианской

Павла

апостола

беседы.

Павла. Я,

апостола

со всей самоуверенностью невежды,

который

эти

двенадцати

этого

апостола

и

не

упустил

немного

случая

поправить

Фризоргера.

Нет, нет,— сказал Фризоргер, смеясь,— вы не знаете,
вот.— И он стал загибать пальцы.— Питер, Пауль, Маркус...
—

Я рассказал ему все,
слушал

меня

было

спать.

Ночью

я

об

что знал

и

внимательно

проснулся

свете коптилки увидел,

апостоле
Было

молчал.

и

в

Павле. Он

уже

поздно,

пора

дымном

мерцающем,

Фризоргера

что глаза

открыты, и
мне! Питер, Пауль,
Маркус...» Он не спал до утра. Утром он ушел на работу рано,
а вечером пришел поздно, когда я уже заснул. Меня разбудил
тихий старческий плач. Фризоргер стоял на коленях и молился.
Что с вами?
спросил я, дождавшись конца

услышал

шепот:

«Господи,

—

помоги

—

молитвы.

Фризоргер
—

нашел мою руку и пожал

Вы правы,—

двенадцати

апостолов.

сказал

Я забыл про

Я молчал.
Вы удивляетесь
—

слезы

стыда.

Я

не

он.—

моим слезам?

не

мог,

должен

ее.

Пауль не был
Варфоломея.
—

в

числе

сказал он.—

был забывать

Это

такие

вещи.

Это грех, большой грех. Мне, Адаму Фризоргеру, указывает
на

мою

ошибку чужой

непростительную

вы ни в чем не виноваты

—

человек.

Нет,

это я сам, это мой грех.

хорошо, что вы поправили меня.

Все

Но

нет,
это

будет

хорошо.
(это было незадолго

Я едва успокоил его, и с той поры
до вывиха ступни) мы стали еще большими друзьями.

Однажды, когда

Фризоргер
бумажник
—

и поманил

Вот,—

фотографию
молодой женщины,

меня к

—

засаленный

никого

не

было,

матерчатый

окну.

«моменталку».

крошечную
Это была фотография

с каким-то

случайным, как на всех
лица. Пожелтевшая,
фотография была бережно обклеена цветной

«моменталок»,

потрескавшаяся

кармана

сказал он, протягивая мне

обломанную

снимках

столярной мастерской

в

из

достал

выражением

бумажкой.
Это

моя дочь,— сказал Фризоргер торжественно.—
Единственная дочь. Жена моя давно умерла. Дочь не пишет
—

47

мне, правда, адреса не знает, наверно. Я писал ей много и
теперь пишу. Только ей. Я никому не показываю этой

фотографии. Это
с

из

дому

везу.

Шесть

лет

ее

я

назад

взял

комода.

мастерской бесшумно вошел Парамонов.
сказал
Дочь, что ли?
он,
быстро оглядев
фотографию.
Дочь, гражданин начальник,— сказал Фризоргер,
улыбаясь.
В

дверь

—

—

—

—

—

—

Пишет?

Нет.
Чего

о розыске,
—

—

С
окончив

ж

я

она

старика забыла? Напиши
Как твоя нога?

Хромаю, гражданин начальник.
Ну, хромай, хромай.— Парамонов

вечернюю молитву

Так

дочери
мы

заявление

вышел.

этого времени, уже не таясь от меня,

фотографию

мне

отошлю.

и

и

Фризоргер,

улегшись на койку, доставал

поглаживал

жили

цветной ободочек.

полугода, когда однажды
привезли почту. Парамонов был в отъезде, и почту
принимал его секретарь из заключенных Рязанов, который
оказался вовсе не агрономом, а каким-то эсперантистом, что,
впрочем, не мешало ему ловко снимать шкуры с павших
мирно

около

лошадей, гнуть толстые железные
и

раскаляя

на

костре,

и

вести

Смотри-ка,— сказал
Фризоргера прислали.
—

трубы,

всю

наполняя

канцелярию

заключенного

его дочери, копия

коротко

песком

он мне,— какое заявление на имя

В пакете было казенное отношение с
познакомить

их

начальника.

просьбой

Фризоргера (статья, срок)

с

заявлением

которого прилагалась. В заявлении она

и ясно писала, что,

убедившись

в том, что отец

врагом народа, она отказывается от него и просит
считать родство не бывшим.
является

Рязанов повертел в руках
Экая пакость,— сказал
—

бумажку.
он.—

Для

чего

ей

это

нужно?

В партию, что ли, вступает?
Я думал о другом: для чего пересылать отцу-арестанту
такие заявления? Есть ли это вид своеобразного садизма,
вроде практиковавшихся извещений родственникам о мнимой
смерти заключенного, или просто желание выполнить все по

закону? Или еще что?
Слушай, Ванюшка,—
—

сказал я

регистрировал почту?
—

48

Где же,

только

сейчас пришла.

Рязанову.—

Ты

—

в

чем

Отдай-ка

мне

пакет.— И

этот

я

рассказал

Рязанову,

дело.

—

А письмо?

напишет, наверное,
Письмо
—

и

—

сказал

он

неуверенно.—

Она ведь

ему.

ты

тоже

задержишь.

Ну бери.

—

Я скомкал пакет

топящейся

бросил

и

в

его

открытую дверцу

печки.

Через месяц пришло и письмо, такое же короткое, как и
заявление, и мы его сожгли в той же самой печке.
Вскоре меня куда-то увезли, а Фризоргер остался, и как
он жил дальше

я

—

не

знаю.

Я часто вспоминал его, пока

были силы вспоминать. Слышал его дрожащий,
взволнованный шепот: «Питер, Пауль, Маркус...»

{1954)

ЯГОДЫ
Фадеев
и

мне

сказал:

Подожди-ка,

—

я

с

ним

сам

поговорю,— подошел

приклад винтовки около моей головы.
снегу, обняв бревно, которое я уронил с

ко

поставил

Я лежал

в

и не мог поднять и занять свое место в цепочке

бревно,

спускающихся с горы,— у каждого на плече было
дров»,

у

домой,

и

кого

побольше,

конвоиры

у кого поменьше:

и заключенные,

«палка

все торопились

всем хотелось есть,

бесконечный зимний день. А я
Фадеев всегда говорил с заключенными

очень надоел

плеча

людей,

—

на

спать,

лежал в снегу.
«вы».

Слушайте, старик,— сказал он,— быть не может,
чтобы такой лоб, как вы, не мог нести такого полена, палочки,
можно сказать. Вы явный симулянт. Вы фашист. В час, когда
—

наша родина сражается с врагом, вы суете ей палки в
колеса.

фашист,— сказал я,— я больной и голодный
фашист. Ты читаешь в газетах, как
убивают стариков. Подумай о том, как ты будешь

—

Я

человек.
фашисты

не

Это

ты

рассказывать своей

Мне было
здоровых,

сытых,

невесте,

все

равно.

хорошо

защищая живот,

но

инстинктивным движением

—

и
я

что ты делал
Я

не

выносил

на

Колыме.

розовощеких,

я не боялся. Я согнулся,
было прародительским,
вовсе не боялся ударов в живот. Фадеев
одетых,

это

49

ударил

меня

совсем

не

в

сапогом

Послушайте,—

—

небу

лицом к

спину.

больно. Если

я

умру

стало

своих

внезапно

тепло,

а

тем лучше.

—

Фадеев,

сказал

носками

Мне

когда

Не

сапог.—

с

повернул
с

первым

меня

вами

я

работаю и повидал вашего брата.
Подошел другой конвоир
Серошапка.
—

Ну-ка, покажись,
некрасивый. Завтра

—

да

я тебя запомню. Да какой ты злой
я

тебя пристрелю собственноручно.

Понял?

Понял,—

—

кровавую
Я

сказал

я,

поднимаясь

и

сплевывая

соленую

слюну.

бревно

поволок

ругань товарищей

волоком под улюлюканье,
замерзли, пока меня били.

они

—

На следующее утро Серошапка

вывел

прошлой зимой

нас

крик,

на

работу

вырубленный еще
собирать все,
можно сжечь зимой в железных печах. Лес валили зимой
в

пеньки

были

Мы вырывали

высокие.

их

из

пилили и складывали в штабеля.
На редких уцелевших деревьях вокруг

—

что

лес

—

земли

вагами-рычагами,

нашей

места

Серошапка развесил вешки, связанные из желтой и серой
сухой травы, очертив этими вешками запретную зону.
Наш бригадир развел на пригорке костер для Серошапработы

ки

—

костер на

дров в

работе

только

полагался

конвою,— натаскал

запас.

Выпавший

снег

давно

разнесло

трава скользила в руках
На
прикосновения человеческой руки.

горный шиповник,

Стылая

ветрами.

и

заиндевевшая

меняла

кочках

от

цвет

невысокий

леденел

темно-лиловые промороженные ягоды

необычайного. Еще вкуснее
брусника, тронутая морозом, перезревшая,

были аромата

коротеньких прямых веточках висели ягоды

была

шиповника

На

сизая...

голубики

—

яркого

пустой кожаный кошелек, но
темный, иссиня-черный сок неизреченного

синего цвета, сморщенные, как
хранившие

в

вкуса.
Ягоды

себе

эту пору, тронутые морозом, вовсе не похожи на
ягоды зрелости, ягоды сочной поры. Вкус их гораздо
в

тоньше.

Рыбаков,
банку в наш

мой

набирал

товарищ,
и

в

ягоды

Рыбакова сразу
У

меня

бережно

те

50

не

становилось важным

было

и жадно

таких

консервную

минуты, когда Серошапка
Если Рыбаков наберет полную
в

перекур
смотрел в другую сторону.
банку, ему повар отряда охраны даст хлеба.
даже

заказчиков,

прижимая языком

Предприятие

делом.

к

и

нёбу

я

ел

ягоды

сам,

каждую ягоду

—

сладкий душистый

сок

раздавленной

на секунду.
Я не думал о помощи
захотел бы такой помощи

Баночка Рыбакова
становились

ягоды

работая
зоны

собирая

в

сборе,

меня

да и он не

хлебом пришлось бы делиться.

—

наполнялась
и

реже

реже,

слишком
и

медленно,

незаметно

для

себя,

ягоды, мы придвинулись к границам

вешки повисли над

—

нашей головой.

Рыбакову,— вернемся.
А впереди были кочки с ягодами шиповника, и голубики,
брусники... Мы видели эти кочки давно. Дереву, на котором
Смотри-ка,—

—

и

й

все

Рыбакову

ягоды дурманил

висела вешка,

Рыбаков

надо

сказал я

было

стоять на два метра подальше.

банку,

еще не полную, и на
спускающееся к горизонту солнце и медленно стал подходить к
показал на

очарованным ягодам.

Сухо щелкнул выстрел, и Рыбаков упал между кочек
лицом вниз. Серошапка, размахивая винтовкой, кричал:
Оставьте

—

Серошапка

что значит этот

должно

Выстрелов

предупредительный.
Рыбаков

на месте,

не

подходите!

отвел затвор и выстрелил еще раз.

Мы знали,

второй выстрел. Знал это и Серошапка.
быть два
первый бывает
—

лежал

между

кочками

неожиданно

маленький.

Небо,

горы, река были огромны, и бог весть сколько людей
можно уложить в этих горах на тропках между кочками.
Баночка Рыбакова откатилась далеко, я успел подобрать
ее

и

эти

спрятать

ягоды

—

в

карман.

я ведь знал,

Может

быть, мне дадут хлеба
собирал Рыбаков.

за

для кого их

Серошапка спокойно построил наш небольшой отряд,
пересчитал, скомандовал и повел нас домой.
Концом винтовки он задел мое плечо, и я повернулся.
Тебя хотел,— сказал Серошапка,— да ведь не
—

сунулся, сволочь!..
1959

СУКА ТАМАРА

Моисей
Суку Тамару привел из тайги наш кузнец
Кузнецов. Судя по фамилии, профессия у него была
родовой. Моисей Моисеевич был уроженцем Минска. Был
Кузнецов сиротой, как, впрочем, можно было судить по его
—

Моисеевич

51

имени

и

отчеству

только

и

обязательно,

—

называют именем отца
умирает до рождения сына.
у дяди, такого же кузнеца,

сына

евреев

у

если отец

Работе он учился с мальчиков
каким был отец Моисея.
Жена Кузнецова была официанткой одного из минских
—

ресторанов, была много моложе сорокалетнего мужа и в
тридцать седьмом году, по совету своей задушевной

подруги-буфетчицы,
было

написала на

мужа донос. Это средство

вернее всякого заговора

нибудь серной
немедленно исчез.

кислоты

Кузнец

—

мастер, даже немножко поэт,

что

могла

был

изготовлен им

щипцы,

долота,

изящество, что

отковать

Моисей

муж,

был заводской,

он

в те годы

вернее какойМоисеевич,

или наговора и даже

не

розу. Инструмент, которым

собственноручно. Инструмент

молотки,

кувалды

обличало любовь

мастером души своего дела.

к

—

коваль, а

простой

той породы кузнецов,

работник
имел

работал,

он
этот

—

несомненное

своему делу

и понимание

дело было вовсе не в симметрии
или асимметрии, а кое в чем более

Тут

глубоком, более

Каждая подкова, каждый гвоздь, откованный Моисеем
Моисеевичем, были изящны, и на всякой вещи, выходившей

внутреннем.

из его рук, была эта печать мастера. Над всякой вещью
оставлял

работу

с

сожалением:

ему

все

что

казалось,

он

нужно

ударить еще раз, сделать еще лучше, еще удобней.
Начальство его очень ценило, хотя кузнечная работа для
геологического

участка была невелика. Моисей Моисеевич
иногда шутки с начальством, и эти шутки ему
прощались за хорошую работу. Так, он заверил начальство,
шутил

буры

что
начальник

лучше закаливаются в масле, чем в
в кузницу сливочное масло

выписывал

конечно,

количестве.

Малое

количество

и

воде,

—

этого

в

ничтожном,

масла

бросал в воду, и кончики стальных буров приобретали
мягкий блеск, которого никогда не бывало при обычном
Кузнецов

закаливании. Остальное масло
но

Кузнецов

молотобоец
комбинациях кузнеца,

и его

о

Начальнику вскорости

донесли

никаких

последовало.

съедали.

репрессий

не

Позднее

Кузнецов,

настойчиво

уверяя в высоком качестве масляного
выпросил у начальника обрезки масляных брусов,

закаливания,

тронутых плесенью на складе. Эти
перетапливал и
он

обрезки кузнец
получал топленое, чуть-чуть горьковатое масло. Человек

был хороший, тихий
Начальник

кург,

позаботился

было два
два
52

наш

и

знал
о

фельдшера,

том,

всем

все

желал

тонкости

чтобы

в

его

добра.
жизни.
таежном

Он,

как

Ли-

государстве

два кузнеца, два десятника, два повара,
лечил, а другой работал на

бухгалтера. Один фельдшер

черной работе

коллегой

и следил за своим

не совершит ли

—

чего-либо противозаконного. Если фельдшер
и
всяким
«кодеинчиком»
«кофеинзлоупотреблял «наркотикой»
тот

—

разоблачался, подвергался наказанию и
общие работы, а его коллега, составив и подписав

чиком», он
отправлялся на

приемочный акт, водворялся
начальника,
обеспечивали

резервные

нужный

в

замену

медицинской

в

момент,

себя

чувствовал

только

не

и

способствовали

бы,

если хоть один

но

дисциплине, которая, конечно, сразу упала
специалист

По мысли

палатке.

специалистов

кадры

незаменимым.

бухгалтеры, фельдшера, десятники менялись местами
довольно бездумно и, уж во всяком случае, не отказывались
Но

от стопки спирту, хотя бы ее подносил провокатор.

Кузнецу, подобранному
Моисею

противовеса

молотка в руках

неуязвим, да и
Он-то

была

его

на

встретил

собаку

якутскую

качестве

—

квалификация
и

в

начальником

Моисеевичу, так и не пришлось держать
Моисей Моисеевич был безупречен,
высока.

таежной

волчьего вида: суку с

тропе

неизвестную

полоской вытертой шерсти

это была ездовая собака.
Ни поселков, ни кочевых стойбищ якутских вокруг нас
не было
собака возникла на таежной тропе перед

на белой груди

—

—

Кузнецовым,

до

перепуганным

подумал,

что

это

тропинке,— за

волк,

крайности. Моисей Моисеевич

побежал назад,

и

Кузнецовым

шли

Но волк лег на брюхо и
Его погладили, похлопали

Собака осталась у нас.
рискнула искать своих

рыть

по

приласкать

рассказать,

Сам
недавно

и

Скоро

—

ясно,

хозяев в

из

пятидесяти
свою

по

и

накормили.

почему

она

не

тайге.
вечер

хотелось

тоску

она

отвлекаясь на

по

ее
ласке

передать животному.

прораб Касаев, тридцатилетний геолог, справивший
десятилетие своей работы на Дальнем Севере,
нового

Пусть

нашего

он

неразлучной

своей гитаре,

и

жителя.

называется

Боец,—

сказал

прораб.

Иванович,— радостно

Сука? Ах, да. Тогда пусть
И прораб удалился.
Собака улыбнулась ему вслед,
—

бокам

—

собственную

Валентин
Это
сука,
Славка Ганушкин, повар.
—

стало

в первый же
палаткой, торопливо, едва

вышел, продолжая наигрывать на
осмотрел

тощим

настоящих

Каждому

приветствия.
погладить,

под

яму

сапогами

подполз, виляя хвостом, к людям.

Ей было время щениться
начала

хлюпая

другие.

называется

повиляла

сказал

Тамарой.—

хвостом.

Она
53

быстро
людьми.

установила хорошие отношения со всеми нужными
Тамара понимала роль Касаева и десятника
в

Василенко

нашем

На

поваром.

поселке,

заняла

ночь

понимала

место

дружбы

важность

с

рядом

с

ночным

сторожем.

Скоро

что

выяснилось,

Тамара берет

рук и ничего не трогает ни на кухне, ни
люди или

Эта

только

пищу

в

из

есть там

палатке,

нет.

твердость

особенно умиляла
переплетах жителей поселка.
раскладывали на полу консервированное

нравственная

бывавших

видавших виды и

Перед Тамарой
мясо, хлеб

с маслом.

во всяких

Собака обнюхивала

съестные припасы,

выбирала
уносила всегда одно и то же
кусок соленой
кеты, самое родное, самое вкусное, наверняка безопасное.
шесть маленьких щенят стало
Сука вскоре ощенилась
в
темной яме. Щенятам сделали конуру, перетащили их
и

—

—

Тамара долго волновалась, унижалась, виляла хвостом,
но, по-видимому, все было в порядке, щенки были целы.
В это время поисковой партии пришлось подвинуться
от базы, где были склады,
еще километра на три в горы
туда.

—

место

начальство,

кухня,

Конура

со

щенятами

жилья

была

взята

было
на

в

километрах

новое

место,

и

семи.

Тамара

дважды и трижды в день бегала к повару и тащила щенятам
в зубах какую-нибудь кость, которую ей давал повар.
Щенят бы накормили и так, но Тамара никогда не была в этом
уверена.

так, что в наш поселок

Случилось

прибыл

лыжный отряд

«оперативки», рыскавшей по тайге в поисках беглецов.
зимой
крайне редкое дело, но были сведения, что с

Побег

—

соседнего прииска бежали пять арестантов, и
в

тайгу прочесывали.
На поселке лыжному отряду отвели не палатку, вроде той,
которой мы жили, а единственное в поселке рубленое

здание

—

чтобы

Миссия лыжников была слишком серьезна,
чьи-либо протесты, как объяснил нам прораб

баню.

вызвать

Касаев.
Жители

отнеслись

безразличием,

покорностью.

резкое недовольство

Сука Тамара
и

прокусила

дыбом,

и

по

молча

ему

незваным

Только

гостям

одно

с

привычным

существо

выразило

этому поводу.

бросилась

валенок.

на

Шерсть

бесстрашная злоба была

отогнали,

ближайшего охранника
на

Тамаре

в ее глазах.

стояла

Собаку

с трудом

удержали.

Начальник
слышали и

54

к

опергруппы Назаров, о котором мы кое-что
раньше, схватился было за автомат, чтобы прист-

собаку,

релить

но

Касаев удержал

его

за

руку

собой в баню.
По совету плотника Семена Парменова
и

лямку

веревочную

будут

оперативники

ее

привязали

к

на

и

втащил

Тамару
—

дереву

не

за

надели
век

же

у нас жить.

Лаять Тамара не умела, как всякая якутская собака.
Она рычала, старые клыки пытались перегрызть веревку

—

была

это

с

прожила

совсем

не

та

мирная

якутская

сука,

которая

зиму. Ненависть ее была необыкновенна, и за
ее прошлое: не в первый раз собака
конвоирами, это было видно каждому.

нами

этой ненавистью вставало

встречалась

с

собачьей
былое причиной появления

Какая лесная трагедия осталась навсегда в

памяти? Было

это

ли

страшное

суки в тайге близ нашего поселка?
Назаров мог бы, вероятно, кое-что рассказать,

якутской
помнил

не

только

людей,

Дней через
и

приятелем

следующее
и

с

утро.

пять

нашим

Всю

ушли

три лыжника, а

Назаров

с

уходить на
опохмелились на рассвете

прорабом собрались

ночь

они

пили,

пошли.

Тамара зарычала,
автомат

и

выпустил

Тамара дернулась
из

если

и животных.

но

палаток

и

люди,

Назаров

вернулся, снял с плеча
собаку патронную очередь в упор.
Но на выстрел уже бежали
замолчала.
и

в

хватая

топоры,

ломы.

Прораб бросился

наперерез рабочим, и Назаров скрылся в лесу.
Иногда исполняются желания, а может быть,
всех пятидесяти человек к этому начальнику была
страстна и велика, что стала

Назаров
Они

пошли

и догнала

так

Назарова.

ушел на лыжах вдвоем со своим помощником.
не руслом вымерзшей до дна реки
лучшей

зимней дороги
нашего

реальной силой

ненависть

—

к

большому

поселка,— а

горами

шоссе в двадцати
через

погони, притом путь горами был

перевал.

ближе,

а

километрах

от

Назаров боялся
лыжник

он

был

превосходный.
Уже стемнело, когда поднялись они на перевал, только
на вершинах гор был еще день, а провалы ущелий были
темными.

гуще.

Назаров стал спускаться с горы наискось,
Назаров понял, что ему надо остановиться,

лес

стал

но лыжи

его вниз, и он налетел на длинный, обточенный
временем пень упавшей лиственницы, укрытой под снегом.
Пень пропорол Назарову брюхо и спину, разорвав шинель.
увлекали

Второй

боец был

шоссе и только на

внизу на лыжах, он добежал до
день поднял тревогу. Нашли
он висел на этом пне закоченевший в

далеко

другой

Назарова через два дня,

55

бега,

позе движения,

диорамы.
Шкуру

фигуру

на

но

плохо

растянули

батальной

из

гвоздями на стене

Тамары содрали, растянули

с

конюшни,

похожий

высохшая

—

стала

шкура

маленькой, и нельзя было подумать, что она была
впору крупной ездовой якутской лайке.
Приехал вскоре лесничий выписывать задним числом
совсем

на порубки леса, произведенные больше года назад.
Когда валили деревья, никто не думал о высоте пеньков,
пеньки оказались выше нормы
требовалась повторная
работа. Это была легкая работа. Лесничему дали купить кое-

билеты

—

что в магазине, дали денег, спирту.

собачью шкуру, висевшую
выделает и сошьет «собачины»
выпросил

рукавицы мехом вверх.
словам,

Дыры

на

Уезжая, лесничий

на

конюшни,— он

стене

ее

северные собачьи

—

от

шкуре

пуль

не

по

имели,

его

значения.

1959

ШЕРРИ-БРЕНДИ
Поэт умирал. Большие, вздутые голодом
белыми

бескровными

кисти

с

рук

пальцами и грязными, отросшими

трубочкой

груди, не прячась от холода. Раньше он
пазуху, на голое тело, но теперь там было слишком

ногтями лежали на

совал

их за

мало

Рукавицы

тепла.

давно украли; для краж нужна была

воровали среди бела дня. Тусклое
электрическое солнце, загаженное мухами и закованное круглой
решеткой, было прикреплено высоко под потолком. Свет
только наглость

падал

в ноги поэта

нижнего ряда
времени

—

пальцы

—

он лежал, как в ящике, в

сплошных

рук

двигались,

ощупывали пуговицу,

то сор и снова

щелкали,

останавливались.

и

почти

ощутимо

страшно,

что

он

готов

56

должны

везти

за

и

кастаньеты,

смахивали какойчто

Иногда приходила,

проталкиваясь

искать, доказывать. Но сил
о хлебе слабела... И сейчас
всех

глубине

Поэт так долго умирал,

нибудь простая и сильная мысль
который он положил под голову.
обжигающе

как

бушлате,

петлю, дыру на

перестал понимать, что он умирает.
болезненно

темной

двухэтажных нар. Время от

—

И

что
это

через

у

него

было

мозг,

какая-

украли

хлеб,

так

был спорить, ругаться, драться,
для всего этого не

море,

и

было,

и мысль

думал о другом, о том, что
почему-то опаздывает паро-

же он

ход, и хорошо, что он здесь. И так же легко и зыбко он
начинал думать о большом родимом пятне на лице
дневального барака. Большую часть суток он думал о тех событиях,

которые наполняли его жизнь здесь. Видения, которые
вставали перед его глазами, не были видениями детства, юности,
успеха. Всю жизнь он куда-то спешил. Было прекрасно,
что торопиться не надо, что думать можно медленно. И он
не спеша думал о великом однообразии предсмертных

движений, о
художники
человека
факультета.

поняли

что

том,

—

известно

Это

Однообразие,

Фрейду

врачи раньше, чем
предсмертная маска

описали

всякому

загадочное

движений послужило

и

Гиппократово

и поэты.

лицо

—

медицинского

студенту

однообразие

предсмертных

поводом для самых смелых гипотез.

повторение

—

вот

обязательная

почва науки.

То,

что в смерти неповторимо, искали не врачи, а поэты.
Приятно

было сознавать,
стала

грязный

Голодная

что он еще может думать.

привычной. И
Гиппократ, дневальный с родимым

тошнота

все

давно

было

равноправно

ноготь.

Но

Жизнь входила в него и выходила, и он умирал.
появлялась

снова,

Только желаний
часто
искусственным

не

глюкозой,

дыханием,

вновь становился живым.
в

настоящее

не жить вечно...

болезнь, и, если

бы

людям

жил

жизнь

в

жизнь
мысли.

мире,

где

—

камфорой, кофеином. Мертвый
бы нет? Он верил в

И почему

бессмертие.

человеческое

что просто нет никаких

человеку

Он давно

появлялось.

возвращать

появлялись

глаза,

открывались

приходится

бессмертие,

—

собственный

пятном и его

Часто думал,

биологических причин, почему бы

Старость

это только излечимая

—

не это не разгаданное до сей минуты

трагическое недоразумение, он мог бы жить вечно. Или до тех пор,
пока не устанет. А он вовсе не устал жить. Даже сейчас, в
этом пересыльном бараке, «транзитке», как любовно

выговаривали здешние жители. Она была преддверием ужаса, но
сама ужасом не была. Напротив, здесь жил .дух свободы,
и это чувствовалось всеми. Впереди был лагерь, позади
—

тюрьма. Это был «мир
Был еще один путь

в

бессмертия

Блажен,
В

Но
бессмертным

в

если

уж

ему,

человеческом

то уж творческое-то

дороге»,

и

поэт
—

понимал

это.

тютчевский:

кто посетил сей мир

его минуты роковые.

как

видно,

образе, как
бессмертие

не

придется

некая

он

быть

физическая

заслужил.

Его

единица,
называли

57

первым русским поэтом двадцатого века,
что

это

стихов.

Он

действительно так. Он
У него не было учеников,

писал и

прозу

—

плохую,

верил
но

и

в

он

часто

думал,

бессмертие

разве поэты

Но

писал статьи.

своих

терпят?

их

только в

стихах он нашел кое-что новое для поэзии, важное, как казалось

была литературой, книгой,
настоящий день был подлинной

ему всегда. Вся его прошлая жизнь

сказкой,

сном,

и

только

жизнью.
Все это думалось не в
в

себе. Размышлениям

а потаенно,

споре,

глубоко

где-то

этим не хватало страсти.

Равнодушие

давно владело им. Какими все это было пустяками, «мышьей
беготней» по сравнению с недоброй тяжестью жизни. Он

удивлялся себе
все
чем

—

как

он

может

думать

уже было решено, а он это знал
кто-либо? Кому он нужен здесь

так

о

очень
и

лучше,

равен?

он

кому

Почему же все это надо было понять, и он
В те минуты, когда жизнь возвращалась

когда

стихах,

хорошо,

и

ждал...

понял.

в его тело

и его

полуоткрытые мутные глаза вдруг начинали видеть, веки
вздрагивать и пальцы шевелиться, возвращались и мысли, о
последние.
которых он не думал, что они
—

Жизнь

входила сама как самовластная хозяйка: он
звал ее, и все же она входила в его тело, в его мозг,
входила, как стихи, как вдохновение. И значение этого слова

не

впервые открылось ему во всей полноте. Стихи были той

животворящей силой, которой
ради стихов, он
Сейчас было

жил

он

Именно так.

жил.

Он

жил

не

стихами.

так наглядно, так ощутимо ясно, что

было жизнью; перед смертью ему дано было узнать,
что жизнь была вдохновением, именно вдохновением.
И он радовался, что ему дано было узнать эту

вдохновение и

последнюю

правду.
Все, весь мир сравнивался со
топот, дом, птица, скала, любовь

стихами:

—

в стихи и там

быть, ибо

размещалась

стихи

были

удобно.

работа,

конский

вся жизнь легко входила

И это так

и должно

было

словом.

Строфы и сейчас легко вставали, одна за другой, и, хоть
он давно не записывал и не мог записывать своих стихов,
все же слова легко вставали в каком-то заданном и каждый
раз необычайном ритме. Рифма была искателем,
инструментом магнитного поиска слов и понятий. Каждое слово было
частью мира, оно откликалось на рифму, и весь мир

проносился с

быстротой какой-нибудь электронной

кричало:
приходилось.

58

возьми

меня.

Приходилось

Нет,

только

меня.

Искать

машины.

ничего

Все

не

отбрасывать. Здесь было

как

бы

человека

два
свою

вертушку

который сочиняет, который запустил
и другой, который выбирает и время

тот,

—

вовсю,

от времени останавливает запущенную машину. И, увидя, что
это два человека, поэт понял, что сочиняет сейчас
он
—

настоящие

стихи.

напечатать

—

А

записаны? Записать,

что в том, что они не

суета сует. Все, что рождается
самое лучшее. Самое лучшее то, что не

все это

небескорыстно,— это не
записано, что сочинено и исчезло, растаяло без следа, и
только творческая радость, которую ощущает он и которую
ни с чем не спутать, доказывает, что стихотворение было
создано, что прекрасное было создано. Не ошибается ли он?
Безошибочна ли его творческая радость?
Он вспомнил, как плохи, как поэтически беспомощны

были

стихи

последние
не понимал...
Поэт заставил
здесь,

чем

себя

где-нибудь

и

Блока

как

остановиться.

в

Ленинграде

Блок

Это

этого,

было

кажется,

легче делать

Москве.

или

Тут он поймал себя на том, что он уже давно ни о чем
не думает. Жизнь опять уходила из него.

Долгие

часы

недалеко от себя
геологической карты.

он

лежал

нечто

неподвижно и вдруг увидел
вроде стрелковой мишени или

Карта была

немая, и он тщетно пытался

изображенное. Прошло немало времени, пока он
сообразил, что это его собственные пальцы. На кончиках

понять

пальцев

оставались

еще

дососанных

коричневые
—

махорочных

папирос

на

дактилоскопический рисунок,

Рисунок был
концентрические
однажды

докуренных,

как

ясно

детстве

его

на срез дерева.

остановил

на

выделялся

чертеж горного

одинаков на всех десяти пальцах

кружки, похожие
в

следы

подушечках

рельефа.

—

Он вспомнил,

бульваре

как

китаец из

прачечной, которая была в подвале того дома, где он вырос.
Китаец случайно взял его за руку, за другую, вывернул ладони
вверх и возбужденно закричал что-то на своем языке.
Оказалось,

что

он

объявил

мальчика

счастливцем,

обладателем

верной

приметы. Эту метку счастья поэт вспоминал много раз,
особенно часто тогда, когда напечатал свою первую книжку.

Сейчас он вспоминал китайца без злобы
было все равно.

и

без иронии

—

ему

Самое главное, что он еще не умер. Кстати, что значит:
умер как поэт? Что-то детски наивное должно быть в этой
смерти. Или что-то нарочитое, театральное, как у Есенина,
у Маяковского.
это еще
Умер как актер
Да, он догадывался кое о
—

понятно.
чем

из

Но умер

того,

что

как

поэт?

ждало

его

59

впереди. На пересылке он многое успел понять
И он радовался, тихо радовался своему бессилию
надеялся,

умрет. Он

что

хуже,

вспомнил

что страшнее

толком не знал,

—

человек,

запомнил

улыбку

угадать.

и

давнишний тюремный спор:

лагерь

аргументы

улыбался

и

тюрьма? Никто

или

были умозрительные,

привезенный

из

в

лагеря

этого человека навсегда,

и

как

ту

так,

что

ничего
жестоко

тюрьму.

что

боялся

Он
ее

вспоминать.

Подумайте, как ловко он их обманет, тех, что привезли
его сюда, если сейчас умрет,— на целых десять лет. Он был
несколько лет назад в ссылке и знал, что он занесен в
особые списки навсегда. Навсегда?! Масштабы сместились, и
слова изменили смысл.
Снова он почувствовал начинающийся прилив сил, именно
отлив.
прилив, как в море. Многочасовой прилив. А потом
—

Но море ведь

не

от

уходит

нас

навсегда.

Он

еще

поправится.

Внезапно ему захотелось есть, но не было силы
Он медленно и трудно вспомнил, что отдал
сегодняшний суп соседу, что кружка кипятку была его единственной
пищей за последний день. Кроме хлеба, конечно. Но хлеб
выдавали очень, очень давно. А вчерашний
украли. У когото еще были силы воровать.
Так он лежал легко и бездумно, пока не наступило утро.
Электрический свет стал чуть желтее, и принесли на больших
двигаться.

—

фанерных
Но

подносах

он

уже

не

хлеб, как приносили каждый день.
волновался, не высматривал горбушку,

не плакал, если горбушка доставалась не ему, не запихивал в
рот дрожащими пальцами довесок, и довесок мгновенно таял
во рту, ноздри его надувались, и он всем своим существом
чувствовал вкус и запах свежего ржаного хлеба. А довеска

уже не было во рту, хотя он не успел сделать глотка или
пошевелить челюстью. Кусок хлеба растаял, исчез, и это было

чудо
пайку,

он

из

одно

—

волновался.

многих

здешних

Но когда ему

обхватил

ее своими

Нет, сейчас

чудес.

вложили в

руки

бескровными

хлеб ко рту. Он кусал хлеб цинготными

его

он

не

суточную

пальцами и прижал

зубами,

десны

зубы

шатались, но он не чувствовал боли. Изо всех
сил он прижимал ко рту, запихивал в рот хлеб, сосал его,

кровоточили,

рвал

и грыз...

Его

останавливали

соседи:

лучше потом съешь, потом...
И поэт понял. Он широко раскрыл глаза, не выпуская
окровавленного хлеба из грязных синеватых пальцев.
—

60

Не

ешь все,

—

Когда потом?

закрыл глаза.
К вечеру он

Но

—

и

отчетливо

ясно

он.

выговорил

И

умер.

списали

его

на

два

—

дня

позднее

изобретательным

соседям его удавалось при раздаче хлеба двое суток получать
хлеб на мертвеца; мертвец поднимал руку, как
кукла-марионетка. Стало быть, он умер раньше даты своей смерти
—

немаловажная деталь для

будущих

его

биографов.

1958

ДЕТСКИЕ КАРТИНКИ
Нас

выгоняли на

в воротах

работу без

Строили

пятерки.

всяких списков,

умножения умели бегло пользоваться далеко
конвоиры. Любое арифметическое действие, если его
морозе и притом на живом материале,—
Чаша

терпения

арестантского

отсчитывали

всегда по пятеркам, ибо

может

не

таблицей

все

производить на

штука серьезная.
внезапно,

переполниться

и начальство считалось с этим.

была легкая работа, блатная работа
циркулярной пиле. Пила вращалась в станке,

Нынче у
пилка дров

на

нас

—

легонько постукивая. Мы заваливали огромное

бревно

на станок

и медленно подвигали к пиле.

Пила взвизгивала

и

яростно рычала

—

ей,

как

и

нам,

не

работа на Севере, но мы двигали бревно все вперед
и вот бревно распадалось на две части, неожиданно

нравилась

и вперед,
легкие

отрезки.
наш

Третий

колуном на
окалывал

с

товарищ

мы,

но

Природа на
сговоре с

те,

что

Севере

не

потоньше,

тяжелым

разрубал

с

синеватым
он

Мы кончили

безразлична,
нас

не

равнодушна

—

она в

сюда.

работу, сложили дрова и стали ждать конвоя.
был, он грелся в учреждении, для которого

у нас

мы пилили дрова,
—

параде

первого

—

теми, кто послал

Конвоир-то
полном

дрова

удара.
товарищ наш был так же голоден, как
промороженная лиственница колется легко.

краев,

Удары были слабы
и

колол

длинной желтой ручке. Толстые чурки

но

домой

всей партией,

полагалось возвращаться в

разбившейся

в

городе

на

малые

группы.
Кончив
заметили

работу, греться мы не пошли. Давно уже мы
дело, которым
большую мусорную кучу близ забора
—

61

Оба моих товарища ловко и привычно
кучу, снимая заледеневшие наслоения одно за

пренебрегать.

нельзя

обследовали

Куски промороженного хлеба, смерзшийся комок
были их добычей. Самым

другим.

котлет и рваные мужские носки

ценным были, конечно, носки, и я жалел, что не мне досталась
эта находка. Носки, шарфы, перчатки, рубашки, брюки
вольные

«штатские»

—

десятилетиями

—

залатать

починить,

большая ценность среди людей,
лишь

надевающих
—

Удача товарищей

вот

не

и

казенные

табак,

давала

вот

мне

вещи.

и

Носки

можно

хлеб.

покоя.

Я

тоже

отламывал ногами и

руками разноцветные куски мусорной кучи.
Отодвинув какую-то тряпку, похожую на человеческие кишки, я
впервые за много лет
увидел
серую ученическую
тетрадку.
Это была обыкновенная школьная тетрадка, детская
тетрадка для рисования. Все ее страницы были разрисованы
красками, тщательно и трудолюбиво. Я перевертывал
—

—

бумагу, заиндевелые яркие и холодные
наивные листы. И я рисовал когда-то
давно это было,—
хрупкую на морозе

—

примостясь

у

семилинейной керосиновой лампы

От прикосновения

столе.

волшебных

кисточек

обеденном

на

оживал

богатырь сказки, как бы спрыснутый живой водой.
Акварельные краски, похожие на женские пуговицы, лежали в
белой жестяной коробке. Иван Царевич на сером волке
скакал по еловому лесу. Елки были меньше серого волка. Иван
мертвый

верхом на волке так,

Царевич сидел
почти

оленях,

небу,

касаясь

поднимался

к

виднелись в

синем звездном

И

и

пятками

птички,

как

мха.

как

эвенки

ездят

на

Дым пружиной

отчеркнутые галочки,

небе.

чем сильнее я вспоминал свое детство, тем яснее

повторится, что я не встречу и тени
тетради.
Это была грозная тетрадь.
Северный город был деревянным, заборы и стены домов
красились светлой охрой, и кисточка юного художника честно
повторила этот желтый цвет везде, где мальчик хотел
говорить об уличных зданиях, об изделии рук человеческих.
В тетрадке было много, очень много заборов. Люди и
что детство мое не

понимал,

чужой ребяческой

его

в

дома

почти

ровными

на

каждом

рисунке

заборами, обвитыми

проволоки. Железные

были огорожены
черными линиями

нити казенного

образца

желтыми

колючей

покрывали все

заборы

в детской тетрадке.
Около забора стояли люди. Люди тетрадки

крестьянами,
62

ни

рабочими,

ни

охотниками

—

были ни
были сол-

не

это

даты, это были конвойные и часовые с винтовками.
Дождевые будки-грибы, около которых юный художник разместил
конвойных и часовых, стояли у подножья огромных
караульных

И

вышек.

вышках

на

ходили

солдаты,

блестели

винтовочные стволы.

Тетрадка была невелика,

но

мальчик

успел нарисовать

ней все времена года своего родного города.
Яркая земля, однотонно-зеленая, как на картинах
раннего Матисса, и синее-синее небо, свежее, чистое и ясное.
в

Закаты и восходы были добротно алыми, и это не было детским
неуменьем найти полутона, цветовые переходы, раскрыть
секреты светотени.
красок в школьной тетради были правдивым

Сочетания

изображением неба Дальнего Севера,

краски которого
необычайно чисты и ясны и не имеют полутонов.
Я вспомнил старую северную легенду о боге, который

был еще ребенком, когда создавал тайгу. Красок было
немного, краски были по-ребячески чисты, рисунки просты и ясны,
сюжеты их немудреные.
После, когда бог вырос, стал взрослым, он научился
вырезать причудливые узоры листвы, выдумал множество
разноцветных птиц. Детский мир надоел богу, и он закидал снегом
таежное свое творенье и ушел на юг навсегда. Так говорила

легенда.
И в зимних рисунках
исчезла.

Деревья были

ребенок

черными

лиственницы, а не сосны
Шла северная охота:
натягивала поводок,

Царевич был
овчинном
как

их

в

елки

моего детства.

зубастая

который держал
шапке-ушанке

полушубке,
висел

в

на

немецкая

образца, в белом
глубоких рукавицах, крагах,

Дальнем Севере. За

автомат.

овчарка

руке Иван Царевич. Иван

военного

в валенках и в

называют

Царевича

и

Зелень
Это были даурские

не отошел от истины.

и голыми.

плечами

Ивана

Голые треугольные деревья были

натыканы в снег.

Ребенок
желтых
конвоиров с

ничего

домов,

не

колючей

автоматами и

Товарищ мой

увидел,

ничего

проволоки,

синего,

синего

не

вышек,

запомнил,

кроме

овчарок,

неба.

тетрадку и пощупал листы.
Газету бы лучше искал на курево.— Он вырвал
тетрадку из моих рук, скомкал и бросил в мусорную кучу.
Тетрадка стала покрываться инеем.
—

1959

заглянул

в

СГУЩЕННОЕ МОЛОКО
От голода наша зависть была тупа
каждое из

чтобы

наших чувств.

Мы

нас не

было

и

бессильна,

силы

на

как

чувства,

на то,

работу

полегче, чтобы ходить, спрашивать,
завидовали только знакомым, тем, вместе с

искать

просить...

У

которыми мы явились в этот мир, тем, кому удалось попасть на

работу

в

больницу,

в

контору,

многочасового

тяжелого

в

конюшню

—

физического труда,

фронтонах всех ворот как. дело доблести
Словом, мы завидовали только Шестакову.

на

Только что-либо внешнее могло вывести
отвести

безразличия,

от

Внешняя, а не внутренняя сила.

опустошено,
не

нам

было

Внутри

все равно,

и

все

дальше

не

было

геройства.

и

нас

приближающейся

медленно

там

прославленного

из

смерти.

было выжжено,
завтрашнего дня мы

строили планов.

Вот

сейчас

могли

хотелось уйти в барак, лечь на нары, а
дверей продуктового магазина. В этом магазине
покупать только осужденные по бытовым статьям, а

также

причисленные

и

—

я все стоял у

к

«друзьям

народа»

воры-рецидивисты.

было нечего делать, но нельзя было отвести глаз
от хлебных буханок шоколадного цвета; сладкий и тяжелый
запах свежего хлеба щекотал ноздри
даже голова
Нам

там

—

кружилась от этого запаха. И я стоял и не знал, когда я
в

себе

силы

уйти

барак,

в

и

найду

смотрел на хлеб. И тут меня

окликнул Шестаков.
Шестакова я знал

по
Большой земле, по Бутырской
тюрьме: сидел с ним в одной камере. Дружбы у нас там не
было, было просто знакомство. На прииске Шестаков не
работал в забое. Он был инженер-геолог, и его взяли на работу
в геологоразведку, в контору, стало быть. Счастливец едва
здоровался со своими московскими знакомыми. Мы не

обижались
Своя

—

мало

рубашка

—

Кури,—

ли

и

т.

что

ему

могли

на

сей

счет

приказать.

д.

сказал

Шестаков

и

протянул

мне

обрывок

газеты, насыпал махорки, зажег спичку, настоящую спичку...
Я закурил.
—

—

—

Мы

Мне надо
Со мной?

с

тобой

поговорить,—

сказал

Шестаков.

Да.

отошли за бараки и сели на борт старого забоя.
Ноги мои сразу отяжелели, а Шестаков весело болтал
своими новенькими казенными ботинками, от которых слегка

64

рыбьим

пахло
шахматные

жиром. Брюки завернулись

обозревал

Я

носки.

шестаковские

восхищением и даже

некоторой гордостью

из

не

нашей

тряслась

от

и

носит
—

взрывов

Маленькие

смены.

серые

камеры

глухих

и

с

истинным

хоть один человек

—

Земля под

портянок.

нами

ночной

грунт для

готовили

это

открыли

ноги

камешки падали у наших ног, шелестя,
как

незаметные,

птицы.

Отойдем подальше,— сказал Шестаков.
Не убьет, не бойся. Носки будут целы.

—

—

Я

—

не

указательным

о

Шестаков

носках,— сказал

пальцем

по

горизонту.— Как

ты

и

провел

на

смотришь

все

это?

Умрем, наверно,—

—

об

хотелось думать

—

У меня есть карта,—

—

рабочих, тебя

возьму

Меньше

я.

возьму

мне

Шестаков.— Я

вяло сказал

и

пойду

пятнадцать километров отсюда.

Черные Ключи

на

У меня

морю. Согласен?
Он выложил все это равнодушной

уйдем

всего

умирать я не согласен.

Ну нет,
Ну?

—

сказал

этом.

—

пропуск. И

будет

это
мы

к

скороговоркой.

А у моря? Поплывем?
Все равно. Важно начать. Так жить я не могу.
«Лучше умереть стоя, чем жить на коленях»,— торжественно
произнес Шестаков.— Кто это сказал?
В самом деле. Знакомая фраза. Но не было сил
—

—

Все

вспомнить, кто и когда говорил эти слова.

забыто. Книжному
красные цинготные

Вот

—

на

ягодах,

в

не верили.

Я

засучил

книжное

брюки,

было

показал

язвы.

лесу

и

витаминах.

Шестаков,—

вылечишь,— сказал

Я выведу,

я

знаю

дорогу. У

на

меня

есть

карта...
Я
все

закрыл

по

Шестаков

Нет,
и

глаза и

пятьсот

не

конечно.

вдруг

я

думал.

До моря

отсюда три пути

километров, не меньше.

дойдет. Не
Но зачем

испугался

кто устроился на

он

какой ценой? За

чужой

жизнью...

же он меня как пищу с

лжет? Он

Шестакова

работу

устроил и

берет

—

—

Не только я, но

и
и

собой?

знает это не хуже меня;

единственного

по специальности.

Кто

все ведь надо платить.

из

нас,

его туда

Чужой кровью,

Я согласен,— сказал я, открывая глаза.— Только мне
надо подкормиться.
Вот и хорошо, хорошо. Обязательно подкормишься. Я
—

—

принесу тебе... консервов. У нас ведь можно...
3

В. Шаламов

65

Есть

много консервов на свете

фруктовых, овощных... Но
молоко. Конечно, их

ложкой,

прекрасней

хлеб,

налипают на

как
—

Завтра,—

банку

сказал

—

молочные, сгущенное
Их надо есть

кипятком.

или глотать

как

рыбных,

мясных,

всех

не надо пить с

или мазать на

банки, медленно есть, глядя,
масса,

—

желтеет

понемножку, из

светлая

жидкая

сахарные звездочки...
от

задыхаясь

я,

счастья,—

молочных...

Хорошо, хорошо. Молочных.— И Шестаков запел.
Я вернулся в барак, лег и закрыл глаза. Думать было
—

нелегко.

Это был какой-то физический процесс

—

материальность нашей психики впервые представала мне во всей

Думать было больно. Но

наглядности, во всей ощутимости.

было надо. Он соберет нас
совершенно ясно.
Он заплатит за
моей
кровью,
кровью. Нас

в

побег

свою

и

—

сдаст

конторскую

убьют

или

там

думать

это

нашей

работу

же,

на

Черных

добавят еще лет
пятнадцать. Ведь не может же он не знать, что выйти
отсюда нельзя. Но молоко, сгущенное молоко...
Я заснул, и в своем рваном голодном сне я видел эту
Ключах,

или

приведут

банку

шестаковскую

банку

и

живыми

сгущенного

—

осудят

молока

—

чудовищную

облачно-синей наклейкой. Огромная, синяя,

с

небо, банка была пробита

в

тысяче

и

мест,

как

ночное

молоко

широкой струей Млечного Пути. И легко
до неба и ел густое, сладкое, звездное

просачивалось

и

текло

доставал

я

руками

молоко.
Не помню,

что я делал в этот день и как работал. Я
ждал, ждал, пока солнце склонится к западу, пока заржут
лошади, которые лучше людей угадывают конец рабочего

дня.

Хрипло загудел гудок,
Шестаков.

Он

и я пошел к

ждал меня на крыльце.

оттопыривались.
Мы сели за большой вымытый

бараку,

Карманы
стол

в

где жил

телогрейки

его

бараке,

и

Шестаков

кармана две банки сгущенного молока.
Углом топора я пробил банку. Густая белая струя

потекла

на

вытащил

—

сказал
—

из

крышку,

на мою руку.

Надо было вторую дырку пробить.

Для воздуха,—

Шестаков.

Ничего,—

сказал

я,

облизывая грязные сладкие

пальцы.
—

Дайте

обступившим

ложку,—
нас

сказал

поворачиваясь

рабочим. Десять блестящих,

ложек потянулись над столом.
66

Шестаков,
Все

к

отлизанных

стояли и смотрели, как я

В

ем.

этом

не

было неделикатности

или

скрытого

желания

угоститься. Никто из них и не надеялся, что я поделюсь с ним
этим молоком. Такое не было видано
интерес их к чужой
пище был вполне бескорыстен. И я знал, что нельзя не
глядеть на пищу, исчезающую во рту другого человека. Я сел
—

и ел молоко без хлеба, запивая изредка
водой. Я съел обе банки. Зрители отошли в сторону
спектакль был окончен. Шестаков смотрел на меня

поудобнее
холодной

—

сочувственно.

Знаешь что,— сказал я, тщательно облизывая
передумал. Идите без меня.
Шестаков понял и вышел, не сказав мне ни слова.
Это было, конечно, ничтожной местью, слабой, как
мои чувства. Но что я мог сделать еще? Предупредить
других
я не знал их. А предупредить было надо
—

ложку,—

я

—

—

Шестаков

все

уговорить

успел

убили

пятерых.

Они

бежали через неделю,

Черных Ключей, троих судили
через месяц. Дело о самом Шестакове было выделено
производством, его вскоре куда-то увезли, через полгода я
встретил его на другом прииске. Дополнительного срока за побег
двоих

недалеко от

он не получил

быть

и

начальство играло с ним честно, а ведь могло

—

иначе.

Он работал в геологоразведке, был брит и сыт, и
шахматные носки его все еще были целы. Со мной он не
здоровался, и зря: две банки сгущенного молока не такое уж
большое дело,

в

концов...

конце

(1956)

ХЛЕБ

Двустворчатая огромная дверь раскрылась,
пересыльный

барак

утреннего

вошел

света,

раздатчик.

отраженного

глаз смотрели на него

сбоку

и

сверху

—

с

Он

встал

отовсюду: снизу

высоты

и

в

широкой
голубым снегом. Две
в

—

полосе
тысячи

из-под нар, прямо,

четырехэтажнах

нар,

куда

силу. Сегодня был
раздатчиком несли огромный фанерный

забирались по лесенке те, кто еще сохранил

селедочный день,
поднос,
пополам.

и

за

прогнувшийся

За подносом

сверкающем как солнце
выдавали по утрам

расчеты
3*

белков

и

горой селедок, разрубленных
дежурный надзиратель в белом,

под

шел

дубленом
—

овчинном

полушубке. Селедку

через день по половинке. Какие

калорий были тут произведены,

этого

не
67

никто, да никто и не интересовался такой схоластикой.
Шепот сотен людей повторял одно и то же слово: хвостики.

знал

Какой-то мудрый начальник,

психологией, распорядился
селедочные

либо

головы,

были многократно
побольше
удовольствия.
обсасывались

хвосты.

обсуждены:

арестантской
либо

с

одновременно

Преимущества

тех

и

других

кажется, было
мяса, но зато голова давала больше

рыбьего
Процесс

жабры,

считаясь

выдавать

в

хвостиках,

поглощения пищи длился, пока

выедалась головизна.

Селедку

выдавали

нечищенной, и это все одобряли: ведь ее ели со всеми костями
шкурой. Но сожаление о рыбьих головках мелькнуло и
исчезло: хвостики были данностью, фактом. К тому же

и

поднос

приближался, и наступала самая волнующая минута: какой
величины обрезок достанется, менять ведь было нельзя,
протестовать тоже, все было в руках удачи
картой в этой игре
с голодом. Человек, который невнимательно режет селедки
—

на порции, не всегда понимает
десять

граммов

больше

или

Слезы часты,

они

что

—

десять граммов,
глаз,— могут привести к драме,

кажущихся десять граммов на
к кровавой драме, может быть.
нечего.

забыл),

(или просто

меньше

О

понятны

слезах

всем,

и

же
над

и

говорить

плачущими

не

смеются.

Пока раздатчик

какой

именно

рукой.

приближается, каждый уже подсчитал,
будет протянут ему этой равнодушной
успел уже огорчиться, обрадоваться,

кусок

Каждый
к

приготовиться

достичь

чуду,

края

отчаяния,

если

он

ошибся

в своих

торопливых расчетах. Некоторые зажмуривали глаза,
не совладав с волнением, чтобы открыть их только тогда, когда
раздатчик толкнет его и протянет селедочный паек.
Схватив селедку грязными пальцами,
и

чтоб определить

погладив,

пожав

ее

быстро

или

—

досталась
жирная
сухая
порция (впрочем, охотские селедки не бывают жирными, и это
нежно,

движение

пальцев

чтоб

—

тоже

ожидание

чуда),

он

не

может

обвести быстрым

не

взглядом руки тех,
удержаться,
которые окружают его и которые тоже гладят и мнут
селедочные кусочки, боясь поторопиться проглотить этот
крохотный хвостик. Он не ест селедку. Он ее лижет, лижет, и хвостик
мало-помалу исчезает из пальцев. Остаются кости, и он жует

бережно жует, и кости тают и исчезают.
пятьсот граммов выдается на
принимается за хлеб
сутки с утра,— отщипывает по крошечному кусочку и
отправляет его в рот. Хлеб все едят сразу
так никто не украдет и
никто не отнимет, да и сил нет его уберечь. Не надо только
кости осторожно,

Потом

он

—

—

торопиться,

68

не

надо

запивать

его

водой,

не

надо

жевать.

Надо

сосать его, как сахар, как леденец. Потом можно взять
чаю

кружку

тепловатой воды,

—

зачерненной жженой

коркой.
Съедена селедка, съеден
становится

и

жарко

—

надо

не

никуда

одеваться

которая была

натянуть

твоим

хлеб,

хочется
на

одеялом,

выпит чай.

идти,

Сразу

хочется

но

лечь,

уже

себя оборванную телогрейку,
подвязать

веревками

которые были
твоей подушкой, и надо торопиться, ибо двери вновь
распахнуты и за проволочной колючей загородкой дворика стоят
подошвы к рваным

конвоиры

дают

из стеганой ваты,

буркам,

собаки...

и

Мы

буркам

в

—

карантине, в тифозном карантине,
не
Нас гоняют на работу

бездельничать.

—

а просто отсчитывают пятерки в воротах.

довольно

но

нам

не

по спискам,

Существует способ,

попадать каждый день на сравнительно

надежный,

работу. Нужны только терпение и выдержка.
это всегда та работа, куда берут мало
работа
людей: двух, трех, четырех. Работа, куда берут двадцать,
тридцать, сто,— это тяжелая работа, земляная большей частью.
выгодную

—

Выгодная

арестанту не объявляют заранее места
узнает об этом уже в пути, удача в этой страшной

И хотя никогда
он

работы,

лотерее
в

чужие

достается людям
шеренги,

с

отходить

терпением.
в

тогда, когда строят маленькую

сторону

Надо
и

жаться

кидаться

группу. Для крупных

сзади,
вперед

же

переборка овощей на складе,
хлебозавод, словом, все те места, где работа связана с едой,
будущей или настоящей,— там есхь всегда остатки, обломки,
обрезки того, что можно есть.
партий

самое

выгодное

—

Нас выстроили и повели по грязной апрельской дороге.
Сапоги конвоиров бодро шлепали по лужам. Нам в городской
черте ломать строй не разрешалось
луж не обходил никто.
—

Ноги сырели, но на это не обращали внимания
простуд не
боялись. Студились уже тысячу раз, и притом самое
грозное, что могло случиться,— воспаление легких, скажем,—
привело бы в желанную больницу. По рядам отрывисто
шептали:
На хлебозавод, слышь, вы, на хлебозавод!
Есть люди, которые вечно все знают и все угадывают
Есть и такие, которые во всем хотят видеть лучшее, и их
сангвинический темперамент в самом тяжелом положении
—

—

69

отыскивает

всегда

какую-то

формулу

согласия

Для других, напротив, события развиваются

с

жизнью.

худшему, и
всякое улучшение они воспринимают недоверчиво, как
некий недосмотр судьбы. И эта разница суждений мало
зависит от личного опыта: она как бы дается в детстве
на всю
к

—

жизнь...

Самые

сбылись

смелые надежды

—

мы стояли перед

хлебозавода. Двадцать

человек, засунув руки в рукава,
топтались, подставляя спины пронизывающему ветру.
Конвоиры, отойдя в сторону, закуривали. Из маленькой двери,
воротами

в воротах, вышел человек без шапки, в синем
Он поговорил с конвоирами и подошел к нам. Медленно

прорезанной
халате.

обводил

он

а

психологом,

всех.

взглядом

ему

надо

Колыма

каждого

было сообразить

в

делает

очень

одну минуту

оборванцев надо было выбрать двоих
хлебозавода, в цехах. Надо, чтоб эти

много. Среди двадцати
для

работы

внутри

были покрепче прочих, чтоб они могли таскать носилки
с битым кирпичом, оставшимся после перекладки печи.
Чтобы они не были ворами, блатными, ибо тогда рабочий день

люди

будет

на

потрачен

записок, а не на
за

границы,

всякие

которой каждый

в цехах их никто

склонны к

встречи,

работу. Надо, чтоб

может стать вором

караулить не

«ксив»

передачу

—

они не дошли еще до

ибо
были

от голода,

будет. Надо, чтоб

они не

побегу. Надо...

И все это надо было прочесть на двадцати арестантских
лицах в одну минуту, тут же выбрать и решить.

Выходи,— сказал мне человек без шапки.— И ты,—
ткнул он моего веснушчатого всеведущего соседа.— Вот этих
возьму,— сказал он конвоиру.
—

Ладно,—

—

сказал тот равнодушно.

Завистливые взгляды провожали

У

людей никогда

напряженностью

все

не

нас.

действуют одновременно

пять

человеческих

внимательно

читаю.

чувств.

Я

с

полной

не

слышу

Строчки прыгают

перед
глазами, когда я вслушиваюсь в радиопередачу, хотя
автоматизм чтения сохраняется, я веду глазами по строчкам, и
когда

радио,

вдруг

обнаруживается,

помню

ничего.

задумываешься о

То

же

чем-либо другом,—

внутренние переключатели.

70

что

из

бывает,

только

что

прочитанного

я

не

когда среди чтения

это уж

Народная

действуют

поговорка

—

какие-то

когда я ем, я

и

глух

слеп»,

нем

—

известна

Можно бы добавить:

каждому.

ибо функция зрения при такой
на помощи вкусному

сосредотачивается

что-либо нащупываю рукой глубоко

еде с

восприятию.

в

«и

аппетитом

шкафу

и

Когда

я

восприятие

локализовано на кончиках пальцев, я ничего не вижу и не
слышу, все вытеснено напряжением ощущения
осязательного. Так и сейчас, переступив порог хлебозавода, я стоял,
не

видя

и
доброжелательных лиц рабочих
бывшие, и сущие заключенные), и не

сочувственных

(здесь работали

и

слов мастера, знакомого человека без шапки,
объяснявшего, что мы должны вытащить на улицу битый
кирпич, что мы не должны ходить по другим цехам, не
слышал

хлеба

должны воровать, что
Я

ощущал и

не

по

Я

натопленного цеха,

тепла,

так стосковалось за долгую зиму тело.

которому

запах

он даст и так,— я ничего не слышал.

того тепла жарко

вдыхал

горящего

запах

хлеба, густой

муки. Ничтожнейшую

часть

буханок,

аромат
с

смешивался

масла

этого

запахом

где

поджаренной

подавляющего

все

утрам, прижав нос к корочке еще не
съеденной пайки. Но здесь он был во всей густоте и мощи и,
аромата

я

жадно

ловил

по

разрывал мои бедные ноздри.
Мастер прервал очарование.
он.— Пойдем
Загляделся,— сказал

казалось,

в
котельную.
Мы спустились в подвал. В чисто подметенной
котельной у столика кочегара уже сидел мой напарник. Кочегар
в таком же синем халате, что и у мастера, курил у печки, и
было видно сквозь отверстия в чугунной дверце топки, как
—

внутри металось
и

и

сверкало

пламя

стенки котла дрожали и гудели

Мастер
положил

поставил

на

стол

—

от

то

красное,

то

желтое,

огня.

судорог

чайник, кружку

с

повидлом,

буханку белого хлеба.

Напои их,— сказал
через двадцать. Только не
—

хлеба дадим еще,
отберут.
Мастер ушел.

на куски

он

кочегару.— Я

тяните,

ешьте

поломайте,

а

минут

приду

быстрее. Вечером
то

у

вас

в

лагере

Ишь, сука,— сказал кочегар, вертя в руках буханку.—
Пожалел тридцатки, гад. Ну, подожди.
И он вышел вслед за мастером и через минуту вернулся,
подкидывая на руках новую буханку хлеба.
—

—

Тепленькая,—

сказал

он,

бросая

буханку

веснушчатому парню.— Из тридцаточки. А то вишь, хотел
полубелым

отделаться! Дай-ка сюда.— И,

которую

нам

оставил

мастер,

взяв в руки

кочегар распахнул

буханку,

дверцу котла

и
71

швырнул

дверцу,

буханку

поворачиваясь к
—

—

гудящий

в

засмеялся.—

и

воющий

И, захлопнув

огонь.

Вот так-то,— весело сказал он,

нам.

Зачем это,— сказал я,— лучше бы мы с собой
С собой мы еще дадим,— сказал кочегар.

взяли.

Ни я, ни веснушчатый парень не могли разломить буханки.
Нет ли у тебя ножа?
спросил я у кочегара.
Нет. Да зачем нож?

—

—

—

Кочегар взял буханку в две
Горячий ароматный пар шел из
Кочегар ткнул пальцем

в

руки и легко разломил ее.
разломанной ковриги.

мякиш.

Федька,

молодец,— похвалил он.
Но нам не было времени доискиваться, кто такой Федька.
Мы принялись за еду, обжигаясь и хлебом, и кипятком, в
—

Хорошо

который

мы

печет

замешивали

Мы торопились

повидло.

Горячий

пот

с

лился

нас

мастер вернулся за нами.
Он уже принес носилки, подтащил их к куче битого
кирпича, принес лопаты и сам насыпал первый ящик. Мы
ручьем.

—

работе. И вдруг стало видно, что обоим нам носилки
непосильно тяжелы, что они тянули жилы, а рука внезапно

приступили к

слабела, лишаясь сил. Кружилась голова, нас
Следующие носилки грузил я и положил вдвое

пошатывало.
меньше

первой ноши.
—

еще

—

насмешливо

хватит,— сказал веснушчатый парень. Он был
меня, или веснушки подчеркивали его бледность.

Хватит,

бледнее

Отдохните, ребята,— весело и отнюдь
проходивший мимо пекарь, и мы

сказал

Мастер прошел мимо, но
Отдохнув, мы снова принялись за

отдыхать.

носилок

двух
—

садились

снова

Покурите, ребята,—

—

не

покорно

сели

ничего нам не сказал.
дело, но после каждых
мусора не убывала.

куча

сказал тот же пекарь, снова

появляясь.
—

Табаку

нету.

дам по цигарочке. Только надо выйти.
Курить здесь нельзя.
Мы поделили махорку, и каждый закурил свою
роскошь, давно забытая. Я сделал несколько
папиросу
—

Ну,

я

вам

—

бережно

медленных затяжек,
ее

в

бумажку

—

и

потушил пальцем папиросу, завернул
спрятал за пазуху.

Правильно,—

сказал

подумал.
К обеденному перерыву
и

в

веснушчатый парень.— А
мы

освоились

комнаты

с

настолько,

такими

же

я

и

не

что

пекаренными
печами. Везде из печей вылезали с визгом железные формы
заглядывали

72

соседние

на

и

и листы,

хлеб, хлеб. Время

везде лежал

полках

от

приезжала вагонетка на колесиках, выпеченный хлеб
грузили и увозили куда-то, только не туда, куда нам нужно
было возвращаться к вечеру,— это был белый хлеб.
В широкое окно без решеток было видно, что солнце
переместилось к закату. Из дверей потянуло холодком. Пришел
времени

мастер.
кончайте. Носилки оставьте на мусоре. Маловато
Вам и за неделю не перетаскать этой кучи,

Ну,

—

сделали.
работнички.

Нам дали по буханке хлеба, мы
набили карманы... Но сколько могло

Прячь

—

парень.
Мы

прямо

в

брюки,—

изломали

его

на

куски,

карманы?
веснушчатый

войти в наши

командовал

вышли

на холодный вечерний двор
партия
строилась,— нас повели обратно. На лагерной вахте нас

обыскивать

не

—

стали

—

в

руках

никто

хлеба

заснул,
Всю

как
ночь

только

намокшие,

согрелись

передо

мной

Я

нес.

вернулся
лег и
ноги.

застывшие

буханки хлеба

мелькали

кочегара, швырявшего хлеб

озорное лицо

не

принесенный хлеб,

на свое место, разделил с соседями

уже

в огненное

и

жерло топки.

1956

ЗАКЛИНАТЕЛЬ

Мы сидели

Деревья

в

на

поваленной

буря

землю,

и

Платонов рассказывал

при
местах

—

бурей огромной

лиственнице.

краю вечной мерзлоты едва держатся за неуютную

землю.
жизни

ЗМЕЙ

легко

вырывает

второй нашей

жизни

их

мне

на

с

корнями

этом

и

валит

своей

историю

свете.

Я

на

здешней

нахмурился

упоминании прииска «Джанхара». Я сам побывал в
дурных и трудных, но страшная слава «Джанхары»

гремела везде.
—

—

И долго вы были на

Год,—

сказал

«Джанхаре»?

Платонов

негромко.

обозначились резче

Глаза

его

передо мной был
другой Платонов, старше первого лет на десять.
сузились,

морщины

—

Впрочем, трудно было только первое время, два-три
месяца. Там одни воры. Я был единственным... грамотным
человеком там. Я им рассказывал, «тискал романы», как
—

говорят

на

блатном жаргоне, рассказывал

по

вечерам

Дюма,
73

Конан

работал
это

использовали

За

Уоллеса.

Дойля,

одевали, и я

мало.

это

они

Вы, вероятно,

меня

кормили,

тоже в свое время

преимущество

единственное

грамотности

здесь?
—

Нет,—

сказал

я,— нет.

последним унижением,

Но

рассказывал романов.

концом.

я знаю,

что

Мне это казалось всегда
За суп я никогда не
это такое. Я слышал

«романистов».
—

—

Это

осуждение?
Ничуть,— ответил
—

—

сказал

я.—

Платонов.
можно

Голодному

человеку
простить многое, очень многое.
Если я останусь жив,— произнес Платонов
священную фразу, которой начинались все размышления о
—

дальше

дня,— я

завтрашнего

напишу

об

этом

времени

рассказ.

Я

«Заклинатель змей». Хорошее?
главное.
Хорошее. Надо только дожить. Вот
Андрей Федорович Платонов, киносценарист в своей
первой жизни, умер недели через три после этого разговора,
уже

и

название

придумал:

—

—

умер так, как умирали многие,— взмахнув кайлом,
покачнулся и упал лицом на камни. Глюкоза внутривенно, сильные
он
сердечные средства могли бы его вернуть к жизни
хрипел еще час-полтора, но уже затих, когда подошли
носилки из больницы, и санитары унесли в морг этот маленький
—

легкий груз костей и кожи.
труп
Я любил Платонова за то, что он не терял интереса
той жизни за синими морями, за высокими горами, от
—

которой нас отделяло столько верст

которой

мы

уже

почти

не

верили

и лет и в

или,

к

существование

вернее,

верили

так,

как

существование какой-нибудь Америки.
У Платонова, бог весть откуда, бывали и книжки, и, когда
школьники

было не
разговоров на
или был

очень

на

сразу с
Я любил

в

холодно,

например

в

июле,

он

избегал

будет
будут ли давать хлеб трижды в день
утра, будет ли завтра дождь или ясная погода.
Платонова, и я попробую сейчас написать его

темы,

или

рассказ

верят

которыми жило все население,— какой

обед

суп,

«Заклинатель змей».

не конец работы. После гудка
его в кладовую, сдать,
отнести
инструмент,
построиться, пройти две из десяти ежедневных перекличек
под матерную брань конвоя, под безжалостные крики и

Конец
надо еще

работы
собрать

оскорбления
ты,

74

—

это

вовсе

своих же товарищей, цока
товарищей, которые тоже устали

еще
и

более сильных, чем
домой и сер-

спешат

дятся из-за всякой задержки.

построиться

Надо

еще

пройти перекличку,

отправиться за пять километров

и

ближний

в лес

за

вырублен
лесорубов заготовляет дрова, а шурфовые рабочие
носят по бревнышку каждый. Как доставляются тяжелые
дровами

—

лес давно весь

и

сожжен.

Бригада

бревна,

которые

знает.

не

под

силу

Автомашины

за

взять

даже

двум

лошади все стоят на конюшне по

никто

людям,

не

никогда

дровами

посылаются,

болезни. Лошадь

не
а

ведь

слабеет гораздо скорее,

чем человек, хотя разница между ее
прежним бытом и нынешним неизмеримо, конечно, меньше,
чем у людей. Часто кажется, да так, наверное, оно и есть на
самом деле, что человек потому и поднялся из звериного
царства, стал человеком, то есть существом, которое могло
придумать такие вещи, как наши острова со всей невероятностью
их

жизни,

животного.

что

он

был физически

выносливее

обезьяну,

Не рука очеловечила

не

любого

зародыш мозга, не

есть собаки и медведи, поступающие умней
душа
нравственней человека. И не подчинением себе силы огня

и

—

было

—

все это

после выполнения главного

условия превращения. При
прочих равных условиях в свое время человек оказался
значительно крепче и выносливей физически, только физически. Он
был живуч как кошка
эта поговорка неверна. О кошке
—

правильнее

было бы

Лошадь

не

сказать

выносит

холодном помещении с

эта

—

работают. Их,

копытят
человек

снег

и

живет.

живуча,

здешней

многочасовой тяжелой

Но ведь

Если это не якутская лошадь.
и не

тварь

месяца зимней

правда,

и не кормят.

вытаскивают

Может

сухую

быть,

он

как

работой

на морозе.

на якутских лошадях

Они,

как олени

прошлогоднюю

живет

человек.

жизни в

зимой,

траву. А

надеждами? Но

ведь

никаких надежд у него нет. Если он не дурак, он не может
жить надеждами. Поэтому так много
Но чувство

самоубийц.

самосохранения, цепкость

к

жизни,

физическая

именно

подчинено и сознание, спасает его. Он
живет тем же, чем живет камень, дерево, птица, собака. Но он
цепляется за жизнь крепче, чем они. И он выносливей
цепкость,

которой

любого животного.
О всем таком и думал
с

бревном

на плече

и

Платонов,
новой

ожидая

стоя

у

входных

переклички.

ворот

Дрова

принесены, сложены, и люди, теснясь, торопясь и ругаясь, вошли
в темный бревенчатый барак.

Когда
вовсе не все

глаза привыкли к темноте,

рабочие

на верхних нарах, перетащив

бензиновую коптилку без стекла,

Платонов увидел, что
В правом дальнем углу

работу.

ходили на
к

себе единственную лампу,

сидели человек семь-восемь во75

круг двоих, которые, скрестив по-татарски ноги

и

положив

между собой засаленную подушку, играли в карты.
Дымящаяся коптилка дрожала, огонь удлинял и качал тени.
Платонов присел на край нар. Ломило плечи, колени,
мускулы дрожали. Платонова только утром привезли на

хару»,
не

работал

и

было.
«Вот

первый

он

Свободных

день.

мест

разойдутся,— подумал Платонов,—

все

«Джан-

на

нарах

я

лягу».

и

Он задремал.
Игра вверху кончилась. Черноволосый человек с усиками
и

большим

ногтем на левом мизинце перевалился к краю нар.

Ну-ка,

—

Толчок

позовите

этого

разбудил

в спину

Ивановича,—

Ивана

сказал

он.

Платонова.

Ты... Тебя зовут.

—

Ну,

—

где

он,

этот

Иван

Иванович?

—

звали

с

верхних

нар.

Я

не Иван Иванович,— сказал
Он не идет, Федечка.
Как не идет?

—

—

—

Платонова

Платонов,

щурясь.

вытолкали к

свету.
думаешь жить?
спросил его негромко Федя,
вращая мизинец с отрощенным грязным ногтем перед
глазами Платонова.
Ты

—

—

Думаю,— ответил Платонов.
Сильный удар кулаком в лицо сбил его с ног.
Платонов поднялся и вытер кровь рукавом.
Так отвечать нельзя,— ласково объяснил Федя.— Вас,
Иван Иванович, в институте разве так учили отвечать?
Платонов молчал.
—

—

Иди, тварь,—

—

Там

будет

Это
Платонова

не

твое

А

полотенцем

счетам.

Платонов

Скука, братцы,—

—

Федя.— Иди

будешь
лег

на

—

параше.

удавим.

дважды на глазах
—

людей

сказал

и ложись к

кричать

было пустой угрозой. Уже

душили

воровским

сказал

место.

каким-то

по

мокрые

Федя,

вонючие

своим
доски.

зевая,— хоть бы пятки

кто почесал, что ли...

Машка,

—

В

а

Машка,

иди чеши

Федечке

полосу света вынырнул Машка,

пятки.

бледный хорошенький

мальчик, воренок лет восемнадцати.
Он снял с ног Федечки заношенные желтые
полуботинки,

бережно

чесать

пятки

снял

грязные

Пошел вон,— вдруг
Не умеешь.
—

76

рваные

носки

и

стал,

Феде. Федя хихикал, вздрагивая
сказал

он.—

Не

от

улыбаясь,
щекотки.

можешь

чесать.

—

Да

я, Федечка...

Скребет,

Пошел вон, тебе говорят.
нет никакой.
—

Окружающие сочувственно
—

Вот был у

меня

на

кивали

царапает. Нежности

головами.

«Косом» жид

—

тот

чесал.

Тот,

мои, чесал.

Инженер.
братцы
И Федя погрузился в воспоминания

о

жиде,

который

чесал пятки.

Федя,
попробовать?
—

а

Федя,

а

этот,

Ну его,— сказал Федя.— Разве
А впрочем, подымите-ка его.
Платонова вывели к свету.
—

—

хочешь

такие

могут

чесать.

ты, Иван Иванович, заправь-ка лампу,—
Федя.— И ночью будешь дрова в печку подклады-

Эй,

распоряжался

вать.

Не

новый-то...

А

парашку на улицу. Дневальный покажет,
утром
куда выливать...
Платонов молчал покорно.
За это,— объяснял Федя,— ты получишь миску
супчику. Я ведь все равно юшки-то не ем. Иди спи.
Платонов лег на старое место. Рабочие почти все спали,
—

—

свернувшись по двое, по трое

—

так

было

теплее.

Федя.— Хоть бы
роман кто-нибудь тиснул. Вот у меня на «Косом»...
Федя, а Федя, а этот, новый-то... Не хочешь
—

Эх, скука,

ночи

длинные,— сказал

—

попробовать?
И то,— оживился Федя.— Подымите его.
Платонова подняли.
—

—

Слушай,—

заискивающе,— я
—

—

сказал

тут погорячился

Ничего,—

Слушай,

сказал

Федя, улыбаясь

почти

немного.

Платонов

сквозь

а романы ты можешь

зубы.

тискать?

в мутных глазах Платонова. Еще бы он
камера следственной тюрьмы заслушивалась
«Графом Дракулой» в его пересказе. Но там были люди. А
здесь? Стать шутом при дворе миланского герцога, шутом,
которого кормили за хорошую шутку и били за плохую?
Есть ведь и другая сторона в этом деле. Он познакомит их
с настоящей литературой. Он будет просветителем. Он

Огонь

не

разбудит

мог.

в

блеснул

Вся

них

дне жизни,

интерес

будет

к

художественному слову,

он и

выполнять свое дело, свой долг.

привычке Платонов

не хотел

себе сказать,

накормлен,

на

что просто он

будет получать лишний супчик
параши, а за другую, более благородную работу.
будет

здесь,

По старой

не

за

вынос

Благородную
77

ли? Это все-таки ближе к чесанию грязных пяток вора,
чем к просветительству. Но голод, холод, побои...
Федя, напряженно улыбаясь, ждал ответа.
М-могу,— выговорил Платонов и в первый раз за
—

этот

трудный

—

Ах

день

улыбнулся.— Могу

милый
мой!
ты,
На тебе хлебушка.

—

лезь

сюда.

покушаешь.

Садись

сюда на одеяло.

Платонов,
наслаждением сосал

тиснуть.

Федя

развеселился.— Иди,

Получше

уж завтра

Закуривай.

не куривший неделю,
махорочный окурок.

с болезненным

Как тебя звать-то?
сказал Платонов.
Так вот, Андрей, значит, что-нибудь подлинней, позабористей. Вроде «Графа Монте-Кристо». О тракторах не
—

—

Андрей,—

—

надо.
—

«Отверженные»,

быть?

может

—

предложил

Платонов.

Жан Вальжане? Это мне на «Косом» тискали.
«Клуб червонных валетов» или «Вампира»?
Вот-вот. Давай валетов. Тише вы, твари...
Платонов откашлялся.
В городе Санкт-Петербурге в тысяча восемьсот
девяносто
третьем году совершено было одно таинственное
—

—

Это

о

Тогда

—

—

преступление...
Уже рассветало, когда Платонов окончательно обессилел.
—

—

На

этом кончается первая часть,— сказал

здорово,— сказал
нами. Спать-то много

Ну,

здесь с
работе поспишь. Набирайся
Платонов уже спал.

Выводили
проспавший
в

на

работу.

вчерашних

сил

Федя.— Как
не придется
к

—

он

он.
ее.

Ложись

рассвет. На

вечеру...

Высокий деревенский парень,
злобно толкнул Платонова

валетов,

дверях.

Ты, гадина, ходи да поглядывай.
Ему тотчас же зашептали что-то на ухо.
Строились в ряды, когда высокий парень
—

Платонову.
Ты Феде-то не говори, что
—

не

знал,
—

1954

78

я

подошел

к

тебя ударил. Я, брат,

что ты романист.

Я не скажу,— ответил Платонов.

ТАТАРСКИЙ МУЛЛА
И ЧИСТЫЙ ВОЗДУХ

тюремной камере была такая, что не было видно
Огромные окна с железными решетками
были распахнуты настежь, но это не давало облегчения
раскаленный асфальт двора посылал вверх горячие воздушные
Жара

в

ни одной мухи.

—

волны, и в камере было даже прохладней, чем на улице. Вся
одежда была сброшена, и сотня голых тел, пышущих тяжелым
влажным

жаром,

было

ворочалась,

истекая

потом,

на

на

—

полу

нарах
жарко. На комендантские поверки
арестанты выстраивались в одних кальсонах, по часу торчали

уборных

слишком

бесконечно обливаясь холодной водой

на оправке,

в

из

умывальника. Но это помогало ненадолго. Поднарники
вдруг обладателями лучших мест. Надо было
готовиться в места «далеких
таборив», и острили, по-тюремному,
что
после
пытки
мрачно,
выпариванием их ждет пытка
вымораживанием,
Татарский мулла, следственный арестант по
знаменитому делу «Большой Татарии», о котором мы знали гораздо
сделались

раньше

того

когда

дня,

шестидесятилетний
седыми волосами,
говорил,

не

срок

сорока лет.

этот

А я

крепкий
поросшей

газеты,

мощной грудью,

расстреляли. А дадут десять лет
страшен,

собираюсь

Мулла взбегал

намекнули

с

вытирая мокрой тряпочкой лысый

Тому

—

этом

с живым взглядом темных круглых глаз,

беспрерывно

лоснящийся череп:
Только бы

чепуха.

об

сангвиник,

на

собирается

кто

жить

—

до

жить до восьмидесяти.

пятый этаж без одышки, возвращаясь

с прогулки.
Если дадут больше десяти,— продолжал он
раздумывать,— то в тюрьме я проживу еще лет двадцать. А если в
десять.
лагере,— мулла помолчал,— на чистом воздухе, то
Я вспомнил этого бодрого и умного муллу сегодня, когда
перечитывал «Записки из Мертвого дома». Мулла знал, что
—

—

такое «чистый воздух».

Фигнер пробыли в Шлиссельбургской
строжайшем тюремном режиме по двадцать лет
вполне трудоспособными людьми. Фигнер нашла

Морозов

и

крепости при
вышли
для

дальнейшей активной

написала десятитомные
а

Морозов

по

любви

работы

в

воспоминания

написал ряд известных

и
силы

революции, затем
о

перенесенных

научных

работ

и

ужасах,
женился

на какой-то гимназистке.

79

В лагере для того, чтобы здоровый молодой человек,
начав свою карьеру в золотом забое на чистом зимнем
воздухе, превратился в доходягу, нужен срок по меньшей мере от

двадцати до тридцати дней при шестнадцатичасовом
дне, без выходных, при систематическом голоде,

рабочем

рваной
дырявой

шестидесятиградусный мороз в
брезентовой палатке, побоях десятников, старост из блатарей,

одежде и ночевке в

Эти сроки многократно проверены. Бригады,
начинающие золотой сезон и носящие имена своих бригадиров,
конвоя.

сохраняют к концу сезона ни одного человека из тех,
сезон начал, кроме самого

кого-либо

бригады

еще из личных

бригадира,

дневального

выбрасывает

так называемые

отходы

больницы,

в

в

в инвалидные

оздоровительные команды,

сентября

и

состав

Золотой забой

производства

городки и на братские кладбища.
Золотой сезон начинается пятнадцатого
кончается

бригады

друзей бригадира. Остальной

меняется за лето несколько раз.

беспрерывно

не

кто этот

мая

и

четыре месяца. О зимней же
говорить не приходится. К лету основные забойные

пятнадцатого

работе и
бригады формируются

—

из новых

людей,

еще здесь не

зимовавших.

Арестанты, получившие срок, рвались

из тюрьмы в лагерь.

работа, здоровый деревенский воздух, досрочные
освобождения, переписка, посылки от родных, денежные
Там

—

заработки. Человек всегда верит
теплушки,

которой

в

в

нас везли на

лучшее. У щели дверей

Дальний Восток,

день и ночь

толкались пассажиры-этапники, упоенно вдыхая

пропитанный
приведенный
не

похож

на

запахом полевых цветов тихий
в

движение

ходом

поезда.

прохладный,
вечерний воздух,

Этот

спертый, пахнущий карболкой

и

воздух

был

человеческим

потом
воздух тюремной камеры, ставшей ненавистной за
много месяцев следствия. В этих камерах оставляли
воспоминания о поруганной и растоптанной чести, воспоминания,

которые хотелось забыть.
По простоте душевной люди представляли следственную
самым жестоким переживанием, так круто
перевернувшим их жизнь. Именно арест был для них самым
сильным нравственным потрясением. Теперь, вырвавшись из

тюрьму

хотели верить в свободу, пусть
свободу, жизнь без проклятых
решеток, без унизительных и оскорбительных допросов.
тюрьмы,

они

подсознательно

относительную,

но

все

же

Начиналась новая жизнь без того напряжения воли, которое тре80

бовалось всегда для допроса

во время

следствия.

глубокое облегчение от сознания того, что
бесповоротно, приговор получен, не нужно

чувствовали

Они
все уже

решено
думать, что
именно отвечать следователю, не нужно волноваться за
родных, не нужно строить планов жизни, не нужно бороться
за кусок хлеба
они уже в чужой воле, уже ничего нельзя
—

изменить, никуда нельзя повернуть с этого блестящего
железнодорожного пути, медленно, но неуклонно ведущего их на

Север.
Поезд

шел навстречу зиме. Каждая ночь была холоднее
прежней, жирные зеленые листья тополей здесь были уже
тронуты светлой желтизной. Солнце уже не было таким
жарким

всосали

и

ярким,

себя

в

сверкали

как

будто

листья кленов,
теперь

его

золотую силу впитали,
осин. Листья

тополей, берез,

солнечным

светом.

солнце не нагревало даже вагона,

прячась за теплые сизые тучки, еще не пахнущие снегом.

было

снега

сами

бледное, малокровное
большую часть дня
А

Но

и до

недалеко.

еще один маршрут к Северу. Приморская
Пересылка
бухта их встретила небольшой метелью. Снег еще не
—

ложился

ветер сметал его с промороженных желтых

—

ямы

с

мутной, грязной водой. Сетка

Снегопад был редок

прозрачна.

и

похож на

метели

рыболовную

Над морем

обрывов

в

была
сеть из
вовсе

не

был виден
темно-зеленые гривастые волны медленно
набегали на позеленелый скользкий камень. Пароход стал

на

белых

ниток,

накинутую

на

город.

снег

—

рейде

и

сверху

казался игрушечным, и, даже когда на катере

другим взбирались
исчезнуть в горловинах
трюмов, пароход был неожиданно маленьким, слишком
много воды окружало его.
Через пять суток их выгрузили на суровом и мрачном
таежном берегу, и автомашины развезли их по тем местам, где
их подвезли к самому

на

им

палубу,

борту

и они один за

чтобы сразу разойтись

предстояло жить

—

и

и выжить.

Здоровый деревенский воздух

они

оставили

за

морем.

Здесь их окружал напитанный испарениями болот
разреженный воздух тайги. Сопки были покрыты болотным
покровом, и только лысины безлесных сопок сверкали голым
известняком,

отполированным

тонула в топком мхе,

Зимой

все

и редко

леденело.

И

и ветрами.
Нога
летний день ноги были сухими.

бурями

за

горы,

и

реки,

и

болота зимой

существом, зловещим и недружелюбным.
Летом воздух был слишком тяжел для сердечников,
зимой невыносим. В большие морозы люди прерывисто дыша-

казались каким-то одним

81

Никто здесь

ли.

и то не

бегом,

не

бегал бегом, разве

только самые молодые,

а как-то

вприпрыжку.
без сетки было нельзя
Тучи комаров облепляли лицо
сделать шага. А на работе сетка душила, мешала дышать.
Поднять же ее было нельзя из-за комаров.
—

Работали

тогда по шестнадцать часов, и нормы

были

рассчитаны на шестнадцать часов. Если считать, что подъем,
завтрак, и развод на

работу,

полтора часа минимум,

ходьба

и

обед

на место ее занимают

сбором

час и ужин вместе со

—

ко

тяжелой физической
сну
работы на воздухе оставалось всего четыре часа. Человек
засыпал в ту самую минуту, когда переставал двигаться, умудрялся
спать на ходу или стоя. Недостаток сна отнимал больше
силы, чем голод. Невыполнение нормы грозило штрафным
пайком
триста граммов хлеба в день и без баланды.
С первой иллюзией было покончено быстро. Это
полтора

то

часа,

на

сон

после

—

—

иллюзия

работы,

того самого труда, о котором на воротах всех

отделений находится предписанная лагерным

лагерных

«Труд есть дело чести, дело славы, дело
геройства». Лагерь же мог прививать и прививал

уставом надпись:
доблести и

Раз
почту
по

в

в

месяц

лагерный

если

вообще

тем, кто выполняет

Все

это

не

почтальон

Письма

цензуру.

полгода,

конфискации.

с

увозил

материка

и

накопившуюся

на

материк

Посылки выдавались
остальные
подвергались
норму,

носило

этом читались приказы, в

шли.

характера

особо

произвола,

отнюдь.

важных случаях

шли

только

Об

заставляли

Это не было дикой

всех поголовно расписываться.

фантазией

только

отвращение к труду.

ненависть и

какого-то дегенерата начальника, это

был приказ

высшего

начальства.

Но даже если кем-либо посылки и получались,— можно
было пообещать какому-нибудь воспитателю половину, а
половину все же получить,— то нести такую посылку было
некуда. В бараке давно ждали блатные, чтобы отнять на глазах
у всех и поделиться со своими

Ванечками

и

Сенечками.

Посылку надо было или сразу съесть, или продать.
Покупателей
было
сколько
десятники,
начальники,
угодно
—

врачи.
Был

третий, самый распространенный

и

отдавали хранить посылки своим
тюрьме,

выход. Многие
по лагерю или

на каких-либо должностях и работах,
было запереть и спрятать. Или давали

работавшим

где можно

кому-либо из вольнонаемных.
был риск
никто не

И

в

—

82

знакомым

верил

том

в

и

в

другом случае всегда

добросовестность

хозяев,—

но

была

это

единственная

возможность

спасти

полученное.

Денег
лучшим

не

платили

бригадам,

серьезной

и

Ни копейки. Платили только
пустяки, которые не могли дать им

вовсе.

то

помощи. Во многих

бригадах бригадиры

делали так:

выработку бригады

записывали на два-три человека, давая им

перевыполненный

процент,

за

премия. На остальные двадцать
полагался

штрафной

паек.

Это

что

—

полагалась

денежная

тридцать человек

в

бригаде

было остроумным решением.

Если бы на всех заработок был поделен поровну, никто не
получил бы ни копейки. А тут получали два-три человека,

выбираемые

совсем

в составлении

случайно,

Все знали,

что

нормы

будет,
выработкой, бежали
и

и

не

часто даже

без участия бригадира

ведомости.

же

все

за

встречать

заработка

что

невыполнимы,

десятником

нет

интересовались
ходили в контору

ходили,

кассира,

за справками.
Что это такое? Есть

ли это желание обязательно выдать
поднять свою репутацию в глазах
начальства, или это просто какое-то психическое расстройство на

себя

за

работягу,

упадка питания? Последнее более верно.
Светлая, чистая, теплая следственная тюрьма, которую
так недавно и так бесконечно давно они покинули, всем,

фоне

неукоснительно всем
земле. Все тюремные
увлечением

и

вспоминали,

рассказы

спали

и

как

ели досыта,

они

лучшим
и все

местом

на

с

слушали лекции настоящих ученых
как

они

читали

ходили в чудесную

книги,

баню,

как

они

как

свободно, о чем хотели (в лагере за
дополнительный срок заключения), не боясь

это
ни

надзирателей. Следственная тюрьма казалась
свободнее и родней родного дома, и не один говорил,

шпионов,

им

отсюда

получали
что
родственников, как они чувствовали,
рядом, за двойными железными воротами,

говорили

полагался

они

бывалых людей,

они передачи от
семья вот здесь,
как

казалась

обиды были забыты,

ни

размечтавшись на больничной койке, хотя оставалось жить
немного: «Я бы хотел, конечно, повидать семью, уехать отсюда.
Но еще больше мне хотелось бы попасть в камеру
следственной тюрьмы
И

—

я рассказал

было еще лучше и интересней, чем дома.
бы теперь всем новичкам, что такое «чистый

там

воздух».
Если

ко всему этому прибавить чуть не поголовную цингу,
выраставшую, как во времена Беринга, в грозную и опасную
эпидемию, уносившую тысячи жизней; дизентерию, ибо ели
что попало, стремясь только наполнить ноющий желудок, со-

83

бирая кухонные остатки с мусорных куч, густо покрытых
мухами; пеллагру
эту болезнь бедняков, истощение, после
—

которого кожа на ладонях и стопах слезала с человека,
перчатка, а по всему телу шелушилась крупным круглым
лепестком, похожим на дактилоскопические оттиски, и,

болезнь
стали
блокады
ленинградской
именем. До того времени она носила

дистрофию

наконец, знаменитую алиментарную

голодных, которую

—

только после

называть своим настоящим

РФИ

названия:

разные

как

—

буквы

таинственные

историй болезни, переводимые

как

резкое

в

диагнозах

физическое

истощение, или, чаще, полиавитаминоз, чудное латинское
название, говорящее о недостатке нескольких витаминов в
организме человека и успокаивающее врачей, нашедших
и

законную латинскую

того же

—

формулу

для

обозначения

удобную
одного

и

голода.

бараки, где во всех
будто какая-то
барака... Плохая одежда

Если вспомнить неотапливаемые, сырые
щелях изнутри намерзал толстый лед,
огромная стеариновая свеча оплыла в углу
и

голодный паек, отморожения,

мученье навек,

если

сколько

представить,

появлялось гриппа,

туберкулеза

при

вспомнить

а

—

отморожение

прибегать

не

этом

воспаления

болотистых

в

Если

сердечника.

даже

этих

к

было

должно

легких,
горах,

эпидемии

это

ведь

ампутациям. Если
появиться

всяческих

простуд

и
и

губительных для
саморубов-членовреди-

телей. Если принять во внимание и огромную моральную
подавленность, и безнадежность, то легко увидеть, насколько
чистый
воздух был опаснее для здоровья человека, чем
тюрьма.

Поэтому

нет нужды полемизировать с

преимущества

«работы»

Достоевским

насчет

на каторге по сравнению с тюремным

бездельем

и

Достоевского

было другим временем,

«чистого

воздуха». Время
каторга тогдашняя еще
не дошла до тех высот, о которых здесь рассказано. Об этом
заранее трудно составить верное представление, ибо все
достоинствами

тамошнее слишком
человеческий

образах
неуверенное

1955

тамошнюю

понятие

мулла.

необычайно,

мозг просто
имел

не

в

невероятно,

силах

и

представить

бедный
в

конкретных

которой смутное,
татарский
тюремный знакомый

жизнь,

наш

и

о

—

ПЕРВАЯ СМЕРТЬ

Много
пожалуй, даже

я

видел

смертей

человеческих

слишком

много для

одного

Севере

на

—

но

человека,

виденную смерть я запомнил ярче всего.
Той зимой пришлось нам работать в ночной

первую

смене.

Мы

небе маленькую светло-серую луну,
окруженную радужным нимбом, зажигавшимся в большие морозы.
мы приходили в бараки
Солнце мы не видели вовсе
(не
домой
домом их никто не называл) и уходили из них
видели

на

черном

—

—

Впрочем,

затемно.

могло

показывалось

солнце

успеть

даже

так

что

ненадолго,
сквозь

не

белую

землю

разглядеть

плотную марлю морозного тумана. Где находится солнце, мы
ни света, ни тепла не было от него.
определяли по догадке
Ходить в забой было далеко
два-три километра, и путь
лежал посреди двух огромных, трехсаженных снежных
валов; нынешней зимой были большие снежные заносы, и
после
каждой метели прииск отгребался. Тысячи людей
с лопатами выходили чистить эту дорогу, чтобы дать проход
автомашинам. Всех, кто работал на расчистке пути,
—

—

собаками

окружали сменным конвоем с

работе,

на

лошадях

если

не разрешая
привозили

работа

На

и

консервы

идти

—

не

После

машешь

хлеба,

На

иногда,

одной банке на
больных

по

тяжело

когда

тогда,

и

работа

выспаться

и

работы.

заметил

Я

мучительно

снова

трудно

только первые шесть-семь

этого теряешь представление о времени,

лопатой,

не

чтобы

не

вовсе

думая

замерзнуть:
ни

о

ни

чем,

на

что

надеясь.
Окончание

внезапным

этой

будто

работы бывает

счастьем,

смел рассчитывать.
ни

нет

на

которое

всегда
ты как

Все веселы, шумны,

и

неожиданностью,

будто
на

никак

и

не

какое-то время

смертельной усталости. Наскоро
бегут «домой». А по бокам
огромной снеговой траншеи, валы,

голода,

ни

ряды, все весело

построясь

в

поднимаются

валы

отрезающие нас от всего мира.
Метели давно уже не
поплотнел

—

только

бывает

подсознательно следя только за тем,

топчешься,

пайки

сделана, с тем чтобы они могли
на мороз для своей «настоящей»

тогда удивительную вещь
в такой многочасовой работе
часов.

сутками держали

ни поесть в тепле.

тех же лошадях отвозили в лагерь

ослабевших. Людей отпускали

была

целыми

примороженные

затягивалась,

двух человек.

и

ни погреться,

и казался

еще

было,

мощнее

и

и

пухлый

тверже.

По

снег

осел,

гребню

вала

мож-

85

но

местах

было пройти не проваливаясь. Оба вала в нескольких
были прорезаны перекрестной дорогой.
Часам к двум ночи мы приходили обедать, наполняя

барак шумом намерзшихся людей, лязгом лопат, громким
говором людей, вошедших с улицы, говором, который лишь
постепенно стихает и глохнет, возвращаясь к обычной
человеческой речи. Ночью обед был всегда в бараке, а не в
мерзлой столовой с выбитыми стеклами, столовой, которую
После

все

обеда

те, у кого была махорка, закуривали,
а тем, кто махорки не имел, товарищи оставляли покурить,
и в общем выходило так, что «задохнуться» успевал каждый.
ненавидели.

бригадир,

Наш

Коля Андреев, бывший директор МТС,

сущий заключенный, осужденный

а

модной
пятьдесят восьмой статье, ходил всегда впереди бригады
и всегда быстро. Бригада наша была бесконвойная. Конвоя
в те времена не хватало
этим и объяснялось доверие
начальства.
Однако сознание своей особенности, бесконвойности для многих было не последним делом, как это ни
на

десять

лет

по

—

Бесконвойное хождение на

наивно.

нравилось,

Бригада действительно и

работала

стало достаточно

андреевская

правах

со

всеми

Нынешней
низом,

и

видели

по-серьезному

похвальбы.

лучше, чем потом, когда конвоя

ночью

Андреев

бригада была

хребту

вел нас новой

снежного вала.

золотых огней прииска, темную
с

всем

уравнена

в

остальными.

а прямо по

сливавшиеся

работу

составляло предмет гордости и

небом

дорогой

—

не

Мы видели мерцанье
леса влево и

громаду

Впервые

далекие вершины сопок.

ночью

мы

свое жилье издали.

Дойдя до перекрестка, Андреев вдруг круто повернул
вправо и сбежал вниз прямо по снегу. За ним, покорно
повторяя

его

непонятные

люди, гремя ломами,

не оставляли на
инструмента грозил

движения,

кайлами,

работе,

посыпались

гурьбой

вниз

лопатами; инструмент никогда

там его крали,

а за потерю

штраф.

В двух шагах от перекрестка дороги стоял человек в
форме. Он был без шапки, короткие темные волосы его
были взъерошены, пересыпаны снегом, шинель расстегнута.
Еще дальше, заведенная прямо в глубокий снег, стояла
военной

лошадь, запряженная в легкие сани-кошевку.
А около ног этого человека лежала навзничь женщина.

Шубка

ее

была распахнута, пестрое

головы

ее

валялась

скомканная

платье

черная

Около
Шаль была

измято.

шаль.

втоптана в снег, так же как и светлые волосы женщины,
казавшиеся

86

почти

белыми

в

лунном

свете.

Худенькое

горло

было открыто,

и на шее

я

вглядевшись,

Анну Павловну,

узнал

нашего прииска.
Мы все знали

было
проходила

мимо

вечером

улыбнулась

ее

лицо

нашей
ее

провожали
и

нам

в

Месяцев

очень мало.

арестантов

к

—

хорошо

бригады,

и

худенькую
на

только

секретаршу
на

начальника

прииске

шесть назад, летом,

рукой

показала

спускавшееся

проступали овальные

и слева

справа

Лицо было белым, без кровинки, и,

темные пятна.

восхищенные

фигурку.

солнце,

женщин

она
взгляды

Она
отяжелевшее,

уже

закату.

Скоро уже, ребята, скоро!
Мы, как и лагерные лошади,
—

—

крикнула

весь

она.

рабочий

день думали
только о минуте его окончания. И то, что наши немудреные
мысли были так хорошо поняты и притом такой красивой,
нашим

по

тогдашним

Анну Павловну
Сейчас

наша

женщиной, растрогало

понятиям,

нас.

бригада любила.

она лежала перед нами мертвая, удавленная

форме, который растерянно и
Его
я
знал гораздо лучше. Это был наш
озирался вокруг.
приисковый следователь Штеменко, который «дал дела»
многим из заключенных. Он неутомимо допрашивал, нанимал за
пальцами

в

человека

военной

дико

или

махорку

вербуя

их

из

миску супа

голодных

свидетелей-клеветников,
Некоторых он уверял

ложных

заключенных.

в

государственной необходимости

лжи, некоторым угрожал,
некоторых подкупал. Он не давал себе труда раньше ареста
нового следственного познакомиться с ним, вызвать его к себе,

хотя все

жили

на

одном

прииске.

побои ждали арестованного в
Штеменко был именно
посещении нашего

Готовые протоколы

и

кабинете.
начальник, который при

следственном

тот

барака

месяца три назад изломал все
арестантские котелки, сделанные из консервных банок,— в

варили все, что можно сварить
из

столовой, чтобы

разогрев в своем

Штеменко

Сейчас он,
за

съесть.

В них носили

них

обед

съесть его сидя и съесть горячим,

бараке на печке. Поборник чистоты и дисциплины,
потребовал кайло и собственноручно пробил

днища консервных
схватился

и

банок.

заметив

Андреева

в

двух шагах от

себя,

кобуру

пистолета, но, увидев толпу людей,
вооруженных ломами и кайлами, так и не вытащил оружия.

ему уже крутили руки. Это делалось со страстью

—

Но

узел

затянули так, что веревку потом разрезать пришлось ножом.
Труп Анны Павловны положили в кошевку и двинулись
в

поселок,

к

пошли не все

дому начальника прииска.
—

многие

С Андреевым туда

бросились скорей

в

барак,

к

супу.
87

Долго

не отпирал начальник, разглядев сквозь стекло

толпу
его дома. Наконец
и он, вместе со связанным
Андрееву удалось
Штеменко и двумя заключенными, вошел в дом.
Обедали мы в эту ночь очень долго. Андреева водили
куда-то давать показания. Но потом он пришел, скомандовал,
арестантов,

мы

и

собравшихся у дверей
объяснить, в чем дело,

пошли

на

Штеменко
из

ревности.

работу.

вскоре осудили на десять лет за убийство
Наказание было минимальным. Судили его на

же прииске и после приговора куда-то увезли.
лагерных начальников в таких случаях содержат где-то
особо
никто никогда не встречал их в обыкновенных
нашем

Бывших

—

лагерях.
1956

ТЕТЯ ПОЛЯ

Тетя Поля умерла

больнице

в

от рака желудка в возрасте

двух лет. Вскрытие подтвердило диагноз лечащего
Впрочем^ в нашей больнице патологоанатомический

пятидесяти

врача.

диагноз редко расходился с клиническим
самых

лучших
Фамилию

и

самых

тети

плохих

Поли

—

так

бывает

в

больницах.

знали

только в

конторе.

Не

подлинной фамилии даже жена начальника, у которого
тетя Поля семь лет была «дневальной», то есть прислугой.
помнила

Все знают, кто такой дневальный или дневальная, но не
все знают, кем они могут быть. Доверенное лицо
недоступного властителя тысяч человеческих

слабостей,

судеб;

свидетель его

Человек, знающий теневые
стороны дома. Раб, но и непременный участник подводной,
подземной квартирной войны; участник или, по крайней мере,
наблюдатель домашних сражений. Негласный арбитр в ссорах
мужа и жены. Ведущий хозяйство семьи начальника,
его темных сторон.

умножающий его

богатство,

и не только

Один такой дневальный торговал

экономией

и честностью.

пользу начальника
махорочными папиросами, продавая их заключенным по десять
рублей папироса. Лагерная палата мер и весов установила,
что в

а

спичечную

восьмушка

в

коробку

махорки

входит махорки на восемь папирос,
состоит из восьми таких спичечных

коробочек. Эти меры сыпучих тел действуют
во всей Восточной
территории Советского Союза
—

88

на 1/8
Сибири.

Наш дневальный выручал за каждую пачку махорки
сорок рублей. Но и эта цифра не была, как говорится,
пределом. Можно было насыпать неполные коробочки
шестьсот

—

разница на взгляд почти незаметна, да и ссориться с дневальным
начальника никто не захочет. Можно было вертеть более

Вся закрутка

тонкие папиросы.

—

дневальный скупал у

дневального. Наш

дело рук и совести

начальника махорку по

пятьсот рублей за пачку. Стосорокарублевая разница шла в
карман дневального.
Хозяин тети Поли махоркой не торговал, и вообще
никакими темными делами тете

Тетя

приходилось.

Поля

была

Поле у

великая

него заниматься не
а

стряпуха,

дневальные,

кулинарии, ценились особенно дорого. Тетя Поля
могла взяться
и действительно бралась
устроить коголибо из земляков-украинцев на легкую работу или включить
сведущие в

—

в

какой-нибудь

Поли

своим

—

список

землякам

на

была

разве только

помогала,

освобождение. Помощь

тети

серьезной. Другим

весьма

она

не

советом.

Тетя Поля работала у начальника седьмой год и думала,
что и все свои десять «рокив» проживет безбедно.
Тетя Поля была расчетливой
справедливо полагала,

что

ее

бессребреницей

равнодушие

к

к

подаркам,

и
деньгам

не

начальнику. Расчеты ее
оправдались. Она была своим человеком в семье начальника,
она должна
и
уже был намечен план ее освобождения

может

не

прийтись

по душе

любому

—

была числиться грузчицей автомашины на прииске,
работал брат начальника, и прииск ходатайствовал бы

где
о

ее

освобождении.

заболела, ей становилось все
больницу. Главный врач распорядился,

Но тетя Поля
отвезли в

Поле
в

хуже,

чтобы

и

ее

тете

Десять полутрупов вытащили
чтобы освободить место дневальной

отвели отдельную палату.

холодный

коридор,

начальника.

Больница
приезжали

выходили дамы
к

тете

Поле.
—

выздоровеет

Ежедневно

оживилась.

«виллисы»,
в

приезжали

во

второй

грузовики;

тулупах, выходили военные

И

тетя

Поля

обещала

жены

—

ворота

каждому:

отдаст.

Но

если

тете

Поле

везли

въезжал

в

посылочку, записочку

от

начальника.

Тетя
и

кабин

все стремились

замолвит словечко начальнику.

Каждое воскресенье лимузин ЗИС-110
больничные

—

половине дня
из

Поля отдавала
Болезнь свою

выздороветь

все

санитаркам,

попробует

ложечку

она знала.

тетя

Поля

не

могла.

И

вот

однажды
89

в

больницу

посетитель

запиской

с

явился

—

Петр,

отец

необычайный

начальника

как он назвал

себя нарядчику.

Оказывается, тетя Поля желала исповедаться.
Необычайный посетитель был Петька Абрамов. Его
знали.

Он

даже

в

лежал

больнице

этой

был отец Петр.
Визит преподобного взволновал

несколько

все

месяцев

назад. А сейчас это

больницу.

всю

Оказывается, в наших краях есть священники! И они исповедуют
палате
желающих! В самой большой палате больничной
—

два,

номер

где

обедом

между

ужином ежедневно

и

рассказывался кем-либо из больных гастрономический рассказ,
случае, не для улучшения аппетита, а из-за

во

всяком

возбуждении

потребности голодного человека в

пищевых

эмоций,—

этой палате говорили только об исповеди тети Поли.
Отец Петр был в кепке, в бушлате. Ватные его брюки
заправлены в кирзовые старенькие сапоги. Волосы были

в

острижены коротко
чем

короче,

волосы

для лица духовного звания гораздо

—

стиляг

расстегнул бушлат

пятидесятых

телогрейку

и

—

годов.

стала

Отец Петр

видна

голубая

косоворотка и большой наперсный крест. Это был не простой
только
выточенное
самодельное,
крест, а распятие
умелой рукой, но без необходимых инструментов.
—

Отец Петр исповедал тетю Полю и ушел. Он долго стоял
шоссе, поднимая руки, когда приближались грузовики.
Две машины прошли не останавливаясь. Тогда отец Петр

на

вынул

из-за пазухи

готовую,

свернутую папиросу,

поднял ее

первая же машина затормозила, шофер
гостеприимно открыл дверцы кабины.
Тетя Поля умерла, и похоронили ее на больничном

головой,

над

и

кладбище. Это было большое кладбище под горой (вместо
«умереть» больные говорили «попасть под сопку») с братскими
могилами «А», «Б», «В» и «Г», несколькими хордообразными
линиями
ни

отца

могил-одиночек.

Петра

не

было

Ни

начальника,

на похоронах

тети

ни

его

Поли.

супруги,

Обряд

похорон был обычным: нарядчик навязал на левую голень тети
Поли деревянную бирку с номером. Это был номер личного
дела. По инструкции номер должен быть написан простым

черным карандашом,

а

отнюдь не химическим,

как и

на

топографических реперах-затесах.
Привычные могильщики-санитары закидали камнями
сухонькое тело тети Поли. Нарядчик укрепил в камнях
лесных

палочку

—

опять с

Прошло
Он
90

тем

же

несколько

уже побывал на

номером личного дела.

дней,

и

в

кладбище

больницу
и

явился

сейчас гремел

отец
в

Петр.

конторе:

Крест

—

надо поставить.

Еще чего,—

—

Ругались
Даю

—

будет

неделю

буду

поставлен,

Тот

управления.

строя. Тот

Наконец

они долго.

вам

не

Крест.

ответил нарядчик.

срока.

—

на вас

жаловаться

поможет

откажет

—

буду

в
Совнарком откажет
Нарядчик был старым
—

Петр объявил:

отец

Если за эту неделю крест

буду

писать

не

начальнику
начальнику

Даль-

Совнарком.
Синод напишу,— орал отец Петр.
жаловаться на него в

арестантом и хорошо знал
«страну чудес»: он знал, что там могут случаться самые
неожиданные вещи. И, подумав, он решил доложить обо всей
истории главному врачу.
Главный врач, когда-то бывший не то министром, не то
заместителем министра, посоветовал не спорить
крест на могиле тети Поли.

и

поставить

Если поп так уверенно говорит, значит, тут что-то
есть. Он что-то знает. Все может быть, все может быть,—
—

бормотал бывший

министр.
крест, первый крест на этом кладбище. Его
было далеко видно. И хотя он был единственным, все это
Поставили

место

настоящий кладбищенский вид. Все
ходили смотреть на этот крест. И досочка была

приняло

больные

ходячие

прибита

с надписью в траурной рамке. Сделать надпись
поручили старику художнику, который уже второй год лежал

больнице. Он, собственно,
койке,

все

а

свое

время

не

а

лежал,
на

тратил

только

массовое

числился

в

на

производство

«Золотая осень», «Три богатыря» и «Смерть
Иоанна Грозного». Художник клялся, что может писать эти

трех видов копий:

копии с закрытыми глазами. Заказчиками его было все
поселковое и больничное начальство.
Но досочку на крест тети Поли художник согласился
сделать. Он спросил, что надо писать. Нарядчик порылся в
своих

списках.

Ничего не нахожу, кроме инициалов,— сказал он.—
Тимошенко П. И. Пиши: Полина Ивановна. Умерла такогото числа.
—

Художник,
А

написал.
есть

Полина, а

дату

через

Петр. Он
Прасковья, и

отец

ее

надпись.

1958

никогда с

ровно

рождения

заказчиками
неделю

явился

не

споривший,

Петька

так

Абрамов,

и
то

сказал, что тетю Полю зовут не
не

и

Ивановна,

потребовал

Надпись исправили

в

а

Ильинична. Он

вставить

ее

в

сообщил

могильную

присутствии отца Петра.

ГАЛСТУК

Как рассказать об

этом проклятом

галстуке?

Это правда особого рода, это правда действительности.
Но это не очерк, а рассказ. Как мне сделать его вещью
прозы

будущего

открывшего
В

прошлом

был

писатель

которой

—

он

чем-либо вроде рассказов Сент-Экзюпери,

нам воздух.
и

настоящем

для

успеха

необходимо, чтобы

кем-то вроде иностранца в той стране,

пишет.

Чтобы

он

писал

с

точки

зрения

о

людей,—

их

кругозора,— среди которых он вырос и приобрел
привычки, вкусы, взгляды. Писатель пишет на языке тех,
от имени которых он говорит. И не больше. Если же писатель
знает материал слишком хорошо, те, для кого он пишет, не
поймут писателя. Писатель изменил, перешел на сторону
своего материала.
Не надо знать материал слишком. Таковы все писатели
интересов,

и

прошлого

писатели,

писательским даром.
видели.

знают,

но

настоящего,

не

Заговорят

И

а

они

Достоверность

проза

люди

будущего требует

расскажут
—

другого.

профессии, обладающие
только

о

том,

что

литературы будущего.
здесь ни к чему и самое

вот сила

быть, рассуждения
постараться вспомнить, во всем вспомнить
Марусю Крюкову, хромую девушку, которая травилась вероналом,
скопила несколько блестящих крошечных желтеньких
яйцеобразных таблеток и проглотила их. Веронал она выменяла
А может

главное

на

—

хлеб,

на

кашу,

на

порцию

селедки

у

соседок

по

палате,

был прописан веронал. Фельдшера знали о торговле
вероналом и заставляли больных глотать таблетку на глазах,
но корочка у таблетки была жесткая и обычно больным
коим

удавалось заложить веронал за щеку или под язык и после ухода

фельдшера выплюнуть на собственную ладонь.
Маруся Крюкова не рассчитала дозы. Она
просто вырвало,

и

не умерла, ее
оказанной помощи
промывания
выписали на пересылку. Но все это было

после

желудка
Марусю
много позже истории
—

Маруся Крюкова
тридцатых годов.

Маруся с

с

галстуком.
приехала из Японии

Дочь эмигранта,

братом

вступила

—

в союз

«Возвращение

связалась с советским посольством и в

арестована вместе со своими товарищами и с

Москву
92

больше

конце

никогда никого из

в

Киото,
Россию»,

1939 году получила

въездную русскую визу. Во Владивостоке
и

в

жившего на окраине

Маруся была

братом,

друзей

увезена

своих

не

в

встречала.

На следствии

Марусе сломали ногу и, когда кость
отбывать двадцатипятилетний срок
Колыму
была
великая рукодельница,
Маруся
на
и
жила
вышивки
эти
Марусина семья

срослась, увезли на
заключения.
вышивки

мастерица
в

—

—

Киото.
На Колыме это уменье

Маруси обнаружили

сразу. Ей никогда не платили за вышивки:
кусок

хлеба,
в

стоимостью

несколько

чудной работы

вышивка

рублей

сотен

впрочем, не

Маруся,

два куска сахару, папиросы,—

научилась курить. И ручная

начальники

либо принесут

оставалась

в

руках

начальства.

Маруся

времени

заключенной

способностях

о

Услышав

начальница санчасти положила

Марусю

Крюковой,

больницу,

в

и

с

этого

вышивала врачихе.

Когда пришла телефонограмма

работала, чтобы

всех

попутной машиной
Марусю

спрятал
мастерицы. Но

кто-то

донос, и

Марусю

в

совхоз,

Маруся

где

направить

мастериц-рукодельниц

распоряжение [...] *, начальник лагеря
у жены был большой заказ для
немедленно написал высшему начальству
в

—

пришлось отправить. Куда?
километров тянется, вьется центральная
колымская трасса
шоссе
сопок,
среди
ущелий, столбики,
рельсы, мосты... Рельсов на колымской трассе нет. Но все

Две

тысячи

—

и

повторяли

дорогу»
текст.
и

трассе

повторяют

здесь

некрасовскую

зачем сочинять стихи,

—

Дорога построена

бура...
Через
стоит

вся

каждые четыреста
«дом

дирекции»,

«Железную
пригодный

когда есть вполне
от

кайла

пятьсот

—

и

от

лопаты,

километров

сверхроскошный

тачки

на

отель-люкс,

в

личном распоряжении директора Дальстроя,
сиречь генерал-губернатора Колымы. Только он, во время
своих поездок по вверенному ему краю, может там ночевать.
находящийся

Дорогие ковры, бронза
немало

имен

Шухаев был
Кузнецком мосту

и

зеркала.

живописцев

первого

на

была

началась светлым

Колыме десять

пейзажем Бельгии

в золотом камзоле

маслом

—

мрачной темно-коричневой
На

лет.

портретах

этих двух портретов
*

В

1957 году

на

его книга жизни.

Она

Франции, автопортретом
Арлекина. Потом магаданский период: два

небольших портрета
в

—

лет.

работ,

выставка его

Картины-подлинники
вроде
ранга,
Шухаева.

—

—

люди,
эскизы

и

портрет жены

гамме,

две

увидевшие

и

автопортрет

работы

за

десять

Кроме
декораций.

страшное.

театральных

Пропущено у автора. (Примеч. составителя.).
93

После войны Шухаева освобождают. Он едет в
на юг, на юг, унося ненависть к северу. Он сломлен.
Он пишет картину «Клятва Сталина в Гори»
подхалимскую.
Он сломлен. Портреты ударников, передовиков производства.
Тбилиси

—

—

Меры блеска

в золотом платье».

«Дама

кажется,

в

портрете этом нет

—

художник заставляет себя забыть о скупости

северной палитры. И

все. Можно умирать.
Для «дома дирекции» художники писали и копии: «Иван
Грозный убивает своего сына», шишкинское «Утро в лесу».
Эти две картины
классика халтуры.
Но самое удивительное там были вышивки. Шелковые
занавеси, шторы, портьеры были украшены ручной вышивкой.
—

Коврики,

драгоценной

после

на

как

того,

мастериц.
Директор Дальстроя
несколько

любая тряпка становилась
побывала в руках заключенных

полотенца

накидки,

—

трассе

—

ночевал в своих «домах»

два-три

в

раза

год.

—

Все

их

было

остальное

заведующий «домом»,
четыре человека из вольнонаемных, получающих процентные

время его ждали сторож, завхоз, повар и

надбавки

за работу на Крайнем Севере, ждали, готовились,
топили печи зимой, проветривали «дом».
Вышивать занавеси, накидки и все, что задумают,
привезли сюда Машу Крюкову. Были еще две мастерицы, равные

Маше

страна проверок,
уменью и выдумке. Россия
и
контроля. Мечта каждого доброго россиянина

страна

по

—

—

заключенного,

и

вольнонаемного,—

чтобы

поставили

его

что-

нибудь, кого-нибудь

проверять. Во-первых: я над кем-то
мне
оказано доверие. В-третьих: за
командир. Во-вторых:

такую

работу

в-четвертых:

я меньше

помните

Над Машей
женщина,

член

работу

«В

и

ее

чем

окопах

новыми

партии,

материал и нитки.
и

отвечаю,

атаку

за

знакомыми

выдававшая

К концу

прямой труд. А

Сталинграда» Некрасова.

рабочего

поставлена
мастерицам

отбирала
работала, а

дня она

проверяла сделанное. Женщина эта не

проходила по штатам

была

ежедневно

центральной больницы

как старшая

Она караулила тщательно, уверенная в том,
и кусок тяжелого синего шелка
отвернись

операционная сестра.
что

только

—

исчезнет.
давно к такой охране. И хотя
не
составило бы, верно, труда,
обмануть эту женщину
они не воровали. Все трое были осуждены по пятьдесят

Мастерицы

привыкли

восьмой статье.

Мастериц поместили в лагере, в зоне, на воротах
которой, как на всех лагерных зонах Союза, были начер94

незабываемые

таны

есть

дело

дело

чести,

геройства». И фамилия автора
звучала иронически, удивительно

цитаты...
Цитата
к
подходя
смыслу,

Труд был

«Труд

слова:

доблести

дело

славы,

к

и

слова

содержанию

в

«труд»

лагере.

1906
году издательством, в котором участвовали эсеры, была
выпущена книжка «Полное собрание речей Николая II». Это
были перепечатки из «Правительственного вестника» в
чем

только

угодно,

момент

коронации

«Пью

за здоровье

и

царя

не

состояли

из

В

славы.

делом

тостов:

заздравных

Кексгольмского полка», «Пью

за здоровье

молодцов-черниговцев».

Заздравным
выдержанное
словах

как

было

тостам

в

отличное

мастерицам

сосланы в

Сибирь.
о

цитату
Советского Союза?..

поднявшими

людьми,

ворота лагерных зон всего

За

этих
нашего

мудрость

т. д.

сборника были

Составители
Что было с

вся

предисловие,
«В

тонах:

ура-патриотических
капле
воды
отражается

великого монарха»,— и

плана

предпослано

в

и

поведение
разрешали

выполнение

успешное
кино

смотреть

на

труде

во

время

сеансов для заключенных.

Сеансы
порядкам

для

вольнонаемных

был

Киноаппарат
перерывы.
Однажды

довольно
как

от

отличались

один

—

между

свет

и,

своим

как

частями

«На

показывали
фильм
Кончилась
всегда,

были

всякого

часть,

первая

простоты».

всегда,

по

немного

кино для заключенных.

и

погас,

мудреца
зажегся,

послышался

желтый луч дошел до экрана.
явно
Механик
ошибся
закричали.

—

треск киноаппарата

Все

затопали,

показывали

были

первую
с

фронтовики

приехавшие

этот

снова

сеанс

орденами,

конференцию,—

на

Триста

часть.

человек:

врачи,

заслуженные

все,

—

здесь

билеты

купившие

на

вольнонаемных, кричали, стучали ногами.
спеша «провернул» первую часть и дал
Тогда все поняли, в чем дело. В кино явился

для
Механик не

в зал свет.
заместитель
части

начальника

Долматов:

он

больницы

опоздал

на

хозяйственной

по

первую

часть,

и

фильм

показывался сначала.

Началась вторая часть,

и

все

пошло

были
известны
больше.
меньше, врачам
Когда билетов продавали мало,

Колымские

нравы

как

всем:

следует.

фронтовикам

—

—

всех:

лучшие

места

для

сеанс

вольнонаемных

—

был общим
последние

для

ряды,
95

а

—

первые

от

справа

мужчины

крестообразно

зал

для

ряды

на

женщины

заключенных;

Проход

прохода.
четыре

и

части,

было

это

слева,

зрительный

делил

очень

удобно в рассуждении лагерных правил.

Хромая девушка,

больницу,

в
тогда

еще

размещено

в

и

на

попала

киносеансах,

Палат

отделение.

маленьких

не

—

Маруся Крюкова

попала

на

к

лечение

хирургу.

А что у нее?

—

Остеомиелит,—
Пропадет нога?

—

—

—

заметная

женское

не было построено; все отделение было
коек
воинской
спальне
одной
пятьдесят,

меньше.

Я

в

сказал

Ну, почему пропадет...
ходил делать перевязку
рассказал. Через неделю

уже
через неделю Марусю
Я подарю вам

будут

—

Хорошо,

Полоска

и

о

жизни

ее

а

спала,

температура

еще

галстук

вам

—

Валентину

и

хорошие галстуки.

хорошо,

шелка

расшитой,

ткани,

Крюковой

Николаевич.

выписали.

—

Николаевичу. Это

Валентин

хирург

Маруся.

среди

десятков

разукрашенной

сотен

метров,
за

метров

несколько

смен

в

«доме дирекции».
—

А

контроль?

Я попрошу у нашей Анны Андреевны.
Так, кажется, звали надсмотрщицу.
—

—

Анна

вышиваю...

Долматов

и
—

Вышиваю,
вышиваю,
Андреевна
разрешила.
Не знаю, как и объяснить вам. Вошел

отобрал.
Как отобрал?

Валентину Николаевичу уже был
Серый. Дверь открылась.
«Галстуки вышиваете?» Обыскал тумбочку. Сложил галстук
—

Ну,

я

готов. А ваш
в

карман
—

—

и

вышивала.

—

ушел.

Теперь
Меня

оставалось немного.

вас

не

отправят.

Работы

отправят.

еще

много.

Но

мне

так

хотелось вам галстук...
—

Пустяки, Маруся,

я

бы

все

равно

не

носил.

Разве

продать?
На концерт лагерной самодеятельности Долматов
опоздал, как в кино. Грузный, брюхатый не по возрасту,

первой пустой скамейке.
Крюкова поднялась с места

шел

к

понял, что это знаки мне.
96

и

махала

руками.

Я

он

Галстук, галстук!

—

Я успел рассмотреть галстук начальника.

был серый, узорный,

Долматова

Ваш галстук!
Николаевича!

—

—

сел

Долматов

скамейку,

свою

на

и

Ваш

Маруся.—

кричала

по-старинному,

распахнулся

Галстук

высокого качества.

Валентина

или

занавес

самодеятельности

концерт

начался.
1960

ТАЙГА ЗОЛОТАЯ
«Малая

зона»

—

это

«Большая

пересылка.

зона»

—

бесконечные приземистые
бараки, арестантские улицы, тройная ограда из колючей

лагерь горного управления
проволоки,

караульные
В

скворечни.

малой

проезжие,

вышки

зоне

больше вышек,

еще

нужно,

можно

мало,

и

успел
входе

изнутри

высохнуть

от

—

проволоки,
там

ведь

можно

Это

идеальна.

живут
всякой

ждать

один

в

нары
четыре этажа и
менее пятисот. Значит, если

где

не

тысячи.

Но

кажется

внутри

щеколд

которых

зоны

колючей

сейчас

белый пар,

—

этапов

зима,

пустой. Барак

почти

на

где

стенах

еще

лед.

не

При

огромная лампа электрическая в тысячу свечей.
то желтеет, то загорается ослепительным белым

—

Лампа
светом

—

подача энергии неровная.

Днем
лампой

зона

спит.

появляются

По

кого

вызвали,

шагают

пуговицы,

ждет

порогом

через

ночам
со

люди

застегивают

порог

и

раскрываются

списками

голосами

простуженными

хриплыми,

Те,

вместить

зона

и

замков

беды.
Архитектура малой
квадратный барак, огромный,
мест

больше

на

похожие

по-зимнему,

еще

транзитные,

«юридических»

—

двери,

под

в

руках и
выкрикивают
фамилии.

бушлаты

исчезают

на

все

навсегда.

За

конвой, где-то пыхтят моторы грузовиков,
везут на прииски, в совхозы, на дорожные

заключенных

участки...
Я

тоже

лежу

Внизу

подниматься

не

4

тех,

В. Шаламов

—

недалеко

от

двери

на

холодно, но наверх, где теплее,
решаюсь, меня оттуда сбросят вниз:

нарах.

для

здесь

кто

посильней,

и

прежде

всего

для

нижних

я

там

место

воров.

Да
97

мне

и

взобраться наверх
столбу. Внизу мне

не

гвоздями к

по

.прибитым
будет спор за

ступенькам,
Если

лучше.

я уползу под нары, вниз.
место на нижних нарах
Я не могу ни кусаться, ни драться, хотя приемы
мною
освоены
драки
тюремной
хорошо.
Ограниченность
—

—

пространства

барачная

тюремная

теснота

камера,

арестантский

вагон,

—

продиктовала приемы захвата, укуса,
перелома. Но сейчас сил нет и для этого. Я могу
только рычать, материться. Я сражаюсь за каждый день, за
каждый час отдыха. Каждый клочок тела
мне мое поведение.
Меня вызывают в первую же ночь, но
хотя
подпоясываюсь,
веревочка у меня есть, не

подсказывает
я

не
застегиваюсь

наглухо.

Дверь

закрывается за мной, и я стою

Бригада
одной

—

двадцать
стоит

автомашины,

следующей

у

тамбуре.

в

обычная

человек,

норма
из

двери,

для

которой

выбивается

густой морозный пар.
Нарядчик и старший конвоир
А

людей.
в

справа

стоит

брюках,

ватных

еще

—

голос

—

точно

так

смотрю только на
Не берите

же,

в

стеганке,

совершенстве.

который принимает

не принять.

как

меня,

фамилию

мою

в

кричал

человека с

—

и

осматривают

—

помахивает
меховыми
нужно. Меня возили

представитель,

людей, который
Нарядчик выкрикивает
волен

в

я знал

и

человек

в

ушанке,
Его-то мне

рукавицами-крагами.
столько раз, что закон
Человек с крагами

считают

один

во

огромном

весь

бараке.

начальник.

гражданин

работать на прииске не буду. Мне
больницу.
на прииске,
дома,
Представитель колеблется
говорили, чтобы он отобрал только работяг, других
больной

Я

крагами.

и

Я

надо

в

—

не

Потому-то он и приехал
Представитель разглядывает

надо.

бушлат,

засаленная

сам.

меня.

шестидесятиградусный

в

голодные

глаза,

что все это

Мой

рваный

без пуговиц, открьшающая
вшей, обрывки тряпок, которыми

гимнастерка

грязное тело в расчесах от
перевязаны пальцы рук, веревочная
веревочная

непомерная

обувь

мороз,

костлявость

—

на

ногах,

воспаленные
он

хорошо

98

знает,

значит.

Представитель берет красный карандаш и
рукой вычеркивает мою фамилию.
Иди, сволочь,— говорит мне нарядчик зоны.
—

ему

прииску

твердой

И
на
вскоре

мое

от

зверь,

похожим

Я открываю
до

кто

того,

лег

но

и

сном

как

просьшаться,

выучился

без полусна.

глаза.

С

но

предела,

свисает

нар

верхних
все

Грязный блатной

ботинке.

малой

внутри

оттаскиваю

забытье

на

Я

шороха.

первого

как дикарь,

изношенной

снова

я

сторону. Тот недовольно рычит,

в

успокаивается.
А я засыпаю

просыпаюсь

но

мое

место,

я

и

распахивается,
уже занято,

дверь

Место

зоны.

туфле,

же

а

не

нога

возникает

мальчик

в

казенном

мной

передо

и говорит куда-то вверх томным голосом педераста:
—

Скажи Валюше,— говорит

верхних нарах,—

Пауза. Потом хриплый
—

—

Один

он

кому-то невидимому

голос

Валюша спрашивает:

кто

сверху:
они?

из
культбригады. Фокусник
харбинский.

Артисты
певец

Туфля

на

что артистов привели...

зашевелилась

и

и

Голос

исчезла...

два

певца.

сверху

сказал:
—

Я

Веди

их.

лампой:

двое

На лицах всех
—

—

—

к

продвинулся

краю

Три

нар.

человека

бушлатах,
изображалось благоговение.
сказал голос.
харбинский?
в

один

в

вольной

Кто тут
ответил
Это
я,— почтительно
Валюша велит спеть что-нибудь.

стояли

под

«москвичке».

—

человек

в

бекеше.

На
русском? Французском? Итальянском?
Английском?
спрашивал, вытягивая шею вверх, певец.
Валюша сказал: на русском.
А конвой? Можно негромко?
Ничто... ничто... Вовсю валяй, как в Харбине.
—

—

—

—

—

Певец

отошел и

спел

Тореодора. Холодный пар

куплеты

вылетал с каждым выдохом.
Тяжелое ворчание, и голос
—

Валюша сказал:

Побледневший

сверху:

какую-нибудь

песню.

певец пел:

Шуми, золотая, шуми, золотая,
Моя золотая тайга,

Ой вейтесь дороги одна

и другая

В раздольные наши края...

Голос сверху:
Валюша сказал: хорошо.
Певец вздохнул облегченно.
—

4*

Мокрый

от

волнения

лоб
99

и казался нимбом вокруг головы певца.
певец вытер пот, и нимб исчез.
дымился

Ладонью

Ну, а теперь,— сказал голос,— снимай-ка свою
«москвичку». Вот тебе сменка!
Сверху сбросили рваную телогрейку.
Певец молча снял «москвичку» и надел телогрейку.
Иди теперь,— сказал голос сверху.— Валюша спать
—

—

хочет.

Харбинский певец
барачном тумане.
Я подвинулся

и

его

товарищи

в

растаяли

глубже, скорчился, засунул руки в рукава
телогрейки и заснул.
И, казалось, тотчас же проснулся от громкого,
выразительного шепота:
В тридцать седьмом в Улан-Баторе идем мы по
—

с

улице

товарищем.

Время обедать. На

столовая.

Заходим. Смотрю

сибиряк,

знаю

меню:

углу

китайские

—

китайская

пельмени.

сибирские,

Я

А

пельмени.
уральские
взять по сотне. Хозяин

тут
китаец

вдруг китайские. Решили
смеется: «Многа будет»,—

и
рот растягивает до ушей.
«Ну, по десятку?» Хохочет: «Многа будет». «Ну, по паре!»
Пожал плечами, ушел на кухню, тащит
каждый пельмень
с ладонь, все залито жиром горячим. Ну, мы по
—

полпельменя

на двоих съели

А вот

—

Усилием

воли

ушли.

заставляю

Просыпаюсь

снова.

и

я...

от

себя

запаха

не

дыма.

слушать

царстве, курят. Кто-то слез
вниз, и острый сладкий запах

засыпаю
в

махорочной

с

воровском

цигаркой

и

Где-то вверху,
дыма

разбудил

всех

внизу.
И
—

мой,

снова шепот:

В райкоме у нас, в Северном, этих окурков, боже
боже мой! Тетя Поля, уборщица, все ругалась,
не

подметать
кое

успевала.

А

я

и

не

понимал

тогда,

что

та

табачный окурок, чинарик, бычок.
Снова я засыпаю.
Кто-то

дергает

меня

за

ногу.

Это

нарядчик.

полосу желтого
света у двери.
Ну,— говорит он,— на прииск ты не хочешь ехать.
Я молчу.
А в совхоз? В теплый совхоз, черт бы тебя

Воспаленные

глаза

его

злы.

—

—

побрал,
—

100

сам

бы

Нет.

поехал.

Он

ставит

меня

в

А

—

на

дорожную? Метлы

Метлы вязать,

вязать.

подумай.

Знаю,— говорю

—

завтра

—

—

—

я,— сегодня

метлы

а

вязать,

тачку в руки.
Чего же ты хочешь?
В больницу! Я болен.

Нарядчик что-то записывает в тетрадь и уходит. Через
три дня в малую зону приходит фельдшер и вызывает меня,
ставит термометр, осматривает язвы фурункулов на спине,
втирает какую-то мазь.

(1961)

ВАСЬКА ДЕНИСОВ,
ПОХИТИТЕЛЬ СВИНЕЙ

Для вечерней
Васькин

товарища.
нем

нельзя

поездки пришлось одолжить

бушлат был

было пройти

по

слишком

поселку

бушлат
и

грязен

двух шагов

и

у

рван,
—

в

сразу

бы сцапал любой вольняшка.
По поселку таких, как Васька, водят только с конвоем,
в рядах.

Ни военные, ни штатские вольные жители не

любят, чтобы

по улицам поселка ходили подобные Ваське в
одиночку. Они не вызывают подозрения только тогда, когда
говорят,
несут дрова: небольшое бревнышко или, как здесь

«палку дров» на плече.
Такая палка была зарыта в снегу недалеко от гаража

шестой

телеграфный столб

от

поворота,

в кювете.

сделано еще вчера после работы.
Сейчас знакомый шофер придержал
Денисов

нашел

здесь
в

перегнулся через
место,

был

чуть

начинавшихся

расшвырял

снег

борт

сполз

и

Это было

машину, и
Он сразу
синеватый
снег
это было видно

землю.

бревно,—

закопал

где

на

—

был примят,
сумерках. Васька спрыгнул
ногами.
Показалось бревно,

потемнее,

в

кювет

и

серое,

крутобокое, как большая замороженная рыба. Васька вытащил
бревно на дорогу, поставил его стоймя, постучал, чтобы
сбить с бревна снег, и согнулся, подставляя плечо и
приподнимая бревно руками. Бревно качнулось и легло на
плечо.

Васька

плечо.

Он

зашагал

в

поселок,

время

был слаб

и

истощен,

поэтому

но тепло держалось недолго

—

как

ни

от

времени

быстро

ощутителен

меняя

согрелся,

был

вес
101

Васька

бревна,
мглой,

поселок

не

Васька

усмехнулся, довольный

тумане

он

сломанная
значит

доберется

легко

своим

до

следующий

белой

сгустились
огни.

белом

в

расчетом:

своей

цели

Вот

незамеченным.

серебряный

огромная лиственница,

в

—

Сумерки

согревался.

зажег все желтые электрические

в

инее

пень,

дом.

бросил бревно

у крыльца, обил рукавицами снег
постучался в квартиру. Дверь приоткрылась
и пропустила
Ваську. Пожилая простоволосая женщина в
нагольном
расстегнутом
полушубке вопросительно и
испуганно смотрела на Ваську.
Васька

с

валенок

—

и

Дровишек

Васька,

вам принес,— сказал

раздвигая замерзшую кожу лица
Ивана Петровича.
Но Иван Петрович сам

в

складки

трудом
Мне бы

улыбки.—

выходил,

уже

с

приподнимая

рукой занавеску.
—

—

Это добре,— сказал он.— Где они?
На дворе,— сказал Васька.

Так ты подожди, мы попилим, сейчас я оденусь.
Иван Петрович долго искал рукавицы. Они вышли
—

приподнимая

без козел,

и

крыльцо

распилили.

его,

разводом.
После
А

Голова

а

у

все дрова

и

перетащил в

все,— сказала
занавески.— Все.
—

Ну,

Но Васька не уходил
Петрович появился снова.
—

тоже

была

неточеная,

Слушай,—
весь

Васька

сказал

поросятам

дать. Зайдешь

на

и

топтался

он,—

хлеба у

вылезая

у

меня

нечего

отнесли,

из-под
Иван

двери.

сейчас

мне

тебе

нет,

суп

сейчас

той неделе...

молчал и

—

а

плохим

квартиру.

женщина,

не уходил.
Иван Петрович порылся в бумажнике.
Вот тебе три рубля. Только для тебя за
дрова,

с

теперь

в коридоре,

переколол

Пила

зайдешь,— сказал Иван Петрович.—
вот колун... И потом сложишь, только не
прямо в квартиру тащи.
Васьки кружилась от голода, но он

—

Направишь.

на

прижимая бревно ногами,

табачку

—

сам

понимаешь!

—

табачок

такие

ныне дорог.

пазуху и вышел. За
купил
три рубля
щепотку махорки.
Он все еще стоял на крыльце. Его тошнило от
голода. Поросята съели Васькин хлеб и суп. Васька вынул зеВаська спрятал мятую
он не

102

бы

бумажку

и

за

разорвал ее намелко. Клочки бумаги,
ветром, долго катились по отполированному,
блестящему насту. И когда последние обрывки скрылись в
белом
тумане, Васька сошел с крыльца. Чуть покачиваясь
леную

бумажку,

подхваченные

слабости,

от

шел

и

шел

он

—

одноэтажным,

деревянным дворцам...
Он вошел на первое

Дверь скрипнула

двери.
в

темный

электрической

с

из

один

лежали

злости

Но

—

не

и

плечом

хватило

свиные

силы

в

мешок

отвалил

мерзлые

оторвать

—

сторону

Васька

туши.

В
на

от

туши

примерзшего

ребенка,

как

куклу,
комнат

поросенка

выходили

люди,

и,

к

пошел

его

держа

выходу.

белый пар

наполнял

под

закричал
хоть

дальше под мешками лежали мороженые
Васька
больше
ничего
не
видел.
уже

и

оторвал

из

вошел

—

горячась,

как

ручку

Васька

переступил через порог. В чулане стояли
быть, с солью. Васька
мешков
крупа. В досаде он, снова раз-

мешками

поросята,

дернул

может

луком,

налег

от

отошла.

трехэтажным

открыл ее и

мешки

кусок.

и

крыльцо

тяжело

поселка, все

слабо освещенный тусклой
Он шел мимо квартирных дверей.
был чулан, и Васька, навалившись

коридора

дверь,

разорвал

глубь

двухэтажным,

же

и

в

а

коридор,

лампочкой.

конце

домой,

не

но

шел,

к

в

Он

руках,

Но

уже

коридор.

в
ноги
Ваське.
«Стой!»
и
Кто-то
кинулся
крикнул:
Васька подпрыгнул, крепко держа поросенка в руках, и
выбежал на улицу. За ним помчались обитатели дома.
—

Кто-то стрелял вслед, кто-то ревел по-звериному, но
мчался, ничего не видя. И через несколько минут он
увидел, что ноги сами его несут в единственный казенный
Васька

дом, который
витаминных

он

знал

командировок,

сборщиком

на

в

поселке,— в

одной

из

управление

которых

и

работал

Васька

стланика.

Погоня
была близка. Васька взбежал на крыльцо,
помчался
по
Толпа
оттолкнул дежурного и
коридору.
преследователей грохотала сзади. Васька кинулся в кабинет

заведующего культурной работой и выскочил в другую
в
дверь
красный уголок. Дальше бежать было некуда.
Васька сейчас только увидел, что потерял шапку. Мерзлый
—

все еще был в его руках.
Васька положил
поросенка на пол, своротил массивные скамейки и заложил
ими дверь.
Кафедру-трибуну он подтащил туда же. Ктото потряс дверь, и наступила тишина.
поросенок

Тогда Васька сел на пол,
сырого, мороженого поросенка,

взял
и

в

обе руки поросенка,

грыз, грыз...
103

Когда

был

вызван

отряд стрелков,

баррикада разобрана,

и

открыты,

и

Васька

были

двери

съесть

успел

половину поросенка...
1958

СЕРАФИМ
Письмо лежало на черном закопченном
Дверцы железной печки-бочки были

столе

каменный уголь рдел,

банке,

и

льдинка

исчезнуть. Но
что

—

Серафим боялся
Он

штампами.
полученная
о

или

событии

не

и

таяла,

и

письмо,

Серафим

письмо

в

консервной

где

«отбитая»,

похоронах,

поняв,

испугался,

именно

деревне,

отправленная,

трагическом:

в

до

Серафиму.

ему,

бесплатных,

писем, особенно

вырос

варенье

была растаять, источиться,

должна

льдинка

льдинка

брусничное

как

как

раскрыты,

льдинка.

с

казенными

сих

пор

телеграмма

смерти,

говорит

тяжелой

болезни...

Письмо

задубевшую

вниз

лежало

Серафимовом
от

мороза

адресной стороной,
шарф и расстегивая

лицом,

столе; разматывая
овчинную

шубу, Серафим

на

глядел на

конверт, не отрывая глаз.
Вот он уехал за двенадцать тысяч верст, за высокие
горы, за синие моря, желая все забыть и все простить,

а прошлое не хочет оставить его в покое. Из-за гор
с
пришло письмо,
письмо
не
забытого
света.
еще
того,
Письмо везли на поезде, на самолете, на пароходе, на

автомобиле,
Серафим.
И вот

на

оленях

письмо

здесь,

до

в

того

поселка,

маленькой

спрятался

где

химической

Серафим работает лаборантом.
Бревенчатые стены, потолок, шкафы лаборатории
не
от
почернели
а
от
времени,
круглосуточной топки печей,

лаборатории,

где

внутренность домика кажется какой-то древней избой.
Квадратные окна лаборатории похожи на слюдяные
окошки
На
шахте
петровских
времен.
берегут стекло и
в
окон
делают
переплеты
мелкую
решетку: чтоб пошел
и

дело каждый обломок стекла, а при надобности и битая
бутылка. Желтая электролампа под колпаком свешивалась с
в

деревянной балки,
разгорался
тракторы.
104

—

как

вместо

самоубийца.

движков

на

Свет

ее

то

тускнел, то

электростанции

работали

Серафим разделся и сел к печке, все еще не трогая
конверта. Он был один в лаборатории.
Год назад, когда случилось то, что называют
«семейной размолвкой», он не хотел уступать. Он уехал на
Дальний Север

не

человеком

Длинный рубль

Но

долга.

философов

тысячи

любым горем.
Год прошел,
и

прежнему,
чувства.

Не

потому

Их

женщинами.

и

он

в

—

считала

себя

он

больше

не

шоферней

или

все

Поэтому

в

ценители

было

поселках

внезапное

жен в крупных поселках,
себе целые состояния.
создавали
маникюрши
Но была и другая сторона дела
вовсе

Серафим

в

в

в

поселках,

прелестей

их

военных:

изнасилование

такое

то

и

дело

с

—

где

«телесная

тоска»

страшной штукой, как думал
Просто надо было меньше об этом
и

заключенные,

крыльца

на

штольню

главную

местах,

такой

работали

смотрел

вползающих

не

молодости.

думать.
На шахте
летом

—

дама

много

групповое

блатарями-заключенными

от

далекого

жили

дамы

своих

оказалась

с

высоких

раскормленная
и

по-

своего

больше

жены

такие

с

оставалось

прочности

необычайно

и

что

справятся

дороге или на маленьких участках.
геологоразведчики, лагерные начальники

в

случалось
держали

и

годы

говорил

развлечений

грозило

интересовал.

Каждая

были побогаче. Притом
даме

не

Были

или

суждениями

класса,

красавицей,

было

где

дивился

было.

общественного
лаборанта Серафима.
начальников

с

Серафима

сердце

что

не

и

версты

не

его

обывателей,

знакомых

что

втайне

ли,

просто

тоже

соответствии

десятка

любовь,

разлука уносит

в

считал,

Серафим

был романтиком

что

потому,

серые
и

Серафим

ряды

много

раз

арестантов,

выползающих

из

нее

после

смены.
В

лаборатории работали
их

заключенных,

приводил

и

уводил

два

инженера

конвой,

заговорить. Они спрашивали
результат анализа или пробы,— он им
ними

в
Москве

сторону.
при

опасные

боялся

Серафима напугали

найме

на

Дальний

государственные

принести

даже

кусок

на

и

только

отвечал,

этот

Север,

из

Серафим боялся

счет

отводя
еще

сказали,

глаза

в
что

Серафим
преступники,
сахару или белого хлеба
За ним, впрочем, следил

там

и

своим

работе.
лабораторией Пресняков,

товарищам

по

комсомолец,
растерявшийся от собственного необычайно высокого жалованья и

заведующий

с

—

деловое

вы105

сокой

должности сразу после окончания института.
Главной своей обязанностью он считал политконтроль за своими

(а

сотрудниками

требовали),

и

был

Серафим

пресловутой бдительности
За

он

год
обменялся

с

и

Через

в

же

и

и

слов

на

темы

посторонние

не

Серафим

сторожем

и

шесть

месяцев

на

оклад

десять

После

процентов.

второй надбавки Серафим выпросил себе

соседний

поселок,

купить,

сходить

нибудь

столовой,

«посмотреть

парикмахерской.
Серафим

всего

на

взобрался

Через

часа

домика.

в

кузов

и

слез

километров,— что-

сто

настоящей

в

в

поднял

грузовика,

и машина помчалась.

машина

полтора

Серафим

за

пообедать
кино,
баб», побриться

в

воротник, закутался поплотнее,
то

него

от

инженерами.

ночным

увеличивался

получения

поездку

этого

говорил.

каждые

договорника-северянина

только

вольнонаемными.

осмотрительности.

заключенными

не

ничего

и

десятком

С дневальным
вовсе

и

постарше своего заведующего, но
все, что тот приказывал в смысле

выполнял

послушно

быть,

может

заключенными,

остановилась

от

сощурился

у

какого-

весеннего

резкого света.

Два

человека

с

винтовками

Документы!
Серафим полез

стояли

Серафимом.

перед

—

паспорт

он

в

забыл дома. И,

удостоверяющей

его

воздуха с

Серафиму

шахты.

как

личность.

Машина уехала.
Небритый, коротко

и

пиджака

карман

назло,

никакой

Ничего,

велели идти в

стриженный

похолодел

—

бумажки,

кроме

анализа

избу.

Серафим

не

внушал

доверия начальнику.

Откуда бежал?
Ниоткуда...
Внезапная затрещина
—

—

—

—

—

свалила

Серафима

ног.

—

Семен
привычно

и

прицелился
ударил

ловко

и

гимнастическим

ногой

в

солнечное

Серафиму.
Серафим охнул и потерял сознание.
Смутно он помнил, как его куда-то
дороге,

106

с

Отвечать, как полагается!
завопил Серафим.
Да я буду жаловаться!
Ах, ты будешь жаловаться? Эй, Семен!

он

потерял шапку.

жестом
сплетение

волокли прямо по
Зазвенел замок, скрипнула дверь,

и

вбросили Серафима

солдаты

какой-то вонючий,

в

но

теп

лый сарай.
несколько

Через
что

он

Табак есть?

Серафим

изоляторе,

штрафников

беглецов и
—

часов

в

находится

собирали

понял,

всех

заключенных поселка.

—

спросил кто-то из темноты.

—

Нет. Я некурящий,— виновато сказал
и дурак. Есть у него что-нибудь?

—

и

отдышался

куда

Серафим.

Ну

—

Нет,

—

После

ничего.

бакланов разве

этих

что

останется?

Серафим
о

идет

величайшим

с
а

нем,

усилием

«бакланами»,

сообразил,

что

речь

называют

очевидно,

конвоиров за их жадность и всеядность.

У меня были деньги,— сказал
Вот именно «были».

—

—

Серафим обрадовался
поездку две
изъяты

и

хранятся

и

Он

замолчал.

и, слава

Все

конвоя.

у

Серафима освободят

и

рублей,

тысячи

Серафим.

вернут

ему

богу,

взял
эти

собой

с

в

деньги

скоро выяснится,
деньги. Серафим

и

повеселел.

«Надо

будет

за

В

льдом

за

избушке без

тесной

был

воздуха

доступ

сотню

дать

Впрочем,

хранение.
избили?»

в

щели

он,—
конвоирам,— подумал
давать? За то, что они его

что

всяких

через

лежали

стенах,

единственный

где

окон,

дверь

входную

на

прямо

и

обросшие

земле

человек

двадцать.

Серафиму
когда

будет

захотелось

и

есть,

он

спросил

соседа,

ужин.

ли? Завтра
кружка воды
и пайка
трехсотка на сутки. И семь килограммов дров.
Серафима никуда не вызывали, и он прожил здесь
пять дней.
.целых
Первый день он кричал, стучал в
—

поешь.

Да

ты

Мы

что,

ведь

на

самом

на

вольный,

деле

казенном

что

положении:

—

дверь,

но

изловчившись,

жаловаться.

после

Вместо

комок

того,

хватил его

как

шапки

потерянной

материи,

дежурный

прикладом

который

он

конвойный,

лоб, перестал
Серафиму дали

в

с

трудом

какой-то

напялил

на

голову.

На шестой день

его

вызвали

в

контору, где за

столом

который его принимал, а у
стены стоял заведующий лабораторией, крайне недовольный
и прогулом Серафима, и потерей времени на поездку для
сидел

тот

же

удостоверения

начальник,

личности

лаборанта.
107

Пресняков
правым

слегка

был

глазом

ахнул,

синий

матерчатая
грязная
в
тесной изорванной

грязный

бородой,

шапка

д-деньги?

—

отталкивая

шубу

в

произвел
нам

Серафима

к

и

упираясь

Преснякова.

Какие

—

рваная

Можно

самый.

потащил

Серафим,

замычал

—

—

завязок.

—

выходу.
А

под

голове

Серафим был
пуговиц, заросший

без

Ну,— сказал Пресняков,— этот
И заведующий лабораторией

—

на

телогрейке без
оставить
пришлось
воспаленными
глазами.
Он

—

красными,
карцере,— с
сильное впечатление.

идти?

Серафима:

увидя

кровоподтек,

деньги?

металлом

—

зазвенел

голос

начальника.

Две

—

без

брал

с

бок.— Я

в

же

собой.

начальник

видите,— хохотнул

Преснякова
виде,

Я

рублей.

тысячи

Вот

—

вам

и

толкнул
В

рассказывал.

пьяном

шапки...

Серафим
После

и

шагнул через порог

этого

молчал

Серафим

случая

стал

до

самого

дома.

о

думать

Он
заключенного
даже
спросил
инженера,
не
кончает
тот,
арестант,
самоубийством?
почему
Инженер был поражен
Серафим за год не сказал с

самоубийстве.

—

ним

двух

—

Он

слов.

Как

помолчал,

Как

вы?

же

же

Серафима.

понять

стараясь

живете?

вы

—

горячо

шептал

Серафим.
—

с

той

Да,

жизнь

—

арестанта

когда

минуты,

благодетельного

он

Да,

сна.

сплошная

все

и

глаза

откроет

это

верно,

унижений

цепь
уши

но

и

ко

до

начала

всему

И тут бывают дни лучше и дни хуже, дни
безнадежности сменяются днями надежды. Человек живет
не потому, что он во что-то верит, на что-то надеется.
Инстинкт жизни хранит его, как он хранит любое

привыкаешь.

животное.

Да

повторить

и

то

любое дерево,
же

самое.

и

любой

Берегитесь,

камень

когда

могли

бы

приходится

самом себе, когда нервы подтянуты,
берегитесь обнажить свое сердце, свой ум
с
какой-нибудь неожиданной стороны. Сосредоточив
остатки
силы
чего-либо, берегитесь удара сзади.
против
На новую, непривычную борьбу сил может не хватить.
Всякое
самоубийство обязательный результат двойного

бороться

за

жизнь

в

двух,

по

воспалены,

воздействия,
меня?

Серафим
108

понимал.

крайней

мере,

причин.

Вы

поняли

Сейчас

он

в

сидел

закопченной

лаборатории

и

и
стыда
легла на

с
чувством
поездку
почему-то
с
тяжелой
ответственности, которая
чувством
него навсегда. Жить он не хотел.
вспоминал

свою

все
лежало
на
еще
лабораторном черном
страшно было взять его в руки.
Серафим представил себе его строки, почерк своей
Письмо

столе,

и

жены, почерк с наклоном влево: по такому почерку разв
в
не
школах
двадцатых
годах
гадывался ее возраст
писал
кто
писать
как
наклонно
хотел.
вправо,
учили
Серафим представил себе строки письма, будто
Письмо могло
прочел
не
его,
конверта.
разрывая
—

«Дорогой мой»,

начинаться:

Последнего
А что,
в

он

если

трус,
и

или

и

бросит

их
и

кончится,

не

и,

читая,

разорвет

ему

бы до следующего письма. Но
конце концов! Он вовсе не трус,

в

он

«Серафим».
конверт

рубиновый огонь печи?
снова будет легче

в

не

хотя

—

трус,
И

возьмет

он

наваждение

дышать

«Дорогой Сима»,

или

боялся.

клочья

мелкие

Все

он

это

такой

же

инженер

ему докажет. Он всем докажет.

Серафим

кверху.

Москвы,

взял
письмо
и
адресом
вывернул его
письмо
была
было из
догадка
верной
Он яростно разорвал конверт и,
от
жены.
лампочке, стоя прочитал письмо. Жена писала ему

Его

—

подойдя к
о разводе.

Серафим бросил
белым пламенем

Серафим

с

письмо

в

печь,

голубым ободком

стал

действовать

и

и

оно

вспыхнуло

исчезло.

уверенно

и

достал из кармана ключи и отпер шкаф
Преснякова. Из стеклянной банки он высыпал

в

Он

неспешно.
комнате

в мензурку
серого порошка, черпнул кружкой воду из ведра,
долил в мензурку, размешал и выпил.
и все.
Жжение в горле, легкий позыв на рвоту
Он просидел, глядя на часы-ходики,
ни
о
чем
не
вспоминая, целых тридцать минут. Никакого действия, кроме
боли в горле. Тогда Серафим заторопился. Он открыл ящик
стола и вытащил свой перочинный нож. Потом Серафим
разорвал вену на левой руке: темная кровь потекла на пол.
Серафим ощутил радостное чувство слабости. Но кровь текла
все меньше, все тише.

щепотку

—

Серафим
останется

жив,

желания
сделать.

что

понял,

что

не пойдет, что
собственного тела

кровь

самозащита

он
сильнее

умереть. Сейчас же он вспомнил, что надо
Он кое-как, в один рукав, надел на себя полушубок

—

109

без полушубка
шапки, подняв

на

было

улице

слишком

побежал

воротник,

к

холодно

речке,

и

—

без

текла

которая

лаборатории. Это была горная речка с
узкими промоинами, дымящимися, как кипяток,
морозном воздухе.

в ста шагах от

в

глубокими
темном

Серафим вспомнил,
первый снег

выпал
И

отставшая

со

снегом,

от

тонким

перелета

опустилась

выбежал

как

как в прошлом году поздней осенью
и

на

ледком

затянуло

реку.

обессилевшая в
молодой лед. Серафим

борьбе

утка,

какой-то
лед человек,
и, смешно растопырив руки, пытался поймать утку.
Утка отбегала по льду до промоины и ныряла под лед,
выскакивая в следующей полынье. Человек бежал,
вспомнил,
заключенный

на

птицу; он измучился не меньше утки и продолжал
бегать за ней от промоины к промоине. Два раза он
проваливался на льду и, грязно ругаясь, долго выползал на
льдину.
проклиная

Кругом
ни

утке,
за

стояло

много

охотнику.

помощь

надо

Это

людей,
была

было платить,

ни

но

его

один

добыча,

делиться...

что утка

нырнула и не вынырнула

—

помог

находка,

ни
а

Измученный
Дело

человек полз по льду, проклиная все на свете.

тем,

не

его

кончилось

наверное, утонула

от усталости.
он тогда пытался
как
вспомнил,
смерть утки, как она бьется в воде головой
как сквозь лед видит голубое небо. Сейчас

Серафим
представить себе
лед

и

об

Серафим бежал к этому самому месту реки.
Он спрыгнул прямо в ледяную дымящуюся воду,
обломив опушенную снегом кромку синего льда. Воды было
по пояс, но течение было сильным, и Серафима сбило с
ног. Он бросил полушубок и соединил руки, заставляя себя
нырнуть под лед.
Но уже кругом кричали
и

прилаживали

Серафима

поперек

и

бежали люди,

промоины.

Кто-то

тащили доски
схватить

успел

за волосы.

Его понесли прямо в больницу. Раздели, согрели,
пытались влить ему в глотку теплый сладкий чай. Серафим
молчал и мотал головой.
Больничный
раствором
на

глюкозы,

врач
но

подошел
увидел

к

нему,

рваную

Серафима.
Серафим улыбнулся. Глюкозу

держа
и

вену

ввели

в

с

поднял

правую

Видавший виды старик врач разжал шпателем
посмотрел горло и вызвал хирурга.
110

шприц

глаза

руку.

зубы Серафима,

Операция была сделана немедленно, но слишком
поздно. Стенки желудка и пищевод были съедены кислотой
первоначальный

был

Серафима

расчет

—

совершенно

верен.
1959

ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ
белки

Две
чернохвостые,

цвета,
черномордые,
вглядывались в то, что творилось
к
Я
подошел
лиственницами.
дереву,

серебряными
ветвях
тогда

небесного

увлеченно

которого они
белки заметили

за
на

вплотную, и только
когти зашуршали по
и
вверх
метнулись

сидели, почти
меня. Беличьи

синие
тела
коре
дерева,
зверьков
где-то высоко-высоко затихли. Крошки коры перестали

сыпаться на снег. Я увидел то, что разглядывали белки.
На
лесной
поляне
молился
человек.
Матерчатая

шапка-ушанка
уже выбелить

комочком

лежала

у

голову.

стриженую

его

На

ног,

лице

иней

успел

было

его

то
что
бывает на лицах
самое,
выражение удивительное
людей, вспоминающих детство или что-либо равноценно
дорогое. Человек крестился размашисто и быстро: тремя
—

сложенными
так

пальцами

собственную

свою

много

нового

заключенный

будто тянул вниз
его
сразу
узнал
его лица. Это был
из
одного
барака со

правой руки
Я
не

голову.

было

в

чертах
священник

Замятин,

он

—

мной.

Все
и

еще

не

торжественно

привычные, запомненные
славянские формулы

обедню

в

Он
меня.
лица,

брови.

видя

мной

негромко

выговаривал
холода

детства

слова.
—

губами
Это

были

Замятин

служил

лесу.
и
выпрямился
увидел
исчезли
с
его
умиленность
складки на переносице сблизили его

перекрестился,

Торжественность
и

с

он
от

литургийной службы

серебряном

медленно

меня,

немеющими

привычные
Замятин не

и

любил

насмешек.

Он

поднял

шапку,

встряхнул и надел ее.
—

—

Вы служили литургию,—

Нет,

нет,— сказал

начал

я.

Замятин, улыбаясь

моей

неве-

111

жественности.—

нет

ведь

ни

Как

У
служить обедню?
епитрахили. Это казенное

я

меня

могу

ни

даров,

полотенце.
И

он
поправил
грязную
вафельную тряпку,
висевшую у него на шее и в самом деле напоминавшую
снежным
полотенце
епитрахиль.
Мороз
покрыл
хрусталем,

хрусталь

на

сверкал

радужно

как

солнце,

расшитая

церковная ткань.

Кроме

—

мне

того,

стыдно

я

—

не

—

—

я

не

Разве

это

Нет,

конечно.
и

служу

вспоминаю

так важно

не

Не

—

ту

И

же

Говорю

служить.

службу.

воскресную

за

же

восток?

уходите.

могу

восток.

где

знаю,

Солнце сейчас встает на два часа и заходит
гору, из-за которой выходило. Где же восток?

я

Я

просто

не

знаю,

вам,

что

повторяю,

воскресенье

ли сегодня?
я.— Надзиратель
сказал
утром говорил.
видите, четверг. Нет, нет, я не служу. Мне
просто легче так. И меньше есть хочется,— улыбнулся

Четверг,—

—

Вот

—

Замятин.
Я

знаю,

что

каждого

у

человека

было

здесь

свое

то, что помогало жить,
цепляться за жизнь, которую так настойчиво и упорно
у нас отнимали. Если у Замятина этим последним была
самое

последнее,

Иоанна

литургия

были

последним

было

давно

Единственное,
Солнце

—

моим

то

чужие

спасительным

любимые

помнились

там,

стихи,

которые

все

где

забыто,

выброшено, изгнано из памяти.
было подавлено усталостью,
бесконечными унижениями.

зашло.

Стремительная

заполнила

уже

—

что еще не

морозом, голодом и

вечера

Златоуста,

стихи

образом

удивительным
остальное

важное

самое

мгла

пространство

зимнего
между

раннего
деревьями.

побрел в барак, где мы жили,— низенькую
продолговатую избушку с маленькими окнами, похожую
Я

на

Ухватясь
конюшню.
обеими
крошечную
тяжелую, обледенелую дверь, я услышал

Там

избушке.

за
руками
шорох в соседней
где
кладовая,
«инструменталка»
пилы,
лопаты,
ломы,
топоры,

была

—

хранился
инструмент:
кайла горнорабочих.
но

По выходным
сейчас замка

инструменталки,
в

Щелей
привыкли

112

к

и

дням
не

инструменталка

тяжелая

дверь

чуть

кладовой было столько,

полумраку.

была

на

замке,

было. Я шагнул через порог
не
что

прихлопнула
глаза

быстро

меня.

Два
месяцев
и

блатаря

Щенок

всеми

махал

придерживал

блатарей

—

за

были

из

Никого нету,—

—

щенка-овчарку

на

ошейник.

повизгивал

спине,

Блатарь

лапами.

Мой

постарше
не

приход

смутил

одной бригады.

ты, на улице кто есть?

Эй,

—

лежал

четырьмя

щенка

мы

большого

щекотали

четырех.

ответил я.

блатарь постарше.
поиграюсь еще маленько,— отвечал
молодой.— Ишь как бьется.— Он ощупал теплый щенячий
бок близ сердца и пощекотал щенка.
Щенок доверчиво взвизгнул и лизнул человечью
Ну, давай,—

—

сказал

Подожди, дай

—

я

руку.

А,

—

ты

правой

кровь брызнула
—

его

опустил

Держи

на

спины
на

—

—

зарой

быстрым

коротким

собаки. Щенок рванулся,

—

инструменталки.
Семен,
закричал

поднимая

петух,— сказал молодой.

не

сними, пока теплая,— учил Семен.— И

Шкуру-то

ее в снег.

Вечером
в

ошейник,

за

пол

крепче!

топор вторично.
Чего его держать,

и

Сеня...

лизаться.

щенка

топор

голову

ледяной

его

будешь

не

удерживая

рукой
из-за

вытащил

взмахом

Так

лизаться...

левой

Семен,

бараке,

блатарей у

мясного

запах

пока

все

было

нас

не

не

супа

давал

слишком

бараке, чтоб

в

мало

В котелке еще оставалось

целого щенка.

спать

никому

было съедено блатарями. Но
съесть

мясо.

Семен пальцем поманил меня.
—

—

—

попу

Забери.
Не хочу,—

Ну,

сказал я.

обвел

тогда...— Семен

отдадим.

Э,

батя,

Только котелок вымой...
Замятин явился из

ки-бензинки,

взял

вот

темноты

котелок

и

нары

прими

на

исчез.

от

глазами.—
нас

желтый

Через

свет

пять

Тогда

баранинки.
коптил-

минут

он

вернулся с вымытым котелком.
Уже?
спросил Семен с интересом.— Быстро ты
Как чайка. Это, батя, не баранинка, а псина.
глотаешь...
—

Собачка тут

—

к

тебе

ходила

—

Норд

называется.

Семена. Потом повернулся и
вышел. Вслед за ним вышел и я. Замятин стоял за
дверьми на снегу. Его рвало. Лицо его в лунном свете казалось
свинцовым. Липкая клейкая слюна свисала с его синих губ.
Замятин вытерся рукавом и сердито посмотрел на меня.
Замятин

молча

глядел

на

из

Вот мерзавцы,— сказал

—

я.

Да, конечно,— сказал
вкусное. Не хуже баранины.

Замятин.

—

мясо

было

десятичных

весов.

Но

—

1959

ДОМИНО
Санитары
Их

могучие

свели

с

меня

холодные

площадки
не

руки

давали

мне

на

опуститься

пол.

Сколько?

—

—

крикнул

врач,

со

стуком

макая

перо

в

чернильницу-непроливайку.
Сорок восемь.
—

Меня
восемьдесят

уложили

на

носилки.

сантиметров,

Мой

рост
вес
нормальный

мой

—

—

сто

восемьдесят

общего
сорок два процента
веса
тридцать два килограмма. В этот ледяной вечер у
меня осталось шестнадцать килограммов, ровно пуд
всего: кожи, мяса, внутренностей и мозга. Я не мог бы
Вес

килограммов.

костей

—

—

высчитать все это тогда, но я смутно понимал, что
это делает врач, глядящий на меня исподлобья.
Врач отпер замок стола, выдвинул ящик, бережно
достал

термометр,

потом

наклонился

мной

надо

все

и

осторожно заложил градусник в мою левую подмышечную
ямку. Тотчас же один из санитаров прижал мою левую
руку к груди, а второй санитар обхватил обеими руками
запястье моей правой руки. Эти заученные,
отработанные движения стали мне ясны позднее
всей
во
—

на

больнице

изменила

был один термометр. Стекляшка
свой
масштаб
ее
ценность,
берегли,

сотню

свою

—

драгоценность.

больным

Только

разрешалось

инструментом.
по

коек

пульсу,

тяжелым

измерять

вновь

в

только

случаях

как

поступающим

температуру

выздоравливающих

Температура
и

и

этим

записывалась

сомнения

отпирался

ящик стола.

Часы-ходики
десять минут,
отщелкали
врач
осторожно вынул термометр, руки санитаров разжались.
—

Тридцать

четыре

можешь отвечать?
Я
показал глазами

и

—

выговаривались медленно
114

и

три,— сказал

Я
«могу».
трудно
—

врач.— Ты

берег
это

силы.

Слова

было вроде пере-

с

вода

иностранного

языка.

Я

забыл. Я

все

отвык

Запись

истории болезни кончилась, и
легко
подняли
носилки, на которых я лежал навзничь.
санитары
В шестую,— сказал врач.— Поближе к печке.
Меня положили на топчан у печки. Матрасы были
вспоминать.

—

набиты

ветками

ветки

угрожающе

Сенная

под

из

выношенное

суконное

отмороженные пальцы зудели. Но
сильнее боли. Я свернулся в клубок,
голенями,

грязными

бы

от

всего

ног

ныли,

серыми

мира.

была

руками

ноги,

крупнозернистой,

покрытыми

кожей,

крокодиловой

усталость
охватил

тканью.

с

одеяло

буквами «ноги» укрыло меня
Похожие на бечевку мускулы рук и

нашитыми

голые

высохла,

осыпалась,

грязной полосатой
набитой грязной
туго

горбились

сыпалась

труха

Реденькое,

подушки.

хвоя

стланика,

подбородок

в

уперся

как

и

заснул.
Я

проснулся через много часов. Мои завтраки,
обеды, ужины стояли возле койки на полу. Я протянул
руку,
ухватил
ближайшую жестяную мисочку и стал
все
подряд, время от времени откусывая крошечные
кусочки от пайки хлеба, лежавшей тут же. Больные с
соседних

топчанов

меня

спрашивали,

не

смотрели,
кто

как

я

и

кожа говорила сама за себя.
я это знал по себе
меня, но
—

вкушающего нельзя
Я

за

тяжесть

мной

глотаю

—

от

зрелища

пришел

поставленную
в

и

желудке

санитар.

Я

пищу.
сон

снова

накинул

«расхожий» халат палаты,
прожженный
отяжелевший
от
окурками,
многих
сотен
людей, сунул ступни
и,

медленно

обувь, побрел

Они

человека

ноги,

передвигая

за санитаром в

Тепло,
недолгий, ибо
—

на

плечи

грязный,

единственный

шлепанцы

пищу.

откуда: моя крокодиловая
Они бы и не смотрели на

отвести глаз.

проглотил

восхитительная

я

есть

впитавшегося

пота

в

огромные
чтобы не свалилась

процедурную.

Тот же молодой врач стоял у окна и смотрел на
сквозь закуржавевшее, мохнатое от наросшего льда
С
стекло.
с
свешивалась тряпочка,
подоконника
угла
нее
капала
капля
в
за
каплей
вода,
подставленную
жестяную
обеденную миску. Железная печка гудела.
Я остановился, держась обеими руками за санитара.
улицу

—

—

Продолжим,— сказал врач.
Холодно,— ответил я негромко.

Съеденная

только что пища уже перестала греть меня.
—

Садитесь

к печке.

Где

вы

работали

на

воле?
115

Я раздвинул

губы,

получиться улыбка. Врач

Зовут

—

Лечиться вам

челюстями

подвигал
это

понял

была

должна

улыбнулся

и

Андрей Михайлович,—

меня

—

ответно.

он.—

сказал

нечего.

У меня засосало под ложечкой.

Да,— повторил врач громким

—

Вас

лечиться.
и

лежать
еще

—

Вам

кормить и мыть.
Правда, матрасы наши

есть.

ничего

ворочайтесь побольше,

еще бы!

Я

нечего

лежать,

Ну,

перина.

вы

будет.

не

там и весна.

выразить

радость.

Врач

что-то записал в истории

Идите.
Я вернулся

надо

пролежней

и

Я
усмехнулся.
чувствовал
Целых два месяцы! Но я не

Врач

не

—

Полежите месяца два. А

Вам

голосом.—

надо

держался

был

силах

табуретку

за

руками

конечно:

радость,
в

и

молчал.

болезни.

—

в

спал

палату,

ногами
нетвердыми
другим палатам. Я искал
и

в

им

смотрел

рот,

ибо

чем

и

но

ходил

ел.

Мы

не

обходиться без

научились

неделю

по

я

коридору,

уже
по

людей жующих, глотающих, я
больше я отдыхал, тем больше

острее мне хотелось есть.
В больнице, как и в лагере,

вовсе.

Через

палате,

выдавали

ложек

вилки

ножа

и

еще

следственной тюрьме. Давно мы были обучены приему
ни
каша
ни
пищи «через борт», без ложки
суп,
никогда не были такими густыми, чтобы понадобилась ложка.
в

—

Палец,
миски

корка

хлеба

и

язык

очищали

котелка

дно

или

любой глубины.

Я ходил и искал людей жующих. Это была
настоятельная, повелительная потребность, и чувство это

было
знакомо Андрею Михайловичу.
Ночью меня разбудил санитар. Палата была шумна
обычным ночным больничным шумом: хрип, храп,
в
все
мешалось
стоны, бредовый разговор, кашель
—

своеобразную
может

симфонию, если
звуковую
быть составлена симфония. Но

закрытыми

глазами

в

такое

место

—

из

таких

заведи
я

меня

узнаю

звуков
с

лагерную

больницу.
На

подоконнике

то маслом

—

скрученным
наша

ночь

только не

из

ваты.

Андрей

жестяное

рыбий жир!

—

с

отбоя,

с

блюдечко с какимфитильком,

и дымным

еще не очень поздно,

Михайлович

часов

девяти

сразу, чуть согреются

Козлик тебя проводит.
116

—

Было, вероятно,

начиналась

засыпали мы как-то
—

лампа

вечера,

и

ноги.

звали,— сказал

санитар.— Вон

Больной, называемый Козликом,
Я

к

подошел

стоял

передо мной.

рукомойнику,

жестяному

умылся

и,

палату, вытер лицо и руки о наволочку.
Огромное полотенце из старого полосатого матраса было
одно на палату в тридцать человек и выдавалось только
в

вернувшись

по

Андрей Михайлович
крайних маленьких палат

жил

утрам.

одной

из

в

—

больнице

при
такие

в

клали

палаты

послеоперационных больных. Я постучал в дверь и вошел.
На столе лежали книги, сдвинутые в сторону, книги,
которых так много лет я не держал в руках. Книги были

недружелюбными,

чужими,

с

Рядом

ненужными.

книгами

две жестяные кружки и полная миска какой-то

чайник,

стоял

каши...

Не

—

Михайлович,

домино?

в

—

разглядывая

дружелюбно

Я

о

уж

Андрей

сказал

меня.— Если

у

видно

же

могу

в

—

покосился

шахматной доски, но доски
обидеть Андрея Михайловича

развлечь,

отплатить

должен

в жизни не играл в домино, но

потом
И

кашей.

сахар.

я

там

овладения этим

мудрости для
И

бы,

хоть

шашки

я

его

никогда

глупая, самая

самая

Даже лото интереснее, не говоря
любой карточной игре. Всего бы лучше в

о

—

ли

Эта игра

самая нудная.

картах

шахматы,

должен

домино.

ненавижу

бессмысленная,

о

сыграть

есть время.

вас

с

ли

хотите

на

—

было

столе

шкаф

на

не

—

было. Но

не

Я

отказом.

добром за добро. Я
убежден, что великой

искусством не надо.
две
кружки чая,

миска

стояли

тепло.

Выпьем чаю,— сказал Андрей Михайлович.— Вот
Не стесняйтесь. Ешьте эту кашу и рассказывайте

чем

Впрочем,

хотите.

не

эти

два

дела

нельзя

—

делать

одновременно.
Я

съел

кашу,

хлеб,

Сахару я не
Андрей Михайлович

сахаром.
и

Я

шестерки

—

ее

беспрерывно
Мы

наволочку

на

наслаждение

на

чаю с
Я
согрелся,

игру

обладатель

Михайлович.

приставляют

подходящие

тут не

кровати

смотрел

перьевой
—

лет.

Андрей

потея и икая

играли

удовольствием

кружки

смешал костяшки домино.

поставил

Другой науки

три

несколько

начинает

играющие

очереди
кости.

игру,

что

знал,

выпил

видел

на

было,

и

я

смело

по

по

очкам

вошел

в

от сытости.

Андрея Михайловича,

и

я

с

ослепительно белую
Это было физическое

подушке.
смотреть на чистую подушку, видеть, как

человек мнет ее

двойной
Потом

другой

рукой.
117

Наша

—

своего

сказал

игра,—
—

я,— лишена
в

игроки

очарования

домино

размаху о стол, выставляя костяшки.— Я отнюдь
Именно эта сторона дела представлялась мне

важной в домино.
Перейдем на
—

Михайлович.
Ну,

что

—

стол,—

я

вы,

любезно

сказал

вспоминаю

просто

главного

самого

должны

стучать
не

с

шутил.

наиболее

Андрей

всю

многогранность этой игры.

Партия
наши

другу
в

работал

лишь

и

в

забоях

Я

морг.

мы

рассказывали

общих

на
в

—

отраженно

отбросах,

остатках,

—

Андрей Михайлович, врач,

жизни.

приисковых

прииск

медленно

игралась

тех

работах

людских

друг

не
и

видел

отходах,

которые выкидывал прииск в больницу
тоже
был
людским
приисковым

шлаком.
—

Ну, вот вы и
Поздравляю

Михайлович.—

Он достал
не

тумбочки

из

Андрей

выиграли,— сказал

в

а

вас,

качестве

пластмассовый

приза

вот.—

—

портсигар.— Давно

курили?
Я

кусочек газеты и свернул махорочную
газетной
папиросу. Лучше
бумаги для махорки ничего не
оторвал

Следы типографской краски

придумать.

букета,

махорочного
Я

образом.
печке

и

дым.
С

зажег

но

полоску

закурил,

жадно

табаком

мы

оттеняют

бумаги

втягивая

бедствовали,

не

только

его

не

портят

наилучшим

от рдеющих углей в
тошнотворный сладковатый

и

надо

было

давно

условия были самые подходящие, но я не
курить
бросал курить никогда. Было страшно подумать, что я
могу по собственной воле лишиться этого единственного
великого арестантского удовольствия.
Спокойной ночи,— сказал Андрей Михайлович,
улыбаясь.— Я уже спать собрался. Но так хотелось сыграть
партию. Спасибо вам.
Я вышел из его комнаты в темный коридор
кто-то
стены
на
стоял
моей дороге. Я узнал силуэт
у
бросить

—

—

—

Козлика.
—

—

Что ты? Чего
Я покурить.

Мне
подумал

118

ни

о

стыдно

Козлике

своей
и

ни

жадности,
о

стыдно,

что

я

не

другом в палате, чтобы
горсть каши.

ком

им окурок, корку хлеба,
Козлик ждал несколько часов

принести
А

стало

ты тут?
Покурить бы. Не дал?

в

темном

коридоре.

кончилась
несколько
еще
лет,
сменили нас на золотом прииске, и я

война,

Прошло
власовцы

в

зону,

малую

бараки

Огромные
пятьсот

с

многоэтажными

Отсюда

человек.

шестьсот

—

бараки Западного

пересыльные

нарами
шла

в

попал

управления.
вмещали по
на

отправка

прииски запада.

По

шли
спала
ночам зона
не
и в
этапы,
«красном
ватными
застеленном
одеялами
зоны,
грязными
углу»
И
шли
какие
еженощно
концерты.
концерты!
блатарей,
—

Именитейших

имитирующий

самого

пели

лейтенант

и

повыше.

Лещенко

и

Вадим Козин
блатных без
Рядом
репертуаре.
войск

танковых

розовощекий

юноша,

какие-то

преступления

харбинский

и

многие

многие,

конца,

выступали

мной
нежный

лежал

со

Свечников,
военным трибуналом

осужденный

службе. Здесь

по

из

Вертинского,

для

здесь

только

Какой-то

себя

своем

лучшем

не

—

рассказчиков

агитбригад,
имитирующий

баритон,
другие

и

но

лагерных

в

певцов

он

тоже

за

был под

прииске, он был уличен в том,
трупов из морга, вырубая куски
человечины, «не жирной, конечно», как он совершенно
спокойно объяснял.

следствием
что

ел

работая

—

мясо

Соседей

на

Редко,

Сосед

в

обедать
малую

мой

моргу,

зону

Неожиданно

не

знавший

разговаривал

фельдшер

есть,

наверно,

трупом.
являлся фельдшер
На

температурящих.

Свечников,

да

человечьим

облепившие, фельдшер

меня

больничному

редко

прием

выбирают,

не

пересылке

дела и похуже, чем

проводил

на

человеческих

с

ним

назвал

захотел

и

фельдшера
как

с

и

фурункулы,

густо

смотреть.
по

хорошо

знакомым.

фамилию Андрея

Михайловича.
Я
фельдшера передать Андрею Михайловичу
умолил
больница, где он работал, была в километре
записку
от малой зоны.
Планы
мои
изменились.
Теперь до ответа Андрея
—

Михайловича
Нарядчик

надо было задержаться

в зоне.

уже приметил меня и приписывал к
каждому уходящему с пересылки этапу. Но представители,
столь же неукоснительно
принимающие этап,
вычеркивали меня из списков. Они подозревали недоброе, да и вид
мой говорил сам за
—

—

Почему

ты не

себя.
хочешь

Я болен. Мне надо

в

ехать?

больницу.
119

больнице тебе

В

—

на

отправлять

Не хочу

—

нечего

делать.

работы.

дорожные

Не хочу

на дорожные.

Завтра будем

Будешь

метлы

метлы

вязать?

вязать.

День проходил за днем, этап за этапом. Ни о
об Андрее Михайловиче не было ни слуху
ни

фельдшере,

духу.
К
в

недели

концу

амбулаторию

записка
передать

за

Андрею Михайловичу была

к

Статистик

кулаке.

удалось попасть на
сто от малой зоны.

мне

метров

взял

санчасти

Андрею Михайловичу

Во время осмотра
Андрее Михайловиче.

Да,

—

есть

зажата

у

в

меня

у

обещал

и

меня

медосмотр
Новая

на

другое утро.
спросил у начальника санчасти

я

такой

ее

ни

из

врач

Вам

заключенных.

об

незачем

его видеть.

Я его знаю лично.

—

Мало

—

ли кто

знает

Фельдшер, который
зоне,

стоял

тут

Никакой

—

Если

до

записки

работы,

в

я в глаза не

сельхоз,

на

не

Вечером следующего
к

какая-то

—

узнаю

прииск,

к

видел...
я

дня

послезавтрашнего

Михайловиче

Андрее

я

ничего

чертовой матери...

зубному врачу. Я пошел, думая, что это
ошибка, но в коридоре увидел знакомый черный

повели,

лагеря

на

обнявшись,

повезли

я

—

дистрофия,

не

знал,

пеллагра,

в

не

больных

цинга

—

я

болен.

еще

не

предупредить

Мои

там,

но

какое

—

грыжи у
предъявить
ноги
пальцев
четырех
но

вовсе

не

болезни

знал,

о
—

до

подросли

лагерной. Я
отделение.
Андрей

из

лежали,
за
санями.

шли

двое
меня

госпитализации

хирургическое

мучительно,

успел

чем

Двое

больницу.

в

санях-розвальнях,

Михайлович

Андрей

необходимости

об

дорожные

дня, уже после поверки, меня

—

диагнозе

нового

На

еду...

полушубок Андрея Михайловича. Мы обнялись.
Еще через сутки меня вызвали
четырех

работал

малой

в

у меня записку
Я негромко спросил его:

же.

Где записка?

—

вызвали

его лично.

взял

что

ложусь

в

Михайлович

заболевание
мог
хирургическое
меня не было.
Остеомиелит
это
после
отморожения

я

госпитализации.

Я

—

достаточно

для

был уверен, что Андрей Михайлович сумеет меня
предупредить, встретить где-нибудь.
Лошадь подъехала к больнице, санитары втащили
я и новый товарищ мой
лежачих, а мы
разделись на
—

120

—

и

лавочке

На

мыться.

стали

каждого

давался

теплой

таз

воды.
В ванную вошел пожилой врач в белом халате и,
смотря поверх очков, оглядел нас обоих.
Ты с чем?
спросил он, тронув пальцем плечо моего
—

—

товарища.
Тот повернулся

и

выразительно показал на огромную

паховую грыжу.
Я ждал того же вопроса, решив пожаловаться на боли

в

животе.

Но

пожилой

врач

на

взглянул

равнодушно

меня

и вышел.

Кто это?
спросил я.
Николай Иванович, главный
Заведующий отделением.
—

—

—

Санитар выдал
Куда тебя?
—

Это относилось
У меня

ко мне.

отлегло

—

сердца,

и

я

Ну, чем ты болен в натуре, скажи?
Живот у меня болит.

—

—

бывалый

Аппендицит,
наверно,— сказал
Андрея Михайловича я увидел
—

Главный

день.

госпитализации
же

от

боялся.

не

уже

нам белье.
—

А черт его знает!

—

здешний.

хирург

был
хирург
с подострым

санитар.

другой

на

о

предупрежден

рассказал

моей

Вечером

аппендицитом.

Михайлович

Андрей

дня

им

только

мне

того

свою

невеселую историю.

заболел

туберкулезом. Рентгеновские снимки и
были
Районная
угрожающими.
больница ходатайствовала о вывозе заключенного Андрея
Он

лабораторные
Михайловича

анализы

на

был уже

Михайлович

для

материк
на

пароходе,

лечения.

Андрей

кто-то

когда

донес

Черпакову, что болезнь Андрея
Михайловича
ложная, мнимая, «туфта», по-лагерному.
А может быть, и не доносил никто
майор
Черпаков
был достойным сыном своего века подозрений,
начальнику

санотдела

—

—

недоверия

и

Майор
Михайловича
далеко

Андрей

от

бдительности.
разгневался,
с
парохода
того

путешествие

заслать

управления,

Михайлович

уже

где

его

мы

в

Андрея

самую

глушь

—

И

повстречались.

сделал тысячекилометровое
в
Но
дальнем
управлении

по
морозу.
выяснилось, что там нет ни одного врача,

накладывать

снять

распорядился
и

искусственный

который

пневмоторакс.

мог

бы

Вдувания

уже
121

Андрею
объявил

делали

майор

Михайловичу
пневмоторакс

несколько

но

раз,

обманом

лихой

и

жульничеством.

Андрею Михайловичу
был

он

разрешения
Западное

жив,

чуть
на

становилось

отправку

управление

—

все

и

хуже

удалось добиться у
Андрея Михайловича

пока

ближайшее,

где

врачи

хуже,

и

Черпакова
в

умели

накладывать пневмоторакс.

Теперь Андрею Михайловичу было получше,
вдуваний были проведены удачно, и Андрей

несколько

стал работать ординатором хирургического отделения.
После того как я немного окреп, я работал у
Андрея Михайловича санитаром. По его рекомендации и
настоянию я уехал учиться на курсы фельдшеров, окончил
Михайлович

эти

работал фельдшером

курсы,

Андрей Михайлович
Сам

жизнью.

обязан

и

есть

он давно

тот

умер

и

вернулся на материк.
которому я

человек,
—

туберкулез

и

майор

Черпаков сделали свое дело.

больнице,

В

бы

как

Однажды,

—

работали
в

мы

вместе,
и

один

тот

же

год,

жили
и

это

судьбы, сближало.
вечерняя уборка закончилась,

связывало наши

санитары сели
костяшками.

показывая

мы

где

у нас кончался

Срок

дружно.

в

когда

играть

углу

Дурацкая
глазами

в

и

домино

застучали

игра,— сказал Андрей Михайлович,
на санитаров и морщась от стука

костяшек.
—

В

С вами,
—

домино я играл один раз

выиграть,— сказал

Немудрено

Михайлович.— Я

в

жизни,— сказал

я.—

по вашему приглашению. Я даже выиграл.

тоже

впервые

тогда

взял

Андрей

домино

в

руки.

Хотел

вам приятное сделать.
1959

ГЕРКУЛЕС

Последним
начальника

Дударь. Он

запоздавшим

гостем

больницы Сударина был
в

серебряной свадьбе

врач

Андрей Иванович

руках плетенную из лозы корзину,
марлей,
завязанную
украшенную раскрашенными бумажными
цветами. Под звон стаканов и нестройный гул пьяных го122

нес

на

Сударин

Иванович поднес корзину

Андрей

лосов пирующих

юбиляру.

взвесил корзину на руке.

Что это?
Там увидите.
Сняли марлю. На
Он
петух.
красноперый
—

—

дне

оглядывая
гостей.

Ах, Андрей Иванович,

—

большой

лежал

корзины

невозмутимо
голову,
поворачивал
раскрасневшиеся лица шумливых пьяных

юбилярша,

защебетала

как кстати,—

седая

поглаживая петуха.

Чудесный подарок,— лепетали врачихи.— И красивый
какой. Это ведь ваш любимец, Андрей Иванович? Да?
Юбиляр с чувством жал руку Дударя.
—

Покажите,

—

тонкий

покажите

мне,— раздался

вдруг

хриплый

голос.

На

месте

почетном

хозяина

во

стола

главе

по

правую

руку

был
приятель Судари-

приезжий

знатный

сидел

Это

гость.

Черпаков, начальник санотдела, давний
на, прикативший еще утром на персональной «Победе»
из областного города за шестьсот верст на серебряную свадьбу
друга.

Корзина
приезжего

с

явилась

петухом

перед

очами

мутными

гостя.

Да. Славный петушок. Твой, что ли?
Перст
Андрея Ивановича.
Теперь мой,— улыбаясь, доложил юбиляр.
—

—

почетного гостя указал на
—

Почетный гость был
и

лысых
и

седых

заметно

невропатологов,

фтизиатров. Ему было

вздутое лицо, небольшие
с серебряными погонами

Китель был явно
был сшит еще
он
обозначалось

отчетливо

Лицо

воротник.
выражение,

но

русский, да

и

тесен

шея

медицинских

все
дам

и

чаще
и

полковнику,
когда

еще

все

гостя

выпитой

северянин,

щегольской

медицинской службы.
и
было видно, что

брюшко

еще

не

наваливалась

на

хранило
стопки

почетный

желтое,
китель

стоячий

скучающее

(как

спирта

гость

не

употреблял

оно становилось все оживленней,

и

на

окружавших его
в
вмешивался
разговоры,

поглядывал
чаще

не

его

терапевтов

Нездоровое,

сорок.

полковника

почетного

других горячительных)
гость

лет

окружающих

хирургов,

серые глазки,

тогда,

каждой

от

еще

моложе

неизменно стихавшие при звуках надтреснутого тенора.
Когда душа-мера достигла надлежащего градуса, почетный
гость выбрался из-за стола, толкнув какую-то не успевшую

отодвинуться врачиху, засучил рукава

и

стал

поднимать

тя-

123

желые лиственничные стулья, ухватя переднюю ножку

рукой,

правой,

то

то

левой

попеременно,

одной

демонстрируя

гармоничность своего физического развития.
Никто из восхищенных гостей не мог поднять
столько раз те стулья, которые поднимал почетный гость. От
и
он перешел к креслам,
успех
по-прежнему
стульев
Пока поднимали стулья другие,
сопутствовал ему.
почетный гость своей могучей дланью привлекал к себе
молоденьких, розовых от счастья врачих и
свои
бицепсы, что
напряженные
щупать
исполняли

на

номеру:

их

врачихи

с явным восхищением.

к

перешел

выдумки,

поставленной

рукой,

почетный

упражнений

этих

После

неистощимый

заставлял

гость,

национальному
на

локоть,

он

русскому
прижимал

к

противника, поставленную в том же
положении.
Серьезного сопротивления седые и лысые
невропатологи и терапевты оказать не могли, и только
главный хирург продержался несколько дольше других.
Почетный гость искал новых испытаний для своей
русской мощи. Извинившись перед дамами, он снял
столу

руку

подхваченный и повешенный на спинку
хозяйкой
По внезапному оживлению лица было
дома.
стула
видно, что почетный гость что-то придумал.
немедленно

китель,

—

Я

барану, барану,
Крак
Андрея

—

заворачиваю.
пуговицу

подарка

—

и

понимаете,

готово.—

Ивановича.—

назад

голову

Почетный

гость

поймал

за

А

этого
твоего...
у
у живого голову оторву,— сказал он, любуясь

Где петух?
Петуха извлекли из домашнего курятника, куда
был уже впущен рачительной хозяйкой. На Севере
в
начальники
(зимой, конечно)
держат
квартирах
произведенным впечатлением.—

нескольку
женатые

—

десятков

во

всех

статья.
Почетный

руках

случаях

гость

петуха.

холостые

кур;

вышел

Любимец

очень,

куры
на

начальники

очень

он
все
по

или

доходная

середину комнаты, держа в
Ивановича лежал все

Андрея

же
спокойно, сложив обе ноги и свесив на сторону
голову, Андрей Иванович года два таскал его так в своей
одинокой квартире.
Мощные пальцы ухватили петуха за шею. На лице
так

почетного
проступил

почетный

гость

забрызгала
124

гостя

румянец.

сквозь

нечистую

Движением,

оторвал

голову

отглаженные

каким

петуха

брюки

и

толстую

разгибают

кожу

подковы,

напрочь.

Петушья

шелковую

рубашку.

кровь

Дамы,

выхватив

наперерыв вытирать

бросились

платочки,

душистые

брюки

почетного гостя.

Одеколону.
Нашатырным спиртом.

—

—

Водой холодной замойте.

—

Но сила, сила. Во

—

восхищался

Почетного

Крак

по-русски.

гостя потащили в ванную

Танцевать будем

—

это

—

и

-

готово,

юбиляр.
в

отмываться.

юбиляр.— Ну,

суетился

зале,—

Геркулес...
Завели патефон. Зашипела

иголка.

Андрей Иванович, выбираясь
в

(почетный

участие
танцевали), наступил ногой
он

увидел

любимца.
Андрей
затолкал

танцах

вышел

что-то

на

чтобы принять

стола,

любил, чтобы

все

Наклонившись,

мягкое.

мертвое петушиное тело, безголовый труп
Иванович выпрямился, огляделся

мертвую

торопливо

из-за

гость

поглубже

птицу

из

комнаты

—

стол.

под

почетный

гость

и

своего

ногой

Затем
не

любил,

когда

опаздывали на танцы.
(1956)

ШОКОВАЯ ТЕРАПИЯ

Еще
работал

в

благодатное

то

конюхом

и

время,

Мерзляков

когда

самодельной

в

крупорушке

большой

—

консервной банке с пробитым дном на манер сита
можно
было приготовить из овса, полученного для
лошадей, крупу для людей, варить кашу и этим горьким
—

горячим месивом заглушать, утишать голод, еще тогда
он думал над одним простым вопросом. Крупные обозные
материковские кони получали ежедневно порцию
казенного
вдвое
овса,
большую, чем приземистые и
косматые

якутские

одинаково

кормушку

мало.

столько

Это

«якуткам».

мучило
лагерный

жиров,

лошаденки,

было

овса,

витаминов

сколько

те

и

другие

Он

и

эта

не

велось
понимал,

таинственная

калорий,

заключенными

и

возили

в

засыпалось

хватило

так

правильно,

Мерзлякова.

людской паек,

поглощение

хотя

Ублюдку-першерону Грому

бы

пяти

везде,

роспись

не

это

белков,

предназначенных
называемая

и

почему

для

котловым

лис125

том, составляется вовсе без учета живого веса людей.
Если уж к ним относятся как к рабочей скотине, то и
в вопросах рациона надо быть более последовательным,
какой-то
а
не
арифметической средней
держаться
—

канцелярской выдумки. Эта страшная
случае

была

действительно

малорослые

по

своей

выгодна

только

позже

доходили

был

комплекции

вроде

в

средняя

лучшем

и

малорослым,

других.

Мерзляков

першерона

Грома,

и

три ложки каши на завтрак только
увеличивали сосущую боль в желудке. А ведь, кроме пайка,
бригадный
рабочий не мог получить почти ничего. Все
и
самое
и
ценное
масло,
попадало в
сахар, и мясо
жалкие

—

котел

вовсе

тут

держался

ровно

дольше,

их

землекоп,— если

и

Щупленький

ничего.
чем

гигант

кормили

интеллигент

в

одинаково,

все

же

природный

—

калужанин

соответствии

В повышении пайки за
пайкой.
выработки тоже было мало проку, потому что
роспись оставалась прежней, никак не рассчитанной

лагерной

людей. Для
работать, а для

в

записано

другое. Первыми умирали
привычка к тяжелой работе не

Никакая

люди.

меняла

какое

количестве,

Видел Мерзляков

котловом листе.

рослые

—

том

в

не

с

проценты
основная
на рослых

чтобы лучше есть, надо было лучше
чтобы лучше работать, надо было лучше

того

того

Эстонцы, латыши, литовцы умирали первыми
повсеместно. Они первыми доходили, что вызывало всегда замечания
врачей: дескать, вся эта Прибалтика послабее русского
есть.

народа.
от

Правда, родной быт
лагерного

быта,

латышей

было труднее. Но главное все
они не были менее выносливы,
ростом.
Года
цинги,

внештатным

назад

полтора

которая

быстро

санитаром

выбор

в

и

эстонцев

стоял

дальше

быт русского крестьянина,

чем

же

заключалось

они

просто

новичка,

им

были крупнее
после

поработать

больничке. Там

местной

и

другом:

Мерзлякову

случилось

свалила

в

он

увидел,

Испытание
делается по весу.
новых лекарств проводится на кроликах, мышах, морских
свинках, а человеческая доза определяется пересчетом на
что

вес

тела.

дозы

Дозы

лекарств

детей

для

меньше,

чем

дозы

для

взрослых.
Но

лагерный рацион
Вот

человеческого

тела.

решение

которого

Но

раньше,

удалось
126

чем

это

не
и

рассчитывался

был

удивляло

он

устроиться

ослабел
конюхом

тот

и

по

неправильное

волновало

Мерзлякова.

окончательно,
—

весу

вопрос,

туда,

где

ему

можно

чудом

было

набивать

у лошадей овес и
Мерзляков уже думал, что

красть

свой

им

а

перезимует,

там

желудок.
—

бог

что

Заведующий конебазой был снят
и
на
место
его
был назначен старший
за
пьянство,
конюх
один из тех, кто в свое время научил Мерзлякова
обращаться с жестяной крупорушкой. Старший конюх сам

даст. Но

вышло

так.

не

—

овса

поворовал

немало

в

и

и

свой

приравнивая
написал

овса

кражу

и

пришли,— на

которые
невзлюбивший

близка.

на

работах
Его

приходилось
этого

Мерзляков

шатало

откуда

они

лба («лоб»
языке), всякий раз
упал,

не

что

понял,

скоро

бревен,

Десятник,
это

—

и

ставил

значит «рослый»
Мерзлякова «под

заставляя тащить комель, толстый

внезапно

в

за

карцер

туда,

тяжестью

под

перетаскивать.

Однажды Мерзляков
и,

в

посажены

конебазы

с

ленивого

местном

комелек»,

были

общие работы.

общих

На
смерть

начальству.

направлены

жарить,

Новый заведующий
Несколько
конюхов,

лошадиному.

Мерзляков,

и

числе

и

нашел
стали

полностью

виде,

природном
к

по*

рапорт

том

в

есть

желудок

это

перед

начальством, он, не нуждаясь уже в овсяной крупе,
собственноручно разломал все крупорушки. Овес
варить

как

знал,

совершенстве

Стремясь зарекомендовать себя

делается.

мог

встать

отказался

бревна.

конец

сразу

со

снега,

это

проклятое
бревно. Было уже поздно, темно, конвоиры торопились на
политзанятия, рабочие хотели скорей добраться до барака,
решившись,

тащить

в
этот
к
десятник
опаздывал
еды,
вечер
карточному сражению,— во всей задержке был виноват
Мерзляков. И он был наказан. Он был избит сначала

до

же

товарищами,

так

и

осталось

принесли
на

нарах.

потом
лежать

Мерзлякова.

десятником,
в

вместо

Поясница болела. Фельдшер

Мерзлякова солидолом

—

Бревно

бревна в лагерь
освобожден от работы и лежал
—

снегу

Он был

своими

конвоирами.

никаких средств для

мазал

спину

растирания

на

медпункте давно не было. Мерзляков все время лежал,
полусогнувшись, настойчиво жалуясь на боли в пояснице. Боли
давно уже не было, сломанное ребро срослось очень быстро,
и
Мерзляков стремился ценой любой лжи оттянуть
выписку на работу. Его и не выписывали. Однажды его одели,
уложили

на

носилки,

погрузили

в

кузов

автомашины

и

больным увезли в районную больницу.
Рентгенокабинета там не было. Теперь следовало подумать
обо всем серьезно, и Мерзляков подумал. Он пролежал там

вместе

с

другим

127

несколько месяцев, не

центральную

больницу,

разгибаясь, был перевезен в
рентгенокабинет был и

где, конечно,

Мер-

где

злякова поместили в хирургическое отделение, в палаты

болезней,

травматических

которые, по простоте

больные называли «драматическими»
горечи

Вот

еще

этого,—

сказал

хирург,

на

указывая

болезни Мерзлякова,— переводим

историю

не думая о

каламбура.

этого

—

душевной,

болезнями,

к

Петр

вам,

Иванович, лечить его в хирургическом нечего.

Но

—

вы

же

пишете

в

анкилоз

диагнозе:

травмы позвоночника. Мне-то он

к

чему?

—

на

почве

сказал

невропатолог.

Ну, анкилоз, конечно. Что же я еще могу
После побоев и не такие штуки могут быть. Вот
меня на прииске «Серый» был случай. Десятник избил
—

написать?
у

работягу...
Некогда, Сережа, слушать
спрашиваю: зачем переводите?
—

Я

—

же

написал:

Потычьте

актирования».

Пусть будет

пароход.

Но

—

видны
—

вы

же

«Для обследования

на

его иголочками, актируем

Я

случаи.

предмет
—

и на

вольным человеком.
делали

снимки? Нарушения должны быть

без иголочек.
Делал. Вот изволите
занавеску

поймет

в

таком

хорошего света,

темный
снимке.

быть.— И

Хирург

видеть.—

пленочный

До

тех

пор,

навел

негатив.—

пока

не

на

Черт

тут

будет

хорошего тока, наши рентгенотехники все время

такую муть давать.
Истинно муть,— сказал

—

ваши

про

и

марлевую

будут

мне

он

подписал

на

Петр Иванович.— Ну,

истории

болезни

Мерзлякова к себе.
В
отделении,
шумном,
хирургическом
вывихами,
переполненном
отморожениями,

так

и

свою

фамилию, согласие на перевод

ожогами

коридоров,

в

северные шахты не шутили,—

больных

часть

утомленный

—

работал

где

заняться

по

прямо

один

на

молодой,

в

отделении,

палат

куда

его

внезапно

они

спали

внимательно

понял, что в нервном
и начнется

перевели,

настоящее следствие.
Вся его арестантская, отчаянная воля была
сосредоточена давно на одном: не разогнуться. И он не
128

где

и

бесконечно

с

Мерзляковым. Мерзляков

отделении,

полу

четырьмя фельдшерами: все
три-четрые часа,— там и не могли

хирург

сутки

лежала

бестолковом,
переломами,

разги-

Как

бался.
Но

он

забоя,

залпом, не
и

хоть

разогнуться

телу

щемящий

прииск,

блестящие

скользкие,

мерзлые,
золотого

хотелось

вспоминал

на

секунду.

дыхание

холод,

мороза камни
за обедом он

от

выпивал
миску супчику, которую
пользуясь ненужной ложкой, приклады конвоиров

сапоги

и

—

десятников

себе

в

находил

чтобы

силу,

разогнуться. Впрочем, сейчас уже было легче,
Он спал мало, боясь разогнуться
первые
недели.

чем

не

сне.

во

Он знал, что дежурным санитарам давно приказано следить
за ним, чтобы уличить его в обмане. А вслед за
уличением

и

—

это

Мерзляков

знал

тоже

—

следовала

штрафной прииск, а какой же должен быть
штрафной прииск, если обыкновенный оставил у Мерзлякова

отправка на

воспоминания?

такие страшные

На

день

другой

Заведующий

врачу.

заболевания,

начале

перевода

Мерзлякова

расспросил

что

даже

и

повели

к

о

коротко

головой.

покивал

сочувственно

бы между прочим,

как

Рассказал,

после

отделением

здоровые

мышцы

при многомесячном неестественном положении привыкают к
и

нему,

себя

сам

человек

может

сделать

Затем Петр Иванович приступил к осмотру. На
вопросы при уколах иглы, при постукивании резиновым
молоточком, при надавливании Мерзляков отвечал наугад.
Больше половины своего рабочего времени Петр

инвалидом.

разоблачение симулянтов. Он понимал,
конечно, причины, которые толкали заключенных на симуляцию.
Петр Иванович сам был недавно заключенным, и его не
удивляло ни детское упрямство симулянтов, ни
Иванович тратил на

легкомысленная

примитивность

доцент

одного

из

их

подделок.

сибирских

Петр Иванович, бьшший

институтов, сам сложил свою

в
те
же
его
больные
где
снега,
обманывая его. Нельзя сказать, чтобы он
не жалел людей.
Но он был врачом в большей степени,
чем человеком, он был специалистом прежде всего. Он
гордился тем, что год общих работ не выбил из него

карьеру

научную

спасали

свою

жизнь,

задачу разоблачения обманщиков
какой-нибудь высокой, общегосударственной точки

врача-специалиста.

вовсе не с
и

зрения

не

с

Он

понимал

позиций морали.

Он

видел

в

ней,

этой

в

задаче, достойное применение своим знаниям, своему
психологическому умению расставлять западни, в которые
должны

голодные,
врача

были

к

вящей

полусумасшедшие,
и

хитрых

симулянта

лекарств,

5 В. Шаламев

на
и

славе

стороне
сотни

попадаться

науки

несчастные

люди.

врача

В

было

учебников,

и

этом
все

—

сражении
и

богатая

тысячи

аппа-

129

и

ратура,
а

на

помощь

он

откуда

Именно

пришел

этот

в

давал

борьбы. Разоблачая очередного

глубокое

испытывал

свидетельство

только

больницу
и

ужас

огромный

и

конвоя,

больного был

стороне

и

что

он

эти

миром,

заключенному силу для
Иванович

обманщика, Петр

он

хороший врач,

а, наоборот,
словом, что он еще может...

«Дураки

тем

боялся вернуться.

удовлетворение: еще раз

жизни,

специалиста,

перед

он

куда

квалификацию,

потерял

опыт

ужас

отточил,

хирурги,— думал

он,

получает

что

он

не

отшлифовал

закуривая

папиросу

Мерзлякова.— Топографической анатомии
забыли, а рефлексов и никогда не знали.

после

ухода

знают

или

ее,

не

и не могут
рентгеном. А нет снимка
сказать
о
А
даже
уверенно
простом
переломе.
фасону
сколько!
Что Мерзляков симулянт
это Петру Ивановичу
ясно, конечно.— Ну, пусть полежит недельку. За эту
Спасаются

—

одним

—

—

все анализы соберем, чтобы все было по форме. Все
бумажки в историю болезни подклеим».
Петр Иванович улыбнулся, предвкушая театральный
эффект нового разоблачения.
Через неделю в больнице собирали этап на пароход
перевод больных на Большую землю. Протоколы писались
тут же в палате, и приехавший из управления
недельку

—

просматривал больных,
отправке. Его роль сводилась
к
просмотру документов, проверке надлежащего
оформления
личный осмотр больного отнимал полминуты.
В моих списках,— сказал хирург,— есть некто

врачебной

председатель

приготовленных

комиссии

самолично

больницей

к

—

—

Мерзляков.
Я

Ему

бы

хотел

год назад конвоиры
его
Он
отправить.

нервное отделение.

недавно

сломали.

переведен

в

отправку вот, заготовлены.
повернулся в сторону

Документы

Председатель комиссии

позвоночник

на

невропатолога.

Приведите Мерзлякова,— сказал Петр Иванович.
Полусогнутого Мерзлякова привели. Председатель бегло
—

взглянул на него.
Экая горилла,— сказал он.— Да, конечно, держать
таких нечего.— И, взяв перо, он потянулся к спискам.
Я своей подписи не даю,— сказал Петр Иванович
—

—

и

громким
я

буду
—

голосом.—

Это

симулянт,

и

завтра

сказал
тогда
оставим,— равнодушно
положив перо.— И вообще, давайте кончать,

Ну,

председатель,

поздно.
130

ясным

иметь честь показать его и вам и хирургу.

уже

Он симулянт, Сережа,—

—

сказал

Петр Иванович, беря

под руку хирурга, когда они выходили из палаты.

Хирург высвободил
—

Дай

Может
вам бог

руку.

быть,—

он,
брезгливо морщась.—
разоблачении. Получите массу

сказал
в

успеха

удовольствия.
На следующий день
начальника
больницы
у

Иванович

Петр

о

доложил

на

совещании

Мерзлякове

подробно.
—

Я

сказал

думаю,—

разоблачение

Мерзлякова

будет рауш-наркоз,
Федорович,— сказал он

Первым

в

он

мы

заключение,— что

проведем

о

с

в

вы

котором

два

приема.

позабыли, Сергей

торжеством,

поворачиваясь

сделать сразу. А уж
и
если
рауш ничего не даст, тогда...— Петр Иванович
Это занятная
развел руками,— тогда шоковая терапия.
вещь, уверяю вас.
Не
слишком
ли?
сказала
Александра
в

сторону

Это надо было

хирурга.—

—

Сергеевна,

—

самым

заведующая

туберкулезным,

большим

полная,

больницы

отделением

—

недавно

женщина,

грузная

приехавшая с материка.
—

Ну,—

сказал

—

Посмотрим

больницы,—

начальник

сволочь...— Он мало стеснялся

такую

присутствии дам.

в

по результатам рауша,— сказал

Петр

Иванович примирительно.

Рауш-наркоз

—

это

оглушающий эфирный наркоз

кратковременного действия. Больной засыпает на пятнадцать
двадцать

минут,

и

это

вправить

вывих,

ампутировать

за

время

должен

хирург
или вскрыть

палец

—

успеть
какой-

нибудь болезненный

нарыв.
Начальство, наряженное

в

белые халаты, окружило

перевязочной, куда
полусогнутого Мерзлякова. Санитары

операционный

стол в

ленты, которыми

взялись

обычно привязывают больных

операционному столу.
Не
надо,

не

—

подбегая.— Вот

положили

надо!

—

закричал

наркозную

холщовые

к

Иванович,

Петр

лент-то и не надо.

Лицо Мерзлякова вывернули вверх. Хирург
него

послушного

за

маску

и

взял

в

руку

наложил

бутылочку

с

на

эфиром.

Начинайте, Сережа!
Эфир закапал.
—

—

—

считал

5*

Глубже,

глубже

Двадцать шесть,

Мерзляков,

и,

дыши,

Мерзляков!

двадцать

внезапно

Считай

вслух!

семь,— ленивым голосом
счет, он загово-

оборвав

131

не

что-то,

рил
пересыпанное

сразу

понятное,

отрывочное,

матерной бранью.
Петр Иванович держал в своей руке левую руку Мерзлякова. Через несколько минут рука ослабла. Петр
Иванович выпустил ее.
Рука мягко и мертво упала на краю
стола.
Петр Иванович медленно и торжественно разогнул
тело Мерзлякова. Все ахнули.
Вот теперь привяжите
санитарам.
Мерзляков открыл глаза
начальника больницы.
—

—

Ну

его,— сказал
и

увидел

—

председатель
ведь

я

—

Слезай

со

кулак

Под суд теперь

—

твердил
хлопая
по
комиссии,
невропатолога
плечу.— А
вчера совсем собрался этой горилле вольную выдать!
Развяжите его!
командовал Петр Иванович.—
—

стола!

Мерзляков
стучало,
Мерзляков

во

не

еще

В

окончательно.

очнулся

висках

был тошный, сладкий вкус эфира.

рту
и

еще

может

и,

волосатый

что, гадина,— хрипел начальник.—

пойдешь.
Молодец, Петр Иванович, молодец!

Иванович

Петр

сейчас

быть,

не

понимал

сны

такие

—

сон

он

видел

или

это

не

один

явь,

раз

и

раньше.
—

А ну вас всех

к

матери!

—

неожиданно

крикнул

он

и согнулся, как раньше.

Широкоплечий, костлявый,
длинными,

толстыми

пальцами

взъерошенными волосами,

Мерзляков

гориллу,

Ивановичу

доложили,

своей

вышел

что

обычной

касаясь

с

своими
взглядом

мутным

действительно похожий

из

больной

позе.

почти

пола,

Врач

перевязочной.

Мерзляков
велел

и

на

Петру
на

лежит

привести

его

в

койке

в

свой

кабинет.
Ты разоблачен, Мерзляков,— сказал невропатолог.—
Но я просил начальника. Тебя не отдадут под суд, не
пошлют
на
штрафной прииск, тебя просто выпишут из
больницы, и ты вернешься на свой прииск, на старую
—

работу. Ты, брат, герой. Целый
—

Ничего

я

не

год

знаю,— сказала

нам

морочил

горилла,

не

голову.

поднимая

глаз.
—

—

—

вовсе
сам

132

Как не знаешь? Ведь тебя
Никто меня не разгибал.

Ну, милый мой,—

лишнее.

будешь

Я

с

тобой

только

что

разогнули!

сказал невропатолог.— Это уже
хотел

по-хорошему.

А

проситься на выписку через неделю.

так

гляди,

Ну что там еще будет через неделю,— тихо сказал
Мерзляков. Как ему было объяснить врачу, что даже лишняя
—

лишний

неделя,

это

прииске,

есть

понимает

не

врач

лишний

день,

и

этого

на
не
прожитый
счастье. Если

час,

мерзляковское,

его,

сам,

объяснить ему?

как

Мерзляков молчал и глядел в пол.

Мерзлякова
больницы.

увели,

а

Петр

Иванович

пошел

к

начальнику

—

Так

можно

начальник,

а

завтра,

не

выслушав предложение

неделю,— сказал

через

Петра

Ивановича.

Я обещал ему неделю,— сказал Петр Иванович,—
обеднеет же больница.
Ну, ладно,— сказал начальник.— Пусть через неделю.
—

не

—

Только меня позовите. А привязывать будете?
Нельзя привязывать,— сказал невропатолог.—
—

Вывихнет

или

руку

Держать

ногу.

будут.— И,

болезни Мерзлякова, невропатолог
назначений

шоковой

При
доза

и

«шоковая терапия»

камфорного

превышающей

масла

в

того

дозу

поставил

же

приступу,

подобному

Действие
приступу

человека.

мышечная

сердечной

приводит

к

деятельность,

все

раз

его

когда

вводят

деятельности

внезапному

сумасшествия

Под ударом камфоры резко

эпилептическому припадку.

вся

ее

буйного

больного

несколько

лекарства,

подкожным уколом для поддержания

тяжелобольных.

в

количестве,

историю

графе

в

дату.
кровь

в

вводится

терапии

взяв

написал

двигательные

или

повышается

силы

в напряжение небывалое, и сила
сознание,
удесятеряется. Приступ длится
потерявшего

Мышцы приходят

больного,

несколько минут.

Прошло
разгибаться
истории

своей

болезни,

и

дней,

Мерзляков и не думал
Пришло утро, записанное в
Мерзлякова привели к Петру

несколько

по

а

воле.

Ивановичу. На Севере дорожат всяким развлечением
докторский кабинет был полон. Восемь здоровенных санитаров
выстроились вдоль стен. Посреди кабинета стояла кушетка.
—

—

Здесь

будем

и

делать,— сказал

Петр Иванович,
Кстати,

вставая из-за стола.— К хирургам ходить не станем.

где

Сергей Федорович?
—

Он

не

сестра.— Он
—

полезно

Занят,

придет,— сказала

Анна

Ивановна,

Петр

Иванович.—

дежурная

сказал «занят».

занят,— повторил

было бы посмотреть,

как я делаю за

Ему

него его

работу.

Мерзлякову

засучили рукав, и фельдшер помазал его
руку йодом. Взяв в правую руку шприц, фельдшер проколол
133

иглой

локтевого

близ

вену

хлынула

из

движением

большого пальца

иглы

сгиба.

нажал

Темная

Фельдшер

шприца.

внутрь

желтый раствор

и

поршень,

кровь

мягким

стал уходить в вену.
—

вливайте!

Побыстрей

живей отходите
держите его.

Мерзлякова

тело

Огромное

руках санитаров.

Восемь

бился,

но

лягался,
он стал затихать.
—

ловят.

в

конец

у

покрупнее

санитарам,—

держали

и

его.

его

держали

забилось

в

Он хрипел,
крепко,

него

он

внимание,— говорил

Гоголь

и

начальнику

Бульбы»?

Помните
преувеличивает.
«Мало не тридцать человек

по

и

как

«Тараса

повисло

он

подпрыгнуло

человек

санитары

обратите

Вот

больницы,—

Иванович.— И

Петр

сказал

тигра так удержать можно,— кричал Петр
восторге.— В Забайкалье тигров так руками

Тигра,

Иванович

сказал

—

сторону. А вы,—

в

рукам

Бульбы-то.

по

ногам».

А

эта

горилла

И всего восемь человек.

Да, да,— сказал начальник. Гоголя он не
но шоковая терапия ему чрезвычайно понравилась.
—

На следующее утро Петр Иванович

во

время

помнил,

обхода

больных задержался у койки Мерзлякова.
Ну, как,— спросил он,— какое твое решение?
Выписывайте,— сказал Мерзляков.
{1956)
—

—

СТЛАНИК
На Крайнем Севере, на стыке тайги и тундры, среди
карликовых
берез, низкорослых кустов рябины с
светло-желтыми
неожиданно
водянистыми
крупными
что
ягодами, среди шестисотлетних лиственниц,
достигают зрелости в триста лет, живет особенное дерево
стланик.
Это
дальний
родственник
кедрач,—
кедра,
—

вечнозеленые

хвойные

кусты

со

стволами

потолще

два-три метра. Он
неприхотлив и растет, уцепившись корнями за щели в
горного склона. Он мужествен и упрям, как все
человеческой

руки

северные деревья.

Поздняя
краю
134

белого

и

длиной

в

камнях

необычайна.
пора быть снегу, зиме. По
небосвода много дней ходят низкие, сине-

Чувствительность
осень,

давно

его

будто

ватые,

в

Пахнет

снегом? Нет. Не
проходят за

И

дни

то

за

и

сопками,

с

стланик

безмерной,
вершиной

в

одетого
вот

и

стланик

На

и

к

Он

неба

Лежа, он
сыплется,

ложился.

бы

как

царапает

земле,

стелется.

перья.

белого

с

вышло

Он

тяжестью.

не

бродят
бледное

тучи

по-осеннему...
Гнется все ниже,

Он

зеленые

уже

нет,

небо

прижимается

лапы.

Стланик еще

снега

высокое

гнется.

камень

изумрудные

и

на

стал

снега.

днями,

растущей

все

утра

будет

и все

маленькое солнце,

А

тучи. А сегодня осенний
угрожающе тихим.

кровоподтеках,

пронизывающий ветер

под

своей

растягивая

похож
ждет
как

где-

свои

на

спрута,

день,

другой,

порошок,

снег,

погружается в зимнюю спячку, как медведь.
горе взбухают огромные снежные волдыри

белой

—

это кусты стланика легли зимовать.
А

в

конце

когда

зимы,

снег

еще

покрывает

трехметровым слоем, когда в ущельях метели

плотный, поддающийся

землю

утрамбовали

железу снег, люди тщетно ищут
признаков
природе, хотя по календарю весне пора
уж прийти. Но день неотличим от зимнего
воздух
разрежен и сух и ничем не отличен от январского воздуха. К
счастью, ощущения человека слишком грубы, восприятия
весны

только

в

—

слишком просты, да и чувств у него немного, всего пять

предсказаний

этого недостаточно для

Природа
об

мы

приходящих

тоньше

этом

знаем.

метать

Помните

икру

таинственные трассы птичьих

цветов-барометров
И

вот

в

своих

рыб

—

угадываний.
Кое-что

ощущениях.

лососевых

пород,

реку, где была выметана
эта
развилась
рыба? Помните

только

которой

из

икринка,

человека

и

в

ту

перелетов? Растений-барометров,

известно нам немало.

среди

безнадежности

снежной

вдруг

бескрайней белизны,

встает

Он

стланик.

среди полной
стряхивает снег,

распрямляется во весь рост, поднимает к небу свою
зеленую, обледенелую, чуть рыжеватую хвою. Он слышит
неуловимый нами зов весны и, веря в нее, встает раньше всех на
Севере. Зима кончилась.
Бывает и другое: костер. Стланик слишком легковерен.
Он так не любит зиму, что готов верить теплу костра. Если

зимой, рядом
кустом

стланика

погаснет
согнется

Нет,
дерево

—

и

и

с

согнувшимся,

скрюченным
—

развести

костер

стланик

разочарованный кедрач,

ляжет

на

старое

место.

плача
И

его

он не только предсказатель погоды.

надежд,

единственное

на

по-зимнему

Костер
обиды, снова

встанет.
от

занесет

Стланик

Крайнем Севере

снегом.
—

вечнозеленое

135

Среди белого блеска

дерево.
его

лапы

скромен

и

говорят

незаметен

о

о

юге,

—

все

снега

Цветы

процвести в короткое северное лето.

он

цветет,

стараясь

весенние, летние,

безудержном бурном

осенние перегоняют друг друга в

близка,

Летом

жизни.

торопливо

кругом

хвойные

матово-зеленые

о

тепле,

уже сыплется желтая мелкая
хвоя, оголяя лиственницы, палевая трава свертывается и
цветении.

Но

сохнет,

лес

желтой

осень

пустеет,
травы и

зеленые

факелы

Мне

стланик

и

и

вот

тогда

далеко

мха

серого

видно,

горят

как

среди

среди бледнолеса огромные

стланика.

представлялся

наиболее

всегда

поэтичным

русским деревом, получше, чем прославленные плакучая ива,
чинара, кипарис.

И дрова из стланика жарче.

I960)

КРАСНЫЙ КРЕСТ
Лагерная

жизнь так устроена,

что

реальную помощь заключенному может
медицинский работник. Охрана труда
это
—

это охрана жизни.

только

охрана здоровья, а

—

охрана здоровья

действительную

оказать

Начальник лагеря и
охраны с отрядом

подчиненные ему надзиратели, начальник

конвойной

службы,

следовательским

аппаратом,

начальник

—

просвещения

начальник

райотдела МВД

деятель

на

ниве

лагерного

культурно-воспитательной

инспектурой: лагерное

начальство

так

бойцов

со своим

части со

многочисленно.

своей
Воле

людей
доброй или злой
доверяют применение
режима. В глазах заключенного все эти люди
символ
угнетения, принуждения. Эти люди заставляют заключенного
этих

—

—

—

работать,

стерегут его и ночью и днем от побегов, следят,
чтобы заключенный не ел и не пил лишнего. Все эти люди
ежедневно, ежечасно твердят заключенному только одно:

работай! Давай!
И только один человек в лагере не говорит
заключенному этих страшных, надоевших, ненавидимых в лагере слов.
Это врач. Врач говорит другие слова: отдохни, ты устал,
завтра

не

работай, ты болен. Только врач не посылает
в белую зимнюю тьму, в заледенелый каменный

заключенного

забой

на много часов повседневно.

заключенного по должности,
начальства,

136

от

оберегающий

чрезмерной ретивости

Врач

—

защитник

его от произвола

ветеранов лагерной

службы.

В лагерных
большие

бараках

в

иные

висели

годы

на

стене

объявления: «Права и обязанности
Здесь было много обязанностей и мало прав.

печатные

заключенного».
«Право»

заявление

подавать

«Право»
«Право»

коллективное...

писать письма родным

не

только

—

начальнику

лагерных

через

на медицинскую помощь.
Это последнее право было крайне важным, хотя
дизентерию лечили во многих приисковых амбулаториях
цензоров...

раствором марганцовокислого калия и
погуще, смазывали гнойные раны

Врач
в

освободить

может

в

записав

книгу;

может

тем

же

или

отморожения.

в

оздоровительный пункт, увеличить

в

работы официально,
больницу, определить

от

человека

положить

только

раствором,

И

паек.

самое

главное

—

врач определяет «трудовую категорию»,
трудовом лагере
степень способности к труду, по которой рассчитывается

работы. Врач

норма

освобождению

может представить даже к

по инвалидности, по знаменитой статье четыреста
восемь.
может

Освобожденного

от

работать

заставить

—

работы по болезни никто не
врач бесконтролен в этих своих

действиях. Лишь врачебные более
проконтролировать.

В

—

пятьдесят

своем

высокие

медицинском

чины

деле

могут

врач

его

никому

не подчинен.

Надо еще
продуктов в котел
за качеством

что

помнить,

контроль

за

обязанность врача, равно

—

приготовленной

закладкой
и

как

наблюдение

пищи.

Единственный защитник заключенного, реальный

лагерный врач. Власть

—

защитник

у него очень

его

большая, ибо

никто из лагерного начальства не мог контролировать
действия

специалиста.

Если

недобросовестное

заключение,

определить

работник

медиками

стороны.

это

неверное,
мог

высшего или равного ранга

Почти всегда лагерные
своими

давал

врач

—

Начальник

освобожденные

от

сама

начальники

—

были

разводила их
чтобы группа «В»

хотел,

по

болезни) была

лагерь побольше людей выставил на
что

добра
на работу,
и

границы

выходящие

во

работа

работы

медицинский

только

опять же специалист.
вражде
в

со

разные

(временно

поменьше, чтобы

работу. Врач

же

видел,

тут давно перейдены, что люди,
больны, устали, истощены и имеют
от работы в гораздо большем

зла

право на освобождение
количестве, чем это думалось начальству.
Врач мог при достаточно твердом характере настоять
на освобождении от работы людей. Без санкции врача ни
один

начальник

Врач

лагеря

мог спасти

не послал

арестанта

от

бы людей
тяжелой

на работу.
все
работы
—

за137

ключенные

Трудовые группы эти
назывались

из

—

их

лошади,

гримас

труда».

«категории
пять

—

хотя, казалось бы, это
словаря. Это одна из острот,

философского

из

на

бывало три, четыре,

категориями»,

«трудовыми

выражение

вернее,

как

поделены,

жизни.

Дать легкую категорию труда

часто значило спасти

Всего грустнее было то, что люди, стремясь
получить категорию легкого труда и стараясь обмануть врача,
на самом деле были больны гораздо серьезней, чем они
сами считали.
от

человека

смерти.

Врач
и

больницу

мог

дать

даже

отдых

от

«сактировать»,

работы,
то

есть

мог

направить

составить

акт

в

об

и тогда заключенный подлежал вывозу на материк.
Правда, больничная койка и актировка в медицинской
комиссии не
от врача,
зависели
выдающего путевку, но важно
ведь было начать этот путь.
Все это и еще многое другое, попутное, ежедневное,
было прекрасно учтено, понято блатарями. Особое

инвалидности,

отношение к врачу

было введено

в кодекс

воровской морали.

Наряду с тюремной пайкой и вором-джентльменом в лагерном
тюремном мире укрепилась легенда о Красном Кресте.

блатной термин, и я каждый
настораживаюсь, когда слышу это выражение.

«Красный Крест»

—

и

раз

Блатные демонстративно выражали свое уважение к
обещали им всяческую свою поддержку,
медицины,

работникам

врачей

выделяя

необъятного мира «фраеров»

из

и

«штым-

пов».

Была

сочинена легенда
она и по сей день бытует
лагерях,— как обокрали врача мелкие воришки, «сявки»,
—

как крупные воры разыскали и с
краденое. Ни дать ни взять «Брегет

извинениями

Эррио».
Более того, у врачей действительно не
старались не воровать. Врачам делали подарки

убийством,

Подхваливали

врачей,

если это

были врачи

оказывавших помощь

Иметь врача «на крючке»

быть

—

груб

воротили

воровали,
—

деньгами,— если это были вольнонаемные врачи.

грозили

в
и

вещами,

Упрашивали

и

заключенные.

блатарям.

мечта всякой

блатной

дерзок с любым
начальником (этот шик, этот дух он даже обязан в некоторых
обстоятельствах показать во всей яркости)
перед врачом
компании.

Блатарь

может

и

—

блатарь
слова
не

лебезит,
в

верят,

что

собирается.
138

подчас

отношении
его

грубого
блатарь
увидит, что ему
требования никто выполнять не

пресмыкается

врача,
наглые

пока

и

не

позволит

не

Ни

работник, дескать, не должен
судьбе, блатари ему помогут

один медицинский

лагере заботиться о своей

морально: материальная помощь

и

материально

и

«лепехи»

беседами,

своими

Дело

моральная

«шкеры»,

за

своим

немногим

блатарь

—

посещением и

—

вместо

—

в

это краденые

удостоит

врача

расположением.

больного фраера,

работой, бессонницей и побоями, положить
больничную койку здоровенного педераста-убийцу и

истощенного непосильной
на

Положить

вымогателя.

и

его

держать

больничной кровати,

на

пока тот сам не соизволит выписаться.

Дело за немногим: регулярно освобождать от работы
блатных, чтоб они могли «подержать короля за бороду».
Послать блатарей по медицинским путевкам в другие
больницы, если им это понадобится в каких-то своих
блатных,

высших целях.

Покрывать симулянтов-блатарей,
симулянты

и

язв на голенях и
резаными

с

агграванты,

вечными

бедрах,

ранами живота

блатари

а

«мостырками»

все

—

трофических

с легкими, но впечатляющими

и т.

п.

Угощать блатарей «порошочками», «кодеинчиком»

и

«ко-

отведя весь запас наркотических средств и
спиртовых настоек в пользование благодетелей.

феинчиком»,
Много

больнице
врачебным

большой лагерной

лет подряд принимал я этапы в
—

сто процентов симулянтов,

путевкам,

были воры. Воры

прибывших

или

врача, или запугивали, и врач сочинял
медицинский документ.

по

подкупали

местного

фальшивый

Бывало часто и так, что местный врач или местный
начальник лагеря, желая избавиться от надоевшего и опасного
элемента
в

в

надежде,

своем
что

хозяйстве, отправлял блатных
они

если

и

не

—

был запуган

—

больницу

исчезнут совсем, то

некоторую передышку его хозяйство получит.
это плохо,
Если врач был подкуплен
если он

в

очень

плохо.

Но

ибо угрозы

это можно извинить,

вовсе не пустые слова. На медпункт прииска
«Спокойный», где было много блатарей, откомандировали из
больницы молодого врача и, главное, молодого арестанта
Сурового, недавно кончившего Московский медицинский институт.

блатарей

можно
было отказаться,
Сурового
общие работы, но не ехать на явно опасную работу.
он боялся туда
Суровый попал в больницу с общих работ

Друзья
пойти

—

отговаривали

на

—

вернуться

и

согласился

поехать

на

прииск

работать

по

Начальство дало Суровому инструкции, но не
дало советов, как себя держать. Ему было запрещено катеспециальности.

139

горически направлять с прииска здоровых воров.

был убит прямо

месяц он

на приеме

—

Через

пятьдесят две ножевые

раны было сосчитано на его теле.
В женской зоне другого прииска пожилая женщинаврач Шицель была зарублена топором собственной

санитаркой

Крошкой,

блатаркой

—

выполнявшей

приговор

блатных.

Так выглядел на практике Красный Крест в тех
когда врачи не были покладисты и не брали взяток.

случаях,

Наивные врачи
идеологов

объяснения противоречий у
Один из таких философов-главарей

искали

блатного мира.

лежал в это время в

хирургическом отделении

больницы. Два

месяца назад, находясь в изоляторе, он, желая оттуда

применил обычный безошибочный, но
он засыпал себе оба
для верности
—

Случилось так,
в больнице
блатарь ослеп

химического карандаша.

запоздала,

и

в

на

выезду

сэру Виллиамсу
чести

—

глаза

порошком

он

лежал

инвалидом,

Но, подобно знаменитому

«Рокамболя»,

из

он

и

слепой

принимал
уж в судах
прямо непререкаемым авторитетом. На вопрос

разработке

считался

материк.

выйти,
безопасный способ:

что медпомощь

—

к

готовясь

участие

не

планов

преступлений,

а

о Красном Кресте и об убийствах медиков на
приисках, совершенных ворами, сэр Виллиамс ответил, смягчая
гласные после шипящих, как выговаривают все

врача

блатари:

В жизни разные положения могут

быть,

когда закон
не должен применяться.— Он был диалектик, этот сэр
Виллиамс.
—

Достоевский
умилением
как

подмечает

«Записках

в

поступки

из

Мертвого

несчастных,

дома»

которые

с

ведут

себя,

большие дети, увлекаются театром, по-ребячески

безгневно ссорятся

между собой. Достоевский не встречал

и не знал

людей из настоящего блатного мира. Этому миру
Достоевский не позволил бы высказать никакого сочувствия.
Неисчислимы

злодеяния

воров в лагере.

Несчастные

работяги,

у которых вор забирает последнюю тряпку,
отнимает последние деньги, и работяга боится
пожаловаться, ибо видит, что вор сильнее начальства. Работягу бьет

люди

—

вор
забиты

и

заставляет

ворами

его

работать

насмерть.

Сотни

десятки тысяч людей
тысяч людей, побывавших

—

в

растлены воровской идеологией и перестали
быть людьми. Нечто блатное навсегда поселилось в их
душах,
воры, их мораль навсегда оставили в душе любого
заключении,

неизгладимый след.

Груб
140

и

жесток

начальник,

лжив

воспитатель, бессовестен

врач,

но

это

все

по

пустяки

силой блатного мира. Те

проглянет в них человеческое.

Влияние
всесторонне.
ни

вынесет,

ни

—

нет-нет
не

да

и

люди.

морали на лагерную жизнь безгранично,
отрицательная школа жизни целиком
Ничего полезного, нужного никто оттуда не
их

Лагерь

полностью.

и

люди,

Блатные же

растлевающей

с

сравнению

все-таки

—

заключенный,

сам

невольные

свидетели

ни

—

его

ни

начальник,

инженеры,

геологи,

его

и

охрана,

врачи,—

ни

ни подчиненные.

начальники,

Каждая минута лагерной

жизни

—

отравленная минута.
Там много такого, чего человек не должен знать, не
должен видеть, а если видел
лучше ему умереть.
Заключенный приучается там ненавидеть труд
ничему
—

—

другому и не может он там научиться.
Он обучается там лести, лганью, мелким

подлостям,

и

большим

становится эгоистом.

Возвращаясь

на волю, он видит, что он не только не вырос

за время лагеря, но что интересы его

сузились, стали

грубыми.
Моральные барьеры

бедными и

отодвинулись куда-то в сторону.
Оказывается, можно делать подлости и все же жить.
Можно лгать
и жить.
Можно обещать
и не исполнять обещаний и все-таки
—

—

жить.

Можно пропить деньги товарища.
Можно выпрашивать милостыню

и

жить!

Попрошайничать и жить!

Оказывается,
Он

человек, совершивший подлость, не умирает.
к лодырничеству, к обману, к злобе на

приучается

Он винит весь мир, оплакивая свою судьбу.
Он чересчур высоко ценит свои страдания, забывая,
у каждого человека есть свое горе. К чужому горю он
всех и вся.

разучился относиться сочувственно

—

что

он просто его не понимает,

не хочет понимать.

Скептицизм

—

это еще хорошо, это еще лучшее из

лагерного наследства.

людей.
Он боится
он трус. Он боится повторений своей
судьбы
боится доносов, боится соседей, боится всего, чего
должен бояться человек.
Он приучается ненавидеть
—

—

Он раздавлен морально. Его представления
нравственности изменились,

и он

сам

Начальник приучается
власти

над

арестантами,

в

не

не

о

замечает этого.

лагере

к

приучается

почти

бесконтрольной

смотреть

на

себя

как
141

на бога, как на единственного полномочного представителя
власти, как на человека высшей расы.
Конвойный, в руках у которого была многократно жизнь
людей и который часто убивал вышедших из запретной зоны,

что он расскажет своей невесте о своей работе на Дальнем
Севере? О том, как бил прикладом голодных стариков,
которые не могли идти?

Молодой крестьянин, попавший
в

этом

в

заключение,

видит,

аду только урки живут сравнительно хорошо,

считаются, их

побаивается всемогущее

что

с ними

начальство. Они

всегда одеты, сыты, поддерживают друг друга.

Крестьянин задумывается. Ему начинает казаться, что
правда лагерной жизни
у блатарей, что, только подражая
—

им

в

своем

встанет на путь реального
своей жизни. Есть, оказывается, люди, которые могут
жить и на самом дне.
И крестьянин начинает подражать
блатарям в своем поведении, в своих поступках. Он
поведении,

он

спасения

поддакивает каждому слову

блатарей,

них

о

говорит

поручения,

спешит украсить свою речь

блатных

готов

выполнить

все

их

благоговением. Он
блатными словечками
без этих

со

и

страхом

—

словечек не остался ни один человек мужского или

вольный, побывавший

женского

пола,

заключенный

Колыме.
Слова

эти

отрава, яд, влезающий

—

или

в

душу человека,

на

и

блатным диалектом и начинается
сближение фраера с блатным миром.
Интеллигент-заключенный подавлен лагерем. Все, что

именно

было

с

овладения

дорогим,

слетают

с

растоптано

человека

в

прах,

самый

в

цивилизация

короткий

срок,

и
культура
исчисляемый

неделями.
Аргумент спора

—

кулак, палка.

приклад, зуботычина.
Интеллигент превращается
подсказывает

уговорить
из

сам

сторон в

ему

себя

споре.

«учителей жизни»,

оправдание
на

что

борцов

какого-нибудь

труса,

своих

угодно,

В блатном мире

и

понуждения

собственный

поступков.

Он

присоединиться

—

мозг

может

любой

к

интеллигент видит

«за народные права».

«Плюха», удар, превращает
слугу

в

Средство

Сенечки

или

Физическое воздействие

интеллигента в покорного

Костечки.

становится

воздействием

моральным.
Интеллигент напуган навечно.

ганность

и

сломленный дух

Инженеры,
142

он

геологи, врачи,

Дух

его сломлен.

приносит и в

прибывшие

на

Эту

напу-

вольную

жизнь.

Колыму

по до-

говорам с
закон

—

Дальстроем,

пользоваться,
развращает,

развращаются

быстро:

тайга, рабский труд, которым
сужение

не едет на материк

интересов

человек,

растлевает,

там

—

богатой, обеспеченной

жизни.

и

—

это

Вот эта

в

он

а

цена,

выгодно

все

поработавший

грош

рубль,

длинный

легко

культурных

долго

ему

так

лагере,

привык

литературе «зовом Севера».
В этом растлении человеческой души

к

и

развращенность

называется в

повинен

мере

значительной

в

блатной мир, уголовники-рецидивисты,

и привычки

сказываются

на

всей

чьи

вкусы

Колымы.

жизни

1959

ЗАГОВОР ЮРИСТОВ

В

бригаду

и

снимают

сгребали

Шмелева

людские отходы золотого

торф, было

безымянные

были

больницу и в
работала

могилы, в

норму

—

плана

—

закон»

и

не

такие

там

—

пески

план

и

где

же,

другие,

Лозунги

важные.

«Довести

в

забойщиков»

до

просто словами. Их толковали так: не выполнил
нарушил закон, обманул государство и должен

не

отвечать сроком,

И

—

шлак

братские
бригаду Шмелева, три

три пути: «под сопку»

пути доходяг. Бригада эта
только дела ей поручались
«Выполнение

человеческий

забоя. Из разреза, где добывают

собственной

а то и

шмелевцев

кормили

помнил здешнюю

жизнью.

похуже,

Но

поменьше.

поговорку: «В лагере

я

хорошо

убивает большая

пайка, а не маленькая». Я не гнался за большой пайкой
основных забойных бригад.

Я был переведен
знал его лица

Шмелеву

к

была

—

недавно,

замысловато укутана каким-то рваным

бараке было
Я

дверь.

и

темно
не

бензиновая

—

помню

хриплый, простуженный
Работали
казалась

мы

пыткой

в
—

ночью было лучше,
меньше

ругани

и

недели три, и не

разгаре зима, голова

в

бригадира была

шарфом,

колымка

бригадирского

лица.

а вечером в

едва

освещала

Голос

только,

голос.

ночной смене

в

декабре,

и

каждая

ночь

пятьдесят градусов не шутка. Но все же

спокойней,

меньше

в

начальства

забое,

битья.

Бригада строилась

на

выход.

Зимой строились

в

бараке,

минуты перед уходом в ледяную ночь на
двенадцатичасовую смену мучительно вспоминать и сейчас.
и

эти

последние

143

в этой нерешительной толкотне у приоткрытых
откуда ползет ледяной пар, сказывается человеческий
характер. Один, пересилив дрожь, шагал прямо в темноту,
другой торопливо досасывал неизвестно откуда взявшийся
окурок махорочной цигарки, где и махорки-то не было ни

Здесь,

дверей,

запаха,

ни

четвертый

третий заслонял лицо от холодного ветра;
печкой, держа рукавицы и набирая в них

следа;

стоял над

тепло.

Последних
поступали

везде,

Меня
и

люди

в

в

выталкивал из

этой

бригаде

слабее меня,

и

еще
это

дневальный. Так
слабыми.
выталкивали. Здесь были

барака

каждой бригаде,

с

самыми

не

вносило

нечаянную радость какую-то. Здесь
человеком. Толчки и кулаки дневального
«золотой» бригаде, откуда меня перевели

Бригада

стояла в

бараке

я

какое-то

пока

успокоение,

был

еще

остались в той
к

Шмелеву.

у двери, готовая

к выходу.
Шмелев подошел ко мне.
Останешься дома,— прохрипел он.
На утро перевели, что ли?
недоверчиво сказал я.
Из смены в смену переводили всегда навстречу часовой
стрелке, чтоб рабочий день не терялся, и заключенный не
—

—

—

мог получить несколько лишних часов отдыха.

механику

я

Эту

знал.

—

—

—

—

Нет, тебя Романов

Ишь, гад, Романова не знает,— вмешался дневальный.
Уполномоченный, понял? Не доходя конторы живет.

Придешь
—

вызывает.

Романов? Кто такой Романов?

в

восемь

часов.

В восемь часов!

Чувство величайшего облегчения охватило меня. Если
уполномоченный меня продержит до двенадцати, до ночного
обеда и больше, я имею право совсем не ходить сегодня на

работу. Сразу

тело

радостная усталость,
Я

развязал

почувствовало

усталость.

Но

подпояску,

расстегнул

бушлат

Сразу стало тепло, и зашевелились вши
гимнастеркой. Обкусанными ногтями я почесал шею,
печки.

это

была

заныли мускулы.
и

сел

около

под

грудь. И

задремал.

Пора, пора,— тряс меня за плечо дневальный.— Иди—
покурить принеси, не забудь.
Я постучал в дверь дома, где жил уполномоченный.
—

Загремели щеколды, замки, множество щеколд и замков, и ктото невидимый крикнул из-за двери:
Ты кто?
—

144

Заключенный Андреев по вызову.
Раздался грохот щеколд, звон замков
—

Холод забирался

буркой

колотить

шитые из

под

бурку
старых брюк
о

—

бушлат,

носили

мы

не

все

Я

замолкло.

стал

а

валенки,

стеганые,

бурки.

телогреек ватные

и

и

—

стыли.

ноги

Снова загремели щеколды, и двойная дверь открылась,
тепло и музыку.
Я вошел. Дверь из передней в столовую была не
там играл радиоприемник.
закрыта
Уполномоченный Романов стоял передо мной. Вернее, я

пропуская свет,
—

стоял

духами,

ним,

перед

подвижный,

фигуру

а он, низенький, полный, пахнущий
вертелся вокруг меня, разглядывая

быстрыми

черненькими

Запах заключенного дошел до его

белоснежный носовой
музыки, тепла, одеколона
Вот

охватили

и познакомились,—

передвигаясь вокруг меня и
Вот и познакомились. Ну,
в соседнюю

и

ноздрей,

встряхнул
меня.

и он вытащил

Волны

его.

Главное

—

тепла.

была раскалена.

Голландская печка
—

платок

мою

глазами.

комнату

—

восторженно твердил Романов,
душистым платком.—

взмахивая

проходи.— И

кабинетик

он

открыл

дверь

с письменным столом,

двумя стульями.
—

Садись. Ни

за

что

не

угадаешь,

зачем

я

тебя

вызвал.

Закуривай.
Он порылся в бумагах на столе.
Как твое имя? Отчество?
—

Я сказал.
А год
—

—

—

—

рождения?

Тысяча девятьсот седьмой.

Юрист?
Я, собственно,

университете

на

не юрист, но учился в

юридическом

во

второй

Московском

половине

двадцатых

годов.
—

Значит, юрист. Вот и отлично. Сейчас
и мы с тобой поедем.

ты

сиди,

я

позвоню кое-куда,

Романов выскользнул из комнаты, и вскоре в столовой
выключили музыку и начался телефонный разговор.

Я задремал, сидя на стуле. Даже сон какой-то начал
сниться. Романов то исчезал, то опять возникал.
Слушай. У тебя есть какие-нибудь вещи в
—

бараке?
—

—

Все

Ну,

придет,

и

со мной.
вот

и

мы

с

отлично,

право,

отлично.

Машина сейчас

тобой поедем. Знаешь, куда поедем?

Не
145

В самый Хаттынах,

угадаешь!
я шучу,

Мне
Вот

—

—

Я

в

управление! Бывал там? Ну,

шучу...
все равно.
и

хорошо.

переобулся,

размял руками пальцы ног, перевернул

портянки.
Ходики на стене показывали половину двенадцатого.
Даже

если

все

сегодня уже

это
я

—

шутки

работу

на

Загудела близко
Поехали,

то

все

равно,

пойду.

машина, и свет

ставням и задел потолок
—

Хаттынаха,

насчет

не

фар

по

скользнул

кабинета.

поехали.

Романов был

белом

в

полушубке,

в

расписных торбасах.
Я застегнул бушлат,

подпоясался,

над печкой.
Мы вышли к машине.

Полуторатонка

якутском малахае,

подержал
с

рукавицы

откинутым

кузовом.

Сколько сегодня,

—

Миша?

—

Романов у

спросил

шофера.
Шестьдесят, товарищ уполномоченный. Ночные

—

работы.

бригады сняли с

Значит,

и наша,

шмелевская, дома.

Мне

не так уж

повезло, выходит.

Ну,

—

Андреев,—

меня.— Ты

вокруг
поедет

оперуполномоченный, прыгая

сказал

садись в

кузов. Недалеко ехать. А Миша

побыстрей. Правда, Миша?
Миша промолчал. Я влез в кузов, свернулся в клубок,
обхватил руками ноги. Романов втиснулся в кабину, и мы

поехали.

Дорога была плохая, и так кидало,
Думать ни о чем не хотелось, да

что я не застыл.
на

холоде

и

думать

нельзя.

Часа через два

замелькали

огни,

около двухэтажного деревянного
было

темно,

Двое

и

только в

часовых

Ну,

в

окне

одном

тулупах

стояли

и

машина

рубленого
второго
около

остановилась

дома.

Везде

этажа горел

свет.

большого крыльца.

и доехали, вот и отлично. Пусть он тут
Романов исчез на большой лестнице.
Было два часа ночи. Огонь был потушен везде. Горела
—

вот

постоит.— И

только лампочка за столом дежурного.

Ждать пришлось недолго.
был в форме НКВД

раздеться и

руками.
146

Романов

—

сбежал

—

он

уже

успел

с лестницы и замахал

Сюда, сюда.
Вместе с помощником дежурного мы двинулись наверх и
в коридоре второго этажа остановились перед дверью с
дощечкой «Ст. уполномоченный НКВД Смертин». Столь
—

угрожающий

(не настоящая же это

псевдоним

«Для

псевдонима

уже входить,

—

идти по

фамилия)

беспредельно.

произвел впечатление даже на меня, уставшего

чересчур»,— подумал я,

огромной

было

но надо

комнате с портретом

Сталина во всю стену, остановиться перед письменным столом
исполинских

вот

размеров,

который

человека,

разглядывать бледное рыжеватое лицо
жизнь провел в комнатах, в таких

всю

комнатах.

Романов

почтительно

сгибался у

стола.

Тусклые голубые глаза старшего уполномоченного
товарища Смертина остановились на мне. Остановились
недолго:
бумаги.

он что-то искал на столе,

Услужливые

перебирал

очень

какие-то

пальцы Романова нашли то, что было нужно

найти.
—

Фамилия?

—

Смертин,
Срок?

спросил

вглядываясь

в

бумаги.— Имя? Отчество? Статья?

Я ответил.

Юрист?
Юрист.
Бледное лицо
—

—

—

—

поднялось от стола.

Жалобы писал?
Писал.

Смертин засопел:
За хлеб?
И за хлеб, и просто
—

—

—

Хорошо. Ведите

так.

его.

что-нибудь выяснить,
холоде, не в ночном золотом
забое. Пусть выясняют, что хотят.
Пришел помощник дежурного с какой-то запиской, и
Я не сделал ни

спросить.

Зачем?

одной

Ведь

я

попытки

не

на

меня
повели
по
ночному поселку на
защитой четырех караульных вышек

самый
за

край,

где

под

тройной загородкой

из колючей проволоки помещался изолятор, лагерная тюрьма.
В

тюрьме

В одну
о себе,
о чем.

таких

не

ожидая

утро,

света, без солнца,
в рельс,

и

одиночек
ответа

Так положено,

Настало

а

были

втолкнули

меня.

были камеры большие,

из

от

чтобы

не

одиночки.

спрашивая

их

ни

не думали, что я подсажен.

очередное
сначала

соседей,

и

Я рассказал

не

колымское

отличимое

зимнее

от

принесли ведро дымящегося кипятка.

ночи.

утро,

без

Ударили

За мной при147

конвой,

шел
них

и

я

Меня привели
показался

товарищами. Я не знал о

с

пропрощался

ничего.

меньше,

чем

к тому же

самому дому. Дом мне

Пред

ночью.

светлые

Смертина

очи

я

уже

не был допущен.
Дежурный

велел

мне

сидеть

и

и

ждать,

я

и

сидел

ждал

услышал знакомый голос:
Вот и хорошо! Вот и отлично! Сейчас вы поедете!
На чужой территории Романов называл меня на «вы».
Мысли лениво передвигались в мозгу
почти физически
ощутимо. Надо было думать о чем-то новом, к чему я не
не приисковое. Если бы мы
привык, не знаю. Это новое
возвращались на свой прииск «Партизан», то Романов
до тех пор,

пока не

—

—

—

—

сказал

бы: «Сейчас мы поедем». Значит,
Да пропади все пропадом!

меня

в

везут

другое

место.

По лестнице почти вприпрыжку спустился Романов.
Казалось, вот-вот он сядет на перила и съедет вниз,
мальчишка. В руках он держал почти целую

как

буханку хлеба.

—

наверху

Вот,
и

кажется...

некурящий

вам

это

вернулся

Да,

с

на

дорогу. И еще

самое-то

главное

и

Он

исчез

Порядок, да? Все,

забыл,

что

значит

человек.

Романов поднялся наверх
На

вот.—

селедками.—

двумя

газете

была

насыпана

наверное»,— опытным глазом
восемь спичечных коробок
Это вам на дорогу.

и

появился

снова

газетой.

с

«Коробочки

три,
В
я.
пачке-восьмушке
определил
махорки. Это лагерная мера объема.
махорка.

Сухой

—

паек, так сказать.

Я молчал.
—

—

—

А конвой уже вызвали?

Вызвали,— сказал дежурный.
Наверх пришлите старшего.

И Романов исчез на лестнице.

Пришли
кавказского

розовощекий,
—

в

два конвоира

—

один постарше,

образца, другой молодой,

красноармейском

—

молодой

и

рябой,

в

папахе

двадцати,

шлеме.

Вот этот,— сказал дежурный,

Оба

лет

рябой

—

показывая на меня.

оглядели

меня

очень

внимательно с ног до головы.

А где начальник?
спросил рябой.
Вверху. И пакет там.
Рябой пошел наверх и скоро вернулся с Романовым.
Они говорили негромко, и рябой показывал на меня.
—

—

—

—

записку.
148

Хорошо,—

сказал

наконец

Романов,—

мы

дадим

Мы

вышли на улицу. Около крыльца, там же, где ночью
грузовичок с «Партизана», стоял комфортабельный
«ворон»
тюремный автобус с решетчатыми окнами. Я сел
внутрь. Решетчатые двери закрылись, конвоиры уселись в
тамбуре, и машина двинулась. Некоторое время «ворон» шел
по трассе, по центральному шоссе, что разрезает пополам
всю Колыму, но потом свернул куда-то в сторону. Дорога
стоял

—

вилась

между

сопок,

мотор

все

время

на

храпел

отвесные скалы с редким лиственным лесом и

подъемах,

заиндевевшие

сделав несколько поворотов вокруг
идущая по руслу ручья, вышла на
небольшую площадку. Здесь была просека, караульные вышки, а в
ветки

ивняка.

сопок,

Наконец,

машина,

глубине,
бараков,

в трехстах,— косые вышки и темная масса
окруженных колючей проволокой.

метрах

Дверь маленькой будочки-домика на дороге
дежурный, опоясанный револьвером.

отворилась,

и вышел

Машина остановилась, не глуша мотора.
Шофер выскочил из кабины и прошел мимо моего окна.
Вишь, как кружило. Истинно «Серпантинная».
—

Это

название

чем угрожающая
«Серпантинная»

—

было

мне

знакомо,

фамилия Смертина.

мне

говорило

больше,

Это была

Колымы, где
Трупы их не успели

знаменитая следственная тюрьма

столько людей погибло в прошлом году.

еще

разложиться. Впрочем, их трупы будут нетленны всегда
мертвецы вечной мерзлоты.
Старший конвоир ушел по тропке к тюрьме, а я сидел у
окна и думал, что вот пришел и мой час, моя очередь.
—

Думать

о

было

смерти

так

же

трудно,

как

и

о

другом. Никаких картин собственного расстрела
рисовал.

Сидел

чем-нибудь
я

себе

не

и ждал.

Наступали уже сумерки зимние. Дверь «ворона»
открылась, старший конвоир бросил мне валенки.
Обувайся! Снимай бурки.
—

Я разулся, попробовал. Нет, не лезут. Малы.
В бурках не доедешь,— сказал рябой.
—

Доеду.
Рябой швырнул
—

—

валенки

в

угол машины.

Поехали!

Машина развернулась,
«Серпантинной».

и

«ворон» помчался прочь от

Вскоре по мелькающим мимо машинам

я

что

мы

большого

по-

понял,

снова на трассе.

Машина сбавила ход

—

кругом горели

огни

149

Автобус подошел к крыльцу ярко освещенного дома,
и я вошел в светлый коридор, очень похожий на тот, где
хозяином был уполномоченный Смертин: за деревянным

селка.

барьером
на

возле стенного

путешествия
мы

телефона

сидел

дежурный
В

Это был поселок Ягодный.

боку.

мы

всего

проехали

дальше?
Дежурный отвел

с пистолетом

первый день

Куда

километров.

семнадцать

поедем

оказалась

карцером

был прорезан
Я

комнату,

которая

парашей. В двери

«глазок».

прожил

там

бинты

перемотать

в дальнюю

меня

с топчаном, ведром воды и

на

два

Успел

дня.

ногах

ноги

—

в

даже

и

подсушить

цинготных

язвах

гноились.
В

райотдела НКВД

доме

тишина.

Из

своего

Даже днем
открывалась

редко-редко
входная

стояла

я

уголка

кто-то

дверь,

какая-то

топал

по

захолустная
напряженно.

прислушивался

коридору. Редко
ключи в

поворачивались

дежурный, постоянный дежурный, небритый, в старой
все выглядело
телогрейке, с наганом через плечо
дверях. И

—

захолустным по сравнению с

блестящим Хаттынахом,

Смертин творил высокую политику. Телефон

где товарищ

звонил

редко-

редко.
—

Да.

Заправляются.

Да.

Не

знаю,

товарищ

начальник.

Хорошо, я им передам.
О ком тут шла речь? О моих конвоирах? Раз в день,
к вечеру, дверь моей камеры раскрывалась, и дежурный
вносил котелок супу, кусок хлеба.
Ешь!
—

—

Это мой

обед. Казенный.

И приносил ложку.

Второе

блюдо было смешано с первым, вылито в суп.
Я брал котелок, ел и вылизывал дно до блеска по

приисковой привычке.
На третий день дверь открылась, и

тулуп поверх
—

Я

в

полушубка,

рябой боец, одетый

в

шагнул через порог карцера.

Ну, отдохнул? Поехали.
стоял

на крыльце. Я думал,
утепленном тюремном автобусе, но

что

мы

опять

поедем

«ворона» нигде не

Обыкновенная трехтонка стояла у крыльца.
Садись.
Я послушно перевалился через борт.
Молодой боец влез в кабину шофера. Рябой сел

было

видно.
—

мной. Машина двинулась,
очутились на трассе.
со

150

и

через несколько минут

рядом

мы

к

К северу

Куда меня везут?
востоку?
Спрашивать было

не

к

или

да

нужно,

югу? К западу

конвой

и

не

или

должен

говорить.
На другой участок передают? На какой?
Машина тряслась много часов и вдруг остановилась.

Здесь

—

Трасса
стороны

пообедаем.

мы

Я слез.
Мы вошли
—

в

дорожную трассовую столовую.
и главный нерв Колымы. В обе
без охраны,
движутся грузы техники

артерия

беспрерывно

продукты

Да

и

—

обязательным

с
от

ненадежная,

Слезай.

шофера
но

и

все

агента

же

беглецы

конвоем:

—

защита

может

грабят.

нападают,

снабжения конвой

хоть

и

предупредить

воровство.
В

столовых

встречаются

партий, едущие

отпуск с

в

геологи,

разведчики

заработанным

табака

и

поисковых

рублем,

длинным

чифиря,

северные герои и
северные подлецы. В столовых спирт здесь продают всегда.
Они встречаются, спорят, дерутся, обмениваются новостями

подпольные

продавцы

и спешат, спешат... Машину с невыключенным мотором
оставляют работать, а сами ложатся спать в кабину на два-три

чтобы отдохнуть

и снова ехать. Тут же везут
стройными партиями вверх, в тайгу,
сверху, обратно из тайги. Тут
грязной кучей отбросов

часа,

заключенных

чистенькими

—

сыщики-оперативники,

беглецы
начальство

—

—

надо

часто в

которые

военной

ловят

беглецов.

форме. Здесь

Север

именно

в

наилучшая сцена.
Там я стоял, стараясь протискаться
очень
это

на

беспокоились,

что

я

людей. Драматургу

дорожной столовой

огромной печке-бочке, раскаленной

поближе

докрасна.

сбегу,—

я

и

И сами

едет в ЗИСах

хозяева жизни и смерти всех этих

показывать

и

к

—

это

печке,

Конвоиры

слишком

не

ослабел,

было хорошо видно. Всякому было ясно, что
пятидесятиградусном морозе некуда бежать.
Садись вон, ешь.

и

доходяге

—

купил мне тарелку горячего супа, дал хлеба.
Сейчас поедем дальше,— сказал молодой.— Старшой

Конвоир
—

придет

—

и поедем.

рябой пришел не один. С ним был немолодой боец
(солдатами их еще в те времена не звали) с винтовкой и
в полушубке. Он поглядел на меня, на рябого.
Но

—

—

Ну,

что же,

Пошли,—

можно,— сказал

сказал мне

он.

рябой.
151

Мы перешли в другой угол огромной столовой. Там у
стены сидел, скорчившись, человек в бушлате и шапочке-бам-

лагерке, черной фланелевой ушанке.
Садись сюда,— сказал мне рябой.
—

Я послушно опустился на пол рядом

с тем человеком.

Он

не повернул головы.

Рябой

и

боец

незнакомый

остался с нами.
Они отдых

себе

внезапно

в

—

человек

ушли. Молодой мой конвоир

понял?

делают,

арестантской

—

мне

зашептал

Не

шапочке.—

имеют

права.

Да, душа

—

из них вон,— сказал я.—

хотят. Тебе что

кисло

—

от

Пусть

делают, как

этого?

Человек поднял голову.
Я тебе говорю, не имеют права...
А куда нас везут?
спросил я.
Куда тебя везут, не знаю, а меня
—

—

—

в

—

Магадан. На

расстрел.
На расстрел?

—

Да. Я приговоренный. Из Западного управления. Из
Сусумана.
Это мне совсем не понравилось. Но я ведь не знал
—

порядков, процедурных порядков высшей меры.
замолчал.
Подошел

рябой боец

с

вместе

новым

Я

смущенно

нашим

спутником.
Они стали говорить что-то между

не

больше,

стало

конвоя

покупали

Проехали
подвели

еще

супа

они
в

стали

резче,

собой. Как

грубее.

только

Мне уже больше

столовой.

еще несколько часов, и в столовой к нам

троих

—

этап,

партия,

собирался

уже

значительный.

Трое
колымские

новых

доходяги;

говорили

о

были

неизвестного

возраста,

голоде,

о

как все

белая кожа, припухлость
цинге. Лица были в пятнах

вздутая

лиц

отморожений.

Вас куда везут?
В Магадан. На расстрел. Мы приговоренные.
Мы лежали в кузове трехтонки скрючившись, уткнувшись
в колени, в спины друг друга. У трехтонки были
хорошие
рессоры, трасса была отличной дорогой, нас почти не
—

—

подбрасывало,

и мы начали замерзать.
кричали, стонали, но конвой был
было засветло добраться до «Спорного».

Мы

152

неумолим.

Надо

Приговоренный

к

расстрелу

умолял

хоть

«перегреться»

на пять минут.

Машина

«Спорный»,

влетела в

когда уже горел свет.

Пришел рябой.
Вас поместят на ночь в лагерный изолятор, а утром
поедем дальше.
Я промерз до костей, онемел от мороза, стучал из
последних сил подошвами бурок о снег. Не согревался.
Бойцы все искали лагерное начальство. Наконец через час
—

в
нас
отвели
мерзлый, нетопленный лагерный
изолятор. Иней затянул все стены, земляной пол весь
оледенел.
Кто-то внес ведро воды. Загремел замок. А дрова?
А печка?
Вот здесь в эту ночь на «Спорном» я отморозил наново

все десять пальцев ног,

безуспешно

пытаясь

заснуть хоть

на

минуту.
Утром нас вывели, посадили в машину. Замелькали
сопки, захрипели встречные машины. Машина спустилась с
перевала, и нам стало так тепло, что захотелось никуда не
ехать, подождать, походить хоть немного по этой чудесной
земле.

Разница была градусов

в

не

десять,

Да

меньше.

и

ветер был какой-то теплый, чуть не весенний.
Конвой! Оправиться!..
Как еще рассказать бойцам, что мы рады теплу, южному
ветру, избавлению от леденящей душу тайги.
—

Ну, вылезай!
Конвоирам тоже
—

Мой

искатель

было

приятно

справедливости

уже

размяться,

закурить.

приближался

к

конвоиру.
—

—

Покурим, гражданин боец?
Покурим. Иди на место.

Один

из

новичков

не

хотел

слезать

с

меня

Но,

машины.

что оправка затянулась, он передвинулся к

борту

видя,

и поманил

рукой.

Помоги спуститься.
Я протянул руки и, бессильный доходяга, вдруг
—

почувствовал

необычайную

легкость.

Я

отошел.

легкость

его

тела,

какую-то

Человек, держась руками

за

смертную

борт

машины, сделал несколько шагов.
—

Как

тепло.—

Но

глаза

были смутны, без

всякого

выражения.
—

С

Ну, поехали, поехали. Тридцать градусов.
каждым часом становилось все теплее.
153

В столовой поселка Палатка наши конвоиры
раз. Рябой купил мне килограмм хлеба.

обедали

последний

Возьми вот беляшки. Вечером приедем.
Шел мелкий снег, когда далеко внизу показались огни
Магадана. Было градусов десять. Безветренно. Снег падал
—

почти отвесно

—

мелкие-мелкие

снежинки.

Машина остановилась близ райотдела НКВД. Конвоиры
вошли в помещение.

без

Вышел человек в штатском костюме,

шапки.

В руках

разорванный конверт.
Он выкрикнул чью-то фамилию привычно, звонко.

он держал

Человек

с легким

телом

отполз по его

в

знаку

сторону.

В

тюрьму!
Человек в костюме скрылся
—

в

здании

сейчас же

и

явился.
В руках его был новый пакет.
Иванов!
Константин Иванович.
В тюрьму!

—

—

—

Угрицкий!
Сергей Федорович!

—

—

В тюрьму!
Симонов!

—

—

Евгений

—

В

—

Петрович!
тюрьму!

Я не прощался ни с конвоем, ни с теми, кто ехал
вместе со мной в Магадан. Это не принято.

Перед
своими

крыльцом райотдела стоял только

я вместе со

конвоирами.

Человек

в костюме показался

на

Андреев! В райотдел! Сейчас

—

крыльце с пакетом.
я

вам

дам

расписку,—

сказал человек моим конвоирам.
Я

вошел

в

помещение.

Первым

делом

—

где

печка?

батарея центрального
Дежурный за
деревянным
барьером. Телефон. Победнее, чем у
товарища
Смертина в Хаттынахе. А может быть, потому,
Вот

она

что

то

отопления.

—

был

первый

такой

кабинет

в

моей

колымской

жизни.

Вверх

по

коридору уходила крутая лестница

на

второй

этаж.

Недолго
костюме,
—

154

я

ждал.

Сверху

который принимал

Идите

сюда.

спустился тот самый человек
нас на улице.

в

По узкой лесенке поднялись мы
до двери с надписью: «Я. Атлас, ст.

Садитесь.

—

Я

на второй этаж, дошли
уполномоченный».

сел. В крошечном

кабинете

главное место занимал стол.

Бумаги, папки, списки какие-то.
Атласу было лет тридцать восемь
тивного вида мужчина,

—

сорок. Полный, спор

черноволосый, чуть лысоватый.

Фамилия?

—

Андреев.
Имя, отчество, статья, срок?

—

—

Я

ответил.

Юрист?
Юрист.
Атлас вскочил
Прекрасно!
ров!
—

—

С

капитан

Реб-

вниз.

батареи. Размыслив
заблаговременно съесть тот
«беляшки», который мне дали конвоиры. Бак с водой

возвратился к своему месту около

Я

над новостями,
килограмм

я

решил

к

прикованная

нему

прошел мимо меня

разбудил

кружка

были

же.

тут

Ходикл

на

В полудреме я слышал, как кто-то

стене мерно тикали.

наверх

быстрыми

шагами, и

дежурный

меня.

К капитану

—

Меня провели
небольшого

стола.

говорить

Ребров?

Начальник СПО. Идите

—

и

будет

вами

А кто такой капитан

—

обошел вокруг

места и

с

—

кабинета,

Реброву.
на

второй

этаж.

Открылась дверь

услышал резкий голос:

и я

Сюда, сюда!
Обыкновенный кабинет, чуть побольше того, где я
часа два назад. Стекловидные глаза капитана Реброва
—

устремлены были прямо на меня. На углу
недопитый

стакан

чая

с

блюдце. Телефоны.
—

—

лимоном,

стола

обкусанная

стоял

корочка сыра на

Папки. Портреты.

Фамилия?

Андреев.
Имя? Отчество? Статья?

Срок? Юрист?
Юрист.
Капитан Ребров перегнулся через стол, приближая
—

был

—

стеклянные глаза, и

ко мне

спросил:

Вы Парфентьева знаете?
Да, знаю.
Парфентьев был моим бригадиром
—

—

на прииске еще до того, как я попал в

в

забойной бригаде

бригаду

Шмелева. Из
155

Парфентьевской бригады меня перевели в бригаду Потураева,
к
Шмелеву. У Парфентьева я работал
оттуда

а

—

несколько месяцев.

Да. Знаю. Это мой бригадир, Дмитрий Тимофеевич
Парфентьев.
—

—

—

—

—

—

Так. Хорошо. Значит,

Да,

Парфентьева

знаете?

знаю.

А Виноградова знаете?

Виноградова не знаю.
Виноградова, председателя Далькрайсуда?

Не знаю.
Капитан Ребров
—

и

разглядывать

продолжал

Ребров

Капитан
—

папиросу, глубоко затянулся
меня, думая о чем-то своем.
потушил папиросу о блюдце.
зажег

Значит,

ты

Виноградова

знаешь

и

знаешь

не

Парфентьева?
—

—

Нет, я не знаю Виноградова...
Ах, да. Ты знаешь Парфентьева

Виноградова.

Ну,

и

не

знаешь

что ж!

Ребров

Капитан

нажал

кнопку

звонка.

Дверь

за

моей

спиной открылась.
В тюрьму!
—

Блюдечко
осталось в

справа, возле

—

—

окурком

и

недоеденной корочкой сыра

начальника

графина

Глубокой
—

с

кабинете

с

СПО

на письменном столе

водой.

ночью конвоир вел меня по спящему

Магадану.

Шагай скорее.
Мне некуда спешить.

Поговори еще!

—

Боец

вынул

пистолет.—

Застрелю,

собаку. Списать нетрудно.
Не спишешь,— сказал я.— Ответишь перед капитаном

как

—

Ребровым.
Иди, зараза!
Магадан
город маленький. Вскоре мы добрались до
Васькова», как называется местная тюрьма. Васьков был
—

—

«Дома

заместителем Берзина, когда строился Магадан. Деревянная
тюрьма была одним из первых магаданских зданий.
Тюрьма сохранила имя человека, который строил ее. В Магадане
давно построена каменная тюрьма, но и это новое,
«благоустроенное» здание по последнему слову пенитенциарной
техники называется «Домом Васькова».

После кратких переговоров на вахте меня спустили во
«Дома Васькова». Низкий, приземистый, длинный корпус

двор

тюрьмы из гладких тяжелых лиственничных
двор

—

бревен. Через

две палатки, деревянные здания.

Во вторую,—сказал голос сзади.
Я ухватился за ручку двери, открыл дверь и вошел.
Двойные нары, полные людьми. Но не тесно, не вплотную.
Земляной пол. Печка-полубочка на длинных железных ногах.
—

Запах пота, лизола и грязного
С трудом я вполз наверх

тела.

—

на

свободное

теплее

все-таки

—

и

пролез

место.

Сосед проснулся.
Из тайги?

—

Из тайги.

—

Со вшами?
Со вшами.
Ложись тогда

—

—

—

дезинфекция бывает.
«Дезинфекция

—

угол. У нас здесь вшей нет. Здесь

в

это

хорошо,— думал

я.— А

главное

—

тепло».

Утром
полагалось.

кормили.

Я

спустил ватные

Хлеб,

кипяток.

Мне еще хлеба

не

бурки, положил их под голову,
брюки, чтобы согреть ноги, заснул и проснулся

снял

с

ног

через сутки, когда уже давали хлеб
полное довольствие

и я

был

зачислен на

«Дома Васькова».

В обед давали юшку от галушек, три ложки пшенной
каши. Я спал до утра следующего дня, до той минуты, когда
дикий
—

Я
—

—

разбудил

голос дежурного

меня:

Андреев! Андреев! Кто Андреев?
слез

Вот

с

нар.

я.

Выходи

во двор

—

иди вот к тому крыльцу.

«Дома Васькова» открылись
передо мной, и я вошел в низкий, тускло освещенный
коридор. Надзиратель отпер замок, отвалил массивную
и
открыл
щеколду
крошечную
камеру с двойными
железную
нарами. Два человека, согнувшись, сидели в углу нижних

Двери

подлинного

нар.
Я подошел к окну, сел.
За плечи меня тряс человек.

Это был мой

приисковый

бригадир Дмитрий Тимофеевич Парфентьев.
—

—

—

—

Ты понимаешь

Ничего

Три

что-нибудь?

не понимаю.

Когда тебя привезли?

дня назад. На легковушке Атлас привез.

Атлас? Он допрашивал

лысоватый. В

меня в

райотделе. Лет сорока,

штатском.
157

Со мной

—

капитан

он

в

ехал

А

военном.

тебя спрашивал

что

Ребров?

Не

знаю ли я Виноградова.
Ну?
Откуда же мне его знать?
Виноградов
председатель Далькрайсуда.

—

—

—

—

—

Это

—

ты

я

а

знаешь,

—

не

знаю,

кто

такой

Виноградов.

Я учился с

—

Я

начал

ним.

кое-что

Челябинске,

Виноградов, проезжая через

университетский

товарищ

Парфентьев был

понимать.

областным прокурором в
в

«Партизан», узнал,

забое,

до

ареста

карельским прокурором.
что его

передал ему деньги, попросил

«Партизана» Анисимова помочь Парфентьеву.
Парфентьева перевели в кузницу молотобойцем. Анисимов
в
сообщил о просьбе Виноградова в НКВД, Смертину, тот
Магадан, капитану Реброву, и начальник СПО приступил к
разработке дела Виноградова. Были арестованы все юристызаключенные по всем приискам Севера. Остальное было делом
начальника

—

следовательской техники.

А здесь мы зачем? Я был

—

в палатке...

Нас выпускают, дурак,— сказал Парфентьев.
Выпускают? На волю? То есть не на волю,

—

—

пересылку,

а

на

на транзитку.

Да,— сказал третий человек, выползая на свет и
оглядывая меня с явным презрением.
Раскормленная розовая рожа. Одет он был в черную
—

дошку,
груди.

—

носил.

Да уж,

на

его

вас задавить капитан

по

народа?
крайней мере,

не политический.

Ребров.

Ромбов

Не издевался над трудовыми людьми. Вот

из-за таких,

из-за

не

вас,

и нас сажают.

Блатной,

что

ли?

Кому блатной, а
Ну, перестаньте,
Парфентьев.

—

сказал я.

—

—

расстегнута

народа...
А ты-то друг

—

—

рубашка была

Что, знакомы? Не успел

—

Враг

зефировая

кому

портной.

перестаньте,— заступился

Гад! Не терплю!
Загремели двери.
Выходи!
Около вахты толклось
подошли поближе.

за

меня

—

—

158

человек семь.

Мы

с

Парфентьевым

—

—

—

—

кто

Вы что, юристы,

ли?

что

—

спросил

Парфентьев.

Да! Да!
А что

случилось? Почему

Ребров

Капитан

по

его

нас

выпускают?
освободить

арестован.

Велено

ордерам,— негромко

сказал

всех,

кто-то

всеведущий.
1962

ТИФОЗНЫЙ КАРАНТИН
в белом халате протянул руку, и Андреев
растопыренные, розовые, вымытые пальцы с
остриженными ногтями свою соленую, ломкую гимнастерку. Человек
отмахнулся, затряс ладонью.
Белья у меня нет,— сказал Андреев равнодушно.
Тогда фельдшер взял андреевскую гимнастерку обеими

Человек

вложил в

—

руками, ловким, привычным движением вывернул рукава

и

вгляделся...
—

Есть, Лидия Ивановна.— И заорал

Андреева:

на

—

Что же ты так обовшивел, а?
Но врачиха Лидия Ивановна не дала ему
продолжать.
виноваты?
сказала
Разве
они
Лидия Ивановна
негромко и укоризненно, подчеркивая слово они, и взяла
—

—

со стола стетоскоп.

На

всю

свою

жизнь

Андреев эту рыженькую

запомнил

Лидию Ивановну, тысячу
всегда

с

нежностью

подчеркнула

раз благословлял ее, вспоминая
теплотой. За что? За то, что она

и

слово они в этой

За

фразе, единственной, которую

доброе

слово, сказанное
вовремя. Дошли ли до нее эти благословения?

Андреев

слышал

Осмотр

от

был

нее.

недолго.

Стетоскоп

не

был

нужен

для

этого осмотра.

Лидия Ивановна подышала
силой, обеими руками прижала
то

бланку.

Она

не

обратно

больших

в

тюрьму,

складов.

колючей проволокой

Двор

к

фиолетовую печать и с
типографскому какому-

туда несколько слов,

вписала

увели.
Конвоир, ждавший

на
ее

в

а

сенях
в

возле

санчасти,

глубь

и

Андреева

повел

Андреева

поселка,

к

одному

был огорожен
рядов, с калиткой,

из

склада

в десять законных

около
159

которой
во

двор

ходил часовой в тулупе и с винтовкой. Они вошли
и подошли к пакгаузу. Яркий электрический свет

бил

из дверной щели. Конвоир с трудом распахнул дверь,
огромную, сделанную для автомашин, а не для людей, и исчез
в пакгаузе.
На Андреева пахнуло запахом грязного тела,
лежалых вещей, кислым человеческим потом. Смутный гул
человеческих голосов наполнял эту огромную коробку.
Четырехэтажные сплошные нары, рубленные из цельных

были строением вечным, рассчитанным навечно,

лиственниц,

Цезаря. На

мосты

как

пакгауза лежало
из
двух десятков

стеллажах

огромного

более тысячи людей. Это был один
бывших складов, доверху набитых новым, живым товаром,—
в порту был тифозный карантин, и вывоза, или, как говорят
по-тюремному, «этапа», из него не было уже более месяца.

кровообращение,

Лагерное

где

было нарушено. Транспортные
Прииски

городе

рабочий

увеличивали

хлебозавод

хлеб
начальства

выпечкой хлеба

с

пятьсот

по

пытались печь на частных
тем

нарастала

в

попадал

более,

арестантский

город

В

день заключенных.

справлялся

было дать

надо

каждому

не

живые

—

эритроциты

люди,

машины простаивали.

из

что

тайги

ведь

ежедневно,

граммов

и

Злость

квартирах.

шлак,

самом
—

понемногу

который выбрасывали

прииски.
В «секции», как по-модному называли тот склад, куда
привели Андреева, было более тысячи человек. Но сразу это

множество
нарах

было

не

голыми

от

на

нижних

телогрейках, бушлатах и
навзничь или ничком (никто

в

почти

не

казались

нарах

боку),

на

спят

Люди

заметным.

жары,

шапках.

их

тела

горбами

наростами,

и

под

верхних
—

нарами

Большинство

объяснит,

не

и

на

лежали

нарах

отчего

на

лежало

арестанты

массивных

выгнувшейся

дерева,

доской.
Или они сдвигались в тесные группы возле или вокруг
а случай
рассказчика- «романиста» либо вокруг случая
возникал
со
всей
необходимостью ежеминутно при такой
прорве людей. Люди лежали здесь уже больше месяца, на
—

работу

они

не

—

ходили

дезинфекции вещей. Двадцать
потерянных,

может

быть,

бывают

сто
и

ходили только в

шестьдесят

триста

разные.

Или

баню

рабочих дней,
тысяч
рабочих

тысяч

двадцать

тысяч

двадцать

часов

тысяч

для

ежедневно

часов,

—

сохраненных

жизни.

Двадцать
рассуждать о

160

тысяч

цифрах,

дней

жизни.

статистика

—

По-разному

наука коварная.

а

рабочие

можно

дни
дней

Когда раздавалась пища, все были
выдавалось по десяткам). Людей было
наступало

едва

успевали

раздачи

обеда. И,

пищи

раздатчики

время

на

раздать

(питание

местах

так

много,

что

как

завтрак,

обеда,

едва закончив раздачу

принимались выдавать ужин. В секции с утра до вечера
раздавали пищу. А ведь утром выдавался только хлеб на весь
и
чай
теплая кипяченая вода
и
день
через день по
—

—

обед

в

полселедки,

только

—

в

суп,

—

ужин

только

каша.
И

на выдачу этого не хватало времени.

все-таки

Нарядчик

подвел

Андреева

к

нарам

и

показал

на

вторые

нары.
Вот твое место!

—

Вверху

запротестовали,

но

нарядчик

выругался. Андреев,

уцепясь обеими руками за край нар, пытался безуспешно
закинуть правую ногу на нары. Сильная рука нарядчика
подкинула его, и он тяжело плюхнулся посреди голых тел.
Никто не обращал на него внимания. Процедура «прописки»
и

была

«въезда»

Андреев

закончена.

Он

спал.

давали

пищу,

руки,

снова

и

после,

просыпался только тогда, когда
аккуратно и бережно вылизав свои

только

спал,

—

некрепко

вши

не

давали

крепко

спать.

Никто

его

транзитке немного

не

расспрашивал,

было людей

была туда дорога.

И

из

они

это

они не хотели ничего знать о

во

хотя

тайги,

а всем

всей

этой

остальным

понимали.

Именно

неотвратимой тайге. И

правильно, как рассудил Андреев. Все,
было знать. Избежать ничего нельзя

суждена

поэтому
это

было

что видел он, им не надо

ничего тут не
чему он? Здесь были еще люди
Андреев был представителем мертвецов. И его знания,
знания мертвого человека, не могли им, еще живым,

предусмотришь. Лишний страх,

—

к

—

пригодиться.

Дезинфекции и бани
но Андрееву
вшами. Времени у него

Дня через два настал банный день.
всем

уже

надоели,

и

собирались

неохотно,

очень хотелось расправиться со своими
теперь было сколько угодно, и несколько раз в день он
просматривал все швы своей побелевшей гимнастерки. Но

окончательный
шел

успех

охотно,

и,

могла
хоть

дать

только

белья ему

не

дезкамера.
дали,

Поэтому

он

сырую

гимнастерку пришлось надеть на голое тело, но привычных укусов
он не чувствовал.
В бане давали воды по норме: таз горячей и таз холодной,
6 В. Шаламов

161

Андреев обманул банщика

но

и

лишний

еще

таз

получил.

крошечный давали, но на полу можно было
Андреев постарался вымыться как следует.
это
была лучшая баня. И пусть
За
последний
год
кровь и гной текли из цинготных язв на голенях Андреева.
Пусть шарахаются от него в бане люди. Пусть брезгливо

Кусочек

мыла

собрать обмылки,

и

отодвигаются от его вшивой одежды.
Выдали из дезкамеры вещи, и сосед
овчинных

вместо

меховых

Андреева Огнев
—

получил

чулок

села

кожа.

Огнев заплакал

игрушечные

чулки были его
спасением на Севере. Но Андреев недоброжелательно смотрел
на него. Столько он видел плачущих мужчин по самым
различным причинам. Были хитрецы
притворщики, были
нервнобольные, были потерявшие надежду, были обозленные.
Были плачущие от холода. Плачущих от голода Андреев
так

—

меховые

—

не видал.

Обратно
Алюминиевые

После

шли

лужи

этой

по

темному молчаливому городу.
но
воздух был свежий, весенний.
Андреев спал особенно крепко, «сытно

застыли,

бани

говорил его сосед Огнев, уже забывший про
банное приключение.
Никого никуда не выпускали. Но все же в секции была
как

поспал»,
свое

единственная должность, позволявшая выход за проволоку.
Правда, здесь шла речь не о выходе из лагерного поселка
за внешнюю проволоку
три забора по десять ниток
—

колючки,

да

еще

запретное

натянутой проволокой. О

никто и

не

речь о выходе из проволочного дворика.

кухня,

склады,

больница

обнесенное низко
Здесь шла
Там была столовая,

пространство,

том

—

словом,

мечтал.

иная,

для

запретная

За проволоку выходил единственный
человек
ассенизатор. И когда он умер внезапно (жизнь полна
благодетельных случайностей), Огнев
сосед Андреева
проявил чудеса энергии и догадливости. Он два дня не ел

Андреева

жизнь.

—

—

—

хлеба,

затем

выменял

на

хлеб большой фибровый

чемодан.

У барона Манделя, Андреев!
Барон Мандель! Потомок Пушкина!
—

длинный, узкоплечий,

с

крошечным

Вон там, там. Барон
был
черепом
—

лысым

—

далеко виден. Но познакомиться с ним не пришлось
Андрееву.
У Огнева сохранился коверкотовый пиджак еще с воли,
в карантине Огнев был всего несколько месяцев.

Огнев
162

преподнес

нарядчику пиджак

и

фибровый

чемо-

и

дан

получил должность умершего ассенизатора.
блатные придушили Огнева в темноте

две

через

к

смерти,

рублей

Недели
не

—

счастью,— и

отняли

около

него

у

до

тысяч

трех

деньгами.

с Огневым в расцвет его
Избитый
и
коммерческой карьеры.
истерзанный, Огнев
исповедовался Андрееву ночью, заняв старое место.

Андреев

почти

Андреев
видел на

мог

прииске,

не

встречался

бы ему рассказать
Огнев ничуть

но

кое-что из того, что он

не

и

раскаивался

не

жаловался.

Сегодня

—

они

меня,

я

завтра

Я

их.

обыграю...

их...

В штос, в терц, в буру обыграю. Все верну!
Огнев ни хлебом, ни деньгами не помог

Андрееву,

но

с точки зрения
было принято в таких случаях
лагерной этики все обстояло нормально.
В один из дней Андреев удивился, что он еще живет.
Подниматься на нары было так трудно, но все же он

и

это

не

—

поднимался. Самое главное
жидкого

супа

работал, лежал, и даже
три ложки каши и миска
воскрешать человека. Лишь бы он не
—

он не

хлеба,

пятьсот граммов ржаного

в день могли

работал.
Именно здесь он понял, что не имеет страха и жизнью
дорожит. Понял и то, что он испытан великой пробой
и остался в живых. Что страшный приисковый опыт
суждено ему применить для своей пользы. Он понял, что, как ни
не

мизерны возможности

выбора, свободной

воли арестанта, они

реальность, они могут спасти
жизнь при случае. И Андреев был готов к этому великому
сражению, когда звериную хитрость он должен
противопоставить зверю. Его обманывали. И он обманет. Он не умрет,
не собирается умирать.
Он будет выполнять желания своего тела, то, что ему
все же есть; эти возможности

на

тело

рассказало

битву, но
выброшенный

проиграл
шлак,

Он

шлаком.

на

какой-то

букв:
на

ЛФТ

эти

здесь,

бумаге

—

не

центре,

золотом
это
с

была

На

прииске.
не

прииска.

И

оттиск,

Лидии

физический

обращают
собирался

будет

он

на

он

извлечь

из

—

сделан

оттиск

Андреев

внимания

Он

этим

который

Ивановны,

труд.

он

прииске

битва.

последняя

фиолетовый
руками

легкий

метки

в

что

видел,

—

знал,

приисках,
них

все

трех
что

но
что

можно.

Но возможностей было

мало.

Можно было

нарядчику: «Вот я, Андреев, здесь лежу
ехать. Если меня пошлют на прииск,
6*

сказать

никуда не хочу
то на первом пе-

и

163

ревале, как затормозит машина, я
все
конвой меня застрелит
равно
—

пусть

вниз,

прыгаю

на

золото

больше

я

не

поеду»
Возможностей

было мало. Но здесь он будет умнее,
будет больше доверять телу. И тело его не обманет. Его
обманула семья, обманула страна. Любовь, энергия, способности
—

было растоптано, разбито. Все оправдания, которые искал
мозг, были фальшивы, ложны, и Андреев это понимал. Только
все

разбуженный
подсказывал

прииском звериный инстинкт мог подсказать

и

выход.

Именно здесь, на этих циклопических нарах, понял
Андреев, что он кое-чего стоит, что он может уважать себя.
Вот он здесь еще живой и никого не предал и не продал ни
удалось много сказать правды,

на следствии, ни в лагере.

Ему

ему удалось подавить

себе страх. Не

боялся,

в

то

что

он

ничего

барьеры

определились яснее
и четче, чем раньше, все стало проще, ясней. Ясно было,
например, что нельзя выжить Андрееву. Прежнее здоровье
вовсе не

нет, моральные

бесследно,

утеряно

сломано

Навеки

навеки.

ли?

Когда

город, он думал, что жизни его дветри недели. А для того, чтобы вернулась прежняя сила, нужен
полный отдых, многомесячный, на чистом воздухе, в

Андреева привезли

курортных

условиях,

в этот

с молоком, с шоколадом. И так как

совершенно ясно, что такого

умереть. Что

Но

что-то

курорта Андрееву

опять-таки не страшно.

сильнее

смерти

Злоба? Нет. Человек

не

давало

ему

ему придется

много

товарищей.
Любовь?

умереть.

в

силу тех же самых причин,
почему живет дерево, камень, собака. Вот это понял, и не
только
здесь,

а

понял,

живет

не видать,

Умерло

почувствовал

городской транзитке,

на

Андреев
тифозного

хорошо
во

время

именно

карантина.

Расчесы

на

коже

зажили

гораздо

чем

раньше,

другие

Андреева. Исчезал понемногу черепаховый панцирь, в
который превратилась на прииске человеческая кожа; ярко-

раны

розовые

кончики

потемнели:

отмороженных пальцев

тончайшая кожица, покрывавшая их после того,

отморожения,
кисть

левой

прииске
лопаты

обе

или

чуть

руки

разогнулась.

кисти

кайла

загрубела.
рук

и

И
За

согнулись

закостенели,

даже

как

—

полтора
по
как

лопнул пузырь

самое

года

толщине

главное

работы

—

на

черенка

казалось

Андрееву,

навсегда. Во время еды рукоятку ложки он держал, как и все
его товарищи, кончиками пальцев, щепотью, и забыл, что мож164

но

ложку иначе. Кисть руки, живая, была похожа
Она выполняла только движения протеза.

держать

на протез-крючок.

Кроме

этого, ею можно было креститься, если бы

Андреев

Но ничего, кроме злобы, не было в его душе.
Раны его души не были так легко залечены. Они никогда
не были залечены.
Но
все-таки
Однажды
руку-то
Андреев
разогнул.

богу.

молился

в

бане пальцы левой
Дойдет очередь

руки разогнулись. Это удивило
и
до
правой, еще согнутой

Андреева.

по-старому. И

Андреев

ночами

отогнуть

пальцы, и
Он обкусал

тихонько

ему

трогал
что

казалось,

правую,
вот-вот

пробовал
она

разогнется.
ногти
самым
аккуратным образом и
теперь грыз грязную, толстую, чуть размягчившуюся
кожу по кусочку. Эта гигиеническая операция была одним
из немногих развлечений Андреева, когда он не ел и не
спал.

Кровавые

трещины на подошвах ног уже не были такими

болезненными, как раньше. Цинготные язвы на
зажили и требовали повязок, но ран оставалось
меньше

ногах еще не

все меньше и

их место занимали сине-черные пятна, похожие на

—

рабовладельца, торговца неграми. Не
заживали только большие пальцы обеих ног
там отморожение
тавро, на клеймо

—

и

захватило

Конечно,
где

костный

гноя

гной

и

мозг,

оттуда

так

кровь

натекали

обувь заключенных,
как будто в луже.

летнюю

шаге,

понемногу

было гораздо меньше,
в

вытекал

гной.

чем раньше, на прииске,

галошу-чуню,

резиновую

что нога хлюпала при каждом

Много еще лет пройдет, пока пальцы эти заживут у
Андреева. Много лет после заживления будут напоминать они
о северном прииске

Андреев

не

думал

о

ноющей болью при малейшем холоде. Но

будущем. Он, выученный

на

не

прииске

рассчитывать жизнь дальше чем на день вперед, старался
бороться за

расстоянии

близкое,

от

тифозный карантин
и

как делает всякий человек на

смерти.

Сейчас

он

хотел

длился бесконечно.

—

одного

близком
чтобы

Но этого не могло

быть,

пришел день, когда карантин кончился.

Этим
Не один

утром
час

всех

жителей

заключенные

секции

молча

выгнали

толклись

за

на

двор.

проволочной

изгородью, мерзли. Нарядчик, стоя на бочке, хриплым,
отчаянным голосом выкрикивал фамилии. Вызванные выходили
—

калитку

безвозвратно.

На

шоссе

гудели

в

грузовики, гудели
165

так

громко

в

морозном

нарядчику.
«Только бы

что

утреннем воздухе,

не вызвали, только

бы

мешали

не вызвали»,— детским

судьбу Андреев. Нет,

ему не будет удачи.
Если даже не вызовут сегодня, то вызовут завтра. Он поедет
опять в золотые забои, на голод, побои и смерть. Заныли
отмороженные пальцы рук и ног, заныли уши, щеки. Андреев
переступал с ноги на ногу все чаще и чаще, согнувшись
заклинанием умолял

и дыша в сложенные трубочкой пальцы, но онемевшие ноги
и больные руки не так просто было согреть. Все бесполезно.
Он бессилен в борьбе с этой исполинской машиной, зубья

которой

перемалывали его тело.

Воронов! Воронов!
Здесь ведь, сука!..— И

надрывался нарядчик.— Воронов!
нарядчик злобно швырнул
тоненькую желтую папку «дела» на бочку и придавил «дело»
ногой.
И тогда Андреев все понял сразу. Это был грозовой
—

—

указавший дорогу к спасению. И сейчас же,
разгорячившись от волнения, он осмелел и двинулся вперед,
к
нарядчику. Тот называл фамилию за фамилией, люди
молнийный свет,

уходили со двора один за другим. Но толпа
велика.
Вот сейчас, сейчас...
—

Андреев!

была

еще

—

крикнул нарядчик.
молчал, разглядывая бритые

щеки нарядчика.
После созерцания щек взгляд его перешел на папки «дел». Их

Андреев

было совсем немного.
«Последняя машина»,— подумал Андреев.
Нарядчик подержал андреевскую папку в руке и, не
повторяя вызова, отложил в сторону, на бочку.
Сычев! Обзывайся
имя и отчество!
—

—

—

Владимир

Иванович,—

какой-то пожилой
—

за

по

всем

правилам

толпу.

Статья? Срок? Выходи!

Еще
И

ответил

арестант и растолкал

несколько

ними

ушел

человек
нарядчик.

откликнулись

Заключенных

на

вызов,

вернули

ушли.
в

секцию.

Кашель, топот, выкрики сгладились,
многоголосом говоре сотен людей.

Андреев
собой

хотел жить.

Две простые

добиваться

растворились

в

цели поставил он перед

Было необыкновенно ясно,
что здесь надо продержаться как можно дольше, до последнего
дня. Постараться не делать ошибок, держать себя в руках...
Золото
смерть. Никто лучше Андреева в этой транзитке не
знает этого.
Надо во что бы то ни стало избежать
и

положил

—

166

их.

тайги, золотых забоев. Как этого может добиться он,
бесправный раб Андреев? А вот как. Тайга за время

обезлюдела
бессонница

карантина

холод, голод, тяжелая многочасовая

—

работа и

очередь из

будут

карантина
и

управления,

(«Пришлите

только

две

сотни

Обо
Ни

с

всем

кем

не

на

золото.

А

—

куда

будут
Андрееву

это

не на золото.

Андреев

этом

он

как

деревьев»,

«золотые»

приисков на людей
пишут в

заказ

когда

первую
в

выполнен,— только тогда

телеграммах) будет
отправлять не в тайгу, не
бы

в

отправлять машины

тогда,

служебных

все равно. Лишь

тайгу людей. Значит,

лишили

сказал

не

ни

никому

Огневым,

с

ни

советовался,

слова.

Пар-

с

ни

приисковым товарищем, ни с одним из этой
тысячи людей, что лежали с ним вместе на нарах. Ибо он

фентьевым,

знал: каждый, кому он расскажет свой план, выдаст его
—

начальству

похвалу, за махорочный окурок, просто

за

что

знал,

Только

такое

в

этом

тяжесть

тайны, секрет,

он

случае

мог

вдвое, втрое, вчетверо легче проскочить сквозь
Его

была

игра

его

игрой

—

этому

тоже

Много дней Андреев

не

было

—

он

Как

отзывался.

кончился, заключенных стали гонять на

партии

зубья

Он

сберечь.
легче,

машины.

был хорошо

на прииске.

выучен

надо

так...

его

Одному было

боялся.

не

и

тех
и

кайлом

человека

и на выходе

чтобы не попасть в большие
обычно на земляные работы с ломом,

словчить
водили

лопатой;
была

только карантин

работы,

так,

в

маленьких

всегда

надежда

же

партиях по два-три
лишний кусок

заработать

более полутора лет Андреев не видел
сахару
сахару. Этот расчет был немудрен и совершенно правилен.
хлеба

или даже

—

работы были,

Все эти

конечно, незаконными: заключенных
на этапе, и находилось много желающих
бесплатным трудом. Те, кто попадал на земляные

числили
пользоваться

работы, ходили туда из расчета где-либо
хлеба. Это удавалось, даже у прохожих.
овощехранилище, где вволю ел свеклу
приносил
в

«домой»

золе

печи

здешняя

производились

несколько
и

вытаскивал

требовала, чтоб все
быстро,— слишком

вокруг.
Начались

дни

то деятельностью.

почти

пищевые
много

осмысленные,

Ежедневно

табаку,

Андреев ходил
морковь, и

картофелин,

сырых

полусырыми

и

выпросить

и

в

которые жарил
съедал,— жизнь

отправления

было

голодных

наполненные

какой-

с

утра приходилось
простаивать часа два на морозе. И нарядчик кричал: «Эй вы,
обзывайся, имя и отчество». И когда ежедневная жертва
167

молоху была закончена, все, топоча, бежали в барак
оттуда
выводили на работу. Андреев побывал на хлебозаводе, носил
мусор на женской пересылке, мыл полы в отряде охраны, где в
полутемной столовой собирал с оставшихся тарелок липкие
и вкусные мясные остатки с
командирских столов. После
работы на кухню выносили большие тазы, полные сладкого
—

киселя,

хлеба,

горы

и

все

ели

вокруг,

садились

хлебом карманы.
Только один раз расчет Андреева

и

набивали

оказался

неверным.

была его заповедь.
группа
лучше:
А всего лучше
одному. Но одного редко куда-либо брали.
Однажды нарядчик, уже запомнивший Андреева в лицо (он
Чем

меньше

—

тем

вот

—

знал его как

Я

—

Дрова

Муравьева),

тебе

к

пилить

сказал:

работу

такую

нашел,

будешь помнить.
с кем-нибудь

век

высокому начальству. Вдвоем

пойдешь.
Они весело бежали впереди провожатого
Тот

шинели.

в

сапогах

в

кавалерийской

оступался, прыгал через
лужи и потом догонял их бегом, придерживая полы шинели
обеими руками. Вскоре они подошли к небольшому дому с
запертой калиткой и колючей проволокой поверх забора.
Провожатый постучал. Во дворе залаяла собака. Им отпер
дневальный начальника, молча отвел их в сарай, закрыл их
там и выпустил на двор огромную овчарку. Принес ведро
воды. И пока арестанты не перепилили и не перекололи
всех

дров

вечером
туда

сарае,

собака держала

их увели в лагерь.

же,

работу

на

в

скользил,

но

Андреев спрятался

в этот

их

взаперти.

На следующий день

Поздно

их посылали

под нары и вовсе не ходил

день.

На другой день утром перед раздачей хлеба ему пришла
одна простая мысль, которую Андреев сразу же
осуществил.
Он снял бурки со своих ног и положил их на край

в

голову

нар

одна на другую подошвами наружу

он сам лежал в
голову

опустил

бурках

на

нарах.

—

Рядом

так, как если бы

он лег

на живот

и

на локоть руки.

сосчитал очередной десяток и выдал
порций хлеба. У Андреева осталось две
Но такой способ был ненадежен, случаен, и Андреев

Раздатчик быстро

Андрееву
порции.

десять

вновь стал искать

работу

вне

барака...

семье? Нет. О свободе? Нет. Читал
ли он на память стихи? Нет. Вспоминал ли прошлое? Нет.
Он жил только равнодушной злобой. Именно в это время он
встретил капитана Шнайдера.

Думал

168

ли

он

тогда

о

Блатные

занимали

поближе

место

к

печке.

Нары были

застланы грязными ватными одеялами, покрыты множеством
пуховых подушек разного размера. Ватное одеяло
непременный спутник удачливого вора, единственная вещь, которую
вор таскает с собой по тюрьмам и лагерям, ворует ее,
отнимает, когда не имеет, а подушка
подушка не только
—

—

подголовник,

но

бесконечных карточных

любую форму.

и

ломберный

столик

во

сражений. Этому столику

И

все же он

—

подушка.

время

можно

придать
Картежники раньше

проигрывают брюки, чем подушку.
На одеялах и подушках располагались главари, вернее,
те, кто на сей момент был вроде главарей. Еще повыше,
на третьих нарах, где было темно, лежали еще одеяла и
подушки: туда затаскивали каких-то женоподобных молодых
воришек, да и не только воришек
педерастом был чуть не
—

каждый вор.
Воров окружала толпа холопов и лакеев
придворные
рассказчики, ибо блатные считают хорошим тоном
—

интересоваться

«романами»;

духов

есть

готовых

услужающих,

придворные парикмахеры

в

даже
на

флакончиком

с

этих
что

условиях, и еще толпа
угодно, лишь бы им отломили

корочку хлеба или налили супчику.
Тише! Сенечка говорит что-то.
—

Тише, Сенечка

ложится

спать...

Знакомая приисковая картина.
Вдруг

среди

толпы

блатарей, Андреев увидел
услышал
капитан

знакомый

Шнайдер,

голос.

товарищ

лицо,

свиты

вечной

попрошаек,

знакомое

знакомые

Сомнения

не

Андреева

по

было

черты
—

лица,

это

был

Бутырской

тюрьме.

Капитан Шнайдер был немецкий коммунист, коминтерновский деятель, прекрасно владевший русским языком,

Гете, образованный теоретик-марксист. В памяти
Андреева остались беседы с ним, беседы «высокого давления»
знаток

долгими

ночами.

тюремными

бывший капитан дальнего

тюремной камеры.
Андреев не верил
—

—

Шнайдер!
Да? Что

тусклых
—

—

голубых

своим

тебе?
глаз

Весельчак

от

плавания поддерживал

—

природы,

боевой дух

глазам.

обернулся

не узнавал

капитан.

Взгляд

его

Андреева.

Шнайдер!
Ну, что тебе? Тише! Сенечка проснется.
169

Но уже край одеяла приподнялся,
лицо высунулось на свет.

капитан,—

А,

—

влез

одеяло

и

на

стал

нары,
чесать

Андреев медленно
И

хотелось.

хотя

Сенечки.—

тенор

отогнул

одеяло,

шел к

засунул руку под

своему месту. Жить ему не
и нестрашное событие

тем,

что

он

он запомнил капитана

людей

сел,

Сенечке.

пятки

было небольшое

это

с

сравнению

увидеть,

А

зазвенел

нездоровое

Сейчас, сейчас,— засуетился Шнайдер.

—

Он

по

томно

бледное,

могу, тебя не было.

не

Заснуть

и

становилось

все

видел

и

что

Шнайдера

меньше.

ему

предстояло

навек.

Транзитка пустела.

лицом к лицу с нарядчиком.

Андреев столкнулся

Как твоя фамилия?
Но Андреев уже давно подготовил себя

—

—

Гуров,—

к

такому.

сказал он смиренно.

Подожди!
Нарядчик полистал папиросную бумагу
Нет, нету.
—

списков.

—

—

—

Можно идти?

Иди,

скотина,— проревел нарядчик.

Однажды он попал на уборку и мытье посуды в столовую
пересылки уезжающих освобожденных, окончивших срок
наказания людей. Его партнером был изможденный фитиль,
доходяга неопределенного возраста, только что

выпущенный

из

местной тюрьмы. Это был первый выход доходяги на работу.
Он все спрашивал
что они будут делать, покормят ли их и
—

удобно
работы. Доходяга

ли попросить

и

фамилию
Андреев

его

что-нибудь съестное хоть немного раньше

рассказал,

Андреев

что он

профессор-невропатолог,

помнил.

опыту знал, что лагерные повара, да и не только
как презрительно
называли они интеллигенцию. Он посоветовал профессору ничего
заранее не просить и грустно подумал, что главная работа по

повара

не

мытью и

по

любят Иван Ивановичей,

уборке

профессор был

достанется на его, андреевскую, долю

слишком

не приходилось

—

слаб. Это было правильно,

сколько раз

на прииске

—

обижаться

Андреев был
товарищей,

плохим, слабым напарником для своих тогдашних
170

и

и

никто

никогда

Шейнин,

Впрочем,

бороться

не

он

ни

говорил

Хвостов?

Рютин,

не

еще

Все

ожил

и

слова.

Где

умерли,

а

вряд

все? Где

они
он,

Андреев,

ожил.

Но

будет

оживет.

ли

он

за жизнь.

Предположения Андреева оказались правильными
профессор действительно оказался слабым, хотя и суетливым
—

помощником.
Работа была кончена, и повар посадил их на кухне и
поставил перед ними огромный бачок густого рыбного супа
и большую железную тарелку с кашей. Профессор
всплеснул руками от радости, но Андреев, видавший на прииске,
один человек съедает по двадцать

как

блюд

с

хлебом,

неодобрительно.
Без
—

порций обеда

покосился на предложенное

хлеба,

ли?

что

—

спросил

из

трех

угощение

Андреев хмуро.

без

хлеба, дам понемножку.— И повар
Ну,
вынул из шкафа два ломтя хлеба.
С угощением было быстро покончено. В таких «гостях»
как

—

предусмотрительный Андреев всегда ел
положил хлеб в карман. Профессор

без хлеба. И сейчас он

глотал

грязного пота

выступали

на его

Вот

—

нынче

и

суп, жевал,

капли

крупные

стриженой седой

вам еще по

же

хлеб,

отламывал

голове.

рублю,—

сказал повар.—

Хлеба у

меня

можно

было

нет.

Это была превосходная плата.
На пересылке была лавчонка,

ларек,

хлеб. Андреев

вольнонаемным

купить

где

сказал

об

этом

профессору.
—

там

Да-да,

—

Дело

квасом.

Или

я

видел:

лимонад? Мне

это

очень

вообще чего-нибудь сладкого.
профессор. Только я бы в вашем

хочется лимонаду,

положении

профессор.— Но

правы,— сказал

вы

сладким

торгуют

ваше,

лучше хлеба купил.

—

Да-да,

вы

хочется сладкого.

правы,— повторил
Выпейте и вы.

Но Андреев наотрез
В
стал

вечер

конце
мыть

концов
в

полы

отказался

профессор,—
от

но очень

кваса.

Андреев добился одиночной работы
конторе пересыльной хозчасти. Каждый
—

за ним приходил

дневальный, чьей обязанностью

и

поддерживать контору в чистоте. Это были две крошечные
комнатки, заставленные столами, метра четыре квадратных

было

каждая.

Полы

были крашеные. Это

десятиминутная работа,
дневальный нанимает

и

Андреев

рабочего

не

была пустая

сразу

для такой

понял,

почему

уборки. Ведь

даже воду
171

для мытья

дневальный приносил через весь лагерь сам,
были всегда приготовлены раньше. А плата
была щедрая
махорка, суп и каша, хлеб и сахар.
чистые тряпки тоже
—

обещал

Дневальный

Андрееву

дать

даже легкий пиджак, но не

успел.
Очевидно, дневальному казалось зазорным мыть самому
хотя бы и пять минут в день, когда он в силах нанять
полы
—

себе

работягу.

Андреев

наблюдал

Это свойство, присущее русским людям,
и
на
прииске. Даст начальник на уборку

барака дневальному горсть махорки: половину махорки
дневальный высыплет в свой кисет, а за половину наймет
дневального из

барака

пятьдесят восьмой статьи.

Тот,

в

свою

наймет работягу из своего
барака за две папиросы махорочных. И вот работяга,
отработав двенадцать
четырнадцать часов в смену, моет полы
ночью за эти две папиросы. И еще считает за счастье
переполовинит махорку

очередь,

и

—

—

табак он выменяет хлеб.
самая сложная
Валютные вопросы

ведь на

—

область

экономики.

эталоны

в

И

удивительны:

теоретическая

валютные

лагере

чай, табак, хлеб

вопросы

—

вот

сложны,

поддающиеся

курсу ценности.

Дневальный хозчасти платил Андрееву иногда талонами в
кухню. Это были куски картона с печатью, вроде жетонов
—

десять

обедов,

пять

Андрееву жетон
порций не покрыли
Андреев видел,
в

окошечко

дна

Это

кашей,

блюд

т.

порций

жестяного

как

п.

Так, дневальный

каши, и эти двадцать

тазика.

блатные

вместо

совали

жетонов

жетонообразно

сложенные

тридцатирублевки.
наполняется

вторых

на двадцать

дал

и

без

действовало

выскакивая

из

ярко-оранжевые
Тазик
отказа.

окошечка

в

ответ

на

«жетон».

Людей

на

транзитке

становилось

Настал наконец день, когда
на дворе
На
и

Все

одноглазый

—

на
—

172

и

последней

меньше.

машины

же

не

отпустили

барак,

в

а

построили

весь лагерь.
не

рядом

расстреливать
с

ведь

нас

ведут,— сказал

Андреевым огромный большерукий

человек.

Именно это

выходя

их

раз

через

шагавший

Всех

меньше

осталось всего десятка три человек.

этот

повели
—

все

после отправки

привели

Будем

к

—

не расстреливать же

нарядчику

вам

пальцы

в

отдел

—

подумал

и

Андреев.

учета.

печатать,— сказал нарядчик,

крыльцо.

Ну,

если

пальцы,

то

можно

и

без пальцев,—

весело

одноглазый.— Моя фамилия Филипповский Георгий
Адамович.
сказал

А твоя?

—

Андреев Павел Иванович.
Нарядчик отыскал личные дела.
Давненько мы вас ищем,—
—

—

Идите

в

барак,

потом

знал, что

Андреев
не

я

вам

Отправки

командировки. Или в самом городе

отправить
«легкий
внезапных

не

—

могут

только

тайги уже

что наряды

командировки,

где

Не

могут

за

людьми.

на

местные

это еще лучше.

что

знал

у

Далеко

Андреева

практику

далеко,

отправить
И только

потому

ближние
где

сытнее,

проще,

Просто

жизнь.

насытилась

потому,

выполнены.

жизнь легче,

назначат.

ближние,
—

физический труд». Андреев

перекомиссовок.

забоев,

не

не

беззлобно.—

он

вас

битву

он выиграл

быть, чтоб тайга еще
если
и
будут, то на

могло

сказал

скажу, куда

нет

золотых

а значит, есть надежда на спасение,

ждут своей,
последней очереди. Андреев выстрадал это своей двухлетней
работой на прииске. Своим звериным напряжением в эти
карантинные

месяцы.

Слишком

должны сбыться во что

Ждать пришлось

бы

списком,

Приисковые
автомашину,

и

Андреева
в списке

списки

таких
и

ни

Надежды

сделано.

стало.

всего одну ночь.

После завтрака нарядчик
маленьким

было

много
то

как

влетел

были

в

по двадцать

бумажек было
—

со

списком,

отметил

пять

человек

с

Андреев.
на

всегда несколько.

Филипповского

было людей больше

барак

облегченно

сразу

вызвали

по

этому

списку;

немного, но не две и не три

фамилии.
Вызванных повели к знакомой двери учетной
Там стояло еще три человека
седой, важный,

части.

—

неторопливый старик в хорошем овчинном полушубке и в валенках
и грязный вертлявый человек в ватной телогрейке, брюках
на
ногах.
галошах
с
и
Третий
резиновых
портянками
был благообразный старик, глядящий себе под ноги. Поодаль
стоял человек в военной

бекеше,

в

кубанке.

Вот все,— сказал нарядчик.— Подойдут?
Человек в бекеше поманил пальцем старика.
Ты кто?
—

—

—

Срок
—

Изгибин Юрий Иванович,

статья

ты кто? Я ваши установочные данные
—

пятьдесят восьмая.

двадцать пять лет,— бойко отрапортовал старик.
Нет, нет,— поморщилась бекеша.— По специальности

Печник, гражданин

найду без

вас...

начальник.
173

А еще?

—

По жестяному могу.
Очень хорошо. Ты?

—

—

—

Начальник перевел взор

на

Фи-

липповского.

из

Одноглазый великан
Каменец-Подольска.
—

рассказал, что он кочегар с

паровоза

А ты?

Благообразный

старик

пробормотал

неожиданно несколько

слов по-немецки.
сказала бекеша с интересом.
Что это?
Вы не беспокойтесь,— сказал нарядчик.— Это столяр,
хороший столяр Фризоргер. Он немножко не в себе. Но он
—

—

—

опомнится.
—

—

—

А по-немецки-то зачем?
Он из-под Саратова, из автономной республики...
Это был вопрос Андрееву.
А-а-а... А ты?
—

«Ему нужны специалисты и вообще
подумал Андреев.— Я буду кожевником».
Дубильщик, гражданин начальник.
Очень хорошо. А лет сколько?

рабочий

народ,—

—

—

Тридцать один.
Начальник покачал головой. Но так как он был человек
—

опытный и видывал воскрешение из мертвых, он промолчал
и перевел глаза на пятого.
Пятый, вертлявый человек, оказался ни много ни мало как

деятелем

общества

эсперантистов.

вообще-то агроном, по образованию
агроном, даже лекции читал, а дело у меня, значит, по
эсперантистам.
—

—

—

Я,

понимаете,

Шпионаж, что
Вот-вот, вроде

ли?

—

равнодушно

этого,— подтвердил

сказала

бекеша.

вертлявый

человек.
—

—

найдешь.

спросил нарядчик.
Ну как?
Беру,— сказал начальник.— Все равно лучших
—

Выбор

нынче

Всех пятерых

бараке.

Но

повели в отдельную

в списке

Куда

мы

камеру

было еще две-три фамилии

заметил очень хорошо.
—

не

небогат.

Пришел

—

комнату при

—

это

Андреев

нарядчик.

едем?

На местную командировку, куда же еще,— сказал
нарядчик.— А это ваш начальник будет. Через час и отправим.
—

Три месяца припухали тут, друзья, пора и честь
Через час их вызвали, только не к машине,
кладовую. «Очевидно, заменять
174

знать.
а

в

обмундирование»,—думал Андреев.

Ведь

весна на носу

—

апрель.

Выдадут

ненавистное, приисковое, он сдаст,

обмундирования

летнего

ошибке? Нет

—

была

на списке

им

летнее, а это, зимнее,

бросит, забудет.

выдали

зимнее.

метка красным

Но
По

вместо

карандашом:

«Зимнее».

Ничего
срочные

не понимая, в весенний день они оделись во второ-

телогрейки

бушлаты,

и

в

валенки. И, прыгая кое-как через лужи,

старые,

чиненые

тревоге добрались до
барачной комнаты, откуда они пришли на склад.
Все были встревожены чрезвычайно, и все молчали, и

Фризоргер

только

Это

—

в

что-то лопотал и лопотал по-немецки.

он молитвы читает, мать его...— шепнул

Филиппов-

ский Андрееву.

Ну,

—

Седой,

кто тут что

похожий

знает?

на

—

спросил Андреев.

профессора

печник

перечислил

ближние командировки: порт, четвертый километр,
семнадцатый километр, двадцать третий, сорок седьмой...
Дальше начинались участки дорожных управлений

все

—

места немногим лучше золотых приисков.

Выходи! Шагай

—

Все

к

воротам!

к воротам пересылки. За воротами
стоял большой грузовик, закрытый зеленой парусиной.
вышли

и

пошли

Конвой, принимай!
Конвоир сделал перекличку. Андреев чувствовал,
—

холодеют у него ноги,

как

спина...

Садись в машину!
Конвоир откинул край большого брезента,
машину,— машина была полна людей, сидевших
—

закрывавшего

по всей

форме.
—

Полезай!

Все

пятеро

машину,

сели

затарахтел

вместе.
мотор,

и

Все

молчали.

машина

Конвоир

двинулась

по

сел

в

шоссе,

выезжая на главную трассу.

На четвертый километр везут,— сказал печник.
уплывали мимо. Все пятеро сдвинули
головы около щели в брезенте, не верили глазам...
—

Верстовые столбы
—

Семнадцатый...
Двадцать третий...—

считал Филипповский.
злобно прохрипел печник.
На местную, сволочи!
Машина давно уже вертелась витой дорогой между скал.
Шоссе было похоже на канат, которым тащили море к небу.
—

—

Тащили горы-бурлаки,

—

согнув спину.

Сорок седьмой,— безнадежно пискнул вертлявый
эсперантист.
—

175

Машина пролетела
—

Куда

едем?

мы

мимо.
—

спросил

Андреев, ухватив

чье-то

плечо.
—

—

—

На Атке,

Не

знаю...

Грузовик,
хребта.
1959

на двести

восьмом

будем

ночевать.

А дальше?

Дай закурить.

тяжело пыхтя,

взбирался

на перевал

Яблонового

ТРОПА

В тайге у

была тропа чудесная. Сам

меня

я

ее

дрова на зиму. Сушняка вокруг
избы было много
конусообразные лиственницы, серые, как
из папье-маше, были натыканы в болоте, будто колья.

проложил

летом,

запасал

когда

—

Избушка

стояла

на

пригорке,

стланиковыми

окруженная

хвойными кисточками
к осени набухшие
орехами шишки тянули ветви к земле. Сквозь эти стланиковые заросли и проходила к болоту тропа, а болото когдана нем рос лес, а потом корни
то не было болотом
кустами с зелеными

—

—

деревьев сгнили от воды, и деревья умерли

Живой

лес

в

отошел

сторону

по

—

давно, давно.
горы к ручью.

подножью

Дорога, по которой ходили автомашины и люди, легла с
другой стороны пригорка, повыше по горному склону.
Первые дни мне было жаль топтать жирные красные
ирисы, похожие

ландыши,

и

лепестками,

их

подснежники неприятно

у

всех

цветов

на

лиловых

Крайнего Севера,

запаха

ловил себя на автоматизме движения
поднимаешь
я

его

и

—

как и

было; когда-то
сорвешь букет и
не

я

—

вот распрямился ландыш,
в

бабочек

ноздрям. Но потом я отучился. Утром
что случилось за ночь на моей тропе

к

рассматривал,

подался

огромных

огромные толстые синие
похрустывали под ногой. У цветов,

узором,

сторону,

но

раздавленный
все

же

моим сапогом вчера,

другой
рухнувший

ожил.

раздавлен уже навсегда и лежит,

как

А

ландыш

телеграфный столб с фарфоровыми изоляторами, и разорванные
паутинки с него свисают, как сбитые провода.
А потом тропа вытопталась, и я перестал замечать, что
поперек моего пути ложились ветви стланика, те, которые
хлестали мне лицо, я обломал и перестал замечать
надломы. По сторонам тропки стояли молодые лиственницы
ста

—

хвою

они
на

при

мне

тропку.

зеленели,

Тропа

с

при

каждым

мне
днем

осыпали
все

лет по

мелкую

темнела

и

в

обыкновенной темно-серой горной тропой.
Никто, кроме меня, по ней не ходил. Прыгали на нее

конце концов стала

синие белки, да следы египетской клинописи куропаток видал
я на ней много раз, и треугольный заячий след встречался,
но ведь птица и зверь не в счет.

178

по этой собственной тропе ходил почти три года.
ней хорошо писались стихи. Бывало, вернешься из
поездки, соберешься на тропу и непременно какую-нибудь
Я

На

строфу

выходишь на
бывать на ней, как в

этой

Я

тропе.

привык

к

стал

тропе,

рабочем кабинете. Помню,

лесном

как

в предзимнюю пору холодом, льдом уже схватывало грязь на
и грязь будто засахаривалась, как варенье. И двумя
осенями перед снегом я приходил на эту тропу
оставить

тропе,

—

глубокий след, чтобы на моих глазах затвердел он на всю
зиму. И весной, когда снег стаял, я видел мои прошлогодние
метки, ступал в старые следы, и стихи писались снова легко.
конечно, этот кабинет мой пустовал: мороз не дает
думать, писать можно только в тепле. А летом я знал все
наперечет, все было гораздо пестрей, чем зимой, на этой

Зимой,

волшебной тропе

стланик, и лиственницы, и кусты
шиповника неизменно приводили какое-нибудь стихотворение,

не

вспоминались

бормотались
А
в

на

—

третье

лето

по

нибудь странствующий
или

охотник

С той поры

был

моей

на

оставлен

—

я

тропе
не

оставил

этой тропе стихи

весной,

был

геолог, или пеший

человек

и

за

все

не

лето

избу,

прошел

знаю,

следы

не

записывал.

Меня

человек.
ли

это

какой-

горный
тяжелых

писались.
я

и если

настроения, то

подходящего

свои, которые я, вернувшись в

время не было дома,

то

почтальон,

стихи

чужие

сапог.

Чужой

написал

на

след

этой

тропе ни строчки. А к зиме меня перевели в другое место,
да я и не жалел
тропа была безнадежно испорчена.
Вот об этой тропе много раз пытался я написать
стихотворение, но так и не сумел написать.
—

{1967)

ГРАФИТ

Чем подписывают смертные приговоры: химическими
чернилами
или

или

паспортной тушью, чернилами шариковых ручек
разбавленным чистой кровью?

ализарином,

Можно ручаться, что ни одного смертного приговора
не подписано простым карандашом.
В тайге нам не нужны чернила. Дождь, слезы, кровь
растворят любые чернила, любой химический карандаш.
Химические карандаши нельзя посылать в посылках, их
отбирают при обысках
этому есть две причины. Первая: заклю—

179

ченный

может подделать любой документ; вторая: такой
карандаш
типографская краска для изготовления воровских
карт, «стирок», а стало быть...
—

Допущен

черный карандаш, простой графит.
графита на Колыме необычайна, особенна.

только

Ответственность

Поговорили с небом картографы,
небо, вглядываясь в солнце, укрепили
земле. И над этой точкой опоры,

мраморной доской
укрепили
точно
по

треногу,

место

бревенчатый

на

распадкам

болот

на вершине горы,

карте,
и

падям

и

от

параллелей.

В

густой

врезанной

от

камень

скалы

—

от

треноги,
и

пустыри

редины

незримая сеть меридианов и

прорубают

тайге

в

горы,

прогалины,
—

звездное

Эта тренога указывает

нее,

тянется невидимая нить

за

точку опоры на нашей

на вершине

сигнал.

сквозь

цепляясь

просеки

каждый

—

затес, каждая метка поймана в крест нитей нивелира,
теодолита. Земля измерена, тайга измерена, и мы ходим,

картографа, топографа,
черный простой графит.
Колымская тайга исчерчена просеками топографов.

встречая на свежих затесах след
измерителя

земли

—

И все

же просеки есть не везде, а только в лесах, окружающих
поселки, «производство». Пустыри, прогалины, редины
лесотундры и голые сопки исчерчены только воздушными,
воображаемыми линиями. В них нет ни одного дерева, чтобы
обозначить привязку, нет надежных реперов.
на

скалах,

по

руслам

рек,

на

вершинах

Реперы

ставятся

гор-гольцов.

И

от

библейских опор тянется измерение тайги,
измерение Колымы, измерение тюрьмы. Затесы на деревьях
этих

надежных,

—

сетка

просек,

из

в

которых

трубу

теодолита, в крест нитей

увидена и сосчитана тайга.

Да,

для затесов годится только черный простой
Не химический. Химический карандаш расплывается,
растворится соком дерева, смоется дождем, росой, туманом,

карандаш.

снегом. Искусственный карандаш, химический карандаш не
годится для записей о вечности, о бессмертии. Но графит,
углерод, сжатый под высочайшим давлением в течение
миллионов

то

в

лет

карандаш, в

или

в

графит, который

Большее чудо,
и

превращенный

и

бриллиант

алмаза

—

то,

что

если

или

требует графита
180

уголь,

в

может записать все, что знал и видел...

графита

одна.

карандашом

легенда

бриллианта,

чем алмаз, хотя химическая природа и

Инструкция топографам запрещает
химическим

каменный

в

не

дороже

не

только

черновик

для

при

пользоваться
затесах.

Любая

глазомерной

съемке

метках

к легенде

при

и

бессмертия. Легенда требует графита

для

бессмертия. Графит

это природа, графит участвует в
круговороте земном, подчас сопротивляясь времени лучше, чем
камень. Разрушаются известковые горы под дождями, ударами
—

ей всего двести
ей еще надо жить
хранит на своем затесе цифруметку о связи библейской тайны с современностью.
Цифра, условная метка выводится на свежем затесе, на
источающей сок свежей ране дерева, дерева, источающего
смолу, как слезы.
Только графитом можно писать в тайге. У топографов в
ветра, речных волн, а молодая лиственница

лет,

карманах
полушубков

телогреек, душегреек, гимнастерок, брюк,
огрызки, обломки графитных карандашей.

всегда

Бумага,
с

—

—

записная

книжка,

планшет,

тетрадка

—

и

дерево

затесом.

одна из личин, одно из превращений дерева в
Бумага
это вечность. Высшая твердость,
и графит. Графит
—

алмаз

—

перешедшая в высшую мягкость. Вечен след, оставленный в
тайге графитным карандашом.
Затес вырубается осторожно. В стволе лиственницы на
уровне пояса делается два пропила и углом топора
отламывается

еще

живое

дерево,

чтоб

оставить

место

для

записи.

Образуется

крыша, домик, чистая доска с навесом от дождя,
готовая хранить запись вечно,— практически вечно, до конца
шестисотлетней жизни лиственницы.
Раненое тело лиственницы подобно явленной иконе
—

какой-нибудь Богородицы Чукотской, Девы Марии
Колымской, ожидающей чуда, являющей чудо.
И легкий, тончайший запах смолы, запах лиственничного
сока, запах крови, развороченной человеческим топором,
вдыхается как дальний запах детства, запах росного ладана.
Цифра поставлена, и раненая лиственница, обжигаемая
ветром и солнцем, хранит эту «привязку», ведущую в большой
через просеку к ближайшей треноге,
треноге на вершине горы, где под треногой
яма, скрывающая мраморную доску, на

мир из таежной глуши
к

картографической

камнями

—

завалена
которой выцарапана истинная долгота и широта. Эта запись
сделана вовсе не графитным карандашом. И по тысяче нитей,
которые тянутся от этой треноги, по тысячам линий от затеса
до затеса, мы возвращаемся в наш мир, чтобы вечно помнить
это
Топографическая служба
служба жизни.
Но на Колыме не только топограф обязан пользоваться
графитным карандашом.
Кроме службы жизни тут есть еще служба смерти, где
тоже запрещен химический карандаш. Инструкция «архи-

о

жизни.

—

181

ва

№

3»

в

заключенных

так

—

лагере

называемый

отдел

сказала:

левую

—

на

быть привязана бирка, фанерная

Номер личного дела
карандашом
графитным

дела.

должен

не

—

учета смертей
голень

бирка
быть

с

мертвеца

должна

номером

личного

написан простым

Искусственный

химическим.

тут мешает бессмертию.
Казалось, к чему этот расчет на эксгумацию? На
бессмертие? На воскресение? На перенесение праха? Мало
и

карандаш

братских

безымянных

Колыме

могил на

—

ли

валили вовсе

куда

без

Но инструкция есть инструкция. Теоретически
все гости вечной мерзлоты бессмертны и готовы

бирок.
говоря
вернуться

—

к

чтобы

нам,

разобрались
Лишь

в

бы

карандашом.
подземные

ключи,

и

ни

с

поставили

номер
не

дела

вешние

воды

—

голеней,

левых

простым

смоют

не

уступающий летнему

тайны

их

родстве.

личного

ни

лед

трогают

теплу

и

черным
ни

дожди,

вечной

выдающий

свои

только часть этих тайн.

Личное дело, формуляр

это паспорт заключенного,

—

фотокарточками

снабженный

бирки

сняли

бирке

на

Номер

мерзлоты, иногда
подземные

мы

знакомстве

в

фас

и

профиль,

отпечатками

обеих рук, описанием особых примет.
Работник учета, сотрудник «архива № 3» должен составить

десяти

пальцев

акт о смерти заключенного в пяти экземплярах с оттиском всех
и с указанием, выломаны ли золотые
На

зубы.

пальцев

зубы

золотые

особый

составляется

лагерях испокон века,

сообщения

и

акт.
по

Так было всегда
поводу

Германии никого на Колыме не удивляли.
Государства не хотят терять золото мертвецов.

зубов
о

в

выломанных

в

выбитых

золотых

зубах

Акты

составлялись испокон века в

тюремных, лагерных. Тридцать седьмой год принес
У тех,
следствию и лагерям много людей с золотыми
что умерли в забоях Колымы
недолго они там прожили
учреждениях

зубами.

—

их золотые

зубы,

—

выломанные после смерти,

были

государству в золотых забоях
протезах золота было больше, чем эти
нагребли, накайлили в забоях колымских за

единственным золотом, которое они дали

Колымы. По весу
люди

нарыли,

недолгую

свою

в

Как

жизнь.

ни

гибка наука

статистика

—

эта сторона дела вряд ли исследована.

Пальцы Мертвеца

краской,

должны быть окрашены

этой краски, расход ее
работника «учета».

и запас

у каждого

Потому отрубают
сумке гораздо

182

—

удобней

убитых беглецов, чтобы

для
две человеческие ладони в военной

руки у

опознания не возить тела

типографской

очень велик, хранится

возить, чем тела, трупы.

это признак культуры. У Андрея Боголюбского
пришлось узнавать по костям,
вспоминать расчеты Бертильона.
Мы верим в дактилоскопию
эта штука нас никогда не
подводила, как ни уродовали уголовники кончики своих

Бирка

на ноге

не

—

было такой бирки

—

—

пальцев,

обжигая огнем, кислотой,

Дактилоскопия не подводила
не

решался никто из

нанося раны ножом.

пальцев-то десять

—

—

отжечь все десять

блатарей.

Мы не верим Бертильону
шефу французского уголовного
розыска, отцу антропологического принципа в криминологии,
где подлинность устанавливается серией обмеров,
—

соотношением частей тела.

Открытия Бертильона

художников, для живописцев
до мочки уха нам

Мы верим

ничего не

кончика носа

открывали.

Печатать пальцы, «играть

в дактилоскопию.

рояле» умеют все.

годятся разве что для

расстояния от

—

на

В тридцать седьмом, когда заметали всех,

ранее, каждый привычным движением вставлял
свои привычные пальцы в привычные руки сотрудника
тюрьмы.
меченных

Этот оттиск хранится вечно в личном деле.

Бирка

с

номером личного дела хранит не только место смерти, но и

смерти. Этот номер на

людей,

похорон,
же

и

могильщик,

законов

—

о

черным

мертвых,

графитным

тайну

графитом.

написан

пролагатель новых путей

Картограф,
для

бирке

на земле, новых дорог

следящий за правильностью
обязаны пользоваться одним

и

тем

карандашом.

<1967>

АДА

ПРИЧАЛ

Тяжелые двери трюма открылись над нами,

железной

мы

поодиночке

лестнице

медленно

и

по

узкой
на

выходили

Конвойные были расставлены густой цепью у перил
Но
на корме парохода, винтовки
нацелены были на нас.
никто не обращал на них внимания. Кто-то кричал

палубу.

—

скорей, скорей,
посадке.
Путь

толпа

на

землю.

человек

толклась,

показывали

к широкому трапу

—

Плавание

привез

как

наш

на

только

баржу,

наше

на

любом
—

первым

а с

баржи

окончилось.

пароход,

и,

пока

вокзале

вдоль

на

винтовок

другим трапом

Двенадцать

—

тысяч

выгружали их, было

время оглядеться.
183

После жарких, по-осеннему солнечных владивостокских
дней, после чистейших красок закатного дальневосточного
неба
безупречных и ярких, без полутонов и переходов,
запоминавшихся на всю жизнь...
Шел холодный мелкий дождь с беловато-мутного,
—

мрачного, одноцветного неба. Голые, безлесные, каменные,
зеленоватые сопки стояли прямо перед нами, и в прогалинах
между ними у самых их подножий вились косматые грязно-

серые

разорванные

Будто

тучи.

клочья

одеяла

громадного

прикрывали этот мрачный горный край. Помню хорошо:

был совершенно спокоен, готов
забилось и сжалось невольно. И,
нас

привезли

Куртка моя
который

вечной

аресте из дома. У всех, у всех

Я

позже я понял,

небольшая

или

карандаша
к

в

это

—

ней. Все остальное,
только

одеяло,

—

мешает.

личной собственности

на своем

сидел

людской захватил при
были вещи: чемоданы, рюкзаки,

снаряжение арестанта
ложка

я

сердце

суетности

свертки одеял... Много
деревянная

но

угодно,

отводя глаза, я подумал

намокала.

медленно
по

что

умирать.

сюда

чемодане,

на

нас

что идеальное

холщовая

будь

это

торба

и

огрызок

Чему-чему,

а

уж презрению

выучили изрядно.

пароход, прижавшийся к пирсу, такой
пошатываемый серыми, темными волнами.
Сквозь серую сетку дождя проступали мрачные силуэты
скал, окружавших бухту Нагаево, и только там, откуда пришел
пароход, виднелся бесконечно горбатый океан, будто огромный
зверь лежал на берегу, тяжело вздыхая, и ветер шевелил
Я глядел на

маленький

и

его шерсть, ложившуюся

чешуйчатыми блестящими

и в дожде

волнами.

Было холодно
красок солнечного

и

страшно.

Владивостока

настоящем мире. Здесь был
мрачный.
Никаких жилых зданий не
Единственная дорога, огибавшая сопку,
Наконец выгрузка была
этап
спрашивал.

медленно

двинулся

в

Горячая

осенняя

яркость
в

осталась где-то там,

мир

недружелюбный

другом,
и

было видно вблизи.

уходила куда-то вверх.
окончена, и уже в сумерках
горы. Никто ничего не

Толпа мокрых людей поползла по дороге, часто

останавливаясь

для

отдыха.

Чемоданы

стали

слишком

тяжелы,

одежда намокла.

рядом с нами, выше нас, на уступе
увидели ряды колючей проволоки. К проволоке
прижались люди. Они что-то кричали, и вдруг к

Два поворота,

и

сопки мы
изнутри

нам полетели

184

буханки хлеба. Хлеб перебрасывали

через про-

волоку, мы ловили, разламывали и делили. За нами были
месяцы тюрьмы, сорок пять дней поездного этапа, пять дней
моря. Голодны были все. Никому денег на дорогу не дали.

Счастливчик, поймавший хлеб,

Хлеб поедался с жадностью.

делил его между всеми желающими
которого через

Нас

недели мы

три

—

благородство,

от

отучились навсегда.

вели все дальше, все выше.

Остановки

становились все

чаще. И вот деревянные ворота, колючая проволока и внутри
ее

ряды

темных

от

дождя

брезентовых

палаток

—

белых

и

огромных. Нас делили счетом, наполняя одну
палатку за другой. В палатках были деревянные
двухэтажные нары вагонной системы
каждая нара на восемь человек.
светло-зеленых,

—

Каждый
и

полу

занял свое место.
на

но

нарах,

Брезент

я

был

протекал, лужи были
(да и
утомлен

так

и на
все

от дождя, воздуха, перехода,
устали не меньше меня
намокшей одежды, чемоданов), что, кое-как свернувшись, не думая
о просушке одежды, да и где ее сушить, я лег и заснул.
Было темно и холодно...
—

(1967)

ТИШИНА

Мы все, вся бригада, с удивлением, недоверием,
осторожностью и боязнью рассаживались за столы в лагерной
столовой
грязные, липкие столы, за которыми мы обедали всю
нашу здешнюю жизнь. Отчего бы столам быть липкими
—

—

ведь не суп же. здесь проливали, «мимо рта ложку никто не
проносил» и не пронес бы, но ложек ведь не было, а
пролитый суп был бы собран пальцем в рот и просто долизан.
Было время

обеда

ночной смены. В ночную смену

бригаду, убрали с чьих-то глаз,— если были такие
бригаде были самые слабые, самые плохие,
самые голодные. Мы были человеческими отбросами, и все же
нас приходилось кормить, притом вовсе не отбросами, даже не
упрятали нашу
глаза!

—

в

остатками.

нашей

На

с

нас

тоже

шли

какие-то

жиры,

приварок,

а

хлеб, совершенно одинаковый по качеству
хлебом, который получали лучшие бригады, что пока еще

самое главное

сохранили

—

силу

и

еще

дают

план

на

дают золото, золото, золото...
Если уж кормили нас, то в самую
ночную ли, дневную,— все равно.
производстве

основном

—

последнюю

очередь,

185

Сегодня
Мы

мы

ночью
в

жили

тоже

пришли

бараке,

одном

в

последнюю

одной секции. Я

в

очередь.
кое-кого

по тюрьме, по транзиткам. Я
знал из этих полутрупов
двигался ежедневно вместе с комками рваных бушлатов,
матерчатых ушанок, надеваемых от бани до бани; бурок, стеганных
—

из

брюк, обгорелых

рваных

узнавал,

что

них

среди

единственный
двухэтажный дом под

на

и

кострах,

только

житель

на

железо,

и

Муталова

Здесь был
дивизии,

—

—

секретарь Чимкентского горкома партии, который
ликвидировал

памятью

краснолицый татарин Муталов
весь Чимкент, имевший
бывший первый
Ефремов

и

в

тридцатом

как класс.

Оксман, бывший начальник политотдела
маршал Тимошенко, еще не будучи

и

которого

маршалом, выгнал из своей дивизии как еврея.
Был здесь и Лупилов
помощник верховного прокурора
машинист
СССР, помощник Вышинского. Жаворонков
—

—

Савеловского

НКВД

из

каким-то
—

депо. Был и
затеявший

паровозного
города

своим

Тебя

Горького,

бывший
на

начальник

транзитке

спор с

«подопечным»:

били?

Ну

и

что?

Подписал

путаешь советскую власть, мешаешь нам

—

значит,

работать.

враг,

Из-за таких

гадов я и получил пятнадцать лет.
Я вмешался:
—

Слушаю тебя

плюнуть

тебе

и

не

знаю,

что

—

делать

смеяться

или

в

рожу...
были люди

этой «доплывающей» бригаде...
«Бог знает», а может, секта
просто это был единственный
всегдашний ответ сектанта на все вопросы начальства.
Фамилия сектанта в памяти осталась, конечно,—

Разные
Был и сектант из
называлась и иначе

в

секты

—

Дмитриев,— хотя

сам

сектант

Руки товарищей, бригадира
ряд,

никогда

на

передвигали

нее

не

откликался.

Дмитриева,

ставили в

вели.

Конвой

часто

менялся,

тайну

старался

постичь

«Обзовись!»

при выходе на

—

и

почти

отказа

от

работу

каждый новый конвоир

ответа

на

грозное:

для так называемого труда.

Бригадир кратко разъяснял обстоятельства,
обрадованный конвоир продолжал перекличку.
Сектант надоел всем в бараке. По
голода

и

грелись,

грелись

около

и

ночам мы не спали

железной

печки,

от

обнимали

руками, ловя уходящее тепло остывающего железа,
приближая лицо к железу.
Разумеется, мы загораживали жалкое это тепло от
ее

остальных жителей
186

барака,

лежащих

—

как и мы, не спящих от

голода,— в дальних углах, затянутых инеем.

Оттуда,

из этих

дальних темных углов,

затянутых инеем, выскакивал

кто-нибудь, имеющий

на крик,

У

право

а то

работях

от печки голодных

отгонял

и

и

побои,

на

право

руганью

и

пинками.

печки можно было стоять и легально подсушивать
у кого был хлеб, чтобы его подсушивать... И сколько

хлеб,

но

можно подсушивать ломтик хлеба?
Мы ненавидели начальство, ненавидели друг друга, а
больше всего мы ненавидели сектанта
за песни, за гимны,

часов*

—

за псалмы...

Все

мы

обнимая

молчали,

Сектант

печку.

пел,

хриплым остуженным голосом
негромко, но пел
гимны, псалмы, стихи. Песни были бесконечны.
—

Я

работал

в

паре

с

сектантом.

Остальные

пел

какие-то

жители

работы

отдыхали от пения гимнов и псалмов,
отдыхали от сектанта, а я и этого облегчения не имел.

секции

на

—

—

в

время

Помолчи!
Я бы умер

Нет

мороз.

бога

давно, если бы не песни.
Если бы чуть больше сил.

сил.

о смерти.

Он

все видит

бы

Ушел
Я

не

прошу

сам.

в
Были
бригаде и еще какие-то люди, закутанные
тряпье, одинаково грязные и голодные, с одинаковым
блеском в глазах.
Кто они? Генералы? Герои испанской
войны? Русские писатели? Колхозники из Волоколамска?
Мы сидели в столовой, не понимая, почему нас не
кого

кормят,

может

—

в

ждут? Что за новость объявят? Для нас новость
только хорошей. Есть такой рубеж, когда все,

быть

что ни случается с человеком,— к счастью. Новость может
быть только хорошей. Это все понимали, телом своим
понимали,

не мозгом.

Открылась

дверца

носить в мисках

третье

блюдо

—

—

суп

окна

раздачи

изнутри,

горячий! Кашу

почти

—

и

теплую!

стали

нам

И кисель

холодный! Каждому дали ложку,

—

и

бригадир

предупредил, что ложку надо вернуть. Конечно,
мы вернем ложки. Зачем нам ложка? На табак променять в
другом бараке? Конечно, мы вернем ложки. Зачем нам
ложки? Мы давно привыкли есть через борт. Зачем нам ложка?

То,

что

борту,

к

останется

на

дне,

можно

пальцем

подтолкнуть

к

выходу...

Думать тут было
Нам раздали

в

нечего

руки хлеб

—

—

перед нами стояла еда, пища.

по двухсотке.

Хлеба только по пайке,— торжественно объявил
бригадир,— а остального от пуза.
—

И

мы

ели

от

пуза.

Всякий

суп делится

на

две

части:

187

и

гущину

блюдо,

юшку.

От пуза

нам

каша, было и вовсе без

теплая

с

вода

уловимым

следом

Зато

юшку.

давали

обмана. Третье блюдо

легким

и

привкусом крахмала
растворенного сахара. Это был

Арестантские желудки

вовсе

не

способности отнюдь

второе
—

чуть

едва

кисель.

огрублены, их вкусовые
голодом и грубой пищей.

не притуплены
вкусовая чувствительность голодного арестантского
желудка необычайна. Качественная реакция в арестантском
желудке не уступает по своей тонкости любой физической
лаборатории любой страны второй половины двадцатого
века.
Любой вольный желудок не обнаружил бы присутствия

Напротив,

в том киселе, который мы ели, вернее, пили этой
колымской ночью на прииске «Партизан».
А нам кисель казался сладким, отменно сладким, казался
чудом, и каждый вспоминал, что сахар еще есть на белом свете
и даже попадает в арестантский котел. Что за волшебник...

сахара

был

Волшебник

блюда

первого

Хлеба

Мы

недалеко.

второго

разглядели

его

после

обеда.

пайке,— сказал бригадир,—
волшебника.
Да-да,— сказал волшебник.
Это был маленький, чистенький, черненький, чисто
—

остального

только

по

пуза.— И поглядел на

от

—

вымытый человечек с не отмороженным еще лицом.

прорабы,
попробовали

Наши начальники, наши смотрители, десятники,
начальники

Колымы,

и

слова,

на

лагерей, конвоиры

каждом,

на

каждом

оставила свой след,

посадила навечно пятно

—

все уже

Колыма

лице

вырубила

отморожений,

написала

свои

лишние морщины,

несмываемое

клеймо,

тавро!
На розовом

неизгладимое

лице чистенького черного человечка не было
еще ни одного пятна, не было клейма.
Это был новый старший воспитатель нашего лагеря,
только

что

проводил

приехавший

с

материка.

Старший

воспитатель

опыт.

Воспитатель договорился с начальником, настоял, чтобы
колымский обычай был нарушен: остатки супа и каши
ежедневно по давней, столетней, а то и тысячелетней, традиции
уносились всегда с кухни в барак блатарей, когда «со дна
погуще», и раздавали в

наиболее,
обратить на план,

поддержать не

бараках
а

лучших

наименее

бригад,— чтобы
бригады, чтобы

голодные

все превратить в золото
души, тела
всех начальников, конвоиров и заключенных.
и блатари тоже
Те бригады
уже приучились, привыквсе

—

188

—

—

Стало быть

ли рассчитывать на эти остатки.

ущерб.
Но новый
на

том,

воспитатель

чтобы раздать
них,

голодным,— у
—

но

нравственный

обычаем, настоял
слабым, самым

с

согласился

и

дескать,

Вместо совести у

десятник,

не

остатки

и

—

самым

пищи

совесть

проснется.

них рог вырос,— пытался вмешаться

был тверд

воспитатель

и

получил разрешение

на эксперимент.

Для

опыта

была выбрана

самая

этих
Доходяги

—

наша бригада.
благодарность
требовать работы от

голодная,

Вот увидите, человек поест и в
государству поработает лучше. Разве можно
—

доходяг? «Доходяги», так, кажется, я говорю?
это первое слово из блатной речи, которому я научился

Колыме. Правильно

я говорю?
Правильно,— сказал начальник участка,
старый колымчанин, пославший «под сопку» не

на

—

вольняшка,

одну тысячу
людей на этом прииске. Он пришел полюбоваться на опыт.
—

Их,

этих

филонов,

этих симулянтов, надо кормить

Да

месяц мясом и шоколадом при полном отдыхе.

работать

не

будут.

У

навечно. Это шлак,
подкормить тех, кто еще

них

в

и тогда они

черепушке что-то изменилось
Производству дороже бы

отброс.
работает,

а

не этих

филонов!

У кухонного окошка заспорили, закричали. Воспитатель
что-то горячо говорил. Начальник участка слушал с
недовольным лицом, а когда прозвучало имя Макаренко, и вовсе
махнул рукой и отошел в сторону.
Мы молились каждый своему богу, и сектант
своему.
—

Молились, чтобы окошко не закрыли, чтобы воспитатель
победил. Арестантская воля двух десятков человек напряглась
и

воспитатель

Мы

победил.

продолжали есть,

не

желая

расставаться

с

Начальник участка вынул часы, но гудок уже гудел
пронзительная лагерная
—

Ну,

—

сирена

звала

нас

на

чудом.

—

работу.

работяги,— неуверенно

выговаривая
ненужное
здесь слово, сказал новый воспитатель.— Я сделал все, что
мог. Добился для вас. Ваше дело ответить на это трудом,
только трудом.

Поработаем, гражданин начальник,— важно произнес
бывший помощник верховного прокурора СССР, подвязывая
грязным полотенцем бушлат и дыша в рукавицы, вдувая туда
теплый воздух.
—

Дверь открылась, впуская белый пар,
чтобы на всю жизнь запомнить

мороз,

придется

жить.

Мороз

показался

нам

и

мы

эту

выползли

удачу

поменьше,

—

на

кому

полегче.

189

Но

было недолго. Мороз был

это

слишком

чтобы

велик,

не

поставить на своем.

Мы пришли в забой, сели в кружок, дожидаясь
бригадира, сели на место, где когда-то мы разжигали костер и
грелись, дышали в золотое пламя, где прожигали рукавицы,
шапки, брюки, бушлаты, бурки, напрасно пытаясь согреться,
в прошлом,
спастись от мороза. Но костер был давно
кажется, году. Нынешнюю зиму рабочим не разрешалось греться,
греется только конвоир. Наш конвоир сел, сложил головни
своего костра, расшуровал пламя. Запахнул тулуп, сел на
—

бревно, поставил винтовку.

Белая мгла окружала забой, освещенный лишь светом
костра конвоира. Сидевший рядом со мной сектант встал и
пошел мимо конвоира в туман, в небо...
Стой! Стой!
Конвоир был малый неплохой, но винтовку знал хорошо.
Стой!
Потом раздался выстрел, сухой винтовочный щелчок
—

—

—

сектант еще не исчез во мгле,

Вот

—

видишь,

второй выстрел...

по-блатному

воспитателю

участка старшему

убийству

олень,—

—

они

сказал

начальник

в

забой. Но

пришли

воспитатель не посмел удивиться, а начальник

участка не умел удивляться таким вещам.

Вот

—

работать.

твой

Работу

из

них,

Они, суки,

опыт.

обед

Лишний

—

запомни,

еще

олень,

стали

хуже

бороться

силы

лишние

выжимает

с

морозом.
мороз. Не
Они машут

только

обед и не моя плюха, а только мороз.
руками, чтобы согреться. А мы вкладываем в эти руки кайла,
лопаты,— не все ли равно чем махать,— подставляем тачку,
короба, грабарки, и прииск выполняет план. Дает золотишко.
твой

Теперь эти

сыты

Тогда

застынут.

и

совсем

помахают

не

будут работать.

лопатами.

А

кормить

Пока

не

их

фраернулся с этим обедом. На первый раз
мы
были такими оленями.
Все
прощается.
Я не знал, что они такие гады,— сказал воспитатель.
В следующий раз будешь верить старшим. Одного
застрелили сегодня. Филон. Полгода зря государственную
филон.
пайку ел. Повтори
бесполезно.

Ты

здорово

—

—

—

—

Я

Филон,— повторил
стоял

Ждать у

меня

тут

же,

была

но

воспитатель.
начальство

законная причина

—

меня

не

стеснялось.

бригадир должен

был

привести мне нового напарника.

Бригадир привел

мне

Лупилова

верховного прокурора Союза. И
190

мы

—

бывшего помощника

начали

сыпать

взорван-

ный камень

в

короба

—

делать

работу,

которую делали

мы с

сектантом.

Мы возвращались

по знакомой дороге, как всегда,

заботясь

выполнив нормы, не

о норме.

меньше, чем обычно.
Мы старались работать,

нашей

расстояние

но

от

что

в

тачках,

в

не

кажется, мы мерзли

слишком

того,

процентах плана.
Но на какой-то час, на какой-то

цифрах,
кощунством.

жизни

Но,

велико

можно

было

выразить

в

Цифры были
миг наши силы

—

обеда

физические
окрепли.
И, холодея от догадки, я понял, что этот ночной обед

душевные и

—

которой

Это была

самоубийства.

дал силы сектанту для
каши,

после этого ночного

та

порция

недоставало моему напарнику, чтобы решиться

умереть,— иногда человеку надо спешить,

чтобы

не потерять

воли на смерть.

Как всегда, мы окружили печку. Только гимнов сегодня
некому было петь. И, пожалуй, я даже был рад, что теперь
—

тишина.
1966

ДВЕ ВСТРЕЧИ
Первым моим бригадиром был Котур, серб, попавший на
Колыму после разгрома интернационального клуба в Москве.
не

Котур

к

относился

серьезно, понимая, что

забоях,

своим

судьба

бригадирским обязанностям

его, как и всех нас, решается не

другом месте. Впрочем, Котур
замерял со смотрителем
головой.
качал
Результаты были
результаты, укоризненно

в золотых

а

совсем

ежедневно ставил нас на

в

работу,

плачевны.
—

махать

Ну,

вот ты

—

ты знаешь лагерь.

Покажи,

как надо

лопатой,— попросил Котур.

Я взял лопату и, раскалывая легкий грунт, накатал тачку.
Все засмеялись.
Так работают только филоны.
—

—

Поговорим об

Но

нам

не

этом через

пришлось

На прииск приехал новый

Анисимов. При первом

работы.
Наш

И

Котур

начальник

двадцать

через

лет.

Леонид Михайлович

обходе забоев

он

снял

Котура

с

исчез...

бригадир

начальника.

же

двадцать лет.

поговорить

Тачка,

приближении
приспособлена для работы удачно.

сидел в тачке и не встал при
слов нет,

191

Но еще лучше кузов
с

подняться

встать,

ее приспособлен для
глубокого, глубокого

усилие воли, нужна сила.

отдыха.

сидел в тачке

Котур

и

С приездом

бараков брали
на

возвращался

Новое
Магадана

Никто

увозили людей.

и

прииск.

из

них

ночь

из

не

Кливанский

Александров,

пополнение

начальство

—

фамилии

и

решило

вовсе

не

пешком

имело

Зимой

имен.

отправлять этапы

1938

из

Севера. От колонны в пятьсот человек за
километров к Ягодному доходило трицать
сорок.

на

прииски

пятьсот

—

Остальные
не звали

По

—

пути

фамилии

обмороженными,

голодными,

никого

прибывших

из

этих

были люди из чужих этапов, неотличимые друг
одеждой, ни голосом, ни пятнами обморожений

это

—

от друга ни
щеках,

в

оседали

застреленными.

на

прииска

—

в памяти.

стерлись

года

—

встал,

Расстрел.

сначала он был
каждый день, каждую

нового начальника

начальника

нужно

не

когда подошел новый начальник, не успел встать.
заместителем

Трудно

—

кресла

ни

обморожений

пузырями

Бригады уменьшались

в

на пальцах.

по

числе

на

дороге

«Серпантинку», на расстрельную командировку Северного управления,
день и ночь проходили машины, возвращавшиеся порожняком.

Бригады

обещало

сливали

дать

—

людей

не

рабсилу, требуя

прииска знал, что за

людей

хватало,

а

Каждый

план.

правительство

начальник

с него не спросят: еще

бы,

это самое

люди, кадры. Это все любой начальник изучал в
политкружках, а практическую иллюстрацию получал в
золотых забоях своего прииска.
ценное

К

—

этому

Северного
симов,

времени

начальником

будущий большой
Дальстрою,—
Чукотстроя.

всю жизнь
начальник

Именно при нем прииск

управления

Колымы, посвятивший

начальник

Западного управления,

начальник

Но начинал лагерную карьеру
«Партизан», на моем прииске.
зоны,

«Партизан»

прииска

горного управления был Леонид Михайлович Ани-

Анисимов

на

прииске

был наводнен конвоем, выстроены
«оперов», начались расстрелы

аппарата

целыми бригадами и в одиночку. Начались чтения на поверках,
разводах бесконечных приказов о расстрелах. Эти приказы
были подписаны полковником Гараниным, но фамилии людей с

были
а их было очень много
прииска «Партизан»
названы, выданы Гаранину Анисимовым. Прииск «Партизан»
—

маленький

прииск.

На

—

нем

всего

тысячи человек списочного состава.

рях»
192

и

«Штурмовой» были

по

12

в

1938

году

было

—

две

Соседние прииски «В-атутысяч населения каждый.

был
Анисимов
начальником.
Я
очень
старательным
хорошо запомнил два личных разговора с гражданином Анисимовым. Первый в январе 1938 года, когда гражданин
Анисимов пожаловал на развод по работам и стоял в стороне, глядя,
как его помощники под взглядом начальника вертятся
быстрее, чем следовало. Но недостаточно быстро для Анисимова.

Выстраивалась

наша

бригада,

прораб Сотников,

и

показав на меня пальцем, извлек из рядов и поставил

перед Ани-

симовым.
—

—

Вот филон. Не хочет
Ты кто?
Я журналист,

—

—

Я спрашиваю

—

ты

Забойщик

—

писатель.

банки

Консервные

работать.
ты

будешь

здесь

подписывать.

кто?

бригады

заключенный

Фирсова,

имярек, срок пять лет.
не работаешь, почему вредишь государству?
болен, гражданин начальник.
Чем ты болен, такой здоровый лоб?

Почему

—

Я

—

—

—

У меня сердце.
У тебя сердце. У меня самого сердце больное.
запретили Дальний Север. Однако я здесь.
Вы
это другое дело, гражданин начальник.

Сердце.

—

Врачи
—

—

Смотри-ка

—

сколько слов в минуту. Ты должен молчать и

работать. Подумай,

пока

не

Расчет

поздно.

с

будет.

вами

гражданин начальник.
с Анисимовым была летом, во время дождя,
участке, где нас держали, промокших

Слушаюсь,
Вторая беседа
—

на

четвертом

насквозь.

Мы

бурили шурфы. Бригада блатарей давно была
барак из-за ливня, но мы были пятьдесят восьмая,

отпущена в
и

мы

стояли

в

шурфах, неглубоких,

скрывался от ливня под грибом.
В этот ливень, в этот дождь
вместе с заведующим взрывными
Начальник пришел проверить, хорошо
выполняется

ли

его

приказ

о

пятьдесят

по

нас

колено.

Анисимов

посетил

работами
ли

мы

Конвой

прииска.

мокнем,

восьмой статье, которая

никаким актировкам не подлежит и которая должна
готовиться

рай, в рай, в рай.
Анисимов был в длинном

в

капюшоном.

Начальник шел,

плаще

с

каким-то

помахивая

особенным

кожаными

перчатками.
Я

знал

перчатками

по

привычку
лицу.

Я

Анисимова

знал

эти

бить

перчатки,

заключенных
которые

сезон сменялись меховыми крагами по локоть,
7 В. Шаламов

на

зимний

знал привыч193

ку бить перчатками по лицу. Перчатки в действии я видел
десятки раз. Об этой особенности Анисимова говорили на

«Партизане» много
бурных дискуссий,
ли

начальник

Человек

—

чуть

не

кулаком,

плеткой,

или

тростью,

бараках.

в арестантских

или

или

Я был свидетелем

бьет
палкой, или
«ручной револьвер».

кровавых споров
прикладывая

Споры

—

эти заканчивались

драками, а ведь участники этих споров

не

бараке

или

перчатками,

сложное существо.

в

чуть

бывшие

—

профессора, партийцы, колхозники, полководцы.
В общем, все хвалили Анисимова, бьет, но
Зато не остается синяков от перчаток Анисимова,

не

кто

бьет.

крагой

а если

кому-то он разбил нос в кровь, то и то из-за «патологических
изменений самой кровеносной системы человека в результате
длительного заключения», как разъяснял один врач, которого
в анисимовские времена не допускали до врачебной работы, а
заставляли трудиться наравне со всеми.
Я

будет

давно

расстреляют.

ослабел, ослабела
себя

дал

слово,

моей

концом

Увы,
и

и

перетерпеть

ответный

удар,

я

моя

на

был
не

Все это было

с гражданином

если

Я

меня

ударю

то

ударят,

это

и

начальника,

наивным мальчиком.

воля,

Когда

и

меня

я

мой рассудок. Я легко уговорил

и

себе

в

нашел

самоубийство,

обыкновенным доходягой
доходяг.

что

жизни.

жил

на
по

силы

протест.
законам

душевной
был

Я

на

самым

психики

много позже, а тогда, когда мы встретились

Анисимовым,

я

был еще

вере, в решении.
Кожаные перчатки Анисимова
приготовил кайло.

в силе,

в

твердости,

в

приблизились,

и

я

Но Анисимов не ударил. Его красивые крупные темнокарие глаза встретились с моим взглядом, и Анисимов отвел
глаза в

сторону.
Вот все они такие,— сказал
спутнику.— Все. Не будет толку.
—

начальник прииска

своему

{1967)

ТЕРМОМЕТР
ГРИШКИ ЛОГУНА

Усталость

была

такая,

что

мы

сели

прямо

домой.
Вместо вчерашних сорока градусов было

дороги, прежде

двадцать пять, и день казался летним.
194

на

снег

чем идти

всего лишь

у

Мимо

нас

в

прошел

соседнего

полушубке

нагольном

расстегнутом

Гришка Логун, прораб

участка.

В

он

руке

нес

новый черенок для кайла. Гришка был молод, удивительно
краснорож и горяч. Он был из десятников, даже из младших

чтобы

десятников и часто не мог удержаться,

собственным

не

подпереть

засевшую в снегу машину или помочь
поднять какое-нибудь бревно, сдвинуть с места примерзший
короб, полный грунта,— поступки явно предосудительные для
прораба. Он все забывал, что он прораб.
работяги не
Навстречу ему шла виноградовская бригада
бог весть какие, вроде нас. Состав ее был точно такой,
плечом

—

как

и

профессора
Люди

Но

и

и

с

он

сбились

работы

и

остановился

работники

в

и

горкомов,
средних чинов...

к

кучу

снежному
дорогу Гришке

давали

—

обкомов

секретари

военные

доценты,

боязливо

шли

они

бывшие

нас,—

у

бригада работала

на

борту

—

Логуну.

его

участке.

говорун, бывший директор
одной из украинских МТС.
Логун уже успел отойти от того места, где мы сидели,
порядочно, голосов нам не было слышно, но все было понятно

Виноградов

Из рядов выдвинулся

—

и без слов. Виноградов, махая руками,
Логуну. Потом Логун ткнул кайловищем
и

тот

один

навзничь...

упал

вскочил

на

него

ногами,

движения

в

объяснял

грудь Виноградова,
Виноградов не поднимался. Логун
топтал его, размахивая палкой. Ни

рабочих

человек из двадцати

одного

что-то
в

защиту

бригады не сделал
бригадира. Логун

его

своего

ни

подобрал упавшую шапку, погрозил кулаком и двинулся дальше.
Виноградов встал и пошел как ни в чем не бывало. И
остальные

—

ни

сочувствия,

бригада

шла мимо нас

—

не выражая ни

Поравнявшись

возмущения.

с

Виноградов

нами,

скривил разбитые, кровоточащие губы:
Вот у Логуна термометр так термометр,—
—

«Топтать»
Вавилов,— или «Ах
—

—

пляска

это
вы

сени,

по-блатному,—

сказал

тихо

он.

сказал

мои сени...».

приятелю своему, с которым
приехал вместе на прииск из самой Бутырской тюрьмы,—
что ты скажешь? Надо что-то решать. Вчера нас еще не били.
—

Ну,—

сказал я

Вавилову,

Могут ударить завтра. Что
как

Виноградова? А?
бы,
Стерпел

—

И

я

понял,

что

он

ты

бы,

сделал

если

Логун тебя,

ответил
наверное,— тихо
давно думал об этой

Вавилов.

уже

неотвратимости.
Потом

я

понял,

что

тут все дело

преимуществе, если это касается
7*

бригадиров,

в

физическом

дневальных, смотрите195

меня не
людей невооруженных. Пока я сильнее
меня бьет всякий. Бьет дневальный, бьет
ударят. Ослабел
банщик, парикмахер и повар, десятник и бригадир, бьет любой
блатной, хоть самый бессильный. Физическое преимущество
в его винтовке.
конвоира

лей,—

всех

—

—

—

Сила начальника, который бьет меня,— это закон, и суд, и
трибунал, и охрана, и войска. Нетрудно ему быть сильней
меня. Сила блатных
в их множестве, в их «коллективе», в
—

том,

что

могут со второго слова зарезать (и сколько раз

они

это видел). Но я еще силен. Меня может бить начальник,
конвоир, блатной. Дневальный, десятник и парикмахер меня
я

еще бить

не могут.
Когда-то Полянский,

получавший

физкультурный

много посылок и не

кем ни одним

деятель в прошлом,

поделившийся никогда

куском, укоризненно говорил мне,

понимает, как люди могут довести

себя до

ни

с

что просто не

такого состояния,

бьют,

возмущался моими возражениями. Но не
прошло и года, как я встретил Полянского
доходягу, фитиля,
сборщика окурков, жаждавшего за суп чесать пятки на ночь
каким-то блатным паханам.
Полянский был честен. Какие-то тайные муки терзали
его
настолько сильные, острые, навечные, что сумели
когда их

—

—

пробиться

сквозь лед, сквозь смерть, сквозь равнодушие и

бессонницу

сквозь голод,

Как-то
сажали

изоляцией,—

настал

побои,

страх.

праздничный

замок,— это

под
и

и

день,
называлось

а

нас

в

праздники

праздничной

были люди, которые встречались друг

познакомились друг с другом, поверили

с

другом,

друг другу именно на

изоляциях. Как ни страшна, как ни унизительна была
изоляция, она была легче работы для заключенных пятьдесят
восьмой. Ведь изоляция была отдыхом, пусть минутным, а кто
этих

разобрался, минута, или сутки, или год, или столетие
нужно было нам, чтобы вернуться в прежнее свое тело,—
в
прежнюю свою душу мы и не рассчитывали вернуться.
И не вернулись, конечно. Никто не вернулся. Так вот,
бы тогда

Полянский был честен, мой сосед по нарам в изоляционный день.
Я хотел давно тебя спросить одну вещь.
—

—

—

Что

же

Когда

это за

вещь?

несколько месяцев назад я смотрел на

тебя,

как

бревна
пути
которое перешагнет собака.
Когда ты шаркаешь ногами по камням и маленькая

ты ходишь, как не можешь перешагнуть
и

должен

неровность,

обходить бревно,

чуточный

бугорок

неодолимым, вызывающим

196

на своем

на пути казался препятствием

сердцебиение,

одышку

и

требующим дли-

тельного

вот

все

сволочь,

и

вот

—

думал

лодырь,

симулянт.

А потом ты понял?

Потом

меня

тебя

на

смотрел

опытная

—

—

я

отдыха,

филон,
Ну?

я

толкать,

сознавать,

ощущения

Понял.

понял.

стали

что

бить,

ослабел.

Когда

нет

лучше

Когда

сам

а

человека

для

слабее,

кто-то-еще

еще хуже.

Почему ударников приглашают на совещания, почему
физическая сила
нравственная мерка? Физически
—

—

сильней
бы

—

—

значит,

моральнее,

лучше,

он поднимает

глыбу

полупудовым камнем.
Я все это понял
—

—

Спасибо

и

умер

свой, Фирсов, военный,
Я

—

из

Запомнить

сотен

все

упал где-то

меня

плюхи

плюх,

нельзя,

забое. Бригадир

Гришка Логун,

восьмой статье.

по пятьдесят

тысяч

в

не

первый

ударили

первый удар

но

Логуна,
Среди

мелькнуло

белой

мгле

рабочего

не

хлебом,

не

дня

вдруг

лекарством,

неурочным.
Горным смотрителем, десятником на участке
—

помню

Гришки

забоя

золотого

каменного

ходу,— милостыня

милостыня временем,

Зуев

я

что-то иное, какое-то счастье, какая-то милостыня,

на

сунутая

к

голода, холода, четырнадцатичасового

морозной

раз.

еженощных.

ежедневных,

нему даже подготовлен поведением
смирением Вавилова.

—

хорошо

в

был

сказать.

Бригадир был

когда

помню,

хорошо

тебе

хочу

его ударил кулаком в лицо.

Первый раз

Еще

на том.

и

Вскоре Полянский
а

меня.

нравственнее

в десять пудов, а я гнусь под

вольняшка,

а

отдыхом

бывший

зэка,

побывавший

шкуре.
Что-то было

нашем

в

был

лагерной

в черных глазах Зуева
выражение какогото сочувствия, что ли, к горестной человеческой судьбе.

Власть
скрытый

в

—

душе

это

—

растление.

человека,

ищет

Спущенный
жадного

с

цепи

зверь,

удовлетворения своей

извечной человеческой сути в побоях, в убийствах.
Я не знаю, можно ли получить удовлетворение от
подписи на расстрельном приговоре. Наверное, там тоже
мрачное

наслаждение,

Я

людей,

видел

и

воображение,
много,

не

которые

ищущее

есть

оправданий.

приказывали когда-то

сейчас их

убивали самих. Ничего, кроме
трусости, кроме крика: «Тут какая-то ошибка, я не тот,
которого надо убивать для пользы государства, я сам умею
расстреливать,—

и вот

убивать!»
Я не знаю

Видел

людей, которые

их только

издали.

Но

давали приказы о расстрелах.

думаю,

что

приказ

о

расстреле
197

держится на тех
что

основаниях,

же
и

душевных силах,

сам

расстрел,

Власть
это растление.
Опьянение властью над

на

же

тех

убийство

душевных

своими

руками.

—

безнаказанность,

людьми,

издевательства, унижения, поощрения

—

нравственная мера

служебной карьеры начальника.
Но Зуев бил меньше, чем другие,— нам повезло.
Мы только что пришли на

работу,

и

бригада

теснилась в

спряталась за выступ скалы от режущего резкого
ветра. Укрывая лицо рукавицами, к нам подошел Зуев,
десятник. Развели по работам, по забоям, а я остался без дела.
затишке

У

—

смелости,
заявление

—

тебе просьба,— задыхаясь

меня к

от

собственной

Зуев,— просьба. Не приказ! Напиши мне
Калинину. Снять судимость. Я тебе расскажу, в чем дело.
сказал

В маленькой

будке десятника, где горела печка и куда
брата не пускали,— выгоняли пинками, плюхами
работяг, посмевших отворить дверь, чтобы хоть на

нашего
любого из

минуту вдохнуть

Звериное

этот горячий воздух жизни.
чувство вело нас к этой заветной

«Сколько

Придумывались
просьбы:
«Вправо пойдет забой или

двери.
вопросы:

времени?»,

влево?», «Разрешите прикурить?»,
«Нет ли здесь Зуева? Добрякова?»
Но эти просьбы не обманывали никого в будке. Из
открытых дверей пришедших возвращали в мороз пинками.
Но все же минута тепла...
Сейчас меня не гнали,
—

—

—

Это

Да,

что,
мне

юрист?

я сидел

у самой печки.
кто-то.

—

презрительно прошипел
рекомендовали, Павел Иванович.

Ну-ну.— Это был старший

десятник, он снизошел до

нужды подчиненного.

Дело Зуева, он кончил срок еще в прошлом году, было
обыкновенным деревенским делом, начавшимся с

самым

алиментов родителям, которые и определили
окончания

срока

переправить

твердой

оставалось

но

Зуева

в

тюрьму. До

начальство

Колыму. Колонизация
создании всяких препятствий

Зуева

линии в

недолго,

на

края

государственной помощи и постоянного внимания
завозу на Колыму людей. Эшелон заключенных

успело

требует

к

отъезду,

к

приезду,
просто

—

наиболее простой путь обживания новой

Зуев

хотел рассчитаться с

трудной земли.
Дальстроем, просил снять

судимость, отпустить на материк, по крайней мере.

Трудно было
руки,
и

что

разогнуть

198

мне писать, и не только

их

потому, что

загрубели

сгибались по черенку лопаты и
было невероятно трудно. Можно было

пальцы

кайла
только

обмотать карандаш и перо тряпкой потолще, чтобы
имитировать кайловище, черенок лопаты.
Когда я догадался это сделать, я был готов выводить
буквы.

Трудно было

писать, потому что мозг

руки, потому что

мозг

так

кровоточил

загрубел,
как

же,

так же как

Нужно

руки.

было

оживить, воскресить слова, которые уже ушли из моей
жизни, и, как я считал, навсегда.
Я

писал
и

жарко,

бумагу,

эту

сразу

же

потея

и

будке было

В

радуясь.
заползали

зашевелились,

по

боялся почесаться, чтобы не выгнали на мороз
боялся внушить отвращение своему спасителю.
Я

К вечеру я написал

и все,

вши.

жалобу Калинину. Зуев поблагодарил

пайку хлеба. Пайку

и всунул в руку

меня

телу

как вшивого,

что

можно съесть

немедленно съесть,

да

откладывать до

завтра,— этому

был

я

было

надо

не

сразу,

надо

обучен.

уже кончался,— по часам десятников, ибо белая
была одинаковой и в полночь, и в полдень,— и нас
повели домой.
Я спал и по-прежнему видел свой постоянный

День

мгла

колымский

сон

—

буханки хлеба,

заполнившие все дома, все

Утром я
И Зуев
Ты

Ночью
заявления.

подавать

встречи с Зуевым
пришел. Не таясь от

обманул
он

меня,

не

Слишком сухо. Мало
мог,

не

мог

воздуху,

может, закурить даст.

бригады,

от

конвоя,

он

на ветер:

сука!

заявление.

прочел

бесполезно. Калинина

Я

—

затишка

Заявление ему

Его соседи, десятники, тоже

понравилось.

по

землю.

ждал

вытаскивая меня из

зарычал,
—

плывущие

всю

улицы,

слез.

не

выжать

прочли и

Такое

не

заявление и

разжалобишь

из

мозга ни одного лишнего слова.

своего

Не

мог

не

одобрили

такой чепухой.
лагерем

иссушенного

заглушить

ненависть.

не справился с работой, и не потому, что слишком велик
был разрыв между волей и Колымой, не потому, что мозг мой
устал, изнемог, а потому, что там, где хранились

Я

прилагательные, восторженные, там не

Подумайте,

как

солдатчины после

было ничего, кроме

ненависти.

бедный Достоевский все десять лет своей
Мертвого дома писал скорбные, слезные,

унизительные, но трогающие душу начальства письма. Достоевский
даже писал стихи императрице. В Мертвом доме не было

Колымы. Достоевского
которая
—

не дала мне

Ты

обманул

постигла

бы немота,

та самая немота,

Зуеву.
ревел Зуев.—

писать заявление

меня,

сука!

—

Я

покажу,

как меня обманывать!
199

Я не обманывал...

—

День просидел в будке, в тепле. Я сроком за тебя,
гадину, отвечаю, за твое филонство! Думал, ты человек!
Я человек,—неуверенно двигая синими обмороженными
губами, прошептал я.
Я покажу тебе сейчас, какой ты человек!
Зуев выбросил руку, и я ощутил легкое, почти невесомое
—

—

—

не

прикосновение,
в том

Я

же

забое
и,

упал

Зуев

сдувал

закрываясь

сладкое, липкое,

не

более сильное,

не раз

чем

меня с

порыв

облизал

руками,

выступившее на краю

несколько

меня

ткнул

раз

который

ветра,

ног.

языком

что-то

губ.

валенком

в

бок,

но

мне

было больно.

1966

ОБЛАВА
«Виллис» с четырьмя бойцами круто свернул с
газуя, поскакал по больничным кочкам, по зыбкой,
засыпанной белым известняком дороге^ «Виллис»

больнице,

трассы

и,

коварной,

сердце Криста заныло в тревоге, привычной
тревоге при встрече с начальством, с конвоем, с судьбой.
«Виллис» рванулся и увяз в болоте. От трассы до
пробивался к

больницы

было

и

пятьсот.

метров

Этот

кусочек

дороги

главврач

больницы

строил хозяйственным способом, государственным
способом субботников, которые на Колыме называют
«ударниками». Это тот самый
пятилетки.

дорогу

эту

Санитары
для

которым велись все стройки

Выздоравливающих
—

из

возражений,

больных

принести камень, два камня,

больных,

заключенных,

а

штатных

ходили

на

эти

не

не

посылали

тех,

выгоняли

на

щебня.

носилки

полагалось

больничке

ударники-субботники без

иначе их ждал прииск, золотой

субботники никогда
хирургическом

способ,

кто

забой. На

работал

эти

в

поцарапанные, раненые пальцы
хирургического отделения из строя надолго.
Но для того чтобы убедить в этом лагерное начальство,
нужно было указание Москвы. Этой привилегии
не работать на

выводили

отделении,—

работников

—

завидовали другие
субботниках
болезненно, безумно. Казалось бы, что завидовать? Ну,

ударниках,

заключенные

на

—

отработал два-три часа на ударнике,
оказывается, товарищей освобождают от
200

как все люди.

этой

работы,

Но,
а

тебя

не

освобождают.

И это

безмерно обидно,

запоминается

на

всю

жизнь.

Больные, врачи, санитары, каждый брал камень, а то
бросал камни в болото.
Таким способом строил дороги, засыпал моря
Чингисхан, только людей у Чингисхана было больше, чем у

и два,

подходил к краю топи и

этой центральной районной

главврача

больницы

заключенных, как она витиевато называлась.
У Чингисхана было больше людей,
а не

моря,
короткое

бездонную

колымское

снег

и

и

да

засыпал

он

в

вечную мерзлоту, таявшую

лето.

Летняя дорога
заменить

для

лед.

много уступала зимнику,
Чем больше таяло болото,

не

могла

тем

бездонней

было

оно, тем больше требовалось камня, и вереница больных
не могла за три лета загрузить дорогу надежно. Только под
осень, когда земля уже схватывалась морозом и оттаивание

вечной мерзлоты прекращалось, можно было

добиться

Безнадежность
этой затеи давно была ясна и главврачу, и больным
работягам, но все давно привыкли к бессмысленности труда.
Каждое лето выздоравливающие больные, врачи,
успеха

на

этом

чингисхановом

строительстве.

фельдшера, санитары носили камень на эту проклятую дорогу.
Болото чавкало, расступалось и всасывало, всасывало

Дорога, посыпанная белым искристым
известняком, была вымощена ненадежно.
Это была чаруса, топь, непроходимое болото, а дорожка,
посыпанная белым некрепким известняком, только
камень до конца.

Эти

показывала путь, давала направление.

заключенный, начальник, конвоир

пятьсот метров

перебраться

с плиты на плиту,
камень, переступая, перескакивая, переходя.
Больница стояла на пригорке
десяток одноэтажных

ç

камня

мог

на

—

бараков, открытых ветрам со всех четырех сторон. Зоны из
колючей проволоки вокруг больницы не было. За теми, кого
выписывали, присылали конвой из управления за шесть
километров от больницы.
«Виллис» дал газу, прыгнул и окончательно завяз.
Бойцы спрыгнули с машины, и тут Крист увидел необычайное.
На старых шинелях бойцов были новенькие погоны. А у
человека,

который

вылез из машины, на плечах

были

погоны

серебряные... Крист

видел погоны впервые. Только на
съемках фильмов Крист видел погоны, да еще в кино, на экране,
в журналах вроде «Солнца России». Да еще после революции
в

сумерках

рвали погоны

провинциального
с

плеч

какого-то

города,

где

пойманного

родился
на

улице

Крист,
офице201

pa, стоявшего навытяжку перед... Перед кем стоял этот
офицер? Этого Крист не помнил. После раннего детства было

позднее детство и юность такая, где каждый год по
количеству впечатлений, по резкости их, по важности жизненной был
таким, в который вместились бы десятки жизней. Крист
думал, что в его пути не было офицеров и солдат. Сейчас офицер
и

вытаскивали

солдаты

«виллис»

болота. Не было нигде

из

кинооператора, не было видно режиссера,
приехавшего на Колыму ставить какую-то современную пьесу.

видно

разыгрывались неизменно с участием самого

Здешние пьесы

та

—

до других пьес

приехавший

Кристу

что

играют акт, сцену с
прапорщик. Нет, теперь

офицер

«виллис», солдаты,

участием Криста. С погонами
называется иначе: лейтенант...

Крис-

было дела. Было ясно,

не

—

«Виллис» проскочил самое ненадежное место
машина
к больнице, к пекарне, где одноногий пекарь,
благословлявший судьбу за инвалидность, за одноногость,
—

подбежала

отдавая

выскочил,
из

кабины

серебряные

офицеру, вылезавшему
офицера сверкали красивые
новенькие звездочки. Офицер

по-солдатски

На

«виллиса».

честь

плечах

звездочки, две

одноногий сторож сделал быстрое
движение, прохромал, прыгнул куда-то вверх, в сторону.
из

вылез

«виллиса»,

офицер

смело

небрезгливо

и

Но

за

одноногого

удержал

бушлат.

Не нужно.

—

Гражданин

—

Не нужно,

—

начальник, разрешите...
я сказал.

Заходи

в

пекарню. Мы сами

справимся.
Лейтенант взмахнул руками, указывая вправо и влево,
трое солдат побежали, окружая внезапно обезлюдевший
безмолвный большой поселок. Шофер вылез из машины. А
и

лейтенант

с

солдатом

четвертым

бросился

на

крыльцо

хирургического отделения.
С горки, стуча каблуками солдатских сапог, спускалась
женщина-главврач,
одноногий сторож.

предупредить

Двадцатилетний
бывший фронтовик,

начальник

грыжей,
была
лейтенанта
на

а может

не грыжа, а
с

быть,
блат

Колыму.
Прииски просили

отдельного

избавленный

от

лагерного

пункта,

фронта ущемленной

это только так говорили, вернее всего,
—

производством в

высокая

рука, переставившая

следующий

чин

от

танков

Гудериа-

на

старательская
202

но

опоздал

которую

добыча

людей,

золота,

людей.

запрещенная

Хищническая,
раньше,

теперь

по-

ощрялась правительством. Лейтенант Соловьев был послан
и
свое
право.
доказать свое умение, понимание, знание
Начальники лагерных учреждений не занимаются
—

лично

болезни,

этапов, не лезут в истории

отправкой

зубы людей

не

ощупывают мускулы рабов.
В лагере все это делают врачи.
Списочный состав заключенных
рабочей силы

осматривают

и

лошадей,

не

—

приисков

—

ночью

Люди

таял

с

из

каждым

работу

на

выход

летним

забоев

золотых

Управление района

шли

«под

выжало

с

днем,

становился

каждой колымской

все

меньше

сопку»,

давно

в

что

все,

и

меньше.

больницу.
могло,

сократило все, что можно, кроме, разумеется, личных денщиков, или

высшего

их

как

дневальных,

зовут

по-колымски,

кроме личных

начальства,

кроме

поваров,

дневальных

личной

Все было вычищено повсюду.
Только одна, подчиненная молодому начальнику часть
давала должной отдачи
больница! Тут-то и скрыты
резервы. Преступники врачи скрывают симулянтов.
Мы, резервы, знали, зачем приехал в больницу
прислуги из заключенных.

не

—

зачем

начальник,

Впрочем,

приблизился

ворот

и

оград

его
в

«виллис»

больнице

не

к

воротам

больницы.

было. Районная

болота на пригорке, два шага
белки. Больница
называлась «беличьей», хотя ни одной белки там давно не было.
В горном распадке под пышным багровым мхом бежал
холодный ледяной ручей. Там, где ручей впадает в речку, и
стоит больница. И ручей и речка безымянны.
больница

в

стояла

сторону

—

среди

Топографию
планировал
таежном

болоте

иная.

местности

лейтенант

Соловьев знал,

когда

Оцепить такую больницу в
роты солдат не хватило бы. Диспозиция была

свою операцию.
и

Военные

знания лейтенанта не давали ему покоя,

искали выхода в его

с

таежного

брусника, бурундуки,

беспроигрышной смертной

игре,

в

сражении

бесправным

арестантским миром.
Охотничья эта игра волновала кровь Соловьева, охота за
людьми, охота за рабами. Лейтенант не искал литературных

была военная игра, операция, давно
«Д».
Из больницы конвоиры выводили людей, добычу

сравнений
задуманная,

Соловьева.

на
у

—

это

им

день

Всех одетых, всех,

койке, и снятых
Соловьева, вели

с

кого

начальник

застал на

койки, загар которых

к

складу,

где

был

ногах,

а

не

вызвал подозрение

поставлен

«виллис».

вынул пистолет.
Ты кто?

Шофер
—

—

Врач.
203

—

—

—

—

—

—

—

К

складу! Там разберем.

Ты кто?

Фельдшер.
К складу!
Ты кто?
Ночной санитар.
К складу.

Лейтенант
пополнения

Соловьев

рабсилы

Самолично
все

подполья,

прятался

от

на

лично

золотых

проводил

начальник

осмотрел

по

мнению,

где,

его
от

металла,

«первого

Одноногий сторож был

все

поставлен

—

из

планшета

к

тоже

чердаки,
те,

кто

—

складу

стояли

около

Разгромим

начальника

там

были

сестры,

Восемьдесят три человека тесно
Лейтенант произнес краткую речь:
Я покажу, как собирать этапы.
листков

все

скрываться

металла».

женщины, медицинские
доставлены к складу. Там разберем.

Бумаги!
Шофер достал

шкафы,

могли

разберем.
Четыре

гнездо.

операцию

приисках.

склада.

ваше

несколько

бумаги.
Врачи, выходи!
Вышло три врача
—

—

Фельдшеров
в

строю.

вышло

больше
—

двое

Соловьев держал

в

больнице

остальные

и

не

было.

четверо

остались

руках штатную ведомость

в

больницы.

ждать!
Женщины, выходите; остальные
Из больничной конторы Соловьев позвонил по
Еще вчера заказанные им два грузовика вышли
—

телефону.

—

в

больницу.

Соловьев
—

взял

Подходи

фамилия

—

там

химический карандаш, бумагу.
Без статьи и срока.

записываться.

И начальник собственной
этапа
—

—

—

—

—

на

Только

разберут. Ну!

золото,

рукой

составил список этапа

—

на смерть.

Фамилия?
Я болен.

Чем

он

болен?

Полиартрит,
Ну, я таких

—

сказала

слов

не

главврач.

знаю.

Здоровый лоб. На

прииск.

Главврач не стала спорить.

Крист стоял в
Крист уже знал,
204

толпе, и знакомая

что надо делать.

злоба стучала

в его виски.

Крист
доверяют,

стоял

и

думал

начальник,

чердаки,

что

прислали бы

Вот как тебе мало
обыскиваешь больничные

Ты

ведь

без

и

мог

этого

только

распорядиться,
Если

спектакля.

и

ты

лагерной службы на приисках, собственной ру-,
собственной рукой... Так я тебе

хозяин

начальник,

кой

лично

заглядываешь своими светлыми очами под каждую

больничную койку.
всех

спокойно.

ты

пишешь списки, ловишь

покажу,

как

бегать.

надо

Пусть

дадут

хоть

минуту

на

сборы...
Пять минут на
Вот этих-то слов

сборы! Быстро!

—

и ждал. И, войдя в барак, где
Крист не взял вещей, взял только телогрейку, шапкуушанку, кусок хлеба, спички, махорку, газету, вывалил в
карман все свои заначки, сунул в карман телогрейки пустую
консервную банку, и вышел, но не к складу, а за барак, в

Крист

жил,

легко обойдя часового,
охота была уже кончена.

того,

тайгу,

Крист целый

для

которого

час шел вверх по ручью, пока не

надежное место, лег на

сухой

мох

и

стал

операция,

выбрал

ждать.

Что тут за расчет был? А расчет был такой. Если
простая

облава

привезут

—

это

кого схватят на улице, того и сунут в машину,

на прииск,— то из-за одного человека машину

держать до ночи не

Кристом

Но

будут.

если это правильная охота, то за
в больницу не впустят и
вырыть из-под земли и дослать.

пришлют вечером, даже

постараются достать

Криста,

Срок за такую отлучку не дадут. Если пуля не попала,
Крист уходил,— а в Криста и не стреляли,— то Крист
снова будет санитаром в больнице. А если надо отправить
именно Криста, это сделает главврач и без лейтенанта
пока

Соловьева.

Крист зачерпнул воды, напился, покурил в рукав, полежал
и, когда солнце стало садиться, пошел вниз по распадку к

больнице.
На мостках Крист встретил главврача. Главврач
улыбнулась, и Крист понял, что он будет жить.
Мертвая, опустевшая больница оживала. Новые больные
*

одевались
начиная,

в

старые

раздавали лекарство,
тяжелобольных.
1965

халаты и

быть может, путь

к

назначались

спасению.

мерили

Врачи

температуру,

санитарами,
и

фельдшера

считали

пульс

ХРАБРЫЕ ГЛАЗА

Мир бараков был сдавлен тесным горным ущельем.
Ограничен небом и камнем. Прошлое здесь являлось из-за стены,

Внутри был

двери, окна; внутри никто ничего не вспоминал.

мир настоящего, мир

было назвать, ибо

суетным нельзя

то чужой,
Я

не

вышел

будничных мелочей, который

нашей
из

этого

броски

в

лето, успевали сделать

по руслам ручьев, по истокам

в походе,—

кто

в

маев

тайгу

кто

послабее. Значит,

спиленные

на

это

шурфы;

базе,—

вечный

тем, кто

покрепче, те,

спорщик

Кал-

отказчик.

Но

—

—

короткое

пятидневные походы

бараки, и в редколесье таежном
восьмиметровые лиственничные

бревна
работа для лошадей.
бревна перетаскивали люди,
по-бурлацки, раз, два

—

закопушки,

искатель справедливости,

вместе

чьей-

от

безымянных речушек.

базе,— канавы,
сбор образцов. Те,

В разведке строили
свезти

в каждое лето, в

на

походе,—
—

даже

зависел

медвежьей тропе.

по

впервые

мира
и

кто

мир

воли.

Мы были базой разведки

Тем,

этот

лошадей

было,

не

и

все

с лямками, с веревками,
Эта работа не понравилась Калма-

взяли.

еву.
Я вижу, вам нужен трактор,— говорил он десятнику
на разводе.— Вот и посадите в лагерь трактор и

—

Быстрову

трелюйте, таскайте деревья. Я не лошадь.
был
пятидесятилетний
Вторым
Пикулев
плотник.

Тише Пикулева

Быстров

своим

уловил у

опытным,

было у

нас человека.

наметанным

в

лагере

сибиряк,

Но десятник
глазом

Пикулева одну особенность.
Что

—

если

не

—

ты за плотник,—

говорил

Быстров Пикулеву,—
Чуть кончил работу,

твоя задница все время места ищет.

минуты

не постоишь,

бревно.
Старику

было

не

шагнешь,

трудно,

но

а

тут

Быстров

же

садишься

на

говорил

убедительно.
Третьим был
еще
и

я

—

прошлой зимой,
подошел

к

повторяя свою
свою душу, все
и

я

А

черную?
206

вам

работу

десятнику, Быстров сказал, с удовольствием
любимую остроту, в которую вкладывал всю
свое

ненависть к таким,
—

старый недруг Быстрова. Еще зимой,
когда меня впервые вывели на

какую

глубочайшее

презрение,

враждебность

как я:

работу

прикажете

дать

—

белую

или

Все равно.
Белой у нас

—

—

Пойдем

нет.

копать котлован.

поговорку отлично, и хотя я умел все
всякую работу умел делать не хуже других и другому показать
мог, десятник Быстров относился ко мне враждебно. Я,
разумеется, не просил, не «лащил», не давал и не обещал
И хотя я знал эту

было спирт отдать Быстрову. У нас иногда
Но, словом, когда потребовался третий человек
поход, Быстров назвал мою фамилию.
Четвертым был договорник, вольнонаемный геолог

взяток

можно

—

давали
в

—

спирт.

Махмутов.
Геолог был молод,
шоколад,

ел

отдельно

знал.

все
от

нас,

В

сосал

пути

из

доставая

то

то

сахар,

мешочка

галеты,

консервы. Нам он обещал подстрелить куропатку, тетерку, и
верно, два раза на пути хлопали крылья не тетерева, а рябые
крылья глухаря, но геолог стрелял, волнуясь и делая
промахи.

Влет стрелять

застрелят

геолога

в

птицу,

он

не

рухнула.

отдельном

умел.

Надежда

на

Мясные консервы
но

котелке,

это

не

то,

мы

что

нам

варили для

считалось

обычая. В бараках заключенных никто не требует делиться
едой, а тут и совсем особое положение разных миров. Но все
же ночью мы все трое, и Пикулев, и Калмаев, и я
нарушением

хруста, чавканья, отрыжки Махмутова. Но это не
раздражало.
Надежда на дичь была разрушена в первый же день. Мы
ставили палатку в сумерках на берегу ручья, который
серебряной ниточкой тянулся у наших ног, а на другом берегу
просыпались

от

очень

была густая трава, метров триста густой травы
правого скалистого

весной тут заливало все
зеленел сейчас вовсю.

Вдруг

все

По

сгуститься.

—

насторожились.

траве,

до следующего

Эта трава росла на дне ручья
вокруг, и луг, вроде горной поймы,

берега...

колебля

Сумерки

ее,

не

успели

еще

какой-то

двигался

зверь

—

медведь, росомаха, рысь. Движения в море травы были видны
всем: Пикулев и Калмаев взяли топоры, а Махмутов, чувствуя

себя джек-лондоновским героем,
изготовку

мелкокалиберку,

свинца для встречи медведя.
Но кусты кончились,
хвостом,

приблизился

суки Тамары.
Щенок отмахал
нас.

с

плеча и взял

на

заряженную жаканом, куском
и

к

щенок

двадцать

Посоветовавшись,

снял

мы

нам,

ползя

Генрих

—

километров

на

сын

по

прогнали щенка

брюхе и
убитой
тайге

обратно.

и

виляя

нашей
догнал

Он

долго не понимал, почему мы так жестоко встречаем его.

Но

все
207

же понял и снова пополз в траву, и трава снова задвигалась,
на

этот

обратном

в

раз

направлении.

сгустились, и следующий наш день начался
солнцем, свежим ветром. Мы поднимались по развилкам
бесчисленных, бесконечных речушек, искали оползни на склонах,

Сумерки

чтобы подвести
Но

знаки угля.

медвежьей

к

обнажениям Махмутова

бы прочел

и геолог

земля молчала, и мы двинулись вверх по

—

тропе

другого пути не было

в

этом

буреломе,

хаосе, сбитом ветрами нескольких столетий в ущелье. Калмаев и Пикулев потащили палатку вверх по ручью, а я и геолог
вошли в тайгу, нашли медвежью тропу и,
сквозь

прорубаясь

бурелом,

пошли

по

вверх

тропе.

Лиственницы были покрыты зеленью, запах хвои
пробивался сквозь тонкий запах тленья умерших стволов
плесень тоже казалась весенней, зеленой, казалась тоже живой,
—

и

мертвые

стволы

исторгали

на стволе казалась

живой,

запах

Зеленая плесень

жизни.

казалась символом,

знаком весны.

А на самом деле это цвет дряхлости, цвет тленья.

Но Колыма

задавала нам вопросы и потруднее, и сходство жизни и
смерти не смущало нас.
Тропа была надежная, старая, проверенная медвежья
тропа. Сейчас по ней шли люди, впервые от сотворения мира,
геолог с мелкокалиберкой, с геологическим молотком в
и сзади я с топором.
Была весна, цвели все цветы сразу, птицы пели все песни
сразу, и звери торопились догнать деревья в безумном
руках

размножении

рода.

Медвежью
была сломана

Я

тропу

косой

перегораживал

огромный

лиственницы,

бурей, сбита... Когда? Год

не знаю меток

столетий,

ствол

или

бывшие деревья

на пне год за годом откладывает время.
—

двести

лет

назад?

да и есть ли они? Я не знаю,

сколько на Колыме стоят на земле

считают время по кольцам

мертвый

пень, дерево, верхушка которого

что ни год, то

и какие следы

Живые деревья
кольцо. Как

для мертвых деревьев, я не знаю.
Сколько времени можно пользоваться умершей лиственницей,

пней,

отмечается смена для

разбитой скалой,
норы,

берлоги,—
медведя выбирать

бурей

знают звери.

для

заставляет

зверя

поваленным

лесом

Я

другую

ложиться дважды и трижды в

Буря

—

этого

пользоваться

берлогу.
одну

для

Что
Что заставляет

не

знаю.

и ту же

нору.

наклонила

земли не могла

—

сломанную лиственницу, но выдернуть из
не хватило у бури силы. Сломанный ствол

и медвежья тропа изгибалась и,
обогнув наклоненный мертвый ствол, снова становилась прямой.

нависал

208

над

тропой,

Можно было

легко

рассчитать высоту четвероногого зверя.
ударил геологическим молотком по стволу, и
дерево откликнулось глухим звуком, звуком полого ствола,

Махмутов

Пустота была

пустоты.
прямо

на

не исчез в траве, в

полные отчаяния

минуте

тайге,
и

тропе, перед нами.

в

ласка,

лесу. Ласка подняла на людей глаза,

бесстрашия.

беременности

—

корой, жизнью. Из дупла
крошечный зверек. Зверек

дуплом,

выпала

тропу

Ласка была
схватки

родовые

Прежде

я

чем

последней

на

на

продолжались

что-нибудь

успел

сделать,
ласку в

крикнуть, понять, остановить, геолог выстрелил в
упор из своей берданки, заряженной жаканом, куском
свинца для встречи с медведем. Махмутов стрелял плохо не
только

влет...

Раненая

ласка

Махмутова,

и

ползла

по

медвежьей

тропе

прямо

на

попятился, отступая перед ее

Махмутов

беременной ласки была отстрелена, и
собой кровавую кашу еще не рожденных, не
зверьков, детей, которые родились бы на час

взглядом. Задняя лапка
ласка

за

тащила

родившихся
позже,

мы

когда

с

Махмутовым были бы

сломанной лиственницы, родились

бы

и

вышли

таежный звериный мир.
Я видел, как ползла ласка

далеко от

трудный

в

и

серьезный

смелость,

злобу,

к

Махмутову,

видел

месть, отчаяние в ее глазах. Видел, что там не

было страха.
—

Сапоги

оберегая

прокусит,

свои новенькие

берданку за ствол,
умирающей ласки.

геолог

сказал

стерва,—

болотные
подставил

приклад

глаза ласки угасли, и злоба
Подошел Пикулев, нагнулся над

Но

геолог,

в ее

пятясь

и

И, перехватив

сапоги.

к

мордочке

глазах

исчезла.

мертвым зверьком и

сказал:
—

У

нее

Что-то

он

были храбрые

берег речки,
обратный путь

тропе мы вышли на

Завтра

мы начнем

глаза.

понял? Или нет? Не
—

По медвежьей

знаю.

к палатке,

только не

к

месту

сбора.

этой, другой тропой.

1966

МАРСЕЛЬ ПРУСТ
Книга исчезла. Огромный, тяжелый фолиант, лежавший
скамейке, исчез на глазах десятков больных. Кто видел
не скажет. На свете нет преступлений без свидекражу

на

—

209

одушевленных и неодушевленных свидетелей. А
если есть такие преступления? Кража романа Марселя
телей

—

тайна, которую страшно забыть. К тому

Пруста не такая

угрозой, брошенной походя, без
действующей безошибочно. Кто видел
молчат под

будет

—

«боюсь». Благодетельность

молчания

за

молчать

подтверждается

лагерной, да и не только лагерной, но и всем
гражданской. Книгу мог украсть любой фраер

жизнью

всей

такого

же

адреса и все же

опытом жизни

указанию вора, чтобы доказать свою смелость, свое
к
принадлежать
преступному миру, к хозяевам
лагерной жизни. Мог украсть любой фраер просто так, потому
что книга плохо лежит. Книга действительно плохо
по

желание

лежала:

дворе

на

самом

в

скамейки

краю

Нина

Богатырева.

мной

были

по

этим

горным

печальный

фронт. Разговор,

На скамейке сидели

За

скитание

десятилетнее

больничном

огромном

каменного трехэтажного здания.

колымские
а

весям,

тревожный,

и

я

и

сопки,
за

Ниной

—

кончился

давно.
В

солнечный

женщин

больных

день

отдельно,—

Нина,

как

выводили
санитарка,

на

прогулку

—

караулила

больных.

Я проводил

Нину

до

угла,

что

считая,

это

скамейка

скамейка

вернулся,

была пуста: гуляющие больные боялись

на эту

фельдшеров,

все

скамейку

медсестер,

еще

сесть,

надзора,

конвоя.
Книга
почти

исчезла.

малого? Перед памятью,
автора

драгоценности

госпожи.

этим романом

перенесен

в

давно

масштабы,

как

запомнить

читать

бы готовую

сдвинуты, смещены все
право

будет

Кто
как

невесомую,

Горизонты

эту

где нет

и

прислуги

словесного

прозу,

странную

полету

в

космос,

большого

смертью,— все

перед

платье

к

где

и

равны,

и

забыть

искусства раздвинуты

необычайно. Я, колымчанин, зэка, был

утраченный мир,

в

иные

привычки,

забытые,

ночной
ненужные< Время читать у меня было. Я
дежурный фельдшер. Я был подавлен «Германтом». С «Германта»,
—

с четвертого тома,

Прустом.
фельдшеру Калитинскому,

началось мое знакомство с

Книгу прислали моему знакомому

уже

бархатных брюках гольф, с трубкой
в зубах, уносящей неправдоподобный запах кэпстена. И кэпстен, и брюки гольф были в посылке вместе с «Германтом»
щеголявшему

Пруста. Ах,
махорки
бархатные

двухметрового
210

—

в палате в

жены,

кэпстен,

жены, дорогие наивные друзья!
вместо брюк из чертовой кожи

брюки гольф,
верблюжьего шарфа

вместо шерстяного,
—

нечто

Вместо
—

широкого

воздушное, похожее на

бант,

бабочку

на

—

шелковый пышный

шарф,

в

прислали

тридцать седьмом году

голландцу-коммунисту,
моему соседу

Давид
бархатные
на

свивавшийся на

в

веревочку толщиной в карандаш.
Такие же бархатные брюки, такой

шее

не

брюки

и

прииске

РУРу

работать

мог

у него была другая фамилия,
роте усиленного режима. Фриц

—

был

—

слишком

истощен,

а

хлеб
было променять. И Фриц Давид умер

шелковый пышный

нельзя

шарф

шелковый

быть,

а может
по

же

Фрицу Давиду,

галстук-бант

даже на

—

барака
умер. Впрочем, было так тесно,— все
упал
спали стоя,— что мертвец не сразу добрался до пола. Мой
сосед Фриц Давид сначала умер, а потом упал.
Все это было десять лет назад
при чем тут «Поиски
мы оба
утраченного времени»? Калитинский и я
вспоминали свой мир, свое утраченное время. В моем времени не было
на

пол

и

—

—

брюк гольф,
та».

Да

Я

но

Пруст был,

и я

был

счастлив читать

общежитие. Пруст был

не пошел спать в

и Калитинский торопил.
Книга исчезла. Калитинский был

Мы были

мало знакомы, и он

взбешен, был

был уверен,

«Герман-

дороже сна.
вне

себя.

что это я

украл
книгу, чтобы продать подороже. Воровство походя было
колымской традицией, голодной традицией. Шарфы, портянки,
отсыпка, отначка
полотенца, куски хлеба, махорка
исчезали бесследно. Воровать на Колыме умели, по мнению Калитинского, все. Я тоже так думал. Книгу украли. До вечера
еще можно было ждать, что подойдет какой-нибудь
доброволец, героический стукач и «дунет», скажет, где книга, кто вор.
Но прошел вечер, десятки вечеров, и следы «Германта»
—

—

исчезли.
Если
лагерных

не

продадут

любителю,— любители Пруста

начальников!! Еще

поклонники

из

Джека Лондона

Пруста!!— то на карты: «Германт»
это увесистый фолиант. Это одна из причин, почему я
держал книгу на коленях, а положил на скамейку. Это
толстый том. На карты, на карты... Изрежут
и все.
встречаются в этом мире, но

—

не

—

Нина Богатырева была красавица, русская красавица,
недавно привезенная с материка, привезенная в нашу
больницу. Измена родине. Пятьдесят восемь один «а» или
один
—

—

«б».
Из

оккупации?

Нет,

Двадцать
Арестовали,

мы

пять

хотел

срок. Колыма.

не
и

были

пять

—

в

это

оккупации.

Это

прифронтовое.

без немцев. От майора.

майор, чтоб

Сижу

на

я с ним жила. Я не стала. И вот
этой скамейке. Все правда. И все
—

211

неправда. Не стала с
гулять. Вот с тобой...
Я занят, Нина.
Слыхала.

ним жить.

Уж

я

лучше

со

своим

буду

—

—

—

—

—

—

—

Трудно тебе будет, Нина. Из-за твоей красоты.
Будь она проклята, эта красота.
Что тебе
Оставить

обещает начальство?
в больнице санитаркой.
Выучусь

Здесь

оставляют женщин,

не

на

сестру.

Нина. Пока.

А меня обещают
Поможет мне.
Кто такой?
Тайна.

оставить.

Есть у меня

один человек.

Смотри,
Никто власти
или
фельдшер

больница

казенная,

официальная.
Врач

—

—

—

здесь

—

—

тут
—

такой

все

Все равно. Я

не

Из

имеет.

равно.

не

Это

заключенных.

больница.

приисковая

Абажуры буду

счастливая.

потом поступлю на курсы, как ты.
В больнице Нина осталась делать
А когда
кончены, ее снова

делать. А

абажуры бумажные.

—

абажуры были
Твоя баба, что ли,

Моя.
Я оглянулся. За мной

едет

с этим

послали в этап.

этапом?

—

фельдшер

без

деятель просвещения или

Володе было
И

стоял

Володя, старый таежный

секретарь горсовета в

врачам.

прошлом.

Колыму он знал давно.
Делишки с блатными,

далеко за сорок, и

Володю давно.
Сюда Володя был прислан

Колыма знала

взятки

волк,

Какой-то

образования.

медицинского

должность знанием. Была у Володи

и

на

курсы,

фамилия

кажется, но все его звали Володя. Володя

—

подкрепить

Рагузин,

—

покровитель
Нины? Это было слишком страшно.
За спиной спокойный голос Володи говорил:
На материке был полный порядок у меня когда-то
—

в
с

женском

бабой,

лагере.

Как

я ее в список

—

только

пурх!

начнут

Абажуры делать. И снова все в порядке.
Уехала Нина. В больнице оставалась
с

жила

хлеборезом

—

«дуть»,

что

живешь

И на этап. И новую зову.

выгодная

смуглым красавцем-здоровяком

из

ее

дружба

сестра
—

Тоня. Та

Золотницким,

бытовичков. В больницу,

хлебореза, сулящую и дающую миллионные
прибыли, Золотницкий прибыл за большую взятку, данную,
на

должность

как

говорили,

хорошо,

но

сифилитиком:
212

самому начальнику больницы. Все было
красавец Золотницкий оказался

смуглый

требовалось возобновление

лечения.

Хлебореза

сняли,

в

отправили
больных. В
месяцев,

но

мужскую

лагерь

вензону,

для

больнице Золотницкий пробыл

успел

только

заразить

венерических

несколько
—

одну

женщину

Тоню

Богатыреву. И Тоню увезли в женскую вензону.
Больница всполошилась. Весь медицинский персонал
на
на
анализ,
реакцию
Вассермана. У фельдшера Володи
—

Рагузина

—

четыре креста.

Сифилитик Володя

исчез из

больницы.
А

несколько

через

больных женщин
везли мимо

в

—

и

больнице

—

—

больницу

конвой

привез

Нину Богатыреву. Но Нину

она только

женскую венерическую зону.
Я вышел к этапу.
Только глубоко запавшие
ничего

в

месяцев

среди них

отдохнула. Везли

крупные

карие

глаза

ее в

—

больше

прежнего облика Нины.

из

Вот,

в

вензону еду...

Но почему

в

вензону?

Как, ты, фельдшер, и не знаешь, почему отправляют
вензону? Это Володины абажуры. У меня родилась двойня.
—

в

Не жильцы были. Умерли.
Дети умерли? Это твое счастье, Нина.
Да. Теперь я вольная птица. Подлечусь. Нашел книгу—

—

то тогда?
—

—

Нет,
Это

не
я

нашел.

ее

взяла.

Володя просил что-нибудь

почитать.

1966

СМЫТАЯ ФОТОГРАФИЯ

Одно

самых главных чувств в лагере
чувство
унижения, чувство утешения, что всегда, в любом

из

безбрежности

—

положении, в любых обстоятельствах есть кто-то хуже тебя.
Эта ступенчатость многообразна. Это утешение спасительно,
и, может быть, в нем скрыт главный секрет человека. Это
чувство... Это чувство спасительно, как белый
же время это примирение с непримиримым.

Крист
завтрашнего дня,

только
не

что

спасся

от

смерти,

более, ибо завтрашний

флаг,

спасся

в

то

это

та

и

до

день арестанта

—

Крист
раб, червь,
разгадывать.
которую
червь-то уже наверняка, ибо, кажется, только у червяка из
всего мира живого нет сердца.
тайна,

нельзя

—

213

в
больницу, сухая пеллагрозная кожа
морщины написали на лице Криста его
последний приговор. Пытаясь на дне своей души, в последних
уцелевших клеточках своего костлявого тела найти какую-то
физическую и духовную, чтобы прожить до завтрашнего
силу

Крист

положен
—

шелушится

—

дня, Крист надевает грязный халат санитара, метет палаты,
заправляет койки, моет, меряет температуру больным.
и новые голодные, новые больные
Крист уже бог
—

смотрят

на

Криста

как на свою

судьбу,

как на

может помочь, может избавить их

Больной

не знает.

больных, который

божество,

от чего,

—

знает только, что перед ним
может замолвить слово

которое

больной
—

и

сам

санитар из

больному

врачу, и

дадут пролежать лишний день в больнице. Или даже,
выписавшись, передаст свой пост, свою мисочку супа, свой
санитарный халат больному. А если этого не будет, не беда

разочарований
Крист надел

в

Я тебе

—

И высушу

—

много.

халат и стал божеством.

рубашку

В ванной ночью.

Рубашку.

постираю.

на печке.

Здесь

—

бывает

жизни

нет

воды.

Возят.

Ну, сбереги полведра.
Кристу давно хотелось выстирать
—

бы

сам

и

валился

была приисковая

Гимнастерка
обрывки

но

выстирал,

а

только,

не

—

без

вся

стирка превратит эту гимнастерку

Один карман был оторван,
все, что

И

Кристу

все-таки

но

от

в

прах,

второй

от

быть,

может

в

пота,

первая же
в

пыль,

тлен.

цел, и в нем лежало

почему-то было важно и нужно.
было выстирать. Просто

больница,

нужно

рубаха

Он

усталости.

просолилась
И

гимнастерка.

свою гимнастерку.
ног

вспомнил, как
несколько лет назад его взяли переписывать карточки в
хозчасть
карточки декадного довольствия, по проценту

Крист

—

санитар,

грязная.

Крист

—

выработки. И как все живущие
его из-за этих

обед.

И как

к

кому-то

на

ворот

Криста
из

в

бараке

с Кристом ненавидели
дающих лишний талон на

бессонных ночей,
тотчас

штатных

же продали,

Криста, на ворот, по которому
Крист, вошь. Бледная, как Крист,

как

был

в

эту

же

«сплавили»,

бухгалтеров-бытовиков

минуту вытащен

из

—

хлеба нет,
У

214

Криста

обратясь
показав

выползала голодная,
вошь.

конторы

И

как

Крист

чьей-то железной

рукой и выброшен на улицу.
Да, лучше было бы выстирать гимнастерку.
Ты будешь спать, а я постираю. Кусочек
если

и

хлебца,

а

то так.
не

было хлеба. Но

на дне души кто-то кричал,

что

надо

остаться

Крист

И

голодным,

перестал

а

рубашку

все-таки

выстирать.

чужой, страшной

сопротивляться

воле

голодного человека.

Спал Крист,
шатался в

Крист

когда

огромной

—

барака

до

не

а

сном.

не лежал еще в

толпе доходяг

амбулатории

от

амбулатории,

забытьём,

как всегда,

Месяц назад,

в

больнице,

а

столовой до

от

белой

лагерной

мгле

зоны,— случилась беда. У Криста украли кисет. Пустой кисет,
разумеется. Никакой махорки в кисете не было не первый
и

в

Но

год.

письма

много

Крист

письма

эти

Крист

кисете

жены,

разглядывал

—

—

никогда не перечитывал и

было

это

—

зачем?
фотографии
Много фотографий. И хотя

хранил

писем.

слишком

фотографии

берег

тяжело,— он

не

эту

пачку до лучшего, наверное, времени. Объяснить было
трудно, зачем эти письма, написанные крупным детским почерком,

Крист

возил
обысках

И

вот

что

Рубля

по

письма

кисет

вложен

оказалось...

известным

писем

в

копилась

кисете.

наверное, что там деньги,
какой-нибудь тончайший рубль.

Крист

правилам

путям. При

арестантским

Подумали,

украли.

фото

среди
не

своим

всем

отбирали. Груда

не

не

краж,

нашел

этих

писем

блюдутся

которые

никогда.

на

По

воле,

блатными и теми, кто подражает блатным, документы
подбрасывать в мусорные ящики, фотографии отсылать
почте или выбрасывать на свалку. Но Крист знал, что эти

блюдутся

надо
по

остатки человечности вытравлены дочиста в колымском мире.

Письма сожгли, конечно,

в

каком-нибудь

костре,

в

лагерной

печке, чтобы осветилось внезапно светлым огнем,— писем,
конечно, не вернут, не подбросят. Но фотографии, фотографиито зачем?
—

Не

найдешь,—

сказал

сосед.— Блатные

Кристу

забрали.
—

—

—

—

И

Но

им-то

зачем?

Ах ты! Женская

Ну

фотография?

да.

А для сеансу.

Крист

перестал спрашивать.

В кисете

и

Крист держал старые письма. Новое же письмо
новая
маленькая
паспортная
фотография
фотография
—

хранились

Крист
проснулся

с

в левом,

единственном

спал, как всегда,

ощущением:

что-то

кармане гимнастерки.

забытьём,
должно

Вспоминал Крист недолго. Чистая

а

не

быть

сном.

И

сегодня

хорошее.

рубашка! Крист сбросил

свои тяжелые ноги с топчана и вышел на

кухню. Вчерашний

больной встретил Криста.
215

Сушу, сушу. На печке сушу.
Вдруг Крист почувствовал холодный
—

—

—

—

—

пот.

А письмо?
Какое письмо?
В кармане.

Я

не

расстегивал

карманов.

Разве

мне

можно

карманы?
Крист протянул руки к рубашке. Письмо было цело,
влажное сырое письмо. Гимнастерка была почти суха,
письмо же было влажное, в потеках воды или слез. Фотография
была смыта, стерта, искажена и только общим обликом
напоминала лицо, знакомое Кристу.
Буквы письма были стерты, смыты, но Крист знал все
письмо наизусть и прочел каждую фразу.
Это было последнее письмо от жены, полученное Крисрасстегивать ваши

том.

Недолго

носил он это письмо.

окончательно

выгорели,

Слова

растворились,

этого письма скоро
да

и

Крист

текст

нетвердо. Фотография и письмо окончательно
исчезли после какой-то особенно
истлели,
стерлись,
тщательной дезинфекции в Магадане на фельдшерских курсах,

стал

помнить

превративших
божество.

Криста

в

истинное,

а

не

выдуманное колымское

За курсы никакая цена не была велика, никакая потеря
не казалась чрезмерной.
Так Крист был наказан судьбой. После зрелого
размышления
он

много

через

еще

не

имел

признал, что судьба права
стирку своей рубашки чужими

Крист

лет

права

на

—

руками.
1966

НАЧАЛЬНИК ПОЛИТУПРАВЛЕНИЯ

Машина

гудела, гудела... Вызывала начальника
тревогу... А гости уже поднимались по
лестничным маршам. На них были напялены белые халаты,
и плечи халатов разрывались погонами из-за слишком тесной
военным гостям больничной формы.
гудела,

больницы, объявляла

Опережая

всех

на

две

человек, фамилию которого
не

видел

Было
216

ступеньки,
в

шагал

больнице

знали

высокий
все,

но

седой
в лицо

никто.

воскресенье,

вольнонаемное

воскресенье,

началь-

больницы

ник

играл

всех,— начальнику

на

все

бильярде

с

врачами,

обыгрывая

их

проигрывали.

Начальник сразу разгадал ревущий гудок и вытер мел
со своих потных пальцев. Послал курьера
сказать, что идет,
—

сейчас придет.
Но гости не ждали.

Начнем с хирургического...
В хирургическом лежало человек
—

другая
И

большие

двести, две

чистой хирургии,
гнойной; в чистой все закрытые переломы, все вывихи.
палаты.
И
маленькие
палата
послеоперационные

палаты

человек

по

восемьдесят,

одна

—

—

—

—

больных гнойного
Где хирург?

умирающих
—

Уехал

—

на

отделения: сепсисы, гангрена.

К сыну. Сын у него там

поселок.

в

школе

учится.
А дежурный хирург?
Дежурный сейчас придет.
Но дежурный хирург Утробин, которого по всей
больнице дразнили Угробиным, был пьян и на зов высокого
—

—

начальства не

По

явился.

высокое

хирургическому

начальство

старший фельдшер из заключенных.
Нет, нам твои объяснения, твои

сопровождал

болезни

—

понадобятся.

Мы

фельдшеру,

высокий начальник
закрывая

собой дверь.— И

за

как

знаем,

входя в

истории

не

пишутся,— сказал

они

большую

начальника

палату

больницы

пока

и

сюда

не

пускайте.
Один из адъютантов, майор, занял пост у двери в палату.
Слушайте,— сказал седой начальник, выходя на
середину палаты и об>водя рукой койки, стоявшие в два ряда вдоль
стен,— слушайте меня. Я новый начальник политуправления
Дальстроя. У кого есть переломы, ушибы, которые вы
—

получили

в

словом,

забое
в

с

в

результате

расследовать
покончим

или

бараке от десятников, от бригадиров,
побоев, подайте голос. Мы приехали

травматизм.

этим.

Все,

кто

Травматизм
получил

такие

Майор, запишите!
Майор развернул блокнот, достал
Ну?

ужасен.
травмы,

Но

мы

расскажите

моему адъютанту.

вечное перо.

—

—

—

А отморожения, гражданин начальник?
Отморожения не надо. Только побои.

Я был

фельдшером

этой

палаты.

Из

восьмидесяти

семьдесят были с такими травмами, и в истории
болезни все это было записано. Но ни один больной не откликбольных

—

217

нулся на этот призыв начальства. Никто не верил седому
Пожалуйся, а потом с тобой сочтутся, не
отходя от койки. А так, в благодарность за смирный нрав, за
начальнику.

благоразумие подержат
было гораздо выгоднее.
мне руку
Вот я
—

—

Боец? Разве у

—

боец

Наверное, не

лишний

боец.
бойцы бьют

Молчать

день.

сломал

нас

охраны, а

больнице

в

заключенных?

какой-нибудь бригадир?

Да, наверное, бригадир.

—

Вот видите, какая у вас плохая память. А ведь
как мой приезд,— редкость. Я
высший
контроль. Мы не позволим бить. Вообще с грубостью, с
—

случай,

такой

с

хулиганством,

совещании

—

матерщиной

Дальстроя

начальник

управления,
начальников

брань,

то

то

кончать.

надо

хозяйственного

невежлив в своих

начальник

приисков,
как должен

начальниками участков. Это

Я

уже

актива.

горного

допускал

на

—

управления,

распекая

оскорбительную,

говорить начальник

сплошной

выступал

если
Говорил
беседах с начальником

мат.

Но

прииска

это еще

матерную
с

материковый

Начальник участка распекает прорабов, бригадиров и
мастеров уже на чисто колымском блатном мате. Что же
остается делать мастеру, бригадиру. Брать палку и лупить
работяг. Так или не так?
мат.

—

—

вы

Так, товарищ начальник,— сказал майор.
На той же конференции выступал Никишов. Говорит,

люди

Колымы

новые,

мораль особая. А
и

мы

я

не

знаете,

здесь

будем работать,

но

мы

особые,
работать,

условия

ему сказал: мы приехали сюда

будем работать

не

Никишов, а как говорит товарищ Сталин.
Так, товарищ начальник,— сказал майор.
Больные слышали, что дело дошло до Сталина,

так,

как

говорит
—

и

вовсе

примолкли.
За дверью толклись заведующие отделениями, их уже
вызвали с квартир, стоял начальник больницы, дожидаясь конца
речи высокого начальника.
—

Снимают

Никишова,

что

ли,— предположил

заведующий вторым терапевтическим

Байков,

отделением, но на него

шикнули, и он умолк.
Начальник политуправления вышел из палаты и
поздоровался с врачами за руку.
—

Обед
—

Перекусить
на

начальник

больницы.—

Нет, нет.— Начальник политуправления посмотрел на
Надо ехать, к ночи попасть в Западное, в Сусуман.

часы.—

218

прошу,— сказал

столе.

обедать.

совещание. А впрочем... Только не

Завтра

А

вот что.

Седой начальник взял тяжелый
Дайте портфель.
портфель из рук майора.— Вы глюкозу мне можете сделать?
—

сказал начальник больницы, не понимая.
Глюкозу?
Ну да, глюкозу. Укол сделать внутривенный. Я ведь
—

—

—

не пью ничего спиртного с детства... Не курю. Но через день
делаю глюкозу. Двадцать кубиков глюкозы внутривенно.
Мне мой врач еще в Москве посоветовал. И что вы думаете?

Лучшее

Лучше

тонизирующее.

всяких

женьшеней,

всяких

собой. А шприц
тестостеронов.
вожу глюкозу
не вожу
уколы мне делают в любой больнице. Вот
сделайте мне укол.
Я

с

всегда

—

Я не умею,— сказал начальник больницы.— Я
лучше жгут подержу. Вот дежурный хирург
тому и карты
—

—

в

руки.

Нет,— сказал дежурный хирург,— я тоже не умею.
Это, товарищ начальник, такие уколы делает не всякий врач.
—

Ну, фельдшер.

—

У

—

нас

нет вольнонаемных

фельдшеров.

А этот?

—

Этот

—

из

зэка.

Странно. Ну, все равно.
Могу,— сказал я.

—

—

Ты можешь

сделать?

Кипяти шприц.

—

Я

вскипятил

шприц,

портфеля коробку
облил руки спиртом и

из

всосал

раствор глюкозы

с

и

начальник

парторгом отбил стекло и
шприц. Начальник больницы надел

на шприц иглу, передал мне шприц в руки и, взяв

жгут, затянул руку

высокого

придавил ваткой место
—

У

меня

начальник
Я
—

вены,

вынул

больницы

начальник

с

вместе
в

Седой

остудил.

глюкозой,

начальника;

я

резиновый

ввел

глюкозу,

укола.

как

у

грузчика,— милостиво пошутил

со мной.

промолчал.

Ну,

отдохнул

А

терапевтические?

—

и

пора

ехать.—

Седой

начальник

встал.
—

в

—

сказал

боясь, что если гости вернутся для
больных, то ему будет обязательно

начальник

больницы,

осмотра терапевтических

выговор, что вовремя не

напомнил.
—

В

терапевтических

нам

начальник политуправления.— У
—

—

А

обедать?
обедов. Дело

Никаких

нечего
нас

делать,— сказал

целевая поездка.

прежде всего.
219

Машина загудела,
исчез в

политуправления

автомобиль

и

морозной

начальника

мгле.

(1967)

РЯБОКОНЬ

Соседом

Рябоконя

с матрасом, набитым

больничной койке

по

рубленым

по

—

топчану

стлаником, был

Петере,
латыш, дравшийся, как все латыши, на всех фронтах
гражданской войны. Колыма была последним фронтом Петерса.
иссиОгромное тело латыша было похоже на утопленника
—

ня-белое,

вспухшее, вздутое от голода. Молодое тело

разглажены все складки, исчезли
понято, все рассказано, все объяснено.
где

все

кожей,

с

морщины,— все

Петере молчал много
боясь сделать лишнее движение,— пролежни уже пахли,
смердели. И только белесоватые глаза внимательно следили
за врачом, за доктором Ямпольским, когда тот входил в
палату. Доктор Ямпольский, начальник санчасти, не был
доктором. Не был он и фельдшером. Доктор Ямпольский был
суток,

просто стукач

Петере

и

пробивший себе

доносами

нахал,

дорогу. Но

этого не знал и заставлял надежду появляться в своих

глазах.
Ямпольского

бывший

Петерса

Но

вольняшка.

Ямпольского

и

Рябоконь был

костистый,

с

Рябоконь

знал

не

Рябоконь
и

злобно
на

похож

иссохшими

—

жилами.

как-никак

Рябоконь был

одинаково

ненавидел

утопленника.

Огромный,

Матрас был

короток, одеяло
было все равно. С

закрывало только плечи, но Рябоконю
койки свисали ступни гулливеровского размера,
костяные

пятки,

деревянный пол
чтобы согнуться

Доктор

и

желтые

бильярдные

накатника,

голову всунуть

когда
в
к

шары, стучали о
Рябоконь двигался,

окно,— костистые

небу,

к

плечи

свободе.

Ямпольский ждал смерти латыша с часу на час
положено умирать скоро. Но латыш

—

дистрофикам

тянул, жизнь,
латыша и

больничке

из
и

на

было протолкнуть наружу

нельзя

таким

похожие

и

молчал.

длинном

обещал

увеличивал

средний койкодень. Ждал смерти

Рябоконь. Петере
топчане,

и

лежал на единственном в
после

латыша

доктор

Ямпольский

эту койку Рябоконю. Рябоконь дышал у окна, не
боясь холодного пьяного весеннего воздуха, дышал всей
грудью и думал, как он ляжет на койку Петерса после того,
220

Петере умрет, и можно будет вытянуть ноги хоть на
несколько суток. Нужно только лечь и вытянуться

как

—

какие-то

отдохнут

важные

Врачебный обход

и

мускулы,
кончился.

Рябоконь будет жить.
Лечить было нечем

—

йод творили чудеса да^се в руках Ямпольского.
Ямпольский держался,
Итак, лечить было нечем

марганцовка и

—

накапливая опыт и стаж.
в

ставились

вину

Смерти ему
смерти?

не ставились

в

вину. Да

и

кому

Сегодня мы сделаем тебе ванну, теплую ванну.
Хорошо?
Злоба мелькнула в белесоватых глазах Петерса, но он
—

сказал,

не

Четыре санитара
затолкали

не

ничего.

шепнул

из

больных

Петерса

тело

огромное

и
в

Ямпольский

доктор

бочку

деревянную

из-под

солидола, отпаренную, вымытую.

Доктор Ямпольский

заметил время

на

наручных часах

—

подарок любимому доктору от блатарей прииска, где
Ямпольский работал раньше, до этой каменной мышеловки.

Через

пятнадцать

минут

латыш

доктор вытащили больного из бочки
на

длинный
—

—

он

—

Санитары
на

затащили

и

топчан,

Латыш выговорил ясно:

топчан.

Белье! Белье!
Какое белье?

у нас нет.
Это

захрипел.
и

—

спросил доктор Ямпольский.— Белья

рубаху

предсмертную

просит,— догадался

Рябоконь.
в

И, вглядываясь

дрожащий подбородок Петерса,

на

закрывающиеся глаза, шарящие по телу вздутые синие пальцы,

Рябоконь подумал,

что

смерть

Петерса

—

его,

Рябоконево,

длинной койки, но и потому, что
были старые враги
встречались в боях где-то

счастье не только из-за
Петере

и

он

—

под Шепетовкой.
Рябоконь был махновец. Мечта его

койку Петерса. А

на

койку Рябоконя

сбылась
лег

я

—

—

и

он

лег

на

пишу этот

рассказ.
Рябоконь торопился рассказывать, он торопился
рассказывать, а я торопился запоминать. Мы оба были знатоками
и

смерти

и

жизни.

Мы знали закон мемуаристов, их конституционный, их
основной закон: прав тот, кто пишет позже, переживя,
переплывя поток свидетелей, и выносит свой приговор с видом
человека,

владеющего

История

абсолютной истиной.

двенадцати

такой тонкости, как

цезарей

грубая

Светония

построена

на

лесть современникам и проклятия
221

вслед

на

проклятия,

умершим,
не отвечает.

никто

которые

из

живых

Ты думаешь, Махно был антисемит? Пустяки это все.
Ваша агитация. Его советчики
евреи. Иуда Гроссман-Рощин. Барон. Я простой боец с тачанкой. Я был в числе тех
двух тысяч, что батько увел в Румынию. В Румынии мне не
—

—

показалось.

обратно. Дали

год я перешел границу

Через

я

был

в

колхозе,

Профилактическое заключение?

Именно

года

три

ссылки,

вернулся,

в

мне

тридцать

седьмом замели...
—

«пьять

ро-

таборив».

кив далеких

Рябоконя была кругла, огромна
ребра
на бочке. Казалось, умри Рябоконь
раньше Петерса, из грудной клетки махновца можно было

Грудная

клетка

выступали, как

—

обручи

сделать обручи для бочки
предсмертного купанья латыша
по рецепту доктора Ямпольского.
Кожа была натянута на скелет
весь Рябоконь
—

—

пособием

казался

для

топографической

изучения

анатомии,

пособием-каркасом, а не муляжом. Говорил
еще находил силы сберечь себя от

послушным живым
он

немного,

но

пролежней, поворачиваясь

на

шелушилась по всему

пролежней обозначились
—

«Стрелять

на

койке, вставая,

телу,

бедрах

—

ходя.

и

Сухая

кожа

будущих

синие пятна
пояснице.

Махно
Трое
«А
«Умею, батько!»

пришел я.

Ну,
умеешь?»

и

нас.

—

на

крыльце.

ну, скажи, если на

тебя нападут трое, что будешь делать?»
«Что-нибудь
«Вот правильно сказал. Сказал бы
придумаю, батько!»
—

—

—

«порубаю

всех»,— не взял бы я тебя в отряд. На хитрость
на хитрость». А впрочем, что Махно. Махно и Махно.

надо,
Атаман. Все умрем. Слыхал

—

умер

он...

Да. В Париже.
Царство ему небесное. Спать пора.
Рябоконь натягивал ветхое одеяло на
—

—

ноги до
—

—

—

колен,

Слышь

ты...

Расскажи про

Маруську,

откинул одеяло

с

про ее

банду.

лица.

Ну что? Банда и банда. То с нами,
Маруська. Двадцать лет была

анархистка,

Бежала из московской
в

то с
на

вами.

Она

—

каторге.

Новинской тюрьмы. Ее Слащев расстрелял
крикнула и умерла.

Крыму. «Да здравствует анархия!»

—

Знаешь, кто она была? Никифорова ее фамилия.
самый настоящий. Слышал? Ну, спим.
222

обнажал

Ну?

Рябоконь
—

голову,

храпел.

Гермафродит

Когда пятилетний срок природного махновца кончился,
Рябоконя освободили без выезда с Колымы. На материк

Махновцу

не вывозили.

пришлось

работать

на том

грузчиком

же самом складе, где он ишачил пять лет в чине зэка.

Вольняшкой, свободным

человеком

том

на

же

самом

складе,

на

Это было непереносимое оскорбление,
оплеуха, пощечина, которое немногие выносили. Кроме

той же

самой

работе.

специалистов, конечно. А так у заключенного главная надежда:
что-то изменится, переменится с освобождением. Отъезд,

отправка, перемена места тоже могут успокоить, спасти.
Зарплата была мала. Воровать со склада, как раньше?
планы у Рябоконя были другие.
Вместе с тремя бывшими зэка Рябоконь ушел «во льды»
бежал в глухую тайгу. Организовалась бандитская шайка

Нет,

из фраеров, чуждая уголовному миру, но воздухом
этого мира дышавшая несколько лет.
Это был единственный на Колыме побег вольняшек

—

—

вся

не

заключенных,

караулят

которых

четырежды в день,

и

на

считают

Среди

а вольных граждан.

договорники

Был. Договорников
за

ездят

не

бывшие

все

а

бывает,

и

как

они

и

было,

конечно, не

рублем,

длинным

Последним начислений

шайке,

в

поверках

был

них

главный бухгалтер прииска, бывший заключенный,
Рябоконь.

—

зэка-зэка.

добывать

могут

свой длинный

рубль вооруженной рукой.
Четверо убийц грабили на тысячекилометровой трассе
целый год. Год гуляли, грабя машины,
центральном шоссе
—

—

в

квартиры

поселках.

Завладели

горный распадок.
Рябоконь и друзья
не

боялся.

Месяц, год,

десять

срока

никто

одинаковые

морали.
Кончилось
какая-то,

по

сроки

так,

его

авторитета атамана

кончаются

этой

Тогда

компании

уголовника-рецидивиста. Все

—

1966

лет

не

все

дележ

расстреливали

не

было

ни

убийства.
—

это

такие

все

ему

—

Нового
почти

северной

по

примерам,

дела.

Склока

добытого. Потеря

Суд. Двадцать

какие-то

бухгалтер

пять и пять

за

убийство.

одного

обыкновенные фраера. И Рябоконь был

Душевную легкость
жизнь из Гуляй-Поля.
таким.

на

бухгалтера. Сведения

дал ложные, оплошность.

В

двадцать

лет,

как

—

шли

колымским

неправильный

ссора,

поражения в правах.

легко

гараж

грузовиком,

в

убийстве

пронес

он

сквозь

ЖИТИЕ ИНЖЕНЕРА КИПРЕЕВА

Много

лет

я

что

думал,

успокоенный зыбкостью
активной

защиты

смерть

суждения,

своего

есть

форма

жизни,

и,

вырабатывал формулу

я

на

существования

горестной этой

земле.
Я

что

думал,

человеком, когда

человек

любой

в

он готов покончить с
собственное

свое

собой,

всем

своим

считать
телом

себя

чувствует,

что

готов вмешаться сам в

Это сознание

житие.

может

тогда

момент

и

дает

волю

на

жизнь.

Я проверял себя многократно и, чувствуя силу на смерть,
оставался жить.
Много позже я понял, что
убежите, ушел от вопроса, ибо в

я

просто построил себе

момент

решения

я

не

буду

волевая игра.
когда жизнь и смерть
Я ослабею, изменюсь, изменю себе. Я не стал думать о
смерти, но почувствовал, что прежнее решение нуждается в

таким,

как

каком-то

другом

юности

слишком

В

Я никого

что

ответе,

наивны

убедила

этом

—

сейчас,

меня

и

обещание
очень

история

самому

себе,

клятвы

условны.
инженера

Кипреева.

предал, не продал. Но я не знаю, как
бы держался, если бы меня били. Я прошел все свои
без битья, без метода номер три.
следствия удачнейшим образом
в жизни не

—

Мои следователи во всех моих следствиях не прикасались ко

случайность, не более. Я просто проходил
первой половине тридцать седьмого года,

мне пальцем. Это
следствие рано
когда пытки

—

еще

в

не применялись.

Но инженер Кипреев был арестован в 1938 году, и вся
грозная картина битья на следствии была ему известна. И
он

выдержал

легко

добились

Кипреев
Вот
сквозь

в

подписал.
этот

всю

унижений,

страшный нравственный удар Кипреев пронес
Немало в жизни арестантской есть

жизнь.

растлений.

движения
помиловании.

ром. И

битье,

кинувшись на следователя, и
карцер. Но пункта подписи следователи
у Кипреева: его припугнули арестом жены, и

это

избитый, посаженный

России

В

дневниках

людей

есть страшная травма

—

освободительного

просьба

Это считалось позором до революции,

после революции в

о

вечным

общество политкаторжан

позр-

и

не принимали категорически так называемых
«подаванцев», то есть когда-либо по любому поводу
просивших царя об освобождении, о смягчении наказания.
В тридцатых годах не только «подаванцам» все прощассыльнопоселенцев

224

лось, но даже тем, кто подписал на себя и других заведомую
ложь, подчас кровавую,— прощалось.
Живые примеры давно состарились, давно сгибли в
лагере, в ссылке, а те, что сидели и проходили следствие, были
сплошь «подаванцы».

Поэтому

никто и не знал, каким

обрек себя Кипреев,

нравственным пыткам

Охотское

на

уезжая

Владивосток, в Магадан.
море
Кипреев был инженер-физик из того самого
Харьковского физического института, где раньше всего в Советском
Союзе подошли к ядерной реакции. Там работал и
Курчатов.
Харьковский институт не избежал чистки. Одной из
первых жертв в атомной нашей науке был инженер
Кипреев.
Кипреев знал себе цену. Но его начальники цену Кипрееву не знали. Притом оказалось, что нравственная стойкость
мало связана с талантом, с научным опытом, научной
—

во

страстью даже.

Кипреев
защищаться

Это были разные вещи. Зная

себя

подготовил
как

очень

отвечать

зверь,

изменяла

слабость,

жены.

в

на всю жизнь никогда не

Рядом

оклеветавшие.

с

на

Лежали

границы

иные у каждого

С

ним

дал

его

действие

лежали

также

и

требования

к

себе
своего

казалось
подписавшие,

умирали. У позора

не

личны,

жителя

пятилетним

Кипреев

повторять позорного

нарах

и

всегда

силой он, интеллигент

грубой

тюрьме,

Кипрееву

только

поступка. Впрочем,

вернее,

этой системы, метода номер
карцер. Все начиналось

изменяли, а вслед за

за то, что при встрече с

позорным.

будет
разбирая,

не

удар,

твердость.

Кипреев, уступил. Тогда же,

клятву

в

на

на следствии,

он

физической
Кипреев подписал. Угрожали
Кипрееву было безмерно стыдно за эту

душевная

арестом

брошен

побоях
—

ударом

кто исполнитель, а кто создатель

три. Кипреев был избит,
сначала. Физические силы

о

просто

нет

границ,

самому себе

следственной камеры.

сроком

Кипреев

явился

на

Колыму,

досрочному освобождению, сумеет
вырваться на волю, на материк. Конечно, инженера оценят.
И инженер заработает зачеты рабочих дней, освобождение,
скидку срока. Кипреев с презрением относился к

уверенный,

лагерному труду
смерти,

найдет путь

что

физическому,

в

конце

этого

к

он
пути

скоро
нет.

понял,

применить хоть тень специальных

Кипреева,—

и он

выйдет

на волю.

что

Работать,

ничего,

кроме

где можно было

знаний, которые были у

Хоть

квалификацию

не

потеряет.

Опыт
в

8

работы

скрепер,
В. Шаламов

на

прииске,

сломанные пальцы, попавшие
щуплость даже,— все это

физическая слабость,

225

привело

Кипреева

в

больницу,

а

больницы

после

на

пересылку.

Беда была

еще и в том, что инженер не мог не
не искать научных технических решений в том

изобретать,

быта,

лагерного

Лагерь
как на

себя

же,

раба,

в

начальство

лагерное

не

хаосе

жил.

котором инженер

на

смотрело

более. Энергия Кипреева,

за

Кипреева

которую

он сам

тысячу раз, искала выхода.
Только ставка в этой игре должна быть достойной
свобода.
инженера, ученого. Эта ставка
клял

—

Колыма

не

только
в

«девять месяцев

потому
зима.

году»

планета»,

«чудная
в

Там

войну

сто

что

там

рублей

платили за яблоко, а ошибка в распределении свежих
помидоров, привезенных с материка, приводила к кровавым
и
яблоки и помидоры
драмам. Все это
разумеется, для
вольного, вольнонаемного мира, к которому заключенный
—

—

Кипреев

не принадлежал.

что

потому,

там

сталинский

дефицит

—

истинное

И

же

«Чудная

чифирь-чай,

дефицитней

на

что

валюта колымская,

это

было

стекло

посуда, инструменты.

Простой градусник медицинский

базаров

—

приобретается

всего

стекла усиливали морозы, а норма

подпольных

не только

потому, что Колыма
уничтожения. Не потому, что там

за которое

лабораторная

планета»

Не

тайга».

—

спецлагерь
махорка,

ее золото,

все

изделия,

«закон

градусники

заявить уполномоченному

«боя»

стоил

не

стеклянные

Хрупкость

не увеличивалась.

рублей

триста. Но

существовало.

райотдела

все.
—

о

Врачу

предложении,

медицинский градусник прятать труднее,

чем

надо

ибо

Джоконду. Но

никаких заявлений не подавал. Он просто заплатил
триста рублей и приносил градусник из дому мерить
температуру тяжело больным.
врач

На

Колыме консервная

банка

—

поэма.

Жестяная

это мерка, удобная мерка всегда под
консервная банка
Это мерка воды, крупы, муки, киселя, супа, чая. Это
кружка для чифиря, в ней так удобно «подварить чифирку».
—

Кружка

эта

—

стерильна

она

очищена

огнем.

рукой.

Чай, суп

разогревают, кипятят в печке, на огне костра.
это классический котелок
Трехлитровая банка
проволочной ручкой, которая удобно прикреплена
—

с

А

Колыме не был или не
Стеклянная банка
это свет

кто

на

—

переплета,

ячеистом,

банка, в которой
амбулатории.

прозрачная
в

рассчитанном

226

так

на

доходяг,
к

поясу.

будет доходягой?
в

раме

деревянного

обломки

удобно

стекла.

Это

хранить медикаменты

Пол-литровая банка

посуда

для

блюда

третьего

столовой.

лагерной
Но
консервные

—

не

не

термометры,

лабораторная

посуда, не
на Колыме.

банки главный стеклянный дефицит

Главный дефицит
На Колыме сотни

—

это электролампа.

рудников, тысячи участков,
тысяч
десятки
шахт,
разрезов,
золотых, урановых, оловянных,
вольфрамовых забоев, тысячи лагерных командировок,
вольнонаемных поселков, лагерных зон и бараков отрядов
охраны, и всюду нужен свет, свет, свет. Колыма девять
месяцев живет без солнца, без света. Бурный, незакатный
солнечный свет не спасает, не дает ничего.
Есть свет и энергия от сдвоенных тракторов, от
локомотива.
приисков,

Промприборы, бутары, забои требуют

света.

забои удлиняют ночную смену, делают
производительней труд.
Везде нужны электролампы. Их возят с материка
Подсвеченные юпитерами

пятисотки

трехсотки,

барак

и

и

забой. Неровный

преждевременный
Электролампа

—

тысячу свечей, готовых осветить

в

свет

обрекает

движков

лампы

на

износ.
—

это

проблема

государственная

на

Колыме.

Не только забой должен быть подсвечен. Должна
подсвечена зона, колючая проволока с караульными
вышками по норме, которую Дальний Север увеличивает,
уменьшает.
Отряду охраны

должен

актировкой (как

приисковом

в

тут люди, которые могут
зимой
не

некуда

бежал,

нет

их

никто

закон

ламп,

оставляют

и

на

снегу

Простой

свет.

не

тут

не

обойдешься,

и, хотя ясно, что бежать
Колыме зимой никогда никуда

законом,

горящие

до

обеспечен

забое)

а

бежать,

на

остается

разносят

быть

быть

и,

если

нет

факелы вокруг

утра, до

света.

бензине.
Электролампы перегорают

Факел

света

зоны
—

это

или

и

тряпка

в

мазуте или

быстро.

И

восстановить

их

нельзя.

Кипреев написал докладную записку, удивившую
Дальстроя. Начальник уже почувствовал орден на
кителе, кителе, конечно, а не френче и не пиджаке.

начальника

своем

Восстановить

лампы

можно

—

лишь

бы

было

цело

стекло.
И

вот

перегоревшие

8*

по

Колыме

лампочки

полетели

бережно

грозные

приказы.

доставлялись

в

Все

Магадан.

На
227

промкомбинате,
завод. Завод

на

седьмом

сорок

Инженер Кипреев был
выросшая

ремонта

вокруг

вольнонаемным.

назначен

Весь остальной персонал,

завода.

Но Кипреев не
завода не могут

обращал

в

на

начальником

штатная

был

электроламп,

Удача была пущена

это

не

долго

цеха

ведомость,

только
вольнонаемные

надежные,

внимания.

руки.
Его-то создатели

не заметить.

Результат был блестящим. Конечно,
лампы

был построен

километре

электрического света.

восстановления

работали.

Но

сколько-то

после

часов,

ремонта
сколько-то

Кипреев сберег Колыме. Этих суток было очень
Государство получило огромную выгоду, военную

суток золотых
много.

выгоду, золотую выгоду.
Директор Дальстроя был награжден орденом Ленина.
Все начальники, имевшие отношение к ремонту
электроламп, получили ордена.
Однако ни Москва, ни Магадан даже не подумали
отметить

заключенного

умный раб,
Все

забыть

же

и

Кипреева. Для

больше

директор

Кипреев был раб,

них

ничего.

Дальстроя

не

считал

возможным

вовсе

своего таежного корреспондента.

На великий колымский праздник, отмеченный

Москвой,

чью честь?
узком кругу, на торжественном вечере в честь
директора Дальстроя, каждого из получивших ордена и
—

в

—

благодарности,— ведь кроме правительственного указа директор

издал свой приказ о благодарностях,
награждениях, поощрениях,— всем участвовавшим в ремонте
электроламп, всем руководителям завода, где был цех по
восстановлению света, были, кроме орденов и благодарностей,

Дальстроя

еще
американские посылки военного времени. Эти
входившие в поставку по лендлизу, состояли из

заготовлены
посылки,

и ботинок. Костюм, кажется,
ботинки
краснокожие
были мечтой каждого
американские ботинки на толстой подошве

костюма, галстука,
пропал

при

рубашки

перевозке,

зато

—

—

начальника.

Директор Дальстроя
решили,

что

о

лучшем

посоветовался
счастье,

о

с

помощником,

лучшем

подарке

и

все

инженер

зэка не может и мечтать.

О сокращении срока инженеру, о полном его
Дальстроя и не предполагал просить Москву
в это тревожное время. Раб должен быть доволен и старым
ботинкам хозяина, костюмом с хозяйского плеча.
Об этих подарках говорил весь Магадан, вся Колыма.
Здешние начальники получили орденов и благодарностей
освобождении директор

228

предостаточно. Но американский костюм, ботинки на толстой
это было вроде путешествия на Луну, полета в
подошве
—

другой

мир.
Настал торжественный вечер,

коробки
красным

с

костюмами

блестящие

громоздились на

столе,

картонные

затянутом

сукном.

Директор Дальстроя прочел
Кипреева не было упомянуто, не

приказ,
могло

где,

имя

конечно,

быть упомянуто.

Начальник политуправления прочел список на подарки.
Последней была названа фамилия Кипреева. Инженер
к

вышел

столу,

ярко

коробку

и взял

лампами,— его

освещенному

лампами,—

из рук

директора Дальстроя.
Кипреев выговорил раздельно и громко: «Американских
обносков я носить не буду»,— и положил коробку на стол.
Тут же Кипреев был арестован и получил восемь лет

дополнительного
и

это

не

срока

имеет

по

никакого

статье

—

какой, я не знаю,
Колыме, никого

на

значения

интересует.
Впрочем, какая статья за отказ от американских
подарков? Не только, не только. В заключении следователя

Кипреева

новому «делу»

сказано: говорил, что Колыма

—

да

не

по

это

Освенцим без печей.
Этот второй срок Кипреев встретил спокойно. Он понимал,
на что идет, отказываясь от американских подарков.
какие

меры

личной

Но кое-

безопасности инженер Кипреев принял.

Меры были вот какие. Кипреев попросил знакомого написать
письмо жене на материк, что он, Кипреев, умер. И перестал
писать письма сам.
С завода инженер был удален на прииск, на
война кончилась, лагерная система

работы. Вскоре

сложнее

еще

—

Кипреева

сугубого

как

общие
сделалась

рецидивиста

ждал

номерной

лагерь.
Инженер заболел и попал

в

центральную

больницу

для

Здесь в работе Кипреева была большая
было собрать и пустить рентгеновский аппарат,
старья, из деталей-инвалидов. Начальник

заключенных.
нужда

—

надо

собрать

из

Доктор обещал освобождение, скидку
Кипреев мало верил в такие обещания

больницы доктор

—

Инженер

«больным»,
больницы. Но в

а зачеты дают только штатным

обещание

начальника

срока.
он

числился

работникам

хотелось верить,

рентгено-

кабинет не прииск, не золотой забой.
Здесь мы встретили Хиросиму.
—

Вот

она

—

бомба,

это

то,

чем

мы

занимались в

Харькове.
229

Форрестола.

Самоубийство

—

телеграмм.
Ты знаешь,
—

в

принимать решение

самоубийство

—

вот цена,

издевательских

дело? Для западного

сбросить

Депрессия

тяжело.

очень

чем

Поток

бомбу

атомную

интеллигента

очень

сложно,

психическая, сумасшествие,

какой платит за такие решения

Наш Форрестол не сошел бы с ума.
Сколько встречал ты хороших людей в жизни? Настоящих, которым
хотелось бы подражать, служить?
Сейчас вспомню: инженер-вредитель Миллер и еще
западный интеллигент.

—

пять.

человек

Это

—

очень много.

Ассамблея подписала протокол
Геноцид? С чем его едят?

—

—

о геноциде.

Мы подписали конвенцию. Конечно, тридцать седьмой
это не геноцид. Это истребление врагов народа. Можно
год
подписывать конвенцию.
Режим закручивают на все винты. Мы не должны
молчать. Как в букваре: «Мы не рабы. Рабы не мы». Мы
—

—

—

сделать что-то,

должны

доказать самим

Самим себе доказывают

—

выжить

Жить,

серьезна,

в

стекла,

вот

задача.

И

не

себе.

собственную

сорваться...

глупость.

Жизнь

более

чем ты думаешь.

Зеркала
прячется

—

только

не хранят

моем
как

воспоминаний. Но то,

чемодане,

будто

трудно

что у меня

назвать зеркалом

—

обломок

поверхность воды замутилась, и река

осталась

мутной и грязной навсегда, запомнив что-то важное,
что-то бесконечно более важное, чем хрустальный поток
до дна реки. Зеркало замутилось и уже
не отражает ничего. Но когда-то зеркало было зеркалом, было
подарком бескорыстным и пронесенным мною через два
десятилетия
лагеря, воли, похожей на лагерь, и всего, что

прозрачной, откровенной

—

было
не

XX
съезда партии.
Зеркало, подаренное мне,
это был опыт,
коммерцией инженера Кипреева

после

было

—

научный опыт, след
кабинета. Я сделал к

этого

опыта

во

тьме

рентгеновского

этому зеркальному куску деревянную
заказал. Оправа до сих пор цела, ее

оправу. Не сделал
делал какой-то столяр из
—

больной

—

за

латышей, выздоравливающий
пайку хлеба. Я уже мог тогда дать пайку хлеба

сугубо личный, сугубо легкомысленный заказ.
Я смотрю на эту оправу
грубую, покрашенную
масляной краской, какой красят полы, в больнице шел ремонт,
и столяр выпросил чуток краски. Потом раму лакировал
за

такой

—

—

230

лак
я

давно

стерся.

завидовали
поселок

В

ничего

зеркало

перед ним

брился

Оймяконе,

в

не видно,

и

все

а

когда-то

вольняшки

Завидовали мне до 1953 года, когда в
вольный, кто-то мудрый прислал посылку

мне.

кто-то

зеркал, дешевых зеркал. И эти крошечные копеечные
зеркала
круглые и квадратные
продавались по ценам,
напоминающим цены на электролампы. Но все снимали с
и
книжки деньги
покупали. Зеркала были распроданы в
—

день,

в

из

—

один

один час.

Тогда

мое

самодельное зеркало уже не вызывало зависть

моих гостей.

Зеркало

со

зеркало

счастье

лучи

зла,

в

не

не

где

ли

это

быть,

зеркало привлекает
дает мне раствориться

не

зла,

лучи

потоке,

Приносит

амулет.

Может

знаю.

отражает

человеческом

Колымы

Это

мной.

—

не

меня,

кроме

никто,

знает

инженера Кипреева.
Кипрееву было все равно. Какой-то уголовник, почти
блатной, рецидивист пограмотней, приглашенный начальником
и

не

знает

для

обучения грамотный блатарь, постигающий тайну рентгенокабинета, включающий и выключающий рычаги, блатарь, что
шел

фамилии Рогов,

по

Кипреева делу

учился у

рентгенотехники.

Тут
всего

начальства

у

начальство

поселился

с

были намерения немалые,
думало о Рогове, блатаре. Нет,

Кипреевым

рентгенокабинете,

в

стало

и

меньше

Рогов

но

быть,

контролировал, следил, доносил, участвовал в государственной
работе, как друг народа. Постоянно информировал,

предупреждал

всякие

блюл.
Это была

беседы,

И

визиты.

если

не

то

мешал,

доносил,

реев

готовил

Как
профессия

главная

смену самому

только
на

начальства.

цель

всю

Рогов

бы

Кипреева

А

кроме

того,

Кип^

бытовиков.

из

—

научился

жизнь,—

номерной лагерь
Все это Кипреев

себе

делу

это

—

послали

бы

была
в

Берлаг,

для рецидивистов.

судьбе.

и

понимал

Удача Кипреева была
Как всякий

в

собирался

не

Он учил Рогова, не думая
том,

о

что

бытовик, понимающий

не

забудет бытовиков

не

очень

внимательно

ни

при

каких

противоречить

себе.
Рогов

главное,

плохо

что

учился.

начальство

обстоятельствах,

Но пришел

час.

Рогов
Рогов

учился.
сказал, что он может работать, и Кипреева отправили в
номерной лагерь. Но в рентгеноаппарате что-то разладилось, и
через врачей Кипреева снова прислали в больницу. Рентгенокабинет заработал.
231

К этому времени относится опыт Кипреева с блендой.
Словарь иностранных слов 1964 года так объясняет слово

«бленда»: «...4) диафрагма (заслонка с произвольно
отверстием), применяемая в фотографии, микроскопии

изменяемым

и рентгеноскопии».
Двадцать лет назад
нет.

связанное
В

технического
в

с электронным

—

попутное

микроскопом.

Кипреева попала оборванная
журнала, и бленда была применена

страница

руки

больнице

«бленды»
изобретение,

в словаре иностранных слов

Это новинка военного времени

для заключенных на левом

в рентгенокабинете
берегу Колымы.

Бленда была гордостью инженера Кипреева

—

его

надеждой, слабой надеждой, впрочем. О бленде было доложено
на врачебной конференции, послан доклад в Магадан, в
Никакого

Москву.

А зеркало
Конечно.

—

—

ответа.

ты

сделать?

можешь

Большое. Вроде трюмо.

—

Любое. Было бы серебро.

—

А ложки

—

серебряные?

Годятся.
Толстое стекло для столов в кабинетах начальников
было выписано со склада и перевезено в рентгенокабинет.
Первый опыт был неудачен, и Кипреев в бешенстве
—

расколол молотком

Один

зеркало.

из этих осколков

—

мое зеркало,

подарок.
Второй раз все прошло удачно, и
из рук Кипреева свою мечту
трюмо.

кипреевский

начальство

получило

—

Начальник

Кипреева.
благодарен,
бленда

нашла

—

бленда

внимание

—

миф,

и

не

чем-нибудь отблагодарить

думал

чему? Грамотный раб
его держат в больнице

что

благодарность

даже

К

не

начальства,

Кипреев был

на

—

быть

койке. Если бы

получена

больше. Вот трюмо

туман...

и так должен

была бы

это реальность,

вполне

согласен

а

с

начальником.

Но

по

ночам,

засыпая

нета, дождавшись ухода
помощника,

ученика

и

на

топчане

в

осведомителя,

Кипреев

Колыме, ни самому себе. Ведь бленда
технический подвиг. Нет, ни Москве, ни

дела
232

до

бленды

инженера

углу

очередной бабы

Кипреева.

от

не
же

рентгенокабисвоего

хотел
не

верить ни
Это

шутка.

Магадану

не

было

В лагере

не

Приходится
Все

это

отвечают

на

письма и

Случая,

только ждать.

—

трепало

нервы

если

была цела, изорванная, истрепанная.
Надежда для арестанта
всегда кандалы.
—

несвобода.

Человек, надеющийся
чаще

поведение,

кривит

душой,

любят.

напоминать не

какой-то важной встречи.
эта шагреневая кожа еще

на

Надежда

всегда

меняет

что-то,

свое

имеющий
об этой проклятой

чем

не

человек,

надежды. Пока инженер ждал решения
бленде, он прикусил язык, пропускал мимо ушей все шуточки
нужные
ближайшее

и

не

нужные, которыми развлекалось
не

начальство,

дня и часа

—

бленде

числе

будет
прибыль,

помощнике,

хозяином.

когда

своего,

уж научился делать

О

о

уж

говоря

знали все.

Шутили

его

который

Рогов

и

ждал

зеркала

навар обеспечен.
в том
Кипреевым все
больницы аптекарь Кругляк.
—

над

секретарь парторганизации
аптекарь был неплохой парень, но горяч, а
это червь. А этот Кипего учили, что заключенный

Мордастый
главное

—

—

больницу недавно, истории
восстановления электрических лампочек нигде не слыхал.
Никогда не подумал, что стоило собрать рентгеновский кабинет
реев... Аптекарь приехал

в

в

глухой тайге на Дальнем Севере.
Бленда казалась Кругляку ловкой

выдумкой Кипреева,
этим-то
«раскинуть темноту», «зарядить туфту»

желанием
словам

—

аптекарь уже

научился.

процедурной хирургического отделения Кругляк обругал
Кипреева. Инженер схватил табуретку и замахнулся на
секретаря парторганизации. Тут же табуретку у Кипреева
В

вырвали, увели его в палату.

Кипрееву
прииск,

в

было

больнице

Или

грозил расстрел.

спецзону,
много

История

с

Ему

помогали.

друзей,

и

электролампочками

не

Но тут пятьдесят

У

зеркалам только.
известна, свежа.

по

была

на штрафной
Кипреева в

отправка

что хуже расстрела.

хорошо
восемь

и

пункт

восемь

—

террор.
Пошли

к начальнику больницы. Это сделали женщиныврачи. Начальник больницы Винокуров не любил Кругляка.

Винокуров

бленде,

а

ценил

не использовал

карьерист

Винокуров

ждал

инженера,

был незлой

главное,

своей
не

результатов

человек.

на

запрос

о

Начальник, который

Самоснабженец,
добра, но и зла не

власти для зла.

делал

людям

хотел

никому.
—

Хорошо,

я не

начала дела против

Винокуров,—

если

передам материал уполномоченному для

Кипреева

не

будет

только

рапорта

в

том

случае,— сказал

Кругляка,

самого

пост233

радавшего. Если
—

прииск

будет

рапорт

—

начнется.

дело

Штрафной

это минимум.

Спасибо.
С Кругляком говорили мужчины, говорили
—

—

Ведь

Неужели

—

я

и

не

его

друзья.

расстреляют.

ты.

Но он руку поднял.

Руку
бы

если

Это не

бесправен.

он

—

ты не понимаешь, что человека

бы тебе

я

по

он

не

этого

поднял,

ругался с тобой,
роже, потому что ты

не

никто

то

по

видал.

второму

во все лезешь,

А

слову

вот
дал

ко всем

цепляешься.

Кругляк, добрый
колымских

для

малый по существу, совсем непригодный
сдался на уговоры. Кругляк

начальников,

не подал рапорта.

Кипреев

остался

больнице. Прошел

в

еще

месяц,

и

в

больницу приехал генерал-майор Деревянко, заместитель
самый высокий начальник
директора Дальстроя по лагерю
—

заключенных.

для

В

больнице

любило

начальство

было

где остановиться

халат,

ходил

Там

останавливаться.

северному начальству, было
где выпить и закусить, было где отдохнуть.
Генерал-майор Деревянко, облачившись в белый
из

большому

отделения

в

отделение,

обедом. Настроение генерал-майора было
решил рискнуть.
Вот у меня есть

разминаясь

радужным,

перед
и

Винокуров
—

заключенный, сделавший важную

работу.
работа?

для государства

Что за
Начальник
—

что такое
—

Я

больницы
бленда.
на

хочу

кое-как

досрочное

объяснил генерал-майору,

представить

этого

заключенного.
Генерал-майор поинтересовался анкетными данными и,
получив ответ, помычал.
Вот что я тебе скажу, начальник,— сказал генерал—

майор,—

там

бленда блендой,

а

ты

Корнеева...
Кипреева, товарищ начальник.
Вот-вот, Кипреева. Отправь его

лучше

отправь

этого

инженера...
—

—

быть
—

по

Слушаюсь,

Через

234

товарищ

начальник.

Кипреева отправили, а еще через
рентген, и Кипреева вызвали снова в

неделю

неделю разладился
больницу.

туда, где ему положено

анкетным данным.

Теперь уже было
гнев генерал-майора

не до шуток
не пал на

Начальник управления
разладился.

бинете. Кипреев

в
и

этап,

речи

Кипреева был мастоидит
лагерной приисковой койке,— и
ни

Но

докладам

но

о

заболел

работе

и

в

остался.

рентгенока-

понял это хорошо.

У

показателем.

Винокуров боялся, чтоб

него.

поверит, что рентген

не

Кипреев был назначен
Теперь не могло быть

—

не

никто

—

хотел

голова

простуженная

была

операция

верить

ни

на

жизненным
температуре,

врачей. Винокуров бушевал, требуя скорейшей

операции.
Лучшие хирурги больницы собирались делать мастоидит
кипреевский. Хирург Браудэ был чуть не специалист по
мастоидитам. На Колыме простуд больше чем надо, Браудэ
был очень опытен, сделал сотни таких операций. Но Браудэ
должен был только ассистировать. Операцию должна была
делать доктор Новикова, крупный отоларинголог, ученица
Воячека, много лет проработавшая в Дальстрое. Новикова
была

никогда не
только

на

в

рубль. А потому,

но

заключении,

северных
что

уже много лет

работала

длинный
Дальнем Севере Новиковой многое

окраинах.
на

И

не

потому,

что

прощалось. Новикова была алкоголичка запойная. После
смерти мужа талантливая ушница, красавица скиталась годами
по Дальнему Северу. Начинала блестяще, а потом срывалась

на долгие недели.
Новиковой было

пятьдесят. Выше ее не было по
Сейчас ушница была в запое, запой
кончался, и начальник больницы разрешил задержать
Кипреева на несколько дней.
В эти несколько дней Новикова поднялась. Руки у нее

квалификации

лет

человека.

перестали трястись, и ушница

блестяще

сделала

операцию

медицинский подарок своему
рентгенотехнику. Ассистировал ей Браудэ, и Кипреев лег

Кипрееву

в

—

прощальный,

вполне

больницу.
Кипреев

понял, что надеяться больше нельзя, что в
больнице он оставлен не будет ни на один лишний час.

Ждал его номерной лагерь, где на
по

пять,

локти

в

локти,

колонну людей, когда
В

этой

где

по

работу

тридцать

ходили строем

собак окружали

их гоняли.

безнадежности последней Кипреев

себе. Когда заведующий

отделением выписал

не

изменил

больному

с

мастоидита, серьезной операцией,
спецзаказ, то есть диетическое питание, улучшенное
питание, Кипреев отказался, заявив, что в отделении на

операцией
заключенному-инженеру

235

триста человек есть больные тяжелее его, с большим правом
на спецзаказ.
И

Кипреева

Пятнадцать
памяти

его

увезли.
я

лет

пьесу

—

вмешательства человека в

Мало

было

искал

это

загробный
о

написать

Москвы

коммунальной
сменилась

пьесу, посвятить
на центральной улице

Кипрееве

Надо было еще, чтоб

в

для

средство

мир.

памяти.

знакомая,

Кипреева. Посвятил

инженера

решительное

квартире,

живет

где

моя

объявлению,

По

соседка.

его

давняя

по

обмену.
Новая

в

с

знакомясь

соседка,

вошла

жильцами,

Кипрееву,

увидела пьесу, посвященную

и

на столе; повертела

пьесу

руках.

Совпадают буквы инициалов с моим знакомым.
Колыме, а совсем в другом месте.

—

Только

он не на

Моя

ошибка.

Это

разговор.
а

позвонила

знакомая

Кипреев

—

мне.

К тому

Я
же

отказался

продолжать

по

герой врач,

пьесе

инженер-физик.

Вот именно, инженер-физик.
Я оделся и поехал к новой жилице коммунальной
квартиры.
Очень хитрые узоры плетет судьба. А почему? Почему
—

понадобилось
сказалась

так

берет

столько

убедительно.

совпадений, чтобы
Мы

мало

руки.
Инженер Кипреев остался в
еще

воля

друг

судьбы
судьба

и

друга,

в свои

наши жизни

Освободился

ищем

лет

десять

живых

назад.

и

Был

живет

на

увезен

в

Севере.
Москву

работал в закрытых лагерях. После освобождения вернулся
на Север. Хочет работать на Севере до пенсии.
и

Я повидался с инженером
—

Вернуться

Ученым

я

уже не

бесправным,

Кипреевым.

буду. Рядовой

отставшим

—

инженер

—

так.

все мои сослуживцы,

сокурсники давно лауреаты.
—

—

пенсии

Что

будет

(1967)

за чушь.

Нет,

не

чушь. Мне легче дышится

легче

дышаться.

на

Севере. До

БОЛЬ

Это странная история, такая странная, что и понять
тому, кто не был в лагере, кто не знает темных

нельзя

ее

глубин
дно

Преступный

жизни.

совсем другое,

блатного

мира,

уголовного

мир

—

это

Лагерь

царства.
не

дно

Это

дна.

—

это

совсем,

нечеловеческое.

банальная фраза: история повторяется дважды

Есть

первый раз как трагедия, второй раз
Нет. Есть еще третье отражение
же сюжета,

отражение в вогнутом

—

фарс.

как

тех же

событий,

того

подземного мира.

зеркале

Сюжет

невообразим и все же реален, существует взаправду,
живет рядом с нами.
В этом вогнутом зеркале чувств и поступков отражаются
вполне реальные виселицы на приисковых «правилках», «судах

блатарей. Здесь

чести»
спектакли

Есть

улучшить

Гомер

высших

мир

спускающихся

к

нам,

сил,

чтобы

человеческую

хвалил

ахеян,

а

на

небо, чтобы

войну, повторяют

кровь.
мир

богов,

гомеровских

показать

себя

и

своим

примером

Правда, боги опаздывают.
восхищаемся Гектором

породу.
мы

—

нравственный климат немножко
людей

в

играют

живая

войны и льется

изменился.

сделать

Иногда

человека

боги

зовут

«высоких

зрелищ»
зрителем. Все это разгадано поэтом давно. Есть мир и
подземный ад, откуда люди иногда возвращаются, не исчезают
навсегда. Зачем они возвращаются? Сердце этих людей

тревогой,

наполнено

вечной

отнюдь не

загробного.

Этот мир реальней,

Шелгунов

вечным

чем

ужасом

темного

мира,

гомеровские небеса.

«тормозился» на пересылке во Владивостоке

—

оборванный, грязный, голодный, недобитый конвоем отказчик
от работы. Надо было жить, а на кораблях, как на
для газовых печей Освенцима, везли и везли за море
пароход за пароходом, этап за этапом. За морем, откуда не
возвращался никто, Шелгунов уже побывал в прошлом году
тележках

в

прибольничной

отправки на материк

Сейчас
арестантского

И

не

долине
—

смерти

опасность опять
жития

было

дождался

приближалась,

ощущалась

выхода

и

обратной
брали.

на золото шелгуновские кости не

из

этой

вся

Шелгуновым

зыбкости,

из

зыбкость

все

явственней.

этой

ненадежности.
237

Пересылка

—

огромный

поселок,

перерезанный

в

разных

направлениях правильными квадратами зон, опутанный
проволокой и простреливаемый с сотни караульных вышек,
освещенный, просвеченный тысячей юпитеров, слепящих слабые
глаза.

арестантские

Нары этой огромной
внезапно

то

а

пустели,

грязными людьми

—

пересылки
вновь

то

новыми

и

на

ворот

с

этапами

Пароходы возвращались,
порцию людей, пустела
В зоне, где жил

—

наполнялись

Колыму

—

измученными

воли.

пересылка отрыгала новую

вновь

наполнялась.

Шелгунов

самой большой зоне

—

пересылки,— очищались все бараки, кроме девятого. В девятом
жили блатари. Там гулял сам Король
главарь.
не
Надзиратели
показывались,
лагерная
туда
обслуга каждый
день подбирала у крыльца трупы качавших права с
—

Королем.
В этот
и

барак

лучшие вещи

в девятом,

повара тащили с кухни свои лучшие блюда
тряпки всех этапов непременно игрались

—

отец

бараке.

королевском

Шелгунов, прямой
которого

был

потомок

на

воле

профессором,

с

книголюб

книгочей, он всосал
Девятнадцатый век,

и

матери.

детских

жил

лет

Шелгунова.
Делись знанием. Верь

Шелгуновых,

землевольцев

академиком,

а

мать

книгами

и

русскую

культуру

для

—

книг;

с

молоком

золотой век человечества,

формировал
великая

в

себе

русская

силы

—

неправда

люби людей

Шелгунов

обществу

возвратить

как бы мелка

—

давно

учила

полученное по

для любого.
она ни была,

Восставать против

—

и

ссылка

Шелгунов был
окружали

его.

верить,

что

были

Шелгунова

попытки

как учил девятнадцатый

особенно

если

В

жить

первым
так,

ответом

как

его

восторженностью.
чем

книги,

век.

поражен низостью людей, которые
не было героев. Шелгунов не

лагере

девятнадцатый

Шелгунов
он

государства

учили

век

обманул

его.

искал

и

мечтал,— живые

встретил
примеры.

то,

Он

хотел

Глубокое

разочарование в людях во время следствия, этапа,
вдруг сменилось прежней бодростью, прежней
о

так

чувствовал

близко.

Тюрьма
на

и

литература,

наследству. Жертвовать собой
неправды,

людям,

что

он

транзитки
хотел,

встретил

то,

силу,

которой много читал раньше и вера в которую вошла
кровь Шелгунова. Это был блатной, преступный мир.
Начальство, которое топтало, било, презирало соседей
238

о
в

и

друзей Шелгунова
благоговело

и

Шелгунова, боялось

самого

и

уголовниками.
Вот мир, который смело поставил себя против
государства, мир, который может помочь Шелгунову в его слепой
перед

романтической

жажде

У

нет

добра,

жажде мщения...

романиста?
Кто-то переобувался, поставив
—

вас

в

носкам

тут

где

мире,

много

лет

Шелгунов безошибочно

портянки,

ногу на

нары. По галстуку,

существовали

определил

—

только

из

девятого

барака.

Есть один. Эй, писатель!

—

Здесь писатель!
Шелгунов вывернулся из
Пойдем-ка к Королю

—

—

Я не пойду.
Как же это

—

—

ты

не

темноты.
тиснешь

—

пойдешь?

чего-нибудь.

До вечера

не

дурачок!
Художественная литература хорошо подготовила
Шелгунова к встрече с преступным миром. Благоговея, Шелгунов
переступил порог девятого барака. Все его нервы, вся его
доживешь,

добру были напряжены, звенели, как струны.
завоевать внимание,
должен был добиться успеха,
хозяина тут, Короля.
доверие, любовь высокого слушателя
тяга к

Шелгунов

—

И Шелгунов успеха добился. Все
кончились

в

тот

самый

раздвинулись в улыбке.
Что Шелгунов

беспроигрышной карты
ходить

не

Челлини,

—

когда

миг,

«тискал»

—

его

сухие

злоключения

губы Короля

дай бог памяти! С

«Графа Монте-Кристо»

—

Шелгунов

и

Нет. Хроники Стендаля и автобиографию
кровавые легенды итальянского средневековья

захотел.

Королем Шелгунов.
Молодчик, молодчик!
хрипел Король.— Хорошо

воскресил перед

—

—

хавали

Ни

о

какой лагерной работе для Шелгунова не
с
этого
вечера. Ему принесли обед,

быть

и

а

следующий

на

постоянную

речи

—

—

—

перевели

если

такая

в

могло

табак,

девятый барак на
бывает в лагере.

прописка

стал придворным романистом.

Что невесел, романист?
О доме думаю, о жене...

Ну...
Да вот, следствие, этап, пересылка. Ведь

переписываться не дают,
—

день

прописку,

Шелгунов
—

по-

культуры.

пока на золото

Эх ты, олень. А

мы

на

не привезут.

что? Пиши своей красотке,

и

239

мы

почтовых

ящиков,

по

железной

нашей

романист?

дороге. А,

Да

—

без

—

отправим
я

буду

век

вам

служить.

Пиши.

—

И раз в неделю Шелгунов стал отправлять письма
Москву.
Жена Шелгунова была артистка, московская артистка
из генеральской семьи.
в

Когда-то

«Пусть
я

ареста они обнялись.

в час

год

или

будет

не

два

буду

Я

писем.

ждать,

тобой всегда».
«Письма придут раньше,— уверенно, по-мужски,

буду

успокаивал

с

Шелгунов.—

жену

будешь

ты

каналам

Я

мои

свои

найду
письма

И

каналы.

получать.

И

по

этим

на

отвечать

них».

«Да! Да! Да!»
спросил

заботливо
романиста? Не надоел ли?
шефа Коля Карзубый.— Не привести ли Петюн-

Звать

—

своего

ли

—

из
нового
этапа?..
из
Можно
наших,
из пятьдесят восьмой.
«Петюнчиками» блатные называли педерастов.
чика

можно

а

Нет. Зови романиста. Культуры мы похавали, правда,
достаточно. Но все это
романы, теория. Мы с этим
в
еще
фраером
одну игру играем. Времени у нас
—

—

предостаточно.

Мечта моя, романист,—

когда все
пятки почесаны, и
крест надет на шею, и на спину поставлены тюремные
«банки»
щипки с подсечкой,— мечта моя, романист, чтобы мне
—

обряды

отхода

ко

сну

были

сказал

Король,
и

выполнены:

—

с
такая
баба писала, как твоя. Хороша!
воли
Король повертел в руках изломанную, истертую фотографию
Марины, жены Шелгунова, пронесенную Шелгуновым через
тысячи обысков, дезинфекций и краж.— Хороша! Для
сеанса годится.
Генеральская дочь! Артистка! Счастливые вы,
фраера, а у нас одни сифилюги. А на триппер и
письма

внимания

обращаешь. Ну,

не

И

на

—

есть

—

Чем-то

капля

ты

мне

Понежней
что

240

—

ни

по

жульнической

жене товарища моего,

Небось

кимаем.

следующий вечер

да

одна

не

душе,

если

устоит

сон снится.

тискал

не

фраер. Олень
в

крови

человека,

поумней,

Уже

романист

олень,

тебе. Напиши-ка

одним словом.

ты

романов.

и

столько

против

Ты писатель.

романов

твоего

а

письмо

письма.

темный народ. Пиши. Человек перепишет

и

знаешь.
А

мы

отправит.

вас

Правда,

даже имя одинаковое
Александр.
у него Александр только по этому

которому

идет.

У

Вот

—

Но ведь

Шурочка.
Никогда таких
Но попробовать могу.
—

Каждое
а

устно,

все

Шелгунов.—

писем не писал,— сказал

смысл

письмо,

по

Александр. Шура, значит,

равно

Король рассказывал
Короля обращал в

письма

Шелгунов-Сирано

смехота.

делу,

замыслы

жизнь.

Пятьдесят

таких писем написал

Шелгунов.

В одном было: «Я во всем признался, прошу советскую
власть простить меня...»
Разве уркачи, то есть блатные,— невольно прерывая
—

письмо,

Шелгунов,— просят о прощении?
сказал Король.— Эта ксива
кукла,

спросил

А как же?

—

—

—

Военная хитрость.

маскировка, туфта.
Больше Шелгунов

не

спрашивал,

а

писал

покорно

все,

Король.
Шелгунов перечитывал письма вслух, исправлял стиль,
гордился силой своего непотухшего мозга. Король одобрял, чуть
что ему диктовал

раздвигая губы в своей королевской улыбке.
Все кончается. Кончилось и писание писем для
Короля.
А может быть, была важная причина, шел слух,
«параша», что Короля отправят-таки в этап на
он
отправил, убивая и обманывая, стольких.
куда

Колыму,
Сонного,
пароход. Пора

лагерная

значит, схватят, свяжут руки и ноги и

было

кончать

Сирано
Но

переписку,

и

так

слова любви

говорил

надо кончать игру

уж

—

Роксане

на

не

чуть

Шелгунов-

год

голосом

по-блатному, чтоб

Кристиана.

живая

кровь

выступила...

Кровь

запеклась на виске человека, труп

перед очами

которого лежал

Короля.

Шелгунов

хотел

лицо,

закрыть

укоризненно

глядящие

глаза.
—

для

Ты видишь, кто это?

которого

ты

письма

Это

писал.

и

твой тезка,

есть

Его

сегодня

Шура,

оперативники

отрубили

голову. Видно, шел
товарищ вашего Шуры! Шуру
спешу написать вам, что последними

заделали начисто, топором

закрытый шарфом. Пиши: «Пишет
вчера расстреляли,
его

словами...»

перепишем

—

и

лады.

и

я

Написал?
Больше не

—

сказал

надо

Король.— Мы

писать

писем.

Это

письмо

без тебя написать,— улыбнулся Король.— Нам
дорого образование, писатель. Мы люди темные...
я

мог

бы

и

Шелгунов

написал похоронное письмо.
241

Король

в

как

отправлен за море.
А Шелгунов,
надежды. Он бился

больницы
стервой

от

оказалась

воду глядел

найдя

не

—

был
с

связи

ночью

схвачен

домом,

и

и

потерял

скитался
одиночку год, второй, третий
до работы, негодуя на жену, которая
или
трусихой, которая не воспользовалась
в

—

«верными каналами» связи и забыла его,
всякую память о нем.

Шелгунова,

и

растоптала

Но случилось так, что

лагерный ад кончился, и
Москву.
Шелгунов освободился, приехал
Мать сказала, что о Марине ничего не знает. Отец умер.
и

в

Шелгунов разыскал подругу Марины
театру

и

вошел в

квартиру, где
закричала.

Подруга
—

Что

случилось?

—

она

сказал

—

сослуживицу

по

жила.

Шелгунов.

Ты не умер, Шура?..
Как умер? Когда я здесь стою!
Вечно жить будете,— вывернулся из соседней комнаты
человек.— Такая примета.
—

—

—

—

выговорил

Вечно

жить

—

это,

Шелгунов.— Но в
Марина умерла.
под

поезд.

не нужно,— тихо

дело? Где Марина?

После того как тебя расстреляли, она

—

бросилась

пожалуй,

чем

Только

не

там,

где

Анна

Каренина,

Расторгуеве. Положила

голову под колеса. Голову ровно,
чисто отрезало. Ты ведь признался во всем, а Марина не
а в

хотела слушать,
—

верила

в

тебя.

Признался?
Да ты сам

написал. А о том, что тебя расстреляли,
написал твой товарищ. Да вот ее сундучок.
В сундучке были все пятьдесят писем, которые Шелгунов
—

написал

Марине

по своим каналам из

работали отлично,
же

но не для

Владивостока. Каналы

фраеров.

Шелгунов сжег свои письма, убившие Марину. Но где
письма
Марины, где фотография Марины, посланная

Владивосток? Шелгунов представил Короля, читающего
любви. Представил, как это фото служит Королю
«для сеанса». И Шелгунов заплакал. Потом он плакал каждый
день, всю жизнь.
во

письма

Шелгунов

нибудь,
ему.

хоть

Такие

бросился к матери, чтоб найти хоть чтострочку, написанную рукой Марины. Пусть не

письма

нашлись,

Шелгунов выучил эти письма

два

истертых

письма,

дочь, артистка, пишет письма блатарю.
языке есть слово «хлестаться»
это
значит

Генеральская
В
242

блатном

и

наизусть.

—

и пришло

хвалиться,

Королю было

—

значит

чем похлестаться: этот

Шура. Вот

Милый

как

блатную феню

слово в

это

большой литературы. Хлестаться

надо

из

быть Хлестаковым,

фраер

писать

—

романист. Умора.
а

письма,

слов

отрывки из своего

собственного романа Зое Талитовой

проститутке.
«У меня нет

образования».—

связать

твари, как жить».
Все это легко видел
московском подъезде.

не

могла...

«Нет

Шелгунов,

в

—

стоя

в

темном

Сцена Сирано, Кристиана

и

Роксаны,

на

девятом

льду Дальнего

они

заставили

его

бумага

выгорели,

превратилась в прах.

не

Каждый
хранить
в

читал

образования. Учитесь,

кругу ада, почти что
Севера. Шелгунов поверил блатарям, и
убить свою жену собственными руками.
Два письма истлели, но чернила не

разыгранная

сука

ты,

Король

позорная, двух

этих

то.

Каким

темных

Только

не

уничтожит.
Но все

же

будут

жить

Шелгунов

день

вечно?

листочках

жидким

—

вечно.

письма

читал

клеем

эти

письма.

замазывать

Жидкое

можно

склеить

Любой архивист

Как

знает

стекло

так,
этот

их

трещины

бумаги, белой

почтовой

стеклом.

щели,

что

когда-

сожжет,

они

способ,

особенно

архивист литературного музея. Надо заставить письма
вот и все.
говорить
на
стекле
женское
Милое
лицо
рядом
укрепилось
—

русской иконой двенадцатого века, чуть повыше иконы
фотография
Богородицы-троеручицы. Женское лицо
превосходило икону...
Марины здесь была вполне уместной
Чем Марина не богородица, чем не святая? Чем? Почему
—

с

—

—

столько

женщин

великомученицы,

а

голову

под

Марина

—

—

святые,
только

равноапостольные,
актриса,

актриса,

поезд? Или православная религия

ангельский чин самоубийц?
икон и сама была иконой.

в

Фотография

положившая
не

принимает

пряталась среди

Иногда ночами Шелгунов просыпался и, не зажигая
света, ощупывал, искал на столе фотографию Марины.
Отмороженные в лагере пальцы не могли отличить иконы от
фотографии, дерева от картона.
А может быть, Шелгунов был просто пьян. Пил
вред, алкоголь
Шелгунов каждый день. Конечно, водка
—

а

антабус

—

благо.

Но

что

делать,

если

на

столе

—

яд,

икона

Марины.
243

А

—

ты

Король,

бьши

помнишь

А?

Генка?

писателя,

когда

фраера,

этого

Или уже

пришло

время

этого

забыл давно?

отхода

ко

романиста,

—

спрашивал

все

и

сну

обряды

выполнены.

Отчего же забыл? Помню. Это был еще тот лох,
И Генка помахал растопыренными пальцами
руки над своим правым ухом.
—

осел!

тот

—

1967

БЕЗЫМЯННАЯ КОШКА

Кошка

поймал

ее

не успела выскочить на улицу, и шофер Миша
в
Взяв старый
сенях.
забурник,— короткий

ребра.

стальной лом, Миша сломал кошке позвоночник и
Ухватив кошку за хвост, шофер открыл ногой дверь
выбросил кошку на улицу в снег, в ночь, в

и

пятидесятиградусный мороз. Кошка была Кругляка, секретаря
партийной организации больницы. Кругляк занимал целую
квартиру

в

двухэтажном

доме

расположенной над
Штукатурка на Мишином

комнате,

темнела,

а

обрушилась,

вчера

на

вольном

Мишиной,
потолке
и

сырела,

навоз

и

поселке

держал
потек

в

поросенка.

вспухала,
с

шофера. Миша пошел объясняться к
Кругляк выгнал шофера. Миша был незлой
обида была велика, и когда кошка попалась

голову

потолка

на

соседу,
человек,

но

Мише

но

под

руку...

Вверху,
стон,

на

в

квартире

крики

кошки

Кругляка,
о

помощи

молчали

не

—

на

вышел

визг,

никто.

на

Да

о помощи ли кричала кошка? Кошка не верила, что люди
могут ей прийти на помощь
Кругляк ли, шофер ли, все
и

—

равно.

Очнувшись

в

снегу,

блестящую

ледяную,

в

кошка выползла из

сугроба

свете

Я

лунном

дорожку.

на

проходил

кошку с собой в больницу, в арестантскую
Нам не разрешали держать кошек в палате
хоть крыс была бездна, и никакой стрихнин, никакой
мышьяк не мог помочь,
не
о крысоловках,
о
говоря уже
капканах. Мышьяк и стрихнин хранились за семью замками
и предназначались не для крыс. Я умолил фельдшера
нервно-психиатрического отделения взять эту кошку к психам.
Там кошка ожила и окрепла. Отмороженный хвост отпал,
мимо

и

взял

больницу.

244

—

осталась

была сломана, ребра

лапка

культя,

сердце было цело,
уже сражалась с

кости

крысами и

Покровителем

кошки

разоблачать-то было

спасалось всю

войну

по

Через

очистила

сломаны.

Но

два месяца кошка

от

крыс

больницы.

нервно-психиатрическое отделение

и

срослись.

стал

лень

Ленечка

—

—

симулянт, которого

ничтожество,

которое
—

капризу доктора
покровителя блатных, которого каждый рецидивист приводил в
трепет, не в трепет страха, а в трепет восхищения,
уважения, благоговения. «Большой вор»,— говорил почтенный
доктор о своих пациентах
симулянтах явных. Не то что
взятки, поборы. Нет.
у врача была «коммерческая» цель
непонятному

—

—

энергии на инициативу добра,
Просто у доктора
потому им командовали воры. Истинные же больные
не
умели попасть в больницу, не умели даже попасться
на глаза доктору. Кроме того
где грань между истинной
и мнимой болезнью, особенно в лагере. Симулянт, аггравант,
истинно страдающий больной мало отличаются друг от друга.
Истинно больному надо быть симулянтом, чтобы попасть
не

хватало

и

—

больничную койку.

на

Но

кошке

кошка
А

потом

этих

психов

сохранил

окотилась.

Жизнь

есть жизнь.

каприз

загуляла,
в

отделение

двух котят, сварили

фельдшеру,

дежурному
и

в

знак

третьего

в

моему приятелю

серенького

спас

такого,

боялся назвать, окрестить, чтоб
Я

и

дали котелок мясного супу

дружбы. Фельдшер

котенка,

блатные, убили

пришли

котелке,

уезжал тогда

на

жизнь.

для

имени
не

меня

за

—

Вскоре

кошку

и

—

молчание

котенка,

которого

я

не

знаю:

накликать несчастья.

участок свой таежный

и

вез

за

котенка, дочь этой безымянной калеки-кошки,
блатными. В амбулатории своей я накормил

пазухой
съеденной

кошку,
игрушку, поставил банку с водой. Беда
что у меня разъездная работа.
кошку на несколько дней в амбулатории было

сделал ей катушку

была

в том,

Запирать

—

Кошку надо было отдать кому-то, чья лагерная
человека или зверя
все
должность позволяет кормить другого
животных. Конвоиры?
ненавидел
равно. Десятник? Десятник
нельзя.

—

—

В помещении охраны держали только собак, овчарок, и
обречь котенка на вечные мучения, на ежедневные
издевательства, травлю, пинки...
Я отдал котенка лагерному повару Володе Буянову.
Володя был раздатчиком пищи в больнице, где я работал
раньше. В супе больных, в котле, в баке была Володей

обнаружена

мышь, разваренная мышь. Володя поднял шум,
245

хотя
не

шум был

и

невелик

бы

отказался

Кончилась история тем,
с

он

и

целью

вольнонаемная,
в

послали

так

на

ни

этого

миски

больной

один

с

супа

Володю обвинили

что

мышью.

в

том,

что

Заведующая кухней была

далее.

и

договорница,

лес

ибо

напрасен,

лишней

от

заготовку

Володю

сняли

Там

дров.

я

с

и

работы
работал

и

фельдшером. Месть заведующей кухней настигла Володю и в
завидная должность. На Володю
лесу. Должность повара
—

писали, за ним следили

знает,

что

не

попадет

добровольцы

на

эту

Каждый

днем и ночью.

должность,

и

все

же

доносит,

разоблачает. В конце концов Володю сняли с работы,
принес котенка мне назад.
Я отдал кошку перевозчику.
Речка, или, как говорят на Колыме, «ключ» Дусканья,
берегам которого шли наши лесозаготовки, был, как

следит,
и

он

по
и

все

колымские

реки, речки
нестойкой, зависящей

неопределенной,

дождей,

от

от

снега,

от

людей с берега на берег.
У ручья стояла избушка,

ширины

ручьи,

от

солнца.

необходим был

пересыхал летом,

и

а

воды,

бы

Как

зависела

вода

ни

ключ

перевоз, лодка для переправы

ней

в

жил

перевозчик, он же

рыбак.
Больничные должности, достающиеся
легки.

Обычно

одной,

а

люди

больных,

Для

болезни»,

эти

обстоит

дело

выполняли

«по
три

на

числящихся

блату», не всегда
работы вместо

койке,

Перевозчик выбран был такой, чтобы
—

начальника

больницы

воз
и

брал

у

лично

Если

ловил

рыбу

этот

больницы.

В

Для

перевозчик

весьма

Ежедневно вечером больничный шофер-дрово-

рыбака

темный мокрый мешок, набитый

рыбой
кабину, и машина
больницу. Утром шофер привозил рыбаку

мокрой травой,

уходила в
пустой мешок.

истории

рыбу

ловил

начальству. Свежую рыбу к столу начальника
ключе Дусканья рыба есть
мало, но есть.
старательно.

«на

еще сложнее, еще тоньше.

закатывал

мешок

в

рыбы было много, начальник, отобрав лучших себе,

вызывал главврача и других пониже рангом.

Рыбаку

даже

махорки

начальство

рыбака

никогда

не

должна цениться
считая, что должность
«на истории», то есть на истории болезни.

Доверенные люди
следили,
начальника.

И

чтобы

рыбак

бригадиры,
не

опять все писали,

Рыбак был
246

—

давало,
кто

тем,

конторщики добровольно
рыбу за спиной
разоблачали, доносили.
продал

старый лагерник,

он хорошо понимал, что пер-

вая

—

неудача

и

он

загудит

на

под

не

было.
вдоль

забираясь

безопасней.
Но здесь
с

тени

стрежня речки, вдоль потока, вдоль быстрого
в темноту, где
поглубже, спокойней и

светлого

теченья,

в

скалой

Но неудач

прииск.

Хариусы, ленки, омули ходили

носа,

стоял

же

дразня

рыбака,

челнок
И

хариусов.

кошка

и

свисали

удочки

сидела,

каменная,

как

рыбак,

поглядывая за поплавками.
И казалось, именно она раскинула над

Кошка привыкла

эти приманки.

удочки,

Сброшенная
к берегу,

приплывала

с

лодки,

к

дому.

и

плавать

была

лодка

течения

и

возвращения

рыбак

поставлена

удил

хозяина на

Через

а

речку,

рыбу.
берегу.
то

и

на

было
к

шестах

двух

эти

неохотно

ее

Но кошка не выучилась сама приплывать
его

рекой

рыбаку быстро.

легко

кошка

Учить

к

не

надо.

рыбаку,

когда

поперек

Кошка терпеливо ждала

вдоль

берега

в

поперек

ямах,

промоин рыбак натягивал переметы
веревку
крюками, с наживкой-малявками. Так ловилась рыба

котловин

и

—

с

Позднее рыбак перегородил один из рукавов речки
камнями, оставив четыре протока, и загородил протоки
и сплел из тальника. Кошка
вершами, которые сам
покрупнее.

рыбак

внимательно смотрела

чтобы,

на

эту

работу. Верши ставились загодя,
рыбы, не упустить

когда начнется осенний ход

своего.

было еще далеко,

рыбак понимал, что
рыбацкая работа в больнице.
Рыбака пошлют на прииск. Правда, некоторое время рыбак
может собирать ягоды, грибы. Лишнюю неделю протянет, и
то хорошо.
Кошка же собирать ягоды и грибы не умела.
До

осени

осенний ход

рыбы

—

но

последняя его

Но осень придет еще не завтра и не послезавтра.
лапкой в мелководье, крепко
Пока кошка ловила рыбу
—

упираясь
зато

гравий береговой. Эта

в

рыбак

После

охота

была

мало

удачной,

рыбы.
рыбацкого

отдавал кошке все остатки

дня, рыбак
улова, каждого
покрупнее
начальнику больницы, в
тальнике, в воде. Рыбу среднего размера

каждого

разбирал добычу:
особый тайник

в

что

—

—

для начальства поменьше, каждый хочет свежей
мельче
для себя и кошки.

рыбы. Еще

—

и

Бойцы нашей «командировки» переезжали на новое место
оставили у рыбака щенка месяцев трех, с тем чтобы

взять его после.

Бойцы

хотели

продать

щенка

кому-нибудь
247

из

сошлись

до

самой

в

легко

за

щенком

было

не

желающих

примете

только

—

цене

глубокой

Щенок

на

но

начальства,

не

никто

не

или

приезжал

осени.

рыбачью

в

вошел

кошкой, которая была постарше

—

семью,

не

подружился

годами,

а

с

житейской

мудростью. Щенка кошка нисколько не боялась и первое
шутливое нападение встретила когтями, безмолвно исцарапав
морду щенка. Потом они помирились и подружились.
Кошка учила щенка охоте. К этому у нее были все

Месяца

основания.

два

когда кошка жила
него шкуру, и

назад,

убили медведя, содрали с
бросилась на медведя, торжествуя,

повара,

красную медвежью тушу.

койку

спрятался под

в

Щенок

учил

Я

мастерству.

уцелевшего после

когти

у
кошка

в

сырую

и

завизжал

бараке.

Эта кошка никогда не
ее

вонзая

же

еще

охотилась

выпоил

смерти матери.

И

с

матерью. Никто

молоком

вот

—

это

не

котенка,

была боевая кошка,

что полагается кошке знать.

знавшая все,

Еще у повара крошечный

поймал

котенок

мышь,

первую

Земляные мыши на Колыме крупные, чуть мельче
котенка. Котенок задушил врага. Кто учил его этой злобе,
этой вражде? Сытый котенок, живущий на кухне.
Часами кошка сидела около норы земляной мыши, и
мышь.

щенок

как

замирал,

кошка,

результатов охоты, прыжка.
Кошка делилась со щенком как

движении,

в

ей

подражая

кажом

ждал

ему пойманную мышь, и
Сама кошка ничему

Сколько

рождения.

охотничье

не только

—

Когда

кошка

волнении замирал,

Мышей
Кошка
изобрели

и

подстерегала

было

птиц

игру,

котенком,

много.

являлось

как

видел,

бросала

это

чувство

но знание и мастерство.

чувство,

щенок

птиц,

ожидая прыжка,

очень

одну

не

я

раз

с

рычал, учился ловить мышей.
училась. Она все знала с

щенок

в

крайнем

удара.

И

кошка не ленилась.

сдружилась со щенком. Вместе они
о

которой

много

говорил

мне

рыбак,

но

я и сам видел эту игру три или четыре раза.

Перед рыбацкой избушкой была большая
середине
высоту.
носились

по
—

бурундуков
зверьков

—

поляны

Игра

толстый

начиналась

тайге

и

белок,

земляных

одного

за

другим.

поймать бурундука,
поднимался
248

на

с

выгоняли

и

пень и

пень

лиственницы

того,

что

на

эту

щенок

поляну

маленьких

и

и

в

три

в

поляна,
метра
кошка

полосатых

крупноглазых

Щенок бегал кругами, стараясь

бурундук
ждал,

спасался, легко спасался,
пока зазевается щенок, чтоб

спрыгнуть и исчезнуть в тайге. Щенок бегал кругами, чтобы
видеть поляну, видеть пень и бурундука на вершине пня.
По траве к пню подбегала кошка, поднималась за

Бурундук

бурундуком.

и

прыгал

попадал

зубы щенка. Кошка
добычу. Кошка
подвигала бурундука

в

спрыгивала с дерева, и щенок выпускал

осматривала мертвого зверька и лапой
щенку.
Я часто ездил тогда этой дорогой,

кипятил

в

избе

«чифирь», ел, спал перед дальней пешей
таежной дорогой
двадцать километров надо было мне пройти,
чтобы добраться до дома, до амбулатории.

перевозчика

—

Я смотрел на кошку, щенка, рыбака, на их веселую
возню друг с другом и всякий раз думал о неумолимости
осени, о непрочности этого малого счастья и о праве каждого
на эту непрочность: зверя, человека, птицы. Осень их
разлучит, думал. Но разлука пришла раньше осени. Рыбак ездил
за продуктами

Рыбак

дома.
по

ручью,

в

а

лагерь,

искал

ее

осмотрел все

когда

две

ночи,

свои

вернулся

кошки

поднимался
все

капканы,

звал именем, которого кошка не имела,

Щенок был

—

ловушки,

не

было

не

высоко

вверх

кричал,

знала.

дома, но ничего не мог рассказать.

Щенок

выл, звал кошку.
Но кошка не пришла.
(1967)

ЧУЖОЙ ХЛЕБ
был

Это

чужой

хлеб, хлеб

моего

Товарищ

товарища.

верил только мне, он ушел работать в дневную смену, а
хлеб остался у меня в маленьком русском деревянном

баульчике.
двадцатых
такими

Сейчас

годах

таких

московские

спортивными

баульчиков

чемоданчиками

не

делают,

щеголяли

красотки

«крокодиловой»

в

а

ими

—

кожи

из

баульчике был хлеб, пайка хлеба. Если
встряхнуть коробку рукой, хлеб перевалится внутри коробки.
Баул лежал у меня под головой. Я долго не спал.
дерматина.

Голодный
что

В

человек
в

головах

плохо
у

спит.

меня

Но

я

не

спал

именно

потому,

был хлеб, чужой хлеб, хлеб

моего

товарища. Я сел на койке... Мне казалось, что все
смотрят на меня, что все знают, что я собираюсь сделать.

дневальный у

окна

ставил

заплату

на

что-то.

Другой

Но

чело249

чьей

век,

фамилии

я

не

знаю,

как

тоже,

и

работал

я,

в

сейчас на чужом месте в середине
барака, ногами к теплой железной печке. Ко мне это тепло
не доходило. Человек этот лежал на спине,
вверх лицом.
ночной смене

и

Я подошел

нему

к

лежал

—

на

нары

верхние

глаза

были закрыты. Я взглянул

его

барака,

там, в углу

—

лежал, укрывшись ворохом тряпья. Я
твердо

решившись

заснуть.

баул

Я

кто-то

или

спал

снова лег на свое место,

досчитал

тысячи

до

и

вынул хлеб. Это была
как
пайка-трехсотка, холодная,
кусок дерева. Я поднес ее к
и ноздри тайно уловили чуть заметный запах хлеба. Я
положил кусок обратно в баул и снова его вынул. Я
Я

встал.

открыл

коробку

перевернул

Я слизнул
и

крошки

и высыпал на ладонь несколько

их

хлеба,

И

я

баул

в

хлеб

носу,

хлебных крошек.

сейчас же рот наполнился слюной,
Я больше не колебался. Я отщипнул

языком,

растаяли.

три кусочка

снова

и

и

с

маленьких,

лег.

Я

ноготь мизинца,

что

заснул, гордый тем,

я

положил

хлеба.
украл хлеб товарища.

отщипывал
не

и

сосал

крошки

(1967)

КРАЖА

и небо было серым, и земля была серая, и
людей, перебиравшихся с одного снегового холма на

Шел снег,
цепочка

другой, растянулась по всему горизонту. Потом пришлось
долго ждать, пока бригадир выстроит всю свою бригаду, как

какой-нибудь генерал.
свернула с тропинки, с
кратчайшего пути домой, в барак,— на другую, конную,
дорогу. Недавно прошел здесь трактор, снег еще не успел

будто

за

холмом

снега

скрывается
и

Бригада выстроилась попарно

засыпать

его

следы,

доисторического
все

похожие

зверя.

на

отпечатки

какого-то

лап

Идти было гораздо хуже,

чем

по

тропке,

кто-нибудь

оступался и, отстав,
торопливо вытаскивал полные снега ватные бурки и бежал
спешили,

догонять

сугроба

поминутно

товарищей. Вдруг

показалась черная

за

тулупе. Только подойдя ближе,
невысокий штабель

из

поворотом

фигура

мешков

около

большого
белом

человека в огромном

я

увидел, что

муки.

сугроб

Должно быть,

—

это

машина

увязла,
сгрузилась, и трактор ее увел порожняком.
Бригада шла прямо на сторожа, мимо штабеля быстрым
шагом. Потом шаг бригады немного замедлился, ряды ее
здесь

250

Оступаясь в темноте, рабочие выбрались
электрической лампы, висевшей в

сломались.

наконец

на свет большой

воротах

лагеря.

Бригада выстроилась перед воротами торопливо и
неровно, жалуясь на мороз и усталость. Вышел надзиратель, отпер
ворота и впустил людей в зону. Люди и внутри лагеря
до самого барака продолжали идти строем, а я все еще
ничего не понимал.
И только под утро, когда стали раздавать муку из
черпая котелком вместо мерки, я понял, что

мешка,

в жизни участвовал в краже.
Большого волнения это у меня не вызвало: некогда было
об этом всем подумать, надо было варить свою долю
любым способом, доступным нам тогда,— галушки, затируха,

впервые

знаменитые
или

«рванцы»

или просто ржаиые лепешки,

блины

блинчики.

(1967)

ГОРОД НА ГОРЕ
В

этот

город

меня

привезли

меня

привезли

на

горе второй и последний раз в жизни
сорок пятого года. Из этого города

летом
на

суд

трибунал

в

два

года

тому

дали десять лет, и я скитался по витаминным,

назад,

обещающим
в больнице,

смерть, командировкам, щипал стланик, лежал
снова работал на командировках и с участка «Ключ

Алмазный», где условия были невыносимы,— бежал, был задержан
Новый срок мой только что
отдан
под
следствие.

и

начинался

—

следователь рассудил, что выгоды государству

будет

немного от нового следствия, нового приговора, нового начала

арестантской

срока, нового счисления времени

о

Меморандум

говорил

должен

находиться

хотел

В

сказать

—

штрафном
отныне

и

прииске,

«этапировать»

века.

Но

где
я

я
не

аминь.

существует

правило

не

посылать,

не

судимых заключенных на те прииски, где
работали. В этом есть великий практический

вновь

они раньше
смысл. Государство
стукачам,

жизни.

спецзоне,

скончания

до

—

лагерях

о

обеспечивает

клятвопреступникам

правовой минимум.
Но со мной поступили

жизнь своим сексотам, своим
и

иначе

лжесвидетелям.

—

и

не

только

Это

из-за

—

их

лени
251

Нет, герои очных ставок, свидетели моего
были увезены из спецзоны. И бригадира
Нестеренко, и заместителя бригадира десятника Кривицкого,

следователя.
прошлого

дела

уже

и журналиста Заславского, и неизвестного мне Шайлевича
уже не было на Джелгале. Их, как исправившихся,
доказавших преданность, уже увезли из спецзоны. Стало быть,
стукачам и лжесвидетелям государство честно платило за
их работу. Моя кровь, мой новый срок были этой ценой,
этой платой.
На допрос меня больше не вызывали, и я сидел не
без удовольствия в туго набитой следственной камере
Северного управления. Что со мной сделают, я не знал, будет
ли мой
побег сочтен самовольной отлучкой
проступком
неизмеримо меньше, чем побег?
Недели через три меня вызвали и отвели в пересыльную
камеру, где у окна сидел человек в плаще, в хороших
—

сапогах,

«срисовал»,

крепкой,

в

как

почти

новой

блатные,

говорят

телогрейке. Меня

сразу понял, что

я

он

самый

обыкновенный доходяга, не имеющий доступа в мир моего
соседа. И я «срисовал» его тоже: как-никак, а я был

«фраер»,

просто

из

блатарей,

а

«битый фраер». Передо мной был

которого,

я,

рассудил

везут

не

один

вместе

куда-то

со мной.
Везли нас в спецзону, на знакомую мне Джелгалу.
Через час двери камеры нашей раскрылись.
—

—

—

Кто Иван Грек?
я.
Это
—

Тебе передача.— Боец вручил Ивану сверток,

и

блатарь

неторопливо положил сверток на нары.
Скоро, что ли?
—

Машину подают.
Через несколько часов, газуя, пыхтя, машина
Джелгалы, до вахты.
Лагерный староста вышел вперед и просмотрел
—

до

доползла

наши

Ивана Грека и мои.
документы
Это была та самая зона, где шли разводы «без
последнего», где овчарки выгоняли на моих глазах всех поголовно,
здоровых и больных, к вахте, где развод на работы строился
—

за вахтой, у ворот зоны, откуда шла крутая дорога вниз,
летящая дорога сквозь тайгу. Лагерь стоял на горе, а работы
и

велись

внизу,

человеческой

жестокости.

это

надзирателя раскачивали,
отказчика
252

и

бросали

доказывало,

что

нет

предела

На площадке перед вахтой два
взяв
вниз.

за

руки

Арестант

и

за

ноги,

катился

каждого

метров

триста,

падал, внизу его встречал боец, и, если отказчик не вставал,
не шел под тычками, ударами, его привязывали к
до забоев
волокуше, и лошади тащили отказчика на работу
—

было не меньше километра.
пока

не

меня

отправили

с

Сцену

Джелгалы. Сейчас

Не то, что скидывали сверху
задумана

—

спецзона

волокла

ибо

работягу

после

было
на

эту

я видел каждодневно,

самым

по

горе

тяжелым.

—

изнурительного

труда

возвратился.

Не то,

работу. Страшен был
на

я

была

так

что

лошадь

работы

конец

после

морозе,

—

целого

рабочего

дня надо ползти вверх, цепляясь за ветки, за сучья,
пеньки. Ползти, да еще тащить дрова охране. Тащить

за

дрова в самый лагерь, как говорило начальство, «для самих
себя».

Джелгала была предприятием серьезным. Разумеется, тут
были бригады-стахановцы, вроде бригады Маргаряна, была
бригада похуже, вроде нашей, были и блатари. Здесь, как
и

на

всех

в

приисках

ОЛПах первой категории, была

«Труд есть дело
доблести и геройства».
Разумеется, тут были доносы,
с

вахта

надписью:

чести,

дело

славы,

дело

вши, следствия, допросы.
В Джелгалинской санчасти уже не было доктора
Мохнача, который по требованию следователя, видя меня каждый
день на приемах в амбулатории несколько месяцев, по

требованию
имярек,
не

следователя написал в моем присутствии: зэка,
и никогда с жалобами в медчасть Джелгалы

здоров

обращался.
А следователь

мне десять

Федоров хохотал
фамилий из лагерников

и

—

Я пропущу их сквозь свой кабинет, и
против вас. Это было истинной правдой,
выбору.

Федорова...
Сейчас Федорова

мне:

говорил

любых

назовите

по вашему
они

и

я

все

покажут
это

знал

не

хуже

Джелгале не было
перевели в
Мохнача не было.
другое место. Да
А кто был в санчасти Джелгалы? Доктор Ямпольский,
вольнонаемный, бывший зэка.
Доктор Ямпольский не был даже фельдшером. Но на
прииске «Спокойном», где мы с ним впервые встретились,
лечил больных только марганцовкой и йодом, и любой
профессор не дал бы прописи, которая отличалась бы от
на

—

и

прописи доктора

вшивостью

—

Ямпольского... Высшее начальство, зная,
нет,

и

представителей санчасти
что

что

требовало многого. Борьба со
безнадежная и бесполезная, формальные визы

медикаментов

требовалось

от

не

в

актах,

общий

Ямпольского

и

все,

начальством.

Па-

«надзор»

высшим

—

вот

253

радокс был в том, что, ни за что не отвечая и
Ямпольский постепенно копил опыт и ценился

никого

любого

не

не меньше

леча,

колымского врача.

ним было столкновение особого рода. Главный
врач той больницы, где я лежал, прислал письмо ЯмпольсУ меня с

кому с

просьбой

помочь

не

ничего

больницу.

в

попасть

мне

передать это письмо
лучшего,
начальнику лагеря, донести, так сказать. Но Емельянов не
понял истинного намерения Ямпольского и, встретив меня,
Ямпольский

нашел

как

сказал: отправим, отправим. И меня отправили. Сейчас мы
встретились снова. На первом же приеме Ямпольский заявил,
что освобождать от работы меня не будет, что он
разоблачит меня и выведет на чистую воду.

Два

года

я

назад

въезжал

в

сюда

военном

черном

списку господина Карякина, начальника участка
Аркагалинской шахты. Этап-жертву собирали по спискам по
этапе

всем

—

по

всем

управлениям,

приискам

и

везли

очередной

в

колымский Освенцим, колымские спецзоны, лагеря
уничтожения после тридцать восьмого года, когда вся Колыма
была таким лагерем уничтожения.
Два года назад отсюда меня увели на суд
восемнадцать километров
в

и

кино,

месяц в слепом,
хлеба.
И карцер я
изолятор,

тайгой, пустяк

совсем

не

темном

мыть

речки, а деревянного

лето, солнце,

вода.

спешили

вернее, след от карцера, ибо давно
был новый
дело росло. Я
—

изолятор

заведующий

меня

выпустить

бойцов

—

они

пустяк для человека, просидевшего
карцере на кружке воды и «трехсотке»

нашел,

лагерный

вспомнил, как

для

—

изолятором, боец охраны, боялся
на солнце
не
на
проток,
—

посуду

желоба

с

бутары

—

все равно это

было

изолятором боялся пускать
самому было не то что лень,

Заведующий

мыть посуду, а мыть
а просто позорно для заведующего изолятором. Не по
должности. А арестант, сидевший без вывода, был только один
меня

я.

Другие штрафники

мыть.

Я

и мыл ее

охотно

—

—

их-то

посуду

и

за воздух, за солнце,

надо
за

—

было

супчик.

дошел ли я тогда
будь ежедневной прогулки
суд, вытерпел ли все побои, которые мне достались.
Старый изолятор был разобран, и только следы его стен,

Кто знает,
на

ходили

не

—

выгоревшие ямы от печей оставались, и я сел в траву,
вспоминая свой суд, свой «процесс».
Груда старых железок, связка, которая легко распалась,
и, перебирая железки, я вдруг увидел свой нож,
маленькую
254

финку,

подаренную

мне

когда-то

больничным фельдше-

Нож не

ром на дорогу.

очень был мне нужен

в лагере
Но каждый лагерник
гордится таким имуществом. С обеих сторон лезвия была
крестообразная метка напильником. Этот нож отобрали у меня при
аресте два года назад. И вот он снова у меня в руках.
Я положил нож в груду ржавых железок.

я

обходился

легко

и

Два года назад

был

давно

Сусумане,

я

—

ножа.

въезжал

Магадане,

в

а

без

сюда

Варпаховским

с

Заславским

с

я? Я приезжаю

в

—

он

давно

—

был

он
в

спецзону вторично.

Ивана Грека увели.

—

Подойди.
Я уже знал,
—

в

чем

Хлястик

дело.

на

отложной воротник на моей телогрейке,

моей телогрейке,
вязаный

бумажный

шарф, широкий полутораметровый шарф, который
старался

скрыть,

опытное

привлек

Расстегнись!
Я расстегнулся.
Сменяем.— Староста
Нет.

око

лагерного

я

тщетно

старосты.

—

—

шарф.

показал на

—

Смотри,

хорошо дадим.
Нет.
Потом будет поздно.
Нет.
Началась правильная охота
—

—

—

—

его

не

хорошо,

снимал.

мученья

В

был

я

Иногда
вшей,

привязывал

шарфе
готов

ночами

и

я

видел на

на

скоро

шарфом,

но

время бани,
завелись вши, но и

перенести,

снимал

за моим

себя

я

берег

во

никогда

лишь

бы сохранить шарф.

эти

шарф, чтобы отдохнуть от укусов
шарф шевелится, движется. Так

свету, как

много было там вшей. Ночью как-то было невтерпеж,
растопили печку, было непривычно жарко, и я снял шарф и

положил

рядом с собой на нары. В то же время шарф исчез,
и исчез навсегда. Через неделю, выходя на развод и
его

готовясь упасть в руки

надзирателей и лететь вниз с горы
увидел старосту, стоявшего у ворот вахты. Шея старосты
была закутана в мой шарф. Разумеется, шарф был выстиран,
—

я

прокипячен,

Да

и

недели

я

обеззаражен. Староста

поглядел

на

даже не взглянул на меня.

шарф только один раз. На две
бдительной борьбы. Наверно, хлеба

свой

хватило меня, моей

заплатил вору меньше, чем дал бы мне в день
приезда. Кто знает. Я об этом не думал. Стало даже легко,
и
спать я стал лучше.
и укусы на шее стали подживать,
И все-таки я никогда не забуду этот шарф, которым я
староста

владел

так мало.
255

В моей

лагерной

поддержавших
безымянных

в

жизни

метель,

товарищей. Но

почти

бурю,

в

я

было безымянных рук,

не

спасших

помню

все

жизнь

мне

хлеба,

куски

которые

чужих, не казенных рук, все махорочные
папиросы. Много раз попадал я в больницу, девять лет жил от
я

съел

из

больницы

до

забоя,

ни

на

что

не

надеясь,

но

пренебрегая ничьей милостыней. Много раз уезжал

чтобы

первой

на

же

пересылке

меня

и
я

раздели

не

больниц,
блатари или
из

лагерное начальство.

Спецзона разрослась; вахта, изолятор, простреливаемые
с

караульных вышек, были новыми. Новыми были

но

столовая

была

все

та

где

же,

в

бывший министр Кривицкий
Заславский развлекались на глазах у
назад,

лагерным развлечением.
оставляли

столе

на

мое

зубами,

со

ее

стола,

вышки,

года

два

бывший журналист

и

всех бригад страшным
Подбрасывали хлеб, пайку-трехсотку

без присмотра,

как

дурака, который «покинул» свой хлеб,
доходяг, полусумасшедший от голода, на
хватал

и

время,

темный

в

уносил

ничью,

как

пайку

кто-нибудь из
эту пайку бросался,

и

оставляющими следы крови на

и

угол

хлебе,

цинготными

пытался

черный хлеб проглотить. Но бывший министр, был
бывший врач

—

этот

он

и

знал, что голодный не проглотит хлеб

зубов у него не хватит, и давал спектаклю
развернуться, чтобы не было пути назад, чтобы доказательства были

мгновенно,

убедительней.
Толпа озверелых
пойманного

«на живца».

работяг набрасывалась

Каждый

на вора,

считал своим долгом

ударить,
преступление, и хоть удары доходяг не могли
сломать костей, но душу вышибали.
Это вполне человеческое бессердечие. Черта, которая
показывает, как далеко ушел человек от зверя.
наказать за

Избитый, окровавленный вор-неудачник забивался
барака, а бывший министр, заместитель бригадира,
произносил перед бригадой оглушительные речи о вреде краж,
священности

Все
обедающих

угол

о

тюремной пайки.

это жило перед моими глазами, и я, глядя на

доходяг,

движением

думал:

в

вылизывающих

языка,

«Скоро

на

и

сам

столе

миски

вылизывая

будет

классическим,

ловким

миску столь же ловко,

появляться

хлеб-приманка,

бывший министр,
и бывший журналист, делодаватели, провокаторы и
лжесвидетели». Игра «на живца» была очень в ходу в спецзоне в

хлеб-«живец».

Уже есть, наверное, здесь

и

мое

время.
Чем-то это

256

бессердечие

напоминало

блатарские

романы

проститутками (да и проститутками ли?), когда
«гонораром» служит пайка хлеба или, вернее, по взаимному
условию, сколько из этой пайки женщина успевала съесть,
пока они лежали вместе. Все, что она не успевала съесть,
блатарь отбирал и уносил с собой.
Я паечку-то заморожу в снегу заранее и сую ей в рот—
с голодными

—

много не угрызет мерзлую... Иду обратно
Это бессердечие блатарской любви
вне
не

Человек

может

себе

придумать

блатарь.
День за днем

паечка

и

—

—

развлечений,

таких

цела.

человека.

может

только

Все

я

двигался

к

смерти

и

ничего

не

ждал.

старался выползти за ворота зоны, выйти
на работу. Только не отказ от работы. За три отказа
расстрел. Так было в тридцать восьмом году. А сейчас

еще

я

—

шел сорок пятый, осень сорок пятого года. Законы
прежние, особенно для спецзон.
Меня еще не бросали надзиратели с горы вниз.

были

руки конвоира, я бросался к краю ледяной
за выступы
вниз, тормозясь за ветки,
горы
скал, за льдины. Я успевал встать в ряды и шагать под
проклятия всей бригады, потому что я шагал плохо;
взмаха

Дождавшись
и

скатывался

немного

впрочем,

хуже,

незначительная

злобы, общей

больше,

чем

немного
силы

разница

ненависти.

тише

Товарищи,

Но

всех.

делала

меня

именно

эта

общей

предметом

кажется, ненавидели меня

конвой.

Шаркая бурками по снегу, я передвигался к месту
а лошадь тащила мимо нас на волокуше очередную
жертву голода, побоев. Мы уступали лошади дорогу и сами
к
ползли туда же
началу рабочего дня. О конце

работы,

—

Конец работы приходил

рабочего дня никто не думал.
и

как-то

не

было

ночь, новый день

важно

—

или

—

собой,

сам

придет этот новый вечер, новая

нет.

Работа была тяжелей

день ото дня, и я чувствовал, что

нужны какие-то особые меры.

Гусев* Гусев! Гусев поможет.
Гусев был мой напарник со вчерашнего
—

какого-то

в подпол, в
Я знал

назад,

и

дня на уборке
в землю,
остальное
сжечь,
мусор
вечную мерзлоту.
Гусева. Мы встречались на прииске года два

и

посылка

горсть компоту
находку,

9

за донос.

В. Шаламов

—

Гусев

именно

посылку, указал,
бараком,

барака

нового

кого

помог

нужно

нашлась.
—

не

все

Гусеву

я

Я

дал

же

найти

бить,
я

и

тогда

украденную
того

били

Гусеву

должен

у

меня

всем

кусок сахару,

был отдать

за

могу довериться.
257

Я

нашел выход: сломать руку. Я бил коротким ломом
своей левой руке, но ничего, кроме синяков, не
получилось. Не то сила у меня была не та, чтоб сломать
по

человеческую руку, не то внутри какой-то караульщик не
давал размахнуться как следует. Пусть размахнется Гусев.

Гусев
разоблачают

бы

мог

я

стану. Я

не

я этого не

не проси,

Почему?
Потому что

—

—

скажешь,

тебя

на

членовредителей,

Но

добавки.

отказался.

Я

—

и

донести.

ты

помню

По

закону,

ухватил бы три года
компот. Но браться

за

лом

сделаю.

когда

ты,

тебя станут бить у опера,

что это сделал я.

Я не скажу.

—

Кончен разговор.
Надо было искать какую-то
—

и

я

доктора

попросил

строительство

больницы.

работу

Ямпольского

еще легче легкого,
взять меня к себе на

Ямпольский ненавидел меня, но знал,

работал санитаром раньше.
Работником я оказался неподходящим.

что я

Что

—

же ты,— говорил

ассирийскую бородку,—

Ямпольский,

не хочешь

почесывая свою

работать.

Я не могу.
Ты говоришь «не могу» мне, врачу.
«Вы ведь не врач»,— хотел я сказать, ибо я знал, кто
такой Ямпольский. Но «не веришь
прими за сказку».
Каждый в лагере
арестант или вольный, все равно, работяга
—

—

—

—

или

начальник

считаются и

—

тот, за кого он себя выдает... С этим

формально,

и по существу.
начальник
Конечно, доктор Ямпольский
—

работяга, штрафник,

Я теперь понял
тебя выучу жить.
—

Я

молчал.

санчасти, а я

—

спецзонник.

Сколько

тебя,—

говорил

людей

в

моей

злобно
жизни

доктор.— Я
меня

учило

жить.

Завтра я тебе покажу. Завтра ты у меня узнаешь...
Но завтра не наступило.
Ночью, вырвавшись вверх по ручью, до нашего города
горе добрались две машины, два грузовика. Рыча и газуя,
—

на

приползли к воротам зоны и стали сгружаться.
В грузовиках были люди, одетые в иностранную красивую

форму.
Это были репатрианты. Из Италии, трудовые части из
Италии. Власовцы? Нет. Впрочем, «власовцы» звучало для
258

колымчан,
старых
неясно, а для новеньких
нас,

Защитный рефлекс говорил

от

оторванных
слишком

—

им:

А

молчи!

слишком

мира,

близко
нам

и

живо.

колымская

этика

не позволяла расспрашивать.
В спецзоне, на прииске Джелгала давно уже
поговаривали, что сюда привезут репатриантов. Без срока.
их

везут

живее

колымских доходяг.

где-то

Но люди

после.

сзади,

Приговора

были живые,

Для репатриантов это был конец пути, начавшегося в
Италии, на митингах. Родина вас зовет, Родина прощает.
С русской границы к вагонам был поставлен конвой.

прибыли прямо на Колыму, чтобы разлучить меня
с доктором Ямпольским, спасти меня от спецзоны.
Ничего, кроме шелкового белья и новенькой военной
формы заграничной, у репатриантов не осталось. Золотые
Репатрианты

часы
на

и

—

репатрианты променяли по дороге

рубашки

и костюмы,

хлеб

было у меня, дорога была длинная,

это

и

я

хорошо эту дорогу знал. От Москвы до Владивостока этап
везут сорок пять суток. Потом пароход Владивосток
—

Магадан

потом бесконечные сутки транзиток, и вот
Джелгала.
На машинах, которые привезли репатриантов, отправили
—

пять

суток,

—

конец пути

в

попал
не

в

—

управление

спецзаключенных.

было

не

Ямпольский,

доктор

в

пятьдесят человек
этих списках, но в

с

ним

неизвестность

Меня

и

—

больше

в

я

них

жизни

встречался.

Увезли старосту,

и

последний раз

в

я

шарф, доставивший

увидел

мне

столько

были, конечно, выпарены, уничтожены.
Значит, репатриантов будут зимой
и

надзиратели

швырять

и волочить в

Было

забой

вниз,

а

его

раскачивать

привязывать
Как кидали нас...

на

обыск

шее

забот. Вши

и

там

работу.
сентября, начиналась

начало

на

мучений

к

волокуше

зима колымская...

привели в трепет всех.
Опытные лагерные надзиратели извлекли на свет то, что
прошло через десятки обысков на «воле», начиная с
Италии
небольшую бумагу, документ, манифест Власова! Но
У

репатриантов

сделали

и

—

это

известие

Власове,

о

не

его

произвело

«РОА»

мы

ни

малейшего

ничего

не

впечатления.

слыхали,

а

О

тут вдруг

манифест.
—

сушивших

А что им за это

возле

—

Да

печки

ничего

Сколько
9*

из

будет?

—

спросил

кто-то

из

хлеб.
не

них

будет.
было офицеров

—

я

не

знаю.

Офицеров259

власовцев расстреливали; возможно, тут были только рядовые,
если помнить о некоторых свойствах русской психологии,

натуры.
Года через два после этих событий случилось мне
работать фельдшером в японской зоне. Там на любую должность—

офицер,

У нас
известным
—

—

Вы

же

—

—

—

—

—

в

репатрианты

образцам.
работаете в

—

разоблачали,

санчасти?
вам

Малиновский сотрудничал с немцами,
канцелярии, в Болонье. Я лично видел.
Это не мое дело.
А чье же? К кому же мне обратиться?
Не знаю.
Странно. А шелковая рубашка нужна кому-нибудь?
Не знаю.
что

Подошел радостный дневальный,
уезжал из
—

вскрывали по давно

Да, в санчасти.
Санитаром назначили Малиновского. Позвольте

доложить,
работал в

санитар

и это считалось само

офицеры-японцы

—

обязательно принимался
собой понятным, хотя пленные
больничной зоне формы не носили.

бригадир,

дневальный,

он уезжал,

уезжал,

спецзоны.

Что,

попался,

голубчик?

В

итальянских

вечную мерзлоту. Так вам и надо. Не
И тогда новенький сказал тихо:
Мы хоть Италию видели! А вы?
И дневальный помрачнел, замолчал.

мундирах в
служите у немцев!

—

Колыма не испугала репатриантов.
Нам тут все в общем нравится. Жить можно. Не
понимаю только, почему ваши в столовой никогда не едят
кто как наработал.
хлеба
эту двухсотку или трехсотку
—

—

Ведь
—

—

в

—

проценты?
Да, тут проценты.

тут

Ест суп

барак.
Репатриант

колымского

Но

кашу без

хлеба,

коснулся случайно

а

хлеб почему-то уносит

самого

главного

вопроса

быта.

мне не захотелось отвечать:

«Пройдет
то же самое».
(1967)

и

две

недели,

и

каждый

из

вас

будет

делать

ЭКЗАМЕН

Я выжил, вышел из колымского ада только потому, что
я стал медиком, кончил фельдшерские курсы в лагере, сдал

государственный

экзамен.

Но

еще

раньше,

десятью

был другой экзамен
приемный, более важный,
смысла особого
и для меня, и для моей судьбы.
на разрыв
Испытание
было выдержано. Миска лагерных щей
была чем-то вроде амброзии, что ли: в средней школе я не
месяцами раньше,

—

—

получил сведений о пище богов. По тем же самым
по каким я не знал химической формулы гипса.

Мир,
события,

где

боги

живут

одинаково

и

люди,— это единый
и для людей, и

грозные

причинам,

Есть

мир.
для

богов.

Формулы Гомера очень верны. Но в гомеровские времена
не
было уголовного подземного мира, мира концлагерей.
Подземелье Плутона кажется раем, небом по сравнению
с

этим

миром.

Плутона;

ниже

боги

Но

и

люди

иногда

этот

наш

—

мир

поднимаются

этажом

на

сходят

опускаются,

только

небеса, и
оттуда
по
ниже
лестнице

и

—

ада.

На
из

эти курсы

пятьдесят

«агитация»

государство

восьмой

статьи

«бытовиков»
десятый пункт:

велело принимать

только

и никаких других пунктов.
У меня была как раз пятьдесят восемь, пункт десять

я

—

был осужден
Но

в

войну

за

заявление,

что

Бунин

—

был

осужден дважды и трижды
полноценного
для
статьям, непригодным
курсанта. Но
классик.

попробовать

ведь

я

в

стоило:

седьмого года,

да

лагерном

и

войны

учете

была

после
такая

—

русский
по

акций тридцать

неразбериха,

что

поставить жизнь на ставку стоило.

Судьба

—

бюрократка, формалистка. Замечено,

что

занесенный над головой осужденного меч палача так же трудно
остановить, как и руку тюремщика, отмыкающего дверь на

свободу. Везенье,

рулетка, Монте-Карло, поэтизированный
Достоевским символ слепого случая, вдруг оказались научно
познаваемой схемой
предметом большой науки. Страстная
воля постичь «систему» в казино сделала ее научной,
доступной изучению.
в предел этой удачи доступна
Вера в счастье, в удачу
ли
человеческому пониманию? И чутье, слепая животная
воля к выбору
не основано ли на большем, чем
случайность. «Пока везет
надо на все соглашаться»,— говорил
—

—

—

—

мне

лагерный повар. В

везенье ли

дело? Несчастье

неостано261

Но

то,
Вернее
называют счастьем, арестантской удачей.
Довериться судьбе при счастливом попутном

вимо.

арестанты

повторить

в

неостановимо.

и счастье

миллионный раз

—

плаванье

«Кон-Тики»

и

ветре

по

морям?

человеческим

вклиниться в щель клетки
Или другое
и выскользнуть назад, в темноту.
щели!
—

—

в

что

который везут

ящик,

к

морю

и

где

нет клеток

без

Или втиснуться

тебе

нет

места,

но

разберут, бюрократическая формальность тебя

это

пока

—

спасет.

Все
вовсе

это

—

тысячная часть

не приходили мне

мыслей, которые

бы,

могли

но

тогда в голову.

Приговор был оглушителен. Мой живой вес был уже
доведен до нужных для смерти кондиций. Следствие в слепом
карцере, без окон и света, под землей. Месяц на кружке
воды и трехсотке черного хлеба.
в карцерах и покрепче. Дорожная
Кадыкчане расположена на месте штрафШтрафзоны, спецзоны, колымские освенцимы и

Впрочем,

я

зоны.

сидел

на

командировка

золотые прииски меняют места, находятся
грозном движении, оставляя после себя братские
колымские

в

вечном

могилы

и

карцеры. На дорожной командировке Кадыкчан карцер был
вырублен в скале, в вечной мерзлоте. Достаточно было там
и умереть, простыть до смерти. Восемь
переночевать
—

килограммов

в
таком
карцере. Карцером этим
У дорожников было свое управление,
бесконвойные
своя практика. После

дров

не

спасут

пользовались дорожники.
свои законы
дорожников

—

карцер перешел

кчанского
сажать

человека, два

участка,

«до

лагерь

инженер

утра». Первый

Аркагала, и начальник КадыКиселев, тоже получил право

опыт

воспаления легких, две

Третьим был
Но

в

был неудачен: два

смерти.

«Раздеть, в белье и в карцер до утра».
был опытней тех. Печка, которую странно было

я

я.

ибо ледяные стены таяли и потом опять замерзали,
лед над головой, под ногами. Пол из накатника давно
был сожжен. Я прошагал всю ночь, спрятав в бушлат
топить,

голову,

и

отделался

отморожением двух пальцев на ногах.

кожа, обожженная июньским солнцем до
в два-три часа. Меня судили в июне
цвета
коричневого
крошечная комната в поселке Ягодном, где все сидели
Побелевшая

—

притиснутые друг к другу

обвиняемый

и

—

свидетели

подсудимый и кто судья.
262

—

трибуналыцики

где

было

трудно

и

конвоиры,

понять,

кто

Оказалось,

вместо

что

смерти

приговор

жизнь.

принес

Преступление мое каралось по статье более легкой,
с которой я приехал на Колыму.
Кости

мои

самое

главное,

рубцы

в моем

толчками

и

ныли,

не

раны-язвы

чем

та,

затягиваться.

хотели

А

смогу ли я учиться. Может быть,
нанесенные
мозгу,
голодом, холодом, побоями
я

не

знал,

навечны, и я до конца жизни

—

обречен

лишь

и думать только
рычать, как зверь, над лагерной миской
о лагерном. Но рискнуть стоило
столько-то клеток мозга
—

—

в

сохранилось

моем

принять

звериного прыжка, чтобы

Звериное решение
царство

чтобы

мозгу,

это

решение.

выбраться

в

человека.

А

если

изобьют

меня

выбросят

и

с

—

курсов
ну что ж!

порога

в забой, к ненавистной лопате, к кайлу
вот и все.
Я просто останусь зверем
Все это было моим секретом, моей тайной, которую
вновь

—

—

было хранить

просто

—

достаточно о ней не думать. Я

и делал.
Машина давно съехала с

все

укатанной центральной трассы,

подпрыгивала на

и

о

меня

—

равно

спиной

в

эти

лет

девять

лагерных

больницы. Колесо лагерной
и

так

ухабах, ухабах, ухабах,
борта. Куда везла меня машина? Мне было
не будет хуже того, что было за моей
куда

дороги смерти,

била

так

жадно

хотелось

верить,

машины
что

скитаний
влекло

колесо

не

забоя до

от

к

меня

жизни,

остановится

никогда.

Да,

меня

принимают

в

лагерное отделение, вводят

в

зону.

отойди в
Дежурный вскрыл пакет и не закричал мне
подарок врача
сторону! Подожди! Баня, где я бросаю белье
—

—

меня

у

ведь

больничном

всегда

Подарок

в

моих

—

приисковых

—

моде. Вместо крепкого бязевого

обрывки.
обрывки. Пусть обезличенное белье.
какие-то

дают

Пусть
белью

было белья

на

старинной лагерной

мне

не

дорогу. Новое белье. Здесь, в
здесь белье «обезличено»
лагере, другие порядки

скитаниях.
по

не

не

заплатанные

особенно

Если

долго.

«да»,

то

Это

все

Но
я

я

белья
равно.

радуюсь

успею
следующих банях, а если «нет», то и отмываться
не стоит. Нас приводят в бараки, двухнарные бараки
вагонной системы. Значит, да, да, да... Но все еще впереди. Все
отмыться

в

тонет

в

принимают.

После

и

еще

море

Пятьдесят восемь,
объявления одного из

слухов.
этого

он исчезает

из

моей

Пятьдесят восемь,
ни в коем случае.

жизни

один

—

шесть
нас,

—

не

Лунева,

увозят,

навсегда.

а!

—

Это хуже всякой

не

принимают.

КРТД

—

измены родине.
263

А ΚΡΑ? «ΚΡΑ»
это все
пункт десять. КРА принимают.
—

А «АСА»?

бледным

У

равно

«АСА»?

кого

У

меня

грязным тюремным лицом

и

что

пятьдесят

—

—

сказал

восемь,

человек

тряслись вместе в одной машине.
это
все
КРА.
АСА
что
равно
—

конечно, не

КРТД,

но

и

не

с

тот, с которым мы

А КРД? КРД
КРА. На курсы КРД не

—

это,

принимают.

Лучше

всего

чистая

всяких там литерных

Пятьдесят

пятьдесят

восьмая,

пункт десять без

замен.

восемь

принимают. Пятьдесят

—

пункт

восемь

—

семь

—

восемь.

вредительство.

Не

Террор. Не

принимают.

У
в

меня

—

пятьдесят восемь.

Десятый пункт. Я

остаюсь

бараке.
Приемная

комиссия фельдшерских курсов при
Центральной лагерной больнице допустила меня к испытаниям.
Испытания? Да, экзамены. Приемный экзамен. А что вы
думали. Курсы
серьезное учреждение, выдающее документы.
—

должны знать, с кем имеют дело.
Но не пугайтесь. По каждому предмету

Курсы

устный
и

экзамен

химия

—

и

письменный,

три предмета

—

—

русский

математика

—

язык

—

письменный

три зачета. Со всеми

будущими

больничные
врачи,
преподаватели
курсантами
курсов,
беседы
до экзамена. Диктант. Девять лет не
проведут
разгибалась моя кисть, согнутая навечно по мерке черенка
—

лопаты

—

и

разгибающаяся

только с хрустом, только с

болью,

бане,

распаренная в теплой воде.
Я разогнул пальцы левой ладонью, вставил ручку,
обмакнул перо в чернильницу-непроливайку и дрожащею рукой,
холодея от пота, написал этот проклятый диктант. Боже
только

в

мой!
В двадцать шестом году

—

двадцать лет назад

—

последний раз держал я экзамен по русскому языку, поступая
в Московский университет.
На «вольной» теме я «выдал»

был освобожден от устных испытаний.
было устных испытаний. Тем более! Тем более
внимание: Тургенев или Бабаевский? Это мне было
—

двести

Здесь

процентов

не

—

Нетрудный текст... Проверил запятые, точки.
слова «мастодонт» точка с запятой. Очевидно,
У Бабаевского не может быть никаких

решительно все равно.

После
Тургенев.

Да и точек с запятой тоже.
«Я хотел дать текст Достоевского

мастодонтов.

испугался, что
264

обвинят

в

или Толстого, да
контрреволюционной пропаганде»,—

рассказывал после мне экзаменатор, фельдшер Борский.
Проводить испытания по русскому языку отказались дружно

все

профессора, все преподаватели, не надеясь на свои знания.
Назавтра ответ. Пятерка. Единственная пятерка: итоги
диктанта

плачевны.

—

Собеседования
которые

Задачки,

по математике испугали меня.

было решить, решались

наитие,
вызывая страшную головную боль. И все же решались.
Эти предварительные собеседования, испугав меня сначала,
успокоили. И я жадно ждал последнего экзамена, вернее,
надо

беседы

как

озарение,

по химии. Я не знал химии, но думал,
товарищи расскажут. Но никто не занимался друг
с другом, каждый вспоминал свое. Помогать другим в
лагере не принято, и я не обижался, а просто ждал судьбы,
рассчитывал на беседу с преподавателем. Химию на курсах
читал академик Украинской академии наук Бойченко
срок
Бойченко принимал и экзамены.
двадцать пять и пять
В конце дня, когда было объявлено об экзаменах по
химии, нам сказали, что никаких предварительных бесед

последней

—

что

—

—

Бойченко

вести

не

Не

будет.

считает

нужным.

Разберется

на экзамене.

Для

меня

химии

преподаватель

было катастрофой.

это

средней

В

химию.

школе

в

Соколов

Я

никогда

гражданскую войну

был расстрелян.

в эту зимнюю ночь в курсантском

гражданской войны. Сверху

бараке,

меня

Я

не

долго

лежал

Вологду

вспоминая

лежал

учил

наш

Суворов

—

приехавший на экзамен из такого же дальнего горного
управления, как и я, и страдавший недержанием мочи. Мне было
Я боялся, что он предложит переменяться
лень ругаться.
местами
Я

город

—

Я

соседа.

и

тогда

просто

жаловался

отвернул

лицо

от

бы

на

этих

своего

верхнего

зловонных

капель.

Вологде. Этот северный
необыкновенный город. Здесь в течение столетий

родился
—

он

и

провел

детство

в

протестанты, бунтари,
разные в течение многих поколений создали здесь
особый нравственный климат
выше уровнем любого города
России. Здесь моральные требования, культурные требования
отслаивалась царская ссылка

—

критики

—

были

гораздо

выше.

Молодежь

здесь раньше рвалась к живым

примерам жертвенности, самоотдачи.
И всегда я с удивлением думал о
единственный город в России, где не
одного мятежа

том,

что

Вологда

было никогда

—

ни

против советской власти. Такие мятежи

Север: Мурманск, Архангельск, Ярославль, Котлас.
вплоть до Чукотки,
Северные окраины горели мятежами
потрясали весь

—

265

до

Олы,

не

однажды смену властей.

не

говоря

И только
Я

молчала.

В

о

юге,

1918
М.

испытывал

Вологда, ссыльная Вологда
Этому было объяснение.
Вологду приехал начальник Северного

Вологда,

снежная

году в
С. Кедров.

фронта

и

—

Первым его распоряжением

был расстрел

тыла

было расстреляно

человек

каждый город

где

знал почему...

фронта

укреплению

уж

в

шестнадцать тысяч человек.

особый.
Кедров был

тот самый

по

Двести

заложников.

Вологде, городе, где
Котлас, Архангельск

население
—

все

счет

Шигалев, предсказанный

Достоевским.

Акция была

настолько

временам, что от

Кедров
ни

не

мало,

моргнул
как

необычайной

даже по тем кровавым

Кедрова потребовали объяснений
глазом.

личную

Он

выложил

Ленина.

записку

стол

на

Она

Москве.

в

ни

много

была

Военном историческом журнале в начале
шестидесятых
а
может
быть, чуть раньше. Вот ее
годов,
приблизительный текст. «Дорогой Михаил Степанович. Вы
назначаетесь на важный для республики пост. Прошу вас
опубликована

в

слабости. Ленин».
Впоследствии ряд лет в ВЧК

не

проявить

все время кого-то

разоблачая,

уничтожая врагов революции.
ленинского

—

В

—

МВД работал Кедров,

донося, следя, проверяя,
Ежове Кедров видел наиболее

сталинского наркома.

наркома
сменивший Ежова, не понравился

Но Берия,

Кедрову. Кедров организовал
слежку за Берией... Результаты наблюдения Кедров решил
вручить Сталину. К тому времени подрос сын Кедрова
Игорь, работавший в МВД. Сговорились так, что сын
—

подает

рапорт

по

начальству

—

сообщит Сталину, что Берия
Кедрова были очень надежные.

и
—

если

враг.

его

арестуют

Пути этой

—

отец

связи

у

Сын подал рапорт по службе, был арестован и расстрелян.
написал письмо Сталину, был арестован и
подвергнут допросу, который вел лично Берия. Берия сломал
Кедрову позвоночник железной палкой.
Сталин просто показал Берии письмо Кедрова.
Отец

Кедров написал второе письмо Сталину о своей
сломанной спине, о допросах, которые вел Берия.
После этого Берия застрелил Кедрова в камере. И это
письмо Сталин показал Берии. Вместе с первым оно было
найдено в личном сейфе Сталина после его смерти.
Об обоих этих письмах, их содержании и обстоятельствах
этой переписки «на высшем уровне» рассказал Хрущев на
266

XX съезде совершенно открыто. Все это повторил
в своей книге о нем.
Вспоминал ли Кедров перед смертью вологодских

биограф

Кедрова

заложников, расстрелянных им, не знаю.
Наш преподаватель химии Соколов

был расстрелян среди

Вот

почему я никогда не учил химии.
Не знал науки господина Бойченко, который не нашел
этих

заложников.

времени для консультации.

Значит,

ехать

забой,

в

назад,

и

так

и

не

быть

Постепенно во мне копилась, стучала в висках
старая моя злоба, и я уже ничего не боялся. Должно было
что-то случиться. Полоса удач так же неотвратима, как
полоса бед
это знает каждый игрок в карты, в торц> в рамс,
в очко... Ставка была очень велика.
человеком.

—

Попросить у товарищей учебник? Учебников
Попросить рассказать
разве

я

имею

Ругательство

право

хоть

отнимать время

собраться,

Как

раз

много

в

входили

нанося раны,
моей жизни

моих

у

сжаться

события
мою

высшего

жизнь,

было.

я

Но

товарищей?

могу получить.

ждать.

порядка

диктуя,

повелительно,

спасая,

неожиданные...

незаслуженные,

был

и

—

не

химическом.

единственный ответ, который

—

Оставалось
властно

чем-нибудь

о

отталкивая,

Важный мотив

связан с этим экзаменом, с этим расстрелом

четверть века назад.
Я экзаменовался одним из первых.

в

Бойченко,

деле
академии

высшей

—

ним

перед

наук,

степени

не

хоть

доктор

Улыбающийся

расположенный
и

не

академик

химических

наук,

ко

мне.

В

самом

Украинской
но грамотный

как

человек, журналист, две пятерки. Правда, одет бедновато, да и исхудал, филон, наверно, симулянт. Бойченко

будто

еще не ездил дальше 23-го километра от Магадана, от
уровня моря. Это была его первая зима на Колыме. Каков бы
лодырь ни стоял перед ним, надо ему помочь.
Книга

протоколов

—

ответы

вопросы,

—

лежала

перед

Бойченко.
—

Ну,

с

вами,

надеюсь,

формулу гипса.
Не знаю.
Бойченко остолбенел.

мы

не

задержимся.

Напишите

—

не

Перед

ним

был наглец, который

хотел учиться.
—

А

формулу извести?

Тоже не знаю.
Мы оба пришли в бешенство.
—

Бойченко.

Под

этим

ответом

крылись

Первым сдержался
какие-то тайны, которые
267

не

Бойченко
к

его

предупреждали.

этим

или

хотел

тайнам

что

не

надо
Вот

но

понимать,

умел

с

отнестись

подходящий

весьма

возможно,

Притом

уважением.

Не

курсант.

придирайтесь.
Я должен по закону задать тебе,— Бойченко уже
«ты»,— три вопроса под запись. Два я уже задал.

—

на

перешел

«Периодическая

Теперь третий:

система

элементов

Менделеева».
Я

я

Конечно,

бы

знал,

не

все

это

системы

что-то

элементов

под

доктору
очень

на

гортань,

на

женат

подробности

нужно

пробормотал

в

мозг,

периодической

Блок

что

рассказать

Но ведь
я

в

вызывая

помолчал,

все, что мог знать о

системе
дочери

этого

Менделеева,

странного

химических
от

далекое

губы

язык и

элементов.
мог

романа.

Кое-как

наук.

периодической

взглядом

презрительным

экзаменатора.

Бойченко

тройку,

мне

поставил

и

я

выжил,

я

вышел

из

ада.

Я кончил курсы, кончил срок, дождался смерти Сталина и

Москву.

вернулся в
Мы не

За

время

познакомились

что

считал,

на

ученья
мои

и

не

ответы

на

экзамене

деятеля науки.
Бойченко никогда не узнал о

расстрелянного вологодского
А

потом

счастья,

было

жадного

восемь

разговорились

Бойченко

курсах

—

судьбе

с

Бойченко.
меня

ненавидел
личное

моего учителя химии,

заложника.

месяцев

поглощения,

счастья,

непрерываемого

всасывания

знаний, ученья,

где зачетным баллом для каждого курсанта была
и знавшие это преподаватели
все, кроме Бойченко
—

отдавали

пестрой леблагодарной арестантской

знания,

все

уменье,

полученное

и

оскорбление

на

работах

жизнь,
—

толпе все свои
по

рангу

не

бойченковской.
Экзамен на жизнь был выдержан, государственный

ниже

экзамен

Все мы получили право лечить, жить, надеяться. Я был
послан фельдшером в хирургическое отделение большой
сдан.

лагерной

больницы,

медленно

—

в

лечил,

работал,

жил, превращался

—

Прошло около года.
Неожиданно я был вызван

Доктору.

к начальнику больницы доктору
Это был бывший политотделец, посвятивший всю

свою колымскую

жизнь вынюхиванию,

разоблачению,

бдительности, розыску, доносам, преследованиям заключенных,
осужденных по политическим статьям.
268

очень

человека.

Заключенный фельдшер такой-то

—

явился

по

вашему

вызову...

Доктор Доктор был белокур,
Он

бакенбарды.

пушкинские

сидел

рыжеват

и носил

—

и

стола

у

перелистывал

мое

личное дело.

А скажи-ка мне, как ты попал на эти курсы?
Как арестант попадает на курсы, гражданин начальник?

.—

—

Его

вызывают,

берут
в

сажают

конвоиру,

его

личное

машину,

в

личное

дают

дело,

везут

Магадан. Как

же

дело
еще,

гражданин начальник?

Иди отсюда,—

—

сказал

доктор

Доктор, белея

от

бешенства.

(1966)

ЗА ПИСЬМОМ

Полупьяный радист распахнул мои двери.
Тебе ксива из управления, зайди в

—

И исчез
Я

из

в

снегу

во

отодвинул

от

и

крыша

барака была

застлана

наполовину

зайцев, замороженными тушками... Продать
рабочим некуда, так что подарок
слишком

надо

—

требующим

дорогим,

было

хавиру.—

печки тушки зайцев, привезенных мной
зайцев был урожай, едва успевай ставить

поездки,— на

петли,

мою

мгле.

сначала

оттаять.

их

тушками

было

не был
десять заячьих тел
отплаты, оплаты. Но зайцев
—

Теперь

мне

было

не

до

зайцев.

Ксива

из

имя

телефонограмма
лет. Оглушительная,

телеграмма трагична,

освобождение
освобожден

—

замок,

с

—

первая

связана со

смертью.

освобождением

не

Вызов

торопятся,

на

да

я

и

давно. Я пошел к радисту в его укрепленный
бойницами и тройным палисадом, с
станцию с

тройными
передо

нет,

—

телеграмма, радиограмма,
телеграмма за пятнадцать
тревожная, как в деревне, где любая

управления

на мое

калитками за щеколдами, замками, которые открыла

мной

жена

радиста,

и

протискивался

сквозь

двери,

приближаясь к

жилищу хозяина. Последняя дверь, и я шагнул
в
грохот крыльев, в вонь птичьего помета и продирался
сквозь кур, хлопающих крыльями, поющих петухов,

сгибаясь, оберегая

лицо, я шагнул еще через один порог, но
и там не было радиста. Там были только свиньи, вымытые,
269

ухоженные, три кабанчика

поменьше

и

побольше. И

матка

была последняя преграда.
Радист сидел, окруженный

это

ящиками с огуречной
зеленым луком. Радист впрямь собрался

ящиками с

рассадой,

быть

миллионером. На Колыме

Длинный

рубль

процентов

высокая

—

—

это

ставка,

один

обогащаются
полярный

третий.
и
флорой

—

краю

были

одинаковыми,—

радист

протянул

мне

попугай,

как

так.

начисление

Торговля махоркой

путь.

второй. Куроводство и свиноводство
Притиснутый всей своей фауной
стола,

и

паек,

и

чаем

к

самому

бумажек

стопку

который

—

должен

—

все

был

вытащить мое счастье.
Я порылся в телеграммах, но ничего не понял, своей
не нашел, и радист снисходительно кончиками пальцев
достал мою телеграмму...

«Приезжайте
письмом

—

о

понял,
Я

то

письмом»,

есть

приезжайте

за

почтовая связь экономила смысл, но адресат, конечно,
чем речь.
к

пошел

района

начальнику

и

показал

телеграмму.

Сколько километров?
Пятьсот.

—

—

Ну,

—

В

—

почтовые

упряжки

тебе

—

на

собаках до Барагона. А
если

прихватят,

добраться

до

не

там

Завтра
оленьи

поскупишься.

центральной трассы.

Хорошо, спасибо.

—

Я
до

же...

суток обернусь.
Да торопись. Машину ждать не надо.

Добре.
подбросят тебя

—

якуты
Главное

что

пять

вышел

этой

от

начальника

проклятой трассы,

и

что

я

не

Барагона

не

понял,

даже

до

доберусь
доберусь,

потому что у меня нет полушубка. Я колымчанин без
полушубка. Я был сам виноват. Год назад, когда я освободился
из

лагеря,

кладовщик

Сергей

Иванович

Коротков

подарил

полушубок. Подарил и большую
Но, пытаясь расстаться с больницами, уехать на
я продал и полушубок и подушку
просто чтобы

почти

мне

новый

белый

подушку.
материк,
не было лишних вещей, которым конец один: их украдут
или отберут блатные. Так поступил я в прошлом.
Уехать
мне не удалось
отдел кадров совместно с магаданским
—

—

МВД
вынужден

поступил,

не

мне

выезда,

был поступить
и

полушубка
270

дал

снова

и
на

я,

когда

службу

деньги
в

вышли,

Дальстрой.

И

уехал туда, где радист и летающие куры, но
не

успел

купить.

Попросить

на

пять

дней у

кого-

либо

просьбой на Колыме будут смеяться.
полушубок в поселке.
Верно, нашелся и полушубок и продавец. Только
полушубок, черный, с роскошным овчинным воротником,
над такой

—

Оставалось купить свой

похож

более
не

телогрейку

на

в

—

не

нем

было

был

карманов,

было пол,

только воротник, широкие рукава.
Что ты, отрезал полы, что ли?
спросил я у
продавца, надзирателя лагерного Иванова. Иванов был холост,
мрачен. Полы он отрезал на рукавицы-краги, модные,— пар
пять таких краг вышло из пол полушубка, и каждая пара
стоила целого полушубка. То, что осталось, не могло,
—

конечно,

—

называться

Ты

рублей.
полы

или

его

покупаешь.

За

полушубок.

Это лишний вопрос

—

пятьсот

отрезал

я

нет.

И верно,
заплатить

полушубком.

А тебе не все равно. Я продаю

—

был лишний, и я поторопился
принес домой полушубок, примерил

вопрос

Иванову

и

и

стал

ждать.

Собачья упряжка, быстрый взгляд черных
онемевшие
и поворот

больно.

—

Но у

полета,
—

пальцы,

я

которыми

вцепился

речка какая-то, лед, кусты,

меня

все

завязано,

все

в

бьющие

укреплено.

глаз

якута,

нарты,

полет,

по лицу

Десять минут

почтовый поселок, где...

и

Марья Антоновна,

меня

Подбросят.
Здесь еще в прошлом

не

подбросят?

—

году,

прошлым летом

заблудился

маленький якутский мальчик, пятилетний ребенок, и я и Марья
Антоновна пытались начать розыски ребенка. Помешала мать.
Она курила трубку, долго курила, потом черные свои глаза
навела на нас с
—

его

Не надо

Марьей Антоновной.
искать.

Он

придет

сам.

Не

заблудится.

Это

земля.
—

А

Только

вот
эта

и

олени

—

бубенцы,

называется

палка

нарты, палка у каюра.
а не остолом, как

хореем,

для собак.

Марья Антоновна, которой
провожает далеко
околицей в тайге.

—

проезжего
называется

так
за

скучно, что она каждого
околицу таежную, что

Прощайте, Марья Антоновна.
Я бегу рядом с нартами, но больше сажусь, присаживаюсь,
—

цепляюсь

за нарты,

снова бегу. К вечеру огни
пробегающих сквозь мглу машин.
якутами, подхожу к обогревалке

падаю,

большой трассы, гул ревущих,
Рассчитываюсь

дорожному

вокзалу.

с

Печка

—

там

не

топится

—

нет

дров.

Но
271

крыша и

все-таки
к

центру,

Гудит

стены.

машина,

Пятитонка

кабине

в

дрожит,

свободно.

мне
едва

надо

есть очередь на машину

невелика

выбегает

человек

Человек уехал. Теперь
в

Здесь уже

Магадану. Очередь

к

во

мглу.

выбегать

остановилась

Ехать наверху

один

человек.

Гудит

машина.

—

на

мороз.

нельзя

Место

меня.

ради
в

такую

даль,

такой мороз.
—

—

—

берега
—

—

—

—

Куда?
На Левый берег.
Не возьму. Я уголь
не стоит

везу

в

Магадан,

до

Левого

ход.

Нельзя

а

садиться.

Я оплачу тебе до Магадана.
Это другое дело. Садись. Таксу

знаешь?

Да. Рубль километр.
Деньги вперед.

Я

достал деньги и заплатил.
Машина окунулась в

белую

дальше ехать

—

сбавила

мглу,

туман.

Будем спать, а? На Еврашке.
Что такое еврашка? Еврашка
—

—

это

Сусликовая

суслик,

кабине при работающем моторе.
Пролежали, пока рассвело, и белая зимняя мгла не
показалась такой страшной, как вечером.
станция.

—

свернулись в

Мы

Теперь чифирку

Водитель

вскипятил

снегу, выпил.

остудил

в

выпил

спрятал

и
—

подварить
в

—

и

едем.

консервной кружке пачку

чая,
Еще вскипятил, вторячок, снова

кружку.

Едем! А

ты

откуда?

Я сказал.
—

Бывал

шофером. В
Тулуп у

у

меня

через

в

и

с

концами.

Никаких следов. И

людей передавал. Он говорит:

Собираюсь все сам

вашем

—

—

прошлом году,—
Я

Даже работал
негодяй есть

районе
Иванов, надзиратель.
холодно было в
украл. Попросил доехать
вас.

вашем лагере

туда, отнимать тулуп.

не

брал,

и

не

отдал.

все.

Черный такой, богатый.

Зачем ему тулуп? Разве

порежет на краги и распродаст.
Самая мода сейчас. Я бы сам мог эти краги пошить, а теперь
ни краг, ни тулупа, ни Иванова.
Я
сминая
своего
воротник
повернулся,
полушубка.

Вот такой черный, как у тебя. Сука. Ну, спали, надо
газку.
Машина полетела, гудя, ревя на поворотах,— водитель
был приведен в норму чифирем.
—

прибавить

Километр
272

за

километром,

мост

за

мостом,

прииск

за

Уже

прииском.

рассвело. Машины обгоняли друг друга,
Внезапно все затрещало, рухнуло, и машина

встречались.

к

остановилась, причаливая

Все

—

Кабина
Сам

—

черту!
черту! Борт

—

к

к

он даже

—

обочине.

плясал водитель.— Уголь
—

к

черту! Пять

был поцарапан,

не

а я

тонн

угля

—

—

к
к

черту!
черту!

и не понял, что

случилось.

Нашу машину сбила чехословацкая «татра», встречная. На
ее железном борту и царапины не осталось. Водители
притормозили машину

и

вылезли.

Подсчитай быстро,— кричал

—

водитель

уголь там, новый борт.
Только без акта, понял?
Хорошо,— сказал мой водитель.— Это
твой

стоит

ущерб,

—

—

—

«татры»,— что

Мы

заплатим.

будет...

Ладно.
А я?

Я посажу тебя на попутку какую-нибудь. Тут
километров сорок, довезут. Сделай мне одолжение. Сорок
это час езды.
километров
Я согласился, сел в кузов какой-то машины и помахал
рукой приятелю надзирателя Иванова.
Я еще не успел промерзнуть, как машина начала
тормозить
мост. Левый берег. Я слез.
Надо найти место ночевать. Там, где было письмо,
ночевать мне было нельзя.
Я вошел в больницу, в которой я когда-то работал.
Но в лагерной больнице греться посторонним нельзя, и я
—

—

—

только на минуту постоять в тепле зашел. Шел знакомый
вольный фельдшер, и я попросил ночлега.

На следующий день

в квартиру, вошел, и мне
почерком мне хорошо
известным, стремительным, летящим, и в то же время четким,

подали в руки письмо,

я

постучал

написанное

разборчивым.
Это было

письмо

Пастернака.

1966

ЗОЛОТАЯ МЕДАЛЬ
Вначале были взрывы. Но еще до взрывов, до
Аптекарского острова, где взлетела на воздух дача Столыпина,
рязанская женская гимназия,

золотая медаль.

За

была

отличные

успехи и поведение.
273

Я ищу переулки. Ленинград, город-музей, бережет черты
Я найду дачу Столыпина на Аптекарском острове,
Фонарный переулок. Морскую улицу, Загородный проспект.
Зайду в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где
был суд, приговор, который я знаю наизусть и копию
которого со свинцовой печатью Московской нотариальной конторы

Петербурга.

держал я недавно в руках.
«В августе 1906 года, состояв в преступном сообществе,
именующем себя боевой организацией
социалистов-революционеров максималистов и заведомо поставивших целью своей
деятельности насильственное изменение установленного
законом основного образа правления...»
«...составляет необходимое пособничество при покушении
на жизнь Министра Внутренних дел посредством взрыва
обитаемой им дачи на
им

Аптекарском острове

по поводу исполнения

служебных обязанностей...»
Судьям не до грамматики. Литературные

погрешности
таких приговоров замечаются лет через пятьдесят, не раньше.
купца

«Дворянку Наталью Сергеевну Климову 21 года и дочь
Надежду Андреевну Терентьеву 25 лет... подвергнуть

смертной

казни

через

повешение

с

последствиями

ст.

28

указанными».

Что разумеет суд под «последствиями
лишь юристам,

повешения» известно

правовикам.

и Терентьева не были казнены.
Председатель окружного суда получил во

Климова

время следствия
прошение от отца Климовой, рязанского присяжного
поверенного. Это прошение очень странного тона, не похожее ни на

просьбу,
с

ни на

жалобу

—

это нечто вроде дневника, разговора

собой.
«...Вам должна представляться верной

самим

данном

случае

вы

имеете

дело

с

моя

мысль,

что

в

девушкой,

легкомысленной

увлеченной современной революционной эпохой».
«В своей жизни она была хорошая, мягкая, добрая
девушка, но всегда увлекающаяся. Не далее как года полтора
назад она увлеклась учением Толстого, проповедующего «не

убий»

Года два она вела жизнь
себя как простая работница, не позволяя
себе ни в стирке белья, ни в уборке

как самую важную заповедь.

вегетарианки и вела
прислуге помогать

комнаты, ни в мытье полов, и теперь вдруг сделалась
в страшном

убийстве,

мотив которого

участницей

заключается

будто бы

несоответственной современным условиям политике
господина Столыпина».
в

274

«Смею Вас уверить,

что дочь моя в политике ровно ничего

очевидно, была марионеткой в руках более
сильных людей, для которых политика господина Столыпина,
может быть, и представляется в высшей степени вредной».
не понимает, она,

«Корректные взгляды я старался внушить своим детям,
но в такое, должен сознаться, хаотическое время родительское
влияние не имеет никакого значения. Наша молодежь всем
окружающим причиняет величайшие несчастья и страдания
и в том числе родителям...»

оригинальна.
Попутные замечания
сам
тон
письма.
Удивителен
странны.
Это письмо спасло Климову. Вернее будет сказать, что

Аргументация

—

—

спасло не письмо, а внезапная смерть Климова, только что
написавшего и отославшего это письмо.

Смерть придавала прошению такую нравственную
весомость, переводила весь судебный процесс на такие
моральные высоты, что ни один жандармский генерал не решился бы
утверждать смертный приговор Наталье Климовой. Благодарю
покорно!
На подлинном приговоре написана следующая

«Приговор суда утверждаю, но с заменой обеим
подсудимым смертной казни ссылкою в каторжные работы без
срока со всеми последствиями сего наказания, 29 января
1907 года. Помощник Главнокомандующего Генерал от
Инфантерии Газенкампф. С подлинным верно и сверял:
Секретарь Суда Статский Советник Меньчуков. Приложена
конфирмация:

печать

В
есть

Санкт-Петербургского окружного суда».
судебном заседании по делу Климовой и Терентьевой
в высшей степени своеобразная, уникальная сцена, не

имеющая примеров в политических процессах России, да и не
России. Сцена эта записана в протокол суда скупой

только

формулой канцеляриста.
Подсудимым было предоставлено

Судебное

следствие

Петропавловской крепости было

в

последнее слово.

Трубецком бастионе

очень

—

коротким

часа

два,

не

более.

Подсудимые
Признавая

себя
жалоб.

признали
кассационных

И

отказались от

факт

участия

виновными.

в

возражений
покушении

Подсудимые

на

на

речь прокурора.

Столыпина,

не

отказались от

перед смертью, перед казнью
«увлекающаяся девушка» Климова вдруг уступила своей навот в последнем

слове

—

275

туре, своей бешеной крови

она

—

сказала,

сделала такое,

за

что председатель суда, прервав последнее слово, удалил

Климову

из

зала суда «за

неприличное поведение».

в Петербурге легко. Труднее в Москве, где
разрублены Хамовники, смята Пресня, разорвана

Память дышит
проспектами

вязь переулков,

разорвана связь времен...
Я часто бывал в Мерзляковском

Мерзляковский.
двадцатые годы, когда

Мерзляковском

было

в

был студентом университета. В

общежитие,—

женское студенческое

те самые

комнаты, где двадцать лет назад в самом начале века жила
—

студентка

слушательница

Московского

педагогического

института, будущая учительница Надя Терентьева. Но
учительницей она так и не стала.
Поварская, дом 6, где в домовой книге в 1905 году
записано

было

совместное

Терентьевой

Надежды

проживание

Натальи Климовой

уличающий следственный

—

и

материал.

Где дом, куда Наталья Климова стащила три пудовых
динамитных бомбы
Морская, 49, кв. 4.
Не на Поварской ли № 6 встретился с Климовой
—

Соколов
потому что

Михаил

—

«Медведь», чтобы увести

нет напрасных жертв, нет

истории ничего не теряется,

И

если

время

хочет

ее к смерти и к славе,

безымянного

имя

потерять

Климовой

поборемся со временем.
Где этот дом?
Я ищу переулки. Это развлечение юности
по лестницам, уже отмеченным

музей. Я угадываю,

в

подвига. В

масштабы.

только искажаются

историей,

—

—

мы

подниматься

но еще

не

я

повторяю движения людей,
всходивших на эти же ступени, стоявших на тех же уличных
перекрестках, чтобы ускорить ход событий, поторопить бег
превращенным

времени.
И время сдвинулось с места.
На алтарь победы приносят детей. Такова древняя
традиция. Климовой был 21 год, когда ее осудили.

Страсти Господни,
на театре

кинжала

и

мистерия, где революционеры играли
шпаги,

подворотнях, пересаживаясь
от

шпика

было

с

скрываясь в
рысака, уменье уходить

переодеваясь,

конки на

из вступительных экзаменов в этом
Кончивший полный курс попадал на

одним

русском университете.
виселицу.

Обо
Но

всем этом много писали, очень много, слишком много.
мне

а тихие

276

ведь

нужны

переулки.

не

книги,

а люди,

не

чертежи

улиц,

Вначале было дело. Вначале были взрывы, приговор
Столыпину, три пуда динамита, уложенных в три портфеля

черной кожи, а из чего были сделаны оболочки и какой вид
«Бомбы привезены мною, а когда
имели бомбы
умалчиваю
—

и

—

откуда, а равно и в чем
умалчиваю».
Что делает человека выше ростом? Время.
—

Рубеж

века

на

подняты

XIX

был расцветом столетия,

философия,

литература,

век

когда русская

общества были

наука, мораль русского

небывалую. Все,

высоту

нравственно

важного,

что

сильного

великий

накопил

все

—

было

превращено в живое дело, в живую жизнь, в живой пример и брошено
последний бой против самодержавия. Жертвенность,
сколько террористов
самоотречение до безымянное™

в

—

и

погибло,

никто

не

их

узнал

Жертвенность

имена.

столетия,

свободу,
высшую силу. Начинали с «не убий», с «бог есть любовь», с
вегетарианства, со служения ближнему. Нравственные требования
нашедшего в сочетании слова и дела высшую

и

«не

убий»

динамит.

к

столь

в

разочаровавшись

лучших,

времени

были

самоотверженность

непротивлении,

брались

«актам»,

Для разочарования

в

за

из

переходили

от

бомбы,

за

за

револьверы,

бомбах у

них

не

было

все террористы умирали молодыми.
Наталья Климова была родом из Рязани. Надежда Терен-

—

на
Белорецком заводе
родилась
Соколов был родом из Саратова.
Террористы рождались в провинции.

тьева

умирали. В
поэзия

этом есть логика.

девятнадцатого

глубже
подводила к

всего

века

в

Урале. Михаил

на

В

Петербурге

их

требованиями

нравственными

провинции

и

именно

там

жизни искали страстно, самоотверженно.

смысл

они

Классическая литература,

ответа на вопрос «В чем смысл жизни».

жизни,

готовясь

Перовской. Оказалось,
—

с

укреплялась

необходимости

Смысл
нашла

были

лучшие

что

велики,

что

повторить,

душевные

силы

Климова

превзойти
у

подвиг

Климовой

что детство недаром прожито в семье в высшей степени

примечательной

—

мать

русской женщиной-врачом.
Не хватало только

Натальи Сергеевны была первой
какой-то

личной

встречи,

личного

чтобы все душевные, духовные и физические силы
высшее
приведены были в
напряжение, и богатая натура
Натальи Климовой дала повод поставить ее сразу в ряд самых

примера,

выдающихся женщин России.
Таким толчком, таким личным знакомством

была встреча
Наташи Климовой с Михаилом Соколовым
«Медведем».
Это знакомство вывело судьбу Натальи Климовой
—

277

на

самые

героизма,

высокие

вершины

испытание

русского

самоотречением,

революционного
самопожертвованием.

«Дело», вдохновляемое максималистом Соколовым, было
борьбой с самодержавием. Организатор до мозга костей,
Соколов был и видным партийным теоретиком. Аграрный
это вклады «Медведя» в
террор и фабричный террор
—

программу эсеровских «оппозиций».
Главный командир боев на
Декабрьского

восстания

держалась

так

—

долго

Московского

Пресне во время
Соколову обязана Пресня тем,
Соколов не ладил с партией

восстания ушел из нее, создав

организацию
«боевую
максималистов».

после

социалистов-революционеров
и

женой.
подполья

мир
революционного
Целомудренный
особый ответ на этот простой вопрос.
по

и

собственную

Наташа Климова была его помощницей
Женой?

«Проживала

что

—

Веры Шапошниковой

паспорту

с

дает

мужем

Семеном Шапошниковым».
«Желаю добавить: что Семен Шапошников и Михаил
Соколов одно и то же лицо
не знала».
По паспорту? А на Морской улице Наталья Климова
жила по паспорту
Елены Морозовой с мужем Михаилом
—

Морозовым

—

тем самым, что

был взорван собственной

приемной Столыпина.
Подпольный мир поддельных паспортов и неподдельных
чувств. Считалось, что все личное должно быть подавлено,
бомбой

в

подчинено великой

цели

борьбы,

где жизнь и смерть

—

одно

и то же.
Вот выписка из полицейского

социалистов-революционеров»,
генералом Спиридовичем:
«1 декабря взят на улице
приговору суда 2 числа.

учебника «Истории

написанного
сам

Соколов

и

партии

жандармским
казнен

по

3 числа

обнаружена конспиративная квартира Климовой,
среди разных вещей было обнаружено полтора пуда
динамита, 7 600 рублей кредитными билетами и семь печатей
разных правительственных учреждений. Была арестована и
сама Климова и другие выдающиеся максималисты».
где

Почему Климова целых три месяца после взрыва на
Аптекарском острове жила в

Петербурге? Ждали «Медведя»

у максималистов был съезд

ноября «Медведь»
Россию.
278

и

в

Финляндии,

и

другие максималисты

только

в

—

конце

возвратились

в

Во время своего краткого следствия Наташа узнала о
Соколова. Ничего неожиданного не было в этой казни,
Наташа жива, а «Медведя» нет.
в этой смерти, и все же
В «Письме перед казнью» о смерти близких друзей говорится
спокойно. Но Наташа никогда не забыла Соколова.
В казематах Петербургского ДПЗ Наталья Климова
написала знаменитое «Письмо перед казнью», обошедшее весь
смерти

—

мир.

Это

философское
Это

девушкой.

письмо, написанное двадцатилетней

не прощание с жизнью, а прославление радости

жизни.

Окрашенное

в

тона

необыкновенно. По
даже нет тени

свободе,

высшей

это

—

счастье

мотив,

письмо это

дидактизма. Это письмо

соединения

не вопрос, а ответ.

«Образование»

—

свежести чувства, по искренности. В письме

фанатизма,
о

природой
Климова,—

с

единства

которому всю жизнь оставалась верна

Письмо было

с романом

рядом

—

о

дела.

Письмо

напечатано в

журнале

слова

и

Марселя Прево.

Я читал это письмо, прорезанное рядом цензурных
«выкидок», многозначительных отточий. Через пятьдесят лет
письмо было вновь напечатано в Нью-Йорке
купюры были теми
же, неточности, описки одинаковыми. На этой, нью-йоркской
копии цензура времени сделала и свои купюры: текст выгорел,
—

стерся, но слова сохранили всю свою силу, не изменили
своему

высокому

Письмо

смыслу.

Климовой

взволновало

Россию.
ни разорвана
Еще и сейчас, в 1966 году, как
времен, имя Климовой сразу находит отклик в сердцах
памяти русских интеллигентов.
—

Ах, Климова! Это

—

письмо

перед

казнью...

связь
и

Да. Да.

Да.
Не
только

только
эхо

Климовой было
важное.

тюремная

взрыва

нечто

Философ
посвятил

в

Климовой

не

письме.

большой столичной

в

виселица,

Нет. В письме
значительное для человека,

особо

Франк

письму

только

не

решетка,

этом

огромную

газете

статью

особо

«Слово»

«Преодоление

трагедии».
Франк видит в
сознания и пишет,

этом
что

письме
«эти

нового религиозного
страниц своей

явление

шесть

нравственной ценностью перевесят всю многотомную современную

философию

и

поэзию

Поражаясь

ей 21

год

от

трагизма».

глубине
роду,—

чувств

и

мыслей Климовой,—

Франк сравнивает

ее

письмо

а
с

было
«Де279

профундис» Оскара Уайльда.
письмо-выход, письмо-ответ.
Так почему же мы не
покушение на

Столыпина,

и

в

Это

письмо-освобождение,

Петербурге? Потому

оказывается, достаточны для этой жизни,
«Письмо

обошли
как

закоулки

магнитные волны, вызванные этим

и через

весь мир,

новое

вдруг

земного

шара.

Из

не

год еще

удивительное

года

из

Московской

№ 6. Климова Наталья

утихнуть,

обошло

все

Новинской женской

московской

надзирательницей Тарасовой.
Вот он, «Список лиц, бежавших

успели

известие

тюрьмы бежало тринадцать каторжанок,

1909

а

—

Световые, звуковые,
улечься,

не

нашедшей себя во времени.
перед казнью» было напечатано осенью 1908 года.

самое главное

письмом,

что и

были,
большой, крупной,

«Письмо перед казнью»

тюремной

вместе с

в ночь с 30 июня на 1 июля

Губернской

женской

тюрьмы».

Сергеевна,

осужденная
Петербургским Военным Окружным судом 29 января 1907 года к
смертной казни через повешение, но казнь Пом.Ком.Петерб.Военн.

Окр.

бессрочной каторгой.

заменена

Лет 22, телосложения плотного,

голубые,

лицо розовое, тип

Этот
получасовое

побег,

висевший

опоздание

волосы темные, глаза

русский».
на такой тонкой

ниточке,

было бы смерти подобно

—

что

удался

блестяще.

Герман Лопатин,
назвал каторжанок,

человек,

бежавших

дружеской похвалой, чуть иронической
почувствовал реальность мифа.
Лопатин, как никто, понимал,

тюремной камеры,

каторжане

с

самыми

где

судьбами. Лопатин понимал,
коллектива

в

и

побегах,
—

было просто

одобрительной.

что

случайно

разными

в

Новинской тюрьмы

амазонками. В устах Лопатина это слово не

из

толк

понимавший
из

такое

успешный побег

и недавно

«делами»,

Лопатин

собраны

вместе

интересами и

что для превращения этого пестрого

боевую

часть, скрепленную дисциплиной
необходима воля
подполья, что еще выше воинской
—

Таким организатором

организатора.

и

была Наталья Сергеевна

Климова.

С
участвовала

самыми различными «делами». В этом

анархистка

побеге

Мария Никифорова, будущая

атаманша

гражданской войны. Генерал
Слащев расстрелял атаманшу Маруську. Маруська
превратилась давно в кинематографический образ бандитки-красавицы,
а была Мария Никифорова самым настоящим
Маруська времен махновщины

гермафродитом и

280

и

чуть-чуть не сорвала побег.

В камере

(в восьмой камере!)

жили

и

—

две
уголовницы со своими детьми.
Это тот самый побег, для которого шили одежду
бежавшим в семье Маяковских
и сам Маяковский сидел по этому

уголовные

—

тюрьме
(допрашивался в полиции по этому делу).
Каторжанки учили наизусть сценарий будущего спектакля,
зубрили зашифрованную роль наизусть.
Побег готовился долго. Для освобождения самой Климовой

делу

в

приехал заграничный представитель ЦК партии эсеров
«генерал», как называли его организаторы побега Коридзе
и Калашников. Планы генерала были отвергнуты. Московские
эсеры Коридзе и Калашников уже вели «разработку». Это
было освобождение «изнутри», силой самих каторжанок.
Каторжанок должна была освободить тюремная
—

надзирательница Тарасова, бежать с ними за границу.
В ночь на 1 июля каторжанки обезоружили
надзирательниц и вышли на московские улицы.
О побеге тринадцати, об «освобождении

тринадцати»

тоже
журналах, в книгах. Этот побег
из хрестоматии русской революции.
Стоит вспомнить, как ключ, вставленный в замочную
скважину выходной двери, не повернулся в руках Тарасовой,
шедшей впереди. И как она бессильно опустила руки. И как
написано

много

твердые

пальцы

в

—

каторжанки

Гельме

взяли

Тарасовой, вставили в скважину, повернули
на свободу.
Стоит вспомнить: каторжанки выходили

—

зазвонил

телефон

Климова взяла

у стола

ключ
и

из рук
открыли дверь

из тюрьмы, когда

дежурной

надзирательницы.
откликнулась голосом дежурной.

руки трубку и
Говорил обер-полицмейстер: «У нас есть сведения, что в
Новинской тюрьме готовится побег. Примите меры». «Ваше
приказание будет выполнено, ваше превосходительство.

будут

Меры

Стоит
держу

в

в

приняты». И Климова положила

трубку

вспомнить озорное письмо Климовой

руках два смятых, еще

живых

—

на

рычаг.

вот оно

листочка

—

я

почтовой

своим младшим
бумаги. Письмо, написанное 22 мая детям
тетя Ольга
братьям и сестрам, которых, крошек, мачеха
—

—

Никифоровна Климова возила на свидание с Наташей
Это свидание с детьми в тюрьме
раз в Москву.
сама Наталья Сергеевна. Климова считала, что такие
впечатления, такие встречи только полезны

не один
затеяла

детской душе. И

вот

22

Климова пишет озорное письмо, кончающееся словами,
которых не было ни в одном другом письме бессрочной
каторжанки: «До свиданья! До скорого свиданья!» Письмо
мая

281

было

написано 22 мая, а 30 июня

тюрьмы. В мае

побег

не только

Климова бежала

был решен

—

все роли

из

были

и Климова не удержалась от шутки. Впрочем, скорого
свиданья не было, братья и сестры не встретились со
старшей сестрой никогда. Война, революция, смерть Наташи.

разучены,

Освобожденные
исчезли в

каторжанки, встреченные друзьями,

горячей черной первоиюльской московской
Климова

Сергеевна

побеге,

и ее

была
ее

спасение,

самой

ночи.

фигурой

крупной

Наталья
в

этом

бегство представляло особые

организации того времени были полны
Калашников разгадал мысли полиции, решил
шахматную задачу. Калашников взял лично на себя вывод

Партийные

трудности.

провокаторами,
и

Климовой

и

той

же

ночью

связей

—

это

было

частное

Наталью

передал

руки человека, который вовсе не

имел

знакомство,

Сергеевну

никаких

не

в

партийных

более,

инженер, сочувствующий революции. В доме
инженера Климова прожила месяц в Москве. И Калашников

железнодорожный

Коридзе были

давно арестованы, вся Рязань была
обысками и облавами.
дном
вверх
перевернута
Через месяц инженер отвез Наталью Сергеевну, как
и

свою

Великого Сибирского пути. На
верблюдах через пустыню Гоби Климова добралась до Токио. Из
жену, по магистрали

Японии пароходом в Италию.
в

Париж.
Десять каторжанок добираются до Парижа. Трех поймали
день побега
Карташову, Иванову, Шишкареву. Их судят,
—

добавляют

срок, а адвокатом в их процессе выступает
Константинович Муравьев
будущий председатель

Николай

—

Комиссии

правительства

по

допросу

царских

будущий

адвокат Рамзина.
сплетаются в жизни Климовой

министров,
Так

Временного

фамилии людей

из

но всегда
социальной лестницы
это лучшие из лучших, способнейшие из способных.
Климова была человеком девятого вала. Едва отдохнув

самых

после
Климова

различных

двухлетней
вновь

ищет

этажей

—

каторги, после кругосветного побега,
боевую работу. В 1910 году ЦК партии

социалистов-революционеров поручает Савинкову набор новой
боевой группы. Подбор группы
трудное дело. По поручению
—

Савинкова участник группы Чернавский объезжает Россию,
приезжает в Читу. Бывшие боевики не хотят больше браться
за

бомбы. Чернавский возвращается

опубликованный

в

«Моя поездка
В.

Смирнову)

«Каторге

с

неудачей. Вот

его отчет,

ссылке».

к А. В. Якимовой и
группы. Оба
присоединиться к ней. На обратном

(в Россию,

в

Читу

не дала пополнения для

намеченные кандидата отказались

282

и

пути
того

я

и

без

опасения

не

заранее предвкушал, как эта неудача понизит

неважное

Мои

товарищей.

настроение

Сообщенная

мной неудача искупалась удачей,
происшедшей в мое отсутствие. Меня познакомили с новым
членом группы, Натальей Сергеевной Климовой, известной
максималисткой, недавно бежавшей из московской каторжной
тюрьмы с группой политических каторжанок. Один из членов
оправдались.

ЦК
группа,

всегда знал, где в данный момент находится наша
мы с ней снеслись. Через него-то Н. С. сообщила

и

Савинкову о своем желании вступить в группу и, само собой
разумеется, была с радостью принята. Все мы отлично
понимали, насколько вступление Н. С. усиливало группу. Выше я
уже упоминал, что, по моему мнению, М. А. Прокофьева
была самым сильным человеком в группе. Теперь у нас стало
два сильных человека, и я невольно их сравнивал,
сопоставлял. Вспомнилось известное стихотворение в прозе Тургенева
«Порог». Русская девушка переступает роковой порог,
несмотря на предостерегающий голос, сулящий ей там, за этим
порогом, всяческие беды: «Холод, голод, ненависть, насмешки,

обиду,

презрение,

в

разочарования

болезнь,

тюрьму,

том,

во

что

она

смерть»

теперь

—

вплоть до

Климова

верит.

и

Прокофьева
мере

давно перешагнули этот порог и в достаточной
испытали предсказанные предостерегающим голосом

беды,

но их энтузиазм нисколько не

испытаний,

а

их

воля

ослабел

закалилась

даже

и

от перенесенных

окрепла. С точки

зрения преданности революции и готовности на
жертвы, между этими женщинами можно было

какие

поставить знак равенства: они равносильны и равноценны.

дней

стоило в течение нескольких

присмотреться,

чтобы

отношениях

бросается

убедиться,

как

диаметрально

в глаза

угодно

смело

Но

внимательно к ним

они

непохожи,

противоположны.

а

в

некоторых

Прежде

всего

в состоянии их

здоровья. Климова,
успевшая после каторжной тюрьмы оправиться, являлась
цветущей, здоровой, сильной женщиной; Прокофьева была больна
туберкулезом, и процесс зашел так далеко и так явно
отразился на ее

контраст

физическом облике,

что перед вами догорающая

Так

же различны

были

что невольно возникала мысль,
свеча.

их вкусы, отношение к

окружающей

жизни, весь их

внутренний склад.
Прокофьева выросла в староверческой

семье, в

которой

из

поколения в поколение передавались сектантские,
аскетические навыки и настроения. Школа, а затем увлечение
освободительным движением совершенно выветрили из ее
миросозерцания религиозные взгляды, но в складе характера остался
283

едва заметный след не то презрения, не то снисхождения ко
радостям бытия, след какого-то неопределенного
стремления ввысь, к отрыву от земли и земных делишек.

всяким

Быть может, этот оттенок в ее характере поддерживался и
подчеркивался отчасти ее недугом. Совершенную
противоположность представляла Климова. Она принимала все и всякие

бытия,

радости
всеми

ее

потому
и

горестями

связанными,

что

принимала

радостями,

жизнь

органически

неотделимыми друг от друга. Это

в

целом,

между

было

со

собой

не

воззрение, а непосредственное ощущение богатой,
сильной натуры. И на подвиг, и на жертву она смотрела как

философское

на самые

большие,

Она пришла

самые желанные радости

бытия.

к нам

радостная, смеющаяся и внесла в нашу
группу значительное оживление. Казалось, нам нечего
больше ждать. Почему не приступить к делу с наличными
Но Савинков указал, что над группой снова повис
вопросительный знак. Он рассказал, что в мое отсутствие
жил с группой Кирюхин, приехавший из России, и за короткое

силами?

время успел возбудить у Савинкова сомнения.
«Много
Савинков.— Мне
пришлось
врет,— объяснил
однажды прочесть ему целую нотацию о необходимости
построже относиться к своей болтовне. Может быть, это просто

неряшество языка. Теперь он опять в России, у
дочь. На днях должен вернуться. Надо будет
присмотреться к нему

Вскоре

родилась

поближе».
после моего приезда на

появилась еще одна черная точка.
днем

него

Гернси

на нашем горизонте

Заметно

таяла и с каждым

слабела «Ma» (M. А. Прокофьева). Естественно,

скоро угаснет догорающая свеча. Все
почувствовали, как дорог, необходим ее тихий чистый свет в нашем
мрачном подполье, и все встревожились. Местный врач
посоветовал поместить больную в специальный санаторий, лучше
возникли опасения, что

Давос. Савинкову пришлось потратить немало энергии,
чтобы убедить М. А. отправиться в Давос. После
продолжительной борьбы соглашение между ними состоялось,
всего в

кажется, на следующих основаниях:

Савинков обязался

группа будет готова к отправлению в Россию,
и ей предоставлено право, руководствуясь своим
самочувствием, самой решить вопрос, продолжать ли лечение или
бросить санаторий и присоединиться к группе.
К этому времени Савинков получил сведения, что
известный ему боевик Ф. А. Назаров кончил каторгу и вышел на
поселение. Назаров убил провокатора Татарова, он осужден
был по какому-то другому делу к краткосрочной каторге.
известить ее,

284

когда

Одновременно с отправлением М. А. в Давос Савинков
Парижа в Сибирь одного молодого человека к
Назарову с предложением вступить в группу. Последний во время
формирования группы ставил свою кандидатуру, но ему
отказали в приеме. Теперь ему было обещано, в случае удачного
отправил из

исполнения поручения, принять его в группу.
С острова Гернси группа переехала на континент
в

поселилась

маленькой

французской

деревушке

в

5

—

и

6

километрах от Дьеппа. Приехал Кирюхин. Теперь нас семеро:
Савинков с женой, Климова, Фабрикант, Моисеенко,
Кирюхин и Чернавский. Кирюхин держится по-прежнему просто,
спокойно. Никакого вранья не заметно. Скучно живется нам.

Плоский, унылый берег. Унылая

берегу выброшенные

собираем

на

на дрова.

Карты заброшены

шахматы тоже

осенняя

Днем

погода.

со времени ньюкэйского сидения,

забыты. Бывалых житейских бесед

нет и в

Изредка перебрасываемся отрывочными фразами,

помине.

больше

молчим.

сплетает

с

ними

Каждый следит
свои

убеждаемся,

мы

морем деревянные обломки

невеселые

за

узорами огня
думы. Кажется,

но

в камине и

все

мы

на

это
изнурительная работа
ждать сложа руки и не зная точно срока этого ожидания.
Однажды кто-то предложил: «Давайте печь в камине
картошку. Таким образом, мы убьем сразу двух зайцев: 1) у нас
по вечерам будет интересное занятие, 2) мы сэкономим на

опыте

что

самая

—

ужине».

Предложение было
оказались

очень

проявил

по

плохими
этой

принято, но все интеллигенты
только матрос (Кирюхин)

пекарями,

части

большие

таланты.

Очень

что уделяю столько внимания таким пустякам.
я

извиняюсь,

Но

миновать

не

могу.
картошку
Проходит около месяца; был, должно быть, декабрь 1910
года. Все мы скучали, но больше всех Кирюхин. Стал иногда
ходить в Дьепп и однажды вернулся навеселе. Вечером
печеную

Кирюхин уселся на свое место у камина и принялся за свое

обычное

дело. У огня его совсем развезло: не слушаются картошки,
и даже собственные руки не хотят слушаться. Наташа

Климова

начинает

его

дразнить:

Должно быть, Яков Ипатыч, вы где-нибудь в Дьеппе
обронили свое мастерство... Сегодня, я вижу, ничего у вас не
выйдет...
Завязывается пикировка. Кирюхин все чаще пускает в ход
—

многозначительную фразу: «Знаем мы вас».
И ничего вы не знаете. Ну, скажите, что вы знаете?
—

Кирюхин

совсем рассвирепел:
285

Сказать? А помните, у вас, максималистов, под флагом
было совещание в отдельном кабинете ресторана

—

кутежа

Палкина? Тогда в общем зале ресторана сидел вице-директор
полиции? Помните? А после совещания
и не одна!
помните куда вы поехали
торжествующе

департамента

—

—

закончил

он.

От изумления глаза Наташи выбежали на лоб, глаза
орбит. Она отзывает Савинкова и

пытаются выскочить из

верно, под видом кутежа было совещание

сообщает: все

Им сообщили,

кабинете.

вице-директор

департамента.

общем

в

Совещание

благополучно разъехались.

конца и
своим

что

мужем

в

гостиницу

зале

в отдельном

присутствует

все-таки

довели

до

Наташа уехала ночевать со

на острова.

Наутро Кирюхину ставится вопрос, откуда у него
осведомленность. Отвечает, что ему рассказывал Фейт.
Савинков едет в Париж, вызывает туда Кирюхина и скоро

такая

возвращается один. Оказывается, Фейт ничего не говорил и не мог
говорить, так как факты, о которых идет речь, ему не были
известны. Кирюхину снова был поставлен вопрос, откуда он
узнал приведенные
рассказывала

а

жена,

прогнали.
Вернувшись

факты. Теперь

она

к

узнала

от

он ответил, что ему
знакомых

группе, Савинков

жандармов.

поставил

Его

на голосование

объявить Кирюхина провокатором?
Последовал единогласный утвердительный ответ. Решено
обратиться в ЦК с просьбой напечатать в партийном органе
объявление о Кирюхине как провокаторе. Когда мы после

вопрос, имеем ли мы право

ньюкэйского

провокатор,

находя,

провокатором,
шага.

сидения
мы

Поэтому

пришли

все-таки

не

к

убеждению,

решились

что

наших

мы

ограничились

данных

что

объявить

недостаточно

тем,

что

Ротмистр

его
для

такого

сообщили ЦК об

исключении
из
группы по подозрению в провокации.
Мы знали, что он поселился в Медоне (кажется, я
правильно называю маленький городок под Парижем), вдали от
его

эмиграции.

Неожиданное происшествие с Кирюхиным показало нам,
были смешны и нелепы, играя в прятки по укромным
уголкам Западной Европы, в то время как департамент
как мы

полиции знал
поинтересовался,

о

он

нас

все,

мог

бы

что

ему было нужно: если бы

даже

узнать,

любит печеную картошку. Поэтому

кто
мы

из

нас

больше

всех

покинули деревушку

переехали в Париж. Это был первый вывод из происшествия.
Вторым выводом из него являлось решение пересмотреть
дело Ротмистра. Так как наша проницательность в отношеи

286

Кирюхину

нии к

сомнение

не

—

обратном

в
не

мы

направлении
ли

заподозрили

то естественно возникло

осрамилась,

сделали ли

грубую ошибку

такую же
и

по

невинного

только

—

Ротмистру, т. е.
Когда же Кирюхин
к

отношению

человека.

так, что относительно его не могло быть никаких
сомнений, у нас естественно возник вопрос: «А как же

обнаружился

Ротмистр? Значит, он
повидаться с Ротмистром
А
и

провокатор?» Савинков решил

не
и

добиться

осведомить

Прокофьеву

Мы прожили

объяснений.
Давос
событиях в группе.
с

искренних

о

ним

Моисеенко

пока что он предложил мне и

важных

поехать в

кажется, около двух недель.
Ежедневно посещали «Ma» в санатории. В ее здоровье произошло
значительное улучшение. Она понемногу прибавляла в весе,

Давосе,

в

врачи постепенно смягчали строгость режима, разрешили
и т. д. Нам хотелось протянуть пребывание в Давосе

прогулки

подольше,
телеграмма:

как

неожиданно

от

получилась

Савинкова

«Приезжайте. Ротмистр умер».

При свидании с Савинковым меня поразил его
чрезвычайно подавленный вид. Он подал мне листок

бумаги и угрюмо
произнес: «Прочтите. Переехали человека». Это было
предсмертное письмо Ротмистра. Оно было короткое, едва ли
больше 10 строк, написано просто, совсем не походило на
высокопарное письмо, присланное нам в Нью-Кэй. Не буду
стараться его припомнить.
подозревали

ссоре

с

Вот

в

Передам

Б. В. Спасибо вам,
как все

только
а

провокации,

так вот оно что,

суть. «Да,

я-то

думал,

вся

что

беда

в

товарищи!»

обратился

произошло. Савинков

к

Ротмистру

просьбой

приехать в Париж для переговоров. Ротмистр
приехал. Савинков рассказал ему о провале Кирюхина,
с

признался, что исключил
провокации.
о

Убеждал быть

поезде

ложь,

и

ванне.

но никаких

Ротмистра

из-за

откровенным,

Ротмистр признал,
объяснений

не дал,

сожалению, довести до конца разговор
квартиру, где происходило свидание,
помешали продолжению переговоров.

следующий

день, чтобы кончить

не пришел,

его

нашли

подозрения в

объяснить,

не

что

то

почему солгал
и

другое

была

угрюмо молчал. К
удалось, так как в

пришли посетители и

Савинков попросил прийти

на

беседу. Ротмистр обещал,

но

застрелившимся в своей

комнате,

нашли и

предсмертную записку.
Не успели мы переварить саморазоблачение

«человека со

труп. Все
перевернулось в наших головах. Все мы приняли формулу
Савинкова «переехали человека».
Через некоторое время В. О. Фабриканта пришлось поспокойной

совестью»,

как

нам

бросают

в

лицо

287

санаторий

местить в

подавлены,

но

и

Назаров,

долго

пока

мы

для нервных

больных. Все были
—

еще

крепились,

же

тотчас

нам

пришлось

Сибирь молодой

думали
в

отправимся

Приехал

ждать.

«вот

приедет

Россию». Не помню,

как

наконец посланный

человек. Он рассказал, что

в

Назаров

группу, оба они доехали до границы, но при
потерялся. Возле границы они прятались
переходе
в каком-то сарае. Молодому человеку понадобилось зачем-то
отлучиться, а когда он вернулся, Назарова в сарае не было.
Очевидно, он арестован: так думал молодой человек, так
думали и мы. Это несчастье добило группу. Она была распущена.
После ликвидации группы однажды на улице Парижа меня
окликнули. Это был Миша. Я знал, что после исключения
согласился

вступить

в

Назаров

из

группы

его,

по

просьбе Савинкова,

шофером автомобильной

устроили

в

Париже

своей
Мы поговорили о прошлом, о
настоящем. Он предложил: «Мне хочется покатать вас.
Садитесь». Я отказался. Разговор продолжался, но скоро я
заметил в глазах Миши набегающие слезы и поспешил
машиной

в

ожидании

компании.

Теперь

он стоял со

седока.

распрощаться.

такой же неуравновешенный»,— подумалось мне.
в Италию. Через несколько месяцев там
известие, что Миша застрелился, что в предсмертной

«Все
Я

получилось

уехал

записке

Вот

он

просил

его

похоронить

рядом

с

Ротмистром...

близко входила смерть в жизнь этих людей,
их повседневный быт. Как легко принимались решения о
собственной смерти. Правом на смерть пользовались очень
как

в

широко и легко.

Группа Савинкова Гернси

Дьепп
Париж
боевые маршруты Натальи Климовой. Вряд ли она была
раздавлена неудачей. Характер не тот. Климова привыкла,
приучила себя к большим смертям, и человеческая подлость
—

—

—

последние

вряд ли была новинкой в революционном подполье. Давно
был разоблачен Азеф, убит Татаров. Неудачи группы не могли

убедить

Наталью Сергеевну

безнадежности усилий.

во

всевластии

И все же

работа Климовой. Какие-то следы

—

в

самодержавия,

это последняя
психике

Сергеевны эта травма, конечно, оставила...
В
1911 году Наталья Сергеевна

Натальи

знакомится

боевиком, бежавшим

в

боевая

с

социал-

Читинской каторги.
земляк Михаила Соколова, «Медведя».
Это
Влюбиться в Наталью Сергеевну немудрено. Наталья
Сергеевна сама знает об этом отлично. Гость едет в колонию
с
«амазонок»
к
письмом
Наталье Сергеевне и шутливым
революционером,
—

288

с

напутствием: «Не влюбись
открывает

Климову». Дверь

в

Александра Васильевна Тарасова

освободила
Тарасову

«амазонок»

хозяйку

за

друзей, удивляется

—

которая

гость, приняв

дома и вспомнив предупреждение

Сергеевна,

первой

с

в дом

та самая,

Новинской тюрьмы

неосновательности

выходит Наталья

возвращается

из

—

и

суждений. Но
уехавший было домой,

людских

гость,

обратно.

станции

Торопливый

роман, торопливый брак Натальи Сергеевны.
Все страстное утверждение себя вдруг обращается на

материнство. Первый ребенок. Второй ребенок. Третий ребенок.
Трудный эмигрантский быт.

Климова была человеком девятого вала. За 33 года ее
судьба выносила Наталью Климову на самые высокие,

жизни

самые опасные

гребни

русское общество,
этой
Штиль

справиться с

волн

бурей.
погубил

революционной бури, сотрясавшей

Наталья Климова успевала

и

ее.

Штиль, которому Наталья Сергеевна
столь

страстно,

же

отдалась столь же

как

самоотверженно,

и

буре...

самой

Материнство, первый ребенок, второй ребенок, третий
ребенок

—

было

столь

же

жертвенным,

столь

же

как

полным,

и вся ее жизнь динамитчицы и террористки.

Штиль

погубил

ее.

Неудачный брак,

быта,

капкан

мышья беготня жизни связали ее по рукам и ногам.
она приняла и этот свой

жребий

—

она так была приучена следовать

Неудачный брак
«Медведя»

—

был

—

мелочи,

Женщина,

слушая природу, которой

с детства.

Наталья Сергеевна никогда не забыла
решительно
мужем или не был

ли он ее

—

все равно. Муж ее земляк Соколова, каторжанин,
в высшей степени достойный человек
и роман этот
подпольщик
разворачивается со всей климовской увлеченностью и
—

—

безоглядностью.

Но муж Климовой был

человеком

обыкновенным,

человек девятого вала, первой и единственной
«Медведь»
любовью слушательницы курсов Лохвицкой-Скалон.
Вместо динамитных бомб приходится таскать пеленки,

а

—

горы детских пеленок,

стирать,

гладить,

мыть.

Друзья Климовой? Самые близкие друзья погибли

на

Надежда Терентьева, одноделица по
Аптекарскому острову, не была близким другом Наташи.
не больше.
товарищ по революционному делу
Терентьева
Взаимное уважение, симпатия
и все.
Нет ни переписки,
виселице в

1906 году.

—

—

—

ни встреч, ни желания узнать побольше о судьбе
друга. Терентьева отбывала каторгу в Мальцевском

отделении,

на

Урале,

10 В. Шаламов

где

Акатуй,

вышла на

свободу

с

друг

революцией.
289

Из Новинской тюрьмы, где
каторжанок, Наталья Сергеевна
одну

дружбу

сохранилась

—

с

был

очень

состав

пестрый

вывела в свою жизнь только

надзирательницей Тарасовой. Эта дружба

навечно.

С острова Гернси в жизнь Климовой вошло больше
Фабрикант, женившийся на Тарасовой, Моисеенко

людей

—

близкими друзьями. Наталья Сергеевна не
близких отношений с семьей Савинкова, не

становятся ее
поддерживает

стремится

укрепить это знакомство.
Как и Терентьева, Савинков для Климовой
товарищ
по делу, не больше.
Климова
не теоретик, не фанатик, не агитатор и не
ее действия
дань
пропагандист. Все ее побуждения
—

—

—

—

собственному темпераменту, «сантиментам с философией».
Климова годилась для всего, но не для быта.

Оказывается,

есть

голодное

вещи

потруднее

ожидание, где пекли

нее,

заработке,

Очередные хлопоты о

детей, требующих заботы

маленьких

для

картошку
и

связь

рвется

в

из

переезжает

на

разрывается

несколько

беременная

Россию. Она,

Швейцарии

к

многомесячное

ужину.

пособии,

о

в

Россию раньше семьи,
Наталья Сергеевна

лет.

третьим

ребенком,

Париж, чтобы уехать

в

двое

решения.

После революции муж уезжает
и

чем

в Россию. Дети и Н. С. заболевают
специальный детский пароход.

и

через Лондон

пропускают

Ах, сколько раз в письмах из Петербургского ДПЗ Наташа
Климова давала советы своим маленьким сестрам, которых

обещала

мачеха

Наташе

привезти к

Тысяча
А

тетя

—

в

Ольга

советов: не

из

то поездка не состоится.

старшей сестры

Никифоровна Климова

Рязани в Москву.
простудитесь. Не стойте под форточкой.

тюрьму

И

дети слушались советов своей

сбереженные

и

приезжали

в

Петербург

на

тюремное свидание.
В

1917

году

не

было

такого

советчика

Климовой. Дети простудились, пароход ушел. В
рождается

третий ребенок, девочка, живет
Сергеевна делает последнюю

Наталья
Россию.

Куплены билеты

на

пароход.

у

Наташи

сентябре

недолго. В 1918 году
попытку уехать в

Но

—

гриппом

Сергеевны, Наташа и Катя.
заболевает сама Климова. Грипп 1918

заболевают обе девочки Натальи
Ухаживая

за

ними,

года

—

Климова умирает, и детей
мировой мор,
воспитывают друзья Натальи Сергеевны. Отец
он в
России
встретится с детьми только в 1923 году.
это

это

«испанка».

—

—

Время идет
290

быстрее,

чем думают люди.

в семье не было.
Война. Наталья Сергеевна

Счастья

—

активный, страстный
России, а

оборонец, тяжело переживала военное поражение

воспринимала очень болезненно.
Кажется, нет сомнений, что в России Наталья Сергеевна

революцию с ее мутными потоками

бы себя. Но
нашел ли себя Савинков? Нет. Нашла
себя Надежда Терентьева? Нет.
Здесь судьба Натальи Сергеевны Климовой касается

нашла
ли

великой

—

трагедии

русской

революционной

интеллигенции,

интеллигенции.

революции принесли величайшие
безымянными, расшатавши
молодыми,
принесли такие жертвы, что в момент революции у
трон
этой партии не осталось сил, не осталось людей, чтобы повести
Россию за собой.

Лучшие

русской

люди

погибли

жертвы,
—

Трещина, по которой раскололось время
России, но мира, где по одну

девятнадцатого века,

сторону

весь

—

его жертвенность, его

—

не только

гуманизм

нравственный климат, его
Хиросима, кровавая

литература и искусство, а по другую
война и концентрационные лагеря, и

—

средневековые пытки
и растление душ
как нравственное
предательство
достоинство
устрашающая примета тоталитарного государства.
Жизнь Климовой, ее судьба потому и вписаны в
трещина, по которой
человеческую память, что эта жизнь и судьба
—

—

—

—

раскололось

время.

Климовой

Судьба

Обывательская

—

это

бессмертие

и

жизнь оставляет после

символ.

себя

меньше следов,

чем жизнь подпольщика, нарочито спрятанная, нарочито
скрытая под чужими

Где-то

именами и

чужой одеждой.

пишется эта летопись, иногда поднимаясь на

как «Письмо перед казнью», как мемуар, как запись
о чем-то очень важном.
Таковы все рассказы о Климовой. Их на свете немало.

поверхность,

Следов Наталья Сергеевна

оставила достаточно.

эти записи не соединены в

единый свод

Рассказ
Рассказ

—

живая,

это

еще

—

это палимпсест,

повод

для

хранящий

волшебства,

не умершая вещь,

это

Просто

все

памятника.

все его тайны.

предмет

видевшая героя.

колдовства,

Может

быть,

музее: реликвия; на улице: дом, площадь; в
квартире: картина, фотография, письмо...
Писание рассказа
это поиск, и в смутное сознание
эта вещь

—

в

—

мозга должен войти

потерянного героем или
10*

запах косынки,

шарфа,

платка,

героиней.
291

Рассказ
это палея, а не палеография. Никакого
нет. Рассказывает вещь. Даже в книге, в журнале
—

рассказа

быть материальная сторона

необычна должна

текста:

соседние статьи.
Я держал в руках письмо Натальи
из

и

тюрьмы

письма

последних

Швейцарии, Франции. Письма
с

законченным,
Я держал в

строгим

свете

и имя

человека,

сюжетом.
после

когда вытравливалось,

и память о нем

собственноручных

осталось

из Италии,
себе рассказ, палея

жизни

Натальи Климовой

кровавой железной метлы тридцатых годов,

уничтожалось

Сергеевны Климовой
ее

эти сами по

и тревожным

письма

руках

лет

бумага, шрифт,

—

не много на

Климовой.

писем

письма есть и как ничто другое вносят яркие штрихи.

Петербурга,

письма из

после

отцу.

Хорошо,

тряпок,

Новинской тюрьмы,

острый

что в начале

бумага

Смерть
на

из

побега своей мачехе-тете,
не

пожелтела,

Натальи

отца

и

чернила

сестрам,

делали из

не выцвели...

самый

в

делу

о взрыве

острове, смерть, спасшая жизнь Климовой

ибо никакой судья
отец, подавая

и

Сергеевны, наступившая

момент ее жизни во время следствия по

Аптекарском

—

из-за границы,

братьям
почтовую бумагу

младшим

века

Но эти
Это

не рискнет осудить на смерть дочь

просьбу,

умирает

—

—

когда

сам.

Трагедия рязанского дома сблизила Наташу
письма Наташи
кровью спаяла их друг с другом
необычайно сердечны.
Усиливается внимание к домашним заботам.
—

с

мачехой,

становятся

Детям
рассказы о красных цветах, растущих на
вершинах самых высоких гор. Для детей была написана повесть
—

«Красный
души,

Климовой

цветок».

детям из тюрьмы

—

хватало

на

все.

В

письмах

целая программа воспитания детской

без назидательности, без поучительности.
Лепка человека
одна из любимых тем Натальи
—

Сергеевны.
В

письмах

есть строки

Огромная жизненная
в

сила

и
—

поярче

«Письма перед казнью».

решение вопроса, а не сомнения

правильности пути.
Многоточие было любимым знаком препинания Натальи

Сергеевны Климовой. Многоточий явно больше, чем принято
в нормальной русской литературной речи. Многоточия Наташи
скрывают не только намек, тайный смысл. Это
манера
—

разговора. Климова умеет делать многоточия в высшей
степени выразительными и пользуется этим знаком очень часто.
Многоточие надежд, критики. Многоточие аргументов, споров.
Многоточие
средство описаний шутливых, грозных.
—

292

В письмах последних лет

Почерк

становится

стоят

по-прежнему
исчезли. Все

ясно

—

нет многоточий.

уверенным. Точки и запятые
своих местах, а многоточия вовсе

менее

на

без многоточий. Расчеты курса франка

и

нуждаются в многоточиях.
Письма к детям полны описаний природы,

не

что

философии

это не книжное постижение

общение
Есть

с детства с

и

чувствуешь,

смысла

вещей,

а

горой, рекой.

ветром,

великолепное письмо о гимнастике и танцах.

Письма детям, разумеется, имеют в виду детское
понимание вопроса, да и тюремную цензуру.
Климова умеет
и о карцерах

сообщить

Сергеевна

Наталья

часто

сидела

в

карцере,

наказания
причина

—

во

всех

выступление за арестантские права. И. Каховская,
в
встречавшаяся с Климовой в Петербурге и в Москве
тюремных камерах, разумеется,— много рассказывает об этом.
И. Каховская пишет, как в соседней одиночке питерской
—

тюрьмах

—

пересылки «Наташа Климова

отплясывала

под

ритмический

звон кандалов всякие причудливые танцы.

Как стучала

в

стену стихи Бальмонта:
Тот, кто хочет, чтобы тени
Исчезали, пропадали,
Кто не хочет повторенья

безбрежности печали,
Должен сам себе помочь
И

Должен

—

властною рукою

Бесполезность

бросить

прочь,—

стучала мне в стенку из Бальмонта в ответ на мои
Н. Климова. Полгода
ламентации по этому поводу

бессрочная

она пережила

Петропавловку

назад

близких ей людей,

казнь самых

смертный приговор».
Бальмонт был любимым

и

был «модернист»
Наталья Сергеевна

—

Детям

написано

а

то,

поэтом

что

чувствовала,
из

Натальи Сергеевны. Это
с

«искусство

тюрьмы

хотя

целое

это

модернизмом»,

и

письмо

не

о

ее

слова.

Бальмонте.

Натура Натальи Сергеевны нуждалась в немедленном
оправдании своих чувств. «Сантименты с
называл это свойство характера Натальи
философией»
Сергеевны ее брат Миша.
Бальмонт
это значит, что литературный вкус Натальи
логическом

—

—

Сергеевны,

как и вся ее жизнь, тоже проходил по

поэтическим
оправдал

рубежам

надежды

передовым
современности. И если Бальмонт

Климовой,

то

достаточно

жизни

Климовой,
293

чтобы оправдать существование Бальмонта, творчество
О стихах Климова в письмах заботится чрезвычайно,
старается, чтобы сборник «Будем как солнце» был с ней
Бальмонта.

всегда.
Если в стихах Бальмонта был какой-либо мотив, мелодия,
заставлявшая звучать струны такой настройки, как душа
Климовой
Бальмонт оправдан. Казалось бы, проще,
созвучней Горький с его буревестником, Некрасов... Нет. Любимый
поэт Климовой
Бальмонт.
Блоковский мотив нищей, ветровой России тоже был очень
силен в Климовой, особенно в сиротливые, заграничные ее
—

—

годы.
Наталья

России

Сергеевна

не представляла

России. Тоска

себя

вне

России, без

русской природе,

по русским
ностальгия в самой чистой ее
рязанскому дому
форме выражена в заграничных письмах очень ярко и, как
всегда, страстно и логично.
И еще одно письмо страшно. Наталья Сергеевна, со всей
страстью переживая разлуку, постоянно думая о родине,
как
повторяя
заклинания,
вдруг задумывается и говорит
к
вовсе
не
слова, которые
лицу рационалистке, вольтерьянке,

людям,

и не для

по

по

—

наследнице

безверия

XIX века,— Наталья

Сергеевна

в тревоге, охваченная предчувствием, что она никогда
не увидит

Что

пишет

больше

Россию.

же осталось от

этой страстной жизни? Только

лагерной телогрейки старшей
дочери Натальи Сергеевны Климовой.
Я хожу не один по следу Климовой. Со мной ее старшая
дочь, и когда мы находим дом, который ищем, женщина
школьная

золотая медаль в кармане

входит внутрь, в квартиру, а я остаюсь на улице или, войдя следом
за ней, прячусь где-нибудь у стены, сливаюсь с оконной

шторой.
Я видел ее новорожденной, вспоминал, как сильные,
крепкие руки матери, легко таскавшие пудовые динамитные бомбы,
назначенные для

обнимали тельце
Наташей

—

убийства Столыпина, с жадной нежностью
своего первого ребенка. Ребенка назовут

мать назовет своим именем,

чтобы обречь дочь на
чтобы всю жизнь

подвиг, на продолжение материнского дела,
звучал этот

голос крови,

этот

призыв

судьбы, чтобы

названная именем матери всю свою жизнь откликалась на этот

материнский
Ей

В

294

голос,

было

зовущий

ее по имени.

шесть лет, когда мать умерла.

1934 году

мы

навестили

Надежду Терентьеву,

макси-

малистку, одноделицу Натальи Сергеевны Климовой по
первому громкому делу, по Аптекарскому острову.
«Не похожа на мать, не похожа»,— кричала Терентьева
новой Наташе, русоволосой дочери, не похожей на
темноголовую мать.
Терентьева не разглядела материнской силы, не угадала,
не почувствовала огромной жизненной силы, которая
понадобилась дочери Климовой на испытания большие, чем
испытания в огне и буре, которые были суждены матери.
Мы побывали у Никитиной
у участницы побега
—

книжки об этом побеге.
Мы побывали в Музее Революции, на стенде девятисотых
годов были две фотографии. Наталья Климова и Михаил
Соколов. «Пришлите мне фотографию, где я в белой кофточке

тринадцати, прочли две ее

пальто в накидку
у меня многие просят, а если нет
(Миша говорил, что ее потеряли), то гимназическую. У меня
многие просят».
Эти сердечные строки
из посланного после побега
и

—

—

Натальи Сергеевны.
Сейчас сорок седьмой год, и

первого письма

мы

снова

стоим

вместе

на

Сивцевом Вражке.
Телогрейка еще

хранит, как след дорогих духов, еле
слышный запах Казахстанских лагерных конюшен.
Это был какой-то празапах, от которого произошли все

запахи земли, запах унижения и щегольства, запах нищенства
и роскоши.
В лагере, в Казахстанской степи женщина полюбила

свободу, раскованность табуна, который
почему-то никогда не пытался растоптать, уничтожить, смять,
стереть с лица земли. Женщина в лагерной телогрейке, дочь
Климовой, поздно поняла, что она обладает удивительным
даром доверия животных и птиц. Горожанка, она узнала
лошадей за их

собак, кошек, гусей, голубей. Последний взгляд
овчарки в Казахстане при разлуке тоже был каким-то
рубежом, каким-то мостом, сожженным в ее жизни,— женщина
преданность

входила ночью в конюшню и слушала лошадиную жизнь

свободу,
своим

и

в

отличие

интересом,

Москве,

на

ипподроме

лошадьми снова.

упряжке,

в

от

своим

людей, окружавших женщину,
языком,

женщина

Разочарование

лентах,

в

шляпах,

своей

а

в

встретиться

с

ждало ее. Беговые лошади в
охваченные

были больше похожи на людей, чем
больше не встречалась с лошадьми.
Но все это было после,

со

Позже

жизнью.

попытается

—

на

сейчас

азартом

посыла,

лошадей. Женщина

телогрейка еще хра295

нила

еле

запах казахстанской лагерной конюшни·
было? Рыба лососевой породы вернулась в родной

слышный

Что уже

ручей, чтобы ободрать
«Я очень

мрачной

любила

Москвой

жить на

где жила

который

прибрежные

кровь бока о
—

скалы.

вот весь мой грех перед

седьмого

тридцать

земле,

пароходе, на

в

танцевать

ее мать,

Вернулась, чтобы

года».

доехать до

России

на том

опоздала Наталья Климова. Рыба

лососевой породы не слушает

предупреждений, внутренний

голос

сильнее, властнее.

Зловещий быт тридцатых годов: предательство близких
друзей, недоверие, подозрительность, злоба и зависть.
Женщина

поняла

на

тогда

всю

жизнь,

что

нет

Но раньше,

грех недоверия, и поклялась...

хуже греха,

чем

чем она поклялась,

ее арестовали.

Арестовали ее отца, он исчез в скользких от крови
подвалах лагерей «без права переписки». У отца был рак горла
после ареста он мог прожить недолго. Но когда пытались
—

навести

году. Эта

справки,
сказочная

получали

ответ,

что

противораковость,

генность лагеря, где жил и умер отец

мировой

внимания

тогда.

медицины.

Много

лет

две

он

умер

чудесная

в

1942

антиканцеро-

не привлекла

—

шутка, каких было немало

Мрачная
женщины

будут

искать

хоть

тень

найдут.
лагерей, бесконечные общие работы,

следа отца и мужа и ничего не

Десять

лет

отмороженные

руки и ноги
причинять рукам боль.

—

до

конца тут

Смертные

холодная

вода

будет

метели, когда вот-вот

перестанешь жить. Безымянные руки, которые поддерживают в
метели, приводят в барак, оттирают, отогревают, оживляют. Кто

они, эти безымянные люди,
молодости Натальи Климовой.

безымянные,

как

террористы

Табуны лошадей. Казахстанских лагерных лошадей, более
со своей жизнью особой
женщинастранным даром доверия животных и
ведь тоньше чувствуют людей, чем люди

свободных,

чем

горожанка

обладала

птиц.

—

люди,

Животные

друг друга, и в человеческих качествах разбираются лучше
людей. Животные и птицы относились к дочери Наташи
Климовой с доверием
тем самым чувством, которого так не
—

хватало людям.

1947 году, когда за плечами было следствие и десять
испытания только начинались. Механизм,
лагерей
который размалывал, убивал, казался вечным. Те, кто выдерживал,
В

лет

—

кто доживал до конца срока,

обрекались

на новые скитания,

бесконечные мучения. Это безнадежность бесправия,
темная от крови заря завтрашнего дня.
обреченность

на новые

—

296

Густые,

будет?

тяжелые золотые волосы. Что еще

Бесправие, многолетние скитания по стране, прописки, устройство
на работу. После освобождения, после лагеря
первая работа
—

прислугой у какого-то лагерного начальника
которого надо было мыть, ухаживать за ним

—

—

за

на

пилу,

лесоповал.

Хлопоты по прописке,

И

работа

спасение:

«режимные»

—

опять

инкассатором.

районы,

и

города

паспорт-клеймо, паспорт-оскорбление...
Сколько рубежей будет еще пройдено,

поросенок,

или

сколько

мостов

1947 году молодая женщина впервые

поняла

сожжено...

Вот здесь

в

и почувствовала, что не материнское имя прославить пришла
она

на

землю,

что

ее

судьба

—

не

не

эпилог,

чьей-то, пусть родной, пусть большой

послесловие

жизни.

Что у нее своя судьба. И для утверждения этой своей
такая же
судьбы путь только начат. Что она
—

представительница века и времени, как и ее мать.

Что сохранить веру в человека при ее личном опыте, ее
жизни,— подвиг не меньший, чем дело матери.
Я часто думал, почему всемогущий, всесильный лагерный

Климовой,

механизм не растоптал душу дочери
совести.

И

ответ:

находил

для

не размолол ее

лагерного распада,

лагерного

уничтожения, попрания человека нужна подготовка немалая.
Растление было процессом, и процессом длительным,
многолетним.

Лагерь
Эмигрантская

—

финал,

жизнь

концовка, эпилог.
дочь

сохранила

Климовой. Но ведь

эмигранты держались на следствиях 37-го года не лучше
«местных». Традиции семьи спасли. И та огромная
жизненная сила, которая выдержит испытание хозяйским
поросенком
только отучит плакать навечно.
и

—

Она не только не потеряет веры в

людей,

но восстановление

этой веры, повсечастное доказательство веры
своим

жизненным

человек

—

хороший

правилом

человек.

«заранее

в

людей сделает
что каждый

считать,

Доказывать нужно

только

обратное».

Среди

будет

зла, недоверия, зависти, злобы

—

чистый голос ее

очень приметен.

камни печени. Был
Операция была очень тяжелой
1952 год
самый трудный, самый плохой год моей жизни.
И лежа на операционном столе, я думала... Операции эти
камни в печени
не делаются под общим наркозом. Общий
наркоз при этих операциях дает сто процентов смертей.
Мне делали под местным, и я думала только об одном. Надо
—

—

—

—

—

перестать мучиться, перестать

жить

—

и так легко это

—

чуть297

чуть ослабить

и порог будет перейден, дверь
Зачем жить? Зачем воскресать снова

волю

—

в

1937?
1951
1938, 1939, 1940, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 1950,
году всей моей жизни, такой ужасной?
Операция шла, и хоть мне было слышно каждое слово, я
небытие

открыта...

старалась

о своем,

думать

и

где-то

из

самой

глубины моей,
струйка

из самого нутра моего существа ползла какая-то

жизни. Эта

струйка

мне

внезапно

стало

легко

живая

дышать.

Сталин,

жизнь с

Операция была

я

кончена.

и началась новая жизнь с новыми
живыми надеждами.

Воскресением моим было свидание с мартом
Воскресая на операционном столе, я знала, что
И

воли,

становилась все мощнее, все полнее, и

В 1953 году умер
надеждами,

к

1953 года.
надо

жить.

воскресла.

На Сивцевом Вражке

мы ждем

постукивая каблуками, белый

ответа.

халатик

Выходит хозяйка,
белая

застегнут,

туго натянута на аккуратно уложенные седые волосы.
Хозяйка не спеша разглядывает гостью своими крупными,
красивыми темными дальнозоркими глазами.
Я стоял, сливаясь с оконной занавеской, с тяжелой
запыленной шторой. Я, знавший прошлое и видевший будущее.
Я уже побывал в концлагере, я сам был волком и мог оценить
волчиную
хватку. Я кое-что в повадках волков понимал.
шапочка

В

сердце

мое

вошла

—

тревога

не

страх,

увидел завтрашний день этой невысокой
женщины, дочери Наташи Климовой. Я увидел
и сердце мое заныло.

Да, я слышала об
И «Письмо после казни»
—

Россия... Помню, все

интеллигентная

жизнь

были

—

в

этом

а

—

тревога

русоволосой
ее завтрашний

я

день,

побеге. Романтическое время.
Господи! Вся

читала.
помню.

Но романтика
это одно, а
другое. Вы сколько лет

вы простите меня,— жизнь

—

—

лагере?

Десять.

—

Вот видите. Я могу вам помочь
ради вашей мамы.
я не на луне. Я земной житель. Может быть, у ваших
кольцо там,
родственников есть какая-нибудь золотая вещь
—

—

Но ведь

—

перстень...

Есть только медаль, мамина школьная медаль. А кольца

—

нет.

Очень жаль, что нет кольца. Медаль
это на зубные
коронки. Я ведь зубной врач и протезист. Золото у меня
—

—

быстро
—

—

298

идет в дело.

Вам надо уходить,— прошептал я.
Мне надо жить,— твердо сказала

дочь

Наташи Кли-

мовой.— Вот...— И
достала

из

кармана

лагерной телогрейки

она

тряпичный сверточек.

1966

У СТРЕМЕНИ
Человек был стар, длиннорук,
пережил травму душевную,

В

силен.

был осужден

он

молодости

как вредитель на

был привезен на Северный Урал на строительство
Вишерского бумажного комбината. Здесь оказалось, что

десять лет и

страна нуждается
землю

в

копать,

его послали не
инженерных знаниях
руководить строительством. Он руководил
участков строительства наравне с другими
его

а

—

из трех
арестантами-инженерами
одним

—

Мордухай-Болтовским

и

Будзко.

был вредителем. Это был пьяница,
осужденный по сто девятой статье. Но для начальства
бытовик был еще удобней, а для товарищей Будзко выглядел как

Петр Петрович Будзко

пятьдесят

заправская
попасть на

уезжал на
кисельные

не

восьмая,

Колыму. Берзин,
золото и набирал

берега

и

чуть

пункт

семь.

Инженер

хотел

директор Вишхимза, сдавал дела,
своих. На Колыме же ожидались

не немедленное досрочное

Покровский подавал заявление и не понимал, почему
Будзко берут, а его нет, и, мучаясь в неизвестности, решил
добиться приема у самого Берзина.
Через тридцать пять лет я записал рассказ Покровского.
Этот рассказ, этот тон Покровский пронес через всю

освобождение.

свою жизнь

Наш

—

большого русского инженера.
был большой демократ.

начальник

Демократ?
Да, знаете, как трудно попасть к большому
Директору треста, секретарю обкома? Записи у
Зачем? Почему? Куда? Кто ты таков?

—

—

начальнику.
секретаря.

А

тут

просто

Да

ты

видеть

еще с такой

Дзержинским.
—

—

я сам

бесправный
такое

человек,

высокое,

биографией

—

да
дело

арестант, и вдруг так
военное начальство.

еще

Локкарта, работа

с

Чудеса.

К генерал-губернатору?
Вот именно. Могу вам сказать не таясь, не
кое-что сделал для России. И в своем деле

всему миру, думаю. Моя специальность
Фамилия
Покровский, слышали?
по

—

стыдясь
я

—

известен

водоснабжение.

—

299

Нет,

—

не

Ну,

—

слыхал.

как теперь говорят,

модель.

первого класса».

«Пассажир
Начал

Чеховский сюжет
или,
Чеховская модель из рассказа

можно только смеяться.

—

Ну, забудем,

кто

вы

и

кто

я.

инженерную карьеру с ареста, с тюрьмы, с
обвинения и приговора на десять лет лагерей за вредительство.
Я проходил по второй полосе вредительских процессов:
первую, шахтинцев, мы еще клеймили, осуждали. Нам
досталась вторая очередь
тридцатый год. В лагеря я попал весной
я свою

—

тридцать первого года. Что такое шахтинцы? Чепуха.
Отработка эталонов, подготовка населения и кадров своих к кое-

новинкам, которые стали ясны в тридцать
Но тогда, в тридцатом году, десять лет был срок
оглушительный. Срок
за что? Бесправие оглушительно. Вот
каким

—

Вишере, строю

седьмом.

я уже на
что-то, возвожу. И могу попасть на прием к

самому главному начальнику.
У Берзина не было приемных

день ему

подавали лошадь к конторе

а

—

дней. Каждый
обычно верховую,

из

посетителей

заключенных.

Десять

иногда

принимал любых
человек в день, без

коляску. И пока начальник садился в седло

—

блатарь, хоть сектант, хоть русский
интеллигент. Впрочем, ни блатари, ни сектанты с просьбами
к Берзину не обращались. Живая очередь. Первый день я
бюрократизма,—

пришел, опоздал
человек прошли,

был одиннадцатый, и,

когда десять

коня и поскакал на строительство.

обратиться

Я хотел

как бы

Десять

человек

другой день

я

собой

с

—

Берзин тронул

отсоветовали,

меня

хоть

Разговор

к нему на работе,— товарищи
не испортить дела. Порядок есть порядок.

в

день,

пока

начальник

пришел пораньше
на

садится в

и дождался.

седло.

На

Я попросил взять

Колыму.

этот помню,

каждое слово.

А ты кто?— Берзин отвел в сторону лошадиную морду
рукой, чтобы лучше расслышать.
—

—

Инженер Покровский, гражданин

начальником

гражданин
—

—

участка

на

начальник.

Работаю

Вишхимзе. Главный корпус строю,

начальник.

А что тебе надо?

Возьмите

меня с

собой

на

Колыму,

гражданин

начальник.
—

—

—

пять

А какой у тебя

—

то есть.

300

срок?

Десять лет, гражданин начальник.
Десять? Не возьму. Если бы у тебя было три или там
это другое дело. А десять? Значит, что-то есть. Что-

Я клянусь, гражданин начальник...

—

Ну, ладно. Я запишу в книгу. Как твоя фамилия?
Покровский. Запишу. Тебе ответят.
Берзин тронул коня. На Колыму меня не взяли. Я получил
—

на

досрочное

этом

море. Работал

Берзине,
все

является

чем

лучше,

и

большое

в

выплыл

на

Вишере,

чем

работалось. Единственная стройка,
а если

срок,
как

строительстве

Но

мне нигде не

все делалось в
и

же

везде.

из-под

не в

земли.

при

где

Берзин скомандует,
Инженеры (заключенные,
срок,

подумать только!) получали право

задерживать людей на
перевыполнять норму. Все мы получали премии,
на досрочное нас представляли. Зачетов рабочих дней тогда

работе, чтобы
не

было.
И начальство

будет работать

нам

говорило:

работайте

от

души,

а

кто

отправят. На Север. И показывали
вверх по течению Вишеры. А что такое Север, я и не

рукой

плохо

—

знаю.

Я

умер,

Берзина. По Вишере. На Колыме, где Берзин
видал его
поздно меня на Колыму привезли.

знал
я

не

—

Генерал Гровс

относился с

«манхэттенского проекта». И

Одно

презрение.

досье

полным
не

к

презрением

стеснялся

ученым

высказывать

Роберта Оппенгеймера

это

чего стоило.

В

мемуарах Гровс объясняет свое желание получить
генеральский чин раньше назначения начальником «манхэттенского
проекта»: «Мне часто приходилось наблюдать, что символы
власти

и

действуют

на

относился

с

ранги

Берзин

ученых
полным

сильнее,

чем

презрением

на
к

военных».

инженерам.

эти
Все
вредители
Мордухай-Болтовский, Покровский,
Будзко. Заключенные инженеры, строившие Вишерский
комбинат. «Выполним к сроку!» Молния! План! Эти люди не
—

вызывали

у

начальника

ничего,

кроме

презрения.

На

удивление

философское удивление бездонностью, безграничностью
унижения человека, распадом человека у Берзина просто
на

не хватало времени. Сила, которая сделала его начальником
знала людей лучше, чем он сам.
инженеры БоГерои первых вредительских процессов
—

яршинов,

Иноземцев,

Долгов,

Миллер, Финдикаки

—

бойко

работали
пайку,
смутную надежду быть
представленными к досрочному освобождению.
Зачетов тогда еще не было, но уже было ясно, что
необходима какая-то желудочная шкала для легкого управления
человеческой совестью.
за

за

301

Берзин принял строительство Вишерского комбината в
1928 году. Уехал с Вишеры на Колыму в конце 1931 года.
Я, пробывший на Вишере с апреля 1929 года до октября
1931 года, застал и видел только берзинское.
Личным пилотом Берзина (на гидроплане) был
московский летчик, осужденный за
заключенный Володя Гинце
вредительство в авиации на три года. Близость к начальнику
давала Гинце надежду на досрочное освобождение, и Берзин
—

при

своем презрении к людям это хорошо понимал.

своих поездках Берзин всегда спал где придется
у
начальства, разумеется, не стремясь обеспечить себя какой-то
охраной. Его опыт подсказывал, что в русском народе любой
заговор будет выдан, продан, добровольные доносчики
В

сообщат

—

о

даже

тени

—

заговора

все

равно.

обычно коммунисты бывшие, вредители,
или

лигенты,

Доносчики

блатари. Донесут,

потомственные

эти

или родовитые интел

не

Спите спокойно, гражданин начальник. Эту сторону
лагерной жизни Берзин понимал хорошо, спокойно спал,
беспокойтесь.

спокойно ездил и летал и

был

убит,

когда пришло время, своим же

начальством.
Тот самый

Север, которым пугали молодого
Покровского, существовал, еще как существовал. Север только набирал
управление его было в Усть-Улсе при
силу, темп. Север
впадении речки Улса в Вишеру,— там теперь нашли алмазы.
Берзин тоже их искал, но не нашел. На Севере велись
—

лесозаготовки

—

Колымские

самая тяжелая

работа
—

шестидесятиградусном

шера

для арестанта на

разрезы, кайло колымских каменоломен,
морозе

на

было впереди. Вибыть Колыма. Вишера

все

сделала немало, чтобы могла

это двадцатые годы,

Вишере.

работа

это

—

конец двадцатых годов.

Севере, на его участках лесных Пеле и Мыке, Вае и
Ветрянке, заключенные при перегоне (заключенные ведь не
ходят, их «гоняют», это официальный словарь) требовали
На

связать руки за

попытке

к

спиной, чтоб конвой

бегству».

не мог в дороге

убить

«при

«Свяжите руки, тогда пойду. Составьте

акт». Те, кто не догадался умолить начальство связать себе
руки, подвергались смертельной опасности. «Убитых при
попытке к бегству» было очень много.
В одном из лагерных отделений блатари отнимали каждую
посылку

блатарей.
три

дня

снят с

фраеров. Начальник
И выставил трупы
и

три

ночи.

в

не

выдержал

гробах

Кражи были

застрелил трех

Трупы

прекращены,

стояли

начальник

работы,

переведен куда-то.
Аресты, провокационные дела,

302

и

на вахте.

внутрилагерные допросы,

следствия кипели в лагере.

набиралась из
прибывших

к

Огромная по штату третья часть
проштрафившихся и

осужденных чекистов,

Берзину

чтобы сейчас

под спецконвоем,

же занять

Ни один бывший чекист
специальности. Полковник

место за следовательскими столами.
не

работал

Ушаков,

на

работе

начальник

Берзина

вполне

отдела

Дальстроя, переживший

был осужден
десятой статье.

благополучно,

власти

превышение

не по

розыскного

по

сто

на

года

три

за

кончил

Ушаков

службе у Берзина и вместе с БерзиКолыму. И немало людей сидело «за
Ушаковым», в качестве меры пресечения
предварительный арест... Ушаков, правда, не «политик». Его дело
розыск,
розыск беглецов. Был Ушаков и начальником режимных
отделов на Колыме же, подписывал даже «Права з/к з/к» или,
срок через год, остался на
ным

уехал

строить

—

—

вернее, правила содержания заключенных, которые состояли
из двух частей: 1. Обязанности: заключенный должен,

Права: право жаловаться, право писать
письма, право немного спать, право немного есть.
А в молодости Ушаков был агентом московского
заключенный не должен. 2.

уголовного розыска, сделал
на

ошибку,

получил трехлетний срок

Вишеру.
Жигалов, Успенский, Песнякевич

вели

дело против начальника третьего отделения
Дело

это

—

твердости

о

взятках,

нескольких

о

—

приписках

заключенных,

и

уехал

большое лагерное
(Березники).

кончилось

ничем

просидевших

из-за

под

следствием, под угрозами по три-четыре месяца в лагерных
изоляторах-тюрьмах.

Дополнительный срок был

не редкость на

Вишере. Такой

срок получили Лазаренко, Глухарев.
За побег тогда сроки не давали, полагался

изолятор
трехмесячный с железным полом, что для раздетых, в белье,
смертельно зимой.
Я там арестовывался органами местными дважды, дважды
отправлялся

со

спецконвоем

из

Березников

дважды прошел следствия, допросы.
Этот изолятор был страшен для опытных.

блатари умоляли

коменданта первого

отделения

Вижаиху,

Беглецы,
Нестерова

не

никогда не

побегут.

Нестеров, показывая волосатый кулак,
Ну, выбирай, плеска или в изолятор!
Плеска!
жалобно отвечал беглец.
Нестеров взмахивал рукой, и беглец падал с ног,

говорил:

сажать в изолятор. Они никогда не

И комендант

будут,

на

—

—

—

кровью.
В нашем этапе в апреле 1929 года конвой напоил

залитый

зубную
303

врачиху Зою Васильевну, осужденную по пятьдесят восьмой
насиловал ее
статье по делу «Тихого Дона», и каждую ночь
коллективно. В том же этапе был сектант Заяц. Отказывался
на

вставать

поверку.

избивал

Его

ногами

конвоир

каждую

поверку. Я вышел из рядов, протестовал и той же ночью

выведен

на

сколько

захотелось

мороз,

раздет

конвою.

Летом тридцатого года
человек

триста

были
с

исключительно люди

контрактурами

рубов
и

до

статье

от

лагере на

в

—

на

с

в

на

был

столько,

снегу

1929 года.

апреле

Березниках

скопилось

актированных

по

свободу

болезней. Это

Севера

цинги,

стоял

было

Это

заключенных,

восьмой

пятьдесят

и

догола

—

из-за

четыреста

с черно-синими пятнами,

культями отморожений. Само-

освобождали,
саморубы жили

по четыреста пятьдесят восьмой статье не
конца

срока или до

случайной

смерти

в лагерях.

Начальник лагерного отделения
прогуливать
от прогулки

в целях лечения,

распорядился было
транзитники отказались

Стуков

но все

еще выздоровеешь, пожалуй, и снова попадешь
Север.
Да, Севером пугали Покровского не напрасно. Летом 1929
года я первый раз увидел этап с Севера
большую пыльную
—

на

—

змею, сползавшую
пыль засверкали

выпали от цинги.
соловчанки,

с

и

горы

штыки,

видную далеко. Потом сквозь

потом глаза.

Зубы

там не сверкали,

Растрескавшиеся, сухие рты, серые

суконные ушанки, суконные

брюки.

Этот этап запомнился
Разве все это было не при

бушлаты,

шапки-

суконные

на всю жизнь.

Берзине, у стремени которого
трепетал инженер Покровский?
Это страшная черта русского характера
унизительное
раболепство, благоговение перед каждым лагерным
только один из тысяч, готовых
начальником. Инженер Покровский
—

—

руку большому начальнику.
спина его не стала гнуться ниже.
Инженер-интеллигент
Что вам так понравилось на Вижаихе?
Как же. Нам дали постирать белье в реке. После
тюрьмы, после этапа это большое дело. К тому же доверие.
молиться,

лизать

—

—

—

Удивительное доверие. Стирали прямо на реке,
охраны видели и не стреляли! Видели и

бойцы

на
не

берегу,

и

стреляли!

Река, где вы купались,— в зоне охраны, в кольцевой
опояске караульных вышек, расположенных в тайге. Какой
же риск для Берзина давать вам стирать белье? А за кольцом
—

вышек

другое

оперативников.

Да

друг друга.
304

кольцо

еще

таежных

—

секретов

летучие контрольные

патрулей,

патрули

проверяют

Да-а-а...

—

А знаете, какая последняя

—

Вишера,

провожала

ваша

и

моя,

фраза,

когда

я

с

которой

Вы тогда уже стирали

тридцать первого года?

меня

освободился

осенью

свое

белье

в речке.

Какая?

—

«Прощайте. Пожили

—

поживете

Легенда
начала

на

маленькой

командировке,

большой».

на

о

Берзине

—

«заговор
трагического конца

Ленин,

Берзин расстрелян

—

обывателя

из-за его экзотического для

Локкарта»,

в тридцать восьмом году

—

разрастается

и
Дзержинский!
Ежовым и Сталиным
—

пышным цветом

преувеличений.
В локкартовском деле всем людям России надо было
выбор, бросить монету
орел или решка. Берзин решил

сделать

—

выдать, продать

случайностью

—

Локкарта. Такие поступки диктуются
плохо спал, и духовой оркестр в саду

часто

играл

слишком громко. Или у локкартовского эмиссара было что-то
Или в своем поступке царский
офицер видел веское свидетельство своей преданности еще

в лице, внушающее отвращение.

родившейся власти?
Берзин был самым обыкновенным лагерным начальником,
усердным исполнителем воли пославшего. Берзин держал
у себя на колымской службе всех деятелей ленинградского
ОГПУ времен кировского дела. Туда, на Колыму, люди эти
не

были просто переведены
надбавки

на службу
сохраняли стаж,
Ф. Медведь, начальник ленинградского
был на Колыме начальником Южного
—

так далее.

и

отделения

ОГПУ,

горнопромышленного управления и по берзинскому делу расстрелян,
вслед за Берзиным, которого вызвали в Москву и сняли с

Александровом.
Ни Медведь, ни Берзин,

поезда под

Прокофьев

не

ни Ежов, ни Берман, ни
были сколько-нибудь способными, сколько-нибудь

замечательными людьми.

Славу им дал мундир,
Берзин также убивал
Газета «Советская Колыма»
процессах,

полна

призывов

к

призывов к жестокости и

звание,
по

военная

приказу

полна

форма,

свыше в

должность.

1936 году.

извещений, статей

о

бдительности, покаянных речей,
беспощадности.

В течение тридцать шестого года и тридцать седьмого с
этими речами выступал сам Берзин
постоянно, старательно,
боясь что-нибудь упустить, недосмотреть. Расстрелы врагов
—

народа

на

Одним

Колыме

шли

и в тридцать шестом году.

из главных принципов

убийств

сталинского времени
305

было уничтожение одним рядом партийных деятелей другого.
А эти, в свою очередь, гибли от новых:
из третьего ряда
—

убийц.
Я не знаю, кому тут везло и в чьем поведении была
уверенность, закономерность. Да и так ли это важно.
Берзина арестовали в декабре 1937 года. Он погиб, убивая
для того же Сталина.

Легенду о Берзине развеять нетрудно, стоит только
просмотреть колымские газеты того времени
тридцать шестого!
тридцать шестого года! И тридцать седьмого, конечно.
«Серпантинная», следственная тюрьма Северного горного
управления, где велись массовые расстрелы полковником Гараниным
—

в

1938 году,—

эта командировка открыта в

берзинское

время.

себе
достаточных внутренних сил, нравственной стойкости для
того, чтобы с уважением относиться к самому себе и не

Труднее

благоговеть

понять другое.

Почему

талант не находит в

перед мундиром, перед чином?
с упоением, отдачей

Почему способный скульптор

и

ГУЛАГа? Что так
повелительно привлекает художника в начальнике ГУЛАГа?
Правда, и Овидий Назон был начальником ГУЛАГа. Но ведь
не работой в лагерях прославлен Овидий Назон.
благоговением лепит

какого-то

начальника

Ну, скажем, художник, скульптор, поэт, композитор может
быть вдохновлен иллюзией, подхвачен и унесен
эмоциональным порывом и творит любую симфонию, интересуясь только
потоком красок,

фигурой

вызван

потоком

звуков. Почему
ГУЛАГа?

все

же

этот поток

начальника

Почему ученый чертит формулы на доске перед тем же
ГУЛАГа и вдохновляется в своих материальных
инженерных поисках именно этой фигурой? Почему ученый
начальником

испытывает то же

лагерного ОЛПа?

благоговение

к

какому-нибудь

начальнику

только, что тот начальник.
и писатели, интеллигенты, попавшие

Потому

Ученые, инженеры
на цепь, готовы раболепствовать перед любым

полуграмотным дураком.
«Не погубите, гражданин начальник»,— в моем
присутствии говорил местному уполномоченному ОГПУ в тридцатом
году арестованный завхоз лагерного отделения. Фамилия
завхоза была Осипенко. А до семнадцатого года Осипенко был
секретарем митрополита Питирима, принимал участие
тинских кутежах.

Да

что

вы вели

Был

306

Осипенко! Все

себя

эти

в

распу-

Рамзины, Очкины, Бояршино-

так же...

Майсурадзе,

киномеханик по «воле»,

около

Берзина

сделавший лагерную карьеву
начальника

УРО.

и

дослужившийся

Майсурадзе

до должности

что стоит

понимал,

«у

стремени».

Да,

—

мы в

аду,— говорил

И

первыми.

Майсурадзе.—

были последними. А здесь

На воле мы

свете.

любому Ивану Ивановичу

считаться.
«Иван Иванович»

—

Мы

мы

придется

на том

будем
этим

с

это кличка интеллигента

на

блатном

языке.
Я думал много лет, что все это только

«Расея»

глубина русской души.
Но из мемуаров Гровса об атомной бомбе

—

немыслимая

подобострастие

это

ученых,

общении

миру науки не

Что такое

человека? Нет,
человек

в

те

с

я

Не

ничтожно

нибудь другое дает

что

меньше.

искусство? Наука? Облагораживает

нет и нет.

увидел,

Генералом свойственно миру

из

искусства, не из науки

малые

положительные

им нравственную силу,

ли она

приобретает

качества.

но не их

Что-

профессия,

не талант.

Всю жизнь я наблюдаю раболепство, пресмыкательство,
самоунижение интеллигенции, а о других слоях общества и
говорить нечего.
В ранней молодости каждому подлецу я говорил в лицо,
что он подлец. В зрелые я видел то же самое. Ничто не
изменилось после моих проклятий. Изменился только сам я, стал

осторожнее, трусливей. Я знаю секрет этой тайны людей,
стоящих «у стремени». Это одна из тайн, которую я унесу в
могилу. Я не расскажу. Знаю и не расскажу.

На Колыме у меня был хороший друг, Моисей Моисеевич

Кузнецов. Друг

не друг

—

дружбы

там не

бывает,—

а просто

уважением. Кузнец
которому
лагерный. Я у него работал молотобойцем. Он мне рассказал
еще при Николае,
белорусскую притчу о том, как три пана

человек, к

я относился с

—

конечно,— пороли три дня и три ночи без отдыха
белорусского мужика-бедолагу. Мужик плакал и кричал: «А

как же я не

евши».
К
1967

чему

эта

притча? Да

ни к

чему. Притча

—

и

все.

ΧΑΗ-ГИРЕЙ

Александр Александрович Тамарин-Мерецкий* был

не

Нередкий. Он был татарский князь Хан-Гирей,
генерал из свиты Николая II. Когда Корнилов летом
семнадцатого года шел на Петроград, Хан-Гирей был начальником

Самарин

и

не

штаба Дикой

дивизии

особо верных царю

—

Корнилов

кавказских

Петрограда, и
Хан-Гирей остался не у дел. Позднее по призыву Брусилова,
известному испытанию офицерской совести, Хан-Гирей вступил в
Красную Армию и обратил свое оружие против своих
бывших друзей. Здесь Хан-Гирей исчез, а явился кавалерийский
командир Тамарин, командир кавалерийского корпуса
три
ромба по сравнительной шкале военных званий того времени.
Тамарин участвовал в этом чине в гражданской войне, а к
воинских

частей.

не

дошел

до

—

концу гражданской самостоятельно командовал операциями
басмачей, против Энвера-паши. Басмачи были разбиты,
рассеяны, но Энвер-паша выскользнул в песках Средней
Азии из рук красных кавалеристов, исчез где-то в Бухаре и
снова появился на советских границах
с тем чтобы быть
против

—

случайной перестрелке патрулей. Так кончилась жизнь
Энвер-паши, талантливого военачальника, политика,
объявившего
когда-то
газават,
священную
войну, Советской

убитым в

России.

операцией по уничтожению басмачей,
Энвер-паша бежал, ускользнул,
исчез, началось следствие по делу Тамарина. Тамарин доказывал
свою правоту, объяснял неудачу поимки Энвера. Но Энвер был

Тамарин

и

когда

командовал

выяснилось,

слишком

что

видной фигурой. Тамарина демобилизовали,

без будущего, без настоящего.
но
была жива и здорова старуха
умерла,
остался

сестра.

мать,

и князь

Тамарина

Жена

была

жива

Тамарин, поверивший Брусилову, чувствовал

ответственность за семью.

Всегдашний интерес Тамарина
современной поэзии даже, интерес
возможность

заработка

Александрович

по

и

к
к литературе
вкус дал бывшему генералу
—

литературной

напечатал несколько

части.

статей-обзоров

«Комсомольской правде». Подпись: А. А. Мирецкий.
Половодье входит в берега. Но где-то шелестят
*
прошлого».

308

О А. А.

Тамарине-Мерецком

см.

(Сост. А. Козлов. Магадан, 1989.)

в

книге

Александр
в

анкетами,

«Магадан. Конспект

где-то вскрывают пакеты и, не подшивая к делу, несут

бумажку

на доклад.

Тамарин арестован. Новое

официально. Три

следствие ведется уже вполне

лагерей

года концентрационных

Сознание смягчило бы вину.
В 1928 году был только один

за

нераскаяние.

УСЛОН.

в

концлагерь

России

—

Четвертое отделение Соловецких лагерей особого

Вишеры, в ста
Соликамска, близ деревни Вижаиха. Тамарин
на Урал в столыпинском арестантском вагоне,

назначения открылось позднее в верховьях
от

километрах
в

едет

этапе

обдумывая

один

Вагон,

план.

в

важный,

очень

план,

Александровича
последних. Огромная

север,— столыпинский вагон из

нагрузка

на вагонный

что

парк,

«столыпинские»

где-то

с

рассчитанный

далеко

котором везут Александра

колеи,

стал

плохой

стали

—

ремонт

вымирать,

жилищем

все привело

рассыпаться.

к

на

тому,

Соскочил

железнодорожных

актировали, и вагон исчез. Вовсе не в
интересах нового правительства было обновлять именно
столыпинский вагонный парк.
Был
«столыпинский»
Столыпинские
галстук-виселица.
хутора. Столыпинская земельная реформа вошла в историю.
Но о столыпинских вагонах говорят все по простоте
ремонтников,

одряхлел,

душевной,

что это

его

арестантский

—

специальный

вагон с решетками,

вагон для перевозок арестантов.

На самом же деле последние столыпинские вагоны,
изобретенные в девятьсот пятом году, государство донашивало во
время гражданской войны. Столыпинских вагонов давно нет.
Сейчас любой вагон с решетками называют
столыпинским.
Настоящий же столыпинский вагон модели 1905 года
был теплушкой с маленькой щелью в центре стены, густо
перекрещенной железом, с глухой дверью
коридорчиком для конвоя с трех сторон вагона. Но

и

узким
столыпинский

что

вагон

арестанту Тамарину.
Александр Александрович Тамарин

кавалерийский

генерал.

мечтал: он
Суворов.

будет

—

гостям

садовыми

благоухающий
выставке

Тамарина»,

Венера.
Эта

только

—

как

Да, Тамарин
Гораций, как

ножницами

букет

в

руках,

«Звезды

Тамари-

особой породы роз, отмеченной первой премией

международной
«Гибрид

с

не

садовод, цветовод.

выращивать розы

Седой генерал

срезающий
на»

Тамарин был

мечта

в

северная

владела

Гааге.

Или

красавица,

Тамариным

с

еще

сорт

на

—

петербургская
детства:

выращивать
309

классическая мечта всех военных на пенсии, всех

—

розы

президентов, всех министров в

мировой истории.

В

кадетском корпусе, перед отходом ко сну, Хан-Гирей
видел себя то Суворовым, переходящим Чертов мост, то
Суворовым с садовыми ножницами среди сада в селе Кончанском.
опала Суворова. Хан-Гирей
Впрочем, нет. Кончанское
утомленный подвигами во славу Марса, выращивает розы
—

просто

потому,

что

Эта робкая

исполнились

время,

пришло

После

сроки.

Марса.

никакого

—

роз

же,

мечта все разгоралась и разгоралась, пока не

А когда стала страстью
Тамарин понял,
что для выращивания роз нужно знание земли, а не
только стихов Вергилия. Цветовод незаметно стал огородником
стала

и

—

страстью.

Хан-Гирей

садоводом.

эти

поглощал

быстро,

знания

учился шутя. Никогда Тамарин не жалел времени на
любой цветоводный опыт. Не жалел времени, чтобы
прочесть

учебник

лишний

по

растениеводству,

по

огородничеству.

Да,

и

цветы

Серебряная

стихи!

Но

латынь

звала

к

стихам

Вергилий и розы. Но,
быть, не Вергилий, а Гораций. Вергилий почему-то
Данте в проводники сквозь ад. Хороший это или плохой

современных поэтов.

может

главное

—

выбран
символ? Поэт сельских радостей
надежный ли проводник
по аду?
Ответ на этот вопрос Тамарин успел получить.
Раньше выращивания роз пришла революция
—

—

февральская, Дикая дивизия, гражданская война, концлагерь на
Северном

Урале. Тамарин решил

поставить

новую

ставку

в

своей жизни-игре.

Цветы, выращенные Тамариным
ском сельхозе,

возили

успехом. Тамарин понял,

свободе.

С

в

на выставки в

с

Вишер-

большим

путь к его
старик в
директора Вишхимза, начальника

что

цветы

этого времени чисто

заплатанном чекмене ставил на стол

в

концлагере,

Свердловск
на Севере

—

выбритый

Вишерских лагерей Эдуарда Петровича Берзина, свежую розу
ежедневно.

Берзин
выращивании роз.

тоже

кое-что

Классическая

слышал

гимназия

о

эти

Горации,
знания

о

давала.

А

Берзин вполне доверял вкусам Александра
Александровича Тамарина. Старый царский генерал,
главное

—

ставящий

ежедневно
молодого

чекиста.

свежую
Это было

розу

на

неплохо.

письменный

И

стол

требовало

благодарности.

Берзин,
310

сам

царский офицер,

в свое

время 24 лет от роду

локкартовском деле поставил жизнь-ставку на советскую
власть. Берзин понимал Тамарина. Это была не жалость, а
общность судеб, связавшая обоих надолго. Берзин понимал, что
в кабинете директора Дальстроя,
лишь по воле случая он
в

—

Тамарин лопатой на лагерном огороде. Это были люди
одного воспитания, одной катастрофы. Никакой разведки
с

а

не

контрразведки

Локкарт

и

было

в

жизни

Берзина,

пока

и

возник

не

необходимость выбора.

В двадцать четыре года жизнь кажется бесконечной.
Человек не верит в смерть. Недавно на кибернетических

средний возраст предателей в мировой истории
двадцать
Валленрода. Этот возраст

машинах вычислили

от Гамильтона до

—

тут Берзин был человеком своего
времени... Полковой адъютант, прапорщик Берзин... Любительхудожник, знаток барбизонской школы. Эстет, как все чекисты

быть,

четыре года. Стало

и

времен. Впрочем, он еще не был чекистом. Дело Локкарта было ценой за это звание, вступительным партийным
взносом Берзина.
Я приехал в апреле, а летом пришел к Тамарину,
тех

переправился через реку по
Комнатка
оранжерее.

томный, тяжелый

особому
со

пропуску. Тамарин

стеклянной

запах цветов, запах

жил при

парниковой крышей,
сырой земли,

парниковые

огурцы и рассада, рассада... Александр Александрович
соскучился по собеседнику. Отличать акмеистов от
имажинистов не умел ни один

тамаринскии

сосед по нарам, ни один

помощник и начальник.

Вскоре началась эпидемия «перековки». Исправдома были
переданы ОГПУ, и новые начальники по новым законам
поехали на все четыре стороны света, открывая все новые
лагерные отделения. Страна покрылась густой сетью

концлагерей, которые
«исправительно-трудовые».

к

этому времени переименовали

Помню большой

управлении УВЛОН,

Берзина

—

митинг заключенных
на

штрафного

Вишере. После

чекиста

Теплова

рубежах

и новые

в

летом

1929 года

в

доклада заместителя
о новых планах

лагерном деле, был задан
вопрос Петром Пешиным, каким-то партийным лектором из
Свердловска:
советской

власти,

о

новых

в

Скажите, гражданин начальник, чем отличаются
исправительно-трудовые лагеря от концентрационных?
—

Теплов
—

—

звонко и с удовольствием повторил вопрос.

Это

вы

Да,

именно это,— сказал

спрашиваете?
Пешин.
311

—

Ничем

отличаются,— звонко

не

Теп-

выговорил

лов.

Вы меня не поняли, гражданин начальник.
Я вас понял.— И Теплов перевел глаза не то выше,
ниже Пешина и никак не отвечал на сигналы Пешина
—

—

то

не
—

просьбу

задать еще вопрос.
Волна «перековки» перенесла меня в

станцию

Усольская,

Березники,

на

как это называлось в те времена.

Но еще раньше, в ночь перед моим отъездом, Тамарин
в лагерь, в четвертую роту, где я жил, чтобы
попрощаться. Оказалось, это не меня увозят
увозят Тамарина
спецконвоем, в Москву.
пришел

—

Поздравляю, Александр Александрович. Это на
на освобождение.
Тамарин был небрит. Щетина у него была такая, что
—

пересмотр,

дворе царя приходилось

брился

он

—

бриться

при

дважды в день. В лагере же

один раз в день.

Это

—

год сроку

не

из

освобождение и
лет. Неужели

не

вы

трех

пересмотр. Мне остался
думаете, что кто-то

дела? Прокуратура по надзору или
другая организация. Я заявлений не подавал никаких.
Я стар. Я хочу здесь жить, на Севере. Здесь хорошо
я
раньше, в молодости, Севера не знал. Матери нравится
тоже. Я хотел здесь умереть. И вот
тут. Сестре
пересматривает

какая-нибудь

—

—

спецконвой.
—

Меня отправляют с
командировку,

никовскую
главную

стройку второй

этапом

завтра

—

открывать Берез-

бросить

первую лопату на
Мы не можем ехать

пятилетки...

вместе.

Нет, у меня спецконвой.
Мы распрощались, а завтра
—

и

«шитик»

складе

сплыл

до

нас

Дедюхина,

погрузили

ло

Ленвы,

на

где

«шитик»,

в

старом

и

разместили первую партию заключенных,
поднявших на своей спине, своей крови корпуса Березникхим-

строя.
Цинги в берзинские времена было в лагере очень много, и
не только с грозного Севера, откуда пыльной змеей время от
времени приползали, сползали с гор этапы отработавшихся.

Севером грозили в управлении,
это Усть-Улс и

раньше,

цингой,
убийствами

но
с

побоями,

бессудными

Только потом
312

Кутим,

эмиссарам
—

грозили

в

Березниках. Север

—

где сейчас алмазы. Искали алмазы и

Берзина

не

везло.

Притом

лагерь с

рукоприкладством походя, с
доверия у местного населения не вызывал.
с

судьба

ссыльных

по

коллективизации

семей

кубанских
смерть в

раскулаченных,

Уральских

которых

бросили

на

снег

и

на

лесах, подсказала, что страна готовится

к большой крови.

Пересылка
были

на

размещены,

Ленве была
в

вернее,

в

же бараке, где мы
в
верхнем
барака

том

части

—

его

этаже.
Конвоир только что завел туда какого-то мужчину с друмя
чемоданами, в чекмене каком-то потертом... Спина была очень
знакомой.

Александр Александрович?
Мы обнялись. Тамарин был грязен,
—

веселей, чем на Вижаихе
И я сразу понял почему.

—

—

—

при

нашем

но весел, гораздо
последнем свидании.

Пересмотр?
Пересмотр. Было
с

высшую меру

три года, а теперь дали десять,
и я возвращаюсь!
заменой десятью годами
—

На Вишеру!
—

Чего

ж

вы

радуетесь?

Как? Остаться жить
это главное в моей философии.
65 лет. До конца нового срока я все равно не доживу.

—

Мне

—

Зато кончилась всякая неизвестность. Я попрошу Берзина
дать мне умереть в сельхозе, в моей светлой комнате с
потолком из парниковых рам. После приговора я мог проситься
в любое место, но я немало потратил сил, чтобы выпросить

возвращение, возвращение. А срок... Все
Большая
и

вся

командировка

разница.

Вот

или

маленькая

отдохну,

это

—

чепуха

командировка

переночую

и

завтра

срок.
—

вот

на

Вишеру.
А причины, причины...

Конечно,

есть

причины. Есть

объяснения.

За границей вышли в свет мемуары Энвера. В самих
мемуарах ни слова о Тамарине не говорилось, но предисловие
к

книге

написал

бывший адъютант Энвера. Адъютант

Энвер ускользнул только благодаря содействию Тамарина, с которым Энвер, по словам адъютанта, был знаком,
написал,

что

и переписывался еще со времен службы Хан-Гирея
при царском дворе. Эта переписка продолжалась и позже.

дружен

Энвера не убили
тайный
был
должен
Тамарин,
мусульманин,
газават и положить к ногам Энвера Москву и

Следствие,

конечно, установило, что, если бы

на границе

—

возглавить

Петроград. Весь этот стиль следствия пышным кровавым
цветом расцвел в тридцатые годы. «Школа», почерк один и

тот

же.

313

поверил

Но Берзин был знаком с почерком провокаторов и не
ни одному слову нового следствия по делу Тамарина.

Берзин

читал воспоминания

берзинском

своем,

латыш

деле.

изображался

советским

шпионом.

закреплено

навечно.

Локкарта,

1918

год.

статьи

этих

Локкарта

о

статьях-мемуарах

Локкарта, английским, а не
Место в сельхозе за Тамариным было
Обещания начальника
хрупкая вещь,

союзником

—

но все же покрепче вечности,

Тамарин

В

как показывало время.

стал готовиться не совсем к той

работе, которой

хотел заниматься на первых порах после «пересмотра» дела.

Берзина старый агроном в
свежую вишерскую розу, вишерскую

И хотя по-прежнему на стол
чекмене

ставил

ежедневно

орхидею, думал

он не только о розах.

Первый трехлетний срок Тамарина
и не думал.

кончился, но он о нем

Судьбе

нужна кровавая жертва, и эта жертва
приносится. Умерла мать Тамарина, огромная веселая кавказская
старуха, которой так нравился Север, которая хотела
подбодрить сына, поверить в его увлечение, в его план, в его путь,
зыбкий путь. Когда выяснилось, что новый срок
десять лет,
старуха умерла. Быстро умерла, в неделю. Ей так нравился
Север, но сердце не выдержало Севера. Осталась сестра.
Младше Александра Александровича, но тоже седая старуха.
Сестра работала машинисткой в конторе Вишхимза, все еще
—

веря в брата, в
В 1931 году
на

Колыму,

его счастье,

в

его

судьбу.

принял новое большое назначение
директором Дальстроя. Это был пост, где Берзин

Берзин

совмещал в себе высшую
части Советского Союза

профсоюзную

и

—

власть окраинного края
—

—

восьмой

партийную, советскую, военную,

так далее.

экспедиции Билибина, Цареразведка
градского дали превосходные результаты. Запасы золота были

Геологическая

—

богаты, оставались пустяки: добыть это золото на
шестидесятиградусном морозе.
О том, что на Колыме есть золото, известно триста лет.
Но ни один царь не решался добывать это золото
принудительным трудом, арестантским трудом, рабским трудом, решился
на это только Сталин... После первого года
Беломорканала,
после Вишеры
ему казалось, что с человеком все сделать
можно,
границы его унижения безмерны, его физическая
—

—

крепость безмерна. Оказалось, что
второго блюда на обед по шкале

—

ударной

и

стахановской,

можно

314

в

газетах

ради

как к тридцать седьмому году стали

называть наивысший паек лагерников или
называли

изобретать

производственной,

тогда.

Для

этого

колымармейцев,
золотого

как их

предприятия,

для этого дела по колонизации края, а позже для

физического
истребления врагов народа, искали человека. И лучше Берзина
не нашли. Берзин относился с полным презрением к людям, не
с ненавистью, а с презрением.

побольше,

колымский начальник с правом

Первый

чем

у

Пестеля,
генерал-губернатора
Сибири
по
отца Пестеля-декабриста, Берзин взял с собой Тамарина

Восточной

—

Ивана

—

сельскохозяйственной

части
экспериментировать,
доказывать, прославлять. Были созданы сельхозы по типу вишерских
сначала вокруг Владивостока, а потом близ Эльгена.
—

—

Опорное сельское хозяйство на Эльгене, в центре Колымы,
было упрямым капризом и Берзина, и Тамарина.
не
Берзин считал, что будущий центр Колымы
—

приморский Магадан,

а

Тасканская долина. Магадан

—

только

порт.

Тасканской долине земли было чуть побольше, чем на
Колымского края.
Там создали совхоз, убили миллионы на доказательство
В

голых скалах всего

недоказуемого. Вызревать картошка не хотела. Картошку
выращивали в парниках, высаживали, как капусту, на
бесконечных «ударниках», субботниках лагерного типа, заставляли
заключенных там работать, высаживать эту рассаду «для себя».
«Для себя»! Я немало поработал на таких «субботниках»...

Через

год лагерная Колыма дала первое золото, в 1935

Берзин был

награжден орденом Ленина. Александр
Александрович получил реабилитацию, снятие судимости. Сестра
его к этому времени тоже умерла, но Александр

году

Александрович

еще

не

о

держался. Писал

в

сельскохозяйственных экспериментах.

сорт

капусты

северный,

как

Капуста, а не

огромная

журналах

молодой комсомольской поэзии,

роза

статьи
а

о

—

на этот раз

своих

Александр Александрович

вывел

«Гибрид Тамарина», особенный какой-то,

бы мичуринский сорт. 32

тонны

с

гектара.

роза! На фотографии капуста выглядит как
крупный, крутой бутон. «Дыня-тыква

—

40 килограммов! Картофель селекции Тамарина!
Александр Александрович возглавил на Колыме отделение
растениеводства Дальневосточной академии наук.
Тамарин делал доклады в Академии сельскохозяйственных
Тамарина»

—

вес

наук, ездил

в

Москву,

спешил.

тридцать пятого года, кровь тридцать пятого
года, арестантские потоки, где было много друзей и знакомых

Тревога

самого Берзина,
пугали, настораживали Тамарина. Берзин
выступал и клеймил, разоблачал и судил разнообразных

вредителей

и шпионов из числа своих подчиненных как «просо-

315

чившихся, пробравшихся в ряды» до того дня, пока сам не
стал «вредителем и шпионом».

Комиссия за комиссией изучали Берзинское царство,
допрашивали, вызывали...
Тамарин чувствовал всю шаткость, всю непрочность своего
положения. Ведь только в тридцать пятом году была с Тамаснята

рина

судимость

«с

восстановлением

во

всех

правах».

Тамарин получил право приехать на Колыму как
вольнонаемный, работник сельского хозяйства Севера, как
дальневосточный Мичурин, как дальстроевский чародей. Договор
был подписан в Москве, в 1935 году.
Успех овощных урожаев в лагерях под Владивостоком
был велик. Бесплатная рабочая сила арестантская,
неограниченная на

Дальстроевской транзитке,

делала чудеса.

обещанием
рабочих дней, не щадили себя,

Выбранные из этапов агрономы, вдохновленные

освобождения,

досрочного

зачетами

любые

опыты.

Лихорадочно

искали

За неудачу тут пока не преследовали.
Но все это
материк, Большая
земля, Дальний Восток, а не Дальний Север. Но и на Дальнем
в Тасканской долине, на Эльгене,
Севере начинались опыты
ставя

—

удачу.

—

в

Сеймчане,

на

Но не было
таким

побережье близ Магадана.
свободы, подготовленной так

тщательно, с

бесконечным унижением, изворотливостью

осторожностью.

На Колыму

Мир, сотворенный

с

для

материка

шли

и

арестантские

эшелоны.

Тамарина Берзиным, рассыпался

на

Многие деятели кировского и докировского времени
нашли у Берзина службу как бы запаса. Так, Ф. Медведь,

куски.

начальник

Ленинградского ОГПУ,

во

время

убийства

Кирова был у Берзина начальником южного ОГПУ. В первом
случае ГП значит «государственно-политическое», а во
втором

—

только

—

«горно-промышленное»

забавы работников «органов».
Пришел тридцать шестой год,
разоблачениями, с покаяниями.

с

За тридцать

лингвистические

расстрелами,
шестым

—

с

тридцать

седьмой.
На Колыме было много
жертв

Сталину было

«процессов»,

м^ло. В пасть

Молоху

но этих местных
надо было кинуть

жертву покрупнее.
В ноябре тридцать седьмого года

Берзин был вызван в
Москву с предоставлением годового отпуска. Директором
Дальстроя был назначен Павлов. Берзин представил нового
начальника партактиву Дальстроя. Ехать вместе с Павловым
на

прииски

Москва.
316

сдавать хозяйство

не

было времени

—

торопила

Перед

Берзин помог Тамарину получить отпуск
Дальстроевец с двухлетним стажем, Александр

отъездом

«на материк».

Александрович

выслужил еще отпуска. Этот отпуск

не

благодеяние,

последнее

оказанное директором

—

Дальстроя

генералу Хан-Гирею.
Ехали они в одном

вагоне. Берзин был, как всегда, хмур.
Александрове, в ледяную метельную
декабрьскую ночь Берзин вышел на перрон. И в вагон йе
вернулся. Поезд пришел в Москву без Берзина. Тамарин,
переждав несколько дней настоящей своей свободы
первой

Уже

под

в

Москвой,

—

за двадцать лет, пытался

узнать о судьбе
В один из таких визитов

своего многолетнего

начальника и покровителя.
представительство

Дальстроя Тамарин узнал,
уволен

системы»,

Тамарин
к

жалобщику,

был стар. Он
мог

не

Тамарин

навсегда.

в

с

те

Тамарин

Да, стариком

написал

он стал, не хотел,

заявление

просьбой

вернуть его
в таких
отказ

для

Управление

в

работы

на

Колыма не нуждалась.
Был март тридцать восьмого

Колыму.

послебер-

—

получил

Всякое

были привлечением

годы

риском смертельным. Но Тамарин

не хотел ждать.

ждать.

Дальстроя

и

решил еще раз попытать свое счастье.

жалоба, просьба

заявление,
внимания

заочно

в

что он и сам уволен «из

специалистах

зинская

года,

все

пересылки

страны

были забиты арестантскими эшелонами. Смысл ответа был
такой: если тебя и привезут, то только под конвоем.
Это был последний след

Хан-Гирея,

садовника и генерала

на нашей земле.

Судьбы Берзина
силе и

и

Тамарина очень
силы. Верили

схожи.

слушались этой

обманула.
Дело Локкарта

Берзину

Западе мемуаристы

в

Оба

никогда не простили, не

считали

Берзина

английского заговора. Ни Ленина, ни

тайн

кровью,

(1967)

слишком

как у

горячо

Берзина.

людям,

забыли. На

верным участником

Дзержинского,

подробности Локкартовского дела, не было уже
когда пришел час, Сталин убил Берзина. Около
государственных

они служили

силу. И сила их

даже

с

знавших

в живых. И

такой холодной

ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА

С тридцатого года
инженеров. Лагерь имел доход

пошла

носителей технических знаний.

из

эта

мода:

Лагерь получал полную

нее вычиталось питание арестанта,

следовательский аппарат,

продавать

немалый от продажи на сторону

одежда,

ставку, и

конвой,

даже ГУЛАГ. Но после вычета всех

коммунальных расходов оставалась приличная сумма. Эта
сумма вовсе не поступала в руки арестанта или на его текущий

Нет. Сумма поступала в доход государства, и
заключенный получал вполне произвольные премиальные, которых
хватало иногда на пачку папирос «Пушка», а иногда и на
счет.

несколько

Лагерное

пачек.

Москвы разрешения

начальство

платить

пусть

добивалось

поумнее

малый,

но

от

определенный

отдавать эту сумму в руки арестанту. Но
на
такой
разрешения
расчет от Москвы не давалось, и
инженерам платили произвольно. Как, впрочем, и землекопам и

процент заработка,

Правительство почему-то боялось даже
иллюзии зарплаты, превращая ее в награду, в премию и называя
плотникам.

эту зарплату

«премией».

В числе первых инженеров-заключенных, проданных
лагерем на строительство, в нашем лагерном отделении был

Виктор Петрович Финдикаки,

сосед мой по

Виктор Петрович Финдикаки
пятьдесят

восьмая,

пункты

семь

—

и

срок

бараку.

пять

был
было на

это
русским инженером, поставившим
Украине
прокатку цветных металлов. Его работы
первым

—

—

специальности хорошо известны в

статья

лет,

одиннадцать,

русской

по

технике, и, когда

Березниковский
Петровичу предложил новый хозяин
химкомбинат
отредактировать учебную книжку по
специальности, Виктор Петрович "взялся за эту работу с
энтузиазмом, но скоро погрустнел, и я с трудом добился от Виктора
Петровича причины его огорчения.
Виктор Петрович без тени улыбки объяснил, что в
—

Виктору

—

редактируемом
везде

им

вычеркнул

учебнике
это

и
встречается слово «вредит»
слово. Заменил словом «препятствует».
—

Теперь эти результаты у начальства.
Правка Виктора Петровича не встретила возражения
начальства, и Виктор Петрович остался на инженерной

у

должности.

Пустяк,
дело

объясню.
318

конечно.

серьезное,

Но для Виктора Петровича это было
сейчас
а почему

принципиальное,

—

Виктор Петрович был человеком «расколовшимся», как
блатные и лагерные начальники. На своем процессе

говорят

он помогал следствию, участвовал

запуган, сбит

с ног и растоптан.

И

в

очных

кажется,

ставках,

был

не только в

переносном смысле. Виктор Петрович прошел несколько
«конвейеров», как это стало называться повсюду через четырепять лет.
Начальник производственного лагеря Павел Петрович

Миллер

знал

Финдикаки

по

тюрьме.

И

хотя

сам

Миллер

выдержал и конвейеры и плюхи и получил десять лет, он както безразлично относился к проступку Виктора Петровича.

Сам

Виктор Петрович мучился своим предательством
По
всем этим вредительским делам были
ужасно.
расстрелы. Понемножку, правда, но расстреливали уже. Приехал
в

же

Сознание
безмерного

Бояршинов

шахтинец

лагерь

недружелюбно беседовал
не

(его койка

с

и

тоже

как

будто

Финдикаки.

какого-то
оставляло

нравственного падения

провала,

Финдикаки

долго.

Виктор Петрович

бараке стояла рядом с моей) не хотел даже
работать на какой-нибудь блатной, привилегированной
должности, бригадиром, десятником или помощником самого
в

Павла

Петровича Миллера.
Финдикаки был человек физически крепкий,
Помню,

широкоплеч.

попросился

в

эта, не имея
содовый завод
разгрузки вагонов.

бригаду

немного

он

грузчиков

невысок,

удивил Миллера, когда

на

содовый завод. Бригада

вольного хождения, вызывалась из лагеря на

в любое время суток для погрузки или

Быстрота работы была

тем

преимуществом,

из-за

угрозы железнодорожного штрафа
администрация содового завода ценила очень высоко. Миллер
которое

инженеру поговорить с бригадиром грузчиков. Юдин,
бригадир, жил тут же в бараке и расхохотался, выслушав
просьбу Финдикаки. Природный пахан Юдин не любил

посоветовал

белоручек, инженеров, вообще ученых. Но, уступая желанию
Финдикаки в свою бригаду.
С той поры мы встречались с Финдикаки редко, хотя и

Миллера, взял

спали рядом.

Прошло

какое-то

время,

и

в

Химстрой понадобился

раб, ученый раб. Понадобился инженерный
работа для Финдикаки. Но Виктор Петрович
умный

мозг.

Есть

отказался:

«Нет, я не хочу возвращаться в мир, где мне каждое слово
ненавистно, каждый технический термин будто язык
стукачей,

лексикон

предателей».— Миллер

Финдикаки продолжал

работать

пожал плечами, и

грузчиком.
319

Но скоро Финдикаки немножко остыл, судебная травма
немножко сглаживаться. В лагерь прибыли другие
инженеры, расколотые. К ним Виктор Петрович

стала

Живут и не умирают
презрения окружающих. Да
приглядывался.

как люди. И

и

и

Виктор Петрович

ни от

—

люди

стал немножко жалеть о

о своем мальчишестве.

своем капризе,

Снова

собственного стыда,
бойкота никакого нет

ни от

вышла

инженерная

должность

на

строительстве,

через него шло ходатайство начальнику
только
нескольким
прибывшим инженерам. Виктор

Миллер

отказал

—

—

Петрович был спрошен еще раз и согласился. Но назначение
резкий, дикий протест бригадира грузчиков: «Для
какой-то конторской работы у меня снимают лучшего
грузчика. Нет, Павел Петрович. Блат поломан. Я до Берзина
дойду, а всех вас разоблачу».
вызвало

Началось

Миллера,

действительное

следствие

сделал внушение

вредительстве

грузчиков. И Виктор

бригадиру

По-прежнему
стояли

рядом.

перед сном, как

Пять лет.
Ни тон, ни

мы

стали

Снова

я

Петрович

работу.

Финдикаки вернулся на инженерную
топчаны

о

но, к счастью, кто-то из прежнего начальства

засыпать
слышал,

молитву: «Жизнь

—

вместе
как

—

наши

Финдикаки

это говно.

шептал

Говенная

штука».

текст заклинания

Виктора Петровича

не

изменились.

(1967)

БОРИС ЮЖАНИН

В один

арестантский

из

осенних

дней тридцатого года пришел

теплушка номер сорок какого-то эшелона,
идущего на север, на север, на север. Все пути были забиты.
Железная дорога едва справлялась с перевозкой
«раскулаченных»
гнали

этап

—

с

—

женами

на север,

и

малыми

леса,— в густую уральскую

Но

все

поумирали,
это

«раскулаченных»

план

было потом,

посылать комиссии

лесозаготовок
а

не видевших

тайгу. По Чердынским
было

леспромхозам уже через год надо

переселенцы

детьми

чтобы бросить кубанцев, сроду

был

под

—

угрозой.

сейчас «лишенцы» еще

вытирались украинским пестрым рушником, умывались, радуясь и
не радуясь отдыху, задержке их. Поезд задерживали, он ус320

кому
арестантским эшелонам. Эти знали—
тупал дорогу
их привезут и возьмут под винтовку, а потом каждый будет
—

—

ловчить, сражаться за свою
же

Кубанцы

Кубанцев

когда.

арестантские

ничего не

эшелоны

знали

всех

—

судьбу,

поболее

числом

«ломать

какой смертью

судьбу».

умрут, где
теплушках. И

в

отправляли

Настоящих

теплушках.

—

тоже

—

«столыпинских»

они

в

отправляли

вагонов

—

и

теплушеч-

ных было мало, и под арестантские этапы стали
оборудовать, заказывать на заводах обыкновенные вагоны когда-то
второго класса. Эти арестантские вагоны по той самой
причине, по какой центральные части России на Колыме зовут
«материком», хотя Колыма не остров, а область на Чукотском
но
сахалинский лексикон, отправка только
полуострове
—

все это создает
пароходами, многодневный морской путь
Психологически
иллюзию
иллюзии
нет никакой.
острова.
Колыма
это остров. С нее возвращаются на «материк», на
это словарь
«Большую землю». И материк, и Большая земля
повседневности: журнальный, газетный, книжный.
Точно так же за арестантским вагоном с решетками
сохранилось название «столыпинский». Хотя арестантский
вагон издания 1907 года совсем не таков.
—

—

—

Так

в

вот,

списке

шесть заключенных.
списке для

и

Норма! Этап

написанном

конвоя,

«специальность»,

теплушки

какая-то

от

этим

арестант

ответом
хочет

на

руки,

—

тридцать

без перегрузки. В
была графа

привлекла внимание учетчика.
за специальность? Не слесарь, не

запись

«Синеблузник»! Что это
бухгалтер, не культработник,
что

сорок

номер

шел

«синеблузник».

а

лагерную

анкету,

что-то

утвердить

на

Было видно,

тюремный вопрос

ему. Или

важное

обратить

чье-то внимание.

Список был такой.
Гуревич Борис Семенович

(Южанин), ст. п-ш. (литер:
немыслим для
шпионаже»), срок 3 года
такой статьи даже по тем временам!
год рождения 1900
(ровесник века!), специальность «синеблузник».

«Подозрение

в

—

—

Гуревича привели в лагерную
большеголовый
стекол

было укреплено

привязано еще

белья
хлопчатобумажные

человек с

к

шее.

Рубашки

ни

было тоже. Только
штаны без пуговиц, явно

блатари,

Смуглый стриженый
пенсне

нижней,
синие
чужие,

ни

верхней

не

жалкая,

явно сменка.

11

конечно.

доверчивая

В. Шаламов

какая-то

улыбка

было,

тесные

Все

Играли на чужие вещи, на
«фрайера». Грязные босые ноги с отросшими ногтями
обобрали

без

носу. Какой-то веревочкой

на

не

контору.

грязной кожей. Разбитое

на лице,

в

тряпки
и

крупных корич321

неватых, хорошо знакомых мне глазах. Это был Борис
Южанин, знаменитый руководитель знаменитой Синей блузы,

которой праздновалось в Большом театре, и
сидел Южанин, окруженный столпами синеблузного
движения
Третьяков, Маяковский, Фореггер,
авторы и сотрудники журнала
Юткевич, Тенин, Кирсанов
пятилетие
недалеко

от меня

—

—

блуза»

«Синяя

глядели идеологу и вождю движения

—

Южанину в рот и ловили каждое его слово.
А ловить было что: Южанин беспрерывно что-то

Борису

убеждал,

в чем-то

к

чему-то

блуза забыта.

Сейчас Синяя

на нее возлагалось много надежд.

театральная

форма, которую
в

перерастающая

несла

В начале двадцатых годов
Не только новая

миру

Синеблузники
Живой

Южанин,

Мейерхольда считали
форму не только

и

газеты

—

как

но и жизненной

Синяя блуза,
орденом.

свою

«Синюю

«Синяя

вождя

поставленная

блуза» (их

блузу»

философии.

мысли

по

Эстетика,

называл

недостаточно

театрального

вышло

была

движения,
на

службу

приводила и к этическим победам.
В первых номерах нового литературного
журнала

Октябрьская,

революция

мировую.

левым, и предлагали новую

действия

говорил,

вел.

очень

много

неким

революции,

сборника
за

пять-шесть

лет) авторы, как бы знамениты они ни были (Маяковский,
Третьяков, Юткевич), не подписывались вовсе.
Единственная подпись: редактор Борис Южанин.
на дальнейшее
Гонорары поступали в фонд «Синей блузы»
развитие и движение. Синяя блуза, по мысли Южанина, не
должна была быть профессиональной. Каждое учреждение,
—

каждая

фабрика

Самодеятельные

и

Синеблузные
мелодий.
находился

переводился

в

профессионалов

Голосов

голос,

завод

иметь

свои

не

талант

временно

требовали простых
требовали никаких. Но
тем лучше. Синеблузник

тексты

Показательный
—

должны

коллективы.

коллективы.

—

—

коллектив.

по мысли

Те состояли
Южанина.

известных
если

из

Южанин выступил с отрицанием старого театрального
Выступил резко против Художественного и Малого
театра, против самого принципа их работы.
Театры долго не могли приспособиться к новой власти.
Южанин заговорил от ее имени, обещая новое искусство.
искусства.

В этом новом искусстве главное место отводилось театру
разума, театру лозунга, политическому театру.
Синяя блуза резко выступала против театра переживаний.

322

Все то,

что

показано

«Театром Брехта», было
Тут дело в том, что, найдя

называлось

Южаниным.

эмпирическим

путем целый ряд
Южанин не сумел их

художественных

обобщить,

открыто

принципов

и

новых,

развить, принести на

международный форум. Это

честь ему и хвала!
сделал Брехт
«Синяя
вышла
на
Первая
блуза»
сцену клубную,
комсомольскую сцену в 1921 году. Через пять лет в России было
четыреста коллективов. В качестве основной базы с
круглосуточными постановками «Синяя блуза» получила кинотеатр

«Ша-нуар»

на

Страстной

—

площади, тот самый, что сломали

летом 1967 года.

Черное

знамя анархистов еще висело на доме по

клубе

анархистов на Тверской, где еще недавно
Мамонт-Дальский, Иуда Гроссман-Рощин, Дмитрий
Фурманов и другие апостолы анархизма. Способный
журналист Ярослав Гамза принял участие в полемике о путях и
судьбах нового советского театра, новых театральных форм.
Центральных коллективов было восемь: «Показательный»,
так
они
«Образцовый», «Ударный», «Основной»
на

—

соседству

выступали

—

Южанин хранил равенство.
В 1923 году на правах отдельного

назывались.

в

«Синюю

блузу»

вошел

Фореггера.

театр

И вот при этом росте, при этом движении вширь

Синей

блузе

и

вглубь

—

чего-то не хватало.

Присоединение театра Фореггера было последней победой
«Синей блузы».
Внезапно выяснилось, что «Синей блузе» нечего сказать,
что театральное «левое»

более

тяготеет к театру

театру. Эти театры
сохранили и свою энергию, выдумку, сохранили свои кадры
гораздо квалифицированнее «показательных» коллективов
Южанина. Борис Тенин и Клавдия Корнеева, перешедшие

Мейерхольда, к театру

Революции,

к

Камерному

—

позднее в «Театр
рожденные в «Синей

для

блузе».

и

Третьяков

Кирсанов

—

к

детей»

—

Юткевич

единственные

имена,

стал тяготеть к кино.

«Новому Лефу». Синеблузный

композитор Константин Листов и тот изменил живой газете.
Выяснилось также, что академические театры оправились
от потрясения и согласны, и даже очень согласны
обслуживать

новую власть.

Зрители вернулись

в залы с занавесом, где

была чайка, молодежь ломилась
школ.

в

нарисована
студии старых театральных

блузе не было места. И как-то стало ясно, что все
блеф, мираж. Что у искусства есть свои надежные пути.

Синей
это

И*

—

323

Но

было

это

На сцену

в

а

конце,

был сплошной триумф.

вначале

выходили одетые в синие

блузы

—

актеры
антрэ начинали спектакль. Эти парады антрэ были
одинаковыми
как спортивный марш перед футбольными

парадом

—

радиопередачами:
Мы
Мы

—

—

синеблузники,
профсоюзники,

Мы

не

Мы

только гайки

баяны-соловьи.
спайки

Великой

Одной трудящейся

семьи.

Лефовец С. М. Третьяков был большим мастером на эти
и спайки».
Редактор «Синей блузы» тоже написал

«гайки

несколько

ораторий, скетчей,

сценок.

После парада разыгрывали несколько сценок.

грима, в «прозодежде», как после скажут
только

—

аппликации

—

Парад

символы.

«без

Актеры без

костюмов»

—

заканчивался

«концовкой»:
Все,

что умели,

Мы

все

пропели,

Мы

вам

пропели

И

все,

что

могли.

безусловно,

достигли цели,
Если мы пользу вам принесли.

Этот куцый мир газетных передовиц, пересказанный на
успех необыкновенный. Новое
искусство пролетариата.
«Синяя блуза» поехала в Германию. Два коллектива во
главе с самим Южаниным. В двадцать четвертом, кажется,
году. В рабочие клубы Веймарской республики. Здесь

театральном жаргоне, имел

Южанин встретился с
своих

Брехтом

идей. Ошеломил

—

это

Южанина. Южанин встречался с
в

те

и

ошеломил

Брехта новизной

собственное выражение

Брехтом

так часто, как можно

было

времена, полные подозрений, взаимной слежки.

Первая
кругосветное

поездка

«ударников»-рабочих

путешествие,

каждого ударника

был

относится

к

за

границу,

1933 году. Там

на

один политкомиссар.

С Южаниным политкомиссаров ездило тоже немало.

Мария Федоровна устраивала эти поездки.
Германии «Синяя блуза» двинулась в Швейцарию
от триумфа, вернулась на родину.
изнемогая
и,
Через год Южанин повез в Германию еще два синеблузных коллектива
тех, которые не участвовали в первой

Андреева

После

-

поездке.
324

в

Триумф тот же. Снова встречи с Брехтом. Возвращение
Москву. Коллективы готовятся к поездке в Америку, в

Японию.

У Южанина было одно качество, мешавшее ему, как
вождю движения

был плохой оратор. Не умел

он

—

выступление, сразить противников
А тогда такие дискуссии были в
совещание за совещанием,
человек

никак не хотел

дискуссии,

большой

за диспутом.

диспут

скромный,

очень

в

И

пугливый.

даже

моде

—

Южанин был
в

то

отойти

сыграть вторую роль,

подготовить
в докладе.

же
в

время
в

тень,

сторону.
Закулисная борьба требует много выдумки, много энергии.
Этих качеств у Южанина не было. Южанин был поэтом,
а

политиком.

не

блузного

Поэт-догматик, поэт-фанатик

Грязный оборванец
никак

ноги

своего

сине-

дела.

не

стоял передо мной.

найти

могли

места

—

Босые грязные

Борис Южанин

переступал ногами.
—

—

Блатные?

—

кивая

спросил я,

Да, блатные. Мне

на его голые плечи.

так еще лучше, легче.

Загорел

в

дороге.
В высших
о

сферах уже

синеблузниках

Уже

и на

театр

«Ша-нуар» объявились претенденты.

не привел, не сумел привести свой театр к

революции.

Да

и

сама эта

двадцатых годов потускнела.
Любовь к синеблузным

Любовь
Моссовета,

становилась все

бледнее.

Южанин
мировой

готовились распоряжения и приказы

сократить им средства, снять с дотации.

синеблузных манифестов

Теоретическая часть
бледнее и

—

—

это

это

перспектива

идеям!

ответственность,

это

к

середине

Этого оказалось
споры

на

мало.

секции

записки,— буря в стакане воды, беседы
заработок актерами. Принципиальный вопрос
Синяя блуза
профессионалы или

докладные

с теряющими

так кто же

—

—

самодеятельность?
Идеолог
вопросы

и

руководитель «Синей

блузы» разрубил

все эти

одним ударом меча.

Борис Южанин бежал

Ребенок,

он

за границу.

бежал неудачно. Все

какому-то матросу

в

Батуме,

а

свои

деньги

матрос отвел его

в

он

вручил

ОГПУ. В

тюрьме Южанин сидел долго.
Московское следствие дало герою новой театральной

формы
325

литер «П. Ш.» Подозрение

в шпионаже и

срок три года

концентрационных лагерей.
что я

«То,

за

увидел

границей

что писали в наших газетах.

устной газетой. Мне
Я

подружился

небольших услуг

вызвали в управление,

работать

было

так не похоже на то,

Я

смог

вроде белья или

бани,

Южаниным.
в

Вижаиху,

быть больше

не захотелось

настоящей

захотелось

с

—

—

Мне

жизни».

оказать
но

ему

ряд

скоро его

где был центр У СЛОНА

—

по специальности.

Идеолог

и

синеблузного движения стал
блузы» в Вишерских концентрационных

создатель

«Синей

руководителем

арестантской живой газетой. Эффектный конец!
этой
Для
лагерной «Синей блузы» и я написал в
сотрудничестве с Борисом Южаниным несколько скетчей,

лагерях,

ораторий, куплетов.
Южанин стал редактором журнала «Новая Вишера». В
Ленинской библиотеке

можно

найти экземпляры этого

журнала.
Имя

Южанина сохранено для

Гуттенберга,
стеклографом.
Один

из

даже если

принципов

любого текста, любого
Если

авторов.

полезно

Здесь

—

нет

«Синей

станок заменен

блузы»

использование

—

сюжета.

музыка могут быть любых
литературных краж. Здесь плагиат

и

слова

и

—

принципиальный.
В тридцать первом году Южанина увезли
Пересмотр дела? Кто знает?
Ряд лет Южанин жил в Александрове
очень пересмотрели.
В пятьдесят седьмом году я
Южанин жив

—

Великое дело

потомства.

типографский

—

Москву.

в

стало

быть, дело не

случайно узнал,

Москва двадцатых годов

что

не могла его не знать и

не помнить.
Я

написал

блузе»
предложение

ему

москвичам

вызвало

тот о «Синей

письмо,
конца

предложил

пятидесятых

резкий протест

блузе»

главного

рассказать
годов.

о

«Синей

Это
—

редактора

и слыхом не слыхал.

журнала

Я не имел

возможности подтвердить собственное же предложение и выругал
себя за торопливость. А потом я заболел, и южанинское
письмо пятьдесят седьмого года так и лежит у меня в столе.

(1967)

ВИЗИТ МИСТЕРА ПОППА

Мистер Попп был вице-директор ом американской фирмы
«Нитрожен», которая ставила газгольдеры на первой
очереди Березникхимстроя.
Заказ был крупным, работа шла хорошо, и вице-директор
счел необходимым лично присутствовать при сдаче работ.
На Березниках строили разные фирмы.
«Капиталистический интернационал», как говорил М. Грановский, начальник
котлы «Ганомага». Паровые
строительства. Немцы
машины
английской фирмы «Браун-Бовери», котлы «Бабкок—

Вилькокса», американские газгольдеры.
потом это все было объявлено
Хромало у немцев
вредительством. Хромало у англичан на электроцентрали.
Потом это тоже было объявлено вредительством.
Я работал тогда на электроцентрали, на ТЭЦ, и хорошо
—

помню приезд главного инженера фирмы «Бабкок-Вилькокс»
мистера Холмса. Это был очень молодой человек, лет
тридцати. На вокзале Холмса встретил начальник Химстроя

Грановский,
к

но

на

котлам,

Холмс

в

гостиницу не поехал, а поехал прямо
из английских монтеров снял

Один

монтаж.

пальто с Холмса, надел на инженера спецовку, и Холмс
провел три часа в котле, слушая объяснения монтера. Вечером
было совещание. Из всех инженеров мистер Холмс был
самым

мистер

На

молодым.

Холмс

переводчик

отвечал

переводил

так:

Холмс

Однако

беспокоит».

все

на

доклады,

одним

коротким

замечания

Холмса

«Мистера
провел

все

словом,

на

которое
это

комбинате

не

две

недели,
котел пошел, процентов на восемьдесят проектной
мощности
Грановский подписал акт, и мистер Холмс вылетел в
—

Лондон.

Через

несколько месяцев мощность котла пала, и на

консультацию
Константинович

был

вызван

Рамзин.

Герой

свой

и следовало по условию, не
орденом

Все

это

был

со

спутником

весьма

же уехал. В котел, как мистер
сидел в

кабинете

тоже

ссыльного,

в

еще

Рамзин,

освобожден,

как

не

было

держался на
а

Леонид

Ленина, не получил еще Сталинской премии.
в дальнейшем, и Рамзин об этом знал и
электростанции весьма независимо. Приехал он не

награжден

один,

специалист

сенсационного процесса

выразительного

Холмс, Рамзин

вида,

технического директора станции

осужденного

по

и

с

ним

не лазил, а

вредительству

Капселлера,
на

шахтах

Кизеле.
327

Номинальным директором ТЭЦ был

бывший красный директор, малый неплохой
вопросами,

Бюро
собой

которых он ничего

в

экономики труда на

заявление

кочегаров

ТЭЦ
на

не

некто
и

не

понимал.

Рачев,

занимавшийся

работал

Я

в

и много лет потом возил с

имя

В

Рачева.

этом

заявлении,

где кочегары жаловались на многочисленные свои нужды,

характернейшая, простодушнейшая

была

«Зав. БЭТ.

Прошу разобраться

Рамзин дал
невысоко

оценил

и

по

рачевская резолюция:

возможности

отказать».

несколько практических советов, но весьма

работу

мистера Холмса.

Мистер Холмс появлялся на электростанции в
не Грановского, начальника строительства
сопровождении
—

заместителя,
жизни

главного

инженера

более догматического,

чем

Чистякова.

Нет

—

а

его

ничего

в

дипломатический этикет, где

и есть содержание. Это
догма, отравляющая жизнь,
заставляет деловых людей тратить время на разработку

форма
правил

—

взаимной вежливости, местничества, старшинства,

не смешно, а в сущности своей
которое исторически
бессмертно. Так вот Грановский, хотя свободного времени у него
было сколько угодно, не считал для себя вправе
—

—

сопровождать по строительству главного инженера

фирмы. Вот

если

бы

сам хозяин приехал.

Мистера Холмса сопровождал по строительству главный
то, что называется
грузный, массивный
—

инженер Чистяков,

комбината у Чистякова
был огромный кабинет, напротив кабинета Грановского, где

в романах

«барского

вида». В конторе

Чистяков проводил немало часов, запершись с молодой

курьершей конторы.
Я был тогда

молод и не понимал того

физиологического

закона,
котором ответ на вопрос: почему большие
начальники живут, кроме своих жен, с курьершами,
в

стенографистками, секретаршами. У меня были часто дела к Чистякову,
я у этой запертой двери немало.
Я жил в той же самой гостинице близ содового завода,
где в одной из комнат Константин Паустовский строчил свой
и матерился

«Кара-Бугаз». Судя по тому, что Паустовский рассказал о
том времени
тридцатый и тридцать первый год,— он
вовсе не увидел главного, чем были окрашены эти годы для всей
страны, всей истории нашего общества.
—

Здесь

на глазах

Паустовского

проводился великий

эксперимент растления человеческих душ, распространенный
потом на всю страну и обернувшийся кровью тридцать
седьмого года. Именно здесь и тогда проводился первый опыт
новой лагерной системы
самоохрана, «перековка», питание
—

328

в

от

зависимости
зависимости

расцвета

на

и

где

выработки,

зачеты

рабочих дней

в

результатов труда. Система, которая достигла
Беломорканале и потерпевшая крах на Москанале,

от

сих

до

пор

находят

кости

человеческие

братских

в

могилах.

Эксперимент на Березниках проводил Берзин. Не сам,
Берзин. Берзин был всегда верным исполнителем

конечно,

идей

чужих

—

директором
пятилетки

—

—

кровавых
Вишхимза

или

бескровных

тоже

был Берзин. Ему был

все

—

Но

равно.

первой

строительства

подчинен по лагерю

лагерь, куда входили и Березники,
Соликамск с его калиевыми рудниками, был огромным.
Только на Березниках было 3—4 тысячи человек, на
Филиппов

—

а

Вишерский

Березникхимстроя. Рабочие первой пятилетки.
быть
Здесь, и именно здесь, был решен вопрос

и

строительстве

или

—

быть лагерям
опыта

—

Вишеры

после

—

проверки

удачного,

по

рублем, заработком.

мнению

лагеря охватили весь Советский
где

бы

не

было лагеря,

не

стране

достигло

знаменовала

начало

12

Союз,

и

было стройки,

заключенные. Именно после

в

начальства,

Вишеры

миллионов

нового

пути

опыта

—

было области,
бы не работали

не

где

не

После

количество заключенных

человек.
мест

Именно

Вишера

заключения.

были переданы в НКВД, и те принялись за дело,
воспетое поэтами, драматургами, кинорежиссерами.
Вот чего не увидел Паустовский, увлеченный своим Ка-

Исправдома

ра-Бугазом.
В конце тридцать первого года
гостиницы жил

со мной в комнате

молодой инженер Левин. Он работал

химстрое как переводчик с немецкого языка

и

на

Березник-

был

Когда я спросил
почему он, инженер-химик по образованию, работает
простым переводчиком на триста рублей в месяц, он сказал:
прикреплен к одному из иностранных инженеров.

Левина

—

«Да, конечно, но так лучше. Ответственности никакой.
пуск откладывают десятый раз, да сто человек посадят

—

Я

Вот

я?

а

переводчик. Притом работаю я мало, времени
свободного сколько угодно. Я его трачу с пользой». Левин
—

улыбнулся.

Улыбнулся
—

—

—

—

—

и

я.

Не поняли?
Нет.
А не заметили, что

Нет,
Вы

я

возвращаюсь под

утро?

не заметил.

ненаблюдательны.

Я занимаюсь

работой,

которая

приносит мне достаточный доход.
329

Что же это?
Я в карты играю.
В карты?

—

—

—

Да. В покер.

—

С иностранцами?

—

Ну,

—

с

зачем

С

иностранцами.

следственного дела, я
Со своими?
Конечно. Здесь

нажить

ничего

кроме

иностранцами,
могу.

не

—

—

А

денег у меня

—

холостяков

живу

и

меня выучил в покер играть.

—

тьма. И ставки

благодарю
Да

папу:

он

вы не хотите ли

большие.

хорошо

попробовать?

Я мигом научу.

Нет, благодарю

—

вас.

Левина в
о
Поппе, рассказ
котором я никак

Случайно

я

вставил

Монтаж у фирмы «Нитрожен»

крупным,

и

вице-директор приехал

повествование
не

могу

шел
в

о

мистере

начать.

отлично,

Россию

заказ

был

М.

сам.

Грановский, начальник Березникхимстроя, был своевременно и
тысячекратно извещен о приезде мистера Поппа. Рассудив,
в силу дипломатического протокола, что он, М. Грановский,
старый член партии и начальник строительства крупнейшего

объекта первой пятилетки, выше хозяина американской
фирмы, решил лично, на станции Усолье (позднее эта станция
стала называться Березниками), мистера Поппа не
Несолидно. А встретить

встречать.

Грановскому было

М.
едет

в

специальном

в

конторе, у себя

известно, что

поезде

—

паровоз

в

комнате.

американский
и

вагон

гость

гостя

—

о

прибытия

поезда на ст. Усолье начальник
строительства знал еще за трое суток по телеграмме из Москвы.

времени

Ритуал
личную

встречи был

машину

разработан

начальника

заранее

строительства,

—

и

гостю

подают

шофер

везет

гостя в гостиницу для иностранцев, где уже трое суток,
комендант

гостиницы,

партиец-выдвиженец

как

Цыплаков берег

для заморского гостя лучшую комнату гостиницы для
иностранцев. После туалета и завтрака мистер Попп должен быть
доставлен в контору, после чего должна была начаться
деловая часть свидания, расписанная по минутам.

Экстренный
прийти

в

Грановского

9

часов

поезд с заморским гостем должен

утра,

и

еще

с

вечера

личный

был вызван, проинструктирован

и

был

шофер

обматерен

неоднократно.

Может, я, товарищ начальник, с вечера пригоню
машину на станцию. Там и переночую,— беспокоился шофер.
—

—

330

Ни

в коем

случае. Надо показать, что у нас все дела-

ется

в

минута

минуту.

Поезд гудит,

замедляет

ход,

и

ты

подъезжаешь к станции. Только так.

Хорошо, товарищ начальник.
машина
Измученный многократными репетициями
десять раз ходила на станцию порожняком, шофер исчислял
—

—

—

скорость,

рассчитывал

мистера Поппа

время

в

перед приездом
и ему снился суд

ночь

шофер М. Грановского заснул,

или суды еще не снились в тридцать первом

Дежурный

по

гаражу,— с

ним

—

году?

никаких

доверительных
переговоров начальник строительства не вел,—

разбудил

шофера

по

со станции, и,

звонку

помчался встречать мистера

быстро

заведя машину,

шофер

Поппа.

Грановский был человек деловой. Он пришел в этот день
свой кабинет к 6 часам, провел два совещания, три
«накачки». Слушая малейший шум внизу, раздвигал шторы и
окно комнаты на дорогу.
выглядывал в
Заморского гостя

в

не

было.
В половине

со

десятого

дежурный,

позвонил

станции

Грановский

вызывали начальника строительства.

взял

трубку

услышал глухой голос с сильным акцентом иностранным.
Голос выразил удивление, что мистера Поппа так плохо
встречают. Машины нет. Мистер Попп просит прислать машину.
и

Грановский
тяжело дыша, он

Уехал
начальник.
—

осатанел.

добрался
в

Сбегая через

две ступени и

до гаража.

половине

восьмого

шофер,

ваш

товарищ

Как в половине восьмого?
Но загудела машина. Шофер, улыбаясь пьяной улыбочкой,
перешагнул порог гаража.
Ты что же, так твою перетак...
Но шофер объяснил. В половине восьмого пришел
—

—

пассажирский. С ним из отпуска вернулся
финансовой части строительства Грозовский с семьей
и вызвал машину Грановского, как делал всегда раньше.
Шофер пытался объяснить про мистера Поппа. Но Грозовский
московский
начальник

ошибкой

объявил

все

шоферу

немедленно ехать на

думал, что

это

с

иностранцем

—

он

не

ничего

станцию.

отменили,

и

знает

Шофер

и

приказал

поехал.

Он

вообще, Грозовский,

он не знает, кого слушать
Грановский
у него голова
кругом идет. А потом поехали за четыре километра на новый
поселок Чуртан, где была новая квартира Грозовского,
—

шофер

—

помогал носить вещи, потом хозяева угощали с дороги...

Разговор с тобой будет после,
Грозовский или Грановский. А пока
—

—

кто

важней

гони

на

свете,

на станцию.
331

еще не было десяти
Шофер прилетел на станцию
Настроение мистера Поппа было неважное.
Шофер, не разбирая дороги, мчал мистера Поппа

часов.

—

в

гостиницу для иностранцев. Мистер Попп расположился в
номере, умылся, переоделся и успокоился.
Волновался теперь Цыплаков, комендант гостиницы для
так он назывался тогда, не директор, не
иностранцев
—

заведующий,
должность,

а комендант.

чем,

например,

Дешевле

«директор

ли

обходилась

водяной

такая

будки»

—

не

знаю,

но только называлась эта должность именно так.

Секретарь мистера Поппа появился
Мистер Попп просит завтрак.

на

пороге

номера.

—

Комендант гостиницы взял

в

буфете

конфеты без бумажек, два бутерброда
колбасой, укрепил все это на подносе
чаю

весьма жидкого,— внес

—

Немедленно секретарь
на

тумбочку

и,

две

больших

повидлом, два с

прибавив

в номер мистера

вынес

поднос

два

стакана

Поппа.

обратно

и

поставил

у двери номера:

Мистер Попп

—

с

этого завтрака есть не

Цыплаков бросился

будет.

на доклад к

начальству строительства.
Но Грановский уже все знал, ему доложили по телефону.
Что ж ты, сука старая,— ревел Грановский.— Ты не
меня позоришь, ты государство позоришь. Сдавай должность!
На работу! В песчаный карьер! Лопату в руки! Вредители!
—

Гады. Сгною в лагерях!
Седой Цыплаков, ждавший, пока начальник отматюгается, подумал: «Верно, сгноит».
Пора было переходить к деловой части визита, и тут
Грановский немного успокоился. Фирма работала на
строительстве хорошо. Газгольдеры ставили в Соликамске и в
Березниках. Мистер Попп обязательно побывает и в
За

Соликамске.

огорчен.

этим он приехал и вовсе не хочет сказать, что он

Да

он

и

не

огорчен.

Удивлен скорее. Все

это

пустяки.

На строительство Грановский
сам,

отбросив

совещания,

свои

пошел

дипломатические

с

мистером

расчеты,

Поппом

отложив

все

все встречи.

Соликамск Грановский сам сопровождал мистера
ним и вернулся.
Акты были подписаны, довольный мистер Попп собирался
В

Поппа,

с

домой,
—

Грановскому,—

в

Америку.

У меня есть время,— сказал мистер Попп
я сэкономил недели две

благодаря хорошей работе

наших...— гость помолчал,— и ваших мастеров.

332

Прекрасная ре-

ка

Перми,

Кама. Я хочу поехать на пароходе вниз по Каме
а то и до Нижнего Новгорода. Это можно?
—

—

Конечно,—

сказал

А пароход

я

Нет. У

—

А

—

нас

до

Грановский.
зафрахтовать?
другой строй, мистер Попп.

могу

ведь

купить?

И купить нельзя.

—

Ну,

—

если

может
мистер

нельзя

купить пассажирский пароход, то я
нарушит циркуляцию по водной артерии, то,
быть, буксирный, а? Вот, вроде такой «Чайки»,— и
Попп показал на буксирный пароход, проплывающий
он

понимаю,

мимо окон кабинета начальника строительства.

Нет, и буксирный нельзя. Я прошу вас понять...
это было бы
Конечно, я много слышал... Купить
проще. Я в Перми оставлю его. Подарю вам.
Нет, мистер Попп,— у нас не берут таких подарков.
Так что же делать? Ведь это абсурд. Лето,

—

—

—

всего
—

—

прекрасная

погода.

из

—

я

лучших рек

—

привычке
—

в

мире,— она ведь

Что Москва. Далеко Москва,— процитировал

Грановский.
Ну, решайте.

и

есть

Наконец, время. Время у
Запросите Москву.

меня

читал.

А уехать нельзя.

есть.

и

Одна

Волга

истинная

Я

ваш

—

гость.

Как

вы

по

скажете,

так

будет.
Грановский

попросил полчаса на размышление, вызвал
к себе в кабинет начальника пароходства Миронова и
начальника оперсектора ОГПУ Озолса. Грановский рассказал

мистера Поппа.
Мимо Березников ходили тогда всего два пассажирских
парохода
«Красный Урал» и «Красная Татария». Рейсы
о

желании

—

Чердынь
Пермь. Миронов сообщил, что «Красный Урал»
внизу, около Перми, и прибыть никак скоро не может. Сверху
к Чердыни подходит «Красная Татария». Если ее быстро
—

вернуть назад

—

а

тут помогут

без остановок,

твои молодцы,

Озолс!

—

и

гнать

«Красная Татария»
придет на пристань Березников. Мистер Попп может ехать.
Садись на селектор,— сказал Грановский Озолсу
и жми на своих. Пусть ваш человек сядет на пароход и едет,
вниз

то завтра днем

—

—

не дает тратить зря

время, не останавливаться.

государственное задание.
Озолс соединился

«Красная Татария»
—

—

с

вышла

Анновом
из

—

Скажи

пристанью

—

Чердыни.

Чердыни.

Жми!
Жмем.

333

Начальник строительства посетил мистера Поппа
и
комендант был уже другой
номере

гостиничном
сообщил,

—

пассажирский пароход завтра

что

борт

иметь честь принять на свой

Нет,—

—

сказал

Тогда

вещами.
В пять

в

пять

В четыре

часов.

попросил

Грановский
к

будет

Попп.— Скажите точно, чтобы

мистер

пришлю машину за

я

дебаркадер. Парохода

на

в два часа дня

дорогого гостя.

Грановский, мистер Попп

часов

секретарь пришли

его

берегу.

нам не торчать на
—

в

—

прощения,

и

его

было.

не

отлучился

и

кинулся

селектору ОГПУ.

Да

—

Ичер

еще

Грановский

быть,

Может

—

придет
—

не проходил.

застонал.
мы

Добрых

два часа.
в

вернемся

номер и, когда пароход

Закусим,— предложил Грановский.
По-завтра-каем, вы хотите сказать,— выразительно
—

приедем.

выговорил мистер Попп.— Нет, благодарю
прекрасный день. Солнце. Небо. Мы подождем

Грановский

остался на

дебаркадере

с

вас.

Сейчас

берегу.
гостями, улыбался,
на

говорил, поглядывал на мыс в верхнем течении,
откуда должен вот-вот показаться пароход.
Тем временем сотрудники Озолса и сам начальник

что-то

райотдела сидели на всех

В

восемь

часов

и жали,

проводах

жали,

жали.

«Красная Татария»

вечера

показалась

приближаться к дебаркадеру.
Грановский улыбался, благодарил, прощался. Мистер Попп
благодарил не улыбаясь.
Пароход подошел. И тут-то и возникла та неожиданная
трудность, задержка, которая чуть не свела в гроб
из-за

сердечного

и

мыса

медленно

стала

больного М. Грановского,

благодаря

лишь

начальника

райотдела Озолса.

Пароход

и

оказался занятым,

набитым

были редки, людей ездила чертова

палубы,
Поппу
билеты

все

на

каюты

и

трудность, которая была

опытности и распорядительности

преодолена

даже

гибель,

машинное

«Красной Татарии»

не

были проданы

было

людьми. Рейсы
и

забиты были

отделение.
места.

Не

все

Мистеру

только все

В каждой катили
отпуск в Пермь секретари райкомов, начальники цехов,
директора предприятий союзного значения.
в каюты

Грановский почувствовал,
Озолса было гораздо больше
Озолс
с

поднялся

четырьмя

334

своими

на

и заняты.

что

он

теряет

сознание.

в

Но у

опыта в таких делах.

верхнюю

молодцами,

с

палубу «Красной Татарии»
оружием

и в

форме.

Выходи все! Выноси вещи!
Да у нас билеты. До Перми билеты!
Черт с тобой, с твоим билетом! Выходи вниз,
Даю три минуты на размышление.
—

—

в

—

Конвой поедет с вами
Через пять минут верхняя
—

до

трюм.

Я объясню дорогой.

Перми.

палуба была

очищена, и мистер

Попп, вице-директор фирмы «Нитрожен», вступил

на

палубу

«Красной Татарии».
{1967)

БЕЛКА

Лес окружал город, входил
соседнее дерево

—

и ты

уже

в

в город. Надо перебраться
городе, на бульваре, а не в

на

лесу.
Сосны

—

и

на

спекуляцией»,

со

лесной поляне,

как

только

что

площадь города.
Когда белка смотрела издали
город
что

березы

и елки, клены и тополя, вязы и

одинаковым

разрезан

бульвар

—

зеленым

ножом,

и

на

—

площади

переименовали

на

ей

город,

зеленым

это зеленая речка, по

«Борьбы

рыночную

казалось,

лучом

которой

было

все

что

пополам,

можно плыть и

доплыть в такой же зеленый вечный лес, как и тот, в котором

белка. Что камень
белка решилась.
Белка перебиралась с

жила

скоро кончится.

И

березу

—

березы на
береза не кончались,

тополя на тополь, с

деловито, спокойно. Но тополя и

глубже в темные ущелья, на каменные поляны,
окруженные низкорослыми кустами и одинокими деревьями.
Ветки березы были гибче, чем тополиные
но белка все это

а уводили все

—

знала и раньше.

Скоро белке стало ясно, что путь выбран неверно, что
лес не густеет, а редеет. Но возвращаться было поздно.
Надо было перебежать эту серую мертвую площадь
а за ней
снова лес. Но уже тявкали собаки, прохожие
задирали головы.
—

—

Хвойный
Шелест

лес

был

тополиных

надежен
листьев был

—

броня

шелк

сосен,

предательским.

ветка держала покрепче, подольше, и

гибкое

елей.

Березовая

тело зверька,

раскачиваясь на весу, само определяло границу напряжения
ветки

—

белка отпускала лапы,

летела

в

воздух

—

полуптицей,
335

белку небу,

полузверем. Деревья научили

полету.

Выпустив

ветки, растопырив когти всех четырех лапок, белка летела,
ловя опору более твердую, более надежную, чем воздух.
Белка и впрямь была похожа на птицу, была вроде

ястреба, облетающего лес. Как завидовала белка
ястребам в их нездешнем полете. Но птицей белка не была. Зов
желтого

земли, груз земли, стопудовый свой вес белка чувствовала
поминутно, чуть начинали слабеть мышцы дерева и ветка
начинала сгибаться под телом белки. Нужно было набирать силы,
вызвать откуда-то изнутри тела новые силы, чтобы вновь
прыгнуть

на

ветку

или

упасть

на

и

землю

никогда

не

подняться к зелени крон.

Щуря
ветки,

свои

белка

глаза,

узкие

раскачивалась,

цеплялась

прыгала,
не

примерялась,

что

видя,

за

за

ней

бегут люди.

улицах города уже собиралась толпа.
был тихий, провинциальный город, встававший
солнцем, с петухами. Река в нем текла такая тихая, что
А на

Это

иногда течение вовсе останавливалось

с

и вода текла даже вспять.

—

У города было два развлечения. Первое
пожары,
тревожные шары на пожарной каланче, грохот пожарных телег,
—

пролетающих по

булыжным мостовым, пожарных команд:
по цвету каждой
яблоках, вороных

лошадей гнедых, серых в

—

трех пожарных частей. Участие

в пожарах

из

—

для отважных,
и наблюдение
для
для всех прочих. Воспитание смелости
каждого; все, кто мог ходить, взяв детей, оставив дома только
—

—

паралитиков и слепцов,

Вторым народным

шли «на пожар».

была

зрелищем

охота

за

белкой

—

классическое развлечение горожан.

город проходили

Через

белки,

проходили

часто

—

но

всегда ночью, когда город спал.

Третьим развлечением была революция

в городе
расстреливали заложников, копали какие-то рвы,
выдавали винтовки, обучали и посылали на смерть молодых
солдат. Но никакая революция на свете не заглушает тяги
—

буржуев,

убивали

к

традиционной народной забаве.
Каждый в толпе горел желанием

в

белку

камнем,

убить белку.

Быть

быть первым, попасть
самым

метким,

библейской пращи
лучшим стрелком из рогатки
брошенной рукой Голиафа в желтое тельце Давида.
—

мчались

жажде

базар
на

336

самым

—

Голиафы

белкой, свистя, улюлюкая, толкая друг друга в
убийства. Здесь был и крестьянин, привезший на
за

полмешка

рояль,

на

ржи,

рассчитывающий
—

зеркала

зеркала

в

год

выменять

эту

смертей были

рожь

деше-

вы

—

и

председатель ревкома железнодорожных мастерских
города, пришедший на базар ловить мешочников, и счетовод
Всепотребсоюза, и знаменитый с царского времени огородник

Зуев,

красный командир

и

в малиновых

галифе

—

фронт был

всего в ста верстах.

Женщины города
из

стояли

у

палисадов,

калиток,

у

мужчин, протягивали детей,
чтобы дети могли рассмотреть охоту, научиться охоте...
Мальчишки, которым не было дозволено самостоятельное
и взрослых хватало,— подтаскивали
преследование белки
чтоб
не
камни, палки,
упустить зверька.
выглядывали

окон,

подзадоривали

—

На, дяденька, ударь.
дяденька ударял, и толпа ревела, и погоня
продолжалась.
Все мчались по городским бульварам за рыжим зверьком:
—

И

охваченные

потные, краснорожие,

страстной жаждой

убийства хозяева города.

Белка

давно

спешила,

этот

разгадав

рев,

эту

страсть.

Надо было спускаться, карабкаться вверх, выбирать сук,
ветку, размерить полет, раскачаться на весу, лететь...
Белка разглядывала людей,

а люди

бегом,
убийц...
Те, что постарше
ветераны
развлечений, охот и сражений, и не
за

ее

за

ее

полетом

—

—

молодыми.
убийцы

Поодаль,

давали

советы тем,

двигаясь вслед
советы,

здравые

мчаться,

не

ловить

могли

полнота. Но опыт у
с какого конца

Толпа

них

белку.

мечтали

за

следили

привычных

боев,

угнаться за

толпой,

опытные

советы,

важные

Эти уже не могли
Им мешала одышка, жир,

убивать.

был большой,

забегать, чтобы

белку. Люди
опытных

провинциальных

толковые

кто мог мчаться, ловить,

—

толпа

и они давали советы

перехватить

—

белку.

толпу на
Половина ушла в засаду, на перехват.
Белка увидела выбегающих из переулка людей раньше, чем
люди увидели ее, и все поняла. Надо было спускаться,
отряды,

все росла

—

вот старики разделили

на армии.

перебежать

десять шагов, а там снова деревья

еще покажет

себя

Белка спрыгнула

бульвара,

и

белка

этим героям.

этим псам,
на землю,

кинулась прямо

в

толпу,

хотя

И, проскочив сквозь эти
бей! бей! не давай дыхнуть!
белка

навстречу летели камни, палки.

.людей
оглянулась. Город настигал
палки,

сквозь

—

—

ее.

Камень

попал

ей

в

бок, белка

упала, но тут же вскочила и бросилась вперед. Белка
добежала до дерева, до спасения и вскарабкалась по стволу,
перебежала на ветку, на ветку сосны.

и

337

Бессмертная, сволочь!
Теперь надо окружать у
Но окружать было не надо.
—

—

переката!

реки, у

Белка

перебиралась

сразу заметили и зарычали.
раскачалась на ветке, последний

по ветке

и это

еле-еле,

Белка

напрягла

раз

силы и упала прямо в воющую, хрипящую толпу.
В толпе возникло движение, как в закипающем котле, и,
в

как

котле,

стали

люди

снятом

отходить

с

огня,

от

того

белка.
Толпа быстро редела

—

места

на

не

домой, не взглянув
собственными глазами,

ушел

к

к

городу,
на
что

охота

лежала

где

было нужно
Но

жизни.

белку,

мертвую

и

затихло,

траве,

ведь каждому

работу,

у каждого было дело

убедившись

это

движение

на

ни

один

не
долг

удачна,

выполнен.
Я

тоже

протискался

улюлюкал,

сквозь

редеющую

весь город, все классы и партии...
Я посмотрел на желтое тельце
запекшуюся на
синее

небо

губах,

толпу

поближе,

Я имел право,

убивал.

тоже

белки,

на

ведь я

как все,

как

кровь,

мордочке, на глаза, спокойно глядящие

в

тихого нашего города.

1966

ВОДОЛАД
В июле,
Цельсию
—

когда

температура

тепловое

днем

равновесие

достигает

Колымы,— повинуясь тяжелой силе внезапных
полянках

поднимаются,

пугая

сорока

по

континентальной

людей,

дождей,

на лесных

неестественно

огромные маслята со скользкими змеиными шкурами, пестрыми
змеиными шкурами
красные, синие, желтые... Внезапные
эти дожди приносят тайге, лесу, камням, мхам, лишайнику
только минутное облегчение. Природа и не рассчитывала на
этот плодоносящий, животворный, благодетельный дождь.
—

Дождь раскрывает

все

скрытые

силы

природы,

и

шляпки

Это
полметра
растут
пугающие, чудовищные грибы. Дождь приносит лишь
в глубоких ущельях лежит
минутное облегчение
зимний, навечный лед. Грибы, их молодая грибная сила вовсе не для
маслят

—

тяжелеют,

в

по

диаметре.

—

льда.
338

И

никакие

дожди,

никакие

потоки

воды

не

страшны

этим гладким алюминиевым льдинам.
камень

становится

русла,

похожим

дорожки аэродрома... И по руслу,

убыстряя

свое

движение,

по

бег,

свой

Лед прикрывает собой

на

взлетной

цемент

взлетной

этой

дорожке,

летит вода,

дождей,

накопившаяся на горных пластах после многодневных

соединившаяся с растаявшим снегом, снег превратившая в воду и

небо,

позвавшая в

Бурная

в полет...

сбегает,

вода

слетает с горных вершин по

добирается

до русла реки, где поединок солнца и льда
уже закончен, лед растаял. В ручье лед еще не растаял. Но
трехметровый лед ручью не помеха. Вода бежит прямо к реке
ущельям,

по этой мерзлой взлетной дорожке.
кажется

алюминиевым,

Ручей

непрозрачным,

алюминием.

Ручей разбегается

Разбегается

и

по

в

небе

синем

светлым

но

и

легким

блестящему

гладкому

льду.

давно, еще в начале
в
считает
себя
скал
бега,
самолетом, и взвиться над
вершинах
единственное желание ручья.
рекой
в

прыгает

воздух.

Ручей

—

Разбежавшийся,
взлетает

в

воздух,

сигарообразный,
прыгает с обрыва

в

алюминиевый
воздух. Ты

ручей

—

холоп

Никитка, придумавший крылья, придумавший птичьи крылья.
Татлин-Летатлин, доверивший дереву секреты птичьего

Ты

—

Ты
Лилиенталь...
Разбежавшийся ручей прыгает
—

крыла.

набегающие
оказывается

и

не

может

ближе

не

прыгать

—

обрыву.

к

в

—

первый

на

что

воздух и разбивается о воздух. У воздуха
каменная сила, каменное сопротивление

Прыгает
только

волны теснят те,

издали

взгляд

учебников, свободной средой,

кажется

«средой» из
воздух
где можно дышать, двигаться,

жить, летать.
Ясно видно, как хрустальная струя воды ударяется о

голубую

воздушную стену, прочную стену, воздушную стену.
в брызги, в капли,
Ударяется и разбивается вдребезги
—

падая
десятиметровой
Оказывается, что гигантской
с

бессильно

в

разбеге

скалистые
их

в

своем

силы,

берега,
в

воздуха,

которым

и

законе

чтобы справиться

воды, скопленной в ущельях,

для

с

разламывать

половодья,

косностью

так легко

дышать,

чтобы

того,

выворачивать деревья

шатать

поток,
пути

достаточной

высоты в ущелье.

с

—

этой

с

которыми

не

на

мало,

самого

того

воздуха,

который прозрачен

уступчив, уступчив до невидимости и кажется
такой свободы. У этого воздуха, оказывается, есть
силы,

все

силы

воздуха,

и

косные

бросать

и

сметать

скалы,

потока

сокрушить

корнем

сравнится

никакая

символом

такие

скала,

никакая

вода.
339

Брызги,
падают, снова

русла

—

капли мгновенно соединяются вновь,

разбиваются

и с визгом,

каменных

огромных

валунов,

снова

добираются

ревом

шлифованных

до

веками,

тысячелетиями...

доползает до русла реки по тысяче дорожек

Ручей

между валунов, камней, камешков, которые капли, ручеечки,
ниточки укрощенной воды боятся и пошевелить. Ручей,

разбитый, укрощенный,

беззвучно

тихо,

в

вползает

очерчивая светлый полукруг в темной воде

бегущей

реку,

мимо реки.

ручья-Летатлина, ручья-Лилиенталя.
Впрочем, река чуть отступает, давая

Реке нет дела до этого
Реке

некогда

ждать.

разбитого ручья, и видно, как
светлому полукругу, заглядывая

место светлой воде

поднимаются из

глубины

в

к

хариусы. Хариусы
полукруга воды,

стоят

в

темной

реке

устье ручья. Рыбная

на

близ

ловля

ручей, горные
светлого

здесь

неизменно

хороша.
1966

УКРОЩАЯ ОГОНЬ
Я бывал

в

и

огне,

не

один

раз. Мальчиком

по улицам горящего деревянного города и
запомнил

яркие,

освещенные дневные

улицы,

Никакого ветра не
телом,

и

пробегал

будто

как

солнца городу не хватало и он сам попросил огня.

тревога горячего
копилась в самом

я

на всю жизнь

Безветренная

светло-голубого
огне,

было,

швыряли

в

самом

раскаленного неба. Сила
нарастающем пламени.

но городские дома рычали, дрожа всем

горящие

доски

на

крыши

домов

через

улицу.

Внутри было

просто сухо, тепло, светло,

без труда, без страха прошел
и

тут

же

сгоревшие

дотла

эти

и

пропустившие

улицы.

Сгорело

я

мальчиком

меня живым

все

заречье,

и

только река спасла главную часть города.

Это чувство покоя в разгар пожара испытал я и взрослым.
Лесных пожаров я видел немало. Ступал по горячему,
синему, пышному, пережженному, как ткань, мху метровой
толщины. Пробирался через поваленный пожаром лиственный
лес. Лиственницы выдирало с корнем и валило не ветром
—

огнем.

-

Огонь был
340

как

буря,

он сам создавал

бурю,

валил деревья,

оставил

навечно

черный

след по тайге.

И падал в бессилье

берегу какого-нибудь ручья.
По сухой траве пробегало светлое, желтое пламя. Трава
колебалась, шевелилась, как будто там пробежала змея. Но
на

Колыме не водятся.
Желтое пламя взбегало на

змеи на

набирая

на

дерево,

ствол

огонь ревел,

силу,
сотрясая ствол.
Эти судороги деревьев, предсмертные судороги были
везде одинаковы. Гиппократову маску дерева видел я не
лиственницы, и, уже

однажды.

Над больницей целых три дня лил дождь, и потому я
думал о пожаре, вспоминал огонь. Дождь спас бы город, склад
геологов, горящую тайгу. Вода

сильнее огня.

Выздоравливающие больные
грибами

за

речку

—

там

ходили за ягодами,

была пропасть голубики,

за

брусники,

заросли чудовищных скользких разноцветных маслят с
шляпкой скользкой и холодной. Грибы казались холодными,
холоднокровными живыми

только
привычные

не

существами, вроде змей, чем угодно,

грибами. Здешние грибы

классификации

из соседнего ряда

не

умещались в

естествознания и выглядели существами

амфибий,

змей...

Грибы

рождаются поздно, после дождей, рождаются не
каждый год, но если уже уродились
окружают каждую
палатку, заполняют каждый лес, каждый подлесок.
За этими дикоростами мы ходили каждый день.
—

Сегодня было холодно, дул ветер холодный,
перестал,

сквозь рваные

было ясно,

тучи виднелось

что дождя сегодня

не

Можно,

бледное

но дождь

осеннее

небо,

будет.
грибами.

и

После дождя
нужно было идти за
урожай. В небольшой лодке втроем мы переправлялись
через речушку, так, как делали каждое утро. Вода чуть-чуть

прибывала, бежала
были темнее,

Сафонов

чуть-чуть

быстрее,

чем

—

обычно. Волны

чем всегда.

показал

пальцем

на

воду,

показал

вверх

по

течению, и мы все трое поняли, что он хотел сказать.
—

—

Успеем. Грибов богато,— сказал Веригин.
Не назад же возвращаться,— сказал я.

сказал Сафонов,— к четырем часам вот
бывает
той
солнце, в четыре возвращаться на
горы
против
берег. Лодку привяжем повыше...
Мы разошлись в разные стороны
у всех были
любимые грибные места.
Но с первых шагов по лесу я увидел, что спешить не
надо, что грибное царство здесь под ногами. Шляпки опят бы—

Давайте так,—

—

341

с шапку, с ладонь
наполнить две большие корзины
было недолго.
Я вынес корзины к поляне около тракторной дороги,
чтобы найти сразу, и пошел налегке вперед, чтобы хоть одним

ли

—

глазком взглянуть, какие же грибы выросли там, на лучших
моих участках, давно примеченных.
Я вошел в лес, и грибная душа была потрясена: везде

боровики, отдельно друг от друга, выше
брусничных кустов, твердые, упругие,
свежие грибы были необыкновенными.
Подхлестываемые дождевой водой, грибы выросли в
стояли

огромные

травы,

чудовища,

ни

выше

ростом

с

полуметровыми шляпками,

глянь,— и

грибы

все

были

так

стояли

здоровы,

—

так

крепки, что никакого другого решения нельзя

Вернуться назад, выбросить
и

раньше,

приехать

руках.
Так

На

я

все

и

свежи,

так

было принять.

собрано
грибным чудом

траву, что было

в

больницу

в

куда только

с

этим

вот

в

сделал.

было нужно время,

но я

рассчитал,

что

дошагаю

по тропе в полчаса.
Я

спустился

с

—

пригорка,

вода на метры залила тропу.
я

раздвинул

Тропа

холодная

кусты

исчезла под

водой,

пока

собирал грибы.

Лес шелестел, холодная вода поднималась все выше.
Я поднялся по горке и вдоль горы держал
две
направо к месту нашей встречи. Грибов я не бросил

Гудело все сильней.

—

тяжелые

корзины,

связанные

полотенцем,

свисали

с

моих

плеч.

Вверху я подошел к роще, где должна быть лодка. Роща
была вся залита водой, вода все прибывала.
Я выбрался на берег, на пригорок.
Река ревела, вырывая деревья

и бросая их в поток. От
которому мы причалили утром, не осталось ни
куста
деревья были подмыты, вырваны и унесены страшной
силой этой мускулистой воды, реки, похожей на борца. Тот
берег был скалистым
река отыгралась на правом, на моем,
на лиственном берегу.

леса,

к

—

—

Речушка, через которую мы переправлялись утром,
превратилась давно в чудовище.
Темнело, и я понял, что мне надо в темноте уходить в
горы и там подождать рассвета, подальше от ледяной бешеной
воды.

Промокший
342

до нитки, поминутно оступаясь в воду, пере-

в

скакивая

с

темноте

кочки

на

кочку,

я

выволок

корзины

к подножью горы.
Осенняя

ночь

была черной, беззвездной, холодной,

глухое рычанье реки не давало мне прислушаться к голосам

и где я мог слышать

чьи-либо

—

да

голоса.

В распадке неожиданно засиял свет, и не
сразу я понял,
что это не вечерняя звезда,

а костер.

Костер геологов?

Рыболовов? Сенокосчиков?

Я пошел ча огонь, оставив две
корзины у большого дерева до свету, а маленькую взял с
собой.
Расстояния в тайге обманчивы
изба, скала, лес,
—

река, море могут быть неожиданно близко или неожиданно
далеко.
Решение

или

«да

нет»

было

надо идти, не раздумывая. Огонь

Огонь

простое.

моей нынешней ночи. Спасительной силой.
Я собрался брести неутомимо, хоть
ночной

было
и

огонь

был,
Я

спасение.

через

а

там

значит,

—

на

него

был новой важной силой
на

ощупь

—

в

ведь

были люди, была жизнь,

шел по распадку, не теряя

огонь из виду,

обогнув огромный камень, вдруг угадал
перед собой, вверху, на небольшой каменной

полчаса,

костер прямо

Костер был разожжен перед палаткой, низенькой
как камень. У костра сидели люди. Люди не обратили на
меня ни малейшего внимания. Что они здесь делают, я не
площадке.

а подошел к костру и
Размотав грязную тряпку,

спрашивал,

стал

греться.

косец молча протянул
мне кусочек соли, и скоро вода в котелке завизжала,

забелела пеной

запрыгала,

Я

съел

и

старший

жаром.

безвкусный чудо-гриб,

свой

запил крутым
кипятком и немного согрелся. Я задремал у костра, и медленно,
неслышно подошел рассвет, наступал день, и я пошел к
берегу, не благодаря сенокосчиков за приют. Две мои корзины

были видны за
Вода уже спадала.

у дерева

версту.

Я прошел по лесу, цепляясь за уцелевшие
сломанными ветками, сорванной корой.

Я

шел по камням, иногда наступая

деревья

со

на заносы горного

песка.

Трава, которой предстояло

глубоко

пряталась в песок,

Я подошел
а не

зыбкая

Река

к

еще

после

расти

в камень, цепляясь за

берегу. Да,

это

был берег

—

бури,

кору деревьев.
новый берег,—

линия половодья.

бежала,

еще

тяжелая

от

дождей,

но

было видно,

что вода садится.

843

Далеко-далеко, на другом берегу, как на другом берегу
фигурки людей, машущих руками. Увидал
лодку. Я замахал руками, меня поняли, узнали. Лодку
жизни, увидал я

подняли

того

мне

берега

вдоль

где

места,

пайку

шестьсот

—

шестах,

километра

на

два

Сафонов и Веригин
Сафонов протянул мне мою

ниже.

много

на

стоял.

я

хлеба,

граммов

но

есть

выше

ко

причалили

сегодняшнюю
мне

не

хотелось.
Я

выволок

Дождь,
ночью,—

свои

корзины с

чудо-грибами.

грибы

через лес, задевая о деревья
корзине валялись только обломки, обломки
да я

в

тащил

грибов.
—

—

—

Выбросить,
Нет,
Мы

ли?

что

зачем же...
свои вчера

бросили. Едва

успели перегнать лодку.

тебе так подумали,— твердо сказал Сафонов,—
больше будет спроса за лодку, чем за тебя.

А

о

—

—

За меня немного спроса,— сказал я.
Вот то-то. Ни нам, ни начальнику

спросу,
—

—

а за лодку...

Правильно

я

за

тебя

с

нас

немного

сделал?

Правильно,— сказал я.
Садись,— сказал Сафонов,—

и

бери

эти корзины

проклятые.
И

берега

оттолкнулись от

мы

и

пустились

в

плавание

—

утлый челнок по бурной, еще грозовой реке.
В больнице меня встретили без ругани и без
радости. Сафонов был прав,
когда позаботился раньше всего

о

лодке.
Я пообедал, поужинал, позавтракал,

и

поужинал

съел весь свой

—

и

снова

двухдневный рацион,

пообедал
и меня

Я согрелся.
Я поставил на огонь котелок с водой. На укрощенный
огонь укрощенную воду. И скоро котелок забурлил,

стало

клонить в

закипел.

Но

я

сон.

уже спал...

1966

ВОСКРЕШЕНИЕ

ЛИСТВЕННИЦЫ
Мы суеверны. Мы
символы

и

Человек
344

этими

на

требуем

символами

чуда. Мы придумываем себе

живем.

Дальнем Севере

ищет

выхода

своей

чувст-

вительности

разрушенной,

не

—

десятилетиями жизни на

посылку:

не книги,

не

Колыме. Человек

не

фотографии,

отравленной

посылает авиапочтой

не стихи,

а ветку

лиственницы, мертвую ветку живой природы.
Этот

странный подарок, иссушенную, продутую ветрами
в почтовом вагоне,

самолетов, мятую, изломанную

светло-коричневую, жесткую, костистую северную ветку северного
дерева ставят в воду.
Ставят в консервную банку, налитую злой хлорированной
обеззараженной московской водопроводной водой, водой,
которая сама, может, и рада засушить все живое,—
московская мертвая водопроводная вода.
Лиственницы серьезней цветов. В этой комнате много
цветов, ярких цветов. Здесь ставят букеты черемухи, букеты
сирени

в

ветки и

горячую воду, расщепляя

окуная

их

в

кипяток.

Лиственница стоит в холодной воде, чуть согретой.
ближе к Черной речке, чем все эти цветы, все

Лиственница жила

эти ветки
черемухи, сирени.
Это понимает хозяйка. Понимает
—

это и лиственница.

Повинуясь страстной человеческой воле, ветка собирает
все силы
физические и духовные, ибо нельзя ветке
—

воскреснуть

только от

хлорированной

физических сил: московского тепла,
равнодушной стеклянной банки. В ветке

воды,
иные, тайные силы.
Проходит три дня и три ночи,

разбужены

и хозяйка просыпается
от странного, смутного скипидарного запаха, слабого,
тонкого, нового запаха. В жесткой деревянной коже открылись
и выступили явственно на свет новые, молодые, живые яркозеленые иглы свежей хвои.

Лиственница жива,
воскрешения

не

может

лиственница
не

быть

—

бессмертна,

это чудо

ведь лиственница

банку с водой в годовщину смерти на Колыме мужа
хозяйки, поэта.
Даже эта память о мертвом тоже участвует в
оживлении, в воскрешении лиственницы.
Этот нежный запах, эта ослепительная зелень
поставлена в

—

важные

начала

жизни.

какой-то тайной
показавшиеся

Слабые,

но

духовной силой,

на

воскрешенные

в лиственнице и

свет.

Запах лиственницы был
сила в мире не

живущие,

скрытые

заглушила

слабым,

бы

этот

зеленый свет и цвет.
Сколько лет
исковерканная
—

но

запах,

ясным,
не

ветрами,

и

никакая

потушила

морозами,

этот

вер345

тящаяся вслед за солнцем,— лиственница каждую весну
протягивала в небо молодую зеленую хвою.

Сколько лет? Сто. Двести. Шестьсот. Зрелость даурской
лиственницы
триста лет.
Триста лет! Лиственница, чья ветка, веточка дышала на
московском столе,— ровесница Натальи
—

Шереметевой-Долгоруковой

и может напомнить о ее

горестной судьбе: о
6 душевной

о верности и твердости,

превратностях жизни,

физических, нравственных, ничем не
отличающихся от мук тридцать седьмого года, с бешеной северной
стойкости, о муках

природой, ненавидящей
весеннего половодья

смертельной опасностью
метелей, с доносами, грубым

человека,

и зимних

произволом начальников, смертями, четвертованием,
колесованием мужа, брата, сына, отца, доносивших друг на друга,
предававших друг друга.
Чем не извечный русский

сюжет?
и бешеной
революции, Хиросима

После риторики моралиста Толстого
проповеди

Достоевского были войны,

концлагеря, доносы,

и

расстрелы.

Лиственница сместила масштабы времени, пристыдила
человеческую память, напомнила незабываемое.
Лиственница, которая видела смерть Натальи
бессмертных в вечной
Долгоруковой и видела миллионы трупов
мерзлоте Колымы, видевшая смерть русского поэта,
лиственница живет где-то на Севере, чтобы видеть, чтобы кричать,
—

что ничего не изменилось в России
человеческая
рассказала,

злоба,

—

ни

судьбы,

ни

Шереметева все
грустной своей силой и верой.
которой ожила на московском столе,

ни равнодушие. Наталья
с
записала

все

Лиственница,

ветка

ехала в

уже жила, когда Шереметева

Березов, такой похожий

на

путь

в

свой

скорбный

Магадан,

за

путь в
Охотское

море.
Лиственница источала, именно источала запах, как
Запах переходил в цвет, и не было между ними

сок.

границы.

Лиственница
напоминать

забыли

в

людям

миллионы

московской
их

квартире

человеческий

трупов

—

людей,

дышала,

чтобы

чтобы люди
погибших на

долг,

не

Колыме.

Слабый
От

настойчивый

имени

дышать,

запах

этих

мертвецов
говорить и жить.

Для воскрешения нужна
346

—

это

был

лиственница

сила и вера.

голос
и

мертвых.

осмеливалась

Сунуть

ветку

в во-

в

это

—

ду

банку

хрупкой

и

не

далеко
с

водой:

ломкой

есть

ветки

Но

нее.

черемухи,
—

лиственницы

ветку

безжизненной,
Ветка ушла в небытие,

стала

лиственница

сирени,

сердцещипательные; лиственница

ставил

тоже

засохла,

жизнь ушла из

—

исчезла, не воскресла.
ожила в банке с водой.

Да,

Я

все.

ветка

не

в

есть

предмет,

поэта

квартире

романсы
не

тема

для

романсов.

Лиственница

—

добра

познания

очень

дерево
и

зла

не

—

Это

серьезное.

яблоня,

—

дерево

березка!

не

—

Евы
Адама
райском саду до
дерево, стоящее
из рая.
Лиственница
дерево Колымы, дерево концлагерей.
На Колыме не поют птицы. Цветы Колымы— яркие,
изгнания

в

и

—

торопливые,
холодном,

грубые

—не имеют запаха.

безжизненном воздухе

—

Короткое

лето

—

в

сухая жара и стынущий холод

ночью.
На Колыме пахнет только горный шиповник
цветы. Не пахнет ни
огромные, с кулак,

—

рубиновые

розовый, грубо вылепленный ландыш, ни
фиалки, ни худосочный можжевельник,

ни вечнозеленый стланик.
И только лиственница наполняет леса смутным своим
скипидарным запахом. Сначала кажется, что это запах тленья,
запах мертвецов. Но приглядишься, вдохнешь этот запах

поглубже

и

поймешь,

что

это

запах

жизни,

запах

северу, запах победы.
К тому же
мертвецы на Колыме не пахнут

сопротивления

—

слишком

истощены,

обескровлены,

—

они

да и хранятся в вечной

мерзлоте.

Нет, лиственница
дерево, непригодное для романсов,
об этой ветке не споешь, не сложишь романс. Здесь слово
другой глубины, иной пласт человеческих чувств.
Человек посылает авиапочтой ветку колымскую: хотел
напомнить не о себе. Не память о нем. На память о тех
миллионах убитых, замученных, которые сложены ö братские
—

от Магадана.
Помочь другим запомнить,

могилы к северу

снять со своей души этот
тяжелый груз: видеть такое, найти мужество не рассказать,
но запомнить. Человек и его жена удочерили девочку
хоть в
заключенную девочку умершей в больнице матери
—

—

своем,

личном смысле

взять на

себя какую-то обязанность,

выполнить какой-то личный долг.
Помочь товарищам

—

тем, кто остался в живых после

концлагерей Дальнего Севера...
347

Послать эту жесткую, гибкую ветку в Москву.
Посылая ветку, человек не понимал, не знал, не думал,
что ветку в Москве оживят, что она, воскресшая, запахнет

Колымой,

зацветет

на

московской

улице,

что

лиственница

бессмертие, шестьсот лет жизни
практическое бессмертие человека; что

докажет свою силу, свое
лиственницы

—

люди Москвы

это

будут

трогать руками эту шершавую,

неприхотливую жесткую ветку,

будут

глядеть на ее ослепительно

будут

вдыхать
зеленую хвою, ее возрождение, воскрешение,
ее запах
не как память о прошлом, но как новую жизнь.
—

1966

ПЕРЧАТКА
Ирине Павловне
Сиротинской
Где-то во льду хранятся рыцарские мои перчатки,
облегавшие мои пальцы целых тридцать шесть лет теснее лайковой
кожи и тончайшей замши Эльзы Кох.

Перчатки

эти живут в музейном льду
свидетельство,
экспонат
фантастического реализма моей
документ,
тогдашней действительности, ждут своей очереди, как тритоны или
целоканты, чтобы стать латимерией из целокантов.
Я доверяю протокольной записи, сам по профессии
—

фактограф, фактолов,
личных дел,

но что делать, если этих

нет архивов,

Документы

нашего

нет

записей

нет.

Нет

историй болезни...

уничтожены,
караульные
сровнены с землей, ржавая колючая
проволока смотана и увезена куда-то в другое место. На
цветок
развалинах Серпантинки процвел иван-чай
пожара, забвения, враг архивов и человеческой памяти.
вышки спилены,

прошлого

бараки

—

Были ли мы?
Отвечаю: «были»
протокола,

—

ответственностью,

со

всей

выразительностью

отчетливостью документа.

Это рассказ о моей колымской перчатке, экспонате музея
здравоохранения или краеведения, что ли?
Где ты сейчас, мой вызов времени, рыцарская моя
перчатка, брошенная на снег, в лицо колымского льда в 1943 году?
Я
доходяга, кадровый инвалид прибольничной судьбы,
—

спасенный,

даже

вырванный

врачами из лап смерти.

Но я

бессмертии ни для себя, ни для
государства. Понятия наши изменили масштабы, перешли границы
добра и зла. Спасение может быть благо, а может быть, и нет:
не вижу блага

в моем

я не решил для себя и сейчас.
Разве можно держать перо в такой перчатке, которая
должна лежать в формалине или спирте музея, а лежит на
этот вопрос

безымянном льду.
Перчатка, которая
моего тела,

Все
350

за тридцать шесть лет стала частью

частью и символом моей души.
окончилось

пустяками,

и

кожа

опять

наросла.

Вы-

росли

на скелете мышцы, пострадали немного кости,

остеомиелитами после отморожений. Даже душа
наросла вокруг этих поврежденных костей, очевидно. Даже
дактилоскопический оттиск один и тот же на той, мертвой
перчатке и на нынешней, живой, держащей сейчас карандаш.
Вот истинное чудо науки криминалистики. Эти

искривленные

двойни-перчатки.

Когда-нибудь

сюжетом и

не

до

два

я напишу детектив с таким

внесу вклад

в этот

Мои перчатки

детектива.

жанра

двойника

с

одним

и

тем

перчаточным

литературный жанр. Но сейчас
же

—

это

два

человека,

дактилоскопическим

узором
чудо науки. Достойный предмет размышлений
криминалистов всего мира, философов, историков и врачей.
—

Не только я знаю тайну моих рук. Фельдшер Лесняк,
врач Савоева держали ту перчатку в руках.
Разве кожа, которая наросла, новая кожа, костевые
то те самые
мускулы имеют право писать? А если уж писать
—

слова, которые могла

перчатка
с

работяги,

пальцами,

бы

вывести та, колымская перчатка

согнутыми по черенку лопаты. Уж та

перчатка рассказ этот не написала

бы. Те

разогнуться, чтоб взять перо и написать о

Тот

огонь

новой

кожи,

отмороженных рук разве не

Разве

в

—

мозолистая ладонь, стертая ломом в кровь,

пальцы не могут

себе.

розовое

пламя

десятисвечника

был чудом?

перчатке, которая приложена

к

истории

не пишется история не только моего тела, моей

болезни,

судьбы,

души,

но история государства, времени, мира.
В той перчатке можно было писать историю.
сейчас
хотя дактилоскопический
узор одинаков
рассматриваю на свет розовую тонкую кожу, а не грязные
окровавленные ладони. Я сейчас дальше от смерти, чем в 1943
А

—

—

1938 году, когда мои пальцы были пальцами мертвеца. Я,
в снегу свою старую кожу. Но и сейчас
новая рука откликается на холодную воду. Удары отморожения
или в

как

змей, сбросил

необратимы,

вечны.

И

все

же

моя

рука

не

та

рука

Та шкура сорвана с моего мяса, отслоилась
от мышц, как перчатка, и приложена к истории болезни.
Дактилоскопический узор обеих перчаток один: это
рисунок моего гена, гена жертвы и гена сопротивления. Как и
моя группа крови.
Эритроциты жертвы, а не завоевателя.
Первая перчатка оставлена в Магаданском музее, в музее
Санитарного управления, а вторая принесена на Большую
землю, в человеческий мир, чтобы оставить за океаном, за
Яблоновым хребтом
все нечеловеческое.
У пойманных беглецов на Колыме отрубали ладони, чтоколымского доходяги.

—

351

бы

с трупом. Отрубленные руки можно
полевой сумке, ибо паспорт

не возиться с телом,

Колыме

—

один

портфеле,

в

унести
человека
на

его

узор

привезти в

—

в

заключенного-беглеца

или

вольняшки

Все нужное для опознания можно
полевой сумке, а не на грузовике, не на

пальцев.

портфеле,

в

«пикапе» или «виллисе».
А

моя

где

перчатка? Где

отрублена.
Глубокой осенью

не

десятилетнего

срока,

не

мускулов, мышц на
в них давно

она

хранится? Моя рука

1943 года, вскоре
ни

имея

силы,

было

костях

ни

чувство вроде надежды

—

после нового

надежды

жить

—

чтобы хранить

слишком мало,

забытое, отброшенное,

ведь

ненужное человеку

я, доходяга, которого гнали от всех

амбулаторий Колымы, попал на счастливую волну официально
признанной борьбы с дизентерией. Я, старый поносник,
приобрел теперь веские доказательства для госпитализации.
Я гордился тем, что могу выставлять свой зад любому
и самое главное
любому не-врачу, и зад выплюнет
врачу
—

—

комочек
с

зеленовато-серый,

спасительной слизи, покажет миру
кровавыми
прожилками изумруд

—

самоцвет.
Это был мой пропуск в

дизентерийный

где я никогда не

рай,

бывал

за

тридцать восемь лет моей жизни.

был

Я

намечен

в

больницу

—

включен

в

бесконечные

перфокарты, включен, вставлен в
спасительное, спасательное колесо. Впрочем, тогда о спасении
я думал меньше всего, а что такое больница
и вовсе не
списки

какой-то дыркой

—

знал, подчинялся лишь

вековечному закону арестантского
автоматизма
подъем
обед
развод
завтрак
работа
ужин, сон или вызов к уполномоченному.
Я много раз воскресал и доплывал снова, скитался
—

—

—

—

—

—

.

от

забоя много лет, не дней, не месяцев, а лет,
колымских лет. Лечился, пока не стал лечить сам, и тем же
жизни
был выброшен на
колесом
самым
автоматическим

больницы

Большую

до

землю.

Я, доходяга, ждал этапа, но не на золото, где мне только
что дали десять лет добавки к сроку. Для золота я был
слишком

истощен.

Моей

судьбой

стали

«витаминные»

командировки.
на комендантском
ОЛПе в Ягодном
порядки транзита известны: всех доходяг выгоняют на
работы с собаками, с конвоем. Был бы конвой
работяги есть.
Вся их работа никуда не записывается, их выгоняют насильЯ

ждал

этапа

—

—

352

но

хоть

—

бревна

или тащи

штабелях,

обеда

до

—

долби

ямки

ломом

мерзлой

в

земле

на дрова в лагерь и хоть пеньки пили в

от поселка за десять километров.

Отказ? Карцер, трехсотка хлеба, миска воды. Акт. А в
1938 году за три отказа подряд
расстреливали всех на
Серпантинке, следственной тюрьме Севера. Хорошо
знакомый с этой практикой, я и не думал уклоняться или
отказываться, куда бы нас ни приводили.
В одном из путешествий нас завели в швейпром. За
—

забором располагался барак,

брюк

и

бурением

шили

из

рукавицы

старых

куска.
рукавицы с кожаной обшивкой

брезентовые
бурении ломом

Новые
держатся

где

подошвы тоже из ватного

на

—

а

я

бурил

Разница

не

слишком

велика,

немало

А ватные

держатся около получаса.

—

чтобы

ручным

—

пять.

минут

было

можно

спецодежды с Большой земли.
В Ягодинском швейпроме рукавицы шило
шестьдесят. Там были и печки, и забор от ветра
рассчитывать на завоз

человек

очень мне

—

работу

хотелось попасть на

черенком лопаты

согнутые

забоя

золотого

и

положении,

не

и

могли

даже

швейпром. К

в этот

чинить

кайловищем пальцы

удержать
рукавицы

Мастер, наблюдавший, как
сделал отрицательный жест рукой.
меня.

и

портного

близко

новый срок
чем

на

фантастическом

найден

вовсе
не

день

«смысл»

людей

сильнее

иглой,

с

я

справляюсь

Я

не сдал экзамена на

не

пугал. Рассчитывать жизнь дальше
никакого смысла. Само по себе

было

—

а

каким-то
—

чувством

подлежащая

сомнению.

мускулов

Кажется, пройдены
глухие

или

—

мозгом,

чувством,

самые

забойщика
правильном

вряд ли допустимо в нашем
однодневного
Вывод этот
расчета

мире.
не

взяли

в

в дальний путь. Впрочем, далеко
было совершенно все равно. Полученный

меня

один

понятие

иголки

приготовился

мне

—

сожалению,

дороги,

самые

животным

найдена
дальние

—

был

арестантским

аксиома,
пути,

не

самые

темные,

глубочайшие уголочки
унижения, побои, пощечины, тычки,

освещены

мозга, испытаны пределы
ежедневные избиения. Все это испытал я очень хорошо.
Все главное подсказало мне тело.
От первого удара конвоира, бригадира, нарядчика,
блатаря, любого начальника я валился с ног, и это не было

притворством. Еще бы! Колыма неоднократно

вестибулярный
Меньера»,
арестантском

испытывала

мой

аппарат, испытывала не только мой «синдром

но и мою невесомость в

абсолютном,

то есть

смысле.

12 В. Шаламов

353

Я прошел экзамен, как космонавт для полета

Смутным
Надо

лечь,

скорчиться,
Но

земле.

а

камнем,
За

мира

прижаться

что

троцкист,

отвечал

я

я

из

к

на

с

ног,

зубов.

цинготных

земле,

«Иван

боками,

своими

сбили

меня ударили,

кровь

к

матери

сырой

в

летнее

время

а

сырой землей. Много раз

я

разрешенной

течет

была снегом, льдом,

земля
не

что

то,

я ловил:

сознанием

разбиты губы,

топчут,

небеса,

в

центрифугах.

ледяных колымских

били. За

меня

дорвался

все.

За все грехи

Иваныч».

официально

до

было последнего

мести. И все же как-то не

удара, последней боли.
Я не думал тогда о больнице. «Боль»
разные понятия, особенно на Колыме.

«больница»

и

—

это

Слишком неожидан был удар врача Мохнача,
медпунктом спецзоны «Джелгала», где меня судили всего
несколько месяцев назад. В амбулаторию, где работал доктор

заведующего

Владимир Осипович Мохнач,
пытался

на

хоть

Когда

день

каждый день,

я ходил на прием

получить

освобождение

работы.

от

1943 года, я потребовал
освидетельствования, и справки о моем

меня

медицинского

арестовали

амбулатории.
Следователь записал

в

мае

и

лечении в

моего
и

карцера,

я

где

трехсоткой хлеба целую
ибо

просьбу,

мою
сидел

без

и

в

света,
—

неделю

ту

же

ночь

двери

с

кружкой

воды

лежал

на

земляном

карцере не было ни койки, ни мебели,—
пороге возник человек в белом халате. Это был
Мохнач.
Не подходя ко мне, он посмотрел на меня,
врач
полу,

распахнулись,

в

и

на

выведенного, вытолканного из карцера,
лицо

и

откладывая в

23

к

сел

дальний

1943 года

июня

написать

столу

в

в качестве

осветил

что-то

ящик. И ушел.

на

фонарем

мне

бумажке,

не

Эту бумажку

ревтрибунале на
В бумажке было

моем

я

увидел
суде. Ее зачли

я помню
дословно
документа.
наизусть: «Справка. Заключенный Шаламов в
амбулаторию № 1 спецзоны Джелгала не обращался.
Заведующий медпунктом врач Мохнач».
тот

—

текст

Эту справку читали вслух на моем суде,
уполномоченного Федорова, который вел мое
ложью в моем процессе,

экспертиза.
Я
что

Истинной
даже

не

успел

весом

—

и

обвинение,

только

—

в

вящей

славе

Все было

и свидетели, и

человеческая

порадоваться

десятилетний срок

«Подарок,— так
ситуаций.— Ты ведь
354

была

к

дело.

подлость.

том

июне

1943 года,

подарок ко дню моего рождения.

говорили мне все знатоки
не был расстрелян. Тебе

семь граммов свинца».

подобных
не

выдали

срока

Все

это казалось пустяками перед реальностью иглы,
я не мог держать

которую
Но

и это

Где-то

—

жизнь

мою

судьбы,

—

или

вверху

—

по-портновски.

пустяки.
я

внизу,

и

так

ходили винтовые колеса,

раскачивающийся

маятник,

от

не

за

узнал

всю

двигающие пароход
жизни

до

смерти,—

выражаясь высоким штилем.

Где-то

селекторной

писались циркуляры, трещали

Где-то

связи.

кто-то

что-то

за

телефоны

отвечал.

результат казеннеишего медицинского
смерти перед карающим мечом государства,

И

ничтожный

как

сопротивления
рождались

инструкции, приказы, отписки высшего начальства. Волны
плещущие в

бумажного моря,

Доходяги, дистрофики
на
медпомощь,
больницу

берега

отнюдь не

колымские

бумажной судьбы.

имели

не

на

права

болезни. Даже
в морге патологоанатом твердо искажал истину, лгал даже
после смерти, указывая другой диагноз. Истинный диагноз
алиментарной дистрофии появился в лагерных медицинских
документах только после Ленинградской блокады, во время
войны было разрешено называть голодом голод, а пока
по

истинной

своей

гриппозной
физическое

доходяг клали умирать с диагнозом полиавитаминоза,

пневмонии, в редких случаях РФИ
истощение.

—

резкое

Даже цинга имела контрольные цифры, дальше которых
врачам не рекомендовалось заходить в койко-днях, в группе
«В»

«Б». Высокий койко-день, окрик

и

и врач переставал

Дизентерия
госпитализировать заключенных.
—

все

передышке

начальства,

дизентерийных больных

Поток

сметал

рогатки. Доходяга тонко чувствует
какие ворота пропускают к отдыху, к

официальные
—

слабину

высшего

быть врачом.
вот с
чем
было разрешено

—

куда,

в

хоть

на

хоть

час,

на

день.

Тело, желудок

предупреждает. Но инстинкт
самосохранения заставляет доходягу смотреть на
может
быть, приведет к смерти, а
которая,
дверь,
амбулаторную
может быть, к жизни.
термин, над которым смеются
«Тысячу раз больной»
заключенного

—

не анероид.

Желудок

не

—

все

больные

и медицинские верхи

серьезен.
Доходяга вырвет у
возвратиться

на

свои

небесными.
Самое главное
12*

—

судьбы
земные

это

—

глубок,

хоть день

пути,

отдыха,

очень

контрольная

справедлив, точен,

чтоб

схожие

цифра,

план.

с

снова

путями

Попасть
355

в этот план
поносников

трудная задача, каков бы ни был поток
в больницу узкие.

—

—

двери
Витаминный

комбинат, где я жил, имел всего два места
на дизентерию в районную больницу, две драгоценные
путевки, и то отвоеванные с боем для «витаминки», ибо
дизентерия прииска золотого или оловянного рудника или
дизентерия дорожного строительства стоит дороже поносников
витаминного комбината.
Витаминным комбинатом назывался просто
котлах варили экстракт стланика

горчайшую

—

где в

сарай,

ядовитую, дрянную,

смесь коричневого цвета, сваренную в многодневном

кипячении в

сгущенную

Эта

смесь.

смесь варилась из иголок

Колыме, доходяги—
забое. Выбравшихся из золотого

хвои, которые «щипали» арестанты по всей

обессилевшие

в золотом

заставляли

разреза

умирать,

экстракт хвои.

Горчайшая

комбината. По

мысли

витаминный

создавая

ирония была

начальства

и

в

продукт

самом

вековому

—

названии

опыту

была единственным
от
местным средством
болезни полярников и тюрем
цинги.
Экстракт этот был взят на официальное вооружение всей

мировых северных

путешествий

—

хвоя

—

северной медицины лагерей
спасения,

если

уж

стланик

как

единственное

помогает

не

—

средство

значит, никто не

поможет.

Тошнотворную

смесь

нам

трижды в день,
Как ни напряженно
ждет желудок арестанта любую юшку из муки, чтобы
прославить любую пищу, этот важный момент, возникающий
трижды в день, администрация безнадежно портила,

без

нее

не

давали

эту

пищи

в

давали

столовой.

заставляя вкусить предваряющий глоток экстракта хвои. От этой
горчайшей смеси икается, содрогается желудок несколько
минут, и аппетит безнадежно испорчен. В стланике этом
был тоже какой-то элемент кары, возмездия.
Штыки охраняли узкий проход в столовую, столик, где
ведром и крошечным жестяным черпачком из
консервной банки сидел лагерный «лепило»
лекпом, и вливал
каждому в рот целительную дозу отравы.
Особенность этой многолетней пытки стлаником,
наказания черпачком, проводимой по всему Союзу, была в том,
с

—

что

цинги

никакого

—

Витамин «С»
минут

866

«С», который

бы

мог

спасти

от

очень нестоек,

он

пропадает

после

было.

пятнадцати

кипячения.

Однако
достоверная,

витамина

в этом экстракте, вываренном в семи котлах,— не

где

велась медицинская

убедительно

статистика,

доказывалось

«с

вполне

цифами

в

руках»,

что прииск дает больше золота,
люди, вернее, доходяги, умиравшие

койко-день. Что

снижает
от цинги

умерли только
сплюнули спасительную смесь. Составлялись даже
в карцеры,
в
сажали
их и
РУРы.
сплюнувших,
—

оттого, что
акты

на

Таблиц

таких

Вся

борьба

было
с

вполне под стать

немало.

цингой была кровавым, трагическим фарсом,

фантастическому реализму тогдашней

нашей

жизни.

Уже после войны, когда разобрались на самом высшем
в этом кровавом предмете
стланик был запрещен
—

уровне

начисто и повсеместно.

После войны

в

большом

количестве на север стали

реальный витамин «С».
Шиповника на Колыме
горного,
пропасть
низкорослого, с лиловым мясом ягод. А нам, в наше время,
запрещали подходить к шиповнику во время работы, стреляли
завозить плоды

шиповника,

содержащие

—

—

даже

в

вовсе

не зная

и

тех

шиповник

убивали,
об

ее

кто

хотел

съесть

эту ягоду, плод,

целительной сущности. Конвой охранял

от арестантов.

Шиповник гнил, сох, уходил под снег, чтобы снова
возникнуть весной, выглянуть из-под льда сладчайшей,
нежнейшей приманкой, соблазняя язык только вкусом,
таинственной верой, а не знанием, не наукой, умещенной в циркуляры,
где рекомендовался
Витаминного

только

стланик,

кедрач,

комбината. Зачарованный

экстракт

шиповником

с

доходяга

переступал зону, магический круг, очерченный вышками,
получал пулю в затылок.

и

Для того чтобы завоевать путевку на дизентерию, надо
комочек слизи из заднего прохода.
было предъявить «стул»
—

Арестант-доходяга
раз

«стул»
чудо.

в

пять

при

нормальной

дней,

не

чаще.

лагерной

пище

имеет

Очередное

медицинское
клеткой тела, не

Каждая крошка всасывается любой
и
кишечником
кажется,
желудком.

только,
хотела

Кожа

тоже

бы, готова была всасывать пищу. Кишечник отдает,
выбрасывает нечто мало понятное
трудно даже объяснить,
что он выбрасывает.
Арестант не всегда может заставить свою прямую кишку
—

в руки
врача документальный и спасительный
слизи. Ни о какой неловкости, стыде нет и
это понятие слишком
разговора, конечно. Стыдно
извергнуть

комочек

—

человеческое.

Но

вот

срабатывает,

появляется

не

шанс

выбрасывает

спастись,

а

кишечник

не

этот комочек слизи.

357

других

Это

немало.

—

—

что-то выпадает,

из

двенадцати

этих

вдруг отказала.
Я сидел за

будет

а этих

счастливчик, только задница твоя,
может сделать рывка, плевка, старта

ты

Наконец
кишечника,

комочка, не

воспользуется кто-то другой,

не

прямая кишка
в бессмертие.

будет

ждет тут же. Не

Врач терпеливо

больницы. Путевкой

выжато

забором,

давил

из

лабиринтов

труб,

метров

на

чья

свой

перистальтика

живот

всех

изо

сил, умоляя прямую кишку выдавить, выдать заветное
количество слизи.

терпеливо, курил махорочную свою папиросу.

Врач сидел
Ветер шевелил

на столе,

драгоценную путевку

зинкой-«колымчанкой». Подписывать
полагалось

только

врачу

при

личной

такие

зажатую бен-

путевки

ответственности

врача

за

диагноз.
Я позвал на помощь всю свою злобу. И кишечник сработал.
если
Прямая кишка выбросила какой-то плевок, брызгу
слово «брызги»
имеет единственное число,
комочек слизи
—

серо-зеленого цвета с

драгоценной красной

нитью

—

прослойкой необычайной ценности.
Количество кала уместилось на середине ольхового
листика, и мне сначала показалось, что крови-то в моей слизи
и

нет.

Но

был

врач

прямой

к

кишки

опытней
глазам,

меня.

Он

понюхал

поднес

плевок

ольховый листок и, не умывая рук, подписал путевку.
В ту же белую северную ночь я был привезен

больницу

районную

моей

отбросил

слизь,

«Беличья». Больница «Беличья»

в

имела

штамп

«Центральная районная больница Северного горного
управления»

—

быту

и

другого

это
в
—

сочетание

быт

только

формула

слов

официальной
ли

применялось

переписке.

Что

в разговоре,
в
возникло раньше

и

узаконил бюрократический узор или
не знаю. «Не
душу бюрократа
—

выразила

прими за сказку», по блатной пословице. На самом
же деле наряду с другими
Западным, Юго-Западным,

веришь

—

—

районами Колымы «Беличья» обслуживала Северный
район, была районной больницей. Центральной же больницей
для заключенных была огромная, возводящаяся близ
Магадана, на 23-м километре главной трассы Магадан
СусуЮжным

—

—

ман
на

—

Нера, больница

Левый

берег

358

тысячу коек, позднее переведенная

реки Колымы.

с подсобными
больница на тысячу

Огромная,
совхозом

на

предприятиями, с
коек,

на

тысячу

рыбалкой,
смертей

в

день

«пик»

в месяцы

шла

актировка

или

смертью

доходяг

Колымы. Здесь,

последний

—

где-нибудь

в

23-м километре,

на

этап перед морем

свободой

и

—

под

лагере

инвалидном

На 23-м километре зубы дракона, разжимаясь
последний раз, выпускали на «волю»
разумеется, случайно
уцелевших в колымских сражениях, морозах.
«Беличья» же была на 501-м километре этой трассы
близ Ягодного, всего в шести километрах от северного
центра, давно превратившегося в город, а в 1937 году я сам
Комсомольском.

—

вброд

переходил

глухаря, прямо,

и

речку,
не

боец

отводя

в

наш

большого

застрелил

сторону,

даже

не

на

сажая

землю этапа.
В

Ягодном

меня и

«Беличья» была

несколько месяцев

судили

больница

коек

обслуги

со скромным штатом

—

на

сто

для

назад.

заключенных,

четыре врача, четыре

Только главный
врач была договорница, член партии, Нина Владимировна
Савоева, осетинка, по прозвищу «Черная мама».
и

фельдшера

санитара

Кроме

этого

ОП

всевозможных

и

«Партизане»,

в

могла

держать

на

дело ведь было не в тридцать восьмом,
OK
и
ОП
не
было при больнице на

никаких

когда

заключенных.

больница

штата

OK

из

все

—

—

расстрельное гаранинское время.
в
то
время пополнялись с
в
смертную карусель запускали все

Ущерб, убыль людей
материка
и

легко,

новые
в

водили

и

В

этапы.

Из

Ягодное.

Ягодного доходили восемь,
отмораживали ноги, умирали.

восьмом

тридцать

в

колонны

остальные

300

человек

Лагерному

новые
этапы

пешие

до

оседали в пути,

Никаких оздоровительных команд

для врагов народа.
Иначе было в войну. Людские
не могла.

даже

пополнения

было

Москва дать

беречь

начальству было велено

не

тот

списочный состав, который уже заброшен, закреплен. Вот тутто медицине и даны были кое-какие права. В это время
я на прииске «Спокойном» встретился с удивительной
цифрой. Из списочного состава в 3 000 человек на работе в

первой

смене

—

98, Остальные

полустационарах,

или

в

—

или

больницах,

в

или

стационарах,

или

на

в

амбулаторном

освобождении.
Вот
из

и

«Беличья»

имела

тогда

право

больных команду выздоравливающих. OK

оздоровительную команду

или

держать

у

или даже

себя
ОП

—

оздоровительный пункт.

При больницах тогда и было сосредоточено большое
даровой арестантской рабочей силы, желающих за
пайку, за лишний день, проведенный в больнице, своротить

количество

359

любой

целые горы
золотого забоя.

«Беличьей»

Выздоравливающие

своротили золотые горы

Севера,

приисков

и

и

могли,

след их труда

главврача,

«Черной

мамы».

болото вокруг больницы. «Беличья»

засыпать

—

с

—

в

зимой

еще

на

камушка

опытной

с

камушек,

на

—

горке,
Этот

Сусуман.

ни

конвой ведет

с

кочки

на

на
хотя

тропку,

идеально

рукой какого-нибудь инженера

уже

сила дорог

хлюпает,
прыгать

вырублена

мерзлоте

главная

тропки

и

«Беличьей»
Не могли

пешей,

—

автомобильной. «Зимник»
Но летом болото чавкает,
Колымы.
больных поодиночке, заставляя их
ни

кочку,

умели,

стоит

километре от центральной трассы Магадан
ни
километр зимой не составлял проблемы
в

конной,

грунта

золотые разрезы

—

но не справились с осушением

мечтой

голубой

—

каменного

кроме

породы,

расчерченная

больных

из

тропка.

Но

летом

мерзлота

пределы,

начинает

метр? На тысячу метров?

гидрограф, прибывающий
чьи

и

здесь

же,

рядом,

угрожающие жизни

Колыме

не

на «Дугласе» из

деды

подземные

—

неизвестны

куда мерзлота отступит. На
Никто этого не знает. Ни один

родились
якут,
болотистой земле.
Канавы засыпают камнем. Горы
отцы

и

отступать,

рубежи,

последние

все

это

толчки,

при

Москвы,

тут

известняка

обвалы,

ослепительно

бывает дождей, дожди, туман

—

и ни один

на

же,

этой

же

заготовлены

оползни,
ярком

только

небе:

на

на

побережье.

Мелиорацией
В

эту

вбиты

трассы,

занимается само незакатное солнце.

болотистую

дорогу
тысяч

сорок

—

километр от

трудодней,

«Беличьей»

миллионы

до

часов

Каждый должен был бросить
бездорожную глубину болота. Обслуга каждый
день выбрасывала в болото камни. Болото чавкало

(труда)

выздоравливающих.

камень в

летний
и

проглатывало дары.

Колымские
славянских

болота

курганов

армией Ксеркса.
Каждый больной,
был

бросить

камень в

—

или

посерьезней каких-нибудь
перешейка, который был засыпан

могила

выписываясь

заготовленную здесь другими больными
«ударников».

Тысячи

«Беличьей»,

из

больничное болото
людей бросали

—

или

должен

плиту известняка,

обслугой

камни в

во время

болото. Болото

чавкало и проглатывало плиты.

За

три

никаких

360

года

энергичной

результатов.

Снова

работы не было достигнуто
требовался зимник, и бесслав-

борьба

ная

природой замирала

с

весны.

до

Весной

все

начиналось сначала. Но за три лета никакой дороги сделать
к
больнице не удалось, по которой могла бы

По-прежнему приходилось выводить
выписанных прыжками с кочки на кочку. И по таким же
кочкам приводить на лечение.
проскочить автомашина.

После трехлетних непрерывных всеобщих усилий начерчен
был только пунктир
некий зигзагообразный ненадежный
путь от трассы до «Беличьей», путь, по которому нельзя
было бежать, идти или ехать, а можно было только
—

с

прыгать

плиты

на

плиту

—

как

тысячу

лет

с

назад

кочки

на кочку.

Этот бесславный поединок

с

природой озлобил

главврача

«Черную

маму».
Болото торжествовало.
Я пробирался в больницу

прыжками.
оставался на трассе с машиной
прохожие, не раздели мотор. В

опытный,
грузовик

грабители

Конвоир
мой

ни

пакет в

Чуть

на час.

Это

—

меня

сидеть

дальше

двух

был

палатками

проложен

Брезентовые

палатки

самым

ночь

здесь

крыльца,

понес

значительно.

потопов,

только

считаться
—

Брезентовое небо

брезентового неба

а

будут

тут

лишь

палаток

хотя
мало.

«Беличья»

грозовых

напоминали

нежелательный,

человек

твоей

не

тянулись серые,

палаток. Между
жердей, тротуар из

из

суровым тоном твердили,

чувствовалось уюта
от

увели

плитам до

у

бараков
брезентовых

настил

боится

устье ручья,
паводков колымских.

жизнью

белым

земле

над камнем

на

мира, но

на

деревянных

приподнятый

тальника,

доходяга,

белую

избушку.

как сама тайга, ряды огромных

стоит

эту

парень

не

быт.

заставил меня прыгать по

оставив

и,

чтоб

возникают неизвестно откуда, и водители не

оставляют машины

больницы

Шофер,
—

что

о

ливней,

бренности

ты,

случайный.

С

На «Беличьей»

не

и

аврал.

«Беличьей»

палаток прииска

ничем не отличалось

«Партизан» 1937

года,
изорванное, продуваемое всеми ветрами. Не отличалось и от
обложенных торфом, утепленных, двухнарных землянок

Витаминного
мороза.

комбината,

Но

и

защищавших только от ветра, не от
от
большое
для
доходяги
ветра

защита

дело.

Звезды
были

же, видимые сквозь дырки брезентового потолка,
одни и те же: скошенный чертеж небосвода

везде

Дальнего Севера.
361

В звездах,

в

не

разницы

надеждах

нужды ни в звездах, ни в надеждах.
На «Беличьей» ветер гулял по всем

было,

но

не

было

палаткам, именуемым

Центральной районной больницы, открывая
больного двери, захлопывая кабинеты.
отделениями

Меня
постичь

и

для

мало
это
смущало. Мне было просто не дано
сравнить ее с брезентом.
уют деревянной стены
—

Брезентовыми были
Случайные

ночевки

в

ни

как счастье,

можно

добиться.
Аркагалинская

ни

брезентовым было небо.

мои стены,

на

дереве
как

транзитках

надежда,

не

возможность,

запоминались

которой

Там было более всего дерева. Но
и
именно
оттуда я уехал на
Джелгалу получать срок: в Аркагале я уже был
намеченной жертвой, уже был в списках и умелых руках
было

там

шахта.

мучений,

много

провокаторов из спецзоны.
Брезент больничный был разочарованием тела, а не души.
Тело мое дрожало от всякого дуновения ветра, я корчился,
не

мог

ног до
В

остановить

всей

дрожь

своей

кожи

—

от

пальцев

затылка.

темной палатке не

было

даже печки.

Где-то

в

огромного числа свежесрубленных топчанов было и
топчан с деревянным
завтрашнее, сегодняшнее место

середине
мое

—

подушки, а только топчан,
в которое можно обернуться,
ветхое
одеяло,
вытертое,

подголовником
подголовник,

—

в

как

ни матраса, ни

римскую

тогу

или

плащ

Сквозь вытертое

саддукеев.

увидишь римские звезды. Но звезды Колымы не
были римскими звездами. Чертеж звездного неба Дальнего

одеяло

ты

Севера иной,

чем

в

евангельских

местах.

небо, голову наглухо,
способом, хорошо мне

Я замотал в одеяло, как в

согреваясь
знакомым.
единственным возможным
Кто-то взял меня за плечи и повел куда-то по
земляной дорожке. Я спотыкался босыми ногами, ушибался обо

Пальцы

что-то.

заживших

еще

с

Прежде
И
в

мои

гноились

отморожений,

от

не

тридцать восьмого года.
чем

лечь

будет

на

топчан,

я

должен

быть

вымыт.

некий

Александр Иванович, человек
больничный санитар из
двух халатах поверх телогрейки
мыть

меня

—

заключенных,
пятьдесят

восьмой

к

тому

статьи,

же

из

литерников,

значит,

на

то

«истории

есть

из

болезни»,

а

не

ибо штатным может быть только бытовик.
Деревянная шайка, бочка с водой, черпак, шкаф с
в
бельем
это
все
вмещалось
уголок барака, где стоял

в штате,

—

топчан

362

Александра Ивановича.

Александр Иванович

налил

бочки, но я за много лет
к сверхбережному расходу
а

пересохших ручьев летом,
и

до

и

—

—

из

воды

баням,
из

Я мог

—

любым количеством воды
цистерны. Даже чайной ложкой воды,

глаза

бы

шайку

одну

вымыться

умел

ложки

мне

привык к символическим
воды, которая добывается
из снега.
зимой топится

чайной

от

я промыл

А здесь была не ложка, целая шайка.

все.

меня было не надо, я был прилично острижен под
бывшим
полковником Генерального штаба
машинку

Стричь

Руденко.
Вода, символическая больничная вода была холодной,

парикмахером

Но

конечно.

Да

ледяной, как вся вода Колымы зимой и летом.
было важно. Даже кипяток не согрел бы мое

не

и

это

не

тело.

А плесни на мою кожу черпак адской кипящей

смолы

адский жар

—

и

думал

в

не

не

бы нутра.

согрел

когда

аду,

горячей бойлерной трубе

прижимался

в

Об

ожогах

голым

я

не

животом

к

золотом

разрезе прииска
«Партизан». Это было зимой 1938 года
тысячу лет назад. После
«Партизана» я устойчив к адской смоле. Но на «Беличьей»
адской смолой и не пользовались. Шайка холодной воды
—

на

взгляд

или,

Не ледяная
Александра

на

вернее,

и

—

этого

Ивановича.

А

мне

мнению

теплой

или

вполне

безразлично, по мнению моего

по

ошупь,

Ивановича, горячей

Александра

и

по

достаточно,

это

все

собственного

было
тела

—

пальца

быть
и

не

могла.

мнению
вовсе

а тело

тело имеет больше
покапризней человеческой души
нравственных достоинств, прав и обязанностей.
Александр Иванович перед моим омовением выбрил мне
лобок опасной бритвой собственной рукой, прошелся близ
подмышек и повел меня в кабинет врача, одев в чиненое,
—

посерьезнее,

но

чистое

выгорожен в тех

ветхое
же

Брезентовый

белье; кабинет был

больничное

брезентовых
полог

стенах

откинулся,

палатки.
и

на

пороге возник ангел

белом халате. Под халат была надета телогрейка. Ангел
был в ватных брюках, а на халат был накинут
старенький, второсрочный, но вполне добротный полушубок.
в

Июньские
заключенными,
и

ни

говорить

добра

и

зла,

ночи

не

шутят

ни

придурками, ни
нечего.
Доходяги
с

тепла

и

с

вольными,

работягами.

с

просто

ни

с

О доходягах

перешли

границы

холода.

Лебедев. Лебедев был не
фельдшер, а просто учитель

Это был дежурный врач, доктор
врач

и

не

истории в

доктор,

средней

и

даже

школе

—

не

специальность, как известно,

огнеопасная.
363

больной,

Бывший

Обращение

был

он

Впрочем,

быть,

и

не

его давно перестало

незлой,

человек

совсем

работать фельдшером-практиком.

он стал

же «доктор»

доносил

смущать.
а

умеренно,

всяком случае,
всякое больничное

в

интригах, раздиравших на части
учреждение,— а «Беличья» не была исключением,— доктор
не

стоить не только

Меня

Лебедев

любое увлечение может
медицинской карьеры, но и жизни.
что

понимая,

участвовал,

может

Во

доносил.

ему

равнодушно, без всякого интереса

он принял

«историю болезни». Я же был поражен. Фамилию
мою выписывают красивым почерком на настоящий бланк
заполнил

мою

болезни,

истории

и

хотя

печатный,

не

белой колымской ночи, брезентовая

фантастичность

двести

Палатка, откуда

топчанов.

арестантских

доносился такой знакомый мне ночной

арестантский шум.
Записывал человек
ученической
к

типографский,

не

аккуратно чьей-то умелой рукой.
Бланк был более достоверен, чем призрачность,

разграфленный

но

ручкой

белом халате, яростно

в

ним

перед

в

колымский

щелкая

обращаясь

не

стола

центре

брезент

сквозь

барачный

чернильницу-непроливайку,

в

стоящего

помощи

палатка на

красивого

прибора, кустарной, арестантской, больничной
работы резной сучок, развилка лиственницы трехлетней или
трехтысячелетней
ровесницы какого-нибудь Рамзеса или
чернильного

—

Ассаргадона
годовые

кольца

было

мне

—

среза.

не

знать

дано

сроки,

счесть

Искусной рукой кустаря был

ловко

единственный, уникальный естественный изгиб
дерева, сражавшегося, корчась, с морозами Дальнего Севера.
Изгиб пойман, сучок остановлен, срезан рукой мастера, и
уловлен

какой-то

суть изгиба, суть дерева обнажена. Под очищенной корой
показался стандарт из стандартов, вполне рыночный товар
—

голова

Мефистофеля,

вот-вот

должно

Чудо

Кане

не

в

источник

Вот
а

кровь

Христа

—

в

чудо

чудом,

человеческая

Вино,

вино.

погребке Фауста

что

кровь,

Колыме

на
а

не

эта
—

и

опасность:

а

могла

выбей пробку

сдерживала чудотворца

—

и

откуда

не

только

вода.

потому

забить

спирт,— вина

не

Колыме

на

лечебный

воды,
потечет

Мефистофеля

не

вода,

или

все равно.

Дежурный

врач

Лебедев

тоже

неожиданности и предпочитал пользоваться

витаминная

364

бочонком,

над

гейзер теплой подземной
Якутского курорта Талой.

бывает,—

не

забить фонтаном

или

становилось

фонтаном

наклонившаяся

путевка

была аккуратно

боялся этой

непроливайкой. Моя

подклеена к новому

бланку.

Вместо

Лебедеву

клея

бочка которого

целая

служил

стояла

у

тот

же

экстракт

стланика,

Стланик прихватывал

стола.

бедную бумажку.
Александр Иванович повел

намертво

меня на мое место,
объясняя мне, знаками почему-то, очевидно, официально была ночь,
хотя было светло, как днем, и полагалось говорить по
инструкции или по медицинской традиции шепотом, хотя
колымчан

—

спящих

пушечным выстрелом

доходяг нельзя было разбудить даже
над самым ухом больного, ибо любой

из
этих
двухсот моих
не более.
мертвецом

новых

считался

соседей

будущим

—

Язык

жестов

если я

советам:

бежать куда-то

Александра Ивановича
захочу оправиться,

уборную

в

вырубленное

в

записаться,

отметиться

досках

в

углу

на

то

сводился к немногим

боже

меня

на

«очко»,

стульчак,

палатки.

Я

сначала

должен

Александра Ивановича

у

сохрани

и

обязательно

присутствии предъявить результат моего сидения на
стульчаке.
Александр Иванович собственной рукой, палкой должен
столкнуть результат в плещущее вонючее море человеческого
кала дизентерийной больницы, море, которое не всасывалось,
в

его

в

отличие

белых плит, никакой колымской мерзлотой,

от

другие места больницы.
Александр Иванович не пользовался ни хлоркой, ни
карболкой, ни универсальной великой марганцовкой, ничего
подобного даже рядом не было. Но какое мне было дело
а ждало вывозки в какие-то

до всех этих
и

слишком

человеческих

нуждалась в дезинфекции.
Я бегал на «стул» несколько раз,

проблем.

Наша

судьба

не

работы

записывал результат
столь

же

капризно

комбината

Витаминного
к

наклонялся

и

моему

калу

моего

своевольно,
—

и

и

Александр Иванович

кишечника,
как

и

под

работающего
забором

Александр Иванович близко

ставил

какие-то

таинственные

фанерную

доску, которую держал в руках.
Роль Александра Ивановича в отделении была очень

отметки на

велика.

Фанерная доска дизентерийного отделения отражала в
высшей степени точную, ежедневную, ежечасную картину хода
болезни каждого из поносников...
Александр Иванович дорожил доской,
матрас

в

те

немногие

бдительностью своего
Иванович впадал в

не

снимая

просто

когда

засовывал

ее

под

обессиленный

круглосуточного дежурства Александр
обычный сон колымского арестанта,

забытье

ни

часы,

—

телогрейки,

приваливаясь

к

ни

двух

брезентовой

своих

стене

серых

своего

халатов,

бытия

и

365

мгновенно

чтобы

сознание,

теряя

вновь подняться и выползти к

час,

через

много

два,

дежурному столику, засветить,

зажечь «летучую мышь».

Александр Иванович
одной

прибыл

в

Колыму

на

с

был

по

восьмой статье

астрономическим

имел медицинского

работником,

счетным

пятьдесят

каким-то

Александр Иванович не
не

был секретарем обкома

прошлом

республик Грузии,

из

хотя

сроком.

образования,

бы^ «счетоводом»

и

терминологии Калембета. Александр Иванович прошел

в

забой,

«доплыл» и попал по обычной дороге доходяги в
Он был службист, верная душа для любого

больницу.

начальника.
Александра Ивановича правдами и неправдами держали
на «истории болезни» не потому, что он был какой-то
тонкий специалист в хирургии или почвоведении. Александр

Иванович был службист-крестьянин. Он верно служил
начальству любому и своротил бы горы по приказанию
высшего начальства. Додумался до фанерной доски не он,
а заведующий отделением Калембет. Доска должна быть в
верных

и

руках,

эти

верные

Калембет

руки

Александра Ивановича. Услуги были
держал Александра Ивановича
Александр

нашел

на «истории

в

лице

Калембет

взаимными.

болезни»,

Иванович обеспечивал отделению точный учет,

и

а

притом

в динамике.

Штатным санитаром Александр Иванович быть
Какой же штатный санитар

это я сразу догадался.

больных. Штатный санитар

это

—

не мог

—

моет сам

бог, обязательно бытовик,

гроза всех осужденных по пятьдесят восьмой, недремлющее
око местного райотдела. У штатного санитара
много
—

помощников

пищу

добровольцев

из

на

кухне

за

штатный

«супчик».

санитар

сам, да и то в сопровождении десятка

полубогу

к

доходяг.

—

Я

обязательно
дневальный

раздатчику

всегда

—

поражался

иметь

карман

и

приведет

ходит

хозяину

жизйи

русской

раба. Так,

у

и

смерти

привычке
бытовиков

не

по

пятьдесят

подрядчик, стало

в

получать

рабов разной близости

исконной

услужающего

что

бытовиков

дневальный, а бог, нанимал за папиросу,
кусок хлеба работягу по пятьдесят восьмой.

—

махорку, за
Но и работяга
он

пищи,

Разве

из

половину
на

быть,

махорки,

уборку

к

восьмой

ищет

не

зевает.

Как-никак

рабов. Работяга

отсыплет

хлеб или суп
товарищей,

переполовинит

бытовикам

своих

забойщиков золотого забоя, шатающихся от усталости и голода
после четырнадцати часов рабочего дня на прииске. Я сам
был таким работягой, рабом рабов и знаю всему этому цену.

366

Поэтому я сразу понял, почему Александр Иванович
и мыть, и стирать,
стремится все сделать своими руками
и раздавать обед, и мерить температуру.
Универсальность обязательно должна была сделать
Александра Ивановича ценным человеком для Калембета, для
—

любого заведующего
только

тут

в

отделением из заключенных. Но дело

анкете,

в

первородном

грехе.

Первый

было

же

врач

бытовиков, не столь зависимый от работы Александра
выписал Александра Ивановича
Ивановича, как Калембет

из

—

на

прииск,

где

еще далеко.
Вот это

он

и

ибо

умер,

до

Двадцатого

съезда было

Умер
и

он, наверное, праведником.
составляло главную опасность

умирающих доходяг

для

многих

—

неподкупность Александра Ивановича,
его зависимость от собственной истории болезни. Александр
Иванович с самого первого дня, как всегда и везде, сделал
ставку
главном

на начальство, на исполнительность, честность в

занятии

Александра Ивановича,

в

охоте

за

двухсот дизентерийных больных.
Александр Иванович был опорой лечебной

человеческим

калом

дизентерийного
Учетная

работы

отделения. И это все понимали.

фанерная

доска

была

расчерчена

на

клетки

по

количеству поносников, нуждающихся в контроле.
Никакой блатарь, прибывший в больницу на модной волне
дизентерии, не мог бы подкупить Александра Ивановича.
Александр Иванович немедленно бы донес по начальству.

послушался бы
свои

Но

голоса страха. У

Не

Александра Ивановича были

счеты с блатарями еще с приисковых, забойных работ.
блатари подкупают врачей, а не санитаров. Грозят

врачам, а не санитарам, тем более не санитарам из
больных, находящимся «на истории».
Александр Иванович стремился оправдать доверие врачей
и государства. Бдительность Александра Ивановича не
касалась политических материалов.

Александр Иванович

пунктуально выполнял все, что касалось контроля за человеческими
экскрементами.
В

потоке

было крайне
больного.
истощение
и

—

(симулянтов ли?)

симулянтов

от

дизентерии

ежедневный «стул»
Чего же еще? Усталость безмерную? Резкое
все это было вне бдительности не только санитара,
важно контролировать

заведующего

отделением.

но

Контролировать «стул» больного

обязан только врач. Всякая запись «со слов» на Колыме
сомнительна. И поскольку центр центров дизентерийного
больного
если

—

не

кишечник,
воочию,

было
то

чрезвычайно

через

доверенное

важно
лицо,

знать
через

истину,
личного

367

представителя в фантастическом мире колымского
арестантского подземелья, в искаженном свете окон из бутылочного
стекла

—

бы

постичь истину хотя

в ее

грубом, приближенном

виде.

Масштабы понятий,

оценок на Колыме смещены, а

подчас перевернуты вверх ногами.

учет

а

обман,

Александр

государства.

был

Иванович

Александр
выздоровление,

призван

испражнений дизентерийного барака,

Калембет
действительный врач, а не
символический доктор, доктор Лебедев,—
—

считать

говно,

а

не

интеллигентам,
«счетоводам»

контролировать

—

без

катать

всем

не

кражу койко-дней у благодетеляИванович считал за счастье вести

тачку,

а

считал

как

ему

бы

и

счастье

за

довелось,

Ивановичам»,

«Иван

доктор

доктор,— как

как

всем

всем

исключения.

Петр Семенович Калембет хоть и был профессиональным
врачом, даже профессором Военно-медицинской академии,
считал за счастье в 1943 году записывать в историю болезни
«стул», а не испускать на стульчаке собственный свой «стул»
на подсчет и анализ.

основной документ
Чудесная фанерная доска
и клиники в дизентерийном отделении «Беличьей»
—

диагностики

—

содержала список всех поносников, непрерывно менявшийся.
Было правило: днем оправка только на глазах фельдшера.

Фельдшером,

вернее, исполняющим обязанности

фельдшера,

неожиданно оказался ангелоподобный доктор Лебедев.
Александр Иванович в это время подремывает, чтобы внезапно

очнуться в боевой позе, готовым к ночному сражению с поносниками.
Вот какую истинно государственную пользу может
принести простая фанерка в добродетельных руках Александра

Ивановича.
К сожалению

он не дожил до Двадцатого съезда. Не
дожил до этого съезда и Петр Семенович Калембет. Отбыв
десять лет и освободившись, заняв пост начальника санотдела

какого-то

—

отделения,

Калембет ощутил,

что

ничего

в

судьбе не изменилось, кроме названия его должности
бесправность бывших заключенных бросалась в глаза. Надежд,
его

—

как и все порядочные колымчане,

Положение

Калембет
он

был

не

изменилось

собой

с

покончил

начальником

и

Калембет

после

в

1948

санитарной

не имел никаких.

окончания

году

части

—

на

ввел

войны.

Эльгене, где
себе в вену

раствор морфия
записку странного, но вполне
калембетовского содержания
«Дураки жить не дают».
и

оставил

—

368

И Александр Иванович умер, как
своего двадцатипятилетнего срока.

доходяга,

не

кончив

Фанерная доска делилась вертикальными графами: номер,
фамилия. Апокалиптических граф статьи и срока
тут не
было, что меня немного удивило, когда я впервые
прикоснулся к вытертой ножом, выскобленной битым стеклом
драгоценной фанерке
графа, следующая за фамилией,
называлась «цвет». Но речь шла тут не о курах и не о собаках.
—

—

Следующая графа
было. Возможно, оно

забытым,

Ивановичу, давно

то

а

и

«консистенция»,

но

хотя

названия,

трудным
вовсе

губы Александра

название

Александру

неизвестным

подозрительной латинской кухни,

из

термином

имела

не

показалось

слово

Ивановича

было

это

не

могли

его правильно повторить, чтобы перенести на новую фанерку
важный термин. Александр Иванович просто пропускал его,
держал его «в уме» и прекрасно понимал смысл ответа,
который он должен был дать в этой графе.

«Стул»

мог

быть жидким, твердым, полужидким

оформленным

полутвердым,

кашицеобразным...— все

эти

неоформленным,
ответы Александр

и

и

немногие

Иванович

держал в уме.

Еще более важной была последняя графа, которая
называлась «частота».

вспомнить

приоритет

лембета.
Именно
чем

была

В

словарей могли бы
и доктора КаИвановича
Александра

Составители

«частота»

—

частотных

частотный

словарь

фанерная доска.
графе Александр Иванович

задницы

—

вот

эта

этой

химического

карандаша

палочку,

как

и
в

ставил

огрызком

кибернетической

машине, отмечал единицу калоизвержения.

Доктор Калембет очень гордился этой своей хитрой
выдумкой, позволяющей математизировать биологию и
физиологию
ворваться с математикой в процесс кишечника.
Даже на какой-то конференции доказывал, утверждал
—

пользу своего метода, утверждал свой приоритет, возможно,
что это было развлечение, глумление над собственной
а возможно,
судьбой профессора Военно-медицинской академии
—

было совершенно серьезным северным сдвигом,
травмой, касающейся психологии не только доходяг.
что

все

это

Александр Иванович привел меня к моему топчану, и я
заснул. Спал в забытьи, впервые на колымской земле не
в рабочем бараке, не в изоляторе, не в РУРе.
Почти мгновенно
а может быть, прошло много часов,
я проснулся от света «летучей мыши», фолет, столетий
—

—

369

в лицо, хотя была белая ночь
было хорошо видно.
в белом халате, в полушубке, накинутом на плечи

наря, светящего мне прямо
и все и так

Кто-то

халата

поверх

—

Колыма

Ангелоподобный

лицо.

без полушубка
Голос

для

доктор

всех

мне

одна,— светил

Лебедев

возвышался

тут

в

же,

на плечах.

чей-то

надо

прозвучал

мной

вопросительным

тоном:

Счетовод?
Счетовод, Петр Семенович,— утвердительно

—

—

сказал

ангелоподобный

доктор Лебедев, тот, что записывал мои
«данные» в историю болезни.
Счетоводами

заведующий
в

попавших

интеллигентов,

отделением называл всех

Колымы

истребительную бурю

эту

тридцать седьмого года.
Калембет и сам был счетоводом.

Счетоводом был и фельдшер хирургического отделения
Лесняк, студент первого курса медицинского факультета
первого МГУ, мой московский земляк и товарищ по высшему

учебному

заведению, сыгравший самую

колымской

судьбе.

Он

не

работал

в

большую

роль

моей

в

Калембета.

отделении

в хирургическом отделении, в
Он работал у Траута
соседней хирургической палатке
операционным братом.
В мою судьбу он еще не вмешался, мы друг друга
—

—

не

Андрей Максимович Пантюхов,
фельдшерские курсы для заключенных,

Счетоводом был
пославший меня на

мою

решило

и

судьбу

1946

в

Окончание

году.

все

еще

мои

тогдашние

далеко,

целых

проблемы.
года,

три

по

Но

—

до

был

1946

колымским

что

и

этих

фельдшерских курсов, диплом на право лечить разом
на

еще

знали.

ответом

года

было

понятиям

—

вечность.

Счетоводом был
из

и

Валентин Николаевич Траут

Саратова, которому,

как

доставалось

больше других,

решало

проблем.

Траута,

его

внес в его

Как

пугался

немцу

по

—

хирург

происхождению,

и
окончание
даже
срока не
Только Двадцатый съезд успокоил
талантливые руки хирурга уверенность и покой.

Колыме Траут был совершенно раздавлен,
на
кого
начальства, клеветал
прикажет

личность на

любого

—

начальство, никого не защищал, кого преследовало начальство.

Но душу хирурга и руки хирурга он сохранил.
Самое же главное
счетоводом была Нина Владимировна
—

Савоева, осетинка-договорница,
«Беличьей», молодая женщина лет
370

член

партии

тридцати.

и

главврач

Вот она могла сделать много добра. И много зла.
Важно было направить в нужную сторону ее героическую,
невероятную энергию прославленного администратора чисто
мужского типа.
Нина Владимировна была очень далека от высоких
Но то, что она понимала, она понимала глубоко

вопросов.

свою

или

правоту

просто
Силу знакомства, протекции, влияния, лжи можно
использовать и на доброе дело.
делом

старалась

доказать

и

силу.

Будучи человеком крайне самолюбивым, не терпящим
возражений, Нина Владимировна столкнула в колымском
верхнем офицерстве тогдашнем всех этих начальников
подлые права, сама открыла борьбу против подлости такими
же средствами.

Чрезвычайно способный администратор, Нина
Владимировна нуждалась в одном: чтобы все ее хозяйство
окинуть

глазами,

Возвышение
района

не

на

орать

она могла

всех

работяг.

ее на должность начальника санотдела

принесло

бумажку

непосредственно

успеха.

Командовать

и

руководить

через

она не умела.

Ряд конфликтов

с

высшим начальством

—

и

Савоева уже

черных списках.
На Колыме все начальство самоснабжается. Нина
Владимировна не составляла исключения. Но она хоть на других
и пострадала.
начальников не писала доносов
Стали писать доносы на нее, вызывали, допрашивали,

в

—

в узком партийном кругу управления.
советовали
А когда уехал ее земляк и покровитель полковник Гачкаев, хоть он и уехал на пост в Москву, Нину
—

Владимировну

стали теснить.

Ее

сожительство

исключением
познакомился

с

фельдшером Лесняком

закончилось

Савоевой из партии. Вот в какой момент я
со знаменитой «Черной мамой». Она и сейчас

Магадане. И Борис Лесняк в Магадане, и дети их
Магадане. После освобождения Бориса Лесняка Нина
Владимировна сразу же вышла за него замуж, но это не
в

изменило ее

в

судьбы.

Нина Владимировна всегда принадлежала к какой-нибудь
партии или сама эту партию возглавляла, тратила
нечеловеческую энергию, чтобы добиться снятия с работы какогонибудь мерзавца. Столь же нечеловеческая энергия тратилась
и

на

то,

чтобы одолеть

Борис Лесняк
цели,

внес

в

ее

в

какую-нибудь

ее

жизнь

жизнь

внес

культуру

светлую
другие,

того

личность.

нравственные

уровня,

на

каком

371

был воспитан сам. Борис
потомственный «счетовод»,
мать отбыла тюрьму, ссылку. Мать его еврейка. Отец
он

—

КВЖД,

работник

таможенник.

в себе силы внести свой вклад в вопросы
Борис
личной порядочности, дал себе какие-то клятвы и выполнял
нашел

клятвы.

эти

Нина Владимировна
с

и

за

шла

относилась

ненавистью

ним,

ко

жила

его

своим

всем

оценками

—

сослуживцам-

договорникам.

Доброй

Лесняка

воле

Савоевой

и

трудное для меня время.
Мне не забыть, как каждый

вечер Лесняк приносил
махорки

обязан

и

в

самое

буквально каждый

вечер,

барак хлеб

мне в

драгоценные вещи

—

я

или

горсть

полубытии

в тогдашнем моем

глубокого колымского доходяги.

Каждый вечер

я

ждал

этого

этого

часа,

кусочка

хлеба,

этой щепотки махорки и боялся, что Лесняк не придет,
что все это моя выдумка, сон, колымский голодный мираж.
Но Лесняк приходил, возникал на пороге.
Я вовсе тогда не знал, что Нина Владимировна,
главврач, имеет какую-то дружбу с моим благодетелем. Я
принимал эти подачки как чудо. Все доброе, что Лесняк мог
для

сделать
он

знал

меня,

хорошо.

Владимировны,

выросший

во

он

работу,

делал:

Но сделать

он

а

главврача,

всевозможных

она

только

была

склоках,

отдых.

еду,

мог

Колыму
Нины

руками

человек

сильный,

интригах,

подсиживаниях. Лесняк показал ей другой мир.
Дизентерии у меня не оказалось.
То, чем

дистрофия,

я

болел,

цинга,

называлось пеллагра, алиментарная

полиавитаминоз

После двухнедельного,
незаконного

надевал

выхода

—

отдыха

свои

тряпки

я
с

что

был

с

я

дизентерия.

двухдневного

больницы

и

уже

безразличием

у

палатки, но еще внутри, в самый
был вызван в кабинет доктора Ка-

ли
не

из

впрочем,

не

и

брезентовой

из

—

Сам

но

лечения

выписан

полным,

последний момент я
лембета
ту же загородку с
принимал Лебедев.

посоветовал,

крайний,
ли,

он

затеял

знаю.

этот

Калембет

Мефистофелем,

где меня

разговор или Лесняк
не

дружил

ни

с

Лесняком,

ни

Савоевой.

Разглядел ли Калембет в моих голодных глазах какойто особый блеск, внушивший ему надежды, не знаю. Но во
время госпитализации мою койку несколько раз приближали
к разным соседям, самым голодным, самым безнадежным из
372

«счетоводов». Так мой топчан поставлен был в соседство
Романа Кривицкого, ответственного секретаря «Известий»,

однофамильца,
министра

но

не

известного

заместителя

расстрелянного

Рухимовым.

родственника
сил

вооруженных

—

Роман Кривицкий был обрадован
кое-что о

себе,

соседством,

белой

но пухлость, отечность его

Калембета. Роман Кривицкий умер рядом
его

был,

интерес

со

рассказал

кожи пугала

мной.

Весь

конечно, в пище, как и у всех нас. Но

—

еще более давний доходяга, Роман менял супы на кашу,
все это в зернах, в
кашу на хлеб, хлеб на табак
щепотках, в граммах. Тем не менее это были смертельные потери.
Роман умер от дистрофии. Койка моего соседа
освободилась.
Она не была обычным топчаном из жердей. Койка
Кривицкого была пружинная, с настоящей сеткой, с круглыми
—

крашеными

бортами,

настоящая больничная койка среди
Это тоже был каприз тяжелого дистрофика,

двухсот топчанов.
и

Калембет
А

выполнил его.

Калембет

сейчас

дизентерии у тебя

сказал:

ты

но

нет,

на две недели санитарить,

«Вот

истощен.

будешь

Ты

на

можешь

остаться

мерить температуру, водить

больных, мыть пол. Словом, все то,
теперешний санитар. Он уже залежался,
сегодня

Шаламов,

что,

что

Макеев,

делает

заелся и идет

Решай. Не бойся, что ты попадешь
Много тебе не обещаю, но две недели

на

выписку.

живое

место.

на

болезни» продержу».
согласился, и вместо

«истории

Я
меня
был выписан Макеев,
протеже вольнонаемного фельдшера Михно по фамилии.
Тут была борьба, серьезная война за влияние, и
фельдшер-договорник комсомолец Михно

борьбы

с

тем

же

Калембета была более

подбирал себе

штат для

Калембетом. Анкетная сущность

отряд стукачей,
уязвима
возглавляемый Михно, намеревался обуздать заведующего отделением.
Но Калембет нанес свой удар и выписал на прииск
доверенное лицо Михно, бытовика Макеева.

Все это

чем

—

понял позже, а в тот момент взялся горячо
Но
силы у меня не было не только макеевской,
санитарить.
а никакой. Я был недостаточно поворотлив, недостаточно
почтителен с высшими. Словом, меня вышибли на другой день

после
этот
именно

я

перевода
месяц

Лесняк

я

куда-то
успел

дал

Калембета.

познакомиться

мне

целый

ряд

Но
с

за

это

время

Лесняком.

важных

советов.

—

за

И

Лесняк

говорил: «Ты добивайся путевки. Если будет путевка, тебя не
отправят назад, не откажут в госпитализации». Борис со
своими

добрыми

советами

не

понимал,

что

я

уже

давний до373

работа,

ходяга, что никакая
символическая

—

грибов,

ягод и

нормы,

самая что ни на есть

самая здоровая

вроде переписки,

Борис

менее

не

все

У

силы.

меня

а

с

было

не

это

нефрита

или

и

шагнуть

пункта

фамилию, бил

конвою

и

как лодыря,

разводах,

для

истощением,

—

было

можно

больницу, а в морг. С великим
в больницу вторично, но все

не в

трудом удалось попасть мне
же удалось. Фельдшер витаминного
меня

с

дверь

алиментарной дистрофией было рискованно

промахнуться

Ниной

с

вместе

делал

туберкулеза
больничную

в

тыкаться

без всякой

—

как мало восстанавливаются мои

Владимировной, удивляясь,
надежности,

собирания

вроде

рыбы

помочь мне уже не может.

на чистом воздухе,

Тем

—

или заготовка дров, ловля

—

бить

давал

филона,

забыл

я

ежедневно

его

на

спекулянта, отказчика,

отказывал наотрез в госпитализации. Мне удалось обмануть
фельдшера, ночью мою фамилию приписали к чужому
направлению
фельдшера ненавидел весь ОЛП, и мне были рады
и я уполз в
«Беличью».
оказать поддержку по-колымски,
—

Шесть километров
приемного

покоя.
в

положили

Все

мы,

зубами

главный

до

—

одеяла

стоял

или

около

осмотры,

палатки
—

корпус

меня
печки,

Моя болезнь

где

до

дополз

пустые,

был

врачом

больных,
топили

перевели
пока

своротили

голод,

не
в

меня

трудно понимая,

ощущая только голод,

но

стояли

и

меня

Пантюхов.

на

все

себя

лежали вместе, вместе и простучали

печки

утра,—

следующий день
я

буквально,

я

новых

четверо
и

матрацы

полз

Дизентерийные

во

всех

палату
не

что со

с

На

палатах.

печкой,

и

на

вызывали

мной делается,

там

уколы
и

голод.

называлась пеллагра.

И вот в эту свою

вторую госпитализацию я и
главврачом Ниной Владимировной Савоевсеми
«Беличьей».
вой, Траутом, Пантюховым
врачами
Состояние у меня было такое, что никакого добра было
познакомился

с

Лесняком

и

—

мне

ли

сделать

мне

уже

добро

нельзя.

или

зло.

Мне было

безразлично

Вкладывать

в

мое

—

делают

пеллагрозное

тело колымского доходяги даже каплю добра было
напрасным
поступком. Тепло было для меня важнее добра.
попытались

лечить

меня

горячими

уколами

Но

—блатари

покупали укол «РР» за пайку хлеба, и пеллагрозники
продавали горячий укол за хлеб, обеденную пайку в триста
граммов, и в кабинет на вливание входил какой-нибудь
уркач вместо доходяги. И получал укол. Я свое «РР» никому
не

продавал
в
«пер-ос»

и

все

—

374

виде

получил

хлеба.

в

свою

собственную

вену,

а

не

Кто тут прав,
ни
осуждаю

не

кто

виноват

Я

судить не мне.

—

никого
ни

—

что

я

не

Желание

менялось.

бы

как

ел,

горячие

уколы

доходяг,

блатарей.

покупающих

Ничего

продающих

в

жить

без

и

мыслях,

не

Все,

возникало.

аппетита

проглатывал

любую

пищу.
В эту вторую госпитализацию я почувствовал, как кожа
моя неудержимо шелушится, кожа всего тела чесалась, зудела

и

шелухой,

отлетала

ком

пластами

«Д»
деменции, дизентерии и
Не много я запомнил из
«Беличью».

Какие-то

я

из-за

второй

этой

знакомства

облизанные,

рыцарь трех

госпитализации
какие-то лица,

новые,

грибами,
пробродил всю ночь по горам,
гигантские опята
рекой. Видел, как грибы

какие-то ложки
где

образца,

дистрофии.

—

в

был пеллагрозни-

Я

даже.

диагностического

классического,

разлива

ледяную речку, поход за

реки

—

отступая
и

перед

растут

подосиновики,

пудовый гриб,

именно

влезающий

не

на

глазах,

тивным сигналом, а вполне реальным
чудесам может привести гидропоника:
в Гулливеров буквально
собирал по-колымски, боем

на

—

Но

все это
А

было

в

к

зрелищем,

грибы

Ягоды, которые

глазах.

каким

превращаются

машу ведром по кустам

я

голубики...

после шелушения.
сыпалась

кожа

тогда

превращаясь

ведро. Это не было демен-

в

с

меня

как

шелуха.

В

дополнение к моим язвам цинготным гноились пальцы после
остеомиелита

при

отморожениях.

Шатающиеся

пиодермические язвы, следы от которых
моих ногах. Помню страстное постоянное
ничем

утолимое

—

и

венчающее

все

это:

цинготные
есть

и

желание

кожа,

зубы,

сейчас

на

не

есть,

отпадающая

пластами.

Дизентерии
комочек слизи,

у

меня

и

не

который привел

было,

была пеллагра

а

—

тот

меня на глухие земные пути

—

был комочком, извергнутым из кишечника пеллагрозника.
Мой кал был пеллагрозным калом.
Это было еще грознее, но мне в то время
было все
Я
был
не
единственным
равно.
пеллагрозником на
«Беличьей», но наиболее тяжелым, наиболее выраженным.
Я уже сочинял стихи: «Мечта полиавитаминозника»
—

пеллагрозником

Впрочем,

я

назвать

толком

и

не

себя

не

знал,

что

чувствовал, что пальцы мои пишут
нерифмованное,
последнего

что

пальцы

мои

не

решался
такое
—

даже

стихах.

пеллагра. Я только

рифмованное

сказали

в

еще

и

своего

слова.
В

этот

момент

я

почувствовал,

что

у меня отделяется,
375

спадает перчатка с руки. Было занятно, а не страшно
видеть, как с тела отпадает пластами собственная кожа,
листочки падают с плеч, живота, рук.

Пеллагрозник
классический, что с
с обеих рук

я

меня
и

был

столь

можно
с

ноговицы

выраженный,

было снять
обеих стоп.

столь

целиком

перчатки

Меня стали показывать проезжающему медицинскому
начальству, но и эти перчатки никого не удивили.
Настал день, когда кожа моя обновилась вся
а душа
—

не

обновилась.
Было выяснено,

розные перчатки,

Эти перчатки

и

с

что

а с

ног

—

моих

рук

нужно

снять

пеллаг-

пеллагрозные ноговицы.

ноговицы

и

сняты

с

меня

Лесняком

и

Савоевой, Пантюховым и Траутом и приложены к «истории
болезни». Направлены в Магадан вместе с историей болезни
моей, как живой экспонат для музея истории края, по крайней
мере истории здравоохранения края.
Лесняк отправил не все мои останки вместе с историей
болезни. Послали только ноговицы и одну перчатку, а вторую
хранил

робкой,

себя

моей тогдашней прозой, довольно
нерешительными стихами.

я

у

и

вместе

Мертвой перчаткой

с

нельзя

было

написать хорошие

прозу. Сама перчатка была прозой,

или

документом, протоколом.
Но перчатка погибла на Колыме
этот
на

стихи

обвинением,

потому-то и пишется
рассказ. Автор ручается, что дактилоскопический узор
—

обеих перчатках один.
О Борисе Лесняке,

Нине

Владимировне

Савоевой

Лесняку и Савоевой,
реальной помощью в

следовало написать давно. Именно
также

Пантюхову обязан

я

мне

а

и ночи. Обязан жизнью. Если
в чем я сомневаюсь
благо
я обязан
реальной помощью, не сочувствием, не соболезнованием, а
наитруднейшие

мои

жизнь

колымские

считать

за

дни

—

—

помощью трем реальным людям 1943 года. Следует
знать, что они вошли в мою жизнь после восьми лет
скитаний от золотого забоя прииска к следственному

реальной

комбинату и

расстрельной тюрьме колымской,

золотого

забоя тридцать седьмого

и

в

жизнь

доходяги

тридцать восьмого года,
мнение о жизни как о

доходяги, у которого изменилось
благе. К этому времени я завидовал только тем людям,
которые нашли мужество покончить с собой во время сбора
нашего этапа на Колыму в июле тридцать седьмого года
в этапном
корпусе Бутырской тюрьмы. Вот тем людям я
376

действительно завидую

—

они не

увидели

того,

что увидел я

за семнадцать последующих лет.

представление о жизни как о благе, о
Колыма научила меня совсем другому.
Принцип моего века, моего личного существования, всей
У меня изменилось

счастье.

моей, вывод из моего личного опыта, правило,
усвоенное этим опытом, может быть выражено в немногих словах.
Сначала нужно возвратить пощечины и только во вторую
подаяния. Помнить зло
очередь
раньше добра. Помнить
жизни

—

сто лет, а все плохое
двести. Этим я
отличаюсь от всех русских гуманистов девятнадцатого и
двадцатого века.
все хорошее

—

—

и

{1972)

ГАЛИНА ПАВЛОВНА ЗЫБАЛОВА
В первый год войны чадящий фитиль фонаря бдительности
был несколько прикручен. С барака пятьдесят восьмой статьи
была снята колючая проволока, и враги народа были допущены
к исполнению важных функций вроде должности истопника,

дневального, сторожа, которую по лагерной конституции мог
занимать только бытовик, в худшем случае
рецидивист—

уголовник.

Доктор Лунин,
реалист и

наш

прагматик,

начальник

санчасти

справедливо рассудил,

момент, ковать железо, пока оно горячо.

из

заключенных,

что надо ловить

Дневальный

химла-

боратории Аркагалинского

угольного района попался в краже
(медок! пятьдесят рублей банка!), а

казенного глицерина
сменивший
ночь
свои

вдвое

больше

лагерные

приходя
тут

дневального
—

новый

сторож

украл

в

первую

же

приобрела остроту. За все
наблюдал, что каждый арестант,

ситуация

скитания

я

прежде всего оглядывается: что бы
Это касается всех
от дневальных до

на новую

работу,

украсть?
управлений. Есть

—

мистическое начало в этой
тяге русского человека к краже. Во всяком случае, в лагерных
условиях, в северных условиях, в колымских условиях.
Все эти моменты, развязки регулярно возникающих

начальников

ситуаций

и

ловят

враги

дневального-бытовика

какое-то

народа.

подряд

После

Лунин

краха карьеры второго
рекомендовал меня в

не украдет, дескать, химических
химлаборатории
сокровищ, а топить печку-бочку, да еще каменным углем, каждневальные

—

377

дый заключенный
годы мог и

умел

по пятьдесят восьмой статье в те колымские

топить

квалифицированнее

всякого

Мытье полов по-матросски, с навязанной
палке, было хорошо мне знакомо по 1939 году,
истопника.

пересылке. В конце концов
мой, занимаясь этим делом

на

Магаданской
магаданский поло-

я, знаменитый
всю весну

тряпкой
по

1939 года, научился

на

всю жизнь.
Я

работал

тогда на шахте, выполнял «процент»

—

не касался золотого прииска, но, конечно, о сказочной
дневального в
Я

химлаборатории

уголь

работе

мне и не мечталось.

возможность

отдохнуть, отмыть лицо и
руки
пропитанная угольной пылью харкотина должна была
стать светлой лишь после многих месяцев моего дневальства,
то
и
лет.
О цвете харкотины думать не приходилось.
а
Лабораторией, занимавшей на поселке целый барак и
имевшей большой штат
два инженера-химика, два техника, три
получил

—

—

лаборанта,—

управляла молодая столичная комсомолка
Павловна Зыбалова, договорница, как и ее муж, Петр
Яковлевич Подосенов, автоинженер, заведовавший автобазой

Галина

Аркагалинского угольного района.
Жизнь вольных заключенные смотрят как
то драму, то

кинофильм

—

то видовую картину по

комическую,

дореволюционному делению жанров для кинопроката.
Редко герои кинофильмы (фильмы, а не фильма, как теперь)
классическому

сходят с экрана в
назывался раньше

Жизнь

зрительный
кинотеатр).

(так

зал электротеатра

вольных заключенные смотрят как

кинофильм. Тут

удовольствие особого рода. Ничего решать не надо.
Вмешиваться в эту жизнь не должно. Никаких реальных
это

разных

сосуществование

Просто другой

ставит.

Тут
но

обращаться,

С

я топил печи.

это

наука

миров

каменным углем надо уметь

—

Мыл

А главное, лечил

полы.

остеомиелит после тридцать восьмого

года закрылся только на материке, чуть не к XX
партии.

А может

быть,

Перематывая

и

не

мир.

несложная.

свои пальцы на ногах

проблем

заключенными

перед

тогда

чистые

не

еще

тряпочки,

съезду

закрылся.
меняя

повязку

на

обеих ног, я застывал в блаженстве
печкой,
перед растопленной
ощущая тончайшую боль, ломоту
сочащихся

гноем

пальцах

этих пальцев, раненных прииском, изувеченных золотом.
Полное

блаженство

и

требует

капельку боли

общества и история литературы.
поважнее и общества и литературы.

история
что

Теперь у меня ныла, болела
378

голова

—

об

Но

—

этом говорит и

я вспомнил кое-

о ноющих пальцах

забыл,— ощущение было вытеснено другим, более ярким,
более жизненно важным.

я

Я

в

весь

но

мозг,

его

решил, ничего

не

иссохшие

клетки

решение.

Ах,

—

какая

я

не

вспоминал

деле,
такая

память?— должна была подсказать
у

меня

была

память

четыре года тому назад! Память у меня была
если

не

напряглись

в самом
колымчанину память
лагернику такая ненадежная, и такая хрупкая, и

цепкая, и такая всесильная

мне

ничего

вспомнил,

мой

Ненужная

тревоге.

зачем

не

ничего

еще

нашел,

чего-либо сразу

—

я

—

когда-то

как

выстрел,

заболевал,

ничем

не мог заниматься, пока не вспоминал того, чего хотел. Таких
в моей жизни было очень
Само воспоминание о такой

задержкой

случаев выдачи с

считанное количество раз.
задержке как-то подстегивало,

убыстряло

и

без

того

мало,

быстрый бег

памяти.

Но мой нынешний аркагалинский мозг, измученный
Колымой тридцать восьмого года, измученный четырехлетними
скитаниями от больницы до забоя, хранил какую-то тайну и никак
не хотел подчиняться приказу, просьбе, мольбе, молитве,
жалобе.
Я молил свой мозг, как молят высшее существо, ответить,
открыть мне какую-то переборку, осветить какую-то темную
щель,
И

где прячется нужное мне.
мозг

мольбе.
Что

сжалился,

это

была

выполнил

просьбу,

снизошел

к

моей

просьба?

за

Я повторял без конца фамилию своей заведующей
Галина Павловна Зыбалова! Зыбалова, Павловна!
лабораторией
—

Зыбалова!
Где-то я слышал эту фамилию. Знал человека с этой
фамилией. Зыбалов
не Иванов, не Петров, не Смирнов. Это
столичная фамилия. И вдруг я, вспотев от напряжения,
припомнил. Не Москву, не Ленинград, не Киев, где человек со
—

столичной

фамилией был близко

1929 году

около меня.

первому моему сроку работая на Северном
Урале, в Березниках, я встречал на Березниковском содовом
заводе экономиста, начальника планового отдела, ссыльного
Зыбалова, Павла Павловича, кажется. Зыбалов был членом
В

по

ЦК меньшевиков, и его показывали другим ссыльным
издалека, с порога комнаты в конторе содового завода, где

Зыбалов. Вскоре Березники были
заключенных разного рода

колхозников-переселенцев
и

—

—

фамилия Зыбалова

и ссыльных,

по

работал

затоплены потоком
и

начавшимся

лагерников,
громким

и

процессам,

среди новых героев несколько отошла
379

тень. Зыбалов перестал быть достопримечательностью
Березников.
Сам содовый завод, бывший Сальвэ, стал частью Березв

никовского химического
гигантов

тысяч

сотни
отечественных

первой

и

комбината, влился в одну из строекБерезникхимстроя, вобравшего

пятилетки

—

рабочих,

инженеров и
На
Березниках
иностранных.

техников

был

—

поселок

иностранцев, простых ссыльных, спецпереселенцев и

лагерников.

лагерников в одну смену выходило до десяти
человек. Стройка текучести невероятной, где за месяц
Только

принималось три тысячи вольных по договорам и

без расчета четыре

вербовке

тысяч

и

Стройка эта еще ждет своего
описания. Надежды на Паустовского не оправдались.
Паустовский там писал и написал «Кара-Бугаз», прячась от бурливой,

бежало

кипящей

толпы в

тысячи.

березниковской

носа на улицу.
Экономист Зыбалов со
в

Березникхимстрой

размах

побольше,

На

экономических

да и

—

службы

там

было

карточная

гостинице и не высовывая
на содовом заводе перешел

система

Березниковском химкомбинате
знаний для

побольше,

и денег

добровольцев.

давала

да и

себя

знать.

вел

кружок
Бесплатный кружок для

Кружок был общественной работой Павла
Павловича Зыбалова, и занимался он в главной конторе
Химстроя. Вот в этом-то кружке я был на нескольких

всех

желающих.

Зыбалова.
Зыбалов, столичный профессор, ссыльный, охотно и легко
вел занятия. Он скучал по лекционной, по преподавательской
занятиях у

работе. Не знаю, прочел ли он за свою жизнь одиннадцать
тысяч лекций, как прочел другой мой лагерный знакомый, но
что количество измерялось тысячами

У

ссыльного

Зыбалова

на

—

это

было наверняка.

Березниках умерла

жена,
осталась дочь, девочка лет десяти, приходившая к отцу иногда во
время наших занятий.
В Березниках меня хорошо знали. Я отказался ехать с
Берзиным на Колыму, на открытие Дальстроя, и попытался
устроиться в Березниках.
Но кем? Юристом? У меня было незаконченное
юридическое образование. Не кто иной, как Зыбалов посоветовал мне

бюро экономики труда (БЭТ)
Березниковской теплоэлектроцентрали (ТЭЦ) в знаменитых
тогда лингвистических находках, которые тут же у нас, на
принять должность заведующего

стройке первой
был вредитель

пятилетки,

и

рождались.

Директором ТЭЦ

лицо, прошедшее по
процессам не то шахтинских, не то иных списков. ТЭЦ
—

инженер

Капеллер,

—

360

это

была уже эксплуатация,
в

закон.

осужденного

а

безбожно,

период затягивался

Капеллер

никак

десятилетника

не

строительство, пусковой

но

это

не

или

мог

безбожие было возведено
себя

поставить

—

—

даже

пятнадцатилетника

всей этой шумной стройке, где ежедневно менялись

в

тон

рабочие,

техники, наконец, где арестовывали и расстреливали
начальников и выгружали эшелоны со ссыльными после

Капеллер

коллективизации.

у себя

в

Кизеле был осужден

за

гораздо

[чем] производственные безобразия,
которые росли здесь мощной лавиной. Рядом с его кабинетом
еще стучали молотки, и к котлу, который монтировала фирма
меньшие проступки,

Гакомаза,

вызывали московскими телеграммами из-за границы

лекарей.
Капеллер принял

меня на работу, принял весьма
равнодушно,— его занимали технические вопросы, технические
трагедии, которых было не меньше экономических и бытовых.

В помощь Капеллеру от партийной организации был
рекомендован в качестве помощника директора по
производственным совещаниям Тимофей Иванович Рачев, малограмотный,
но энергичный человек, поставивший главным условием «не
давать глотничать». Бюро экономии труда было в
подчинении Рачева, и я долго хранил у себя бумагу с его резолюцией.
подали огромное мотивированное заявление о
долго они ходили к Рачеву
недоплатах, о перерасчете

Кочегары

—

этому вопросу. Не перечитывая их
«Зав. БЭТ тов. Шаламову. Прошу
возможности

по

Рачев написал:

заявление,

разобраться

и по

отказать».

На эту

работу

я, юрист с незаконченным

попал именно по совету

образованием,

Зыбалова:

Смелей действуйте. Беритесь и начинайте. Если даже
выгонят через две недели
раньше по колдоговору не
уволят,— ры за. эти две недели наберетесь кое-какого опыта.
Потом поступайте опять. Пять таких увольнений
и вы готовый
экономист. Не бойтесь. Если встретится что-нибудь
сложное
приходите. Я вам помогу. Я-то ведь никуда не денусь.
Не подлежу законам текучести.
Я принял эту хорошо оплачиваемую должность.
В это же время Зыбалов организовывал вечерний
экономический техникум. Павел Павлович (кажется, Павлович) был
—

—

—

—

главным преподавателем этого техникума. Мне там тоже
место преподавателя «гигиены и физиологии труда».

готовили

Уже

новый техникум, уже
урока, но вдруг получил письмо из
Москвы. Мои родители были живы, мои товарищи по универподумывал

о

я подал заявление в этот

плане

первого

381

тоже были живы, и оставаться в Березниках было
смерти подобно. И я уехал без расчета с ТЭЦ, а Зыбалов
остался в Березниках.
Все это я и вспомнил на Аркагале, в химлаборатории Аркагалинского угольного района, в преддверии тайны гуминовых

ситету

кислот.
Роль случая очень велика в жизни, и хотя общий мировой
порядок наказывает за использование случая в личных целях,
но бывает так, что и не наказывает. Этот зыбаловский
вопрос надо было довести до конца. А может быть, и нет. Я уже
не нуждался в то время в куске хлеба. Шахта
не прииск,
не золото. Может быть, этот карточный домик не
уголь
—

—

стоило

строить

—

ветер уронит постройку,

разметет

ее

на

четыре стороны света.

Арест

по

«делу

три

юристов»

года

назад

учил

ведь меня

важному лагерному закону: никогда не обращаться с
просьбами к людям, которых ты лично знал по воле,— мир мал,
такие встречи бывают. Почти всегда на Колыме такая просьба
неприятна, иногда невозможна, иногда приводит к смерти
просившего.
Такая опасность на Колыме
да и во всем лагере
существует. У меня была встреча с Чекановым, моим
сокамерником по Бутырской тюрьме. Чеканов не только узнал меня в
—

—

толпе работяг, когда принял в качестве десятника наш
участок, но ежедневно вытаскивал меня за руку из строя, бил и
назначал на самые тяжелые работы, где, конечно, и процента

не могло быть у меня. Чеканов каждый день докладывал
начальнику участка о моем поведении, заверяя, что уничтожит
эту заразу, что не отрицает личного знакомства, но докажет
свою преданность, оправдает доверие. Чеканов был осужден по
той же статье, что и я. В конце концов Чеканов выпихнул
меня на
Я

штрафной

знал

также

Розыскного, а позднее

пункт,

и

я

полковника

остался

жив.

Ушакова,

начальника

Речного отдела Колымы,— знал, когда

Ушаков был простым агентом МУРа, осужденным за какое-то
служебное преступление.
Я никогда не пытался напомнить полковнику Ушакову о
себе. Я был бы убит в самом непродолжительном времени.

Наконец,

я

знал

все

высокое

начальство

Колымы

Берзина: Васькова, Майсурадзе, Филиппова,
Егорова, Цвирко.
Знакомый с лагерной традицией, я никогда не выходил из

начиная

с

самого

какую-нибудь просьбу лично
обратить на себя внимание.

рядов арестантов, чтобы подать
мне знакомому начальнику,
382

в

По «делу юристов»
1938 года на

конце

я

случайно только избавился
«Партизан» во время

от пули

прииске

колымских расстрелов. В «деле юристов» вся провокация велась
против

Далькрайсуда Виноградова.

председателя

в том, что он дал

хлеба

и

устроил

на

работу

Его обвиняли

своего

факультету советского права Дмитрия Сергеевича Парфентьева, бывшего челябинского прокурора и прокурора

сослуживца по

Карелии.
Посетив прииск «Партизан», председатель Далькрайсуда
Виноградов не счел нужным скрывать свое знакомство с
и попросил
забойщиком
профессором Парфентьевым
начальника прииска Л. М. Анисимова устроить Парфентьева
—

—

на

работу

полегче.

Приказ был
молотобойцем

немедленно выполнен и

—

более легкой работы

Парфентьев

назначен

на прииске не нашлось,

но все же не ветер на шестидесятиградусном морозе в
открытом

забое,

кайло. Правда, кузница с
открытыми окнами, но все же
укрыться если не от холода, то от

не лом, не лопата, не

хлопающей полуоткрытой дверью,
там огонь горна, там можно

с

А у троцкиста Парфентьева, у врага народа
Парфентьева было оперировано одно легкое по поводу туберкулеза.
ветра.

Пожелание Виноградова

начальник

прииска

«Партизан»

Леонид Михайлович Анисимов

выполнил, но тут же донес
рапортом по всем нужным и возможным инстанциям. Начало
«делу юристов» было положено. Капитан Столбов, начальник

СПО Магадана, арестовал
их

связи,

накладывая,

всех юристов на

захлестывая

и

Колыме, проверяя

натягивая

аркан

провокации.

На прииске «Партизан» были арестованы я и Парфентьев,
увезены в Магадан и посажены в Магаданскую тюрьму.
Но через сутки сам капитан Столбов был арестован и

освобождены
капитаном

все

арестованные

по

ордерам,

подписанным

Столбовым.

Я рассказал подробно об

этом в мемуаре

«Заговор

буква.
свободу, понимая

юристов», где документальна каждая

я был не на
под колымской
содержание в лагере же, но в общем бараке, на
общих правах. На Колыме нет свободы.
Я был выпущен вместе с Парфентьевым на пересылку, на
тридцатитысячную транзитку
выпущен с особым лиловым

Выпущен

свободой

—

клеймом на личном деле:

Это клеймо обрекало
находиться под

«Прибыл

меня

из Магаданской тюрьмы».
бесконечное количество лет

фонарем бдительности,

на внимании начальства до

тех пор, пока лиловое клеймо на старом личном деле не заме383

чистой обложкой нового личного дела, нового срока

нится

наказания.
«весом»

Хорошо еще, что этот новый срок не
пулей в семь граммов. Впрочем, хорошо

был выдан

ли,— срок,
выданный «весом», избавил бы меня от дальнейших мучений,
многолетних, не нужных никому, ни даже мне для
пополнения моего душевного или нравственного опыта и физической
—

крепости.
Во всяком случае, вспомнив все свои скитания после ареста
по «делу юристов» на прииске «Партизан», я взял себе за
правило: никогда по своей инициативе к знакомым не
с материка на Колыму не вызывать.
случае с Зыбаловой мне почему-то казалось, что я
принесу вреда хозяйке этой фамилии. Человек она была
и тени

обращаться

Но

не

в

хороший

и

если

различала

вольного

от

заключенного,

с позиции активного врага заключенных

—

то

не

так учат всех

Дальстроя еще при
договоров. Заключенный всегда чувствует в вольном
оттенок: есть ли в договорах что-либо, кроме казенных

договорников во всех политотделах

заключении

Оттенков тут много
так много, как самих
людей. Но есть рубеж, переход, граница добра и зла,
моральная граница, которая чувствуется сразу.
Галина Павловна, как и ее муж Петр Яковлевич, не

инструкций,

занимала

заключенного

или нет.

—

позиции активного врага всякого
заключенный, хотя
потому, что он

крайней

только

—

Галина

Павловна была секретарем комсомольской организации Аркагалинского угольного

района. Петр Яковлевич был

беспартийным.

Галина Павловна часто засиживалась в
семейный барак, где они жили, вряд ли был
кабинетиков химической лаборатории.
Я спросил Галину Павловну, не жила ли она в

Вечерами
—

лаборатории

Березниках

на
—

—

—

—

девочкой

Урале в конце двадцатых годов, в начале тридцатых.
Жила!
А ваш отец
Павел Павлович Зыбалов?
Павел Осипович.
Совершенно верно. Павел Осипович. А вы были
—

лет десяти.
—

—

—

—

—

Четырнадцати.
Ходили
В

в

таком

бордовом

пальто.

вишневой.
Ну, в шубе. Вы завтрак носили
Носила. Там мама моя умерла, на

шубе

Павлу Осиповичу.
Чуртане.

Петр Яковлевич сидел здесь же.
Смотри-ка, Петя, Варлам Тихонович
—

384

уютней

знает папу.

—

—

Я у него в кружке занимался.
А Петя родом из Березников. Он

родителей дом

—

местный. У

его

Веретьи.

в

Подосенов назвал мне несколько фамилий, известных в
Березниках, и в Усолье, и в Соликамске, и в Веретьи, на Чуртане и в Дедюхине, вроде Собяниковых, Кичиных, но я по
обстоятельствам моей биографии

не

получил

возможности

помнить и знать местных

Для
манчи»,

меня все

их как молитвы,
—

эти

как стихи на

Теперь

все

уроженцев.
названия звучали как «Чиктосы
чужом языке, но Петр Яковлевич

и

Ко-

читал

более воодушевляясь.

все это засыпано песком,— сказал

Подосенов.—

Химкомбинат.
—

и

я

А папа сейчас
что

понял,

Этим все

и

в

Донбассе,—

сказала

очередной

отец в

ее

кончилось.

Я

Галина Павловна,

ссылке.

испытывал

истинное

праздник оттого, что бедный мой мозг так хорошо
сработал. Чисто академическое удовольствие.
Прошло месяца два, не больше, и Галина Павловна, придя
удовольствие,

работу,

на

—

вызвала меня в свой

кабинет.

Я получила письмо от папы. Вот.

Я прочел

разборчивые

строки крупного, вовсе

не знакомого

мне

почерка:
«Шаламова

кружки

Я ведь вел такие

я не знаю и не помню.

в течение двадцати лет в ссылке, где

бы

я ни находился.

Веду

сейчас. Не в этом дело. Что за письмо ты мне написала?
Что это за проверка? И кого? Шаламова? Себя? Меня? Что
касается меня,— писал крупным почерком Павел Осипович
их и

Зыбалов,— то мой ответ таков. Поступи с Шаламовым так, как
ты поступила бы со мной, если бы встретила на Колыме.
Но чтобы знать мой ответ, тебе не надо было писать письма».
Вот видите, что получилось...— огорченно сказала
—

Павловна.— Вы папу не знаете. Он мне
оплошности никогда.
Я ничего особенного вам не говорил.

Галина

не

забудет

этой

—

—

Да

и

я

ничего

особенного

папе

не

писала.

Но видите,

смотрит
Теперь уж вам нельзя
работать дневальным,— грустно размышляла Галина Павловна.—
Опять нового дневального искать. А вас я оформлю
техником
у нас есть свободная должность по штатам для
как

папа

на

эти

вещи.

—

вольнонаемных. Как начальник угольного района Свищев уедет, его
будет замещать главный инженер Юрий Иванович Кочура.

Через
Из

него я и

оформлю

лаборатории

13 В. Шаламов

вас.

никого не увольняли, идти мне на «живое

385

место» не пришлось, и под руководством и с помощью

Соколова

инженеров

и

Олега Борисовича Максимова,

Дальневосточной

члена

здравствующего

лаборанта

карьеру

и

академии

ныне

я

наук,

начал

техника.

Для мужа Галины Павловны, Петра Яковлевича Подосенова, я написал по его

работу

просьбе большую

составил на память словарь

—

литературоведческую

блатных слов,

их

В

словаре было около
не вроде той специальной литературы,
шестисот слов
которую издает уголовный розыск для своих сотрудников, а в
ином, более широком плане и более остром виде. Словарь,
возникновение,

толкования.

изменения,
—

подаренный Подосенову,—

единственная

моя

прозаическая

Колыме.
Мое безоблачное счастье не омрачалось тем, что Галина
Павловна уходила от мужа, кинороман оставался

работа,

написанная на

Я

кинороманом.

чужой

был

только

жизни,

зрителем,

зрителю

даже

чужой драмы, чужой трагедии

крупный

план

не давал иллюзии

жизни.
И

не

Колыма, страна

с

сторон семейной и женской

чрезвычайным обострением

всех

проблемы, обострением
масштабов, была
до

уродливости, до смещения всех и всяческих

причиной распада этой семьи.
Галина Павловна была умница, красавица слегка
монгольского типа, инженер-химик, представительница самой модной
тогда, самой новой профессии, единственная дочь русского
политического ссыльного.

Петр Яковлевич был застенчивый пермяк,
уступавший жене

—

ив

развитии,

всячески

и в интересах, и в

требованиях.

Что супруги были не пара, бросалось в глаза, и хотя для
семейного счастья нет законов, в этом случае, кажется, семье
было суждено распасться, как всякой семье, впрочем.
Процесс распада ускорила, катализировала Колыма.
У Галины Павловны был роман с главным инженером
угольного района Юрием Ивановичем Кочурой, вернее не
роман,

а вторая

показан

—

меня,

Кочуре

ни

—

дети, семья. Я тоже был

перед своим посвящением

в

Юрий Иванович.
Хорошо,— сказал Юрий Иванович, не
на Галину Павловну, а глядя прямо

Вот

—

любовь. А у Кочуры

техники.

этот человек,

глядя ни на
в

пол

перед

собой.— Подайте рапорт о зачислении.
Однако все в этой драме было еще

впереди. Жена Кочуры
Дальстроя, начались
свидетелей, сбор подписей.

подала заявление в политуправление
выезды

комиссии,

Государственная

386

власть

опросы

со всем

своим

аппаратом

встала

на

защиту

семьи, на которую подписывала договор с

первой

Москве.
Высшие магаданские инстанции

в

разлука

по

Дальстроем

совету Москвы,

что

убьет любовь и возвратит Юрия
Галину Павловну с работы и перевели

обязательно

на
супруге, сняли
место.
другое
Разумеется, из таких переводов никогда ничего не
выходило и выйти не могло. Тем не менее разлука с любимой
Ивановича

—

единственный апробированный государством путь
исправлению
«Ромео и

общества,

и

способов, кроме указанного в
существует. Это традиция первобытного
нового цивилизация в эту проблему не

Иных

положения.

Джульетте»,

к

не

ничего

внесла.
После отцовского ответа отношения мои с

Павловной

стали

Вот, Варлам Тихонович,

—

бы

Еще

Несколько
чане,
лабораторию

я

хотел

не

этот

Постников,

что с

посмотреть Постникова

с

руками.

руками!

месяцев назад, когда я еще ишачил на

а перевод на

—

Галиной

более доверительными.

Аркагалу

—

пусть

в

шахту, не

Кадык-

в

несбыточным, именно на наш барак, то
брезентовую, утепленную к шестидесяти
слоем толя или рубероида, не помню, и двадцатью

казался чудом

есть палатку
градусам

мороза

воздушная прокладка по инструкции
магаданско-московской,— вышел ночью беглец.
По Аркагале, по аркагалинской тайге, ее речкам, сопкам
—

сантиметрами воздуха

и

в

проходит кратчайший путь от материка
Якутию, Алдан, Колыму, Индигирку.
Перелетный путь беглецов, его таинственная карта

распадкам

суше

—

по

через

беглецов

таится

—

люди идут, внутренним чутьем угадывая
направление. И это направление верно, как перелет гусей или
журавлей. Чукотка ведь не остров, а полуостров, материком
груди

Большая

земля

зовется

морем, отправление

в

по

тысяче

портах,

аналогий:

дальний путь

мимо острова Сахалин

—

царской каторги.
Все это знает и начальство. Поэтому летом именно вокруг
посты, летучие отряды, оперативка и в штатском
Аркагалы

места

—

и в военном.
Несколько месяцев назад младший лейтенант Постников
пятнадцать
беглеца, вести на Кадыкчан за десять
километров ему не хотелось, и младший лейтенант застрелил
—

задержал

беглеца

на месте.

Что нужно предъявить в учетном отделе при розыске чуть
не по всему миру? Как опознать человека? Такой паспорт

существует,
13*

и очень

точный,—

это

дактилоскопический

оттиск
387

десяти пальцев. Такой оттиск хранится в личном деле
в Москве, в Центральной картотеке,
каждого заключенного
—

Магадане,

в

и

в

местном

управлении»
Не утруждая себя доставкой задержанного заключенного
на Аркагалу, молодой лейтенант Постников отрубил топором
обе кисти беглеца, сложил их в сумку и повез рапорт о
поимке арестанта.
А

беглец

потерявший

встал и ночью пришел в наш

много крови,

руки. Наш

говорить

бригадир сбегал

тайгу.
Доставили беглеца
и

для

за

живым на

и

конвоем,

Аркагалу

беглеца

—

увели

в

или просто отвели

это было бы
убили
беглеца, и для конвоя, и

в кусты и окончательно
выходом

барак, бледный,

он не мог, а только протягивал

самым простым
для

младшего

лейтенанта Постникова.
Никакого взыскания Постников не получил. Да никто и не
ждал такого взыскания. Но разговоров о Постникове даже в
том

голодном

подневольном

мире,

в

котором

я

жил

тогда,

было много, случай был свежий.
Потому я, захватив кусок угля, чтобы заправить, подшуровать печку, вошел в кабинет заведующей.
Постников был светлый блондин, но не из породы
альбиносов, а скорее северного, голубоглазого, поморского склада
чуть выше среднего роста. Самый, самый обыкновенный
человек.

—

Помню, вглядывался я жадно, ловя хоть ничтожную
отметку лафатеровского, ломброзовского типа на испуганном лице
младшего лейтенанта Постникова...*
Мы сидели вечером у печки, и Галина Павловна сказала:
—

—

—

Я хочу посоветоваться с вами.
О чем же?

О своей жизни.

Я, Галина Павловна,

с тех пор, как стал взрослым,
живу по важной заповеди: «Не учи ближнего своего». На ма—

*

В первоначальном варианте:
«Волновался он ужасно. Ведь

он

пропустил

целых

два

занятия

по

политучебе, и Зыбалова, секретарь комсомольской организации, достойным
образом распекала младшего лейтенанта. С трудом умолив свою
комсомольскую начальницу о том, чтобы ему, Постникову, ничего не заносили
в личное дело, младший лейтенант удалился, краснея, извиняясь и едва
попадая в рукава новенькой своей шинели. Для ответственного визита
младший лейтенант был в новой военной форме, и новенькая, новенькая
золотая медаль «За отличную службу» дрожала на его гимнастерке. Я не
мог выяснить, получил ли Постников эту медаль за руки аркагалинского
беглеца или медаль заслужена была младшим лейтенантом ранее за
подвиги подобного рода».
388

нер евангельской. Всякая судьба
рецепт
фальшив.
А я думала, что писатели...

—

неповторима. Всякий

—

—

—

том,

Несчастье

русской

она лезет в

что

литературы,

Галина

Павловна,

в

судьбы,

чужие дела, направляет чужие

высказывается по вопросам, в которых она ничего не
не имея никакого права соваться в моральные

понимает,

осуждать, не зная
—

не

Хорошо. Тогда

как

ее

и

желая

я

вам

проблемы,

знать ничего.

расскажу сказку, и вы оцените
Всю ответственность за

литературное произведение.

условность или за реализм,— что мне кажется одним и тем
я принимаю на себя.
же
Отлично. Попробуем со сказкой.
Галина Павловна быстро начертила одну из самых
банальных схем треугольника, и я посоветовал ей не уходить от
—

—

мужа.
По
как

коробка

малое,
с

а

единственное,

тогда

как

знание человека,
там

—

сюрприз,

Конечно, и оттуда можно уйти.
Петр Яковлевич Подосенов был хороший

неожиданностями.

Вторая причина
человек явно. Я

—

бывал

истинной симпатией
не

Во-первых, привычка,

тысяче причин.

ни

на его родине, написал для него с

работу

о

блатарях, Кочуру

же я совершенно

знал.

Наконец,

в-третьих,

и в самых главных, я не

никаких перемен. Я возвращаюсь спать
я живу, ничего нового я даже в

домой,

люблю

в тот дом, в

меблировке

не

люблю,

котором
с

трудом
новой мебели.
Бурные перемены в моей жизни всегда возникали помимо
моей воли, по чьей-то явно злой воле, ибо я никогда не искал
перемен, не искал лучшего от хорошего.
привыкаю

к

Была и причина, облегчающая советчику его смертный грех.
По делам собственного сердца советы принимаются только
такие, которые не противоречат внутренней воле человека,—
все остальное отвергается или сводится на нет подменой
понятий.
Как всякий оракул, я рисковал немногим. Даже своим
добрым именем не рисковал.
Я предупредил Галину Павловну, что совет мой
чисто
—

литературный

и никаких

нравственных обязательств не

скрывает.
Но прежде чем Галина Павловна приняла решение, в дело
традициями
природы, поспешившими на помощь Аркагале.
Петр Яковлевич Подосенов, муж Галины Павловны, был
вмешались высшие силы в полном соответствии с

389

убит. Композиция

эсхиловская. С хорошо изученной
сюжетной ситуацией. Подосенов был сбит проходившей машиной в
зимней темноте и умер в больнице. Таких автомобильных
катастроф на Колыме много, и о возможности самоубийства

Да

вовсе не говорили.

бы

он и не покончил

с

собой. Он был

судьба. Оказалось,
очень даже судьба, чересчур судьба. Подосенова-то как раз
убивать было не надо. Разве за добрый характер убивают?
Конечно, на Колыме добро
грех, но и зло
грех. Смерть
не

немного:

фаталист

судьба,

значит, не

—

—

узлов не развязала, не
все осталось по-прежнему. Было только видно,
разрубила
что высшие силы заинтересовались этой маленькой ничтожной
колымской трагедией, заинтересовались одной женской
судьбой.
ничего

эта

не

разрешила,

никаких

—

На место Галины Павловны
заведующий. Первым

прибыл

новый химик, новый

же распоряжением он снял меня с

работы, этого я ждал. В отношении заключенных

кажется, тоже

—

да и вольных,

колымское начальство не нуждается в

формулировках причин, да и я не ждал никаких

было бы

—

слишком

литературно,

слишком

объяснений. Это

во

вкусе

русских

Просто лагерный нарядчик на утреннем разводе
работам выкрикнул мою фамилию по списку арестантов,
классиков.

по

рукавицы, конвой
хорошо знакомой

посылаемых в шахту, я встал в ряды, поправил
нас

сосчитал, дал

команду,

дорогой.
Больше никогда
1970

—

в

и

жизни

я

пошел

Галину Павловну

я

не

видел.

1971

ИЛИ

ЛЕША ЧЕКАНОВ,
НА КОЛЫМЕ

ОДНОДЕЛЬЦЫ

Леша Чеканов, потомственный хлебороб, техник-строитель

образованию, был моим соседом по нарам 69-й камеры
Бутырской тюрьмы весной и летом 1937 года.
Так же, как и многим другим, я как староста камеры
оказал Леше Чеканову первую помощь: сделал ему первый
по

инъекцию эликсира бодрости, надежды, хладнокровия,
злости и самолюбия
сложного лекарственного состава,

укол,

—

необходимого
390

человеку

в

тюрьме, особенно новичку. То же чув-

блатные

ство

в

выражают
проси.

—

а в вековом опыте им отказать нельзя

—

трех заповедях: не верь, не бойся и не

знакомых

Леши Чеканова был укреплен, и он отправился
края. Леша был осужден в один

Дух

июле в дальние колымские
тот

же

день

мной, осужден

со

одинаковый срок. Нас везли
Мы мало оценили

на

по

Колыму

в

одной

статье

одном

вагоне.

в
и

на

из земного рая
коварство начальства
Колыма должна была к нашему приезду превратиться в
земной ад.
На Колыму нас везли умирать и с декабря 1937 года
в
бросили в гаранинские расстрелы,
в побои,
Списки
голод.

расстрелянных

—

читали день и

ночь.

следственной
Всех, кто не погиб на Серпантинной
Горного управления, а там расстреляли десятки тысяч
—

тюрьме

под

1938

году,— расстреляли по спискам,
ежедневно под оркестр, под туш читаемым дважды в день на
дневной и ночной смене.
разводах
Случайно оставшийся в живых после этих кровавых
в

тракторов

гудение

—

событий,

я

избежал своей, намеченной

не

мне

участи: получил новый десятилетний срок
Я «доплывал» десятки раз,

скитался

от

еще

Москве,

в

1943 году.

в

забоя

до

сорок третьего оказался на
крошечной командировке, которая строила новый прииск
«Спокойный».
больницы и

обратно

и

к

декабрю

—

Десятники, или, как их называют по-колымски,—
смотрители, были для меня лицами слишком высокого ранга,

особой миссией,

с

особой судьбой,

с

чьи линии жизни не могли

пересечься с моими.
Десятника нашего куда-то перевели. У каждого арестанта
есть судьба, которая переплетается со сражениями каких-то

Человек-арестант

высших сил.

или арестант-человек,

сам

того не зная, становится орудием какого-то чужого ему
сражения и

гибнет,

зная за что, но не зная почему. Или знает почему,

но не знает за что.
Вот по законам этой-то таинственной
десятника сняли
нужно

и перевели

было знать,

куда-то.

ни

Я

фамилии

не

судьбы

знаю,

да

десятника,

нашего
мне

ни

это и

нового

не

его

назначения.
К

нам

в

бригаду,

где

было

всего

десять

доходяг,

был

назначен новый десятник.

да и не только Колыма, отличается
начальники, все. Даже маленькая бригада в

Колыма,
все

—

имеет старшего и младшего;

тем, что там
два человека

при всей универсальности двоич391

ной системы людей всегда делят не на равные части, двух
людей не делят на равные части. На пять человек выделяется
постоянный бригадир, не освобожденный от работы, конечно,
а такой же работяга. А на бригаду в пятьдесят человек всегда

бывает освобожденный бригадир,
Живешь ведь без надежд,

бригадир
судьбы

то есть

а колесо

с

палкой.

—

неисповедимо.

Орудие государственной политики, средство физического
вот главная
уничтожения политических врагов государства
—

еще на таком, которое

бригадира на производстве, да
обслуживает лагеря уничтожения.

роль

Бригадир тут защитить никого не может, он сам обречен, но
будет карабкаться вверх, держаться за все соломинки,
которые бросает ему начальство, и во имя этого призрачного
спасения
губит людей.
задача
Подбор бригадиров для начальства
—

—

первоочередная.

Бригадир

—

это

как

бы кормилец

и

поилец

бригады,

только в тех пределах, которые ему отведены свыше.
под

контролем,

строгим

маркшейдер

в

авансированные

кубики,

—

самом

выбивать

реальном

и

чтобы

эти

не

—

уедешь

идет по проверенному, по надежному

кубики

не так.

работяг-доходяг, выбивать

из

смысле

становится

работягой,

стать

людей.
Но бывает

далеко

разоблачит фальшивые,
бригадиру крышка.

тогда

физическом

выбивать

только

должен

приписках

очередном замере

Поэтому бригадир
пути

на

но

Он сам

—

нечего,

сам

кайлом

в

по спине, и как

бригадир, казалось бы,
судьбу убитых им

разделить

Бригадира переводят на новую бригаду,
Бригадир расправляется с новой
в земле. Кроме самого
а бригада его

не пропал опыт.

бригадой. Бригадир жив,

бригадира,

в

дневальный,

бригаде

—

живет еще его заместитель, по штатам

помощник

убийцы, охраняющий

—

его сон от

нападения.

В охоте за

бригадирами

в

годы

войны на «Спокойном»

пришлось взорвать аммонитом весь угол

барака,

где спал

было надежно. Погиб и бригадир, и дневальный,
ближайшие друзья, которые спят рядом с бригадиром,

бригадир. Вот это
и

их

чтоб рука

мстителя

с

ножом

не

дотянулась

до

самого

бригадира.

Преступления бригадиров на Колыме неисчислимы
и есть физические исполнители высокой политики
—

они-то

Москвы сталинских лет.
Но и бригадир не без контроля. За
392

ним

наблюдают

по

бытовой
которые

части надзиратели в
заключенный оторван

ОЛПе,
от

те

несколько часов,

работы

в

и

полузабытьи

спит.

Наблюдает и начальник ОЛПа, наблюдает и следовательуполномоченный.
Все на Колыме следят друг за другом и доносят куда надо
ежедневно.

Доносчики-стукачи

испытывают

мало

сомнения

обо всем, а там начальство
нужно
было правдой, что ложью. Правда и ложь

—

не подходящие для осведомителя.
Но это
наблюдения изнутри

зоны,

—

души. За

работой бригадира

—

разберется,

доносить

что

категории вовсе

изнутри

лагерной

весьма тщательно и весьма

официально следит его производственное начальство

—

десятник,
называемый на Колыме по-сахалински смотрителем. За
смотрителем

наблюдает старший

смотрителем

прораб

—

участка,

за

смотритель, за старшим

прорабом

—

начальник

главный инженер
начальником участка
прииска. Выше эту иерархию я вести не хочу
—

участка, за

и начальник

она чрезвычайно
разветвлена, разнообразна, дает простор и для фантазии
любого догматического или поэтического вдохновения.

Важно подчеркнуть, что именно
соприкосновения

неба

и

земли

в

—

бригадир

лагерной

есть

точка

жизни.

Из лучших бригадиров, доказавших свое рвение убийц, и
ранг уже более высокий,
вербуются смотрители, десятники
чем бригадир. Десятник уже прошел кровавый бригадирский
путь. Власть десятника для работяг беспредельна.
В колеблющемся свете колымской бензинки, консервной
банки с четырьмя трубочками с горящими фитилями из
—

тряпки,—

единственный, кроме печей

работяг

и

солнца,

свет

для

разглядел что-то знакомое
фигуре нового десятника, нового хозяина нашей жизни и
колымских

и доходяг

я

—

в

смерти.

Радостная надежда согрела мои мускулы. Что-то знакомое
в облике нового смотрителя. Что-то очень давнее, но

было

существующее,

Ворочать

вечно живое,

мозгу
усилие вспомнить
какой-то чисто физической
—

как человеческая память.

трудно в иссохшем голодном
сопровождалось резкой болью,

память очень

болью.

Уголки памяти давно вымели весь ненужный сор вроде
стихов. Какая-то более важная, более вечная, чем искусство,
мысль напрягалась, звенела, но никак не могла вырваться в
мой тогдашний словарь, на какие-то немногие участки мозга,
которыми еще пользовался мозг доходяги. Чьи-то железные
393

пальцы давили память, как тюбик с испорченным клеем,
выдавливая, выгоняя наверх каплю, капельку, которая еще
сохранила человеческие свойства.
Этот
тело,—

в котором участвовало все

припоминания,

процесс

холодный пот, выступивший

на

иссохшей

коже,

и

было, чтобы мне помочь ускорить этот процесс,—
закончился победой... В мозгу возникла фамилия: Чеканов!
пота-то не

Да,

был он, Леша Чеканов, мой сосед

это

Бутырской

по

тюрьме, тот, кого я избавил от страха перед следователем.
Спасение явилось в мой холодный и голодный барак
восемь
—

столетий, давно наступил
седлали коней на камнях Колымы,

лет прошло с тех пор, восемь

скифы
хоронили царей в
двенадцатый век,

мавзолеях,

братские

работяг тесно ложились в

юности,
года,

могилы

скифы
безымянных

Колымы.

был он, Леша Чеканов, спутник моей светлой

это

Да,

и миллионы

светлых

которые

иллюзий первой

еще

не

знали

половины тридцать седьмого

предназначенной

им

судьбы.

Спасение явилось в мой голодный и холодный барак в
образе Леши Чеканова, техника-строителя по специальности,
нового.

нашего

десятника
Вот это

было здорово! Вот

этот

чудесный случай, которого

стоило ждать восемь лет!

«Доплывание»

—

приоритет на этот
временную форму.

позволяю заявить

неологизм или, по крайней мере,

на

его

Доходяга, тот, кто «доплыл», не делает этого в один день. Копятся
какие-то потери, сначала физические, потом нравственные,—
остатков

тех

нервов,

сосудов,

ткани

удержать старые чувства.
На смену им приходят новые

—

уже

не

хватает,

чтобы

эрзац-чувства,

эрзац-надежды.
В процессе «доплывания»
теряются последние

опоры,

тот

есть

какой-то предел, когда

рубеж,

после которого все лежит

добра и зла, и самый
убыстряется лавинообразно. Цепная
по

ту

сторону

процесс «доплывания»

реакция, выражаясь
современным языком.
Тогда мы не знали об атомной бомбе, о Хиросиме и

Ферми.

Но неудержимость,

необратимость

«доплывания» была нам

известна отлично.

Для этой цепной реакции в блатном языке есть гениальное
вошедший в словарь термин «лететь под откос»,
—

прозрение

абсолютно точный термин, созданный без статистики Ферми.
Потому-то и была отмечена в немногочисленной статистике
и

мемуарах точная, исторически добытая
«Человек может доплыть в две недели». Это
нор-

многочисленных

формула:
394

—

ма для силача, если его держать на колымском в пятьдесят—
шестьдесят градусов холоде по четырнадцать часов на

работе, бить,

тяжелой

кормить только лагерным пайком

и не давать

спать.

К тому

же

акклиматизация

Крайнем Севере

на

—

дело

очень непростое.

Потому-то
скоро умер

Медведева и не могут понять, почему так
здоровый мужчина лет сорока, если
прислал из Магадана с парохода, а второе

дети

их

отец

первое письмо он
из

—

больницы Сеймчан,

Потому-то и генерал

сделался

полным

больничное

и это

Горбатов,

инвалидом

в

стало последним.

попав на прииск
две

недели,

и

«Мальдяк»,
случайное

только

отправление на рыбалку на Олу, на побережье, спасло ему
Потому-то и Орлов, референт Кирова, ко времени
своего расстрела на «Партизане» зимой 1938 года уже был
доходягой, который все равно не нашел бы места на земле.
это и есть тот срок, который превращает
Две недели
здорового человека в доходягу.
жизнь.

—

Я все это знал, понимал, что в труде нет спасения, и
скитался от

больницы

до забоя и

обратно

восемь лет.

Спасение

наконец пришло. В самый нужный момент рука Провидения
привела Лешу Чеканова в наш барак.
Я спокойно заснул крепким веселым сном со смутным
ощущением какого-то радостного события, которое вот-вот
наступит.
На следующий день на разводе

—

так называется коротко

процедура развода по работам, которая делается на Колыме
и для десятников, и для миллионов человек в один и тот же
час дня по звону рельса, как крику муэдзина, как звону
колокола с колокольни Ивана Великого
а Грозный и Великий
синонимы в русском языке,— я убедился в своей чудесной
правоте, в своей чудесной надежде.
—

Новый десятник был действительно Леша Чеканов.
Но мало узнать самому в такой ситуации, надо, чтоб и
тебя узнали в этом двустороннем взаимном облучении.
По лицу Леши Чеканова было ясно видно, что он меня
узнал и,

У

конечно,

бригадира

поведении.
—

тебе

так

и

тут

же

Леша Чеканов тепло
осведомился

Характеристика была

Что же,

мне прямо

поможет.
он

в

о

улыбнулся.

моем

трудовом

дана отрицательная.

блядь,—

глаза,—

работать

громко сказал Леша Чеканов, глядя
думаешь, если мы из одной тюрьмы,

не

надо? Я филонам

не

помогаю.

заслужи. Честным трудом.
С этого дня меня стали гонять более усердно,

Трудом

чем

рань395

Через

ше.

дней Леша Чеканов объявил

несколько

на

разводе:

Не хочу тебя бить за твою работу,
на
участок, в зону. Там тебе,

—

В

а

тебя

отправлю

пойдешь. Он тебя научит

бригаду Полупана

просто

бляди,

и

место.

жить! А то,
видишь, знакомый! По воле! Друг! Это вы, суки, нас погубили.
Все восемь лет я тут страдал из-за этих гадов
грамотеев!
В тот же вечер бригадир увел меня на участок с
как

—

На центральном участке управления прииском
«Спокойный» я был помещен в барак, где жила бригада

пакетом.

Полупана.
С самим

утро

—

бригадиром

я

познакомился

на

следующее

же

на разводе.

Бригадир Сергей Полупан был молодой

парень лет

белокурым чубом под
блатарем Сергей Полупан не был. Он был

блатаря. Но

открытым лицом

с

двадцати пяти,

и

природный крестьянский парень. Железной метлой Полупан был
в

сметен
пятьдесят

тридцать

восьмой

и

седьмом

христианский
Предложение было принято,
в

приводить врагов

было оборудовано

срок

получил

году,

по

искупить свою вину

предложил начальству

—

вид.
и

бригады Полупана

из

штрафной роты со
скользящим, переменным списочным составом. Штрафняк на самом
штрафняке, тюрьма в тюрьме самого штрафного прииска,
еще

которого

нечто

было.

не

вроде

Мы

и

строили

него

для

зону

и

поселок.

Барак

из

которое,

свою

жизнь,

а

как

Эти

Никаких

не

трехсотлетние,

и

люди

потому

перекручен.
дров

бревен

свежих

дерева,

угловато

сырые

хватило
в

выросшие

лиственницы, сырых
на Крайнем Севере,
и

и

суковато,

бревен
бьется

ствол

за

него

у

бараки не прогревались печами.
бы, чтобы осушать эти

болоте

тела.

Барак сушили

людьми,

телами

строителей.
Здесь и началась
Каждый день на

одна

из

глазах

моих

страстей.

бригады Сергей Полупан

всей

бил: ногами, кулаками, поленом, рукояткой кайла,
лопатой. Выбивал из меня грамотность.
меня

Битье повторялось ежедневно. Бригадир
телячью

куртку,

то подарок
отдых

розовую

или взятка,

хоть на

396

да

Полупан

телячьей

чтобы откупиться

носил

чей-

—

шкуры

от кулаков, вымолить

один день.

Таких ситуаций

куртки,

куртку

из

если

я

бы

знаю

и

много.

была,

я

У

меня

бы

не

самого
отдал

не

ее

было

Полу-

разве только

—

пану

блатари

вырвали бы

из

рук, сдернули

с

плеч.

Разгорячившись, Полупан снимал
телогрейке, управляясь с ломиком

в

свободно.
Полупан выбил
Все

это

Полупана было

зубов, надломил ребро.
бригады. В бригаде

у меня несколько

делалось

на

глазах

человек двадцать.

куртку и оставался
кайлом еще более

и

всей

Бригада была

скользящего

учебная бригада.
Утренние избиения продолжались столько времени,
я пробыл на этом прииске, на «Спокойном»...
По рапорту бригадира Полупана, утвержденному

переменного состава,

сколько

и
начальством
ОЛПа, я был отправлен в
прииска
в поселок Ягодный, как
Центральное северное управление
злостный филон, для возбуждения уголовного дела и нового
начальником

—

срока.
Я сидел

в изолягоре в Ягодном под следствием,
завелось дело, шли допросы. Инициатива Леши Чеканова
обозначилась достаточно ясно.

Была

весна сорок четвертого,

яркая колымская военная

весна.
В

изоляторе

гоняют

выбить хоть один
следственные
и

час

из

работы,

транзитного

стремясь

дня,

и

любят этой укоренившейся традиции лагерей

не

транзиток.
Но я ходил

попытаться

на

следственных

рабочий

на

работу

не

затем,

выбить какую-то норму

в

конечно,
из

чтобы

а просто
подышать воздухом, попросить, если дадут, лишнюю миску
ямке

камня,

супа.
В городе, даже в лагерном городе, каким был поселок
Ягодный, было лучше, чем в изоляторе, где пропахло
смертным

потом

каждое

бревно.
работу

давали суп и хлеб, или суп и
суп и селедку. Гимн колымской селедке я еще
успею написать, единственному белку арестанта,— ведь не
мясо же на Колыме сохраняет белковый баланс. Это сельдь

За

кашу,

выходы

на

или

подбрасывает

последние поленья в энергетическую топку
доходяги. И если доходяга сохранил жизнь, то именно потому,
что он ел сельдь, соленую конечно, и пил
вода в этом
в
счет.
не
балансе
смертном
—

А самое главное
табаком,

курнуть,

покурить.

табака

ни

В

—

на воле

понюхать,

когда

зловредность

один

арестант

было

никотина,

не

можно разжиться

товарищ

поверит.

в

курит,

если

уж

не

канцерогенность

Впрочем,

дело

может
397

объясняться

ничтожным

убивает

которая

«Дыхнуть»
много

—

Работал, долбил
что-нибудь выскрести

очень

дали

благо

—

я

или

ямки ломом,

нет.
по

двигался

для столбов поселка, известного
судили всего год назад
оформили «врага народа». Этот приговор

Там

хорошо.

десять лет,

меня

—

оформление нового дела
филонство срок добавить можно,

за

—

Водили нас
Я

работу

на

занимал

а

зимой

срок

свое

новые

в

место

прохожих
тропы

мы

каменной

работали

Колыме

на

растянут был

вне

как-никак

—

если еще люди...

положенного

и

ямке
как

раз

старался

на

дороге,

пробиваются

не

Магадане, ни на Индигирке.
Цепочка ямок тянулась вдоль улицы
велик,

новый

когда

под большим конвоем

—

разглядывать

но

и

За отказы,

трудно.

были люди следственные,

мы

отказчика.

конечно,

только начат

улицам

скреб лопатой, чтоб

десятилетний, новый срок, начатый так недавно,
остановил,

и

это высшая радость арестанта, продолжение

—

Ягодного.
хоть

яда

удовлетворения.

Повторяю, что я не знаю, жизнь
Доверяя лишь звериному чутью,

мне

мало

курнуть раз, все-таки, наверно,

мечтательности,

Табак
жизни.

этой капли никотина,

разведением

лошадь.

—

ни

конвой наш,

по

в

как ни

инструкции

предела.

группу людей, еще

людей

разделить
и

дать

им
с

сгрузили

Боец

на

конвой
машин.

из

большую бригаду
бригадой. Для этого надо

нам, вдоль наших ямок, вели

Навстречу
или

с

не ставших

количеству

винтовками.

Машины

охраны,

по

группы

Людей

не

менее

этих

трех

только

что

стояли тут же.

которая

привела

людей

в

наш

Ягодный, что-то спросил у нашего конвоира.
И вдруг я услышал голос, истошный радостный
Шаламов! Шаламов!

ОЛП
крик:

—

Это

был

доходяга,
—

Меня

как

Родионов
я,

с

Шаламов! Я
на следствие

из

бригады Полупана, работяга

штрафняка «Спокойного».
Полупана-то зарубил. Топором в
везут по этому делу. Насмерть!

и

столовой.

—

Родионов.— В столовой топором.
От радостного известия я действительно испытал

исступленно плясал

теплое

чувство.

Конвоиры растащили нас в разные стороны.
Следствие мое кончилось ничем, нового срока мне
намотали. Кто-то высший рассудил, что государство мало
получит пользы, добавляя мне снова новый срок.
398

не

Я был выпущен из следственной тюрьмы на одну из
витаминных командировок.
Чем кончилось следствие об убийстве Полупана, не знаю.

Тогда рубили бригадирских
витаминной командировке

голов

блатари

немало,

на

а

голову двуручной пилой.
Лешей Чекановым, моим
тюрьме, я больше не встречался.

нашей

бригадиру

ненавистному

отпилили

С

1970

знакомым

Бутырской

по

1971

—

ТРИАНГУЛЯЦИЯ

III КЛАССА

Летом 1939

года выброшенный бурной волной на
берега Черного озера, в угольную разведку, как
нетрудоспособный после золотого забоя 1938 года

болотистые

инвалид,

прииске
расстрелянный

думал по ночам,

я не

—

что?

«Партизан», расстреливаемый,

этот

—

вопрос

не

но

мной случилось. За

как и что со

вставал

в

на

не

человека

отношении

и

государства.
Но я хотел слабой своей волей, чтобы кто-нибудь
рассказал мне
Я
и

все

что

тайну моей собственной

встретил
еще

жизнь

в

не
моя

тайге

мог

и

весну

лето
я

кто

понять,

жизни.
девятого

тридцать

такой,

не

мог

продолжается. Как будто умер
в тридцать восьмом году.

—

в

года

понять,
золотых

забоях «Партизана»

всего надо было узнать, был ли этот тридцать
год? Или этот год
мой,
бред, все равно чей
твой, истории.
Мои соседи, те пять человек, что прибыли со мной из
Магадана несколько месяцев назад, не могли рассказать
ничего: губы их были навеки закрыты, языки навеки

Прежде

восьмой

привязаны.

Я

—

и

не

ждал

от

них

ничего

Василенко, работяга Фризоргер,
был даже стукач Гордеев. Все
Не
проверки

—

другого

скептик
вместе

от них я ждал подтверждения моих

моих

начальников,

—

чувств

и

мыслей,—

не

от

подозрений,

них.

И

не

от

конечно.

Начальник разведки Парамонов, когда получал

«людей» для

Магадане

Бывший
и

как

начальник

Нагибин. Среди них
они были
Россией.

начальник

цепляются

в

района, уверенно брал инвалидов.
«Мальдяка» хорошо знал, как умирают

своего

за

жизнь.

И как

быстро забывают.
399

может быть, многомесячный, а
Через какой-то срок
может быть
мгновенный, Парамонову показалось, что отдых
—

—

поэтому инвалидов перестали считать
Но Филипповский был паровозный машинист, Фрипечник, Василенко
столяр, Нагибин
горный
зоргер
десятник. Только я
литератор России, оказался пригодным
для черных работ.
—

достаточен

инвалидами.

—

—

—

—

Меня уже

выводили

Быстрое брезгливо
гнойные

на

раны

на

ногах,

эти

работы. Десятник

черные

мое

грязное, вшивое тело, мои
расчесы от вшей, голодный блеск

оглядел

свою любимую
произнес
работу? Белую? Или черную? У
работы белой. Есть только работа черная».
глаз

и

«Какую

с

вы

Тогда

остроту:
нас нет

наслаждением

я

хотите

был кипятилыциком. Но давно выстроили
бане
меня нужно было куда-то

баню, кипятили воду в

—

послать.

Высокий человек
костюме

стоял

на

в

пеньке

новом

вольном

дешевом

синем

перед палаткой.

строительный десятник, вольняшка, бывший
приехавший на Черное озеро заработать денег на
«В цилиндрах поедете на Большую землю»,
как
материк.
острил начальник Парамонов. Быстрое ненавидел меня. В
грамотных людях Быстрое видел главное зло жизни. Он
Быстрое

—

зэка,

бед. Ненавидел

видел во мне воплощение всех своих
слепо и

Быстрое прошел золотой прииск 1938 года
смотритель.
раньше.

Но

которая

смела

Мечтал

мстил

мечта

была разрушена той

его

вся

и

всех

как десятник,

скопить столько, сколько скапливал

—

же

волной,

волной

тридцать седьмого года.
денег жил на этой проклятой

Теперь он без копейки
Колыме, где враги народа работать
от

и

злобно.

не

хотят.

Меня, прошедшего тот же ад, только снизу, от забоя,
тачки
и
кайла,— а Быстрое знал об этом и видел
—

наша история пишется вполне открыто на лицах, на телах,—
хотел

бы

побить,

меня

но у

него не

было

власти.

единственная острота
Вопрос о черной и белой работе
Быстровым мне был задан вторично,— ведь я уже отвечал
—

на

него

весной.

а нарочно
вопрос.

Кому

и

совершенно все равно

мозг,

400

где

быть,

быть,

который

—

А

может

—

не

забыл,

наслаждаясь возможностью задать этот

повторил,

А может

Может

Но Быстрое забыл.

—

он

его

задавал

раньше?
Быстрову было

я все это выдумал и

что у меня спросить и какой ответ получить.

весь

Быстрое

—

это только мой воспаленный

не хочет прощать ничего.

я получил новую работу
помощником
вернее, реечником.
В Черноозерский угольный район приехал вольный

Словом,

топографа,

—

топограф. Комсомолец, журналист Ишимской
Николаевич Босых,

мой

10,—

пятьдесят восьмой, пункт

Осужден
и

году,
так

значительно
же

тогда

и

как

же,

даже

на три года,

на

привезен
он

я,

провел

получил

кратковременной работы

—

в

на пять,

тридцать

удивлению, остался жив и
Сейчас он здесь для

выезд.

еде лать

топографическую

«привязку» Черноозерского района для Магадана.
Вот я и буду его работником, буду таскать
теодолит. Если нужно

рабочего. Но все,
Я

но

Я

Иван

таскал

только

привык.

В

это
—

Когда

мы

рейку,

жадность

съедал все, что
тайге

слабости

острый

время
но

будем
не

мог

еще

мог

таскать

рейка

на

теодолита

таскал

теодолит

была

мне

сам.

тяжела,

голод, голод золотого прииска уже
осталась

прежней, я
рукой.

по-прежнему

и достать

увидеть

вышли

и

но

рейку,

будем брать

делать вдвоем.

Босых

Николаевич

пока я не

прошел

два реечника,

что можно,

своей

из-за

плечах,

будет

как я.

шестом

Колыму. Тридцать восьмой,
в забоях,
в
больнице,

его

на

документы

Иван

газеты,
осужден по

а не

еще

меня,

раньше

собственному

«доплывал», но, к

был

однолеток,

первый раз

на

работу

и

сели

в

отдохнуть, Иван Николаевич развернул сверток с едой
меня.

для

стеснялся,

Мне

пощипал

удивился моей

это

понадобилось,

не

печенье,

масло

скромности,

но

и
я

Коренной сибиряк, обладатель

хотя

я

и

—

не

хлеб. Иван Николаевич

объяснил,

в

чем

дело.

классического

русского
имени
Иван Николаевич Босых пытался у меня найти
ответ на неразрешимые вопросы.
Было ясно, что топограф
не стукач. Для тридцать
—

—

восьмого года никаких
воли

стукачей,

в

стукачей

силу более

не надо

—

высших

все делалось помимо

законов

человеческого

общества.
—

Ты

ха.

обращался

к

врачам, когда ты заболел?

Нет, боялся фельдшера прииска «Партизан» ЛегкодуДоплывающих он не спасал.
я

—

хозяином моей судьбы на Утиной был доктор
У
Беридзе.
врачей-колымчан могут быть два вида
преступления
преступление действием, когда врач направляет в
—

А

—

ведь юридически без санкции врачей
штрафзону под пули
не
обходится ни один акт об отказе от работы. Это
один род преступления врачей на Колыме.
—

—

401

это преступление
Другой род врачебных преступлений
бездействием. В случае с Беридзе было преступление
бездействием. Он ничего не сделал, чтобы мне помочь, смотрел
—

на

Почему

мы

—

Николаевич.— Потому что мы
журналисты.
объяснении есть резон. Мы умеем цепляться за

Иван

спрашивал

В

Я превратился в доходягу,
с тобой выжили?

жалобы равнодушно.

мои

но не успел умереть.
таком

жизнь до

—

конца.

Мне кажется, это свойственно более всего животным, а
журналистам.
Ну нет. Животные слабее человека в борьбе за жизнь.
Я
Что лошадь на
не спорил.
Я все это и сам знал.
—

не

—

севере умирает,

собака
В

не

сезона

выдерживая

в

золотом

забое,

что

подыхает на человеческом пайке.

другой

раз Иван Николаевич поднимал семейные

проблемы.
—

Я холост. Отец мой погиб в гражданскую войну. Мать
пока я был в заключении. Мне некому передать

умерла,

свою

ни

меня

у

ни

ненависть,

бога. Вот

я

до

Ишима

города

свою

любовь,

ни

свои

знания.

брат, младший брат. Он верит в меня,
и живу, чтобы добраться до Большой

есть

войти

—

в

Воронцова,

2,— посмотреть
правду. Понял?

в

Но

как

в

земли,

нашу квартиру, улица
брату и открыть ему

глаза

всю

стоящая цель.
Да,— сказал я,— это
более месяца,
Каждый день, а дней было очень много
Иван Николаевич приносил мне еду свою
она ничем не
отличалась от нашего полярного пайка, и я, чтобы не
обидеть топографа, ел вместе с ним его хлеб и масло.
вольным давали спирт,— Босых
Даже свой спирт
—

—

—

—

—

приносил мне.
—

—

Я

—

не

пью.

Я пил.

Но спирт этот был такой пониженной крепости после
того, как прошел несколько складов, несколько
начальников, что Босых ничем не рисковал. Это была почти вода.
В тридцать седьмом году летом Босых был на
«Партизане»

несколько

дней

—

еще в

присутствовал при аресте знаменитой
таинственное
привезли
в

на

дело,

мало

кто

знает.

Когда

меня

августа 1937 года и поместили
палатке,— напротив нашей палатки был

деревянный бревенчатый барак-полуземлянка, где двери
одной петле. Петли у дверей на Колыме не же-

висели на
402

котором

«Партизан» 14

брезентовой

низкий

о

берзинские времена, и
бригады Герасимова. Это—

лезные, а из куска автомобильной шины.

Старожилы

бараке жила бригада Герасимова
семьдесят пять человек не работающих вовсе троцкистов.
Еще в тридцать шестом году бригада провела ряд
голодовок и добилась от Москвы разрешения не работать,
объяснили

в

что

мне,

—

этом

получая «производственный» паек, а не штрафной. Питание тогда
имело четыре «категории»
лагерь использовал
философскую терминологию в самых неподходящих местах:
«стахановская»— при выполнении нормы на
130% и выше—1000
от ПО до 130%
800 граммов
граммов хлеба, «ударная»
—

—

хлеба, производственная
300 граммов
штрафная
—

мое

время

на

штрафной

—

600 граммов хлеба,
хлеба. Отказчики переводились в

—

90—100%

—

паек, хлеб и воду. Но так было не

всегда.

Борьба
и

—

годах

добились
Их
Самое

в

шла

пятом

тридцать

и

рядом голодовок троцкисты
узаконенных 600 граммов.

лишали ларьков,

но

выписок,

не

тридцать

прииска

шестом

«Партизан»

заставляли

работать.

отопление, десять месяцев зимы на
Колыме. Им разрешали ездить за дровами для себя и для
всего лагеря. Вот на таких кондициях бригада
главное тут

Герасимова и

—

на приисках

существовала

Если кто-нибудь
года заявлял о
его

сейчас

или

пять

—

работы
Весной
человек.

были увезены

на

с

прямо

штрафную

Герасимова.
семьдесят

—

же

от

отказчик

РУР,

«Партизана».

любой час суток любого времени
желании перейти в «нормальную» бригаду
И
с другой стороны
любой
переводили.
в

развода мог идти не просто

в

а в бригаду
роту, или в изолятор
1937 года в бараке этом жило
В одну из ночей этой весны все они
—

Серпантинную

в

тогдашнюю

следственную

тюрьму Северного горного управления.
Никого из них никто больше нигде не видел. Иван
Николаевич Босых видел этих людей, а я видел только
отворенную ветром дверь

в их

бараке.

Иван Николаевич объяснял мне премудрости
топографического дела: вон от этой треноги мы, опустив в ущелье
ряд колышков, наводили на треногу теодолит, поймав в
«крест нитей»:

топография. Лучше медицины.
цифры на затесах,
истекающих желтой смолой. Цифры рисовали простым черным
карандашом, только черный графит, брат алмаза, был надежен
—

Мы

всякие

Хорошая

рубили

краски,

измерения

земли

штука

просеки, рисовали

синие,

зеленые

химического

состава

—

для

не годились.
403

Наша командировка постепенно окружалась легкой
линией сквозь просеки, в которые разглядывал

воображаемой

глаз теодолита номер на

Ледком, белым

Мелкие

огненные

очередном

ледком
листья

уже

столбе.

схватывало

засыпали

наши

ручейки.

речки,

пути,

Иван

и

Николаевич

заторопился:
Мне надо возвращаться

в Магадан, сдать свою
работу скорее в управление, получить расчет и уехать. Пароходы
еще ходят. Мне хорошо платят, но я должен спешить. Тут
я
две причины моей спешки. Первая
хочу на Большую
—

—

землю, трех колымских лет достаточно для изучения
жизни. Хоть говорят, что Большая земля еще в тумане для
таких путешественников, как ты и я. Но я вынужден быть
смелым по

второй причене.
же вторая?
Вторая в том, что я не топограф. Я журналист,
газетчик. Топографии я обучался здесь же, на Колыме, на
«Разведчик», где я был реечником у топографа.
прииске
Какая

—

—

Выучился этой премудрости, не надеясь на доктора Беридзе. Это мой начальник посоветовал мне взять эту работу по
привязке Черного озера к надлежащим местам. Но я что-то
напутал, что-то пропустил. А начинать всю привязку
сначала у
—

—

меня нет времени.

Вот что...
Та работа,

которую

мы

топографическая работа. Она
А

класса.

жизни

есть и высшие

О

класса.

них

я

и

делаем

с

называется

тобой

—

черновая

триангуляцией III

второго класса, первого
смею, да вряд ли буду в
—

разряды

думать

не

заниматься.

Мы попрощались,

Уже

на

следующий

и

Иван Николаевич уехал

в

Магадан.

год, летом сорокового года, хоть я

работал

с кайлом и лопатой в разведке, мне снова
новый топограф из Магадана начал повторную
«привязку». Я был отряжен как опытный реечник, но, разумеется,
не обмолвился и словом о сомнениях Ивана
Николаевича.
Все же спросил нового топографа о судьбе Ивана Босых.

давно

повезло

—

Давно на материке, сука. Исправляем вот его
работу,— мрачно выговорил новый топограф.
—

1973

ТАЧКА I
Золотой сезон короток. Золота много
но как его взять.
Золотая лихорадка Клондайка, заморского соседа Чукотки,
—

бы поднять

могла

к

жизни

безжизненных

ив

—

очень

срок. Но нельзя ли обуздать эту золотую
лихорадку, сделать пульс старателя, добытчика золота, не
лихорадочным, а, наоборот, замедленным, даже бьющимся чутьчуть, чтобы только теплилась жизнь в умирающих людях.
А результат был поярче клондайкского. Результат, о котором

короткий

не
будет знать
добывает. Тот,

кто
берется за лоток, за тачку, кто
он
только
только
добывает
горняк,

тот,
кто

—

Золотом в тачке он не
интересуется. И даже не потому, что «не положено», а от
голода, от холода, от истощения физического и духовного.
Завезти на Колыму миллион людей и дать им работу
землекоп,

лето

только

но

трудно,

каменотес.

возможно.

зимой? Пьянствовать в

А

что

этим

людям

Даусоне? Или Магадане? Чем

людей зимой? На Колыме климат
континентальный, морозы зимой до шестидесяти, а
тысяч, миллион

пятьдесят пять

—

это

на

делать
занять сто

резко

в

рабочий

день.
Всю зиму тридцать восьмого года актировали, и
арестанты оставались в бараке лишь при температуре пятьдесят

шесть градусов, с пятьдесят шестого градуса Цельсия,
разумеется, не Фаренгейта.
В сороковом году этот градус был снижен до пятидесяти

двух!
Как

колонизовать

край?

В 1936 году решение было найдено.
Откатка и подготовка грунта, взрыв
погрузка

были

связаны

инженерами
возвращения,
кайла,

а

с

друг

другом

оптимальное

время
иногда

погрузки
лома

для

движение

в

кайление,

и

намертво.
тачки,

тачку

лопатами

разбора

скалы

с

Было
время
с

рассчитано
ее

помощью
золотым

содержанием.

Каждый

не

возил

на

себя

—

так

делалось

только

старателей-одиночек. Государство организовало работу

у

для

заключенных иначе.
Пока откатчик катил тачку, его товарищи или товарищ
должен был успеть нагрузить новую тачку.
сколько надо людей ставить на
Вот этот расчет
—

погрузку,

на

откатку.

Достаточно

ли

двух

человек

в

звене

или

нужно три человека.
405

В этом золотом забое тачка всегда была сменная.

Своеобразный конвейер безостановочной работы.
Если приходилось работать с отвозкой на грабарках,
лошадьми,

снятии

торфов

нет

котором

на

с

на

«вскрыше»,

летом.

Оговоримся сразу: торф
в

обычно

использовалось

это

А

золота.

по

золотому

песок

это слой породы,

—

слой, содержащий

—

золото.

Вот
по

эта

вывозке

возили

уже

работа

летняя

бригады,

другие

с
была
лошадью,
Обнаженный песок
Но нам было все

грабаркой,

с

торфов, обнажению
не

песка.
мы.

равно.

Грабарка была
коногона

порожнюю

тоже

сменная:

мы

тележку,

цепляли

груженую,

отцепляли

Колымский конвейер действовал.
Золотой сезон
короток. Со второй
половины сентября
три месяца всего.
—

у

уже

готовую.
мая

половины

до

—

Поэтому

для

чтобы выбить план, продумывались

того,

все технические и

сверхтехнические рецепты.

Забойный конвейер
тачка

лишала

нас

—

сил,

это

минимум,

добивала,

хотя именно сменная

заставляла

превращаться

в доходяг.

на

Никаких механизмов
бесконечной лебедке.

было, кроме канатной дорожки
Забойный конвейер
берзинский

не

—

вклад. Как только выяснилось, что

рабсилой каждый

прииск

хоть
будет обеспечен любой ценой и в любом количестве
сто пароходов в день будут привозить пароходы Дальстроя,—
людей перестали жалеть. И стали выбивать план буквально.
При полном одобрении, понимании и поддержке сверху, из
—

Москвы.
Но что золото? Что

Колыме

на

триста лет. К началу деятельности
много

организаций

переступить

—

какую-то

есть

Дальстроя

на

в

отношениях

со
и

и

—

Берзин привез

Берзин
колымское

стал

своими

с

вольными

заключенных.

не

сквозь

известно

конторы «Цвет-

все
они
культбазы
работали
вербованными во Владивостоке.

метзолото»

—

Колыме было

бессильных, бесправных, боящихся

черту

завербованными работягами. На Колыме были
людьми,

золото

искать

болота,

путей,

горы

—

а

строить

от моря...

дорогу,

шоссе

ТАЧКА II

Тачка

—

символ эпохи,

эмблема эпохи, арестантская

тачка.
Машина ОСО

—

Две ручки, одно

колесо.

это
особое совещание при министре, наркоме
ОГПУ, чьей подписью без суда были отправлены миллионы
людей, чтобы найти свою смерть на Дальнем Севере. В

ОСО

—

каждое личное дело, картонную папочку, тоненькую, новенькую,
выписка из постановления
было вложено два документа
—

ОСО

и

спецуказания

о

—

что

том,

заключенного

должно использовать только на тяжелых
и

имярек

быть

должен

почтово-телеграфной

лишен

связью

—

имярек

физических работах

возможности

пользоваться

без права переписки. И

что

лагерное начальство должно о поведении заключенного имярек

сообщать
месяцев.

в
Москву не реже одного раза в шесть
В местное управление такой рапорт-меморандум

полагалось присылать раз в месяц.
«С отбыванием срока на Колыме»
это был смертный
приговор, синоним умерщвления, медленного или быстрого
в зависимости от вкуса местного начальника прииска,
рудника, ОЛПа.
Этой новенькой, тоненькой папке полагалось потом
—

распухнуть от актов об отказе от
доносов товарищей, от меморандумов

грудой сведений

обрасти

работы,

от

копий

следственных органов

—

о

всех

и

всяческих

«данных».

Иногда

успевала распухнуть, увеличиться в объеме
немало людей погибло в первое же лето общения с «машиной
ОСО, две ручки, одно колесо».
Я же из тех, чье личное дело распухло, отяжелело, будто
пропиталась кровью бумага. И буквы не выцвели
папка

не

—

—

человеческая кровь

На Колыме
Я

хороший фиксаж.
тачка называется

малой механизацией.

квалификации. Я катал тачку в
открытых забоях прииска «Партизан» золотой дальстроевской
Колымы всю осень тридцать седьмого года. Зимой, когда нет
—

тачечник

золотого

короба
воздвигая

с

горы

сезона,

высокой

промывочного
—

грунтом
отвалов,

по

сезона,

на

четыре человека на

снимая

Колыме

катают

короб,

торфяную рубашку

и

обнажая

слой с содержанием золота. Ранней весной
тридцать восьмого года я снова взялся за ручки машины
к

лету

пески

—

407

ОСО и выпустил их только в декабре 1938 года, когда
был арестован на прииске и увезен в Магадан по «делу
юристов» Колымы.
Тачечник, прикованный к тачке,— это эмблема каторжного
не Колыма. Около острова
Сахалина. Но Сахалин
Сахалин
теплое течение Куросио. Там теплее, чем в Магадане,
—

—

побережье,

сорок градусов, зимой снег,
тридцать
не в Магадане.
летом всегда дождь. Но золото
Яблоновый перевал
граница высотой в тысячу метров, граница
на

чем

—

—

—

Тысяча метров над уровнем моря
первый
перевал на пути к золоту. Сто километров от

золотого климата.

—

серьезный
Магадана и дальше по
Каторжный Сахалин

шоссе

все

—

нам не указ.

—

выше,

все

Приковать

было скорее нравственной мукой. Так же, как
Кандалы царского времени были легкими, легко

это

с ног.

Тысячеверстные

холоднее.
к тачке

—

и кандалы.
снимались

этапы арестанты делали в этих

Это была мера унижения.
На Колыме к тачке не приковывали. Весной тридцать
восьмого года несколько дней со мной в паре работал Дерфель, французский коммунист из Кайенны, из каторжных
каменоломен. Дерфель был на французской каторге года два.
Все это совсем не похоже. Там было легче, тепло, да и
было политических. Не было голода, холода адского,
не
кандалах.

и

отмороженных рук

Дерфель

умер

нский

опыт

месяц

дольше,

все

же

чем

ног.

забое

в

—

помог

его

остановилось сердце.
—

ему

продержался

Хорошо

товарищи.

это

Но кайен-

Дерфель
или

на

плохо?

Этот лишний месяц страданий.
Вот в звене Дерфеля я катал тачку самый первый раз.

Тачку нельзя любить. Ее можно только
физическая работа, работа тачечника

всякая
безмерно
всякая

от

своего

колымского

физическая работа, работа

навыков,
И

внимания,

когда

становится

подборой
на

рабского,

это

унизительна

акцента.

тачкой

Как

Но

требует

как

кое-каких

отдачи.

немногое

легче,

с

ненавидеть.

чем

тело
поймет, катать тачку
кайлом, бить ломом, шаркать

твое

махать

лопаты.

Трудность вся
узкой доске.

в

равновесии,

в

удержании

колеса на трапе,

В золотом забое для пятьдесят восьмой статьи есть только
кайло, лопата с длинным черенком, набор ломов для

бурения,

ложечка железная для

Другой работы

«бутарить»
408

—

нет.

выскребания
На

грунта из бурок. И тачка.
промывочном приборе, где надо

двигать взад-вперед деревянным

скребком,

под-

и

гоняя

Работа
к

размельчая

бутаре

на

грунт,— пятьдесят восьмой

бытовиков. Там

для

—

работать

золоту. Промывальщиком

берут

коногонов

из

пятьдесят

хрупкое, подверженное

восьмой.

всяким

нет.

поближе

над лотком пятьдесят

Можно работать

было запрещено.

восьмой

места
и

полегче

с

лошадью

—

Но лошадь существо

болезням. Паек

северный

ее

конюхи, начальники конюхов и коногоны.
Лошадь слабеет и умирает на шестидесятиградусном морозе
раньше, чем человек. Забот лишних столько, что тачка

обкрадывают

кажется проще, лучше
к

грабарки,

Государственный

забоя,

до
и

собой, ближе

честнее перед самим

смерти.

на

до

план

бригады,
звено

каждое

дается

прииска,

до

доведен

до звена.

Бригада

состоит
или

две

тачка,

до участка,
из

звеньев,
сколько

три,

одна!
Здесь скрыт большой производственный секрет,
только

нужно,

каторжная

не

тайна колымская.
Есть еще одна работа

которой

бригаде,

в

каждый

мечтает

рабочий

работа,

постоянная

каждого

утром

о

дня,—

работа подносчика инструмента.
быстро тупятся при ударах о камень. Ломы быстро
тупятся. Требовать хороший инструмент
право рабов, и
это

Кайла

—

начальство

лопата

стремится все сделать, чтобы инструмент был остер,

удобна,

колесо тачки

хорошо смазано.

На каждом производственном золотом участке есть своя
кузница, где круглые сутки кузнец с молотобойцем могут
оттянуть кайло, заострить лом. Кузнецу работы много, и
единственный миг, когда может вздохнуть арестант,— когда нет
в кузницу унесли. Конечно, он не сидит на

инструмента,
месте

—

Вот
хотелось

он

на

подгребает забой, насыпает тачку. Но
подносчика инструмента
работу
—

каждому

Вопрос
много

о

попасть хоть на
кузницах

все

—

эту

изучен

предложений улучшить

один день,

хоть до

начальством

же...

и

обеда.

хорошо.

Было

это инструментальное

чтобы
была еще тяжелей.

хозяйство, изменить эти порядки, вредящие выполнению плана,

рука начальства
Нет ли здесь

на

плечах

арестанта

работавшими

сходства с инженерами,
над
техническим решением научной проблемы создания атомной
как
бомбы? Превосходством физики
говаривали Ферми
—

и Эйнштейн.
Какое мне
отвечаю

Да,

на

на

организовать

раба.

дело до человека, до
технический вопрос.

Колыме,
труд

в

на

совещании,

золотом

забое,

как

то

Я

—

можно

есть

как

инженер

и

лучше

лучше

уби409

быстрее убивать,

вать,

Колыму,

перевернет
походные

горны.

кузнечные

Что

тогда-то

уж

решено. Не нужно

будет

все

горнов

выступил инженер и сказал,
дадут походные горны,

что

он

если ему

инструменты. Подносчики
тачки и расхаживать

инструмента

при

помощи

этих

будет

подносить
должны взяться за ручки

по забою, не ждать в кузнице, не
задерживать всех и вся.
В нашей бригаде подносчиком инструмента был мальчик,

шестнадцатилетний школьник из Еревана, обвиненный в
покушении на Ханджяна
первого секретаря Ереванского
—

У мальчика было двадцать лет заключения в
не перенес тяжестей
он умер очень скоро
колымской зимы. Через много лет из газет я узнал правду об
убийстве Ханджяна. Оказывается, Берия застрелил
Ханджяна у себя в кабинете собственноручно. Все это дело
смерть школьника в колымском забое
случайно
крайкома.

приговоре,

и

—

—

—

запомнилось мне.

Мне

очень хотелось хоть на один день стать подносчиком

инструмента,
в

замотанными

но

я

что

понимал,

в

мальчик,

школьник

обмороженными

варежки

грязные

с

пальцами,

с

лучшая кандидатура, чем я.
Мне оставалась только тачка. Я должен был уметь и
кайлить, и управляться лопатой, и бурить
да, да, но в этой
каменной яме золотого разреза я предпочитал тачку.
блеском

голодным

глазах

—

—

Золотой сезон короток

сентября.

Но

—

с

половины

мая

до

половины

сорокаградусную дневную жару июля под
ногами арестантов
ледяная вода. Работают в чунях
резиновых. Резиновых чуней, так же как и инструмента, в забоях
в

—

не

хватает.
На дне разреза

настланы

толстые

—

каменной

доски,

с другом намертво в

и

ямы

не

неправильной формы

просто,

а

соединены

особое инженерное сооружение

—

друг

—

больше.
трапа полметра,
центральный трап. Ширина
Трап укреплен неподвижно, чтобы доски не провисали, чтобы
колесо не вильнуло,
чтобы тачечник мог прокатить свою
бегом.
тачку
Этот трап длиной метров триста. Трап стоял в каждом
разрезе, был частью разреза, душой разреза, ручного
этого

не

труда с применением малой механизации.
От трапа отходят отростки, много отростков

каторжного

в каждый
каждый уголочек разреза. К каждой бригаде
—

забой,
тянутся

в

доски,

центральном

скрепленные

трапе,

Лиственные
410

но тоже

не

так

основательно,

как

на

надежно.

плахи центрального трапа, истертые

бешеным

золотой сезон короток,— заменяются
кружением тачек
Как и люди.
—

новыми.

Выехать
со

своего

на

центральный трап

было умело:

надо

выкатить

тачку, повернуть, не заводя колесо на
главную колею, протертую в середине доски и тянущуюся
ленточкой или змеей
впрочем, змей на Колыме нет,— от забоя
трапа

—

до

от

эстакады,

самого

начала

и

самого

до

до

конца,

было,

Важно

бункера.

пригнав тачку к самому центральному
трапу, повернуть ее, удерживая в равновесии собственными
мускулами, и, поймав момент, включиться в бешеную гонку
на

центральном

опережают,— нет

там

—

трапе

места

для

ведь

обгона,

и

обгоняют,

не
ты

не

гнать

должен

свою

тачку вскачь вверх, вверх, вверх по медленно
поднимающемуся на подпорках центральному трапу, неуклонно вверх,
вскачь, чтобы тебя не сбили с дороги те, кого хорошо
кормят, или новички.
надо не

Тут
и

ты

пока

зевать,

не

тебе

дальше

вышиной,

обитый бревнами, и
в бункер
тележка

ходит

бутаре

к

—

ты

не

должен

сшибли,

метра

три

там

—

—

не

ты.

Тележка ходит

промывочный прибор. Но

на

не

эстакаду

бункер деревянный,
опрокинуть тачку в бункер,
—

надо

чтоб тебя

на

тачку

дальше не твое дело. Под эстакадой
железная, и тележку эту увезешь к пром-

высыпать

прибору,
бутару

остерегаться,

вывезешь

по

это дело

на

рельсам
не твое.

Ты должен

бросать тачку ручками вверх, опустив ее вовсе
а потом подхватить пустую
самый шик!
бункером
в
и
отходить
быстро
тачку
сторону, чтобы осмотреться,
под

—

—

передохнуть немножко, уступить дорогу тем,

кого еще

хорошо кормят.

Назад
старых

от

досок,

добротных,
тем,

кто

трапа
хочешь,

эстакады

—

к

изношенных

забою
на

идет

запасной

центральном

трапе,

скрепленных гвоздями надежно.

бежит

бегом, пропускай

предупреждающий крик

ты

их,

—

трап
но

из

тоже

Уступи дорогу

сними

свою

услышишь,—

тачку

с

если не

чтобы тебя столкнули. Отдохни как-нибудь

—

чистя

дорогу другим, ибо помни: когда ты
ты не будешь
возвратишься по холостому трапу в свой забой
отдыхать ни минуты, тебя ждет на рабочем трапе новая тачка,
которую насыпали твои товарищи, пока ты гнал тачку на
тачку или давая

—

эстакаду.

Поэтому

помни

—

искусство

возить

тачку

состоит

и

в

трапу надо катить
совсем не так, как ты катил груженую. Пустую тачку надо
перевернуть, толкать колесом вперед, положив пальцы на
том, что назад пустую тачку по холостому

411

поднятые вверх ручки тачки.
сил, отлив

крови

из

Здесь

и

есть

экономия

отдых,

тачечник с поднятыми

рук. Возвращается

отливает. Тачечник сохраняет силы.

руками. Кровь

Докатив тачку до своего забоя, ты просто бросаешь ее.
Тебе готова другая тачка на рабочем трапе, а стоять без
дела, без движения, без шевеления в забое не может
никто

Под

всяком

во

—

случае

никто

из

восьмой

пятьдесят

статьи.

бригадира,

жестким взглядом

смотрителя, конвоира,
начальника ОЛПа, начальника прииска ты хватаешься за

другой

ручки

тачки

и

уезжаешь

конвейер,

называется

на

сменная

центральный трап

тачка.

Один

из

это

—

и

самых

законов производства, за которым следят всегда.
Хорошо если свои же товарищи будут милостивы

страшных

бригадира
звене

—

этого

ждать

не

приходится,

от

и

есть

ведь

но

—

старшего

от

в

возможность

младшие,
старшие
всюду
старшим ни для кого не закрыта, и для
Если товарищи
восьмой также.
милостивы

стать

будут

пятьдесят

и

тебе вздохнуть чуть-чуть. Ни о каком перекуре
не может быть и речи. Перекур в 1938 году был
позволят

политическим преступлением, саботажем, каравшимся по статье
пятьдесят восемь, пункт четырнадцатый.
Нет. Свои же товарищи следят, чтобы ты не обманывал
государство, не отдыхал, когда это не положено. Чтобы ты

вырабатывал пайку. Товарищи
обрабатывать
А

холод.

очень

твою

если

мало

в

товарищам

тридцать

бригадир,

ними

ненависть,

если

а

греться, он оставил за себя
помощника

бригадира

бывший заместитель
из

все

не

хотят

твою

—

равно

восьмом

бригадир

тебя обрабатывать,

злость,

году

ушел

таких

на

твой

голод

было

и

очень-

Колыме,—

то

за

куда-нибудь

официального наблюдателя

—

работяг. Так, доктор Кривицкий,
наркома оборонной промышленности,

из

пил

кровь день за днем в колымской спецзоне.
А если бригадир не увидит, то увидит десятник,

меня

смотритель,

прораб,

конвоир

начальник участка, начальник прииска.

Увидит

отучит прикладом винтовки от вольностей. Увидит
по прииску от местной партийной организации,

и

дежурный
уполномоченный райотдела и сеть его осведомителей.
Увидит представитель Западного, Северного и Юго-Западного
управлений Дальстроя или самого Магадана, представитель
ГУЛАГа из Москвы. Все смотрят за каждым твоим
литература и вся публицистика, не пошел ли
вовремя: трудно застегивать штаны
руки не
гнутся. Они разгибаются по рукоятке кайла, по ручке тачки.
Это
почти контрактуры. А конвоир кричит:
движением

ты

—

412

—

срать

вся

не

—

Где

—

И

говно? Где

твое

замахивается
ни

пеллагры,

я спрашиваю.

твое говно,

Конвоиру

прикладом.

не

ни

знать

надо

ни дизентерии.

цинги,

Поэтому тачечник отдыхает в пути.
Теперь наша повесть о тачке прервется документом:
пространной цитатой
в

опубликованной

газете

из

«...Мы вынуждены проблему
то

период

тесно

будет

продолжителен

«Проблема

статьи

связать

этот

в

период,

1936

ноябре

торфов и песков на
Трудно сказать, как

откатки грунтов,

проблемой

с

тачки»,
в

Колыма»

«Советская

тачки.

течение

которого

будем

мы

года:
какой-

производить

откатку ручными тачками, но мы можем с достаточной точностью сказать,
что

от

производительные

оказались

и

в

емкостью

всего

несколько

соответствовать всем
производственный

то

мы,

Если

на

во-первых,

будем

бесцельно огромные

Все справедливо.

эти

что

емкость

тачки

нужна

не

ближайшие годы
не будут
рабочие и

тачки

эти

замедлять производство, во-вторых,

непроизводительно затрачивать мускульную силу

растрачивать

и

том,

как

которые предъявляют сами

требованиям,

темп,

тогда

приисков

тачек.

тысяч

десятков

кубометра,

наших

в

Дело

продукции.

0,075

зависят

степени

огромной

себестоимость

0,12 кубометра... Для

менее
требуется

тачки

конструкции

темпы,

рабочих

и, в-третьих,

денежные средства».

Неточность

только

на

одна:

1937

год

потребовалось не несколько десятков тысяч, а
несколько миллионов этих больших, в десятую часть кубометра, тачек,
«соответствующих требованиям, которые предъявляют сами
рабочие».
Через много-много лет после этой статьи, лет через
и далее

тридцать,
собрались

полезным

хороший мой друг получил квартиру, и мы
новоселье. Каждый дарил что мог, и очень
подарком были абажуры с проводкой. В шестидесятые
на

годы

в

Москве

Мужчины
подарка.

В

это

колымчанин
—

время

все

могли
вошел

Нет,—

и

такие

купить

с

справиться
я,

и

моя

другая

покажите

этим

обучен любой работе».
я.— На Колыме я обучен

абажуры.

электросетью
знакомая

шляпам,

что

умеет,

сказал

тачку. И кайлить

только катать

камень.

Действительно,
я с

не

«Раздевайтесь-ка

крикнула:

было

можно

уже

никак

никаких

знаний,

никакого уменья не принес

Колымы.

Но

всем

как катать,

своим
как

Когда берешься
тачек

на

телом

я

знаю,

умею

и

могу

повторить,

возить тачку.

кубометр)

за тачку
или

—

ненавистную

«любимую»

большую (десять

малую,

то

первое

дело

413

тачечника
и

прямо
плотно

распрямиться. Расправить все свое тело, стоя
за спиной. Пальцы обеих рук должны

—

держа руки

охватывать ручки

Первый

к

толчок

ногами, мускулами

груженой

движению

тачки.
всем

дается

телом,

спиной,

так, чтобы был упор
поехала, колесо двинулось,

пояса

плечевого

—

плечевой пояс. Когда тачка
можно перенести руки немного вперед, плечевой пояс чуть
ослабить.
в

Колеса тачечник не видит, только чувствует его, и все
делаются наугад с начала до конца пути.
Мускулы плеча, предплечья годятся для того, чтобы повернуть,
повороты

переставить, подтолкнуть тачку вверх на эстакадном
подъеме. В самом движении тачки по трапу эти мускулы
не

—

главные.

Единство

колеса

и

тела,

меньше, чем бицепсом.
Пока не выработается
силы

посыла

направление,

равновесие

удерживается всем телом, шеей

и

поддерживается

на

и

спиной не

автоматизм этого движения,
на

тачку,

тачечное

колесо

—

этого

тачечника

нет.

Приобретенные
Тачки
обыкновенная

же навыки тело помнит всю жизнь, вечно.

Колыме бывают трех видов: первая,

на

«старательская»

0,03 кубометра, три

емкостью

тачка,

кубометра, тридцать тачек на кубометр породы.
Сколько весит такая тачка?
На Колыме в золотых ее забоях к сезону тридцать
сотых

седьмого года были

изгнаны

старательские

тачки

как

маломерки чуть не вредительские.

Гулаговские,

или

берзинские,

тачки

к

тридцать

сезону

были емкостью
в 0,1
0,12 кубометра и назывались большими тачками.
Десять тачек на кубометр. Сотни тысяч таких тачек были

седьмого

и

года

восьмого

тридцать

года

—

изготовлены

для

Колымы,

с

завезены

материка

как

груз

поважней

витаминов.
Были

на

приисках

и

металлические

тачки,

также

изготовленные на материке, клепаные, железные. Тачки эти

емкостью в

0,075 кубометра,
не

разумеется,

Эти
своей
их

распрямиться,

тачки

жизни

мне

годились

толкая

забоев Колымы. Раза

для

поработать

пришлось

конструкции была ошибка

получилось.

—

тачку,— единства

на

такой

и

металла

два

тачке.

тачечник не мог

тела

С деревянной конструкцией

находит союз легко.

414

устраивали

не

были

вдвое больше старательской, но,
хозяев. ГУЛАГ набирал силу.

не

тело человека ладит,

в
В

эту можно было толкать вперед, только
три погибели, и колесо само съезжало с трапа.
Поставить тачку на трап человек один не мог. Нужна была

Тачку
в

согнувшись

помощь.
тачки

Металлические

было удержать

нельзя

за

ручки,

распрямляясь и выталкивая тачку вперед, а изменить

конструкцию, длину рукоятки, угол наклона было невозможно.
Так эти тачки и отслужили свой срок, мучая людей хуже,
чем большие.
Мне случалось видеть отчеты колымские по «основному
производству», по «первому металлу»,— если помнить, что
статистика
наука фальшивая, точной цифры никогда не
опубликуют. Но даже если признать цифру сообщения
—

официально, то и тогда читатель и зритель
колымских
колымские

1

разберутся

секретах легко. Можно принять за правду

цифры,

а

) добыча

цифры

в

эти

эти заключались в том, что:

песков из

ручной откаткой

с

разрезов

до 80

метров и так далее,

2) вскрыша торфов

породы)

камня,

с

Восемьдесят метров

цифра

средняя

(то

есть

—

работа,

зимняя

ручной откаткой

это значительная откатка.

бригадам

значит, что лучшим

вывозка

до 80 метров.

—

Эта

бытовикам,

блатарям, любым «передовикам производства», еще получающим
не ставки доходяг, еще получающим стахановский или
ударный паек, еще вырабатывающим норму,— давались забои

близкие,

выгодные, с откаткой пять-шесть метров от

бункера эстакады.

Тут был производственный резон, политический резон, и
был резон бесчеловечия, убийства.
Я не помню за полтора года работы на прииске
с

«Партизан»,

тридцать
и

августа

восьмого,

года по декабрь
бригада работала хоть

седьмого

наша

я,

ближайшем,

в

час

тридцать

чтобы

день

возможном

единственно

выгодном,

для доходяг забое.

бригада

Но мы не обеспечивали «процента», и потому наша
(всегда находилась такая бригада, и всегда я работал

именно

в

откатку.

убийство,

средняя

—

двести

пятьдесят

запланированное

бригады.
И вот
улюлюканье

бригаде доходяг)

такой

Триста,

мы

собак,

катали
но

на

даже

и

убийство
эти
эти

ставилась

метров
для

триста
триста

на

дальнюю

откатки

—

это

любой передовой
метров

метров,

под
если

восемьдесят, скрывали за собой еще один секрет.

Бесправную пятьдесят восьмую всегда

обсчитывали,

присчитывая
415

выработку

тем

по десяти

блатарям

же

бытовикам

или

что

катали

от эстакады.

метров

Я хорошо помню летнюю ночь, когда выкатил

груженную
тачку на трап. Маленькими

большую

моими товарищами

тачками не разрешалось

в

пользоваться

забое. Тачка,

нашем

Колыме слой, содержащий
золото, разный, и галька, и плывун, и скала с плывуном.
Мускулы мои тряслись от слабости и дрожали каждую
минуту в моем истощенном, измученном теле, в язвах от

груженная плывуном

от

цинги,

выезжать

выезжать

доски,

бригад

с

—

Вдоль

с

на

ведет

которая

и

грохотом

похваливая

забоя

нашего

на

Тут

шумом.

возивших

вроде меня.
все же было

и

тебя

ждать

бегом

тачку

будут.

не

палками

подгоняли
и

и

ругая

улиток

Ехать
сквозь

и

рев,

повернул

ее

я

вправо

и

сам

побои,

сквозь

надо

вытолкнул

ловя

повернулся,
если

сквозь

ругань,

центральный трап,

на

тачку

чтобы успеть подправить,

тачки,

из

трап. На центральный трап катили несколько

трапа ходили начальники

руганью,

голодных

отморожений, ноющем от побоев.
устроенный трап из нашего угла,

незалеченных

Надо было

центральный

на

—

колесо

движение
свернет

в

телом

с

сторону.

Хорошо
с

тачкой,

возишь

только

велосипеда

в

только

тогда

тогда,

когда

физическом

когда-то. Тачка же поражением,
вызывающим ненависть, презрение к самому

эстакаде,

ней,

Это вроде
ощущении. Но велосипед был

победой
Я

ты

ты можешь ею управлять.

оскорблением,
себе.

вытащил тачку на трап, и тачка покатилась к
и я побежал за тачкой, пошел за тачкой по трапу,

ступая

мимо

бы

лишь

качаясь,

трапа,

удержать

колесо

тачки на доске.

Несколько десятков метров

—

центральный трап

и на

этой доски, с этого места
можно было катить тачку только бегом.
Меня сейчас же столкнули с трапа, грубо столкнули, и я
едва
удержал тачку в равновесии, ведь же был плывун,
а все, что просыпано по дороге, полагается собрать и везти

входил причал

дальше.

немного

другой бригады,

Я был даже рад,

и

что

с

меня

столкнули,

я

мог

отдохнуть.

Отдыхать в забое ни минуты было нельзя. За это били
я это хорошо знал, поэтому
бригадиры, десятники, конвой
—

я

«ворочался»,
и

плечевого

пояса

меня

на земле.

416

просто
плеча

меняя

другие

мускулы,
какие-то

вместо
мускулы

мышц
удерживали

Бригада

большими тачками проехала,
центральный трап.
тебе что-нибудь есть в этот

с

было

мне

снова

можно выезжать на

Дадут
не

ли

думалось,

оставалось,

Не

ни

да

не

чем

пока

прошло,

получаса

и

об

—

день
в

ничего

думалось,

ругательств, злости

кроме

меньше

о

не

мозгу

бессилия.

—

добрался

я

этом

своей

со

тачкой до эстакады. Эстакада невысокая, в ней всего метр,
настил из толстых досок. Есть яма
бункер, в огороженный
—

бункер-воронку

этот

надо ссыпать грунт.
ходят железные вагонетки,

Под эстакадой

бутару

канату уплывают на

струей

под

воды

золото.

длиной

работают

Бутарят

рят.
пятьдесят

восьмую

к

и

да

тачечники,

колоды

двадцати

метров

бута-

близко

золоту

Почему-то работа на бутаре
забой,— считалась допустимой

«друзей народа». Я выбрал время,

для

дно

где

—

подпускают.

она полегче, конечно, чем
только

на

по

вагоны

люди, посыпают лопаточками грунт,

не

не

и

грунт

бутаре-колоде

на

и

промывочный прибор,

на

промывается

Вверху

оседает

—

бригад.
работал и на

на

когда

эстакаде не было тачек и других

Эстакада

невысока. Я

десять

метров

подъема.

Там

эстакадах высоких

на

въезда

у

эстакаду

специальный человек, помогавший тачечнику
груз на вершину,

к

бункеру.

была маленькой,

эстакада

Это

но

все

вывезти

посерьезней. В эту

—

не

равно

было

—

стоял

свой
ночь

сил

толкать

тачку вперед.
Я чувствовал, что я опаздываю, и напряжением последних
Но не было сил
сил вытолкнул тачку к началу подъема.
толкать эту тачку, неполную тачку, вверх. Я, который давно
уже ходил по приисковой земле, шаркая подошвами,
передвигая

ноги,

не

сделать иначе

от

подошв

отрывая

ни выше поднять

—

уже ходил так по лагерю

и

бригадиров, конвоиров, десятников,

по

забою

прорабов,

ни

имея сил
Я давно

не

земли,

ногу,

быстрее.

под тычки
дневальных и

—

надзирателей.
Я

почувствовал

почувствовал,

я

что

еще

падаю

толчок

вниз

с

в

удерживал за ручку,

несильный,

спину,

эстакады

как

с

вместе

будто

мне

и

тачкой, которую
было еще надо

куда-то ехать, куда-то править, кроме ада.
Меня просто столкнули
большие тачки пятьдесят
—

восьмой

шли

жившая

Фурсов
и

его

к

в

бункеру.

Это были

соседней

секции.

хотели

большая

голодным

14 В. Шаламов

только

тачка

фашистом,

наши

Но

показать,

не

как

имеют

и

же

товарищи,

бригада

что

он-то,

ничего

и

ее

и

его

общего

бригада,
бригадир
бригада,
с

таким

я.

417

У

бункера

Бражников,

прораб

стоял

и

начальник

Петр

нашего участка, вольняшка

Леонид Михайлович Ани-

прииска

симов.
И вот
скользкая

я

принялся

каменная

каша,

собирать
по

плывун лопатой

тяжести

похожая

неуловимое, скользкое, каменное
было разрубить на куски и поддеть

закинуть

на

для

было невозможно,

[и]

тачку,

на

тесто.

же

это

—

ртуть, и такое
Лопатой нужно

чтобы

того,
не

хватало

сил,

руками отрывал куски от этого плывуна, тяжелого,
скользкого, драгоценного плывуна.
Рядом стояли Анисимов и Бражников и дожидались,

и

я

соберу

все

последнего

до

в

камушка

Я

тачку.

пока

подтащил

тачку к трапу и начал подъем и снова стал толкать тачку
наверх. Начальники были обеспокоены только тем, чтобы я не
загородил дорогу другим бригадам. Я снова поставил тачку
на трап и пытался вытолкнуть
И снова меня сбили. На
мне

удалось

отскреб

в

тачку

на

эстакаду.

этот

раз

сторону

я
на

удара,

ждал
самом

и

подъеме.

уехали другие бригады, и я снова начал свой
выкатил, опрокинул
груза там было немного,
лопатой с бортов своей тачки остатки драгоценного

Приехали
подъем.

оттащить

ее

и

Я

—

плывуна и выкатил тачку на обратный трап, на запасной
трап, на второй трап, где катили пустые тачки, возвращаемые
в золотой забой.
Бражников и Анисимов дождались конца моей работы
и

стали

около

меня,

я

пока

давал

дорогу порожняку других

бригад.
А где же компенсатор
начальник прииска.
—

высоты?

—

тенорком

Тут не положено,— сказал Бражников.
Начальник прииска был из работников НКВД
овладевал горной специальностью по вечерам.

сказал

—

—

Так ведь

говорит,
хочет.

бригадир не
бригады доходяг

из

Крючок, говорит,—
Кто

эстакаде.

высоты по
—

—

это

не

это

может

хочет

дело

сказал

подъему? Враг
Анисимов,— да!

он

нарочно

же

падает

тут не нужен.
Компенсатором высоты называли

Компенсатор

дополнительного

И

не

вытолкнуть

отлогому

Да,—
Ведь

давать

ставят.

человека,

на

тачку

пусть,

Бык не

Венька
мое

и

такой

на

два

метра

народа, преступник.
на

наших

глазах.

высоты

рабочего, который

крючника,

цеплял на подъемах к

бункеру

тачку спереди специальным крючком и помогал выдернуть
драгоценный груз на эстакаду. Крючки эти были сделаны
418

из

бурильных
кузнице

ложечек

с

метр

длиной,

была

ложка

в

расплющена, согнута и превращена в крючок.
Наш бригадир не хотел давать человека, чтобы

чужим

помогать

бригадам.

Можно было возвращаться в забой.
Тачечник обязан чувствовать тачку, центр

тяжести тачки,

ее колесо, ось колеса, направление колеса. Колесо ведь
ив
дороге, и с грузом, и назад. Он
должен чувствовать колесо. Колеса тачки бывают двух типов,
одно с более тонкой полосой круга и шире диаметром,
другое с более широкой полосой. В полном соответствии

тачечника

с

не

—

видит

физики первое

законом

более устойчиво.
В колесо вставляется
колесной

—

на

легче

ходу,

зато

—

второе

чека, смазывается дегтем, солидолом,

мазью и вставляется наглухо в

отверстие у

надо смазывать аккуратно.
Обычно бочки с этой смазкой стоят у инструменталок.
Сколько же сотен тысяч тачек разбито за золотой сезон

подошвы тачки.

Тачку

Колыме? Сведения о десятках
очень маленькому управлению.
В дорожном управлении, где

на

тысяч есть лишь по

золото

пользуются теми же тачками, большими
камень.

Кубометр

Сама трасса

—

не

одному

добывают,

и малыми.

Камень везде

кубометр. Голод везде голод.
это своеобразный центральный трап
везде

колымского золотого края. В сторону от трассы отходят
отростки
каменные отростки дорог с двусторонним движением,—
на центральной трассе движение в восемь рядов машин,
связывающих прииски, рудники с трассой.
—

Трасса до
а

километров,

Неры в прямом направлении
с дорогой в Делянкир-Кулу

тысяча двести
Тенькинском

—

направлении и больше двух тысяч километров.
Но во время войны на трассу пришли бульдозеры.

Еще

раньше экскаваторы.
В 1938 году экскаваторов не было.
Было отстроено шестьсот километров трассы за Ягодный,
дороги к приискам Южного и Северного управлений уже
были построены. Колыма уже давала золото, начальство уже
получало ордена.
Все эти миллиарды кубометров взорванных скал, все эти
дороги,

подъезды,

пути,

возведение поселков и
от тачки и

установка

кладбищ

—

промывочных
все

это

приборов,

сделано

от

руки,

кайла.

{1972)

14*

419

ЦИКУТА
Условились так:
все

будет отправка в спецлаг «Берлаг»
собой, в номерной этот мир не поедут.

если

покончат с

трое

—

Обычная лагерная ошибка. Каждый лагерник держится

за

день, думает, что где-то вне его мира есть места
и похуже, чем то, где он переночевал ночь. И это верно.
Такие места есть, и опасность переместиться туда всегда над
головой арестанта, и один лагерник не стремится куда-то

пережитый

Даже ветры весны не приносят желания перемен.
Перемена всегда опасна. Это один из важных уроков,

уехать.

усвоенных человеком в лагере.

Верят

в

перемены

не

побывавшие в лагере. Лагерник
Как ни плохо здесь
там за углом

всяких перемен.

против

—

быть еще хуже.
Поэтому решено умереть

может

в

решительный

Художник-модернист Анти,

эстонец,

час.

поклонник

по-эстонски и по-русски. Врач без диплома
литовец,
Драудвилас,
студент пятого курса, любитель
Мицкевича, говорил по-литовски и по-русски. Студент второго
Чюрлениса,

говорил

курса медфака Гарлейс говорил по-латышски и по-русски.
Договаривались о самоубийстве все трое прибалтов на
русском языке.
Анти
эстонец, был мозгом и волей этой
—

прибалтийской гекатомбы.
Но как?
Письма
да

писем,

нужны ли?
и Гарлейс

Завещания?

Нет.

Анти

Драудвилас

тоже.

«за»,

был

против

но

друзья

письма будут
убедили его, что если попытка не удастся
обвинением, осложнением, требующим объяснения на
—

допросе.
Решили писем не оставлять.

Все трое давно
их

известно:

ждет

испытывать больше
ничем не грозил.
попасть

на

Нужно

было

а

попали в эти списки, и всем

номерной лагерь,

судьбы. Драудвиласу

Но литовец вспомнил,

медицинскую

художник

случиться
Анти

как
как

врачу спецлагерь
трудно было ему

в обыкновенном-то лагере.
Так же думал и Гарлейс,

работу
чуду.

понимал,

что

его

искусство

искусство актера и певца, и наверняка не
лагере, как не было нужно до сих пор.

чем
в

Первый способ самоубийства
конвоя.
420

Но

это

ранение,

было

спецлаг. Все трое решили не

побои.

—

броситься

Кого

там

хуже

будет

даже,

нужно

под пули

застрелят

сразу?

Лагерные стрелки вроде солдат
Бернарда Шоу «Ученик дьявола»

было,

короля Георга из пьесы
и могут промахнуться.

отпал.
вариант этот
рядом, но сейчас зима, и
найти дыру, чтоб просунуть тело. Трехметровый лед
где
затягивает проруби на глазах почти мгновенно. Найти
просто. Способ надежный. Но где подвеситься
веревку
на работе, в бараке? Нет такого места. Спасут
самоубийце

Надежды на конвой не
в

Утопиться

и

—

реке? Колыма

—

—

—

и

опозорят навсегда.

Стреляться? У
конвой

—

заключенных

бежать

еще хуже, чем

нет
от

Напасть

оружия.

конвоя

—

на

мученье, а не

смерть.

Вскрыть
теплая

вены, как

вода,

скрюченной рукой

ванна,
—

то

Нужна

и совсем невозможно.

останешься

со

инвалидом

инвалидом, если доверишься природе,

собственному телу.
Только отрава

Но

Петроний,
а

—

чаша

цикуты,

способ.

надежный

вот

будет цикутой? Ведь цианистого калия не
это хранилище ядов. Яд
ведь больница, аптека
болезни, уничтожая больное, давая место жизни.

что

достать.

Но

идет

по

—

Нет, только отрава. Только чаша цикуты
сократовский
смертный кубок.
Цикута нашлась, а Драудвилас и Гарлейс ручались за
—

ее достоверное

Это

—

действие.

фенол. Карболовая

антисептик, постоянный
того

же

хирургического отделения, где

Гарлейс.
Драудвилас

Сильнейший

кислота в растворе.

запас которого хранится в

тумбочке

работают

Драудвилас и

показал

эту заветную

бутылку

Анти

—

эстон-

ЧУ—

—

—

Как коньяк,— сказал Анти.
Похож.
Я сделаю этикетку «Три звездочки».

Спецлаг собирает
Устраиваются

просто

свои

Центральная больница,
переждать

грозу. Но

скамью

над

и

если

ты

нужный,

не

выпросит

а покупателю

Прошел

квартал.

как

не

способен затыркаться,

ты

собрать

Ты должен покорно ждать,
—

в

есть места, где можно «затыркаться»,

головой приехавших или,

больницы

раз

даже в таком учреждении,

вещи, рассчитаться с долгами, сесть
терпеливо ждать, не обрушится ли потолок

должен одеться,

на

жертвы

облавы, ибо

этот

час

ли
—

у

в

не

над твоей.
начальник

другом варианте
оставит ли

покупателей

—

товар,

начальнику

безразличный.

или

день,

и

выясняется,

что

никто

421

тебя

и

спасти

отстоять

не

ты

может,

все

в

еще

списках

«на этап».

Тогда наступает время цикуты.
Анти взял из рук Драудвиласа

бутылку и прикрепил
на ней коньячную этикетку, поскольку Анти вынужден был
быть художником-реалистом, упрятав свои модернистские
вкусы на дне души.
работой

Последней

«Три

коньячная этикетка

Таким

изображение.

образом

перед реализмом.

отступил

Чюрлениса была

поклонника

звездочки»

—

чисто

Анти

Реализм

реалистическое

последний

в

оказался

момент

дороже.

А зачем три звездочки?

—

—

—

Три

звездочки

Что

же

ты

это мы трое,

—

так

символ.

аллегория,

натуралистически

изобразил

эту

аллегорию?
пошутил Драудвилас.
Так ведь если войдут, если схватят, объясним
—

—

—

коньяк на прощанье,

пьем

консервной банке.

по

Умно.

—

И
сунуть

действительно, вошли, но
бутылку в аптечный шкаф

схватили. Анти успел
вынул ее, едва вошедший

не
и

стражник ушел.
Анти разлил

по кружкам фенол.
Ну, ваше здоровье!
Анти выпил, выпил и Драудвилас.
—

а

не

проглотил,

до

водопровода,

Драудвилас

сообразить,

и

выплюнул,

прополоскал
же

был у

меня

через

и

ему придется

проездом.

больнице

в

восстановилась.

и

Через
Уверял

вынул

упавших

Гарлей

хрипели.
на

но

добрался

меня

лет

—

обожженная

Москве Гарлейс

в

что

клятвенно,

коньяк

пытался

следствии.

два месяца

много

—

шкафу

Гарлейс хлебнул,

сказать

самоубийство
трагическая ошибка, что
был настоящий, что Анти спутал
аптечном

А

тела

водой обожженный свой рот.

Анти корчились

что

Пролежал Гарлейс
гортань

и

«Три

бутылку с
похожую бутылку

звездочки»

коньяком
с

в

фенолом,

со смертью.

Следствие тянулось долго, но Гарлейс не был осужден,
был оправдан. Бутылка с коньяком никогда не была
найдена. Трудно судить, кому дана в виде премии, если
существовала. Следователь ничего не имел против версии Гар-

лейса,
прочего.

чем

мучиться,

добиваясь

Гарлейс предлагал

выход.

Драудвилас

гекатомбы,

и

Анти

—

никогда не узнали,
мало. А говорили о них много.
422

признания, сознания и
разумный и логический

следствию

организаторы
говорили

о

прибалтийской
них

много

или

Свою медицинскую специальность Гарлейс за это время
сузил. Он оказался зубным протезистом, овладел
этим доходным ремеслом.
Гарлейс был у меня, ища юридического совета. Ему не
разрешили прописку в Москве. Разрешили только в Риге,
на родине жены. Жена Гарлейса тоже врач, москвичка. Дело
изменил,

в

что

том,

он

Гарлейс

когда

совета

попросил

подробно

рассказав

писал

заявление

из

одного

у

своих

реабилитации,

о

друзей,

колымских

все свое латышское юношеское дело,

вроде скаутизма и чего-то еще.

Я попросил совета, спросил

—

лучший друг

писать

на

Риге.

в

жительство

Все,

ли

И

все.

было

как

реабилитации. Получил

Я так и написал и не получил
разрешение

—

сказал: «Пиши всю правду.

Как

он

Это

вам

меня

мой

дело».
только

подвел,

лучший

мой

друг...
не подвел

Он

—

совет

по

делу,

его

другом

по

ответе

вас,

Гарлейс.

которому
что

бы

нельзя

понадобился

советовать.

делали? Ваш друг

вы

При

всяком

мог думать,

шпион, стукач. А если вы не стукач, то зачем
ему рисковать. Вы получили тот единственный ответ, который
вы

что

—

быть дан

может

чем

тяжелее,

на ваш

вопрос.

Чужая

тайна гораздо

своя.

1973

ДОКТОР ямпольский
В

воспоминаниях

моих

военного

времени

часто

фамилия доктора Ямпольского. Судьба
неоднократно в штрафных участках Колымы

встречаться
сводила

войны.

После войны

окончания

медицинских

деятельностью

врача

и

я сам

работал фельдшером

курсов

в

Магадане

доктора Ямпольского,

санитарной

начальника

части

в

будет

нас
во

время

после

1946

году

и

с

как

практикующего
прииска
встречаться
—

перестал.
Доктор Ямпольский был не доктор и не врач.
Москвич, осужденный по какой-то бытовой статье, Ямпольский

быстро сообразил, какую прочность дает
образование. Но времени, чтобы получить врачебное

в заключении

медицинское
или

хотя

бы фельдшерское образование, у Ямпольского

не

было.
Ему удалось

с

больничной койки,

меряя температуру
423

больного,
больными,

санитаром,

убирая

палаты,

в

—

людям

вечном

при

Среднее

лагере

опыт

недостатке

опыт

—

легкий,

медицинских

кусок хлеба надежный.
образование у Ямпольского было,

кадров в лагерях

тяжело

фельдшера-практика.

и
на
а
Это
не
воле,
запрещено
открывает большие перспективы. Фельдшерский
а

за

ухаживая

обязанности

выполнять

это

—

объяснений врача

поэтому

из

он кое-что улавливал.

Практика под руководством врача, не одного, а
нескольких, ибо медицинские начальники Ямпольского менялись,
увеличивала и знания, а самое главное
росла
—

самоуверенность Ямпольского. Это не была чисто

фельдшерская

самоуверенность, они, как известно, про себя знают, что у
больных пульса
нету, и все же щупают руку, считают,
сверяют с часами
самоуверенность, давно ставшая анекдотом.
Ямпольский был умнее. Он уже несколько лет
—

—

фельдшерил и
тайн

что

понимал,

при

фонендоскоп

аускультации,

если

у

не

откроет

него

не

ему

никаких

будет

медицинских знаний.

Фельдшерская карьера

в

заключении

дала

Ямпольскому

спокойно пережить срок заключения, благополучно его
окончить. И вот тут, на важном распутье, Ямпольский наметил
для себя вполне безопасный, юридически оправданный план
жизни.
Ямпольский решил остаться медиком после заключения.
Но не затем, чтобы получить врачебное образование, а затем,
чтобы войти в кадровые списки именно медиков, а не
счетных

работников

или агрономов.

Ямпольскому,

как

бывшему

зэка, не полагалось

надбавки, но он и не думал о длинном

Длинный рубль был
ставкой.
Но если

рубле.

обеспечен

уже

фельдшер-практик

может

под руководством врача, то кто

будет

самой

врачебной

работать фельдшером
руководить врачебной

работой врача?
В

лагере

и

Колыме, и везде есть
санитарной части. Поскольку 90%

на

административная должность начальника

врачебной работы

из

состоит

писанины,

то

по

идее

такая

высвободить

время для специалистов. Это
канцелярская должность.
административно-хозяйственная,
тоже
Хорошо, если ее занимает врач, но если не врач
должность должна

—

не

беда,

если

это

человек

энергичный, понимающий

толк

в организации дела.

Такие
424

все

начальники

больниц,

начальники

санитарных

частей

—

больниц.

санитарные

Ставки

а

врачи,

то

побольше,

них

у

и

просто

чем

начальники

получает

врач-специалист.

Вот

к

этой-то должности

устремил помыслы Ямполь-

и

ский.
Лечить он не умел

брался

за

оттеснялся

на

Он

и

администратора. В этой должности

на

Смелости у

он

него

но

хватало.

всякий

раз

санчасти,

был неуловим

для всякой ревизии.

Ну что ж! Нужен специалист. А
Значит, придется оставить доктора Ямполь-

велика.

специалиста нет.
ского

мог.

начальника

позиции

Смертность

не

врачебных должностей,

ряд

своем месте.

Постепенно от должности к должности Ямпольский

неизбежно набирался

врачебного

и

опыта, а главное

—

научился
уменью вовремя промолчать, уменью вовремя написать донос,

информировать.
Все это было бы неплохо,
Ямпольского
из

доходягам

бы

если

вместе

особенности.

в

интеллигенции

лагерным начальством

не

вообще

ненависть ко всем доходягам

росла

Вместе

Колымы Ямпольский видел

у

к

и

со
в

всем

каждом

филона и врага народа.
И, не умея понять человека, не желая ему верить, Ям
польский брал на себя большую ответственность посылать
в колымские лагерные печи
то есть на мороз в 60
—

доходяге

—

доходивших людей, которые
градусов
Ямпольский смело брал на себя свою
—

в

печах

этих

долю

умирали.

ответственности,

подписывая акты о смерти, заготовленные начальством, даже
сам эти акты писал.

Впервые

я

встретился

с доктором

Ямпольским на прииске

белом

«Спокойном».

в

с

для

Расспросив больных, доктор
фонендоскопом через плечо выбрал меня
—

должности
мерить температуру,
тяжело больными.

Все

это

я

уже

умел

по

убирать

своему

«дошел»,

был

с

пеллагрой

положен

палаты, ходить за
в

опыту

начале моего трудного медицинского пути.

в

халате

санитарной

«Беличьей»

После

—

того как я

районную больницу

выздоровел, поднялся, остался там
санитарить, а потом был низвержен высшим начальством на
и
этот же самый «Спокойный»
заболел, у меня была

Севера

и

неожиданно

—

«температура»,— доктор Ямпольский, исследовавший мое
устное колымское досье, ограничился медицинской стороной дела,
понимая, что я не обманывал и не путал в
именах-отчествах

больничных врачей,
же был тогда в

Я

сам предложил мне
таком

состоянии,

санитарить.

что

и

санитарить
425

Но пределы человеческой выносливости
стал
мерить температуру, получив в руки
драгоценность
настоящий градусник, и стал заполнять
мог.

не

—

неисповедимы

я

—

температурные листки.
Как ни скромен был мой

больнице

что в

понимал,

гиганта

Когда опухшего
и

никак

не

дистрофик

На

ясно

от

отеков

теплую

ванну,

раздутого
в

заталкивали

не мог согреться.

больных

всех этих

я

умирающие.

лагерника,

согревающегося,

то и в ванне

больнице,

в

опыт

лежат только

заполнялись истории

болезни,

записывались какие-то назначения, которые никем не исполнялись.

Ничего
Ее-то и

в

санчасти

аптеке

то

давали,

было,

не

повязку на цинготные и пеллагрозные
что

Возможно,
по

существу,

и

это

на

но

не

меня

кроме

марганцовки.

слабом растворе,

в

внутрь

было

то

как

раны.

самым

производило

худшим

лечением

угнетающее

впечатление.
В палате лежали шесть или
И

вот

этих-то

семь человек.
а

завтрашних,

то

мертвецов ежедневно посещал начальник
прииска

из

вольнонаемных

рубашке,
который
их

отглаженном

халате,

мертвецов

в

блатари

подарили

сегодняшних

Ямпольский

доктор

Центральную больницу

в

этих

в

врачу

и

санитарной

на

в

части

белоснежной

сером вольном костюме,
за

то,

Левый

что

берег,

он

отправил

здоровых,

а

себя.

оставил у

я и встретил махновца Рябоконя.
Доктор в сверкающем накрахмаленном халате
прохаживался вдоль восьми топчанов с матрацами, набитыми
ветками стланика, хвойными иглами, стертыми в песок, в зеленый
порошок, и сучьями, выгибавшимися как живые или, по

Тут-то

крайней мере, мертвые
такие

же

На
ными
не

человеческие

руки,

такие

же

худые,

черные.

этих

матрацах,
не

одеялами,

могли

выношенными десятисрочудержать даже капли тепла,
ни
мои
умирающие соседи

покрытых

умевшими

согреться

ни

—

я,

латыш и махновец.

Доктор Ямпольский объявил
мы

—

он

будешь

и

на

я

—

истории

Предложение
смерти,

но

на

мне,

что

начальник

велел

хозяйственным способом, и вот
завтра начнем это строительство. «Ты пока

больницу

ему строить свою

болезни».

меня не радовало.

самоубийство

я

не

Мне

хотелось только

решался, а тянул, тянул день

за днем.
Увидев, что

426

я

вовсе

не

могу помогать ему

в

его

строи-

тельных

планах

—

бревна,

даже тонкие палки я толкать не

(хотел

мог, а просто сидел

написать

—

на

но

земле,

на

вечной

мерзлоты, там
это не принято из-за возможности летального исхода), на

Колыме

сидят

на

бревне,

на

не

каком-то

и на его

начальника

земле

из-за

—

валежнике

Ямпольский держать

на

смотрел

по окорке

больнице

в

меня

и

сидел

упражнение

бревна
не

—

стал,

же взял другого санитара, и нарядчик прииска

своего

балана.
а

сразу

«Спокойный»

послал меня в помощь углежогу.
углежога я

У

проработал

В Ягодном во время дела
мне

на

потом

назначенной

Нины

и его жены,
хватить

—

пытка

это

—

мне

сунуть палку

мы
в

потом

ушел
Лешей Че-

с

смертный вращательный

ход.

судьбы

моим ангелом-хранителем

был
—

единственным

все

сил Лесняка

для этого

Владимировны Савоевой,

понимали

а

встреча

об отказах, прекращенного дела,

удалось связаться с Лесняком,
Колыме. Не то что Лесняк

хранителем

дней,

несколько

на какую-то другую работу, а
кановым придала моей жизни

не

могло

Но все-таки попытка
этой смертной машины.

трое.

колеса

не

Но я,

человек «дерзкий на руку», как говорят блатари,
предпочитаю рассчитаться с моими врагами раньше, чем
отдать долг друзьям.
Сначала очередь
грешников, потом праведников.
—

Поэтому Лесняк

и

Савоева уступают

место

У

меня

подлецу

Ямпольскому.

рука не поднимется,
чтобы прославить праведника, пока не назван негодяй. После
этого отнюдь не лирического, но необходимого отступления

Так,

очевидно,

и

надо.

к рассказу о Ямпольском.
вернулся на «Спокойный» из

возвращаюсь

Когда

я

были закрыты

изолятора, для меня, конечно,
свой

лимит

внимания

меня в зоне,

будто

я

уже

исчерпал

доктор Ямпольский

следственного

все двери в санчасти,
до

дна,

и,

отвернул голову

в

встретив

сторону,

он никогда меня и не видал.

Но доктор Ямпольский получил уже письмо еще до нашей
вольнонаемной начальницы
районной больницы доктора Савоевой, договорницы и члена партии,
Лесняк сообщил
где Савоева просила оказать мне помощь
ей о моем положении
попросту направить в районную

встречи в зоне, письмо от

—

—

больницу,

как

Письмо

больного. Больным я и был.
было привезено на «Спокойный»

это

врачей.
Доктор Ямпольский,

из

не вызывая меня, не

ничего мне, просто передал

Емельянову. То

кем-то

письмо

рассказывая
Савоевой начальнику ОЛПа

есть сделал донос

на

Савоеву.
427

Когда

также извещенный об

я,

Ямпольскому

дорогу

почтительных

в

судьбе

письме,

как мне подсказывал

выражениях,

осведомился о

этом

в

лагере и, разумеется,

этого

письма,

лагерный

ОЛПа, и я
Ямпольскому.

валил

ветер
и

буран

в

шли

меня

открывать этот прииск
с

всех

ног,

Меня

работяг.

знал

немного

вольных,

—

к

лично

не

Емельянову.

—

мы

вместе

одним переходом

заключенных,

конечно,

он,

и

что

должен

туда, а не в санчасть к
Я не стал долго ждать, записался на прием

Начальник ОЛПа

опыт,

Ямпольский сказал,

письмо передал, вручил начальнику
обращаться

загородил

самых

помнил,

—

начальников

но

отнесся

к

нормальной просьбе.

письму главврача как к вполне

Отправим, отправим.
И через несколько дней я попал на «Беличью»
через
лесную командировку Ягодинского ОЛПа, где фельдшером был
некий Эфа, тоже практик, как почти все колымские
—

—

фельдшера.

Эфа

согласился

«Беличья» находится
же вечером пришла

третий,

Лесняка о моем приезде.
километрах от Ягодного. Тем
машина из Ягодного, и я попал в
известить

в

шести

последний, раз

и

ту самую, где снимали
для истории болезни.

в

Северную районную больницу

год

назад

с

моих

перчатки

рук

Здесь я работал культоргом вполне официально, если
Колыме бывает какая-то официальность. Здесь я читал
больным

А

газеты

весной

до

конца

войны,

пятого

—

на

до весны сорок пятого года.

главврача Савоеву перевели
на другую работу, и больницу приняла новый главврач, с
искусственным не то правым, не то левым глазом, по
сорок

Камбала.
Эта Камбала

года

прозвищу

же

с

вечер

Ягодное,

немедленно сняла меня с

конвоем
той

где

же

отправила
ночью

столбов для высоковольтной

я

на

работы

был отправлен

линии

и

комендантский

в

тот

ОЛП

в

на

заготовку
на ключ Алмазный.
мной в очерке «Ключ

События, происходившие там, описаны
Алмазный».
Там хотя и не было конвоя, условия были

даже для Колымы.
Не выполнившим суточной нормы там просто не давали

нечеловеческими, редкостными

хлеба. Вывешивали списки, кому хлеба завтра

выработке

сегодняшней

Я

много

никогда
стал

и

428

видал

а

по

дадут.

нигде.

ждать,

удался. Его

не

произвола,

Когда

бежал,

можно

я

сам

таких

но

попал

ушел пешком

было

назвать и

в

в

вещей
эти

не

списки,

видал
я

не

Ягодный. Побег мой

самовольной отлучкой

—

ведь я ушел не «во льды», а явился в комендатуру. Меня
опять посадили и опять завели следствие. И опять
государство рассудило, что новый мой срок еще слишком рано
начат.
Но

на

перевод
меня

не

этот

в

я

раз

не

судили. Обычно

в

после

возвращают

вышел

Джелгала

спецзону

на

а

пересылку,

получил

самую, где год назад
то место, откуда привезли на суд
суда. Тут было иначе, по ошибке,
—

ту

—

что ли.
Я

в

вошел

те

же

на

поднялся

ворота,

же

ту

гору прииска, где я уже был и получил десять лет.
Ни Кривицкого, ни Заславского в Джелгале уже
и я

что

понял,

рассчитывается

начальство

честно,

баланды.
Внезапно

не

со

Новый

Джелгале

что у меня в

санитарной

начальник

только

было,

сотрудниками
окурками и миской

что

части

есть очень

Кто же?

сильный враг из вольнонаемного состава.

польский, который

не

своими

ограничиваясь

обнаружилось,

самую

прииска

переведен

доктор

Ям-

работу.

на

сюда

Ямпольский всем кричал, что он меня хорошо знает, я
стукач
ему известный, что о моей судьбе было даже личное
—

письмо вольнонаемного врача Савоевой, что я лодырь,
осведомитель по лагерной профессии, чуть не

филон,

сгубивший

Кривицкого и Заславского.
Письмо Савоевой! Несомненный стукач! Но он,
Ямпольский, получил указание смягчить мою участь от высшего
несчастных

начальства и выполнил приказ,

сохранил

жизнь этого

негодяя.

Но здесь-то, в спецзоне, он, Ямпольский, мне пощады не
даст.
Ни о какой медицинской работе не могло быть и
речи, и я в очередной раз приготовился
Это было осенью 1945 года. Вдруг
Спецзона с ее продуманной географией

понадобилась,

и

понадобилась

Весь «контингент»

к

смерти.

Джелгалу закрыли.
и топографией

срочно.

перебрасывали

на

Запад,

Сусуман,
разместят в Сусуманской
На Джелгалу направляли
управление

а

Западное

ищут место для спецзоны
тюрьме.

и пока

под

—

первый
репатриантов
Это были русские солдаты,
служившие в итальянских войсках. Те самые репатрианты,
которые после войны последовали призыву вернуться на
заграничный улов прямо

родину.
На границе
они

их

из

—

Италии.

эшелоны

прошли экспрессом Рим

были окружены конвоем,
Магадан
Джелгала.
—

и

все

—

429

Все,

хотя и не сохранившие ни

все променяли на

итальянской.

и

что

хлеб

наиболее любознательный

Почему

—

ваши

хлеб, пайку хлеба,
Все

—

С

ты

это

все

держат

их

обеда

После первого

нас.

ни золотых

в

как

же,

—

нас,

тем

лагерной столовой

же,

один

итальянец спросил меня:
в
в

столовой
руках

поймешь

сам

так

вещей

форме

по дороге, но все еще в

боролись. Кормили

Еще

белья,

этапом спецзоны увезли

и

едят

кашу,

—

в

а

собой? Почему?

неделю,— сказал

через

и меня

и

суп

с

уносят

Сусуман,

я.

в

малую
врача Андрея

зону. Там я попал в больницу и с помощью
Максимовича Пантюхова попал на фельдшерские

курсы

для

точнее, на 23-м километре трассы.
Вот этими-то курсами, которые я благополучно закончил,
и делилась моя колымская жизнь пополам с 1937 по 1946
заключенных в

год

десять лет скитаний от

—

добавкой

с

1953-й
году

по

Магадане,

срока

в

10

лет

больницы
в

1943

до

забоя

году.

И

работал фельдшером, освободился
рабочих дней.

когда я

—

зачетам

и

с

обратно

1946
в 1951

по

1946

После

года я понял, что в самом деле остался
доживу до срока и дальше срока, что
в качестве главного
задачей будет
продолжать жить и дальше,
как жил все эти четырнадцать лет.
Я поставил себе немного правил, но выполняю их,
выполняю и сейчас.
в

живых

и

что

—

1970

—

1971

ПОДПОЛКОВНИК ФРАГИН
Подполковник Фрагин, начальник спецотдела, был
разжалованный милицейский генерал. Генерал-майор московской
милиции, успешно боровшийся с троцкизмом на всем своем

доблестном пути, надежный работник СМЕРШа во время
войны. Маршал Тимошенко, ненавидевший евреев, разжаловал
Фрагина в подполковники и предложил демобилизоваться.
Большие пайки,
разжалование,

были

чины

только на

и

перспективы,

лагерной работе

войны сохраняли чины, должности

и

несмотря
—

на

только там

героям

пайки.

После войны
лагерях. У Фрагина

генерал милиции стал подполковником в
была большая семья, на Дальнем Севере ему приходилось
искать работу, где семейные дела нашли бы свое
удовлетворительное решение: ясли, детсад, школа, кино.
430

Так Фрагин

Левый

берег в больницу для
кадровика, как хотелось ему
и начальству, а начальника КВЧ
культурно-воспитательной
на

заключенных

попал

на

не

должность

—

Его

части.

что

уверили,

он

Уверения были

заключенных.

с

справится

воспитанием

основательными.

Хорошо

понимая,

какое пустое место всякое

КВЧ, что это синекурное дело,
назначение Фрагина было принято с одобрением, в лучшем
случае с безразличием. Да и в самом деле, седовласый,
с

кудрями подполковник,

вьющимися

чистым

подворотничком,

надушенным

с

элегантный,

всегда

каким-то дешевым,

одеколоном, был гораздо симпатичнее, чем
младший лейтенант Живков, предшественник Фрагина на

но

тройным,

не

посту

КВЧ.

начальника

Живков

не

ни

интересовался

собраниями, а всю
сосредоточил и благополучно

свою

ни

концертами,

активную

ни

кино,

деятельность

разрешил вокруг вопроса

брачного.

холостяк, здоровяк и красавец, жил сразу с двумя
заключенными женщинами. Обе они работали в больнице.
Живков

В

—

больнице,

все

всё

в

как

Одна

знают.

«завязавшая»

и

глухом
его

перешедшая

тверском

нет

селе,

была

приятельница

в

мир

—

секретов

«фраеров»,

Тбилиси. Неоднократно блатари

красавица

из

урезонить

Тамару. Все было бесполезно.

И

блатарка,

смелая

пытались
на

все

туда-то для исполнения своих
классических обязанностей Тамара отвечала руганью и смехом,
приказания «паханов» явиться

отнюдь

не

трусливым

Вторая

пассия

молчанием.

Живкова

пятьдесят восьмой статье,

была медсестрой-эстонкой

белокурой красоткой

в

по

резко

полной противоположностью смуглянке Тамаре.
Ничего похожего по внешности не было у этих двух женщин.
Обе очень любезно принимали ухаживания младшего

немецком стиле

—

лейтенанта. Живков был человек щедрый. Тогда было трудно с
пайками. Вольнонаемным выдавали в определенные дни
и

продукты,

Живков приносил в
одну Тамаре,

одинаковые

связки

было,

что

и

—

любовные

больницу
а

другую

посещения

две

всегда

эстонке.

делаются

один день, чуть ли не в один и тот же час.
Вот этот Живков, хороший малый, треснул
заключенных
начальство

Вот
по

шее

у

всех

на

глазах,

но

так

кого-то

в

из

как

иной, высший мир, эти толчки не осуждались.
сменил седовласый красавец Фрагин. Фрагин
место начальника ИСЧ, третьей части, то есть работы

—

это

его-то

искал

по

Известно

Живковым

и

специальности,

но

такой

специалист-кадровик вынужден

был

работы

не

заняться

нашлось.

И

культвоспитанием

за-

431

Ставка

ключенных.

Фрагин тут

что

заключенными

в

КВЧ

ничего

не

и

ИСЧ

терял.

была одинакова,
Романов с

седовласый подполковник

женщинами

не

заводил.

так

Мы

впервые услышали чтение газет и, что еще более важно
услышали личный рассказ о войне участника войны.
До сих пор о войне нам рассказывали власовцы, полицаи,
мародеры и те, кто сотрудничал с немцами. Мы понимали
—

разницу в информации, хотелось послушать победителя-героя.
Таким для нас и был подполковник, (сделавший) в первом
своем собрании заключенных доклад о войне, рассказ о

Естественно, особый интерес

полководцах.
О

Рокоссовский.

из

раз

были

мы

нем

работников

наслышаны

вызывал

Фрагин

давно.

же

СМЕРШа Рокоссовского. Фрагин

как

хвалил

Рокоссовского как командира, который ищет боя, однако на
главный вопрос
сидел ли Рокоссовский в тюрьме и правда
ли, что в его частях блатари
Фрагин ответа не дал. Это
—

—

был

первый рассказ о войне из живых уст, услышанный
мною с января 1937 года, со дня ареста. Помню, я ловил
слово.
Было это дело летом 1949 года на лесной
каждое
командировке большой. Среди лесорубов был Андрусенко,
белокурый командир танка, участник сражения за Берлин,

Герой Советского Союза, осужденный

за

мародерство,

грабежи в Германии. Нам хорошо был известен
юридический рубеж, который рассекает жизнь человека на
до

события

принятия закона, один и тот же
при одинаковом поведении сегодня герой, а завтра
и

после

преступник,

и

он

Закон был
под
Берлине

его

сам

не

знает,

В

это

тем

что

и

лет

за

мародерство.

заключенных,

Герой Советского Союза,

Количество лжегероев все
разоблачения авантюристов, возмездие

и

потоком,

запаздывая

был арестован

на

несколько

месяцев.

фронтового начальства
не герой и не врач.
Герой Советского Союза
нас

из

—

Жалобы Андрусенко

не находили ответа. В отличие от

попавших

газетную

с

вырезку

других
войны на Колыму, Андрусенко
из фронтовой газеты 1945 года

собственной фотографией. Фрагин,

работник СМЕРШа

в

прошлом,

как

мог оценить

местный

КВЧ,

искренность

способствовал освобождению Андрусенко.
Я прожил всю жизнь с резко выраженным
432

нет.

ордена.

Аресты

же

главный врач,

с

десять

принят.

что он истинный

звание

1949 году у

хранил

на

—

занесен

увеличивалось.
шло

он или

преступник

—

Лейтенант Андрусенко пал
и из советской военной тюрьмы в
на Колыму. Чем дальше, тем труднее было

только

ударами

был

доказывать,

имеющий

человек

даты

Андрусенко был осужден

за

и

чувством спра-

ведливости, не умею различать масштабы событий. Вот и в
этой больнице, в этом звоне имен
Андрусенко, Фрагин
—

больше

—

шахматный турнир для
заключенных, организованный Фрагиным, с огромной доской, висевшей

мне

вспоминается

вестибюле больницы,— доской хода турнира, где первое
должен был занять, по расчетам Фрагина, Андрусенко,

в

место
и

уже

куплен

были

шахматы

был

какой-то

этим

призом,

вещичка. Этот портсигар
не

Андрусенко,
И

подарок.

Карманные

кожаного

портсигара

—

вроде

начальник уже

конца

дожидаясь

приз

а

состязания,

подарил
турнир

я.

выиграл

не получил приза.

Португалов,
потерпел

коридор,

пытавшийся оказать влияние

полный

крах,

объяснил,

что

Фрагин, выйдя

и

у

КВЧ

нет

на

к

средств

начальство,
в

арестантам

для

Нет, и все.
Прошла война, победа,

приобретения приза.

свержение Сталина, Двадцатый
я уже много лет
съезд, резко повернула линия моей жизни
—

в

Москве,

уколом
адресу.

а первые

по

послевоенные

Голод, расстрелы

Я переехал

в

выпадом

по

вот

этим

моему

вспоминаются рядом с таким пустяком.

Врочем, Фрагин был способен

службы

годы

самолюбию, фрагинским

вспоминаю

больницу

в

и

не

на

пустяки.

приемный покой,

и

по

мы чаще с ним встречались. К этому времени

долгу

Фрагин

с должности КВЧ перешел на УРЧ, на учетную часть,
ведающую делами заключенных, и проявил рвение и
бдительность. У меня был санитар Гринкевич, хороший парень, явно
попавший в лагерь зря, тоже с войны, в этом мутном

потоке лжегенералов и скрывающихся блатарей. Дома у
Гринкевича много писали заявлений, жалоб, и вот пришел
пересмотр дела и отмена приговора. Подполковник Фрагин
вызвал

для

извещения

Гринкевича

в

приемный покой сам и громким
кевичу текст полученной бумаги.

мой

свою

УРЧ,

голосом

а

не

явился

прочел

в

Грин-

Вот· видите, гражданин Шаламов,— сказал Фрагин,—
освобождают. Все ошибки исправляют, а кого
не нужно
Вы поняли, гражданин
не освобождают.
Шаламов?
—

кого нужно

—

—

Вполне, гражданин начальник.
Когда я освободился по зачетам рабочих дней
—

октябре 1951 года, Фрагин
против моей работы в

самым решительным

образом

в

возражал

больнице по вольному найму до весны
до новой навигации. Но вмешательство тогдашнего начальника
—

больницы

Н. Винокурова решило дело. Винокуров пообещал
отправить меня с этапом весной, в штат не зачислять, а до
433

подберет работника в приемный покой. Такая
возможность
была, такой статус

он

весны

юридическая
существовал.

Освободившиеся

слишком

договорник

Колымы

берега
о

на

ценах

жизни

неудобство

в

раза

А

в

Большую

на

бесплатную

А

землю.

ехать

как

билет до Москвы с Левого
трех тысяч, не говоря уже

—

дорого

более

стоил

человека

на

лагеря сохраняли права

главное

продукты;

день.

котлы в

из

этапом

казенную дорогу

несчастье,

необходимость

—

главное

есть

три

или

четыре

были попутные кормежки, столовые,
транзитно-арестантского типа. Иногда в тех
этапе

бараках
бараках:

при путешествии в одну сторону
называется
этапом,
барак
при путешествии в другую
«карпунктом» (то есть карантинным пунктом). А бараки одни
же

самых

—

и

те

же,

и

вывесок

никаких

за

загородками

из

колючей

проволоки нет.

Словом,

я

фельдшером
больницы

дал

не

никуда

приемного

Весной

пути».

на

остался

меня

мне

никуда

слово

1952 года в больнице
статусе «находящегося в

зиму 1951

покоя в

не

—

и

отправили,

отправить

начальник

Но

осенью.

и

осенью

отправил.

—

Как-никак,—

сыпал

на

дежурстве

в

приемном

покое

молодой новый психиатр доктор Шафран, либерал и трепач,
сосед подполковника по квартире,— хочешь, я тебе расскажу,

почему ты остался в больнице, почему
Расскажи, Аркадий Давыдович.

ты

не

в

этапе?

—

Ты

уже был в списках, еще с осени, уже машину
И ты бы уехал, если бы не подполковник Фрагин.
посмотрел твои документы и понял, кто ты такой.

—

собирали.
Он

и

«Кадровый троцкист
документах.

Правда,

враг народа»

московский.

Но ведь

гина

столичная

проявить

бдительность, и в результате
Спасибо, что вы мне сказали,

из

в

в

сказано

так

твоих

воздуха меморандума не составляют. У Фраон сразу понял, что тут надо

школа,

—

—

Запишу

—

это колымский меморандум, а не

только польза.

Шафран.
Фрагина.
обслуживания,— весело орал Шафран.—
доктор

свой поминальник подполковника

Культура
бы списки
лейтенант, а Фрагин
—

Если

—

готовил

он

ведь

какой-нибудь
генерал.

младший

Генеральская

бдительность.
—

—

Или генеральская трусость.
Но ведь бдительность и трусость почти одно

Да и не в наши, пожалуй,—
врач, получивший образование психиатра.
в

наши

434

дни.

сказал

и

то

же

молодой

Я подал письменное заявление о расчете, но получил
винокуровскую резолюцию: «Уволить по КЗОТу». Таким
образом, я терял права «находящегося в пути» и право

бесплатный проезд. Денег у

на

меня

заработано

было

не

но, разумеется, я и не думал изменить решение.
У меня был на руках паспорт, хоть и без прописки
прописку
ни

копейки,

на

Колыме делают

—

способом,

иным

чем на

штампы ставятся задним числом,

все

Большой

земле

при увольнении.

—

Я

Магадане разрешение на выезд, на
включение в ускользнувший от меня год назад этап. Я
потребовал документы, выписал первую и единственную свою

надеялся получить в

трудовую

книжку,

она

и

сейчас

распродал все лишнее
в

—

хранится

полушубок,

у

сложил

меня,

подушку, сжег свои

дезкамере приемного покоя и стал
Ловил эту попутку я недолго.

ловить

попутку

вещи,
стихи
в

Магадан.

В
ту же ночь меня разбудил подполковник Фрагин с
двумя конвоирами, отобрал у меня паспорт, запечатал
паспорт в пакет вместе с какой-то бумажкой и вручил пакет
конвоиру и протянул руку в пространство:
Там сдашь его.
—

Он

—

это я.

Привыкший

за много лет заключения относиться с

достаточным уважением к
миллионы

был

раз

только

самого

форме

произвол

робким

высшего

в

«человек
миллион

учеником

ранга,— я

ружьем» и видевший
раз сильнее
Фрагин
с

—

своих многочисленных

и

промолчал

учителей

подчинился

оскорбительно беззаконному, неожиданному удару

в

спину.

Наручников мне, правда, не надели, но достаточно ярко показали мне
мое

и

место

Еще

мире.

что

раз

бывший зэка в нашем серьезном
такое
проехал я под конвоем эти пятьсот

верст до Магадана, которые столько раз проезжал. В
райотдел Магадана не приняли меня, и конвоир остался на улице,
не зная, куда меня сдать. Я посоветовал конвоиру сдать в
отдел

кадров

должен

помню

санотдела,

куда

я

по

смыслу

увольнения

был быть направлен. Начальник отдела кадров,
его

фамилию,

переброской

и

не

выразил величайшее удивление такой

вольнонаемного состава.

расписку, вручил мне мой паспорт,
под серый магаданский дождь.

Однако
и

я

он дал

вышел

конвоиру
на

улицу

(1973)

435

ВЕЧНАЯ МЕРЗЛОТА
Я первый раз

начал

свою

самостоятельную
фельдшерскую работу, приняв фельдшерский участок, где врачи могли
быть только наездами,— на Адыгалахе, из Дорожного
управления,— первый раз не из-под руки врача, как на Левом берегу
в

Центральной больнице,

работал

я

где

не

вполне

самостоятельно.

был самый главный

Я

моих

я

подопечных

врачебной

по

местах было около трехсот
обслуживал. После объезда,

человек

линии.

в

трех
лагерников, которых я

поголовных

медосмотров

себе кое-какой

наметил

Всего

план

всех

действий,

которому мне надлежало шагать по Колыме.
В моем списке было шесть фамилий.

по

Номер один
Ткачук. Ткачук был начальником ОЛПа,
где мне предстояло работать. Ткачуку надлежало услышать
от меня, что на всех командировках у всех заключенных
—

найдены вши,

но

что я,

новый

фельдшер,

имею план

быстрой ликвидации всякой вшивости, с
ответственностью всю прожарку
проводить сам,

надежной

и

полной

буду

приглашаю любых зрителей. Вши
это давний бич лагерей. Все
дезкамеры Колымы, за исключением магаданской
транзитки,— все это лишь мучение для заключенных, а не
ликвидация вшивости. Я же знал способ верный
научился у
—

—

банщика

на

лесной командировке

на

Левом

бензиновых баках горячим паром,

прожарка

в

не

остается.

не

более

года на

пяти

два

каждую

комплектов

Дебине,

Номер
которого я

в

Только

бочку

одежды.

берегу

можно

Это

—

вшей,

ни

я

не

гнид

вкладывать

делал

полтора

Барагоне.
Зайцев. Зайцев был заключенный повар,

показал и в

—

по
еще
двадцать
третьему километру, по
Центральной больнице. Сейчас он работал поваром здесь же
под моим наблюдением. Ему надо было доказать, взывая к

его

оба,
у

знал

поварской

нас

совести, что из раскладки, которую мы знаем

получить вчетверо больше

можно
из-за

надзирателей

и

давал

спуску

прочих

ворам,

питание заключенных.

Ткачук
продуктов

кое-что

стал

в

просто

каприз

пообещал,
гораздо

бидонах

вещь для Кюбюмы и
436

а

Мне удалось

ему

готовить

кашу стал

блюд,

Зайцева. Там не
было дело. Ткачук был

лености

в

чем выдавалось

кражах

человек

повара

строгий,

убедить Зайцева,

пристыдить,

Зайцев из тех же
больше и даже горячие суп

возить

и

на

Барагона.

не

ухудшал

—

производства

и

невиданная

Третий
белье
на

—

Измайлов. Был вольнонаемный банщик, стирал
и
стирал его плохо. Ни в забой, ни

заключенным,

разведку чрезвычайно здорового

выставить

получает

было

невозможно.

Но

гроши.

с

работы.

Измайлов

никаких

хотел слушать

Банщик

для

держался

свою

за

работу,

не

снять его

только

в его поведении не

небрежно заключенным, Измайлов

человека

заключенных

оставалось

советов,

Большой тайны

физически

было. Стирая

отлично стирал всем вольным

до
уполномоченного, получал за все
и
и
деньги,
щедрые подарки
продукты,— но Измайлов
ведь был вольнонаемный, и я надеялся, что должность
этой
заключенного
для
работы мне удастся
вплоть

начальникам

—

отстоять.

Четвертый
оказалось

не

—

Лихоносов. Это был заключенный, которого

на

медосмотре

было уезжать,

надо

за одного человека

Но личного
Лихоносов

делу.

я

решил

в

Барагоне,
не

и

как

так

задерживать

отъезд

мне

из-

подтвердить старые формулы по личному
дела Лихоносова в УРЧ не оказалось, и
и

работал дневальным, мне надлежало
вернуться к этой щекотливой теме. Я как-то проездом застал
Лихоносова на участке и побеседовал с ним. Это был
так как

сильный, упитанный, розовощекий человек лет сорока,
блестящими

зубами

и

густой шапкой

седых волос и

окладистой огромной бородой. Возраст? Личное

с

седой

дело

Лихоносова

интересовало меня именно с этой стороны.
—

Шестьдесят

пять.

Лихоносов был возрастной инвалид и по своей
инвалидности работал дневальным в конторе. Здесь был

явный
обман. Передо мной был взрослый, здоровый мужчина,
который вполне может работать на общих. Срок у
Лихоносова был пятнадцатилетний, а статья не пятьдесят восьмая,
а пятьдесят девятая, но тоже
по его собственному
—

ответу.
Пятый
амбулатории,

из

—

Нишиков. Нишиков был мой санитар

больных. Такой санитар существует

во

в

всех

амбулаториях

лагерных. Но Нишиков был слишком молод, лет
двадцати пяти, слишком краснощек. О нем надо было
подумать.
Когда я написал номер шесть, в дверь постучали, и
порог моей комнаты в вольном бараке переступил Леонов
номер шесть моего списка. Я поставил около фамилии Леонова
—

вопрос и повернулся к вошедшему.
В руках у Леонова были две

Таз,

конечно,

не казенного

половые

образца,

а

тряпки

и

таз.

колымский, искусно
437

сделанный

из

А как тебя

—

банок. В бане были

консервных

тоже

такие

тазы.

консервные

пропустили через

вахту

в

такое

время,

Леонов?

Они

—

меня

фельдшера. Тот
Ну, я не
—

Иди

в

—

—

—

я

знают,

был

всегда

мыл

полы

прежнего

у

очень чистоплотный человек.

такой чистоплотный. Мыть сегодня

лагерь.
А другим, вольным?..
Тоже не надо. Сами вымоют.
Я хотел попросить вас, гражданин

фельдшер,

не

надо.

оставьте

меня на этом месте.
—

—

будет,
—

—

А ты ни на каком месте.
проводили меня кем-то. Я буду мыть полы,
полный порядок, я болен, внутри что-то ноет.
Ты не болен, ты просто обманываешь врачей.

Ну,

Гражданин фельдшер,

я

чисто

боюсь забоя, боюсь бригады,

боюсь общих работ.
—

—

—

или

я

всякий боится. Ты вполне здоровый человек.
Вы ведь не врач.
или
Верно, не врач, но
завтра на общие работы,
тебя отправляю в управление. Там пусть врачи тебя

Ну,

—

осматривают.
Я предупреждаю вас, гражданин
—

буду,

если

меня

снимут

с

этой

работы.

фельдшер,
Я

Ну, хватит болтать, иди. Завтра в
разбрасывать чернуху.
Я не разбрасываю чернухи.
Леонов бесшумно закрыл дверь. Под окном
—

я жить не

буду жаловаться.
бригаду.

Перестанешь

—

его шаги, а я лег спать.
На разводе Леонова
машину

лучами

холодном

кабинет Ткачука.
Пойдем-ка
покончил с собой.
Где же?
—

на

в двенадцать дня

ослепительными
в

и, по соображениям
какую-нибудь попутную

оказалось,

Адыгалахе, жалуется.
бабьего лета Колымы,

и давно в

Часов

небе,

не

наверное, Леонов сел

Ткачука,

прошуршали

холодного

безветренном

акт составим.

солнца

воздухе,

на

отметного

ярко-голубом

меня

позвали

в

Заключенный Леонов

—

В бывшей конюшне висит. Я не велел снимать. Послал
за уполномоченным. Ну и ты как медик засвидетельствуешь
смерть.
В конюшне повеситься было трудно, тесно. Тело Леонова
—

место двух лошадей, единственное возвышение, на
которое он привстал, чтобы сбить ногой опору, был банный
обозначился рубец на шее.
тазик. Леонов висел уже давно
заняло

—

Уполномоченный, тот самый, которому стирал белье
вольнонаемный банщик Измайлов, писал: «страгуляционная борозда
проходит...» Ткачук сказал:
А вот у топографов
—

есть

триангуляция. Это

не

имеет

страгуляции?
Никакого,— сказал уполномоченный.

отношения к
—

И

Заключенный Леонов не оставил
увезли, чтобы привязать ему на
левую ногу бирку с номером личного дела и зарыть в камни
вечной мерзлоты, где покойник будет ждать до Страшного
суда или до любого другого воскресения из мертвых.
И я понял внезапно, что мне уже поздно учиться и
мы все подписали акт.

Труп Леонова

письма.

медицине и жизни.
1970

ИВАН

БОГДАНОВ

Иван Богданов, однофамилец начальника района на
Черном озере, был белокурым сероглазым красавцем
атлетического сложения. Богданов был осужден по статье сто девятой

служебное преступление
разбираясь в ситуации, понимал
за

—

головы

косила

сталинская

—

хорошо

что к чему в то время, когда

коса.

Богданов понимал,

что только

сохранил его от смертного клейма пятьдесят

случай

чистый

на десять лет, но,

восьмой статьи.

работал
бухгалтером

Богданов

нарочно

у нас

в

угольной

разведке

бухгалтером,

из заключенных, на которого можно

накричать, которому можно приказать заштопать, залатать
плохо поставленный учет утечек, вокруг которых кормилось
семейство первого начальника района Парамонова и его
ближайшего окружения, попавшего под золотой дождь в виде
концентратов, полярных пайков и прочего.
Задачей Богданова, так же как и его однофамильца,

начальника

года

—

о

района, бывшего

нем

я

написал

образом,— было

не

в

следователя тридцать седьмого

очерке «Богданов» исчерпывающим

вскрыть

злоупотребления,

залатать все огрехи, привести в достаточно

Заключенных

было

в

районе

в

а,

наоборот,

христианский

вид.

1939 году, когда разведка
439

начиналась, всего пять (в том числе и я

инвалид после

—

бури

забоях 1938 года), и, конечно, ничего из труда
заключенных тут выжать не было возможно.
эта многовековая лагерная традиция еще
Обычай
времен Овидия Назона, который, как известно, был
в золотых

—

со

начальником ГУЛАГа в Древнем Риме,— говорит, что любые прорехи
можно залатать бесплатным принудительным,
неоплачиваемым арестантским трудом, который по трудовой стоимости

Маркса

и составляет

главную ценность продукта. На этот раз

рабов воспользоваться было нельзя, нас было слишком
мало для сколько-нибудь серьезных экономических надежд.
Воспользоваться трудом полурабов-вольняшек, бывших
трудом

зекашек, было можно, их было более сорока человек, которым
Парамонов обещал, что через год они поедут на материк
«в цилиндрах». Парамонов, бывший начальник прииска «Мальдяк», на котором отбывал свои колымские две или три недели,
пока не дошел, не «доплыл», не вступил в ряды доходяг,

Горбатов,— Парамонов

генерал

имел

большой

опыт

предприятия, хорошо зная что к чему. В
результате Парамонов не попал под суд за произвол, как на
«Мальдяке», ибо никакого произвола и не было, а была рука

«открывать» полярные

судьбы, размахивавшая смертной косой

и уничтожавшая
вольных, а главное, заключенных по статье КРТД.
Парамонов оправдался, ибо «Мальдяк», где умирало
тридцать человек в день в тридцать восьмом, отнюдь не был

худшим местом Колымы.

Парамонов

и его заместитель по

хлушкин хорошо понимали,

районе нет учета,
квалифицированной.
такая
Эта кража
а

пока

в

хозяйственной

части

Хо-

нужно действовать быстро,
бухгалтерии, ответственной и

что

нет

как
пищевой концентрат,
вещь,
чай, как вино, как сахар, делает
любого начальника, который прикоснулся к царству
—

как консервы, как
миллионером

современного колымского Мидаса,— все это

Парамонов

отчетливо понимал.

Понимал

любой

он также, что он окружен стукачами, что

второе счастье, по
изучен. Но нахальство
блатной поговорке, а блатную феню Парамонов знал.
Короче говоря, после его управления, очень гуманного,
как бы устанавливающего равновесие после произвола
прошлого года, то есть тридцать восьмого года, когда Парамонов
его

шаг

был

на

будет

«Мальдяке»,

самых мидасовских

У Парамонова
440

—

оказалась огромная

нехватка из

самых,

ценностей.
нашлись

возможности

откупиться,

зада-

следователей. Его

своих

рить

не арестовали, а только

работы. Наводить порядок явились два Богданова
начальник и бухгалтер. Порядок был наведен, но за все
отстранили от

начальников

растраты

мы)

—

ничего

которые

вдесятеро

получали

платить

пришлось

вольняшек,

десяткам

меньше

самым

тем
не

Его

образование

курсы на воле.
Богданов был

подробностей
судьба

его

—

(как

и

положенного.

обоим Богдановым удалось
зияющую на глазах Магадана дыру.
Вот эта задача и была поставлена перед
Богдановым.

четырем

получали

актами

Фальшивыми

—

школа

средняя

залатать

и

Иваном

бухгалтерские

односельчанином Твардовского и немало
истинной биографии рассказывал, но

были
Твардовского мало нас тогда интересовала
посерьезней...
Мы сдружились с Иваном Богдановым, и хотя по
—

проблемы

бытовик должен возвышаться над лагерником, каким был
Богданов на крошечной нашей командировке действовал
совершенно иначе.
Иван Богданов был любитель пошутить, послушать
это с его рассказом вошла в мою
«роман», сам рассказать
жизнь классическая история о брюках жениха. История
рассказывалась от первого лица, и суть была в том, что жениху
инструкции

я,—

—

Ивану

невеста

победнее,

заказала

семья невесты

брюки

перед

побогаче,

свадьбой.

и это

Жених был

был поступок

вполне

в духе века.
У меня также
невесты

брюки
Правда,

были

лучшего

мои

Ивана
достоверность

брюки

все

деньги

качества

не

Богданова.
документа

браке

при моем первом

сняты

была

книжки

у лучшего

испытали

Но

с

тех

настоянию

заказаны

портного

черные

Москвы.

превращений,

психологическая
в

по

и

брюки

что

правда,

богдановском

эпизоде

с

брюками.
Сюжет

богдановских брюк

в

том,

невеста заказала ему костюм. И костюм

что

перед

был

свадьбой

сшит за

сутки
перед свадьбой, но брюки были сантиметров на десять длиннее.
Решили завтра отвезти портному. Мастер жил за несколько
десятков километров
день свадьбы был назначен, гости
позваны, пироги испечены. Свадьба срывалась из-за этих брюк.
—

Сам-то Богданов согласился явиться на свадьбу и в старом,
но невеста и слышать не хотела об этом. Так в спорах и
упреках разошлись по домам жених и невеста.
А за ночь произошло следующее. Жена решила исправить
ошибку портного самолично и, отрезав на десять сантиметров
441

брюки будущего
крепким
В

мужа, радостная, улеглась спать

верной

сном

это время проснулась теща,

имела

то

же

и

заснула

жены.
для

которой

проблема

эта

Теща встала, орудуя сантиметром

решение.

и

отрезала еще десять сантиметров, прогладила понадежней складки и загиб и заснула крепким сном верной
тещи.
мелом,

Катастрофа была обнаружена

брюки были убавлены

самим женихом, у которого

на двадцать сантиметров и

испорчены

безнадежно. Пришлось

свадьбу

собственно, и
Потом я

у Зощенко, не то у

гулять
предлагал жених.
это все читал не то

Аверченко, не то в каком-то
этот сюжет возникает
Черного

озера в

У нас

угольной

в

старых,

в

впервые

бараках

Дальугля.

место ночного сторожа

возможность

что,

Декамероне. Но

моей жизни именно

разведке

освободилось

проблема,

важная

московском

в

—

весьма

благостного существования

длительный срок.
Сторож был вольнонаемный, вольняшка,

а

теперь

на

это

завидное место.
—

Чего

же ты не просился на это

место?

—

спросил Иван

меня вскоре после этих важных событий.
—

Мне

не дадут такого места,— сказал я, вспомнив

тридцать восьмой годы, когда я на
обратился начальнику КВЧ вольнонаемному Шарову с
просьбой дать мне какой-нибудь заработок по писательской
тридцать

седьмой

и

к

«Партизане»

части.
—

Этикетки

к консервным банкам ты и то не будешь у
радостно возгласил начальник КВЧ, живо мне
беседу с товарищем Ежкиным в Вологодском Ρ ОН О

нас писать!
напомнив

—

1924

года.
Начальник КВЧ

Шаров был арестован

и

расстрелян

по

берзинскому делу через два месяца после этого разговора, но
я себя не воображаю духом из Тысячи одной ночи, хотя все,
что я «видел, превышает воображение персиан, равно как и
других

наций.
—

—

—

Мне

не

дадут такой

работы.

Почему же?
У меня КРТД.

Десятки моих знакомых в Магадане,
получали такую работу.
Ну, тогда, значит, действует лишение
—

такие же

КРТД,

—

—

Я объяснил
442

права переписки.

А что это такое?

Ивану,

что в каждое личное дело

отправлен-

ного

Колыму

на

вложена

пустым местом для

вкладка

фамилии

типографского шрифта

с

и прочих

установочных данных:
1) лишить права переписки, 2) использовать исключительно
на тяжелых физических работах. Вот этот второй пункт был
главный, право переписки по сравнению с этим указанием
было пустяком, воздушным шаром. Дальше шли указания: не
явная
давать пользоваться аппаратом связи
тавтология,
—

особо

если толковать о праве переписки содержащихся в
режимных

условиях.
Последний пункт
подразделения извещать
в

—

каждому начальнику лагерного
имярек не реже одного раза

о поведении

квартал.

Только я не видел такой вкладки. Я ведь смотрел твое
дело, я по совместительству еще и завУРЧ нынче.
Потом прошел день, не больше. Я работал в забое, на
—

закопушке на склоне

горы, вдоль ручья,

на

Черном озере.

Разводил костер от комаров и не очень следил за тем,

чтобы

выполнять норму.

Кусты раздвинулись, и к закопушке моей подошел Иван
Богданов, сел, закурил, порылся в карманах.
—

В

Это,

лишения
—

что ли?

руках был один

его

«права

из

составляется в двух

личное дело

ОЛПам
один

есть

выдранный

Конечно,— раздумчиво

центральной картотеке УРО,
ни

двух экземпляров пресловутого

переписки»,

ли

и

их

в

Иван

не

бумажка

с

заключенным.

будет

дела.

Но

по

в

всем

все-таки

запрашивать Магадан,

о

лишении

бумажку

деле

личного

Богданов,—

второй путешествует

показал мне еще раз

твоем

из

экземплярах: один хранится
а

закоулкам вместе

местный начальник

Богданов

сказал

права

переписки.

и сжег ее на огне

моего маленького

костра.
А теперь подавай заявление о стороже.
Но сторожем меня все же не взяли, а дали эту должность
—

Гордееву, эсперантисту
восьмой статье,

с двадцатилетним сроком по пятьдесят

но

стукачу.
Через короткое время Богданов

бухгалтер

—

был

—

начальник

района,

а не

снят за пьянство, и место его занял инженер

Виктор Плуталов, впервые организовавший работу в нашей
угольной разведке по-деловому, по-инженерному,
по-строительному.
Если правление Парамонова знаменовалось хищениями, а
правление Богданова
преследованием врагов народа и
беспробудным пьянством, то Плуталов впервые показал, что
такое фронт работы
не донос, а именно фронт работы, коли—

—

443

кубометров, которое каждый может выкопать,
работает и в ненормальных колымских условиях. Мы же
знали только унизительность бесперспективного труда,

чество
если

многочасового, бессмысленного.
Впрочем, мы, наверно, ошибались. В нашем подневольном
принудительном труде
привычки

от солнца до солнца

солнца

полярного

что

знает,

это

—

знающий
был скрыт

а

такое,—

какой-то высокий смысл, государственный
бессмысленности труда.

смысл

именно

Плуталов пытался показать нам другую сторону нашей
собственной работы. Плуталов был человеком новым

в

же

—

только что приехал с материка.

Любимой

поговоркой было: «Я

его

не

ведь

работник

НКВД».
К

сожалению, наша разведка угля не нашла, и район
Часть людей отправили на Хету (где тогда

наш закрыли.

Гидаш), Хета в семи километрах от нас,
Аркагалу, в шахту Аркагалинского угольного

дневалил Анатолий

часть на

района.

На Аркагалу уехал

бараке

и

и

и

я,

уже через год, гриппуя

а
в

боясь попросить освобождения у Сергея

Лунина, покровителя лишь блатарей и тех,
благоволит начальство, я перемогался, ходил в шахту,

Михайловича

кому

переносил грипп на ногах.

Вот
мне

Москвы,
диеты
сон со

в

тут-то

страстно
и

гриппозном

захотелось

хотя

бреду

луку,

никогда

не

барака
пробовал с

аркагалинского

которого

был

я

не

луковой

поклонником

неизвестно, по каким причинам мне приснился этот
страстной жаждой укусить луковицу. Легкомысленный

—

сон для колымчанина. Так я и рассудил при

Но проснулся

пробуждении.
было, за

я не со звоном рельса, а, как и часто

час до развода.
Рот
был наполнен слюной, призывающей лук.
мой
явилась луковица,
Я подумал, что если бы случилось чудо
я бы поправился.
Я встал. Вдоль всего барака стоял у нас, как и везде,
длинный стол с двумя скамейками вдоль стола.
—

Спиной
то

ко

человек,

мне

в

бушлате

и

который повернулся

полушубке
ко

мне

сидел

лицом.

какой-

Это

был

Иван Богданов.
Мы поздоровались.
—

Ну,

хоть

чайку

попьем

для

встречи,

а

каждого свой,— сказал я и пошел за кружкой.
свою кружку, хлеб. Мы начали чаепитие.
—

444

Черное озеро

хлебушек
Иван

у

достал

закрыли, даже сторожа нет. Все, все уе-

учетчик в самой последней партии и сюда. Я
думал, что у вас получше с продуктами. Понадеялся, мог
хали. Я как

набрать консервов. У меня в мешке на дне только
не было куда девать, я их в мешок.
луковиц

бы

с десяток

—

побледнел.

Я

Лук?
Ну да, луковицы. Что ты так психуешь?
Давай сюда!
Иван Богданов вывернул мешок. Штук пять луковиц
—

—

—

застучали по

столу.
У меня было

—

Неважно

—

Да

—

что у вас

тут,

Не цинга, да тебе

—

Я

больше,

сколько.

да я по дороге роздал.

Лук! Лук!
цинга,

что

всю свою историю рассказал

Потом

Иван Богданов

работал

ли?

расскажу. После

я потом

чая.

Богданову.

по специальности в

Аркагале встретил войну. Аркагала была
свидания бытовика и литерки
управлением района
бухгалтерии

лагеря

и

на

—

пришлось прекратить. Но иногда мы видались

—

рассказывали друг
другу кое-что.
В сорок первом году, когда над моей головой грянул
первый гром в виде попытки навязать фальшивое дело об
в

шахте,— попытка сорвалась из-за неожиданного
упрямства моего напарника, который и совершил аварию,
аварии

черноморского матроса,

бытовика

Чудакова,

и

Чудаков,

когда

отсидев три месяца в изоляторе, вышел на волю, то есть в
зону, и мы повидались, Чудаков рассказал мне

подробности своего следствия. Я рассказал обо всем этом
в советах никто на
Богданову, не то что прося совета
—

Колыме

не

только

нуждается,

отяготить

могущие
вызвать

не

не

того,

психику

неожиданный взрыв

но

в

имеет
у

кого

результате

а в лучшем случае не ответит, не
поможет.

обратит

права

на

просят

советы,

совета,

и

обратного

желания,
внимания, не

Богданова заинтересовала моя проблема.
Я узнаю! У них узнаю,— сказал он, показывая
—

выразительным

жестом на горизонт, в

домик уполномоченного.— Я

Я

сторону

узнаю.

Я

конбазы, где ютился
ведь у них работал.

стукач. От меня они не скроют.
Но Иван не успел выполнить обещания. Меня уже

—

отправили

в

спецзону

на

Джелгалу.

1970—1971

445

ЯКОВ ОВСЕЕВИЧ ЗАВОДНИК

Яков Овсеевич Заводник был постарше
ему было лет двадцать,

революцию

меня

в

—

а то и двадцать пять.

Он был

какой-то

семьи, но не из тех, что были

украшением

типичной ярко еврейской внешности

громадной
Ешибота. При

чернобородый, черноглазый, большеносый

—

Заводник

из

—

не знал

еврейского языка, а на русском произносил короткие
зажигательные речи, речи-лозунги, речи-команды, и я легко
представлял Заводника в роли боевого комиссара гражданской
войны,
и

поднимающего

комиссаром

—

имел два ордена

крикун, драчун,
говорят на

красноармейцев

на колчаковские окопы

бой личным примером. Заводник и был
боевым комиссаром колчаковского фронта,
в

увлекающего

не

Боевого Красного Знамени. Горластый
выпить, «дерзкий на руку», как

дурак

блатном языке, Заводник лучшие годы,

рейды,

оправдание жизни вложил в

в

бои,

атаки.

свою страсть,

Кавалеристом

Заводник был превосходным. После гражданской Заводник
в
Белоруссии, в Минске, на советской работе
вместе с Зеленским, с которым сдружился во время
гражданской войны. Зеленский, переехав в Москву, взял с собой и
Заводника в Наркомат торговли.

работал

В

году Заводник был арестован «по делу
был расстрелян, а получил пятнадцать лет
но
не
Зеленского»,
лагерей, что по началу тридцать седьмого было крупным сроком.
Как и у меня, в его московском приговоре было оговорено
1937

отбывание срока на Колыме.
Дикий характер, слепое бешенство,
Заводника

навстречу
следствии.

следователя

в важные моменты

судьбы,

которое

колчаковским пулям, не изменило

В

Лефортове

и

пытался

он
его

со

в

Заводнику

бросился

скамейкой

ударить

охватывало

заставляло скакать

ответ

на

и на

на

предложение

разоблачить врага народа
Заводнику сломали
бедро в Лефортове, надолго загнали в больницу. Когда
бедренная кость срослась, Заводника отправили на Колыму.
Зеленского.

С этой лефортовской хромотой Заводник
и

в

штрафных
Заводник

пять

«по

не

и

жил на приисках

зонах.

был расстрелян,

рогам»,

то

есть

он

получил пятнадцать

поражение

Зеленский был давно

в

правах.

Его

лет и
одно-

на Луне. Заводник подписал в
все, что могло спасти жизнь, и Зеленский был
расстрелян, и нога была сломана.
Да, подписал все, что у меня просили. После того

делец

Лефортове
—

446

как
я

меня

у

был

сломали

продолжения
читая

ни

бедренную

кость

и

Бутырской больницы
следствия в Лефортово. Я

одного

протокола.

кость
и

из

выписан

срослась,

доставлен

для

все

подписал, не
Зеленский уже был расстрелян

к

тому времени.
Когда в лагере спрашивали происхождение хромоты,
Заводник отвечал: «Это еще с гражданской». Но на самом деле
хромота была лефортовского происхождения.
На Колыме дикий характер

Заводника,

взрывы бешенства

привели к целому ряду конфликтов. Во время
своей жизни на приисках Заводник был неоднократно
избиваем бойцами, надзирателями из-за его громогласных и

быстро

бурных

скандалов,

возникающих

незначительным. Так, в драку,
надзирателями

штрафной

бороду

зоны

по

в целое

каким-то

пустякам

сражение

с

Заводник вступил

из-за нежелания остричь

стригут под машинку
некая
сохранение прически, волос у арестантов
привилегия, поощрение, которым все заключенные пользуются
и

волосы.

В

лагерях

всех;

—

Медицинским, например, работникам

неукоснительно.
заключенных

разрешается

носить

волосы,

и

это

из

вызывает

всегда

всеобщую зависть. Заводник был не врач и не фельдшер,
зато борода его была густая, черная, длинная. Волосы
волосы,

а

бороду

от

получил

какой-то
стрижки,

костер

Заводник

штрафняка

месяц

черного
—

огня.

кинулся

штрафного

Защищая
на

но

не

свою

надзирателя,

изолятора,— но

продолжал носить бороду и насильно [был] острижен
надзирателями. «Восемь человек держали»,— с гордостью
рассказывал Заводник, борода отросла, и Заводник опять носил

[ее] открыто

и

вызывающе.

бороду была самоутверждением бывшего
фронтового комиссара, нравственной его победой после
Борьба

стольких

за

эту

нравственных

Заводник

поражений. После

попал надолго в

многих

приключений

больницу.

Было ясно, что никакого пересмотра дела он не добьется.
Оставалось ждать и жить.
Кто-то подсказал начальству использовать склад
характера, натуру героя гражданской войны, его крикливость,
напористость, личную честность, неуемную энергию для исполнения
обязанности лагерного десятника или бригадира. Но ни о какой

работе для врагов народа, для троцкистов,
не могло быть и речи. И вот Заводник появляется в статусе

легальной штатной

члена

команды

(оздоровительный

появляется со

выздоравливающих

известного

пункт), OK
оздоровительной
стихотворной присказкой:
—

ОП

команды,—

447

Сначала ОП, потом OK,
На ногу бирку, и
пока.
—

Но Заводнику
как

делают

не

заготовлять дрова для

бирку

привязали

погребении

при

на

левую

щиколотку,

лагерника. Заводник стал

больницы.

На планете, где десять месяцев зима, это очень
серьезная проблема. Сто человек круглый год держит на этой

Центральная больница
—

лиственницы

были

триста

—

пятьсот

Лесосеки,

лет.

Колыме

на

бюрократическая
понятиях

не

отписка

есть

а

ставился,
или

очень

больнице,

отводимые

если

и

много

общего,
это

лесного

ставился,
мечта.

романтическая

философы

историки, литературоведы,

работе

Зрелость

Вопрос возобновления

хищничеством, конечно.

фонда
двух

для заключенных.

и

то
В

как
этих

когда-нибудь

поймут.

в ущельях, распадках, по руслам речек.
Лес на Колыме
Вот Заводник и объезжал верхом все окружающие большие
речки и ключи, свой доклад он представил начальнику
больницы. Начальником больницы был тогда Винокуров,
—

самоснабженец, но
Командировку

не подлец,

не

из

кто

тех,

желает

зла людям.

лесную открыли, лес заготовили. Конечно, тут,
как и во всех больницах, работали здоровые люди, а не
больные
ну, ОП или OK, которым давно было пора на
прииск, но другого выхода не было. Винокуров считался
—

хозяйственником хорошим. Трудность была

заготовить,

помимо

всякого

привыкли

черпать

бесплатно

и

как

платит

дрова,

начальство

резервный фонд,

в

учета,

хозяйственники,

местные

уполномоченные,

бесконтрольно

неограниченно.

В

все

и

из

сам

безбрежно,

больнице

средний слой

получает

и в том, что какое-

(очень большое!) нужно было

то количество топлива

за

совершенно
такие

вольнонаемных,

бесплатно,

и

это

которого

начальник

немалая

Вот во главе этой сложной кухни заготовки, склада

был Яков Заводник. Не

блага,

а высокое

сумма.
и

будучи

идеалистом, он
охотно пошел на то, чтобы возглавить и производство и склад,
подчиняясь только начальнику. И вместе с начальником
поставлен

обкрадывал государство без зазрения совести каждый день и каждый
час. Начальник принимал гостей со всей Колымы, держал

повара, открытый
с

стоял

котелком

а

стол,

Заводник,

начальник

обеденного бака,

около

топсклада,

когда привозили

обед. Заводник был из тех бригадиров лагерных, бывших
партийцев, которые едят всегда с бригадой, открыто и не
пользуются лично ни малейшей поблажкой ни в одежде, ни
еде,

за

Я
448

и

исключением
сам

так

в

черной бороды, пожалуй.

делал

всегда,

когда

работал фельдшером.

Мне пришлось уйти

конфликта,
года.

меня

И

на лесную
больницы,

на
—

большого и острого
Магадан весной 1949
фельдшером к Заводнику,

больницы

из

который был

в

в

направили

после

вовлечен

лес

и

в пятидесяти от

командировку километрах

Дусканья.
Третьего фельдшера
ключ

Заводник,

снимает

все

ему, суке, не

нравятся.
Так меня напутствовали товарищи.
А у кого я буду принимать медучасток?
—

—

У Гриши Баркана.

Гришу Баркана я знал, хотя
Баркан был военный фельдшер из
на

работу

больницу

в

год

туберкулезном отделении. Этого

и

не

а

лично,

репатриантов,

Гришу

работавший

и

назад

со стороны.
поставленный
в

не очень хвалили товарищи,

но я приучен мало обращать внимания на разговоры об
осведомителях и стукачах. Слишком я бессилен перед этой
высшей властью природы. Но случилось так, что мы выпускали

стенгазету к какой-то праздничной годовщине, а членом
редколлегии была жена нашего нового уполномоченного
Бакланова. Я ее ждал у кабинета мужа, пришел, чтобы получить
нее цензурованные
«Войдите!» И вошел.
от

и

на

Жена уполномоченного сидела

на

Бакланов проводил
—

заметки,

стук

услышал
а

диване,

голос:

сам

очную ставку.

Вот вы, Баркан,

фельдшер (тот был

пишете в своем заявлении, что
вызван

советскую власть,

восхвалял

больничной койке. А

какая

температура? Может быть,

же),

сюда

фашистов. Где

была у Савельева
у

него

это
в

бред.

был

Савельев,

Савельев ругал

что

было? На
это

время
Возьмите

ваше

заявление.
Вот так я узнал,

что

Баркан стукач. Сам

же

Бакланов

единственный уполномоченный

—

за всю мою лагерную жизнь
производил впечатление не настоящего следователя, был не
чекистом, конечно. Он приехал на Колыму прямо с фронта, в

лагерях не
ни

его

работал никогда. И не
работа на Колыме

жене

свой срок выслуги, оба вернулись
много лет в

Киеве. Сам Бакланов

Фельдшер

жил в

Избушка

амбулатория.

—

научился.
не

на
из

Ни

Бакланову,

понравилась.

материк

и

Отбыв

живут

уже

Львова.

отдельной избушке, половина ее
к бане. Более десяти лет
—

примыкала

я не

оставался один ни ночью, ни днем и всем своим существом
ощутил это счастье, да еще пропитанное тонким запахом
зеленых лиственниц, несчетных,
цветущих трав. Горностай

бурно

пробежал
15

В. Шаламов

по

последнему снегу, медведи прошли, поднявшись
449

берлог, сотрясая деревья... Здесь я начал писать стихи.
Эти тетради мои сохранились. Грубая желтая бумага...
Часть тетрадок
из оберточной, белой, лучшего качества.
из

—

два или три рулона

Эту бумагу,
мне

была

заставлена

такими

не знаю. В

—

увез

прекраснейшей бумаги в мире,
Гриша Баркан. У него вся амбулатория

стукач

подарил

соседний прииск,

рулонами,

он

откуда

больнице он работал
но в больнице бывал

и

взял

куда

недолго, перевелся на
часто, уезжал на

попутках.

Щеголь, красавец Гриша Баркан вздумал проехать на
чтобы не пачкать о бензин хромовых своих сапог и
синих вольных брюк. Кабина была занята. Водитель разрешил

бочках стоя,

сесть в кузов на эти десять километров, но на подъеме
тряхнуло,
Я

Баркан
его

видел

вылетел
в

тело

на

шоссе

быстро.

случай вмешательства
Почему Баркан не поладил с
Давал, наверное, «сигналы»
в

она

не интересуясь,

При

пользу.

сказал, что мешать

расколол

о

череп

камни.

единственный,
рока не на стороне стукачей.
Заводником, я разгадал

кажется,

лесозаготовка,

и

Смерть Баркана

морге.

о

таком

—

тонком

деле,

как

чем вызвана эта ложь и кому

первом же
ему не буду,

знакомстве

Заводником

с

я

но и в мои дела попрошу не

Все мои освобождения от работы не могут быть
оспариваемы. Никакого отдыха от работ по его указаниям
давать я не буду. Отношение мое к блатарям широко известно,
и давления и сюрпризов по этой линии Заводник может не
мешаться.

опасаться.
Как

Лесорубы

и

Заводник,

сам

в

жили

трех
Я

километров.
каждом участке.

и

местах

общего
участка

ел

передвигался,

ночуя

котла.
радиусом

две-три

ночи

в

сто

на

Базой была Дусканья. На Дусканье узнал одну

очень важную для
там

из

первого

я

от

—

каждого
с

медика

войны)

вещь

банщика (был

у

я

научился проводить
дезинфекцию без дезкамеры. Вопрос для лагерей колымских, где
вши постоянный спутник работяги, немаловажный. Я
татарин

стопроцентной удачей дезинфекцию

со

проводил

один

бочках

в

железных.

Потом
сенсацию
конвоира,

—

в

дорожном управлении эти мои знания вызвали
ведь грызут не только арестанта, но и

вши

бойца.

Я провел много дезинфекций с неизменной
научился этому делу у Заводника на Дусканье.

удачей,

но

Увидев,

что я намеренно не вникаю в сложные

пеньками,

комбинации
штабелями, фесметрами, Заводник подобрел, а

найдя, что у меня никаких

тут
450

любимчиков нет,

он мне и рассказал о

Лефортове

и о

и совсем оттаял.

своей

борьбе

за

с

Вот

боро-

ду. Подарил он мне книжку стихов Эренбурга. Всякого рода
литература была ему чужда абсолютно. Но и вообще романы
и

любил,

прочее Заводник не

Газета, политические новости

Заводник любил

всегда.

—

зевал на первых строках.

другое дело. Это вызывало

он скучал, томился,

самое главное,

отклик

живое дело с живыми людьми. А
не знал, куда деть свои

заботами

силы, и старался наполнить

сегодняшними и

пробуждения до сна. Даже спал
к рабочим, к реке, к сплаву, в
делу
топчане в каком-нибудь бараке, без

завтрашними весь свой день с

поближе

всегда

к

палатке спал или на

всякого матраца и подушки

В

1950

гу, вверх по

мне

телогрейку

надо

было

под голову.

попасть

на

Бахай-

Колыме километров сорок, где был

наш участок,

было

попасть туда

на

жили заключенные

в

только

—

летом

году

он

—

берегу,

и

мне

очередной свой объезд. Течение

надо

Колыме

на

сильное

—

катер эти сорок километров вверх проходит за десять часов.
Обратно на плоте возвращаются за один час, даже меньше.

Моторист катера был вольнонаемный, даже какой-то
договорник, механик, дефицитная специальность; как всякий
колымский моторист и механик, при отъезде своего катера был
сильно пьян, но разумно, по-колымски пьян, на ногах стоял
и разговаривал здраво, только тяжело дышал спиртным
перегаром. Моторист обслуживал перевозки лесорубов. Катер
должен был отвалить еще вчера, но отплывал только на
рассвете белой ночи колымской. О моей поездке моторист знал,
в катер, разводящий пары, уселся какой-то
или
знакомый начальника, или просто пассажир
начальник,
за большие деньги и, отвернув лицо, ждал, пока моторист
закончит разговор со мной, откажет.
но

конечно,

Нет

—

—

—

Да

Сказал

мест.

—

В

нет.

следующий

раз поедешь.

ведь ты же вчера...

Мало

ли

что

я

сказал

Отходи от причала.
Все это пересыпается

бранью.
Заводник

вчера... А сегодня передумал.

отборным

матом колымским,

лагерной

раздеваясь.

берег

в

сапоги.

жил

Он

одной

рубашке, без

Моторист

броднях,

неподалеку, на горке, в палатке и спал
понял, в чем дело, и выскочил

сразу

стоял

сталкивая

не
на

шапки, кое-как натянув резиновые

в

катер

воде

в

около

воду.

катера

Заводник

в

резиновых

подошел

к

самой воде:
—

Ты что,

Моторист
—

5*

не хочешь

выпрямился

брать фельдшера,
и

Да! Не беру. Сказал

к

повернулся
—

не

беру,

и

что ли?

Заводнику:

все!
451

Заводник ударил моториста кулаком в лицо, и тот упал и
исчез под водой. Я уж думал, что случилось несчастье,
двинулся к воде, но моторист поднялся, вода текла с его
брезентового
на

Он

комбинезона.

свое

и

место

добрался
мотор.

запустил

молча

до
Я

катера,
со своей

залез

медицинской

к
сел
борту, вытянул ноги, и катер отчалил.
Еще не стемнело, когда мы причалили в устье Бахайги.
Вся энергия Заводника, все его душевные силы были
сосредоточены на выполнении желания начальника больницы

сумкой

Винокурова. Тут был безмолвный договор господина
Господин берет на себя полную ответственность за

и

—

скрывает

врага

народа,

троцкиста,

благодарный раб, не
дней, никаких послаблений,

в спецзонах, а
рабочих

материальные блага в виде дров,
и прочих даров природы. Своих

твердой
котла.

рукой,

и

освобождении

во

одет

Раб понимает,

что

все

которому

дней

создает

не

для

господина

рыбы, дичи, ягод
лесорубов Заводник держит
и
из
ест
общего
казенное,

никакие

свежей

ходатайства

о

досрочном

его господин выполнить не властен, но господин

рабу

—

могли

освободился

участь

что

жить

ожидая ни зачетов

в самом
сохранить жизнь
смысле
слова.
Заводника
элементарном
по календарному сроку в пятнадцать

дает

раба.

то,

быть

применены

1952

в

в

к

буквальном,
освободили

самом

сроку,

рабочих

зачеты

лет,

его

в

по

статье.

Заводник

окончания

календарного
году
срока в пятнадцать лет, полученного в 1937 году в
Москве, в Лефортовской тюрьме. Заводник давно понял, что
писать о пересмотре дела бесполезно. Ни на одну свою
день

жалобу

первых наивных колымских лет Заводник не получил
ответа. Заводник вечно возился с проектами вроде
устройства «ледянки» для лесозаготовок, сочинил и выстроил для

лесорубов

вагон

тракторных

на

санях.

колесах,

Бригада

Колыме ведь редколесье,
нет;

чтобы

не

ставить

вернее,

могла

не

на

двигаться

колесах,
за

а

лесом.

на

На

полоса лесотундры, толстых деревьев

палатки,

не

рубить избушки,

спроектировал вечный вагон с двухэтажными нарами на санях.
Бригада лесорубов в двадцать человек и инструмент размещались
удобно. Но пока было лето, а лето на Колыме очень
жаркое, только жаркие дни, а ночи холодные, вагон

но гораздо хуже
стены вагона

были

простой брезентовой
слишком холодны,

был хорош,

Зимой же
Колымский мороз
крошит, ломает.

палатки.

тонки.

проверяет любой рубероид, толь, фанеру
В вагоне жить зимой было нельзя, и лесорубы вернулись
в проверенные тысячелетиями избушки. Вагон был брошен в
лесу. Я советовал Заводнику сдать его в магаданский му—

452

зей краевой,

но

не

и

вроде глиссера, летящего по
откуда-то с Большой земли,

учебниках

по

бескрайних белых
—

процентов

из

щелей

всех

малоснежна,

и

в

при

своих

в

сто

на

почва

который

бури.

ветра,

сломались

аэросани

Но, разумеется, Винокуров

опытах.

время

—

полученные

требуют

аэросани

колымская

во

совета.

аэросани

кочки, ямы, чуть засыпанные сверху снегом,

выдувается
Колыма

моего

рекомендовались

усиленно

а

пространств,

он

Винокурова были
Аэросани,
снегу.

Севера. Но

освоению

ли

послушался

знаю,

Второй забавой Заводника

же

первых

отчетах

на

все

аэросани напирал очень сильно.
Заводника звали Яков Овсеевич. Не Евсеевич, не
Евгеньевич, а Овсеевич, на чем он настаивал громогласно во

эти

вагоны и

время

проверок и перекличек, что приводило всегда в волнение
работников регистрации. Заводник был абсолютно грамотный
человек, обладавший каллиграфическим почерком. Я не знаю
всех

мнения

Зуева-Инсарова

на

предмет

характеристики

почерка

Заводника, но удивительно был обязательный,
неторопливый, очень сложный росчерк. Не инициалы, не Я. 3.—
небрежный хвостик,

выписанный сложный

а тщательно, неторопливо

ранней

и запомнить можно лишь в

узор, научиться которому

поздней тюрьме. На выведение своей фамилии
Заводник тратил не меньше минуты. Там тончайшим и
ярчайшим образом находили место и инициал Я, и инициал
юности или в

О

отчества

крупно

—

круглейшее, особенное О,
ясными

выведенная

фамилия Заводник,
буквами, и энергичный
фамилию, и последующие

и

большими

росчерк, захватывающий

только

какие-то особенно сложные, особенно воздушные
завитушки
как бы прощание художника с любовно им выполненной
работой. Я проверял много раз в любой обстановке, хоть
—

на

седле,

на

планшете,

но

подпись

будет неторопливой, уверенной

и

Заводника

комиссара

ясной.

Отношения у нас были отличные, мало сказать, хорошие.
В это время летом 1950 года мне предложили вернуться в

больницу на должность заведующего приемным покоем.
Приемный покой огромной лагерной больницы на тысячу коек
дело

непростое,

По совету
с

всех

Амосовым,

которых
согласился.
—

—

лагерь.

и

не

главврачом,

работа

построена

Заводник прибежал
Я сейчас

добьюсь

ко

судьба

—

о

работу

это

его

—

годами.

меня. Я договорился

кое-каких

принципах,

приемного покоя,

на

и

мне.

отмены, этот блат

Нет, Яков Овсеевич,—
Ваша

наладить

организаций пригласили

новым

будет

могли

сказал

я.—

Винокуров,

Вы

будет
и

я

начальник.

поломан.

оба
Он

знаем

соби453

ехать в отпуск. Через неделю после его [отъезда]
выпишут из больницы. Для моей же работы
Винокуров не имеет такого большого значения. Я хочу спать в тепле,
раз это возможно, и хочу поработать над одним вопросом,
рается
вас

принести кое-какую пользу.
Я понимал, что в приемном покое стихи писать мне не
удастся, разве только редко. Вся бумага Баркана была уже

И

записана.

там

писал
каждую свободную [минуту].
последней строкой «Морозы бывают в раю»
вымерзшем устье ключа Дусканья, записано
я

с

Стихотворение
написано на

каракулями на

пятнадцать лет

рецептурной тетради. А напечатано
в «Литературной газете».

лишь

через

Заводник не знал, что я пишу стихи, да и не понял бы
Для прозы территория Колымы была слишком
можно
было стихами, а не прозаической
рисковать

ничего.

опасна,

Вот

записью.
только

главная

стихи.

причина,

Правда,

я

почему

был

меня

у

на

писал

и

Колыме

другой пример

—

Томаса Гарди, английского писателя, который последние
десять лет жизни писал только стихи, а на

вопросы репортеров
отвечал, что его тревожит судьба Галилея. Если бы
Галилей писал стихами, у него бы не было неприятностей с
церковью.

Я

разумеется,

традиции,

на этот галилеевский риск идти не хотел,

не по

а

соображениям литературной

просто

арестантское

чутье

мне

хотя,

исторической

и

говорило,

что

хорошо, что плохо, где тепло, где холодно при игре в жмурки с

судьбой.
И верно, я как

в

воду глядел:

Винокуров

уехал,

и

Заводник

был через

месяц отправлен куда-то на прииски, где, впрочем,
скоро и дождался окончания срока. Но в воду глядеть было не
надо. Все это очень просто, элементарно
науке, которая называется жизнью. Это

Когда освобождается такой человек,

в том
—

как

арестантском личном текущем счету должно
ноль

его,

на

автобазе

не

Так было

десятых.

землю

конечно,

платили

в

не

Сусумане.
северных

Заводник,
быть

у Заводника. На

и

пускали,

и

он

искусстве или

азы.
на его

ноль целых

Большую

устроился

диспетчером

Хотя, как бывшему зеку,
надбавок, ставки хватало

ему
на

жизнь.

Зимой пятьдесят первого года

Мамучашвили привезла

мне

Врач
Колыму.

мне привезли письмо.

письмо

Пастернака

на

И вот, взяв отпуск
я работал фельдшером в дорожном
управлении,— я отправился в поездку на попутках. Такса
попуток
морозы уже начались
рубль километр. Работал я
тогда близ Оймякона, полюса холода, добрался оттуда до
—

—

454

—

В

Сусумана.

Сусумане

диспетчера автобазы. Что
Заводник
прицепом. Я

меня

посадил

водитель

и

начальника

посадил

выпустить чемодан

«Татр»

в

меня

в

пять часов

«Татра»

огромного
—

кузов

я

[выполнить]

хотел

с

быть лучше? В

кабину

в

Заводника,

встретил

улице

опустил чемодан

но

кузове,

на

может

мог

бы

просьбу

кабину. Пришлось

утра

с

ехать

и

в

своего

рискнуть

—

глаз.

летел.

Машина

шла

порожней, тормозила

на

каждом

поселке,

попутчиков. Одни слезали, другие влезали. В
небольшом поселке какой-то боец остановил «Татра» и посадил

набирая

человек десять

военную

бойцов

службу.

с материка
молодежь, прибывшую
Все они были не тронуты еще резким
—

обожжены

северным загаром, не

колымским солнцем.

на

Километров

через сорок их встретила военная машина, завернула.
Бойцы перегрузили вещи и тронулись в путь. Была какая-то
тревога, сомнение у меня. Я попросил остановить машину и
заглянул в кузов. Чемодана не было.

Это

—

никуда не

бойцы,—

сказал

водитель.—

Но

мы

их

нагоним,

денутся.

«Татр» загудел, заворчал и кинулся вперед по трассе.
Действительно, через полчаса «Татр» нагнал машину с бойцами,

обогнав

«ЗИС»,

водитель

Мы
с

объяснили, в чем
письмом Пастернака.

перегородил
и

дело,

я

«Татром»

нашел

свой

дорогу.
чемодан

Я просто снял чемодан как наш, без всякого умысла,—
объяснил старшой.
—

Ну, без

—

умысла так без умысла

—

самое главное

результат.
Мы

доехали

до

Адыгалаха,

и

я

стал

ловить

свою

оймя-

конскую или барагонскую машину.
В пятьдесят седьмом году я уже жил в Москве и
узнал, что Заводник вернулся и работает в Министерстве
торговли на той же должности, что и двадцать лет назад.
Рассказал мне об этом Яроцкий, ленинградский экономист,
очень много сделавший для Заводника в винокуровские
Я поблагодарил, взял у Яроцкого адрес Заводника,

времена.

написал

работе,

где

и

получил

будет

подписано

приглашение

заказан

пропуск,

повидаться
и

так

—

далее.

прямо на

Письмо было

каллиграфическим

росчерком.
Точь-в-точь, ни одной лишней загогулины. Здесь я узнал, что
Заводник «добивает» до пенсии, каких-то месяцев формально
не хватает. Я посетовал, что Яроцкому не удалось
возвратиться
в
Ленинград, хотя он расстался много раньше с
известным

мне

455

Колымой,
в

я и

чем

Заводник,

и что

теперь он вынужден быть

Кишиневе.

Дело Яроцкого, дело ленинградского комсомольца,
голосовавшего за оппозицию, я знал очень хорошо. Не было
никаких

не

причин

жить

ему

в

столице,

но

Заводник вдруг

сказал:
—

Правительству виднее.
Яроцкого, наверное,

Это ведь у

ясно, а у

Больше

совсем

меня

Якова Овсеевича Заводника не

я у

и

у

вас

все

другое дело...

бывал,

хотя и

остаюсь его другом.
1970—1971

ШАХМАТЫ
ДОКТОРА КУЗЬМЕНКО
Доктор Кузьменко высыпал шахматы на стол.
Прелесть какая,— сказал я, расставляя фигурки на
фанерной доске. Это были шахматы тончайшей ювелирной
работы. Игра на тему «Смутное время в России». Польские
—

жолнеры
Самозванца

и

окружали высокую фигуру Первого
короля белых. У белого ферзя были резкие,

казаки

—

Марины Мнишек. Гетман Сапега и Радзивилл
офицеры Самозванца. Черные стояли на
доске как в монашеской одежде
митрополит Филарет
возглавлял их. Пересвет и Ослябя в латах поверх иноческих
ряс держали короткие обнаженные мечи. Башни ТроицеСергиева стояли на полях а-8 и h-8.
Прелесть и есть. Не нагляжусь...
Только,— сказал я,— историческая неточность: первый
самозванец не осаждал Лавры.
энергичные черты

стояли на доске как

—

—

—

—

вам

Да-да,—

странным,

сказал доктор,— вы правы.
что

до

сих

пор

история

не

А не казалось ли
знает,

кто

такой

не

очень

был первый самозванец, Гришка Отрепьев?
—

Это

лишь

одна

из

многих

гипотез,

причем

вероятная. Пушкинская, правда. Борис Годунов тоже был не
как
таким,
у
Пушкина. Вот роль поэта, драматурга,
романиста, композитора, скульптора. Им принадлежит

события. Это
девятнадцатый век с его жаждой
объяснения необъяснимого. В половине двадцатого века
документ вытеснил бы все. И верили бы только документу.
толкование

—

456

—

Есть

письмо самозванца.

Да, царевич Дмитрий показал, что он был культурный
человек, грамотный государь, достойный лучших царей на
—

русском

престоле.

И все же, кто он? Никто не знает, кто был русский
государь. Вот что такое польская тайна. Бессилие историков.
гдеСтыдная вещь. Если бы дело было в Германии
—

—

нибудь

да нашлись бы документы.

Немцы любят документы.

А

высокие хозяева самозванца хорошо знали, как хранится
из тех, кто прикоснулся к
тайна. Сколько людей убито
этой тайне.
Вы преувеличиваете, доктор Кузьменко, отрицая наши
—

—

способности хранить тайну.

Ничуть

—

не

Мандельштама

свидетелей

отрицаю.

Где

свой

и

Разве смерть Осипа
он
умер? Есть

сто

когда

побоев,

его смерти от

обстоятельствах

сочиняет

не

тайна?

от голода и холода

смерти расхождений нет,—
рассказ, свою легенду. А

и

каждый

в

—

из

ста

смерть сына

Германа
Лопатина, убитого только за то, что он сын Германа
Лопатина? Его следы ищут тридцать лет. Родственникам
бывших партийных вождей вроде Бухарина, Рыкова выдали
о

на
многие
растянуты
сорок пятого. Но никто и
нигде не встречался с этими людьми после тридцать седьмого
или тридцать восьмого года. Все эти справки
для утешения
справки
от

годы

смерти,

эти

справки

седьмого

тридцать

до

—

смерти произвольные. Вернее будет
предположить, что все они расстреляны не позже тридцать
восьмого года в подвалах Москвы.
родственников.

—

—

—

—

исчез

Сроки

Мне кажется...
А

вы

помните

Кулагина?

Скульптора?
Да! Он исчез бесследно, когда многие исчезали. Он
чужой фамилией, смененной в лагере на номер.

под

А номер был вновь сменен на третью
—

—

фамилию.

Слышал о таких штуках,— сказал я.
Вот эти шахматы его работы. Кулагин сделал их в

Бутырской тюрьме

из

арестанты, сидевшие

хлеб. Тут
разжеванный

хлеба
в

в

тридцать

седьмом

кулагинской камере,

году.

жевали

Все

часами

было уловить момент, когда слюна и
хлеб вступят в какое-то уникальное соединение,

важно

об этом судил сам мастер, его удача
вынуть изо рта тесто,
готовое принять любую форму под пальцами Кулагина и
затвердеть навеки, как цемент египетских пирамид.
—

«Завоевание
Мексики Кортесом». Мексиканское смутное время. Испанцев
Две

игры

Кулагин

так

сделал.

Вторая

—

457

и

Кулагин продал

мексиканцев

тюремного начальства, а
в этап.

русское

Сделано спичкой,

ногтем

или

отдал

«Смутное
—

за

так

из

кому-то

время» увез с собой

ведь всякая железка

запрещена в тюрьме.
—

Тут

не хватает двух

белой

ферзя и

—

Я

черных

сказал я.—

Черного

знаю,— сказал Кузьменко.— Ладьи нет вовсе,
у него нет головы
заперт в моем
столе. Так я до сих пор и не знаю,
кто из

черный ферзь
письменном

фигур,—

ладьи.

—

защитников

а

—

Лавры

времени

Смутного

был

ферзем.

Алиментарная дистрофия
страшная штука. Только
после ленинградской блокады эту болезнь в наших лагерях
назвали ее настоящим именем. А то ставили диагноз:
полиавитаминоз, пеллагра, исхудание на почве дизентерии. И так
—

далее. Тоже погоня за тайной. За тайной арестантской смерти.

Врачам было
официальных

—

в

документах,

на курсах повышения
—

и

запрещено говорить
истории

писать

болезни,

о

на

голоде

в

конференциях,

квалификации.

Я знаю.

Кулагин был

привезли
костей и

высоким

человеком.

грузным

Когда

его

вес
больницу, он весил сорок килограммов
кожи. Необратимая фаза алиментарной дистрофии.
в

—

У всех голодающих в какой-то тяжелый час наступает
помрачение сознания, логический сдвиг, деменция, одно из Д
знаменитой колымской триады Д
деменция, диаррея,
—

дистрофия... Вы знаете, что такое деменция?
Безумие?
Да, да, безумие, приобретенное безумие, приобретенное
—

—

слабоумие. Когда Кулагина
что

признаки деменции

Кулагин
с

не

пришел

шахматами,

блатарскую
Кулагин

в

которые

привезли, я, врач, сразу понял,
новый больной обнаружил давно...

себя

до смерти.

выдержали

все

белую

съел, иссосал, проглотил

был

мешочек

дезинфекцию,

и

несколько месяцев раньше надо

фигурки.

ладью, откусил,

ферзя. И только
Кулагина мешочек

когда санитары попытались взять у
Мне кажется, он хотел проглотить свою
уничтожить, стереть свой след с земли.

На

ним
и

жадность.

отломил, проглотил голову черного

шахматные

С
—

Они спасли бы

работу,

было

мычал,
из рук.

просто чтобы

начинать глотать

Кулагина.

Но нужно ли было ему спасение?
Я не велел доставать ладью из желудка. Во время
вскрытия это можно было сделать. И голову ферзя также...
—

—

458

Поэтому

эта игра,

ата

без двух фигур. Ваш ход,

партия

маэстро.
—

Нет,—

сказал

я.—

Мне

что-то расхотелось...

<1967>

ЧЕЛОВЕК С

—

ПАРОХОДА

пишите,— говорил пожилой

Пишите, Крист,

врач.
Был третий час утра, гора окурков росла

усталый

на столе в

процедурной. На стеклах окон налип мохнатый толстый лед.
Сиреневый махорочный туман наполнял комнату, но открыть
форточку и проветрить кабинет не было времени. Мы начали

работу

вчера

папиросу

отрывая

за

в восемь

и конца

вечера,

ей

не

было. Врач курил

папиросой, быстро свертывая «флотские»,

листы от газеты.

Либо

—

если хотел чуть отдохнуть

—

вертел «козью ножку». По-крестьянски обгоревшие в
махорочном дыму пальцы мелькали перед моими глазами,
чернильница-непроливайка стучала как швейная машинка.
Силы врача были на исходе
глаза его слипались, ни «козьи
—

ножки»,
—

А

«флотские»
чифирку. Чифирку

ни

победить усталость.
подварить...— сказал Крист.

не могли

А где

его возьмешь, чифирку-то...
был
особо крепкий чай
Чифирь
отрада блатарей и
пятьдесят граммов на стакан,
шоферов для дальней дороги
—

—

—

особо надежное средство от сна, колымская валюта, валюта

рейсов.
Впрочем,
разрушительного действия на здоровье в чифире я не усматриваю.
Повидал чифиристов немало. Да и давно известно это средство.
Не блатные придумали и не шофера. Жак Паганель варил
чифирь в Австралии, угощал напитком детей капитана Гранта.
«На литр воды полфунта чая и варить три часа»
вот рецепт

путей,

длинных
—

Не

многодневных

люблю,—

сказал

врач.—

—

Паганеля... А
новостей.
—

—

говорите: «водилы»!

вы

блатари!

В мире

нет

Ложитесь.

Нет,

после. Вам нужно научиться опросу и первому

осмотру. Это хотя и запрещено медицинским законом, но
должен

же

я

когда-нибудь

сутки. Большой
вы, вы

—

беды

человек

в

не

спать.

Больные

будет,

если

белом

халате.

прибывают

первый осмотр

Кто знает

—

круглые
сделаете

санитар вы,
459

фельдшер,
А

—

еще

академик,

врач,

врач участка,

прииска,

попадете

как

мемуары,

будут мемуары?

Обязательно. Если что-нибудь

—

в

управления.

важное

будет,

Ну,— сказал врач,— начнем. Следующий.
Голый, грязный больной сидел перед нами на табуретке.

разбудите меня.

Похожий

не на

Хорошая

—

муляж, а на скелет.
фельдшеров, а?

учебный

школа для

—

сказал врач.—

И для врачей тоже. Впрочем, медику нужно видеть и знать
совсем другое. Все, что перед нами сегодня
это вопрос узкой,
весьма специфической квалификации. И если бы наши
наши острова провалились сквозь
острова
вы поняли меня?
землю... Пишите, Крист, пишите.
—

—

—

Год рождения 1893-й. Пол

мужской. Обращаю

—

вопрос

занимает

столичного
больного,

ему

—

демографа. Но

нет дела до

Непроливайка

моя

вовсе

своего

не

занимает

самого

пола...

застучала.

Нет, пусть больной

—

ваше

важный вопрос. Пол
мужской. Этот
хирурга, патологоанатома, статистика морга,

внимание на этот

не

встает,

ему горячей

принесите

бачка. Он согреется,
тогда мы приступим к анализу «вита», данные о болезнях
родителей,— врач постучал печатным бланком по истории
воды напиться. Снеговой воды

из

и

не собирать, не тратить время на чепуху. Ага,
перенесенные заболевания: алиментарная дистрофия,
цинга, дизентерия, пеллагра, авитаминозы А, Б, В, Г, Д, Е, Ж,
3, И, К, Л, М, Н, О, П, Р, С, Т, У, Ф, X, ц, ч, ш, щ, э, ю, я...
Можете прервать перечень в любом месте. Венерические
болезни,— можете

вот

—

заболевания отрицает, связь с врагами народа отрицает.
Поступил с жалобами на отморожение обеих стоп,

Пишите...

возникшее в

результате длительного действия холода на ткани.
Написали? На ткани... Закройтесь вот одеялом.— Врач

сдернул

тощее

одеяло,

набросил

врача и

залитое
на

чернилами,

плечи

с

койки

больного.— Когда

дежурного

же

принесут
этот проклятый кипяток? Надо бы чаю сладкого, но ни чай,
ни сахар не предусмотрен в приемном покое. Продолжаем.

Рост

—

седые.

средний. Какой? У

Упитанность,— врач

нас

нет

ростомера.

поглядел

бледную

на

сухую дряблую кожу,— когда вы
упитанность, надо писать «ниже среднего».

Волосы

ребра,
видите

—

натянувшие

такую

Двумя пальцами врач оттянул кожу больного.
Тургор кожи слабый. Вы знаете, что такое тургор?
—

—

—

460

Нет.

Упругость. Что

в

нем

терапевтического? Нет,

это

хи-

рургический больной, правда?

Оставим место

Марковича,

болезни для Леонида

он

в

истории

Пишите русскими
«статус локалис». Ставьте две точки. Следующий!
и

посмотрит

утром

сегодня

вернее,

завтра,

напишет.

буквами

{1962)

АЛЕКСАНДР ГОГОБЕРИДЗЕ
Вот так: прошло

всего пятнадцать лет, а я

забыл

отчество

фельдшера Александра Гогоберидзе. Склероз!

лагерного

Казалось, имя его должно бы врезаться в клетки мозга
навсегда

Гогоберидзе был

—

из

тех

людей,

которыми гордится

жизнь, а я забыл его отчество. Он был не просто фельдшер
кожного отделения Центральной больницы для заключенных

Колыме.

на

Он

был

мой

профессор фармакологии,

лектор

фельдшерских курсов. Ах, как трудно было найти
преподавателя фармакологии для двадцати счастливцев
заключенных, для которых ученье на фельдшерских курсах было
гарантией жизни, спасения. Брюссельский профессор Уманский согласился читать латинский язык. Уманский был

полиглот,
слова

блестящий

знал

знаток

восточных

чем

еще лучше,

языков

Немножко зная

лагерь (Уманский сидел третий

как

по

все

сталинским

делам

брюссельский профессор наотрез
о

Впрочем,

курс

изъятием.

четвертый срок,
годов),

или

тридцатых

отказался

половых

морфологию

анатомию,

патологическую

которую он читал на фельдшерских курсах.
патологической анатомии был с некоторым

и

читать своим

колымским
и

женских.
мужских
эту главу
студентам было предложено освоить самостоятельно. На
фармакологию было много желающих, но случилось так, что тот,
кто должен был преподавать сей предмет, уехал «на
так выражались в те
периферию» или «в тайгу», «на трассу»

студентам

И

не

от

главу

чрезмерной

—

органах

стыдливости.

Словом

—

—

времена.
в

Открытие курсов

прошлом

затянулось, и тут Гогоберидзе
крупного научно-исследовательского

и так

директор

—

фармакологического института в Грузии,— видя, что курсы
стоят под угрозой срыва,— неожиданно дал свое согласие.
Курсы открылись.

Гогоберидзе
двадцати

понимал

«студентов»,

и для

значение

этих

курсов

Колымы. Курсы учили

и

для

доброму,

сея461

разумное. Власть лагерного
(или вред) весьма значительна.
Об этом мы с ним говорили

ли

полноправным лагерным «лепилой»

при

типовым проектам

Магадана,

от

подальше

где

я

стал

него в его

«кабинке»

больницы. Больничные бараки

кожном отделении

строились по

когда

после,

бывал у

и

польза

велика,

фельдшера

—

в

от

отличие

больницы

и

построек

амбулатории были вроде

«по-таежному». Впрочем, процент смертности был
землянки пришлось оставить и под медицинские
учреждения отвести жилые бараки. Помещений требовала
и пресловутая «Группа В»
временно освобожденных от
работы, количество которых все росло и росло неудержимо.
Смерть есть смерть, как ее ни объясняй. В объяснениях
землянок

что

таков,

—

можно врать и заставлять
—

диагнозы
если

всю

имелись

врачей

клавиатуру

хоть

сочинять самые витиеватые

с окончаниями на «ос» и на «ит»,

какие-нибудь

возможности

сослаться

на

побочное,

прикрывая явное. Но даже тогда, когда явное было
на помощь врачам спешили
нельзя,
прикрыть
«полиавитаминоз», «пеллагра», «дизентерия», «цинга». Никто не хотел
произнести слово «голод». Только со времени ленинградской
блокады

в

патологоанатомических

и

реже

в

клинических

историй болезни появился термин «алиментарная
дистрофия». Он сразу заменил полиавитаминозы, упростил
диагнозах

в

Именно

это

время

в

лагере

«Пулковского

популярность строка

дело.

большую
Веры Инбер:

получила

меридиана»

Горение истаявшей свечи,
Все признаки и перечни сухие
Того, что по-ученому врачи
Зовут алиментарной дистрофией.
И что не латинист и не филолог
Обозначает русским словом: «Голод».

и

Увы,
профессор Уманский, как
филолог и латинист. Много лет он

протоколы секции мудреные

«осы»

и

был

патологоанатом,

вписывал

в

«иты».

Александр Гогоберидзе был

молчалив, нетороплив

—

в

лагере он выучился сдержанности, терпению, выучился
принимать человека не по одежке
по бушлату и шапке-бамла—

говке,
признаков.
признаки.

а

по

ряду
Симпатии опираются

Люди

обоюдное

462

необъяснимых,

Здесь

верных

другом двух

слов,

но

чувствуют

расположение, или враждебность,
осторожность. «На воле» этот процесс

душевное
или

но

именно на эти неуловимые

не сказали друг с

равнодушие,
медленнее.

целому

или

же подсознательные эти симпатии или антипа-

тии

возникают увереннее,

быстрее, безошибочнее. Огромный

жизненный опыт лагерника, напряженность

людей

познания

—

В больничном

его нервов и

отношений, большая простота

большая простота человеческих

причина безошибочности таких суждений.
здании с двумя выходами, с
бараке
—

были комнатки
«кабинки» так
коридором посредине
называемые,
которые легко было
превратить в кладовую,
аптечку или в больничный «бокс»
изолятор. В этих
—

—

в

—

«кабинках» обычно

и

жили

фельдшера. Весьма

заключенные-врачи,

существенная бытовая

привилегия.
«Кабинки» были крошечные, два на два метра или два на
три. В комнатке там стояла кровать, тумбочка, иногда
подобие

шоферов

Посредине кабинки зимой

стола.

крошечного

топилась

печечка

Печка

колымских.

и

летом

вроде печки для кабин

маленькая,

эта и дрова к ней

отнимали тоже немало жилплощади

была собственная жилплощадь

—

маленькие чурки

Но

хозяина.

все же это

вроде отдельной
московской квартиры. Маленькое оконце, затянутое марлей. Все
остальное пространство «кабинки» занимал Гогоберидзе.
Огромного
всегда

широкоплечий,

роста,

усиливая

фельдшерский

это

халат

«зоологическое»

Гогоберидзе были

не

он очень
сидел

был

на

—

серые,

похож на

нем

впечатление.

слоновьи

толстоногий,

и

толсторукий

бритоголовый, болыпеухий,

Белый

слона.

—

в

обтяжку,

Только

быстрые,

глаза

у

орлиные

глаза.

Гогоберидзе думал по-грузински, а говорил по-русски,
медленно подбирая слова. Понимал он и схватывал суть
сказанного сразу
это было видно по блеску глаз.
—

было

Я думаю, ему

много за шестьдесят, когда мы

1946 году, близ Магадана. Большие кисти рук были
пухлы, синеваты по-старчески. Ходил он медленно, почти
всегда с палкой. Очки для дальнозорких, «старческие» очки
встретились в

привычной рукой.

надевались

гигантское
свою

тело

еще

Мы скоро

сохранило

гибкость

узнали, что
движений и

это
всю

грозность.

Прямым

начальником

Гогоберидзе был доктор Кроль, врач
болезней, осужденный по бытовой

по специальности кожных
статье

не

то

за

спекуляции,

Хихикающий подхалим, пошляк,
курсантов,
кожные

что

они

болезни

(впрочем,

кто

—

«не

как

ее

в

не

то

за

мошенничество.

убеждавший

на

лекциях

останутся без масла», если изучат
огня
те

годы

боявшийся
не

всякой

«политики»

боялся!). Взяточник,

лагер463

ный спекулянт, комбинатор, вечно связанный с ворами,
которые носили ему «лепехи и шкеры».
У воров Кроль был давно «на крючке», и они помыкали
как

им,

Гогоберидзе

хотели.

вовсе

начальником

—

не

разговаривал

свое

делал

—

дело

со

своим

перевязки,

уколы,

беседы с Кролем не вступал. Но однажды
не
Гогоберидзе узнал, что от одного из заключенных
блатаря, а фраера
Кроль требует хромовые сапоги за то,
назначения, но в

—

—

чтобы положить того на лечение
все

вручена,— через

Кроль уже

в отделение, и что мзда

зашагал

отделение

была

сидел дома, комната

задвижку, искусно изготовленную для

Гогоберидзе сорвал дверь
Лицо его было багровым, руки
трубил, как слон. Он схватил
больных.

сапогами исхлестал

И вернул

сапоги

Кроля

начальник
—

в

кем-то из

и

шагнул в комнату Кроля.
дрожали. Гогоберидзе ревел,
сапоги
глазах

и

этими

санитаров

Гогоберидзе

стал

хромовыми
и

больных,

ждать

визита

Комендант,

коменданта.

Гогоберидзе на общие физические
«штрафных» случаях преклонный возраст не
от наказания. Но Кроль не подал рапорта. Ему

невыгодно навести малейший свет на след своих

темных дел.

Врач

Рядом
тели.

владельцу.

заложена на тяжелую

Кроля

пошлет

таких

мог избавить

было

на

уже

Кроля.

комнате

конечно, по рапорту
посадит хулигана в изолятор, а может быть, лагерный

нарядчика или

работы

Кроля

к

Я

со

не

и

фельдшер

мной

знаю,

на

по

продолжали

школьной
какой

парте
он

статье

работать
сидел

вместе.

курсант

Бара-

был осужден, думаю,

что не по пятьдесят восьмой. Баратели называл мне
однажды, но уголовные кодексы были в те времена витиеваты

забыл эту

статью.

Баратели

плохо

владел

русским

—

я

языком,

испытаний, но Гогоберидзе в
работал давно, его уважали, знали, и он сумел добиться,
чтобы Баратели был принят. Гогоберидзе занимался с ним,
не выдержал приемных

больнице

кормил его целый год своим пайком, покупал ему махорку,
сахар, Баратели относился к старику благодарно, тепло.
Еще бы!
Прошло восемь месяцев героического этого ученья. Я

уезжал,

за

полноправный фельдшер,

500 километров

на

работу

в

новую

больницу

Магадана.
И пришел проститься с Гогоберидзе. И тогда он спросил
от

меня медленно, медленно:
—

Вы

не

знаете,

где

Эшба?

Вопрос был задан в октябре 1946 года. Эшба, один
видных деятелей компартии Грузии, был репрессирован
давным-давно, в ежовские времена.
464

из

—

конце

Эшба умер,— сказал я,— умер на Серпантинке в самом
тридцать седьмого года, а может быть, дожил до

тридцать восьмого. Он был со мной на прииске

«Партизан»,

а

в

1937 года, когда на Колыме «началось», Эшбу в числе
многих, многих других увезли «по спискам» на
Серпантинную, где была следственная тюрьма Северного горного
управления и где весь тридцать восьмой год почти непрерывно
конце

шли

расстрелы.

«Серпантинная»
вьется,

как

—

какое!

имя-то

серпантинная

лента,—

там

Дорога

картографы

среди

так

гор

и

У них ведь права большие. На Колыме есть и речка с
фокстротным названием «Рио-Рита», и «Озеро танцующих
хариусов», и ключи «Нехай», «Чекой» и «Ну!». Развлечение

назвали.

стилистов.
В

1952

зимой

году

случилось

мне

ехать

на

олени, собаки, лошади, кузов грузовика, пеший
переход и снова кузов грузовика
огромного чехословацкого
в больницу, где когда-то
«Татра», лошади, собаки, олени
еще год назад
работал я. Здесь и узнал от врачей той
перекладных

—

—

—

—

—

больницы,

где я учился, что

Гогоберидзе

15 лет плюс 5 поражения в правах
получил

на

ссылку

ближайшем

1955 года.

остаться

в

прикрепление в

так практиковали

Гогоберидзе

одном из поселков

Колымы,

там

и

добиться

сумел

права

не переезжая в

Было ясно, что организм старика

Якутию.

поездки по

у него был срок

Якутию. Это было

в

поселение

—

—

окончил срок живым и

пожизненное

от лагеря поселке

позднее, чуть не до

не

выдержит

такой

Дальнему Северу. Гогоберидзе

поселился

в

поселке

Ягодном,

там в

больнице.

под

вечное

обычное

еще жестче, чем

—

Оймякон,

Гогоберидзе,
больной,

как

543-м километре
Когда я возвращался
на

я

остановился

в

Магадана. Работал

от

на место своей

Ягодном

и

зашел

работы

повидать

больнице для вольнонаемных, лежал
там фельдшером или фармацевтом.

он лежал в

работал

а не

Гипертония! Сильнейшая гипертония!
Я зашел в палату. Красные и желтые одеяла, ярко
и на четвертой,
освещенные откуда-то сбоку, три пустых койки
—

закрытый ярким

Гогоберидзе.

за головной
—

—

—

меня

одеялом

до

пояса,

лежал

сразу,

но говорить почти не мог из-

глаза

блестели по-прежнему

боли.

Как вы?

Да

так.—

Прибавилось
—

желтым

Он узнал

Серые

живо.

морщин.

Поправляйтесь, выздоравливайте.
Не знаю,

16 В. Шаламов

не знаю.

465

Мы распрощались.
Вот и все, что я знаю
из

земле

о

что

узнал,

Гогоберидзе.

Уже

на

Большой

Александр Гогоберидзе умер

в

реабилитации прижизненной.
Такова судьба Александра Гогоберидзе, погибшего только
то, что он был братом Левана Гогоберидзе. О Леване же

Ягодном,
за

я

писем
так и

не дождавшись

—

смотри воспоминания Микояна.
1970—1971

УРОКИ ЛЮБВИ

—

Вы

—

хороший

—

траповщик

которым
промывочный

катают

прибор,

человек,—

бригадный
на

сказал

тачки с

бутару.—

мне

наш

недавно

налаживающий трапы, по

плотник,

породой

и

песками

на

Вы никогда не говорите плохо и

грязно о женщинах.
Траповщик этот был

управляющий Госстрахом
принимать

золото

от

Исай Рабинович, бывший
Советского Союза. Когда-то он
норвежцев

за

ездил

проданный Шпицберген

Северном море, в штормовую погоду перегружал мешки с
золотом с одного корабля на другой в целях конспирации,

в

заметания следов. Прожил он чуть

границей, был
богачами

связан многолетней

ли не всю жизнь за

дружбой

со многими

Иваром Крейгером, например. Ивар
спичечный король, покончил жизнь самоубийством,
—

году он был еще жив, и Исай Рабинович
у Крейгера на Французской Ривьере.

с

крупными

Крейгер,
но в

дочерью

1918

гостил

Советское правительство искало заказов за границей,
и поручителем для Крейгера был Исай Рабинович. В 1937
году он был арестован, получил десять лет. В Москве у него
оставались жена и дочь
единственные его родственники. Дочь
—

во

время

войны

вышла

замуж

за

морского

атташе

Штатов Америки, капитана I ранга Толли. Капитан
Толли получил линкор на Тихом океане, уехал из Москвы
Соединенных

новое место службы. Еще раньше капитан Толли и дочь
Исая Рабиновича написали письма в концентрационный

на

лагерь
разрешения

—

на

капитан просил
отцу и будущему тестю
брак. Рабинович погоревал, покряхтел и дал

к

—

положительный ответ. Родители Толли прислали свое
благословение. Морской атташе женился. Когда он уезжал,
дочери Исая

466

Рабиновича,

жене

не разрешили сопровождать

его,

мужа.

Супруги

убыл

немедленно развелись, и капитан Толли

к

месту нового своего назначения, а бывшая его жена работала на
какой-то незначительной должности в Наркоминделе. Она
прекратила переписку с отцом. Капитан Толли не писал ни

бывшей жене, ни бывшему тестю. Прошло целых два года
войны, и дочь Рабиновича получила кратковременную
командировку в Стокгольм. В Стокгольме ее ждал специальный
самолет, и жена капитана Толли была доставлена к мужу...
После этого Исай Рабинович стал получать в лагерь
письма с американскими марками и на английском языке, что

цензоров... Эта история с бегством
ибо капитан Толли вовсе не
ожидания
свою женитьбу московской интрижкой
одна из
в которых мы очень нуждались. Я никогда не замечал,

чрезвычайно раздражало
после
считал

историй,

я

о

было

кажется,
о

—

—

говорю ли
ни

лет

двух

хорошо или плохо

женщинах

забыто,

давно вытравлено,

каких

с

встречах

женщинами.

тюремный манер,
Развратника, онаниста, а

онанистом на
сытым.

надо

и

я

—

все ведь,

вовсе

не

мечтал

Для того чтобы быть
быть прежде всего

равно

и

нельзя

педераста

представить голодным.
Был красавец-парень лет

двадцати восьми, десятник на
заключенный
Васька
Швецов.
строительстве,
Больница была при женском совхозе, надзор слабоват, да и
больничном

закуплен

Васька

—

Швецов

пользовался

сногсшибательным

успехом.
Много

—

я

знал

баб,

много.

ведь, верите, дожил почти до
с бабой в кровати не лежал

это

не

простое.

лет

тридцати

—

на каких-то ящиках, мешках,

Дело

пришлось.

и

Только

ни

разу еще
Все второпях,

скороговоркой... Я

ведь с

мальчиков в тюрьме-то...

Другой был Любов, блатарь,
штымп

—

которые по своей
болезненное

улыбающийся,

а

скорее «порчак», порченый

а ведь из «порченых штымпов»

воображение любого
нагловатый,

выходят люди,

злобной фантазии могут превзойти
вора.

Любов, высокий,

постоянно в движении,

рассказьшал о

своем

счастье.
—

Везло

на баб, грех сказать, везло. Там, где я до
плотники при
лагерь женский, а мы
брюки почти новые, серые отдал, чтоб туда

мне

Колымы был
лагере, нарядчику

—

попасть. Там такса
пока лежим,

—

была,

пайку эту

забрать

пайка

хлеба,

шестисотка, и уговор

она должна съесть. А что не съест

—

—

я

Давно они уж так промышляют
не нами начато. Ну, я похитрей их. Зима. Я утром встаю,
выхожу из барака
пайку в снег. Заморожу и несу ей

имею

право

назад.

—

16*

—

—

467

пусть грызет замороженную

—

много не

угрызет. Вот

выгодно жили...

Может ли придумать такое человек?
И кто представит себе женский лагерный барак ночью,
лесбиянки, барак, куда не любят ходить
барак, где все
каплю
человеческого надзиратели и врачи и любят
сохранившие
—

ходить надзиратели-эротоманы и врачи-эротоманы. И
плачущая Надя Громова, девятнадцатилетняя красавица,
лесбиянка
лесбийской
любви, подстриженная под
«мужчина»
бокс, в мужских штанах, усевшаяся, к ужасу санитаров, на
только
заповедное кресло заведующей приемным покоем
—

—

одно, сделанное на заказ, кресло вмещало зад

Надя Громова,

заведующей,—

плачущая оттого, что ее не кладут

в

больницу.

Дежурный врач не кладет меня потому, что думает,
что я... а я, клянусь честью, никогда, никогда. Да
видите, ногти какие длинные,— разве
посмотрите мои руки
—

—

можно?
И возмущенный старик санитар Ракита негодующе
плюнул: «Ах, стерва, стерва».
А Надя Громова плакала и не могла понять, почему
никто не хочет ее понять

—

ведь она выросла в лагерях, около

лесбиянок.
И слесарь-водопроводчик Харджиев, молодой,
розовощекий, двадцатилетний, бывший власовец, сидевший

в тюрьме
воровство. В парижской тюрьме Харджиева
изнасиловал негр. У негра был сифилис
того самого
острого сорта последней войны
у Харджиева в заднем
проходе были кандиломы
сифилитические разращения,
пресловутая «капуста». С прииска в больницу он был направлен с
то есть «выпадение прямой
диагнозом «проляпсус ректи»
кишки». Таким вещам в больнице давно не удивлялись
в

Париже

за

—

—

—

—

—

одного

выброшенного

на ходу из машины

стукача, получившего
множественный перелом бедра и голени, местный фельдшер
направил с диагнозом «проляпсус из машины». Слесарь

Харджиев был
человек.

провели,

очень

Удобно,

хороший слесарь, нужный больнице
него

он

В следственной тюрьме,
не говорили.

был сифилис

—

целый курс ему

сборке парового отопления
работал
бесплатно, числясь на больничной койке.

пока

совершенно

что у

на

в

Бутырках,

о

женщинах

почти

Там каждый стремился представить себя

а может, так это и было, да и некоторые
жены, не партийные, ходили на свидания и носили
денежные передачи, доказывая правоту оценок Герцена, данных им
хорошим семьянином

468

—

томе первом «Былого и дум» о женщинах русского
общества после 14 декабря.
К любви ли относится растление блатарем суки-собаки,

в

с

которой блатарь

жил на глазах всего лагеря, как с

женой.

развращенная сучонка виляла хвостом и вела себя с любым
человеком, как проститутка. За это почему-то не судили,
хотя ведь в уголовном кодексе есть статья о
«скотоложестве». Но мало ли кого и за что в лагере не судили. Не
судили доктора Пенелопова, старика педераста, женой которого
был фельдшер Володарский.
Относится ли к теме судьба невысокой женщины,
никогда не бывшей в заключении, приехавшей сюда с мужем и
И

двумя детьми несколько лет назад.

был десятником

Муж

ее

был убит

—

он

на

и ночью в темноте на

льду наткнулся
железный скрепер, который тащила лебедка, и скрепер ударил
ее мужа в лицо, и еще живым его привезли в больницу. Удар
пришелся прямо поперек лица. Все кости лица и черепной

коробки
жив,

лба были смещены назад,
дней. Жена осталась с

ниже

жил несколько

но

маленькими детьми, четырех и шести лет, мальчиком и

скоро
года

вышла

тайге,

в

замуж снова за лесничего
не показывалась в

большие

и

он

был еще

двумя

девочкой. Она

жила

поселки.

с ним три
Она родила

еще двух детей за три года
девочку и мальчика и
принимала роды у себя сама, муж дрожащими руками подавал ей
ножницы, она сама перевязывала и обрезала собственную
—

и

пуповину

детьми
в

она

больницу

среднего

смазывала

йодом конец пуповины. С четырьмя

пробыла

тайге еще год, муж простудил ухо,
началось гнойное воспаление

не

поехал,

затем

уха,

и

температура,

в

воспаление

он

приехал

еще глубже, поднялась
больницу. Ему срочно была

пошло

в

он умер. Она
сделана операция, но было уже поздно
не плача
чему помогут слезы?
Имеет ли отношение к теме ужас Игоря Васильевича
Глебова, который забыл имя и отчество своей собственной
жены? Мороз был большой, звезды
высокими и яркими.
Ночью конвоиры бывают более людьми
днем они боятся
—

вернулась в лес,

—

—

—

начальства.

Ночью

бойлер
идут трубы
—

очереди,
От котла
бурильщики
и

с

помощью

взрывники

шалаше,
самая

нас

и

с

пара

отпускали
котел,

—

завидная
и

где

погреться
вода

горячей водой

бурят

взрывают грунт.

там

работу берут

это

отверстия

тепло, когда топится

должность

на

в

Бойлер

бойлеру

нагревается

забои,

в

к

в

по

паром.

и там

породе

—

бурки,

дощатой избушке-

бойлер. Бойлерист

прииске,

людей пятьдесят восьмой

мечта

статьи.

всех.

—

На эту

Бойлериста469

1938 году были

в

ми

на всех

приисках

блатарям

инженеры,

особенно любило доверять такую «технику»,
боясь картежной игры или чего-нибудь еще.
Но Игорь Васильевич Глебов не был бойлеристом. Он был
забойщик из нашей бригады, а до тридцать седьмого года
был профессором философии в Ленинградском
университете. Это мороз, холод, голод заставили его забыть имя жены.
не

начальство

На морозе нельзя думать. Нельзя ни о чем
мыслей. Поэтому лагеря устраивают

—

думать

лишает

Игорь Васильевич Глебов
телогрейку и рубашку

руками

замерзший

бойлер. Грел

живот о

ресницах,

бойлера

у

две недели

бараке

сияющий. Он

и

постарался

восьмого года

—

он

Глебов разбудил

снова.

был

завернув

и плакал, и слезы не застывали на

вспомнил: Анна

заснуть

и,

вверх, грел голый свой

на щеках, как у каждого из нас

Через

тепло.

стоял

мороз

на севере.

бойлере было

в

—

меня ночью в

Васильевна. И

я не

его

ругал

Глебов умер весной тридцать

слишком крупен, велик для

лагерного пайка.

Медведи
зоологическом

саду.

казались мне

В

Колымской

настоящими

тайге

и

в

только

еще раньше

в тайге

Урала я несколько раз встречался с медведями, всякий
раз днем, и всякий раз они казались мне игрушечными
медведями. И той весной, когда везде была прошлогодняя трава,
и ни одна ярко-зеленая травинка еще не распрямлялась, и
ярко-зеленым был только стланик, и еще коричневые
Северного

лиственницы с изумрудными когтями, и запах хвои
молодая

лиственница

да

цветущий

шиповник

на

—

только

Колыме

и

пахнут.

Медведь пробежал мимо избы, где жили наши бойцы,
Измайлов, Кочетов и еще третий, фамилию
которого я не помню. Этот третий в прошлом году часто
наша охрана

приходил

в

—

барак,

бригадира шапку
продавать

бруснику

где жили заключенные, и
и

телогрейку

—

он

ездил

стаканами или «чохом», а в

брал
на

у нашего

«трассу»

форменной

вести

было неловко. Бойцы были смирные, понимали,
себя в лесу надо иначе, чем в поселке. Бойцы не

грубили,

никого не заставляли

фуражке

ему

работать.

Когда ему нужно было уходить,

что

Измайлов был старшим.

он прятал тяжелую

винтовку под пол, вывертывая топором и сдвигая с места тяжелые
лиственничные плахи.

Другой, Кочетов,

винтовку боялся и все таскал ее с собой.
только Измайлов. Услышав от повара

прятать под пол

В

этот день дома

медведя, Измайлов надел сапоги, схватил винтовку и

улицу в

470

нижнем

белье

—

но медведь

был

про подошедшего

уже ушел

выбежал

в

тайгу.

на

Из-

с поваром побежали за ним, но медведя нигде
было видно, болото было топким, и они вернулись в

майлов
поселок.

Поселок

стоял

другой берег был

берегу небольшого

на

горного ключа, но

горой, покрытой

почти отвесной

не

невысокими

редкими лиственницами и кустами стланика.

Гора

и
была видна
сверху донизу, до воды
близкой. На небольшой полянке стояли медведи

вся

казалось очень

один

побольше, другой

ломали

лиственницы,

спеша,

не

нашего

—

—

медведица. Они

и

которых

всех-то

было

пять

—

боролись,

швыряли друг в друга камнями,
людей внизу, бревенчатых изб

замечая

поселка,

поменьше

—

не

с

вместе

конюшней.

Измайлов

в

бязевом белье с
каждый кто с топором,

нижнем

жители поселка,

винтовкой

и за ним

а кто с куском

кухонным ножом в руках
стороны к играющим медведям.
Казалось, что они подошли близко, и повар, потрясая огромным
железа,

повар

подбирались

с

с

огромным

наветренной

Измайлова, хрипел: «Бей! Бей!»
Измайлов приладил винтовку на упавшей гнилой

ножом над головой конвоира

лиственнице, и медведи услышали что-то, или то предчувствие
охотника, дичи, предчувствие, которое, несомненно, существует,
предупредило медведей об опасности.
бежала она вверх
Медведица кинулась вверх по склону
—

быстрее зайца,
вдоль горы,

опасность, о

не

а

старый

спеша,

самец не

убыстряя

которой зверь,

побежал,

нет

—

по

изловчился

и

с

выстрел, и в этот момент медведица
горы. Медведь побежал быстрее, побежал

гребнем

бурелому,

Щелкнул

конечно, догадывался.

винтовочный
за

он пошел

шаг, принимая на себя всю

зелени,

мшистым
из

камням,

винтовки

ударил
горы, как бревно,

как

в ущелье на толстый лед

еще

но

тут

—

раз

и

исчезла
по

Измайлов
медведь

скатился

огромный камень, скатился
ручья, который тает только с

прямо

На ослепительном льду лежал медведь неподвижно, на
похожий на огромную детскую игрушку. Он умер, как
зверь, как джентльмен.
Много лет раньше, в разведочной партии я шел с топором
по медвежьей тропе. Сзади меня шел геолог Махмутов с
августа.

боку,

мелкокалиберкой через плечо. Тропа огибала огромное
дуплистое, полусгнившее дерево, и я на ходу ударил обухом топора
по дереву, а из дупла на траву выпала ласка. Ласка была на
сносях и еле передвигалась по тропе, не пытаясь убежать.

Махмутов
в

снял

ласку. Убить

крошечный

мелкокалиберку
он

ее

не

смог,

окровавленный

с
а

плеча и
только

зверек,

в

упор выстрелил
ей ноги, и

оторвал

умирающая

брюхатая
471

мать поползла молча

Блестящие

сапоги.

может

же на

кирзовые

побежал

по тропе от ласки. И я думаю, что

молиться

своему

богу,

медвежьей тропе. Было

почему Махмутов
геологический поиск...

его

кусая

были бесстрашны

геолог испугался и

он

Махмутова,

на

глаза ее

не взял

я

что

и

злобны. И

зарубил

не

его

тут

в моих глазах что-то такое,

свой

следующий

в

меня

Что знаем мы о чужом горе? Ничего. О чужом счастье?
Еще того меньше. Мы и о своем-то горе стремимся забыть, и
память добросовестно слаба на горе и несчастье.
Уменье
жить

—

это уменье

как

забывать,
как

хорошо,
Что такое Освенцим?
Освенцимом у
в

колымчане,

Стефы была

числе

и никто не знает этого так

заключенные.

Литература

или...

редкая радость

а

ведь

за

освобождения,

а затем

тысяч

других, жертва шпиономании,
попала в нечто худшее, чем Освенцим, попала на Колыму.
Конечно, на Колыме не было душегубок, здесь предпочитали
вымораживать, «доводить»
результат был самый
утешительный.
Стефа была санитаркой женского туберкулезного
она,

десятков

—

больницы

отделения

Севера

заключенных

для

больных. Десятками

из

—

что-то

выглядела

вроде

чем-то

лет лгали,

—

что

все

были

санитарки

Дальнего

горы

Швейцарии, и «Дедушкина лысина»
Давоса. Во врачебных сводках первых

вроде

лагерных лет Колымы вовсе

туберкулез

не

упоминался

или

крайне редко.
Но болота, сырость и голод сделали свое, анализы
лабораторий доказывали рост туберкулеза, подтверждали
упоминался

смертность от

туберкулеза. Тут

нельзя

было

сослаться

(как

в

немецкий,
будущем), что, дескать, сифилис в лагере
вывезенный из Германии.
Туберкулезных стали класть в больницы, освобождать
—

работы, туберкулез

завоевал

Какой ценой? Работа

на

от

себе «права гражданства».

Севере была

страшнее всякой

бесстрашно поступали в туберкулезные
обманув врачей. У заведомо туберкулезных, у
умирающих больных подбирали мокроту, «харчок», бережно
болезни

—

здоровые

отделения,

завертывали эту мокроту
и

когда

мокроту
харкали

в

собирали
«с

472

для

лаборатории

палочками»

—

себе

как талисман,

брали

чужую

в

и

рот

подставленную лаборантом посуду. Лаборант
что было важнее
бывалым и верным

образования,

заставлял

тряпочку, прятали ее,

благодетельными

человеком
медицинского

в

анализ

был

—

по

тогдашним

понятиям

больного отхаркивать мокроту

в

начальства,

присутствии лабо-

Никакая

работа

действовала
жизнь в лагере и работа на холоде были страшнее смерти.
Здоровые быстро становились больными и уже на законном

ранта.

разъяснительная

не

—

основании использовали пресловутый койко-день.
Стефа была санитаркой и стирала, и горы грязного
бязевого белья и едкий запах мыла, щелока, людского пота
вонючего теплого пара

окутывали ее

«рабочее

и

место»...

(1963)

АФИНСКИЕ НОЧИ

Когда
в

я

жить

—

фельдшерские курсы
лагерный вопрос

кончил

больнице,

главный

был

снят и

было ясно,

и
—

работать

стал

или

жить

не

что только выстрел, или

удар
топора, или рухнувшая на голову вселенная помешают мне
дожить до своего намеченного в небесах предела.

Все
всякого

без
без

это я чувствовал всем своим лагерным телом

мысли.

участия

логической подготовки,

Вернее,

как

мысль

озарение,

являлась,

венчающее

но

чисто

Эти процессы приходили в изможденные,
цинготные
измученные
раны
раны эти не затягивались
десяток лет в лагерном теле, в человеческой ткани, испытанной
на разрыв и сохраняющей, к моему собственному удивлению,
колоссальный запас сил.
Я увидел, что формула Томаса Мора наполняется новым
содержанием. Томас Мор в «Утопии» так определил четыре
основные чувства человека, удовлетворение которых
доставляет высшее блаженство по Мору. На первое место Мор
поставил голод
удовлетворение съеденной пищей; второе по
физические процессы.

—

—

силе
четвертое

—

чувство

—

половое;

третье

—

мочеиспускание,

дефекация.

Именно

этих

лишены

в

которое

можно

живой п...

лагере.

главных четырех удовольствий
Начальникам любовь казалась

изгнать,

не увидишь»

—

заковать,
вот

исказить...

стандартная

мы

были

чувством,

«Всю

жизнь

острота лагерных

начальников.

С любовью лагерное

блюло

закон.

начальство

боролось

союзником, могучим союзником власти в
человеческим

либидо.

судьбы

борьбе

постоянным
с

Но

в лице

искажения,

по циркулярам,

Алиментарная дистрофия была

те

и три другие чувства испытали под ударами
лагерного начальства те же изменения, те же
же превращения.

473

Голод был неутолим,

и

ничто

чувством голода, сосущего голода
лагерника,

если он из

чужой посуды, крошки хлеба,

сравниться

постоянного

с

состояния

восьмой, из доходяг. Голод
столовой, облизывание

пятьдесят

Собирание

доходяг не воспет.

может

не
—

мисок в

высыпаемые на ладонь и

лишь качественной
реакцией. Удовлетворить такой голод непросто, да и нельзя.
Много лет пройдет, пока арестант не отучит себя от всегдашней
готовности есть. Сколько бы ни съел
через полчаса-час
хочется есть опять.
к

двигаются

вылизываемые,

желудку

—

Мочеиспускание? Но
в

болезнь

лицо
на

лежишь

голодают

и

течет

нижних

наверху, мочился

бы

моча

чужая

нарах

—

сном

с

Дефекация. Но
Застегнуть штаны

терпишь.

бы

Поэтому

Ты сам

лежать и
ты ругаешься

с лица и дальше спишь
—

единственным

массовая

—

Какое уж тут

когда с верхних нар на

ты

а мог

на того, кто внизу.

сновидением

буханками хлеба,

небесах,

парящим полетом.
испражнение доходяг непростая задача.

летящими, как ангелы на

непосильно, да

но

случайно,

невсерьез, просто стираешь мочу
тяжелым

доходят.

от такого мочеиспускания,

удовольствие
твое

где

лагере,

мочи

недержание

в

пятидесятиградусный

и

доходяга

испражняется один раз

опровергая

учебники

по

физиологии,

Извержение сухих катышков кала
может сохранить жизнь.

даже

—

мороз
в

пять

суток,

патофизиологии.

организм выжал все, что

Удовольствия, приятного ощущения ни один доходяга от
дефекации не получает. Как и при мочеиспускании
—

организм

срабатывает

помимо

воли,

и

доходяга

должен

Хитрый полузверь-арестант пользуется
отдыхом, передышкой на крестном пути
дефекацией
золотого забоя. Единственная арестантская хитрость в
миллионной армией
борьбе с мощью государства
торопиться

снять

штаны.

как

—

солдат-конвоиров, общественных организаций и государственных
учреждений. Инстинктом собственной задницы сопротивляется
доходяга этой великой силе.

Доходяга

не надеется на

будущее

во всех

—

мемуарах,

во

всех романах доходягу высмеют как лодыря, мешающего
товарищам,
прииска.

предателя

бригады, забоя,

Придет какой-нибудь

доходягу в
писатель,

Всему,

смешном

считает,

виде.

что

золотого

писатель-делец и

плана

изобразит

Он уже делал такие попытки, этот

над

лагерем

не

грех

и

посмеяться.

дескать, свое время. Для шутки путь в лагерь не

закрыт.
Мне же такие слова кажутся кощунством. Я считаю, что
474

румбу «Освенцим»

сочинить и

протанцевать

«Серпантинная»

может только

подлец или

делец,

или

что

блюз
часто

одно

и то же.

Лагерная

судьба

не

тема не может
для

предмет

ни

—

предметом юмора
Никогда нельзя
к

быть темой

юмористики.
завтра,

ни

будет подойти

для комедии. Наша

И

через

улыбкой

с

не

никогда

будет

тысячу лет.
к печам

Дахау,

Серпантинной.
Попытки отдохнуть, расстегнув

ущельям

штаны и присев на
от муки работы
на
меньше
отвлечься
миг,
секунду,
секунды,
достойны уважения.

Но делают эту попытку

ведь спину

разгибать

применяет

иногда

казенные

только новички

еще труднее, еще

этот

—

больнее. Но

потом

новичок

незаконный способ отдыха, крадет

рабочего

дня.
И тогда конвой вмешивается с винтовкой в руках в
разоблачение опасного преступника-симулянта. Я сам был

минуты

свидетелем весной 1938 года в золотом забое прииска
«Партизан», как конвоир, потрясая винтовкой, требовал

у

моего

товарища:

Покажи твое говно! Ты третий раз садишься. Где
говно?
обвиняя полумертвого доходягу в симуляции.
Говна не нашли.
Доходяга Сережа Кливанский, мой товарищ по
университету, вторая скрипка театра Станиславского, был обвинен
на моих глазах во вредительстве, незаконном отдыхе во время
на
шестидесятиградусном морозе,— обвинен
испражнения
—

—

задержке работы звена, бригады, участка, прииска, края,
государства: как в известной песне о подкове, которой не

в

хватило гвоздя.

смотрители и

Обвиняли Сережу

бригадиры,

искупающему все
А говна в
позывы же

не

«на

а и

вины

свои же

по

товарищи

целебному,

труду.

кишечнике

низ»

не только конвоиры,

Сережи действительно

были. Но

надо

не

было;

было быть медиком,

да

каким-нибудь

столичным, материковским, дореволюционным, чтобы все это понять и объяснить
другим. Здесь же Сережа ждал, что его застрелят по той
еще

колымским,

простой причине, что у него не
Но Сережу не расстреляли.
Его

расстреляли

позднее,

оказалось

чуть

Серпантинке во время массовых гаранинских

Моя дискуссия

в кишечнике говна.

позднее,— на

акций.

Томасом Мором затянулась, но она
подходит к концу. Все эти четыре чувства, которые были
их уничтожение еще не было
растоптаны, сломлены, смяты
концом жизни,— все они все же воскресли. После воскресения—
с

—

475

пусть искаженного, уродливого воскресения каждого из этих
лагерник сидел над «очком», с интересом
четырех чувств
чувствуя, как что-то мягкое ползет по изъязвленному
кишечнику, без боли, а ласково, тепло, и калу будто жаль
расставаться с кишками. Кал падает в яму с брызгами,
—

всплеском

ассенизационной яме
находя себе места:

в

—

кал долго

плавает по

чудо. Уже ты
можешь мочиться даже по частям, прерывая
И
мочеиспускание по собственному желанию.
это
тоже
маленькое
это

не

поверхности,

—

начало,

чудо.
ты

Уже
смутным

и

что у

впрочем,

глаза

встречаешь

неземным

тебя

с

женщин

—

интересом

не

некоторым

волнением,

для них осталось и

не

нет,

обратим

ли

зная,

процесс

а правильнее было бы сказать
оскопления.
Импотенция для мужчин, аменорея для женщин
—

импотенции,

—

постоянное

законное

алиментарной дистрофии,
который судьба всем

следствие

попросту голода. Это

—

арестантам втыкает в спину.

Оскопление

возникает не из-за

длительного воздержания в тюрьме, в лагере, а из-за

более прямых

разгадка, несмотря на любые

Голод

чтобы

победить

не

есть

других причин,

более надежных. В лагерной пайке

и

а

тот нож,

важнее.

слишком

И

органы твои

все

много.

—

Томаса Мора.

формулы
Ты

напрягаются,

на

голоден

много

лет.

Ты с трудом разрываешь день на завтрак, обед и ужин.
Всего остального не существует в твоем мозгу, в твоей
жизни

не

один

пообедать

Вкусно пообедать,

год.
ты

не

можешь

—

тебе

сытно
все

пообедать,

время

Но наступает час, день, когда ты волевым усилием
отбрасываешь от себя мысли о еде, о пище, о том, будет ли
на ужин или ее оставят до завтрака
Картошки

Колыме

на

гастрономических

нет.

мечтаний

Поэтому

из

есть.

гречка

следующего дня.

меню

исключена,

картошка

плотно

хочется

моих
вполне

основательно

ибо тогда мечты перестали бы быть мечтами:
бы чересчур нереальными. Гастрономические сны ко-

исключена,

стали

о хлебе, а не о пирожном, о манке, гречке, овсянке,
перловке, магаре, пшене, но не о картофеле.
Я пятнадцать лет не держал картофеля во рту, а когда
уже на воле, на Большой земле, в Туркмене Калининской
лымчан

области
незнакомым

в

рот

пока

отведал
опасным

что-то
я

снова

смаковать
Я

картофель

блюдом,

привык

к

лишний раз

показался мне

как кошке,

жизни.

угрожающее

картофельные

убедился

476

—

Не

гарниры
в

том,

что

хотят вложить

меньше

картофелю. Но
я и

отравой,

которой

года

только

прошло,
—

привык

сейчас не в состоянии.
советы

лагерной

меди-

«таблицы

цины,

замен» и «нормы питания»

основаны на

глубоко научных соображениях.
Подумаешь, картофель! Да здравствуют доколумбовы
времена! Человеческий организм может обойтись без
картофеля.
Острее мысли о еде, о пище является новое чувство, новая
потребность, вовсе забытая Томасом Мором в его грубой

классификации

четырех чувств.
Пятым чувством является потребность в стихах.
У каждого грамотного фельдшера, сослуживца по аду,
оказывается блокнот, куда записываются случайными

разноцветными чернилами чужие

стихи

—

Гегеля

не цитаты из

или

оказывается, какая
потребность стоит за голодом, за половым чувством, за
дефекацией и мочеиспусканием.

Евангелия,

а именно стихи.

Потребность
И

Вот,

слушать стихи,

не учтенная

Томасом Мором.

стихи находятся у всех.

Добровольский

из-за

извлекает

пазухи

какой-то

толстый

грязный блокнот, откуда слышатся божественные звуки.
Бывший киносценарист Добровольский работал фельдшером
в

больнице.
Португалов, руководитель культбригады больницы,

образцами

поражает

прекрасно действующей актерской памяти,
чуть-чуть маслом культработы. Португалов

смазанной

уже

ничего не читает по
Я

напрягаю

времени стихам, и, к
помимо

моей

поэтов
в

все на память.

отдавший когда-то

столько

удивлению, вижу, как

собственному

в

гортани

вспоминаю

—

мозг,

—

забытые мной
любимых мной
Тютчева, Баратынского, Пушкина, Анненского
воли

Я

слова.

бумажке

свой

не

появляются

свои

стихи,

а

давно

стихи

—

моей гортани.
Нас трое в перевязочной

хирургического отделения,

где

работаю фельдшером и дежурю. Дежурный фельдшер
глазного
отделения
Добровольский, Португалов
актер
из культобслуги. Помещение
мое, ответственность за этот
я

—

—

—

вечер

—

также.

Но об

ответственности

все делается явочным порядком.

всегдашней привычке

сначала

никто

Верный

делать,

разрешения, я начал эти чтения в

а

не

—

думает

своей старой, даже
потом

спрашивать

нашей перевязочной

хирургического отделения.
Час чтения стихов. Час возвращения

гнойного

Мы
Добровольскому

все

взволнованы.

бунинского

Я

даже

в

волшебный мир.

продиктовал

«Каина», Стихотворение

осталось

в

памяти

477

случайно

—

Бунин

антологии,

небольшой,

поэт

составлявшейся

но
для
устной
Колыме, прозвучало весьма

на

и

весьма.
Эти
после

в

начинались

больнице
Я

часов

ночи.

Португалов

имел

надцать

а

ночи

поэтические

поверки

и

и

в

в

опаздывать.

вечера

одиннадцать-две-

Добровольский были

право

часов

девять

кончались

на

Таких

дежурстве,
поэзоночей,

которые позднее в больнице получили название афинских
ночей, мы провели несколько.
Выяснилось сразу, что все мы
поклонники
русской
лирики начала двадцатого века.
Мой взнос: Блок, Пастернак, Анненский, Хлебников,
—

Северянин, Каменский, Белый, Есенин, Тихонов, Ходасевич,
Бунин. Из классиков: Тютчев, Баратынский, Пушкин,
Лермонтов, Некрасов и Алексей Толстой.

Взнос Португалова: Гумилев, Мандельштам,
Цветаева, Тихонов, Сельвинский. Из классиков

—

и

Григорьев, которого

понаслышке
удивительных

и

лишь

мы

на

с

Добровольским

Колыме

испытали

Ахматова,

Лермонтов
больше

знали

его

меру

стихов.

Доля Добровольского: Маршак

с

Бёрнса

переводами

Шекспира, Маяковский, Ахматова, Пастернак

и

—

до
последних новинок тогдашнего «самиздата». «Лилечке вместо
письма» было прочитано именно Добровольским, да и «Зима

приближается» мы заучили тогда же. Первый ташкентский
будущей «Поэмы без героя» был прочтен тоже

вариант

Добровольским.

Пырьев

Ладынина прислали бывшему

и

сценаристу «Трактористов»

и

эту поэму.
Все мы понимали, что стихи

—

не

стихи,

каждого
его
затаскан.

что
из

в

поэзии

гамбургским,
Мы

был

нас

если

дружно

это

известность

а

стихи,
ничего

не

свой счет к поэзии, я
бы этот термин не был

решили

не

тратить

время

таких

Португалов

имен,
и

был

как

с

стихи

решает.

назвал

из

них

У

бы

так

устную

Багрицкий, Луговской, Светлов,

кем-то

—

наших

поэтических ночей на включение в нашу поэтическую
антологию

не

хотя

одной литературной
Наше голосование было
в

группе. Список наш отстоялся давно.
тайным из тайных
ведь мы проголосовали

за одни и
те же имена много лет назад, каждый отдельно от другого,
на Колыме. Выбор совпадал в именах, в стихотворениях,
в строфах и даже в строчках, особо отмеченных каждым.
—

наследство девятнадцатого века не
удовлетворяло нас, казалось недостаточным. Каждый читал, что
вспомнит и запишет за время перерыва между этими стихот-

Стихотворное

478

ворными ночами. Мы
собственных

афинские

как наши

не

было ясно,

стихов,

ночи

успели перейти
все

трое

к

чтению

или

пишут

писали

стихи,

были прерваны неожиданным

образом.
В хирургическом отделении лежало

заключенных,

а

мероприятие.

более двухсот больных

на тысячу арестантских

Т-образного

коек. Часть

корпуса отведена была для больных
Это было грамотное и полезное
заключенных
а
среди них было немало

вольнонаемных.

Врачи

светил

больница была

всего

из

—

официально право
находящиеся под

масштаба

союзного

медицинских

лечить вольнонаемных как

вольнонаемных

арестантской

поэтических

в

больницы была палата
случай неотложной

травмы, автомобильной например. Палата
палате

лежала

девушка

московских

комсомолок

Окружали

сплошь

ее

по

лет

не

на

лет,

для

на

две

койки

—

для

госпитализации,
пустовала. На этот раз

двадцати

набору

суток,

хирургическом отделении

вольнонаемных на

в

время

отделения

вечеров

было. Лишь

не

еще

получали
консультанты,

любое

в

наготове

рукой

десятилетий...
В зиму наших

—

одна

трех,

из

Дальний Север.

уголовники, но девушку это не смущало

—

была секретарем комсомольской организации какого-то
соседнего прииска. Об уголовниках девушка не думала,
она

держалась просто,

скорее

специфики. Девушка

всего по

незнанию

колымской

Болезни, по которой
девушка была срочно госпитализирована, у нее не оказалось.
эта

от

умирала

скуки.

Но медицина есть медицина, девушке нужно было вылежать
положенный карантинный срок, чтобы шагнуть за
больничный порог и исчезнуть в морозной бездне. У нее были
какие-то

Потому-то

большие
ее

и

связи в самом управлении в

госпитализировали

в

Магадане.

мужскую лагерную

больницу.
Девушка спросила меня, можно ли ей послушать такой
поэтический вечер. Я разрешил. Как только очередное
чтение началось, она вошла в перевязочную гнойного отделения
и

оставалась
она

конца

до

была

тоже.

На следующем

чтения.

Вечера

эти

были

в

поэтическом

мое

—

дежурство
через двое суток на третьи. И еще прошел один вечер,
а при начале третьего в перевязочной распахнулась дверь,
и порог перешагнул сам начальник больницы доктор Док

вечере

тор.

Доктор Доктор
вечерах

—

поступают

я

не

так:

ненавидел меня. Что ему донесут о наших

сомневался.

есть

Колымские

«сигнал»

—

начальники

обычно

принимают меры. «Сигнал»
479

здесь закреплен как термин
в

и

тюремном

следственном

нет, то есть нет заявления
или

информации

применялся именно

Норберта Винера,

приказа высшего

—

деле

в

всегда.

устного, но

начальства,

еще до рождения

смысле

Но

информации

если

«сигнала»

формального

уловившего

«стука»

«сигнал»

с
не
только
горы
лучше видно, но и лучше
По собственной инициативе начальники редко поднимают
официальное изучение какого-либо нового явления в лагерной

раньше:
слышно.

вверенной.
Доктор Доктор был

жизни, ему

не таков. Он считал своим призванием,

долгом, нравственным императивом преследование всех
народа» в любой форме, по любому поводу, при
любой обстановке и при любой возможности.
В полной уверенности, что он может изловить что-то
важное, он влетел в перевязочную, даже не надев халата,
«врагов

хотя

вытянутых руках дежурный фельдшер
терапевтического отделения, бывший румынский офицер,
любимец короля Михая, краснорожий Поманэ. Доктор Доктор
вошел в перевязочную в кожаной куртке покроя
халат

нес

за

ним

на

белокурые баки доктора
гордился своим сходством с
Пушкиным
торчали от охотничьего напряжения.
А-а-а,— протянул начальник больницы, переводя глаза
с одного участника чтения на другого и останавливаясь на
сталинского кителя, даже пушкинские
—

Доктора

доктор

Доктор

—

—

мне,— ты-то мне

Я
—

девушку,

встал,
А ты

и

нужен!
по

руки

откуда?

—

швам,

отрапортовал

как

положено.

Доктор Доктор перевел перст

на

сидевшую в углу и не вставшую при появлении

грозного начальника.
—

не

Я

здесь лежу,— сухо сказала девушка,—

и

попрошу

тыкать.

Как здесь лежит?
Комендант, вошедший
—

с

вместе

начальником,

объяснил

доктору Доктору статус больной девушки.

Хорошо,— грозно сказал доктор Доктор,— я выясню.
И вышел из перевязочной. И ПорМы еще поговорим!
тугалов и Добровольский выскользнули из перевязочной
—

—

давно.
—

Что теперь

будет?

—

сказала девушка, но в тоне ее не

чувствовалось испуга, а только интерес к

дальнейших событий. Интерес,
или

чью-то
—

юридической природе

боязнь

или страх за свою

судьбу.

Мне,—

сказал

могут выписать из
480

а не

я,— ничего,

больницы.

я

думаю,

не

будет.

А вас

—

Ну,

если он меня выпишет,— сказала девушка,— я

этому доктору
я

пикнет,
какое на

Доктору обеспечу
его

познакомлю

Колыме

хорошую жизнь.

со

этого

с

возможностями

ее

события. Девушка пролежала
начальник

больницы

не

и

карантина время и уехала, растворилась в

Меня

только

начальством,

есть.

Но доктор Доктор промолчал. Ее
ознакомился

Пусть

высшим

всем

Доктор
пройти мимо

выписали.

решил

положенное

для

небытии.

тоже не арестовал, не посадил

карцер, не загнал на штрафняк, не перевел на общие
работы. Но в очередном отчетном докладе на общем
собрании сотрудников больницы, в битком набитом кинозале мест
в

на

шестьсот,

безобразиях,

в

начальник
он,

которые

рассказал

хирургическом отделении

подробно

во

время

фельдшер имярек сидел в
миски

с

о

собственными

начальник,

тех

глазами

видел

обхода, когда
ел бруснику из одной

операционной и
пришедшей туда женщиной. Здесь

в

операционной...
—

Это

не

операционная,

а

гнойного

перевязочная

отделения.
—

Ну,

все

равно!

Совсем

не все

равно!
Доктор Доктор сощурил
—

глаза.

Подавал

голос

Рубанцев,

новый заведующий хирургическим отделением,— фронтовой
хирург с войны. Доктор Доктор отмахнулся от критикана
и продолжал инвективы. Женщина не была названа по имени.

Доктор Доктор, полновластный хозяин наших
тел, почему-то скрыл фамилию героини. Во

и

сердец

душ,

всех

случаях в докладах, приказах расписываются все
подробности, возможные и невозможные.
А что этому фельдшеру из зеков было за столь
подобных

—

явное

нарушение,
—

—

—

—

да

еще

установленное

лично

начальником?

А ничего.
А ей?
Тоже ничего.
А кто она?

Никто не знает.
Кто-то посоветовал доктору Доктору сдержать на сей раз
свой административный восторг.
—

Через полгода
и

доктора

переведен

или

Доктора

в

через

год

больнице

после

не

этих

было

событий,

давно

за свое рвение куда-то вперед и выше,—

—

когда

он

мой, спросил меня, когда мы проходили
коридору хирургического отделения больницы:
однокурсник

был

фельдшер,
по

481

Вот

—

ваши

дили

это

Да,—

—

и

есть

та

самая

афинские ночи? Там,

перевязочная, где
говорят, было...

прохо

сказал я,— та самая.

1973

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ОЛУ
В магаданский солнечный
воскресенье,

я

посмотрел

день, в какое-то светлое
матч местных команд «Динамо-3»

и

«Динамо-4». Дыхание сталинской унификации определило
это скучное однообразие имен. И финальная группа, и
все состояли из команд «Динамо», что,
предварительная
—

впрочем, и следовало ожидать в городе, где мы находились. Я
сидел далеко, на дальних верхних местах, и сделался
жертвой оптического обмана, мне показалось, что игроки обеих
команд бегают очень медленно, готовя голевую

комбинацию,

удар по воротам наносится, мяч описывает в
воздухе такую медленную траекторию, что весь голевой акт можно
сравнить с телевизионной съемкой замедленной. Но
телевизионная замедленная съемка еще не родилась, не родился и
сам телевизор, так что мое сравнение будет грехом, хорошо
известным в литературоведении. Впрочем, замедленная
киносъемка была и в мое время, появилась на свет раньше меня
или моя ровесница. Я мог бы сравнить с замедленной
и

когда

киносъемкой

этот

тут дело

не в киносъемке, а просто

футбольный

потом сообразил,
футбольный матч

матч и уже

что

Крайнем Севере, в иных долготах и широтах, что
движение игроков тут замедлено, как замедлена вся их жизнь.
Не знаю, были ли среди участников жертвы знаменитой
сталинской расправы с футболистами. Сталин вмешивался не
происходит на

ЦСКА,
разогнали

литературу, в музыку, но и в футбол. Команду
лучшую команду страны, чемпиона тех лет,
1952 году после проигрыша на Олимпиаде. И команда
в

только

в

эта

никогда не воскресла. Среди участников магаданского
матча тех игроков не должно было быть. Но зато мог играть
квартет

братьев

Николай, Андрей,
Старостиных
все игроки сборной страны. В мое
—

время,
Александр
Петр
в описываемое, как выражаются историки, время все братья
Старостины сидели в тюрьме по обвинению в шпионаже
и

—

в пользу Японии.

Председатель ВСФК
482

—

Высшего совета

физической

куль-

—

туры
в

Манцев* был уничтожен, расстрелян. Манцев

большевиков,

старых

ряды

Это

Октябрьского переворота.

было причиной

и

некурная должность, которую Манцев
месяцы,

отделявшие его от смерти,

его уничтожения.
в

занимал

не могла,

Си-

последние

конечно,

Сталина.

насытить жажду мести у

успокоить,

входил

деятелей

активных

В магаданском райотделе мне сказали:
Мы не имеем никаких возражений

против вашего
Устраивайтесь на

—

отъезда

на

на

материк,

Большую

землю.

от нас
работу, увольняйтесь, уезжайте
препятствий, и к нам не надо обращаться
—

будет

не

никаких

вовсе.

Это был старый трюк, известная мне с детства игра.

необходимость

Безвыходность,

есть три раза в день заставляли

бывших арестантов слушать подобные
свои

первые

вольные

документы,

наставления.
вольные

тощие

Я

сдал

документы

Дальстроя, трудовую книжку с единственной
записью, копию свидетельства об окончании фельдшерских
курсов, заверенную свидетельскими показаниями двух
врачей, бывших преподавателей. На третий день поступила

в отдел кадров

заявка на фельдшеров для
государственная власть

Олы,

были
на

на

—

мимо,

останавливались
известны

Колыме

и

с

не

если

на

древности

топонимическая

назван так по имени

Колумба

по

Колумб, то Эрик Рыжий,
побережье Охотском. Была

легенда,
—

север

поселки, в

Ола,

—

которых

где

население от арестантского

многомиллионный поток шел
колымской трассе. Побережье
Арман,

потока

района,

национального

оберегала

ни

что

больше

река

и

сам

край

ни меньше, и что

знаменитый мореплаватель неоднократно бывал там во
своего посещения Англии и Гренландии. Побережье
охраняли законы. Там бывшим зэка можно было жить не

сам

время

всем

—

блатарей,

действующих,

в

ни
этот

бывших,
край

не

ни

сущих,

допускали,

ни

завязавших,

я

но

ни

как

вольняшка имел право посетить благословенные
пища. Там была
острова. Там была рыбалка, а значит
охота
еще раз пища. Там были сельхозы
пища в третий
пища в четвертый раз.
раз. Там были оленьи стада
Эти оленьи стада,— да еще, кажется, каких-то яков Берзин
новоиспеченный

—

—

—

—

завозил

в

начале

собой немалую

заботу

огромных. Среди
многолетние

*

деятельности

многочисленных

безнадежные

Манцев В. Н.

Дальстроя

для государства.

(1889—1939),

усилия
член

—

курьезов

хорошо

Дальстроя

КПСС

с

представляли

Дотаций требовали
помню

приучить

ов-

1906 года.

483

чарок стеречь оленей. Овчарки, которые по всему Союзу
с высшей степенью успеха несли охрану людей, вели
вовсе отказались
лагерные этапы, искали беглецов в тайге
—

оленей, и местное
обычных своих лаек

с помощью

охранять оленьи стада. Этот

удивительный исторический факт
было дело? В

чем тут

а

людей,

не

мало

что ли?

известен.

кому

мозг овчарки заложена

оленей? Так,

для

вынуждено было

население

стада

охранять

Групповая

которую ведут, например, волки в оленьих стадах

все элементы охраны оленей. Но овчарки
никогда, не могли научиться охранять стада. Ни

—

В

программа для

ни

охота,

—

содержит

одна,

опытных не

могли переучить, ни из щенков вырастить

пастухов, а не
Попытка окончилась неудачей, полной победой природы.
Вот на эту оленную, рыбную, ягодную Олу я и выразил
желание поехать. Конечно, там были ставки вдвое меньше
лагерных, дальстроевских, но зато там в государственном
охотников.

боролись

порядке

с лодырями,

с

пьяницами,

ворами,

просто

Магадан на земли Дальстроя, где
действовали другие законы. Председатель исполкома имел
право такой высылки
без суда и следствия
возвращения
праведника в грешный мир. Это распоряжение не касалось,
высылали из

района

в

—

конечно, националов.

каким-нибудь

километров, а

и

магаданской транзитки, где
на тех же
была пересылка, «Карпункт»
в

для

как

заключенных.

Все

это

привлекало

добраться

до Олы?

Конечно,

до места
Оле не оставят. Ловить

общественного
в

были

бухты

в

Веселой. Тут

встретил на улице

—

я

мне

оплатят

ведь

быстро,

новичков

мнения, опросил всех
в

отделе

соседей,

хотелось

на

самой

повезло

стоявших

—

кадров

Я решился на катер,

мне

из окна

Я доверил решение

машину?

бесконечной очереди

пользу катера.

Савоевой

и

какого-то

работы

добраться

мной

меня,

руки путевку, высунутую

лейтенанта-инспектора отдела кадров, но зима здесь приходит

институту

правах,

Олу.

благоухающей рукой

туннеля

со

для

—

суточные с того часа, как я взял в

бы

и вел

и

чистилище

взял путевку на

Но

эта совершалась не

—

—

грешника

что

Высылка

до Магадана морем было сто
путем
тайгой
тридцать. Милиционер брал за руки

сложным

вольных

—

сказочно,

Бориса Лесняка, который

и

99,9%

ходивший из

удивительно.
со

Я

своей женой

так много оказал мне помощи в один из моих

голодных годов,

Есть в

тощих

науке

фараоновских
жизни

хорошо

годов.
известное выражение

«полоса удачи». Удача бывает маленькая и большая. Беда,
говорят, одна не приходит. Неудача тоже не приходит одна. На
484

следующий
бухгалтера
его

на

улице

с

мне выстирать в его

на

я

катер,

главного

бухте Веселой, жена
белье, и я целый

в

квартире
что

то,

стирал

удовольствием

попасть

мне

как

Яроцкого, бывшего

больницы. Яроцкий работал

разрешила

(день)

обдумывая,

день,

тоже

встретил

за

скопилось

время

руках подполковника Фрагина. И это тоже
Яроцкий дал мне записку к диспетчеру. Катер

моего пути в

была удача.
ходил раз

в день, я затащил на

по-блатному,

борт

свои два чемодана, я

один чемодан был

пустой, а во втором
единственный мой дешевый синий костюм, купленный на
Левом берегу еще тогда, когда я был заключенным, и
хитрил

тетрадки со стихами, тонкие

Тетрадочка

моей

строками помимо
у

кто

того,

час отвалил

тетрадочки, уже не из

постепенно

ее

Но

не

—

и доставил меня

больницу для националов. В гостинице
санотдел

района

была

вызвать подозрения

украли.

Олу,

на

—

бумаги Баркана.

рифмованными

заполнялась

воли и не должна

украдет.

—

Катер

в

известный

туберкулезную
бараке размещен был
в

во главе с врачом молодым.

и

Заведующий был

командировке, и мне предстояло ждать два-три дня. Я
познакомился с Олой.
Ола была пуста, беззвучна. Шел ход обратный кеты и
в

горбуши
же

с

в

нерестилищ

спешкой, той

открытое

же страстью

Те же охотники ждали

в тех

море,

сопровождаемый той

проскочить стремительно ущелье.
же засадах. Весь поселок
—

мужчины, женщины, дети, начальники и подчиненные
на реке

стояли

в

эти

больные

только

были

поселок

уборки рыбного урожая. Рыбозаводы,
работали круглосуточно. В больнице

дежурные,
на

тоже

проезжала

а

все

рыбе. Время
телега,

двухметровых досок плескалось

Кто-то кричал

все

дни

коптильни, засолки
оставались

—

отчаянным

где

выздоравливающие

от

в

времени

огромном

серебряное
голосом:

через
ящике

море кеты,

пыльный
из

горбуши.

«Сенька, Сенька!» Кто

безумный уборочный день? Лодырь?
Вредитель? Тяжелобольной?

мог

кричать

в

этот

Сенька, дай рыбину!
И Сенька, не останавливая
—

выбрасывал

вожжи,
на

солнце кету.

фельдшер

дежурный,

что-нибудь,
—

телеги, опустив на минуту
огромную, двухметровую, сверкающую
Местный старичок, ночной сторож и

в пыль

если

когда
есть

я

намекнул,

у хозяев,

Так ведь что дать-то? У

что

хорошо

бы

поесть

(сказал:)
нас есть суп из кеты,

кета, не горбуша. Стоит. Возьми и погрей. Но
ведь ты есть не будешь. Вчерашний мы, например, не едим.
Съев полкотелка этой вчерашней кеты и отдохнув, я по-

вчерашний,

но

—

485

шел на берег купаться. Купание в Охотском море
грязном,
холодном, соленом было известно, но в целях общего
—

образования я поплавал немножко.

Поселок Ола был

пыльным.

Телега, проезжая,

обратится

горы пыли. Но жара стояла давно, и

каменно-подобную
области,

я так

Ола,

поселке

вздымала

ли эта пыль в

глину, как, например, в Калининской
не узнал. День, проведенный мной

никогда и

помог мне увидеть две

особенности

в

этого

северного рая.

Необычайное

количество
—

белокрылых леггорнов
за

яйценоскость,

кур

итальянской

породы,

все хозяева держали только эту

Одно яйцо

очевидно.

породу

на магаданском

базаре стоило сто рублей в те времена. И так как все куры похожи
друг на друга, то каждый хозяин краской метил крылья
своих кур. Комбинация цветов
если семи красок не
—

куры были раскрашены, как футболисты (массовых)
зрелищ, и (напоминали) парад государственных флагов или
географическую карту. Словом, все, что угодно, только не
куриное стадо.
Вторым были одинаковые заборы у домиков хозяев.
Заборы были очень тесно прижаты к домику, усадьба была
крошечная, но все-таки это была усадьба. А так как глухие
хватало

—

заборы

из

а

государства,

из

или

досок

колючей

российский

изгородь для хозяина, то

—

проволоки

палисадник

заборы

—

всех домов

привилегия

ненадежная
Оле

на

были

Это создавало и красоту и колорит,
будто весь ольский мир посажен на миллиметровку для
тщательного изучения: рыболовные сети охраняли кур.
в Охотском
У меня была путевка на остров Сиглан
завешаны

старыми

море,

но

сетями.

—

анкете»

и

не

заведующая райотделом
предложила

Большой потери

я не

вернуться

ощутил

—

взяла

обратно

в

меня

туда

«по

Магадан.

получил документы.

Случайно

эти

путевки сохранились. Надо было добраться до
Магадана, сесть на тот же самый катер, который привез меня
сюда. Это оказалось непросто, и не потому, что я был какойто беспаспортный бродяга или бывший зэка.
мои

катера жил в самой Оле постоянно, и
свой катер, на свою работу оказалось
После трех дней пьянства и простоя катера

Моторист
вытолкнуть его
непросто.
моториста

на

вывели

наконец

медленно повели, то

под

руки

опуская его на

из

километра два до причала, где стоял катер и

группа

—

пассажиров

а то
486

и

два.

человек

Огромная

десять.

туша

родной избы

землю,

очень

и

то поднимая,

набралась большая

Вели

его

приблизилась,

не

меньше

часу,

влезла в рулевую

запустила мотор «Кавасаки». Катер дрогнул, но до
отъезда было еще очень далеко. После всяких обиваний,
оттираний руки моториста заняли привычное положение на
штурвале. Девять пассажиров из десяти (десятым был я)

будку,

к рулевой будке, умоляя остановить и вернуться домой.
Время отлива упущено, в Магадан не попасть вовремя. Все
равно придется возвращаться или дрейфовать в открытом
море. В ответ раздался рев моториста, что он в рот и в нос

бросились

он, моторист, не упустит прилив.
открытое море, и жена моториста
я дал
обошла пассажиров с шапкой «на опохмелку»
пятерку. И вылез на палубу посмотреть, как играют нерпы, киты,
как приближается Магадан. Магадана тут не было, но
берег, скалистый берег, к которому мы все шли, шли и не могли
всех

пассажиров

«Кавасаки»

катера,

помчался

в

—

подойти.

Прыгай, прыгай,— вдруг услышал я совет какой-то
путешествующей не впервые морем Ола
Магадан,— прыгай, прыгай, я тебе кину чемоданы, тут еще
—

женщины,

—

достанешь до дна.

Женщина прыгнула
по пояс. Понимая,

и

было

оба
за

своих

чемодана

мудрый

их

—

протянула

руки

Море

вверх.

ей

что прилив не ждет, я кинул в море
вот

когда

благословлял блатарей

я

совет,— и

спрыгнул сам, ощутив скользкое,
но крепкое, надежное дно океана. Я поймал в волнах свои
чемоданы, подвергшиеся действию не только морской соли, но
двинулся к берегу вслед за
с
чемоданами над головой
попутчиками, которые
приближались к берегу, перегоняя волны прилива, выбрался
и

Архимеда,

закона

бухты Веселой,
Моторист,

и

помахав

рукой Оле

и

мотористу

—

увидев, что все пассажиры благополучно
«Кавасаки» и ушел в Олу

на пристань, развернул

своими

на

пирс

навсегда.

выбрались

—

допивать

то, что осталось.
1973

ПОДПОЛКОВНИК
МЕДИЦИНСКОЙ СЛУЖБЫ
На Колыму подполковника Рюрикова привела боязнь
дело шло к пенсии, а северные оклады были вдвое
старости
—

выше

московских.

Рюриков

не

был

ни

Подполковник медицинской службы
хирургом,

ни

терапевтом, ни венерологом.
487

В первые годы революции он
рабфаковцем
медицинский факультет университета, закончил
—

забыл

невропатолог, но все давно

работал

не

администратором
он

—

не

—

работали где-то

кого

от

но

детей

выработал

юности

ни

Дети

врачами,

жить на средства

он

никогда

его

Мать

рассказывать.

слово

жениться.

из

Рюриков
или

себе

что ему

московских

за

далеко

шестьдесят,

все трое

—

и слышать не хотел,

пользоваться

на

и сюда

для

тысячу коек. Не то

одной

были взрослые

сей

зависеть

так, то лучше умрет. Была и еще
подполковник Рюриков даже и
странное

заведующим. Вот

Подполковнику Рюрикову было

больниц.

что

на

начальника

оклада

как

был всегда

он

большой больницы

Центральной больницы

хватало

его

он никогда, ни одного дня

—

больницы,

начальником

и жил он одиноко.

в

врачом

главным врачом

приехал

заключенных

—

лечащим

пришел на

—

их

убеждение,

счет твердое

не

одна

будет,

чтобы
Еще

помощью.

а

если

случится
сторона дела, о которой

себе старался не
детей умерла давно, взяв с Рюрикова
никогда ни на ком больше
перед смертью
его

—

Рюриков

дал это

слово

и

покойнице

с

не

тех

пор,
с тридцати пяти лет, твердо это слово держал, никогда не
пытаясь даже подумать о каком-то ином решении вопроса.

Ему казалось, что он, если подумает об этом иначе, то
тронет что-то такое болезненное и святое, что хуже всякого
кощунства. Потом он привык, и ему не было трудно. Никому
рассказывал об этом, ни с кем не советовался
детьми, ни с женщинами, с которыми он был близок. Та
женщина, с которой он жил последние годы, врач его
больницы, от первого мужа имела детей
двух
он

не

—

ни

с

—

девочек-школьниц,
Рюрикову хотелось, чтоб и эта его семья жила хоть
немного лучше. Это была вторая причина, заставившая его
и

предпринять такое серьезное путешествие.
Была и третья причина

мальчишеская. Дело в том, что
Рюриков нигде в своей жизни не бывал,
Тумского района Московской области, откуда он
—

подполковник

нигде, кроме

был родом,

и

работал. Даже

самого
в

города Москвы,

молодые

годы

до

где

он

женитьбы

и

рос,
в

университете Рюриков ни одного отпуска и
каникул не провел иначе, как у своей матери в
районе. Ему казалось неудобным, неприличным
обучения в

в

отпуск

укоров

на

курорт

собственной

или

куда-либо

совести.

Мать

учился,

годы

ни одних

Тумском
поехать

еще. Он слишком боялся
жила

долго,

переезжать

прожившую
сыну не соглашалась, и Рюриков понимал ее
жизнь в родном селе. Мать умерла перед самой войной. На
к

фронт Рюриков
488

—

не попал,

хотя и

облачился

в военную

фор-

и

му,

Он
на

войну был начальником
ни за границей, ни на

всю

бывал

не

западе

и

часто

думал, что

вот

он

скоро

Особенно

ничего и не повидает в жизни.

Москве.

в

госпиталя

юге, ни на востоке, ни

умрет

и

так

его волновали и

вообще вся эта необычайная,
Севера. Не только Джек
Лондон, которого подполковник очень любил, поддерживал в
нем интерес к Северу
но и полеты Слепнева и Громова,
интересовали арктические полеты и

романтическая жизнь завоевателей
—

дрейф «Челюскина».
Неужели он так

и

свою

проживет

не

жизнь,

повидав

заветного? И когда ему предложили поездку
Север на три года
Рюриков сразу понял, что это
самого

—

желаний,

исполнение всех его

многолетний труд. И

Одно
ва.

что

он

это

в

больницу

за

награда

удача,
не

согласился,

обстоятельство

только

Его назначили

на

—

советуясь

весь
с

ни

его
кем.

РюрикоКонечно,
Дальнем Востоке,

немного

смущало

заключенных.

для

Дальнем Севере, как и на
ближнем юге, и на ближнем западе, есть трудовые
Но он предпочел бы работу среди вольнонаемного

он знал, что на
и на

лагеря.

было,

персонала. Но вакансий там не
выше

—

начальство

которые
дела

и

да

врачей для заключенных были
и Рюриков отбросил сомнения.

вольнонаемных

отнюдь

не

Было

подчеркивалась.
подполковника
народа, враги

военные

вело

с

затенялась,

Рюрика

оклады
опять-таки

В

подполковником,
не

маскировалась,

обращено
на то,

что

которые

гораздо

двух

беседах,

эта

сторона

а,

серьезнейшее
там

содержатся

родины, колонизующие сейчас

преступники,

тех

наоборот,
внимание
враги

Крайний Север,

используют

всякий

момент

слабости,

нерешительности начальства для своих подлых,
целей, что нужно проявлять величайшую

коварных

бдительность в отношении этого «контингента», так выразилось
начальство. Бдительность и твердость. Но пусть Рюриков
пугается.

Верным

помощником ему

будут

не

все вольнонаемные

работники больницы, значительный партийный коллектив,
который работает в труднейших северных условиях.
Рюриков

за тридцать лет

административной работы

видел

в подчиненных нечто другое. Ему надоели до смерти
расхищения казенного инвентаря, взаимные подсиживания,

пьянство.

Рюриков обрадовался этому рассказу, его как бы
войну против врагов государства. Он на своем

призывали на

участке сумеет выполнить свой долг. Рюриков прилетел на Север
На самолете подполковник
на самолете, в мягком кресле.
тоже не летал никогда
ощущение

было

—

все как-то не приходилось,

великолепное.

Рюрикова

не

тошнило,

и

и
только

489

при посадках у него чуть кружилась голова. Он искренне
пожалел, что не летал раньше. Скалы и чистые краски
северного неба привели его в восхищение. Он развеселился,

себя чуть

почувствовал

не

городом,— он рвался к

и

двадцатилетним

дней, чтобы

даже на несколько

не

хотел

остаться

познакомиться получше с

работе.

Начальник Санитарного управления дал ему свой личный
ЗИС-110, и подполковник прибыл в Центральную больницу,
расположенную в пятистах километрах от местного
«столичного» города.
О приезде подполковника любезный начальник
Санитарного отдела предупредил не только больницу. Прежний
начальник
жилья.

уезжал

Рядом

с

в

отпуск

«на

больницей

в

материк»

так называемый Дом дирекции

—

гостиниц для самого высокого начальства
Там

вышитые

Рюриков провел

и

еще

не

освободил

трехстах метрах от шоссе был
одна из дорожных
—

для генеральских чинов.

ночь, с удивлением разглядывал

бархатные

шторы, ковры, резные вещи из кости,
массивные резные шкафы для одежды ручной

расставленные

работы.
Вещей Рюриков

не развязывал,

утром

напился чаю и

больницу.
Здание больницы было

пошел в

построено незадолго до войны
для военной части. Однако большое, трехэтажное здание в
форме буквы «Т» среди голых скал представляло слишком
удобный ориентир для неприятельских самолетов (техника
далеко ушла вперед, пока решался вопрос о постройке и
двигалась

постройка)
было передано

сама

хозяину

и

За короткое время,
оставалось

без призора

—

—

и

здание

оказалось

медицине.
пока уезжал полк и

ненужным

здание

были разрушены канализация

и

угольная электростанция с двумя котлами пришла в
полную негодность. Уголь не привозили, дрова сожгли, какие
можно было сжечь, и для последней армейской вечеринки
водопровод,

и

сожгли

на

электростанции

все

кресла

из

бесплатным

зрительного

зала.

управление все это понемногу восстановило
трудом заключенных-больных, и сейчас больница

Санитарное

производила внушительный вид.
Подполковник пришел в свой кабинет

—

и был поражен его
Еще никогда в Москве ему не приходилось иметь
личные кабинеты такой вместимости. Это был не кабинет,
а зал для совещаний, человек на сто, по московским
масштабам.
Стены соседних комнат были сломаны, комнаты соеди-

размерами.

490

нены, окна затянуты полотняными шторами с

вышивкой,
рамам

бродило

красное осеннее солнце

и

по

картин,

кожаной

чудесной

по

золотым

обивке кустарной работы диванов,

двигалось по полированной поверхности письменного стола
необычайных размеров.
Все это понравилось подполковнику. Ему не терпелось
назначить часы приема, но немедленно этого сделать было
нельзя и удалось только через

два дня.

тоже не хотел терять времени с

был давно заказан, еще раньше,

самолет

Прежний

чем

начальник

билет

—

отъездом

на

подполковник

Рюриков выехал из столицы.
Эти

два

дня

он

приглядывался

к

к

людям,

больнице.

В

больнице было большое
заведовал

терапевтическое отделение,
врач Иванов, бывший военврач и бывший

им

заключенный. Нервно-психиатрическим отделением заведовал Петр
Иванович Ползунов, тоже бывший заключенный, хоть и
кандидат наук.

Это была категория лиц, внушающая особое

об

этом Рюрикова предупреждали еще в Москве.
Это были люди, с одной стороны, прошедшие лагерную
имевшие право
школу, несомненно, враги, а с другой стороны
и

подозрение,

—

на

общество

вольнонаемных «договорников».

«Ведь

не

кончается же их ненависть к

государству и родине в тот день, как
они получают документ об освобождении,— думал
подполковник.— И все же ведь они имеют другое право, другое
положение, вынуждающее меня им верить». Оба заведующихон не знал,
заключенных не понравились подполковнику
как себя держать с ними. Зато заведующий хирургическим
отделением полковой хирург Громов понравился Рюрикову
он был вольнонаемным,
хоть и
чрезвычайно
—

—

беспартийным,

него

воевал,
—

в

здесь,

отделении,

все

ходили

по

струнке у

чего же лучше.

Сам Рюриков армейскую

службу, да притом на
попробовал только во время войны
субординация нравилась ему больше, чем

поэтому
следует.

Тот элемент организованности, который она вносила

в жизнь,

медицинских ролях,
военная

—

был, безусловно,
обидой

полезен, и

вспоминал довоенные

уговаривания,

объяснения,

Рюриков

свои

иногда с досадой и

труды: бесконечные

подсказы, ненадежные

обещания

подчиненных вместо короткого приказа и рапорта во

всей его

определенности.
Вот и в хирурге Громове ему нравилось,

что

обстановку

хирургическое

отделение
тишине

военного

больницы.

госпиталя

перенести

Он побывал у Громова

больничных коридоров,

в

в
—

в

тот

сумел

мертвой

начищенности медных

ручек.
491

Чем

—

ты чистишь

ручки?

Ягодой брусникой,— отрапортовал Громов,

—

Рюриков

и

подивился. Сам он, чтобы чистить пуговицы своего кителя и
шинели, захватил из Москвы специальную мазь. И вот,

ягода-брусника.

оказывается,

Выскобленные
все сверкало чистотой.
полы, отчищенные алюминиевые ящики в раздатке, шкафы
В

с

хирургической

инструментарием...
А за дверями палат

Рюриков
на

немного

дышало многоликое чудовище, которого

побаивался. Все

озлобленные,

одно лицо:

Громов отворил одну
начальником.

Тяжелый

Рюрикову;

запах

заключенные казались ему

ненавидящие...

небольших

из

гноя,

палат

белья

грязного

перед
не

понравился

он

затворил дверь и прошел дальше.
Сегодня уезжал прежний начальник с женой. Приятно
было думать, что завтра он
уже самостоятельный
начальник. Он остался один в огромной пятикомнатной квартире
с широким балконом-верандой. Комнаты были пусты, мебель
—

начальника

прежнего
кустарной

работы,

массивный
собственника

—

великолепные

какие-то

резной буфет

—

все

шкафы

зеркальные

секретеры

под

красное

дерево,

было мечтой

это

прежнего начальника. Мягкие диваны, какие-то

было имуществом прежнего

это

все

—

стулья

—

Квартира была

голая и пустая.

Подполковник
отделения

пуфы,

начальника.

Рюриков велел
себе койку

принести

больницы, и завхоз, на свой
еще
тумбочку и поставил к

завхозу
и

хирургического

постельное

белье

и

стене

в

большой

Вынул

из

чемодана

риск,

из

захватил

страх

комнате.

Рюриков

стал

разбирать

вещи.

их в

отнес

кухню.
Прежде всего он повесил на стену свою гитару

полотенце,

мыло,

выцветшим

бантом. Это была

не

простая

гитара.

с красным

В

начале

гражданской войны,

когда еще у советской власти не было ни
орденов, ни прочих знаков отличия, когда в восемнадцатом

Подвойский выступал

в печати за введение

орденов, а его

боевые заслуги
без
именным
награждали
орденов
оружием или
гитарами, балалайками.
Вот так красногвардеец Рюриков был удостоен за бои
была
Сам
под Тулой
ему
гитара.
Рюриков
вручена
крыли за

«отрыжку
и

царизма»,— на

фронте

за

—

—

не имел музыкального слуха и, только когда оставался один,

бережно
Струны
492

и

боязливо дергал

гудели,

и

то
то
одну,
другую струну.
в
старик возвращался хоть на минуту
—

великий и дорогой ему мир своей юности. Так он хранил
свое сокровище более тридцати лет.
Он постелил постель, поставил на тумбочку зеркало,
разделся и, сунул ноги в туфли, в одном белье подошел к
окну и выглянул:
коленях. Как

то чудотворцу

много

кругом,

как

людей пришло

молящиеся на
к какому-

сюда

—

молиться, просить наставления, указать пути.
показалось, что и природа не знает решения

Рюрикову

судьбы,

своей

стояли

горы

будто

что и природа ищет совета.

Он снял со стены гитару, аккорды ночью

в

пустой

комнате, оказалось, были особо звучны, особо торжественны и
значительны. Как всегда, подергивание струн успокоило его.
Первые решения были обдуманы сейчас в этой ночной игре

на

гитаре. Он

обрел

волю

для

их

выполнения.

Он

лег

на

и

койку
сразу заснул.
Утром, еще до начала

своего

кабинете, Рюриков

просторном

своего заместителя по

служебного дня в

вызвал

лейтенанта

хозяйственной части,

новом,

Максимова,

и сказал, что

комнату из пяти
самую большую.
остальные пусть вселят тех сотрудников, у которых нет
площади. Лейтенант Максимов помялся и попытался

будет занимать только одну

—

В

несолидно.
объяснить, что это
У меня же нет семьи,— сказал Рюриков.
У прежнего начальника тоже была только жена,—
многочисленные
сказал Максимов.— Ведь будут ездить гости
—

—

—

—

начальники из столицы, которые

будут

останавливаться,

гостить.

Они могут гостить

—

ночь.

Здесь

Но еще

приходил

в

два шага.

том

доме,

где

я

ночевал

И

спрашивал, не
только тогда, когда
и

первую

как вам сказано.

несколько раз в течение этого дня

кабинет

решение?

в

Словом, делайте

Максимов

переменил ли Рюриков
новый начальник стал

сердиться, он сдался.

Первым на приеме был местный уполномоченный Королев.
После знакомства, короткого доклада Королев сказал:
—

—

—

отсюда...
—

У меня

к вам

просьба. Завтра

Что это за Долгое?
Это районный центр

—

я еду в

восемьдесят

Долгое.
километров

Туда автобус большой ходит каждое утро.
Ну, поезжай,— сказал Рюриков.
Нет, вы не поняли,— улыбнулся Королев.—

Я прошу
разрешения воспользоваться вашей личной машиной...
сказал Рюриков.
У меня здесь есть личная машина?
—

—

—

—

Да.
493

—

—

—

начальника)

И шофер?
И шофер...

А

Смолокуров (это была фамилия

куда-нибудь

прежнего

ездил на этой личной машине?

Он ездил мало,— сказал Королев.— Что верно, то
верно. Мало.
Вот что,— Рюриков уже все понял и принял решение.—
Ты поезжай на автобусе. Машину поставьте на прикол пока.
—

—

в гараж для работы на грузовиках...
нужна. А будет нужно ехать, поеду либо на
«скорой помощи», либо на грузовике.
Секретарша приоткрыла дверь.
К вам слесарь Федотов
говорит, что очень срочно...
Слесарь был испуган. Из его бессвязного и торопливого

А

шофера передайте

Мне

она тоже не

—

—

Рюриков понял,
обвалился потолок

рассказа
этаже

что в квартире слесаря на первом

штукатурка рухнула, и сверху
ремонт, а хозяйственная часть ремонт делать не
хочет, а у самого слесаря не хватит денег на такой ремонт.
Да и несправедливо. Платить должен тот, по чьей вине
течет.

—

Нужен

рухнула штукатурка, хоть он и член партии.
—

Подожди-ка,—

Ведь протекло...

Рюриков.— Почему

сказал

протекло? Вверху-то ведь люди живут.
Рюриков с трудом понял, что

в

же

верхней квартире

живет

поросенок, копится навоз, моча, и вот
этажа отвалилась,

штукатурка первого
поросенок мочится на головы нижних жильцов.

Рюриков рассвирепел.
—

Анна

Петровна,— кричал

он

секретарше,— вызовите

мне секретаря парторганизации сюда и того негодяя,

чей

поросенок.

Анна Петровна взмахнула руками и исчезла.
Минут через десять в кабинет вошел Мостовой,
Рюриков,
секретарь парторганизации, и сел у стола. Все трое
—

Мостовой

и

слесарь

—

молчали.

Анна Петровна!
Анна Петровна пролезла

Так

прошло

минут

десять.

—

—

Где

же хозяин

Анна Петровна
—

в

дверь.

поросенка?

исчезла.

Хозяин поросенка

вот он, товарищ

Мостовой,—

сказал слесарь.
—

и

Ах,

вот что,— и

Рюриков

встал.—

Идите

пока

домой,—

выпроводил слесаря.
—

Как

—

494

Да

вы

как

смели

Ты

вы
смели?
закричал он на
держать у себя в квартире?..

не ори,— сказал

—

Мостового.—

Мостовой спокойно.— Где

же его

На

держать?
кабанчика

—

улице? Вот

увидишь

—

сам
Я

каково.

заведешь

много раз

или

птицу

дайте

—

просил

мне

Во всех домах так.
квартиру на первом этаже. Не дают.
Только это такой слесарь разговорчивый. Прежний начальник
умел им глотку-то закрывать. А ты вот слушаешь всякого зря.
—

—

Весь ремонт будет за твой
Нет уж, не будет этого...

Но Рюриков уже звонил,

счет,

Мостовой.

товарищ

бухгалтера,

вызывал

диктовал

приказ.

Прием был

скомкан, смят.

ни

познакомиться

с

Подполковнику

своим

одним

не удалось
ставя

заместителем,

бесконечных бумагах, которые

бесконечное число раз подпись на

перед

ним развертьшали ловкие, привычные руки. Каждый
из докладчиков вооружался огромным пресс-папье, стоявшим
на столе начальника
кустарной резки кремлевской башней с
—

бережно сушил подпись

красными пластмассовыми звездами, и
полковника.

Так

белозубый,

обеда, а после обеда начальник
больнице. Доктор Громов, краснорожий,

продолжалось до
по

пошел

уже ждал начальника.

Хочу

—

работу,—

посмотреть вашу

сказал

начальник.—

выписываете?
В чересчур просторный кабинет Громова вереницей

Покажите,
двигались

был

кого сегодня

больные. Впервые Рюриков

Вереница

лечить.

видел тех, кого он должен

скелетов двигалась перед ним.

А вши у вас есть?
Больной пожал плечами
—

Громова.
Позвольте,
—

и

испуганно посмотрел

это ведь хирургические...

на доктора

Чего бы

им

быть

такими?
Это уж не наше дело,— весело сказал доктор Громов.
А выписывать?
А до каких же пор их держать? А койко-день?
А этого как можно выписать?
Рюриков показал на

—

—

—

—

—

больного

с

Этот

—

гнойными ранами.
кражу хлеба у своих соседей.

темными

Приехал

—

за

полковник Акимов

неопределенной воинской части

—

—

начальник той

самой

полка, дивизии, корпуса, армии,

которая была размещена на огромном пространстве

Эта

воинская

для

себя. Акимов был

часть

когда-то

строила

моложав
и

жену

может,

никто

помочь

не

своих

пятидесяти

—

лет,

Рюриков. Акимов привез больную

подтянут, весел. Повеселел
—

для

Севера.

больничное здание

такая

штука,

а

у вас ведь

врачи.
495

Я сейчас же распоряжусь,— сказал Рюриков, позвонил,
Анна Петровна появилась в двери с выражением полной
—

и

готовности к исполнению

Не торопитесь,—

—

дальнейших приказаний.

сказал

Акимов.— Я

здесь лечусь

не

первый год. Кому вы хотите показать жену?
Да хотя бы Стебелеву.— Стебелев был заведующим
—

терапевтическим отделением.

Нет,— сказал Акимов.— Такой Стебелев есть у меня
Мне надо, чтобы вы показали доктору Глушакову.

—

дома.

Хорошо,—

—

Глушаков

—

его не

сказал

Рюриков.— Но

ведь доктор

заключенный. Не думаете ли вы...
Нет, я не думаю,— твердо сказал Акимов,

—

было улыбки. Он

помолчал.—

и

Дело в

и

в

глазах

том,— сказал он,—

моей жене нужен врач, а не...— полковник не договорил.
Анна Петровна побежала заказывать пропуск и вызов на
Глушакова, а полковник Акимов представил Рюрикову свою
что

жену.
Вскоре из лагеря привезли

Глушакова,

седого

морщинистого старика.

Здравствуйте, профессор,— сказал Акимов, вставая и
здороваясь с Глушаковым за руку,— вот, с просьбой к вам.
Глушаков предложил посмотреть его жену в санчасти
лагеря («там у меня все под рукой, а здесь я ничего не знаю»),
и Рюриков позвонил своему заместителю по лагерю, чтоб
—

выписали пропуск для полковника и его жены.
—

секретарше,

Послушайте, Анна Петровна,— сказал Рюриков
когда гости ушли.— Правда ли, что Глушаков

такой

специалист?

Да уж понадежнее наших,— хихикнула Анна Петровна.
Подполковник Рюриков вздохнул.
Каждый прожитый день жизни был для Рюрикова окрашен
—

особой, неповторимой краской. Были дни потерь, дни неудач,
дни счастья, дни доброты, дни сочувствия, дни недоверия,
дни злобы... Все, что свершалось в этот день, носило
определенный характер, и

Рюриков
к

решения, свои

поступки

от

Сегодня был

его

воли.

иногда умел

этому

день

приспособить

свои

бы не зависящему
сомнений, день

«фону»,

как

разочарований.
Замечание полковника Акимова коснулось чего-то важного,
основного в нынешней жизни
окно,

Акимова

о

Рюриков

существовало,
Рюриков не видел,

496

Рюрикова. Открылось

какое-то

существовании которого до визита полковника

Оказывается, окно не
было видеть такое, чего

не решался думать.
в

него

можно

не замечал раньше.

только

Все

в

этот

было

день

в

сговоре

с

полковником

Акимовым.

Новый, временный заведующий хирургическим

отделением

врач

Брауде
на

намеченные

больницы

гордость

знаменитого

работу,

на
и

тонкий

Воячека,

«нахваталась

сейчас

бушует
Бьет

отделения.
Что

—

Симбирцева

Аделаида Ивановна
ученица

доложил, что ухо-горловые операции,
день, отложены из-за того, что

сегодняшний

диагност,

все

наркотика»,

ли

ее

как

больницу

выразился

комнате
что

стеклянное,

делать? Можно

специалистка,

недавно приехавшая в

процедурной

в

хирург-артист

пожилая

—

связать,

Браудэ,

хирургического

попадает

вызвать

под

конвой

руки.
и

на квартиру?
Полковник Рюриков

отвести

распорядился не связывать
Аделаиду Ивановну, а замотать ей рот шалью и отвести домой и там
запереть. Или влить ей чего-нибудь снотворного в глотку
и
хлоралгидрата двойную, обязательно двойную дозу
сонную унести. Только пусть водят и носят вольнонаемные,
а не заключенные.
В нервно-психиатрическом отделении больной убил своего
—

—

заостренной пикой. Доктор Петр Иванович,
заведующий, сообщил, что убийство вызвано какой-то
кровавой враждой среди уголовников,
и
оба больные
убийца
соседа железной

—

и

убитый, были

ворами.
В терапевтическом отделении у Стебелева
завхоз-заключенный украл и продал сорок простыней. Львов,

уполномоченный,

берегу

уже разыскал эти простыни где-то под лодкой, на

реки.

Заведующая
офицерского

пайка,

Но

самое

заместителем

глубоком
иссякнет

женским отделением

а вопрос

неприятное

по

лагерю.

диване
поток

в

требовала себе

ее решался где-то в столице.

было сообщенное Анисимовым,

Анисимов долго сидел на кожаном

кабинете

посетителей.

Рюрикова,
И

когда

дожидаясь,

они

остались

пока
одни,

сказал:
—

А

что

делать,

Василий

Иванович,

с

Люсей

Попов-

киной?
—

—

С какой Люсей Поповкиной?
Да разве вы не знаете?

Оказалось,

которой
начальник.

что это

была балерина

из заключенных, с

путался Семен Абрамович Смолокуров, прежний
Она нигде не работала и служила только для увеселений

Смолокурова. Теперь («чуть
она все еще

Рюрикову
17 В. Шаламов

без работы

—

не

—

месяц»

распоряжений

захотелось вымыть

подумал

Рюриков)

нет.

руки.
497

Каких еще распоряжений?
немедленно.
На штрафной?
—

к

ее

Отправьте

черту

—

же обязательно
тебе выговор дам

Почему

—

виновата? Да

и

штрафной? Разве

на

целый

—

она

месяц ведь не

работает.

Мы

—

берегли

ее,— сказал Анисимов.

И Рюриков встал
Для кого?
Немедленно, завтра же отправьте.
—

—

*

*

и заходил по комнате.—

*

Когда Петр Иванович поднимался по узкой деревянной
второй этаж к Антонине Сергеевне, он подумал,

лестнице на

что

за

два

года,

как

работают

они

больнице, он еще не

бывал

Петр Иванович

не понимал

в

вместе

этой

дома у главного врача. Он усмехнулся,
понимая, зачем его пригласили. Что ж, этим приглашением
его, бывшего заключенного, вводят в местный «высший круг».

людей,

таких

Рюриков,

как

и

не

казалось, что это какой-то особый
в больших кавычках, «чест«честняги»
путь карьеры, путь
понимая

—

презирал.

няги»,

который

начальником

санитарного

выкручивается,

хочет

изображая

из

Ему

стать

ни

более

ни

как

менее,

управления. И вот ломается,

себя святую

невинность.

Иванович угадал верно. В накуренной комнате
было тесно. Тут сидел и врач-рентгенолог, и Мостовой, и
Петр

главный

бухгалтер.

алюминиевого
—

Входите, Петр Иванович,—

невропатолог снял свой
—

Сама Антонина Сергееона разливала

больничного чайника теплый

Начнем,—

брезентовый
сказала

и

из

слабый чай.

сказала она, когда

плащ.

Антонина

Сергеевна,

и

Петр

и стал смотреть в другую
подумал: «Недурна еще»
сторону.
Начальник лагеря сказал:
«Я пригласил вас, господа (Мостовой поднял брови),
с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие».— Все
засмеялись, и Мостовой засмеялся, тоже подумал, что это чтото литературное. Мостовой успокоился, а то слово «господа»

Иванович

—

—

внушало

ему

тревогу,

даже

если

бы

это

была острота

или

обмолвка.
—

Что

Мы будем

будем делать?

—

сказала

А

498

через

год.

ОН

Антонина

Сергеевна.—

приехал на три года.
Всем нам запретили держать прислугу из заключенных. За что
должны страдать эти несчастные девушки на общих работах?
нищие

Из-за него. О дровах я и говорить не буду.
зиму я не положила на книжку ни рубля. В конце
концов, у меня дети.
У всех дети,— сказал главный бухгалтер.— Но что, что

Из-за кого?

—

Прошлую
—

тут?
Отравить его к чертовой матери,— зарычал Мостовой.
Потрудитесь в моем присутствии таких вещей не

можно сделать
—

—

говорить,—
—

бухгалтер,—

сказал главный

сообщить

Иначе

буду

вынужден

вам,

Антонина

я

куда следует.

Я пошутил.

Потрудитесь так не шутить.
Петр Иванович поднял руку.
—

—

Надо

вызвать

сюда

Чурбакова.

И

Сергеевна, с ним поговорить.
Антонина Сергеевна покраснела. Майор
Почему мне?
начальник
медицинской службы Чурбаков
Санитарного
славился своим буйным развратом и
управления
невероятной крепостью в пьянках. Чуть не на каждом прииске у
него были дети
от врачих, от фельдшериц, от медсестер и от
—

—

—

—

—

санитарок.
—

Да уж

майору Чурбакову, что
его
добивается
места, понятно?
Рюриков
вчерашний член партии, а Рюриков...
ему, что майор
член партии с 1917 года,— сказал,
Рюриков
именно вам. И разъяснить

подполковник

Скажите
—

—

—

вздохнув, Мостовой.— Но
—

Ах,

вы

зачем ему

ничего

не

чурбаковское

понимаете.

место.

Петр Иванович

совершенно прав.

А если написать Чурбакову?
А кто свезет это письмо? Кому не люба на плечах
голова? А вдруг нашего гонца перехватят или, еще проще
—

—

—

он

с

письмом

явится

прямо

в

кабинет Рюрикова. Бывали

такие истории.
—

А по

телефону?

По телефону только пригласите. Вы
Смолокурова сидели слухачи.
Ну, у этого не сидят.
Как знать. Словом, осторожность
—

же

знаете,

что

у

—

—

деятельность и

(1963)

17*

осторожность...

и

деятельность,

ВОЕННЫЙ КОМИССАР
Операция

извлечение

—

из

тела

инородного

пищевода

—

операционный журнал рукой Валентина
Николаевича Траута, одного из трех хирургов, делавших
извлечение. Главным тут был не Траут
а Анна Сергеевна
Новикова, ученица Воячека, отоларинголог столичный, южная
была

в

записана

—

красавица, никогда не бывшая в заключении, как оба ее
ассистента
Траут и Лунин. Именно потому, что главной была
—

Новикова, операция была проведена

на двое суток позже

блистательную ученицу
Воячека отливали водой, отпаивали нашатырем, промывали
желудок и кишечник, накачивали крепким чаем. Через двое
возможного

Сорок

срока.

восемь

часов

суток перестали дрожать пальцы Анны
выливавшая

флаконы

все

хлебавшая

и

миску

Сергеевны

—

Запойная алкоголичка, наркоманка,

операция началась.

в

одну

общую

пойло, чтобы

это

и

с похмелья

темную

вновь

чашкуи

захмелеть

заснуть. Пойла в этих случаях надо было немного. Сейчас
Новикова в халате и в маске покрикивала на
ассистентов, подавала короткие команды
рот был прополоскан,
—

промыт,

и

только

иногда

ассистентов

до

доносился

запах

Операционная сестра поводила ноздрями, вдыхая этот
неуместный перегар, и чуть-чуть улыбалась под маской и

перегара.

не

думали о перегаре.

такие

Операция требовала

делал

операции

впервые.

Ассистенты

улыбку.

торопливо сгоняла с лица

но

раньше,

Для Новиковой

же

это

редко,

не

улыбались

и

внимания.

Траут

Лунин

видел

а

был повод

показать

свой

особый класс, свои золотые руки, свою высочайшую
квалификацию.
Больной
сутки

и

не

еще

понимал,

на

сутки,

Больной

приходилось.

почему

но

операция

жил

откладывается

на

командовать тут не
начальника больницы
ему

помалкивал

—

—

у

было сказано: вызовут. Сначала было известно, что операцию

будет

делать

сказали:

завтра,

Траут,
и

не

потом

Траут,

больного мучительно,
недавно с войны

высокий,

—

—

прошел
а

еще

Новикова.

один

день

и

было для
военный, притом
Все

это

был человек
себя в руки. Больной этот имел
погоны, был райвоенком одного из

но он

он взял

полковничьи

чин

восьми округов Колымы.
К концу войны лейтенант Кононов командовал полком, с

армией

не

хотел

требовались другие

расставаться,

но для

мирного

времени

Всем проходившим переаттестацию
предлагалось продолжить службу в армии в тех же чинах,
500

знания.

в
войсках МВД, используемых для лагерной охраны,
В 1946-м вся лагерная охрана была передана кадровым
частям, не ВОХРу, а кадровикам с нашивками, с орденами·
но

Всем сохранялся прежний чин, полярный паек, ставка, отпуск,
Дальстроя. Кононов
у него была жена,
в
и
Магадане
дочь
быстро разобрался
уже
уперся и на
лагерную работу не пошел. Жену и дочь он отправил на
все полярные льготы

—

—

а сам получил назначение на должность

материк,

«Хозяйство»

десять километров в сторону

—

километров
которых

что

было раскинуто вдоль трассы

его

райвоенком

на

сотни

жили

люди,

был учесть. Кононов быстро понял,
это потеря времени
себе кого-нибудь

должен

вызывать к

тут

—

райвоенкома.

—

добирались

вызываемых. В неделю

до поселка, где жил

Неделю
назад. Поэтому весь учет, переписка велась с
а раз в месяц и чаще сам Кононов на
оказией,
попутной
машине объезжал свой район. С работой он справлялся, но
военком.

—

ждал не повышения, а окончания

демобилизации, забыв

«севера»

—

перевода, просто
Все это

о полковничьих погонах.

Север, неустроенность привели к тому, что Кононов
помаленьку начал пить. Именно поэтому он не мог
объяснить, как в пищевод могла попасть какая-то большая на
даже говорил
ощупь кость, сжавшая его дыхательное горло
вместе

—

—

лишь трудным шепотом.
Кононов со своим инородным телом в пищеводе, конечно,
мог добраться до Магадана, где при Управлении были врачи,

которые

бы ему помощь... Но

оказали

около

года

Кононов

работал в военкомате и знал, что хвалили «Левый берег»
большую больницу для заключенных. Работники больницы
и

мужчины
Кононова.
и

стало

—

женщины

Когда

кость

что

ясно,

врачей, Кононов
Начальником
что

как

принял,

машину

и

воинские

ее

не

приехал

больницы был
операция

тогда

из

«Перевод
Дальстроя». «На Левый,
год

отделе

до

вытолкнет

без

больницу

для

в

Винокуров.

назад:

будет

берег

специалистов
и

или

в

Магадане

увольнение

Левый»,— кричала Новикова в
работала на Алдане,
гнали
ее все дальше на
Ленинграде. Всюду
на

кадров. До Магадана Новикова

Алдана

север.

Левый

на

Он хорошо

которую он только
удачной. Самая главная

была на ученицу Воячека, ибо таких
было в Магадане. Увы, Новикова работала

еще

у

горла

больницы,

надежда
не

билеты

поперек

берег.

укрепится престиж
если

свои

Кононову

сила

никакая

взял

заключенных на Левый

понимал,

хранили
встала

—

—

Сто

—

в

обещаний,

ей нравилось

—

она

тысяча

клятв. На Левом
Высокая квалификация была

нарушенных

крепилась.

501

видна в любом замечании Анны Сергеевны. Она принимала
как отоларинголог и вольных и заключенных, вела больных,
и вдруг начинался запой,
делала операции, консультировала
больные оставались без присмотра, вольнонаемные уезжали,
а заключенных пользовал фельдшер. Анна Сергеевна и глаз не
—

в

казала

отделение.

Но когда Кононов приехал и выяснилось, что необходима
срочная операция, было велено Анну Сергеевну поднять. Но
трудность была в том, что Кононов должен был лежать в
чистая операция.
больнице долго. Извлечение инородного тела
—

Конечно,

в

большой больнице было два хирургических

гнойное и чистое, разный персонал
пограмотнее, в гнойном поплоше. Надо проследить,
на пищеводе.
пройдет заживление раны, тем более
отделения

—

—

—

в

чистом

как

Конечно,

отдельная палата для комиссара найдется. Кононов не хотел
ехать в Магадан, там с его полковничьим чином в
колымской столице делать нечего. Его там примут, конечно, но

забот

не
будет. Там генералы и жены
время у врачей. Кононов там умрет. Умереть
в сорок лет из-за какой-то проклятой кости в глотке.
Кононов дал все расписки, все, какие с него потребовали. Он

и

внимания
генералов

отнимают

понимал,

что

дело

идет

о

его

жизни

и

смерти.

Кононов

мучился.
—

—

—

—

Вы, Валентин Николаевич, будете делать?
Да, я,— неуверенно сказал Траут.
Так что же, что же мы ждем?
Подождем

еще денек.

Кононов ничего не понимал.

Кормили его через нос,
пищу, и умереть от голода он не должен был.
Вас завтра посмотрит еще один врач.
К кононовской койке подвели женщину-врача. Опытные
пальцы сразу нащупали кость и почти безболезненно к ней
заливали

—

прикоснулись.
—

—

Ну, Анна Сергеевна?
Завтра с утра.

Операция эта дает тридцать процентов смертей.
Послеоперационную палату занял Кононов. Кость оказалась такой
огромной, что Кононову было стыдно на нее смотреть, ему
приносили ее в стакане на несколько часов. Кононов лежал в

послеоперационной

палате.

Начальник приносил ему

газеты

иногда.

Все идет хорошо.
Кононов лежал в крошечной палате, где едва умещалась
—

одна койка.
502

Контрольные сроки

прошли, все было

благополуч-

лучше не надо,— сказалась квалификация ученицы Воячека, но какой контрольный срок для тоски! Арестант,
заключенный еще может удержать это чувство в каких-то
но

—

рамках, умеет им управлять с помощью конвоя,
поверок, перекличек, раздачи пищи, а как это все
Кононов посоветовался с начальником больницы.
полковнику.
Я давно жду этого вопроса
человек есть всегда
материальных

решеток,

—

—

Но

Конечно,
могу выписать вас раньше чем
слишком велик риск и редок успех, чтоб им не
через месяц
дорожить. Я могу разрешить вам перейти в палату для
пятый. Тогда
заключенных, там будет четыре человека, вы
человек.

тоска.

я не

—

—

и

интересы больницы,
Кононов немедленно

и

Заключенных
уверило

полковник

ваш

точно

в равновесие.

придут

был выход хороший.
боялся. Больничное знакомство

согласился. Это

не

Кононова, что заключенные все такие же люди, кусать
Кононова, не будут, не перепутают с каким-

его, полковника

нибудь

чекистом

или

новых

прокурором,

как-никак

полковник

он,

Изучать, наблюдать новых людей,
соседей он, полковник Кононов, не будет. Ему просто

Кононов, кадровый

солдат.

скучно лежать одному, и все.
Много недель еще бродил полковник в сером больничном
халате
по
коридору. Халат был казенный, арестантский.
В раскрытую дверь видел я полковника, закутанным в халат,

слушающим какого-нибудь очередного
романиста.
Я был старшим фельдшером в хирургическом отделении
тогда, а потом меня перевели в лес, и Кононов ушел из моей
внимательно

жизни,

как

уходили

следы в памяти,

Еще раз
Кононова

на

тысячи

людей,

фамилию
больницы,

Это был любитель выпить,

фронтовик. Главврачом

в

больнице

он

удержался

удержаться от мелких взяток, от стопки
казенного спирта
и после громкого дела был снят с
начальников, был отстранен от работы, потом снова допущен и
недолго

—

не

заметные

чуть

напомнил мне докладчик, новый главврач

медицинский майор Королев.
закусить,

оставляя

чуть ощутимую симпатию.
какой-то врачебной конференции

мог

—

возник уже в качестве начальника санотдела

Северного

управления.

После войны
поток

хлынул
суда и тюрьмы.
Начальником

на

Колыму

авантюристов,

в

Дальстрой,

на

самозванцев,

больницы был

назначен

Алексеев, носивший Красную зоезду

и

длинные

рубли

скрывавшихся от

майор
майора.

какой-то

погоны

Однажды Алексеев пешком пришел ко мне, интересуясь участ503

ком,

но

не

ни

задал

одного

и

вопроса

обратный путь. Лесной медпункт был

в

в

отправился

километрах

двадцати

от больницы. Едва Алексеев успел вернуться, уже (в тот же
день) был арестован приехавшими из Магадана. Алексеев
был осужден за убийство жены. Не был ни врачом, ни военным,
но успел по фальшивым документам отползти от Магадана
до наших левобережных кустов и там спрятаться. Орден,
все было фальшивым.
Еще раньше на Левый берег

погоны

—

Северного

санотдела

часто

Приезжий,

начальник

приезжал

Эту

управления.

(потом)

должность

одетый,
раздушенный холостяк, получил разрешение стажироваться,
присутствовать на операциях.
занял пьяница главврач.

—

Решил

покровительственно

Месяц

на

переучиваться

улыбаясь,

шептал

шел за месяцем,

очень хорошо

хирурга,—

Пальцын.
каждый операционный

Пальцын приезжал на своей машине из центра

день

Северного

—

Ягодный, обедал у

начальника, слегка ухаживал за его
дочерью. Наш врач Траут обратил внимание, что Пальцын
плохо владеет врачебной терминологией, но
фронт, война,
поселка

—

все

верили

и

охотно

более

тем

операции,

что

такое

начальника

нового

посвящали

(диурез).

в

тайны

И вдруг Пальцын

был арестован
снова какое-то убийство на фронте,
не врач, какой-то полицай скрывающийся.
—

Пальцын

и

Все ждали, что
Отнюдь, все

Вот

этот

больнице,

и

—

и

Королев,
делал

конференций. Доклад

с

орден,
в

Королевым случится
и

партбилет,

и чин

бытность главврачом

доклад

нового

на

одной

в

все

было

на месте.

Центральной

врачебных

из

был

нечто похожее.

—

не

хуже и не лучше
любого другого доклада. Конечно, Траут был интеллигент,
ученик Краузе, правительственного хирурга, когда тот работал
в

главврача

Саратове.
Но непосредственность,

находят

в

отклик

искренность,

начальник

левобережных

собранной

со всей

хирургов,

Колымы,

—

Королев
Врачи эти

кость.

показал.— И

больницу

работу

в

что

приступил

проглотил
вы

—

думаете?

рассказу о
вот

—

такая

извлекли

больной здесь.
было. Вскоре я заболел, был

не

лесную командировку, вернулся через год

заведовать приемным покоем, начал

работать

не на третий день встретил полковника Кононова

504

к

здесь, и

Но больного тут
переведен на

кость

научной конференции,

на

со смаком

хирургическом достижении...
У нас один больной
кость,—

демократичность

любом сердце, поэтому, когда главврач,

в

и

в

чуть

приемном

покое.

Полковник

я

был рад

Кононов

переменилось.

был ему знаком,

и

Я сделал все то,

знаком

левобережной операции. Все
—

—

—

несказанно.
знакомого

не

Начальство

все

только

нашел,

хорошо.

что мог

—

объяснил,

позвонил начальнику,
и перед

мне

никого

снимки, запись к врачам,

герой знаменитой
Кононова,
приемный покой.

что это и есть

оказалось в порядке у

отъездом он зашел ко мне в

Я тебе должен подарок.
Я не беру подарки.

Ведь

я

всем

и сестре, даже

—

и

больным,

начальнику

больницы,

и

хирургам,

что со мной лежали, привез подарки,

по отрезу на костюм. А тебя не нашел. Я
хирургам
отблагодарю. Деньгами, ведь все равно пригодятся тебе.
Я не беру подарков.
—

—

—

—

Цу, бутылку,
Й

наконец, привезу.

коньяк не возьму,

не возите.

Что же я могу для тебя сделать?
Ничего.
Кононова увели в рентгенкабинет, а вольная медсестра из
рентгенкабинета, приходившая за Кононовым, (сказала):
Это ведь военный комиссар, да?
—

—

—

—

—

—

Да, райвоенком.
Вы, вижу, хорошо знаете его?
Да, знаю, он лежал здесь, в больнице.
Попросите его, если уж вам для себя ничего

не надо,
пусть отметит мне в военном билете явку на учет. Я
за триста километров не ехать,
комсомолка, тут такой случай
—

—

сам

бог
—

послал.

Ладно,

Кононов
—

—

—

я

скажу.
я

вернулся,

изложил

ему

просьбу

медсестры.

где она?

Ну,
Вон

стоит.

Ну, давай билет,

у меня с собой штампов нет, но

привезу через неделю,

буду

засунул военный
подъезда.

билет

Прошла

неделя

недели... Месяц...

—

ехать мимо и привезу.— И
в

карман.

Машина

военный комиссар

Через три

Кононов

загудела

не приехал.

у

Две

месяца медсестра пришла ко мне

для разговора.
—

Ах, какую

я сделала

ошибку! Надо было... Тут

какая-

то ловушка.
—

—

—

Какая ловушка?
Я не знаю какая, меня из комсомола исключают.
За

что же

вас

исключают?
505

За связь
военный билет.
—

с

врагом

что

народа,

Да ведь вы отдали комиссару.
Нет, не так было. Я отдала вам,

—

—

комиссару... Вот
вам
руки

это

—

или

и

выясняют

в

а вы

комитете.

Я

комиссару прямо.

из

выпустила

—

то ли

Кому

сказала

рук

я
—

отдала

в

Ведь

вам.

вам?

Да,

—

мне, но я ведь при вас отдал военкому.

Ничего

этого

я

не

знаю.

Знаю только,

что

случилось

ужасное несчастье, меня исключают из комсомола,

увольняют

—

больницы.

из

Надо

—

съездить в поселок, в

Потерять

—

две

райвоенкомат.

недели? Надо было

с

самого начала так

сделать.

Когда

—

вы

Завтра.
Через две

едете?

—

недели в коридоре я встретил медсестру

чернее тучи.

что?
Военком уехал на материк, рассчитался уже. Теперь у
меня хлопоты
новый билет. Я добьюсь, что вас выгонят из
больницы, на штрафной прииск загонят.
Я-то тут при чем?
А кто же? Это ловушка хитрая
так мне и

Ну,

—

—

—

—

—

—

МВД.
Я старался забыть об этой истории. В

объяснили в

обвинял

конце

концов,

допрос не
вызывал, но память о полковнике Кононове окрасилась в какие-то
новые тона.
никто меня еще ни в чем не

и

на

Внезапно ночью меня вызвали на вахту.

Вот

—

он и есть,— кричал из-за

Пропустите!
Проходите. А

Кононов.—
—

собрался
добился расчета
Я

—

Я
проститься.

—

—

фамилию,

не

—

—

506

дела, в

углу стола нашел военный
Если бы на

никак не мог вспомнить, где я его взял.

вспомнил

был. Вот тут
отдай этой даме.

пор
и

и

полковник

говорят, вы на материк собрались?
отпуск, но в отпуск меня не отпустили.
уволился. Совсем. Уезжаю. Заехал

Только проститься?
Нет. Когда я сдавал

—

билет
твою

в

барьера

Нет,—

бы. А

на

все поставлено.

сказал я.—

Левом

Сами ей отдайте.

Что так? Сейчас ночь.

берегу

я

Штамп, подпись,

с

тех

возьми

Я вызову ее сюда из дома
нужно лично, полковник Кононов.
—

Смотри.
Медсестра примчалась,

курьером. А передать

с

—

Поздно уже,

—

все

и Кононов вручил ей документ.

заявления

я

Подождите,

комсомола исключили.

уже

подала,

на

напишите

меня

из

бланке

несколько слов.

Прошу

—

прощения.
морозном тумане.
поздравляю. Если бы тридцать седьмой год

И исчез

Ну,

—

в

бы расстреляли

Да,—

—

за такие штучки,— со

злобой

—

вас

сказала сестра.

сказал я,— и вас также.

1970—1971

РИВА-РОЧЧИ
Смерть Сталина
в

загрубелые

работавшие на износ

не

каких-нибудь

внесла

новых

надежд

сердца заключенных, не подстегнула
моторы, уставшие толкать сгустившуюся кровь

по суженным, жестким сосудам.

Но
многократным

по

эхом

всем
гор,

передач,

радиоволнам
снега,

неба,

ползло

отражаясь

по

всем

закоулкам

под-

нарного арестантского жития одно слово, важное слово,
обещавшее

разрешить

все

наши

проблемы:

то

ли

праведников

объявить грешниками, то ли злодеев наказать, то ли найден
способ безболезненно вставить все выбитые зубы обратно.
Возникли и ползли слухи классического характера
толки об амнистии.
—

Юбилей любого государства
трехсотлетия,

кабинетов,— все
выси

в

наследников,

коронации

это

виде

общения верха и

в

является

от

годовщины

смена

подземный

Это

амнистии.

до

властей,
мир

даже
из заоблачной

классическая

форма

низа.

Традиционная параша, которой все верят,— самая
форма арестантских надежд.
Правительство, отвечая на традиционные ожидания,
объявляет эту самую амнистию.
делает и традиционный шаг
бюрократическая

—

Не отступило

от

обычая

эпохи.

Ему казалось, что
повторить царский жест

—

нравственный долг

перед

и

правительство послесталинской

совершить этот
значит

традиционный

акт,

выполнить какой-то

человечеством,

что

сама

форма

амнис507

тии

любом

в

ее

полна

виде

значительного

и

традиционного

содержания.
Для выполнения нравственного долга любого нового
правительства есть старая традиционная форма, не применить
значит нарушить долг перед историей, страной.
Амнистия готовилась, и даже в спешном порядке, чтобы
—

которую

не отступить от классического

Маленков

Берия,

—

неверных

юристов

было делом

образца.

Вышинский мобилизовали верных

явилась

техники.

Колыму

на

прожившим всю войну

людям,

судьбы

арестантской

от

и

дали им идею амнистии, все остальное

бюрократической

Амнистия
к

и

слепых

в

5 марта 1953 года
размахах маятника

после

надежд

до

глубочайшего

военном поражении и каждом
каждом
военном успехе. И не было прозорливого, мудрого, который
определил бы, что лучше, выгоднее, спасительнее для
разочарования

арестанта

—

—

при

победы

или поражения

страны.

Амнистия пришла к уцелевшим троцкистам и литерникам,
оставшимся в живых после гаранинских расстрелов,
пережившим

холод

восьмого года

Всем,
сапогами

и

кто

и

—

не

был

—

золотого

убит,

кто

забоя Колымы тридцать

лагерей уничтожения.

расстрелян, забит до смерти

прикладами конвоиров,

десятников,— всем,
жизнь

голод

сталинских

уцелел,

бригадиров,
заплатив

нарядчиков

полную

двойные, тройные добавки срока

и

цену

за

к

своему
из Москвы...

пятилетнему, который арестант привез на Колыму
Не было заключенных на Колыме, осужденных по
пятьдесят восьмой статье на пять лет. Пятилетники
это узкий,
тончайший слой осужденных в 1937 году до свидания Берии
со Сталиным и Ждановым на даче у Сталина в июне 1937 года,
—

когда были забыты пятилетние сроки и разрешен метод номер
три для добывания показаний.
Но из этого краткого списка крошечной цифры пятилетников
не
было к войне и во время войны ни одного,
кто не получил бы довеска в десять, пятнадцать, двадцать
пять лет.

А

те

единицы

из

единиц

довеска, не умер, не попал
освободились и поступили на
надзирателем,

бригадиром,

самом золоте и сами стали

в

пятилетников, кто не получил
архив номер три, те давно

службу

—

убивать

начальником

—

десятником,

участка

убивать бывших

своих

на

том

же

товарищей.

Пятилетние сроки на Колыме в 1953 году имели только
осужденные по местным процессам по бытовым статьям.
Таких было очень немного. Им следователи просто полени508

лись

пришить,

было

лагерное дело

пятьдесят

припаять

Иначе:

восьмую.

убедительно, так по-бытовому ясно, что
прибегать к старому, но грозному оружию

надо было

так

не

пятьдесят восьмой статьи, статьи универсальной, не щадящей
ни пола, ни возраста. Заключенный, отбывший срок по
пятьдесят восьмой и оставленный на вечное поселение, ловчил,

чтобы

его снова

закурочили,

людьми, богом и государством

но по всеми

уважаемой

—

—

краже, растрате. Словом,
поймавший срок по бытовой статье отнюдь не грустил.
Колыма была лагерем рецидива не только политического,
но и уголовного.
Верх юридического совершенства сталинского времени
—

в

этом

права

—

сходились

Крыленко

две
и

школы,

Вышинского

два
—

полюса

уголовного

заключался в

преступлений
уголовного и
И Литвинов в своем знаменитом интервью о
что в СССР политических заключенных нет, а есть
государственные преступники,— Литвинов только повторял
«амальгамах», в склеивании двух

—

политического.

том,

Вышинского.

Найти

и

приписать

было сутью

уголовщину

чистому

политику

—

и

«амальгамы».

спецлагерь, как Дахау, для
политического. Их и содержали
равно уголовного
вместе. По указанию сверху. По принципиальному

Формально

рецидива

же

Колыма

—

и

—

теоретическому указанию сверху, отказчиков-уголовников
превратил из друзей во врагов народа и судил их

Гаранин
за

58-й, пункт 14.
Так было всего полезней. Наиболее крупных блатарей

саботаж по

тридцать восьмом году расстреливали, поменьше

в

дали за
отказы пятнадцать, двадцать, двадцать пять лет. Их поместили
вместе с фраерами
пятьдесят восьмой статьей, давая
—

—

блатарям возможность дожить жизнь в

комфорте.

был поклонником уголовщины. Возня с
рецидивом была манией Берзина. Наследство Берзина было
пересмотрено Гараниным и в этом отношении.

Гаранин

вовсе не

Как

в диаскопе по школьной учебной программе, перед
уже видевшими, ко всему уже привыкшими глазами
начальников тюрем, подвижников лагерного дела, энтузиастов
каторги, в десятилетие, приклеенное к войне,— от тридцать

всё

седьмого
друга,

до

как

в

сорок
опыте

седьмого,— то

Бича

являлись группы, контингенты,

в

сменяя,

слиянии

то

дополняя

цветовых

друг

лучей,

категории заключенных в зависи509

луч
правосудия освещал то одну, то
не луч, а меч, который отрубал головы,
другую группу
самым реальным образом убивал.
В освещенном пятне диаскопа, которым управляло
так
называемые
государство, появлялись арестанты просто
ИТЛ, не ИТР
инженерно-технические работники, а ИТЛ
мости

от

как

того,

—

—

—

—

часто сходство букв было
судеб. Арестанты бывшие, бывшие зэки,—
общественная группа, вечное клеймо бесправия;
все, чьи дела уже заведены, но не
будущего

исправительно-трудовые лагеря. Но
и

сходством

целая
арестанты

—

закончены производством, и те, чьи дела еще не начаты
производством.
В шутливой песне исправдомовцев двадцатых годов

—

безымянный автор, Боян или Пимен
трудовых колоний
уголовного рецидива, сравнивал в стихах судьбу воли с
судьбой домзака, оценивая ситуацию в пользу второго:

первых

—

У

нас впереди воля,

А у вас

—

Эта шутка стала совсем не

В высших

что?

шуткой

в

тридцатые

и

сферах

планировали отправку в лагерь
из ссылок, высылок от минус одного до минус пятьсот
городов, или, как это называется в инструкциях, населенных
сороковые

годы.

пунктов.
Три привода в милицию по классической арифметике
равнялись одной судимости. А две судимости давали
юридический повод применить силу решетки, зоны.
На самой Колыме в этом году существовали
каждый со
—

своим управлением, со своим штатом

обслуги

контингенты

—

А, Б, В, Г, Д.
Контингент «Д»

составлял мобилизованных на урановые
секретные рудники, вполне вольных граждан, охраняемых на
Колыме гораздо секретней любого Байдемана.
Рядом с урановым рудником, куда из-за секретности не
допускались обыкновенные зэки, был расположен прииск
Каторжный. Там не только был номер и полосатая одежда,
но стояли виселицы и вершились приговоры вполне реально,
с соблюдением всех законностей.

Рядом

с

лага, тоже
имел номер

Каторжным прииском располагался рудник Берномерной, но не каторжный, где заключенный
—

жестянку, жетон

усиленным конвоем с

Я
510

сам

туда

ехал,

двойным
да

не

—

на

спине,

количеством

доехал,

где

водили

под

собак.

набирали

в

Берлаг

по

анкетам. Много

товарищей

моих попало в эти лагеря с

номером.
Там было

не хуже, а лучше, чем в обыкновенном
исправительно-трудовом на общем режиме.
добыча блатарей и
При общем режиме арестант
надзирателей, бригадиров из заключенных. А в номерных обслуга
—

была

вольная, и в кухню и в ларек

А номер на спине

отнимали
палками

—

это дело

набирали

тоже вольных.

небольшое. Лишь бы у тебя

не

хлеб и не заставляли работать свои же товарищи,
выбивая результат, необходимый для выполнения

Государство просило «друзей народа» помочь
уничтожить врагов народа. И «друзья»
блатари,
и
в
бытовики
это
делали
непосредственном физическом
плана.
физически

—

—

смысле.

Еще тут рядом прииск, где работали приговоренные
тюрьме, но каторга выгоднее
сроки были заменены на
«чистый воздух» трудового лагеря. Кто побыл срок в тюрьме

к

—

выжил, в лагере

—

—

умер.
войну завоз контингента упал до нуля. Из тюрем
всякие разгрузочные комиссии отправляли на фронт, а не на
Колыму
искупать вину в маршевых ротах.
Списочный состав колымчан катастрофически падал
и
В

—

—

хотя

никого

Колымы,
конечно,

ни

на

Большую

один

заявлений

на

землю

заключенный
искупить

не

фронт
ушел

было

вину

не

на

вывозили

фронт,

очень

много

статей, кроме блатных.
Люди умирали естественной колымской смертью,

с

хотя,
—

от

всех

жилам

спецлагеря

стала

вращаться

тромбы, перебои.
Свежую кровь попытались

и

кровь по

то

медленней,

и

дело

давая

влить военными преступниками.

сорок пятом, в сорок шестом завозили целыми
пароходами новичков репатриантов, которых сгружали с
скалистый магаданский берег прямо по списку,
на
парохода
без личных дел и прочих формальностей. Формальности,
как всегда, отставали от живой жизни. По списку на

В лагеря

в

папиросной бумаге, измятой грязными руками конвоиров.
Все эти люди (их были десятки тысяч) имели вполне
формальное юридическое место в лагерной статистике
—

безучетники.
Здесь опять-таки были разные
юридической

фантазии

контингенты

тех лет еще ждет своего

—

простор

особого

описания.
Были
вполне

(очень большие) группы

формальными: «На

с

приговорами-«выписками»

шесть лет для проверки».
511

В зависимости от поведения

судьба

такого

заключенного

Колыме, где и шесть
месяцев
срок зловещий, смертный. А ведь это были шесть лет,
не шесть месяцев и не шесть дней.
Большая часть этих шестилетников умерла от работы, а кто
шесть

целых

решалась

лет

на

—

выжил

были освобождены

—

все в один день по решению XX

съезда партии.

Над безучетниками

бараках

с

кто

и

ночь

В

материка.
и

день

теми,

день

списку,— трудился

приехавший

—

Колыму

на

аппарат

тесных

шли

ночь

прибыл

колымских

землянках,
и

допросы,

по

правосудия,

Москва

принимала

кому пятнадцать, кому двадцать пять, а кому и
высшая мера. Оправданий, очищений я не помню, но я не
могу знать всего. Возможно, были и оправдания и полные
решения

—

реабилитации.
Всех

этих

сути

Они

прибыли

или

они

не

но

еще

на

отказа

—

Колыму, чтобы
но

живых,

выбить

могли

также

не

шестилетников,

тоже

работать

всем

заставляли

дела,

колымским законам: три

троцкистов

а

следственных,
по

следственных

расстрел.
сменить мертвых

уставших
только

по

до

такой

грамма

что

степени,
из

золота

камня,

и самого камня ни грамма.
Изменники

время

войны

родины,

мародеры

арестантские

двери, переменили решетки

наполнили

бараки и
бараках и

опустевшие

за

Подновили

землянки.

в
землянках, перемотали
колючую проволоку вокруг зон, освежили места, где кипела
жизнь
в тридцать
а правильней сказать: кипела смерть
восьмом году.
—

—

Кроме пятьдесят восьмой статьи, большое количество
сто девяносто
заключенных было осуждено по особой статье
—

второй. Эта

сто девяносто вторая статья, вовсе не замеченная в

мирное время, пышным цветом расцвела с первым выстрелом
с
первым
разрывом бомб и стрельбой
пушек,
Сто девяносто вторая статья в это время поспешно
как и всякая порядочная статья в такой ситуации,

дополнениями, примечаниями, пунктами
мгновенно

сто

девяносто

был исчерпан

вторая

автоматов.

обрастала,

параграфами. Появились

и

«а»,

«б»,

«в»,

«г»,

«д»

—

пока

алфавит. Каждая буква этого
грозного алфавита обросла частями и параграфами. Так
девяносто вторая «а», часть первая, параграф второй.
Каждый параграф оброс примечаниями, и скромная с виду
не

весь

—

девяносто

дремучий

вторая статья раздулась, как паук,
лес

сто

напоминала

своим чертежом.

Никакой параграф,
512

и

сто

часть, пункт,

буква

не

карал

менее

пятнадцати лет и

не

освобождал

от

работы. Работа

заботились законодатели.
Всех осужденных по сто девяносто второй

главное,

Колыме неизменный

работы

—

это

о чем

облагораживающий труд

кайлом, лопатой

с

И

тачкой.

и

статье ждал на

—

только

общие

это

же

все

была

не пятьдесят восьмая статья.

Сто девяносто вторую давали
жертвам

Или
на

сопротивление

по

следователь

за

на

не

месте,

ярлыка

не

которых

во

войны

время

могли

выжать

тем

ни

агитации,

ни вредительства.

ни измены,

не

из

правосудия,

своим

высоте

не

качествам
приклеить

сумел

то

преступление,

старомодное

физического

волевым

и

было таким,

лица

что

оказался
модного

ли

следователю

применении метода номер три он не решился дать
указания. Этот следовательский мир имеет рвои отливы и
приливы, свою моду, свою подпольную борьбу за влияние.
надоело, а о

Приговор

—

всегда

действующих,

ряда

результат

часто

внешних причин.

Психология
камни

еще

здесь

творчества

не

положены

в

не

описана,

даже

важную стройку времени.
Вот по этой-то сто девяносто второй статье и был
завезен на Колыму с пятнадцатью годами срока минский
инженер-строитель Михаил Иванович Новиков.
первые

эту

Инженер Новиков был тяжелый гипертоник с постоянным
порядка двухсот сорока в верхней цифре

высоким давлением

аппарата Рива-Роччи.
Гипертоник нетранзитарного

типа, Новиков жил постоянно
под опасностью инсульта, апоплексического удара. Все это
знали и в Минске, и в Магадане. На Колыму запрещалось
возить таких

Но

с

больных

тысяча

—

для этого и существовал медосмотр.
всеми
седьмого
года
тридцать

девятьсот

медицинскими учреждениями тюрем, пересылок и
а

для

этапа

Владивосток
для

подтверждали

—

лагерей

—

Магадан
приказ дважды
спецлагерей, для КРТД и
этот

заключенных

вообще
а

для контингента, которому предназначалось жить,
главное
умирать на Колыме,— все ограничения по
—

инвалидности

и

по

были

возрасту

сняты.

Колыме предлагали самой выбросить шлак обратно по той
же бюрократической дороге: акты, списки, комиссии, этапы,
тысяча виз.
Действительного

Отправляли

шлака

не только

назад

слабых

привезли

много.

безногих, не только
забои, отправляли и

и

шестидесятилетних стариков в золотые

туберкулезников и сердечников.
513

Гипертоник

в

таком

казался

ряду

не

больным,

а

филоном, который не хочет работать,
государственный хлеб. Пайку жрет без отдачи.
Таким краснорожим филоном и был в глазах

ест

здоровым краснорожим

инженер Новиков, заключенный участка Барагон близ
Оймякона, дорожного управления Северо-Восточных
исправительно-трудовых лагерей летом 1953 года.
начальства

Аппаратом Рива-Роччи, к сожалению, владеет не всякий
медик Колымы, хотя считать пульс-то, чувствовать его
наполнение должен уметь и фельдшер, и санитар, и врач.

Рива-Роччи

Аппараты
вместе

с

термометров,

ни

принял

как

за

на

вольный

том

который

пункте,

фельдшер

—первая

—

медучастки

Но

ни

я

только

моя

работа

что

было. Был только аппарат
был сломан, как термометры. На Колыме

вольным

лет,— не

десять

Рива-Роччи; он не
сломанный термометр

берегут

актировки

Помпеи,

приметы

все

бинтами, йодом.

термометрами,

бинтов

на

завезли

—

все

проблема,

стеклянные

будто

как

черепки,

какой-нибудь

осколок

списать

поэтому до списания, до
это

хеттской керамики.

обходиться не только без
без термометра. Термометр, даже

Врачи Колымы привыкли

аппарата Рива-Роччи,

но

и

Центральной больнице,
остальным

определяют

ставят

только

тяжелобольным,

«по

температуру

—

пульсу»

в

а

так

бесчисленных лагерных амбулаториях.
мне
было известно хорошо. На Барагоне
это

же

делают и в

Все
увидел,

Рива-Роччи

что

в

полном

порядке,

фельдшер, которого я сменил.
На фельдшерских курсах я был хорошо

им

только

я
не

пользовался

пользованию

аппаратом.

Практиковался

миллион

обучен

раз

во

время

учебы, брал поручения перемерить давление у населения
инвалидных
бараков. Со стороны Рива-Роччи я был подготовлен
хорошо.
Я принял списочный состав,
инструменты,

шкафы. Не

бывшим зэком;
фельдшером,
отдельной «кабинке» барака, а в
хотя

топчана
кабинка

—

и

много

человек двести, медикаменты,
—

шутка
я

я

был

уже

вольным

жил

за

зоной,

общежитии на
бедней, холодней, неуютней, чем моя
вольном

не

в

четыре

в лагере.

мне надо было идти вперед, глядеть вперед.
Незначительные перемены в моем личном быту меня
мало смущали. Спирт я не пью, а в остальном все было в

Но

пределах

общечеловеческой,

нормы.
На первом
514

же

приеме

меня

а

значит,

дожидался

и

у

арестантской

дверей

человек

лет сорока в арестантском

на глаз.
Я не

в

веду

кончаются

они

лагере

бушлате, чтоб
с

разговоров

предложением взятки,

взятка делаются так,

наугад,

поговорить с глазу
на

глазу

на всякий

глаз

—

обещанье

причем

случай.

все
или

В этом есть

глубокий
когда-нибудь разберусь
вопросе
подробно.
Тут, на Барагоне, было что-то в тоне больного,
заставившее меня выслушать просьбу.
смысл, и

в

я

этом

Человек попросил осмотреть его еще раз, хотя проходил
в общем осмотре
с час тому назад.
В чем причина такой просьбы?
А вот в чем, гражданин фельдшер,— сказал человек.—
Дело в том, гражданин фельдшер, что я болен, а
—

уже

—

—

освобождения мне не дают.

Как

—

так?

же

Да вот,

—

Я записал

Я

в

пощупал

счесть.

Я

болит,

стучит в висках.
Новиков
Михаил Иванович.
книгу:
пульс. Пульс грохотал, частил, невероятно

голова

поднял глаза

от минутницы-песочницы в

недоумении.

А

—

этим

вы можете,— зашептал

аппаратом?

Новиков,—

он показал на

—

пользоваться вон

Рива-Роччи

на углу стола.

Конечно.
И мне можете смерить давление?

—

—

Пожалуйста,

—

хоть сейчас.

Новиков торопливо разделся,
манжетку вокруг
Я вставил

своих
в

уши

«манжет»,

столу и обернул
есть рук, точнее, плеча.

сел к

то

фонендоскоп. Пульс застучал

ударами, ртуть в Рива-Роччи бешено
Я записал показания Рива-Роччи

бросилась
—

громкими
вверх.

двести шестьдесят на

сто десять.

Другую руку!
Результат был
Я

Диагноз

твердо

—

тот же.

записал в

гипертония

книгу:

от

работы.

260/110».

Значит, я могу не
Конечно.
Новиков заплакал.
—

«Освободить

работать завтра?

—

Да что у тебя за вопрос? Что за конфликт?
Видите, фельдшер,— сказал Новиков, избегая
прибавлять «гражданин» и таким образом как бы напоминая мне,
что я
бывший зэк.— Фельдшер, которого вы сменили, не
—

—

—

умел пользоваться аппаратом

и

говорил, что аппарат испор515

А

чен.

я

—

Ну

—

будешь

что ж,

землю, то в Магадан.
На другой же

пока получать

ты

и

если

уедешь

был

я

день

с

с

материка,

воли.

не проверяя давления.

меня завезли,

тебя сактируют,

Минска,

с

гипертоник еще

На Колыму

освобождение,
не

вызван

в

а потом

Большую

на

кабинет Ткачука,

ОЛПа в звании старшины. По правилам
должность начальника ОЛПа должен занимать лейтенант:
нашего

начальника

Ткачук

очень держался за свое место.

Вот

—

освободил

ты

работы

от

Новикова. Я проверял

—

он симулянт.

Новиков не симулянт, а гипертоник.
Я вызову комиссию по телефону. Врачебную.

—

—

будем

освобождать

его

Тогда

и

работы.

от

Нет, товарищ начальник,— сказал я, по-вольному
Ткачука, мне было привычней «гражданин начальник».

—

именуя

Всего год назад.— Нет, товарищ

освобожу

работы,

от

Комиссия либо утвердит
Вы

работы.

действия, либо

мои

написать

можете

Сначала

начальник.

я

его

а вы вызовете комиссию из управления.

на

меня

снимет с
но

рапорт,

попрошу

вас моих чисто медицинских дел не касаться.

На
В

—

с Ткачуком
Ткачук вызвал

разговор
а

были

комиссии

Роччи
с

этом

бараке,

в

остался

всего

два

окончился.

Новиков

комиссию

из

врача,

оба

с

один с отечественным, таким же, как
с

японским,

трофейным

мой,

круглым манометром.

манометру было легко приспособиться.
У Новикова проверили кровяное давление,
совпали
и

с

Составили

моими.

Новиков

бараке

в

стал

же

мои

об

акт

ждать

а

Рива-

другой

Но

к

цифры
Новикова,

инвалидности

инвалидного

этапа

или

Магадан.

попутного конвоя для отъезда в

Меня

управления.

аппаратами

медицинские

начальники даже

не

поблагодарили.

Сражение

мое

с

Ткачуком

бараке.
Ликвидация вшей, которой

не

осталось

неизвестным

добился

по

для

заключенных в

изученному мной

я

способу,

Центральной больнице, прожарка в
бензиновых баках
опыт второй мировой войны. Ликвидация вшей
в лагере, ее портативность, дезинфекция, надежность,
вошебойка моей системы и примирила Ткачука со
скорость
в

—

—

мной.
А
—

Новиков скучал, ждал этапа.
Я ведь могу делать что-нибудь легкое,— сказал как-то

Новиков
516

на

вечернем

моем

приеме.— Если

вы

попросите.

—

Я не попрошу,— сказал

Новиковский вопрос

я.

личным моим вопросом, вопросом моего

стал

фельдшерского

престижа.

Новые

бурные события

в

отмели

сторону драму

вошебойки.
Пришла амнистия, вошедшая в историю
Берии. Текст ее был отпечатан в Магадане
гипертоника и чудеса

как

амнистия

и

разослан
лагерное

во

глухие уголки Колымы, чтоб благодарное
человечество чувствовало, радовалось и ценило, кланялось и
благодарило. Амнистии подлежали все заключенные, где бы они
ни находились, и восстанавливались во всех правах.
все

Освобождалась вся пятьдесят восьмая
части и параграфы
все поголовно,
—

пункты,

во всех правах

По

—

пятьдесят

туманной

юности

умерли, или

пять

восьмой

тридцать

освободились,
по

с

—

все

восстановлением

со сроком наказания до пяти лет.
лет

года.

или получили

восьмой

пятьдесят

только

давали

седьмого

Сроки, которые давал Гаранин
за саботаж

статья

Эти

на

заре

люди

или

дополнительный срок.

блатарям
пункт

—

он

их

судил

четырнадцатый,—

блатари освобождались. Целый ряд бытовых
получал сокращение, значит, сокращение получали
осужденные по сто девяносто второй статье.
Эта амнистия не касалась заключенных по пятьдесят
восьмой статье, имеющих вторую судимость, а касалась
отменялись, и

статей

только рецидивистов-уголовников. Это был типичный сталинский
«вольт».
Ни один человек не мог выйти за пределы лагеря, если он
был осужден ранее по пятьдесят восьмой статье. Если только
не пользоваться словом «человек» в блатной терминологии.

Человек

на

блатном

языке

преступного мира.
Таков был главный
принимал сталинскую

—

значит

вывод

из

блатарь,

амнистии

уркаган, член
Берии.

Берия

эстафету.

Освобождались только блатари, которых так преследовал
Гаранин.
Все уголовники по амнистии Берии были освобождены
«по

чистой»

правительство

с

восстановлением во всех

видело

истинных

правах.

В

них

друзей,

надежную опору.
заключенных по пятьдесят

Удар был неожидан не для
восьмой статье. Те привыкли к таким сюрпризам.
Удар был неожидан для администрации Магадана, которая
ждала совсем другого. Удар был крайне неожидан для
самих
По

блатарей, небо

Магадану

и

по

всем

которых

внезапно

поселкам

Колымы

делалось

чистым.

бродили убийцы,
517

воры, насильники, которым при всех обстоятельствах надо
и
было есть четыре или по крайней мере три раза в день
—

не

если

с

щи

наваристые

бараниной,

перловую кашу.
Поэтому самое разумное,

по

то

крайней мере

что мог сделать практик

это быстро
разумное
подготовить транспорт для дальнейшего движения этой мощной волны
на материк, на Большую землю. Таких путей два: Магадан,
классический путь колымчан
через море во Владивосток
начальник, самое простое и самое

—

—

со всеми навыками и

терминологией

еще сахалинских времен,

еще, николаевской чеканки.
был второй путь
через тайгу

царской
И

—

Алдана,

до

а

там

в

верховья Лены и на пароходе по Лене. Этот путь был менее
популярен, но и вольняшки, и беглецы добирались до

Большой земли и этим путем.

Третий путь был воздушным. Но арктические рейсы
Севморпути при нетвердой арктической летной погоде обещали
тут только случайности. Притом грузовой «Дуглас», берущий
четырнадцать человек, явно не мог решить транспортной
проблемы.

На
фраера

—

волю очень хочется, поэтому все

торопились

это понимали и

оформить

блатари,

свои

—

и

документы

блатные
и

и

ибо,

выехать,

правительство может одуматься,

изменить решение.

Грузовики всех лагерей Колымы были
мутной волны.

заняты под

этапирование этой

И надежд
отправят

Тогда

не

было,

что

наших,

барагонских, блатарей

быстро.
их отправили в направлении

самостоятельного движения вниз по Лене
пароходство выдало

освобожденным

—

от

Лены для

Якутска. Ленское
и помахало рукой,

пароход

облегченно вздыхая.
В

пути

продуктов

не

оказалось

достаточно.

Менять

что-

либо у жителей никто не мог, ибо и имущества не было,
не было и жителей, которые могли бы продать что-нибудь

Блатари, захватившие пароход и командование
штурмана), на своем общем собрании вынесли
решение: использовать на мясо фраеров, соседей по пароходу.
Блатарей было гораздо больше, чем фраеров. Но даже
съестное.

(капитана и

если бы

блатарей было

меньше

—

решение их не изменилось

бы.

Фраеров
но по

резали, варили в пароходном котле постепенно,
зарезали всех. Остался, кажется, или

прибытии

капитан, или штурман.
518

Работа

приисках остановилась

на

и

нескоро вошла в

обычный ритм.

Блатари

спешили

и начальство

ошибка

—

расстаться

с

могла

обнаружиться.

опасным контингентом.

Спешило
Но это не

было ошибкой, а совершенно сознательным действием
свободной воли Берии и его сослуживцев.
Я хорошо знаю подробности этой истории, потому что из
Барагона в этом этапе уезжал товарищ и одноделец
инвалида Новикова
Блумштейн. Блумштейн поторопился выйти
из колес машины, попытался ускорить ее ход и погиб.
—

Был приказ

оформление

Были

дел.

манер выездных

Магадана

из

—

созданы

трибуналов,

разбор,

всемерно ускорить
специальные

комиссии

на

раздававших документы на месте,

а не в управлении, в Магадане, чтобы хоть как-нибудь
ослабить грозный и мутный напор этих волн. Волн, которые
нельзя

было

назвать человеческими.

Комиссии привозили

на места готовые

Группа освобождения,
поработала хорошо.
Наш лагерь

бытовиков,—

—

так это называется,

кому

свобода.

в лагерном

учете

дорожная командировка, где было много

вовсе опустел.

торжественной обстановке

Приехавшая комиссия вручила
духовой оркестр,

трубы которого играли туш после чтения
приказа о расстрелах в забоях тридцать восьмого
более

в

под тот же

каждого

серебряные

путевку в жизнь

—

документы

скидка, кому замена, кому вовсе ничего, кому полная

чем сотне жителей

года,

нашего лагеря.

освобождением или скидкой срока
Среди
(в чем было нужно расписаться на формальной,
этих ста человек с

отпечатанной

и

заверенной всеми гербами выписке) был у нас
который ни в чем не расписался и

один человек,
по

в

лагере

выписку

своему делу в руки не взял.
Этим человеком был Михаил Иванович Новиков

—

мой

гипертоник.
Текст амнистии Берии был расклеен на всех заборах
у Михаила Ивановича Новикова было время его

в

зоне, и

изучить, обдумать и принять решение.
По расчету Новикова, он должен был быть
по

чистой,

а

как

только

менялся

не

до

выхода

срок,
на

каким-то

сокращением

В привезенных

блатарь.

чистой,
месяцев

с

не

так

что

свободу.

же

документах

оставалось

Новиков

освобожден
сроков.

не

По

Новикову

несколько
взял

документов,

расписался нигде.

Представители

комиссии

говорили

следует отказываться от извещения

Новикову,

что

ему

не

о новом исчислении своего

519

срока. Что, дескать, в управлении пересмотрят и, если сделали
ошибку, ошибку исправят. В эту возможность Новиков
верить не хотел. Он не взял документов и подал встречную

жалобу,

Блумштейн, с
Белорусскую тюрьму,

ее написал юрист, земляк-минчанин

вместе

которым

Новиков

лагерь

Колымы. В

и

прошел

барагонском бараке
блатари, «кушали вместе».

они

и

спали

и

вместе

Встречная жалоба
со своим расчетом своего собственного срока и своих
возможностей.
Так Новиков остался в опустевшем барагонском бараке с
кличкой дурака, который не хочет верить начальству.
как говорят

и,

Подобные встречные жалобы, поданные утомленными,
уставшими людьми в момент возникшей надежды,— крайняя
на Колыме и вообще в лагерях.
Заявление Новикова было переслано в Москву. Еще бы!
Свои юридические познания и результат этих познаний могла

редкость

оспорить только Москва. Это знал и Новиков.

Мутный кровавый

поток

плыл

трассам, прорываясь к морю, к

Другой мутный

земли.

поток

пристани, аэродромы, вокзалы

Сибири,
на

доплыл до

Иркутска,

по

колымской земле, по
к свободе Большой

Магадану,

проплывал Лену, штурмовал
Якутии, Восточной и Западной

до

Новосибирска

и тек дальше

землю, сливаясь с мутными, столь же
волнами
потоков.
владивостокского
магаданского,

Большую

кровавыми

Блатари

изменили климат городов

—

в

Москве

грабили

столь

Магадане. Немало было лет потрачено,
легко,
немало людей погибло, пока мутная волна не была загнана
же

как

обратно

за

Тысячи

и

в

решетку.
новых

«параш»

вползало

в

лагерные

фантастичнее другой.
С фельдъегерской почтой из Москвы

бараки,

одна грознее,

через Магадан
параши редко возят
привезли не парашу
фельдъегерской почтой,— а документ о полном освобождении

к нам

—

Новикова.

Новиков получил документы, опоздав даже

к

шапочному

амнистии, и ждал случайной автомашины, боясь даже
подумать о том, чтобы пуститься тем же путем, что

разбору

Блумштейн.
Новиков
в

сидел

амбулатории
В

ежедневно

и ждал,

у

меня

на

кушетке-топчане

ждал...

это время

Ткачук получил первое пополнение людей
опустошительной амнистии. Лагерь не закрывался,
оказывается, увеличивался и рос. Нашему Барагону отводилось

после
новое
520

помещение,

новая

зона,

где

возводились

бараки,

а

стало

быть,

и

и
караульные вышки,
разводов на работу. Уже
арки лагерных ворот был прибит официально

и

есть

лозунг: «Труд

геройства».
Рабочей

и

изолятор,

на

фронтоне

вахта,

для

площадка

силы

дело

было

чести,

дело

славы,

принятый
дело доблести

бараки были

сколько угодно,

выстроены, но сердце начальника ОЛПа тосковало: не было

было

не
и

газона

цветы,

и

это лагерь

до

и

газон,

клумб
—

и

Все было под руками

цветами.

который

человека,

А без

с

мог

бы

и

—

клумбы,
и

трава,

для палисадника, не

третьего класса.

Магадана, Сусумана, Усть-Неры.
Но и третий класс требует цветов
Ткачук опросил поголовно всех

соседний ОЛП

—

было только
бы провешить клумбы и газоны.
без симметрии лагерной, какой же

рейка

газонов,

хотя

и

Барагону было

далеко

и симметрии.

съездил

лагерников,

в

нигде не было человека, имеющего

инженерное образование, техника, который
клумбу без нивелира.

может провешить газон и

Таким человеком был Михаил Иванович Новиков. Но
Новиков из-за своей обиды и слушать не хотел. Приказы
Ткачука уже не были для него приказами.
при бесконечной уверенности в том, что арестант
предложил Новикову провешить лагерь.
Оказалось, что память заключенного гораздо цепче, чем думал
начальник ОЛПа.

Ткачук

все

забывает,

День
никто

не

«пуска»
мог.

За

лагеря
два

Новикова, ломая свое
а

приближался. Провешить

дня

до

открытия

самолюбие,

не

Ткачук

приказом,

не

цветник

попросил
советом,

просьбой.
На просьбу

начальника ОЛПа Новиков ответил так:
О том, чтобы по вашей просьбе мне что-нибудь
делать в лагере, не может быть и речи. Но, чтобы выручить,
я подскажу вам решение. Попросите вашего фельдшера, пусть
и все будет
готово в какой-нибудь час.
он мне скажет
Весь этот разговор с соответствующим матом по адресу
Новикова был мне передан Ткачуком. Оценив ситуацию, я
попросил Новикова провешить лагерь. Все было кончено в
—

—

Клумбы были

какие-нибудь два
разбиты, цветы

часа, и лагерь сиял чистотой.
посажены, ОЛП открыт.
Новиков уехал из Барагона с самым последним перед зимой
пятьдесят третьего
пятьдесят четвертого года этапом.
—

Перед

отъездом мы повидались.

Желаю вам уехать отсюда, освободиться
по-настоящему,— сказал мне человек, который сам себя освободил.— Де—

521

ло идет к этому,

уверяю

вас.

Дорого бы

я дал,

чтобы

Минске или в Москве.
Все это пустяки, Михаил Иванович.
Нет, нет, не пустяки. Я
пророк. Я предчувствую, я
предчувствую ваше освобождение!
встретиться с

вами

где-нибудь

в

—

—

—

Через
{1972)

три месяца

я

был

в

Москве.

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Колымская эпопея Варлама Шаламова, над которой работал он двадцать
лет (1954—1973), включает шесть сборников рассказов и очерков:
«Колымские рассказы»,

«Левый берег», «Артист лопаты», «Очерки преступного мира»,

«Воскрешение лиственницы», «Перчатка, или КР-2».
Две книги рассказов Шаламова, вышедшие в издательстве
«Современник» («Левый берег», 1989, и «Колымские рассказы», 1991), впервые
полностью включают
колымскую эпопею,
огромную
эту
трагическую
мозаику великого русского писателя, это свидетельство очевидца из самого
ледяного ада сталинских лагерей,
«Каждый мой рассказ

—

это

абсолютная достоверность... Каждый

писатель отражает время, но не путем

познанием

с

помощью

самого

изображения виденного

чувствительного

в

на пути, а
—

мире

инструмента

собственной души, собственной личности»,— писал Шаламов в письме 1971 года,
Шалимов называл свой творческий метод «новой прозой». Единственный
инструмент писателя, создателя новой прозы

—

его

собственная душа.

Ничему нарочитому, ничему искусственному, внешнему, литературноукрашающему

в ней нет места. Читатель не чувствует ни малейшего

отчуждения между собой и автором. Это разговор без посредников.
Человеческая душа гола, проста и неисчерпаема в своей причастности к началам
это обращение к своей душе, а значит
к
мироздания. Новая проза
душе каждого человека.
—

Когда-то

в

—

отрицательной рецензии

на рассказы Шаламова

«проницательный» критик написал, что герои колымских рассказов лишены
социальных

признаков,

они

—

а автор

просто замученные люди,

«абстрактный гуманист», сострадающий им. За этой

—

преамбулой

просто
прямо

последовал вывод, что печатать рассказы нельзя. Он был прав, этот критик.
Автор не отождествляет себя с классом, группой или иной социальной
категорией. Он человек и

обращается

к

другому

человеку и тем самым

—

ко всему человечеству.
Писательский и человеческий подвиг
вынес

семнадцать

лет

лагерей

себе

силы

самого

долговечного материала

Шаламова

и сохранил живой

вернуться мыслью и
—

чувством в

Слова

—

—

в том, что он не только

свою

страшные

душу,
годы,

но и нашел в

высечь из

воистину Мемориал в память

погибших, в назидание потомкам.

И.

Сиротинская

СОДЕРЖАНИЕ

КОЛЫМСКИЕ РАССКАЗЫ

4

По снегу
На

5

представку

10

Ночью
Плотники

12

Одиночный замер

17

Посылка

19

Дождь

23

Кант

26

Сухим пайком

30

Инжектор

43

Апостол Павел

44

Ягоды

49

Сука Тамара

51

Шерри-Бренди

56

Детские картинки

61
64

молоко

Сгущенное

Хлеб

67

Заклинатель змей

73

Татарский мулла

и

79

чистый воздух

85

Первая смерть
Тетя

88

Поля

92

Галстук
Тайга золотая

101

Серафим

104

Выходной

ρ

терапия

125
134

Стланик
Красный

114
122

Геркулес
Шоковая

111

день

Домино

524

97

Васька Денисов, похититель свиней

Крест

136

Заговор юристов

143

Тифозный карантин

159

ВОСКРЕШЕНИЕ ЛИСТВЕННИЦЫ

Тропа

178

Графит

179

Причал ада

183

Тишина

185

Две

191

встречи

Термометр Гришки Логуна

194

Облава

200

Храбрые

глаза

206

209
213
216
220
224
237

Марсель Пруст
Смытая фотография
Начальник политуправления
Рябоконь
Житие инженера Кипреева
Боль
Безымянная кошка
Чужой хлеб
Кража
Город

на

244

249
250
251

горе

261

Экзамен
За

У

269

письмом

Золотая

273

медаль

299

стремени

308

Хан-Гирей
Вечерняя молитва
Борис Южанин
Визит мистера Поппа
Белка

318

320
327
335
338

Водопад
Укрощая

340

огонь

Воскрешение

344

лиственницы

ПЕРЧАТКА, ИЛИ КР-2

Перчатка
Галина Павловна Зыбалова
Леша Чеканов, или Однодельцы
Триангуляция III класса
Тачка
Тачка

Цикута

I

350
377
на Колыме

390

399
405

II

407

420
525

Доктор Ямпольский
Подполковник Фрагин
Вечная мерзлота
Иван Богданов
Яков Овсеевич Заводник
Шахматы доктора Кузьменко
Человек с парохода

423
430
436
439
446
456

Александр Гогоберидзе
Уроки любви

461
466

Афинские ночи
Путешествие на Олу
Подполковник медицинской службы
Военный комиссар
Рива-Роччи

482
487
500
507

От

523

составителя

459

473

Литературно-художественное издание
ШАЛАМОВ Варлам Тихонович
КОЛЫМСКИЕ РАССКАЗЫ

Редактор

Г. Н. Калашников

Художник С. А. Астраханцев
Художественный редактор Б. В. Андреева
Технический редактор Е. А. Васильева
Корректоры Г. В. Селецкая, Г. П. Панова

ИБ № 6240
Сдано в набор 25.07.90. Подписано к печати 21.12.90. Формат 84Х108'/з2. ГарниТайме.
Печать
высокая.
Бумага тип. № Т.. Усл. печ. л. 27,72. Усл. краск,рура
100 000 экз.
Заказ 293.
отт. 27,72.
Цена 5 руб.
Уч.-изд. л. 31,70. Тираж

Издательство «Современник» Министерства печати и массовой информации РСФСР
и Союза писателей РСФСР
123007, Москва, Хорошевское шоссе, 62

Полиграфическое

предприятие

«Современник» Министерства
информации РСФСР
445043, г. Тольятти, Южное шоссе, 30

печати

и

массовой

К 100-летию M. А. БУЛГАКОВА

ИЗДАТЕЛЬСТВО

«СОВРЕМЕННИК»

ГОТОВИТ ВЫПУСК
ШЕСТИ СБОРНИКОВ
ЕГО

ПРОИЗВЕДЕНИЙ.

В
все

известные

войдут

повести,

рассказы,

фельетоны и очерки писателя.
Перед читателем
хронологической последовательности

романы,

в

него

пьесы,

пройдет

вся

творческая

выдающегося художника

жизнь
слова.