Text
                    Для школьников и поступающих в вузы
РУССКИЕ
ПИСАТЕЛИ
XX-
БОЛЬШОЙ
УЧЕБНЫЙ
СПРАВОЧНИК
ЛАВЛОК • ИАБУНИН • М.ГОРЬКИЙ • В.В.МАЯКОВСКИЙ
А.П. ПЛАТОНОВ • С.А. ЕСЕНИН • МА ШОЛОХОВ
М И. ЦВЕТАЕВА • Е.И. ЗАМЯТИИ • АА АХМАТОВА
Б. Л. ПАСТЕРНАК • И.С ШМЕЛЕВ • А.Т. ТВАРДОВСКИЙ

СОДЕРЖАНИЕ Александр Александрович Блок (С. Р. Федякин) ........................... 3 Иван Алексеевич Бунин (Л. В. Epiuoea)............................57 Максим Горький (П. В. Басинский).......................... 79 Сергей Александрович Есенин (А. М. Марченко)..........................102 Владимир Владимирович Маяковский (Г. А. Сотникова).........................152 Евгений Иванович Замятин (М. А. Нянковский)........................196 Анна Андреевна Ахматова (А. М. Марченко) .......................... 220 Марина Ивановна Цветаева (М. Г. Ваняшова)..........................277 Иван Сергеевич Шмелев (Т. В. Павловец)..........................297 Андрей Платонович Платонов (Г. Г. Кучина)............................327 Михаил Александрович Шолохов (В. В. Агеносов. Т. В. Павловец)..........352 Борис Леонидович Пастернак (М. Г. Павловец)......................... 380 Александр Трифонович Твардовский (В. А. Зайцев) ............................ 409
РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ YY- лл БОЛЬШОЙ УЧЕБНЫЙ СПРАВОЧНИК Для школьников и поступающих в вузы БИОГРАФИИ А.А. БЛОК • Г1.А. БУНИН • М. ГОРЬКИЙ • В.В. МАЯКОВСКИЙ А.11. ПЛАТОНОВ • С.А. ЕСЕНИН • А.А. АХМАТОВА • М.И. ЦВЕТАЕВА Е.И. ЗАМЯТИН • М.А. ШОЛОХОВ • Б.Л. ПАСТЕРНАК И.С. ШМЕЛЕВ • А.Т. ТВАРДОВСКИЙ Москва • «Дрофа» • 2000
УДК 929:821.161.1 ББК 84(2Рос-Рус)6г Р89 Авторы: В. В. Агеносов, П. В. Басинский, М. Г. Ваняшова, Л. В. Ершова, В. А. Зайцев, Т. Г. Кучина, А. М. Марченко, М. А. Нянковский, М. Г. Павловец, Т. В. Павловец, Т. А. Сотникова, С. Р. Федякин Русские писатели. XX век. Биографии: Большой учебный справочник для школьников и Р89 поступающих в вузы / Авт. В. В. Агеносов, П. В. Басинский, Л. В. Ершова и др. — М.: Дрофа, 2000. — 432 с. ISBN 5—7107—3099—1 Биографии крупнейших русских писателей XX века, написанные известными учеными и литературными крити- ками, могут быть использованы в качестве дополнительного материала на уроках, при работе над сочинением, рефератом, при подготовке к экзаменам. Будут интересны всем, кто любит русскую литературу. УДК 929:821.161.1 ББК 84(2Рос-Рус)вг ISBN 5—7107—3099—1 © ООО «Дрофа», 2000
С. Р. Федякин Александр Александрович Блок (1880—1921) «Был Пушкин и был Блок... Все осталь- ное — между!» Эти слова Владислава Хода- севича очень точно выразили чувства мно- гих современников поэта. В этой фразе не только ощущение значения Блока для рус- ской поэзии, но и чувства несомненного его родства с великим девятнадцатым веком русской литературы. Он менее всего стре- мился быть только поэтом, только писате- лем. Марина Цветаева, уже после смерти Блока, напишет о нем: «Больше, чем поэт: человек». Еще один современник, ставший уже в эмиграции известным критиком, Георгий Адамович, скажет о поэзии Блока: он «там, где остальные люди, Блок заодно с ними, что бы ни случилось». Потому к нему на квартиру приходили совсем юные начи- нающие поэты или просто его почитатели, чтобы он ответил им на простой вопрос: «Как жить?» Потому именно творчество Блока стало для многих русских мыслите- лей отправной точкой в их попытках объяс- нить, что же случилось с Россией, да и со всем миром в самом начале XX века, когда вдруг, за одно поколение, все изменилось до неузнаваемости. «ВЫХОЖУ Я В ПУТЬ, ОТКРЫТЫЙ ВЗОРАМ...» В 1755 году немецкий медик Иоганн Фридрих Блок переселился из Германии в Россию, превратившись в лейб-хирурга Ивана Леонтьевича Блока. Он дал начало новой дворянской фамилии, которая теперь прочно связалась в нашем сознании с вели- кой русской поэзией, — с книгами, стихо- творениями, поэмами и статьями, названия которых звучат столь знакомо: «Стихи о Прекрасной Даме», «Незнакомка», «На по- ле Куликовом», «Соловьиный сад», «Две- надцать», «Народ и интеллигенция», «Кру- шение гуманизма», «О назначении поэ- та»... Но когда в 1909-м и в 1915 году Блока попросят написать «Автобиогра- фию», он начнет рассказ о своих предках не с этой, германской, своей родословной. «Семья моей матери причастна к литера- туре и к науке». За этой фразой не только гордость потомка известнейшего рода Беке- товых, но и эхо семейной драмы, начало ко- торой во времени, предшествовавшем появ- лению будущего поэта на свет. Отец поэта, Александр Львович Блок, был человек незаурядный. Он родился в Пскове, в семье правоведа, чиновника Льва Александровича Блока. Его мать, Ариадна Александровна (урожденная Черкасова) была дочерью псковского губернатора. Гим- назию Александр Львович окончил в Нов- городе, с золотой медалью. Поступив на юридический факультет Петербургского университета, он обратил на себя внимание профессоров: ему прочили блестящую бу- дущность. Позже от бабушки и тетки со стороны матери поэт узнает, что в молодости при случайной встрече его отец своим «байро- ническим» обликом произвел сильное впе- чатление на Достоевского (отголоски этого семейного предания прозвучат в поэме «Возмездие»). Знаменитый писатель вроде бы даже вознамерился сделать Александра 3
Русские писатели XX века Львовича прототипом одного из своих геро- ев. Но помимо «байронической» или «демо- нической» внешности, Александр Львович обладал и другими, более важными качест- вами: оригинальный ум, редкая, до само- забвения любовь к поэзии, к музыке (сам прекрасно играл на рояле). После себя он оставил два сочинения: «Государственная власть в европейском обществе* и «Полити- ческая литература в России и о России», примечательные уже тем, что в них можно найти сходное с сыном ощущение России: то, что Александр Львович пытался изло- жить как ученый-публицист, Александр Блок с предельной остротой выразил в сти- хотворении «Скифы». Но литературное наследие Александра Львовича оказалось меньше его дарования. «Свои непрестанно развивавшиеся идеи, — писал поэт об отце в той же «Автобиогра- фии», — он не сумел вместить в те сжатые формы, которых искал; в этом искании сжатых форм было что-то судорожное и страшное, как во всем душевном и физиче- ском облике его». Не менее выразительна и характеристика отца поэта, данная его уче- ником Е. В. Спекторским: «Александр Львович был убежден, что у каж- дой мысли есть только одна действительно соот- ветствующая ей форма выражения. Годами пере- делывая свой труд, он и искал эту единственную форму, преследуя при этом сжатость и музыкаль- ность (ритмичность, размеренность). В процессе этой бесконечной переработки он стал в конце концов превращать целые страницы в строки, за- менять фразы отдельными словами, а слова — знаками препинания», не замечая, что «его рабо- та становится все более и более символистиче- скою, еще понятною для ближайших учеников, но для широкого круга непосвященных уже со- вершенно недоступною». Есть какая-то напряженность в облике Александра Львовича Блока. Талант мыс- лителя историософского склада и талант стилиста у Александра Львовича не допол- няли друг друга, но сталкивались между собой. Ту же напряженность мы находим и в его поведении. Близких людей он и стра- стно любил, и жестоко мучил, ломая жизнь им и себе. 8 января 1879 года — день венчания Александра Львовича Блока и Александры Андреевны Бекетовой. Став приват-доцен- том в Варшавском университете (в то время часть Польши вместе с Варшавой входила в состав Российской империи), отец будуще- го поэта увозит молодую жену с собой. Осенью 1880 года Александр Львович при- езжает с Александрой Андреевной в Петер- бург. Ему предстоит защита магистерской диссертации. Состояние Александры Анд- реевны, ее усталость, измученность, рас- сказы о деспотическом характере мужа по- ражают родных. Скоро ей предстоят роды. По настоянию Бекетовых, Александра Анд- реевна остается в Петербурге. Александр Львович, с блеском защитив диссертацию, уезжает в Варшаву. Какое-то время он пы- тается заново расположить к себе жену. Од- нако эти попытки остались безуспешными. 24 августа 1889 года по указу Священного Синода брак Александра Львовича и Алек- сандры Андреевны был расторгнут. После Александр Львович был женат еще раз, но и этот брак, от которого у него осталась дочь, оказался непрочным. Будущий поэт рос вдали от отца. Алек- сандра Львовича он видит лишь изредка, их сдержанное общение — в письмах. Оце- нить отца по достоинству поэт сумеет лишь после его смерти. В кругу Бекетовых Саша Блок — любимец и баловень, но печать се- мейной драмы ожила в глубинах его виде- ния мира, и многие темы поздней лирики Блока навеяны неустроенностью, отсутст- вием твердой опоры в жизни. Когда мать Блока второй раз выходила замуж, — ее супругом стал офицер лейб-гвардии Гренадерского полка Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух, человек добрый, мягкий, — то надеялась, что отчим сможет в какой-то мере заменить сыну от- ца. Но никакой душевной близости отчим и пасынок друг к другу не почувствовали. Да и за беззаветной любовью бабушки и теток скрывалось напоминание о безотцовщине. Тема «возмездия» (как и одноименная поэ- ма Блока) выйдет из этой его «отлученное- 4
Александр Александрович Блок ти» от семейного очага, сквозь которую он увидит трагедию всей России. Александр Александрович Блок появил- ся на свет 16 (по новому стилю — 28) нояб- ря 1880 года. Он родился в тревожное вре- мя: через несколько месяцев после его рож- дения, 1 марта 1881 года, народовольцы убивают Александра II. Это событие стало для России предвестием будущих потрясе- ний. Но ранние годы поэта — счастливые годы. В дневнике его бабушки Елизаветы Григорьевны Бекетовой после тревожных записей о покушении на государя сказано и о крошечном внуке: «Сашура становится главной радостью жизни». В воспомина- ниях тетки Марии Андреевны признание: «С первых дней своего рождения Саша стал средоточием жизни всей семьи. В доме установился культ ребенка». Дед, бабушка, мать, тетки — самые близкие ему люди. Об отце в «Автобио- графии» он скажет глухо, с напряжением: «Я встречался с ним мало, но помню его кровно». О Бекетовых пишет легко, спо- койно, с подробностями. Ему было чем гордиться. Бекетовы — среди друзей и знакомых Карамзина, Де- ниса Давыдова, Вяземского, Боратынского. В их роду можно встретить землепроходца, актера, стихотворца, журналиста, библи- офила, героя Отечественной войны 1812 го- да... Замечательные люди окружали и ма- ленького Сашу Блока. Его дед — знаменитый ученый, ботаник Андрей Николаевич Бекетов был для него другом его детских лет: «...мы часами бро- дили с ним по лугам, болотам и дебрям; иногда делали десятки верст, заблудившись в лесу; выкапывали с корнями травы и зла- ки для ботанической коллекции; при этом он называл растения и, определяя их, учил меня начаткам ботаники, так что я помню и теперь много ботанических названий. По- мню, как мы радовались, когда нашли осо- бенный цветок ранней грушевки, вида, не- известного московской флоре, и мельчай- ший низкорослый папоротник...» Бабушка Елизавета Григорьевна Бекето- ва — дочь известного путешественника, ис- следователя Средней Азии Григория Силы- ча Корелина. Она была и переводчиком с нескольких языков, давшим русскому чи- тателю сочинения Бокля, Брэма, Дарвина, Бичер-Стоу, Вальтера Скотта, Диккенса, Теккерея, Руссо, Гюго, Бальзака, Флобера, Мопассана и многих других известнейших ученых и писателей. Об этих переводах Блок с достоинством скажет: «...ее миро- воззрение было удивительно живое и свое- образное, стиль — образный, язык — точ- ный и смелый, обличавший казачью поро- ду. Некоторые из ее многочисленных переводов остаются и до сих пор лучшими». Елизавета Григорьевна встречалась с Гого- лем, Достоевским, Толстым, Аполлоном Григорьевым, Полонским, Майковым. Она не успела написать свои воспоминания, и Александр Блок мог впоследствии пере- честь только краткий план предполагаемых записок и вспомнить некоторые бабушки- ны рассказы. Мать Блока и тетки поэта тоже были пи- сательницами и переводчицами. Через них русский читатель знакомился с произведе- ниями Монтескье, Стивенсона, Хаггарта, Бальзака, Гюго, Флобера, Золя, Доде, Мюс- се, Бодлера, Верлена, Гофмана, Сенкевича и многих других. Перу тетки Екатерины Андреевны Беке- товой (в замужестве Красновой) принадле- жит стихотворение «Сирень». Положенное на музыку Сергеем Рахманиновым, оно ста- ло известным романсом. Мария Андреевна Бекетова войдет в историю русской литера- туры как автор мемуаров, связанных с жизнью и творчеством Блока. Мать будет играть в жизни поэта исключительную роль. Именно она станет первым его настав- ником и ценителем, ее мнение для Блока будет значить очень много. Когда Саша Блок начнет выпускать свой домашний ли- тературный журнал «Вестник», мать ста- нет «цензором» издания. Дед, бабушка, мать, тетки... Узкий круг близких людей. И уже в детские годы ощу- щается самодостаточность для него именно этого круга. Из детей Блок будет особенно дружен с двоюродными братьями Феролем и Андрюшей, детьми тетки Софьи Андреев- ны (в девичестве Бекетовой), которая была 5
Русские писатели XX века замужем за родным братом отчима поэта Адамом Феликсовичем Кублицким-Пиот- тух. Но для своих игр он в товарищах не нуждался. Силой воображения он мог ожи- вить обычные кубики (деревянные «кирпи- чики»), превращая их в конки: лошадей, кондукторов, пассажиров, предаваясь игре со страстью и редким постоянством, все усложняя и усложняя выдуманный им мир. Среди особых пристрастий — корабли. Он рисовал их во множестве, развешивая по стенам комнаты, одаривая ими родных. Эти корабли детского воображения «вплы- вут* в его зрелые стихи, став символом на- дежды. Замкнутость и необщительность в харак- тере маленького Блока проявлялась самым неожиданным образом. От француженок, которых ему пытались нанимать, он так и не научился французскому языку, посколь- ку, как позже заметит Мария Андреевна Бекетова, Саша «уж и тогда почти не разго- варивал даже и по-русски». Когда в 1891 году будущий поэт посту- пит в петербургскую Введенскую гимна- зию, то и здесь со своими одноклассниками будет сходиться трудно, даже к наиболее близким товарищам не испытывая особой привязанности. Его постоянные увлечения гимназических лет — сценическое искус- ство, декламация и свой журнал «Вест- ник*. Последний Блок «издавал* с 1894 по 1897 год, выпустив 37 номеров. Его тро- юродного брата Сергея Соловьева, который в это время познакомился с Блоком, «пора- зила и пленила в нем любовь к технике литературного дела и особенная аккурат- ность»: «Вестник» был изданием образцо- вым, с вклеенными иллюстрациями, выре- занными из других журналов. Но важную роль в развитии поэта сыгра- ли не только близкие ему люди и не только увлечения, но и его дом. В Санкт-Петербурге, столице Россий- ской империи, пройдет почти вся жизнь поэта. Петербург отразится в его стихах. И все-таки Александр Блок не стал толь- ко лишь столичным поэтом. Петербург — это была гимназия, которая вызывала в нем страшные воспоминания: «Я чувствовал себя, как петух, которому причертили клюв мелом к полу, и он так и остался в согнутом и неподвижном положении, не смея поднять голову». Петербург — это казенные квартиры, «место жительства». Домом для Блока стало небольшое имение Шахматове, которое в свое время купил его дедушка Андрей Николаевич Бекетов по совету друга, знаменитого химика Дмит- рия Ивановича Менделеева. В первый раз будущего поэта, шестимесячного, сюда привезла мать. Здесь он жил почти каждое лето, а иногда с ранней весны до поздней осени. Шахматове — между Дмитровом и Кли- ном. Рядом — Боблово, имение Дмитрия Ивановича Менделеева, где Блок встретит- ся с его дочерью Любой. Между Шахматове и Боблово — село Тараканово, где Алек- сандр Блок обвенчается с Любовью Дмитри- евной Менделеевой. Эти места — исконная «московская Русь»: бесконечные дали, по- ля, леса, реки. Эта земля живет поверьями. Отсюда придут в поэзию Блока «зубчатый лес», туманы и закаты «Стихов о Прекрас- ной Даме». И отсюда же — «Болотные чер- тенятки», «Твари весенние», «Болотный попик»: На весенней проталинке За вечерней молитвою — маленький Попик болотный виднется... Насколько эта «чертовщина» Шахмато- ва милее, роднее жутких демонов Петер- бурга: Там, на скале, веселый царь Взмахнул зловонное кадило, И ризой городская гарь Фонарь манящий облачила!.. Шахматовская земля то полна радост- ных солнечных бликов: На весеннем пути в теремок Перелетный вспорхнул ветерок. Прозвенел золотой голосок, — то чистой прозрачности: Осень поздняя. Небо открытое, И леса сквозят тишиной. 6
Александр Александрович Блок Здесь невероятная глубина: Болото — огромная впадина Огромного ока земли... И освященная высь: Вот — предчувствие белой зимы: Тишина колокольных высот. Образ России у Блока родом отсюда. Его Непрядва из цикла «Поле Куликово» и ре- ка Лутосня похожи, как сестры: «Река рас- кинулась. Течет, грустит лениво и моет бе- рега...» Отсюда и его дороги, овраги, тума- ны, «шелесты в овсе». Шахматове в детские годы — это, говоря пушкинскими словами, «покой и воля». А позже спасение от неестественной, мертвой столичной жиз- ни. С каким облегчением звучат слова Бло- ка в его письме знакомому в 1911 году: «Здесь, по обыкновению, сразу наступила полная оторванность от мира. Письма и га- зеты приходят два раза в неделю». А через пару строк: «Много места, жить удобно, ти- шина и благоухание». В этой земле роди- лись строки: «Выхожу я в путь, открытый взорам...» Для Блока нет поэта без собст- венного пути. Его собственный поэтиче- ский путь был бы невозможен без Шахма- това. «НАЧАЛИСЬ СТИХИ В ИЗРЯДНОМ КОЛИЧЕСТВЕ...» Литература, свой журнал, театр — все это были увлечения. Чтобы какое-либо из этих увлечений стало для Блока чем-то большим — пусть не сразу, пусть только по прошествии времени, — для этого должно было что-то произойти чрезвычайное. Летом 1897 года вместе с матерью и тет- кой Марией Андреевной юноша Блок едет в Германию, в Бад-Наугейм. Матери предсто- ит лечение, Саше Блоку — неожиданная встреча. В дошедшем до нас стихотворении, на- писанном 6 июня 1897 года, — немецкий пейзаж, увиденный глазами смешливого юноши. Блок как бы «подтрунивает» над привычно «романтическими» видами Гер- мании: Рейн — чудесная река, Хоть не очень широка. Берега полны вином, Полон пивом каждый дом. Замки видны вдалеке, Немки бродят налегке, Ждут прекрасных женихов И гоняют пастухов... Но именно здесь его настигла далеко «не шуточная» страсть. Поначалу встреча с Ксенией Михайлов- ной Садовской мало походила на что-то серьезное. Она — высокая, темноволосая, с изумительными синими глазами дама 37 лет, жена статского советника и мать троих детей. Он — ее юный паж, которому не было и 17. Она смеялась гортанным сме- хом, он всюду ее сопровождал, покупал ро- зы, катал на лодке. Но то, что вначале было похоже на игру, кокетство, детское увлечение, стало обре- тать вполне серьезные черты. И мать, и тетка были не на шутку встревожены. В дневнике Марии Андреевны появляется запись — ревностный взгляд «со стороны»: «Он, ухаживая впервые, пропадал, бросал нас, был неумолим и эгоистичен. Она помы- кала им, кокетничала, вела себя дрянно, бездушно и недостойно». Наверное, обе они вздохнули с облегчени- ем, когда юный кавалер проводил свою даму на поезд, вернулся, упал в кресла и картин- но закрыл глаза рукой. Но с приездом в Пе- тербург встречи возобновились, и в юном гимназисте пылала уже совсем не детская страсть. Серьезно откликнулась на нее и да- ма его сердца. В их встречах много романти- ческого и безрассудного: закрытые кареты, пылкие послания, прогулки в туманные су- мерки... В его письмах «Ты» с большой бук- вы, уверения в любви без границ. Встреча в Бад-Наугейме 31 октября 1897 отзовется эхом в стихах: Ночь на землю сошла. Мы с тобою одни. Тихо плещется озеро, полное сна. Сквозь деревья блестят городские огни, В темном небе роскошная светит луна... Это уже совсем «не детские» стихи. В Блоке проснулся настоящий лирик. Его 7
Русские писатели XX века стихотворения часто имеют посвящение «К. М. С.». Это ее инициалы. Через год, в августе 1898-го, обращаясь к Садовской, Блок напишет: Помнишь ли город тревожный, Синюю дымку вдали? Этой дорогою ложной Молча с тобою мы шли... Но и тогда он еще не освободился от свое- го чувства к синеокой «хохлушке*. А через двенадцать лет, поверив в слух, что давняя его возлюбленная умерла, вспомнит ее «тонкие руки», «голос, вкрадчиво протяж- ный», «синий, синий плен очей», — и под- ведет черту: Жизнь давно сожжена и рассказана, Только первая снится любовь, Как бесценный ларец перевязана Накрест лентою алой, как кровь... В этой встрече гимназиста с «К. М. С.» было много того, что бывает в каждом рома- не. Но было и другое. В 1909 году он ска- жет: Эта юность, эта нежность — Что для надона была, Всех стихов моих мятежность Не она ли создала?.. В 1918-м, через два десятка лет после этой встречи, о рубеже 1897—1898 годов он выразится еще определеннее: «С января уже начались стихи в изрядном количест- ве. В них — К. М. С., мечты о страстях...» В этом пылком раннем романе впервые обозначилось то, что со временем будет вид- но все отчетливей: несовпадение обычного хода вещей и судьбы поэта, которая свети- лась за планом реальности и которая впер- вые коснулась его в Бад-Наугейме. Земная любовь к «синеокой» не совпадала с иной любовью к той же К. М. С., которая разбу- дила в нем лирика. И чем дальше, тем меньше в жизни Блока будет собственно биографии и тем больше будет судьбы. Пер- вое ощущение ее дыхания было здесь, в Бад-Наугейме. «С января уже начались стихи в изряд- ном количестве...» Одно из них впоследст- вии откроет первый том его лирики. Стихо- творение не только о любви, но и о мраке: ♦Пусть светит месяц — ночь темна... Ночь распростерлась надо мной... В холодной мгле передрассветной... * Все написанное до 1901 года он поместит в раздел «Ante lucem», т. е. «До света*. Пер- вые шаги в этом мраке он делает ощупью. Он болен театром, а не поэзией. Участвует в любительских спектаклях, декламирует стихи Фета, Полонского, Апухтина, Алек- сея Толстого. «Помню в его исполнении «Сумасшедшего» Апухтина и гамлетовский монолог «Быть или не быть», — вспоминал двоюродный брат поэта Георгий Блок. — Это было не чтение, а именно декламация — традиционно актерская, с жестами и взры- вами голоса. «Сумасшедшего* он произно- сил сидя, Гамлета — стоя, непременно в две- рях. Заключительные слова: «Офелия, о нимфа...» — говорил, поднося руку к полу- закрытым глазам». Из того, что он напишет в это время, лишь немногое попадет в будущее собрание стихотворений. И все-таки среди позже от- вергнутых попадаются строки, полные предчувствия Судьбы: Жизнь, как загадка, темна, Жизнь, как могила, безмолвна... В двух строках будто увидены последние месяцы собственной жизни. Но в стихотво- рении, обращенном к гимназическому това- рищу, есть и предчувствие ближайшего бу- дущего: Мой друг, я чувствую давно, Что скоро жизнь меня коснется... Это касание сначала граничило с обыч- ной случайностью: весной 1898-го на пере- движной выставке Блока увидела Анна Ивановна Менделеева, жена известнейшего химика Дмитрия Ивановича Менделеева, друга деда. Она пригласила Блока навес- тить их летом в Боблове, ведь от Шахмато- ва это совсем недалеко. 30 мая Блок окан- чивает гимназию, 1 июня получает аттестат зрелости, а 4-го едет из Петербурга в Моск- ву, и 5-го он уже в Шахматове. 8
Александр Александрович Блок Поначалу ничто не предвещало того «ка- сания жизни», о котором он писал в недав- нем стихотворении. «В Шахматове нача- лось со скуки и тоски...» — напишет Блок в 1918-м, вспоминая события того лета. Он окончил гимназию, с осени его ждет университет. А пока можно предаться праздной жизни. В Боблово его «почти спровадили» родные, и он на белой лошади отправился «с визитом». Эту встречу Любовь Дмитриевна опишет спустя многие годы так, будто все происхо- дило вчера: жара, запах некошеных трав, топот верховой лошади. Она в своей ком- натке на втором этаже. За пышным кустом сирени ей не видно, кто это приехал и спра- шивают: «Анну Ивановну». С «Сашей Бекетовым» они когда-то встречались, давно-давно, да и мать ей уже не раз о нем говорила. Сквозь просветы в листьях сирени она видит, как уводят бе- лого коня, слышит внизу на террасе «быст- рые, твердые, решительные шаги» и глу- хие удары собственного сердца. Не забыва- ет посмотреть на себя в зеркало и переодеться. Сбегает вниз. Ей не нравится ни отсутствие мундира (гимназического, студенческого или военного), ни лицо, ни даже актерский вид, хотя сама она тоже мечтала о сцене. Разговор пошел о возмож- ных спектаклях. От Блока впечатление, близкое к тому, что сам он о себе скажет через 20 лет: «Я был франт, говорил изряд- ные пошлости». В воспоминаниях Блока — их можно найти и в набросках к поэме «Возмездие», и в «Исповеди язычника» — нет ничего лиш- него, только их встреча, которая будто и произошла сразу: «Вдруг пронесся неожиданный ветер и осыпал яблоневый и вишневый цвет. За вьюгой белых ле- пестков, полетевших на дорогу, я увидел сидя- щую на скамье статную девушку в розовом платье с тяжелой золотой косой. Очевидно, ее спугнул неожиданно раздавшийся топот лошади, потому что она быстро встала, и краска залила ее щеки; она побежала в глубь сада, оставив меня смотреть, как за вьюгой лепестков мелькало ее розовое платье». В описаниях ее и его почти ничего обще- го. У нее — масса житейских подробностей, таких, которые любят составители подроб-. ных биографий и жизнеописаний. У него всадник, девушка на скамейке и мелькаю- щее розовое платье и облетающий ябло- невый цвет. У нее — вехи биографии, у не- го — судьба. Это действительно была судьба. В это ле- то их отношения с Любовью Дмитриевной полны неопределенности. Тайное взаимное расположение — и очень сдержанное обще- ние. Она чувствует, что Блок окружает ее «кольцом внимания», но боится о своих чувствах «проговориться» даже взглядом: «Я смотрела всегда только внешне-светски, и при первой попытке встретить по-другому мой взгляд — уклоняла его». Ему кажется, что Любовь Дмитриевна холодна и равно- душна. Но помимо обычного общения было и те- атральное. В Боблове были поставлены от- рывки из шекспировского «Гамлета», сце- ны из «Горе от ума» и «Бориса Годунова». (Кроме Блока и Любови Дмитриевны, в спектакле участвовали внучатые племян- ницы Дмитрия Ивановича Менделеева Се- рафима Дмитриевна и Лидия Дмитриевна Менделеевы.) «Гамлет», который произвел на зрителей наиболее сильное впечатление, сблизил и Гамлета—Блока с Любой—Офелией. При- знание об этом — в поздних воспоминаниях Любови Дмитриевны: «Мы были уже в костюмах Гамлета и Офелии, в гриме. Я чувствовала себя смелее. Венок, сноп полевых цветов, распущенный напоказ всем плащ золотых волос, падающих ниже колен... Блок в черном берете, колете, со шпагой. Мы си- дели за кулисами в полутайне, пока готовили сце- ну. Помост обрывался. Блок сидел на нем, как на скамье, у моих ног, потому что табурет мой стоял выше, на самом помосте. Мы говорили о чем-то более личном, чем все- гда, а главное, жуткое — я не бежала, я смотрела в глаза, мы были вместе, мы были ближе, чем слова разговора...» Потом от сенного сарая (это и был театр) они шли к дому, под горку. Молоденькие 9
Русские писатели XX века березки и елочки, черная августовская ночь, необычно крупные звезды... «Как-то так вышло, что еще в костюмах (пере- одевались дома) мы ушли с Блоком вдвоем в ку- терьме после спектакля и очутились вдвоем Офе- лией и Гамлетом в этой звездной ночи. Мы были еще в мире того разговора, и не было странно, когда прямо перед нами в широком небосводе прочертил путь большой, сияющий голубизной, метеор». Эта падающая звезда, прочертившая не- бо 1 августа 1898-го, появилась уже в сти- хотворении, написанном на следующий день («Я шел во тьме к заботам и весе- лью...»). И позже падающие звезды будут встречаться в поэзии Блока неоднократ- но, часто приобретая символические чер- ты. Но лето 1898 года принесло не только чистую юношескую любовь, но и дружбу. После спектаклей в Боблове Блок приезжа- ет в Дедово, в имение своих родственников Соловьевых. Здесь он снова на любитель- ской сцене, играет в любительских поста- новках из «Бориса Годунова», из «Орлеан- ской девы». В лице Михаила Сергеевича Соловьева (брата знаменитого философа) и его жены Ольги Михайловны, двоюродной сестры матери, он находит людей, которым суждено сыграть очень важную роль в его поэтическом возмужании. 13-летний Сережа Соловьев от Блока в восторге. В тетради, куда он вписывает свои сочинения и сочинения знаменитого дяди, Владимира Соловьева, появляются стихи Александра Блока. 24 августа 1898 года Блок вернется в Петербург. А через три дня Ольга Михай- ловна пишет из Дедова Александре Андре- евне: «Скажи Саше, что я очень благодарю его за стихи и очень бы желала продолже- ния, мне очень интересно, как это пойдет дальше...» В семье Соловьевых завязывается тот узел судеб, который сведет воедино творче- ство Владимира Соловьева, жизнь Блока, Любови Дмитриевны, Сережи Соловьева и Бориса Бугаева (впоследствии — Андрея Белого). «МИСТИКА НАЧИНАЕТСЯ» После лета 1898 года в жизни Блока на- ступает время неопределенности. Если бы не огромное количество стихов, написан- ных им в 1898—1900 годах, можно было бы подумать, что эти годы прошли для него да- ром. На самом деле его внутренняя жизнь становится важнее внешней биографии. Он становится студентом Петербургского университета. Поступает на юридический факультет, не то следуя тайному желанию отца, не то предполагая (как позже в пись- ме отцу же и признается), что здесь учиться будет много легче, нежели на других фа- культетах. И уже скоро он почувствует свою чуждость юридическим и экономиче- ским наукам, не находя в себе достаточно сил, чтобы отдаться учебе. На втором курсе останется на второй год и в сентябре 1901 года переведется на филологический факультет по славяно-русскому отделению, потеряв три года. У него сохраняются сложные отношения с Садовской, но мечтами он возвращается к той, которая запечатлелась в его памяти в образе Офелии. Лето 1899 года напоминало предыдущий год лишь внешне. В Боблове много ставили Пушкина (это был год 100- летия поэта), все так же было много театра, но расположение Блока к Любови Дмитри- евне наталкивалось на ее холодную замкну- тость. 4 июня 1899 года помечено стихотво- рение со строками: Она, как прежде хороша... Но лунный блеск холодной ночи — Ее остывшая душа. «Помню ночные возвращения шагом, — запишет Блок через много лет, — осыпан- ные светляками кусты, темень непрогляд- ную и суровость ко мне Любови Дмитриев- ны*. Он много ездит верхом. В набросках к поэме «Возмездие» в рассказе о жизни ге- роя воспоминания об этих поездках, с кото- рыми поэт вдыхал пространство родных по- лей, холмов, лесов: «Пропадая на целые дни — до заката, он очер- чивает все большие и большие круги вокруг род- 10
Александр Александрович Блок ной усадьбы. Все новые долины, болота и рощи, за болотами опять холмы, и со всех холмов, то в большем, то в меньшем удалении — высокая ель на гумне и шатер серебристого тополя над до- мом». Расширяется и круг его чтения. Блоку попался старый номер «Северного вестни- ка» с повестью Зинаиды Гиппиус «Зерка- ла». До сих пор он мало был знаком с но- вейшими направлениями в литературе. Повесть произвела впечатление. Своеобраз- ным поэтическим отзывом на нее стало стихотворение «Кошмар»: «леденеющая» ночь, пробуждение, пустая и «безмолвная» стена, а на ней — «полные скорби и ужаса очи». В Петербурге ему кажется, что отноше- ния с Любовью Дмитриевной уже в про- шлом. В дневнике 1918 года он вспомнит о последнем объяснении с К. М. Садовской и заметит: «Мыслью я, однако, продолжал возвращаться к ней, но непрестанно тоско- вал о Л. Д. Менделеевой». В конце 1899 года появится стихотворе- ние, название которого «Dolor Ante Lucem» («Предрассветная тоска») даст имя его ран- ней лирике (с 1897 по 1900 годы) «Ante Lucem» («До света»). В стихотворении запе- чатлелись самые темные часы суток и самое темное время в году. Под стать им мысли поэта: Каждый вечер, лишь только погаснет заря, Я прощаюсь, желанием смерти горя, И опять, на рассвете холодного дня. Жизнь охватит меня и измучит меня! Он еще не знал, что несостоявшиеся от- ношения с Менделеевой, предрассветное стихотворение и знакомство с новейшей ли- тературой — это не случайные вехи биогра- фии, но знаки судьбы. Что-то тайно-значительное ощутил он и в феврале 1900-го, когда на похоронах дальней родственницы увидел Владимира Соловьева. В статье «Рыцарь-монах», напи- санной более чем через десять лет, он вспомнит и редкий снежок, и худую, высо- кую фигуру мыслителя, странно непохо- жую на всех окружающих. Вспомнит и слу- чайный взгляд Соловьева. В этой «бездонной синеве» светились «полная отрешенность и готовность совершить последний шаг; то был уже чистый дух: точно не живой че- ловек, а изображение: очерк, символ, чертеж. Одинокий странник шествовал по улице города призраков в час петербургского дня, похожий на все остальные петербургские часы и дни. Он мед- ленно ступал за неизвестным гробом в неизвест- ную даль, не ведая пространств и времен». Для статьи Блок немного подретуширо- вал свое воспоминание. В письме Г. Чулко- ву, которое Блок написал за 5 лет до этой статьи, то же воспоминание, но чуть иная обстановка и насколько иначе расставлены акценты! «Помню я это лицо, виденное однажды в жиз- ни на панихиде у родственницы. Длинное тело у притолоки, так что целое мгновение я употребил на поднимание глаз, пока не стукнулся глазами о его глаза. Вероятно, на лице моем выразилась ду- ша, потому что Соловьев тоже взглянул долгим сине-серым взором. Никогда не забуду — тогда и воздух был такой. Потом за катафалком я шел по- зади Соловьева и видел старенький желтый мех на несуразной шубе и стальную гриву. Перелетал легкий снежок (это было в феврале 1900 года, в июле он умер), а он шел без шапки, и один госпо- дин рядом со мной сказал: «Экая орясина!» Я чуть не убил его. Соловьев исчез, как появился, незаметно, на вокзале, куда привезли гроб, его уж не было». Взгляд Соловьева не был случайным. Что-то он увидел в юноше Блоке. Через год с небольшим, получив в пода- рок от матери книгу стихотворений Влади- мира Соловьева, Блок прочитает строки, в которых уловит что-то интимно-родствен- ное собственным таинственным и мучи- тельным переживаниям: Милый друг, иль ты не видишь, Что все видимое нами — Только отблеск, только тени От незримого очами? Прочитает Блок и поэму «Три свида- ния», стихотворное признание Соловьева о видении, посетившем его в египетской пус- тыне и ставшем главным событием жизни: И в пурпуре небесного блистанья Очами, полными лазурного огня. 11
Русские писатели XX века Глядела ты, как первое сиянье Всемирного и творческого дня. Все видел я, и все одно лишь было — Один лишь образ женской красоты... Безмерное в его размер входило, — Передо мной, во мне — одна лишь ты. «Подруга вечная», «София Премудрость Божия», «Вечная женственность», «Жена, облеченная в солнце» и множество других соловьевских образов-понятий, пришед- ших из Священного писания, гностических учений и собственного мистического опыта, скоро станут для Блока и его товарищей Андрея Белого и Сергея Соловьева почти родной речью. И если Андрей Белый и Сер- гей Соловьев будут много штудировать фи- лософа и религиозного мыслителя Соловье- ва, то для Блока он останется дорог как поэт, и еще больше — как личность, знаме- новавшая собой предощущение нового, страшного и тревожного времени. Пока же для начинающего поэта этот эпизод на похоронах был лишь предвестием будущей, духовной встречи, когда самого мыслителя уже не будет в живых. Летом 1900-го в Боблове он принял учас- тие только в одном водевиле. Репетировали и «Снегурочку», где Блок должен был вы- ступить в роли Мизгиря, Снегурочкой же была Любовь Дмитриевна. Но репетиции так и не закончились спектаклем. Актерст- во отходит от Блока... Теперь он остывает к карьере актера. За- то в жизнь входит что-то новое. В дневнике 1918 года Блок вспоминает: «Начинается чтение книг, история философии. Мистика начинается. Средневековый город Дубров- ской березовой рощи*. Дорога из Шахматова в Боблово вела ми- мо деревни Дубровки, возле которой и на- ходилась эта роща. Стихотворение, напи- санное 10 июня 1900 года, — свидетельство этого видения, когда за деревьями поэт не видит леса, но видит древний город: На небе зарево. Глухая ночь мертва. Толпится вкруг меня лесных дерев громада, Но явственно доносится молва Далекого, неведомого града. Ты различишь домов тяжелый ряд, И башни, и зубцы бойниц его суровых, И темные сады за камнями оград, И стены гордые твердынь многовековых... В биографии Блока отчетливо видны судьбоносные мгновения. Такой была встреча с Любовью Дмитриевной летом 1898 года. Таковой была и безмолвная встреча взглядов известного философа и юного поэта. Таковой стала и обретенная способность «двойного зрения»: Блок все отчетливей и отчетливей начинает за пла- ном реальным угадывать другой мир. «СТИХИ О ПРЕКРАСНОЙ ДАМЕ» Из Шахматова Блок вернулся в Петер- бург 7 сентября вместе с матерью. С Лю- бовью Дмитриевной, кажется, они расхо- дятся уже окончательно. Сама героиня ран- ней лирики Блока вспоминала об этом: «К разрыву отношений, произошедшему в 1900 году, осенью, я отнеслась очень равно- душно. Я только что окончила VIII класс гимназии, была принята на Высшие кур- сы». Лекции профессоров, которые она по- сещала, увлекли. Менделеева знакомится с курсистками, посещает концерты, после которых «начинались танцы в зале»... Для нее началась совсем новая жизнь. «О Блоке я вспоминала с досадой, — пишет Любовь Дмитриевна через многие годы. — Я по- мню, что в моем дневнике были очень рез- кие фразы на его счет, вроде того, что «мне стыдно вспоминать свою влюбленность в этого фата с рыбьим темпераментом и гла- зами...» Я считала себя освободившейся». С ним же происходит что-то чрезвычай- ное. В дневнике 1918 года об этом времени несколько загадочных фраз: «Она продолжает медленно принимать незем- ные черты... К концу 1900 года растет новое... 25 января — гулянье на Монетной к вечеру в со- вершенно особом состоянии. В конце января и на- чале февраля (еще — синие снега около полковой церкви, — тоже к вечеру) явно является Она. Живая же оказывается Душой Мира (как опреде- лилось впоследствии), разлученной, плененной и тоскующей (стихи 11 февраля, особенно — 26 февраля, где указано ясно Ее стремление отсюда 12
Александр Александрович Блок для встречи «с началом близким и чужим» (?) — и Она уже в дне, т. е. за ночью, из которой я на нее гляжу. То есть Она предана какому-то стрем- лению и «на отлете», мне же дано только смот- реть и благословлять отлет). В таком состоянии я встретил Любовь Дмитри- евну на Васильевском острове...» Есть у Пушкина стихотворение «Жил на свете рыцарь бедный...», которое многое объясняет в мироощущении раннего Блока. Он имел одно виденье непостижное уму, — этими пушкинскими строками поэт мог бы сказать о самом себе. Герой пушкинского стихотворения — рыцарь, избравший Да- мой Сердца Богородицу: Полон чистою любовью, Верен сладостной мечте, А. М. D. своею кровью Начертал он на щите. Это в записях для себя Блок по памяти цитирует Пушкина, но вместо «А. М. D.» (то есть «Ave, Mater Dei» — «Радуйся, Ма- терь Божия») ставит «Л. Д. М.» — иници- алы дамы своего сердца. Но Любовь Дмитриевна не совпадает «без остатка» с «Ты» из блоковской лири- ки. Она — это земное воплощение того не- земного образа, который является поэту. Блока не случайно причисляли к вели- ким духовидцам, его видения подобны ви- дениям знаменитых мистиков прошлых эпох (по времени к нему всего ближе стоит Владимир Соловьев). Он и стремится оста- вить свидетельство о своих видениях в сти- хах. И поначалу делает это не только без каких-либо влияний, но и без точных пред- ставлений, как ЭТО происходило у других. С поэзией Соловьева по-настоящему он по- знакомится чуть позже, в апреле (книжку стихов философа подарит ему мать), и будет поражен совпадением переживаний знаме- нитого мыслителя со своими собственными. Еще позже он коснется философских работ Соловьева, но стихи покажутся значитель- нее. Из-под пера самого Блока начиная с 25 января 1901 года выходит свидетельство за свидетельством переживаний необыкно- венных. И говорить об этом он может толь- ко стихами. «И тихими я шел шагами, провидя вечность в глубине...», «Ветер принес издалека звучные пес- ни твои», «Песни твоей лебединой звуки почуди- лись мне», «Народы шумные кричат... Она мол- чит, — и внемлет крикам — и зрит далекие ми- ры...», «Боже! Боже! О, поверь моей молитве, в ней душа моя горит!», «Ты, в алом сумраке ли- куя, ночную миновала тень», «Близко ты, или да- лече, затерялась в вышине?», «Зажглось святи- лище Твое»... От одного стихотворения к другому тя- нется пунктиром сюжет: «Она» приближа- ется. «Живая же оказывается Душой Ми- ра», — поясняет Блок в дневнике 1918 года и тем свидетельствует: юноша Блок ждал явления Вечной Женственности или Души Мира, которая должна воплотиться в зем- ную девушку, и воплотилась в некую «Л. Д. М.». Три буквы, которые можно про- читать и как «Любовь Дмитриевна Менде- леева», и как: «Любовь — Душа Мира». «К весне, — пояснительная запись в том же дневнике, — начались хождения около островов и в поле за Старой Деревней, где произошло то, что я определял как Виде- ния (закаты)*. Образ его «Подруги Вечной» светится красками зорь. В его обращении к Ней час- ты «огненные* эпитеты. Часто он и самим именем подчеркивает Ее «лучезарность»: «Дева — Заря — Купина». Начало века поразило не одного Блока своими необычными зорями. В воздухе ви- село предчувствие скорых перемен. Андрей Белый в «Воспоминаниях о Блоке* писал о «психической атмосфере» рубежа веков: «...До 1898дул северный ветер под се- реньким небом. «Под северным небом» — заглавие книги Бальмонта; оно — отражает кончавшийся девятнадцатый век; в 1898 году — подул иной ветер; почувство- вали столкновенье ветров: северного и юж- ного; и при смешенье ветров образовались туманы: туманы сознания. В 1900—1901 годах очистилась атмосфе- ра; под южным ласкающим небом начала XX века увидели мы все предметы иными; 13
Русские писатели XX века Бальмонт уже пел, что «Мы будем, как солн- це». А. Блок, вспоминая те годы впоследст- вии строчкой «И — зори, зори, зори», оха- рактеризовал настроение, охватившее нас; «зори», взятые в плоскости литературных течений (которые только проекции про- странства сознания), были зорями символиз- ма, взошедшими после сумерек декадент- ских путей, кончающих ночь пессимизма...» Еще одно сходное признание мы читаем в черновиках к автобиографии Максимили- ана Волошина: «то же, что Блок в Шахма- товских болотах, а Белый у стен Новоде- вичьего монастыря, я по-своему переживал в те же дни в степях и пустынях Туркеста- на, где водил караваны верблюдов». Необыкновенные закаты начала века легко объяснить взрывом вулкана на о. Мартиника. Косые закатные лучи пре- ломлялись странным образом, проходя сквозь пепел, рассеянный в атмосфере. Но мог ли любой из «чувствовавших* принять такое объяснение всех своих тревог и пред- чувствий? Не был ли и сам вулканический взрыв предзнаменованием иных, более серьезных потрясений? В литературе, в музыке, в живописи, в самом сознании людей конца XIX века пре- обладали сине-серые цвета, пессимизм, буд- дийские настроения, ощущение бесцель- ности жизни. На исходе столетия стал ощу- тим разрыв времен. С началом века мрачный дух Шопенгауэра сменился вли- янием экстатичного Ницше, во всем чувст- вовалось веяние нового времени. «Появились вдруг «видящие» средь «невидя- щих», — вспоминал Белый, — они узнавали друг друга; тянуло делиться друг с другом непонят- ным знанием их; и они тяготели друг к другу, слагая естественно братство зари, воспринимая культуру особо: от крупных событий до хрони- керских газетных заметок; интерес ко всему на- блюдаемому разгорался у них; все казалось им новым, охваченным зорями космической и исто- рической важности: борьбой света с тьмой, проис- ходящей уже в атмосфере душевных событий, еще не сгущенных до явных событий истории, подготовляющей их; в чем конкретно события эти, — сказать было трудно: и «видящие» расхо- дились в догадках: тот был атеист, этот бы те- ософ; этот — влекся к церковности, этот — шел прочь от церковности; соглашались друг с другом на факте зари: «нечто» светит; из этого «нечто» грядущее развернет свои судьбы». Внешняя жизнь Блока идет своим чере- дом. В мае 1901-го он знакомится с творче- ством символистов по альманаху «Север- ные цветы», его особенно волнуют стихи Валерия Брюсова. Лето проводит в Шахма- тове (поездки в Боблово знаменуются не просто возрождением прежних отношений с Любовью Дмитриевной, но в них появля- ется что-то новое, по более позднему при- знанию поэта — «Л. Д. проявляла иногда род внимания ко мне. Вероятно, это было потому, что я сильно светился*). Посещает поэт и Дедово, семейство Соловьевых, мно- го беседует с Михаилом Сергеевичем и бра- том Сережей, получив на прощание только что вышедший первый том сочинений по- койного Владимира Соловьева. Осенью сплетаются в один узел несколь- ко важных событий. Блок прекращает за- нятия на юридическом факультете и пере- водится на филологический. Тогда же на улице он случайно встретил Любовь Дмит- риевну. С этого момента они вместе появля- ются в соборах Петербурга, и эти соборы пе- реходят в поэзию Блока. В сентябре узнает он и о читателях своих стихов. Ольга Ми- хайловна пишет матери поэта, сколь силь- ное впечатление произвела его лирика на их близкого знакомого Борю Бугаева. По совету Соловьевой Блок решается по- слать свои стихи Брюсову. По неясной при- чине они так'и не найдут своего адресата. Но появление имени нового поэта на стра- ницах новейших изданий уже предопреде- лено. С 1902 года Блок все более сближается с современной литературой. Пытается писать статью о новейшей русской поэзии, знако- мится с виднейшими представителями ново- го направления в литературе: Зинаидой Ни- колаевной Гиппиус и Дмитрием Сергееви- чем Мережковским. В августе он пошлет свои стихи в издательство «Скорпион», т. е., в сущности, опять Валерию Брюсову, по- скольку тот в издательстве играл ведущую роль. С октября начнет посещать собрание 14
Александр Александрович Блок сотрудников журнала «Мир искусства», тог- да же отдаст стихи в нарождающийся жур- нал Мережковских «Новый путь». Но 1902 год приносит и первые утраты: в июле Блоку суждено пережить смерть де- душки Андрея Николаевича Бекетова, в ок- тябре — не сумевшей пережить эту кончи- ну бабушки Елизаветы Григорьевны. Душу поэта посещают и иные тревоги. Блок вдруг остро почувствует разницу меж- ду крестьянством и своим сословием, когда летом до Шахматова дойдут слухи о бунтах в Пензенской и Саратовской губерниях. С напряжением он будет внимать песне му- жиков в пору сенокоса. Позже вспомнит: «Без усилия полился и сразу наполнил и ов- раг, и рощу, и сад сильный серебряный тенор. За сиренью, за туманом ничего не разглядеть, по го- лосу узнаю, что поет Григорий Хрипунов; но я никогда не думал, что у маленького фабричного, гнилого Григория такой сильный голос. Мужики подхватили песню. А мы все страшно смутились. Я не знаю, не разбираю слов; а песня все растет. Соседние мужики никогда еще так не пели. Мне неловко сидеть, щекочет в горле, хочется плакать. Я вскочил и убежал в далекий угол сада*. В конце августа Блок из Шахматова едет в Москву. Третьяковская галерея с карти- нами Васнецова, Нестерова, Репина, Леви- тана, храм Василия Блаженного, Кремль, храм Христа Спасителя, Александровский сад, Новодевичий монастырь (с могилами историка С. М. Соловьева и его сына В. С. Соловьева) — все это звучит в его ду- ше единым торжественным аккордом. Па- мять о «московских святынях» он привезет в Шахматове и после — в Петербург. И за всеми событиями, огорчениями, на- деждами шла его тайная жизнь, его стран- ные обращения к Ней, к «Душе мира», к «Прекрасной Даме» к «Деве, Заре, Купи- не». «Лучезарными» видениями окрашена вся его жизнь начала 1900-х. И Любовь Дмитриевну он видит сквозь призму своей поэзии. Он стремится к ней, наталкивает- ся на неприступную суровость, пишет пись- ма — отчаянные письма на том же «незем- ном» языке: «...Моя жизнь, т. е. способность жить, немыс- лима без Исходящего от Вас ко мне некоторого непознанного, а только еще смутно ощущаемого мной Духа». И еще: «...Я стремлюсь давно уже как-нибудь приблизиться к Вам... Разумеется, это и дерзко и в сущности даже недостижимо... однако меня оправдывает продолжительная и глубокая вера в Вас (как в земное воплощение пресловутой Пречистой Девы или Вечной Женст- венности, если Вам угодно знать)». Любовь Дмитриевна чувствует, что Блок видит в ней что-то большее, чем она есть, что-то невероятно возвышенное, и это пуга- ет ее. Его же переживания — и земные, и неземные — столь напряженны, что он на- чинает думать о самоубийстве. 7 ноября 1902 года с револьвером в кар- мане Блок пошел на решительное объясне- ние. «В каких словах я приняла его любовь, что сказала — не помню, — вспоминала Любовь Дмитриевна, — но только Блок вынул из кармана сложенный листок, отдал мне, говоря, что если б не мой ответ, утром его уже не было бы в живых*. На листке было написано: «В моей смерти прошу никого не винить. При- чины ее вполне «отвлеченны» и ничего общего с «человеческими» отношениями не имеют. Верую во едину святую соборную апостольскую Цер- ковь. Чаю Воскресения мертвых и жизни будуще- го века. Аминь. Поэт Александр Блок». ♦ Стихи о Прекрасной Даме» — молитвы и заклинания. Не случайно к одному из самых важных поэтических свидетельств «Ее явления* он возьмет эпиграф из «Апо- калипсиса»: «И Дух и Невеста говорят: Прииди». В этом стихотворении все религи- озные ожидания Блока и крайний их на- кал: Верю в Солнце Завета, Вижу зори вдали. Жду вселенского света От вечерней земли. Георгий Адамович в статье «Наследие Блока», написанной спустя десятилетия, скажет о русских символистах: 15
Русские писатели XX века «Если бы тогда Блоку, Белому или Вячеславу Иванову сказали, что впереди революция, что она, а ничто другое, составляет содержание их предчувствий, и даже эти предчувствия оправды- вает, вероятно, они такое истолкование отвергли бы. Революция пусть и очень большое событие, но все же не такое, какого они, казалось, ждали: не того характера, не того значения! Им нужно было бы что-нибудь вроде Второго Пришествия или светопреставления, чтобы соблюден был уро- вень надежд, волхвований и заклинаний...» Они действительно ждали не революции, или, по крайней мере, не только револю- ции, но именно «вселенского света». И ког- да революция придет, они тоже увидят в ней не просто переворот, но — крушение старого мира. «Она», явившаяся Блоку, и была знамением грядущих перемен. А то, что перемены неизбежны, говорило само Ее явление: Непостижного света Задрожали струи. Верю в Солнце Завета, Вижу очи Твои. Если бы, получив согласие Любови Дмитриевны, Блок знал, что уже совсем скоро его ждут новые потрясения... Конец 1902 года полон умиротворения. 23 декабря Блок пишет письмо Михаилу Сергеевичу Соловьеву. Здесь любовь к Москве («ваша Москва чистая, белая, древ- няя»), воспоминания об осенних прогулках и о вечернем Новодевичьем монастыре, где он посетил могилу Владимира Соловьева и невольно вспомнил его строки («еще за пру- дами вились галки и был «гул железного пути *, а на могиле — неугасимая лампадка и лилии, и проходили черные монахи»). Некоторые строки письма, — если знать, что придется пережить поэту за месяц, — нельзя читать без внутренней дрожи: «Из вашего письма и посылки заключили, что у вас пока все благополучно...», и другие: «...действительно, страшно до содрогания «цветет сердце» Андрея Белого. Странно, что я никогда не встретился и не обмолвил- ся ни единым словом с этим до такой степе- ни близким и милым мне человеком». Январь 1903-го для Блока полон собы- тий. 2-го числа он сделал официальное предложение Любови Дмитриевне Менде- леевой и получил согласие ее родителей. 3-го он решается написать письмо столь ду- ховно близкому Борису Бугаеву (Андрею Белому). 4-го, еще не зная ничего об этом письме, Белый пишет Александру Блоку. Получив первое послание, каждый из них тут же садится за ответ. Язык их переписки для непосвященных полон тумана и невнятицы. Сами они друг друга понимают с полунамека. Позже Бе- лый скажет об этих письмах: «Подчеркиваю заслоненный от всех лик тог- дашнего Блока — глубокого мистика; Блока та- кого не знают; меж тем, без узнания Блока сколь многое в блоковской музе звучит по-иному... Письма Блока — явление редкой культуры: и не- когда письма эти будут четвертою книгой его сти- хов». Но уже в первых письмах проступает и различие: Белый — слишком «теоретик»; Блок — человек, остро чувствующий «Не- постижную». Белого он призывает: «Пора угадать имя «Лучезарной Подруги», не ук- лоняйтесь и пронесите знамя, веющее и без складок. В складках могут «прятаться». От складок страшно. Скажите прямо, что «все мы изменимся скоро, во мгновение ока...» Бурный диалог прерывается неожидан- ным событием. 16 января скоропостижно скончался Михаил Сергеевич Соловьев. В ту же ночь в состоянии нервно-психического срыва застрелилась Ольга Михайловна. Эти две смерти стали потрясением и для их сына Сережи, и для Андрея Белого, и для многих знакомых. Блок узнал о трагическом событии из письма Зинаиды Гиппиус. Пришел к мате- ри, встав на колени, молча обнял. «Эта смерть, — вспоминает его тетка М. А. Беке- това, — огорчила всех нас, но для него и для его матери она была настоящим уда- ром*. 17 января 1903 года Блок пишет Белому: «Милый и дорогой Борис Николаевич. Сего- дня получил Ваше письмо. Тогда же узнал все. Обнимаю Вас. Целую. Верно, так надо. Если не 16
Александр Александрович Блок трудно, напишите только несколько слов — ка- ков Сережа? Милый, возлюбленный — я с Вами. Люблю Вас. Глубоко преданный Вам. Ал. Блок». 19 января, после панихиды, Белый пи- шет ответ Блоку (после пережитого в сло- вах его ясно ощутима мистическая экзаль- тация): «Все к лучшему. Все озарено и пронизано све- том, и вознесено. На улицах вихрь радостей — метель снегов. Снега. С восторгом замели границу жизни и смерти. Времена исполняются, и при- близились сроки...» 22 января Блок напишет стихотворение ♦Отшедшим». Чувство внезапной утраты здесь окончательно просветлело, стало пе- вучим, протяжным: Здесь тихо и светло. Смотри, я подойду И в этих камышах увижу все, что мило. Осиротел мой пруд. Но сердце не остыло. В нем все отражено — и возвращений жду... В стихотворении «Здесь память волны святой...», помеченном 31 января, сходное размышление обращено к себе: Когда настанет мой час, И смолкнут любимые песни, Здесь печально скажут: «Угас», НоТам прозвучит: «Воскресни!» В самом конце этого «месяца потрясе- ний», 30 января, в Петербурге на вечере журнала «Новый путь» Блок встретился с Валерием Брюсовым. Личное знакомство ускорило его публикацию в альманахе «Се- верные цветы*. Уже 1 февраля Блок посы- лает Брюсову стихи и вместе с ними пись- мо: «Посылаю Вам стихи о Прекрасной Да- ме. Заглавие ко всему отделу моих стихов в «Северных цветах» я бы хотел поместить такое: «О вечно-женственном». В марте состоялся наконец литератур- ный дебют Блока. В 3-м номере журнала «Новый путь* появились 10 стихотворений с общим названием «Из посвящений», сле- дом — 3 стихотворения опубликованы в ♦Литературно-художественном сборнике» студентов Петербургского университета и еще 10 стихотворений — в альманахе «Се- верные цветы». Брюсов не захотел «соловь- евского» названия для цикла и дал другое, взятое из стихотворения «Вхожу я в тем- ные храмы...*. Это название станет позже и названием книги: «Стихи о Прекрасной Да- ме». Первый не критический, но стихотвор- ный отклик на поэзию Блока (как и на чая- ния Андрея Белого и Сергея Соловьева) даст тот же Брюсов. Весной 1903 года после петербургских разговоров о новой поэзии, сидя в вагоне поезда в сторону Москвы, он напишет стихотворение «Младшим»: Они Ее видят. Они Ее слышат. С невестой жених в озаренном дворце! Светильники тихое пламя колышат, И отсветы радостно блещут в венце. Там, там, за дверьми — ликование свадьбы, В дворце озаренном с невестой жених! Железные болты сломать бы, сорвать бы! Но пальцы бессильны и голос мой тих. Как все перемешано в чувствах Брюсова! И трепет иронии, и легкая зависть, и горь- кое чувство: «мне не дано». Блок к стихо- творному признанию Брюсова отнесется с недоверием, в мае 1904 года занесет в за- писную книжку: «Брюсов скрывает свое знание о Ней». Итак, Блок входит наконец в литератур- ную среду. Но предпочитает ей узкий круг близких людей. В марте он встретит друга на долгие годы. Евгений Павлович Иванов в истории рус- ской литературы фигура проходная. В жиз- ни Блока — человек особый. Он обладал та- кими качествами, которые Блок ценил вы- ше прочих достоинств. Его характеристики друга — в письмах. «В Петербурге есть ве- ликолепный человек: Евгений Иванов. Он юродивый, нищий духом, потому будет бла- женным», — скажет он Белому в 1904 году. В 1908-м напишет жене, что верит «до глу- бины одному только человеку — Евгению Иванову*. Еще более ясным становится отношение Блока к этому человеку из его писем само- му Евгению Иванову: «Мне редко что в современном так близко по способу выражения и восприятия, как Ваши сло- 17
Русские писатели XX века ва...» (15 июня 1904). И более позднее признание: «С тобой — легко и просто... С «чужими» — по- чти всегда становишься оборотнем, раздуваешь свою тоску до легкости отчаянья и смеха; после делается еще тоскливей. С тобой — плачешь, ког- да плачется, веселишься, когда весело* (6 августа 1906). Летом 1903 года он опять сопровождает мать на лечение в Бад-Наугейм, как 6 лет назад. Но сейчас его мысли целиком заня- ты Л. Д. Менделеевой. Перед отъездом за границу он шлет приглашение Сергею Со- ловьеву и Андрею Белому. Их он хочет ви- деть шаферами на своей свадьбе. Внезапная кончина отца Белого, Николая Васильеви- ча Бугаева, ломает все планы блоковского «друга по переписке». Сережа долго колеб- лется: что-то в новых стихах и письмах Блока его настораживает. Он пишет отказ, ссылаясь на «состояние нервов», но в по- следний момент срывается с места и приез- жает в Шахматово незадолго до свадьбы. 17 августа 1903 года, день венчания, на- чался с дождя. Но потом стало потихоньку проясняться. Венчались в церкви села Та- раканова, которое стояло между Шахмато- вом и Бобловом. Обряд был по-старомодно- му чист, строг, торжествен. Молодым, вы- шедшим из церкви, крестьяне по давнему обычаю поднесли хлеб-соль и пару гусей в алых лентах... В воздухе было что-то осо- бенное, молитвенное. Сереже Соловьеву свадьба увиделась настоящей мистерией, а невеста — образом из блоковских стихов: «Месяц и звезды в косах, // Выходи, мой царевич приветный». Настроение этого дня, его тихий восторг словно перенесется в январскую Москву 1904 года, когда Александр Блок и Любовь Дмитриевна наконец-то встретились с Анд- реем Белым. «БУДЕТ ТАК МНОГО ХОРОШЕГО В ВОСПОМИНАНИИ О МОСКВЕ» Москва ждала Блока. Валерий Брюсов затевал новый журнал «Весы», который призван был сыграть важнейшую роль в ис- тории русского символизма. На его страни- цах будут печататься виднейшие предста- вители этого направления. Получил пред- ложение от Брюсова и Александр Блок. К тому же московское издательство «Гриф» было не прочь издать сборник его стихотво- рений. И все же главной представлялась еще одна цель поездки, быть может, самая важная: Андрей Белый и круг его едино- мышленников, «Аргонавтов», в большин- стве — студентов Московского университе- та. Название кружка родилось из образов ранней поэзии Белого: Шар солнца почил. Все небо в рубинах Над нами. На горных вершинах Наш Арго, Готовясь лететь, золотыми крылами Забил. Они знают стихи Блока, читают их с упо- ением, заучивают наизусть. Предстоящая встреча пугает и Белого, и Блока: смогут ли они говорить с тем же ред- ким пониманием, как в письмах? Не воз- никнет ли при личной встрече что-нибудь лишнее? Но вся официальность этой встречи, как и все возможные опасности улетучились быстро. Поначалу каждый из них испытал нечто похожее на разочарование. Белому Блок показался не похожим на автора сти- хов, столь его взволновавших: «Не было в нем никакой озаренности, мистики, сенти- ментальности «рыцаря Дамы», — статный, крепкий, обветренный — «не то «Молодец» сказок; не то — очень статный военный...» Блок сразу же ощутил, что с Белым ему трудно говорить. Их внешнее несходство бросалось в гла- за. В своих воспоминаниях о Блоке Зина- ида Гиппиус рисует их двойной портрет контрастными красками: «Серьезный, особенно неподвижный, Блок — и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые, глухие слова Блока — и беско- нечно льющиеся водопадные речи Бори, с жеста- ми, с лицом вечно меняющимся, — почти до гри- мас. Он то улыбается, то презабавно и премило хмурит брови и скашивает глаза. Блок долго мол- чит, если его спросишь. Потом скажет «да*. Или 18
Александр Александрович Блок «нет». Боря на все ответит непременно: «Да-да- да»... и тотчас унесется в пространство на крыль- ях тысячи слов. Блок весь твердый, точно дере- вянный или каменный. Боря весь мягкий, слад- кий, ласковый...» Но кроме внешних различий была глу- бинная, как скажет позднее Блок, «таин- ственная близость». И когда, встретив- шись, они ощутили тайное свое родство, все внешние несоответствия и препятствия рухнули. Блоки пробыли в Москве две недели. Лучшее и счастливейшее время — вчетве- ром: Блок, Белый, Сергей Соловьев и Лю- бовь Дмитриевна. Белого Блок поразил молчаливостью, вескостью и точностью редких фраз и со- вершенным неприятием фальши. Среди своих он чувствовал себя хорошо. Даже ироничные и эксцентричные выход- ки Сергея Соловьева, как и всяческие дура- чества, были ему по-своему милы. «...едем на конке в Новодевичий монастырь, — пишет Блок письмо-отчет матери и не без улыбки продолжает: — Сережа кричит на всю конку, скандалит, говоря о воскресении нескольких мертвых на днях, о том, что анархист двинул вой- ска из Бельгии. Говорим по-гречески. Все с удив- лением смотрят». Даже фанатичное следование Вл. Соловьеву и вообще «теоретическую» чрезмерность троюродного брата Блок готов терпеть. В Любови Дмитриевне Сережа с редким упорством желал видеть земное воплощение «Софии Премудрости Божи- ей», а в них троих — братский союз «посвя- щенных»; мечтая о том, что, быть может, в будущем преобразовании России им всем придется играть исключительную роль. Хотя между любой идеей и ее воплоще- нием есть определенный зазор, несоответст- вие, юный Сергей Соловьев готов был довес- ти отвлеченную идею до буквальности. Именно поэтому, когда Блок почувствует, что «это все не то», и не захочет лгать ни се- бе, ни другим, его менее трезвые, «больные идеей» друзья воспримут это как отступни- чество. Но пока разнообразие впечатлений и сама атмосфера их «братства» затушевы- вали все возможные разногласия. К узкому кругу своих могли приблизить- ся и другие люди, например, товарищ Бело- го А. С. Петровский. Но уже Эллис Блока тяготил и своей энергией, и тоном, кото- рый Блоку казался фальшивым. Лев Львович Кобылинский (Эллис — его псевдоним) был человеком крайностей: то марксист, то монархист, то террорист, то католик. В сущности, это был такой же пе- ременчивый человек, как и Андрей Белый. Но во взвинченном, неуправляемом, иногда «лживом до искренности» Боре не было фальши, вся «обманчивость» была его есте- ством. В Эллисе была какая-то «накручен- ность», была при всем его особом, странном таланте «странного человека» неестествен- ность, от которой Блок уставал и темнел лицом. Когда же поэт попадал на люди, по- добная деланность, тайная неправда ощу- щались им «во всех регистрах» этих собра- ний. О вечере в книгоиздательстве «Гриф» Бе- лый и через многие годы будет вспоминать с содроганием: «Молодые декаденты желали подладиться к «мистикам» А. Блоку и А. Белому, теософы же- лали показать, что и они «декаденты», Эллис бил всех по голове Бодлером, и при этом ему каза- лось, что все с ним согласны. Батюшков и Эртель, впавши в мистический экстаз к часу ночи, за- явили: первый — что грядет новый учитель, а второй — что мы «теургией» расплавим мир, что в этом смысле вся Москва охвачена пламенем... Тогда некий присяжный поверенный, равно дале- кий от искусства, теософии и мистики, громким басом воскликнул, представляясь, что и он чем-то охвачен: «Господа, стол трясется...» Через два года Блок нарисует злую кари- катуру на подобные вечера в пьесе «Бала- ганчик», передавая разговор мистиков: «Ты слушаешь?» — «Да». — «Наступит со- бытие»... — «Ты ждешь?» — «Я жду». — «Уж близко прибытие: за окном нам ветер подал знак»... — «Ты слушаешь?» — «Да». — «При- ближается дева из дальней страны...» Белый сокрушался, ему было стыдно за москвичей и обидно: «каждый в отдельнос- 19
Русские писатели XX века ттл. был ведь и чуток, и тонок, а коллектив из каждого извлекал только фальшивые звуки». Не менее тягостное впечатление произве- ло на Блока и другое собрание в религиозно- философском кружке, хотя здесь были люди замечательные, а в будущем известные и да- же знаменитые: В. Ф. Эрн, Б. А. Грифцов, В. П. Свенцицкий, П. А. Флоренский. Блок, каменно промолчав вечер, выйдя на воздух, признался, что ему все крайне не понрави- лось. — Люди? — невольно вырвалось у Бело- го. — Нет. То, что между ними, — веско от- ветил Блок. Впрочем, Блок вообще сторонился мно- голюдья, дичился всего постороннего. Дав- няя детская нелюдимость теперь оберну- лась нежеланием играть какие-либо навя- занные извне роли. Блок был внимателен и нежен с близкими и дорогими людьми, или один на один с собеседником. В его отноше- нии к человеку всегда было что-то брат- ское. Но не мог видеть, как начинают фаль- шивить люди, собравшись вместе. Потому так предпочитал одинокие прогулки. И к Шахматову был так привязан еще и пото- му, что оно давало спасительное уединение. (Весной 1904 года он будет зазывать Белого на лето в гости: «...там хорошо, уютно и глухо».) И все же в целом Москва оставила в душе Блока отрадные воспоминания. Все, что ка- салось их маленького «братства» и самого облика древней столицы, Блок принимал и жил этим. И в письме матери заметит: «бу- дет так много хорошего в воспоминании о Москве, что я долго этим проживу». Но ли- тературные собрания не могли не отвратить от себя, и, думая о Петербурге, он в том же письме скажет: «Видеть Мережковских слишком не хочу». То же — о знаменитых москвичах: «Пьяный Бальмонт отвратил от себя, личность Брюсова тоже для меня не желательна». Последнее замечание особенно любопыт- но. Поскольку Брюсов-поэт оценивается им совершенно иначе. В 1904 году имя Брюсова для «млад- ших» начинает значить очень многое. Его воздействия не минует никто из сложивше- гося «триумвирата». Валерий Брюсов был старше Белого и Блока на 7 лет. Его дед был крепостным, отец уже принадлежал к купеческому со- словию. Жажда славы и власти привела Ва- лерия Брюсова на литературный путь. Ради завоевания известности он не боится стать посмешищем литературной братии: в 1894 году с немногочисленными соратника- ми выпускает сборничек модернистских стихов «Русские символисты», где играет главную роль. За ним — еще два. В преди- словиях он попытался очертить основную особенность нового направления: симво- лизм — это «поэзия оттенков», которая пришла на смену «поэзии красок». Сборники вызвали недоумение и на- смешки. Самым блестящим и беспощадным критиком оказался Владимир Соловьев. И русских символистов, и самого Брюсова он уничтожил самым страшным орудием — смехом. Его пародии на русских символис- тов настолько точно попали в больные мес- та приверженцев новой поэзии, что подлин- ники уже нельзя было читать без улыбки. Но результатами столь сокрушительного поражения Брюсов воспользовался как по- бедитель. Шум вокруг странных стихов и злые насмешки над горе-поэтами не про- шли даром: направление заметили, брюсов- ское стихотворение-однострок из третьего выпуска: «О, закрой свои бледные ноги», — стало скандально знаменитым. Он был рожден завоевателем и вождем. Оттого в его стихах будет так много истори- ческих лиц, знавших власть над людьми: Колумб, Ассагардон, Александр Великий и др. За скандальным дебютом в 1895 году следуют сборники стихотворений с вызы- вающими названиями: «Chefs d’oeuvres» («Шедевры») и «Me eum esse» («Это — я»). Столкновения с литературным миром выз- вали и желание четче и глубже обосновать возглавляемое им направление. Чтобы на- писать свои небольшие трактаты, Брюсов перечитывает целые библиотеки. 20
Александр Александрович Блок Упорству его мог позавидовать всякий. Начав как потрясатель основ, он настойчи- во вгрызается в русскую и мировую культу- ру, начинает сотрудничать с журналом «Русский архив», где выступает уже как исследователь литературы, печатает статьи о творчестве Пушкина, Баратынского, Тют- чева, завоевывая настоящую известность в литературном мире. В конце 1903 года вы- ходит очередной его сборник стихов «Urbi et Orbi» («Граду и миру»), Брюсов-поэт до- стигает своей вершины и широкого призна- ния. Через два десятилетия большинство его стихов будут казаться манерными и рито- рическими. Но в середине 1900-х годов многими, в том числе Блоком, Белым и Сергеем Соловьевым, они читались как от- кровение. Многие мотивы их творчества он сумел предвосхитить. А главное — книга «Граду и миру», где предстал в самых раз- ных оттенках и символах порочный и со- блазнительный мир современного города, открыла «младшим* новые темы. Уже в конце 1903 года и Блок пишет мрачное го- родское стихотворение «Фабрика»: В соседнем доме окна жолты. По вечерам — по вечерам Скрипят задумчивые болты, Подходят люди к воротам... С 1904 года мир современного, страшно- го города прочно входит в его поэзию. Последние разговоры с Белым в Моск- ве - о поэзии Брюсова. В письмах — опять о нем. Блок говорит о пагубном влиянии брюсовской книги на поэтическое лицо Бе- лого, на Сережу Соловьева и — на себя са- мого: «...от моего имени остается разве окончание: ок (В. Я. Бр... — ок!)». И хотя уже летом Белому Блок скажет, что Брюсов не поэт, а математик, тем не менее толчок, полученный от него, был очень сильный. Блок чувствовал исчерпанность прежней темы своей лирики. Стихи Брюсова словно подтвердили давно ощущаемое распутье. Нужно было искать новые пути. Еще более очевидным свидетельством этого стала рус- ско-японская война, начавшаяся в 1904 го- ду. Гибель броненосца «Петропавловск», потопленного японской эскадрой, потряса- ет Блока. В письме к Белому он признается: «Мы поняли слишком много — и потому пере- стали понимать. Я не добросил молота — но небесный свод сам раскололся. И я вижу, как с одного конца ныряет и расползается муравей- ник пассажиров, расплющенных сжатым воз- духом в каютах, сваренных заживо в нижних этажах, скрученных неостановленной машиной (меня «Петропавловск» совсем поразил), — а с другой — нашей воли, свободы, просторов. И так везде — расколотость, фальшивая для себя само- го двуличность, за которую я бы отомстил, если б был титаном, а теперь только заглажу ее*. Все отчетливее Блок чувствует: прежнее ушло. 9 апреля он отсылает А. Белому не- сколько стихотворений, темы которых бы- ли навеяны январской встречей в Москве и отголосками прошлых шахматовских лет. После чего на него будто опускается немо- та. Стихотворение «Дали слепы, дни без- гневны...» начато в 20-х числах апреля, но закончено лишь 20 мая. Стихотворение «На перекрестке...», помеченное 5 мая, за- кончено лишь 1 декабря. Лето 1904-го в Шахматове было необыч- ным, тревожным. В мае выпал снег. 16 июня над Москвой и ее окрестностями прошел смерч невероятной силы. В письме Евгению Иванову от 28 июня Блок запечат- лел это происшествие в двух коротких, но выразительных предложениях: «Смерч московский разорил именье сестры моей ба- бушки, где жил С. Соловьев. Вековой сад вырван с корнями, крыши носились по воз- духу». В первой половине июля в Шахматове появляются Белый и А. С. Петровский. Че- рез несколько дней приехал и Сергей Со- ловьев. Блок немногословен, но в нем живет теп- лая дружба. Он видит, что их братству при- ходит конец, он — в сомнениях, он — на рас- путье. Но редкие, мрачные слова, которые роняет поэт, не достигают ушей товарищей. Они еще полны мистических мечтаний. Каждый жест Любови Дмитриевны — «зем- ного воплощения Души Мира* — они стре- мятся шутливо истолковать в соловьевском духе, не давая ей покоя и не ощущая всей не- 21
Русские писатели XX века ловкости этой затеи, не чувствуя, насколько они напоминают нелепых московских мис- тиков на вечере издательства «Гриф». После отъезда «мистических братьев» Блок работает над рукописью своей первой книги: «Стихи о Прекрасной Даме». Про- шлое еще так близко. И уже так безвозврат- но. Осень Блок встретил в Петербурге. В ок- тябре в издательстве «Гриф» вышла его книга. Ее не всегда могли оценить по досто- инству даже люди символистского круга. Сам Блок на свое детище смотрел, как на свое прошлое. Если художник — своего рода нерв обще- ства, народа, человечества, то в нервной системе России начала века Блок был са- мым чутким нервом. Близкий ему по духу и противоположный по темпераменту Анд- рей Белый, намного «туманней» чувствовал то, что Блок переживал непосредственно: образ, обозначенный ими как «София Пре- мудрость Божья», «Вечная Женствен- ность», «Прекрасная Дама», «Душа Мира» и т. д. Образ, получивший столько имен по- тому, что его трудно выразить на человече- ском языке (и потому простое блоковское «Ты» с большой буквы, в котором слилось обращение к близкому существу и к Боже- ству, быть может, всего точнее передает это интимно-религиозное переживание). Эпоха была пронизана особыми токами, в мистику играли многие. Играли потому, что эпоха и в самом деле была почти ирре- альна: действительный мир словно истон- чался, предчувствие грядущих катастроф носилось в воздухе. Подлинный мистик, духовидец Блок как никто другой почувствовал Ее приближе- ние, Ее прибытие и Ее уход. 11 октября он подведет черту под этим прошлым: «Дальше и нельзя ничего. Все это прошло, минуло, «исчерпано». «МЕНЯЛСЯ... СОСТАВ ДУХОВНОГО ВОЗДУХА ЭПОХИ» Когда в начале 1905 года Андрей Белый приехал в Петербург, его поразил «взбала- мученный вид» столицы и тревожные раз- говоры, долетавшие до ушей: «Примет». — «Не примет». — «Пошли уж. С икона- ми!» — «Неужели же будут стрелять: по иконам!» — «Не будут...» Было 9 января, день, который войдет в историю как «Кровавое воскресенье». Бло- ка он застал дома, и его трудно было узнать. Никогда Белому не доводилось ви- деть друга столь встревоженным: быстро вскакивал, быстро расхаживал по кварти- ре. Каждые десять минут приходили вести об убитых и задавленных. Александра Анд- реевна хваталась за сердце и говорила о муже: «Поймите же, Боря, что он — нена- видит все это... А должен стоять там... При- сяга...» На счастье, вверенное Францу Фе- ликсовичу подразделение охраняло мост, где обошлось без столкновений с демонст- рантами. Позже, когда Белый встретит за одним столом и Блока, и его отчима, Франц Фе- ликсович предстанет перед ним милым и по-своему беззащитным человеком. При словах о «подлых расстрелыциках» — «опускал длинный нос, точно дятел, в та- релку». Белый, чувствуя неловкость, ста- рается быть деликатным в разговорах о происшедшем. Блок же неумолим и беспо- щаден. Январем 1905 года помечено стихо- творение, в котором отчетливо слышны жесткие, дробные звуки, как при движу- щемся строе: Шли на приступ. Прямо в грудь Штык наточенный направлен. Кто-то крикнул: «Будь прославлен!» Кто-то шепчет: «Не забудь!» Рядом, пал, всплеснув руками, И над ним сомкнулась рать. Кто-то бьется под ногами, Кто — не время вспоминать... Когда это стихотворение вместе с еще двумя — «Барка жизни встала...» и «Вися над городом всемирным...» — появится в ноябрьском выпуске журнала «Новая жизнь», номер будет изъят цензурой. В этот свой приезд Белый деятелен и ки- пуч: входит в круг Мережковских, знако- мится с петербургскими литераторами, по- 22
Александр Александрович Блок сещает собрания на квартире Розанова, на квартире Сологуба, в редакции журнала «Мир искусства» и редакции журнала «Во- просы жизни», рожденного из «Нового пу- ти» Мережковских, который возглавили Н. А. Бердяев и С. Н. Булгаков. И все же из шумной литературной жизни он все чаще сбегает к Блоку. Ему хочется сидеть с дру- гом часами, в этих встречах было мало слов, много понимания и совершенно осо- бый уют. В глазах Блока Белый впервые за- метил усталость. Иногда Блок выводит Бе- лого в город. «Переулки, которыми водил меня Блок, — вспоминал Белый, — я по- зднее узнал; я их встретил в «Нечаянной радости»; и даль переулочную, и — крен- дель булочной...» Будут и слова Блока, ко- торые он не сможет не вспомнить: «Знаешь, здесь — как-то так... Очень грустно... Со- всем захудалая жизнь... Мережковские этого вот не знают». Мережковские, у которых остановился Белый, ревнуют его к Блоку, не понимают их взаимного молчания: «Удивительная аполитичность у вас: да, мы, вот, — обсуж- даем, а вы вот — гуляете...» Блоку литера- турный мир, в сущности, чужд. Он все по- стигает не через прения и споры, но в оди- ночестве. Или — изредка — в прогулках с друзьями. Отъезд Белого пришелся опять на особен- ный день — 4 февраля. В Москве Иваном Каляевым убит генерал-губернатор великий князь С. А. Романов. Уже вдогонку Блок посылает другу письмо: «Как хорошо было с Тобой в Петербурге! Сейчас мы узнали об убийстве Сергия Александровича. В этом — что-то очень знаменательное и что-то ре- шающее. Это случилось, когда мы проща- лись с Тобой на платформе». Блок чувствовал, что Россия вступила в год потрясений, что «осиянное» прошлое кончилось, что наступило другое время, тревожное. Время поисков, отчаяния, на- дежд. 16 апреля, в страстную субботу, рож- дается стихотворение, которое впоследст- вии откроет второй том его стихотворений. Знакомое обращение: «Ты». И — прощание с Ней: Ты в поля отошла без возврата. Да святится Имя Твое! Снова красные копья заката Потянули ко мне острие... Той честности, с какой он скажет эти слова: «без возврата», — ему не простят да- же близкие друзья. Они сочтут, что это из- мена. Сам Блок о такого рода «изменах» скажет: «Измена не есть перемена убежде- ний или образа мыслей: она есть глубочай- ший акт, совершающийся в человеке, акт религиозного значения». Это не он изме- нял. Менялся сам состав духовного воздуха эпохи. Менялась Россия. В «Вопросах жизни* появляется первая статья Блока «Творчество Вячеслава Ива- нова*. Самый старший из «младосимволис- тов», после долгой заграничной жизни по- селившийся в Петербурге и уже заявивший о себе как интересном поэте и человеке эн- циклопедической учености, на короткое время привлек к себе особое внимание Бло- ка. Ему суждено сыграть роль теоретика символизма. Сильное впечатление на совре- менников произвела большая работа о древ- негреческом культе Диониса «Эллинская религия страдающего бога» (1904), а также многочисленные его статьи. Его квартира в доме 25 по Таврической улице на верхнем этаже в угловой башне, так и названная «Башня», становится местом встреч петер- бургских литераторов, художников, музы- кантов, актеров и философов. Собеседник он тоже был необыкновен- ный. Как вспоминал Николай Бердяев, «В. Иванов был виртуозом в овладении душами людей. Его пронизывающий змеи- ный взгляд на многих, особенно на жен- щин, действовал неотразимо». Энциклопе- дизм, ораторский дар и талант импровиза- тора придавали его суждениям особую остроту. На любую тему он мог с ходу про- читать многочасовую лекцию. С легкой ру- ки философа Льва Шестова он получает торжественное прозвище: «Вячеслав Вели- колепный*. Вслед за статьей в «Вопросах жизни» вы- ходят многочисленные рецензии Блока. Это уже не просто профессиональная литера- 23
Русские писатели XX века турная работа. Это даже не просто критика, это настоящая проза: емкая, точная. Блок-критик обладает стереоскопическим видением. За отдельным литературным яв- лением (книгой, сборником) он не только видит состояние литературы, но и постоян- но ощущает сверхзадачу всякого писатель- ства, с исключительной вкусовой и нравст- венной чуткостью отделяя зерна от плевел. В письмах к Белому чуткий слух Блока улавливает за политическими событиями начало мировых потрясений. Белый пишет статью с вещим названием «Апокалипсис русской поэзии* (она появится в журна- ле «Весы» в апреле). В эпиграфе слово из Соловьева («Панмонголизм!») и два слова из Блока: «Предчувствую Тебя». В статье несколько эстетично выражены чаяния младосимволистов: «Цель поэзии — найти лик музы, выразив в этом лике мировое единство вселенской истины». Искусство для него — «кратчайший путь к религии». Среди русских поэтов-апокалиптиков он называет имена Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Тютчева, Фета, Вл. Соловьева и двух современников: Брюсова и Блока. О последнем говорится с особой горячно- стью и в самых превосходных тонах. В быстром ответе Брюсова («В защиту одной похвалы») слышится раздражение. «Провиденциализм» молодых ему чужд. Он предпочитает чисто литературные мер- ки для творчества. «И неужели Блок, — восклицает мэтр, — более являет собой рус- скую поэзию, чем Бальмонт, или неужели поэзия Баратынского имеет меньшее значе- ние, чем моя?» Вторая половина предложе- ния — явный отвод. Среди современников Брюсов хочет быть первым. В Блоке он по- чувствовал соперника. Сам же Блок в ре- цензии на «Собрание стихов» Бальмонта формулирует свое отношение к поэту, кото- рого ему противопоставил Брюсов, без оби- няков: «Бальмонт не совсем русский и уж вовсе не народный поэт». Из-за неразберихи в университете экза- мены откладывались. В апреле Блок уезжа- ет с женой в Шахматово, в мир, далекий от людских тревог. О своей «земляной» жизни он пишет Евгению Иванову: «Когда приехали, жутко было иногда от дре- весного оргазма — соки так и гудели в лесах и по- лях. Через несколько дней леса уже перестали сквозить тишиной и стали полношумными. Те- перь все они веселятся, очень заметно... Цветет все раньше, уже сирень все ветки согнула. В од- ной из многочисленных гроз показывался венец из косых лучей — из глаза Отца. Солнце бушует ветром — это ясно на закате, сквозь синюю и душную занавеску. Говорили, будто Москва го- рит, — так затуманились горизонты; но это были пары и «пузыри земли», и «ветер разнес их мни- мые тела, как вздох»... «Пузыри земли» и последняя строка — цитата из любимого шекспировского «Мак- бета». О том же он скажет в августе в предисло- вии к сборнику «Нечаянная радость»: «...пробудившаяся земля выводит на лесные опушки маленьких мохнатых существ. Они умеют только кричать «прощай* зиме, кувыркаться и дразнить прохожих. Я привязался к ним только за то, что они — добродушные и бессловесные тва- ри, — привязанностью молчаливой, ушедшей в се- бя души, для которой мир — балаган, позорище». В стихах Блока появляется зачарован- ный мир болот: «бескрайняя зыбь», «чах- лые травы» и «тощие злаки*, «ржавые коч- ки и пни*, «зеленые искры», «болотные по- пики» и «болотные чертенятки»... 10 июня из Дедова в Шахматово приез- жают Андрей Белый и Сергей Соловьев. Каждый из них переживает свой духовный кризис. Воспоминания о прошлом счастли- вом лете вселяют в них особые надежды. О предстоящей встрече с Блоком и Лю- бовью Дмитриевной думается с радостью. Как пояснял позже Белый: «Хотелось и просто втроем помолчать: без слов». Когда друзья ехали в Шахматово, их сопровожда- ла надвигающаяся гроза, в поезде от Крю- кова до Подсолнечной их настиг град. Пока все это воспринималось не как предзнаме- нование, виделось в ореоле предчувствия счастья встречи. Когда же их таратайка подъехала к крыльцу и они увидели Блока с женой и матерью, сразу почувствовалось, что прошлое лето ушло безвозвратно: что-то сдвинулось, какая-то тень легла на преж- нее братство. Между Блоком, Любовью 24
Александр Александрович Блок Дмитриевной и Александрой Андреевной чувствовалось напряжение. Сергей Соловьев, вера которого в заветы дяди уже пошатнулась, хватался за про- шлое, хотел, чтобы все было как раньше, требовал от всех верности прежним идеа- лам. К тому же он был увлечен «чеканной» поэзией Брюсова, и стихи Блока стали ка- заться ему «романтическою невнятицею». Любови Дмитриевне прежнее поклонение казалось насмешкой. Блок стремился к уединению, был темен и сумрачен. Однаж- ды он прочитал им несколько стихотворе- ний, написанных в 1905 году: с болотами, топями, «тварями весенними», «болотны- ми чертенятками»... И сидим мы, дурачки, — Нежить, немочь вод. Зеленеют колпачки Задом наперед, — это четверостишие показалось Соловьеву и Белому насмешкой над их общим про- шлым. Взаимное напряжение разрешилось са- мым неожиданным образом. Сергей Соловь- ев, выйдя погулять, пошел в сторону леса. Вдруг он увидел зарю, звезду над зарею, и вся горечь взаимонепонимания вдруг всту- пила в его сознание странной идеей. Ему вдруг показалось, что если он будет идти за этой звездой через леса, болота, не оборачи- ваясь, все прямо и прямо, то их мистиче- ское братство будет спасено. Ночь застигла его в лесу. Чудом он выбрался к Боблову. Залаяла собака, он увидел девушку в ро- зовом платье... Это была сестра Любови Дмитриевны, Мария Дмитриевна Менделе- ева. Она узнала шафера на свадьбе Блока и Любы. Соловьев признался, что заплутал. Его приняли радушно. И в самом благодуш- ном настроении он вернулся на следующий день в Шахматово. Вместо «спасения братства» его ждало возмущение Александры Андреевны. Всю ночь в Шахматове не смыкали глаз. В окрестностях было много «болотных око- нец», за Сережу тревожились, посылали гонцов. Утром Белый напал на след пропав- шего... Больше всего поразило обитателей Шахматова не безрассудство Сережи, но его беспечность в отношении друзей. За него беспокоились, он в ответ то шутил, то ссы- лался на высокие «мистические причины*. Мать Блока взорвалась: это «дьявол и со- блазн». Соловьев как-то беспечно воспри- нял и гнев Александры Андреевны, но здесь за друга обиделся Белый. Утром он уехал раньше положенного, успев-таки пе- редать через Соловьева записку Любови Дмитриевне с признанием в любви. Сергей Соловьев остался еще на два дня. Исступленно сражаясь в карты, они с Бло- ком не сказали друг другу ни слова. После отъезда «мистических братьев», с которыми отдалялось его прошлое, на Бло- ка накатывает лирическая волна, и с ней приходят новые темы. Эхо от недавней встречи с «братьями» (от ее натянутости, неестественности, театральности) затрепе- тало в «Балаганчике»: Вот открыт балаганчик Для веселых и славных детей. Смотрят девочка и мальчик На дам, королей и чертей. И звучит эта адская музыка. Завывает унылый смычок. Страшный черт ухватил карапузика, И стекает клюквенный сок. Стихотворение — микродрама. Мальчик произносит нечто мистическое («Он спаса- ется от черного гнева // Мановением белой руки...»), в ответе девочки — скрытая па- родия на недавнее явление «Ее», «Дамы», «Королевы». Финал — за паяцем в картон- ном шлеме, и с деревянным мечом, исте- кающим клюквенным соком. Последние две строки: Заплакали девочка и мальчик, И закрылся веселый балаганчик. Этому стихотворению еще придется сыг- рать свою непростую роль в жизни Блока. Но кроме «Балаганчика» он пишет и другое — «Осенняя воля». В июле совер- шенно явственно в его поэзию входит тема России. Образ родины стоит за движением холодного воздуха, за каждым словом: 25
Русские писатели XX века Выхожу я в путь, открытый взорам, Ветер гнет упругие кусты, Битый камень лег по косогорам, Желтой глины скудные пласты. Ветреный простор, глинистые косогоры, узорный рукав отныне войдут в его поэзию навсегда. В августе рождаются и другие знамени- тые строки: «Девушка пела в церковном хо- ре о всех усталых в чужом краю...» Многие услышали в стихотворении напоминание о Цусиме. Поражала и лучистая чистота этих строк, и горькая концовка: И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских Врат, Причастный Тайнам, — плакал ребенок О том, что никто не придет назад. Ссора с друзьями толкала на иные, тай- ные встречи. Летом Блок пишет рецензию на книгу «Тихие песни» никому неизвест- ного Ник. Т-о. Он видит в авторе начинаю- щего и старается быть как можно суше. И все же с языка срывается: «носит на себе печать хрупкой тонкости и настоящего поэ- тического чутья...», «вдруг заинтересовав- шись как-то, прочтешь, — и становится хо- рошо...», «совсем новое, опять незнакомое чувство, как бывает при неожиданной встрече», «чувствуется человеческая душа, убитая непосильной тоской, дикая, одино- кая и скрытная»... Свою рецензию на этот сборник стихов Блок закончит пожеланием: «Хочется, что- бы открылось лицо поэта, которое он как будто от себя хоронит, — и добавит: — Нет ли в этой скромной затерянности чересчур болезненного надрыва?» Надрыв действительно был. Автор был слишком стар для начинающего: он уже подходил к своему пятидесятилетию. Его жизнь слишком далеко отстояла от литера- турного мира, хотя его внутренняя, тайная жизнь была примером редкой любви к ли- тературе и рыцарской преданности ей. К началу 1900-х годов Иннокентий Аннен- ский (псевдоним Ник. Т-о составлен из букв имени Иннокентий) — уже признанный ученый-филолог и педагог. Но тайную его жизнь — его собственную поэзию, которой через многие годы, уже после смерти авто- ра, суждена была высокая судьба и подлин- ное признание, — не знал никто. Одинокая душа неизвестного автора всколыхнула Блока. В июльском письме к Георгию Чул- кову он признается: «Ужасно мне понрави- лись «Тихие песни» Ник. Т-о. В рецензии старался быть как можно суше; но, мне ка- жется, это настоящий поэт, и новизна мно- гого меня поразила*. В марте следующего года, узнав имя автора, напишет Анненско- му: «Это навсегда в памяти. Часть души осталась в этом*. 27 августа Блок с женой возвращается в Петербург. Революция волнует его. 17 ок- тября, в день выхода царского манифеста, он среди ликующей толпы. В одной из уличных процессий он нес во главе крас- ный флаг. Но в самом конце года, 30 дека- бря, в письме к отцу следует признание: «Отношение мое к «освободительному движе- нию» выражалось, увы, почти исключительно в либеральных разговорах и одно время даже в со- чувствии социал-демократам. Теперь отхожу все больше, впитав в себя все, что могу, из «обще- ственности», отбросив то, чего душа не принима- ет. А не принимает она почти ничего такого — так пусть уж займет свое место, то, к которому стремится. Никогда я не стану ни революционе- ром, ни «строителем жизни», и не потому, чтобы не видел в том или другом смысла, а просто по природе, качеству и теме душевных пережива- ний». И здесь, внутри общественного волне- ния, Блок предпочитает свое одиночество. И само это волнение он лучше понимает своими обостренными нервами, наедине с жизнью. Память о неудавшейся летней встрече не отпускала. 2 октября 1905 года Блок пишет Белому братское письмо, надеясь на пони- мание. «Право, я Тебя люблю. Иногда совсем нежно и сиротливо... Ты знаешь, что со мной летом про- изошло что-то страшно важное. Я изменился, но радуюсь этому... Я больше не люблю города или деревни, а захлопнул заслонку своей души. Наде- юсь, что она в закрытом наглухо помещении хо- рошо приготовится к будущему... Не могу ска- зать, как радостно и постоянно Тебя люблю...» 26
Александр Александрович Блок Ответ Белого от 13 октября — нервный и требовательный. Он сомневается, что за бу- дущим Блока есть какое-то содержание. И выплескивает в письме всю боль недавно пережитого: «Летом, когда мы с Сережей были в Шахмато- ве, мы оба страдали от внезапных осложнений в одном для меня и Сережи реальном мистическом пути, о котором я много и долго говорил Тебе в свое время и против которого Ты не возражал (почему?)... Когда же нужно было совершить от- плытие в сторону долга и Истины, а не бытия просто за чаем и мистическими разговорами, все запуталось: тут, без сомнения, Твоя непо- движность оказала влияние. Все осложнилось. Мы с Сережей почти обливались кровью...» В Белом все клокочет: Блок должен был или «делом принять» тот путь, который был ему предложен, либо «все это про- клясть». Блок не сделал ни того, ни друго- го, а, глядя на друзей, «эстетически на- слаждался чужими страданиями». В конце письма Белый смягчается, в нем просыпа- ется человеческое чувство: «Дорогой Саша, прости мне мои слова, обра- щенные к Тебе от любви моей, но я говорю Тебе, как облеченный ответственностью за чистоту од- ной Тайны, которую Ты предашь или собираешь- ся предать. Я Тебя предостерегаю — куда Ты идешь? Опомнись! Или брось, забудь — Тайну. Нельзя быть одновременно и с богом и с чертом». Блок отвечает товарищу сразу: «Целый день сегодня мне было очень больно, но со- всем не обидно*. Он готов взять вину на се- бя. Он никогда «не умел выражать точно своих переживаний». Он готов отказаться от прежнего: «Я не мистик, а всегда был ху- лиганом, я думаю». Все упреки Белого при- няты, кроме одного: страданиями друзей он не наслаждался. И готовность к жертве: «Милый Боря. Если хочешь меня вычерк- нуть — вычеркни. В этом пункте я маревом оправданий не занавешусь». Возникшее напряжение разрешается в декабре приездом Белого в Петербург. При первой встрече они поначалу конфузились как дети. Но разговор пошел теплый. И главное, как впоследствии вспоминал Бе- лый, «Блок сумел, точно тряпкой, снимаю- щей мел, в этот вечер стереть все со- мненья». После отъезда Белого в Москву в конце декабря их предновогодние письма полны умиротворения: Белый признается другу, что любил его всегда, «но не чувство- вал такой близости, как теперь». Блок тоже полон покоя и счастья: «Родной мой и близкий брат, мы с Тобой чу- десно близки, и некуда друг от друга удаляться, и одинаково на нас падает белый мягкий снег, и бледное лиловое небо над нами...» 13 января 1906 года в том же умиротво- рении он пишет стихотворение, обращенное к Белому: Милый брат! Завечерело. Чуть слышны колокола. Над равниной побелело — Сонноокая прошла... Их прежние хождения по переулкам, братские встречи втроем воскресают в этих строчках: Возвратясь, уютно ляжем Перед печкой на ковре И тихонько перескажем Все, что видели, сестре... Но в январе Блок пишет и другое произ- ведение. Георгий Чулков собирается со- здать театр «Факелы». Блоку он предло- жил из стихотворения «Балаганчик» сде- лать пьесу. 23 января она была закончена. С «Балаганчика» начался цикл лирических драм Блока. Пьеса родилась из стихотворения, как симфония рождается из музыкальной те- мы. Здесь есть факельное шествие, картон- ный шлем и деревянный меч, паяц, исте- кающий клюквенным соком. Есть и ку- кольная мистика, которая в стихотворении едва мерцала. Но появляется и нечто совер- шенно новое. Блок берет традиционных ге- роев балаганов, которых видела петербург- ская публика рубежа веков: Пьеро, Арле- кина, Коломбину. Под этими масками разыгрывается любовная драма: Пьеро влюблен в Коломбину, ее уводит более удач- ливый Арлекин. Но когда он сажает даму своего сердца в извозчичьи сани, Коломби- на падает, превращаясь в картонную невес- 27
Русские писатели XX века ту. Бывшие соперники ходят по ночным снежным улицам, уже как братья, поют: «Ах, какая стряслась беда!» В конце Арле- кин, стремясь навстречу весеннему миру, прыгает в окно. «Даль, видимая в окне, оказывается нарисованной на бумаге. Бу- мага лопнула. Арлекин полетел вверх нога- ми в пустоту». В окне появляется смерть, распугав всех действующих лиц. Навстречу ей идет только Пьеро, и по мере его прибли- жения она оживает, становясь Коломби- ной. Но в решающий момент «декорации взвиваются и улетают вверх. Маски разбе- гаются». На сцене остается один жалобный Пьеро. Театральность и балаганность лири- ческой драмы еще более подчеркивает ко- мический образ автора, который то и дело врывается на сцену, пытаясь защитить свое произведение от произвола актеров, играю- щих на сцене, и объясниться с публикой. В гротескно прочерченном сюжете Блок увидел скорое будущее. Они с Любовью Дмитриевной зовут Бело- го в Петербург. Белый понял недавнее при- мирение по-своему. В нем все сильнее разго- рается любовь к жене Блока. Ради соедине- ния с нею он готов переселиться в Петербург. Но с первой же встречи все пошло совсем не так, как ожидалось. Перед своим визитом он послал Блокам куст пышной гортензии. Войдя, тут же почувствовал, что посылка по- казалась безвкусной и всех покоробила. Не было и прежней теплоты ни в комнатах, ни в душах. Когда же при следующей встрече Блок прочитал «Балаганчик», Белый, ожи- давший светлой мистерии, содрогнулся: «Нелепые мистики, ожидающие Происше- ствия, девушка, косу (волосяную) которой считают за смертную косу, которая стала «картонной невестой», Пьеро, Арлекин, раз- рывающий небо, — все бросилось издева- тельством, вызовом: поднял перчатку!» Между друзьями нарастает отчуждение. Блок, чувствуя раздражение Белого, удаля- ется от него. У поэта впереди выпускные университетские экзамены, кроме того, он занят составлением второго сборника сти- хов, который назовет «Нечаянная радость». Белый дни проводит в разговорах с Лю- бовью Дмитриевной. Начинается их обоюд- ная исповедь. Она рассержена ролью, кото- рую навязали ей недавние друзья. Она не идея, и не символ, она — живая. Ей уже не- выносима прежняя роль, она хочет иметь свою судьбу и хочет стать актрисой. Начи- нается мучительная пора объяснений. 26 февраля все кончается взаимным объ- яснением. Белый, торжествуя победу, от- рывает Блока от занятий, настаивая на раз- говоре. Тот, «натягивая улыбку на боль», идет вместе с Белым и женой в кабинет. Происшедшее поразило Белого. Он ожидал борьбы, напряженно смотрел на соперника: ♦лицо его словно открылось; открытое, про- тянулось ко мне голубыми глазами, откры- тыми тоже; на бледном лице (был он бледен в те дни) губы дрогнули; губы по-детски от- крылись: «Я — рад...» Окрыленный Белый несется в Москву: он должен ехать с Любовью Дмитриев- ной за границу, и надо много что уладить. С Л. Д. Блок они переписываются ежеднев- но. Но в письмах та же невнятица: она то любит Белого, то Блока... Во второй поло- вине апреля Белый мчится обратно в Петер- бург. Опять начинаются трудные диалоги с Любовью Дмитриевной. Блок усиленно го- товится к выпускным экзаменам, а то исче- зает из дому, пропадает «в кабаках, в пере- улках, в извивах». Вместо чаемого некогда братства к нему пришло полное одиночест- во. Однажды после экзамена он уезжает в Озерки, дачное место под Петербургом, возвращается с серым лицом, идет нетвер- дой походкой. На вопрос жены: «Ты — пьян?» — отвечает: «Да, Люба, — пьян». В этот день на островах родилось одно из са- мых знаменитых его стихотворений: По вечерам над ресторанами Горячий воздух дик и глух, И правит окриками пьяными Весенний и тлетворный дух... «Незнакомка» поразила современников своей гипнотической мелодией. Друг Блока Евгений Иванов вспомнит потом, как од- нажды Блок водил его по тем местам, кото- рые запечатлелись в стихотворении. Иванов слышал и «скрип уключин», и «женский визг», видел и «позолоченный* крендель на 28
Александр Александрович Блок вывеске кафе, и шлагбаумы... Критики не случайно будут говорить о Блоке — последо- вателе «фантастического реализма» Досто- евского. Явленная поэтом реальность рас- слаивается, за планом обыденным сквозит иной, черты самой Незнакомки двоятся: И веют древними поверьями Ее упругие шелка, И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука. В чертах падшей женщины поэт прозре- вает черты «вечноженственного» начала, но мир вокруг «Незнакомки» — не храм, как в «Стихах о Прекрасной Даме», а ка- бак. Двоится и сам мир вокруг этого образа: это не то реальная «Незнакомка», не то фантом, галлюцинация, «пьяное чудови- ще», мелькнувшее в хмельном сознании поэта («Иль это только снится мне?»). Сти- хотворение обрело такую популярность, что столичные проститутки рядились в «незна- комок», им льстило «второе» зрение поэта, который за самым грязным обликом был способен рассмотреть нечто таинственное. Белый и Любовь Дмитриевна решают расстаться на два месяца, встретиться в ав- густе и ехать за границу, в Италию. Блок 5 мая сдает государственные экзамены «по первому разряду», 6-го оканчивает поэму «Ночная Фиалка» (сон, приснившийся ему в декабре 1905 года, записанный белым стихом, где эхо скандинавских легенд: ко- роль, королева, рыцари — отражается в пе- тербургских болотах). 11 мая он уезжает в Шахматово. Но странные отношения между всеми тремя на этом не заканчиваются. В письмах к Бело- му Любовь Дмитриевна говорит, что она из- менилась, что никакой любви к нему у нее нет и не было. Белый в ответах не отступает от своего, письма его пахнут трактатами: здесь и Кант, и Риккерт, и евангелист Иоанн. В Дедове у Соловьевых Белый полу- чает письмо от Блока. Тот едет в Москву для переговоров с журналом «Золотое ру- но», который стал выходить с начала года. Белый срывается с места. В Москве они встречаются в ресторане «Прага», и здесь происходит один из самых тяжелых разго- воров между ними, который кончается ни- чем: после угроз Белого Блок встает и, не оборачиваясь, идет к выходу. Белый на грани безумия. В «Воспомина- ниях о Блоке» напишет: «Да, я был ненормальным в те дни; я нашел среди старых вещей маскарадную черную маску, надел на себя и неделю сидел с утра до ночи в ма- ске; лицо мое дня не могло выносить; мне хоте- лось одеться в кровавое домино и так бегать по улицам...» Он думает то об убийстве, то о самоубий- стве. Письмо Белого от 9 августа 1906-го подтверждает: охватившая его страсть до- стигла крайнего напряжения и уже грани- чит с кошмаром: «Саша, милый, я готов на позор и унижение: я смирился духом: бичуйте меня; помогите меня, бейте меня, бегите от меня, а я буду везде и всегда и буду все, все, все переносить... Я — орудие ва- ших пыток: пытайте... Отказываюсь от всех взглядов, мыслей, чувств, кроме одного: беспре- дельной любви к Любе». Уже на следующий день после разгово- ров с экзальтированным Эллисом рождает- ся идея дуэли; Белому кажется — это под- ходящая «форма самоубийства». Эллис как секундант Белого отправляется в Шахмато- во. Встреча с Блоками оказалась неожидан- но теплой. Дуэль — не нужной. Блок вы- глядел усталым. И о Белом сказал: «Просто Боря ужасно устал...» Эллис возвращается и передает Белому приглашение встретить- ся осенью в Петербурге. 24 августа Блок с женой возвращается в Петербург. Среди написанного за лето — новая лирическая драма «Король на площа- ди». Он устал, он измучен. Белый когда-то вспомнит его лицо 1906 года: тусклое, как месяц на ущербе. В сентябре Блоки переез- жают: они сняли квартиру на Лахтинской улице, чтобы жить отдельно от родителей. Здесь и настигает их Белый. Десять дней ждет приглашения. Получив записку от Любови Дмитриевны, идет как на казнь. После пятиминутного разговора с ней он чувствует себя уничтоженным. Возвраща- ется с неотвязной думой о самоубийстве. 29
Русские писатели XX века Вторая записка от Л. Д. Блок приходит к утру. Они встречаются. Решено расстаться на год, чтобы все само собой определилось. Совершенно опустошенный, Белый уезжает за границу. Проницательный Ходасевич, хорошо знавший Белого в годы своего студенчества и тесно общавшийся с ним в 20-е годы, был уверен, что здесь поломалась не только жизнь Блока, но и жизнь самого А. Белого: «Потом еще были в его жизни и любви, и быст- рые увлечения, но та любовь сохранилась сквозь все и поверх всего. Только ту женщину, одну ее, любил он в самом деле. С годами, как водится, боль притупилась, но долго она была жгучей». Эта почти безумная любовь многое опре- делит и в дальнейших отношениях бывших друзей, эхо далеко не балаганной драмы бу- дет настигать их спустя годы. В октябре Блок заканчивает статью «Поэ- зия заговоров и заклинаний». Тема ее зву- чит иногда в унисон с его «болотной» лири- кой. В ней тоже есть «колдуны и косматые ведьмы». 11 ноября он ставит точку в треть- ей лирической драме «Незнакомка». Из сти- хотворения родилась история о женщине — «падшей звезде» и об одиночестве поэта. В конце декабря в московском издатель- стве «Скорпион* вышла вторая книга сти- хов Блока «Нечаянная Радость», ставшая своего рода итогом его поэтических блуж- даний 1904—1906 годов. В рецензии на этот сборник Белый воскликнет: «Да ведь это не «Нечаянная Радость», а «Отчаян- ное Горе»1. В прекрасных стихах расточает автор ласки чертенятам и дракончикам». Белый не может спокойно видеть, как поэт предает свое прошлое, поклонение «вечно- женственному началу». Но не может не ви- деть: «Блок настолько же выиграл как поэт, насколько он упал в наших глазах как предвестник будущего». А процитиро- вав «Осеннюю волю», признает: «Здесь Блок становится поэтом народным». Трево- га Белого, которая звучит в последних стро- ках этого отзыва, — это не только тревога о поэте Блоке, но и самом себе. Драма «Балаганчик», написанная в на- чале 1906-го, оказалась пророческой. Бе- лый уже пережил свою «арлекинаду», Любови Дмитриевне еще предстоит сцена: из чуткой, вдумчивой женщины она вдруг станет шумной, экзальтированной акт- рисой. И только в страдающем облике Бло- ка — ничего от Пьеро. В нем лишь обостри- лось чувство своей гибели. 1906 год принес невероятную усталость. В конце декабря Блок заносит в записную книжку: «Мое бесплодие (ни стихов, ничего, уже с полтора месяца) и моя усталость...» Но гибельный пожар приближался. «ПИСАТЕЛЬСКАЯ СУДЬБА - ТРУДНАЯ, ЖУТКАЯ, КОВАРНАЯ СУДЬБА» 30 декабря в театре В. Ф. Комиссаржев- ской состоялась премьера блоковского «Ба- лаганчика», поставленного В. Э. Мейер- хольдом. Театр входит в жизнь Блока, за- полняет ее до краев, сама жизнь его наполняется тревогой, гибельным востор- гом. Знал ли он, заканчивая в ноябре 1906 года пьесу «Незнакомка», что не успе- ет наступить новый год, как образ, создан- ный его воображением, захочет воплотить- ся, чтобы сыграть в его жизни роль слепой и неотвратимой стихии? 29 декабря помечено первое стихотворе- ние из цикла «Снежная маска»: И вновь, сверкнув из чаши винной, Ты поселила в сердце страх Своей улыбкою невинной В тяжелозмейных волосах... Стихотворение рождается за стихотво- рением. Часто по нескольку в день. Он не жил — летел с каким-то неостановимым, гибельным ликованием. И снежная его по- друга подхвачена тою же внезапно налетев- шей вьюгой. Ритм стиха часто нервный, за- дыхающийся: Ты запрокинула голову ввысь. Ты сказала: «Глядись, глядись, Пока не забудешь Того, что любишь». И указала на дальние города линии. На поля снеговые и синие, На бесцельный холод. 30
Александр Александрович Блок И снежных вихрей подъятый молот Бросил нас в бездну, где искры неслись, Где снежинки пугливо вились... Его метели проносятся не только над зем- лей, но и в каких-то неведомых мирах. Этот снежный вихрь столь же капризным, из- менчивым ритмом ворвется позже и в поэму «Двенадцать», где в реальном, до мелочей узнаваемом Петрограде будут бушевать кос- мические бури. Именно в «Записке о «Две- надцати» Блок вспомнит 1907 год и скажет, что тогда он «слепо отдался стихии». За полмесяца появятся на свет 30 стихо- творений «Снежной маски». Цикл будет из- дан с посвящением: «...Тебе, высокая жен- щина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежно- го города». Наталия Николаевна Волохова была акт- рисой театра В. Ф. Комиссаржевской. Тет- ка поэта М. А. Бекетова, вспоминая это вре- мя, писала: «Скажу одно: поэт не прикрасил свою «снеж- ную деву». Кто видел ее тогда, в пору его увлече- ния, тот знает, как она была дивно обаятельна. Высокий, тонкий стан, бледное лицо, тонкие чер- ты, черные волосы и глаза, именно «крылатые», черные, широко открытые «маки злых очей». И еще поразительнее была улыбка, сверкавшая белизной зубов, какая-то торжествующая, побе- доносная улыбка. Кто-то сказал тогда, что ее гла- за и улыбка, вспыхнув, рассекают тьму. Другие говорили: «раскольничья богородица*...» С Волоховой Блок познакомился на репе- тициях «Балаганчика». В их отношениях много от мучительной страсти, от «упое- ния» на «краю бездны* (как в пушкинском «Пире во время чумы»), но все, что они пе- реживают, словно происходит под сильным освещением театральных прожекторов. Невероятно, но именно в начале года Блок по заказу пишет и комментарии к пер- вому тому сочинений Пушкина. Он работал с многочисленными рукописями поэта, сли- чал печатные редакции его лицейских сти- хов, искал возможные литературные воз- действия на раннего Пушкина. Странное со- четание лирического полета и филологической сосредоточенности в воло- ховский период творчества для Блока есте- ственно. Его младший современник Георгий Иванов скажет о той черте поэта, без кото- рой его творчество было бы невозможно: «Блок — самый серафический, самый «незем- ной* из поэтов — аккуратен и методичен до странности... Почерк у Блока ровный, красивый, четкий. Пишет он не торопясь, уверенно, твер- до... — Откуда в тебе это, Саша? — спросил од- нажды Чулков, никак не могший привыкнуть к блоковской методичности. — Немецкая кровь, что ли? — И передавал удивительный ответ Бло- ка: — Немецкая кровь? Не думаю. Скорее — са- мозащита от хаоса». ♦Защита от хаоса» тем более нужна, ког- да ощущаешь восторг гибели: Нет исхода из вьюги, И погибнуть мне весело, Завела в очарованный круг, Серебром своих вьюг занавесила... И при всем рваном, задыхающемся рит- ме его стихов внешне он ведет себя уверен- но и твердо. Мемуаристы отмечают, что в его облике появилось спокойствие, «сосре- доточенная сила», «ничего дряблого». Прежние знакомые с трудом узнают в Бло- ке недавнего певца «Прекрасной Дамы». Андрей Белый, только-только видевший Блока усталым, измученным, потухшим, поражен его преображением: поэт стал про- ще и мужественнее. Но и некоторая услов- ность поклонения «Снежной маске* ее ры- царя, «театр в жизни», не миновали глаз современников. Весной полет прерывается: Волохову ждут гастроли. Итог короткого и бурного времени «Снежной маски» в записной книжке: «Одна Наталия Николаевна — русская, со сво- ей русской «случайностью»: не знающая, откуда она, гордая, красивая и свободная. С мелкими рабскими привычками и огромной свободой. Как-то мы в августе встретимся? Устали мы, чу- довищно устали»... Летом образ «русской случайности» об- растает новыми чертами: «...«Коробейники» поются с какой-то тайной грустью. Особенно — «Цены сам платил немалые. 31
Русские писатели XX века не торгуйся, не скупись...» Голос исходит слезами в дождливых далях. Все в этом голосе: просторная Русь, и красная рябина, и цветной рукав девичий, и погубленная молодость. Осенний хмель. Дождь и будущее солнце. В этом будет тайна ее и моего пути. — Так писать пьесу — в этой осени». В «Снежной деве» Блок готов видеть те- перь иное лицо, Фаину из одноименного стихотворного цикла и Фаину из драмы «Песня Судьбы», работать над которой он начинает в апреле 1907-го. Театр входит в жизнь Блока и с другой стороны. 20 января умирает отец Любови Дмитриевны, знаменитый химик Менделе- ев. Небольшое наследство, полученное же- ной Блока, дает ей возможность всерьез го- товиться к сцене: она берет уроки пласти- ки, декламации. Скоро она начнет жизнь актрисы — с разъездами, с неустроенным бытом. Пока же на лето она одна едет в Шахматово, разучивает роли. В это время поэта настигают иные страс- ти, он попадает в полосу литературных дрязг и битв. Журнал «Золотое руно», бога- тое, роскошное издание, выпускавшийся на средства известного капиталиста Н. П. Ря- бушинского, переживает трудные времена. Еще недавно он пытался соперничать с «Ве- сами». Здесь печатались почти те же авто- ры. Но в «Весах» всегда ощущалась твердая рука Брюсова. В «Золотом руне» все было иначе. Рябушинский не хотел ограничи- ваться ролью мецената, хотя для большего не имел ни должных знаний, ни вкуса. Ме- нялись редакторы, не сумевшие найти с ним общий язык, журнал прошел через не- сколько кризисов. На эту ситуацию наложилась сумбурная полемика вокруг «мистического анархиз- ма», главным застрельщиком которого стал Георгий Чулков. Свою попытку преодолеть индивидуалистические настроения в симво- лизме он выразил крайне путанно. Если со- циальный анархизм в глазах Чулкова был путем к освобождению человека от внеш- них норм, от давления государства и обще- ства, а философский анархизм — учением, ведущим к освобождению от всех обяза- тельных норм, в том числе моральных и ре- лигиозных, то мистический анархизм — это «учение о путях последнего освобожде- ния, которое заключает в себе последнее ут- верждение личности в абсолютном». Это освобождение должно было привести при- верженцев нового учения к «совместной влюбленности в Мировую Душу». Чулкова поддержал Вячеслав Иванов. Блок к идеям Чулкова отнесся с тем недове- рием, с каким вообще относился ко всякого рода умствованиям. Но московские «Весы» и его как петербуржца причислили к «мис- тическим анархистам». На «золоторунов- цев» Чулкова, Городецкого, Вяч. Иванова и Блока обрушились москвичи: Брюсов, Эл- лис и Белый. Когда сотрудники «Весов» Брюсов, Белый, Мережковский, Гиппиус, Кузмин и другие в разгар серьезных разно- гласий между журналами отказались от со- трудничества с взбалмошным Рябушин- ским, ответ «Золотого руна» прозвучал не- ожиданно: предложение вести критические обозрения получает Блок. Уже первые его статьи показали, насколько далеки его оценки от каких-либо групповых пристрас- тий. Он с вниманием всматривается в твор- чество реалистов, сочувственно отзывается о Горьком. Все это было слишком непри- вычно для писателей его круга. Белый, бежавший осенью за границу, перенесший там сложную операцию, вер- нулся в родные пенаты болезненно раздра- жительным человеком. Его любовь еще не угасла. Личная драма настолько застила ему глаза, что кипевшую в нем «вражду к Блокам» он перенес в теоретическую об- ласть. И очертя голову бросился на «мисти- ческий анархизм»: за спиной Чулкова ему мерещилась иная фигура. Энергия, с какой Белый обрушился на того, кого недавно еще считал братом, сам тон его выпадов пе- решли все рамки приличий. Читая статьи Блока, Белый не готов был в неожиданных суждениях поэта видеть широту чувств. Его болезненное воображе- ние, к тому же подогреваемое экзальтиро- ванным недругом Блока Эллисом, заставля- ло Белого высматривать в них только ложь и предательство. Все «злые козни» против- ников находились целиком в мире его боль- ного воображения. В ненормальном своем 32
Александр Александрович Блок полемическом задоре Белый никем не по- нят, но и сам не может понять действитель- ного положения дел, находясь в замкнутом мире тех фантомов, которые создавало его разгоряченное сознание. О своих с Эллисом ощущениях он после заметит: «нам начина- ло казаться, что Иванов, Блок и Чулков со- ставили заговор: погубить всю русскую ли- тературу». Белому ненавистна вульгар- ность теории Чулкова, она воспринимается как карикатура иа собственные мысли, но и сам он прибегает к недопустимому (до вуль- гарности!) тону полемики, не чураясь таких выражений, как «обозная сволочь» или «трусливые гиены»... Прочитав в 5-м номере «Золотого руна» статью Блока «О реалистах», в похвалах Горькому, во внимании к таким второсте- пенным авторам, как Скиталец, Белый рас- смотрел заигрывание с чуждыми символиз- му силами. В начале августа Белый посыла- ет Блоку оскорбительное письмо, полное самых невообразимых обвинений. 8 августа из Шахматова Блок в ответ вызывает быв- шего друга на дуэль. Получив вызов, Белый пишет письмо, в котором разом раскрывается подоплека его литературных выходок, звучит искренний тон обиженного человека: «я хотел правды, хотел честно произнесенных слов, а не не- определенно-бездонных молчаний». Он не- доумевает, почему Блок своим молчанием поддерживает отвратительный «мистиче- ский анархизм». Блок схватывает все, что стоит за строчками: Белый переживает бе- ду. Вопрос о дуэли отпадает. Блок отправ- ляет в «Весы» письмо, разом перечеркнув- шее ненужные кривотолки: «высоко ценя творчество Вячеслава Иванова и Сергея Го- родецкого, с которыми я попал в общую клетку, я никогда не имел и не имею ниче- го общего с «мистическим анархизмом», о чем свидетельствуют мои стихи и проза». Вероятно, Владислав Ходасевич был прав, когда полагал, что мучительная лю- бовь Белого к жене Блока сыграла роковую роль в истории символизма. В основе поле- мики лежала вовсе не теоретическая при- чина. Символизм как течение должно было погубить не различие в теоретических во- просах, а несовпадение судеб его представи- телей. Они были слишком разные люди. В своем творчестве каждый из них был слишком сам по себе, одному трудно было согласиться со всеми. Раздор пошел по ню- ансам переживаний и их истолкований. Они не могли объединиться на теории, а об- щее ослепительно-яркое ощущение, пере- житое в самом начале XX века с его «мис- тическими зорями», не могло удерживать долго в одном мистическом братстве. И ког- да стало ясно, что эпоха «зорь» минула без- возвратно, они не смогли не попытаться подвести черту под этими несбывшимися надеждами русского символизма. Брюсову, и вовсе чуждому всяким мистическим умо- настроениям, такой раздор оказался только на руку: в пылу спора Белый договорился до того, что поставил мэтра рядом с Пушки- ным. Полемика обескровила оба символист- ских издания. Просуществовав до конца 1909 года, они прекратили существование почти одновременно. После внятного объяснения с глазу на глаз в личных отношениях Блока и Белого наступает недолгий период взаимопонима- ния. В октябре 1907 года они едут в Киев для участия в литературном вечере. Но че- рез полгода они разом почувствуют взаим- ное отчуждение и надолго прекратят всякое общение. Наряду с «метелями» «Снежной маски», наряду с журнальным балаганом, в жизнь Блока входит еще одно событие. Когда-то в ноябре 1906 года он написал лирическую статью «Девушка розовой калитки и му- равьиный царь». Воспоминания о Бад-На- угейме сплетаются с мыслями о Германии, о легендах Европы, которые уже созданы, уже кончились и состарились: королева, ее пажи, их мечты о «девушке розовой калит- ки». И рождаются думы о русских поверь- ях, где заключено «чистое золото» поэзии. Блок вспоминает легенду о муравьином царе, пришедшую из заговоров и заклина- ний. Да, Европа — это гармонические ли- нии, нежные тона, томные розы, воздуш- ность, мечта о запредельном, искания не- возможного. Россия — это «безобразная история», где «боярские брюхи», где «хлю- 2 3u. 848 33
Русские писатели XX века пает* кровь, «тяжелая, гнилая, болотная». Здесь все земляное, небо — «серое, как му- жицкий тулуп». Но... «Здесь от края и до края — чахлый кустарник. Пропадаешь в нем, а любишь его смертной любовью; вый- дешь в кусты, станешь на болоте. И ниче- го-то больше не надо. Золото, золото где-то в недрах поет*. В конце 1906-го поэт предчувствует по- явление людей «из земли». Осенью 1907-го получает письмо от молодого крестьянина Николая Клюева. Завязывается переписка. И хитроватый, редкого таланта крестьян- ский поэт, как бы угадывая, что хочет слы- шать от него «кающийся дворянин», пишет о силе людей из народа и той непроходимой меже, которая пролегла между народом и интеллигенцией, которую «...наш брат» не дичится, а завидует и ненавидит, а если и терпит вблизи себя, то только до тех пор, покуда видит от «вас» какой-либо прибы- ток». Письма Клюева настолько точно попада- ют в цель, подтверждая тревоги поэта, что он цитирует отрывки одного из них в статье «Литературные итоги 1907 года». Блок об- рушивается на писателей, эстетов, религи- озно-философские собрания и прочий сло- весный «кафешантан*. •А на улице — ветер, проститутки мерзнут, люди голодают, людей вешают, а в стране — ре- акция, а в России — жить трудно, холодно, мерз- ко. Да хоть бы все эти нововременцы, новопутей- цы, болтуны — в лоск исхудали от собственных исканий, никому на свете, кроме «утонченных» натур, не нужных, — ничего в России не убави- лось бы и не прибавилось!» Гибельный пожар, охвативший Блока на пороге 1908 года, разрешается началом его народничества. И настойчивое требование Блока, обращенное к литературе, говорить о главном, и стремление разделаться со сво- им прошлым, и его внимание к людям «из земли» выплеснулось в статьи 1908 года. Тон его прозы иногда приближается к тону проповеди: — «символическая школа была только меч- той, фантазией, выдумкой или надеждой некото- рых представителей «нового искусства», но ни- когда не существовала в русской действительнос- ти...»; — «только то, что было исповедью писателя, только то создание, в котором он сжег себя до- тла, — только оно может стать великим. Если эта сожженная душа... огромна, она волнует не одно поколение, не один народ и не одно столетие. Ес- ли она и не велика, то рано ли, поздно ли она должна взволновать, по крайней мере, своих сов- ременников...»; — «К вечной заботе художника о форме и со- держании присоединяется новая забота о долге... В сознании долга, великой ответственности и свя- зи с народом и обществом, художник находит си- лу ритмически идти единственно необходимым путем». Он пишет о пути художника от людей и к людям («Об Ибсене»), о растленности мод- ных «вечеров искусств», о страшной, смер- тельной душевной болезни его времени — иронии. Но все пережитое после краха прежней жизни соединяется в едином замысле. В 1908 году Блок бьется над новой драмой «Песня Судьбы». Герой покидает родной дом, жену, мать, чтобы идти «в жизнь»; встречается с раскольницей Фаиной, через служение которой познает новое ощущение мира; наконец, оставленный ею, тонет в ме- тели. В конце пьесы, как спасение героя, звучит песнь коробейника (строки из зна- менитой поэмы Некрасова: «Ох, пол- ным-полна коробушка...»). Контур собственного пути поэтом начер- тан, но герои Блока так и не смогли ожить. Образ Фаины обретает черты раскольницы, «Снежной маски», цыганки, циркачки. Он двоится, троится, расслаивается на все большее число лиц. Вопросы, мучившие Блока, пока не сводились воедино. Когда пьеса была уже готова, Блок вдруг ощутил накат лирической волны. Так ро- дился стихотворный цикл «На поле Кули- ковом» — одно из знаменитейших творе- ний поэта. Здесь звучит знакомое обраще- ние: .«Ты», но за этим местоимением мы не обнаружим ни Прекрасной Дамы, ни Не- знакомки. Конечно, отблеск прежних сти- хов в этом «Ты» сохранился, потому и обра- щение к Родине в первом стихотворении столь необычно: «О, Русь моя! Жена моя! 34
Александр Александрович Блок До боли нам ясен долгий путь». Не роди- на-мать, а Русь-Жена. Но это — Жена, ко- торая пишется с прописной буквы, в ней — тоже «вечно-женственное» начало, что и в ранних стихах. В третьем стихотворении цикла, где ощущения воина в ночь перед битвой сливаются с ощущением поэта, ко- торый смотрит в глубь родной истории, сре- ди полей, лебединых криков, у темного До- на, где чуткое ухо Блока различает далекие материнские стенания («И вдали, вдали о стремя билась, голосила мать») является «Она»: И с туманом над Непрядвой спящей, Прямо на меня Ты сошла, в одежде свет струящей. Не спугнув коня. Даниил Андреев, сын писателя Леонида Андреева, поэт и философ-мистик, в ком- ментариях к этому стихотворению не удер- жался от восклицания: «Кто и когда так яс- но, так точно, так буквально писал о Ней, о великой вдохновительнице, об идеальной душе России, о ее нисхождении в сердца ге- роев, в судьбы защитников родины, ее поэ- тов, творцов и мучеников?» Душа России сходит в душу поэта-воина и сближается с образом Богородицы, кото- рую народ испокон веку считал заступни- цей своей родины: И когда наутро, тучей черной Двинулась орда. Был в щите Твой лик нерукотворный Светел навсегда. Еще в стихотворении «Девушка пела в церковном хоре...», в строках которого уга- дывался отклик поэта на Цусимское сраже- ние и гибель русской эскадры во время вой- ны с Японией, прозвучала горькая молитва о России. В «куликовском» цикле горячая боль поэта за судьбы родины становится яв- ственной. Цикл «На поле Куликовом* не только о великом историческом прошлом, но и о грядущих испытаниях. Тревога про- низывает уже первое стихотворение: Закат в крови! Из сердца кровь струится! Плачь, сердце, плачь... Покоя нет! Степная кобылица Несется вскачь! Последнее стихотворение цикла возвра- щает к этому же тревожному предчувст- вию, и, хотя заканчивается восклицатель- ным знаком, за ним ощущается смысловое многоточие: Не может сердце жить покоем, Недаром тучи собрались. Доспех тяжел, как перед боем. Теперь твой час настал. — Молись! Эти стихи были написаны в 1908 году. Через шесть лет Первая мировая война — первая вестница необратимых мировых пе- ремен. Лирическая волна стихов «На поле Ку- ликовом» докатилась и до «Песни Судьбы». Блок опять возвращается к многострадаль- ному своему созданию. В новом фрагменте, вписанном в уже законченную драму, его герой вдруг вспоминает великое русское прошлое. Но образы из цикла «На поле Ку- * ликовом», вписавшись в драму, еще более запутали основную идею произведения. Блок любил свою «Песнь Судьбы», как мать любит больное дитя. И лишь через много лет, вернувшись к пьесе, вдруг ре- шит, что это совершенно «дурацкое» произ- ведение. Неудача драмы искупалась лирикой и публицистикой. Конец 1908 года принес два доклада Блока, прочитанных в Религи- озно-философском обществе и затем перера- ботанных в статьи: «Россия и интеллиген- ция» и «Стихия и культура». Блок говорит о той же неодолимой черте, которая пролег- ла между «несколькими сотнями тысяч», с одной стороны, и «полуторастами миллио- нов» — с другой. Он вспоминает гоголев- скую «Русь-тройку», и провидит как неотв- ратимость: «Что, если тройка, вокруг кото- рой «гремит и становится ветром разорванный воздух», — летит прямо на нас... Можно даже представить себе, как бывает в страшных кошмарах, что тьма происходит оттого, что над нами повисла косматая грудь коренника и готовы опус- титься тяжелые копыта». И, как и должно 35
Русские писатели XX века для петербуржца, миф о «Медном всадни- ке» (в «тяжелых копытах» коренника про- свечивает и этот образ) соединяет стихию народного бунта со стихией наводнений — стихией природной. Вторая статья напоми- нает о страшном землетрясении в Мессине, когда в мгновение гибнет долговременное создание рук человеческих, и провидит гря- дущие катастрофы: «Мы еще не знаем в точности, каких нам ждать событий, но в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа». Тема России не отпускает Блока, и на ис- ходе года рождаются не только последние стихотворения из цикла «На поле Кулико- вом», но и стихотворение «Россия»: Россия, нищая Россия, Мне избы серые твои. Твои мне песни ветровые — Как слезы первые любви!.. Появляется и мрачное в своем совершен- стве стихотворение, в звуках которого ожи- вает предчувствие ближайшего будущего: Вот он — ветер, Звенящий тоскою острожной. Над бескрайною топью Огонь невозможный, Распростершийся призрак Ветлы придорожной... Вот — что ты мне сулила: Могила. Тему подхватывает стихотворение «Осенний день» («Идем по жнивью, не спе- ша...*), написанное в Новый год с тем же безошибочным чувством родины: ...И низких нищих деревень Не счесть, не смерить оком, И светит в потемневший день Костер в лугу далеком... О, нищая моя страна. Что ты для сердца значишь? О, бедная моя жена, О чем ты горько плачешь? За обращением к жене — новый поворот в судьбе Блока. В конце ноября 1908-го в записной книжке поэта появляется набросок так и не осуществленной драмы. «Писатель. Кабинет с тяжелыми занавесками на окнах. Книги. Цветы. Духи. Женщина. Он — все понимающий. Она живет обостренной духов- ной жизнью. Глаза полузакрыты, зубы блестят сквозь полуоткрытые губы. Тушит огонь, откры- вает занавеску. Чужая улица, чужая жизнь. Тон- кие мысли. Посетители. Ждет жену, которая писала веселые письма и перестала. Возвращение жены. Ребенок. Он понимает. Она плачет. Он заранее все понял и простил. Об этом она и плачет. Она поклоняется ему, считает его луч- шим человеком и умнейшим...» После описания душевной неустроеннос- ти героя, его тоски, мыслей о самоубийстве, надежд на Россию — заключительная фра- за, которую Блок подчеркнул: «А ребенок растет». Предтеча этого замысла — личные пере- живания, возвращение Любови Дмитриев- ны, ребенок, который родился 2 февраля и был назван в честь знаменитого дедуш- ки-химика Дмитрием. Блок чувствует во- одушевление, нежность, иногда он почти счастлив. Но, прожив неделю, мальчик умирает. Потемневший Блок чувствует се- бя усталым, потерянным. На смерть Мити он откликнется горьким стихотворением: ...Я подавлю глухую злобу. Тоску забвению предам. Святому маленькому гробу Молиться буду по ночам... В статье «Душа писателя», написанной в этот тяжелый месяц, не могло не сорваться: «Писательская судьба — трудная, жуткая, коварная судьба». В целом статья •— это по- пытка через судьбою добытые истины под- вести итог своему прошлому. Писатель дол- жен напрягать внутренний слух, дабы уло- вить «мировой оркестр» души народной. В этом его единственное оправдание. Без этой самоотдачи и этой глубинной музы- кальности литература становится, в сущ- ности, праздным занятием. И только те, .36
Александр Александрович Блок «кто исполнен музыкой, услышат вздох всеобщей души, если не сегодня, то зав- тра»... После напряжения последних лет Блоку нужно забыться. 14 апреля они с Любовью Дмитриевной уезжают за границу. Они пу- тешествуют по Италии и Германии. От Ита- лии впечатлений много, но общее ощуще- ние более чем критическое: «самая нелири- ческая страна». После нее в Германии он нашел «лиризм», близкую его духу готику, музыку Вагнера. И все-таки в Россию он возвращается уставшим. Его письмо-испо- ведь, посланное из-за границы матери, объ- ясняет многое: «Люди мне отвратительны, вся жизнь ужасна. Европейская жизнь так же мерзка, как и рус- ская, — вообще вся жизнь людей во всем мире есть, по-моему, какая-то чудовищная грязная лу- жа... Мне хотелось бы очень тихо пожить и поду- мать — вне городов, кинематографов, ресторанов, итальянцев и немцев. Все это — одна сплошная помойная яма... Более чем когда-нибудь я вижу, что ничего из жизни современной я до сих пор не приму и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне только отвращение. Переделать уже ничего нельзя, не переделает никакая револю- ция. Все люди сгниют, несколько человек оста- нется. Люблю я только искусство, детей и смерть. Россия для меня, — все та же лирическая величи- на. На самом деле — ее нет, не было и не будет». Блок чувствует, что ему не для чего жить. Ему тягостен круг людей, которому он обречен (в записной книжке — «вот уже три-четыре года я втягиваюсь незаметно для себя в атмосферу людей, совершенно чуждых мне»), ему претит литература как стиль жизни («отказаться от литературного заработка и найти другой»). Но литература неотступно следует за ним. Вместо «Весов» и «Золотого руна» на сцену выходит новый журнал с большим будущим — «Аполлон». Античное название требовало и определен- ных имен. Выдающимися учеными-антич- никами были и поэт Вяч. Иванов, и Инно- кентий Анненский, и Фаддей Францевич Зелинский. Все они вошли в совет «Общест- ва ревнителей художественного слова», ко- торое было организовано при журнале. В совет выбраны были также редактор жур- нала Сергей Маковский, Михаил Кузмин и Александр Блок.' Напечатанные в первом номере журнала «Итальянские стихи» Бло- ка были восприняты многими старыми зна- комыми с воодушевлением. Но история «Аполлона» началась траги- чески. Иннокентий Анненский, для многих современников остававшийся лицом неуви- денным (одни знали его как педагога, фило- лога, знатока античности, другие как пере- водчика Еврипида, третьи как автора тон- ких, редкого вкуса критических статей, и очень мало кто знал его лирику), давно стремился оставить педагогическое попри- ще и посвятить себя только литературному ТРУДУ- Но его первая критическая статья о современной лирике произвела столь не- ожиданное впечатление на поэтов, близких журналу (вплоть до нелепых обид), что Ан- ненский почувствовал и теневую сторону жизни литератора. Ощутил он на себе и ре- дакторский произвол: публикацию его сти- хов Маковский отложил до следующего но- мера. Переживания, связанные с отставкой на педагогическом поприще, и разочарова- ние в литературной жизни возымели дейст- вие. 30 ноября 1909 года Иннокентий Ан- ненский падает замертво от внезапного па- ралича сердца у подъезда Царскосельского вокзала. Известие об этой смерти застает Блока в Варшаве. Из письма к жене можно понять, насколько он поражен внезапной для него смертью Анненского. И кроме то- го, оказывается, он знал почти обо всем, что делал в последнее время этот поэт (фра- за о двух «книгах»). Значит, Блок знал не только о стихах «Кипарисового ларца» (эта книга Анненского выйдет в 1910 году), но и о тех, которые войдут в «Посмертный сбор- ник» и появятся лишь в 1923-м? В Варшаве Блок оказался в связи со смертью отца. «ВОЗМЕЗДИЕ» Поезд на Варшаву запечатлелся в «за- писной книжке»: «Отец лежит в Долине Роз и тяжко бре- дит, трудно дышит. А я — в длинном и жарком коридоре вагона, и искры освеща- 37
Русские писатели XX века ют снег. Старик в подштанниках меня не тревожит — я один. Ничего не надо. Все, что я мог, у убогой жизни взял: взять больше у неба — не хва- тило сил. Заброшен я на Варшавскую доро- гу, так же, как в Петербурге. Только ее со мной нет, чтобы по-детски скучать, качать головой, спать, шалить, смеяться...» Первая строка с выправленным назва- нием варшавской улицы, где в больнице умирал отец Блока — «...лежит в Аллее Роз...» — войдет в поэму «Возмездие». «Она», без которой Блок скучает в доро- ге, — Любовь Дмитриевна. Он приехал уже к похоронам. И сразу — 4 декабря — пишет письмо матери: «Все свидетельствует о благородстве и высоте его духа, о каком-то необыкновенном одиночест- ве и исключительной крупности натуры». Смерть Александра Львовича свела поэ- та с единокровной (по отцу) сестрой Анге- линой Александровной Блок. О ней в пись- ме к жене он скажет с трепетом: «инте- ресная и оригинальная», «очень чистая», «совсем ребенок, несмотря на 17 лет». Впоследствии Ангелине он посвятит один из лучших стихотворных циклов «Ямбы*. Вещие знаки не оставляли его в новый, 1910-й год. В январе Блок взволнован появ- лением кометы Галлея, вокруг которой рождается множество толков и слухов. Она так и не задела хвостом атмосферу Земли, о чем многие говорили всерьез, но вестницей потрясений она стала, потому и оставила свой след в стихотворении «Комета», в поэ- ме «Возмездие* и в апрельском докладе о русском символизме. 1910-й год. Смерть в расцвете творческо- го таланта Веры Федоровны Комиссаржев- ской, с театром которой Блок был связан. Следом — смерть художника Михаила Вру- беля. Отклики Блока на эти утраты — пред- дверие главного его выступления в «Обще- стве ревнителей художественного слова». 26 марта здесь произносит речь Вячеслав Иванов, позже превратив ее в статью «Заве- ты символизма». 8 апреля поднятую тему подхватит Блок. Его доклад, вышедший под названием «О современном состоянии русского символизма», — это не только со- гласие с мнением Иванова, что символизм был призван ко многому, а оказался только поэзией. Эта статья — и мировоззрение Блока, и биография его внутренней жизни. Чтобы понять эту «вторую жизнь», нужно видеть мир особыми глазами, нужно на- учиться ощущать тайную связь явлений. Войны, революции, землетрясения и прочие стихийные бедствия воспринимают- ся им не только как политические, истори- ческие или «геологические» события, но как часть вселенских потрясений в «мирах иных». И человеческая смерть для Блока не была случайной (в год кризиса симво- лизма уйдут из жизни не только Комиссар- жевская и Врубель, но и в конце года Лев Толстой). В судьбе Блока не жизненные об- стоятельства бросают свет на то или иное произведение, но, напротив, его произведе- ния проясняют его путь. Это мы и вычитываем из его статьи-испо- веди «О современном состоянии русского символизма», своеобразной духовной авто- биографии. Поэт формулирует тезу и анти- тезу русского символизма и прочерчивает движение от первой ко второй — и далее к некоему синтезу, отражая свой собствен- ный путь, который позже воплотится в трех книгах его стихотворений. Блок говорит языком, далеким от философии, но зато близким к языку мистиков. Он пытается выразить земным языком то, что с совер- шенной полнотой выразить на нем невоз- можно, и потому Блок то и дело отсылает читателя к своим стихам: именно там он выразил невыразимое на пределе своих сил. Путь свой он ощутил в виде триады: 1. Явление Ее («Прекрасной Дамы», «Вечной Женственности», «Души Мира» и т. д.) и молит- венное состояние поэта, Ее призывающего (им проникнуты «Стихи о Прекрасной Даме»). 2. Ее уход, «отлет* (как в стихотворении, ко- торое откроет вторую книгу лирики: «Ты в поля отошла без возврата...»). Поэт же, потеряв духов- ную связь с Высшим началом, погружается в «си- не-лиловый мировой сумрак», где его преследуют «Двойники», где он встречается с «Незнакомкой* (вовсе не просто дама в черном платье со страусо- выми перьями на шляпе, а «дьявольский сплав 38
Александр Александрович Блок из многих миров, преимущественно синего и ли- лового»). 3. Жажда возвращения к жизни и проклятия искусству, которое мистическое переживание превратило в литературу, в поэзию. На этом пути и возникают темы служения, «народа и интелли- генции», «стихии и культуры», разрешенные Блоком в одноименных статьях. Именно здесь, на этом пути, рождается горькая любовь к Отечест- ву, доходящая до ясновидения (как в цикле «На поле Куликовом»). Для Блока то, что происходи- ло с символистами, происходило и со всем мироз- данием: «революция свершалась не только в этом, но и в иных мирах... Как сорвалось что-то в нас, так сорвалось оно и в России. Как перед народной душой встал ею же созданный синий призрак, так встал он и перед нами. И сама Россия в лучах этой новой (вовсе не некрасовской, но лишь традицией связанной с Некрасовым) гражданственности ока- залась нашей собственной душой». Народничество позднего Блока имело мистическую основу, в сущности, ту же самую, что и его ранняя лирика. Его мировоззрение начинает «отверде- вать», все яснее очерчиваются его контуры. Переживание, выразившееся в «Стихах о Прекрасной Даме», в чем-то подобно соловь- евскому: видение Ее сопровождается ощу- щением преображенности, духовному оку поэта открывается религиозная основа ми- ра, связь всего со всем. Отсюда приходит в его позднюю публицистику противопостав- ление цивилизации (механического начала) и культуры (начала органического). Потому бунтующий народ (одно из воплощений сти- хии, «духа музыки») для Блока становится носителем культуры (будущей), а «образо- ванные классы* — рабами цивилизации, которым революция несет возмездие. Первые наброски поэмы «Возмездие» от- носятся к июню 1910-го. Они сделаны в Шахматове. Здесь же Блок пишет стихотво- рение «На железной дороге»: Под насыпью, во рву некошеном, Лежит и смотрит, как живая, В цветном платке, на косы брошенном, Красивая и молодая... Читатель легко узнавал толстовский об- раз Катюши Масловой из романа «Воскресе- ние», простой девушки, которая также сто- яла на перроне и видела сквозь вагонное стекло любимое и ненавистное лицо бросив- шего ее барина Нехлюдова. Вспоминалась и Анна Каренина, покончившая с жизнью под колесами поезда. И некрасовская «Тройка» («Что так жадно глядишь на дорогу...»), где в душе юной героини стихотворения при взгляде на каждую пролетающую тройку сплетается и надежда, и горечь: жизнь, как и тройка, проносится мимо. В стихотворении Блока узнавалось все то же равнодушие людей, которые едут в же- лезных вагонах тоже мимо: Вставали сонные за стеклами И обводили ровным взглядом Платформу, сад с кустами блеклыми, Ее, жандарма с нею рядом... — людей, таких же безразличных, как ко- леса, режущие все, что ни попадется на пу- ти. И бездушие цивилизации, воплотив- шейся в этих монотонных железных путях, и людское бездушие соединяются в послед- нем четверостишии в одно нерасторжимое целое: Не подходите к ней с вопросами, Вам все равно, а ей — довольно: Любовью, грязью иль колесами Она раздавлена — все больно. Сравнение этого стихотворения с ранни- ми произведениями поэта изумляет. Как поменялась картина мира поэта! Сначала в центре его поэтической вселенной — Она и только Она, все прочее — лишь то, что ря- дом с ней. Потом (как в «Незнакомке») — падшая женщина в падшем, грязном мире, за которым лишь в пьяном отчаянии можно увидеть «берег очарованный» и «очарован- ную даль». И, наконец, стихотворение, полное реалистических подробностей, чер- точек, предельно точных деталей, в кото- ром точным сцеплением строк поэт дости- гает почти невозможного: в девять четве- ростиший вместилась целая повесть о горькой женской судьбе. Символы — «цвет- ной платок», «тоска дорожная», «любовь», «грязь», «колеса» — здесь спрятаны за реальными деталями. Только читая дру- гие стихотворения, где есть «спицы рас- писные», «расхлябанные колеи» или «плат 39
Русские писатели XX века узорный до бровей», и статьи Блока, где он сталкивает понятия «цивилизация» и «культура», мы можем отчетливее увидеть символический план произведения. Но в стихотворении, где угадывался мо- тив Льва Толстого, живет и предчувствие. 31 октября Блок едет в Москву, получив от издательства «Мусагет» предложение со- ставить собрание своих стихов. Здесь, в Москве, и услышит он весть об уходе Льва Толстого из Ясной Поляны. Осень 1910-го — это новое сближение с Белым. Оно намного прозаичнее их первого знакомства. И все-таки, когда Белый про- читал статью «О современном состоянии русского символизма», статью об их не- сбывшихся надеждах, он нашел в письме к Блоку самый верный тон: «...позволь мне Тебе принести покаяние во всем том, что было между нами». Признался Белый и в своем глубоком уважении к автору за его ♦слова огромного мужества и благородной правды*. Блоку отрадна эта поддержка: на симво- листов «первого призыва» его статья возы- мела совсем иное действие. Брюсову вообще претили любые попытки навязать поэзии чуждую цель, будь то общественное пере- устройство или чаяние нового откровения. Он всегда стоял за тезис: «Цель поэзии — сама поэзия». Гнев Мережковского был вы- зван иным: в статье Блока ему примерещи- лось уничижительное отношение к револю- ции и готовность сотрудничать с властями. Блока выпады Мережковского покоробили и бестактностью, и сходством с доносом. Но от печатных столкновений он отказался. Составляя для «Мусагета» собрание сво- их стихотворений, поэт в согласии со своей статьей-исповедью «О современном состоя- нии русского символизма» хочет печатать их в трех томах. Для себя он определит эти три книги стихотворений как «трилогию вочеловечения *. Итогом кризисного года стало дека- брьское выступление на вечере в Тенишев- ском училище, посвященном 10-й годовщи- не со дня смерти Владимира Соловьева. На основе этого выступления родится статья «Рыцарь-монах». На мыслителя, который некогда поразил его своими стихотворными признаниями, он смотрит уже другими гла- зами. Самое дорогое для Блока в Соловье- ве — сама его личность. Для поэта Вл. Со- ловьев — «носитель и провозвестник буду- щего», всем своим творчеством и жизнью воплотивший те предчувствия, которые ро- дили к жизни и сам символизм. «Он был одержим страшной тревогой, беспо- койством, способным довести до безумия, — пи- сал Блок. — Его весьма бренная физическая обо- лочка была как бы приспособлена к этому; весьма вероятно, что человек вполне здоровый, трезвый и уравновешенный не вынес бы этого постоянного стояния на ветру из открытого в будущее окна, этих постоянных нарушений равновесия. Такой человек просто износился бы слишком скоро, он занемог бы или сошел с ума». Эти метафизические ветры эпохи уже не веяли, а дули все упорнее и неотступнее. Их дыхание отчетливо проступило в замысле поэмы «Возмездие». 2 января 1911 года Блок ставит в поэме точку. И сразу чувствует упадок сил, и то, что в нынешнем виде поэма закончена, но не завершена. Первая редакция «Возмез- дия» станет лишь третьей ее главой. Эта поэма будет сопровождать Блока всю жизнь, так и не получив окончательного за- вершения. Не удовлетворенный некоторой тематической узостью своего детища (смерть отца, судьба сына). Блок расширяет тему произведения до осознания своих ро- довых связей. Он хочет проследить судьбу трех поколений русской семьи на фоне рус- ской истории. Тема найдет свое воплощение не только в незавершенной поэме, но и в разделах «Воз- мездие» и «Ямбы» из 3-й книги стихов, в которые войдут знаменитые его стихотворе- ния: «О доблести, о подвиге, о славе...»; «Кольцо существованья тесно...»; «Шаги командора»; «Я — Гамлет. Холодеет кровь...»; «Земное сердце стынет вновь...» и др. Чувство «возмездия» не покидает поэта и в личной жизни: раздоры между женой и матерью удручают его. 17 мая он отправил Любовь Дмитриевну за границу, а сам едет 40
Александр Александрович Блок в Шахматово. Здесь он проводит время с матерью, готовит к изданию стихи, к кото- рым начинает испытывать отвращение («Пришла еще корректура «Ночных ча- сов». Скорее отделаться, закончить и изда- ние «Собрания» — и не писать больше ли- рических стихов до старости»). В начале июля уезжает к Любови Дмитриевне в Бре- тань. Мать и жена не могут жить рядом, и ему приходится разрываться между ними. Первоначальное впечатление от заграни- цы — отрада и успокоение — скоро прохо- дит. Сквозь европейскую обыденность он все отчетливее видит всю нелепость запад- ной цивилизации, за которой чувствует лик смерти. В письмах матери появляются жесткие характеристики: «Париж — Сахара — желтые ящики, среди которых, как мертвые оазисы, черно-серые гро- мады мертвых церквей и дворцов»... «Париж с Монмартра — картина тысячелетней бессмысли- цы, величавая, огненная и бездушная»... «Брюг- ге, из которого Роденбах и туристы сделали «се- верную Венецию», довольно отчаянная мура»... «Мне почти мучительно путешествовать; надо- ело, москиты кусают, жара, грязь и отвратитель- ный дух этой опоганенной Европы»... «Надоели мне серый Берлин, отели, французско-немецкий язык и вся эта жизнь». По возвращении он снова работает над «Возмездием». Чувство неотвратимых пе- ремен заставляет его взяться за дневник. Появляется характерная запись: «Весьма вероятно, что наше время великое и что именно мы стоим в центре жизни, то есть в том месте, где сходятся все духовные нити, куда доходят все звуки». Но до начала потрясений, Первой миро- вой войны еще более двух с половиной лет. В атмосфере русской жизни повисла мрач- ная пауза. Блок ощутил ее как никто другой из современников. Это предвоенное время запечатлелось в одном из самых со- вершенных стихотворений Блока, написан- ного 10 октября 1912 года: Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — Все будет так. Исхода нет. Умрешь — начнешь опять сначала И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь. Самое жуткое, что ждет человека, — это понимание бессмысленности жизни, смер- ти, мироздания. Все это Блок сумел выра- зить в восьми строках. Вторая строфа сти- хотворения — это не просто отражение и пейзажа, и мыслей, запечатленных в пер- вой. Но обратное движение символов: вме- сто «фонарь — аптека» теперь «аптека — фонарь», отраженное в «ледяной», т. е. «смертной» ряби канала, с предельной без- надежностью высветило идею «вечного воз- врата» к бессмысленному существованию. Безысходность, выраженная в стихотворе- нии, усилена круговой композицией: чело- век обречен пребывать в извечном заключе- нии, из которого нет выхода. За пленом жизни — плен смерти, за пленом смерти — плен жизни. И все в мире вращается и воз- вращается все — в безысходном замкнутом круге, как в смысловой и символический круг замкнуты и эти восемь строк, где кар- тина переходит в мертвое отражение, и оживающее в «ледяной ряби» отражение — в мертвую картину. В таком состоянии проходит весь 1912 год, который Блок отдал воплощению нового драматического замысла. Пьеса «Роза и Крест» зародилась в марте сначала как сценарий балета из жизни про- вансальских трубадуров (музыку должен был писать композитор Глазунов), потом балет стал превращаться в оперу, а сцена- рий в либретто. Наконец к осени либретто стало приобретать черты драмы. Главного героя Бертрана называют Рыцарь-Не- счастье. Сын ткача, он долгой службой до- бился посвящения в рыцари графом Ар- чимбаутом. Однажды на турнире его выбил из седла рыцарь с дельфином на гербе. Же- на графа Изора, махнув платком, подарила ему жизнь. Теперь графиня тоскует, она по- ражена услышанными где-то словами из песни о радости-страдании. Всеми прези- раемый Бертран, тайно любящий свою гос- пожу, послан ею разыскать автора. Так не- 41
Русские писатели XX века счастливец Бертран встречается с Гаэта- ном, седовласым поэтом, рыцарем с крестом на груди, для которого мир вообра- жаемый, мир легенд реальнее действитель- ности. Доставленный к замку, Гаэтан спит под розовыми кустами. Утром он находит на груди черную розу, брошенную из окна Изорой. Бертран просит Гаэтана отдать ро- зу ему. На празднике рыцарь с крестом на груди поет свою песню: ...Сдайся мечте невозможной, Сбудется, что суждено. Сердцу закон непреложный: Радость — Страданье одно... Увидев седовласого поэта, Изора просы- пается от наваждения. Она дарит любовь пажу Алискану. Во время нападения на за- мок войска графа Раймунда Бертран побеж- дает рыцаря с дельфином на щите. В бою он тяжело ранен. Однако стоит на страже, ког- да его госпожа встречается с изнеженным красавчиком Алисканом. Прижимая чер- ную розу к груди и умирая от ран, он вдруг понимает странные слова песни Гаэтана: ♦Радость — Страданье одно». Звон выпав- шего из его рук меча прерывает свидание любовников. Алйскан успевает скрыться до прихода графа. Изора плачет над своим вер- ным слугой. Символ радости — роза, символ страда- ния — крест. Они раскрывают и суть жиз- ненной драмы Блока. Его судьба словно осуществляется в согласии с заветом Досто- евского: <В страдании счастья ищи*. 19 января 1913 года Блок закончил дра- му «Роза и Крест». Работа изнурила его. Он читает ее в литературных и театральных кружках. По лицам, по замечаниям слу- шавших убеждается, что написал наконец ♦ настоящее». Но скоро — сомнения. Самое тяжелое испытание — 27 апреля. Блок чи- тает пьесу Станиславскому. Знаменитый основатель Художественного театра напряг всю свою волю и внимание, но пьесы не по- нял, ее трагического трепета не уловил. ♦ Печально все-таки все это, — пишет Блок че- рез два дня. — Год писал, жил пьесой, она — правдивая... Но пришел человек чуткий, которо- му я верю, который создал великое (Чехов в Ху- дожественном театре), и ничего не понял, ничего не «принял» и не почувствовал». В мае, чтобы еще раз проверить себя, Блок пишет ♦Записки Бертрана»: герой драмы рассказывает всю свою горькую жизнь. И через эти записки поэт снова чув- ствует: в прозе получилось ♦длинней, скуч- ней», но — верно. Непонимание Станислав- ского говорило не о неудаче Блока, но о его одиночестве. Дневниковые записи под- спудно говорят о том же, сказано ли это о Любови Дмитриевне (21 января: «Перед ночью — непоправимое молчание между нами, из которого упало слово, что она опять уедет»), об умершем сыне (10 февра- ля: «Четвертая годовщина смерти Мити. Был бы теперь 5-й год») или об Андрее Бе- лом (11 февраля: «Не нравится мне наше отношение и переписка. В его письмах — все то же, он как-то не мужает, ребячливая восторженность, тот же кривой почерк, ни- чего о жизни, все почерпнуто не из жизни, из чего угодно, кроме нее». О ком ни вспо- минает поэт — он сразу чувствует преграду, отделяющую его от других людей. Поражала современников редкая бло- ковская правдивость. О ней напишет не один мемуарист. Она же становилась и главной причиной его одиночества. Даже «мажорные», энергичные записи, напри- мер от 10 февраля, говорят о том же: «Пора развязать руки, я больше не школьник. Ни- каких символизмов больше — один, отве- чаю за себя, один — могу еще быть моложе молодых поэтов «среднего возраста», обре- мененных потомством и акмеизмом*. Столь не любимый поэтом акмеизм именно в 1913 году начал мощное наступле- ние. Отношения с новым течением, с «Це- хом поэтов» и его главным вдохновителем Н. С. Гумилевым складываются трудные. О первом заседании «Цеха* 20 октября 1911 года Блок пишет с благодушием: «Безалаберный и милый вечер... Моло- дежь. Анна Ахматова. Разговор с Н. С. Гу- милевым и его хорошие стихи о том, что сердце стало китайской куклой... Было весело и просто. С молодыми добреешь». 42
Александр Александрович Блок 18 февраля 1912 года на заседании «Обще- ства ревнителей художественного слова» после докладов о символизме Вяч. Иванова и А. Белого слово попросили участники «Цеха». Гумилев стал важно объяснять взволнованному Иванову, что символизм умер и его место теперь занимает новое поэ- тическое направление. Иванов не без издев- ки предложил назвать его «акмеизмом» — от греческого «акмэ» (вершина). Гумилеву насмешливый тон Иванова кажется не- уместным. Новое литературное направле- ние «акмеизм» провозглашено. Лидерами акмеизма стали Сергей Горо- децкий и Николай Гумилев. Среди наибо- лее известных в будущем имен — Анна Ах- матова, Осип Мандельштам, Георгий Ива- нов. А. Белый, Блок и Вяч. Иванов готовы противопоставить энергичному акмеизму новое издание «Труды и дни». Но первый же номер разочаровывает Блока. Поэт, ждавший разговора «о человеке и художни- ке», увидел лишь разговор об искусстве. 17 апреля 1912 года он пишет в дневнике черновик письма Белому. В нем признание: «Если мы станем бороться с неопределив- шимся и, может быть, своим (!) Гумилевым, мы попадем под знак вырождения. ...надо воплотиться, показать свое печальное чело- веческое лицо, а не псевдолицо несущест- вующей школы. Мы — русские». 21 ноября Блок заявляет Городецкому, что «Цех» нельзя принимать всерьез. 17 декабря он записывает в дневнике: «Придется пред- принять что-нибудь по поводу наглеющего акмеизма...» В первом номере журнала «Аполлон» опубликованы статьи Сергея Городецкого и Николая Гумилева — два манифеста нового направления. В глазах Городецкого конец символизма похож на самоубийство. Это направление превратило земной, красочный и звучащий мир в фантом. Акмеизм же, по его мнению, призван убрать «трупы» и начать новую поэзию. Гумилев писал тоже наступательно, но в его словах слышалось и другое: «симво- лизм был достойным отцом*. Среди множе- ства наивных положений у Гумилева про- рывалось и что-то более существенное: «Русский символизм направил свои глав- ные силы в область неведомого. Попере- менно он братался то с мистикой, то с теосо- фией, то с оккультизмом. Некоторые его искания в этом направлении почти прибли- жались к созданию мифа*. Но — от лица акмеизма произносит Гумилев — «непозна- ваемое, по самому смыслу этого слова, нельзя познать», кроме того, «все попытки в этом направлении — нецеломудренны». Николай Степанович Гумилев, вечный подросток, задиристый, энергичный, не- утомимый путешественник, а после — от- важный воин, и поэзию брал «с боя». Его первый сборник «Путь конквистадоров», выпущенный еще гимназистом, — детский лепет в поэзии. Муштруя себя, он от сбор- ника к сборнику становился все более креп- ким стихотворцем. Его лучшие стихи выйдут уже после зарождения нового на- правления. «Выдрессировав* себя, он ♦дрессирует» и других. Блоку идея «наби- вания руки» в поэзии кажется чудовищ- ной. Для него поэзия — стихия, которая не поддается никакой «анатомии». А Гумилев даже пишет статью под названием «Анато- мия стиха». Неприятие акмеизма будет сопровождать Блока до последних дней. Незадолго до смерти он напишет о «Цехе* резкую статью «Без божества, без вдохно- венья...». При этом к хорошим стихам чле- нов этого объединения будет относиться с уважением, но к попытке организовать лю- бые объединения по «выделке» поэтов — с отвращением. Лишь после смерти Гумилева, расстре- лянного в августе 1921 года петроградской ЧК, когда современники отойдут от первого потрясения, найдутся внимательные чита- тели его статьи. Они вспомнят и то, как Гу- милев уже при большевиках крестился на каждый храм, вспомнят его преданность православию и нелюбовь ко всяким «рели- гиозным умствованиям» и ощутят за слова- ми главного акмеиста не стремление свести поэзию до ремесленного стихотворства, а желание вернуть доверие Божьему миру, поскольку во славу Божию и живет поэт. Ремесло — лишь подспорье в этом деле. 43
Русские писатели XX века Странно, но когда на «Башне» у Вячесла- ва Иванова Блока вынудили высказаться об акмеистке Анне Ахматовой, его слова вроде бы так близки этим чаяниям Гумилева: «Она пишет стихи, как будто стоя перед мужчиной, а надо — как перед Богом». Но Бог Гумилева и Бог Блока разнятся между собой. Между поэтами стояла их творче- ская несовместимость. Лирика Блока рождалась из музыки, из звуковой волны, которая приходила из не- известных миров, заставляя ощущать ее ритмы и звуки всем своим существом. Гумилев рождает поэзию беззвучно: из об- щего рисунка стихотворения, подгоняя сло- во к слову, как живописец кладет мазок к мазку. Их судьбы будут идти разными пу- тями — но приведут их к одному августу 1921 года. В 1913 году акмеизм неприемлем для Блока потому, что он не видит за ним ника- кой правды, как и вообще не видит правды в современности: «Это все делают не люди, а с ними делается: отчаяние и бодрость, пессимизм и акмеизм, «омертвление» и «оживление», реакция и революция», — заносит он в дневник 11 марта. Но одиночество 1913 года было страшно и тем, что он ощущал границу не только между собой и людьми, собой и литерату- рой. И последнее, быть может, самое страшное одиночество — чувство неодоли- мой преграды между собой и своим творче- ством. Из-под его пера ничего не рождает- ся. Весь год он почти ничего не пишет. Затишье, мрачность, апатия. Его мелан- холия превосходит обычные человеческие ощущения: он чувствует, что в серой обы- денности сквозит мировой ужас: «Сегодня день тусклый и полный каких-то мелких огорчений, серостей. Просто удивительно, как это бывает последовательно, до жути» (26 февраля), — или: «Дни невыразимой тоски и страшных сумерек — от ледохода, но не только от ледохода» (30 марта). Заключительная дневниковая запись от 23 декабря 1913 года (после нее он надолго забросит дневник) — как воспоминание обо всем годе: «Совесть как мучит! Господи, дай силы, помоги мне». Выход, выплеск этого чувства — несколько ранее, в единственной статье 1913 года — «Пламень». Повод — книга Пимена Карпова, писателя из низов. Она поразила Блока не художественными достоинствами («Книга не только литера- турно бесформенна, она бесформенна во всех отношениях»), но той страшной «хле- боробной» силой, которая сочилась из неук- люжего детища Карпова: «автор «Пламе- ни» — никто, книга его — не книга вовсе; писана она чернилами и печатана типог- рафской краской, но в этом есть услов- ность; кажется, автор прошел много путей для исполнения возложенной на него обя- занности, обязанности не личной, а родо- вой, где-то в глубине веков теряющейся, и теперь выбрал путь «книжный»...». Говоря о книге, о том, как воспринял ее интелли- гент, не поняв главного, того, что светится за сочинением Пимена Карпова, Блок вос- пламеняется и дает свое прочтение, которое более походит на озарение, на предощуще- ние года 1917-го и последующих: «были в России «кровь, топор и красный петух», а теперь стала «книга», а потом опять будет «кровь, топор и красный петух»... Кровь и огонь могут заговорить, когда их никто не ждет. Есть Россия, которая, вырвавшись из одной революции, жадно смотрит в глаза другой, может быть, более страшной». Полоса молчания подходила к концу. Слабые лирические вспышки начались лишь с октября. Рядом с одним ноябрьским стихотворением в черновике помета «Как «заржавели» стихи. Долго не писал...». И характерные строки из лирики октяб- ря — ноября — декабря: «Мы забыты, одни на земле...», «Все равно ведь никто не пой- мет, ни тебя не поймет, ни меня...», «Ия прочту в очах послушных уже ненужную любовь...», «Он душу свою потерял...», «Он нашел весьма банальной смерть души своей печальной», «Взглянул в свое сердце... и плачу». Среди ноябрьских стихотворений затрепетала цыганская струна — воспоми- нание о цыганке Ксюше Прохоровой и о другой, года два назад говорившей стран- ные, загадочные слова. И в них предчувст- вие цыганки Кармен, которая скоро явится ему в знаменитой опере Жоржа Бизе... 44
Александр Александрович Блок «МЫ - ДЕТИ СТРАШНЫХ ЛЕТ РОССИИ...» С началом нового, 1914 года Блок вына- шивает замысел, который даст русской ли- тературе одну из самых певучих, самых му- зыкальных поэм: Я ломаю прибрежные скалы Тяжким ломом... Я ломаю графитные скалы... Я ломаю приморские скалы В час отлива... Окончательный вариант придет не сразу. Для завершения «Соловьиного сада* пона- добится более полутора лет. Они вместят очень многое. В опере Жоржа Бизе «Кармен*, которую давали в Театре музыкальной драмы, его поразила героиня — пронизанная огнем, волей, стихийной страстью. Блок чувству- ет магнетические токи, исходящие от ис- полнительницы главной роли актрисы Любови Александровны Андреевой-Дель- мас. 14 февраля он посылает ей письмо с признанием: «Я смотрю на Вас в «Кармен* третий раз, и волнение мое растет с каждым разом. Прекрасно знаю, что я неизбежно влюбляюсь в Вас, едва Вы появитесь на сцене. Не влюбиться в Вас, смотря на Вашу голову, на Ваше лицо, на Ваш стан, — невозможно. Я думаю, что мог бы с Вами позна- комиться, думаю, что Вы позволили бы мне смот- реть на Вас, что Вы знаете, может быть, мое имя. Я — не мальчик, я знаю эту адскую музыку влюб- ленности, от которой стон стоит во всем Существе и которой нет никакого исхода. Думаю, что Вы очень знаете это, раз Вы так знаете Кармен (ни- когда ни в чем другом, да и вообще — до этого «сезона», я Вас не видел). Ну, и я покупаю Ваши карточки, совершенно непохожие на Вас, как гимназист и больше ничего, все остальное как-то давно уже совершается в «других планах» (ду- рацкое выражение, к тому же Вы, вероятно, «по- зитивистка*, как все настоящие женщины, и ду- маете, что я мелю вздор), и Вы (однако продол- жаю) об этом знаете тоже «в других планах», по крайней мере, когда я на Вас смотрю, Ваше само- чувствие на сцене несколько иное, чем когда ме- ня нет...» Он ощущает нечто подобное времени «Снежной маски». Но лирическая волна подходит к нему накатами. 27 февраля за- кончено одно из самых мрачных стихотво- рений «Голос из хора», которое он начал еще в 1910 году, полное темных проро- честв: ...Ты будешь солнце на небо звать, — Солнце не'встанет. И крик, когда ты начнешь кричать. Как камень, канет... Будьте ж довольны жизнью своей. Тише воды, ниже травы! О, если б знали, дети, вы. Холод и мрак грядущих дней! Но следом накатывает другая волна, вос- торга, упоения и гибельной страсти: Как океан меняет цвет, Когда в нагроможденной туче Вдруг полыхнет мигнувший свет, — Так сердце под грозой певучей Меняет строй, боясь вздохнуть, И кровь бросается в ланиты, И слезы счастья душат грудь Перед явленьем Карменситы. Через два дня, 6 марта, в записной книжке появится запись: «Во всяком произведении искусства (даже в маленьком стихотворении) — больше не искусст- ва, чем искусства. Искусство — радий (очень малые количества). Оно способно радиоактировать все — самое тяже- лое, самое грубое, самое натуральное: мысли, тен- денции, «переживания», чувства, быт. Радиоак- тированью поддается именно живое, следователь- но — грубое, мертвого просветить нельзя. ...Люблю в «Онегине», чтоб сжалось сердце от крепостного права. Люблю деревянный квадрат- ный чан для собирания дождевой воды на крыше над аптечкой возле Plaza de Toros в Севилье (Му- зыкальная драма «Кармен»). Меня не развлека- ют, а мне помогают мелочи (кресла, уюты, вещи) в чеховских пьесах (и в «Кармен», например, то- же)...» Стихи цикла «Кармен», эта яркая твор- ческая вспышка в марте 1914-го, рождают- ся не из искусства, но приходят как вестни- ки «из других планов*. Блок робеет знако- миться с актрисой. Его волнует каждый ее жест и «песня... нежных плеч*. Он, глядя на нее издали, провожает глазами, стоит у 45
Русские писатели XX века дверей ее дома и не решается шагнуть да- лее. Он похож на влюбленного подростка, которого волнует каждое Ее приближение. 28 марта они наконец знакомятся. В этот день родилось стихотворение «Ты — как от- звук забытого гимна...», ритмом и мелоди- ей подобное эху еще не законченного «Со- ловьиного сада»: ...И проходишь ты в думах и грезах, Как царица блаженных времен, С головой, утопающей в розах, Погруженная в сказочный сон. Спишь, змеею склубясь прихотливой, Спишь в дурмане и видишь во сне Даль морскую и берег счастливый, И мечту, недоступную мне... 31 марта написано последнее стихотво- рение цикла. С апреля по начало июня Блок и Дельмас почти неразлучны. С рас- ставанием снова приходит апатия. Но в воздухе уже слышна тревога. Еще 28 февраля Блок заносит в записную книж- ку: «Пахнет войной». Его любовное пере- живание этого года стало предвестником иных событий. Все разрешилось 19 июля 1914 года. В этот день Россия вступила в войну с Германией, которая впоследст- вии будет названа Первой мировой. Лето 1914-го уже совершенно отчетливо прочер- тило границу между мрачным прошлым и жутким будущим. 1 сентября Блок написал одно из вер- шинных своих стихотворений. Простое и страшное: Петроградское небо мутилось дождем, На войну уходил эшелон... Редкая точность деталей. Будни военно- го времени: И, садясь, запевали Варяга одни, А другие — не в лад — Ермака, И кричали ура, и шутили они, И тихонько крестилась рука. И жуткая тревога. Она единым порывом входит в душу сквозь совершенно реальную картину: Вдруг под ветром взлетел опадающий лист, Раскачнувшись, фонарь замигал, И под черною тучей веселый горнист Заиграл к отправленью сигнал. В последние две строки провидец Блок сумел вместить всю грядущую русскую ис- торию: ничего не подозревает «веселый гор- нист», но за «черной тучей», над ним на- висшей, знак катастрофических перемен, переворотов самых основ жизни. За горнис- том, сыгравшим «к отправленью сигнал», Россия, шагнувшая в войну. И шаг этот ро- ковой. В следующей строфе уже явственно всплывает общее щемящее чувство проща- ния: И военною славой заплакал рожок, Наполняя тревогой сердца. Громыханье колес и охрипший свисток Заглушило ура без конца. Но если для людей, заполнивших эше- лон, — это только прощание с родными и близкими, их тревога обычна для военного времени, то для поэта за нею большее, куда более страшное. Прошлое России ушло бес- поворотно. Навсегда. И хотя поэт пытается заглушить свои чувства: «нам не было грустно, нам не было жаль», в последних строчках, где «пожар», «гром орудий», «то- пот коней» и самое страшное, ранее не бы- валое ни в одной войне, — «отравленный пар» (т. е. ядовитые газы) «с галицийских кровавых полей», будущее встает перед ним немым вопросом. Тревогу за будущее родины лишь подчеркивает многоточие, за- вершающее стихотворение. Чувство надвигающейся гибели с ред- кой отчетливостью и той особой точностью, когда поэт говорит за целое поколение, Блок выразил в знаменитом стихотворе- нии, написанном через неделю после нача- ла войны: Рожденные в года глухие Пути не помнят своего. Мы — дети страшных лет России — Забыть не в силах ничего. Испепеляющие годы! Безумья ль в вас, надежды ль весть? 46
Александр Александрович Блок От дней войны, от дней свободы — Кровавый отсвет в лицах есть... Каждый стих поражал современников абсолютной точностью найденной форму- лы. Многие, очень многие воспринимали это стихотворение, как рассказ о своей соб- ственной судьбе. 3 сентября Любовь Дмитриевна уезжает на фронт, где будет самоотверженно рабо- тать сестрой милосердия в военно-полевом госпитале. Вслед за воодушевлением пер- вых дней войны на поэта опять нахлынула тоска. Он спасается работой, готовит к из- данию стихотворения Аполлона Григорье- ва, к тому времени забытого поэта; посеща- ет библиотеки. Работает методично и уве- ренно. Но за внешней исправностью — гибельный разгул и в стихах Григорьева, и самого Блока. Тут затрепетала все та же страстная цыганская струна. Любимый Блоком цикл Григорьева «Борьба» дал рус- ской литературе строки, которые кажутся безымянными и вечными словами цыган- ского романса: Две гитары за стеной Жалобно заныли. Сердцу памятный напев: Милый, это ты ли?.. В январе 1915 года поэт завершает всту- пительную статью к этому изданию: «Судь- ба Аполлона Григорьева». За некоторыми строками — автобиографический трепет: «В судьбе Григорьева, сколь она ни «чело- вечна» (в дурном смысле слова), все-таки вздрагивают отсветы Мировой Души...» Весь 1915 год прошел в литературной ра- боте. Блок чувствует себя не у дел, мучает- ся тем, что в общей беде военных лет он не ощутил себя нужным человеком. 27 мая увидела свет его книга «Стихи о России». Почти полностью она войдет в раздел «Родина» третьей книги стихов. Своей поэтической мощью и глубинной правдой книга поразила людей, не имев- ших между собой ничего общего. Она заста- вила по-другому посмотреть на Блока М. Горького. Она же заставила декадента Георгия Иванова, поэта с огромным, но по- ка еще далеким будущим, произнести в сво- ем отклике вещие слова: «Мы и не подозревали, читая в каталогах об этой маленькой книжке «военных» стихов, что на серой бумаге, в грошовом издании, нас ожида- ет книга из числа тех, которые сами собой заучи- ваются наизусть, чьими страницами можно ды- шать, как воздухом...» 14 октября 1915 года Блок заканчивает поэму «Соловьиный сад». Она будет опуб- ликована 25 декабря в газете «Русское сло- во», второй раз — 28 ноября 1917 года в «Воле народа». Но замечена будет лишь после того, как выйдет отдельной книжкой в июле 1918 года. К тому времени шедевр Блока будет настолько неизвестен, что «Со- ловьиный сад» примут за новое произведе- ние, преодолевшее поэму «Двенадцать». «Соловьиный сад» — тайный рассказ о своем поэтическом пути. Сюжет поэмы за- ставляет вспомнить легенды, в которых земной герой попадает в мир небожителей. Человек, знавший настоящую жизнь, изну- рительный труд: Я ломаю слоистые скалы В час отлива на илистом дне, И таскает осел мой усталый Их куски на мохнатой спине... — оказывается в зачарованном месте, в саду, где его ждут соловьи, розы, любовь. Сюда не доходят земные тревоги, жизнь в вол- шебном саду не знает забот и печалей, кажется, что и само время здесь останови- лось. И все же что-то томит героя, до него долетает дальний крик осла. Он вспоминает о прежней жизни, покидает соловьиный сад. Но прошлое ушло безвозвратно: Где же дом? — И скользящей ногою Спотыкаюсь о брошенный лом, Тяжкий, ржавый, под черной скалою Затянувшийся мокрым песком... Место же героя — занято другим: А с тропинки, протоптанной мною, Там, где хижина прежде была, Стал спускаться рабочий с киркою, Погоняя чужого осла. 47
Русские писатели XX века С первых же строк поэма завораживает своей музыкой. Нежный, перетекающий из слова в слово звук «л» (ровный звук волн и влажный воздух) перебивался стучащими «ст» и «ск* (звук кирки, бьющей в «слоис- тые скалы»). Поющие, перекатывающиеся звуки поэмы напоминали соловьиные тре- ли, усиливая ощущение магического плена в соловьином саду. Но герой Блока не мо- жет уйти от земных тревог навсегда и по- грузиться в забвение: Пусть укрыла от дольнего горя Утонувшая в розах стена, — Заглушить рокотание моря Соловьиная песнь не вольна! И вступившая в пенье тревога Рокот волн до меня донесла... Вдруг — виденье: большая дорога И усталая поступь осла... Уже XIX век уводил русских поэтов от обычного человеческого счастья, но еще оставлял надежду на творческое одиночест- во, что с предельной точностью выразил Пушкин: На свете счастья нет, Но есть покой и воля... Начало XX века отняло у человека вся- кую надежду на покой. На недолгое время еще оставалась возможность проявить свою волю — уйти от плена «Соловьиного сада» в неизбежность. К концу 1910-х и началу 1920-х годов, т. е. к концу жизни, Блок по- чувствует, что и воли у человека больше нет, и в стихах «Пушкинскому дому» ска- жет о «тайной свободе» — последнем при- станище поэта. Но прежде чем произнести эти слова, нужно было впустить в свою поэ- зию и заново пережить трагедию русской истории. 1916 год проходит в новых попытках Московского Художественного театра по- ставить «Розу и Крест». Блок едет в Моск- ву, участвует в репетициях, но постановка опять затягивается. Второе издание трех- томного собрания стихотворений и книги «Театр», вышедшее весной, разошлось не- вероятно быстро. Сам же поэт, уставший от ощущения своей ненужности, полагает, что писать стихи ему больше не следует, он «слишком» это умеет. «Надо еще изменить- ся (или чтобы вокруг изменилось), чтобы вновь получить возможность преодолевать материал». В 1916 году Блок пишет последние стихи перед новой полосой молчания. Среди них хрестоматийные: «Превратила все в шутку сначала...», «Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух...», «Коршун». Последнее — одно из самых пронзительных слов о Рос- сии: ...Идут века, шумит война, Встает мятеж, горят деревни, А ты всё та ж, моя страна, В красе заплаканной и древней. — Доколе матери тужить? Доколе коршуну кружить? 7 июля Блок призван в действующую ар- мию. Он зачислен табельщиком в инженер- но-строительную дружину. Армейская жизнь, простая и «внятная», чем-то даже нравится Блоку. Но сами впе- чатления от войны тягостные. В статью 1918 года «Интеллигенция и революция» войдут его воспоминания об этом времени: «Болота, болота, болота; поросшие травой или занесенные снегом; на западе — унылый немец- кий прожектор — шарит — из ночи в ночь; в сол- нечный день появляется немецкий фоккер; он упрямо летит одной и той же дорожкой; точно в самом небе можно протоптать и загадить дорож- ку; вокруг него разбегаются дымки; белые, се- рые, красноватые (это мы его обстреливаем, по- чти никогда не попадая; так же, как и немцы — нас); фоккер стесняется, колеблется, но старается держаться своей поганой дорожки; иной раз ме- тодически сбросит бомбу; значит, место, куда он целит, истыкано на карте десятками рук немец- ких штабных; бомба упадет иногда — на кладби- ще, иногда — на стадо скотов, иногда — на стадо людей; а чаще, конечно, в болото; это — тысячи народных рублей в болоте. Люди глазеют на все это, изнывая от скуки, пропадая от безделья; сюда уже успели перета- щить всю гнусность довоенных квартир: измены, картеж, пьянство, ссоры, сплетни. Европа сошла с ума: цвет человечества, цвет интеллигенции сидит годами в болоте, сидит с убеждением (не символ ли это?) на узенькой 48
Александр Александрович Блок тысячеверстной полоске, которая называется «фронт»...» Февральскую революцию Блок принял с воодушевлением. Получив отпуск, он при- был в Петроград. В расположение своей части он больше не вернулся. 8 мая его на- значают редактором Чрезвычайной следст- венной комиссии при Временном прави- тельстве, которая занята расследованием деятельности царских сановников и мини- стров. Блок присутствует во время допро- сов, его записные книжки полнятся харак- теристиками. Все эти материалы лягут в ос- нову его большого очерка, написанного намеренно сухо, «Последние дни импера- торской власти*. (Впервые под названием «Последние дни старого режима» эта книга выйдет в 1919-м.) Год 1917-й для Блока — начало иной, не- привычной жизни. Попытка обновить стра- ну порождает множество комитетов, комис- сий, совещаний. Блок получает множество приглашений. После октября 1917 года это существование во всевозможных объедине- ниях и организациях станет делом уже обычным. Блок предчувствует новый излом исто- рии. И это ощущение надвигающихся пере- мен окончательно отдаляет его от бывших литературных друзей. Накануне октябрьских событий, пере- вернувших историю России, известный эсер Савинков пытается создать антиболь- шевистскую газету. Питерская литератур- ная интеллигенция готова ее поддержать. Зинаида Гиппиус зовет видных писателей прийти на первое собрание. Когда она с тем же обратилась к Блоку, сначала услышала паузу. Затем: «Нет. Я, должно быть, не приду... Я в такой газете не могу участво- вать...» Она обескуражена. Задает вопрос, кото- рый ей самой кажется нелепым: «Уж вы, пожалуй, не с большевиками ли?» И прямодушный Блок отвечает открыто и честно: «Да, если хотите, я скорее с боль- шевиками*. Когда в начале ноября новые хозяева России созовут в Смольном представителей литературно-художественной интеллиген- ции, готовой сотрудничать с советской властью, Блок будет одним из первых, кто откликнется на этот призыв. Он был полон надежд на великое обновление России. «НИЧЕГО, КРОМЕ МУЗЫКИ, НЕ СПАСЕТ* Январь 1918 года. Петроград. Трамваи не ходят. Страшный мороз, голод, звуки стрельбы. В жизни Блока — творческая вспышка редкой силы. Новый год он встречает с женой. В запис- ной книжке записи, в которых голос пред- чувствия: «Страшный мороз, молодой ме- сяц справа над Казанским собором. К вече- ру тревога (что-то готовится)». 3 января еще одна важная строчка: «К вечеру — ура- ган (неизменный спутник переворотов)*. Этот «ураганный» вечер прошел в разгово- ре с Есениным. Тот читает строки из «Ино- нии», свой отклик на революционное вре- мя. Звучат страшные слова: ...Тело, Христово тело Выплевываю изо рта. Для людей старшего поколения — чудо- вищные, кощунственные строки. Есенин раскрывает Блоку их настоящий смысл: он «выплевывает Причастие» не из кощунства, но оттого, что не хочет страда- ния, смирения, сораспятия. Блок, узнав, что Есенин из крестьян-старообрядцев, го- тов видеть в его стихах и ненависть старооб- рядца к православию. Не из этого ли разго- вора родится в поэме «Двенадцать» образ попа? «Помнишь, как бывало брюхом шел вперед...» Есенин чувствует в себе голос новой пу- гачевщины: время смирения для мужика прошло. Блок готов принять возмездие. Но крестьянский поэт иначе ощущает отноше- ние народа к интеллигенции: интеллигент мается «как птица в клетке; к нему протя- гивается рука здоровая, жилистая (народ); он бьется, кричит от страха. А его возь- мут... и выпустят...» Есенин взмахнул ру- кой, будто выпускает птицу. Не этот ли жест, увиденный сквозь зарево «мирового 49
Русские писатели XX века пожара», скоро отзовется зловещей приго- воркой в поэме: «Ты лети, буржуй, воро- бышком...» Разговор с Есениным лишь подлил масла в огонь. Свое ощущение настоящей минуты Блоку поначалу легче выразить языком статьи. Он ее начал еще 30 декабря. Тема вына- шивалась давно, к ней Блок был готов под- ступить и раньше. 13 июля 1917-го он занес в записную книжку: «Буржуем называется всякий, кто нако- пил какие бы то ни было ценности, хотя бы и духовные. Накопление духовных ценнос- тей предполагает предшествующее ему на- копление матерьяльных». Когда мы встретим в «Двенадцати» об- раз: «Стоит буржуй на перекрестке, и в во- ротник упрятал нос...» — в нем различим и ♦ писатель-вития», интеллигент, всю жизнь копивший «духовные ценности». Статья рождается за полторы недели. Рукой поэта водит чувство: старый мир, ко- торый он сам и многие ему подобные носят в себе, немощен, дни его сочтены. В дневни- ке Блок ищет нужные слова, чтобы выра- зить свое чувство судеб русской интелли- генции. Образ мужика, «жилистой рукой» выпускающего интеллигента из клетки, стоит перед мысленным взором, когда Блок говорит о своем сословии: «Любимое занятие интеллигенции — выражать протесты: займут театр, закроют газету, разрушат церковь — протест. Вер- ный признак малокровия: значит, не осо- бенно любили свою газету и свою церковь» (запись в дневнике). Потому столь чужда ему идея защиты Учредительного собрания (его разгонят на следующий день, 6 января): «Втемную выбираем, не понимаем. И по- чему другой может за меня быть? Я один за себя. Ложь выборная (не говоря о подкупах на выборах, которыми прогремели все их американцы и французы)*, — рядом с обра- зом интеллигента-«буржуя» растет тема «Россия и Европа» — главный мотив стихо- творения «Скифы». Под пером Блока рождается статья «Ин- теллигенция и революция». Стихия, даже принося разрушение, животворит. В ней не только сила, в ней — очищающее гряду- щее. И Блок поет гимн темной, жестокой народной стихии, которая родит новых лю- дей: «...они могут в будущем сказать такие слова, каких давно не говорила наша уста- лая несвежая и книжная литература*. Интеллигенция разочарована в народе, годами разжигала костер, а когда пламя взвилось — стала кричать: «Ах, ах, сго- рим!» Но художник обязан слушать миро- вую «музыку», и отсюда — призыв поэта: «Всем телом, всем сердцем, всем сознани- ем — слушайте Революцию». Блок готов принять гибель ради того, чтобы дряхлый мир сгорел как птица Фе- никс, а из его пепла возник новый мир. Си- юминутные чаяния интеллигенции ему со- вершенно чужды, она лишена способности слышать музыку исторических изломов. Его собственный «неземной» слух достига- ет предельной остроты. О своих ощущениях в новый, 1918 год запишет: «На днях, лежа в темноте с открытыми глазами, слышал гул: думал, что началось землетрясение». Стихийный поворот истории, услышан- ный Блоком, напоминает ему другой, сход- ный, почти двухтысячелетней давности, за- печатленный в Евангелии. 7 января прихо- дит замысел пьесы об Иисусе. Он возник в родственном круге идей темы «интеллиген- ция и народ»:«Иисус — художник. Он все получает от народа (женственная воспри- имчивость). «Апостол» брякнет, а Иисус разовьет. Нагорная проповедь — митинг». Приметы времени ложатся неожидан- ным отпечатком и на образы действующих лиц: «У Иуды — лоб, нос и перья бороды, как у Троцкого». Все нити сошлись воедино: Россия нахо- дится на историческом изломе, который определит будущее всего мира. Все образы и приметы нынешней минуты — «поп», «писатель», «буржуй», «жилистая рука» народа, плакат «Вся власть Учредительно- му собранию* — зазвучали в единой, стран, ной, нечеловеческой мелодии. 8 января звуковой напор, столь долго и мучительно водивший его чувствами и мыслями, вы-; плескивается в строки: 50
Александр Александрович Блок Уж я ножичком — полосну, полосну. Поэма «Двенадцать» начинает писаться с середины. 9 января Блок закончил статью «Интел- лигенция и революция». С 8 по 28января несколькими рывками создает поэму «Две- надцать». За один рывок она не могла быть написанной, живая музыка захлебнулась в истории: настоящее было слишком неус- тойчиво. В паузах между поэтическими взрывами крепнет еще одна тема. 11 января прерваны переговоры в Брест-Литовске. Германские войска начи- нают наступление. Блок все отчетливее ощущает свою ненависть к нынешней Евро- пе: «Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Фран- ция. Мы свою историческую миссию вы- полним». Через несколько строк в дневни- ковых записях — прообраз стихотворения «Скифы»: «Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем на- шим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток. Ваши шкуры пойдут на китайские тамбури- ны. Опозоривший себя, как изолгавшийся, — уже не ариец. Мы — варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ — будет единственно достойным человека». 19 января в газете «Знамя труда» появля- ется статья «Интеллигенция и революция». Многие знакомые и некогда духовно близ- кие люди отворачиваются от Блока. Мереж- ковские признают: статья искренняя. Но простить Блоку его жестокой правды не мо- гут. Он в записной книжке не может удер- жаться от ответа: «Господа, вы никогда не знали России и никогда ее не любили!» Поэма пока не движется. Он участвует в работе комиссии по изданию русских клас- сиков. Встает вопрос о новой орфографии, без буквы «ять», без *i», без твердого знака на конце слов, разработанной еще при Вре- менном правительстве. Блок не возражает против нового правописания, но не может освободиться от сомнений: опасается «за объективную потерю кое-чего для худож- ника, а следовательно, и для народа*. Рус- скую классику XIX века он предпочел бы видеть в старой орфографии. Новые писате- ли пусть черпают свою творческую энергию в новом правописании. События следуют одно за другим: цер- ковь отделяют от государства, выходит дек- рет о новом календаре — 1 февраля сразу станет 14-м. Блок хочет писать свое, про- должить пьесу об Иисусе. Вместо этого 27 января снова звучит ритм «Двенадца- ти». 29-го он записывает свое впечатление от созданного: «Сегодня я — гений». 30-го пишет стихотворение «Скифы». Все, о чем думалось многие годы и что было пережито в январе, вылилось в два поэтических про- изведения. Первое — вихревое, рваное, за- вораживающее своей метельной музыкой. Второе — гневная риторика, доведенная до четких историософских формул. Через не- сколько лет в эмиграции возникнет течение евразийцев. Они унаследуют от славянофи- лов чувство органического развития наро- да. Но «органику» России увидят иначе: не славянство, но — Евразия, огромный кон- тинент, огромная мозаика народов с общей судьбой и родственной психологией. Статьей «Интеллигенция и революция» Блок открыл последний поэтический взлет, «Скифами» закрыл. Главное последнее ве- ликое поэтическое создание Блока — поэма «Двенадцать*. Наиболее чуткие современники, даже да- лекие от блоковских идей, поражены заво- раживающим ритмом и словесной точно- стью поэта. Налицо были все приметы вре- мени: и снежная метель, и плакат, и типажи: старушка, проститутки, буржуй, красноармейцы, приблудный пес... Даже реплики: «Предатели! Погибла Россия!» — «Эй, бедняга! Подходи — поцелуемся...» — «Уж я ножичком полосну...» — словно вы- ступили из январской метели 1918 года. Но и в столь «реалистической» поэме Блок оставался самим собой. Осколочные записи в черновике частично раскрывают символику названия: «Двенадцать (чело- век и стихотворений)... И был с разбойни- ком. Жило двенадцать разбойников*. (По- 51
Русские писатели XX века следняя строка — искаженная цитата из некрасовской поэмы «Кому на Руси жить хорошо», баллада о разбойнике Кудеяре.) Символ «Двенадцать» пытались истол- ковать, сравнивая поэму и евангельскую историю. Двенадцать красноармейцев — двенадцать апостолов. Сопоставление на- прашивается само собой и потому, что впе- реди блоковских «апостолов-разбойников» неясный силуэт Христа, и потому, что име- на красноармейцев (Петруха, Андрюха, Ванька) повторяли имена апостольские (Петр, Андрей, Иоанн). Невоплощенный за- мысел пьесы об Иисусе целиком впитала в себя поэма. Но символ не может иметь однозначного толкования. Почему бы и не «двенадцатый час двенадцатого месяца», т. е. канун ново- го года, символ нарождающегося нового мира? Символ — не столько ответ, сколько вопрос, обращенный в будущее. В нем жи- вет предвидение. Позже исследователи пересчитают и ко- личество стихов в поэме. Их окажется 335... если не считать еще один, маркиро- ванный стих. Эта строка из точек стоит в се- редине 6-й главки, разрезая ее пополам. Са- мим положением Блок подчеркнул ее не- случайность: 336 стихов — это еще одна «проекция» главного символа поэмы (3 + 3 + 6= 12). «Музыка», которая «кристаллизова- лась» в этом символе, родила не только «Двенадцать». Ее звучание ощутимо во всех поздних статьях Блока, от «Интелли- генции и революции» до «Крушения гума- низма». Гул, услышанный им накануне «Двенадцати», прокатился по всей его про- зе 1918—1921 годов, вплоть до рецензий и заметок. С 1918 года окончательно и беспо- воротно Блок ощущает свое место и в жиз- ни, и в истории только по слуху. Некогда Блок точно определил свой путь: «трилогия вочеловечения». Ранние стихи часто туманны и возвышенны. По- здние порой удивительно реалистичны. И вместе с тем все равно возвышенны. И по-прежнему светятся символами. Поэт менялся... И если Блок периода «Прекрасной Дамы» в большей степени ви- дящий («Вижу очи Твои»), то позже, когда «душа Мира» словно решилась покинуть «тело мира», оставив его на произвол мел- ких людских (или дьявольских?) страстей, он все больше и больше превращается в слышащего. Чтобы разглядеть Христа в конце «Двенадцати», ему приходится вгля- дываться в столбы метели, как близоруко- му в расплывчатый текст. Все чаще в его статьях, записных книжках, дневниках по- является слово «музыка». Давно, еще в 1903 году, в только что на- чатой переписке с Андреем Белым, когда Блок еще «зряч», его больше волнует во- прос, как понимать этот термин, уже расхо- жий в символистской среде: «Я до отчаянья ничего не понимаю в музыке, от природы лишен всякого признака музыкаль- ного слуха, так что не могу говорить о музыке как искусстве ни с какой стороны... По всему этому я буду писать Вам о том, о чем мне писать необхо- димо, не с точки зрения музыки-искусства, а с точки зрения интуитивной, от голоса музыки, поющего внутри...» В декабре 1906 года Блок знакомится с первоисточником многих идей русского сим- волизма — книгой Ницше «Происхождение трагедии из духа музыки». В 1909-м — сло- во и усвоено, и «природнено», звучит не по-ницшеански, а по-блоковски, но пока только касается «души писателя»: «Неустанное напряжение внутреннего слуха, прислушиванье как бы к отдаленной музыке есть непременное условие писательского бытия. Толь- ко слыша музыку отдаленного «оркестра» (кото- рый и есть «мировой оркестр» души народной), можно позволить себе легкую «игру»...» В статьях последних лет музыка — сквозной образ-понятие-символ блоковско- го мира вообще. В этом слове концентриру- ется главное Слово Блока. Поэт и в прозе своей в первую очередь художник и прови- дец. Он не утверждает, а заклинает, не «приходит к выводам», а пророчествует: ♦ Художнику надлежит знать, что той России, которая была, — нет и никогда уже не будет. Ев- ропы, которая была, нет и не будет. То и другое явится, может быть, в удесятеренном ужасе, так 52
Александр Александрович Блок что жить станет нестерпимо. Но того рода ужаса, который был, уже не будет». Это сказано 13 мая 1918 года. Тон прори- цателя, и тон неподдельный: Блок всегда был предельно честен в каждом своем слове. Ополчаясь против попыток «гальванизиро- вать труп» — не таким же ли образом, как в стихах («О, если б знали, дети, вы холод и мрак грядущих дней»), он указал на ожи- даемое и уже узнаваемое нами будущее — ♦явится... в удесятеренном ужасе», «жить станет нестерпимо». По мнению многих, близко знавших Блока людей, он и умрет потому, что в 1921 году жить ему станет не- стерпимо. Музыка Блока — не просто заимствова- ние из Ницше. В этом слове можно расслы- шать и соловьевское «всеединство». Бло- ковское противопоставление культуры и цивилизации (статья 1920 года «Крушение гуманизма») — это как раз противопостав- ление организма (культуры) механизму (цивилизации). Культура пронизана еди- ным духом, она целостна. Цивилизация ку- сочна, механистична. Одно к другому здесь подогнано, как одна часть машины к дру- гой. Блок — за синтетическое вйдение ми- ра, за универсализм (против всякой чрез- мерной специализации, в которой не живет «дух целого»). Потому с таким раздражени- ем и обрушится он в 1921-м на акмеистов (статья «Без Божества, без вдохновенья»). За стремлением Гумилева учить начинаю- щих «слагать стихи» Блок увидит опасные симптомы узкой специализации, т. е. нечто безмузыкальное. «Блок не рассуждал о Вечной Женствен- ности: он жил ею», — писал о ранней лири- ке поэта его биограф Константин Мочуль- ский. И теперь, в поздних статьях, Блок во- все не теоретизирует, а просто высказывает то, что ощущается им непосредственно. Му- зыка становится его дыханием (к концу жизни он будет задыхаться и произнесет ве- щие слова: Пушкина «убило отсутствие воздуха»). Особый, мистический историзм Блока проснулся в нем до основных потрясений двадцатого века. В октябре 1911 года, пол- ный предчувствий, он записывает в дневни- ке: «Писать дневник, или по крайней мере делать от времени до времени заметки о са- мом существенном, надо всем нам. Весьма вероятно, что наше время — великое и что именно мы стоим в центре жизни, т. е. в том месте, где сходятся все духовные нити, куда доходят все звуки». Как часто эти слова читались с усмеш- кой: «в центре жизни»? а не в центре ли не- большой кучки интеллигентской элиты? Но великий поэт всегда выходит за рамки своего окружения, как выходит и за грань своего времени. Он чувствует и глубже, и дальше современников, а иногда и потом- ков. Блок чувствовал себя, Россию, весь мир как целое, как единый организм, сам он был нервом, «чувствилищем» этого це- лого. И конечно, как великий поэт, он на- ходился в центре жизни. От поэзии и прозы Блока исходит предчувствие российских и мировых катастроф, которые к концу XX века уже во многом осуществились, пронес- лись над землей, перекорежили жизнь. 6-я главка поэмы «Двенадцать». Марки- рованный стих делит шестую главку попо- лам, вторгаясь в центральную строфу: Трах-тарарах! Ты будешь знать Как с девочкой чужой гулять!.. Крепкое выражение (с возможной риф- мой на «мать»)? Или резкая пауза? Или чуткое ухо поэта вслушивается в Музыку, в то невыразимое, которое только и можно записать рядом точек, доведя контрасты «Двенадцати» до крайнего предела, совмес- тив в трех строчках символ «горнего ве- личья» и площадную брань? Или поэт и чи- тателя заставляет вслушиваться, превра- щая свою поэзию в камертон, по которому и другие могут настроить духовный лад свое- го «я», чтобы уловить — пусть только кра- ем души — музыку мира, чтобы не сфаль- шивить, чтобы почувствовать мир в его цельности? В январе 1918 года Блок перешагнул черту, окончательно отделившую его от прежних друзей. Сходный шаг сделает и Андрей Белый в поэме «Христос воскрес».
Русские писатели XX века Многие из прежде близких Блоку людей отвернулись от поэта, осуждая его пози- цию. В 1920 году в «Записке о «Двенадца- ти» Блок ответит всем, кто видел в поэме одну политику: «...в январе 1918 года я в последний раз отдал- ся стихии не менее слепо, чем в январе 1907 или в марте 1914. Оттого я и не отрекаюсь от написан- ного тогда, что оно было написано в согласии со стихией: например, во время и после окончания «Двенадцати» я несколько дней ощущал физиче- ски, слухом, большой шум вокруг — шум слитый (вероятно, шум от крушения старого мира). По- этому те, кто видит в «Двенадцати» политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи, или одержимы боль- шой злобой — будь они враги или друзья моей поэмы». Революционную стихию 1918 года он ставит в один ряд со стихией страсти. В 1907 году она воплотилась для него в об- разе «Снежной маски», в 1914-м — в образе «Кармен». «Двенадцать» для Блока стоит в этом же ряду. За этой последней лириче- ской волной наступило долгое затишье. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ Блок последних лет жизни. Он исправно исполняет многочисленные обязанности: входит в правительственную комиссию по изданию классиков, в репертуарную сек- цию Петроградского отдела Наркомпроса, работает в издательстве «Всемирная лите- ратура», учрежденном М. Горьким: перево- дит, редактирует, делает доклады. Его на- значают председателем управления Боль- шого драматического театра, членом редколлегии «Исторических картин* при Петроградском Отделе театров и зрелищ, членом коллегии московского Литератур- ного отдела Наркомпроса. Он избирается членом совета Дома искусств, председате- лем Петроградского отделения Всероссий- ского союза поэтов (в феврале 1921 года энергичный Гумилев сменит его на этом посту), членом правления Петроградского отделения Всероссийского союза писате- лей. Вместе с тем выступает с чтением сти- хов и лекциями, готовит новое издание трехтомного собрания стихотворений. В 1918 году рождается идея издать «Стихи о Прекрасной Даме» с прозаическим коммен- тарием: в дневнике тогда же появляются отрывистые воспоминания о мистических годах своей молодости. Выходят сборники «Ямбы» (1919), «Седое утро» (1920), книга заново переписанной юношеской лирики «За гранью прошлых дней» (1920). У Блока больше нет биографии, разве что отдельные вехи жизни: арест вместе с другими литераторами Петроградской ЧК и два дня в камере предварительного заклю- чения 15—17 февраля 1919 года, смерть от- чима в январе 1920-го, две поездки в Моск- ву (май 1920 и май 1921), где он выступает с чтением стихов, несколько поэтических вечеров и публичных докладов в Петрогра- де. Он почти молчит как поэт, пишет мно- жество рецензий то размером со статью, то в несколько строчек, и в них гул гибельно- го, жесткого времени. Под его пером рож- даются, быть может, самые знаменитые статьи: «Искусство и Революция» (1918), «Русские дэнди» (1918), «Катилина» (1918), «Крушение гуманизма» (1919), «Владимир Соловьев и наши дни* (1920), «О назначении поэта» (1921). И в этом поэ- тическом молчании, и в крайнем одиноче- стве (большинство прежних товарищей по литературному цеху, возмущенные его «Двенадцатью», не подают поэту руки), и в статьях, в его жизни «без биографии» от- четливо слышны шаги судьбы. «Бедный Александр Александрович, — вспо- минал 1921 год Алексей Ремизов, — вы дали мне папиросу настоящую! пальцы уж у вас были пере- вязаны. И еще вы тогда сказали; что писать вы не можете. — В таком гнете невозможно писать». Пушкинская речь, произнесенная Бло- ком в феврале 1921 года (дважды на вечере в Доме литераторов и в третий раз — в Пет- роградском университете), названная им «О назначении поэта», подвела черту его твор- ческому пути. На свете счастья нет. Но есть покой и воля... 54
Александр Александрович Блок Эти слова Пушкина уже с трудом подхо- дили к жизни поэта в XX веке. В стихах Блока 1908 года («На поле Куликовом») сказано иное: «покой нам только снится». Но еще жива воля: «И вечный бой!..» Год 1921-й — «в таком гнете невозможно пи- сать». «Речь Блока, равная по значению знаме- нитой речи Достоевского о Пушкине, — вспоминал поэт Николай Оцуп, — произве- ла на современников впечатление огром- ное. Она была как бы комментарием или поправкой к «Двенадцати»...» «Красота спасет мир», — пророчествовал Достоевский. «Ничего, кроме музыки, не спасет», — заклинал Блок. Но музыка ушла из воздуха новой России, потому что новое варварство подчинилось не музыке истории, но бюрократической машине. В своей пушкинской речи («О назначении поэта») Блок выговорил все до конца: «...Уже на глазах Пушкина место родовой знати быстро занимала бюрократия. Это чи- новники и суть — наша чернь; чернь вче- рашнего и сегодняшнего дня...» Вся речь — гимн «тайной свободе», без которой невозможно творчество, невозмож- на жизнь. В прощальном стихотворении ♦ Пушкинскому Дому», написанному в это же время, те же слова и последняя молитва Блока: Пушкин! Тайную свободу Пели мы вослед тебе! Дай нам руку в непогоду, Помоги в немой борьбе! После этого литературного завещания Блок медленно уходит из жизни. Борис Зайцев вспоминал приезд поэта в мае 1921 года в Москву: «Что осталось в нем от прежнего пажа и юно- ши, поэта с отложным воротничком и белой ше- ей! Лицо землистое, стеклянные глаза, резко очерченные скулы, острый нос, тяжелая походка и нескладная, угластая фигура. Он зашел в угол и, полузакрыв усталые глаза, начал читать. Сби- вался, путал иногда. Но «Скифов» прочел хоро- шо, с мрачной силой...» Когда же 7 мая Блок вы- ступал в коммунистическом Доме печати, «футу- ристы и имажинисты прямо кричали ему: — Мертвец! Мертвец!» О том же приезде Блока вспоминал и Эрих Голлербах: «В Москве настроение Блока было особенно безотрадное. Все яснее в нем обозначалась воля к смерти, все слабее становилась воля к жизни. Раз он спросил у Чулкова: «Георгий Иванович, Вы хотели бы умереть?» Чулков ответил не то «нет», не то «не знаю». Блок сказал: «А я очень хочу». Это «хочу» было в нем так сильно, что люди, близко наблюдавшие поэта в последние месяцы его жизни, утверждают, что Блок умер оттого, что хотел умереть». По возвращении в Петроград резко обо- стряется болезнь Блока. Родные и друзья начинают хлопотать о том, чтобы вывезти поэта на лечение за границу. Но судьба его была предрешена... В день первой встречи с Блоком юная поэтесса Елизавета Кузьмина-Караваева (позже, в эмиграции, знаменитая монахиня Мария) высказала Блоку то, что чувствова- ла не только она: «Перед гибелью, перед смертью, Россия сосредоточила на вас все свои самые страшные лучи, — и вы за нее, во имя ее, как бы образом ее сгораете». Многие современники Блока ощущали то же: он — жертва, которая должна быть принесена. Спустя десятилетия Георгий Адамович в статье «Наследие Блока» вспомнит об этих чувствах: ♦ Блок казался жертвой, которую приносила Россия. Зачем? Никто не знал. Кому? Ответить никто не был в состоянии. Но что Блок был луч- шим сыном России, что, если жертва нужна, вы- бор судьбы должен был пасть именно на него — насчет этого не было сомнений в тот вечнопамят- ный январский день, когда он в ледяном зале пе- тербургского Дома литераторов на Бассейной, бледный, больной, весь какой-то уже окаменелый и померкший, еле разжимая челюсти, читал свою пушкинскую речь». Путь Блока — жертвенный путь. Он единственный воплотил в жизни идею «бо- гочеловечества», художника, отданного на заклание. Но он пришел в мир тогда, когда жертва не может стать для остальных ис- куплением, она может быть лишь свиде- 55
Русские писатели XX века тельством грядущих катастроф. Блок это чувствовал, он понимал, что его жертва не будет востребована, но предпочел гибель «вместе со всеми» спасению в одиночестве. Он умирал вместе с Россией, его родившей, его вскормившей. И как некогда потрясен- ный смертью отца, Блок писал матери о нем: «Я думаю, он находится уже давно на той ступени духовного развития, на кото- рой доступно отдалять и приближать смерть», — так теперь те же слова он мог бы сказать о самом себе. Быть может, всего точнее о том событии, которое произошло 7 августа 1921 года в 10 часов 30 минут, сказал Эрих Голлербах: «Блок умер оттого, что хотел умереть», или Владислав Ходасе- вич: «Он умер оттого, что был болен весь, оттого, что не мог больше жить. Он умер от смерти». 10 августа Блока хоронили. Гроб был усыпан цветами. Покойного трудно было узнать: короткая стрижка, отросшая щети- на, исхудалое, пожелтевшее лицо, укруп- нившийся нос. До Смоленского кладбища гроб несли на руках. За ним двигалась ог- ромная толпа. Речей на могиле не произно- сили: Блок и после смерти не терпел фаль- ши. На могиле поставили крест, положили венки... В сентябре 1944 года его прах пере- несут на Литераторские мостки Волкова кладбища. Вместе с Блоком ушла в прошлое вели- кая и оплаканная им Россия. Наступала по- ра России иной — России советской. Иног- да о Блоке говорят: он не был поэтом XX века, он был поэтом, завершившим зо- лотой XIX век русской литературы. И тогда еще более веско и точно, не принижая ни- кого из великих русских поэтов, звучат слова, случайно оброненные Владиславом Ходасевичем: «Был Пушкин и был Блок. Все остальное — между».
Л. В. Ершова Иван Алексеевич Бунин (1870—1953) «РОС Я В ВЕЛИКОЙ ГЛУШИ» Иван Алексеевич Бунин родился 22 ок- тября 1870 года в Воронеже. Он происхо- дил из знатного, но обедневшего дворянско- го рода. В древних рукописях первое упо- минание о предках Бунина относится к XV веку, когда Симеон Бунковский, выхо- дец из Литвы, поступил на военную службу к московскому князю. В эпоху Петра I предки писателя были награждены за вер- ную службу поместьями. Леонтий Бунин и его сын Петр были знаменитыми гравера- ми, талантливыми и творческими людьми. Для мировосприятия Бунина древность его дворянского рода имела особое значе- ние. Не случайно в «Автобиографической заметке» он подчеркивает роль аристокра- тически ориентированных основ русской духовной культуры, оказавших первосте- пенное влияние на его воспитание, на осоз- нание им своего места в цепочке поколений семьи Буниных. Он пишет о том, что род Буниных дал русской культуре «...поэтессу А. П. Бунину и поэта В. А. Жуковского... Многие Бунины служили воеводами и в иных чинах и владели деревнями. Все сие доказывается бумагами Воронежского дво- рянского депутатского собрания о внесении рода Буниных в родословную книгу в VI часть, в число древнего дворянства...» Специально подчеркивает Бунин в своих воспоминаниях и географическое положе- ние усадеб предков: это Орловская, Тамбов- ская и Воронежская губернии. Эти районы Центральной России связаны с именами классиков золотого века русской культуры. в первую очередь с именем И. С. Тургенева. Тургеневская Орловщина с ее усадьбами и деревнями, красотой родных пейзажей и сменой времен года, страстью к охоте в ле- сах и полях, характерными особенностями жизни дворян и крестьянства стала неотъ- емлемым компонентом миросозерцания пи- сателя. К началу XX столетия семья Буниных обеднела и жила «с полным пренебрежени- ем к сохранению свидетельств о родовых связях*. Дед писателя Николай Дмитри- евич был человеком незаурядным, некото- рые его черты Бунин придал персонажам повести «Суходол» и рассказа «Граммати- ка любви». Отец Бунина Алексей Никола- евич в молодости служил, потом участвовал в Крымской войне, где познакомился с Л. Н. Толстым. Выйдя в отставку, он посе- лился в имении и вел спокойную, беззабот- ную жизнь, тратя семейное состояние и по- степенно все больше разоряясь. Об отце Бу- нин писал в «Жизни Арсеньева», что это был человек удивительный, «соединявший в себе редкую душевную прямоту и душев- ную сокровенность, наружную простоту ха- рактера и внутреннюю сложность его, трез- вую зоркость глаза и певучую романтич- ность сердца». Мать Бунина Людмила Александровна, урожденная Чубарова, также была поме- щицей. Она была доброй, нежной, религи- озной женщиной, посвятившей жизнь забо- те о детях. В семье Алексея Николаевича и Людмилы Александровны было девять де- тей, но пятеро из них умерли в раннем воз- расте. 57
Русские писатели XX века Иван Алексеевич Бунин провел детство на хуторе Бутырки Елецкого уезда Орлов- ской губернии. Впечатления об этом време- ни отразились в ранних произведениях пи- сателя, где мир русской усадьбы присутст- вует не только в качестве пейзажного фона, но и полон реминисценций, образы ориен- тированы на традиции золотого века рус- ской усадебной культуры. Так, в стихотво- рении «В степи» ощутимы лермонтовские и тургеневские мотивы: неброская красота русской природы, лирическая грусть ее осеннего увядания и разлуки с родиной. Осенний полет журавлей, который наблю- дает герой стихотворения, рождает в его ду- ше щемящую грусть прощания с уходящим летом и предчувствие долгой, холодной и темной зимы. Здесь грустно. Ждем мы сумрачной поры, Когда в степи седой туман ночует. Когда во мгле рассвет едва белеет И лишь бугры чернеют сквозь туман. Но я люблю, кочующие птицы. Родные степи. Бедные селенья — Моя отчизна; я вернулся к ней. Усталый от страданий одиноких, И понял красоту в ее печали И счастие — в печальной красоте. Наряду с лермонтовско-тургеневскими мотивами тоски, одиночества, странничест- ва и любви к этим «бедным селеньям» в данном стихотворении просматривается и индивидуальный стиль Бунина, который разовьется затем как в более поздней лири- ке, так и в прозе. Детали пейзажа в высшей степени эмоционально значимы, цветовая палитра описания точна и экспрессивна, а словесная инструментовка стиха отточена до мелодичности (обратим внимание на контрастную цветовую гамму при описании тумана, на повторы слов, выражающих противоречивость чувств лирического ге- роя: рассвет белеет — бугры чернеют, се- дой туман; красота в печали — печальная красота — счастие). Как видим из данного стихотворения, бунинскому мировосприятию свойственна такая характерная черта, как слитность, неразрывность двух, казалось бы, проти- воречащих друг другу чувств: печали, грус- ти — и счастья, причем счастье дается чело- веку только благодаря его любви к родине, России. Ее «бедные селенья», сумрак и пе- чаль ее полей — это и воспоминания ли- рического героя во время его «скитаний одиноких», и неотъемлемая часть патри- отического чувства писателя. Позже, в вос- поминаниях, Бунин писал: «...в глубочай- шей полевой тишине, летом среди хлебов, подступавших к самым нашим порогам, а зимой среди сугробов, и прошло мое детст- во, полное поэзии печальной и своеобраз- ной». Начальное образование Бунин получил дома, его гувернером был студент Москов- ского университета Н. Ромашков, человек независимый, яркий, талантливый, про- явивший недюжинные способности в лите- ратуре, живописи, музыке. Он оказал боль- шое влияние на формирование духовных интересов своего воспитанника, вместе они много читали долгими зимними вечерами в усадьбе, обсуждали прочитанное, особенно увлекались поэзией. Позже Иван Алексе- евич вспоминал, что именно в то время у него возникло желание самому писать сти- хи. В 1881—1886 годах Бунин учился в Елецкой гимназии, но не закончил ее. В Ельце он был вынужден жить в чужих до- мах, где родители снимали для него комна- ту, и очень тосковал по дому и семье. Его мало увлекала казенная гимназическая программа, формализм преподавания по- давлял его интересы. Очень трудно дава- лась ему математика. Такое учение через несколько лет закончилось нервной бо- лезнью, и в дальнейшем он проходил гим- назическую программу дома, в имении Озерки, под руководством старшего брата Юлия Алексеевича. Братья выписывали не- сколько литературных журналов, много читали и спорили о прочитанном. В эти го- ды Бунин уже посылал в столичные журна- лы стихи, статьи и рассказы. Брат Юлий Алексеевич был для писате- ля самым духовно близким человеком в семье, с ним Бунин переписывался в тече- ние всей жизни, ему поверял свои мысли, 58
Иван Алексеевич Бунин чувства, сомнения и переживания. Юлий был народовольцем, человеком революци- онных убеждений, в фамильном имении он жил в те годы потому, что сидел в тюрьме и недавно вышел из нее под надзор полиции без права выезда в течение трех лет. Обща- ясь с младшим братом, он воспитывал в нем вольнолюбие, независимость суждений, со- чувствие к простым, обездоленным людям. ПИСАТЕЛЕМ СТАЛ «РАНО И НЕЗАМЕТНО» Бунин впоследствии вспоминал, что пи- сателем стал «рано и незаметно», в юности его больше привлекали музыка, живопись и ваяние. Поначалу он «хотел быть худож- ником, часами глядел на цветы, на солнеч- ный свет и тени, на синеву неба». Склон- ность к живописи, особое художническое видение окружающего мира, восприятие красок, цвета, объема помогли впоследст- вии писателю передать тончайшие впечат- ления, детали и оттенки пейзажей, воссоз- данных словом. Склонность к музыке воп- лотилась в том особом ритме бунинской прозы, который делает ее поэтичной, звуча- щей, как прекрасная мелодия, удивляет и пленяет читателей спустя годы и десятиле- тия. В 1889 году Бунин покинул родитель- ский дом и начал самостоятельную жизнь. Он отправился в путешествие на юг, на Ук- раину и в Крым. Там он был потрясен кар- тинами южной природы, морем, горами, которые мечтал увидеть с детства. Страсть к путешествиям владела писателем в тече- ние всей жизни, он объездил много стран и континентов, но первая поездка произвела на него неизгладимое впечатление. В том же году Бунину предложили сотрудничать в газете «Орловский вест- ник». Так он стал помощником редактора и постоянным автором литературного от- дела. Он писал рассказы и стихи, передови- цы и фельетоны, литературно-критические статьи и заметки по «две копейки за стро- ку», работал очень напряженно, но его не оставляла мысль заняться собственным творчеством. В поисках духовной поддерж- ки Бунин даже пишет письмо А. Чехову с просьбой прочитать некоторые его рассказы и высказать свое мнение о них, пожелания и советы. Позже, познакомившись и подружив- шись с Чеховым и его семьей, Бунин нахо- дил в общении с ними много счастья и ду- шевного тепла. Исследователи творчества писателей часто отмечают влияние Чехова на бунинское творчество. Бунин напишет впоследствии воспоминания о Чехове, рас- скажет об их встречах в Москве и Ялте, о трогательном внимании Чехова к его жиз- ни и художественным поискам. Когда Бунину было двадцать лет, он глу- боко полюбил дочь елецкого врача Варвару Владимировну Пащенко. Любовь к ней бы- ла романтичной и в то же время драматич- ной, он хотел жениться на Варваре Влади- мировне, но ее родители были против их брака, потому что Бунин был беден, не имел своего дома и постоянной работы. По- сле многих переживаний, страданий, писем и объяснений они расстались. История люб- ви к Варваре Владимировне стала прототи- пом сюжетов таких бунинских шедевров, как «Митина любовь» и «Жизнь Арсенье- ва*. В 1891 году в Орле вышел первый юно- шеский сборник Бунина «Стихотворения 1887—1891 гг.», который не принес его ав- тору больших гонораров. Сложное матери- альное положение семьи заставляло его браться за любую работу: он служил в Пол- таве в земской управе, в Орле в управлении железной дороги, затем, вернувшись в Пол- таву, — библиотекарем. Все это время он продолжал писать. В 1893—1894 годах Бунин испытал сильное влияние учения Л. Н. Толстого, по- сещал колонии толстовцев и мечтал о встре- че с Толстым, которая состоялась в январе 1894 года и произвела «потрясающее впе- чатление* на Бунина. В 1892 году Бунин написал рассказ «Танька», в котором поведал о жизни бед- ной крестьянской семьи, страданиях ма- ленькой девочки, уже испытавшей голод, холод, лишения, смерть близких людей, не знавшей радости, но научившейся перено- 59
Русские писатели XX века сить горе. Сострадание к ребенку, стремле- ние помочь человеческой беде — основной пафос этого рассказа. Бунин послал его в столичный журнал «Русское богатство», где его напечатали. Так писатель начал приобретать известность, вошел в серьез- ную, большую литературу. На него обрати- ли внимание литературные критики. В рассказах Бунина 1890-х годах неред- ко повествуется об упадке «дворянских гнезд», их запустении и угасании. Неболь- шие рассказы («Танька», «На хуторе», «В поле» и др.) описывают ограниченные во времени и пространстве события из жизни одного или двух центральных персонажей. В них говорится о потомках древнего дво- рянского рода, одиноко доживающих свой век в разорившихся, заброшенных поместь- ях. Герой такого произведения, как прави- ло, старик, который вспоминает о прошлом и подводит итоги жизненного пути (обра- тим внимание на то, что написаны эти рас- сказы 22-летним Буниным, т. е. данный психологический тип явно не отражает воз- растную психологию писателя). Лейтмоти- вы прощания, ностальгии о молодости и былом расцвете обусловлены восприятием уходящего в прошлое усадебного мира. Глу- бокий психологический анализ, роль пред- метной детализации и символики в раскры- тии душевного состояния персонажей сви- детельствовали об обращении Бунина к тургеневской традиции. Герой, созвучный позднему творчеству Тургенева, в бунинских произведениях ока- зывается погруженным в иной, современ- ный писателю мир окружающей действи- тельности. Умирание, угасание поместного образа жизни показаны при помощи кон- центрации и гиперболизма выразительных деталей: это интерьер барского дома и окру- жающие его поля и леса, описание которых навевает чувства тоски, одиночества, стра- ха. «Все постройки на старинный лад — низкие и длинные. Дом обшит тесом; передний фасад его глядит во двор только тремя маленькими окна- ми... соломенная крыша почернела от времени... Кажется, что усадьба вымерла: никаких призна- ков человеческого жилья... ни одного следа во дворе, ни одного звука людской речи! Все забито снегом, все спит безжизненным сном под напевы степного ветра, среди зимних полей. Волки бро- дят по ночам около дома, приходят из лугов по са- ду к самому балкону». Картина быта и нравов обитателей усадь- бы показана Буниным не только насыщен- ной мрачным, давящим колоритом, но с горькой иронией, отражающей авторское отношение к изображаемым владельцам дворянских гнезд. Их характеры противо- речивы, в них соединились жестокость и доброта, уныние и веселье, желание управ- лять своим имением и неспособность к это- му. Не случайно героя рассказа «На хуто- ре» его соседи называют «отживающим свое время типом», а название разрушаю- щейся усадьбы Лучезаровка («В поле») зву- чит весьма иронично на фоне ее описания, в котором присутствуют мрак русской зим- ней ночи, холод, нетопленая печь и кирпи- чи, падающие с крыши, где ветер повалил трубу. Запустение, царящее в усадьбах, Бу- нин описывает экспрессивно, создавая ла- коничную и емкую картину поместной жизни на рубеже XIX—XX столетий. Часто пишет Бунин об одиноких, несча- стных людях, о безответной любви, в таких произведениях отражается духовный мир и переживания самого автора. По существу, повествование является лирическим днев- ником, хотя речь и идет о вымышленном персонаже, как, например, в рассказе «Без роду-племени»: «...Уездный городок, где осталась моя семья, разорившаяся помещичья семья, был от меня да- леко, и я не понимал тогда, что потерял послед- нюю связь с родиной. Разве есть у меня теперь ро- дина? Если нет работы для родины, нет и связи с нею. А у меня нет даже и этой связи с родиной — своего угла, своего пристанища... И я быстро по- старел, .выветрился нравственно и физически, стал бродягой в поисках работы для куска хлеба, а свободное время посвятил меланхолическим размышлениям о жизни и смерти, жадно мечтая о каком-то неопределенном счастье... Так ело? жился мой характер и так просто прошла моя мо- лодость». 60
Иван Алексеевич Бунин Проводя обычно зиму в Петербурге или в Москве, в другие времена года Бунин живет в фамильной усадьбе или странствует по южным губерниям России. Где бы он ни жил, он всегда находился в атмосфере оду- хотворенного общения, творчества, писа- тельской работы. Он самостоятельно изуча- ет английский язык, переводит «Песнь о Гайавате» Лонгфелло, пишет стихи и про- зу, ищет издателей для своих новых книг, знакомится с Короленко, Брюсовым, Баль- монтом. В 90-е годы все больше произведе- ний Бунина публикуется в периодике, осо- бенно много — в издательстве «Знание», которым руководил Горький. На протяжении всей жизни Бунин много переводил. Его переводы были не просто близки подлиннику, это были замечатель- ные, высокохудожественные поэтические произведения. Он перевел на русский язык выдающиеся произведения мировой лите- ратуры. «Каин* и «Манфред» Байрона, «Песнь о Гайавате* Лонгфелло, «Годива» Теннисона, «Крымские сонеты» Мицкеви- ча, стихотворения Петрарки, Гейне, Вер- харна знакомы русскому читателю в пре- красных бунинских переводах. Бунин сотрудничал и в одесской газете ♦Южное обозрение», издателем и редакто- ром которой был «русский грек» Н. П. Цак- ни. Здесь, в Одессе, Бунин влюбился в его дочь Анну Николаевну, и в сентябре 1898 года они повенчались. Брак их был не- ожиданным для многих, ему предшествова- ли буквально несколько дней знакомства. А. Н. Цакни была необыкновенно хороша собой, намного моложе Бунина, всего пол- года назад она окончила гимназию и мечта- ла о карьере певицы. В их доме всегда было полно гостей, артистов и музыкантов, уча- стников любительских спектаклей; шум- ная атмосфера вскоре начала раздражать Бунина, и он уехал в Москву. Отношения молодых супругов не сложи- лись, семейная жизнь вскоре закончилась разрывом. Уже после того как Бунин и Цакни расстались, в 1900 году родился их сын, его назвали Николаем. Бунина лиши- ли возможности видеться с сыном, который через несколько лет умер от болезни. В 1900—1901 годах Бунин пишет поэму «Листопад* и ряд стихотворений, которые издает сначала в журнале, а затем и отдель- ным стихотворным сборником. Этот поэти- ческий сборник, также вышедший под названием «Листопад», был в 1901 году от- мечен академической премией имени Пуш- кина. В стихах этого периода Бунин выступает как продолжатель традиций Пушкина. Описания природы, времен года и усадебно- го образа жизни, с детства знакомого поэту, становятся компонентами духовного скла- да лирического героя, осознающего и собст- венную индивидуальность, и в то же время принадлежность к традициям националь- ной культуры. В окно я вижу груды облаков, Холодных, белоснежных, как зимою, И яркость неба влажно-голубого. Осенний полдень светел, и на север Уходят тучи. Клены золотые И белые березки у балкона Сквозят на небе редкою листвой, И хрусталем на них сверкают льдинки. Они, качаясь, тают, а за домом Бушует ветер... Двери на балконе Уже давно заклеены к зиме, Двойные рамы, топленные печи — Все охраняет ветхий дом от стужи, А по саду пустому кружит ветер И, листья подметая по аллеям, Гудит в березах старых... Светел день. Но холодно, — до снега недалеко. Здесь в русле пушкинской традиции (вспомним стихотворение «Зимний вечер») внешняя по отношению в дому образная система (холод, стужа, бушующий ветер) противопоставлена теплу человеческого жилья, которое дает лирическому герою за- щиту, возможность противостоять невзго- дам, трудностям жизни. Образ дома для поэта воплощен в первую очередь в дета- лях, связанных с теплом («Двери... закле- ены к зиме, / Двойные рамы, топленные пе- чи»), оно противостоит осеннему холоду внешнего образного ряда. Образ тепла (конкретного) и теплоты (абстрактной, ду- шевной), закрытых окон и дверей в доме, охраняющих его пространство от внешней 61
Русские писатели XX века стужи, — и замкнутости, индивидуализи- рованности внутреннего мира лирического героя в его стремлении оградить себя от сложных, порой агрессивных посяга- тельств внешнего мира на духовную свобо- ду личности — вся эта система со- и проти- вопоставлений позволяет нам считать лири- ку Бунина продолжением и развитием русских классических традиций, которые молодой поэт обогатил образными и стилис- тическими находками. ПЕВЕЦ ДВОРЯНСКИХ ГНЕЗД В прозе начала 1900-х годов, в частности в рассказах «Антоновские яблоки», «Золо- тое дно» и др., преобладает ярко выражен- ное лирическое начало, позволяющее сопо- ставить эти прозаические произведения с бунинской поэзией данного периода. Цент- ральный персонаж рассказов — это, по су- ществу, лирический герой, авторское «я» (повествование ведется от первого лица), чьи впечатления и чувства отражают отно- шение к уходящему в прошлое усадебному миру. Рассказ «Антоновские яблоки» по праву считается шедевром бунинской прозы. За внешней элегической интонацией, лириче- ской грустью автора скрывается огромная любовь к жизни во всех ее проявлениях, пе- ременах, полноте впечатлений, воспомина- ний и вечном обновлении. Герой испытывает ностальгию, с тоской вспоминает о былой поэзии дворянских гнезд, которые на его глазах разоряются и гибнут. Описывая «нищенскую мелкопо- местную жизнь», рассказчик постоянно ориентируется на второй план повество- вания: и на свою память, и на традиции русской классической усадебной культу- ры, т. е. литературу и круг чтения, биб- лиотеки помещиков, музыку и музыкаль- ные вечера в усадьбах, живопись, преж- де всего портретную, связанную с уваже- нием к семейным нравственным ценнос- тям, с воспитанием потомков дворянского рода и с памятью о его истории, о жизни предков: «...вот журналы с именами Жуковского, Ба- тюшкова, лицеиста Пушкина. С грустью вспом- нишь бабушку, ее полонезы на клавикордах, ее томное чтение стихов из «Евгения Онегина». И старинная мечтательная жизнь встанет перед тобою... Хорошие девушки и женщины жили когда-то в дворянских усадьбах! Их портреты глядят на меня со стены, аристократически-кра- сивые головки в старинных прическах кротко и женственно опускают свои длинные ресницы на печальные и нежные глаза...» «Антоновские яблоки» можно назвать лирическим дневником, воспоминаниями рассказчика о недавно пережитом, о доро- гих его памяти чертах русской старины, ко- торые сохраняются еще в дворянских усадьбах, отживающих свой век, уходящих в прошлое. Писатель откровенно любуется старинным домом, восхищается садом, ко- торый прекрасен в любое время года и да- рит людям чувства гармонии, красоты, веч- ного обновления жизни. Ключевой образ рассказа — антоновские яблоки с их непо- вторимым запахом — становится у Бунина символом простого деревенского образа жизни, авторской ностальгии о временах расцвета русской усадебной культуры. Для автора очень важной является мысль о том, что «склад средней дворян- ской жизни... имел много общего со скла- дом богатой мужицкой жизни». В этой общности для Бунина заключается глубо- кий смысл, сущность исторических корней России, особый тип национального харак- тера, отношения к миру и важнейшим жиз- ненным ценностям. Интересны в рассказе и зарисовки крестьянского образа жизни, воспомина- ния о древних стариках и старухах, о дев- ках-однодворках и деревенских мальчиш- ках, собирающихся в саду на сбор урожая яблок. Их одежда, манера поведения, осо- бенности разговорной речи запечатлены Бу- ниным в мельчайших подробностях. Не случайно рассказчик даже вспоминает о желании испытать жизнь крестьянина на своем опыте: «И помню, мне порою казалось на редкость заманчивым быть мужиком. Когда, бывал’о, едешь солнечным утром по деревне, все думаешь 62
Иван Алексеевич Бунин о том, как хорошо косить, молотить, спать на гумне в ометах, а в праздник встать вместе с солнцем, под густой и музыкальный благовест из села, умыться около бочки и надеть чистую за- машковую рубаху, такие же портки и несокру- шимые сапоги с подковками. Если же, думалось, к этому прибавить здоровую и красивую жену в праздничном уборе да поездку к обедне, а потом обед у бородатого тестя, обед с горячей барани- ной на деревянных тарелках и с ситниками, с со- товым медом и брагой, — так больше и желать невозможно!» Для Бунина старинный уклад русской жизни, воссозданный в «Антоновских яб- локах», представляет важнейшую духов- ную ценность, потому что отражает нацио- нальный взгляд на мир, человека, природу, родину. Ностальгические мотивы, грусть об утра- те дворянских гнезд характерны для твор- чества многих писателей серебряного века. У Бунина ностальгические ноты звучат с наибольшей силой. Детализированное изображение психо- логического состояния человека, подводя- щего жизненные итоги, размышляющего о «закате своих дней», вплетено в бунинских произведениях в созвучное по эмоциональ- ной насыщенности описание усадеб, прихо- дящих в упадок, навсегда покинутых их хо- зяевами. Наличие лирических сюжетов в ряде стихотворных произведений тех лет («Запустение», «Одиночество», «Сумерки», «Дядька») и ярко выраженный лиризм бу- нинской прозы («На хуторе», «В поле», «Антоновские яблоки») позволяет сделать вывод о специфике взаимодействия жанров в творчестве Бунина, о сближении меж со- бою данных рассказов и стихотворений, т. е. эпоса и лирики. Их жанровые разли- чия в некоторой степени нивелируются, весьма существенными становятся типоло- гически сходные черты. Особое место в творчестве Бунина зани- мает тема любви. Истинная любовь, по жизненной философии писателя, — это яр- кая вспышка, запоминающаяся навсегда, переворачивающая всю жизнь героев. Она не может длиться долго, после мгновения любви наступает обыденная, будничная жизнь, но персонажи как бы приобретают новое зрение, новую систему жизненных ценностей, в корне меняют свои взгляды. Такая перемена происходит, например, с героиней рассказа «Заря всю ночь». НА ЛИТЕРАТУРНОМ ОЛИМПЕ Бунин очень интересовался традициями и культурой стран Востока, поэтому в 1903 году он совершил морское путешест- вие в Турцию, впервые посетил Константи- нополь. Это путешествие длилось около двух недель и дало материалы для очерка «Тень птицы». В будущем Бунин много пу- тешествовал по Востоку, только в Констан- тинополе он был 13 раз. Он и в России не сидел долго на одном месте: жил то в Моск- ве, то в Петербурге, то в Крыму. Он побы- вал в Нижнем Новгороде, Ялте, Одессе, воз- вращался в родные места, где особенно пло- дотворно работал. Революционные события 1905—1907 го- дов потрясли Бунина. Он был свидетелем крестьянских волнений в Орловской и Тульской губерниях. Восставшие крестьяне сожгли в имениях сестры и брата Бунина скотные дворы вместе с лошадьми, свинья- ми и птицей, запретили помещикам нани- мать работников со стороны... В Москве Бунин активно участвует в за- седаниях литературного кружка «Среда», основателем которого был писатель Н. Те- лешов. Членами кружка были Чехов, Горь- кий, Леонид Андреев, Куприн и другие из- вестные писатели. Бунин много печатается, он помещает свои произведения в таких журналах, как «Заветы», «Современный мир», «Современник», и вскоре становится широко известен читающей публике. Бунин всегда избегал участия в литера- турных группировках, коллективных ак- циях и выступлениях, они вызывали у него внутренний протест. Всю жизнь он стре- мился быть независимым и отстаивал эту независимость и в ранний период творчест- ва, когда сотрудничал с Горьким, Брюсо- вым, Бальмонтом. Позднее же, в годы эмиг- рации, он очень ревниво относился к воз- можным претендентам на место «первого» 63
Русские писатели XX века русского писателя, порой резко отзываясь о своих современниках. Об этом, в частности, вспоминал Набоков в эссе «Другие берега», описывая свою встречу с Буниным в Пари- же. Писателю в высокой степени было свой- ственно стремление быть первым, занимать главное место на русском литературном Олимпе. В Москве Бунин познакомился с Верой Николаевной Муромцевой, которая позже стала его второй женой. Она была хорошо образованной женщиной, закончила естест- венный факультет Высших женских кур- сов, знала несколько иностранных языков, занималась переводами на русский язык произведений Флобера и других француз- ских писателей. Бунин и Вера Николаевна прожили вместе 46 лет. После его смерти В. Н. Муромцева-Бунина написала книги воспоминаний «Беседы с памятью» и «Жизнь Бунина». А в 1907 году они вместе совершили заграничное путешествие в Еги- пет, Сирию и Палестину, побывали в Тур- ции и Греции. Впечатления об этой поездке отразились в книге «Храм Солнца*. Бунин очень любил путешествовать и всю жизнь находился в разъездах, у него не было по- стоянного дома и желания жить подолгу на одном месте, он всегда снимал квартиру, дом, дачу, виллу или же останавливался в гостинице. Оседлый образ жизни был чужд ему. «ОДНО ИЗ ГЛАВНЫХ МЕСТ СРЕДИ СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ПОЭЗИИ» В начале 1900-х годов произведения Ивана Бунина становятся все более попу- лярными. Так, в рецензии на сборник «Сти- хотворения 1903—1906 годов» Блок писал, что он по праву занимает «одно из главных мест среди современной русской поэзии». В Петербурге сразу в нескольких издатель- ствах выходят в свет его сочинения. «Зна- ние» даже переиздает несколько томов бу- нинских книг, а сам писатель начинает ра- ботать над повестью «Деревня», где хотел по-новому изобразить мужиков. В поэзии Бунина много эмоционально насыщенных описаний пространства, окру- жающего лирического героя. Описания эти, как правило, статичны, подробно дета- лизированы, часто в зарисовках усадебного быта преобладают картины тлена, пустоты, заброшенности. Вкруг дома глушь и дичь. Там клены и осины. Приюты горлинок, шиповник, бересклет... А в доме рухлядь, тлен: повсюду паутины, Все двери заперты... И так уж много лет. Описаниями такого типа полны стихо- творения середины 1900-х годов, в которых все отчетливее звучат мотивы, сходные с чеховской лирической грустью, с носталь- гией и обреченностью героев «Чайки», «Дя- ди Вани», «Вишневого сада». Детские вос- поминания бывших владельцев усадеб, их драматические раздумья об обманувших надеждах, несбывшихся мечтах юности — такова эмоциональная доминанта значи- тельного ряда бунинских стихов. ...И грустны, грустны сумерки зимой В заброшенных помещичьих покоях! Сидишь и смотришь в окна из угла И думаешь о жизни старосветской... Увы! Ведь эта горница была Когда-то нашей детской! Сравним с этим фрагментом текст диа- лога Раневской и Гаева из «Вишневого са- да» Чехова: ^Любовь Андреевна (глядит в окно на сад): О мое детство, чистота моя! В этой детской я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось вмес- те со мною каждое утро... Если бы снять с груди и с плеч моих тяжелый камень, если бы я могла за- быть мое прошлое! Гаев: Да, и сад продадут за долги, как это ни странно...» Ностальгия о детстве, об уходящей в про- шлое юности у Чехова в большей степени, нежели в бунинских стихотворениях, моти- вирована социально-историческими причи- нами. Для Бунина в таком уходе заложена природная, объективная закономерность, как в смене времен года и в других неумо- лимых законах жизни. Не случайно его пейзажная лирика, при ее конкретности описаний и буквальной ощутимости, осяза- емости деталей, возможности почувство- 64
Иван Алексеевич Бунин вать звуки и запахи, как бы оказаться «внутри» картины природы, всегда напол- нена психологическим и философским со- держанием, в ней — глобальные обобщения при всей внешней краткости, лаконичности художественной формы. Осень листья темной краской метит: Не уйти им от своей судьбы! Но светло и нежно небо светит Сквозь нагие черные дубы, Что-то неземное обещает, К тишине уводит от забот — И опять, опять душа прощает Промелькнувший, обманувший год! «ТАК ЕЩЕ НЕ ПИСАЛИ» В начале 1909 года Бунин с женой поеха- ли за границу, в Австрию и Италию, посе- тили Вену и Инсбрук, Верону, Венецию, Рим, Неаполь, побывали на Капри у Горь- кого. Бунин и Горький все время проводи- ли в разговорах, спорах, обсуждениях раз- личных литературных проблем, по просьбе Горького Бунин читал собравшимся свои стихи. Вернувшись в Россию, писатель продол- жил работу над «Деревней». «Волка... ноги кормят, а меня лето», — признавался сам Бунин. И действительно, первую часть «Де- ревни» он написал начерно в три дня, со- здал ряд стихотворений и рассказов. В 1909 году Бунин был удостоен еще од- ной Пушкинской премии и был избран по- четным академиком Российской академии наук. В январе 1910 года Бунин выступил на литературном утреннике, посвященном 50- летию Чехова, в Московском Художествен- ном театре с чтением своих воспоминаний, которые произвели потрясающее впечатле- ние на собравшихся. Летом того же года повесть «Деревня» была завершена и Бунин отправил ее изда- телю. Повесть была встречена с восторгом. Отмечая ее новаторство, Горький писал Бу- нину: «...Так глубоко, так исторически де- ревню никто не брал... Я не вижу, с чем можно сравнить вашу вещь, тронут ею — очень сильно. Дорог мне этот скромно скрытый, заглушенный стон о родной зем- ле, дорога благородная скорбь, мучитель- ный страх за нее — и все это — ново. Так еще не писали*. Центральные персонажи этой повести — двое братьев Красовых: Тихон, алчный, жестокий купец, хищник по натуре, и Кузьма, правдоискатель, который посте- пенно спивается, опускается на дно жизни. Жизнь обоих братьев оказывается пустой, никому не нужной, бессмысленной, недю- жинные их задатки пропадают в никчем- ной тоске, в поисках идеала и неумении приложить силы и старания для достиже- ния желанной цели. Деревенский быт показан в повести в жестоких, красноречивых деталях: в одной волости от голода перемерли все дети, в другой — поели всех собак. Крестьяне бро- шены на произвол судьбы, и протест Кузь- мы Красова, возмущенного равнодушием властей к пострадавшим мужикам, закан- чивается его же мытарствами, разбиратель- ством в полицейском участке. Страшна и безысходна финальная сцена повести, сце- на сельской свадьбы, где пропивают и про- дают человеческую красоту, не оставляя никаких оптимистических надежд. Некоторые критики упрекали Бунина в том, что он слишком мрачными красками рисует русский народ, не верит в будущее России. Писатель глубоко страдал от таких упреков, в чем признавался позже: «Если бы я... Русь не любил, не видал, — из-за чего же бы я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так непрерывно, так люто? А ведь говорили, что я только ненавижу. И кто же? Те, которым, в сущности, было совершенно напле- вать на народ... которого они не только не знали и не желали знать, но даже просто не замечали...» В конце 1910 года Бунин с женой отправ- ляются в новое морское плавание на Вос- ток, мечтая побывать в Египте, на Цейлоне, в Сингапуре, Японии. Несмотря на то что Японию посетить им не удалось, путешест- вие стало необыкновенно новым жизнен- ным опытом для писателя, отразилось в его произведениях (рассказ «Братья* и др.). Бунин всегда признавал, что любил даль- 3 Зак. 848 65
Русские писатели XX века ние странствия, что «не знает ничего луч- шего, чем путешествия», называл это своей жизненной философией. Лето 1911 года Бунин провел, как все- гда, в деревне. На этот раз кроме стихов и рассказов он писал и повесть «Суходол». «Прекрасная старинная усадьба» как нель- зя лучше располагает к творческой работе. Три месяца писатель буквально не вставал из-за письменного стола. Отмечая взаимосвязь повестей «Сухо- дол» и «Деревня», Бунин говорил, что в но- вом произведении его интересуют не только мужики и крестьяне, но «душа русских лю- дей вообще*. Это книга о двух сословиях, о русском дворянстве и крестьянстве, чья жизнь в России, по мысли Бунина, очень взаимосвязана. «Быт и душа русских дво- рян те же, что и у мужика; все различие обусловливается лишь материальным пре- восходством дворянского сословия... Душа у тех и других, я считаю, одинаково рус- ская», — писал он. В «Суходоле* показаны нравы и образ жизни нескольких поколений семьи Хру- щевых, столбовых дворян, представителей сословия, которое за пол века почти исчезло с лица земли: «сколько нас выродилось, со- шло с ума, наложило руки на себя, спилось, опустилось и просто потерялось где-то!» Та- кой масштаб авторского замысла обусловил обращение Бунина к жанровым традициям семейной хроники, описывающей деграда- цию дворянского рода. С точки же зрения формы Бунин остается в пределах жанра повести, делая в то же время сюжет емким, лаконичным, диахронно расширяя его вре- менные границы. Дворянство в «Суходоле» показано не та- ким, как в произведениях Толстого, Турге- нева или Чехова. Герои Бунина — мелкопо- местные, обедневшие и вырождающиеся дворяне, заканчивающие свою жизнь в степной глуши, связанные с мужиками и дворней не только особенностями психики, но нередко и кровными родственными связями. Им чужды интеллектуальные поиски, не свойственна устремленность к вершинам культуры. Жизнь поместья лишь полна страстей, глубоких фатальных чувств, которые могут перевернуть и даже сломать судьбу человека. Главным из этих чувств Бунин считает любовь, роковую страсть, из-за которой персонажи повести сходят с ума, погибают, согласны всю жизнь терпеть лишения и муки. Любовь как для госпожи, так и для дворовой де- вушки становится навязчивой идеей, той несбыточной мечтой, которая буквально способна лишить рассудка. Сумасшествие от несчастной любви постигло тетю Тоню, а ее служанка Наталья вынуждена таить в своей душе любовь к барину Петру Петро- вичу, не смея ни рассказать об этом нико- му, ни показать свое чувство. За эту любовь Наталью отправляют в ссылку на далекий хутор, лишают надежды на счастье, но она смиренно продолжает служить господам в надежде иногда издалека увидеть своего любимого. Истории, запечатленные в «Суходоле», Бунин имел возможность наблюдать в дет- стве в своей собственной семье. Так, его тет- ка по отцу Варвара Николаевна лишилась рассудка после того, как отказала молодо- му офицеру, сделавшему ей предложение. Дядя писателя Иван Алексеевич, в честь которого Бунин получил свое имя, безумно тосковал о своей рано умершей жене, как и Петр Кириллыч в «Суходоле». Некоторые черты характера своего отца Бунин придал другому герою повести, отцу Хрущевых. В повести «Суходол», рассказе «Ночной разговор» и некоторых других произведе- ниях 1900-х годов Бунин обращается к теме взаимоотношений дворян с крестьянами, пишет об их противоречивых чувствах, любви и ненависти друг к другу. Феномен «Суходольской души», видимо, позволил автору понять закономерность вырождения и обнищания дворянских семейств, исчез- новения усадеб, краха прежнего жизненно- го уклада в России. По Бунину, это «душа, над которой так безмерно велика власть воспоминаний, власть степи, косного ее бы- та, той древней семейственности, что воеди- но сливала и деревню, и дворню, и дом в Су- ходоле». В произведениях 1910-х годов Бунин удивительно точно передает тихую, непри- 66
Иван Алексеевич Бунин тязательную красоту русской природы, в поместной жизни он видит синтез прозы и поэзии, быта и бытия, мелочей и высокой гармонии. Не случайно творческая работа писателя проходила главным образом в де- ревне, вдали от городской суеты., И в лири- ке Бунина мы тоже встречаем немало «про- заических* описаний жизни в имениях (вспомним стихотворения «Бегут, бегут листы раскрытой книги...», «Дядька», «Сенокос», «Дворецкий», «Кружево», «Ве- чер» и др.). Очарование картин природы, счастье лирического героя, постигающего гармонию вечного и преходящего в жизни, изображаются на фоне хозяйственных хло- пот дворовых и прочих мелочей усадебной повседневности. Так, в стихотворении «Бе- гут, бегут листы раскрытой книги...» яр- кие, панорамные описания русских про- сторов («Бегут, струятся к небу тополя», ♦Дохнули ветром рощи и поля», «Блестит листвой под окнами сирень», «Зажглась река, как золото») с их открытым про- странством, широтой и цветовой насыщен- ностью, солнечным светом, одушевленно- стью природы соседствуют с камерными, ограниченными малым пространством, прозаическими деталями помещичьего двора и дома. ... старуха Несет сажать махотки на плетень; Кричит петух; в крапиву за наседкой Спешит десяток желтеньких цыплят... И тени штор узорной легкой сеткой По конскому лечебнику пестрят. Стихотворениям Бунина о природе свой- ственны живописность, импрессионистич- ность и вдохновенная эмоциональность, возвышенность и поэтичность чувств. Кар- тины природы отражают переживания ли- рического героя, наполнены психологиче- ским смыслом. Восхищение прекрасной ве- сенней ночью выразилось в стихотворении «Бледнеет ночь...»: Еще усадьба спит... В саду еще темно. Недвижим тополь матово-зеленый, ‘ И воздух слышен мне в открытое окно, Весенним ароматом напоенный... «ДРАГОЦЕННЫЙ СОСУД ОГРОМНОГО ПРОШЛОГО» В октябре 1911 года Бунин с женой уеха- ли в новое путешествие, на этот раз в Гер- манию, Швейцарию и Италию. Старинная архитектура немецких городов восхищала Ивана Алексеевича, он говорил, что хотел бы провести здесь зиму и мог бы хорошо пи- сать. В Люцерне в Швейцарии супруги по- сетили отель, описанный Л. Толстым в рас- сказе «Люцерн». В Италии, на Капри, сно- ва встретились с Горьким, но теперь Бунина раздражала необходимость общать- ся с ним и «имитировать дружбу, которой нету». Для творческой работы ему нужна была тихая, замкнутая жизнь, и на Капри он много пишет, правит свои рассказы для издания, работает подолгу, насколько хва- тает времени. Бунин был очень жизнелюбивым челове- ком, жадно впитывал все новые впечатле- ния, наслаждался прекрасными мгнове- ниями бытия, стремился отразить в творче- стве многообразие жизни во всех ее проявлениях. Он изображал картины при- роды в мельчайших подробностях, переда- вая особенности цвета и светотеней, запахи и звуки. Воспроизводя портреты персона- жей, он стремится показать выражения их лиц, глаз, улыбку или слезы, детали костю- ма и нюансы индивидуальной речи. Все это свидетельствовало о его серьезном и иск- реннем интересе к людям независимо от со- словной принадлежности. Накопив множе- ство жизненных впечатлений, повидав раз- ные страны и многих людей, Бунин научился особенно ценить обычного челове- ка с его вечными и вечно новыми страстя- ми, переживаниями, сомнениями и верова- ниями. Так, в рассказе «Древний человек* он описывает деревенского деда по имени Та- ганок. Старик прожил сто восемь лет, мно- гое повидал и передумал на своем веку. «Подумать только, — пишет Бунин, — при Таганке прошел один из самых замечатель- ных веков! Сколько было за этот век перево- ротов, открытий, войн, революций, сколь- ко жило, славилось и умерло великих лю- 67
Русские писатели XX века дей! А он даже малейшего понятия не имел никогда обо всем этом. Целых сто лет видел он только вот эти конопляники да думал о корме для скотины!.. Часто охватывает страх и боль, что вот-вот разобьет смерть этот драгоценный сосуд огромного прошло- го. Хочется поглубже заглянуть в этот со- суд, узнать все его тайны, сокровища...» Неподдельный интерес Бунина к дере- венским старикам и старухам, к их особен- ному восприятию жизни во многом пред- восхищает более поздние, свойственные второй половине XX века подходы русских писателей к изображению жизни деревни. Серия рассказов Бунина о русских крестья- нах представляет собой глубокое художест- венное исследование национального взгля- да на мир, на жизненные ценности, подлин- ные и мнимые, на свое место во времени и пространстве. В рассказе «Худая трава* автор знако- мит нас со старым крестьянином Аверкием, который очень интересно и самобытно раз- мышляет о своей жизни. «...Он часто делал попытки вспомнить всю свою жизнь. Каза- лось, что необходимо привести в порядок все, что видел и чувствовал он на своем ве- ку. И он пытался сделать это, и каждый раз напрасно, воспоминания его были ничтож- ны, бедны, однообразны. Вспоминались пустяки, безо всякого толку и все в карти- нах — неясных и отрывочных. Только нач- нешь вспоминать жизнь по порядку, с нача- ла, с детства, как все сольется в один ка- кой-нибудь день, вечер, часто и не относящийся к детству и такой далекий... что только рукой махнешь... «Ведь вот ка- кое чудо! — думал он. — Жил, жил, а ниче- го не помню, ничего не понимаю...» Гово- рят, например, что родился он вот там-то и тогда-то. А что это значит — родился?» Русские крестьяне в изображении Буни- на удивительно самобытны, их образы не- повторимы и запоминаются читателю своей живописностью, тонко подмеченными дета- лями поведения, неординарностью отноше- ния к событиям и явлениям, о которых час- то в повседневной суете и не задумываешь- ся, обходишь вниманием, отвлекаясь на то, что кажется сейчас более важным. Расска- зы Бунина побуждают по-новому отнестись к окружающим людям и к своей собствен- ной жизни, увидеть в ней главное, ту пре- красную суть, что делает человека неповто- римой индивидуальностью, освещает его судьбу светом вечного смысла. ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА В ЛИТЕРАТУРЕ Осенью 1912 года Бунин вернулся в Москву, где отмечалось двадцатипятилетие его литературной деятельности. Торжест- венное чествование состоялось в Москов- ском университете. В нем приняли участие Академия наук, университет, литератур- ные общества и издательства, известные де- ятели культуры и читатели, поклонники бунинского творчества. В связи с двадцати- пятилетием творческой деятельности Бу- нин был избран почетным членом «Общест- ва любителей российской словесности». Зима 1912/13 года была для Бунина весьма плодотворной. Среди рассказов, на- писанных в это время, — «Последнее свида- ние», «Князь во князьях», «Будни», «Ли- чарда», «Иоанн Рыдалец», «Худая трава», «Весна», «При дороге». Но Бунин был не- удовлетворен: «Я работаю последние годы вдесятеро больше прежнего и — в отчаяние прихожу, как коротки дни и годы!..» — жа- ловался он в одном из писем. Эпоха упадка и угасания мира русских усадеб, современником которой стал Бу- нин, отразилась во многих его рассказах, наполненных символическими деталями, воссоздающих особенности духовного и нравственного облика помещиков. Время обусловливает их чувства, отношения, об- раз мыслей. Так, рассказы «Последнее сви- дание» и «Грамматика любви» повествуют о прошлой романтике, о красоте любовных чувств, о которых остались лишь воспоми- нания, актуальным же фоном повествова- ния о любви становится равнодушие и заб- вение. Недаром молодой Хвощинский про- дает любимую книгу отца, а Андрей Страшнее с раздражением думает о Вере, стремится поскорее расстаться с нею. Эво- люция характеров этих персонажей для Бу- нина в значительной степени обусловлена 6«
Иван Алексеевич Бунин гибелью дворянской усадебной культуры, происходящей на глазах его героев. «Мы, дворянское отродье, не умеем просто лю- бить. Это отрава для нас», — говорит Стрешнев. Дождавшись в конце 1913 года выхода сборника стихов и рассказов «Иоанн Рыда- лец», Бунин с женой уезжает в Италию, на Капри. Здесь он написал рассказы «Свя- тые» и «Весенний вечер», закончил рассказ «Братья» и создал немало стихотворений. В «Братьях» отразились впечатления Буни- на о поездке на Цейлон. Экзотический, на- сыщенный палящим солнцем и тропиче- ским зноем мир Цейлона поражает читате- лей яркостью красок, читатель буквально ощущает роскошь природы, аромат восточ- ного городка с его необыкновенными пти- цами, огромными бабочками, свисающими с деревьев лианами. Люди же, населяющие этот полный чу- дес мир волшебной, непривычной для рус- ского читателя красоты, живут исковер- канной, жестокой по отношению друг к другу жизнью. Они потребительски отно- сятся к окружающим, забывают о главных ценностях ради денег, новых приобрете- ний, национальных и расовых амбиций. Отношение иностранцев, особенно англи- чан, к коренным жителям Цейлона показа- но Буниным как высокомерное, пренебре- жительное, что, по всей вероятности, боль- ше всего поразило писателя во время путешествия, вызвало в нем нравственный протест. Рассказывая о жизни и смерти цейлон- ского рикши, Бунин описывает всего один день тяжелой, нравственно уничтожающей человека работы. Он, как загнанная ло- шадь, весь день бегает под палящим солн- цем со своей коляской, в которой сидит бе- лый господин. Господин этот относится по- требительски и к маленькому рикше, и к людям вообще, с которыми его сводит судь- ба во время странствий. Позже, в откровен- ном разговоре с капитаном корабля, он при- знается, что «...убивал людей в Индии, ог- рабляемой Англией, а, значит, отчасти и мною, видел тысячи умирающих с голоду, в Японии покупал девочек в месячные же- ны... на Яве и на Цейлоне до предсмертного хрипа загонял рикш». Следуя за бунинским повествованием, читатель буквально чувствует зной и влаж- ность воздуха, видит зеленую лагуну, пол- ную черепах и прочей тропической живнос- ти, может представить себе изнемогшего от усталости человека, впряженного в повозку и подбадривающего себя наркотиком-бете- лем. Боль и страдание, вызванные непра- вильным устройством жизни простых лю- дей, прочитываются за каждой строкой рас- сказа. ВЕЧНЫЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЦЕННОСТИ Летом 1914 года, когда Бунин вместе с братом Юлием Алексеевичем путешество- вали по Волге, их застало известие об убий- стве австрийского эрцгерцога Фердинанда в Сараеве, послужившем поводом к началу Первой мировой войны. Это событие произ- вело большое впечатление на Бунина. От имени писателей, артистов и художников он написал письмо-протест, письмо-воззва- ние против этой войны, против жестокости, горя, страданий, которые она несла людям. Писатель глубоко переживает оттого, что «...снова гибнут в пожарищах драгоценные создания искусства, храмы и книгохрани- лища, сметаются с лица земли целые горо- да и селения, кровью текут руки, по грудам трупов шагают одичалые люди — и те, из уст которых так тяжко вырывается клич в честь своего преступного повелителя, чи- нят, одолевая, несказанные мучительства и бесчестие над беззащитными, над старика- ми и женщинами, над пленными и ранены- ми...» В 1915 году Иван Алексеевич подготовил к изданию шеститомное собрание своих со- чинений, тогда же вышла его книга «Чаша жизни», которая была с восторгом встрече- на читающей публикой. Рецензенты осо- бенно отмечали такие рассказы, как «При дороге», «Чаша жизни», «Братья», «Свя- тые». Летом того же года Бунин приступил к работе над «Господином из Сан-Франци- ско». В следующем году он напишет «Сны Чанга». 69
Русские писатели XX века В «Господине из Сан-Франциско» автор вновь размышляет о подлинных и мнимых жизненных ценностях, о роли богатства, приобретательства, деловитости в человече- ской жизни. «Яс истинным страхом смот- рел всегда на всякое благополучие, — пи- сал он позже, — приобретение которого и обладание которым поглощало человека, а излишество и обычная низость этого благо- получия вызывали во мне ненависть*. Герой рассказа, немолодой американец, совершает вместе с семьей кругосветное пу- тешествие на огромном комфортабельном пароходе. После многих лет работы, став наконец богатым и благополучным челове- ком, он решил посмотреть мир и точно спланировал все, что касалось его поездки: маршрут, сроки, программу экскурсий и развлечений. Казалось бы, он учел все, и никаких случайностей не должно было про- изойти во время круиза на пароходе с сим- волическим названием «Атлантида». Но вдруг в отеле на Капри господин из Сан-Франциско скоропостижно умирает, доставив своей семье, хозяину отеля и дру- гим постояльцам множество хлопот. Бунин с тонкой иронией описывает, как еще вчера уважаемый, респектабельный че- ловек становится никому не нужным, как от его трупа спешат поскорее избавиться, чтобы не волновать других туристов. Его тело вывозят из отеля ночью в ящике из-под бутылок от содовой воды, а жизнь в отеле и на пароходе продолжает идти по-прежнему, и никому нет дела до мертво- го старика, тело которого везут в трюме. Та- кая горькая насмешка над человеком, чья жизнь внезапно оборвалась именно тогда, когда он достиг вершины своих устремле- ний, выражает писательский взгляд на мнимые и истинные жизненные ценности, на подлинный смысл человеческого бытия. Стихия живой жизни противопоставлена в рассказе скрупулезно выверенному, меха- ническому распорядку планов богатого ту- риста. Только эта принципиально ирраци- ональная, непредсказуемая стихия, откры- тая времени и пространству, способна сделать человека по-настоящему счастли- вым, раскрыть ему важные истины, ука- зать путь к гармонии и радости бытия. Для Бунина высший смысл жизни со- ставляли вечные человеческие ценности, которым, по существу, посвящено все его творчество. Одной из таких ценностей была поэзия, жажда творчества, потребность ду- ши в общении с искусством. Стихотворение «Слово», написанное в годы войны, воспе- вает творческий труд, эстетическое чувство поэта, восхищение перед всем, что прекрас- но и составляет шедевры мирового искусст- ва. Молчат гробницы, мумии и кости, — Лишь слову жизнь дана: Из древней тьмы, на мировом погосте, Звучат лишь письмена. И нет у нас иного достоянья! Умейте же беречь Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья, Наш дар бессмертный — речь. В размышлениях о смысле жизни и ее непреходящих ценностях Бунин провел большую часть своего творческого пути, по- скольку судьба была к нему не слишком благосклонна. Тем сильнее ценил он ту ду- ховную опору, которую видел в самом себе, в своем нравственном, эмоциональном, творческом мире. Вновь и вновь он возвра- щается в своих произведениях к любовной тематике. В рассказе «Сны Чанга* писатель повест- вует о большой, вечной любви, озарившей необыкновенным светом жизнь централь- ного героя. Казалось бы, жизнь его делится на две половины: ту, что связана с этой ог- ромной любовью, и ту, что вне ее. Капитан, отважный моряк, не знает, что делать со своей судьбой, к чему применить душевные силы, доброту, храбрость, милосердие по- сле того, как из его жизни ушла любовь. Он пытается постичь это великое таинство, все его мысли и чувства полны воспоминания- ми о женщине, он страдает, тоскует, спива- ется, но все же остается безмерно счастли- вым человеком, потому что он не разминул- ся в жизни с большой любовью. Любовной теме посвящен и рассказ «Легкое дыхание», печальное повествова- 70
Иван Алексеевич Бунин ние о юной гимназистке Оле Мещерской. Импульсом к нему, видимо, послужило впечатление Бунина от одной прогулки во время путешествия на Капри, когда на ма- леньком кладбище он увидел могильный крест с небольшим медальоном. На нем был портрет молодой девушки с необыкновен- ными, полными радости и счастья глазами. Эта картина, трагическая противоречи- вость юного облика девушки и ее ранней смерти, настолько поразила писателя, что сцену эту он сделал обрамлением своего рассказа, домыслив для героини необыкно- венный характер, драматическую судьбу и печальную развязку. Образ «легкого дыхания», ключевой в этом произведении, взят со страниц старин- ной книги, которую якобы читала героиня, а затем пересказала подруге фрагмент, про- изведший на нее самое сильное впечатле- ние. Это одна из тайн природы и всей чело- веческой жизни — тайна красоты, любви, женского обаяния, привлекательности и в то же время — роковой страсти, способнос- ти любить, данной (или не данной) челове- ку от природы. «ОПОЗОРЕН РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК!» В годы Первой мировой войны Бунин остро переживал за все, что происходило в России. Он считал, что народ не хочет вое- вать, ему надоела война. Волновали Бунина и революционные выступления, напряжен- ность внутренней обстановки в стране. На- ходясь в деревне, он боялся крестьянских бунтов, пожаров и грабежей. Недаром в стихотворении «Семнадцатый год» конк- ретный образ пожара, огня, зарева тракту- ется как символ, разделяющий русскую на- цию на два лагеря: бесстрашных разруши- телей и их жертв, переживающих крах и гибель всего, что было им так дорого. Наполовину вырубленный лес, Высокие дрожащие осины И розовая облачность небес: Ночной порой из сумрачной лощины Въезжаю на отлогий косогор И вижу заалевшие вершины, С таинственною нежностью, в упор Далеким озаренные пожаром. Остановись, оглядываюсь: да, Пожар! Но где? Опять у нас, — недаром Вчера был сход! И крепко повода Натягиваю, слушая неясный, На дождь похожий, лепет в вышине, Такой дремотно-сладкий и бесстрастный К тому, что там и что так страшно мне. Новые, раньше неведомые бунинской поэзии реалии вторгаются в художествен- ную ткань этого стихотворения: лес наполо- вину вырублен бунтующими крестьянами, которые устроили сход, где решили сжечь усадьбу помещика, и вот сейчас вдали — пожар. Контрастность образов подчеркива- ется не только цветом (сумрак, розовые об- лака — огонь, зарево пожара), но и гармо- нией, красотой природы, противопостав- ленной разрушениям, которые творят люди. На фоне этой антитезы Бунин очень точно выражает чувства лирического героя: он ощущает себя песчинкой в океане и не в силах изменить свою судьбу. Стремление героя вернуться к прежнему, спокойному и гармоничному миру передается через его восприятие окружающего пейзажа: в нем и «таинственная нежность», и «лепет в вышине, // Такой дремотно-сладкий и бес- страстный». Лексический контраст, объяс- ненный в двух последних строках стихотво- рения («бесстрастный» — «страшно»), по- дытоживает всю сложную гамму чувств героя, который многого не понимает в на- стоящем, страшится будущего, любит свою страну и осознает неизбежность скорой раз- луки с ней. Драматизм его переживаний выразился и в том, что в лирическое стихо- творение автор вводит монолог, реплики ге- роя, в высшей степени эмоционально окра- шенные. Образность текста позволяет чита- телю прочувствовать, что происходило на глазах писателя, сопережить боль утраты. В октябре 1917 года Бунин приехал в Москву и здесь пережил революцию, нача- ло Гражданской войны. С 1918 года он сперва в Москве и затем в Одессе, где стал очевидцем расстрелов, насилия, грабежей, вел дневник, который назвал «Окаянные дни» (1918—1920). В нашей стране он был опубликован лишь в конце 80-х годов. Боль 71
Русские писатели XX века за то, что гибнет Россия, русская культура, что попираются интересы простых людей, имеющих право на жизнь и счастье, стала основным пафосом «Окаянных дней», горь- ким рефреном этого дневника — слова: «Опозорен русский человек!» В русской ре- волюции 1917 года писатель увидел крова- вую игру, страшный бунт, который разру- шает все национальные устои, ведет к кра- ху великой культуры, сеет ненависть к интеллигенции, образованию, духовности. Мотивы предчувствия гибели, ожесточе- ния, тоски характерны и для бунинской ли- рики того времени. Так, в стихотворении «Мы сели у печки в прихожей...» изобра- жается одиночество людей среди заснежен- ных степей, сумрака ночи, глядящего в ок- но, и врагов, которые могут войти в дом и разрушить его в любую минуту. По Бунину, это страшный век, страшный мир, не толь- ко угрожающий лирическому герою, но и несущий смерть стране и ее культуре. Не случайно одним из лейтмотивов этого сти- хотворения становится образ могилы. Мы сели у печки в прихожей, Одни, при угасшем огне, В старинном заброшенном доме, В степной и глухой стороне. Жар в печке угрюмо краснеет, В холодной прихожей темно, И сумерки, с ночью мешаясь, Могильно синеют в окно. Ночь — долгая, хмурая, волчья. Кругом все снега и снега, А в доме лишь мы да иконы Да жуткая близость врага. Презренного, дикого века Свидетелем быть мне дано, И в сердце моем так могильно, Как мерзлое это окно. Эмоциональный колорит этого стихотво- рения создают мрачные, зловещие краски, холод и ночь подавляют героев, оставляют их беззащитными перед врагами, одиноче- ством и заброшенностью старого дома в глу- хой степи. Мы можем отметить сходство данного стихотворения с более поздними произведениями XX века, посвященными изображению Гражданской войны, в част- ности, с романом Б. Пастернака «Доктор Живаго», с теми главами, где описывается жизнь Юрия Андреевича и Лары в деревне зимой. Для лирического героя, как и для Юрия Живаго, сильными переживаниями и страданиями обернулись первые послере- волюционные годы, и тем важнее становит- ся вопрос, в чем искать духовную опору, есть ли в будущем надежда на обретение по- коя и счастья. Поиски такой духовной опо- ры характерны для многих бунинских про- изведений 20-х годов. Творческие поиски Бунина, таким образом, стали основой для создания традиции, продолженной затем писателями последующей эпохи. ВОСПОМИНАНИЯ О РОССИИ Весной 1918 года Бунины выехали из Москвы сначала в Киев, затем в Одессу. Жилось им трудно, угнетали бездомность и тревога за близких людей, от которых не было известий, каждый новый номер газе- ты причинял боль и ужас. В конце концов Бунины решили покинуть Россию. Вера Николаевна в своих воспоминаниях пишет о переживаниях Бунина, который говорил о том, что «не может жить в новом мире, что он принадлежит к старому миру, к ми- ру Толстого, Москвы, Петербурга. Что поэ- зия только там, а в новом мире он не улав- ливает ее. Когда он говорил, то на глазах у него блестели слезы. Ни социализма, ни коллективизма он воспринять не может, все это чуждо ему». В январе 1920 года Бунины эмигрирова- ли в Константинополь, оттуда в Болгарию и Сербию, потом в Париж. Во Франции, вда- ли от родины, Бунин прожил более 30 лет. Первое время после отъезда Иван Алексе- евич смертельно-тяжело переживал разлуку с родиной. Он долго болел, говорил, что его жизнь кончилась, а тут еще пришло извес- тие о смерти брата Юлия Алексеевича. Пи- сатель так и не смог привыкнуть к жизни в изгнании: он жил обособленно, никогда не примыкал к литературно-художественным эмигрантским группам. Выжить в этом эмо- ционально невыносимом одиночестве ему помогали память, творчество и любовь. В рассказе «Роза Иерихона» он пишет: 72
Иван Алексеевич Бунин «Нет разлук и потерь, доколе жива моя душа, моя Любовь, Память! В живую воду сердца, в чис- тую влагу любви, печали и нежности погружаю я корни и стебли моего прошлого... Отдались, не- отвратимый час, когда иссякнет эта влага, оску- деет и иссохнет сердце...» В произведениях Бунина эмигрантского периода драматический конфликт утраты дома и родины воплощается, с одной сторо- ны, в русле классической традиции (образ лирического героя возведен к архетипу Блудного сына, например, в стихотворени- ях «И цветы, и шмели, и трава, и ко- лосья...», «У птицы есть гнездо, у зверя есть нора...», «Сириус»). С другой стороны, в творчестве Бунина постепенно вырабаты- вается новая, свойственная XX столетию черта ментальности русского человека: эмигранта поневоле, искреннего патриота в душе, нравственно не способного оправдать и принять ни русской революции, ни Граж- данской войны, ни феномена «советского человека». Россия и русская культура для Бунина и многих эмигрантов первой волны осталась с ними, в их собственной памяти, творчестве, русской душе. Эта концепция места индивида среди других людей, обре- тение им жизненных ценностей в себе са- мом, в своих духовных и творческих пои- сках, а не в коллективе, воплощает свойст- ва личности нового, XX века. В бунинской поэзии периода эмиграции присутствуют философские мотивы, раз- мышления о прошлом, подведение итогов. Мыслями о поэзии и предназначении поэта, об индивидуальной жизни и чело- веческой судьбе проникнуты, например, стихотворения «В полночный час я встану и взгляну...», «Петух на церковном крес- те», «Ночь». Эмоциональный фон этих произведений печален, в них все чаще зву- чат мотивы предчувствия смерти, могилы, ухода. Где молодость простая, чистая, В кругу любимом и родном, И старый дом, и ель смолистая В сугробах белых под окном? Пылай, играй стоцветной силою, Неугасимая звезда. Над дальнею моей могилою, Забытой Богом навсегда. Родина продолжала жить в душе писа- теля, была его духовной и нравственной опорой. «Прелесть была в том, — писал Бу- нин, — что все мы были дети своей родины и всем нам было хорошо, спокойно и любов- но без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть. И еще в том была прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была — Россия». Воспоминаниям о России посвящен рас- сказ «Несрочная весна», произведение ин- тересное с точки зрения жанра. Оно написа- но в форме письма, что дает автору возмож- ность сложно и опосредованно отобразить свое отношение к событиям, происходящим в послереволюционной России. Эписто- лярный жанр позволил писателю, с одной стороны, детально описать впечатления повествователя от загородной поездки и чувства, которые он испытал при виде разо- ренных дворянских гнезд в начале 20-х го- дов. С другой стороны, даже в адресате письма герой не видит своего полного еди- номышленника, тем более различается его взгляд на современность с понятиями пер- сонажей, встреченных во время путешест- вия: мужиками, трактирщиком, комисса- ром, сторожем-китайцем и др. Точка зре- ния рассказчика представляется Бунину сугубо личной, лишь одной из многих и проецируется на пеструю мировоззренче- скую картину современности. Эти возмож- ности эпистолярного жанра писатель соеди- нил с возможностями жанра путевых запи- сок, в которых впечатления и чувства центрального героя обычно в центре повест- вования и авторское «я», т. е. лирическое начало, представлено в высокой степени. Описание поместья, где провел несколь- ко дней рассказчик, строго следует тради- циям русской усадебной культуры, все «компоненты» планировки территории, ар- хитектуры, садово-паркового убранства, живописи и интерьера барского дома пред- ставлены с типической точностью деталей. ♦Она осталась, по счастливой случайности, 73
Русские писатели XX века нетронутой, неразграбленной, и в ней есть все, что обыкновенно бывало в подобных усадьбах. Есть церковь, построенная знаме- нитым итальянцем, есть несколько чудес- ных прудов; есть озеро, называемое Лебеди- ным, а на озере остров с павильоном, где не однажды бывали пиры в честь Екатерины, посещавшей усадьбу... Дом, или, вернее, дворец, строен тем же итальянцем, кото- рый строил церковь... Потолки блистали золоченой вязью, золочеными гербами, ла- тинскими изречениями... В лаковых полах отсвечивала драгоценная мебель... И всюду глядели на меня бюсты, статуи и портреты, портреты... Боже, какой красоты на них женщины! Какие красавцы в мундирах, в камзолах, в париках, в бриллиантах, с яр- кими лазоревыми глазами!» Золотой век усадеб для повествователя связан с расцветом русской культуры, сла- вой Российской державы, и ностальгия о той эпохе, переданная в описании усадьбы при помощи эмоционально окрашенных де- талей, затем звучит и в лирических фраг- ментах письма, где автор пишет о своем от- ношении к духовной культуре прошлого: «И росло, росло наваждение: нет, прежний мир, к которому был причастен я некогда, не есть для меня мир мертвых, он для меня воскресает все более, становится единствен- ной и все более радостной, уже никому не доступной обителью моей души». ЛЮБОВЬ КАК ВЫСШИЙ ДАР ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СУДЬБЫ Во время эмиграции Бунин пишет мно- го, его новые книги одна за другой выходят из печати. В 1921 году в Париже опублико- ван сборник рассказов «Господин из Сан-Франциско», а в Праге — «Начальная любовь», в 1924 году в Берлине — «Роза Иерихона», в 1925-м в Париже — «Митина любовь», в 1927-м — «Солнечный удар», в 1929-м — «Избранные стихи», в 1930-м — «Тень птицы», в 1931-м — «Божье древо». Жизненным трудностям и потерям, по мысли Бунина, противостоит не только ис- кусство, но и любовь как высший дар чело- веческой судьбы. Чем прекраснее этот дар, тем трагичнее судьба любящих людей. Бу- нинская философия любви наиболее ярко воплотилась в рассказе «Солнечный удар» и повести «Митина любовь». Чувство это может быть как неразделенным, так и вза- имным, но даже если оно взаимно, оно слишком прекрасно, чтобы длиться вечно. Если встреча влюбленных продлится, то чу- до «солнечного удара» исчезнет, умрет, уступит место повседневности, привычке, скучным будням. Поэтому и невозможно, по Бунину, остановить это прекрасное мгновенье, продлить очарование любовной встречи. Так, в рассказе «Солнечный удар» описа- ние встречи героев, их любовного свидания создает впечатление чуда, удивительной за- гадки человеческих чувств, влечений, страсти. После отъезда женщины из про- винциальной гостиницы, когда мужчина остается один в городке, где они сошли с па- рохода и остановились на день, он мучи- тельно осознает, что мир потускнел, краски померкли, солнце светит теперь иначе, по- тому что возлюбленная уехала и не остави- ла надежды на будущую встречу. Он мучит- ся вопросами: что же теперь делать, зачем нужно все то, что его окружает, куда идти дальше? Любовь для героев — это и великая ра- дость, и тяжкое испытание. В рассказе ♦Митина любовь» чувства центрального персонажа, его первое любовное томление, страсти, воспоминания, ожидание письма переданы писателем прочувствованно, тро- гательно, откровенно. Обманутый любимой девушкой, Митя погибает. Трагедия случи- лась в чудесные весенние дни, когда воздух напоен цветением, пением птиц, жужжани- ем пчел, когда радость кажется разлитой вокруг, душа жаждет счастья и любви. Именно в этот момент Митя узнает о Ка- тиной измене и принимает решение покон- чить с жизнью. «Ах, все равно. Катя, — прошептал он горько и нежно, желая ска- зать, что он простит ей все, лишь бы она по-прежнему кинулась к нему, чтобы они> вместе могли спастись, — спасти свою пре^ красную любовь в том прекраснейшем ве^ 74
Иван Алексеевич Бунин сеннем мире, который еще недавно был по- добен раю». Любовь в произведениях Бунина — это небывалый взлет человеческих эмоций, и далеко не все люди способны пережить та- кое чувство. В любви сосредоточена вся ра- дость и мука земного существования, но та- кой высочайший накал чувств не может длиться долго, поэтому столь часто финалы произведений о любви у Бунина трагичны, за мгновение счастья его герои платят за- тем разочарованием, тоской, иногда даже жизнью. ИСТОРИЯ ДУШИ ПИСАТЕЛЯ В 1927—1933 годах Бунин работал над романом «Жизнь Арсеньева», первая часть которого была издана в Париже в 1930-м, а полностью роман вышел в Нью-Йорке в 1958 году. Темой романа стала история ду- ши писателя, становление его характера и таланта, творческие поиски одаренного юноши, в образе которого отразились не только воспоминания, но и духовный и эмо- циональный опыт Бунина. Роман «Жизнь Арсеньева» — произведение нового, нетра- диционного, уникального жанра. Как пи- сал К. Паустовский, «в этой удивительной книге поэзия и проза слились воедино, сли- лись органически, неразрывно». Ей свойст- венны черты художественной биографии, мемуаров, лирико-философской прозы, по- следняя же ее часть — это повесть о любви. В основе романа рассказ о духовном и нравственном становлении личности цент- рального героя Алексея Арсеньева. Духов- но он, несомненно, близок автору, что от- части делает роман автобиографическим. Но в то же время мы не найдем в нем изло- жения биографии Бунина, в нем даже от- сутствует хронологическая последователь- ность рассказа о жизни Алексея. Повест- вование строится по концентрическому принципу как во времени, так и в простран- стве. Круг общения героя, его взаимосвязей с внешним миром постоянно расширяется: от родного поместья до дальних странст- вий, прерываемых иногда возвращением в родовое гнездо. Описания детства Алексея наполнены лиризмом, поэзией: здесь и мо- тивы одиночества, элегических раздумий и красоты, гармонии внешнего мира с миром юной души героя. «...Рос я в великой глуши. Пустынные поля, одинокая усадьба среди них... Зимой безграничное снежное море, летом — море хлебов, трав и цветов... И вечная тишина этих полей, их загадочное молчание...» Об- разы этого и подобных пейзажей навеяны как лирическими стихотворениями Буни- на, так и стилистикой русской усадебной поэзии в целом. Имена Пушкина, Лермон- това, Тургенева, Толстого, Баратынского названы в романе как определившие духов- ное становление Алексея Арсеньева, его восприятие окружающего усадебного мира не только в синхронном, но и в диахронном контексте. Для Бунина в его герое на первом пла- не — черты творческой личности, художни- ка, поэта, впитывающего все впечатления об окружающем мире с юношеской жаждой новизны и романтики. Бунин, как извест- но, сам считал себя всю жизнь прежде всего лирическим поэтом, а затем уже прозаи- ком. Поэтому все, что окружает Алексея в детстве и юности, важно автору лишь в той мере, в какой эти явления способствуют нравственному и духовному росту героя, формированию в нем поэтического, гармо- ничного и творческого отношения к миру. Бунин «подарил» главному герою свою влюбленность в природу, свои раздумья над философскими проблемами бытия, свои пе- реживания первой любви и волнения юного автора, впервые увидевшего на страницах журнала свои стихи. Образная ориентация на историко-лите- ратурную традицию в «Жизни Арсеньева* не раз дополняется и прямыми высказыва- ниями героя о месте русской культуры зо- лотого века в процессе его духовного разви- тия. Даже сюжет первой части — детство, проведенное в фамильной усадьбе, — явля- ется типическим для многих произведений классической литературы. С точки зрения жанровых особенностей, думается, «Жизнь Арсеньева» наиболее сопоставима с автоби- ографической трилогией Л. Н. Толстого, 75
Русские писатели XX века где в центре авторского внимания оказыва- ется глубокий психологический анализ, ди- алектика души Николеньки Иртеньева. Кстати, созвучны даже фамилии главных героев, что также является свидетельством бунинской ориентации на классическую традицию. В «Жизни Арсеньева* звучат и мотивы, характерные для более ранней прозы и ли- рики Бунина: мотивы запустения, увяда- ния дворянских гнезд, знакомые по повес- ти «Суходол» и другим произведениям. «Все в Батурине оказалось еще хуже, чем я представлял себе в дороге: ...пустой двор перед угрюмым домом с печальными окна- ми, с нелепо высокой и тяжкой крышей времен дедов и прадедов и двумя темными от навесов крыльцами, дерево которых сизо от древности, — все старое, какое-то забро- шенное, бесцельное — и бесцельный холод- ный ветер гнет верхушку заветной ели, тор- чащей из-за крыши дома, из жалкого в сво- ей зимней наготе сада...» Ностальгия о прошлом и психологическое состояние Алексея, недавно расставшегося с возлюб- ленной, соединяются в этом описании в осо- бый тип лиризма, со щемящей тоской пере- дающего боль утраты, прощание с надежда- ми молодости, вступление в новый этап жизни. В образе центрального героя автор стре- мился воплотить истоки поэзии души и жизни. Юность героя, духовное и творче- ское формирование его личности изображе- ны с точки зрения писателя зрелого, носи- теля совсем иного жизненного опыта. Мож- но сказать, что в романе сопряжены два временных пласта: время, о котором по- вествуется в произведении, и время автор- ской работы над ним, когда память Бунина расставляла свои акценты, выявляла сущ- ностные, важные события и оставляла вне внимания незначительные, подводя итоги прожитым годам. В 1933 году Бунину была присуждена Нобелевская премия по литературе «за строгий артистический талант, с которым он воссоздал в литературной прозе типич- ный русский характер». Он стал первым русским писателем, удостоенным этой са- мой престижной международной премии. Во Франции Бунин первое время жил в Париже, а летом 1923 года переселился в Приморские Альпы, в городок Грасс, непо- далеку от Ниццы, возвращаясь в Париж только на некоторые зимние месяцы. В эти годы он работал над философско-литера- турным эссе «Освобождение Толстого». Пи- сатель стремился воссоздать духовный об- лик классика русской литературы, постичь особенности его художественного мышле- ния. Семья Буниных бедствовала во Фран- ции, деньги, полученные Буниным как но- белевским лауреатом, были прожиты и в значительной части розданы нуждающим- ся русским писателям. Большим ударом для писателя стало на- чало Второй мировой войны, он очень пере- живал, когда фашисты напали на его роди- ну, следил за сводками военных событий, переставляя флажки на карте русских го- родов. «Озверелые люди продолжают свое дьявольское дело, убийства и разрушение всего, всего! — писал он. — И все это нача- лось по воле одного человека — разрушение жизни всего земного шара... Нищета, дикое одиночество, безвыходность, голод, холод, грязь — вот последние дни моей жизни. И что впереди? Сколько мне осталось? И че- го? Битвы в России. Что-то будет? Это глав- ное, главное — судьба всего мира зависит от этого». Годы Второй мировой войны Бунины пе- режили в Грассе, на оставленной хозяева- ми-англичанами вилле в горах, высоко над городом. На их долю выпали итальянская и немецкая оккупации, трудности быта, го- лод. Позже он вспоминал о времени оккупа- ции, как 22 июня 1941 г., в день нападения Германии на Россию, в Грассе арестовали всех русских. Его не тронули по причине возраста, но на виллу приезжала полиция с обыском. В годы войны Бунины прятали у себя людей, которых преследовали фашис- ты, в частности пианиста А. Либермана и его жену. Жить было не на что, и семья пи- талась мерзлой картошкой или водичкой, в 76
Иван Алексеевич Бунин которой плавала морковка, — это называ- лось супом. Несмотря на все трудности, Бу- нин при немцах не печатал своих произве- дений, хотя ему предлагали сотрудничать в издававшихся на оккупированной террито- рии газетах и журналах. Переехать в Аме- рику Бунин также отказался и всю войну прожил в Грассе, на оккупированной тер- ритории. Работа была для Бунина своеобразной отдушиной, спасением от ужаса войны, нравственным противостоянием насилию и свидетельством бесстрашия, духовного му- жества. Даже режим дня был подчинен работе: он рано вставал, весь день сидел в своей комнате, мало ел, но много курил и пил крепкий кофе. После работы ходил гулять и рано ложился. Еще в 1937 году Бунин начал писать се- рию рассказов о любви, позднее объединив их в цикл под названием «Темные аллеи». Название это, как вспоминал писатель, бы- ло навеяно чтением стихов поэта Огарева. В случайно попавшем ему в руки сборнике он наткнулся на строки стихотворения «Обыкновенная повесть»: Кругом шиповник алый цвел, Стояла темных лип аллея... Прочитав эти строки, писатель предста- вил себе картину русской природы: осеннее ненастье, длинная дорога и одинокая коля- ска на ней, едет куда-то старый военный. Эта сцена послужила отправным эпизодом рассказа «Темные аллеи», вошедшего в бу- нинскую книгу и давшего название всему сборнику. Книга эта — о любви и о России. Любовь для писателя — это удивительное счастье, озаряющее всю жизнь человека. Она не зна- ет смерти, представляет собой слияние зем- ного и небесного начал и может повернуть по-новому всю человеческую жизнь. Так, героиня рассказа «Холодная осень», прово- дившая своего жениха на войну, всю жизнь вспоминает об их прощании холодным осенним вечером, тридцать лет хранит в сердце память о возлюбленном, который погиб через месяц после призыва на фронт. Она искренне убеждена, что все прекрас- ное, случившееся в ее жизни, — это тот са- мый осенний вечер, задушевные слова и долгое, непоправимое прощание с люби- мым, все остальное — лишь «ненужный сон». А героиня рассказа «Темные аллеи* хозяйка постоялого двора Надежда, через всю жизнь пронесла любовь к барину, ког- да-то оставившему ее. Их случайная встре- ча тридцать лет спустя пробудила в обоих сложные, драматические чувства. Она, хо- тя и не простила, но продолжала любить его всю жизнь, он же признается себе, что потерял в ней «самое дорогое, что имел в жизни», и сожалеет об утерянном счастье. Пути любви неисповедимы, и автор пере- дает всю гамму переживаний героев в их взволнованном диалоге. ♦ Он покраснел до слез, нахмурясь опять зашагал. — Все проходит, друг мой, — забормотал он. — Любовь, молодость — все, все. Исто- рия пошлая, обыкновенная. С годами все проходит. Как это сказано в книге Иова? ♦Как о воде протекшей будешь вспоми- нать». — Что кому бог дает, Николай Алексе- евич. Молодость у всякого проходит, а лю- бовь — другое дело. Он поднял голову, остановись, болезнен- но усмехнулся: — Ведь не могла же ты любить меня весь век! — Значит, могла. Сколько ни проходило времени, все одним жила. Знала, что давно вас нет прежнего, что для вас словно ничего и не было, а вот...» Книга «Темные аллеи» замечательна красотой и обаянием женских образов. Можно даже сказать, что персонажи-муж- чины представляют собой своеобразный фон, который помогает оттенить и глубже постичь тайну женской красоты, привлека- тельности, любовного чувства. «Есть... женские души, — писал Бунин, — которые вечно томятся какой-то печальной жаждой любви и которые от этого самого никогда и никого не любят... Кто их разгадает?» Та- кая женщина стала героиней рассказа «Чистый понедельник». Странная, стра- 77
Русские писатели XX века дающая, не понимающая самое себя, она находится в вечном духовном поиске, со- вершая, казалось бы, противоречивые, не- понятные поступки, отказываясь от воз- можности спокойного и безмятежного счастья. Но для писателя именно такие женские характеры и заключают в себе пре- красную тайну, загадку красоты, привлека- тельности любовных переживаний. Бунин не пишет о счастливой, соединяю- щей людей любви. Герой рассказа «Таня» выражает, по-видимому, авторскую мысль, говоря, что любовь в этом мире должна быть недолговечной, обреченной, что «свя- зать себя навеки» даже с любимой женщи- ной значит убить свою любовь, обратить это чувство в привычку, обыденность, скуку. Поэтому он не решается жениться на Тане, хотя любит ее глубоко, искренне, по-на- стоящему. Работая над книгой «Темные аллеи» в античеловеческих условиях оккупации, среди катастроф, насилия и жестокости, Бунин находил в себе силы противостоять ударам судьбы, следовал важнейшим нрав- ственным принципам, которые помогали ему преодолевать трудности жизни. Он все- гда, особенно в годы эмиграции, находил духовную опору в красоте, которая, по мет- кому слову Достоевского, призвана спасти мир. Это и красота природы в ее вечной из- менчивости и возрождении, и красота про- изведений искусства, возвышающих душу, и красота творчества, поэтического призва- ния, интенсивной жизни сердца и разума. Как писал Бунин в рассказе «Богиня Разу- ма», «...от жизни человечества, от веков, поколений остается на земле только высо- кое, доброе и прекрасное, только это. Все злое, подлое и низкое, все глупое в конце концов не оставляет следа: его нет, не вид- но. А что осталось, что есть? Лучшие стра- ницы лучших книг, предание о чести, о со- вести, о самопожертвовании, о благород- ных подвигах, чудесные песни и статуи, великие и святые могилы, греческие хра- мы, готические соборы... и «Смертию смерть поправ...» После окончания войны, в мае 1945 года, Бунин вернулся в Париж. Вскоре там был проведен его литературный вечер, затем по- следовали и торжества, посвященные семи- десятипятилетию писателя. В 1950 году в Париже выходит его книга мемуаров о пи- сателях-современниках « Воспоминания *. В нее вошли очерки-портреты Блока, Горь- кого, Волошина, А. Н. Толстого и других. Последним творением Бунина стало лите- ратурно-философское эссе «О Чехове». Он не успел его завершить, оно было издано уже после смерти писателя. В конце жизни Бунин тяжело болел. По- чти ежегодно он переносил воспаления лег- ких, после тяжелой операции так и не смог окрепнуть. Он умер 8 октября 1953 года в Париже и был похоронен на парижском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Творчество Бунина вызывает и в наши дни живой интерес исследователей, россий- ских и зарубежных литературоведов при- влекают яркие особенности таланта писа- теля, утверждение в качестве вечных, не- тленных ценностей бытия человеческих чувств: любви, памяти, красоты и патри- отизма. Его стилистике свойственны жи- вописность деталей, компактность повест- вования, конкретность и чувственность в раскрытии человеческих судеб, проблем, исканий. Бунин на всех этапах своего творческого пути писал о загадках человеческой жизни, о высшем смысле индивидуального бытия. Чувство полноты и радости прожитых лет, по Бунину, могут дать человеку только доб- рота, духовность, способность ощутить кра- соту природы, насладиться искусством, ис- пытать восторг любви и творчества.
П. В. Басинский Максим Горький (1868-1936) ПРЕДИСЛОВИЕ Максим Горький оставил нам загадку своей личности. Его художественное зна- чение оказалось несколько преувеличен- ным в начале XX века, когда популярность писателя в России неожиданно сравнялась со славой Чехова и Толстого, которых он сам считал своими учителями. Тиражи из- даний Горького в начале 900-х годов бы- ли по понятиям того времени неслыхан- ными и выражались сотнями тысяч экземп- ляров. Все искали его дружбы. Солидные обще- ственные деятели и известнейшие литера- торы Владимир Галактионович Короленко, Николай Константинович Михайловский, Анатолий Федорович Кони, Павел Никола- евич Милюков, Петр Бернгардович Струве и др. устроили в 1899 году в Петербурге банкет в честь молодого писателя из про- винции. Его узнавали на улицах. Толпы людей осаждали вагоны поезда во время его путешествий. В провинциальных городах время от времени появлялись личности, подражавшие внешности и поведению Горького: это были его двойники, которых часто путали с настоящим писателем. За границей его чествовали Стефан Цвейг, Ромен Роллан, Марк Твен... Италь- янские извозчики знали его в лицо и горди- лись тем, что из европейских стран он боль- ше всего полюбил Италию. Когда после ре- волюции, находясь в эмиграции, Иван Бунин выступил со статьей, где подверг раннее творчество Горького жесткой, но в чем-то справедливой критике, его выступ- ление вызвало сенсацию, так велико было влияние Горького в Европе. Отчего это происходило? Почему пьеса «На дне», поставленная в Московском Ху- дожественном театре Константином Серге- евичем Станиславским, пользовалась неве- роятным успехом, а «Чайка» Чехова, впос- ледствии ставшая символом этого театра, в первой постановке провалилась? Едва ли можно исчерпывающе ответить на эти во- просы. Видимо, объяснение этому найдем не только в творчестве Горького, но и в том особом положении, которое он занял в мире благодаря каким-то неординарным свойст- вам своей личности. С самого начала вокруг Горького воз- никло мощное психологическое поле, кото- рое притягивало громадное множество лю- дей — и знаменитых, и никому не извест- ных. И сами события русской жизни начала XX века, казалось, бурлили вокруг этого человека, подчиняясь его влиянию. Личность Горького не оставила равно- душными современников. Лев Толстой, этот мудрый старик, покоривший своим та- лантом и умом целый мир, в поздних днев- никах пытался мучительно разобраться в феномене Горького. Александр Блок, вели- кий поэт России, незадолго до смерти много и «тяжело» думал о Горьком (признание в дневнике поэта). Евгений Замятин всерьез считал, что в Горьком было «два человека». Дмитрий Мережковский и Корней Чуков- ский тоже полагали, что у Горького «две души». Историк Лев Николаевич Гумилев пред- ложил такое определение исторических 79
Русские писатели XX века личностей: «пассионарии» (от франц, «pas- sion* — страсть). Горький был «пассиона- рием*, то есть такой личностью, которая излучала вокруг себя мощное энергическое поле, непосредственно влиявшее на судьбы мира. В старости он стал внешне походить на немецкого философа-радикала Фридриха Ницше. Это можно легко проверить, если положить рядом их портреты. Советская писательница Ольга Форш писала о Горь- ком в 1928 году: «Он сейчас очень похож на Ницше. И не только своими пугающими усами, а более прочно. Может, каким-то внутренним родством, наложившим на их облики общую печать...» Известно, что Горький был страстным поклонником Человека. Не каких-либо конкретных людей, но Человека в истори- ческом и метафизическом смысле слова. В 1904 году он написал поэму «Человек», в которой попытался сделать невозможное: изобразить все человечество в одной симво- лической фигуре. Поэма получилась сла- бой. Над ней посмеивался Чехов, ее крити- ковал Короленко. Но все-таки замысел ее впечатляет! Так и в самом Горьком было не- мало странного. Но завораживают замысел и масштаб этого человека, родившегося в деревянном доме в Нижнем Новгороде, ставшего одним из самых знаменитых пи- сателей XX века и окончившего жизнь в не- счастной роли вождя «социалистического реализма» и заложника сталинского режи- ма. Личность Горького символизирует со- бой целую эпоху русской и мировой жизни. А это, согласитесь, немало! ЖИЗНЬ и книги Ранняя биография Горького замечатель- но описана в его автобиографической три- логии «Детство» (1914), «В людях» (1916), «Мои университеты* (1923). Максим Горький (настоящие имя и фа- милия Алексей Максимович Пешков) ро- дился 16 (28) марта 1868 года в Нижнем Новгороде. Кто бывал в этом старинном го- роде на слиянии двух великих русских рек, Оки и Волги, тот мог почувствовать атмо- сферу, в которой формировалась личность будущего писателя. Широта речных про- сторов и заливных заволжских лугов соче- талась здесь с размахом деятельности рус- ского купечества — экономической основы благосостояния России второй половины XIX века. И не только экономической. Факты и цифры неоспоримо свидетельству- ют о том, что накануне Первой мировой войны Россия переживала экономический и культурный расцвет. Это была страна, не только способная накормить себя, но и ве- дущий мировой экспортер зерна. Это была страна, в которой развивалась промышлен- ность, организуемая выходцами из русско- го купеческого сословия. Размах деятельности Морозовых, Дяги- левых, Мамонтовых, Рябушинских, Рука- вишниковых и других, как правило, при- надлежавших к старообрядческим семьям со своим строгим религиозным укладом и твердыми нравственными принципами, по- ражает воображение не меньше, чем стре- мительный расцвет американского капита- лизма в лице знаменитых семейств Фордов, Морганов, Рокфеллеров... Русские купцы были людьми высочайшей образованности (заканчивали университеты, знали евро- пейские языки) и нравственной культуры. Из недр этой среды вышли писатель Влади- мир Набоков и культурный организатор Сергей Дягилев, к купеческой фамилии принадлежал и вождь русских символистов Валерий Брюсов. Их деньги шли не только на приумножение капитала, но и на разви- тие образования, здравоохранения, куль- турные начинания, благотворительность. Отец Горького, Максим Савватиевич Пешков, — мастер-краснодеревщик, сын офицера николаевской армии, разжалован- ного в солдаты за грубое обращение с под- чиненными. Так же бывший николаевский офицер тиранил и своего сына, который в конце концов сбежал от него. В 1870 году Максим Пешков дослужился до управляю- щего пароходной конторой в Астрахани, но вскоре умер от холеры, заразившись от ма- ленького Алексея. Мать Горького Варвара Васильевна Ка- ширина — из мещан. Рано овдовев, она вто- 80
Максим Горький рично вышла замуж, но вскоре умерла от скоротечной чахотки. Детство будущего пи- сателя прошло в доме деда по материнской линии Василия Васильевича Каширина. В молодости дед бурлачил, потом разбога- тел, стал владельцем красильного заведе- ния, но в старости разорился. Он обучал мальчика по церковным книгам, а бабушка Акулина Ивановна приобщила к народным песням и сказкам, но самое главное — заме- нила мать, «насытив крепкой силой для трудной жизни...» («Детство»). Горький не получил серьезного образова- ния, закончив лишь ремесленное училище Кунавинской слободы Нижнего Новгорода. В Казанский университет, как мечталось, не поступил. Рано вспыхнувшую жажду знаний утолял самостоятельно: он принад- лежал к классическому типу русских «са- моучек». Тяжелая работа (посудник на па- роходе, «мальчик» в магазине, ученик в чертежной и иконописной мастерских, де- сятник на ярмарочных постройках, статист театра) преподала хорошее знание жизни и внушила мечты о переустройстве мира на иных, добрых и разумных, основаниях. «Мы в мир пришли, чтобы не соглашать- ся...» — сохранившийся фрагмент из унич- тоженной ранней поэмы Горького «Песнь старого дуба», с которой он однажды явил- ся на суд к В. Г. Короленко и получил от не- го мягкий, но отрицательный отзыв, смысл которого был примерно следующий: «Если бы вы, молодой человек, были барышней, я бы сказал вам: «Недурно, милая, но луч- ше — выходите замуж...» Этот ответ задел самолюбие начинающего писателя, но и за- ставил его строже относиться к своему творчеству. В дальнейшем именно Королен- ко помог ему опубликовать в самом попу- лярном в то время литературном журнале «Русское богатство» рассказ «Чел каш» (1895), в котором уже чувствовалась рука молодого мастера. В декабре 1887 года в Казани юный Алексей Пешков пытался покончить с со- бой. В рассказе «Случай из жизни Макара» (1912) он дал такое объяснение своему по- ступку: «Уходя все глубже в даль своих мечтаний, Ма- кар долго не ощущал, как вокруг него постепенно образуется холодная пустота. Книжное, незамет- но заслоняя жизнь, постепенно становилось ме- рилом его отношений к людям и как бы попирало в нем чувство единства со средою, в которой он жил, а вместе с тем, как таяло это чувство, таяли выносливость и бодрость, насыщавшие Мака- ра...» Выходец из рабочих, Макар — идеалист и рыцарь идеи. Люди, как они есть, не устраивают его. Он хочет послужить «вели- кому делу обновления». Но это желание, оказывается, имеет другую сторону. «Вы- ламываясь» из родной среды, Макар как бы обретает в себе Человека, но вместе с тем те- ряет «ощущение равенства с людьми, среди которых он жил и работал...» Он попадает в страшный социальный вакуум. Все луч- шее, что он воспитал в себе ради людей, оказалось ненужным людям. Рождаясь как независимая личность, он неожиданным образом приходит к идее погибнуть физиче- ски. Борьба с «материей жизни», говоря словами А. Платонова, приводит к мысли о смерти. Все это было и в судьбе молодого Горько- го. Объяснение причин несовершенства ми- ра он искал и в жизни, и в книгах. В жизни занимает активную позицию: принимает участие в революционной пропаганде, вмес- те с революционером-народником Ромасем идет «в народ», странствует по Руси, двига- ясь с массой крестьянства с севера на юг, общается с босяками. Только за один 1891 год он обошел По- волжье, Дон, Украину, Крым, Кавказ. По- бывал в Казани и Царицыне, Росто- ве-на-Дону, Харькове, Курске, Воронеже, Полтаве, Киеве. В селе Кандыбове Никола- евского уезда за попытку спасти от публич- ного наказания миром деревенскую жен- щину был избит мужиками. После никола- евской больницы направился в Одессу. Горький путешествует по Бессарабии, за- тем попадает в Херсон, Симферополь, Се- вастополь, Ялту, Алупку, Керчь, Тамань. В Майкопе был арестован как «проходя- щий». Затем Беслан, Терская область, Му- 81
Русские писатели XX века хет и Тифлис. Работает на добыче соли, грузчиком, в мастерской. И все это — за один год! Неудивительно, что ранние рассказы Горького поразили российскую читающую публику своими яркими характерами, стре- мительными сюжетами, невероятной плот- ностью описываемых событий, что выделя- ло их не только на общем фоне скучноватой русской беллетристики конца XIX века, но и на фоне гениальной, однако «суме- речной» прозы Антона Павловича Чехова. С прозой молодого Горького в русскую ли- тературу ворвалась неизвестная Россия — Россия странных людей, живущих под от- крытым небом, ночующих возле костров, философствующих о жизни не в душных кабинетах, но в поле, в лесу, на берегах рек. От этой философии веяло дыханием под- линной жизни, а не умозрительных схем. Первый опубликованный рассказ Горь- кого появился в малоизвестной тифлисской газете «Кавказ» в 1892 году. Это был «Ма- кар Чудра», и начинался он размышления- ми о жизни старого и мудрого цыгана: «Смешные они, те твои люди. Сбились в кучу и давят друг друга, а места на земле вон сколь- ко... И все работают.Лачем? Кому? Никто не зна- ет. Видишь, как человек пашет, и думаешь: вот он по капле с потом силы свои источит на землю, а потом ляжет в нее и сгниет в ней. Ничего по нем не останется, ничего он не видит с своего поля и умирает, как родится, — дураком...» Поразительно, однако, что эти мысли че- ловека, скорее всего не прочитавшего в сво- ей жизни ни одной книги, почти буквально совпадали с идеями Фридриха Ницше в его сложнейшей философской работе «Несвое- временные размышления»: «Все мучаются из-за того, чтобы жалко про- длить жалкую жизнь; эта ужасная потребность ведет к изнурительному труду... Но для того, что- бы труд мог требовать себе почетных титулов, необходимо прежде всего, чтобы само существо- вание, для которого он является мучительным средством, имело бы больше ценности и достоин- ства...» Не менее сложным и извилистым был читательский опыт Горького. В молодом возрасте он испытал на себе различные философские влияния: от французского Просвещения и материализма Гёте до пози- тивизма Жана-Мари Гюйо, романтизма Джона Рескина и пессимизма Артура Шо- пенгауэра. В его нижегородской библиотеке 90-х годов рядом с «Историческими пись- мами» Петра Лаврова и первым томом «Ка- питала» Карла Маркса стояли книги Эдуар- да Гартмана, Макса Штирнера и Ницше. Его страсть к философскому чтению нельзя объяснить только любознательно- стью. Поистине «горький» опыт детской и юношеской жизни заставлял искать более глубокие корни страданий человека, чем те, что лежали на поверхности жизни. По- жалуй, как никто из русских писателей, Горький очень рано столкнулся с несовер- шенством человеческой природы в самом низменном смысле. Жестокость, грубость, невежество и прочие «прелести» провинци- ального быта отравили душу будущего пи- сателя, но и парадоксальным образом поро- дили в нем великую веру в Человека и его потенциальные возможности. «Сшибка» этих двух противоречащих начал и создала тот особый дух романтической философии Горького, где Человек (идеальная сущ- ность) не только не совпадал с человеком (реальным существом), но и вступал с ним в трагический и неразрешимый конфликт. «В наши дни ужасно много людей, только нет человека», — вот формула молодого Горького, заявленная в одном из его писем. Это фраза напоминает рассказ об античном философе-кинике Диогене Синопском, ко- торый среди бела дня бродил с фонарем в руках и говорил: «Ищу человека». В 1926 году в письме к С. Т. Григорьеву Горький высказал поразительную мысль: «Мне кажется, что даже и не через сто лет, а гораздо скорей жизнь будет несравненно тра- гичнее той, коя терзает нас теперь. Она будет трагичной потому, что — как всегда это бывает вслед за катастрофами социальными — люди, уставшие от оскорбительных толчков извне, обя- заны и принуждены будут взглянуть в свой внут- ренний мир, задуматься — еще раз — о цели й смысле бытия». 82
Максим Горький Но раннее творчество Горького ценно для нас именно тем, что оно провозглашало величие Человека вопреки мрачным жиз- ненным обстоятельствам. В атмосфере рос- сийского безвременья и скуки раздался бод- рый голос Максима Горького. Этот голос вселял надежду: «Человек! Точно солнце рождается в груди мо- ей, и в ярком свете его медленно шествует — впе- ред! и — выше! трагически прекрасный Человек!» Согласно Горькому, Человек является не «сосудом греха», но Вселенной, которая не нуждается в оправдании извне. Человек — это все! «Он создал даже Бога», — писал Горький Илье Репину 23 ноября 1899 года. «ЧЕЛОВЕК ИЗ НАРОДА»? В 1898 году в петербургском издательст- ве Дороватовского и Чарушникова вышли двумя выпусками «Очерки и рассказы» М. Горького, которые принесли автору сен- сационный успех. С того времени слава писа- теля росла с невероятной стремительностью. В 1903 году было продано в общей сложнос- ти 102 930 экземпляров его сочинений и от- дельно: 15 246 экземпляров пьесы «Меща- не» и 75 073 экземпляра пьесы «На дне». Однако внешняя легкость этого успеха была обманчивой. Слава Горького явилась итогом нескольких лет тяжелых лишений, странствий, одиночества и душевных кри- зисов, каторжного журналистского труда в провинции и весьма непростых вначале от- ношений с редакторами и издателями. Но читатели и критика заметили прежде всего романтическую сторону его судьбы и при- дали ей решающее значение. И вот выходец из народа и чуть ли не бо- сяк, не имеющий даже гимназического об- разования, ворвался в русскую литературу и совершил в ней переоценку ценностей, нарушив прежние представления о литера- турном авторитете. В XIX веке родовое имя человека, как правило, ценилось больше его литературного имени. Так, Афанасий Фет, антипод Горького по стилю жизненно- го поведения, страдал от незаконности свое- го рождения, добивался возвращения родо- вой фамилии Шеншин и ненавидел свое поэтическое имя, напоминавшее о его не- мецком происхождении. На рубеже веков мы наблюдаем нечто об- ратное. Борис Николаевич Бугаев страдал от своей роли «профессорского сынка» и придумал себе звучный псевдоним Андрей Белый. До этого и позже появилось много подобных «говорящих» имен: Горький, Скиталец, Демьян Бедный, Саша Черный и др. В 90-е годы в интеллектуальной жизни России побеждает самосознание, названное Андреем Белым вслед за Фридрихом Ни- цше «волей к переоценке*. Традиционные социальные связи ветшали, а новые воз- никали с трудом в условиях застывшей по- литической системы. Паралич Русской пра- вославной церкви, которая в силу своего государственного положения в послепет- ровскую эпоху не могла полноценно участ- вовать в новых общественных и интеллек- туальных течениях, сопровождался стре- мительным ростом атеизма, особенно среди интеллигенции, к началу века ставшей по преимуществу атеистической. Россия ожидала взрывов, потрясений, катастроф, которые бы мгновенно развея- ли предгрозовое затишье 80—90-х годов. В этой атмосфере все яркое, кричащее, не- изведанное вызывало повышенный инте- рес. Так было с философией Ницше. То же случилось и с прозой Горького. «В девяностых годах Россия, — писал впослед- ствии критик-эмигрант Георгий Адамович, — из- нывала от «безвременья», от тишины и покоя... — ив это затишье, полное «грозовых» предчувст- вий, Горький со своими соколами и буревестника- ми ворвался, как желанный гость. Что нес он с со- бою? Никто в точности этого не знал, — да и до то- го ли было? Не все ли, казалось, равно, смешано ли его доморощенное ницшеанство с анархизмом или с марксизмом: тогда эти оттенки не имели ре- шающего значения. Был, с одной стороны, «гнет», с другой — все, что стремилось его унич- тожить, с одной стороны «произвол», с другой — все, что с ним боролось. Не всегда разделение про- водилось по линии политической — чаще оно шло по извилистой черте, отделяющей всякий свет от всякого мрака. Все талантливое, свежее, новое за- числялось в «светлый» лагерь, и Горький был принят в нем как вождь и застрельщик...» 83
Русские писатели XX века Чем поражали современников ранние ро- мантические произведения Горького? По- чему они так безотказно, пользуясь опреде- лением Толстого, «заражали» читателей? В громадном успехе, который принесли писа- телю «Очерки и рассказы», роман «Фома Гордеев» (1899) и пьеса «На дне» (1902), словно был некий элемент чуда, не поддаю- щегося рациональному объяснению и, оче- видно, связанного с особенностью эпохи. С самого начала обозначилось серьезное расхождение между тем, что писала о Горь- ком критика, и тем, что хотел видеть в нем рядовой читатель. Традиционный принцип толкования произведений с точки зрения заключенного в них социального смысла применительно к раннему Горькому не сра- батывал. Читателя меньше всего интересо- вал смысл горьковских вещей. Он искал и находил в них прежде всего настроение, со- звучное времени. Критика пыталась найти в произведени- ях Горького социально-психологические типы («лишний человек», «кающийся дво- рянин»), а находила колоритные и жизнен- ные фигуры, которые, впрочем, не всегда отвечали за собственные слова и поступки. Не только критиков, но и, например, Л. Толстого, с которым Горький познако- мился, еще будучи неизвестным писателем («настоящий человек из народа», — запи- сал о нем Толстой в своем дневнике), возму- щал и коробил факт, что молодой автор за- ставляет своих героев изъясняться не свой- ственным им языком. При этом непонятно было: чей именно это язык? «...все мужики говорят у вас очень умно, — заметил Толстой М. Горькому. — В жизни они го- ворят глупо, несуразно, — не сразу поймешь, что он хочет сказать. Это делается нарочно, — под глупостью слов у них всегда спрятано желание дать выговориться другому. Хороший мужик ни- когда сразу не покажет своего ума, это ему невы- годно... А у вас — все нараспашку, и в каждом рассказе какой-то вселенский собор умников. И все афоризмами говорят, это тоже неверно, — афоризм русскому языку не сроден...» В то же время Толстой высоко оценил об- разы босяков, считая, что молодому писате- лю удалось познакомить образованную пуб- лику с несчастным положением «бывших людей». До сих пор принято думать, что Горький был одним из первых изобразите- лей босячества, что Коновалов, Челкаш, Кувалда, Шакро и другие — те самые бося- ки, или «золоторотцы», которые наводнили Россию в период распада социальных свя- зей, разложения крестьянских общин, миг- рации населения и проч. Так ли это? Горький, оказывается, не был первым изобразителем босячества. До него были Г. И. Успенский, А. И. Левитов, В. А. Слеп- цов, Ф. М. Решетников. В 1885 г. появился рассказ В. Г. Короленко «Соколинец», на- званный Чеховым «самым выдающимся произведением последнего времени». В на- чале века вышли также научно-популярные исследования Анатолия Александровича Бахтиарова (1851—1916) «Босяки* (1903) и «Отпетые люди» (1903). Бахтиарова меньше всего волновала «философия* босячества. Он изучал босяка только как социальный тип. Итоги, к кото- рым пришел Бахтиаров, решительно отли- чались от художественных выводов Горько- го. По мнению Бахтиарова, основной дви- жущей силой босячества является поиск пропитания, что и определяет социум этих людей, еще более жесткий и тиранический, чем нормальное цивилизованное общество. «Все босяки группируются на партии или шайки, в каждой шайке — свой вожак, имеющий на них огромное влияние. Шайка состоит человек из пяти, восьми и более. Группировки босяков в маленькие артели вызваны необходимостью. Продовольствие целою шайкой обходится сравни- тельно гораздо дешевле, чем в одиночку. На- пример, в чайном заведении босяки заказывают порцию чая на всю партию, человек восемь. Ки- пятку сколько хочешь, так что чаепитие обхо- дится босяку, по разверстке, по 1 копейке с чело- века и даже дешевле». Босяки вовсе не однородны, и это также связано с добычей пропитания. Среди них встречаются «рецидивисты», «мазурики», «стрелки» и даже такой экзотический тип, как «интеллигентный нищий». Соответ- ственно, они делятся на группы, «в масть, 84
Максим Горький как говорится, для большей безопасности в отношении воровства, пьянства ит.д.». Объединяются они также по сословному принципу: бывшие мещане, бывшие масте- ровые, бывшие дворяне. Такая сортировка производилась в ночлежках смотрителем. Забота о пропитании создавала в среде бося- ков особые «социальные отношения», осо- бые «законы», за нарушение которых ви- новный строго наказывался «обществом». Таким образом, у босяка не оставалось ни сил, ни времени на собственное «я» или на выяснение своего положения в мире, чем бесконечно занимаются герои Горького. Положение в мире босяка определялось тем, каким способом он добывал кусок хле- ба: скажем, воровал, попрошайничал или рылся на помойке. Все это имело мало общего с горьков- ским типом босяка. Очевидно, социальный облик босячества меньше всего интересовал раннего Горького, хотя по опыту он был знаком с ним не хуже и даже, наверное, лучше Бахтиарова. Но его художественное зрение было особенным. Он искал в среде босячества не социальные типы, а новое на- строение, романтическую философию. По- явившись в литературе, Горький спутал критике ее карты. Он подменил проблему художественной типизации проблемой «идейного лиризма», по точному определе- нию критика М. М. Протопопова. Его герои напоминали кентавров, так как несли в се- бе, с одной стороны, типически верные чер- ты, за которыми стояло хорошее знание жизни и литературной традиции; а с дру- гой — произвольные черты и особого рода «философию», которой автор наделял геро- ев по собственному усмотрению. В конце концов молодой писатель своими текстами заставил критиков решать не проблемы те- кущей жизни и ее отражения в данном ху- дожественном зеркале, но непосредственно «вопрос о Горьком» и том идейно-психоло- гическом типе, который благодаря ему во- шел в интеллектуальную жизнь России ру- бежа XIX—XX веков. Знаменательное столкновение М. Горь- кого с русской критикой в лице главного редактора «Русского богатства» Н. К. Ми- хайловского произошло в 1895 году. Безу- словно, роль последнего, как и Короленко, в литературном становлении молодого пи- сателя велика. По существу, они впервые открыли его широкому читателю, напеча- тав в «Русском богатстве» рассказ «Чел- каш». Оценка Михайловского, высказан- ная в письме к молодому автору, была в це- лом благожелательной. Рассказ появился в начале журнальной книжки, что придало публикации дополнительный вес. Все это необыкновенно «подняло самочувствие» ав- тора, как он сам выразился в ответном письме к Михайловскому. Но в то же время главного редактора смутил абстрактный идейный смысл рас- сказа. Он писал, что рассказ «местами очень растянут», «страдает отвлеченно- стью», и посоветовал показать его Королен- ко, чтобы сделать вместе с ним редактуру, а именно: указать, из какой губернии Гаври- ла и где он научился так хорошо работать веслами (что невозможно для выходца из степной губернии), изменить язык Гаври- лы, чтобы он не так напоминал язык Чел- каша, который «может говорить о «свобо- де* и прочем почти таким же языком, как и мы с Вами говорим», и т. п. Иначе, призна- вался Михайловский, «Гаврилу я себе пред- ставить не могу, не психологию его — она понятна, а как бытовую фигуру*. Горький подверг рассказ незначитель- ной редактуре, главным образом по части сокращения текста. Почти все конкретные советы Михайловского он оставил без вни- мания. Был ли это жест сознательного не- согласия с редакторской волей — трудно сказать. Во всяком случае, если предста- вить себе рассказ в исправленном виде, можно догадаться, что редактура «по-Ми- хайловскому» не повредила бы рассказу, но и не была бы для него принципиальной. В дальнейшем Горький старался быть точ- нее в отношении бытовых фактов и нередко сам называл себя «писателем-бытовиком». А пока Михайловский не принял другой рассказ Горького — «Ошибка». Мотивы, по которым он это сделал, объяснил молодому автору Короленко, хорошо знавший взгля- 85
Русские писатели XX века ды и принципы редактора «Русского богат- ства» : «Если Вы читали Михайловского «Мучитель- ный талант» (статья в «Отечественных записках» 1882 года в действительности называлась «Жес- токий талант». — П. Б.), то знаете, что он даже Достоевскому не мог простить «мучительности» его образов, не всегда оправдываемой логической и психологической необходимостью. У Вас есть в данном рассказе тот же элемент. Вы берете чело- века, начинающего сходить с ума, и помещаете его с человеком, уже сумасшедшим. Коллизия, отсюда вытекающая, представляется совершенно исключительной, поучение непропорционально мучительности урока, а образы и действие — тол- пятся в таком ужасном психологическом закоул- ке, в который не всякий решится заглянуть...» Однако есть основания думать, что Ми- хайловского смутила не только «мучитель- ная» форма рассказа (восходившая скорее не к Достоевскому, а к Гаршину), но его идейное содержание. Едва ли ему могли по- нравиться слова Ярославцева: «Это сильно (...), и потому оно морально и хорошо», — явно выпадающие из традиционных пред- ставлений о нравственности. Он не мог при- нять и другие афоризмы персонажа, напри- мер: «Причина современного шатания мыс- ли — в оскудении идеализма». Или такую странную мысль: «Кто знает, может быть, высшая истина не только не выгодна, но и прямо-таки вредна нам? » Редактора «Русского богатства», уже на- чавшего борьбу с декадентами, не могли также не смутить слова: «Декаденты — тонкие люди. Тонкие и острые, как иг- лы, — они глубоко вонзаются в неизвест- ное...» Особенно было странно, что все эти речи говорил провинциальный учитель и статистик, вдобавок сошедший с ума. Дей- ствительно, это делало рассказ «мучитель- ным». Но в то же время отсутствие социаль- ной и психологической мотивировки лишь подчеркивало смысл этих слов. Если сам Ярославцев не мог отвечать за свои мысли, то кому они принадлежали? Чужие в устах безумного учителя, эти слова приобретали особое значение и становились просто афо- ризмами. Этот прием вообще характерен для раннего Горького, который ставил фи- лософские проблемы, не всегда согласуясь с жизненной логикой и элементарной быто- вой правдой. В конце концов Михайловский приписал слова героя самому Горькому. В этом его убедило еще и то, что в 4-м издании очерков и рассказов автор исключил из «Ошибки» ницшеанское уравнение: «сильно = мораль- но и хорошо». «Очевидно, — писал Михай- ловский, — уравнение представляло хотя отчасти собственную мысль автора, от кото- рой он ныне отказался». Горький вошел в литературу, когда в разгаре была борьба народников и марксис- тов и началась борьба народников и дека- дентов. В том же году, когда появился «Ма- кар Чудра» (1892), Д. С. Мережковский на- печатал статью «О причинах упадка и о новых течениях современной русской лите- ратуры», направленную против эстетиче- ских идеалов народничества. В 1896 году во главе журнала «Северный вестник* оказал- ся А. Л. Волынский, автор книги «Русские критики» (1896), в которой анализирова- лись взгляды шестидесятников. Вместе с первыми символистами (Мережковским, Гиппиус и Брюсовым) Волынский привлек к сотрудничеству и Горького, напечатав рассказы «Озорник», «Мальва» и «Варень- ка Олесова». Причины, по которым Горький со- гласился печататься в «Северном вестни- ке», понятны из его писем к Волынскому. Здесь и денежные трудности, и недовольст- во отказом Михайловского опубликовать «Ошибку* (ее сам автор считал «порядоч- ным» рассказом), и нормальное желание молодого писателя быть напечатанным в столичном журнале. Но здесь и принципи- альное несогласие Горького со взглядами либерального народничества, и особого ро- да «идеализм* как попытка если не преодо- леть мрачные условия жизни, то хотя бы вырваться в мечтах за серый круг действи- тельности. «Я ругаюсь, — писал он Волынскому, — когда, при мне смеются над тихим и печальным стоном1 человека, заявляющего, что он хочет «того, чего’ 86
Максим Горький нет на свете»... Кстати, — скажите Гиппиус, что я очень люблю ее странные стихи...» В 90-е годы отношение Горького к разно- го рода общественным и эстетическим тече- ниям еще не определилось. Об этом он пря- мо написал И. Е. Репину: «Я вижу, что никуда не принадлежу пока, ни к одной из наших «партий». Рад этому, ибо — это свобода. А человеку очень нужна свобода, и в сво- боде думать по-своему он нуждается более, чем в свободе передвижения». Таким же неясным было отношение пи- сателя к вечным вопросам. «Ницше где-то сказал: «Все писатели всегда лакеи какой-нибудь морали», — писал он А. П. Чехову. — Стриндберг — не лакей. Я — ла- кей и служу у барыни, которой не верю, не ува- жаю ее. Да и знаю ли я ее? Пожалуй — нет. Очень тяжело и грустно мне, Антон Павлович». Судя по творчеству Августа Стриндбер- га, которым Горький увлекался в то время, можно понять, что под «моралью» он пони- мал не просто обывательские законы, по- зволявшие обитателям железнодорожной станции «скуки ради» издеваться над за- поздалой любовью Арины («Скуки ради»), но сущностные категории, в которых пы- тался мучительно разобраться. Он даже пы- тался объяснить это своей жене Е. П. Пеш- ковой: «У меня, Катя, есть своя правда, совершенно отличная от той, которая принята в жизни, и мне много придется страдать за мою правду, потому что ее не скоро поймут и долго будут издеваться надо мною...» Что это за правда? Из этих слов ничего понять нельзя. Мотивируя в письме к изда- телю свой отказ написать предисловие к «Очеркам и рассказам», Горький призна- вался: «Пробовал, знаете, но все выходит так, точно я кому-то кулаки показываю и на бой вызываю. А то — как будто я согрешил и слезно каюсь». Но нагляднее всего странность позиции Горького обнаружилась в его рассуждениях q «людях» и «человеках». В письмах к Л. Н. Толстому, И. Е. Репину, Ф. Д. Ба- тюшкову он сложил гимн во славу Челове- ка. Однако в других письмах, написанных в то же время, мы встретим много своенрав- ных, даже жестоких отзывов о людях, — и это позволяет думать, что гуманизм писате- ля вовсе не был «гуманного» происхожде- ния. Так, Е. П. Пешковой в 1899 году он писал о каких-то барышнях, которые «уха- живали» за ним в Ялте и надеялись полу- чить автограф или что-то вроде: «Господи! Сколько на земле всякой сволочи, совершенно не нужной никому, совершенно ни на что не способной,тупой, скучающей от пустоты своей, жадной на все новое, глупо жадной*. Зная, что Чехова связывали с А. С. Суво- риным непростые личные отношения, он тем не менее писал Антону Павловичу: «Мне, знаете, все больше жаль старика — он, кажется, совершенно растерялся... Наверное, Вам больно за него — но простите! Может, это и жестоко — оставьте его, если можете. Оставьте его самому себе — Вам беречь себя надо. Это все-таки — гнилое дерево, чем можете Вы помочь ему?» Впервые посетив Петербург и познако- мившись со столичной интеллигенцией, он отозвался о ней так: «Лучше б мне не ви- деть всю эту сволочь, всех этих жалких, ма- леньких людей, которым популярность в обществе нужна более, чем сама литерату- ра». С кем же он встречался в Петербурге осенью 1899 года? Вот только несколько имен: В. Г. Короленко, Н. К. Михайлов- ский, И. Ф. Анненский, П. Б. Струве, П. Н. Милюков, А. Ф. Кони, В. Д. Протопопов, Н. Н. Ге, М. И. Туган-Барановский. Сло- вом, цвет русской интеллигенции, радушно встретившей молодого писателя! Горький рано стал понимать, что сохра- нить свое лицо в обществе «самородку» чрезвычайно сложно. По меткому замеча- нию критика и публициста М. О. Меньши- кова, Горький был «всем нужен». «Для всех лагерей, как правдивый художник, г. Горький служит иллюстратором их те- орий; он всем нужен, все зовут его в свиде- тели, как человека, видевшего предмет спо- 87
Русские писатели XX века ра — народ, и все ступени его упадка». В этой ситуации он часто действует «от про- тивного», ведет себя вызывающе, надеясь хотя бы так сохранить свое Я. В воспоминаниях А. Н. Тихонова есть эпизод о посещении Горьким одной из сту- денческих марксистских вечеринок. К Горь- кому подбежала студентка с просьбой вы- ступить в прениях. «Горький взглянул на нее с любопытством: — Извините, я не адвокат, выступать не умею... — Это необходимо! Я должна сказать прямо, честно, в лицо... Ваша позиция кажется нам со- мнительной... Вы должны объясниться... прямо, честно, в лицо... — Кому это «вам»? — спросил Горький с уста- лостью человека, которому надоело, а приходит- ся опять сердиться. — Нам? Студенчеству, стоящему на опреде- ленной платформе. — На платформе возят бревна». Некоторые из современников отмечали в поведении молодого Горького грубоватость. Одни называли это недостатком, как, на- пример, А. Л. Волынский, который после премьеры «На дне» делился своими впечат- лениями с К. С. Станиславским: «У Горько- го нет того нежного, благородного сердца, поющего и плачущего, как у Чехова. Оно у него грубовато, как бы недостаточно мис- тично, не погружено в какую-то благо- дать». Другие видели в этом проявление не- дюжинной цельной натуры, явившейся из народных низов и разрушающей обычные представления о писателе (сравните реак- цию Толстого на первое посещение Горько- го: «Настоящий человек из народа»). Интерес к личности Горького в широких слоях общества был невероятно велик. Между тем он весьма скупо сообщал сведе- ния о себе в печать. Его первые словесные портреты вроде заметки Д. Городецкого в еженедельнике «Семья» мало чем дополня- ли его фотографии и рисовали все тот же расхожий образ «человека из народа». Го- родецкий писал: «Видно, что если этот че- ловек много потрудился горбом, то не мень- ше поработал и головой. Если он много пе- ренес и перестрадал, то многое понял и простил». Читатель должен был узнавать о биогра- фии Горького из его «босяцких» рассказов, нередко путая автора и его героев. В резуль- тате его биография становилась фактом творчества, частью романтической леген- ды. Было ли это сознательное литературное поведение, для нас не имеет существенного значения. Важно, что на рубеже веков было как бы два Горьких. Первый — живой пи- сатель и человек с очень сложной судьбой и не вполне ясным мировоззрением, который в письме к жене мог воскликнуть: «Сколь- ко во мне противоречий — боже мой!» Вто- рой — мифическая личность, особый сим- вол эпохи, рожденный в читательском во- ображении. Горький однажды признался, что его биография мешала правильному представ- лению о нем. О происхождении Горького публике было известно, что он «вышел из народа» и долгое время жил с босяками. Между тем именно спор о народе, его про- шлом, настоящем и будущем к концу XIX века достиг апогея и нуждался в «тре- тейском суде». Сила традиции была так ве- лика, что Мережковский в статье «О причи- нах упадка и о новых течениях современ- ной русской литературы», впервые объявляя о принципах символизма, тоже обращался «к народному мнению»: «Не нам жалеть народ. Скорее мы должны се- бя пожалеть. Чтобы самим не погибнуть в отвле- ченности, в пустоте, в холоде, в безверии, мы должны беречь кровную связь с источником вся- кой силы и всякой веры — с народом». Потому не случайно, что такие раз- ные, самостоятельно мыслящие люди, как Н. К. Михайловский, В. Г. Короленко, Л. Н. Толстой, единодушно пожелали уви- деть в молодом Горьком «настоящего чело- века из народа». Они именно хотели этого, надеясь найти в талантливом самородке весомый аргумент в пользу собственных взглядов. Толстой, например, всерьез сер- дился и ревновал Горького, если тот не от- вечал его априорным представлениям о ♦ писателе из народа». 88
Максим Горький Михайловский, высоко оценив молодое дарование, в статьях тактично старался спасти его от «острых игл декадентства», которые «в действительности не только не тонки и не остры, а, напротив, очень грубы и тупы». Ему, как и Толстому, особенно по- нравился рассказ Горького «Ярмарка в Голтве» — традиционное, художествен- но-нейтральное произведение. Еще более интересна история взаимоот- ношений Горького и Короленко. Романти- ческая манера раннего Горького, несомнен- но, импонировала автору «Огоньков», хотя он и упрекал своего ученика за излишний романтизм. Но и Короленко растерялся, прочитав в сборнике «Знания» рассказ «Че- ловек», где самый пламенный романтизм сочетался с ледяной абстрактностью в изо- бражении Человека. В космическом образе, лишенном «человеческих, слишком челове- ческих» черт, Короленко не сумел найти ничего «гуманного» и заподозрил Горького в высокомерии и индивидуализме. И опять ни чем иным, кроме влияния Ницше, объ- яснить этого не смог. Легко догадаться, что в «ницшеанстве» раннего Горького часто видели влияние «извне». В глазах литературных и общест- венных авторитетов Горький просто обязан был быть именно «самородком», а значит, «чистым листом», на котором можно напи- сать и хорошее, и дурное. По мнению Тол- стого, Короленко, Михайловского, Ницше оказал на него «дурное» влияние. Вслед за Михайловским этот тезис подхватила часть русской критики, считавшая ницшеанство Горького искусственным, наносным явлени- ем, искажавшим народные источники его таланта. Насколько такой взгляд был устой- чивым, можно судить по словам Б. Л. Пас- тернака, что молодой Горький был «нашпи- гован» идеями Ницше. «Нашпигован», то есть искусственно начинен. Сегодня мы знаем, что Горький был зна- ком с творчеством Ницше прежде выхода первого русского перевода «Так говорил За- ратустра» (1898). В конце 80-х — начале 90-х годов он водил знакомство с супругами Н. 3. и 3. В. Васильевыми, которые едва ли не первыми перевели «Заратустру» на рус- ский язык. 3. В. Васильева вспоминала: «Из литературных их (Горького и Василье- ва. — П. Б.) интересов этого времени помню боль- шую любовь к Флоберу, которого знали почти всего. Почему-то, вероятно, за его безбожность' — не было перевода «Искушения св. Антония», и меня заставили переводить его, так же как впос- ледствии Also sprach Zaratustra (Заратустра) Ни- цше, что я и делала — наверное, неуклюже и дол- гое время посылала Алексею Максимовичу в письмах на тонкой бумаге мельчайшим почер- ком». Свою дружбу с Николаем Захаровичем Васильевым, химиком и философом-люби- телем, Горький описал в очерке «О вреде философии», намекнув на то, что Васильев оказал на него какое-то влияние. Сам Ва- сильев погиб в начале 900-х, отравившись химическим реактивом собственного изо- бретения. В 1906 году, впервые оказавшись за гра- ницей, Горький получил письменное при- глашение сестры философа, Елизаветы Фёрстер-Ницше: «Веймар. 12 мая 1906 г. Милостивый государь! Мне приходилось слышать от ван де Вельде и гр. Кесслера, что Вы уважаете и цените моего брата и хотели бы посетить последнее местожи- тельство покойного. Позвольте Вам сказать, что и Вы и Ваша супруга для меня исключительно же- ланные гости, я от души радуюсь принять Вас, о которых слышала восторженные отзывы от своих друзей, в архиве Ницше, и познакомиться с Вами лично. На днях мне придется уехать, но к 17 марта я вернусь. Прошу принять и передать также Вашей суп- руге мой искренний привет. Ваша Е. Ферстер-Ницше». Ответ Горького, составленный по-немец- ки М. Ф. Андреевой, но подписанный авто- ром по-русски, не заставил себя ждать. Он хранится в Германии в Архиве Гете и Шил- лера, а копия является одним из самых по- четных экспонатов музея Ницше в Вейма- ре. В России этот документ опубликован в 1996 году Конст. Азадовским в «Литера- турной газете» (в русском переводе): 89
Русские писатели XX века «Высокочтимая госпожа! Не может быть на свете мыслящего челове- ка — или он не художник, — если он не умеет лю- бить и чтить Вашего брата! Я был бы чрезвычайно рад, милостивая госу- дарыня, посетить Ваш дом, но это для меня никак невозможно, поскольку я должен — по серьезной причине — уехать далеко, в Америку. Я хочу надеяться, что однажды, когда я вер- нусь, Вы позволите мне навестить Вас. Моя жена от души благодарит Вас за любезное приглашение и низко Вам кланяется, я же — це- лую дорогую для меня руку сестры Ницше. М. Горький 17 м(арта) 1906 г(ода)». Каким образом социалиста, социал-де- мократа Горького, в то время уже вступив- шего в партию большевиков, могли с таким почетом приглашать в дом человека, в об- щем, презиравшего социалистов? И хотя сам Архив Ницше Горький так и не смог посетить (20 марта он уже покинул Герма- нию), однако в Берлине он встречался с ли- дером группы «Новый Веймар» графом Гарри Кесслером (1868—1937), диплома- том, писателем, коллекционером и едва ли не самым главным после Фёрстер-Ницше человеком в Архиве Ницше. Судя по письму гр. Кесслера Гуго фон Гофманста- лю, встреча эта произвела на Кесслера ог- ромное впечатление, и можно не сомневать- ся, что одной из главных тем их разговора был Фридрих Ницше. Томас Манн так определил место Горько- го в мировой литературе: ему удалось воз- вести «мост между Ницше и социализмом». В начале XX века социализм и ницшеанст- во еще не враждуют, но часто идут рука об руку. Недаром в это время о ницшеанстве Горького (и как раз под знаком плюс!) писа- ла марксистская критика. Например, А. В. Луначарский: «...презрительная жестокость к вялым и тря- пичным отбросам процесса общественной ломки, к счастью, присуща Горькому... «Бог свобод- ных людей — правда», — говорит Горький уста- ми одного из своих героев... Однако мы не согла- симся с ним. Нет! У свободного человека нет бо- гов... Судя по многим тирадам Луки в драме «На дне», Горькому грозила опасность впасть в «мяг- кость»... Слава Богу, что этого не случилось и что «жестокость» взяла в нем верх. Побольше, побольше жестокости нужно людям завтрашнего дня...» «НА ДНЕ» В пьесе «На дне» возникает спор между бунтарем и крайним человекопоклонником Сатиным и Лукой, пытающимся прими- рить «человеческое» и «божественное». Ин- тересно, что в глазах автора всякое подоб- ное примирение есть ложь, однако в ка- кой-то мере допустимая и для обреченного человека, вроде больной Анны, даже спаси- тельная. Черты Луки некоторые современ- ники находили в самом Горьком. Порой в тяжелых ситуациях он предпочитал не го- ворить людям всей правды, но не потому, что сам боялся ее, а потому, что верил в спа- сительный, «вдохновляющий» обман, кото- рый подвигнет людей к каким-то действи- ям во имя собственного спасения. Не слу- чайно в пьесе «На дне» Актер читает стихи Беранже в переводе русского поэта В. С. Ку- рочкина: Господа! Если к правде святой Мир дорогу найти не умеет, — Честь безумцу, который навеет Человечеству сон золотой! «Сквозь русское освободительное движе- ние, — писал о Горьком Владислав Ходасе- вич, — а потом сквозь революцию он про- шел возбудителем и укрепителем мечты, Лукою, лукавым странником». При всей своей категоричности это заявление под- тверждается поздним признанием самого Горького в письме Е. Д. Кусковой 1929 го- да: «Я искреннейше и непоколебимо нена- вижу правду...» Что это значит? Только то, что в это время Горький предпочитал мол- чать о становившихся все более явными для него недостатках социалистической систе- мы, рассматривая социализм как «сон золо- той» человечества. На философском языке это называется утопией. Тем не менее, заставив Луку в разгар конфликта исчезнуть со сцены, авто)} устраняет преграды на пути к последней правде, которые нагромождает Лука. Это* 90
Максим Горький правда об одиночестве Человека во Вселен- ной. «На дне» не бытовая пьеса, а драма идей. Это своеобразный карнавал «масок», на ко- тором сошлись не просто босяки, но «быв- шие люди» в символическом смысле этого слова. Автор изображает пустоту, куда по- степенно падает человечество, находя по- следнее пристанище «на дне» жизни, где не все еще «слиняло» и «прогнило» и где чело- век пока не совсем «голый». Он еще при- крыт «лохмотьями» (прежних смыслов, по- нятий) и держится за них с большим стра- хом. Каждый персонаж напоминает, выража- ясь по Ницше, «шута Божьего» и носит ка- кую-нибудь «маску». Он пытается спрятать свою внутреннюю пустоту за воспомина- ниями прошлого. До поры до времени это удается. Важная деталь: внутри ночлежно- го дома не так мрачно, холодно и тревожно, как снаружи. Вот описание внешнего мира в начале третьего акта: «Пустырь — засо- ренное разным хламом и заросшее бурья- ном дворовое место. В глубине его — высо- кий кирпичный брандмауэр. Он закрывает небо... Вечер, заходит солнце, освещая брандмауэр красноватым светом». На дво- ре весна, сошел снег... «Холодище соба- чий...» — говорит, поеживаясь, Клещ, вхо- дя из сеней. В финале на этом пустыре пове- сится Актер. А внутри все-таки тепло, и здесь живут люди. Сюда заходит на огонек странник Лука и хотя бы ненадолго согре- вает обитателей ночлежки своими утеше- ниями. Внутри теплее, но это — зыбкое ощущение уюта. Очень скоро все должны понять, как непрочен этот уют. Недаром многие персонажи носят не имена, а клички. Спившегося провинци- ального актера по имени Сверчков-Заволж- ский (явно пародийное имя) зовут просто Актер. Разорившегося дворянина — просто Барон. Впрочем, социальное прошлое Баро- на весьма сомнительно, напоминает паро- дию на мещанское представление о «благо- родной» породе людей XVIII—XIX веков: ^Старая фамилия... времен Екатерины... дроряне... вояки!., выходцы из Франции... Служили, поднимались все выше... При Николае первом дед мой, Густав Дебиль... занимал высокий пост... Богатство... сотни крепостных... лошади... повара...» — моно- тонно говорит Барон, будто вспоминает за- бытый урок. Такое прошлое слишком ти- пично, чтобы в него поверить. В нем есть что-то мертвое: это бездушный слепок с биографий старого екатерининского дво- рянства. Не исключено, что Барон просто придумал или вычитал свое прошлое; что на самом деле он был не барином, а, допус- тим, лакеем или чем-то вроде. Красивой сказкой в стиле «жестокого ро- манса* (опять же пародийного) звучит ис- тория Насти: «Вот приходит он ночью в сад, в беседку, как мы уговорились... а уж я его давно жду и дрожу от страха и горя. Он тоже дрожит весь и — белый, как мел, а в руках у него леворверт...» «Ты думаешь — это правда? — говорит Барон. — Это все из книжки «Роковая любовь». Но сам Барон боится потерять свою «ма- ску». «Я, брат, боюсь... иногда, — призна- ется он Сатину. — Понимаешь? Трушу... Потому — что же дальше?» Вместе с Баро- ном «трусят» и Актер, и Татарин, и Клещ. Для них потерять «маску» — это примерно то же, что для больной Анны потерять жизнь. Подобно ей, все задают себе роковой вопрос: «А что же дальше?» До тех пор, пока есть прошлое, есть и ви- димость человека. Актер остается актером, Татарин — татарином, Барон — бароном. До тех пор они лишены необходимости вы- яснять свою подлинную сущность. Но и это уплывает из жизни, как из рук Клеща уп- лывает его рабочий инструмент, его единст- венное достояние, примета его личности. ♦Нет пристанища... ничего нет! — понима- ет Клещ. — Один человек... один, весь тут...» В пьесе параллельно развиваются два действия. Первое мы видим на сцене. Детек- тивная история с заговором, побегом, убий- ством, самоубийством и проч. Второе — это обнажение «масок* и выявление сущности Человека. Это заложено в подтекст и требу- ет расшифровки. Вот важный диалог Баро- на и Луки: 91
Русские писатели XX века «Барон. Жили и лучше... да! Я... бывало... проснусь утром и, лежа в постели, кофе пью... ко- фе! — со сливками... да! Лука. А все — люди! Как ни притворяйся, как ни вихляйся, а человеком родился, челове- ком и помрешь...» Но быть «просто человеком» Барон боится. И «просто человека» Луку не признает: «Барон. Ты, старик, кто такой?.. Откуда ты явился? Лука. Я-то? Барон. Странник? Лука. Все мы на земле странники... Гово- рят, — слыхал я, — что и земля-то наша в небе странница». Кульминация второго (скрытого) дейст- вия наступает, когда встречаются Лука и Сатин. Традиционно их принято считать враждебными персонажами, но это не со- всем верно. Лука жалеет человека и тешит его мечтой. Он обещает Анне загробную жизнь, выслушивает сказки Насти, посы- лает Актера в лечебницу. Сам по себе Лука с его искренней «ложью» даже симпатичен Сатину: «Дубье... молчать о старике!.. Старик — не шарлатан!.. Он врал... но — это из жа- лости к вам, черт вас возьми!» И все-таки «ложь» Луки его не устра- ивает. «Ложь — религия рабов и хозяев! Правда — бог свободного человека!», «Че- ловек — вот правда! Что такое человек?.. Это не ты, не я, не они... нет! — это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет... в одном! (Очерчивает пальцем в воздухе фигуру че- ловека.) Понимаешь? Это — огромно! В этом — все начала и концы... Все — в чело- веке, все — для человека!» Но здесь проявляется крайне запутанное отношение Горького к вопросу о правде и лжи. По существу, он выделяет две правды: «правду-истину» и «правду-мечту». Они не только не имеют необходимой связи, но из- начально враждебны. Грандиозный миф о Человеке, который предлагает Сатин (очер- тив изображение Человека в пустоте, что очень важно), рождается на фоне духовной пустоты всего человечества. Никто не пони- мает друг друга; все заняты только собой; и мир на пороге катастрофы. Таким образом, Сатин тоже лжет. Но его ложь, в отличие от Луки, имеет идеальное обоснование не в прошлом и настоящем, а в будущем — в перспективе соборного человечества, когда люди сольются воедино и преобразуют жизнь на разумных началах. Впрочем, ни- каких гарантий, что это произойдет, Сатин не предлагает. «СРЕДА» И «ЗНАНИЕ» В автобиографии Иван Алексеевич Бу- нин вспоминал о ситуации в литературе до революции 1905 года: «За это время я был, между прочим, ближайшим участником из- вестного литературного кружка «Среда», душой которого был Н. Д. Телешов, а по- стоянными посетителями — Горький, Анд- реев, Куприн и т. д.». В конце 90-х годов в Москве стараниями писателя Николая Дмитриевича Телешова, автора повестей «На тройках» (1895) и «За Урал» (1897), возник небрлыпой кружок литераторов, художников и музыкантов с названием «Парнас». Собирались на квар- тире Телешова, обменивались новостями, читали свои сочинения. В 1899 году реши- ли придать этим встречам регулярный ха- рактер; и так возникло объединение писа- телей под названием «Среда». Каждую не- делю по средам собирался круг тех, кто составлял основу нового реализма: И. Бу- нин, А. Куприн, Леонид Андреев, А. Сера- фимович, С. Найденов, Е. Чириков, В. Ве- ресаев, С. Скиталец и другие. Иногда бывал здесь и Чехов. Из Петербурга порой наез- жал Горький со своим знаменитым другом, певцом и актером Федором Шаляпиным. Со временем приходили новые, молодые чле- ны объединения; так Леонид Андреев при- вел в «Среду» никому еще не известного прозаика Бориса Зайцева. Идея «Среды» чрезвычайно нравилась Горькому. По воспоминаниям Телешова, он как-то сказал: «Как хорошо вы это устроили и живете, как и надлежит писателям, по-товарищески. Чем бли- же будем друг к другу, тем трудней нас обидеть. А обижать писателей теперь охотников много...» 92
Максим Горький Сам Горький в конце 1900 года становит- ся членом другого «товарищества» — юри- дического. Его принимают одним из соуч- редителей «Товарищества «Знание», специ- ализировавшегося на выпуске научно- популярной литературы, которая в начале века пользовалась огромным спросом и приносила немалый доход. В «Знание» вхо- дили известные книжные и журнальные издатели того времени — В. А. Поссе, О. Н. Попова, В. И. Чарнолусский, К. П. Пят- ницкий и др. Прием в него молодого Горь- кого, еще не имевшего издательского опы- та, но уже прославившегося как писатель, было началом радикальных перемен в «Знании». Начались они с того, что... боль- шая часть издателей покинула товарищест- во. Им показалась нереальной горьковская идея издавать молодых писателей-реалис- тов — тех самых, что составляли круг «Сре- ды». С переходом издательства в руки Горь- кого оно почти целиком переключилось на беллетристику и выиграло не только в пла- не литературном, но и коммерческом. Горь- кий и оставшийся в «Знании» К. П. Пят- ницкий задали издательству по тем време- нам невиданные темпы. Каждый месяц выходило около 20 книг общим тиражом свыше 200 000 экземпляров. Со «Знанием» не могли соперничать такие крупнейшие издатели, как А. С. Суворин, А. Ф. Маркс, М. О. Вольф. В первые годы нового века «Знание» вы- пустило массовыми тиражами отдельные тома сочинений Андреева, Бунина, Горько- го, Куприна, Гусева-Оренбургского, Сера- фимовича, Телешова, Чирикова и др. Кни- ги стремительно раскупались, требовались дополнительные тиражи. Демократическое издательство вскоре стало одним из самых престижных; напечататься в нем означало иметь стопроцентный успех. Таким обра- зом, Горький добился прорыва нового ре- ализма к широкому читателю. Очень важно, что во главе издательства стоял не расчетливый коммерсант, а «свой брат-писатель». Он по себе знал все тяготы жизни начинающего литератора, прошед- шего через каторжный журналистский труд и порой, как Куприн в молодости, не имевшего денег на приличные сапоги. Горь- кий совершил переворот в оплате авторско- го труда. Например, Андреев получил в «Знании» за свой первый сборник расска- зов вместо 300 рублей, предложенных дру- гим издателем, свыше пяти с половиной тысяч — сумасшедшие по тем временам деньги! Впервые в истории русского книгоизда- тельского дела «Знание» обеспечило авто- рам гонорары от иностранных издательств, которые до этого печатали переведенные русские книги бесплатно. В декабре 1905 года Горький открыл свое издательст- во за границей. Полное название его звуча- ло так: «Книгоиздательство русских авто- ров И. Ладыжникова, главного представи- теля в Германии и везде за границей Максима Горького, Леонида Андреева, Ев- гения Чирикова, С. Юшкевича, А. Купри- на, Скитальца». В самом названии чувство- вался столь дорогой для Горького «коллек- тивный» принцип. Этот принцип сыграл решающую роль в триумфе затеянных Горьким периодиче- ских альманахов — «Сборников товарище- ства «Знание*. Они начали выходить с 1904 года и сразу же стали невероятно по- пулярными. Тираж первого сборника был 33 000 экземпляров, второго — уже 81 000. Это при том, что Россия тогда была страной с большинством неграмотного населения, и подобные тиражи считались просто косми- ческими! Но этот же «коллективный» принцип стал одной из главных причин распада «Знания». Встав на ноги, приобретя извест- ность, писатели-реалисты уже не хотели выглядеть «подмаксимками», они стреми- лись к полной независимости. Коллективи- стский подход Горького шел вразрез с неиз- бежным писательским индивидуализмом. Взбунтовался даже самый близкий друг Горького Леонид Андреев. С 1906 года, пос- ле поражения первой революции, Горький поневоле живет вдали от родины, в эмигра- ции, в Италии. В это время в качестве ре- дактора его замещает Андреев. Неожидан- но он требует обновления состава сборни- 93
Русские писатели XX века ков, в частности, привлечения символистов (прежде всего Блока). Андреев выдвигает широкий принцип отбора: «помещать толь- ко то, что ведет к освобождению человека». Горький же в письмах требует отбора более жесткого, по сути, социал-демократическо- го (в 1905 году он стал членом партии боль- шевиков). К символистам, в том числе к Блоку, Горький в это время непримирим — не может простить упаднических настро- ений после разгрома революции. Он пишет: «быть декадентом — стыдно, так же стыд- но, как болеть сифилисом*. В результате между Горьким и Андрее- вым произошел громкий разрыв. Но из «Знания» ушел не один Андреев. Его поки- нули почти все видные «знаньевцы»: Бу- нин, Куприн, Вересаев, Серафимович и многие другие. Остались только верные горьковской линии Телешов и Гусев-Орен- бургский. И хотя альманахи выходили вплоть до 1913 года, прежнего успеха они уже никогда не имели; и сам Горький скоро к ним охладел. «МАТЬ» От ницшеанских увлечений Горький пришел к идее «коллективного разума», способного, как он считал, интегрировать человечество, возвысить его, дать ему смысл существования в «религиозном, весь мир связующем значении труда». Торжест- во «коллективного разума» он нашел в идее социализма — самой популярной социаль- но-политической концепции того времени. Однако социализм Горького был тесно свя- зан с его романтической философией Чело- века, с его пониманием трагедии Человека как центра мироздания, который страшно одинок во Вселенной и которому ничто не поможет, кроме него самого. В социализме Горького проступали своеобразные религи- озные черты. Новый этап обозначила повесть «Мать» (1906—1907). В ней впервые возникает те- ма «богостроительства» (по мнению некото- рых зарубежных ученых, «богостроитель- ские» тенденции появились уже в пьесе «На дне»). По словам исследователя, Горь- кий пытается спасти религиозное чувство народа от вредного влияния церкви и вер- нуть его русским людям. Логика богостро- ительства, в общем, проста. «Бог умер» (Ницше), но его необходимо возродить или «построить», опираясь на волю и разум на- рода. Надо внести в обезбоженный мир че- ловеческий смысл, восполнив страшный «провал», где «со смертью Бога» обозначи- лась «пустота», или Ничто. Бог — это коллектив («Мать») или — шире — народ (повесть «Исповедь», 1908), объединенные разумной волей и верой в ♦дальнее» торжество Человека. Отсюда совсем иные задачи искусства, хотя слово «соцреализм* еще не названо. В глазах Горького искусство как бы утрачи- вает светский характер и вновь возвращает- ся в специфически церковное русло, только «церковью» теперь становится революци- онная партия. Горький понимал, что ♦Мать» — не самое сильное его произведе- ние, но оправдывал его тем, что оно «нуж- но», «полезно» для революции и социализ- ма. В повести «Мать» возникает тема «ис- тинного христианства». Павел Власов и ♦товарищи» — «истинные» ученики Хрис- та, пришедшие взамен мнимых. Это, в кон- це концов, понимает глубоко верующая в Христа Пелагея Ниловна. Во многом это й сближает мать с «детьми» и приводит к со- гласию с революцией. ТЕМА РОССИИ В середине прошлого века Ф. Тютчев вместо проблемы «Россия и Революция* предложил антитезу «Россия или Револю- ция». Так именно понял Чаадаев смысл тютчевского трактата «Россия и Револю- ция», написанного в связи с европейскими волнениями 1848 года. «Как Вы очень пра- вильно заметили, — писал он Тютчеву, — борьба, в самом деле, идет лишь между ре- волюцией и Россией: лучше невозможно охарактеризовать современный вопрос*. Одна из антитез публицистических и ху^-' дожественных выступлений Горького в nteL’ риод с 1905 по 1917 годы — тема револю- 94
Максим Горький ции и русского бунта. Еще во время первой русской революции (1905—1907), когда ос- новы монархии впервые всерьез дрогнули, мечта о «коллективном разуме» в сознании Горького вступила в конфликт с ощущени- ем возмущенной русской «почвы», на кото- рой покоилась монархия и где предстояло осуществиться новому строю. В отличие от Горького, русский народ не был «социаль- ным идеалистом». Семена «разумного, доб- рого, вечного», которые щедрой рукой се- яла русская интеллигенция, падали на ма- лознакомую этой интеллигенции «почву». Когда «почва» наконец зашевелилась, в ней разом обнажились многочисленные трещи- ны и изломы; и эти трещины даже отдален- но не напоминали логическую линию, ка- кую представлял горьковский «социаль- ный идеализм». «Рабы! Рабы!» — кричит кто-то в конце очерка Горького «9 января». Это сердитый голос самого автора. В этом плане В. Г. Ко- роленко оказался мудрее неисправимого романтика Горького. Когда после Манифес- та 17 октября 1905 года он столкнулся с проявлением массовой психологии, выра- зившимся в погромах в городах и «грабе- жах» в деревне, в письме к Николаю Ан- ненскому Короленко писал: «Какая тут к черту республика! Вырабатывать в народе привычки элементарной гражданственнос- ти и самоуправления — огромная работа, и надолго». Эмоциональный фон горьковских вы- ступлений 1905—1917 годов — осуждение, если не проклятие! Он осуждает интелли- генцию за незнание народной стихии, рево- люционеров — за сектантство и раскол, вы- разившийся в междоусобной борьбе различ- ных партий. Он осуждает народ за его нежелание понять интеллигенцию, за его косность и пассивность в вопросах общест- венной жизни. Он ищет возможную точку примирения этих сил и находит ее все в том же Человеке и его Разуме. Нужно, чтобы массами овладела вера в Человека и безгра- ничные возможности Разума. Необходимо, ч?обы интеллигенция осознала себя частью народного коллектива, выразительницей егд чаяний. Одновременно в «Разрушении личности» и «Истории русской литерату- ры» Горький писал, что русский интелли- гент не знает народа, что «недостаток своих знаний он пытается скрыть яростной защи- той их и — отсюда развивается сектантство, нетерпимость, фракционность». Если единение состоится, тогда произой- дет «чудо»: вспыхнет электрическая иск- ра всеобщего «социального идеализма» на благо культурного строительства России. Жизнь станет «сказочно прекрасной»! Ес- ли же нет? Неистовый, раскольничий дух пронизывает горьковскую публицистику 1905—1917 годов (затем изданную отдель- ной книгой). Главный вопрос — о России, о русском национальном характере. В отно- шении Горького к этим вопросам отрази- лись его «две души», как точно заметил Д. С. Мережковский. Его статья «Не святая Русь» о повести «Детство» имела подзаго- ловок «Религия Горького». Мережковский обнаружил в повести «Детство» связь судьбы Горького с истори- ческой трагедией России. Согласно Мереж- ковскому, трагедия России заключена в том, что в ее национальной душе присутст- вуют два начала — западное и восточное. Западное начало он нашел в образе Дедуш- ки; восточное — в образе Бабушки. Мереж- ковский нарочно обозначил этих героев ав- тобиографической повести Горького с боль- шой буквы, подчеркнув их символическое значение. По мнению Мережковского, «две души» России генетически перешли к само- му Горькому. В него равноправно влились два сознания — дедушкино и бабушкино. Поэтому сердцем любя Бабушку — смирен- ную и вольную, святую и еретицу, — он умом предпочел Дедушку, находя в нем воплощение практической воли. «Бабушка делает Россию безмерною, — писал Мереж- ковский; — Дедушка мерит ее, копит, «со- бирает», может быть, в страшный кулак; но без него она развалилась бы, расползлась бы, как опара из квашни. И вообще, если бы в России была одна Бабушка без Дедуш- ки, то не печенеги, половцы, монголы, нем- цы, а своя родная тля заела бы живьем «Святую Русь». Эта мысль автора во мно- гом подтверждается судьбой писателя. Не 95
Русские писатели XX века отсюда ли источник противоречия между Горьким-художником и Горьким-публи- цистом? России он посвятил самые вдохновенные страницы прозы. Русь грешная, вольная, «окаянная» пленяла воображение писателя от «босяцких» рассказов до цикла «По Ру- си» (1912—1917), повестей «Исповедь», «Лето» (1908—1909), «Городок Окуров» (1909), «Жизнь Матвея Кожемякина» (1910). После поражения первой русской рево- люции он на долгое время отходит от пря- мой политической борьбы и поселяется на Капри, поддерживая связь с внешним ми- ром через многочисленных гостей: от Лени- на до Леонида Андреева. Это был один из самых плодотворных периодов творчества Горького, вплоть до его возвращения в Рос- сию перед началом Первой мировой войны. Поражение русской революции 1905— 1907 годов тяжело отозвалось на восприя- тии Горьким современной русской действи- тельности и, в частности, на его отношении к современной литературе. Он с тревогой наблюдал послереволюционное изменение «самого типа русского писателя». «Не творчество писателя, а его личность была выдвинута на первый план. Сообщения о творче- ских замыслах уступили место пространным об- суждениям личного поведения литераторов; газе- ты развлекали обывателей хроникой происшест- вий, интервью, ответами «знаменитых» на многочисленные и часто пошлые анкеты». «Несомненно, что даже и крупные литераторы находятся в сильном подчинении подленьким ин- тересам все растущей уличной прессы и вольно или невольно служат ей, непоправимо компроме- тируя себя в глазах читателя-демократа — самого ценного читателя в стране», — писал Горький в статье «О современности». Этой «литературе» он старается противо- поставить «этический аристократизм» соб- ственного творчества. В повестях «Лето», «Городок Окуров», «Жизнь Матвея Коже- мякина» Горький не оставляет попыток решить тему «Россия и революция», заяв- ленную в публицистике 1905—1916 годов. По мнению исследователя, повесть «Лето» «должна была дать исторически обоснован- ную догадку о том, что же теперь «думает» усмиренный силой русский мужик». Эта же тема отразилась и в «окуровском цик- ле». Автор пытается разобраться, почему революция в России неизменно оборачива- ется бунтом «бессмысленным и беспощад- ным», почему вековечное выяснение «обид» (мужика на барина, народа на ин- теллигенцию) не ведет к позитивному соци- альному результату. Как художник и публицист, Горький этого времени во многом полемизирует с Буниным, с его темой «деревни». Главную опасность он видит не в деревенской, а в ме- щанской среде с ее патологической косно- стью и нежеланием проникаться новыми социальными идеями. В то же время изо- бражение мещанской среды в творчестве Горького приобретает «летописный* харак- тер, что позволяет дать исключительно под- робную и внушительную панораму жизни уездной России. В творчестве Горького этого периода осо- бую роль играют лесковские традиции. Как и Н. С. Лесков, он изображает «не святую Русь» в ее органическом великолепии. Можно подумать, что эта бесконечная вере- ница характеров внутренне ничем не связа- на, что Горький — всего лишь очеркист или «бытовик», как он сам любил себя назы- вать. Это ошибка. Как художник, Горький «каприйского» периода исполнен высокой поэзии. Он, может быть, бессознательно протестовал против расхожего определения «бедная Россия», рисуя богатство нации в лицах. «Чем знаменита, чем прекрасна на- ция? — писал русский мыслитель Констан- тин Николаевич Леонтьев. — Не одними железными дорогами, не всемирно-удобны- ми учреждениями. Лучшее украшение на- ции — лица, богатые дарованием и само- бытностью*. На первый взгляд в это время «всечело- веческий» элемент в прозе писателя отсту- пает перед «национальным». Тема России заботит его больше темы Человека. Но этот взгляд во многом обманчив. Национальные характеры интересуют Горького прежде всего как загадочные и порой непостижи- 96
Максим Горький мые проявления человеческой индивиду- альности. Человек как творение — вот что в первую очередь важно для него. Безуслов- но, в это время творчество Горького на- прочь теряет абстрактный оттенок, кото- рый чувствовался в раннем творчестве и вызывал порой справедливые замечания Чехова, Толстого, Короленко, Михайлов- ского. Но в целом внутренняя идеология творчества остается прежней: русские ха- рактеры волнуют Горького не только и не столько сами по себе, но как выражение (и положительное, и отрицательное) одной из граней всечеловеческого единства. С этой точки зрения интересно также оценить драматургию Горького периода с 1907 по 1917 год («Последние», «Чудаки», «Встреча», «Васса Железнова» (первый ва- риант), «Фальшивая монета», «Зыковы», «Старик»). В отличие от ранних пьес (осо- бенно драмы «На дне»), они не вызвали ши- рокого интереса публики и критики. Тем не менее критика признавала, что пьесы не лишены «живого и современного интере- са... как кусок, вырванный из нашей совре- менной действительности, вырванный при- том же рукою чуткого и мыслящего наблю- дателя». О действующих лицах «Чудаков» писа- ли: «Что за дивная женщина Елена! Какой размашистый, безалаберный, одаренный и живой этот Мастаков, этот русский худож- ник перекати-поле...» Прежде всего внима- ние читателей и зрителей привлекала не столько идейная сторона пьес, как это было с ранней драматургией Горького (от «Ме- щан» и «На дне» до цикла пьес об интелли- генции и «Врагов»), сколько неповторимая галерея характеров, будто перешагнувших из жизни на сцену. Легко заметить, при всей близости авто- ра к изображаемым людям во взгляде его есть некоторая отстраненность художника от предмета описания. Образ «проходяще- го», возникающий в цикле «По Руси», как бы выступает посредником между автором и его персонажами; связывает их и в то же время разделяет. Даже взгляд мальчика Алеши на бабушку и дедушку в повести «Детство» не лишен отстраненности; он словно изучает и сравнивает их, что и по- зволило, например, Мережковскому оце- нить повесть не как автобиографию, но как символическую концепцию «не свя- той» Руси. В своих английских лекциях русский князь, эмигрант Д. П. Мирский заметил, что автобиография Горького — одна из са- мых странных в мире. Особенность художе- ственной манеры автора состоит в том, что он меньше всего занят собственной биогра- фией и больше обращает внимание на окру- жающих его людей. Они-то и есть главные персонажи этой автобиографии, а образ ме- муариста — только посредник между ними и писателем. «Эта книга (автобиографический цикл. — П. Б.) о чем угодно, кроме личности самого авто- ра. Его личность — только предлог, чтобы дать удивительную галерею портретов. Самая выдаю- щаяся черта Горького — поразительная убеди- тельность описаний. Он весь обращается в зрение, и читатель видит, словно живые, яркие и цель- ные характеры... Автобиографический цикл не- изменно производит на иностранца... впечатле- ние безнадежного мрака и пессимизма, но мы, привыкшие к менее условному и сдержанному ре- ализму, чем реализм Джорджа Элиота, не можем разделить этого чувства. Горький — не песси- мист, а если пессимист, то его пессимизм не име- ет никакого отношения к его думам о России, но, скорее, к его хаотической социальной филосо- фии. Как бы то ни было, автобиографический цикл Горького показывает мир уродливым, но не безнадежным — просвещение, красота и состра- дание должны спасти человечество». Все это позволяет отнести автобиографи- ческий и национальный циклы в творчест- ве Горького к его главной и сквозной теме: положение человека в мире, трагедия зем- ного существования. Недаром именно в эти годы он создает рассказ «Рождение челове- ка», открывающий цикл «По Руси», кото- рый серьезно выделяется на фоне собствен- но «национальной» темы и, несомненно, носит экзистенциальный характер. Вот ро- дился не просто ребенок, родился Человек. Что ждет его в мире? Кем он станет и кем мог бы стать? Тема ребенка, будущего Человека, не- ожиданно получает трагическое разреше- 4 3<u. 848 97
Русские писатели XX века ние в рассказе «Страсти-мордасти» (цикл «По Руси»). Вспоминая о днях своей юнос- ти, когда он работал разносчиком баварско- го кваса и однажды познакомился с мало- летним сыном больной проститутки, обез- ноженным мальчиком, Горький не может скрыть простой человеческой жалости и обиды на жестокий в отношении к ребенку мир. В то же время эта жалость ему самому, видимо, представлялась бессильной (не ре- шающей проблем), и потому рассказ завер- шается на пессимистической ноте: «Я быст- ро пошел со двора, скрипя зубами, чтобы не зареветь». Главный персонаж рассказа «Губин» за- хватывает воображение читателя странно- стью, неповторимостью своей личности. Од- нако сам автор достаточно суров в отноше- нии к нему, о чем в конце концов прямо говорит (светит «светом гнилушки»). В рас- сказе «Нилушка» показан народный пра- ведник. И показан настолько художествен- но выразительно, что нельзя не быть захва- ченным глубиной этого образа. Но сам автор (в отличие от Лескова, зато вполне в согласии с Буниным) не любит народных странников, юродивых и проч., которые, по его мнению, ослабляют в народе волю к жизни, отвлекают от борьбы за достойное существование. Ему ближе еретики, а не праведники. Подобная «сшибка» художественного и публицистического элементов постоянно встречается в произведениях писателя 1905—1917 годов и наглядно свидетельст- вует о глубоком противоречии между Горь- ким-художником и Горьким-публицистом. Горький-публицист смотрел на Россию строгим и часто осуждающим взглядом, ибо особенности русского национального характера плохо вписывались в идею «кол- лективного разума», который он принима- ет как единственный мировоззренческий догмат. По мнению Горького, «русский человек всегда ищет хозяина, кто бы командовал им извне, а ежели он перерос это рабье стрем- ление, так ищет хомута, который надевает себе изнутри на душу, стремясь опять-таки не дать свободы ни уму, ни сердцу». Русский человек — прекрасный матери- ал для художника (позже в «Заметках из дневника» Горький признает, что русский человек — это наиболее привлекательный материал для писателя), но для победы «коллективного разума» он едва ли не «вредное» явление — к такому крайнему выводу иногда приходит Горький в публи- цистике. В декабре 1915 года в журнале «Лето- пись», возглавляемом писателем, появи- лась его статья «Две души», целиком по- священная теме русского национального характера. «У нас, русских, две души, — писал он, — од- на от кочевника-монгола, мечтателя, мистика, лентяя... а рядом с этой бессильной душой живет душа славянина, она может вспыхнуть красиво и ярко, но недолго горит, быстро угасая...» Восток погубит Россию, только Запад может ее спасти! Поэтому «нам нужно бороться с азиатскими на- строениями в нашей психике, нам нужно лечить- ся от пессимизма, — он постыден для молодой на- ции...» Статья прозвучала подобно разорвавшей- ся бомбе на фоне ура-патриотических на- строений, связанных с войной. В редакцию «Летописи» полетели письма, некоторые из них содержали анонимные угрозы. «К ним было приложение, — вспоминал К. Чуков- ский, — петля из тончайшей веревки. Та- кая тогда установилась среди черносотен- цев мода — посылать «пораженцу» Горько- му петлю, чтобы он мог удавиться. Некоторые петли были щедро намылены». Пожалуй, лучше всех оценил статью Ле- онид Андреев. Он заметил, что тотальная критика русской души в устах Горького звучит слишком «по-русски», не имея ни- чего общего с западным типом самокрити- ки. «Не таков Запад, не таковы его речи, не таковы и поступки... Критика, но не само- плевание и не сектантское самосожжение, движение вперед, а не верчение волчком — вот его истинный образ». В письме к Ив. Шмелеву он также заметил: «Даже трудно понять, что это, откуда могло взять- ся. Всякое охаяние русского народа, вся- кую напраслину и самую глупую обыва- 98
Максим Горький тельскую клевету он принимает, как бла- гую истину... нет, и писать о нем не могу без раздражения, строго воспрещенного докторами. Ну его к лысому. А бороться с ним все-таки необходимо... * РЕВОЛЮЦИЯ И ЭМИГРАЦИЯ Как и большинство писателей, Горький с восторгом встретил Февральскую револю- цию и крайне настороженно отнесся к рево- люции Октябрьской. В 1917 году он демон- стративно покидает ряды партии большеви- ков. Дальнейшие события подтвердили опасения писателя. Свое неприятие рево- люционного террора, развязанного больше- виками, он выразил в цикле страстных пуб- лицистических статей, печатавшихся в га- зете «Новая жизнь» и затем объединенных в книге «Несвоевременные мысли» (1918). С 1921 года Горький находится в вынуж- денной эмиграции — сначала в Праге и Берлине, а затем, вплоть до 1928 года — в Сорренто (Италия). Это время в жизни писателя отмечено снижением его политической активности и концентрацией внимания на вопросах твор- ческих. В эмиграции написаны «Рассказы 1922—1924 гг.», повесть «Дело Артамоно- вых» (1924—1925), начато последнее итого- вое произведение — эпопея «Жизнь Клима Самгина». Горький неожиданно для многих начи- нает новые поиски себя как писателя. В письме к Михаилу Пришвину он даже признается, что только теперь по-настоя- щему учится писать. Это, конечно, сильное преувеличение. Но в прозе Горького дей- ствительно появляются новые черты. На- пример, он начинает экспериментировать в области короткой художественной формы, стремясь к максимальной выразительности на минимальном словесном пространстве. Так возникают «Заметки из дневника», на- званные критиком и литературоведом Вик- тором Шкловским «литературой будуще- го». Составленная из коротких фрагмен- тов-воспоминаний, своего рода мемуарного «сора», не пригодившегося для других про- изведений, эта книга представляет собой поразительный по живописности срез рус- ской жизни — странной, загадочной, нево- образимой... КОНЕЦ ГОРЬКОГО В 1928 году, в связи с празднованием своего 60-летия, Горький впервые после отъезда в эмиграцию приехал в СССР. Его встречали на Белорусском вокзале востор- женные толпы людей; но среди них было и немало «людей в штатском» — работников сталинских секретных органов. Народ иск- ренно приветствовал возвращение большо- го русского писателя; но помпезность самой встречи была, конечно, организована Ста- линым. Он нуждался в Горьком, имел на него свои виды. Это было началом нового, последнего пе- риода сложной и запутанной биографии Горького, которая и сейчас остается загад- кой для исследователей. Горький не просто вернулся в Россию, как, например, Куп- рин. Он вернулся, чтобы стать одним из главных идеологов советской власти, оп- равдать своим мировым именем многочис- ленные преступления сталинского режима, но одновременно и спасти многих людей, вытаскивая их из тюрем и лагерей, помочь молодым талантливым писателям. Но была более глубокая причина — ло- гика гуманизма. Она вела Горького от раннего философского романтизма, через «Две души» и книгу «О русском крестьян- стве» (1922), к печально знаменитому сбор- нику о Беломорско-Балтийском канале им. И. В. Сталина и к тому крушению, что он потерпел под конец жизни. Какая связь? По мнению Горького-гума- ниста, «фантастически талантливой» рус- ской нации необходим внешний «рычаг», способный сдвинуть ее с мертвой точки. Од- ним из таких «рычагов* была личность Петра I, которого Горький высоко ценил. Новый толчок России могла дать интелли- генция — «создание Петрово». Не без колебаний Горький поставил на интеллигенцию. Особенно — революцион- ную. И особенно — на большевиков, этих наиболее последовательных сторонников 99
Русские писатели XX века активного отношения к жизни. В первой редакции очерка о Ленине он даже провел параллель между Петром Великим и вож- дем пролетариата. Ленин, как и Петр, «раз- будил Россию, и теперь она не заснет». Но безграничная вера Горького в торже- ство коллективного разума, принятая как единственный догмат, несла в себе серьез- ное противоречие, ибо жизнь развивалась совсем по другим законам. Настоящей ка- тастрофой для Горького оказалась Первая мировая война, этот вопиющий пример коллективного безумия, когда святое имя Человек было низведено до «окопной вши», «пушечного мяса», когда толпа зверела на глазах, когда наконец разум человеческий показал полное бессилие перед событиями. В стихотворении Горького 1914 года есть строки: Как же мы потом жить будем? Что нам этот ужас принесет? Что теперь от ненависти к людям Душу мою спасет? Революция подтвердила худшие опасе- ния писателя. В отличие от Блока, он услы- шал в революционной буре не «музыку», а страшный рев разбуженной стомиллионной народной стихии, вырвавшейся наружу че- рез все социальные запреты и грозившей потопить жалкие островки культуры («Не- своевременные мысли»). Ставка на интеллигенцию провалилась. Он сам оказался буфером между двумя ее лагерями: представителями большевиков, с одной стороны, и старой интеллигенцией, с другой, — не способный обуздать одних и до конца слиться со вторыми. «Он вышел из низов, но вовсе не из рабочего класса и в данный момент скорее связан с цеховой ин- теллигенцией, нежели с рабочим классом. Горький не примыкает, в сущности, ни к одной из существующих внутри интелли- генции группировок. Это обрекает его на сугубое одиночество», — писал в 1918 году в довольно злобной книге о Горьком некто под псевдонимом Эрде. Народ, по мнению Горького, сполна по- казал себя во время Гражданской войны с ее кровавыми ужасами. В книге о «Русском крестьянстве* раздраженный Горький пи- сал: «Жестокость форм революции я объяс- няю исключительной жестокостью русско- го народа». Книга вышла в Берлине и при- влекла внимание западного читателя. «Бей своих, чтоб чужие боялись!» Между про- чим, в ней было немало горьких наблюде- ний над отрицательными сторонами рус- ского характера. Но все-таки симптомати- чен провал социального чутья писателя, попытавшегося свалить все грехи на счет одного крестьянства в виду уже совершен- ных, но еще более готовящихся репрессий против этого сословия. Что же оставалось? Оставалось два пути: либо поверить в ка- кую-то третью силу, способную вывести страну из тупика, либо оказаться, говоря словами самого Горького, «в пустыне неве- рия». Горький-художник выбирает скорее второй путь. Как бы ни пытались в свое вре- мя привязывать его последнюю незавер- шенную повесть — «Жизнь Клима Самги- на» к «критическому» или «социалистиче- скому» реализму, это произведение было и остается вещью с отчетливо выраженной экзистенциальной темой — темой судьбы и положения человека в мире. Но Горький-публицист и Горький-госу- дарственник поступает иначе. Как ни странно, но ответ на вопрос, почему все-та- ки Горький пытался поверить в Сталина, мы найдем в наиболее реабилитирующей его книге — «Несвоевременные мысли». В начале ее, протестуя против отправки на русско-германский фронт сотен тысяч лю- дей, Горький пишет: «Представьте себе на минуту, что в мире жи- вут разумные люди... представьте, например, что нам, русским, нужно, в интересах развития на- шей промышленности, прорыть Риго-Херсонский канал — дело, о котором мечтал еще Петр Вели- кий. И вот, вместо того, чтобы посылать на убой миллионы людей, мы посылаем часть их на эту работу, нужную стране, всему ее народу». Третья сила, способная сделать это, вско- ре объявилась. Сталин! Известно, что Ста- лин читал «Несвоевременные мысли*. Он знал, что делал, когда благословлял Горь- 100
Максим Горький кого с группой в поездку на строительство канала своего имени, столь нужного стра- не, ее народу! Здесь логика гуманизма, раз и навсегда принятая, работала неотвратимо. Раз народ не желает слушать внушения Разума, надо проявить Волю. Раз страна не хочет добро- вольно двигаться к социализму, надо заста- вить ее сделать это. Надо применить такой «рычаг», какой и в страшном сне не мог привидеться гуманисту Горькому прежде. Горький скончался 18 июня 1936 года в Горках под Москвой. Урна с его прахом за- хоронена в Кремлевской стене. Конец Горького был трагичен, и многое в обстоятельствах его смерти неясно до сих пор. Судить Горького, поправлять его — де- ло нехитрое. Гораздо труднее понять под- линный масштаб этой личности, а заодно и оценить великое мужество человека, кото- рый, разумеется, не мог не знать о трагизме своего положения, но ни разу не свернул с дороги, не спрятался, оставаясь всю жизнь центральной фигурой своей эпохи. О своей будущей судьбе Горький дога- дался очень рано. Еще в 1899 году в письме к Чехову он сравнил себя с паровозом, кото- рый мчится в неизвестность: «Но рельс по- до мной нет... и впереди ждет меня круше- ние. Момент, когда я зароюсь носом в зем- лю — еще не близок, да если б он хоть завтра наступил, мне все равно, я ничего не боюсь и ни на что не жалуюсь».
A. M. Марченко Сергей Александрович Есенин (1895—1925) «НУ, А Я КРЕСТЬЯНСКИЙ СЫН» Сергей Александрович Есенин родился в 1895 году 3 октября по новому стилю в селе Константиново Рязанской губернии. В поэ- ме «Черный человек* поэт называет свою семью «простой, крестьянской». На самом деле была она далеко не простой, а главное, не совсем уже и крестьянской. Ни Москва, ни Петербург испокон веку не могли обслужить себя собственными силами, потому и выманивали из близ- лежащих краев недостаточных крестьян, превращая их, как сказали бы сейчас, в «лимитчиков». Один из героев хроники В. А. Гиляровского «Москва и москвичи» рассказывал автору: «Вот я еще в силах ра- ботать, а как отдам все силы Москве — так уеду к себе на родину. Там мы ведь почти все москвичи... Они не только те, которые родились в Москве, а и те, которых дают Москве области. Так, Ярославская давала половых, Владимирская плотников, Ка- лужская булочников. Банщиков давали три губернии». Среди трех банных провинций была и Рязанская, и это не единственная ее специ- ализация — у здешних крестьян, не в при- мер здешним же помещикам и многочис- ленным монастырям, было слишком мало пахотной земли, и им, чтобы выжить, при- ходилось осваивать не одну, а несколько нужных городу профессий. Односельчане Есенина, как и его отец, устраивались в ос- новном по торговой части. Но это те, что по- смирнее. Рисковые и азартные, к примеру, дед поэта по матери Федор Титов, станови- лись «корабельщиками»: приобретали в собственность баржи — единолично или ар- телью, на паях, — на них и доставляли в обе столицы простой продукт — и лес, и сало, и овес, а главное — сено (по всей пой- ме Оки — лучшие в Европейской России за- ливные луга). Однако даже в этом ряду среди времен- ных москвичей и сезонных петербуржцев семья Есениных выделялась малоземельем, сильно отклоняясь от средней нормы. Уже дед Сергея Александровича по отцу Никита Осипович на том клочке земли, какой при- обрел после женитьбы, ничего, кроме вы- нужденно «двухэтажной» избы (внизу — помещение для скотины и что-то вроде ам- бара), уместить не смог. В еще более стес- ненном положении оказался его сын Алек- сандр. С двенадцати лет, после смерти отца, он и жил, и работал в Москве сначала маль- чиком, а потом старшим приказчиком в мясной лавке купца Крылова; на эти-то крыловские, торговые, деньги и кормилась семья. Корова и огород (лошади не было) служили лишь подспорьем. Не было у Есе- ниных и собственного сада, хотя у соседей, что справа, что слева, сады имелись. Да что сад — огород и тот на выселках, вдалеке от подворья. И вот что еще важно. Прижи- мистые и хозяйственные константиновцы («владельцы землей и скотом») смотрели на городские заработки и многомесячные от- лучки из деревни как на отхожий промы- сел, помогающий расширить земельный на- дел, тогда как Александр Никитич, удив- ляя и смеша односельчан, вкладывал все, что удавалось скопить, не в землю, а в дом. 102
Сергей Александрович Есенин То часы городские привезет, то красивую лампу, то венские стулья... Первой же его заботой, а, следовательно, и основным рас- ходом было образование детей, благо все трое, и Сергей, и Екатерина, и Александра, подрастали на редкость способными — «жадными на ученье». Это по настоянию отца, а не матери и ее властной и авторитет- ной в деревне родни старшего, Сергея, по окончании Константиновской четырехлет- ки определили в Спас-Клепиковскую учи- тельскую школу. К тому же Александра Никитича, сызмала оторванного от земли и не отличавшегося крепким здоровьем, крестьянская работа утомляла. Младшая из его дочерей вспоминает: «Приезжая домой только в отпуск, он не умел ни косить, ни пахать, ни молотить. Даже лошадь запрячь не умел. Да и сил у него не было... Созна- вая свою неприспособленность и слабосилие, отец чувствовал себя не на своем месте и ходил всегда грустный. Целыми часами сидел он у окна, опер- шись на руку, и смотрел вдаль». Мать поэта Татьяну Федоровну (в деви- честве Титову) неприкаянность и слабоси- лие мужа сильно раздражали, тем сильнее раздражали, что выросла она в семье с иным укладом: братья — ухватистые, уме- лые мужики, а отец — мало что корабель- щик, еще и знатный лошадник, у которого и лучшие в селе лошади, и отменная упряжь. Будь с ее стороны любовь-страсть, может, и обошлось бы, но выдали шестнад- цатилетнюю Татьяну за восемнадцатилет- него Александра не то чтобы насильно, а по сговору да расчету: к той поре, как дочь за- невестилась, Федор Титов разорился и дать за своей любимицей, певуньей-плясуньей достаточное приданое уже не мог, а Сашка Есенин по прозвищу Монах брал девку за- муж за красоту, по любви. Чувствуя, что невестка равнодушна к ее сыну, свекровь изводила молодую попрека- ми, а муж по тихости и мягкости не пере- чил матери, не защищал жену. Кончилось тем, что Татьяна, отдав малолетнего сына в отцов дом, уехала в Рязань. Разлад между родителями не мог не ска- заться на характере заброшенного ребенка, на всю жизнь запомнившего детские оби- ды, выпавшие на «сиротскую» (при живых отце-матери) долю. Особенно часто ссорил- ся Сергей с папашей в ранней юности. Внешне, физически, он походил на отца, пошел, как говорится, мастью в Есени- ных, а не Титовых, и это фамильное сходст- во при разнице интересов и жизненных установок хорошо «унавоживало» почву для постоянных распрей. С матерью ему было проще, потому что Татьяна Федоров- на, чувствуя себя навсегда виноватой перед сыном, в открытую ничего от него и не тре- бовала, ну разве что поворчит, видя, что тот, зачитавшись, отлынивает от мужиц- кой работы. Однако и тут, в отношениях с матерью, имелась тайная причина для дис- комфорта. Дело в том, что, уйдя из деревни и устроившись на работу в Рязани, Татьяна Федоровна, «нагуляв», как судачили в Константинове, внебрачного ребенка, по- просила у мужа официальный развод. Раз- вода Александр Никитич неверной, но лю- бимой жене не дал, в результате незаконно- рожденного мальчика, названного почему- то Сашей (одним именем с постылым супру- гом!), пришлось устроить в «хорошие ру- ки», а Татьяна Федоровна вернулась в де- ревню — не столько к мужу, сколько к до- машнему очагу и к законному сыну. Судя по до сих пор не опубликованным воспоминаниям Александра Ивановича Разгуляева (и отчество, и фамилию едино- утробному брату Есенина дала его «воспи- тательница» Екатерина Разгуляева), Сер- гей относился к нему хорошо и жалел мать, вынужденную жить в вечном разлучении с «несчастным дитем». На самом деле все бы- ло куда сложней. Узнав, например, что Татьяна Федоровна тайком видится с Са- шей и потихоньку отдает ему деньги, кото- рые поэт посылал в Константиново на стро- ительство новой взамен сгоревшей избы, Сергей написал отцу такое письмо: «Дорогой отец! Пишу тебе очень сжато... Мать ездила в Москву вовсе не ко мне, а к своему сыну. Теперь я понял, куда шли эти злосчастные 3000 руб. Я все узнал от прислуги. Когда мать приезжала, он приходил ко мне на квартиру, и 103
Русские писатели XX века они уходили с ним чай пить. Передай ей, чтоб больше ее нога в Москве не была». Есенину почти тридцать, а реагирует он на «измену» матери, на то, что та приезжа- ла в Москву повидаться со своим сыном, а не с ним! — так, как могут обижаться в первой юности подростки с особо ранимой душой; это-то, кстати, и наводит на мысль, что Есенин куда болезненнее переживал се- мейные неурядицы, чем казалось его сест- рам. Очень тяжело, как опасную болезнь, пе- ренес он и первую разлуку с родимым до- мом, настолько тяжело, что сбежал из Спас-Клепиков; еле-еле уговорили беглеца вернуться, и если б в тот же год он не сдру- жился с одноклассником, серьезным и доб- рым Гришей Панфиловым, у которого в Спас-Клепиках был родительский дом, где Сергея искренне полюбили, вряд ли бы до- терпел «казенный кошт» до учительского диплома. Диплом сельского наставника Есенин (весной 1912 года) все-таки получил, но от распределения в деревенскую школу при самом искреннем сочувствии к «забитому» и «от света гонимому народу» наотрез отка- зался, несмотря на слезы матери и гнев от- ца, которым очень-очень хотелось, чтобы их сын, такой пригожий да умный, всему селу на зависть, стал учителем. И не пото- му, что боялся «пропасть в глуши», а пото- му, что уже понял, что он — поэт. Думать и говорить стихами первенец Татьяны и Александра Есениных начал лет с девяти, а «пробуждение творческих дум* почувствовал еще раньше. Детские стихи Есенина не сохранились, поскольку никто из взрослых их не записывал, можно, одна- ко, предположить, что две изумительные миниатюры, которые Сергей Александро- вич неожиданно вспомнил в 1925 году, ког- да готовился его госиздатовский трехтом- ник, — «Там, где капустные грядки...» и «Вот уж вечер...», — сложены, во всяком случае вчерне, еще в детстве, до того, как мальчик научился бегло читать и писать. А вот потом с ним случилось то, что неред- ко случается с талантливыми подростками на перепутье между отрочеством и первой юностью: он стал слишком уж прилежно копировать поэтов, которыми восхищались взрослые и образованные люди его непо- средственного окружения. Переехав в 1912 году на жительство в Москву, Сергей хотел скорее начать зараба- тывать деньги, чтобы не сидеть на роди- тельских харчах. Сменив несколько явно не подходящих ему «рабочих мест» (кон- торщик в той же мясной лавке, где служил Александр Никитич, экспедитор в книгоиз- дательстве «Культура»), нашел-таки при- личную работу (устроился помощником корректора при типографии знаменитого на всю Россию издателя массовой литературы Сытина), а кроме того, установил связи с Суриковским музыкально-литературным кружком, деятельно и умело опекавшим талантливых выходцев из народа. Легко приспособившись к общему в этом полусамодеятельном литобъединении сти- лю, Есенин уже через несколько месяцев чувствовал себя здесь настолько своим, что принял участие в составлении и обсужде- нии программы собственного журнала су- риковцев «Друг народа», там же напечатал стихотворение «Узоры». Годом ранее его начал полегоньку публиковать и еще один тонкий журнальчик для детей — «Мирок*. Что до серьезных толстых ежемесячни- ков, то они глухо молчали, хотя Сергей Александрович регулярно отправлял по разным редакциям подборки своих новых произведений. Словом, усилия явно не со- ответствовали результату: Москва, при- ютив честолюбивого провинциала, не спе- шила признать в нем оригинальный талант и упорно не выделяла среди начинающих ♦самоучек». Конечно, Есенин слишком ве- рил в себя, в славную «будущность» («что я буду богат и известен и что буду я все- ми любим»), чтобы не солоно хлебавши вер- нуться в свои «рязани». Но временами ста- новилось невмочь — теснота, бедность... И в деревне перебивались с хлеба на квас, но там пусть и небогатый, все же свой дом, а здесь? Сырой угол! Однажды, поддавшись тоске, он даже хлебнул уксусной эссенции, 104
Сергей Александрович Есенин к счастью, испугался и тут же стал пить мо- локо. Из тяжелого душевного кризиса юношу вывело знакомство с милой и доброй Анной Изрядновой. Опытный корректор, Анна .по- могала Сергею овладевать азами новой для него профессии, она же уговорила записать- ся вольнослушателем в народный универси- тет им. А. Л. Шанявского (осень 1913 года). Она и не заметила, как влюбилась. В церкви молодые люди не венчались: собрав пожит- ки, Сергей просто переехал в снятую Анной квартирку, маленькую, но светлую и опрят- ную. В декабре 1914 года Анна родила от Есенина мальчика, названного по иници- ативе девятнадцатилетнего отца Юрием. Ес- ли верить Александру Разгуляеву, Татьяна Федоровна, узнав, что подруга старшего сы- на беременна, пыталась усовестить Сергея: дескать, ежели обрюхатил девку, женись. И ее подначивала: требуй. Но Анне такое и в голову не приходило: какой из Сергея муж? А ребенка сама поднимет, не безрукая и го- лова — на плечах... Никакого следа в жизни Есенина мать его первого ребенка, по видимости, не оста- вила. Да и вообще женщины в драме его судьбы никогда не играли главных ролей, как это было у Блока или Тютчева. У него и стихов, описывающих конкретную любов- ную ситуацию, практически нет. За исклю- чением разве что цикла «Любовь хулига- на», посвященного актрисе Августе Микла- шевской, но именно с этой женщиной настоящего житейского романа у Сергея Александровича как раз и не было. Но все они — «кого любил и бросил», хотя бы тенью промелькнули в его лирике, так что не исключено, что концовка знаменитого стихотворения 1916 года «Гаснут красные крылья заката...*, пусть и «легкокасатель- но», но связана с образом его первой граж- данской жены — спокойной, ласковой, кроткой, ответившей на мимолетную при- вязанность будущего поэта, верной и нетре- бовательной: Не с тоски я судьбы поджидаю. Будет злобно крутить пороша. И придет она к нашему краю Обогреть своего малыша. Снимет шубу и шали развяжет, Примостится со мной у огня... И спокойно и ласково скажет. Что ребенок похож на меня. Но пока, до марта 1915 года, в тихой комнатке за Серпуховской заставой моло- дые люди живут вместе, соблюдая види- мость семейственности: Анна растит себе сына, а Сергей — растит себя поэтом. Сделав несколько неудачных попыток преобразить в стихи жизненный материал, какой преподносила новоиспеченным горо- жанам бурно европеизировавшаяся Моск- ва, Есенин, в отличие от почти ровесников по поэтическому поколению, Владимира Маяковского и Игоря Северянина, тоже, кстати, провинциалов, выросших в него- родской глуши, — уже к концу 1913 года твердо решил: он будет писать только о де- ревенской Руси, а чтобы не затеряться в не слишком могучей кучке деревенщиков-са- моучек, кроме направления творческого пути, срочно выработает еще и философиче- ский план построения поэтического мира. Именно мира, на меньшее, даже в долгих спорах с самим собой, Есенин не соглашает- ся и термин построение употребляет не всуе, ибо убежден: поэтическое произведе- ние и растет, будто дерево или злак, свобод- но и раскидисто, и в то же время строится, как «изба нашего мышления», по строго рассчитанному чертежу. Однако, оглядевшись, сообразил: в Москве, бездушном, буржуазном городе, «где люди большей частью волки из корыс- ти» (из письма к Грише Панфилову. — А. М.), ему не найти ни истинных цените- лей деревенских, резедой и мятой вскорм- ленных стихов, ни просвещенных мецена- тов-издателей. В том же письме поэт при- знается товарищу ранних лет: «Думаю во что бы то ни стало удрать в Питер». Надо отдать должное есенинской инту- иции: тогдашняя Москва, только что уса- дившая на поэтический трон Игоря Северя- нина — короля на новых русских ориенти- рованной поэзии, Москва, со сладким ужасом глазеющая на желтую кофту Ма- 105
Русские писатели XX века яковского, и в самом деле ничуть не нужда- лась в открывателях Голубой Руси. Пока Гриша Панфилов был жив (он умер от туберкулеза в феврале 1914-го), план по- бега из бездушной Москвы в северную сто- лицу был тайной двоих, но уже летом 1914 года Есенин стал говорить об этом от- крыто — имею, мол, намерение переехать в Питер насовсем. И добавлял: «Пойду к Бло- ку. Он меня поймет». На первый взгляд уверенность никому не известного «самоуч- ки», что знаменитый автор «Стихов о Пре- красной Даме» примет участие в его лите- ратурной и человеческой судьбе, представ- ляется, мягко говоря, опрометчивой. Блок той поры (1913—1915 годов) — это «Ям- бы», «Кармен», это такие угрюмые стихи, как «Перед судом», «Грешить бесстыдно, беспробудно...», то есть сугубо городской, сосредоточенно петербургский поэт. Но дело-то в том, что Есенин по наивнос- ти совсем не этого, взрослого и усталого «уг- рюмца» собирался разыскивать в Петрогра- де. Ему нужен был другой Блок — 25-лет- ний! Тот, кто чуть ли не десять лет назад в маленьких эссе «Краски и слова» (1905) и «Девушка розовой калитки и муравьиный царь» (1906) предсказал неизбежность появ- ления нового поэта. Только новый, с поля пришедший художник найдет свежие кра- ски и слова для выражения смертной любви россиянина к бедной своей родине и неведо- мо каким — чудесным, колдовским — спо- собом добудет затонувшее в недрах ее болот и суглинков «поющее золото». Больше того: не кто иной, как Блок, предсказав неизбеж- ность вспышки на русском литературном небе ослепительно-яркой звезды, назвал по имени темы, сюжеты, ключевые образы пер- вой есенинской книги. Провидчески, напе- ред, в блистательной прозе 1906 года — «Безвременье»: «Пляшет Россия под звуки длинной и унылой песни о безбытности... Где-то вдали заливается голос или колокольчик, и еще дальше, как рука- вом, машут рябины, все обсыпанные красными ягодами. Нет ни времени, ни пространств на этом просторе. Однообразны канавы, заборы, избы, ка- зенные винные лавки, не знающий, как быть со своим просторным весельем, народ, будто удалой запевало, выводящий из хоровода девушку в красном сарафане. Лицо девушки вместе смеет- ся и плачет. И рябина машет рукавом... Вот рус- ская действительность — всюду, куда ни огля- нешься, — даль, синева и щемящая тоска неис- полнимых желаний. Когда же наступит вечер и туманы оденут окрестность, — даль станет еще прекраснее и еще недостижимее». И предположить невозможно, что знаме- нитое это эссе, так же, как написанное в том же эстетическом и эмоциональном ре- гистре стихотворение «Осенняя воля» (1905), прошли мимо Есенина. Чересчур пристально и ревниво следил он за творче- ством Блока, слишком прилежно учился у него «лиричности». «Блок и Клюев научи- ли меня лиричности», — скажет он в 1925 году. К тому же студенты народного университета им. А. Л. Шанявского стара- лись быть в курсе новых веяний, да и напе- чатано было «Безвременье» в журнале «Зо- лотое руно» — дорогом, престижном и по- тому особо бережно и долго хранимом (библиотека в народном университете ста- раниями его учредителей была отменной). Во всяком случае, готовясь удрать в Пи- тер, Есенин явно «ломает» свою прежнюю, ориентированную на вкусы суриковцев и Е. М. Хитрова, поэтику. Московский зна- комый Есенина, литератор Д. Семеновский, вспоминает, что ранним летом 1914 года Сергей говорил ему: «Напишу книжку сти- хов под названием «Гармоника». В ней бу- дут отделы: «Тальянка», «Ливенка», «Че- репашка», «Венка». Замысел не лишен оригинальности: только художник с абсо- лютным поэтическим слухом мог сделать столь тонкое «распределение», ибо на слух более грубый и примитивный, между, ска- жем, «Тальянкой* или «Ливенкой», или «Венкой» (разновидности гармоники) раз- ницы принципиальной нет, тем более, что речь идет не о песнях в буквальном смысле, а о произведениях вербальных, пусть и с сильно выраженным напевным, мелодиче- ским началом. План этот не был осуществ- лен. Вместо «Гармоники» Есенин написал «Радуницу», книгу, созданную под могу- чим внушением и очарованием молодого Блока. 106
Сергей Александрович Есенин В «Радунице» Есенин словно бы восполь- зовался той картиной провинциальной Руси, которую Блок создал в «Безвре- менье», — и как философическим планом, и как замечательно точно найденной рас- становкой (любимое есенинское слово) «предметов земных вещей», пустот и плот- ностей, композиционных равновесий и не- равновесий, соблазнов плоти и устремле- ний духа, вплоть до сочетания цветовых пятен. Как строили древнерусские зодчие? Чертили на земле или на бересте план — назывался он «вавилон* и, сообразуясь с «вавилоном», при помощи парных, связан- ных гармоническими отношениями саже- ней (сажень с четью) возводили храм. По- добный вавилон Есенин, видимо, и вы- глядел-высмотрел в «Безвременье», и сразу же заработал на полную мощность самый ухватистый из его подмастерьев — стро- итель-звук, в повадке которого смутно брезжит облик именно древнерусского зод- чего, а не современного деревенского плот- ника: На крепких сгибах воздетых рук Возводит церкви строитель-звук. Словом, начиная с осени 1914 году Есе- нин работает, постоянно оглядываясь на Блока. Например, сознательно добивается ощущения сини, простора и дали, синевы особенно — заливая голубизной-голубенью ситцевые свои ландшафты, чтобы уже по этой, то светящейся, нежно-перламутро- вой, то глубокой до черноты сини узнавали его, Есенина, поэтическую страну: «голу- бизна незримой кущи», «в прозрачном хо- лоде заголубели дали», «летний вечер го- лубой», «синий вечер», «синий плат небес» и т. д. С не меньшей изобретательностью, словно прислушиваясь к советам Учителя, сочиняет он и «фигуральности», чтобы «отелить», то есть одеть в плоть образа столь пронзительную у Блока «щемящую тоску неисполнимых желаний»: тогда у Есенина и солончаковая, и журавлиная, и озерная, и вечерняя... А как ухватисто и умело использует он уже в «Радунице», а потом и в «Голубени» открытый автором «Безвременья» эффект взгляда на среднерусский ландшафт сквозь украшающий и поэтизирующий его туман («Когда же наступит вечер и туманы оденут окрестность, — даль станет еще прекрас- нее...»)! Типичный есенинский пейзаж обя- зательно с туманом («даль подернута ту- маном»), его и представить-то трудно без «охлопьев синих рос», потому и краски, не- смотря на изначально простую и даже гру- бую яркость палитры — красный, синий, зеленый да желто-золотой, — сияют и све- тятся, будто одетые перламутром. Запом- нит Есенин, а когда представится случай, использует, и счастливо найденное Блоком сравнение дерева с деревенской девушкой, взмахивающей веткой, как рукавом. Блок: «Как рукавом, машут рябины»; Есенин: «Черемуха машет рукавом». Но, может быть, главный аргумент в пользу предположения — что Есенин, опре- делив себя в подмастерья к мастеру Блоку, учился у него не только лиричности, но и многим другим тайнам поэтического искус- ства, — тематическая перекличка или, как выражался сам Есенин, перезвон его доре- волюционной лирики с выше названными вещами молодого Блока. Какова главная тема «Безвременья» и «Осенней воли»? Ко- нечно же, тема дороги — убегающей, беско- нечной, струящейся по равнинам. Города и те сдвинуты с постоянного места дорогами. Даже в пустынях полей — пунктиры пути. Дороги проложены недавно, обочины зава- лены грудами щебня и вывороченной «кир- кой» мертвой желтой глины. Ни романти- ческих троек, ни песенных ямщиков (голос и колокольчик — где-то там, вдали). Лишь изредка вываливается из придорожного ка- бака на дорогу пьяный хохот. И снова доро- га, дорога, дорога и фигура одинокого пут- ника: «Привычный, далеко убегающий, струящийся по равнинам каменный путь и, словно приросшее к нему, без него не- мыслимое, согнутое вперед очертание чело- века с палкой и узелком». Точно такую же расстановку видим и в большинстве стихотворений «Радуницы» и «Голубени» (и далее уже почти везде). И из- бы, и сама деревня сдвинуты в сторону при- дорожья, а на первом плане: дорога и чело- 107
Русские писатели XX века век дороги — бродяга, странник, богомо- лец, вор, кандальник, прохожий, гуляка праздный, уличный повеса: Пойду в скуфье смиренным иноком Иль белобрысым босяком — Туда, где льется по равнинам Березовое молоко. Или такие примеры. Блок: «Но они (странники. — А. М.) блажен- ные существа. Добровольно сиротея и обрекая се- бя на вечный путь, они идут куда глядят глаза». Есенин1. «Счастлив, кто жизнь свою украсил Бродяжьей палкой и сумой». Блок: «Они как бы состоят из одного зрения, точно шелестят по российским дорогам одни гла- за...» Есенин: «Только синь сосет глаза...» Перечитайте с этой точки зрения лирику Есенина и не без удивления обнаружите, что это еще и род поэтической энциклопе- дии русских дорог и целая галерея портрет- ных набросков людей дороги! «МЕЧТАТЕЛЬ СЕЛЬСКИЙ, Я - В СТОЛИЦЕ» Словом, у Есенина были серьезные осно- вания прийти к Александру Блоку без при- глашения. Согласно легенде, он так и сде- лал: заявившись в дом поэта в маскарадном тулупчике прямо с вокзала, вручил хозя- ину стихи, написанные на отдельных лис- точках и упакованные чуть ли не в деревен- ский платок — узелком. В действительнос- ти по дороге с вокзала (9 марта 1915 года) Есенин оставил Блоку записку: приду-де в четыре часа и по важному делу, а одет был обыкновенно — в городской костюм, куп- ленный в магазине готового платья (так одевались в ту пору хорошо зарабатываю- щие молодые рабочие). Блок встретил московского гостя вежли- во, но сухо-официально, выслушал, впро- чем, внимательно, визит отметил для памя- ти в дневнике: «Днем у меня рязанский па- рень со стихами... Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные...» А вот пред- сказанного им же самим нового поэта с «но- вой свежестью зренья» в талантливом само- родке, увы, не узнал. Да он бы и себя не узнал — прежнего, молодого и дерзкого, ежели б «встретил на глади зеркальной». Того, о котором Анна Андреевна Ахматова почти через сорок лет скажет: «И помнит Рогачевское шоссе разбойный посвист мо- лодого Блока» (Рогачевское шоссе — автор- ская помета к стихотворению «Осенняя во- ля*). За десять почти лет и он переменился, и Россия стала другой: роковой 1914-й стер с лица земли блоковскую, необычайную Русь. Под тяжелым военным небом обезго- лосело в недрах народной души певчее зо- лото, а в далях неоглядных выцвела рус- ская синь... Однако ж и оставлять на улице подаю- щих надежды молодых людей не в прави- лах Александра Александровича, и он пере- правил с соответствующей рекомендацией автора голосистых стихов к Сергею Горо- децкому, тоже поэту и художнику-любите- лю, а через месяц на просьбу «рязанского парня» о новой встрече ответил отказом: дескать, видеться нам не стоит, мне, мол, «даже думать о Вашем трудно, такие мы с Вами разные». Холодную отчужденность Блока и самый воздух замкнутого его дома Есенин истолковал как «снисходитель- ность дворянства», и был не так уж силь- но несправедлив: в процитированную выше дневниковую запись от 9 марта 1915 года Александр Александрович внес еще и реп- лику своей жены Любови Дмитриевны, до- чери Менделеева: «Народ талантливый, но жулик». Отношение Блока ранило Есенина столь глубоко, что рана эта не стала былой и не улеглась до самого смертного часа. Тем сильнее ранило, что снисходительности он наглотался за годы «царщины» вдосталь. Да, его баловали, ему льстили, им любова- лись, но не как равным, а как чем-то экзо- тическим, чем-то вроде расписной дымков- ской игрушки... Поэт Георгий Иванов, когда до эмигрант- ского Парижа дошла весть, что Сергей Есе- нин покончил с собой в ленинградской гос- тинице «Англетер», вспоминая начало его городской и горькой славы, писал: 108
Сергей Александрович Есенин «Из окон этой гостиницы виден, направо за Исаакием, дворец из черного мрамора — дом Зу- бовых. Налево, по другую сторону Мойки, высит- ся здание Государственного контроля... В обоих этих домах в предреволюционные годы бился пульс литературно-артистической жизни и в обо- их частым гостем бывал Есенин. Не раз, вероят- но, сквозь зеркальные окна кабинета графа Ва- лентина Зубова он смотрел на приютившийся на другой стороне площади двухэтажный «Англе- тер». Смотрел, читая стихи, кокетничая, как все- гда, нарочито мужицкой грубостью непонятных слов: Пахнет рыхлыми драченами; У порога в дежке квас. Над печурками точеными Тараканы лезут в паз... Прелестно... Прелестно... Аплодисменты, лю- безные улыбки — Сергей Александрович, Сере- жа... Прочтите еще или, еще лучше, спойте. Вы так грациозно поете эти... как их? Частушки. ...Шелест шелка, запах духов, смешанная рус- ско-парижская болтовня... Рослые лакеи в камзо- лах и белых чулках разносят чай, шерри-бренди, сладости. И среди всего этого звонкий голос Есе- нина, как предостережение из другого мира, как ледяной ветерок в душистой оранжерее...» По всей вероятности, с теми же или по- добными воспоминаниями связана и поэти- ческая автобиография Есенина — стихотво- рение «Мой путь», которое он написал в 1925-м, в год своего юбилея (10 лет литера- турной деятельности): Россия... Царщина... Тоска... И снисходительность дворянства. И вот в стихах моих Забила В салонный вылощенный Сброд Мочой рязанская кобыла. Разумеется, слова салонный вылощен- ный сброд по отношению к завсегдатаям литературно-артистических собраний «в пышном доме графа Зубова» чересчур субъ- ективны. В дореволюционные времена Есе- нин таких грубых выражений не употреб- лял, хотя своим на столичном Парнасе се- бя, конечно, не чувствовал. Вот что писал он крестьянскому поэту Александру Ширя- евцу в июне 1917 года: «Бог с ними, этими питерскими литератора- ми, ругаются они, лгут друг на друга, но все-таки они люди, и очень недурные внутри себя, а пото- му так и развинченны. Об отношениях их к нам судить нечего, они совсем с нами разные, и мне кажется, что сидят гораздо мельче нашей кресть- янской купницы». Есенин, как видим, почти точно цитиру- ет фразу из обидного письма к нему А. А. Блока («...такие мы с Вами раз- ные...»), но в целом даже в 1917 году отно- шение к столичной элите у него отнюдь не негативное — «люди и очень недурные вну- три себя», и это понятно, ведь несмотря на разность, эти чужаки («романцы» и «запад- ники») не только приветили, но и, выража- ясь нынешним языком, раскрутили его. Больше того, именно петербургские эстеты, а раньше всех Сергей Городецкий, увлекав- шийся идеей культурного панславизма и русским деревенским наивным искусством, приняли рязанского гостя восторженно и всерьез, хотя и под несколько специфиче- ским углом зрения: как долгожданное чу- до, как явление отрока Пантелеймона — стык панславистских мечтаний с голосами, рожденными русской деревней, представ- лялся им, держателям культурного вкуса, «праздником какого-то нового народниче- ства». На новое народничество в Петрограде был спрос. Промышленный бум конца XIX — начала XX века выдвигал Россию в мировые державы и, возбуждая националь- ное самосознание, обострял до накала «но- вой вражды» старую «распрю» западников и славянофилов. Причем по новой расклад- ке ролей и интересов и наперекор традиции славянофильским центром становится Пе- тербург, тогда как Москва решительно раз- ворачивается фасадом к Европе. И чем успешнее богатеет ее буржуазия, вчераш- нее лапотное и бородатое купечество, тем чаще и пристальнее взглядывает она на За- пад. Петербург вводит в моду стиль «ля рюс» — московский купец Щукин покупа- ет картины Матисса и Пикассо. Николай II 109
Русские писатели XX века коллекционирует старинные кокошники и, подавая пример подданным, аплодирует ис- полнительнице народных песен Надежде Плевицкой; Московский Художественный театр, возглавляемый потомственным куп- цом К. С. Алексеевым, он же Константин Станиславский, ставит «Синюю птицу» Ме- терлинка. В столь экзальтированной обстановке Есенин, разглядевший в торговом, «раз- битом отхожим промыслом», обыкновен- ном рязанском селе идеальный прообраз России — Голубую Русь, был обречен на успех, как и несколькими годами ранее Ни- колай Клюев, рачительный охранитель за- поведных сокровищ северной старины. Вес- ной 1915 года олонецкого песнопевца в сто- лице не было; по совету Городецкого, заранее предвкушавшего эффект, который произведет дуэт столь сильных природных голосов, Сергей Александрович отправил в Вытегру письмецо. Клюев откликнулся, и с осени «народный златоуст» (Клюев) и «на- родный златоцвет* (Есенин) на всех неона- роднических вечерах и посиделках высту- пают неразлучной парой. В странных их отношениях было много тяжелого — рев- ности, взаимных болей и обид, тайного со- перничества. По всей вероятности, именно Клюев, опасаясь, как бы столичные душе- ловы не отняли у него «Сереженьку», не сманили на свою «голубятню» «белого го- лубя», исподволь, но властно и твердо подо- гревал в нем неприязнь к литературному «дворянству». Вот что писал этот «хитрый умник* Есенину в августе 1915 года, еще до личного знакомства: «...Мы с тобой козлы в литературном огороде и только по милости нас терпят в нем... Особенно я боюсь за тебя... Твоими рыхлыми драченами объелись все поэты, но ведь должно тебе быть по- нятно, что это после ананасов в шампанском... Быть в траве зеленым, а на камне серым — вот наша с тобой программа, — чтобы не погибнуть. Знай, свет мой, что лавры Игоря Северянина ни- когда не дадут нам удовлетворения и радости твердой, тогда как любой петроградский поэт чувствует себя божеством, если ему похлопают в какой-нибудь «Бродячей собаке»... Я холодею от воспоминаний о тех унижениях и покровительст- венных ласках, которые я вынес от собачьей пуб- лики. У меня накопилось около двухсот газетных и журнальных вырезок о моем творчестве, кото- рые в свое время послужат документами, — веще- ственными доказательствами того барско-интел- лигентского, напыщенного и презрительного взгляда на чистое слово и еще того, что Салтычи- хин и аракчеевский дух до сих пор не вывелся да- же среди лучших из так называемого русского об- щества. Я помню, как жена Городецкого в одном собрании, где на все лады хвалили меня, выждав затишье в разговоре, вздохнула, закатила глаза и потом изрекла: «Да, хорошо быть крестьяни- ном». Подумай, товарищ, не заключается ли в этой фразе все, что мы с тобой должны возненави- деть и чем обижаться кровно? Видите ли — не ва- жен дух твой, бессмертное в тебе. А интересно лишь то, что ты, холуй и хам-смердяков, загово- рил членораздельно». Уже по этому тексту понятно, что Есени- ну, — с его внешне податливым, мягким, а внутренне крайне независимым характе- ром, — было совсем не легко выносить властный деспотизм «старшего брата». И тем не менее даже тогда, когда их творче- ские пути круто разошлись, благодарность осталась; при всей своей житейской безала- берности Сергей Александрович принадле- жал к той редкой породе людей, кто не за- бывает ни одной оказанной когда-то помо- щи. Регулярно, даже из-за границы, посылал он Клюеву продуктовые посылки, официально именовал учителем, в одном чине с Блоком («Блок и Клюев научили ме- ня лиричности»), в письмах был неизмен- но почтителен и сдержан, но знакомым жа- ловался: «Ей-богу, пырну ножом Клюева». Клюев не давался, ускользал, обманы- вал, сбивал с толку. Клюева Есенин не по- нимал: то гневался на «смиренного Мико- лая»: дескать, «ладожский дьячок» обол- гал русского мужика, приписав не свойственный крестьянину «шовинизм», то завидовал: «олонецкий знахарь» хорошо знает деревню. А вот самое начало их по- жизненной дружбы-вражды и запомни- лось, и вспоминалось почти идиллическим: Тогда в веселом шуме Игривых дум и сил Апостол нежный Клюев Нас на руках носил. 110
Сергей Александрович Есенин Не без помощи Клюева (у нежного апос- тола — надежные связи в придворных кру- гах) Есенину удалось избежать отправки в действующую армию: сначала он получил отсрочку от призыва, а затем, весной 1916 года, влиятельные покровители «сми- ренного Миколая» пристроили «вербного отрока» санитаром в Царскосельский лаза- рет, который патронировала императрица. Зимой 1915 года Клюев по настойчивой просьбе своего «Сереженьки» познакомил его с Ахматовой. На прощание Анна Андре- евна подарила застенчивому гостю оттиск из журнала «Аполлон» с поэмой «У самого моря», а Клюев рассказал по дороге, что у жены Гумилева роман с живущим за мо- рем, в Англии, офицером Борисом Василье- вичем Анрепом; роман односторонний, Ан- реп ее не любит; вот почему хозяйка так грустна и так похожа на монашенку, хотя ее «Четки» и гремят по всей России. Неожиданно для себя визитеры застали дома и Гумилева: Николай Степанович пос- ле ранения, встреченный литературным Петроградом как герой, находился в закон- ном отпуске. Награжденный Святым Геор- гием за храбрость и уже в офицерском зва- нии, войну он начинал солдатом и на фронт, хотя был освобожден «по зрению», ушел добровольно. Есенин же, напоминаю, будет зачислен санитаром в Царскосель- ский госпиталь лишь в апреле следующего года. В глазах крайне патриотично настро- енной Ахматовой (как раз в эти месяцы она даже с давним своим поклонником Георги- ем Чулковым всерьез рассорилась из-за его «пацифизма») отлынивание от войны де- ревенского здорового парня не украшало. Естественно, вслух сие сказано не было, но подразумевалось. К тому же, прочтя дарст- венные надписи (Гумилев презентовал гос- тям свой сборник «Чужое небо»), Есенин раздосадовался: супруги, не сговариваясь, написали одну и ту же дежурную фразу: «Память встречи». Это ли не доказательст- во снисходительно-небрежного, сверху— вниз отношения? Из воспоминаний современников извест- но, что Есенин, много ожидавший от зна- комства со знаменитой женщиной-поэтом, вернулся из Царского Села крайне разоча- рованным и при этом никак не мог внятно объяснить причину своего настроения. Счи- тается, что дело было в том, что именитые царскоселы отнеслись к прочитанным Есе- ниным стихам без особого энтузиазма. Но на какой особый энтузиазм со стороны пер- вой лирической пары тогдашнего Петрогра- да мог рассчитывать в декабре 1915 года на- чинающий стихопевец, напечатавший в столичной периодике всего несколько голо- систых стихотворений? Особенно от Анны Андреевны после триумфального успеха ее «Четок»? Кроме того, Есенин приходил к Ахмато- вой в гости не один, с Клюевым, а Клюев к концу 1915 года повсеместно и повсесердно утвержден в ранге лидера крестьянской купницы; естественно, что к нему в первую очередь и было обращено внимание хозяев. Знаменитая певица, исполнительница на- родных песец Надежда Васильевна Плевиц- кая вспоминает: «...Клюев бывал у меня. Он нуждался и жил вместе с Сергеем Есениным, о котором всегда го- ворил с большой нежностью, называя его «злато- кудрым юношей». Талант Есенина он почитал высоко. Однажды он привел ко мне «златокудро- го». Оба поэта были в поддевках. Есенин обличь- ем был настоящий деревенский щеголь, и в его стихах, которые он читал, чувствовалось подра- жание Клюеву. Сначала Есенин стеснялся, как девушка, а потом осмелел и за обедом стал под- трунивать над Клюевым. Тот ежился и втягивал голову в плечи, опускал глаза и разглядывал пальцы, на которых вместо ногтей были попереч- ные, синеватые полоски. — Ах, Сереженька, еретик, — говорил он тон- чайшим голосом». Но Надежда Васильевна своя, деревен- ская, при ней можно и осмелеть, тогда как мадам Гумилева — барыня, а значит, чу- жая и в ее присутствии надобно следовать совету старшего брата: быть в траве зеле- ным, а на камне серым. В настоящем смысле слова того, что называется «сослов- ной спесью», за Анной Андреевной не заме- чено, и тем не менее не подлым происхож- дением Ахматова подчеркнуто гордилась, потому, похоже, и не любила распростра- 111
Русские писатели XX века пятым о родословии по отцовской линии. Дескать, со стороны матери — потомст- венное дворянство с экзотической татар- ской княжеской примесью, а вот со сторо- ны отца — сплошной туман. Между тем ни- какого тумана не было: отец Андрея Антоновича Горенко (дед Анны Горенко), причерноморский казак, получил дворян- ство лишь по выслуге лет. В этом отноше- нии они с Гумилевым ровня. Николай Степанович, например, час- тенько рассказывал про колдовское свое детство в наследственном имении в Рязан- ской губернии. На самом деле у Гумилевых родовых имений не было и не могло быть. Степан Яковлевич, отец поэта, сын бедного деревенского рязанского дьячка, в универ- ситет (на медицинский факультет) посту- пил против желания родителя, отмаявшись два года в Рязанской семинарии, учился на «казенные деньги», распределился в Кронштадт и, лишь прослужив четверть ве- ка судовым военврачом, смог на выходное пособие приобрести нечто вроде дачи под Рязанью, где Николай Гумилев подростком и прожил два или три лета. Затем рязан- ское «имение» продали, чтобы купить свой дом в Царском Селе. Заметим кстати: то, что Степан Гумилев купил «имение» не где-нибудь, а именно в Рязанской губернии, да еще и неподалеку от тех мест, где родился и вырос, крайне ха- рактерно для выходцев из «подлого сосло- вия», добившихся на волне демократиза- ции общественных отношений нового соци- ального статуса. Точно так же поступила, к примеру, На- дежда Плевицкая, когда стала богатой и знаменитой: купила земельные угодья ря- дом с родимой деревней, да еще и именно тот клин, что непосредственно граничил с землями местной барыни, дочерям которой в бедном своем деревенском детстве смерт- но завидовала. Вот что пишет царица рус- ской народной песни в созданных уже в эмиграции, в Париже, ностальгических воспоминаниях: «В 1911 году осуществилась моя заветная меч- та; Мороскин лес, по краю моего родного села, ку- да я в детстве, на Троицу, бегала под березку за- плетать венки, стал моей собственностью... Моя усадьба граничила с имением М. И. Рышковой, и мои северные окна выходили на чудесную поляну Рышковых... это была та самая поляна, на ко- торой дед Пармен, стороживший сенокос бары- ни Рышковой, не раз собирался нам, деревен- ским девчонкам, ноги дрекольем переломать, чтобы не повадно было сено топтать... В то время, когда на моей лужайке, помолясь Богу, застучали плотники топорами, а с вокзала обо- зы подвозили красный лес из Ярославской губер- нии, Рышкова уже не жила в своем барском до- ме, за прудом, у плотины, а поселилась в саду, в двух небольших домиках, под соломенной кры- шей. В одном жила сама с пятью дочерьми, а другой сдала мне внаем на летнее время». (Кур- сив мой. — А. М.) Я позволила себе столь пространную ци- тату не только для того, чтобы показать, как хорошо помнили талантливые «выход- цы из народа», откуда они вышли, но и как остро болел в среде художественной интел- лигенции вопрос о социальном происхож- дении, даже слава, причем всенародная, как в случае с головокружительным взле- том Плевицкой, остроту не снимала, ничто, кроме экономического, то есть материально осязаемого реванша не могло эту болевую точку, этот анкетный пунктик притушить и утишить. Не отсюда ли «скаредность» Ша- ляпина, жадное коллекционерство Горько- го, лакированные башмаки и английские костюмы Есенина? «ПОЭТЫ ВСЕ ЕДИНОЙ КРОВИ» Хорошо замаскированного сословного снобизма, продушившего воздух собствен- ного дома господ Гумилевых в Царском Се- ле, Есенин, понятно, не мог не почувство- вать. И тем не менее летом (получив крат- косрочный отпуск, Сергей Александрович уехал к родным, в Константиново) он напи- сал посвященные Ахматовой стихи; пода- рить, правда, не осмелился и даже друзьям не намекнул, к кому стихотворение обра- щено, все-таки сделал все, чтобы в сильно стилизованном портрете, по памяти набро- санном, Анна Андреевна себя непременно узнала. Для этого, во-первых, повторил, с 112
Сергей Александрович Есенин небольшими вариациями, строфу из часто цитируемого ахматовского стихотворения, а во-вторых, как бы ненароком проговорил- ся, что героиня грустит и вздыхает о том, «кто за морем живет и кто от родины далече»: В зеленой церкви за горой, Где вербы четки уронили, Я поминаю просфорой Младой весны младые были. А ты, склонившаяся ниц. Передо мной стоишь незримо. Шелка опущенных ресниц Колышут крылья херувима. Не омрачен твой белый рок Твоей застывшею порою, Все тот же розовый платок Застегнут смуглою рукою. Все тот же вздох упруго жмет Твои надломленные плечи О том, кто за морем живет И кто от родины далече. И все тягуче память дня Перед пристойным ликом жизни. О, помолись и за меня, За бесприютного в отчизне! Читай Анна Андреевна Есенина по- внимательней, непременно узнала бы во второй строфе полузашифрованного посла- ния спрятанную в ней — свою: Так я. Господь, простерта ниц: Коснется ли огонь небесный Моих сомкнувшихся ресниц И немоты моей чудесной. И на то, что тайна ее сердечная, любовь к Анрепу, променявшего «родную страну» на «остров зеленый», известна благодаря сплетникам всему свету, наверняка подоса- довала бы. Но Анна Андреевна в молодости стихов Есенина столь пристально не чита- ла. Она и позже, когда их наизусть тверди- ла вся Россия от красноармейца до бело- гвардейца, продолжала упорно считать его непомерно раздутым стихотворцем. Так что если и проглядывала, то наискосок. Навер- няка ни при какой погоде не читала Анна Ахматова и «Анну Снегину». Да если бы Анна Андреевна хотя бы по- листала поэму, она и на то, что ее герой, бывший холоп, а ныне «знаменитый поэт» зачем-то трогает «перчатки» и «шаль» сне- гинской барыни не могла не обратить вни- мания! Перчатки и шаль? Да это же ее, Ан- ны Ахматовой, а не Анны Снегиной, поэти- ческие «регалии», «значные», узнаваемые, всей читающей и пишущей братии извест- ные — сколько подражательниц тщетно пытались натянуть на неумелые руки ее знаменитые перчатки, накинуть на хилые, сутулые плечи ее легендарную кружевную шаль1. А уж того, что Есенин дерзнул зате- ять с ней, Анной Всея Руси, идеологиче- ский спор — такого выпада ни за что бы не оставила без ответа! Героиня поэмы Есенина, как и возлюб- ленный Анны Ахматовой, осталась «в коро- левской столице», но ему и в голову не при- ходит назвать ее за это отступницей, глав- ное: оба живы, а родина она и есть родина, ее нельзя ни отдать, ни обменять, ибо, как жизнь, как молодость, как первая любовь, дается каждому, но — однажды. Вы живы?.. Я очень рада... Я тоже, как вы, жива. Так часто мне снится ограда, Калитка и ваши слова. Теперь я от вас далеко... В России теперь апрель, И синею заволокой Покрыты береза и ель... Еще более полемичен (по отношению к жестко бескомпромиссной отповеди Ах- матовой) устный ответ героя поэмы на это «беспричинное», с «лондонской пе- чатью» письмо из другой жизни, да еще и от женщины, дважды отвергшей его, и, кажется, потому только, что он не ровня, причем в самом вульгарном, социальном смысле: Когда-то у этой калитки Мне было шестнадцать лет И девушка в белой накидке Сказала мне ласково: «Нет!» ИЗ
Русские писатели XX века Далекие, милые были!.. Тот образ во мне не угас. Мы все в эти годы любили, Но, значит. Любили и нас. Предположение, что в «Анне Снегиной», хотя и в сильно преображенном виде, отра- зились те сложные — несказанные («что не выразить просто словом и не знает на- звать человек») — отношения, какие по- верх всех барьеров связывали поэта и поэтессу — «крестьянина» Есенина и «ба- рыню» Ахматову, основано не на умозри- тельных допущениях. Достоверно известно, например, что в июле 1924 года Сергей Александрович пре- поднес Анне Андреевне вышедший в Ле- нинграде сборник «Москва кабацкая». Эк- земпляр с автографом Ахматова не сохра- нила, но то, что «Москву кабацкую» Есенин дарил ей, запомнила. Запомнила и адрес, по которому приходил даритель: Фонтанка, 18. Кабацкий цикл Ахматовой «не показал- ся», о чем автору, предполагаю, и было ска- зано почти напрямую, когда, через дипло- матический промежуток, он вновь пришел к ней, уже в Фонтанный Дом (Фонтанка, 34) на этот раз с Клюевым и еще с кем-то из спутников по имажинистской тусовке. По всей вероятности, хотел узнать «мнение» — мнение это, судя по всему, в принципе дол- жно бы совпасть с зафиксированным в Дневнике Павла Лукницкого монологом Ахматовой (запись от 27 февраля 1925 го- да): «Сначала, когда он был имажинист, нельзя было раскусить, потому что это было новаторст- во. А потом, когда он просто стал писать стихи, сразу стало видно, что он плохой поэт. Он места- ми совершенно неграмотен. Я не понимаю, поче- му так раздули1 его. В нем ничего нет — он со- всем небольшой поэт. Иногда в нем есть задор, но какой пошлый!» И далее: «Он был хорошенький мальчик рань- ше, а теперь его физиономия! Пошлость! Ни од- ной мысли не видно... И потом такая черная зло- ба. Зависть. Он всем завидует, врет на всех — ни одного имени не может спокойно произнести...» Описывая в тот же день внешность Есе- нина, Ахматова не без брезгливости произ- несла и такое: «гостинодворский». Больше всего Есенина, видимо, задел, должен был задеть намек прямой или кос- венный на его неграмотность («Он местами совершенно неграмотен»). Об этом сви- детельствует рассказанный Ю. Н. Либе- динским эпизод. Либединский (в 1925 го- ду) заметил Есенину, что в его стихотворе- нии «Грубым дается радость...» слово «эфтой» («только вот с эфтой силой в душу мою не лезь») — оборот не литературный («вульгаризм»). Есенин на замечание не отреагировал, оставил «без всякого внима- ния»: «— А как иначе скажешь? С «этою» силой? Однако через несколько дней сам вернулся к затронутому Либединским сюжету: — Помнишь, ты говорил о нарушении литера- турных правил?.. Ну, а тебе известны эти строки: Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд. И руки особенно тонки, колени обняв... — Гумилев? — Мастер, верно? А ведь тут прямое наруше- ние грамматики. По грамматическим правилам надо было сказать: «И руки, которыми ты обняла свои колени, кажутся мне особенно тонкими». Ну, что-то в этом роде... Но «обнявшие коле- ни» — ничего не видно, а «колени обняв» — сразу видишь позу». Споря с Либединским, Есенин мысленно спорил и с Ахматовой, недаром выбрал для примера «поэтической неграмотности» сти- хи Гумилева, ей посвященные. Кстати, по образовательной части слишком уж зада- ваться Ахматовой перед Есениным было не с руки: из трех ее гимназий настоящей можно считать только Киевскую, но в Ки- 1 Раздувание маленького Есенина до размеров «русского гения» было, видимо, для Анны Андре- евны тем более неприятным, что среди тех, кто «раздувал», числились не только люди ее бли- жайшего и сочувствующего окружения, но на- ивернейшие из поклонников и Алексей Толстой, и Тихонов, и Пастернак; Мандельштам и тот дрогнул, восхитившись известным двустишием: «Не злодей я и не грабил лесом, не расстреливал невинных по темницам». 114
Сергей Александрович Есенин еве Анна Горенко проучилась всего год. Есенин же успешно окончил церковно-учи- тельскую школу, дававшую право на по- ступление в Учительский институт, к тому же еще и прозанимался на историко-фило- софском факультете народного университе- та им. А. Л. Шанявского почти три семест- ра. Во всяком случае, писал он по-русски грамотнее Анны Андреевны. И не только по-русски: мог, например, без запинки про- спрягать старославянские глаголы, не пу- тая прошедшее несовершенное с прошед- шим совершенным. Думаю также, что записанная Лукниц- ким фраза Ахматовой: Есенин, раньше, то есть тогда, когда в декабре, под Рождество, 1915 года приходил к ней вместе с Клюе- вым (Царское Село), «был хорошенький мальчик», была сказана не только Павлу Николаевичу, но и бывшему когда-то «кра- сивым и юным» гостю. Был хорошень- кий — стал нехороший, и «Москва кабац- кая» тому подтверждение? Есенин, навер- ное, все-таки спросил: а как же заключаю- щий сборник цикл «Любовь хулигана»? И тем немного смутил хозяйку: до конца кни- жицу Ахматова, похоже, не дочитала, со- славшись в оправдание на то, что при по- стоянных в те месяцы переменах мест жи- тельства дарственный экземпляр куда-то запропастился... Только этим обстоятельст- вом можно хоть как-то объяснить то, что Есенин, не обидевшись — он с книгами и вещами обращался не лучше, — отправил приятеля-имажиниста в срочный поиск «Москвы кабацкой* по питерским магази- нам, но оказалось, что все распродано, а в «заначке» у Сергея Александровича, как, впрочем, и у Анны Андреевны, своих книг не водилось. Однако одно стихотворение Есенина Ахматова прочитала нельзя внимательней, пусть, кажется, лишь четверть века спус- тя, когда совсем плохого поэта вновь ста- ли достаточно широко издавать, и мало что прочитала — приняла, как если бы эти стихи создал человек, родственный и по музе, и по судьбам, больше того, еще и написала автору «поздний ответ», где той же призналась, что она тайно, «волчьей» крови, хотя, казалось бы, уместнее было оглянуться на мандельштамовского «Вол- ка»: Мне на плечи бросается век-волкодав, Но не волк я по крови своей... Но она выбрала как свою позицию Есе- нина. Сравните. Есенин: О, привет тебе, зверь мой любимый! Ты не даром даешься ножу! Как и ты — я, отвсюду гонимый, Средь железных врагов прохожу. Как и ты — я всегда наготове, И хоть слышу победный рожок, Но отпробует вражеской крови Мой последний, смертельный прыжок. И пускай я на рыхлую выбель Упаду и зароюсь в снегу... Все же песню отмщенья за гибель Пропоют мне на том берегу. 1921 Ахматова: Вам жить, а мне не очень, Тот близок поворот. О, как он строг и точен Незримого расчет. Зверей стреляют разно, Есть каждому черед, Весьма разнообразный. Но волка — круглый год. Не плачь, о друг единый, Коль летом и зимой Опять с тропы волчиной Услышишь голос мой. 1959 До конца своих дней Ахматова продол- жала и наедине с собой, в Записных книж- ках, и на людях утверждать, что автор «Волчьей гибели» плохой поэт, тем не ме- нее именно она уже в 1925-м не просто от- кликнулась на его смерть, соболезнуя и пе- чалясь, а единственная среди плакальщи- ков, пусть и с другого берега, пропела песнь отмщения за его гибель: 115
Русские писатели XX века Так просто можно жизнь покинуть эту, Бездумно и безвольно догореть. Но не дано Российскому поэту Такою светлой смертью умереть. Всего верней свинец душе крылатой Небесные откроет рубежи, Иль хриплый ужас лапою косматой Из сердца, как из губки, выжмет жизнь. По всей вероятности, на уровне подсоз- нания все-таки чувствовала, что не права, ведь этот малоприятный молодец-не-ее-вы- бора, с внешностью и повадками «гостинод- ворца», по строчечной сути куда ближе ей, чем, скажем, интеллектуал Мандельштам, не говоря уж о Пастернаке... В стихах, го- варивал Есенин, надо уметь сесть и снять шляпу. Никто, кроме него да Анны Андре- евны, даже в то богатое на поэтические но- вации художественное время этого не умел. Взять хотя бы такие строки: Есенин: «А теперь я хожу в цилиндре и лаки- рованных башмаках...» Ахматова: «Я надела узкую юбку, чтоб ка- заться еще стройней...» Больше того, нигде, кроме, как у никуда «негодного» поэта Есенина Сергея, нет та- кого количества строк, строф, поразитель- но похожих на ахматовские: Ахматова: Хорошо здесь, и шелест, и хруст; С каждым утром сильнее мороз, В белом пламени клонится куст Ледяных ослепительных роз. 1922 Есенин: Хороша ты, о белая гладь, Греет кровь мою легкий мороз, Так и хочется к сердцу прижать Обнаженные груди берез. 1916 Естественно, о сознательном заимствова- нии и речи быть не может, скорее надо вспомнить о поразительном свойстве Анны Андреевны: поймать на лету обрывок пле- нительной поэтической мелодии и сделать из летучего «сора» стих; а ловит из воздуха Ахматова только то, что приятно уху ее и глазу. Вот и тут: присвоила ландшафтную часть и интонационный напев и — отсекла как чужеродное есенинскую, крайне инди- видуальную языческую образность — «об- наженные груди берез». Впрочем, кое-ка- кие из «фирменных» его метафор, как вы- ясняется, вовсе не казались ей слишком уж экзотическими, допустим, такая: Есенин: «Как васильки во ржи, цветут в лице глаза...» (1920). Ахматова: «Там милого сына цветут василь- ковые очи...» (1922). Или: Есенин: «Режет сноп тяжелые колосья, как под горло режут лебедей...» (1921). Ахматова: «А к колосу прижатый тесно колос с змеиным свистом срезывает серп...» (1917). Впрочем, в последнем примере приори- тет изображения жатвы как побоища (мас- сового убийства) принадлежит не Есенину, а Ахматовой, и хотя источник образа фольклорен (сражение — кровавая жатва), его истолкование и применение сугубо ин- дивидуальны. В народной поэзии жатва ежели и убийство, то ритуальное (сродни жертвоприношению), а смерть на поле бра- ни — жатва всегда не напрасная («за Землю Русскую»). Ни у Ахматовой, ни у Есенина этого мотива, искупающего (в народном творчестве) суровую жестокость государ- ственного насилия над живой жизнью («где весь смысл—страдания людей»), нет. Ан- тиимперский образ в «военной поэзии» Ах- матовой тем более интересен, что в первые годы русско-немецкой войны она, как уже упоминалось, настроена была «патриотич- но» — за войну до победы (если чуть ли не треть России отправили под немецкие пули — умирать, нельзя отнимать у обре- ченных на смерть последнее — веру в то, что воюют они не за «чей-то чужой инте- рес», а «за отечество»). Однако первой ре- акцией на 19 июля 1914 года была все-таки лишенная и намека на великодержавные эмоции простая картина проводов вчераш- них крестьян, а ныне рекрутов, на большую и страшную войну, написанная наверняка с натуры — известие о войне с «германцем» и 116
Сергей Александрович Есенин о мобилизации застало Анну Андреевну в Слепневе: Над ребятами стонут солдатки. Вдовий плач по деревне звенит. «ВРЕМЯ МОЕ ПРИСПЕЛО» Но мы забежали вперед, ведь на дворе еще только 1916 год, самое его начало, Есе- нин живет, считая дни: не сегодня-завтра должна выйти из типографии «Радуница», а влиятельный столичный журнал «Север- ные записки» вот-вот опубликует его сцены из деревенской жизни — повесть «Яр*. «Радуница» была практически готова уже к маю 1915 года, но все попытки ее из- дать кончались ничем. Все вроде бы обеща- ли, старались, хлопотали, а потом конфуз- ливо разводили руками, дескать, ни бума- ги, ни денег: война, разруха. Наконец, и опять-таки с помощью Клюева, отыскался издатель-меценат — богатый купец — ста- рообрядец Аверьянов, и 1 февраля 1916 го- да долгожданная «Радуница» увидела-таки свет. Тираж (3000 экземпляров, по тем вре- менам огромный) расходился плохо, меце- нат-благодетель хмурился, но практиче- ская сторона ничуть не беспокоила счастли- вого автора. Книга — бессрочный пропуск на поэтический Олимп — была у него в ру- ках, и он бросился одаривать радостью — «Радуницей» всех, кого уважал за талант: Горького, Алексея Толстого, Леонида Анд- реева... Между тем положение на русско-герман- ском фронте становилось все тревожнее, ла- заретную команду расформировали, Есе- нина приказом от 23 февраля 1917 года направили в Могилев, в действующий пе- хотный полк, через четыре дня произошла Февральская революция, в середине марта Сергей Александрович вернулся в Петрог- рад, получил направление в Школу прапор- щиков, но по назначению не явился. Герой «Анны Снегиной», во многом alter ego авто- ра, объясняет этот поступок фактически, может быть, и не точно, но по существу до- статочно достоверно: Свобода взметнулась неистово. И в розово-смрадном огне Тогда над страною калифствовал Керенский на белом коне. Война «до конца», «до победы»... И ту же сермяжную рать Прохвосты и дармоеды Сгоняли на фронт умирать. Но все же не взял я шпагу... Под грохот и рев мортир Другую явил я отвагу — Был первый в стране дезертир. Конечно же рядовой Есенин был далеко не первым дезертиром. Но недюжинную от- вагу явил. Правда, в иных сражениях, в сражениях за поэтическое первенство, раз- вернувшихся на столичном литфронте в связи с новой, пост