Цзинь, Пин, Мэй, или Цветы сливы в золотой вазе. Т.4 кн.1 - 2016
Глава шестьдесят четвертая
Глава шестьдесят пятая
Глава шестьдесят шестая
Глава шестьдесят седьмая
Глава шестьдесят восьмая
Глава шестьдесят девятая
Глава семидесятая
Глава семьдесят первая
Глава семьдесят вторая
Глава семьдесят третья
Глава семьдесят четвертая
Глава семьдесят пятая
Глава семьдесят шестая
Глава семьдесят седьмая
Глава семьдесят восьмая
Глава семьдесят девятая
Примечания
Приложения
В.С. Манухин. Некоторые композиционные особенности романа «Цзинь, Пин, Мэй»
Б.Л. Рифтин. Краткие заметки об иллюстрациях к «Цзинь, Пин, Мэй»
Примечания А.И. Кобзева
Содержание
Форзац
Нахзац
Обложка

Author: Кобзев А.И.  

Tags: мировая литература   роман  

ISBN: 978-5-89282-697-6

Year: 2016

Text
                    Классическая
литература
Китая
МОСКВА
2016



金 瓶 梅
цзинь, пин, МЭЙ, или ЦВЕТЫ сливы в золотой ВАЗЕ роман, иллюстрированный 200 гравюрами из дворца китайских императоров Том четвертый Книга первая МОСКВА ИВ РАН 2016
ББК 84(0)4(5Кит) Ц55 Рукопись подготовлена к публикации при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект № 15-04-16508 Составитель и ответственный редактор А.И. Кобзев Перевод В.С. Манухина при участии А.И. Кобзева и В.С. Таскина Стихи в переводах О.М. Городецкой, А.И. Кобзева, Н.А. Орловой, Г.Б. Ярославцева Научная подготовка текста, сверка с оригиналом и редакция перевода А.И. Кобзева Примечания А.И. Кобзева и Б.Л. Рифтина В приложениях статья П.Д. Хэнэна в переводе А.Д. Дикарева, статьи В.С. Манухина и Б.Л. Рифтина Оформление художников А.В. Гончаренко и В.Г. Никифоровой Картины в прорисовке Л.Ю. Лазуткиной, иероглифические подписи в каллиграфии Ма Цзинчэна Ц55 Цзинь, Пин, Мэй, или Цветы сливы в золотой вазе: Роман. В 4-х т.: Пер. с кит. / Пер. В.С. Манухин и др.; Сост. и отв. ред. А.И. Кобзев; Прим. А.И. Кобзева и Б.Л. Рифтина. — Москва: Институт востоковедения РАН, 2016. — Том 4. Книга 1. ~ 660 с.: ил. — ISBN 978-5-89282-697-6 (в пер.). «Цзинь, Пин, Мэй» — самый ранний (XVI в.) авторский и наиболее оригинальный роман классической китайской литературы, впервые целиком и без купюр издаваемый на русском языке. Академический перевод его самой полной версии учитывает новейшие достижения синологии, позволяющие глубже понять чрезвычайно сложное содержание (от всеохватного бытописания до изложения глубоких научных, философских и религиозных идей) и весьма изощренную форму (сочетание прозы, стихов и научно-мировоззренческих эссе), загадочное происхождение (до сих пор не установлены автор и изначальный смысл названия, автограф отсутствует) и трудную (со многими утратами и запретами) историческую судьбу романа. Самостоятельное художественное и научное значение имеют попарно сопровождающие каждую главу иллюстрации из снабженного оригинальными подписями собрания «Двухсот прекрасных картин из драгоценностей Цинского дворца» (1660—1680).). Первые три тома увидели свет в 1994 г. в Иркутске ( ISBN 5-86149-004-Х). ISBN 978-5-89282-697-6 © Кобзев А.И., составление, 2016
金瓶梅
г л А В А Ш Е С Т ]> д Е С т 4 Е Т В Е ? Т А 5 Юйсяо на коленях вымаливает прощение у Панъ Цзинълянъ. Чины уголовной управы приносят жертвы перед гробом наложницы богача.
Едва любовь к тебе пришла, как уж расстаться с ней пора. Что толку полог поднимать и вглядываться до утра! Всему наступит свой коней,: иссякнет шелкопряда нить, Свече последнюю слезу вот-вот придется уронить. Злой ураган разъединит с подругой феникса стеной, И яшма нежная навек переселится в мир иной. Красой Си Ши не насладясь, услышишь петушиный крик, Прохладой утренней пахнет, и потускнеет лунный лик. Итак, когда гости разошлись, запели петухи. Симэнь удалился на покой, а Дайань, прихватив кувшин вина и закусок, направился в лавку, где собирался трапезничать с приказчиком Фу и Чэнь Цзинцзи. Но у старого Фу не было желания пить в такой поздний час. Он стал разбирать постель и вскоре лег на кане. — Вы уж с Пинъанем выпейте, — говорил он. — А зятя Чэня не стоит ждать. Не придет он, наверно. Дайань зажег на прилавке свечу и кликнул Пинъаня. Они пили чарку за чаркой, и немного погодя закусок как и не бывало. Когда посуду убрали, Пинъань ушел обратно в приворотную сторожку. Дайань запер двери и лег на кан рядом с приказчиком Фу. 7
Старику не спалось, и он заговорил. — Гляди, матушку Шестую в какой гроб положили! Панихиды служат, богатые похороны готовят. Какие почести, а! — Богатая она, вот и почести, — отвечал Дайань. — Только пожить не пришлось. А то, что батюшка тратится, так это он не своими же деньгами сорит. Матушка Шестая, по правде тебе сказать, такое богатство в дом принесла! Я-то уж знаю. Про серебро и говорить не приходится. Сколько у нее одного только золота да жемчуга! А дорогие безделки, нефритовые пояса, запястья да головные украшения! А драгоценные камни! Всего не перечесть. А почему, думаешь, хозяин так убивается? Он ведь не ее жалеет. Ее деньги ему покою не дают. По характеру я покойную матушку ни с кем в доме не сравняю. И уступчивая, и добрая. Без улыбки не поглядит. Даже нашего брата, слугу, не обидит. Не было у нее привычки за каждое слово «рабским отродьем» обзывать или там заставлять клясться в верности ни за что ни про что. А как она, бывало, за покупками посылала! Серебра, значит, даст. «Свешали бы, матушка, — скажешь, — чтобы потом недоразумений каких не вышло». А она улыбнется. «Чего тут вешать? — ответит. — Бери уж. Тебе ж ведь тоже заработать хочется. Только мне принеси, что прошу, ладно?» И кто только у матушки денег взаймы не брал! А многие ли долги возвращали? Но она ничего! Не отдаете, мол, и не надо. Матушка Старшая и матушка Третья над деньгами тоже не трясутся. Зато матушки Пятая и Вторая — вот уж скупые-то. Погибель к нам придет, замотают, если хозяйство в свои руки возьмут. За чем бы ни послали, все норовят недодать. Стоит, скажем, цянь серебра, так дадут девять с половиной, а то и девять фэней. Выходит, мы из своего кармана что ли за них доплачивать обязаны? — Но матушка Старшая не из таких! — заметил приказчик Фу. — Конечно, не из таких! — продолжал Дайань. — Только уж больно вспыльчива. Войдешь — все по-хорошему. И хозяйки мирно беседуют. Но стоит тебе прервать разговор, она тебя при всех отчитает. Матушка Шестая такого себе никогда не позволяла. Она, покойница, никого не обижала. Наоборот, за нас старалась замолвить словечко. Ведь кто молится, от того Небо иной раз и роковую напасть отвращает. А мы, бывало, покойную матушку упросим с батюшкой поговорить, он ее во всем слушался. Только матушка Пятая на язык остра. Знай, грозит: «Вот батюшке скажу, тогда узнаешь» или «Отведаешь у меня палок!» А теперь и Чунь- мэй, горничная ее, тоже злюкой стала. 8
— Матушка Пятая ведь тоже давно в дом вошла, — заметил приказчик Фу. — Сам, старина, небось, помнишь, какой она тогда была, — говорил Дайань. — Как пришла, мать родную признавать не хочет. Как ни придет к дочери, так со слезами уходит. А как матушка Шестая умерла, так она в передних покоях полновластной хозяйкой себя считает. На садовников кричит: плохо, мол, подметают. С утра с бранью на них обрушивается. Старик Фу клевал носом и вскоре заснул. Подвыпивший Дайань тоже закрыл глаза. Высоко на небе солнце сияло, а они все еще спали как убитые. Симэнь Цин, надобно сказать, частенько спал в передних покоях у гроба Пинъэр. Тогда постель утром убирала Юйсяо, а хозяин шел в дальние покои умываться и причесываться. Этим моментом и пользовался Шутун, чтобы пошутить и позубоскалить с горничной. А в тот день Симэнь ушел ночевать в дальние покои. Юйсяо встала раньше других и потихоньку вышла. Она подмигнула Шутуну, и они пробрались через сад в кабинет. Цзиньлянь не спалось. Она прошла к зале, где лежала покойница, но там было тихо и темно. В крытой галерее в беспорядке стояли столы и стулья. Кругом не было видно ни души. Тут она заметила Хуатуна. Он мел пол. — А, это ты, рабское твое отродье? — говорила Цзиньлянь. — Что ты тут делаешь? А остальные где? — Все спят, матушка, — отвечал слуга. — Брось веник! — приказала Цзиньлянь. — Ступай спроси у зятюшки кусок белого шелка. Старой матушке Пань, скажи, траурную юбку надо сшить. Да пусть выдаст трауру на пояс и в прическу. Матушка моя нынче домой собирается. — Зятюшка, наверно, почивают, — говорил Хуатун. — Обождите, я пойду узнаю. Слуга удалился и долго не появлялся. — Зятюшка сказали, что брат Шутун с Цуем трауром ведают. Вы, матушка, у брата Шутуна спросите. — Где ж я его, негодника, разыскивать буду? — ворчала Цзиньлянь. — Сам пойди поищи. Хуатун бросил взгляд на флигель. — Он только что тут проходил, — говорил он. — Должно быть, в кабинете причесывается. 9
— Ладно, мети, я сама его спрошу, — сказала Цзиньлянь и, едва касаясь лотосовыми ножками земли, подобрав юбку, подкралась к кабинету. Оттуда донесся смех. Цзиньлянь распахнула дверь. Шутун с Юйсяо лежали на кровати. — Вот, рабские отродья, чем вы тут, оказывается, занимаетесь? — заругалась она. Застигнутые врасплох любовники с перепугу встали перед Цзиньлянь на колени и начали умолять о прощении. — Ты, рабское отродье, ступай и принеси кусок траурного шелка и полотна, — обратилась она к Шутуну. — Моя матушка домой собирается. Шутун тотчас же принес все, что она просила. Цзиньлянь направилась к себе, за ней проследовала Юйсяо. — Умоляю вас, матушка! — встав на колени, просила Юй сяо. — Только батюшке не говорите. — Сукина дочь! — ругалась Цзиньлянь. — Все выкладывай, арестантка проклятая! Давно с ним шьешься, а? Юйсяо рассказала все о связи с Шутуном. — Стало быть, прощения просишь? — спрашивала Цзиньлянь. — Тогда я тебе три условия поставлю. — Все исполню, матушка, что ни прикажете, — заверила ее горничная Юйсяо. — Только простите. — Во-первых, будешь мне докладывать обо всем, что бы ни делалось в покоях твоей матушки. А утаишь чего, пощады не проси. Во-вторых, что бы я ни попросила, ты должна будешь достать и потихоньку мне принести. И, в-третьих, у твоей матушки никогда не было детей. Скажи, почему она ребенка вдруг стала ждать, а? — Не скрою, матушка, — говорила Юйсяо. — Хозяюшка моя приняла снадобье из детского места, вот и понесла. А снадобье это мать Сюэ готовила. Цзиньлянь внимательно выслушала горничную. Симэню о случившемся она ничего не сказала. А Шутун, напуганный хитрой усмешкой Цзиньлянь, с какой она на него поглядела, когда уводила Юйсяо, струсил не на шутку и направился прямо в кабинет. Там он навязал целый узел платков и повязок, прихватил зубочистки, заколки и шпильки, узелки с подношениями и больше десяти лянов серебра собственных накоплений и пошел в лавку, где выманил у приказчика Фу еще двадцать лянов якобы на закупку траурного шелка и, миновав городские ворота, нанял до пристани осла. Потом Шутун сел на судно и отбыл на родину в Сучжоу. 10
Да, Разбита клетка из нефрита — И феникса уж нет. Ключ золотой дракон похитил И свой запутал след. В тот день отбыли домой певицы Ли Гуйцзе, У Иньэр и Чжэн Айюэ. С утра носильщики принесли от придворных смотрителей Лю и Сюэ трех жертвенных животных и жертвенные принадлежности. От каждого было передано также по ляну серебра на приглашение двух исполнителей даосских напевов1. Их сиятельства намеревались провести с хозяином весь день и ночь. Симэнь решил отправить им траурного шелка и послал за ключом к Шутуну, но его не нашли. — Шутун взял у меня двадцать лянов серебра и ушел шелку купить, — объяснял приказчик Фу. — Батюшка, говорит, наказал шелку купить. Он, наверное, за городские ворота отправился. — Я ему ничего не наказывал, — говорил Симэнь. — Зачем он серебро спрашивал? Хозяин распорядился поискать Шутуна, но в лавках за городской чертой его так и не отыскали. — Не задумал ли он, рабское отродье, чего дурного? — говорила хозяину Юэнян. — Чует мое сердце. Подозрительный он был какой-то. Может, обокрал и скрылся? В кабинете посмотри как следует. Чего доброго, и вещи прихватил, негодяй. Симэнь пошел в кабинет. Ключи от кладовой висели на стене. В сундуке не оказалось платков и повязок, исчезли узелки с подношениями, зубочистки, шпильки и заколки. Симэнь рассвирепел и вызвал околоточных. — По всему городу ищите! — приказывал он. — Ко мне приведете. Но напасть на след Шутуна так и не удалось. Да, Хоть юноша торопится домой, Боюсь, вернется он туда не скоро — Его манят изысканной красой Подернутые дымкою озера. 11
После обеда в паланкине пожаловал смотритель Сюэ. По просьбе Симэня его проводили к гробу для воскурения благовоний шурин У Старший, Ин Боцзюэ и сюцай Вэнь. — Сколь тяжкое горе вас постигло, сударь! — говорил Сюэ, увидевшись с хозяином. — Какой же недуг извел вашу супругу? — Обильные кровотечения, — отвечал Симэнь. — Благодарю за сочувствие и прошу прощения, что побеспокоил вас, ваше сиятельство. — Ну что вы! — заверил его Сюэ. — Это я должен перед вами извиниться, что выражаю соболезнования с пустыми руками. — Он посмотрел на портрет и продолжал: — Какая прелестная была у вас жена! И в самом расцвете молодости. Только бы наслаждаться жизнью. Да, рано ушла. — Ваше сиятельство, «неравенство вещей есть их неотъемлемое свойство»2, — вставил стоявший рядом сюцай Вэнь. — Каждому свое на роду написано. Кто бедствует, а кто блаженствует; кому долгоденствием наслаждаться, кого ранняя смерть подстерегает. И судьбу не обойти никому, даже и мудрецу. — Где вы учились, почтеннейший сударь? — обернувшись в сторону облаченного в траур сюцая, спросил Сюэ. — Ваш бесталанный ученик значится лишь в списках местного училища, — отвечал Вэнь, земно кланяясь. — Разрешите взглянуть на гроб усопшей сударыни, — сказал Сюэ. Симэнь велел слугам приоткрыть с обеих сторон покров. Сюг приблизился к саркофагу. — Великолепный саркофаг! Прекрасное дерево! — воскликнул он. — Дорого заплатили, позвольте узнать? — Видите ли, это мне один мой родственник уступил, — сказал Симэнь. — Ваше сиятельство, — вмешался Боцзюэ. — Редкий материал, а? Сколько, как вы думаете, стоит, а? Догадайтесь-ка, что за дерево и откуда? Сюэ принялся внимательно разглядывать гроб. — Если не из Цзяньчана, то, должно быть, из Чжэньюа- ни3, — заметил он наконец. — Чжэньюаньским доскам далеко до этих, — перебил его Боцзюэ. — Лучше, конечно, из янсюаньского вяза4. — Тонки да коротки вязовые-то доски. Разве как эти? — продолжал Боцзюэ. — Нет, не вяз это, а дерево из пещеры Персиков, что в Улинской долине Хугуана5. Туда в старину, при Танах, ры¬ 12
бак заплыл и с волосатыми девами циньских времен повстречался. От смуты они там скрывались6. Редко кто в пещеру попадает. Доски — что надо! Больше семи чи длиной, четыре цуня в толщину и два с половиной чи шириной. Спасибо, у своего человека достали, по-родственному, можно сказать, уступил за триста семьдесят лянов серебра. Вы, ваше сиятельство, должно быть, заметили, как аромат в нос ударил, когда покров приподымали. Расписан и снаружи и внутри. — Да, — вздохнул смотритель Сюэ, — только такие счастливые, как сударыня, могут наслаждаться в таком гробу. Столь высокой чести не удостаивают даже нас, придворных. — Вы слишком скромны, ваше сиятельство, — вступил в разговор шурин У Старший. — Можем ли мы, провинциальные чины, угнаться за вашим сиятельством, когда вы удостоены высочайших почестей придворного сановника Его Величества? Ведь вы, ваше сиятельство, лицезреете светлый лик Сына Неба, а мы из ваших уст внимаем драгоценное слово Его Величества. Вон его превосходительство Тун удостоен титула князя. Теперь сыновья и внуки его будут одеты в халаты с драконами и препоясаны нефритовыми поясами. Так что вам, ваше сиятельство, по-моему, все доступно. — Позвольте узнать, как вас зовут, почтенный? — спросил Сюэ. — Вижу, за словом в карман не полезете. — Рекомендую! Брат моей жены, брат У Старший, — представил шурина Симэнь. — Занимает пост тысяцкого в здешней управе. — Вы брат покойной сударыни? — спросил Сюэ. — Нет, брат моей старшей жены, — пояснил Симэнь. Смотритель Сюэ поклонился шурину У и сказал: — Прошу прощения, сударь. Хозяин проводил смотрителя Сюэ на крытую галерею и предложил высокое кресло. Когда гость сел, подали чай. — В чем дело?! Почему нет его сиятельства Лю? — удивлялся Сюэ. — Надо будет послать за ним моего слугу. — Ваша милость посылали паланкин за его сиятельством, — говорил слуга смотрителя, встав на колени. — Его сиятельство вот- вот прибудут. — А два исполнителя даосских напевов прибыли? — спросил Сюэ. — Давно прибыли, ваше сиятельство, — сказал Симэнь. Вскоре появились исполнители и отвесили земные поклоны. — Вас покормили? — спросил Сюэ. 13
— Покормили, ваше сиятельство, — ответили сказители. — Тогда не подкачайте! Щедро награжу! — Ваше сиятельство! — заговорил Симэнь. — Для вас приглашена актерская труппа. — Что за труппа? — поинтересовался смотритель. — Хайяньская7. — А, так они ведь на своем варварском наречии поют, — сморщился Сюэ. — Не разберешь, что тявкают. Такие актеры в диковинку разве что студентам-горемыкам, которые года по три над писанием корпели, добрый десяток лет с лютней, мечом и связкой книг за плечами по свету маялись, потом в столице экзамены держали, кое-как чиновное звание получили и опять без жен живут. Нас же, одиноких, почтенных придворных смотрителей, такие лицедеи не интересуют. — Позвольте, ваше сиятельство, с вами не согласиться, — говорил, улыбаясь, сюцай Вэнь. — Говорят, поселился в Ци, по-ци- ски и говори8. Неужели, ваше сиятельство, вас, пребывающих в высоких теремах и хоромах, нисколько не трогает за душу игра актеров? — О, прошу прощенья, я совсем запамятовал, что средь нас и почтеннейший сударь Вэнь! — воскликнул Сюэ и, смеясь, ударил по столу. — Представители местной чиновной знати, разумеется, заступаются за себе подобных. — И сановные мужи из сюцаев выходят, — не унимался Вэнь. — Вы, ваше сиятельство, сучок рубите, а урон всему лесу наносите. Убей зайца — лиса пригорюнится. Всякий за своих собратьев вступится. — Вы не совсем правы, сударь, — заметил Сюэ. — В одном и том же месте рядом живут и мудрецы и глупцы. Тем временем доложили о прибытии в паланкине его сиятельства Лю. Встретить знатного гостя вышли шурин У Старший и остальные. Лю поклонился перед гробом и приветствовал присутствующих. — Где вы до сих пор пропадали, ваше сиятельство? — спросил Сюэ. — Меня навестил родственник Сюй с Северной стороны, вот и задержался, — пояснил Лю. Когда все расселись, подали чай. — Жертвенный стол готов? — спросил своих слуг смотритель Лю. — Все готово, — ответили те. 14
— Мы пойдем возжечь жертвенные предметы, — сказал Лю. — Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — уговаривал его Симэнь. — Вы уже отдали долг усопшей. — Как же так?! — не унимался Лю. — Полагается самому принести жертвы. Слуги захватили благовония. Оба смотрителя воскурили фимиам и поднесли три чары вина с поклонами. — Не извольте себя утруждать, ваши сиятельства, — говорил хозяин. — Встаньте, прошу вас! Смотрители отвесили поклоны и встали. Симэнь поблагодарил их за участие и проводил обратно в крытую галерею, где немного погодя расставили столы и подали вино. На обоих почетных местах восседали смотрители Лю и Сюэ. За ними разместились шурин У Старший, сюцай Вэнь и Ин Боцзюэ. Пониже рядом сел Симэнь Цни. Послышались удары в барабан и гонги. Актеры поднесли смотрителям перечень исполняемых вещей. Те выбрали «Красный халат Лю Чжиюаня»9. Не успели актеры исполнить и нескольких сцен, как смотрители заскучали. — Нет, даосские напевы куда интересней, — заметили они и позвали исполнителей. Под удары в рыбообразный барабан двое стоявших рядом исполнителей запели высокими голосами «Историю о том, как снегопад задержал Хань Вэньгуна на заставе Ланьгуань»10. Вышли повара и отвесили гостям земные поклоны. Смотрители наградили их за угощение. Симэнь распорядился приготовить закусок и вина для сопровождающих смотрителей слуг, но рассказывать об этом подробно нет надобности. Между обоими высокопоставленными евнухами завязался за столом разговор. — Слыхал, брат, — говорил, обращаясь к Лю, смотритель Сюэ, — какой вчера, в десятый день восьмой луны, в столице ураган-то прошел! Молния угодила прямо во Дворец Сосредоточения Духа. Ажурный конек вдребезги разнесло. В гареме до смерти перепугались. Страх великий обуял Его Величество. Сановникам велено было исполнять обязанности с большой осторожностью и тщанием. В обители Высокой Чистоты свершаются ежедневные молебны всем духам. На десять дней запрещен убой скота, закрыта Уголовная палата и прекращена подача докладов. Вчера же посол Великого Цзинь с грамотой прибыл. Требуют три наших города, и разбойник Цай Цзин хочет им уступить. Войско под командовани¬ 15
ем Тун Гуаня должно быть передано в распоряжение десяти цензоров во главе с Тань Цзи и Хуан Анем, которым поручена охрана трех рубежей, но Тун Гуань не желает подчиняться приказу, что вызвало осуждение большинства придворных11. А в день становления зимы12 Государь Император свершал жертвоприношения в родовом храме предков. Так вот. В тот самый день, утром, один ученый муж из Палаты церемоний по имени Фан Чжэнь при осмотре храма предков заметил капающую меж кирпичей кровь13, а в северо-восточном углу в полу зиял провал. Ученый доложил об увиденном государю, а один из прокуроров в докладе на высочайшее имя резко осудил командующего Тун Гуаня, обвинив его в превышении своей власти и в том, что его как гаремного смотрителя не следовало бы возводить в князья. За Тун Гуанем уже послан гонец Его Величества с высочайшим указом о срочном вызове в столицу14. — Мы, брат, с вами всего-навсего провинциальные чиновники, — отвечал ему Лю. — Какое нам дело, что там при дворе творится. Нам теперь день да ночь — сутки прочь. На то великаны и поставлены, чтобы небо подпереть, когда оно падать начнет. Только думается мне, погубят империю Великих Сунов эти кисляки15, право слово, доконают. Впрочем, как говорится, Вану все трын-трава, коль во хмелю глава16. Опять вышли исполнители даосских напевов. — Спойте-ка «Как к чарке пристрастился Ли Бо»17,— заказали смотрители. Певцы ударили в рыбообразный барабан и запели. Пили до заката. Потом смотрители велели своим слугам приготовить паланкины и стали откланиваться. Как ни удерживал их Симэнь, ему пришлось проводить их за ворота. Сопровождающие окриками разогнали с дороги зевак, а именитые гости отбыли по домам. Симэнь велел зажечь свечи, а столы не трогать. Повара снова расставили кушанья, и Симэнь сел за компанию с шурином У Старшим, Ин Боцзюэ и сюцаем Вэнем, а слугу послал за приказчиками Фу Цзысинем, Гань Чушэнем, Хань Даого и Бэнь Дичуанем, а также зятем Чэнь Цзинцзи. Когда все уселись, хозяин позвал актеров и велел им продолжить «Историю нефритового браслета»18. — Не понимают их сиятельства прелести южных драм, — заговорил, обращаясь к Боцзюэ, Симэнь. — Если б знал, не стал бы и актеров задерживать. — Да, брат, хотел как лучше ублажить гостей, да не оценили, — говорил Боцзюэ. — Чего они, бобыли, понимают? Им бы 16
Юйсяо коленопреклоненно принимает три условия 瓦貧跪秃£竿豹
Шутун тайком поднимает парус под попутным ветром 會请和技~風爲
«Заставу Ланьгуань» да в исполнении юнцов19 всякие вульгарные песенки слушать. Где им настоящую игру понять — страдания и радости, разлуки и встречи? Послышались удары в барабан и гонги, и актеры стали исполнять сцены, которые им не пришлось спеть накануне. Симэнь велел слугам налить лучшего вина. — А сестры певицы здесь еще? — спросил сидевший рядом с хозяином Боцзюэ. — Их бы позвал чарки-то наливать. — Тебе все певички грезятся, — заметил Симэнь. — Они домой давно отбыли. — Что ж они дня два всего побыли? — У Иньэр подольше оставалась. Просидели до третьей ночной стражи. Когда актеры сыграли всю пьесу, гости разошлись. — Завтра пораньше приходи, — наказывал шурину У Старшему Симэнь. — Надо будет чиновных лиц принимать. Хозяин наградил актеров четырьмя лянами серебра и отпустил. На другой день пожаловали столичный воевода Чжоу, военный комендант Цзин, командующий ополчением Чжан и судебный надзиратель Ся. Они сложились со своими сослуживцами и принесли в жертву трех животных. Обращение к душе усопшей читал распорядитель службы. Симэнь загодя распорядился приготовить столы с закусками и вином. Трое певцов во главе с Ли Мином ждали распоряжений. Около полудня послышались удары в барабан и гонги. Шурин У Старший, Ин Боцзюэ и сюцай Вэнь вышли им навстречу к воротам. Сопровождаемые свитой адъютантов, именитые гости спешились и, проследовав в переднюю залу, переоделись, потом разложили жертвенные предметы и направились ко гробу, где их встретили поклонами Симэнь и Чэнь Цзинцзи. После троекратного зова принять жертвы распорядитель заупокойной службы встал на колени и обратился к душе усопшей с похвальным словом: «Сего двадцать пятого дня под двадцать первым знаком цзя~ ьиэнъ, после новолуния, в девятую луну под пятьдесят седьмым знаком гэн-шэнъ, в седьмой год под тридцать четвертым знаком дин~ю, в правление под девизом Порядка и Гармонии, мы, Чжоу Сю, Цзин Чжун, Ся Янълин, Чжан Кай, Вэнь Чэнь, Фанъ Сюнь, У Тан, Сюй Фэнсян и Панъ Цзи в послеполуденный час с благоговением приносим в жертву щетинистую свинью и тонкорунную овцу, дабы почтить новопреставленную супругу тысяцкого лейб~гвар~ 19
дии Симэня, урожденную Ли, и перед прахом ее возглашаем: “Одаренная умом и красотою, ты была воспитана в духе кротости и скромности, являя образец женской добродетели и трудолюбия. Дороже золота и нефрита твои достоинства20. Нежнее орхидеи благоуханье источает твой облик. В покоях женских ты подавала пример того, как подобает себя вести21 снохе, заботилась всегда, чтобы были сыты свекор и свекровь22. Учения премудрость накопляя, ты в мире и согласии жила со всей родней и домочадцами. Будучи почтительной супругой, ‘поднос поднимала до самых бровей 23, когда супругу, словно Небу, подавала. Ты дожить мечтала до седых волос, но дивной утренней зари короток час. Надеялась, что будешь целый век супружеским согласьем наслаждаться, но, увы, недолгий оказался срок. О, горе велико! Угасла жизнь в пору самого расцвета. Лучших, достойнейших Небо избирает. Жемчужина в пучину погрузилась, раскололась бесценная яшма. И горестно стал ветер завывать, и заскорбели облака. Стучались мы в небесные врата24, но отклика не дождались. И пели: ‘Как недолговечна роса на луке!'25 Мы, недостойные, Чжоу Сю и остальные, коль скоро выпала честь нам состоять товарищами по службе хозяина дома, питать глубокую взаимную симпатию и быть связанными дружбой, с почтением теперь подносим наполненные жертвенною снедью чаши и чары вина. Душа! Внемли мольбам и просьбам! О, снизойди, тебя мы призываем, и трапезой обильной насладись/”» После жертвоприношения Симэнь поблагодарил коллег за участие в его горе. Шурин У Старший и остальные проводили господ военных в крытую галерею, где те сняли верхнее платье и сели пить чай. Во время угощения гостей услаждали певцы. Сопровождающих лиц кормили отдельно. Суетились повара, поднося все новые и новые блюда. Судя по обилию тонких вин и редких яств, стол был сервирован куда богаче, чем накануне. Повара отвесили земные поклоны. За компанию с прибывшими к столу сели Симэнь Цин и шурин У Старший. Пониже расположились Ин Боцзюэ и сюцай Вэнь. Вздымались кубки с вином. Пир был в разгаре. Певцы во главе с Ли Мином пели романсы под аккомпанемент гуслей и кастаньет. А в передней тем временем управлялись приказчики, принимая коробки с подношениями и деньги от все прибывавших отдать последний долг усопшей. Их провожали ко гробу, а денежные подношения убирали. 20
После обеда военные чиновники стали было откланиваться, но их задержал Симэнь. Он с помощью шурина и Боцзюэ налил каждому по большому кубку вина, а певцам велел спеть малые романсы. Пир затянулся до самого захода солнца. Симэнь хотел, чтобы шурин и Боцзюэ посидели еще немного. — Нет, пора немного и отдохнуть, — говорил шурин У Старший. — Да ты и сам-то, небось, устал? Ведь весь день с людьми. Шурин с Боцзюэ откланялись и ушли. Да, Персик и румян и благороден, Взор ласкает абрикоса вид. Тот приятен людям, тот угоден, Кто богат и серебром сорит. Если хотите знать, что случилось потом, приходите в другой раз. 21
г л А ь А Ш Е С Т I д Е С Я т тт я т А Я Настоятель У совершает вынос и освящает портрет усопшей. Цензор Сун, подружившись с богачом, приглашает Хуана Шестого.
Была недавно нежности полна, теперь ушла навечно за порог, Увы, непоправимую беду кто угадать и кто предвидеть мог! Как зеркала осколок, серп луны за тучку зацепился и повис. Быстрее непоседы-челнока за днями дни, седмицы понеслись. Мелькнет весна, и опадут листы. Не выгонишь тоску из сердца прочь — Она надолго поселилась там... Когда пройдет томительная ночь? А много ль было выплакано слез? Видать, ничуть не меньше было их, Чем осенью глубокою вокруг бывает листьев клена золотых. Так вот. Двадцать восьмого дня девятой луны пошла вторая поминальная седмица по смерти Ли Пинъэр. Заупокойную службу с жертвоприношениями совершали шестнадцать иноков-даосов из монастыря Нефритового владыки во главе с настоятелем отцом У. Они воздвигли алтарь, над которым водрузили траурные стяги и хоругви. Тем временем принесли письмо от начальника Ведомства работ Аня. Симэнь принял послание и отпустил гонца. Из монастыря были принесены три жертвенных животных и все необходимое для службы: рисовый отвар и блюда с постными лепешками и прочей снедью, а также жертвенные слитки золота и 23
серебра1, благовония и тому подобные предметы. Из особого почтения к усопшей настоятель У преподнес кусок шелку. Монахи стали обходить гроб, читая псалмы и творя заклинания во спасение души усопшей от тягот и страданий, а настоятель молился и клал земные поклоны перед гробом Ли Пинъэр. Симэнь и Цзинцзи в свою очередь поклонились настоятелю. — Отец наставник! — обратился к игумену Симэнь. — Не утруждайте так себя, прошу вас! Мы вам весьма обязаны за столь высокое усердие и подношения. — Я, бедный инок, чувствую себя недостойным служить панихиду по вашей усопшей супруге, — говорил настоят ель. — Я не в состоянии принести подобающие жертвы, потому прошу покорно, примите, милостивый сударь, эти мои ничтожные знаки самого искреннего почтения. После принесения жертв Симэнь принял подношения и отпустил носильщиков. В тот день, третьего утра2 была отслужена полная панихида с повторением священных канонов и чтением «Строк о рождении духа»3, с призывами к душе вырваться из девяти темниц преисподней4, с начертанным красными иероглифами молитвенным посланием о спасении души усопшей от грядущих мук и умилостивительными обращениями к Небу явить милосердие, но говорить об этом подробно нет надобности. На другой день первым прибыл совершить жертвоприношение свояк Хань, живший за городскими воротами. Надобно сказать, что как раз накануне после пятилетней отлучки в родные края воротился купец Мэн, брат Мэн Юйлоу. Зайдя навестить сестру, он встретил облаченного в траур Симэня и, присоединившись к свояку Ханю, тоже принес жертвы. Симэнь поблагодарил его за соболезнование и многочисленные знаки внимания и проводил в покои Юйлоу. В тот же день с выражением соболезнования прибыло больше десяти родственниц, которым по распоряжению Симэня устроили угощение, но не о том пойдет наш рассказ. В обед пожаловали одетые в траур правитель здешнего уезда Ли Датянь, его помощник Цянь Сычэн, архивариус Жэнь Тингуй и тюремный смотритель Ся Гунцзи, а также Ди Сэбинь, правитель уезда Янгу, с пятью чинами своей управы. Каждый из них оставил по узелку с подношениями. После сожжения жертвенных предметов и выражения соболезнования хозяин устроил им угощение в крытой галерее. За компанию с ними сели шурин У Старший и сю- 24
цай Вэнь. Певцы услаждали их пением. Сопровождающих кормили отдельно. В самый разгар пира — и надо ж было тому случиться, а без случая и рассказа бы не вышло — вдруг доложили о прибытии смотрителя казенных гончарен5 Хуана, тоже пожелавшего выразить соболезнование хозяину. Симэнь поспешно оделся в траур и стал поджидать гостя у гроба. Сюцай Вэнь встретил его сиятельство Хуана у ворот и проводил в залу переодеться, после чего тот направился к гробу. Сопровождавшие его слуги несли благовония и свечи, жертвенную бумагу и золотую парчу. Они поднесли его сиятельству на ярко-красном лаковом подносе благовония. Хуан воскурил фимиам и встал на колени. После поклонения его благодарили Симэнь и Цзинцзи. — Не знал я, что вы лишились супруги, — говорил хозяину смотритель гончарен. — Прошу меня простить, сударь, за столь запоздалое выражение соболезнования. — Это я должен просить ваше сиятельство извинить меня, что не засвидетельствовал вам своего глубокого почтения, — отвечал Симэнь, — и заставил вас утруждать себя приездом. Я глубоко тронут столь щедрыми подношениями. Премного вам благодарен, ваше сиятельство! После обмена любезностями гостя проводили в крытую галерею. Сам Симэнь и сюцай Вэнь сели за компанию с Хуаном выпить чашку чаю. — Вам просил кланяться Сун Сунъюань, — заговорил Хуан. — Он тоже только что прослышал о кончине вашей супруги и хотел бы прибыть с выражением соболезнования, но его никак не пускает служба. Он ведь сейчас находится в Цзичжоу6. Да, вы, должно быть, не слыхали о намерении двора воздвигнуть гору Гэньюэ7. Главнокомандующий Чжу Мянь высочайшим указом направлен в Цзяннань к озеру Дунтинху и реке Сянцзян, чтобы обеспечить непрерывную отправку в столицу судов и барж, груженных редкими цветами и камнями8. Первый караван ожидают на реке Хуай9, куда посылается главнокомандующий Хуан Шестой10, посол Его Величества, с целью отобрать наиболее причудливые по узору глыбы мрамора высотой в два чжана и шириной в несколько чи11. Такие глыбы будут завернуты в желтые ковры и покрывала и под желтыми знаменами12 переправлены в столицу на многочисленных судах по шаньдунским рекам. Там же, где возникнет необходимость, местному населению придется тащить суда и лодки волоком. Да, достанется местным властям, а уж народу — тому хоть в петлю 25
полезай. Вот цензор Сун и совершает инспекторскую поездку по здешним областям и уездам, дабы лично следить за исполнением указов и распоряжений, коих поступают целые горы. Так что трудиться ему приходится и днем и ночью, не зная ни минуты покоя. А скоро из столицы прибудет и сам Хуан Шестой, и тогда цензору Суну предстоит возглавить местные власти и подобающим образом его принять. Не имея среди местной знати знакомых, цензор Сун попросил меня засвидетельствовать вам, милостивый сударь, свое самое высокое почтение и узнать, не согласитесь ли вы оказать ему огромную любезность и услугу — принять посла Его Величества Хуана Шестого у себя в роскошной резиденции. Каково будет ваше мнение, милостивый сударь? — Смотритель гончарен обернулся к слугам: — Позовите посыльных от его сиятельства Суна! Двое, одетые в темные платья, опустились на колени и вынули из узла кусок золотой парчи, благовонные палочки, две свечи и набор тонкой оконной бумаги и поднесли их Симэню. — Это скромные подношения господина Суна, — пояснил смотритель. — А тут в двух пакетах серебро на угощение в складчину. Оно собрано с двенадцати высших чиновников обеих здешних палат — гражданской и уголовной, по три ляна с каждого лица, и с восьми чиновников восьми управ, по пять лянов с каждого. Всего двадцать две доли на сто шесть лянов серебра13. Оба пакета были вручены Симэню. — Простите, что причиняем вам столько хлопот, сударь! — заключил смотритель Хуан. — Ну, вы согласны? — Как я могу принять, когда у меня в доме траур? — наотрез отказывался от серебра Симэнь. — А когда предполагается прием? — Да не скоро, — объяснял Хуан. — Где-нибудь в середине следующего месяца. Его сиятельство Хуан Шестой еще пребывает в столице. — У меня двенадцатого будет вынос тела, — говорил Симэнь. — Но раз такова воля его превосходительства Суна, я, разумеется, слушаюсь и исполняю, только прикажите. Позвольте только узнать, сколько накрывать столов. Передайте, все будет сделано, поблагодарите его превосходительство за столь щедрые дары, однако принять серебро я не могу. — Но вы не правы, Сыцюань, — продолжал смотритель. — Сунъюань просил меня узнать ваше мнение о приеме, и серебро это не его личное, а всех высших чинов провинции Шаньдун. Не отказывайтесь, прошу вас! В противном случае Сунъюань 26
больше не решится вас беспокоить, и ему придется обратиться к кому-нибудь другому. — Ладно, в таком случае принимаю, — выслушав смотрителя, согласился, наконец, Симэнь и велел Дайаню и Ван Цзину убрать серебро, а потом опять обратился к собеседнику: — Так сколько же накрывать столов? — Особый стол для его превосходительства Хуана Шестого, — говорил Хуан, — стол чуть пониже для почтенного Суна и чинов обеих палат, для остальных же — обыкновенные столы. О музыкантах и актерах не беспокойтесь. Мы найдем сами. После второй чашки чая смотритель стал откланиваться. Симэнь упрашивал его остаться. — Нет, мне еще предстоит визит к почтенному Шан Люта- ну14, — говорил Хуан. — Он ведь был одно время правителем моего родного уезда, потом его перевели помощником правителя области Чэнду15. А с его сыном, Лянцюанем, мы вместе держали экзамены. — Не знал, что вы так близки с Лянцюанем, — заметил Симэнь. — Мы с ним тоже дружим. Смотритель Хуан встал. — Будьте так любезны, передайте мой сердечный привет почтенному господину Суну и скажите, что я жду дальнейших распоряжений, — сказал на прощание Симэнь. — О дне приема Сунъюань сообщит вам через посыльного, — говорил смотритель. — Но слишком уж роскошное угощение устраивать, по-моему, не следует. — Все будет как полагается, — успокоил его Симэнь и проводил за ворота. Смотритель Хуан сел на коня и отбыл. Военные чины уезда, гости Симэня, услышав о предстоящем приезде высоких инспекторов, со страху удалились за искусственную гору в небольшую беседку, а слугам наказали немедленно унести от ворот паланкины и отвести в сторону коней. Вернувшись в крытую галерею, Симэнь рассказал гостям о том, что цензор Сун с инспекторами приглашает к нему главнокомандующего дворцовой гвардией Его Величества посла Хуана Шестого. Гости заговорили, перебивая друг друга. — Вот так напасть на наши края! — восклицали они. — Раз посол Его Величества пожалует, стало быть, готовься к приемам. Угощения, утварь, прислуга — все из наших уездов подавай, все с населения собирай. Да, вот так бедствие! Страшнее не придумаешь! 27
Но мы уповаем на вас, Сыцюань. Надеемся, вы ради дружбы замолвите за нас словцо о повышении, а? Так поговорив с хозяином, гости откланялись и, вскочив на коней, уехали. Однако хватит пустословить. Настала третья седмица со смерти Пинъэр. Панихиду под удары в барабан и кимвалы служили прибывшие из загородного буддийского монастыря Вечного блаженства игумен отец Даоцзянь и шестнадцать высших монахов в расшитых облаками парчовых рясах и шапочках Вайрочаны16. Утром они окропили помещение, обратились к пяти стронам света17, воззвали к трем сокровищам18 и совершили омовение священного изображения Будды19, а в полдень призывали из подземных темниц душу усопшей, служили Покаяние Лянского государя20, читали «Павлинью сутру»21, словом, исполнили все как полагается. Под вечер прибыла сватья Цяо. Она и жены приказчиков провели ночь вместе с Юэнян и остальными хозяйками. Перед гробом для них выступали кукольники. Отгороженные экранами, в восточном конце крытой галереи тем временем выпивали Симэнь, Ин Бо- цзюэ, шурин У Старший и сюцай Вэнь. Восьмого дня в десятой луне вышла четвертая седмица, и из расположенного за западными городскими воротами ламаистского монастыря Драгоценных даров были приглашены шестнадцать монахов во главе с ламою Чжао. Они читали тибетские каноны22, совершали экзорцистскую пляску23 перед алтарем с божествами, сыпали рис и, куря благовония, произносили заклинания24. Их постную трапезу составляли коровье молоко, чай, сыр и прочее в том же роде25. Развешенные ими картины являли девять сцен с отвратным небесным демоном Марой26, на теле которого висят ожерелья с подвесками из вайдурьи27, на шее — кости скелетов, во рту — изжеванный младенец; он сидит верхом на оборотне, его пояс обвит змеями и драконами, там у него четыре головы и восемь рук, а здесь он держит клевец и алебарду, с красными волосами и синим лицом, в отвратности и злобности не имеет себе равных28. После постной полуденной трапезы подали мясные блюда и вино. Симэня в тот день не было дома. Они с геомантом29 Сюем уехали на загородное кладбище, чтобы определить место погребения. Воротился хозяин после обеда. Под вечер отпустили ламаистских монахов. На другой день рис, вино, закуски и все необходимое было отправлено в загородное поместье. Там приказчикам поручили соорудить пять временных навесов и кухню, а рядом с кладбищем, близ 28
могилы, возвести большой навес размером в три комнаты, куда пригласили соседей. После обильного угощения вином и мясными блюдами соседи возвращались домой с подарками за плечами или на голове, но говорить об этом подробно нет надобности. Утром одиннадцатого прибыли исполнители погребальных песнопений. На прощание с усопшей они исполнили под удары в барабан и гонг сцены из пьес: «Пять демонов мешают судье»30, «Демоны заморочили голову небесному наставнику Чжану»31, «Чжун Куй тягается с бесененком»32, «Лао-цзы проходит через заставу Хань»33, «Шесть разбойников мешают Майтрейе»34, «Слива в снегу»35, «Чжуан Чжоу снится бабочка»36, «Небесный царь ниспосылает на землю наводнение, пожары и ураганы»37, «Люй Дунбинь летучим мечом рассекает Желтого дракона»38 и «Чжао Тай-цзу за тысячу ли провожает девицу Цзин»39. Жены Симэня и гостьи смотрели представление из-за ширм. Когда актеры удалились, они приблизились к гробу Пинъэр. Родственницы и близкие усопшей с поклонами сожгли жертвенные предметы, и помещение огласилось громкими рыданиями. На другой день состоялся вынос. Еще на рассвете из дому вынесли траурный стяг с именем покойной, хоругви, знамена и всевозможные предметы. Прибыли буддийские и даосские монахи, барабанщики и другие музыканты. Симэнь загодя попросил столичного воеводу Чжоу прислать полсотни вооруженных воинов стражи при полном параде, верхом на конях. Десять из них были оставлены сторожить дом, а остальные сорок эскортировали похоронную процессию, гарцуя двумя рядами перед саркофагом. Два десятка солдат уголовной управы везли жертвенные предметы и очищали дорогу от зевак, столько же солдат, приставленных к кладбищенским воротам, принимали жертвенные предметы. На вынос прибыли знатные чиновные мужи, родные, близкие и друзья. Ржали кони, гремели экипажи, запрудившие улицы и переулки. Одних больших паланкинов с членами семьи, родней и близкими можно было насчитать свыше сотни40. Певички и мамки41 из веселых заведений42 разместились в нескольких десятках малых паланкинов. Геомант Сюй определил поднять гроб в утренний час под пятым знаком «чэнь»43. Симэнь оставил Сунь Сюээ с двумя монахинями смотреть за домом, а Пинъаню дал двоих солдат караулить у ворот. Зять Чэнь Цзинцзи опустился на колени перед гробом и, по обычаю, разбил глиняный таз44. Шестьдесят четыре45 человека подняли катафалк с гробом. Стоявший на высокой площад¬ 29
ке следователь-осмотрщик тел под удары в трещетку дал команду носильщикам поднять катафалк на плечи. Настоятель из монастыря Воздаяния сотворил молитву, и траурная процессия, выйдя на Большую улицу, повернула на юг. Утро выдалось ясное, и народу высыпало поглядеть видимо-невидимо. Да, пышные это были похороны! Только поглядите: Веял теплый ветер на роскошной дороге. Орошал мелкий дождик душистую пыльцу. На востоке едва показалось дневное светило, и над землями севера легкая дымка как-то съежилась вдруг. Бум- бум — ударяли в барабан погребальный, дзинь-дон — покой ночи тревожил звон похоронного гонга. На ветру колыхался стяг почета усопшей — крупные знаки на полотнище алого шелку длиной в девять чи46. Свет огней озарял небеса, желтоватый туман расплывался в заоблачных высях. Был страшен свирепый демон-путеводитель47 с секирой золотою на плече. Ступал таинственно и чинно дух опасного пути48 с серебряным клевцом. Шествовали восемь проникших в небеса бессмертных49 беззаботно, а рядом черепаха и журавль^0. Четырех скромных волосатых дев^ сопровождали тигр и олень‘*2. Демон-плакальщик вдруг явился и ударил в гонг^. Вот огней потешных рама — тысяча ветвей слепит фонтаном ярких брызг, а вот плывет ладья в гирляндах лотосов — несутся шутки, смех. Вон на ходулях малый-удалец — закован в латы, шлем на голове. Чисты, прелестны отроки-даосы, числом — шестнадцать. Все в пурпурных неземных халатах с узором облачным и с клобуками на узлах волос. Бряцают на злате загробных чертогов Земли, играют на восьми белоснежных нефритах и исторгают бессмертные звуки^4. А вот и жирные монахи — двадцать четыре послушника Будды. Все как один в расшитых облаками парчовых рясах-кашъя^. Под огромные кимвалы и могучий барабан молебны служат пяти странам света. Здесь дюжина больших шелковых шатров, где плясок полеты в зеленых и красных одеждах. Там две дюжины шатров поменьше все в жемчугах и изумрудах — полны услужливых красавиц1*4. Слева — небесные житницы зерна и земные склады всякого добра, справа — злата-серебра горы. Повара, идя рядами, несли горшки с восьмерицей изысканных яств, мясные, рыбные тончайшие подливки. В шатре куренья благовоний свершался торжественный обряд — три раза предлагали насладиться изысканными жертвами. В шести шатрах, пестревших ста цветами, переливалась красками узорная парча. Двигался 30
души усопшей паланкин, сплетенный из нитей желтого шелка. Тут соперничали в блеске лотоса цветы с ивою в наряде снеговом. Там сверкали серебряные пологи и дорогой покров. Плыли хоругви. Одна — золотыми письменами испещрена, другая — серебром. Меж ними на катафалке из платана — саркофаг под белыми и зелеными зонтами с орнаментом секир и облаков, воздвигнутыми по три с каждой стороны. От блеска яркого в глазах рябило. Держали кувшин и полотенце с гребнем две служанки, причесавшие и убравшие хозяйку, как живую. Траурные одеянья трепетали на ветру, рыданья близких раздавались. Шли, выделяясь из толпы, пятеро плакальщиков67 и шестеро погребальных певцов. Они, то головы склонив, вопили громко, то взоры обращали ввысь, на саркофаг, высокий и величественный, как священная гора Сумеру66. Несли его носильщики в синем облачении и белых головных уборах. Их было шестьдесят четыре. Саркофаг, обтянутый роскошною парчой, покоился под расшитым золотом алым покровом с кистями по углам — цветастым, с пятью вершинами средь облаков и парящим журавлем. Препоясанные трауром воины-стражники с палицами, в белых повязках на голове, темных кафтанах, в высоких остроносых башмаках, ремнями перетянутых на икрах, с обеих сторон разгоняли зевак. С двух сторон гарцевали наездники в подобных свастике тюрбанах из тюля с узором, как кунжут69, и с кольцами златыми, что вздрагивали всякому движенью в такт. Каждый напялил на себя два, а то и три кафтана, шелковых или пеньковых, затянутых пурпурным кушаком; обут был в желтые, о четырех швах, сапоги с носками, изогнутыми, точно ястребиный клюв; красовался в пестрых чулках, на которых кувыркались и ныряли в воду чудовища. Наездники парили, словно коршуны60; верхом скакали, будто обезьяны. Они несли стяг похоронный61. На древке, ярко-красном, словно киноварь, трепетало голубое знамя со словом «Приказ»62. Один скакал ногами вверх, плечами на седле62, другой — кувыркался, тот — поперек седла на животе, как связка из монет64, а этот — на одной ноге, словно золотистый фазан66. Вон бессмертный мечет в вазу стрелу приемом «через мост»66, а кто-то спрятался в фонарь67. Искусством шутов все громче восхищались, хваля потешников на все лады. Народ столпился, не пройти. Тут очутились рядом и умный и глупец. Поглазеть хотели все — и знатный и бедняк. Чжан, неповоротливый толстяк, лишь отдувался, тяжело дыша, а юркий карлик Ли стоял на цыпочках, подпрыгивал, неутомимый. Старцы белоголовые с клюками неистово трепали, гладили седые бороды, усы. Высыпали посмотреть и молодухи красивые с детьми. 31
Да, Бьет барабан и гонг, последний путь недолог. Узорная парча, цветов роскошный полог. Выносят пышный гроб, и плач со всех сторон. В самой столице нет столь знатных похорон. Впереди несли большой паланкин с У Юэнян. За ней двигались гуськом более десятка паланкинов с Ли Цзяоэр и остальными. Прямо за катафалком шли в траурном облачении Симэнь Цин, родные и друзья, а Чэнь Цзинцзи все время держался за саркофаг. Когда процессия вышла на Восточную улицу, Симэнь с поклоном обратился к отцу У, настоятелю даосского монастыря Нефритового владыки и попросил его освятить портрет усопшей. Облаченный в расшитую пятью оттенков розовыми облаками и двадцатью четырьмя журавлями пурпурную рясу, в солнцеподобном, как девятеричная сила ян, громовом клобуке с нефритовыми кольцами68, в красных, словно киноварь, сандалиях, с писчей дщицей из слоновой кости в руках, настоятель У сопровождал усопшую в паланкине, который несли четверо носильщиков. Он принял большой портрет Ли Пинъэр в рост, и процессия остановилась. Чэнь Цзинцзи встал перед ним на колени. Все затихли, вслушиваясь в слова монаха. С востока на запад светило кружит, И жизнь, как светильник, под ветром дрожит. Лишь в смерти познаешь закон пустоты, Спасешься от скорбной земной суеты00. «Пред нами саркофаг с усопшею супругой начальника лейб-гвардии Симэня, урожденной Ли. Жития ее было двадцать семь лет. Родилась в полуденный час под седьмым знаком «у» пятнадцатого дня в первой луне года синъ-вэй в правление под девизом Высокого Покровительства, скончалась в послеполуночный час под вторым знаком «чоу» семнадцатого дня в девятой луне седьмого года в правление под девизом Порядка и Гармонии70. Усопшая, представительница знатного рода, являла собою образец натуры утонченной, воспитанной в роскошных теремах. Ее облик, нежный как цветок, и взор, ясный как луна, источал живой аромат благоуханной орхидеи. На ее челе лежит печать высоких 32
добродетелей и милосердия, выдавая характер мягкий и покладистый. И в браке состоя, усопшая служила ярким воплощенъем супружеского согласия и женской кротости, качеств, кои необходимы для обоюдного счастья. Ты — нефрит из самоцветного края Ланътяня7К орхидея из чуских цветников72. Тебе бы надлежало наслаждаться жизнью целый век. Как жаль, в пору весеннего цветенья, когда лишь минуло три девятилетъя, ты ушла. Увы! Недолговечно полнолунье. Краток век достойнейших и лучших. Угасла в пору самого расцвета, и ныне во гробу тебя несут. Реют алые стяги на ветру. Прекрасный твой супруг, убитый горем, бия себя в грудь, идет за саркофагом. Рыдания родных и близких оглашают улицы и переулки. Да, невыносимо тяжко расставанье глубоко любящих сердец! Голос твой и образ время отдалит, но из памяти не изгладит. Я, смиренный инок, недостойный носить шапку и украшения служителя сокровенной веры даосской72 и не обладающий божественным искусством провидца Синъюанъ Пина74, но строго исполняющий заветы Сокровенного основоположника76, осмеливаюсь развернуть пред всеми вами как отраженный в зеркале образ усопшей, величественный и впечатляющий, хоть и трудно вернуть бабочку из сна Чжуан Чжоу. Отведав сладкую росу-амри- ту76 и возлив нефритовый нектар77, устремленный к бессмертью всеведущий дух78 возносится в Лиловый чертог79. Обнаружив сотню сокровищ и лицезрея Семерых истинносущих80 покойной чистая дольняя душа81 не вступит на путь в царство тьмы82. Вселенскому духу не быть в одном месте8К и все четыре основанья бытия суть пустота84. О, как тяжко, как горько! Да обернется чистым ветерком твоей души пневма и возвратится в землю твоего тела форма86. Да обретешь истинную природу единой животворной души86 и избегнешь возвращенья, да прекратятся измененья лица и головы в перерожденьях бесконечных. Все вслушайтесь в слова последнего напутствия-прощанья. Знать нам не дано, куда дух ее ныне устремился, но нам оставлен в портрете сем образ ее, который будет жить из поколенья в поколенье». Настоятель У, в величественной позе восседавший на носилках, окончил акафист, и носильщики повернули его паланкин назад. Воздух потрясли удары в барабан и причитанья. Катафалк медленно двинулся с места, и процессия продолжила шествие. Симэня сопровождали близкие и друзья. Поравнявшись с южными городскими воротами, все сели на коней, а Чэнь Цзинцзи шел, держась за саркофаг, вплоть до самого кладбища в Улиюани87. 33
Командующий ополчением Чжан с двумя сотнями солдат и смотрители Лю и Сюэ заранее прибыли на кладбище. Они разместились под навесом на холме, откуда ударами в барабаны и гонги встречали похоронную процессию. Вот началось сожжение жертвенных предметов из бумаги, и облака дыма затмили небосвод. Более десятка человек были заняты принятием подношений на кладбище. Тут же расположились городские певицы. Для женщин — близких и родственниц — было отведено особое место, зашторенное пологами и ширмами. Когда носильщики поставили катафалк с гробом на землю, ге- омант Сюй, по компасу-лопаню88 в последний раз очертив с помощью следователя-осмотрщика тел место погребения и время — под шестым знаком «сы»9, поставил по углам могилы жертвы божеству земли Хоу-ту90. Гроб опустили в могилу и засыпали землей. Симэнь переоделся и, вручая начальнику гарнизона Чжоу два куска шелку, попросил его завершить обряд, поставив последнюю точку на дщице усопшей91. К могиле приблизились чины управы, родные, друзья и приказчики. Они наперебой подносили вино после того, как принес жертвы Симэнь. Грянула под барабанный бой музыка, потрясающая небеса. Дым ракет застилал землю. Все было торжественно и чинно. В тот день одних женщин собралось столько, что их пришлось разместить поровну под пятью навесами сзади. Шумные и пышные были похороны, но говорить об этом подробно нет надобности. После трапезы гости оставили много подношений и приглашали Симэня на угощения к себе в поместья. Сразу же пополудни дщица покойной Ли Пинъэр на духовном ложе92 была возвращена домой. Ее водрузили на украшенный траурным стягом паланкин души усопшей, в котором разместилась У Юэнян93. Чэнь Цзинцзи всю дорогу держался за духовное ложе. Паланкин и ложе были покрыты темною пеньковой материей, отделанной бледным нефритом с вышитыми золотой ниткой прозрачными волнами. По углам паланкина свисали кисти. Рядом несли шатер с портретом Пинъэр, шатер возжигания благовоний, большие и малые шатры с шелками. Шли шестнадцать барабанщиков и других музыкантов, которым с обеих сторон вторили духовые и ударные инструменты молодых даосских послушников. Возвращающегося в город Симэня сопровождали шурин У Старший и сват Цяо, шурины У Второй, Хуа Старший и Мэн Вто¬ 34
рой, свояк Шэнь, а также Ин Боцзюэ, Се Сида, сюцай Вэнь и приказчики. Шествие замыкали паланкины с женщинами. У ворот дома перепрыгнули через костер94 и вошли внутрь. После установления дщицы в покоях Ли Пинъэр геомант Сюй в передней зале принес жертвы духам, совершил возлияние и ритуальную уборку95. На дверях были развешены желтые амулеты, изгоняющие нечисть. Геоманта, наградив куском шелка и пятью лянами серебра, проводили до ворот. За ним отпустили и всех нанятых, которым в награду выделили двадцать пять связок медяков. Пять из них поделили между вооруженными воинами стражи от столичного воеводы Чжоу, столько же — между солдатами из уголовной управы, а десять связок дали прислуге и конюхам96. Все государственные письма были отправлены воеводе Чжоу, командующему ополчением Чжану и надзирателю Ся, но не о том пойдет наш рассказ. Симэнь распорядился накрывать столы и пригласил свата Цяо, шурина У Старшего и остальных, но те откланялись и ушли. — Плотники спрашивают, когда навесы ломать, — спросил хозяина вошедший Лайбао. — Пока ломать не надо, — распорядился Симэнь. — Вот пройдет прием его превосходительства Суна, тогда и сломаем. Потом уж и плотников отпущу. Супруга Хуа Старшего и госпожа Цяо обождали, пока установят дщицу души усопшей, поплакали и ушли. Симэнь продолжал тосковать по Ли Пинъэр и под вечер пошел к ней в покои, чтобы переночевать рядом с дщицей. В центре стояло духовное ложе, сбоку висел большой портрет в рост, а рядом — поясной портрет усопшей. В глубине комнаты стояла покрытая парчовым одеялом кровать, а рядом столики и сундуки с нарядами и косметикой. Все как и прежде. А под кроватью виднелась пара туфелек с ее малюсеньких, как золотые лотосовые лепестки, ножек97. На столе стояли цветные свечи и благовония, золотые тарелки и жертвенная посуда для вина и мяса98. Симэнь рыдал, не в силах остановиться. Потом он велел горничной Инчунь постелить ему постель на кане напротив. До полуночи оставался он наедине с одинокою свечой. В окно светил месяц, Симэнь то и дело ворочался и тяжело вздыхал, охваченный тоскою по умершец красавице. Тому свидетельством стихи: 35
Гляжу в окно, вздыхаю тяжело, Воспоминанье душу обожгло. Поникла орхидея^, дождь все льет, На клен опавший иней в ночь падет. Кому любовь узнать не суждено, Увы, не дозовется все равно Той, что приют, как от живых ушла, У Девяти истоков обрела?®®. Днем перед дщицей Пинъэр появились чай и рис. Симэнь велел, чтобы их поставила горничная, а потом сел завтракать за стол напротив. — Покушай со мной! — подняв палочки, звал он Пинъэр. Горничные и кормилица не удержались и заплакали. Когда же не оказывалось рядом горничных, кормилица Жуй не упускала случая услужить хозяину: то приносила таз для умывания, то подавала чай. И всякий раз нежно лепетала, ласкалась, прямо-таки льнула к нему. Однажды Симэнь пришел после приема гостей навеселе. Инчунь уложила его спать, а ночью, когда ему захотелось чаю, он ее так и не дозвался. Тогда встала Жуй. Подавая чай, она заметила, что с кана свисло одеяло. Поставив чайный прибор, Жуй тотчас же подняла одеяло и поправила постель. Тронутый Симэнь обнял кормилицу и, поцеловав прямо в губы, просунул ей в рот свой язык. Жуй принялась его сосать, не произнося ни звука101. Симэнь велел ей раздеться и лечь. В спальном мешке они заключили друг друга в объятия и отдались безудержным забавам, играя в дождя и тучку. — Когда не стало матушки, — заговорила Жуй, — я б хотела остаться в вашем доме. Я как могу буду служить вам, батюшка, если вы только того пожелаете. Глубоко вам благодарна за оказанную честь. — Дорогая! — обратился к ней Симэнь. — Будешь мне с усердием служить, тогда не о чем тебе будет и беспокоиться. И Жуй стала как только могла потрафлять всем прихотям Си- мэня. Они резвились и кувыркались, словно пара фениксов. Жуй подчинялась любому движенью руки, и Симэнь остался в восторге. Утром она встала рано. Не дожидаясь Инчунь, сама обула Симэня и убрала постель. Делала все с подчеркнутым усердием. Симэнь открыл кладовую и наградил любовницу четырьмя шпильками покойной Ли Пинъэр. Жуй земными поклонами благодарила за подарок. Инчунь сразу смекнула, в чем дело. 36
Заручившись благосклонностью хозяина, кормилица почувствовала себя гораздо увереннее, перестала жаловаться на судьбу и искать сочувствия. Как-то, по случаю уборки могилы102 новопреставленной, Си- мэнь устроил на кладбище трапезу для жен знатных особ и родственниц. На торжество позвали певиц Ли Гуйцзе, У Иньэр и Чжэн Айюэ, а также певцов Ли Мина, У Хуэя, Чжэн Фэна и Чжэн Чуня. Так вот. Прибывшие с кладбища сразу заметили Жуй. Она красовалась в нарядах, каких не носила прежде, болтала и смеялась, выделяясь из толпы служанок и горничных, что не ускользнуло от внимательной Цзиньлянь. Утром, когда Симэнь сидел с Боцзюэ, доложили о прибытии посыльных от цензора Суна. Они доставили для приема государева посла Лу Хуана золотую и серебряную утварь и посуду: два золотых кувшина, две пары золотых кубков, десять пар малых серебряных чарок, две пары серебряных чаш, четыре пары больших заздравных кубков, два купона пурпурной ткани с яркими драконами о четырех когтях, два куска золотой парчи, десять жбанов вина и две бараньи туши. — Сообщают, что корабль с главнокомандующим Лу Хуаном прибыл в Дунчан, — докладывал слуга. — Просят вас, батюшка, готовиться к угощению. Прием назначен на восемнадцатое. Симэнь принял доставленное по списку, велел наградить посыльных ляном серебра и отвесил Бэнь Дичуаню с Лайсином серебра на закупку деликатесов, фруктов и сластей, но говорить об этом подробно нет надобности. — Как ей стало плохо, так до сих пор дня свободного не выпало, — жаловался другу Симэнь. — Только похороны прошли, теперь вот новые хлопоты. И то и се, прямо покою не вижу. — Ну, на такие хлопоты, брат, сетовать не приходится, — говорил Боцзюэ, — Не ты ж их домогаешься, а они тебе надоедают. Конечно, тебе придется раскошелиться, но что поделаешь?! Зато к тебе пожалует сам главнокомандующий, Его Императорского Величества посол собственной персоной. А с ним цензоры да ревизоры. Вся шаньдунская знать съедется. Полно народу, кони, экипажи... Вот какой нашему брату почет, а! Какая слава! Кое у кого тогда спеси-то поубавится!.. — Да я, брат, не о том хотел сказать, — перебил Симэнь. — Я-то думал, он после двадцатого прибудет. А тут, изволь, восемнадцатого принимай. Шестнадцатого же как раз пятая седмица после кончины103. Я уж и с настоятелем У договорился, и серебро 37
в монастырь отправил. Тоже не отложишь. Но не будешь же заздравный пир закатывать и тут же заупокойную службу стоять. Все враз навалилось. Не знаю, что и делать. — Не волнуйся, брат! — успокаивал его Боцзюэ. — Сам прикинь. Невестка скончалась семнадцатого, так? Пятая седмица продлится, стало быть, до двадцать первого. Восемнадцатого прием устроишь, а панихиду по невестке отслужить и двадцатого будет не поздно. — А ты ведь прав, — согласился Симэнь. — Тогда я сейчас же пошлю слугу к настоятелю и велю отложить панихиду. — Я тебе, брат, вот что еще хочу посоветовать, — продолжал Боцзюэ. — Направляющийся в столицу его преосвященство истинносущий104 Хуан высочайшим эдиктом послан в округ Тайань для установления золотых колокольцев и возжигания благовоний от имени Его Величества на священной горе Тайшань105 и совершения в течение семи дней и семи ночей большого жертвоприношения Небу106. Пока его преосвященство остановились в монастыре, тебе, брат, следовало бы попросить настоятеля У пригласить его совершить панихиду. Прибытие священнослужителя столь высокого сана тоже, по-моему, поднимет твой престиж. — Из приглашения его преосвященства, конечно, можно извлечь выгоду, — отвечал Симэнь, — но и без синклита из двадцати четырех разных даосов107 не обойтись. Только они отслужат панихиду и всенощную как полагается. Нельзя забывать, настоятель У прислал мне тогда подношения и жертвенные предметы, а во время выноса он же по моей просьбе освятил портрет. Его послушники сопровождали гроб. Так что я должен отблагодарить его за усердие — пригласить свершить заупокойную службу. А появление его преосвященства поставит отца настоятеля в неловкое положение. — Пусть всю службу отправляет настоятель, — говорил Боцзюэ. — А потом обратись к нему с просьбой пригласить его преосвященство возглавить церемонию и только108. Тебе, конечно, придется немного потратиться, но чего не сделаешь ради моей дражайшей невестки! Симэнь позвал Чэнь Цзинцзи и велел ему написать визитную карточку настоятелю У с просьбою пригласить его преосвященство истинносущего Хуана в сопровождении двадцати четырех разных даосов и перенести панихиду с чтением канонов на двадцатое для совершения днем и ночью обряда пресуществления воды и огня109. Симэнь распорядился прибавить пять лянов серебра и наказал Дай- аню немедленно седлать коня. 38
Симэнь проводил Боцзюэ и направился в дальние покои. — Жена приказчика Бэня подарки принесла, — сказала ему Юэнян. — Они дочь Чжанцзе замуж выдают. — За кого же? — спросил Симэнь. Жена Бэнь Дичуаня была в голубой кофте, белой шелковой юбке и темной атласной накидке, а ее дочь — в ярко-красной атласной кофте и желтой шелковой юбке. Ее прическу украшали цветы. Они отвесили Симэню четыре земных поклона. — Да я и сама не знала за кого, — отвечала Юэнян. — Господину Ся, оказывается, приглянулась. Вчера состоялся уговор, а на двадцать четвертое свадьбу назначили. Он и дал всего тридцать лянов. А барышня вон как выровнялась! Вроде недавно видала, а теперь и не узнаешь. В пятнадцать лет ей все семнадцать дашь. — Он мне как-то на пиру говорил, — вспомнил Симэнь. — Хочу, говорит, двух барышень взять, пению и музыке обучить. Не думал, что о твоей дочке речь шла. Симэнь велел Юэнян угостить мать с дочерью чаем. Немного погодя к столу вышли Ли Цзяоэр, Мэн Юйлоу, Пань Цзиньлянь, Сунь Сюээ и дочь Симэня. Симэнь и Юэнян поднесли невесте кофту с юбкой из превосходного шелка110 и лян серебра, Ли Цзяоэр и остальные подарили ей кто головные украшения, кто платок, одни румяна, другие пудру. Под вечер из монастыря воротился Дайань. — Отец настоятель серебро принял, — докладывал он. — Обещал все исполнить, как полагается. А его преосвященство Хуан только после двадцатого возвращаются в столицу. Так что девятнадцатого все прибудут сооружать алтарь. На другой день Симэнь наказал поварам тщательно готовиться к приему. У главных ворот была сооружена семиярусная цветная горка111, обтянутая шелками, а перед залой — пятиярусная. Семнадцатого цензор Сун прислал двоих чиновных лиц проверить, как идут приготовления. Перед приемной залой красовался огромный экран с павлином, на полу лежали узорные ковры, на столах — роскошные скатерти, а на креслах — расшитые подстилки. Большой стол для главнокомандующего Хуана ломился от роскошных, как у божественных Пяти старейшин112, редчайших яств и деликатесов, разложенных с отменным вкусом в огромных блюдах и чашах. Было тут чем насладиться, да и поглядеть чего стоило. Рядом стояли столы поменьше — для военного губернатора и цензора. По обе стороны в ряд располагались столы для чинов трех инспекторских палат113, а да¬ 39
лее — для остальных чиновников восьми областных управлений114. Под навесами по обе стороны были расставлены обыкновенные столы. После осмотра Симэнь угостил чиновников чаем, и они отбыли. На другой день военный губернатор и цензор во главе с большой свитой чиновной и военной знати еще утром прибыли на пристань для торжественной встречи корабля с главнокомандующим Хуаном. Высоко на ветру развевалось желтое знамя с надписью: «Его Величества посол». Впереди с благоговением несли императорские эдикты, за ними — местные указы. Далее в полном боевом облачении — латах и шлемах — шествовали начальники гарнизонов, военные коменданты, командующие ополчением и правители уголовных управ. Над ними реяли голубые знамена, сверкали парадные секиры и копья с кистями. Процессия растянулась на несколько ли. Главнокомандующий Хуан, облаченный в пурпурный халат с разноцветной вышивкой и парой драконов о четырех когтях, восседал в роскошном теплом паланкине, который несли восемь человек. Верх паланкина был выделан из серебра, над ним опускался коричневый зонт. За паланкином следовала бесчисленная свита знатных лиц, гарцевавших верхами. Холеные кони громко ржали. Пышная процессия, напоминавшая дорогой пестрый ковер, двигалась под барабанный бой и духовую музыку по посыпанной желтым песком дороге. Не слышно было ни лая собак, ни пенья петухов. Исчезли куда-то и путники — сборщики хвороста и дровосеки. Процессия миновала окружной центр Дунпин и вошла в Цинхэ. Уездные чиновники, тесня друг друга, опускались на колени у обочины дороги и так приветствовали высокое лицо. Вестовые громкими криками возвещали о приближении государева посла. Когда процессия поравнялась с домом Симэнь Цина, грянула музыка, потрясшая небеса. По обе стороны плотными рядами шли стражники в темных одеждах, заслонявшие собою знатных особ. Симэнь, в темном парадном платье и чиновничьей шапке, долго стоял у ворот с почтительно сложенными на груди руками. Стража, наконец, прошла. Главнокомандующий вышел из паланкина. За ним в приемную залу проследовал военный губернатор и цензор во главе целой свиты лиц чиновного звания разных рангов. В зале гостей опять встретили нежные мелодии и отзвуки гуслей чжэн и цинь113, металлофона116 и небесных гонгов117, драконовой флейты и фениксовой дуды118. Первыми представились главнокомандующему военный губернатор Шаньдуна Хоу Мэн и цензор Сун Цяонянь. Тот ответствовал сообразно этикету119. За ними представились чины обеих палат: левый губернатор Шаньдуна Гун Гун и его левый помощник Хэ 40
Цигао, правый губернатор Чэнь Сычжэнь и его правый помощник Цзи Кань120, левый советник Фэн Тингу и правый советник Ван Боянь, судебный инспектор Чжао Нэ, экзаменационный инспектор Хань Вэньгуан, вице-инспектор просвещения Чэнь Чжэнхуэй и военный вице-инспектор Лэй Циюань. Главнокомандующий в ответ едва обозначил ритуальное радушие121. За ними представились правители восьми округов — Сюй Сун из Дунчана, Ху Шивэнь из Дунпина, Лин Юньи из Яньчжоу, Хань Банци из Сюйчжоу, Чжан Ш) ге из Цзинани, Ван Шици из Цинчжоу, Хуан Цзя из Дэнчжоу и Е Цянь из Цайчжоу122. Главнокомандующий приветствовал их всего лишь глубоким поклоном123. Когда же перед ним предстали командующий пограничными войсками, военный комендант, командующий ополчением и прочие военные чины, он продолжал чинно сидеть124. Чиновные мужи вышли после представления наружу. Потом Симэнь Цин и судебный надзиратель Ся с поклонами вынесли чай. Военный губернатор Хоу и цензор Сун поспешили им навстречу и собственноручно поднесли прибор главнокомандующему. Внизу заиграла музыка, и губернатор с цензором, украсив его шапку золотым цветком выдающегося ученого125, почтительно поднесли ему нефритовую чару вина, после чего стали друг друга потчевать. Высокий гость занял почетное место, военный губернатор с цензором разместились за столом пониже, остальные же титулованные гости и Симэнь расселись в соответствии со званием и рангом. Ведущий из труппы казенных актеров126 протянул перечень исполняемых номеров. Заиграла музыка, и перед гостями выступили певцы и танцоры. Оркестр отличался высокой сыгранностью, танцоры покоряли яркостью костюмов и четкостью движений. После четырех номеров на пиру был сыгран акт из пьесы «Пэй Цзиньский князь возвращает пояс»127. Когда актеры удалились, повара подали блюда из жареной оленины и свинины, изысканнейшие соусы и подливки, редчайшие супы, рис и деликатесы. Появились четыре певца и под аккомпанемент гуслей чжэн и цинь, лютни и арфьг28 приятными голосами запели из нань-люй129 цикла «Ветка цветов»: Опора государя ты и око, За то тебя он жалует высоко. Деяниями гордыми твоими Твое потомки славить будут имя. Поддержка слабым, бедствующим, сирым, Защитник царства, ты приходишь с миром. В поступках справедлив и человечен, На службе ты ретив и безупречен. 41
Всегда высокомудр, самоотвержен, Ты пользе государственной привержен И облегчить стремишься людям гнет, Быть неподкупным, просвещать народ. Актеры кончили петь. Не успели еще подать и вторые блюда, а музыканты и актеры уж трижды услаждали пировавших. Сопровождающие Хуана Шестого лица ждали внизу, и цензор Сун послал двух чиновников окружных управлений составить им компанию за столами под навесами. Командующий войсками, военный комендант и прочие военные чины вместе с Симэнем пировали отдельно. Главнокомандующий распорядился подать десять лянов серебра и, наградив ими поваров и актеров, приказал готовить паланкин. Высокого гостя пытались было уговорить задержаться еще немного, но безуспешно. Все высыпали на улицу проводить его. Грянула музыка. Послышались громкие крики стражи, очищавшей путь следования знатного сановника от толпы зевак. Выстроились рядами кони и экипажи. Чиновные лица вскочили на коней, намереваясь проводить Хуана Шестого, но он того не пожелал и, подняв руку, сел в паланкин. Военный губернатор Хоу и цензор Сун все же наказали коменданту отрядить телохранителей для сопровождения свиты на корабль. Деликатесы, вино и утварь были отправлены на корабль вместе с перечнем и преподнесены главнокомандующему собственноручно правителем Дунпина Ху Шивэнем и воеводой Чжоу Сю. — Прямо-таки не знаем, как вас и благодарить! — говорили подошедшие к столу военный губернатор Хоу и цензор Сун, обращаясь к Симэню. — Столько мы вам забот доставили! Если вам не хватило собранного серебра, мы восполним затраты. Примите нашу самую глубокую признательность и сердечную благодарность за нынешний прием. — Что вы, господа! — суетливо клал земные поклоны Си- мэнь. — Это мне следует благодарить вас за высокую честь, оказанную мне, недостойному, и за дорогие подношения, присланные накануне. Я счастлив, господа! Только покорнейше прошу меня простить за скромный прием в сем убогом жилище. Боюсь, не угодил я высоким гостям. Цензор Сун еще раз поблагодарил хозяина и велел своим слугам готовить паланкин. Он и военный губернатор Хоу встали и начали откланиваться, за ними поднялись чины инспекторских и областных управлений. Столы сразу опустели. Вернувшись в залу, Симэнь распорядился угостить казенных актеров, и их отпустили. Оставлены были только четверо артистов. Столы, расположенные 42
Желая приобщиться к загробной жизни, устраивают пышные похороны ж®:穴一瞭喪视武
Сторожа одинокую дщицу, полночи вдыхает аромат помады 争JL重半I 口源参
вне залы, были убраны слугами тех, кто за ними пировал, но не о том пойдет речь. Было еще рано, и Симэнь велел слугам накрыть четыре стола. Все они ломились от яств. Были приглашены шурин У Старший, Ин Боцзюэ, Се Сида, сюцай Вэнь, приказчики Фу Цзысинь, Гань Чушэнь, Хань Даого, Бэнь Дичуань и Цуй Бэнь, а также зять Чэнь Цзинцзи. Большинство из них встали с зарею и крепко потрудились за день. Вскоре все сели за столы. Шурин У Старший, сюцай Вэнь, Ин Боцзюэ и Се Сида заняли почетные места, Симэнь сел за хозяина. Приказчики расположились по обеим сторонам. Подали вино. — Досталось тебе, брат, нынче, а? — начал Боцзюэ. — Главнокомандующий Хуан доволен остался? Долго пировал? — Его превосходительство старший дворцовый евнух Хуан Шестой всем остались вполне довольны, — отвечал Хань Даого. — А их сиятельства губернатор и цензор потом в благодарностях рассыпались. — Ну, а кто бы еще в наших краях такое пиршество мог устроить? — говорил Боцзюэ. — Да никто! Не найдешь больше таких палат, это во-первых. А потом, к кому столько знати съедется? Принять больше тысячи — шутка ли? Да, брат, пришлось тебе тряхнуть мошной! Зато на весь Шаньдун слава. — А среди гостей и мой почтенный наставник был, — заметил сюцай Вэнь. — Господин Чэнь, вице-инспектор просвещения. — Это который же? — спросил Симэнь. — А Чэнь Чжэнхуэй, — пояснил сюцай. — Его родитель, почтенный Чэнь Ляовэн, служил прокурором. Учитель Чэнь — уроженец уездного центра Цзюаньчэн в Хэнани. В двадцать девятый год жэнь-чэнь130 восемнадцати лет от роду императорский экзамен выдержал и получил звание цзиньши. Вице-инспектором теперь служит. Огромной учености человек. — Ему, стало быть, теперь всего лишь двадцать четвертый год идет, — сказал Симэнь. Подали супы и рис. После угощения Симэнь позвал четверых актеров. — Как вас зовут? — спросил он. — Меня — Чжоу Цай, а их Лян До, Ма Чжэнь и Хань Би, — отрекомендовался певец. — Ты, часом, не брат Хань Цзиньчуань? — поинтересовался Боцзюэ. — Цзиньчуань и Юйчуань — мои сестры, — отвечал Хань Би, встав на колени. — Вас накормили? — спросил Симэнь. 45
— Только что, — ответил Чжоу Цай. Симэнь еще во время пира вдруг загрустил, вспомнив, что с ним нет Пинъэр. — Спойте-ка «Цветы в Лоянском парке / Всю ночь освещены»131, — велел он. — Знаете? — Мы с Чжоу Цаем споем, — опустившись на колени, сказал Хань Би. Они настроили гусли чжэн и жуань132, ударили в кастаньеты и запели на мотив «Ликуют небеса»: Цветы в Лоянском парке Всю ночь освещены, Сияет месяц яркий, Глаза любви полны. Купи скорее эти Чудесные цветы, У неба ясный месяц Займи на время ты. Душиста балюстрада, Искриста и цветна, Гуляет месяц праздно, Вино допив до дна. Но вдруг исчез проказник, Опали лепестки, Прощай, подлунный праздник, Прими, юдоль тоски. Цветы и месяц разве Расстались навсегда? Минуты счастья ради Мне горевать года! А осень бесконечна, Разлука тяжела, Любовь бесчеловечна, — Зачем она ушла?! Певды умолкли, и Ин Боцзюэ заметил на глазах Симэня слезы. — Только мне, брат, понятно твое состояние, — говорил Боцзюэ. — Я-то тебя знаю. Ты ведь вспомнил мою покойную невестку. Как же не грустить? Вы же жили неразлучно, будто сплетенные ветви, будто два глаза одной рыбы133, а теперь разделены. 46
— Легко тебе говорить! — отвечал Симэнь, глядя на подаваемые сласти. — Будь она жива, все бы своими руками приготовила. А теперь вон служанки варганят. Сам погляди, на что похоже. Я в рот брать брезгую. — Судя по богатству и изысканности блюд, — вставил сюцай Вэнь, — вам, милостивый батюшка, по-моему, жаловаться не приходится, — Тебе, брат, конечно, тяжело, — продолжал Боцзюэ, — но ты не прав. Нельзя остальных невесток так обижать. Их разговор подслушала из-за ширмы Цзиньлянь и все передала Юэнян. — Пусть его болтает! — отвечала хозяйка. — Ему не закажешь. Она ведь еще при жизни наказывала Сючунь сестрице Ли отдать, а стоило мне только напомнить, как он от злости глаза вытаращил. Не успела, мол, умереть, а вы уж служанок раздавать. Я теперь молчу. Ты не заметила, как кормилица себя стала вести, а с ней и обе горничные? Но мне слова нельзя сказать. Сразу упрекнут: во все, дескать, вмешиваешься. — Да я и сама вижу, как Жуй изменилась, — вторила хозяйке Цзиньлянь. — Наверняка наш бесстыжий с ней спутался. Он ведь целыми днями там ошивается. Мне говорила, он ей шпильки покойной сестрицы поднес, а она их сейчас же нацепила и ходит, всем хвалится. — Бобы, чем ни приправляй, все одно бобы134, — сказала Юэнян. Не по душе обеим им было поведение кормилицы Жуй. Да, Благие перемены в ней, как видно, вовсе неспроста, Ведь и пиона и,вет пышней лишь на ухоженных кустах. Тому свидетельством стихи: Проносятся воды за башней Сян-вана^, Обоих снедает тоска неустанно. Но стен белизну озаряет луна, Не ведает горя людского она. Если хотите знать, что случилось потом, приходите в другой раз. 47
г л А К А Ш Е С Т I д Е С Я т ш Е С Т А * Дворецкий Чжай присылает Симэнъ Цину послание с пожертвованием на похороны. Истинносущий Хуан на панихиде свершает обряд пресуществления.
Чередою, одно за другим, восемь окон сначала открылось. По ступеням террасы затем фея в пышном наряде спустилась. И внезапно пахнуло весной — пробудилась у терема ива, И повсюду в горах зацвела белоснежная зимняя слива... В темном небе луна поднялась, колыхнулись цветочные тени, И явилась любимая мне вместе с шелестом чутких растений. Перед нами согласья парчу фея дивная вдруг расстелила, Сшить нам яркий весенний наряд тут же духу Весны? поручила. Так вот, в тот день на пиру с шурином У Старшим, Боцзюэ и остальными Симэнь спросил Хань Даого: — Так когда же отплывают купеческие корабли с охраной2? Надо бы загодя товар упаковать. — Вчера узнавал, — отвечал Даого. — Сказали, двадцать четвертого отчаливают. — Тогда упакуем после чтения канонов на панихиде двадцатого, — заключил Симэнь. — Кого ж пошлешь? — поинтересовался Боцзюэ. — Все трое поедут, — сказал Симэнь. — В будущем году отправлю Цуй Бэня за партией товаров в Ханчжоу. А вот он, — Си- 49
мэнь указал на Хань Даого, — и Лайбао поедут в Сунцзян и прилегающие города за холстом. Парча и шелка у нас пока есть. — И все-то у тебя, брат, ну до самых мелочей предусмотрено, — восхищался Боцзюэ. — А торговля тогда только и процветает, когда на всякий спрос готово предложение. Время подходило к первой ночной страже, и шурин У Старший встал. — Мы выпили предостаточно, — говорил он. — И тебе, зятюшка, тоже пора отдохнуть. За день порядком досталось. Так что разреши проститься. Но Симэнь никак не хотел его отпускать и велел актерам спеть, а каждому выпить по три чарки. Только после этого гости разошлись. Симэнь наградил четверых актеров шестью цянями серебра, но те стали отказываться. — Мы не можем принять такое щедрое вознаграждение вашего превосходительства, — объясняли они. — Ведь мы пели по долгу службы, по приказу его сиятельства Суна. — Да чего вы боитесь? — возражал Симэнь. — Я желаю вас наградить, причем же тут приказ? Актеры наконец приняли серебро и отвесили хозяину земные поклоны, но не о том пойдет речь. Симэнь пошел на ночлег в задние покои, а на другой день с утра отправился в управу. Между тем отец У, настоятель монастыря Нефритового владыки, прислал двух мастеровых с послушником для сооружения в приемной зале алтаря с престолом. На верхнем ярусе престола располагались Трое пречистых3 и Четверо владычествующих4. На среднем ярусе возвышался Досточтимый небесный повелитель Тайи, спасающий от страданий-дукха5. По одну сторону от него размещался владыка Восточного пика6, по другую — западного ада Фэнду7. Нижний ярус занимали Десять князей преисподней8 и правители Девяти подземных бездн9, чины адских судилищ, надзирающие алтарь два великих главнокомандующих Волшебного тигра10, четыре великих государя небесных — Хуань, Лю, У и Лу11, Божественная владычица великой тьмы12, Семеро истинносущих13, яшмовые девы14, чины, переворачивающие истинное и мнимое15, семнадцать божественных воевод, ведающих горними и дольними душами16. Алтарь и престол были убраны как полагается. Ярко мерцали стоявшие рядами узорные свечи. Из курильниц струился славный лилейный аромат, кругом возвышались траурные хоругви со стягом усопшей в центре, стоял аналой. Опускались расшитые золотом шторы, красовался ритуаль¬ 50
ный барабан. Престол был обтянут узорною парчой с вышитым на ней парящим в облаках журавлем. Вернувшись домой, Симэнь оглядел алтарь с престолом и остался крайне доволен. Послушника и мастеровых покормили, и они вернулись в монастырь. Симэнь между тем распорядился, чтобы сюцай Вэнь написал приглашения свату Цяо, шуринам У Старшему, У Второму, Хуа Старшему и Мэну Второму, а также свояку Шэню, Ин Боцзюэ, Се Сида, Чан Шицзе, У Шуньчэню и множеству других родных и близких с их женами. Панихида должна была совершаться на другой день, и слуги с поварами хлопотали, не зная покоя, готовя угощения и жертвенную снедь, но не о том пойдет речь. На другой день в пятую ночную стражу, на заре, даосские монахи миновали городские ворота. Пройдя прямо к алтарю, они зажгли свечи и после омовения рук воскурили благовония. Под удары в свои музыкальные инструменты начали чтение канонов и возглашение акафистов из «Нефритовых строк о рождении духа»17. Над воротами развевался огромный стяг. Тут же висело траурное уведомление. К обеим створкам были прикреплены надписи на желтой бумаге. Крупные знаки по одну сторону гласили: Утром милость яви, Стерегущий Восток Устреми дух бессмертный в Лиловый чертог^. Параллельная надпись по другую сторону взывала: Управляющий Югом^, избавь от грехов. Дай добраться душе^ до Багряных холмов^. В уведомлении было сказано следующее: «Верноподданный Великой Сунской Империи, житель сей улицы в уездном центре Цинхэ области Дунпин провинции Шаньдун, облаченный в траур ревнитель веры даосской Симэнь Цин вместе с семьей и домочадцами сего дня с благоговением возносит молитву Милосердному Творцу. Пав ниц, молюсь пред дщицею души усопшей младшей жены, у рожденной Ли. Жития ее было двадцать семь лет. Родилась в полуденный час под знаком «у» пятнадцатого дня в первой луне восьмого года синь-вэй, скончалась в по- слеполуночный час под знаком «чоу» семнадцатого дня в девятой луне седьмого года в правление под девизом Порядка и Гармонии. Мы, в браке состоя, наслаждались супружеским согласьем, но, увы, покинула феникса подруга. Смолк слаженный дуэт двух 51
цитр — цинь и сэ23, и холодный месяц освещает ныне опустевшие покои. Как тяжело свершать заупокойные обряды! Голос и образ ее день ото дня отдаляются, меркнут. А время бежит, и вот уж пять седмиц24 прошло с ее кончины. Дабы избавить душу усопшей от загробных мук, нынче, двадцатого дня, мы, погруженные в глубокий траур, пригласили к себе наставников веры даосской и почтительно просим предстать пред алтарем и свершить обряд пресуществления, вознеся молитву искреннюю и чистосердечную об отпущении грехов новопреставленной горней души. С трепетом раскрываем аметистовые страницы23 Священного Писания и, творя акафисты из «Драгоценного образца рождения духа в девяти переворотах»26, осмеливаемся подать письменное прошение. Встретьте колесницу, запряженную львами, и явите милость — золотым светильником уничтожьте мрак и указом высочайшим в драконьих строках27 грехи усопшей отпустите, избавьте от адских мук, выведите из темной ночи через узорный мост и в обитель лазурную вознесите, где раздается мелодичный звон яшмы, обильны яства и утренние росы, где сподобится она обресть златую истину. Пав ниц пред нефритовыми ступенями, умоляем явить милосердие — снизойти из Синего дворца28, дабы наставить всех нас на путь человеколюбия, сострадания и взаимной поддержки, а горнюю душу усопшей ввести в обитель безмятежной жизни, в небесную страну наивысшего блаженства. Мы, родные, опечаленные тяжелой утратой, ждем благовеста и призываем всех близких молиться вместе с нами, принести жертвы и уверовать в торжество добра, о чем и составлено сие уведомление. Год правления под девизом Порядка и Гармонии, такой-то день такой-то луны. Службу совершает возглавляющий церемонию29 Его Преосвященство Хуан Юаньбо, Хранитель «Канонических реестров из Великой Пещеры в небесном царствии Высшей Чистоты»30, Придворный из Золотых чертогов3J девятиярусного неба, Высокий судия Нефритовой управы духов на вершине небосвода, Служитель Палаты громов, Высокий иерарх почтенной веры, открытой и сокровенной, таинственной и очищающей, Духа Тайи наместник на земле, При августейшем алтаре ритуальных гонгов надзиратель, По совместительству управляющий делами даосской церкви в Поднебесной». 52
Над алтарем в зале висела надпись. Два десятка крупных знаков гласили: Творя молитвы, амулеты составляя^^, Владыку^ просим в пятую седмицу: Дух, сквозь огонь и воду претворяя, Спаси и дай ему освободиться. Его преосвященство истинносущий Хуан, препоясанный золотым поясом, в пурпурной рясе, прибыл с восходом солнца34 в отделанном слоновой костью паланкине. Его сопровождала свита монахов и послушников. Сопровождающие окриками разгоняли зевак. Настоятель У с монахами встретил его преосвященство и проводил к алтарю, где они обменялись приветствиями. Тут, отвешивая поклоны, в траурном платье, пеньковом поясе и головном уборе35 им представился и поднес чай Симэнь. Около алтаря36 располагались аналои37 с циновками для монахов38, жертвенный стол с расшитым золотом алым покрывалом, кресла с узорными подстилками, а слева и справа услужливо стояли два молодых послушника39. Его преосвященство выглядел благообразно и внушительно в покрытой черным флером царской шапке, пурпурной рясе с вышитым рогатым драконом и черных сандалиях. Когда он разворачивал бумаги, Симэнь преподнес ему кусок золотой парчи40. Пока на алтарь водружались золотые знаки41, его преосвященство облачился в расшитый золотыми облаками и белыми журавлями пурпурный халат с широкими рукавами42, надел солнце- подобный, как девятеричная сила ян, громовый клобук, обулся в киноварно-красные попирающие облака придворные туфли и носки из мягкой белой камки43. Поодаль от алтаря был сооружен жертвенник духам Неба и Земли, прикрываемый сверху двумя золотыми зонтами. Рядом стояли Золотой отрок, воскуряющий благовония, и Яшмовая дева44, разбрасывающая цветы. Высоко вздымались стяги и бунчуки. Жертвенник охраняли надзиратели алтаря и божественные воеводы. Держали грамоты посланцы трех миров43. Тут были Небесные дежурные по четырем делениям времени46, духи городских стен и рвов, поля и околотка, земли и местности47. Словом, все было предусмотрено. На столе благовоний возглавляющий церемонию расставил пять атрибутов48: сигнальный знак Небесного владыки, вызывающий гром черный бунчук, нефритовый аршин небесного воеводы Тянь- 53
пэна49, инкрустированный семью звездами Северного Ковша драгоценный меч50 и ритуальную чашу со святою водой51. После чтения молитвы монахи совершили омовение рук и воскурили благовония. Началась ектенья, во время коей двое монахов с кадилами совершили три поклона и призывали духов. Затем, когда по велению возглавляющего церемонию были зажжены благовонные палочки, очищен и освящен алтарь, раскрывались пророчества и призывались небесные воеводы52. В судьбоносном письменном обращении53 к трем небесам54 и десяти землям55 трижды предлагалось принять жертвы. Заиграла музыка, и при курении фимиама были преданы огню жертвенные деньги. Симэнь и Чэнь Цзинцзи с курильницами в руках, сопровождаемые воинами, разгонявшими зевак, последовали за священнослужителями. Перед ними и сзади несли четыре отделанных золотом зонта, каждый из которых украшали три пары кистей. У ворот стояли облаченные в траур родные. Шатер для одинокой горней души был воздвигнут на улице. Перед ним стояли блюда с рисом и жертвенной снедью. Их охраняли четверо солдат. Воскурив благовония, шествие вернулось к алтарю. Опять звали духов вкусить жертвы, а потом собравшихся пригласили в крытую галерею, где была устроена трапеза. Родные и друзья, соседи и приказчики тянулись с пожертвованиями нескончаемым потоком. Симэнь велел Дайаню с Ван Цзином регистрировать посетителей. По окончании трапезы им вручали ответные знаки внимания. Утром же молились о священном единении трех сокровищ веры56, произносили заклинания о разверстай адских темниц и звали усопшую. Снова заиграла музыка, и все проследовали к дщице Ли Пинъэр, призывая ее горнюю душу припасть к нефритовым ступеням трона Небесного владыки, услышать с нескольких аналоев канон и постичь вселенский Путь-дао57. Возглавляющий церемонию тем временем, взойдя на возвышение, читал акафист из «Нефритовых строк о рождении духа в девяти небесах»58 и возжигал благовония перед духом Тайи, владыками ада Восточного пика и Фэнду, десятью князьями преисподней в шапках и накидках верхом на облаках59. В обед его преосвященство в торжественном облачении, ступая по Рукояти Ковша и попирая его звезды60, почтительно направил начертанный киноварью доклад прямым путем в Синий дворец Восточного предела и послал божественных воевод лететь вниз, в стольный град преисподней Лофэн61. 54
Истинносущему Хуану, надобно сказать, на вид было лет тридцать. Выглядел он необычно, держался превосходно, а когда совершал последний ритуал, казался воплощенным духом иль бессмертным62. Словом, олицетворял собою истинное совершенство. Только поглядите: На звездной короне гирлянда нефритовых листьев, из журавлиных перьев ряса расшита золотой зарей. Божественно чист, словно месяц, в Янцзы отраженный. Ликом на древних похож, точно сосна вековая с Великой горы Тайхуа63. Он идет по звездам Рукояти Ковша, и его красные туфли вступают на киноварь вечернего неба. Он шагает по заоблачной пустоте, и его драгоценные папки с даосским каноном парят в благовещей пневме64. Широкоскулый, с длинной бородою, подвигом он достиг Внечувственного неба66. У него зубы-перлы и проницательный взор. На нем висит могучий талисман, повелевающий пятью громами66. Он — обитатель трех островов и десяти континентов бессмертья67, способный достигать счастливых мест, где путь открыт на небо. Он воспаряет духом и блуждает в выси, питается росою и туманом и безмятежно поклоняется совершенным существам68. В ночную третью стражу ступает на луну под пенье далекого феникса-лу- аня. Он ввысь взмывает на десятки тысяч ли, куда его несет заоблачный журавль. Да, это небожителей бессмертных посланец, снизошедший в бренный мир, истинносущий, бесконечно милосердный, нам оказавший честь прибытием своим. После подачи доклада Нефритовому владыке к алтарю приблизился настоятель У. Он начал оглашать «Драгоценный реестр о возрождении душ на небесах»69, потом перешел к «Нефритовому предписанию Волшебного тигра»70. После воскурения полуденного фимиама все прошли в крытую галерею и сели за трапезу. Стол истинносущего Хуана ломился от яств. Немного поскромнее выглядели стоявшие чуть пониже столы, за которыми разместились настоятель У и монастырские монахи. Остальным подавали обыкновенные блюда. Симэнь преподнес его преосвященству и настоятелю по отрезу атласа, по четыре накидки с цветами71 и по четыре куска шелка. Остальные монахи получили по куску полотна каждый. Носильщикам было велено отнести в монастырь закуски и снедь. Подарки монахов убрали к себе в корзинки их послушники, но говорить об этом подробно нет надобности. 55
После обеда монахи поблагодарили хозяина и вышли на прогулку в сад, где в беседках и гротах их ждали расставленные сласти и деликатесы. Тем временем столы были накрыты заново. Угощали приглашенных шурина У Старшего и остальных родственников, а также друзей и приказчиков. Пока они сидели за столами, объявили о прибытии гонца из Восточной столицы72 от дворецкого Чжая. Симэнь поспешил в приемную залу и велел просить гонца. Им оказался ответственный порученец из военных чинов при дворце государева наставника Цай Цзина73: в подобном свастике тюрбане74, темной куртке и заправленных в желтые сапоги узких штанах, в полном вооружении — с луком и стрелами. Он прежде всего выполнил приветственный ритуал, а когда хозяин ответил тем же, протянул посланье с десятью лянами серебра на похороны. Симэнь спросил его имя. — Меня зовут Ван Юй, — отвечал гонец. — Батюшка Чжай поручил мне доставить это посланье и просил извинения, что не слышал о постигшем вас горе, о котором недавно узнал из письма его сиятельства Аня. — Давно было получено письмо от его сиятельства? — поинтересовался Симэнь. — В десятой луне, — отвечал гонец. — Его сиятельство Ань целый год инспектировал перевозки строительного леса для императорских построек, а по истечении срока службы был назначен начальником ведомства водного хозяйства73 и в настоящее время по высочайшему указу обследует речные пути, так что в столицу вернется, завершив обследование. Симэнь расспросил посыльного и велел Лайбао угостить его во флигеле. — Завтра придешь за ответом, — сказал в заключение Симэнь. — Не скажете ли, где проживает почтенный господин Хань? — спросил гонец. — У меня к нему письмо. Мне еще предстоит доставить пакет в Дунпинское управление. Симэнь кликнул Хань Даого и велел ему составить компанию столичному посыльному. После угощения они вместе отправились домой к Хань Даого. Симэнь Цин между тем распечатал конверт и, уловив смысл послания Чжай Цяня, бросился на радостях в крытую галерею. — Ответ составишь в том же стиле, — говорил он, протягивая сюцаю Вэню письмо. — Я пошлю ему десяток газовых и десяток 56
Дворецкий Чжай отправляет послание с пожертвованием на похороны 餮飧家奢當氣勝
Истинносущий Хуан провозглашает славословие усопшей
шелковых платков, десять комплектов зубочисток в отборном золоте и десять чарок из черного золота76. За ответом завтра придут. Сюцай Вэнь взял письмо и начал читать. Письмо гласило: «От свата Чжай Цяня из столицы с нижайшим поклоном вручить Достопочтенному свату, лейб-гвардии командиру Симэнъ Същюаню. После свиданья в столице не представилось случая снова лицезреть Вас и беседовать с Вами, о чем глубоко сожалею. Ваше желание я, Ваш ученик, довел до сведения его превосходительства во всех подробностях и деталях. Недавно из письма Ань Фэншаня узнал о постигшем Вас тяжелом горе — кончине супруги77. Увы, прискорбно, что не смог вовремя выразить Вам глубокое соболезнование, а посему покорнейше прошу меня простить. Сколь тяжкое испытание выпало на вашу долю! Искренне надеюсь, что Вы найдете в себе мужество превозмочь великую скорбь. Примите, умоляю Вас, мое скромное пожертвование на сей печальный случай, и пусть послужит оно выражением моего сочувствия, идущего из самой глубины сердца. Рад узнать, что высоким сознанием долга и добродетельным служением своим Вы снискали поистине всеобщее почтение78 и народ за заслуги Ваши возносит Вам хвалу19. В этом году после завершения прокурорского надзора предполагается ряд должностных перемещений. В связи с успешным участием в божественных перевозках80 Ваши труды отмечались дважды81. Его Величеству были поданы доклады, куда наш почтенный господин по моей просьбе внес и Ваше имя. Так что с появлением высочайшего повеления Вы будете вновь осчастливлены милостями Государя и получите пост главного судебного надзирателя. А почтенный господин Ся в конце года будет переведен в столицу на командную должность в отряде телохранителей Его Величества, о чем и спешу Вас, сватушка, заблаговременно известить и чем надеюсь порадовать. Предупреждаю. Письмо сие сугубо доверительное и огласке ни в коем случае не подлежит. Храните в тайне!!! В заключение сообщаю, что в прошлом месяце двадцать девятого дня скончался в заточении его превосходительство Ян82. Писано в первой декаде десятой луны». 59
Сюцай Вэнь дочитал письмо и хотел было спрятать в рукав, но его пожелал почитать Ин Боцзюэ. — Постарайся, почтеннейший, когда ответ писать будешь, — говорил он сюцаю, протягивая письмо. — А то у господина Чжая люди образованные служат, смеяться будут. — Что поделаешь?! — вздохнул Вэнь. — Когда нет соболя, и собачий хвост в дело идет83. Куда уж мне, бесталанному, играть топором перед домом Лу Баня84. Я лишь исполню как могу свой долг. — Почтенный учитель и без тебя, сукин сын, знает, как писать! — вставил Симэнь. После полуденной трапезы Симэнь велел Лайсину отнести постные кушанья родным и соседям, но не о том пойдет речь. Дай- ань отвез почтившим память Пинъэр певицам Ли Гуйцзе, У Иньэр, Чжэн Айюэ, Хань Цзиньчуань85, Хун Четвертой и Ци Сян по куску полотна и ляну серебра. После обеда позвали певцов Ли Мина, У Хуэя и Чжэн Фэна. Наконец к алтарю подошли монахи. Ударили в барабан, и священнослужители, обратя взоры к небесам, начали ектенью86 с зажженными светильниками87, сопровождая ее принесением жертв духам88. Близился вечер. Торжественная служба завершилась к началу первой ночной стражи. Живущему за городскими воротами шурину У Старшему, удержанному Симэнем, пришлось остаться, а сват Цяо, свояк Шэнь и шурин Мэн Второй откланялись и ушли. Шурины У Старший и У Второй, Ин Боцзюэ, Се Сида, сюцай Вэнь, Чан Шицзе и приказчики присутствовали на утреннем и вечернем обряде пресуществления воды и огня89. В приемной зале на возвышении под шатром были сооружены узорный мост, водоем и геенна огненная90. Тут же были расставлены жертвы. Перед дщицей души Ли Пинъэр на покрытых покрывалами столах также красовалась жертвенная снедь, а рядом вздымались траурные стяги: один — горней души усопшей, другой — красный и третий — желтый. Сверху висела надпись: «Да избежит душа бесовских козней, Да обретет бессмертие у Южного дворца^^». Под музыку92 монахи уселись в два ряда. У алтаря встали четыре послушника. Один держал в руках бунчук, другой — чашу, третий — меч. Истинносущий Хуан, в золотой тиаре сокрушения демонов, в шелковой рясе, украшенной багряными облаками, взошел на вы¬ 60
сокий трон, декламируя какие-то стихи93. Музыка утихла, и двое с кадилами провозгласили гатху94: «О, снизойди, всемилостивый дух Тайи! Отверзни ад, что мрак безвыходный таит, Пусть пары отроков, послушные моленьям, Усопшую ведут к заоблачным ступеням.» Истинносущий Хуан, пропитанный ароматами, с омытой головой95, воскурил благовония и начал читать: «Падаем ниц пред Таинственным императором96, дабы наставил в вере и милосердно отпустил грехи попавшим в царство тьмы. Небесный наставник Праведного единства97 завещал: очисти тело твое и воспрянешь к жизни бессмертной98. Дабы снизошла благодать на заблудших во грехах и утолились жаждущие, и насытились алчущие, мы с благоговением воскуряем аромат и с открытою душой молимся Всевышнему. Милосерднейший человеколюбец владыка Восточного предела, внемли нашему голосу и не покинь нас. Досточтимый небесный повелитель Тайи, спасающий от страданий-дукха"; Высший ела- дыка-первопредок таинственной сини небес и солнечной девятеричной силы ян100; великие истинносущие, спасители всех десяти сторон пространства; бессмертные неба и земли101; властители трех миров, совершенномудрые пяти священных пиков, пятнадцати подводных царств и стольного града Лофэн102, пред вами падая ниц, мы благоговейно воскуряем ароматы и молим, снизойдите к алтарю. Склоняясь долу, ждем парящего в небесном просторе львиного трона102 ярких, как солнце, драконовых знамен. Устраняет будоражащее беспокойство укрепляющее вино из пористой зелени104, утоляет жажду сладкая роса-амрита, а посему мы нынче расставили жертвы и решились направить небесным духам послания. Правители девяти подземных бездн, отпустите грехи, не судите, не наказуйте. Ведь человек в сем мире суеты только мается, занятый делами повседневными, мирскими, и, не помышляя о часе роковом, всей душою жаждет жизни. Где уж ему сеять добро, когда он предался дурным соблазнам, зачарован ими и не ведает просветленъя? Став жертвою алчности и пагубных страстей, он мечтает о вечной жизни. Где ему знать, что смерть уж на пороге и он вот-вот испустит дух? Однажды оборвется все, и грешник на муки будет обречен в Царстве тьмы. 61
Чтя Путь-дао и падая ниц, мы молимся за горнюю душу усопшей супруги Ли, которая, покинув так внезапно мир суеты, попала в беспросветный мрак. Если не будут прощены ей прегрешенья, терзанья вечные — таков ее удел. Досточтимый небесный владыка, да прославится имя Твое в мириадах кальп106, во веки веков! Да пребудет над нами Твой пневмен- ный дух, солнцеподобный, как девятеричная сила ян! Да пребудут земли Востока под человеколюбивою властью Твоею! Услышь наш зов! Окропи106 ее, грешную, сладкою росой и милосердием Твоим, спаси и сохрани. Благовещим светом озари блуждающую в потемках. К снисхожденью призови трех управителей107, вели всем князьям десяти дворцов преисподней грозные указы отложить, врата темниц открыть и узнице даровать свободу. Прости ей заблужденья и грехи, и пусть она, выйдя из темниц, пройдет сквозь огненное горнило, смоет облик увядшего цветка и возродится к жизни вновь, причалив к берегу Пути-дао108». Возглавляющий церемонию, приступив к освящению жертвенных даров, стал читать из «Канона о пяти кормильцах»109 и священные заклинания о пресуществлении пищи110. «Известно, что сначала явило Небо девять пневм111, из коих первым образовался простор воздушный, а потом земная твердь и преисподней девять бездн. Последние суть скопленье темной силы инь112. А девять пневм подразделились на тьмы вещей, обретших плоть и жизнь. Вот потому-то пневма есть корень неба и земли. Жизнь получает плод в утробе, развитие же происходит под действием трех светоносов: солнца, луны и звезд. Человек потому умирает и гибнет, что не способен свое тело сохранять, беречь свой дух и пневмой дорожить, крепить свой корень и не отступать от истинной первоосновы. Для возвращенья к жизни необходимо очистить свое тело под действием великой силы инь и переплавить свою плоть под действием великой силы ян112. Тогда снова сгустятся в тебе девять пневм и три начала114 завяжутся в плод, в результате чего образуется тело. Без преклоненья пред заветами златыми Великого и высочайшего, пред наставленьями секретными Таинственного и изначального116 возможно разве спасенье горней души из темных бездн, полное воплощенъе вновь и приобщенье к сонму совершенных существ116? Избегнуть бесовских козней и спасительно вознестись, снискать духовную драгоценность и пресуществить телесную форму посредством истинного талисмана — о сем нижайше оповещаем настоящим докладом11 . 62
Небесный Град Великой Тайны^ в тризне. В верховном мире траурные знаки. Усопшая, освободись из мрака, Вернись душою горней к жизни». Монахи погрузили стяг души усопшей в водоем и сожгли талисман соединения души. Потом погрузили в геенну огненную красный стяг и сожгли талисман сгущения в форму119. Наконец, монахи взяли желтый стяг, и возглавляющий церемонию опять стал читать: «Небесная единица породила воду, земная двоица120 породила огонь. И соединившись, преобразовали друг друга вода и огонь, и появились истинные формы»121. Обряд пресуществления заканчивался, дщица души Пинъэр, украшенная венком и накидкой, была препровождена через покрытый золотом узорный мост, дабы предстать перед нефритовыми ступенями у трона Небесного владыки и найти прибежище в Трех сокровищах122. Обратившись к Владыке царства Нефритовой чистоты, монахи поднесли пять жертв123: «Кумир Пути-дао, Владыка Нефритовой чистоты, правящий первозданной тьмой, содержащей в себе чистую пневму, мириадами явлений, умещающихся в одной крупинке проса, горнюю душу усопшей пресуществи и введи в обитель бессмертных»124. Потом обратились к Владыке царства Высшей чистоты и поднесли другие пять жертв: «Кумир канонов, Владыка Высшей чистоты, правящий круговоротом бытия, начавшимся в эру Красного света126, изначальной сетью мироздания, раскинутой безбрежно и проникшей во все просторы, горнюю душу усопшей пресуществи и введи в обитель бессмертных»126. Наконец обратились к Владыке царства Великой чистоты и тоже поднесли пять жертв: «Кумир наставников, Владыка Великой чистоты, правящий Пу- тем-дао, который объемлет небо и землю, таинственно проникающий в первоначало времен и кальп, спасающий заблудшие души, горнюю душу усопшей пресуществи и введи в обитель бессмерт- 127 ных» . 63
— После обращения к Трем прибежищам128, — произнес возглавляющий церемонию, — провозгласим девять заповедей. «Заповедь первая: будь уступчив и послушен, почитай и корми отца и мать; Заповедь вторая: будь верен и ревнив в служении господину и государю; Заповедь третья: не убий, будь милосерден и спасай все живое129; Заповедь четвертая: не прелюбодействуй и будь праведен во всем120; Заповедь пятая: не воруй и во имя справедливости жертвуй своим; Заповедь шестая: не гневайся и не угрожай по злобе людям; Заповедь седьмая: не лукавь и не губи коварством своим добро; Заповедь восьмая: не давай гордыне и высокомерию затмить высшую истину121; Заповедь девятая: не лицемерь и не двуличничай, будь последовательным до конца. Да проникнут в сердца ваши сии заповеди как завет нерушимый1JZ». По оглашении девяти заповедей даосские монахи начали исполнять музыку и читать благовещие послания133, обращенные к десяти видам бесприютных горних душ134 и звучавшие как стихи «Висящий золотой шнур»135: «Милосерднейший человеколюбец! Спаситель от страданий-дук- ха Владыка-первопредок таинственной сини, на львином троне парящий в пространстве! Яви чудодейственную силу божественную и укажи на чистую жертвенную снедь страждущим навям126. Бесприютные горние души мира дхарм127, придите и испейте сладкую росу-амриту. Воины походов северных и сражений южных, закованные в латы! Вы, жизнью рискуя, за Отчизну идете на смерть. Вдруг ударит выстрел, и закроются очи навек. Бесприютные горние души павших на поле бранном, придите и испейте сладкую росу-амриту. Сыны и дочери сердечные! Вы служите в людях, побои и окрики сносите день изо дня. В жалком рваном рубище выгонит вас хозяин, и прямо на улице застигнет вас смерть. Бесприютные горние души умерших с голоду, придите и испейте сладкую росу-амриту. Оседлые торговцы и офени, торговые гости и странствующие иноки, даосы и буддисты. Вы по чужбинам скитаетесь, добывая одежду и хлеб. Кто ухаживать станет, когда постояльца заез- 64
жего свалит недуг? Бесприютные горние души умерших в краях отдаленных, придите и испейте сладкую росу-амриту. Кто насилье чинил и разбой, тот с колодкой на шее был брошен в острог. Всех, кто преступил Государев закон, ждали плаха, виселица или четвертованъе. Бесприютные горние души казненных, придите и испейте сладкую росу-амриту. Кровные враги, когда им суждено сойтись на жизненном пути, замышляют козни, пускают в ход отраву. И вот уж опоенный ядом испускает дух. Бесприютные горние души отравленных, придите и испейте сладкую росу-амриту. До трех лет грудью кормит мать свое дитя. Отца с матерью милость неизбывно велика. Но приходит срок, и на траве младенца рожает мать. Судьба их часто висит на волоске, и обе жизни уходят в царство тьмы. Бесприютные горние души погибших в муках родовых, придите и испейте сладкую росу-амриту. Нестерпимо тяжело попавшему в беду. Кто долг не в состоянии вернуть, того преследуют и днем и ночью. И руки на себя наложит горемыка, прервется дыханье, тонкой нитью связывающее его с жизнью. Бесприютные горние души невинно загубленных, придите и испейте сладкую росу-амриту. Того недуги давние терзают или боли. Этого чахотка сушит или ноги отнялись. Либо чесотка — язвы, струпья покрыли тело. На похлебке скудной поправиться нельзя. И снадобья любые не помогут. Бесприютные горние души от болей умерших, придите и испейте сладкую росу-амриту. Тот в бурю или ураган попал. Громады волн ладью вздымали до небес и опрокинули в пучину. Так путника застигла смерть среди разбушевавшейся стихии вод, и некому домой весть подать. Бесприютные горние души утопших, придите и испейте сладкую росу-амриту. Когда демон пожара вдруг разбушуется, спасенья не найдешь. Огонь жестокий сжигает беспощадно все тело. Человек становится дымной навью^8. Бесприютные горние души сгоревших, придите и испейте сладкую росу-амриту. Жаждут жизни даже оборотни деревьев, злые духи рек и гор, твари чешуйчатые и пернатые — рыбы и птицы. Верховный Владыка, всемилостивый и сострадательный! Яви безграничную милость свою, призови десять видов бесприютных горних душ, дабы пришли и испили сладкую росу-амриту». После обряда пресуществления139 истинносущий Хуан сошел с высокого трона. Даосские монахи ударили в барабан и, пройдя 65
за ворота, предали огню жертвенные деньги и целую кладовую с жертвенными принадлежностями, а потом, вернувшись к алтарю, переоделись и убрали свои священные изображения. Симэнь тем временем распорядился зажечь в большой зале свечи. Там заранее были накрыты столы. Ждали трапезу родные и друзья, готовились к выступлению трое певцов. Первый кубок Симэнь предложил истинносущему Хуану. Слуги хозяина поднесли ему кусок золотой парчи140, на которой были изображены парящие в облаках и небесной синеве журавли, кусок пестрого атласа и десять лянов серебра. — Благодаря вашему великому усердию, высокочтимый отец наставник, — опустившись на колени и склонившись до полу, говорил Симэнь, — моя усопшая жена теперь проведена в Царствие Небесное. Тронутый до глубины души, прошу вас, примите эти скромные знаки благодарности. — Я, ничтожный даос, недостойный носить облачение священнослужителя и совершать службу, предписанную сокровенным учением141, — отвечал Хуан, — вовсе не обладаю никакими добродетелями. Это благодаря вашей глубокой вере и искренности, милостивый сударь, ваша супруга приобщилась к сонму совершенных существ142. А мне, право, неловко принять эти подношения. — Не обессудьте, ваше преосвященство, — просил Симэнь, — примите, прошу вас, скромные знаки моего преклонения и почтения. Истинносущий, наконец, согласился и велел послушникам убрать подарки. Симэнь поднес чару настоятелю У. Слуги хозяина протянули настоятелю кусок золотой парчи и пять лянов серебра, а также десять лянов для вознаграждения монахов. Настоятель У принял только серебро для братии, от остального же отказался. — Я, ничтожный даос, обрекался отслужить панихиду и помочь вашей супруге возродиться в мире бессмертных143, — говорил настоятель У, — и исполнил обещание. Так что мне не следовало бы брать и вознаграждение для братии, тем более эти щедрые дары. — Вы ошибаетесь, отец наставник, — заверял его Симэнь. — Сколько вы положили труда на приготовление торжественной службы и составление небесных посланий! Вы же заслужили награду. Уговоры подействовали. Настоятель У принял подарки и долго благодарил хозяина. Потом Симэнь угощал вином монахов. Ему помогали шурин У Старший и Ин Боцзюэ. 66
Шурин У держал в руках чарку, Боцзюэ — кувшин вина, Се Сида — закуску, поддетую на палочки. Они опустились на колени. — Доброе дело сделал ты, брат, для невестки, — говорил Боцзюэ.— Благодаря усердию истинносущего и отца наставника наша невестка получила наконец все необходимое. Со шпильками-фениксами в прическе, в белом одеянии, с отделанным пухом веером в руке, на белом журавле устремилась она в заоблачную высь. Надо благодарить за все истинносущего. Но и ты, брат, своим усердием осчастливил невестку. И у меня на душе стало как-то легко и радостно. Боцзюэ наполнил до краев чарку и поднес ее Симэню. — Я вам очень обязан, господа, — говорил он. — Вам ведь тоже за эти дни досталось. Не знаю, как мне всех и благодарить. Он осушил чарку. — Если пить чару, так не одну, а пару, — наливая, приговаривал Боцзюэ. Се Сида поспешно подал закуски. Симэнь поднес им в знак признательности по чарке, и все сели. Запели певцы. Повара подали горячие блюда. Друзья играли на пальцах и в другие застольные игры вплоть до второй ночной стражи. Когда Симэнь захмелел, друзья откланялись. Симэнь наградил певцов тремя лянами серебра и пошел на ночлег в задние покои. Да, Пока живой, хлещи вино, когда захочешь. У девяти истоков горла не промочишь. Тому свидетельством стихи: Однажды жизни всей мечта сбылась И вдруг — как дым от ветра — унеслась. Златую брошку феникс обронил, Другой зерцало драгоценное разбил. Перерожденье — вздорная мечта, Тоска для человека — маета. За чаркой чарка только бы пилась, И грусть с тоской развеются тотчас. Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз. 67
г а А * А Е С т 1» д Е С Я т с Е д 1> м А % Симэнъ Цин любуется из кабинета выпавшим снегом. Ли Пинъэр, явившись во сне, поверяет свои сокровенные думы.
По тебе, ушедшая далеко, гложет неизбывная тоска, Надрывает плачущую душу пение унылое рожка. Зеркала осколок мне напомнил тусклую ущербную луну, А остатки от твоих нарядов — редкие, как будто облака. На дрожащей ветке в зимний холод мерзнет одинокий воробей. Жалобно кричит усталый лебедь, что отстал от стаи лебедей... Мне заколка для волос попалась, повертел в руках — душа болит. Только облик твой себе представлю — некуда деваться от скорбей. Итак, пошел Симэнь в задние покои и, совсем усталый, лег спать. Высоко взошло солнце, а он все еще лежал в постели. Явился Лайсин. — Плотники пришли, — объявил он. — Спрашивают, можно ли ломать навесы. — Опять надоедать заявился? — ворчал на него Симэнь. — Раз пришли, пусть ломают. Плотники, разобрав навесы, сосновые доски, веревки, подстилки и циновки перенесли в дом напротив, где и сложили, но не о том пойдет речь. — Ну и пасмурная стоит погода! — говорила вошедшая в спальню Юйсяо. 69
Симэнь велел горничной подать одежду. — Ты вчера ведь утомился, — говорила Юэнян. — А на дворе снег. Кто тебя торопит? Поспи еще. И в управу нынче не ходи. — Я в управу и не собираюсь, — отвечал Симэнь. — Посыльный от свата Чжая должен за письмом прийти. Надо ответ приготовить. — Тогда вставай! — сразу согласилась Юэнян. — А я велю завтрак готовить. Симэнь, не умываясь и не причесываясь, водрузил на взлохмаченную голову войлочную шапку, укутался в велюровый халат и направился через сад в кабинет грота Сохранения Весны1. Надобно сказать, что с исчезновением Шутуна за садом по распоряжению хозяина стал присматривать Ван Цзин. У него же хранились ключи от обоих кабинетов — дальнего, в гроте, и парадного, у большой залы. Чуньхуну было поручено убирать передний кабинет. В зимнее время Симэнь иногда заходил посидеть в дальний кабинет в гроте. Тут топилась печь-лежанка, на полу стояли медные жаровни с горящими угольями, были спущены массивные зимние занавеси, на шелку которых красовались вышитые купы зимних слив и луна в облаках. В гостиной алели цветы персика, обрамленные зеленой листвой, пестрели разных оттенков хризантемы, тянулись нежные зеленые ростки бамбука и отливали бирюзою застенчивые орхидеи. Во внутренней комнате рядом с тушечницами и писчими кистями лежали музыкальные инструменты и аккуратно сложенные книги. В вазах стояли цветущие ветки зимней сливы2. На кане был постлан ярко-красный войлочный тюфяк, покрытый узорным парчовым одеялом с вышивкой серебром. На нем лежали подушки с изображением неразлучных уточек. Сверху спускался полог из русалочьего шелка3. Симэнь развалился на кане, а Ван Цзин тотчас же бросился к столу, достал из коробки слоновой кости ароматную «драконову слюну» и бросил ее в позолоченную курильницу4. — Ступай к Лайаню, — наказал Ван Цзину хозяин. — Пусть за батюшкой Ином сходит. Ван Цзин пошел за Лайанем, но его остановил Пинъань. — Цирюльник Чжоу ждет у ворот, — сказал он. Ван Цзин вернулся и доложил хозяину. Симэнь велел пустить. Появился цирюльник и отвесил земной поклон. 70
— Кстати пришел! — воскликнул Симэнь. — Мне голову пора привести в порядок и тело промассировать. Да! Что ж ты до сих пор не показывался? — У вас ведь матушка Шестая скончалась, — говорил цирюльник. — Неловко было беспокоить. Симэнь уселся в кресло Пьяного старца5 и обнажил голову. Только цирюльник начал расчесывать ему волосы, появился Лай- ань. — Батюшка Ин пожаловали, — объявил он. Вошел Боцзюэ и отвесил поклон. Был он в войлочной шляпе и зеленом суконном кафтане. На поношенные черные сапоги были натянуты пальмовые лапти-грязевики. — Будет уже тебе раскланиваться-то, — обратился к нему Симэнь.— Присаживайся! Боцзюэ подвинул стул к самой жаровне и сел. — Чего это ты так вырядился, а? — спросил Симэнь. — А как же! — оправдывался Боцзюэ. — Вон на дворе какой холод! Снег валит. А ведь я, брат, вчера уж с петухами домой добрался. Спасибо, слуга с фонарем провожал, а то мы бы и шагу не ступили. Гляжу, все заволокло, тьма кромешная. Пришлось шурина сперва проводить. Так что если б не Лайань, я б ни за что не встал. А ты, брат, молодец! Вон в какую рань поднялся. Нет, я так не могу. — А ты как думаешь! — говорил Симэнь. — Я ведь человек деловой! То похороны, то прием главнокомандующего Лу Хуана, то панихида... Только успевай. Хозяйка нынче и то говорит: устал, мол, отдохнул бы как следует. Но я помню: от свата Чжая посыльный за ответом придет, навесы ломать будут, а двадцать четвертого Ханя с приказчиками в путь снаряжать. Пора, стало быть, вещи паковать, серебро готовить, рекомендательные письма писать. А сколько хлопот с похоронами! Ладно — свои и друзья не взыщут, а знатные господа? За участие и соболезнование надо же их отблагодарить, как ты думаешь? — Да, брат, господ, наверно, придется, — поддержал Боцзюэ. — Но, по-моему, только самых знатных и влиятельных. А остальных, с кем дружбу водишь, можно поблагодарить и при встрече. Все же знают, как ты занят. Поймут. Пока они беседовали, Ван Цзин отдернул занавеску и в комнату вошел Хуатун. В руках он держал покрытую узорным лаком квадратную коробку, в которой стояли две лакированные с позолотой чашки, наполненные жирным коровьим молоком с сахаром. 71
Боцзюэ взял одну. Чашка казалась наполненной растопленным лебяжьим салом, поверх которого плавали блестки жира. — Какая прелесть! — воскликнул Боцзюэ. — И прямо с жару. Когда он пригубил чашку, из нее так и пахнуло ароматом. Боцзюэ не сдержался и глоток за глотком выпил содержимое. — Брат, выпил бы чашку-то, — говорил Боцзюэ. — Как бы не остыло. Да, такого утром выпить — сразу силы прибавит. — Нет, я не буду, — отвечал Симэнь. — Пей! А я обожду. Мне сейчас рисовую кашу подадут. Боцзюэ, ни слова не говоря, поспешно выпил вторую чашку, и Хуатун убрал посуду. Симэнь велел Чжоу размять его деревянным вальком и приступить к массажу и дыхательным упражнениям. — Массаж, наверно, хорошо взбадривает, а? — спросил Боцзюэ. — У меня, по правде сказать, по вечерам в поясницу вступает и спина болит, — объяснял Симэнь. — Так что я без массажа никуда. — Да ты вон какой здоровый и питаешься — лучше не придумать, — говорил Боцзюэ. — Прыть в тебе, должно быть, так и играет. — Какое там! — возражал Симэнь. — Доктор Жэнь Хоуси мне не раз говаривал: вы, говорит, сударь, только с виду здоровый, а в действительности сильно истощены. Даже целую коробку пилюль мне прислал, велел по утрам с женским молоком принимать. Ободряют, говорит, и продлевают жизнь. А пилюли эти его высокопреосвященство истинносущий Линь6 самому государю императору составлял. Но я с делами и про пилюли забыл. Ты, небось, думаешь: жен, мол, у меня много, значит я все дни ими и занят, так ведь? А я тебе прямо скажу: со смертью Ли я этого и в уме не держу, да и желание всякое пропало. Появился Хань Даого и, поклонившись, сел. — Со всеми видался, — начал он. — Корабль зафрахтован. Двадцать четвертого отчаливаем. Симэнь наказал приказчику Гань Чушэню составить счета и приготовить серебро. — Много в обеих лавках наторговали? — спросил хозяин. — Больше шести тысяч лянов, — отвечал Хань Даого. — Две тысячи упакуете отдельно, — распорядился Симэнь. — С ними я пошлю в Хучжоу за шелком Цуй Бэня. А вы с Лайбао закупите в Сунцзяне полотна на четыре тысячи и после Но¬ 72
вого года с первым же кораблем вернетесь домой. А сейчас берите по пять лянов и ступайте собирать вещи в дорогу. — У меня к вам дело есть, батюшка, — начал Хань Дао- го. — Как мне быть? Я ведь обязан лично отбывать барщину у Юньского князя, а денежный оброк они не принимают. — Как так не принимают? — удивился Симэнь. — А Лайбао? Он ведь тоже Юньскому князю принадлежит, а вносит оброку по три цяня в месяц — и дело с концом. — Это он благодаря грамоте его превосходительства императорского наставника был в оброчные переведен, — разъяснял Хань Даого. — Его теперь не смеют трогать. А мы испокон веку бар- щинники. Так что нам спину гнуть положено. — Тогда письмо пиши, — посоветовал Симэнь. — А я доктора Жэня попрошу, пусть он насчет тебя с князем поговорит. Отменят барщину, будешь оброк вносить. А то из домашних кого пошлешь барщину отработать. Хань Даого сложил руки на груди и благодарил хозяина. — Если, брат, ты такую милость окажешь, он со спокойной душой в путь отправится, — вставил Боцзюэ. После массажа Симэнь пошел в другую комнату причесываться, а цирюльника велел покормить. Немного погодя он вышел в белой суконной шапке чиновника и суконном халате. Наградив цирюльника Чжоу тремя цянями серебра, Симэнь послал Ван Цзина за учителем Вэнем. Вскоре явился сюцай Вэнь. На нем была высокая шапка и широкий пояс. После взаимных приветствий накрыли стол. На столе появились четыре блюда с закусками, блюдо вареных свиных ножек, блюдо жареной с пореем ослятины, блюдо куриных пельменей, блюдо вареной голубятины, четыре чашки мягко разваренного риса и четыре пары палочек. Боцзюэ и сюцай Вэнь расположились на почетных местах, Симэнь занял место хозяина, а Хань Даого присел сбоку. — Ступай зятя позови, — наказал Лайаню хозяин, — да подай еще чашку риса и палочки. Появился Чэнь Цзинцзи. На нем была траурная повязка, отделанный перьями аиста белый атласный халат, какие носят даосские монахи, тростниковые сандалии и холщовые чулки. Цзинцзи поклонился и сел рядом с Хань Даого. После завтрака посуду убрали, и Хань Даого ушел. В кабинете остались Боцзюэ и сюцай Вэнь. — Письмо готово? — спросил сюцая Симэнь. 73
— Черновой набросок, — отвечал сюцай, доставая из рукава письмо.— С вашего одобрения перепишу начисто. Он протянул бумагу Симэню. Письмо гласило: «От свата Симэнъ Цина из Цинхэ с нижайшим поклоном и искренним почтением ответное письмо Всемилостивейшему и досточтимому свату, оплоту Отечества господину Юнъфэну. С той счастливой, но короткой встречи в столице вот уже полгода как Вы не дарили меня своим лучезарным присутствием. Меня утешили великодушные пожертвования Ваши по случаю постигшего меня горя — кончины жены, а равно и мудрые наставления и советы, которые Вы изволили дать мне издалека, свидетельствующие о нашей взаимной привязанности и искренних симпатиях. Глубоко тронутый Вашим любезным посланием, я считаю себя всецело обязанным Вашей милости. Одно меня волнует. Может быть, я не оправдал того высокого доверия, какое Вы мне оказали назначением на службу, быть может, проявил в чем нерадивость и оплошность, но я все же смею надеяться, что Вы замолвите за меня доброе словцо перед его высокопревосходительством. Дорогой сват, до гробовой доски не забыть мне Ваших щедрых благодеяний. Пользуясь сим счастливым случаем, позволю себе пожелать Вам всяческих благ и заверить в моем совершенном почтении. Облагодетельствованный Вами и пр. Прошу покорно принять скромные знаки внимания: десяток газовых платков янчжоуской выработки, десяток шелковых платков, два десятка зубочисток в золотой оправе и десяток золоченых чарок». Симэнь прочитал письмо и велел Чэнь Цзинцзи приготовить подарки, а сюцаю Вэню переписать послание на узорной бумаге. Они запечатали письмо и скрепили печатью. Пять лянов было дано посыльному Ван Юю, но не о том пойдет речь. А снег все валил. Симэнь оставил в кабинете сюцая Вэня полюбоваться зимним видом. Только на вновь накрытом столе появилось вино, из-за дверной занавески показалась голова. — Кто там? — спросил Симэнь. — Чжэн Чунь пришел, — объявил Ван Цзин. Симэнь велел пустить певца. Чжэн Чунь с высоко поднятыми коробками в руках опустился перед Симэнем на колени. Сверху блестела золотом небольшая квадратная коробка. — Это что такое? — спросил Симэнь. 74
— Это моя сестра Айюэ прислала вам, батюшка, — объяснял Чжэн Чунь. — Устали вы, говорит, справляя заупокойные службы, вот и прислала вам сластей к чаю. В одной коробке были украшенные кремом пирожки с фруктовой начинкой, в другой — обжаренные в коровьем масле витые крендельки. — Сестра Айюэ сама готовила, — пояснял Чжэн Чунь. — Батюшка, говорит, их любит, вот и прислала в знак почтения. — Я ведь вас только что за чай благодарил, а теперь, выходит, Айюэ в расходы ввожу, — говорил Симэнь. — Какая прелесть! — воскликнул Боцзюэ. — А ну-ка, дай попробовать. Одной мастерицы по кренделькам лишился, а тут, оказывается, другая появилась. И, засунув в рот кренделек, он протянул другой сюцаю Вэню. — Отведай, почтеннейший! — приговаривал Боцзюэ. — Зубы новые вырастут, обновится нутро. Увидать такие редкости — что десять лет на свете прожить. Сюцай взял кренделек. Он так и таял во рту. — Как есть из Западных краев! Райские яства! — расхваливал Вэнь.— А какой аромат! Ну так и тает, по сердцу растекается. Лучше не придумаешь. — А что тут? — спросил Симэнь. Чжэн Чунь медленно опустился перед ним на колени и открыл расписанную золотом квадратную коробочку. — А это Айюэ просила передать лично вам, батюшка, — пояснил певец. Симэнь поставил коробку на колени и только хотел заглянуть вовнутрь, как Боцзюэ выхватил ее у него прямо из рук. В коробке лежал красный шелковый платок с кистями и двойной узорной каймой, на котором похожие на пару продетых друг в друга старинных монет красовались навек соединенные сердца. В платок были завернуты орехи, которые нагрызла для Симэня сама Айюэ. Боцзюэ схватил пригоршню орехов и поспешно отправил в рот. Когда Симэню удалось отнять у него коробку, в платке оставалось всего несколько орешков. — Есть у тебя, сукин сын, совесть, а? — ругался Симэнь. — Набросился, как голодный, даже взглянуть не дал, проклятый. — Это мне дочка прислала, — оправдывался Боцзюэ. — А кого ей и почтить, как не отца своего? Ты, сынок, и без того лакомствами сыт по горло. 75
— Сказал бы я тебе, не будь почтенного Вэня, — продолжал ворчать Симэнь. — Ты, сукин сын, шути, да знай меру. Симэнь спрятал платок в рукав, а Ван Цзину наказал убрать коробки. На столе появились закуски и приборы. Подали вино, и все сели пировать. — Ли Чжи с Хуаном Четвертым долг принесли, — объявил вдруг Дайань. — Сколько же? — спросил Симэнь. — Пока тысячу лянов, — отвечал слуга. — Остальное, говорят, вернем немного погодя. — Чтоб им ни дна ни покрышки, проклятым! — ругался Ьо- цзюэ. — Скрыли, даже мне ни гу-гу. То-то я смотрю, они и на панихиду не приходили. А они, оказывается, за серебром в Дунпин ездили. Забери, брат, серебро и больше ни гроша не давай этим бродягам. Они и так кругом назанимали предостаточно. Гляди, как бы не остаться на бобах. Вон придворный смотритель Сюй с Северной окраины грозился сам ехать в Дунпин за своим же серебром. Смотри, брат, не увели бы они и твои денежки. — Мне бояться нечего! — воскликнул Симэнь. — Какое мне дело до смотрителя — будь он хоть Сюй, хоть Ли?! Не вернут долгов — в тюрьму засажу. — Симэнь обернулся к Цзинцзи. — Ступай возьми безмен и перевешай серебро. И в контракт впиши, а я к ним не хочу выходить. Через некоторое время Цзинцзи вернулся. — Серебра ровно тысяча лянов, — докладывал он. — Матушка Старшая убрала. Хуан Четвертый просит вас, батюшка, принять его. — Скажи, я гостей принимаю, — заявил Симэнь. — Наверно, насчет контракта? Пусть после двадцать четвертого приходит. — Да нет, — продолжал Цзинцзи. — Дело у него к вам есть. Очень просит. Лично, говорит, с батюшкой потолковать надо. — Какое еще дело? — ворчал Симэнь. — Пусть подождет. Симэнь вышел в залу, где его земным поклоном встретил Хуан Четвертый. — Тысячу лянов серебра только что вашему зятюшке передали, — заговорил Хуан. — Остальное скоро вернем. У меня к вам дело, батюшка, не откажите, помогите человеку в беде. Хуан Четвертый бил челом и плакал. Симэнь велел ему встать и спросил: — Говори, что случилось? 76
— Сунь Цин, мой тесть, с напарником Фэном Вторым торговали в Дунчане хлопком, — начал свой рассказ Хуан Четвертый. — А у напарника, как на грех, сын уродился непутевый, Фэн Хуаем звали. Запрет, бывало, лавку, а сам на всю ночь к певичкам уйдет гулять. Как-то две кипы хлопка пропало. Тесть пожаловался напарнику, и тот наказал шалопая-сына. Тогда Фэн Хуай затеял драку с моим младшим шурином Сунь Вэньсяном и выбил ему зуб. Шурин не сробел и ударил шалопая по башке. Тут их разняли приказчики и покупатели, и шалопай отправился восвояси. И что ж вы думаете? Проходит полмесяца, и шалопай вдруг умирает от побоев. А тестем ему, оказывается, доводится известный по всему Хэси укрыватель насильников и грабителей Бай Пятый, по кличке Бай Толстосум. Взял этот Бай да и подговорил Фэна Второго, напарника, стало быть, моего тестя, подать жалобу цензору, а тот, не разобравшись в деле, передал ее на рассмотрение инспектору Лэю. Господин же Лэй, занятый государевыми перевозками, перепоручил разбирательство помощнику окружного правителя Туну. Тогда Бай Толстосум подкупил господина Туна, а соседей подбил выступить свидетелями, и те показали, будто мой тесть подстрекал сына на драку. И вот по приказу правителя Туна арестовали моего тестя. Сжальтесь, батюшка, умоляю вас! Напишите письмо его превосходительству Лэю и попросите разобраться в деле еще раз. Может, он пощадит тестя, а? Скажите, тесть, мол, к драке никакого касательства не имел, а смерть Фэн Хуая наступила, когда уж у него и синяки-то зажили. Да его и собственный отец бил, почему же всю вину на одного Сунь Вэньсяна перекладывают? Симэнь взглянул на письменную просьбу. В ней говорилось: «Содержащиеся под стражей в Дунчанской тюрьме Сунь Цин и Сунь Вэньсян умоляют о пощаде». — Инспектор Лэй только что был у меня на пиру, — говорил Симэнь,— но мы лишь раз и виделись, так что плохо знакомы. Неудобно мне будет ему писать. Хуан Четвертый снова бил челом. — Сжальтесь надо мною, батюшка, умоляю вас, — просил он, громко рыдая. — Если вы не заступитесь, погибнут и мой тесть и шурин. Если уж никак нельзя помочь Сунь Вэньсяну, помогите хотя бы тестю. Вы оказали бы великую милость, если бы посодействовали его освобождению. Ему шестьдесят стукнуло, а без него дом кормильца лишится. Зимних холодов ему в тюрьме не пережить. Симэнь долго вздыхал, размышляя. 77
— Ладно! — наконец заключил он. — Я попрошу акцизного инспектора Цяня. Они с Лэем однокашники, в один и тот же год получили звание цзиныни. Хуан Четвертый опять пал ниц и, пошарив в рукаве, протянул Симэню удостоверение на сто даней отборного риса, потом отвязал от пояса два узелка с серебром. Симэнь отказался их принять. — Зачем мне твои деньги? — говорил он. — Вам, батюшка, эти деньги, конечно, не в диковинку, — упрашивал Хуан Четвертый. — Может, отблагодарить господина Цяня пригодятся... — Не важно! — твердил свое Симэнь. — Если будет надо, я и сам ему подарок куплю. Тут через боковую дверь к ним вошел Ин Боцзюэ. — Нечего тебе, брат, за него хлопотать! — обратился он к хозяину.— Когда у него все как по маслу идет, он и свечку не поставит, а как приспичит, то к стопам Будды припадает. Ты панихиды заказывал, он и носу не показал, даже чаю не прислал. А теперь, извольте, с просьбой заявился. Хуан Четвертый отвесил Боцзюэ поклон. — Дорогой вы мой! — взмолился Хуан. — Не губите человека! Где у меня «все как по маслу идет»? Вот уж полмесяца мечусь, покою не знаю. Вчера в областном управлении был, батюшке вот серебро добывал, нынче Ли Чжи чуть свет отправил, чтобы к утреннему присутствию подоспел, а сам скорее сюда, батюшке долг отдать да насчет тестя попросить. Но батюшка наотрез отказывается принять мой подарок, стало быть, нечего мне, бедному, надеяться на спасение тестя. Боцзюэ бросил взгляд на лежавшую перед ним сотню лянов высокопробного блестящего серебра и обратился к Симэню. — Ну как, брат? Похлопочешь за него? — Инспектора Лэя я плохо знаю, — отвечал Симэнь. — Ас начальником таможни Цянем поговорить попробую. Ему и подарок потом поднесу. А серебро мне не нужно. — Нет, брат, ты не прав, — заметил Боцзюэ. — Тебя человек об одолжении просит, а ты, выходит, все издержки должен нести? Где же такое видано? И еще. Своим отказом ты брата Хуана в неловкое положение ставишь. Значит, по-твоему, он мало дал. Я бы на твоем месте серебро взял, хотя для тебя оно и ничего не значит. Ведь это серебро пойдет тому же Цяню, так что тебе, брат, пригодится. А тебе, брат Хуан, надо прямо сказать, здорово повезло. Сделает письмо свое дело, и выйдут твои тесть с шурином целыми 78
и невредимыми. А раз батюшку деньгами не удивишь, стало быть, смекай. Придется, значит, тебе раскошелиться, на большой пир у певиц нас приглашать. Тогда уж повеселимся. — Об этом не извольте беспокоиться, — заверил его Хуан Четвертый. — И пир устроим, и тестю велю отблагодарить заступников. Поверьте моему слову, я из-за тестя с шурином дни и ночи бегал, да ничего у меня не выходило. Если б не батюшка, не знаю, что и делать. — А ты как же думал, дурацкая твоя башка?! — поддакивал Боцзюэ. — Кто ж за тестя должен хлопотать, как не ты! Ты ж с его дочерью милуешься. — Жена у меня глаз не осушает, — говорил Хуан. — А без тестя дом кормильца лишился. Вняв доводам Боцзюэ, Симэнь согласился принять в дар удостоверение на рис, а от серебра отказался. — Батюшка, сжальтесь надо мной, примите, прошу вас! — вновь принялся умолять Хуан Четвертый, а потом направился к выходу. — Поди-ка сюда! — окликнул его Боцзюэ. — Так когда же нужно письмо? — Чем скорее, тем лучше, — отвечал Хуан. — Если б нынче составили, я бы завтра же утром сына с посыльным отправил. — Хуан Четвертый стал упрашивать Симэня: — Сделайте милость, пошлите кого-нибудь, я бы с ним уговорился. — Ладно, сейчас напишем, — проговорил Симэнь и позвал Дайаня. — Вот с братом Хуаном письмо отнесешь. Хуан Четвертый, увидев Дайаня, откланялся и вышел. Подойдя к воротам, он попросил у Дайаня оставленный с серебром кошелек. Тот направился в дальние покои к Юэнян. Хозяйка с горничными Юйсяо и Сяоюй занимались шитьем. Слуга подошел к ним и спросил кошелек. — Видишь, делом заняты, — говорила Юйсяо. — Пусть завтра приходит. — Когда ж ему завтра? — объяснял Дайань. — Он с раннего утра в Дунпин уходит. Давай скорее. — Ну отдай же ему! — сказала Юэнян. — Чего человека держать? — Кошелек с серебром в кладовой лежит, — ворчала Юйсяо. — Не украдут, не волнуйся. Она прошла в кладовую и, высыпав на кровать серебро, протянула кошелек. 79
— На, бери, арестантское отродье! — крикнула она. — А то пристал, как пиявка, — вынь да положь. Глаза у нас разгорелись на его кошелек! — Человек просит, — говорил Дайань. — Я бы сам не пришел. Когда Дайань миновал внутренние ворота, из кошелька вдруг выпал похожий на грибную шляпку слиток в три ляна. Это Юйсяо, сгоряча вытряхивая серебро, прорвала бумажный пакет. Слиток и застрял на дне кошелька. «Вот и мне перепало!» — обрадовался слуга и спрятал слиток в рукав. Потом он вернул кошелек Хуану Четвертому, и они договорились о встрече. Симэнь тем временем вернулся в кабинет и велел сюцаю Вэню составить письмо, чтобы передать потом Дайаню, а сам залюбовался снегом. Падал он крупными пушистыми хлопьями, которые порхали и кружились, словно тополиный пух или грушевые лепестки. Симэнь открыл жбан выдержанного вина феи Магу и велел Чунь- хуну процедить. Чжэн Чунь между тем играл на цитре и тихо пел. Симэнь заказал ему цикл «Под ивами повеял тихий ветерок». Появился Циньтун. — Дядя Хань велел передать вам это письмо, батюшка, — заявил он. Симэнь заглянул в прошение. — Отнесешь его за городские ворота лекарю Жэню, — распорядился он. — Попросишь, чтобы он при случае вручил его акцизному инспектору и замолвил слово насчет освобождения Ханя от барщинной повинности. — Нынче уж поздно, — говорил Циньтун. — Я завтра с утра отнесу. — Ладно, — согласился хозяин. Немного погодя вошел Лайань с квадратной коробкой в руках. В ней стояли кушанья: блюдо жаренной с картофелем курятины, фаршированное с луком мясо, фрикадельки с картофелем, вареная баранина, жареная свинина, рубец и легкое, отвар из печени, говяжья требуха и жареные свиные почки. Помимо этого на столе появились две тарелки испеченных на розоватом гусином сале лепешек. За стол четвертым сел Чэнь Цзинцзи. Симэнь наказал Ван Цзину подать два блюда кушаний и сластей Чжэн Чуню, а также налить певцу два больших кубка вина. — Мне столько не выпить, — отвешивая поклон, говорил певец. — Ишь какой ты умный! — вмешался Боцзюэ. — Гляди, на дворе холод завернул. Оттого батюшка тебя и угощает. Брат у тебя выпьет, только поднеси, а ты почему же отказываешься? 80
— Брат пьет, а я не могу, — отвечал Чжэн Чунь. — Ну, выпей хоть чарку! — настаивал Боцзюэ. — А вторую пусть Ван Цзин за тебя осушит. — Я тоже не пью, батюшка, — говорил Ван Цзин. — Ах ты! — воскликнул Боцзюэ. — Да ты за него выпей. Тебе же честь оказывают. Как говорится: от подношения старшего да не откажется младший. — Боцзюэ встал и продолжал, обращаясь к Ван Цзину: — Я тебе повелеваю выпить чарку! Ван Цзин зажал нос и одним духом опрокинул чарку. — Ну чего ты, сукин сын, его неволишь? — вмешался Симэнь Цин. Осталось еще больше, чем полчарки вина, и Боцзюэ велел допить Чуньхуну, а Чжэн Чуня попросил спеть южные напевы. — Погоди! Мы с почтенным Вэнем застольную игру начнем, а когда пить будем, ты нам споешь, — велел Симэнь. — Так будет интереснее. Хозяин велел Ван Цзину подать кости. — Вам первому бросать, почтенный господин Вэнь, — предложил хозяин. — Нет, нет, — вежливо отказывался сюцай. — Начинайте вы, почтеннейший господин Ин. Да, позвольте узнать ваше прозвание, сударь. — Мое скромное прозвание Наньпо, что значит Южный скос, — отвечал Боцзюэ. — Разрешите, почтенный сударь, я вам поясню, откуда пошло такое прозвище, — игриво обратился к сюцаю Симэнь. — Видите ли, за день у его хозяйки столько посетителей перебывает, что под вечер отхожего ведра не хватает, а вываливать поблизости от дому неудобно — соседи начнут ругаться. Вот он и заставляет прислугу за южный амбар выносить. Оттого и прозывается Южный сброс. — Вы, батюшка, ошибаетесь, — заметил, улыбаясь, сюцай Вэнь. — Господин Ин изволил сказать не «сброс», а «скос». Иероглиф «сброс» состоит из знаков «жидкость» и «выпуск», а «скос» из знаков «почва» и «поверхность», своим смыслом напоминая нам берег реки с бродом... — Вы, сударь, будто в воду глядели, — отозвался Симэнь. — Жена у него как раз со всяким сбродом-то целыми днями шашни водит. — Ну, что вы такое говорите! — воскликнул Вэнь. 81
— Я вам вот что скажу, почтеннейший Куйсюань, — заговорил, обращаясь к сюцаю, Боцзюэ. — Он ведь всякий раз не упускает случая, чтобы хоть чем-нибудь меня да подковырнуть. — А ведь без колкости, господа, и шутки быть не может, — заключил сюцай. — Так уж исстари повелось. — Давайте играть, сударь! — предложил сюцаю Боцзюэ, — ведь с ним препираться — дело пустое. Облить человека грязью он мастер. Ваша очередь, сударь! И без церемоний. — Вы бросаете кость и декламируете строку либо из стихотворения или романса, либо из песни или оды, — излагал условия игры сюцай Вэнь.— Но она непременно должна начинаться со слова «снег». Кто сумеет подобрать строку, пьет малую чарку, кто не сможет — большой штрафной кубок. Скшай Вэнь бросил кость. Выпала единица. — Есть! — сказал он. — «Снег все еще лежит, а уточки давно уж прилетели». Он передал кости Ин Боцзюэ. У того выпала пятерка. — Пощадите душу грешную! — пролепетал он после длительного раздумья. Наконец-то его осенило: — А, придумал, придумал! «Снегом покрытые сливы цветы в снегу распустились». Здорово! — Нет, такое не пойдет, почтеннейший, — возразил сюцай. — У вас слово «снег» встречается дважды. Первое — лишнее. — Почему? — настаивал Боцзюэ. — Вначале шел мелкий снег, потом повалил крупный. — Ну и мастак ты зубы заговаривать, — заметил Симэнь и велел Ван Цзину наполнить штрафной кубок. Чуньхун хлопнул в ладоши и запел южный романс на мотив «Остановив коня, внимаю»: Холодною ночью Горячего чаю Надеюсь в селенье найти. Я в час неурочный, Как путник случайный, Давно уже сбился с пути. Красой околдован, Ищу ветку сливы Над речкой в хрустальный мороз. Снег в танце веселом, Как пух белой ивы, Окутал весь Башуйский мост?. 82
И сахарный, свежий Над храмами Будды, Над домом певицы мерцал. Коврам белоснежным, Просторам безлюдным На тысячи ли нет конца. Только Боцзюэ взял штрафной кубок, появился Лайань. Он принес сласти: тарелку пирожков с фруктовой начинкой, пирожки, поджаренные на коровьем масле, жареные каштаны, вяленые финики, лущеные орехи, тыквенные семечки, отборные груши, красные яблоки, водяные орехи и каштаны, обжаренные в коровьем масле витые крендельки, а также завернутые в мандариновые листочки черные шарики. Боцзюэ захватил их целую пригоршню. Пахнуло ароматом. По вкусу они чем-то напоминали мед, но были гораздо приятнее и нежнее. — Что это такое? — спрашивал Боцзюэ. — Угадай! — говорил Симэнь. — Не обсахаренное мыло? Симэнь рассмеялся. — Мне что-то вкусное мыло не попадалось. — Я хотел сказать: пилюли из сливовой пастилы, — продолжал Боцзюэ. — Но тогда откуда в них косточка? — Поди-ка сюда, — не выдержал Симэнь. — Так и быть, скажу, что это такое. Тебе такое лакомство и во сне не снилось. Мне слуга из Ханчжоу привез. «Слива в мундире» — вот как называется. Со многими целебными снадобьями на меду варится, с плодами земляничного дерева кипятится. А снаружи завертывается в мяту и мандариновые листья. Вот отчего такой аромат. Стоит принять одну натощак — и появляется аппетит, очищается грудь. Замечательное средство от дурного запаха изо рта и мокроты, а как отрезвляет и улучшает пищеварение! Со «сливой в мундире» никакие пилюли в сравнение не идут. — Хорошо, что сказал! Откуда бы мне знать?! — заключил Боцзюэ и обернулся к сюцаю Вэню: — Давайте отведаем еще, почтеннейший, а? — Боцзюэ кликнул Ван Цзина: — Подай-ка бумагу! Надо будет домой захватить, жену побаловать. Боцзюэ потянулся за витыми крендельками. — Чжэн Чунь! — крикнул он. — Это правда, твоя сестра Айюэ сама готовила? 83
— Неужели, батюшка, я решусь вас обманывать?! — отвечал, опустившись на колени, певец. — Сестрица долго старалась, чтобы батюшку почтить. — А сверху-то ну как есть раковина, — расхваливал витые крендельки Боцзюэ. — Дочке моей, искуснице, спасибо говори. И как цвета подобрала — нежно-розовый и белоснежный. — Признаться, сынок, терзают мою душу эти крендельки, — заметил Симэнь. — Во всем доме только покойница жена такие пекла. А теперь кто для меня постарается? — А я, знаешь, не огорчаюсь! — продолжал Боцзюэ. — Что я тебе говорил! Одной мастерицы лишился, тут же другая нашлась... Где ты их только берешь? Видать, сами к тебе идут. — Брось уж чепуху-то болтать! — шутя хлопнул его по плечу Симэнь, а сам до того рассмеялся, что не стало видно даже щелок сощуренных глаз. — Вашей близости, господа, можно прямо позавидовать, — говорил сюцай Вэнь. — А как же! — воскликнул Боцзюэ. — Он же мне зятем доводится. — А я ему отчим вот уж два десятка лет, — не уступил Симэнь. Заметив, что они начали поддевать друг друга, Чэнь Цзинцзи встал и вышел, а сюцай Вэнь, прикрывая рот, от души смеялся. Немного погодя Боцзюэ осушил штрафной кубок. Настал черед Симэню бросать кости. У него выпала семерка. Он долго думал, наконец сказал: — Я возьму строку из «Ароматного пояса»: «Лишь только Дух востока удалился — цвет груши белым снегом распустился». — Не пойдет! — крикнул Боцзюэ. — У тебя «снег» на девятое место попал. Пей штрафной! Боцзюэ поспешно наполнил узорный серебряный кубок и поставил перед Симэнем, а сам обратился к Чуньхуну: — У тебя, сынок, от песен рот тесен. А ну-ка, спой еще! Чуньхун хлопнул в ладоши и запел на тот же мотив: Сквозь горные кручи Пробьются лучи, И небо вдруг станет алей. Снег легкий, летучий, Как облако чист, Пушист, будто пух лебедей. 84
Цветы белой сливы С небес опадут, Сравняют канавы и рвы. Тропинок извивы — Опасный маршрут, На льду не сверни головы! Опускались сумерки. Зажгли свечи, и Симэнь осушил штрафной кубок. — Раз нет зятя, вам, господин Вэнь, придется игру завершить, — сказал Боцзюэ. Сюцай взял кости. Выпала единица. Вэнь призадумался, огляделся. На стене висела парная надпись золотом, гласившая: «Пух ив ложится на мосту под вечер, Снег зимних слив приход весны сулит». Сюцай Вэнь выпалил вторую строку. — Нет, сударь, такое не пойдет! — возражал Боцзюэ. — Не ваши эти строки, не от души сказаны. Вам штрафную! Чуньхун наполнил кубок, но сюцаю было не до вина. Он сидел в кресле и клевал носом. Потом встал и откланялся. Боцзюэ попытался его удержать. — Зачем человека неволить?! — заметил Симэнь. — Люди образованные столько не пьют. — Симэнь обернулся к Хуату- ну: — Ступай проводи учителя на покой. И сюцай Вэнь, ни слова не говоря, удалился. — Да, Куйсюань нынче что-то сплоховал, — говорил Боцзюэ. — Много ли выпил и уж раскис. Долго они еще пировали. Наконец Боцзюэ поднялся. — Тьма кромешная на дворе, — говорил он. — И выпил я порядком. Не забудь, брат, вели Дайаню пораньше письмо отнести. — Я ж ему уже передал, ты разве не видел? — говорил Симэнь. — Завтра с утра отправлю. Боцзюэ отдернул занавеску. Погода стояла пасмурная, идти было скользко. Боцзюэ обернулся и попросил фонарь. — Мы с Чжэн Чунем вместе пойдем, — сказал он. Симэнь наградил Чжэн Чуня пятью цянями серебра и положил в коробку медовых слив. — Сестре Айюэ от меня передай, — наказал Симэнь и пошутил над Боцзюэ: — А тебе с младшим братом поваднее будет. 85
— Лишнего не болтай! — урезонил его Боцзюэ. — Мы с ним пойдем как отец с сыном. А с негодницей Айюэ у меня особый разговор будет. Циньтун проводил их за ворота. Симэнь обождал, пока уберут посуду, потом, опираясь на несшего фонарь Лайаня, вышел через боковую дверь в сад и направился к покоям Пань Цзиньлянь. Калитка оказалась запертой, и Симэнь незаметно добрался до флигеля Ли Пинъэр. На стук вышла Сючунь. Лайань удалился, а Симэнь прошел в гостиную и стал глядеть на портрет покойной. — Жертвы ставили? — спросил он. — Только что, батюшка, — отвечала вышедшая кормилица Жуй. Симэнь прошел в спальню и уселся в кресло. Инчунь подала ему чай, и Симэнь велел горничной раздеть его. Жуй сразу смекнула, что он собирается остаться на ночлег и, поспешно разобрав постель, согрела ее грелкой. Сючунь заперла за собой боковую дверь, и обе горничные легли в гостиной на скамейках. Симэнь попросил еще чаю. Горничные поняли его намерения и сказали Жуй. Та вошла в спальню и, раздевшись, скользнула под одеяло. Возбуждаемый вином, Симэнь принял снадобье и приспособил подпругу. Жуй лежала на кане навзничь и, задрав кверху что есть мочи ноги, забавлялась, размахивая и шлепая ими. Кончик ее языка был холоден, как лед. Когда потекло семя, она начала непрерывно и громко стенать. В полночной тишине ее голос летел далеко и был слышен в нескольких соседних комнатах. Симэнь Цин залюбовался белым и нежным, как вата, телом Жуй. Он обнял ее, велел присесть на корточки и под одеялом поиграть на свирели. Жуй беспрекословно повиновалась. — Дорогая! — говорил Симэнь. — Белизной и нежностью ты нисколько не уступаешь своей покойной хозяйке. Когда я обнимаю тебя, мне кажется, я ласкаю ее. Служи мне от души, и я тебя не оставлю. — Что вы говорите, батюшка! — шептала Жуй. — Как можно равнять небо с землею?! Не губите рабу вашу! Какое может быть сравнение моей покойной матушки с ничтожной вдовой?! Я лишилась мужа, и вы, батюшка, рано или поздно бросите дурную неотесанную бабу. Если б вы хоть изредка обращали на меня свой милостивый взор, я бы считала себя самой счастливой на свете. — А сколько тебе лет? — спросил Симэнь. — Я родилась в год зайца, — отвечала она. — Тридцать один сравнялся 8. 86
— Стало быть, на год моложе меня. Симэнь убедился, что она за словом в карман не полезет и в любви знает толк. Утром Жуй встала пораньше, подала Симэню чулки и туфли, приготовила таз с водой для умывания и гребень. Словом, старалась как только могла сама услужить хозяину, а горничных Инчунь и Сючунь отправила подальше. Потом она попросила у Симэня белого шелку на одеяние для траура по хозяйке, и он ни в чем ей не отказывал. Слуга был тотчас же послан в лавку за тремя кусками шелка. — Вот возьми! — говорил Симэнь. — И пусть каждая из вас сошьет себе по накидке. После двух или трех встреч Жуй настолько увлекла Симэня, что он тайком от Юэнян одаривал ее и серебром, и нарядами, и головными украшениями. Чего он только ей не подносил! Слух скоро дошел и до Пань Цзиньлянь, и она немедля отправилась в дальние покои к Юэнян. — Сестрица! — начала Цзиньлянь. — И ты не поговоришь с ним как следует? Он же, бесстыдник проклятый, как вор проник в покои Шестой и спал с Жуй. Будто голодный, на всякую дрянь набрасывается. Всех, негодяй, подбирает. А потом чадо выродит, чьим наследником считать, а? Дай ей только потачку, она как Лай- ванова баба осмелеет — на шею сядет. — Почему всякий раз вы меня посылаете? — спрашивала Юэнян. — И когда он с Лайвановой женой путался, вы меня подговорили, а сами как ни в чем не бывало в стороне остались. Вам ничего не было, а на меня все шишки посыпались. Нет уж, я теперь умнее буду. Если вам надо, идите и сами ему говорите. А я в такие дела не вмешиваюсь. Цзиньлянь ничего ей на это не ответила и ушла к себе. Симэнь встал рано. На рассвете он отправил Дайаня с письмом к акцизному Цяню, а сам попозже отбыл в управу. Когда он вернулся, Пинъань доложил ему о прибытии посыльного от Чжая. — Чего ж вчера не приходил? — вручая письмо, спросил Симэнь. — Отвозил письмо военному губернатору господину Хоу, там и задержался, — отвечал посыльный и, получив письмо, удалился. Симэнь позавтракал и направился в дом напротив поглядеть, как отвешивается серебро и увязываются тюки к отплытию на юг. Двадцать четвертого после сожжения жертвенных денег в путь отправились пятеро — Хань Даого, Цуй Бэнь, Лайбао и молодые 87
слуги Жунхай и Ху Сю. Симэнь поручил им передать письмо Мяо Цину, в котором благодарил своего друга за щедрые подношения. Прошло еще дня два, и Симэнь закончил визиты ко всем почтившим покойную Пинъэр. Как-то во время завтрака в задних покоях к Симэню обратилась Юэнян. — Первого будет день рождения дочки свата Цяо, — говорила она. — Надо бы кое-какие подарки послать. И после кончины Гуаньгэ нельзя же родню забывать. Как говорится, раз породнился, потом не чуждайся. — А как же?! Конечно, пошлем! — заключил Симэнь и наказал Лайсину купить двух жареных гусей, пару свиных ножек, четырех кур, двух копченых уток и блюдо лапши долголетия, а также полный наряд из узорного атласа, пару расшитых золотом платков и коробку искусственных цветов. Подарки вместе с перечнем были отнесены Ван Цзином. Отдав распоряжения, Симэнь направился в дальний кабинет в гроте Весны. К нему вошел Дайань, воротившийся с ответом. — Прочитав ваше письмо, господин Цянь написал послание и отправил со мной и сыном Хуана Четвертого своего посыльного в Дунчан к его превосходительству Лэю, — докладывал Дайань. — Тот изъявил желание пересмотреть дело сам и приказал правителю Туну прислать в его распоряжение все материалы и арестованных. После допросов их всех, включая и шурина Сунь Вэнь- сяна, за отсутствием состава преступления освободили, приговорив к уплате десяти лянов серебра за погребение и семидесяти палкам. После этого мы поспешили в таможенное управление, доложили господину Цяню и, получив ответ, пустились в обратный путь. Симэнь, обрадованный расторопностью Дайаня, распечатал пакет с письмом инспектора Лэя акцизному Цяню, которое гласило: «Дело пересмотрено в соответствии с Вашим разъяснением. Коль скоро Фэн Второй сам первым избил своего сына, а в драке последнего с Сунь Вэньсяном пострадали оба, принимая во внимание то обстоятельство, что смерть Фэна младшего наступила после установленного в подобных случаях срока, требовать смертной казни Сунь Вэньсяну было бы крайне несправедливо. Приговариваю Сунь Вэнъсяна к уплате Фэну Второму десяти лянов на погребение, о чем и довожу до Вашего сведения. С поклоном Лэй Циюанъ». Симэнь остался доволен. — А где шурин ХуанаЧетвертого? — спросил он Дайаня. 88
— Домой пошел, — отвечал слуга. — Они с Хуаном Четвертым завтра собираются вас, батюшка, благодарить. Хуан Четвертый наградил меня ляном серебра. — Это тебе на обувь пойдет, — сказал Симэнь. Дайань отвесил земной поклон и вышел. Симэнь прилег на теплый кан и задремал. Ван Цзин зажег благовония и потихоньку удалился. Через некоторое время послышался шелест дверной занавески и в кабинет явилась Ли Пинъэр, совсем бледная, непричесанная, в лиловой кофте и белой шелковой юбке9. — Дорогой мой! — позвала она Симэня, приблизившись к изголовью. — Ты спишь? А я пришла навестить тебя. Он все-таки добился моего заточения. Меня по-прежнему мучают кровотечения. Я все время страдаю оттого, что не могу очиститься. Благодаря твоей молитве мне смягчили, было, страдания, но мытарь не унимается. Он собирается подавать новую жалобу, хочет взять и тебя. Я и пришла предупредить. Берегись! Гляди, под покровом тьмы не попадись ему в руки. Я ухожу. Остерегайся! Не ходи без надобности на ночные пиры. Засветло домой возвращайся. Запомни, хорошо запомни мой наказ! Они заключили друг друга в объятия и громко разрыдались. — Скажи, дорогая, куда ты идешь? — спрашивал Симэнь. Но Пинъэр отпрянула от него и исчезла. То был лишь сон. Симэнь проснулся. Из глаз у него текли слезы. Судя по лучам света, проникавшим сквозь занавески, был полдень. Тоска по Пинъэр терзала ему душу. Да, Увял цветок, засыпаны землей и лепестки, и тонкий стебелек. Проснулся — лик возлюбленной исчез и отразиться в зеркале не смог... Тому свидетельством стихи: Свет от белого снега отразила стена, Догорела жаровня, и постель холодна. Сон, влюбленных согревший, очень короток был... Запах сливы цветущей к ним за полог поплыл. 89
В ответ на подарки свашенька Цяо прислала с Цяо Туном приглашение Юэнян и остальным женам Симэня. — Батюшка в кабинете отдыхают, — говорил слуга. — Я не смею тревожить. Юэнян угощала Цяо Туна. — Я сама ему скажу, — сказала Цзиньлянь и, взяв приглашения, направилась в кабинет. На Цзиньлянь была черная накидка из узорной парчи с золотыми разводами. Полы ее были также отделаны золотом и тремя рядами пуговиц. Сквозь газовую юбку просвечивала отделанная золотою бахромой нижняя юбка из шаньсийского шелка, из-под которой выглядывала пара изящно изогнутых остроносых лепестков лотоса — ножки, а поверх них виднелись красные парчовые панталоны. На поясе красовалась пара неразлучных уток, делящих радости любви. Прическу Цзиньлянь венчал высокий пучок, в ушах сверкали сапфировые серьги. Вся она казалась изваянной из узорной яшмы. Цзиньлянь застала Симэня спящим и уселась в кресло рядом с каном. — Дорогой мой! — заговорила она, продолжая грызть тыквенные семечки. — Ты что же, сам с собой разговариваешь? Куда, думаю, исчез, а ты вот, оказывается, где почиваешь. С чего это у тебя глаза красные, а? — Голова, наверно, свесилась, — отвечал Симэнь. — А по-моему, ты плакал. — С чего ж мне вдруг плакать?! — Наверно, зазнобу какую-нибудь вспомнил. — Брось чепуху городить! — оборвал ее Симэнь. — Какие там еще зазнобы?! — Как какие?! Раньше по душе была Пинъэр, теперь стала кормилица Жуй. Не мы, конечно. Мы не в счет. — Будет уж тебе ерунду-то городить! Да, скажи, в каком платье положили Пинъэр, а? — А что? — заинтересовалась Цзиньлянь. — Да так просто что-то вспомнилось. — Нет, так просто не спросил бы, — не унималась Цзиньлянь. — Сверху на ней были кофта с юбкой из золоченого атласа, под ними белая шелковая накидка и желтая юбка, а под ними лиловая шелковая накидка, белая юбка и красное атласное белье. Симэнь утвердительно кивнул головой. 90
Симэнъ Цин из кабинета любуется снегом
Ли Пинъэр во сне поверяет свои сокровенные думы
— Да, три десятка лет скотину врачую, а что у осла за хворь такая в нутре завелась, понятия не имею, — проговорила Цзиньлянь. — Если не тоскуешь, к чему про нее спрашиваешь? — Она мне во сне явилась, — объяснил Симэнь. — В носу не зачешется, не чихнешь. О ком думаешь, тот и снится,— подтвердила Цзиньлянь. — Умерла она, а ты, знать, никак ее забыть не можешь. А мы тебе не по душе. И умрем, не пожалеешь. Сердце у тебя жестокое. Симэнь обнял и поцеловал Цзиньлянь. — Болтушка ты у меня! — говорил он. — Так и норовишь человека уязвить. — Сынок! — отвечала она. — Неужели старая твоя мать тебя не знает? Я ж тебя, сынок, насквозь вижу. Цзиньлянь набрала полный рот семечек и, когда они слились в поцелуе, угостила его из уст в уста. Сплелись их языки. Ему по сердцу разливался нектар ее напомаженных благоухающих уст. Вся она источала аромат мускуса и орхидей. Симэнь внезапно воспылал желаньем и, обняв Цзиньлянь, сел на кан. Привалившись спиной к изголовью, он вынул свой инструмент, а ее попросил поиграть на свирели. Она низко склонила напудренную шейку и заиграла столь звучно и сладострастно, что инструмент сновал челноком, то пропадая, то вновь появляясь. Симэнь созерцал ее благоуханные локо- ны-тучи, в которых красовались яркие цветы и золотая шпилька с изображением тигра. На затылке сверкали жемчуга. Наслаждение было безмерным. Но как раз в момент наивысшего блаженства из-за дверной занавески послышался голос Лайаня: — Батюшка Ин пожаловали. — Проси! — крикнул Симэнь. Цзиньлянь всполошилась. — Вот разбойник Лайань! — ворчала она. — Погоди звать. Дай я выйду. — Гость во дворике ожидает, — говорил Лайань. — Попроси, пусть пока удалится, — велела Цзиньлянь. Лайань вышел во дворик. — Вас просят на минутку выйти, — обратился к Боцзюэ слуга. — У батюшки кто-то есть. Боцзюэ миновал сосновую аллею и встал около запорошенных снегом бамбуков. Тем временем Ван Цзин отдернул дверную занавеску. Послышался шелест юбки, и Цзиньлянь стремглав бросилась бежать. 93
Да, Ты цаплю белую на снеговых полях Определишь по взмаху вольных крыл. Зеленый попугай на ивовых ветвях Заметен стал, когда заговорил. Ин Боцзюэ вошел в кабинет и, поклонившись, сел. — Чего это тебя давненько не было видно? — спросил Симэнь. — Забегался я, брат, вконец! — пожаловался Боцзюэ. — У тебя что-нибудь стряслось? — заинтересовался Симэнь. — Ну как же! — начал Боцзюэ. — И так без денег бьемся, а вчера этой, как на грех, приспичило родить. Ладно бы днем людей будоражить, а то средь ночи. Гляжу, боли у нее начались, резь. Ничего не поделаешь, вскочил я. Подстилку приготовил, одеяло. Надо, думаю, за повитухой бежать. И как на зло, Ин Бао дома не было — брат послал его в поместье за сеном. Закружился — ни души не сыщешь. Беру фонарь, иду в переулок к бабке Дэн. Входим с ней в дом, а та уж родила... — Кого же? — спросил Симэнь. — Да мальчика. — Вот пес дурной! — заругался Симэнь. — Сын родился, а он еще не доволен. Которая родила-то? Чуньхуа, что ли? — Она самая! — Боцзюэ усмехнулся. — Она ж и тебе не чужая, почти что матушкой доводится. — Зачем же ты, сукин сын, брал тогда эту девку, раз тебе и повитуху позвать нет охоты? — Ты, брат, ни холодов, ни морозов не ведаешь, — оправдывался Боцзюэ. — Вы, богатые, нам не ровня. У вас и деньги, и служба, и карьера. У вас сын родился — радость, будто на парче новый узор прибавился, а нашему брату лишняя тень — помеха. Попробуй-ка накорми да одень такую ораву. Замаялся — чуть жив! Ин Бао целыми днями на учениях, а брат мой в хозяйстве и рукой не шевельнет. Твоей, брат, милостью — вот небо свидетель — только что старшую дочь с рук сбыл, теперь вторая подрастает. Ты ее сам видел. К концу года тринадцать сравняется. Уж сваха приходила. Ступай, говорю, рано ей пока. Ну прямо замаялся — чуть жив! И на тебе! Эту еще средь ночи угораздило — выродила чадо. Тьма кромешная, где денег доставать? Жена видит — я мечусь, вынула серебряную шпильку и отпустила повитуху. Завтра на третий день — омовение новорожденного. Шум подымут такой — сразу все узнают. А там и месяц выйдет — на какие деньги справлять, 94
ума не приложу. Придется, видно, из дому тогда уходить, в монастыре отсиживаться. — Уйдешь — вот монахи-то обрадуются! Нагрянет какой-нибудь в теплую постель — немного выгадаешь. Симэнь хохотал, а Ин Боцзюэ, приняв угрюмый вид, молчал. — Не горюй, сынок, — успокаивал его Симэнь. — Сколько ж тебе нужно серебра, а? Скажи, я помогу. — Да сколько... — замялся Боцзюэ. — Ну, чтобы на расходы хватило и одежду потом не пришлось закладывать. — Брат, будь так милостив! — взмолился Боцзюэ. — Мне бы двадцати лянов хватило. Я вот и обязательство заготовил, только сумму проставить не решился, а тем более заговорить. Ведь и так, брат, сколько раз я просил тебя об одолжении! Я на твою добрую волю полагаюсь. Симэнь отказался принять его обязательство. — Какой вздор! — воскликнул он. — Какие могут быть меж друзьями расписки?! Пока они вели разговор, Лайань подал чай. — Накрой стол и позови Ван Цзина, — наказал ему хозяин. Немного погодя явился Ван Цзин. — Ступай к матушке Старшей и попроси серебра, — говорил ему Симэнь. — Там в буфете за спальней два узелка остались от приема, те, что прислал его сиятельство цензор Сун. Пусть один выдаст. Ван Цзин поклонился и вышел. Вскоре он появился с узелком в руке, который Симэнь тут же и вручил Боцзюэ. — Бери! Тут должно быть пятьдесят лянов, — пояснял Симэнь. — Я не трогал. Проверь! — Так много! — воскликнул Боцзюэ. — Ничего, забирай! Сам же говоришь, вторая дочь подрастает. Ей наряды справишь и рождение сына отметишь. — Верно ты говоришь! Боцзюэ развернул узелок. В нем сверкали трехляновые слитки высокопробного сунцзянского серебра — паи высших чиновников уголовных управлений и окружных управ. Обрадованный Боцзюэ отвешивал Симэню земные поклоны. — Где найдешь другого такого благодетеля, как ты, брат?! — говорил Боцзюэ. — И расписка не нужна, а? — Какой ты глупый, сынок! — отвечал Симэнь. — Неужто в отчем доме с тебя обязательства потребуют! В любое время при¬ 95
ходи, не откажу. Ведь и наследник этот — он как твой, так и мой. И нам обоим надлежит его растить. Это я тебе серьезно говорю. А как месяц справишь, вели Чуньхуа прийти. Пусть мне хоть в счет процентов послужит. — Поглядел бы ты, до чего за эти два дня твоя матушка исхудала! — говорил Боцзюэ. — Вылитая твоя супруга-покойница. Так они шутили в кабинете еще некоторое время. — Да! А что с тестем Хуана Четвертого? — спросил Боцзюэ. Симэнь рассказал, как он поручил дело Дайаню, и продолжал: — Цянь Лунъе написал письмо инспектору Лэю. Тот приказал доставить задержанных и сам учинил допрос. И тестя и шурина выпустили. Присудили только к уплате десяти лянов на похороны да палочным ударам, но это не в счет. — Вот им повезло-то! — воскликнул Боцзюэ. — Да, такого благодетеля, как ты, брат, днем с огнем не сыскать. И даже от подношения отказался. Тебе их деньги, конечно, не в диковинку, а теперь отблагодарить того же Цяня пригодились бы. Но ты им не спускай! Пусть у певиц угощение устраивают да нас приглашают. Если ты не скажешь, я сам с Хуаном Четвертым поговорю. Легко сказать — шурина от верной смерти спасли! Тем временем Юэнян вынесла узелок серебра Ван Цзину. К ней пришла Юйлоу. — Мой брат Мэн Жуй пока у свояка Ханя остановился, — говорила она. — Собирается в Сычуань и южные провинции за товарами отъезжать, вот и пришел с батюшкой проститься. У меня сидит. Вы, сестрица, послали бы за хозяином слугу, а? — Хозяин в саду в кабинете с Ином Вторым сидит, — объясняла Юэнян. — Как я пошлю? Сестрица Пань вон к хозяину ушла и никакого ответа. Тут нам приглашения от свашеньки Цяо посыльный принес, завтра в гости зовут. Сестрица Пань вызвалась хозяину доложить. Я успела посыльного накормить, а ее все нет и нет. Слуга, не дождавшись ответа, ушел ни с чем. Наконец, вижу — она появляется. Спрашиваю: «С хозяином говорила?» «Забыла», — отвечает, а немного помолчав, добавила: «Я, — говорит, — только речь завела, тут Ин Второй подоспел, и мне пришлось выйти. Разве их дождешься? Так приглашения в рукаве и ношу». Тут я не выдержала. Сама, говорю, взялась, а дело до конца не довела. Только человека зря ждать заставила. А она такая растерянная. Не представляю, что она там делала столько времени. Упрекнула я ее, и она к себе ушла. 96
Немного погодя вошел Лайань, и Юэнян послала его за Си- мэнем. — Скажи, шурин Мэн Второй прибыл, — наказала она слуге. Симэнь встал. — Подожди, я сейчас приду, — сказал он Боцзюэ и направился к Юэнян. — Может, тебе одной сходить? — предложил Симэнь, узнав о приглашении свашеньки Цяо. — Всем, по-моему, неудобно. У нас ведь траур. — Тебя шурин Мэн ждет, — отвечала Юэнян. — Он на юг собирается. Да, а кому это ты серебро давал? Симэнь рассказал ей о рождении сына у Чуньхуа. — Брат Ин попросил, — говорил он. — Вторая дочь у него тоже подросла, а денег нет. Ему и одолжил. — Вот оно что! — воскликнула Юэнян. — Наконец-то у него наследник появился. А ведь он уже в годах. Жена-то, наверно, обрадовалась. Надо будет ей что-нибудь послать в подарок. — Непременно! — поддержал ее Симэнь. — А месяц исполнится, пусть вас на угощение приглашает. Надо ж посмотреть, как Чуньхуа выглядит. — Выглядит, как и все, — засмеялась Юэнян. — Наверно, и глаза, и нос — все как полагается. Она велела Лайаню пригласить шурина Мэна. Немного погодя появилась Мэн Юйлоу с братом. После взаимных приветствий Симэнь и Мэн Жуй завели беседу. Хозяин провел гостя в кабинет, где сидел Ин Боцзюэ, и распорядился накрывать стол. Подали угощения и вино, и они сели пировать втроем. Симэнь распорядился принести еще прибор и пригласить сюцая Вэня. — Учителя Вэня нет дома, — вскоре доложил Лайань. — В гости к учителю Ни отбыли. — Зятя позови, — наказал Симэнь. Появился Чэнь Цзинцзи и, обменявшись приветствиями с Мэн Жуем, сел сбоку. Симэнь поинтересовался, когда Мэн Жуй намечает выезд и как долго продлится его путешествие. — Отбыть собираюсь второго в будущем месяце, — говорил Мэн Жуй, — а сколько займет поездка, сказать пока трудно. В Цзинчжоу надо будет закупить партию бумаги, а в Сычуани и южных провинциях — благовония и воск. Так что год или два потребуется. Туда направляюсь через Хэнань, Шэньси и Ханьчжоу, а возвращаться думаю водным путем — через Сяцзян и Цзинчжоу. В оба конца тысяч восемь ли выйдет. 97
— А сколько же вам лет? — спросил Боцзюэ. — Двадцать шесть, — ответил Мэн Жуй. — Такой молодой — и столько земель повидать! — говорил Боцзюэ. — Мы же вот до седых волос дожили, а все дома сидим. Подали новые кушанья, наполнили чарки. Мэн Жуй пропиро- вал до заката, потом откланялся. Его проводил Симэнь и вернулся к столу. Немного погодя слуги внесли два только что купленных сундука, и Симэнь велел Чэнь Цзинцзи наполнить их добром. Юэнян достала принадлежавшие Пинъэр два комплекта парчовых одежд, которые положили в сундуки вместе с жертвенными слитками серебра и золота. — Нынче ведь шесть седмиц после ее кончины, — говорил, обращаясь к Боцзюэ, Симэнь. — Вместо панихиды совершим сожжение этих сундуков. — Как же бежит время! — воскликнул Боцзюэ. — Уж полтора месяца пролетело. — Пятого семь седмиц выйдет, — говорил Симэнь. — Тогда уж закажем панихиду с чтением канонов. — На этот раз, брат, позови читать буддийские каноны, — посоветовал Боцзюэ. — Мне Старшая говорила, — пояснял Симэнь, — что покойница после появления сына обрекалась заказать молебен с чтением из «Канона об очищении от крови»10. Она и сама хотела, чтобы за нее помолились буддийские монахини во главе с двумя инокинями, которые ее навещали. На дворе стало смеркаться. — Мне пора, — заключил Боцзюэ. — А то тебе еще жертвы невестке принести надо. Боцзюэ склонился в почтительном поклоне. — От всей души благодарю тебя, брат, — говорил он. — Твоей щедрой милости мне по гроб не забыть. — Ну, довольно, сынок! — оборвал его Симэнь. — Ты лучше не забудь, что через месяц невесток принимать придется. Они с подарками к тебе придут. — Зачем же им на подарки разоряться? — воскликнул Боцзюэ. — Я сам им приглашения пошлю. Пусть осветят своим присутствием мою жалкую лачугу. — Да не забудь Чуньхуа нарядить и ко мне проводи, — продолжал Симэнь. — Чуньхуа теперь сыном обзавелась и в тебе совсем не нуждается, — говорил Боцзюэ. — Она мне сама так сказала. 98
— Пусть чепуху не городит! — твердил свое Симэнь. — Погоди, я ей покажу, как только явится. Боцзюэ с деланным смехом удалился, а Симэнь велел слугам убрать посуду и направился в покои Пинъэр, где Чэнь Цзинцзи с Дайанем приготовили жертвенные сундуки. В тот день пожертвования были доставлены из монастырей Нефритового владыки, Вечного блаженства и Воздаяния. Даосские монахи прислали изображение своего святого, Совершенного господина Драгоценной чистоты и светлого воплощения, а буддийские — одного из десяти царей загробного мира — Великого владыки Превращений из Шестого дворца преисподней. От шуринов Хуа Старшего и У Старшего принесли по коробке с кушаньями и жертвенные предметы. Когда Инчунь расставила кушанья и сласти, зажгла благовония и свечи, Симэнь велел Сючунь пригласить Юэнян и остальных хозяек. После сожжения жертвенной бумаги вынесли за ворота сундуки с жертвенными принадлежностями, и Чэнь Цзинцзи присутствовал при их сожжении, но не о том пойдет речь. Да, Душа достойной, благородной не умирает вместе с телом, И возрожденье к новой жизни становится ее уделом. Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз. 99
Чжэн Айюэ, кокетничая, дает понять о своем скрытом намерении. Дайанъ сбивается с ног в поисках тетушки Вэнь.
Увы, увяла красота цветов последних навсегда, И на рассвете за окном лишь хлопья белые танцуют. Побили пышную листву и умертвили холода. Вас, покровители цветов, ничьи призывы не волнуют. Очнулся от весенних грез — тоски осенней не избыть. Принесший об Улине весть исчез1 — стою пред гладью водной. Игрою на свирели мне печаль хотелось бы излить, Да ветер хлещет по лицу, сырой, порывистый, холодный. Итак, сжег тогда Симэнь бумажные деньги перед поминальной дщицей Ли Пинъэр и отправился ночевать к Пань Цзиньлянь. На другой день Ин Боцзюэ прислал ему лапши долголетия, а потом прибыл Хуан Четвертый с шурином Сунь Вэньсяном. Они преподнесли Симэню свиную тушу, жбан вина, двух жареных гусей, четырех куриц и две коробки фруктов. Симэнь никак не хотел принимать подарки, но Хуан Четвертый беспрестанно кланялся и вставал на колени. — Мы не знаем, как нам благодарить вас, батюшка, за спасение Сунь Вэньсяна, — говорил он. — За неимением ничего другого умоляем принять эти скромные знаки нашего искреннего почтения. Примите, сгодятся слуг побаловать. 101
Долго он упрашивал Симэня. Наконец тот принял лишь свиную тушу и вино. — Ладно, — согласился Симэнь. — Почтенному Цяню пойдут. — Мы хлопотали как могли, — говорил Хуан Четвертый, — а вы нас в неловкое положение ставите. Не нести же коробки домой. Позвольте узнать, когда вы будете свободны. Мы уже говорили с дядей Ином и вас приглашаем, батюшка, на скромное угощение к певицам. — Он вам насоветует — только слушайте! — заметил Симэнь. — Напрасно вы беспокоитесь! Хуан Четвертый с шурином, рассыпаясь в благодарностях, откланялись. Симэнь наградил принесших подарки. Настал первый день одиннадцатой луны. Вернувшись из управы, Симэнь отбыл на пир к уездному правителю Ли, а Юэнян, скромно одетая, одна отправилась в паланкине на день рождения дочки свата Цяо. Ни хозяина, ни хозяйки дома не было. Между тем, монахиня Сюэ тайком от Ван купила две коробки подарков и после обеда пришла навестить Юэнян. Наставница, оказывается, прослышала о намерении Юэнян позвать пятого числа, в седмицу со дня кончины Пинъэр, восемь монахинь для совершения панихиды с чтением из «Канона об очищении от крови». Но хозяйки дома не оказалось, и Ли Цзяоэр с Мэн Юйлоу угостили монахиню чаем. — Старшая сестра на дне рождения дочки свата Цяо, — объяснили они. — А вы, матушка, уж обождите ее. Она очень хотела с вами повидаться и за службы расплатиться. Монахиня Сюэ осталась. Пань Цзиньлянь знала от Юйсяо, что Юэнян понесла, как только приняла составленное монахиней снадобье с наговорной водой. После же смерти Ли Пинъэр хозяин спутался с кормилицей Жуй, и Цзиньлянь боялась, что Жуй, чего доброго, родит и завладеет хозяином, поэтому она незаметно зазвала монахиню Сюэ к себе в покои, где одарила ее наедине ляном серебра и попросила достать средство для зачатия из детского места первенца мальчика, но не о том пойдет речь. К вечеру вернулась Юэнян и оставила у себя на ночь монахиню. На другой день Юэнян попросила Симэня наградить Сюэ пятью лянами серебра за совершение поминальных служб. Сюэ, ни слова не сказав ни монахине Ван, ни старшей наставнице, рано утром пятого привела восемь инокинь. В крытой галерее они соорудили 102
алтарь, развесили на всех дверях и воротах амулеты и начали декламировать заклинания из сутр «Цветочной гирлянды»2 и «Алмазной», молиться об очищении от крови, разбрасывать рис и цветы. Затем обратились к «Просветляющей сутре тридцати пяти будд»3. К вечеру устроили обряд кормления голодного духа, изрыгающего пламя4. Присоединиться к трапезе были приглашены невестки У Старшая и Хуа Старшая, шурин У Старший, Ин Боцзюэ и сюцай Вэнь. Монахини совершали службу только под удары в деревянную рыбу5 и ручной гонг. Боцзюэ в тот же день привел слугу Хуана Четвертого, Хуан Нина, который вручил Симэню приглашение на седьмое число. Угощение устраивалось в заведении у Чжэн Айюэ. — Седьмого я занят, — прочитав приглашение, заметил с улыбкой Симэнь. — Вот завтра свободен. А кто да кто будет? — Меня позвали да Ли Чжи, вот и все, — отвечал Боцзюэ. — Четыре певицы будут исполнять сцены из «Западного флигеля». Симэнь распорядился накормить слугу. — Какие же подарки тебе прислал Хуан Четвертый? — полюбопытствовал Боцзюэ, как только слуга удалился. — Не хотел я у них ничего брать, — заговорил Симэнь. — Но они до земли кланялись, упрашивали... пришлось, наконец, взять свиную тушу и вино. К ним я добавил два куска белого шелка и два куска столичной парчи да пятьдесят лянов серебра и отослал почтенному Цянь Лунъе. — Разве хватило бы тебе, если б не взял тогда у него серебро?! — говорил Боцзюэ. — Сам бы теперь раскошеливался. Четыре куска шелку, считай, тридцать лянов стоят. За спасение двоих, стало быть, всего-навсего двадцать лянов? Где ему найти такого благодетеля? Да, дешево, надо сказать, отделался! Они просидели до самого вечера. — Так завтра приходи, не забудь! — наказал Ину хозяин. — Обязательно! — отозвался тот и ушел. Монахини затянули службу вплоть до первой ночной стражи. Завершилась она сожжением жертвенных сундуков. На другой день с утра Симэнь отправился в управу. Между тем, утром же в дом Симэня явилась только что прослышавшая о панихиде монахиня Ван. — Значит, мать Сюэ панихиду отслужила и деньги забрала? — спросила она Юэнян. 103
— А ты что ж вчера не приходила? — удивилась хозяйка. — Ты, говорят, у императорской родни Ванов была, день рождения справляла? — Да? Ну и Сюэ! — воскликнула Ван. — Вот старая шлюха! Ловко она меня обставила! Перенесли, говорит, панихиду. Шестого, мол, служить будем. И деньги, небось, все прикарманила? Мне ничего не оставила? — Как так перенесли? — изумилась Юэнян. — Мы ей за все уплатили. Ноя припасла тебе кусок холста. — Она обернулась к Сяоюй: — Ступай принеси синий холст и что осталось от вчерашней трапезы. — Как же я оплошала! — ворчала Ван. — Все заграбастала шлюха. Сколько она у матушки Шестой серебра за канон вытянула! Вместе хлопотали, выручку мол, пополам, а теперь денежки себе присвоила? — Матушка Сюэ говорила, что покойница дала тебе пять лянов на чтение «Канона об очищении крови», — вспомнила Юэнян. — Что ж ты не читала? — Я ж приглашала к себе четырех наставниц, как только вышло пять седмиц, — оправдывалась Ван, — и мы долго молились за упокой души покойной матушки. — И ты до сих пор не могла мне сказать? — поразилась Юэнян. — Я бы одарила тебя за усердие. Смущенная монахиня Ван, не проронив ни слова, еще посидела немного и поспешила к Сюэ, чтобы высказать все, что у нее накипело. Послушай, уважаемый читатель! Никогда не привечай этих грязных тварей! У них только вид инокинь, а нутро распутниц. Это как раз они не способны очистить в себе шесть корней6 и просветить свою природу. Греховницы, отвергли обет и воздержание, потеряли стыд и совесть и погрязли в пороках. Лицемерно проповедуя милосердие и сострадание, они преисполнены корысти и жаждут плотских утех. Что им до грядущего возмездия и перерождений, когда они заворожены мирскими удовольствиями и соблазнами! Они умеют обмануть обиженных судьбою девиц скромного достатка и тронуть за душу чувствительных жен богачей. В передние двери они впускают жертвователей и попечителей с дарами7, а из задних дверей выбрасывают своих новорожденных младенцев. Когда же сватовство венчает свадьба, их братия от радости ликует. Тому свидетельством стихи: 104
Все иноки-монахини живут семьей, бесплодные. В день лун-хуа^ идут у них попойки ежегодные. Мечтают под дракон-цветком они плодиться, подлые. Но ни к чему златым ножом срезать цветы негодные. Так вот. Когда Симэнь вернулся ив управы и сел завтракать, пожаловал Ин Боцзюэ. На нем была новая атласная шапочка, куртка цвета алоэ и черные сапоги на белой подошве. — День к обеду клонится, — отвешивая поклон, заговорил Боцзюэ. — Пора на пир собираться. Они ждут, волнуются. Сколько раз приглашали. — Надо Куйсюаня с собой взять, — сказал Симэнь и обернулся к Ван Цзину. — Учителя Вэня пригласи. Слуга вышел и немного погодя вернулся. — Учителя Вэня нет дома, — докладывал он. — У друга в гостях. Хуатун за ним пошел. — Да разве его дождешься? — махнул рукой Боцзюэ. — Уж эти сюцаи, дело, не дело, только и знают в гости ходить. А нам с какой стати время терять? — Для дяди Ина каурого седлай! — приказал Циньтуну Симэнь. — Нет уж, уволь! Я верхом не поеду, — отказался Боцзюэ. — Мне звон бубенцов ни к чему! Лучше я пораньше выйду, пешком доберусь, а ты в паланкин садись. — Это еще вернее! — согласился Симэнь. — Ступай! Боцзюэ поднял руку в знак согласия и поспешил на пир, а Симэнь, распорядившись, чтобы его сопровождали Дайань с Циньту- ном и четверо солдат, велел им приготовить теплый паланкин. Только он собрался к отбытию, как вбежал запыхавшийся Пинъань с визитной карточкой в руке. — Его сиятельство Ань из Ведомства работ прибывают с визитом, — доложил он. — Вот визитную карточку гонец доставил. Скоро будут лично. Симэнь тотчас же велел поварам готовить кушанья, а Лайсина послал купить изысканных закусок и сластей. Немного погодя пожаловал сам Ань Чэнь. Его сопровождала многочисленная свита. Симэнь в парадном одеянии вышел ему на¬ 105
встречу. На госте был закрытый, застегивавшийся на правом плече халат с круглым воротом и яркой нашивкой — квадратным знаком отличия, изображавшим цаплю, летящую в облаках9, халат был перехвачен поясом, обтянутым камчатым шелком с золотой нитью. После взаимных приветствий гость и хозяин заняли свои места. Подали чай, и они обменялись любезностями. — Ваше сиятельство, — начал Симэнь, — я глубоко сожалею, что не поздравил вас со столь блистательным повышением. Вы удостоили меня высокой чести, одарив драгоценным посланием и щедрыми дарами, я же был занят в то время похоронами и, прошу прощения, не выбрал времени вас поблагодарить. — Это мне следует перед вами извиниться, что до сих пор не выразил вам глубокого соболезнования, — отвечал Ань. — Но по прибытии в столицу я сразу же сообщил о постигшем вас горе Юньфэну. Не знаю, послал ли он вам пожертвования. — Да, прислал, не взирая на расстояние, — подтвердил Симэнь. — Участие свата Чжая меня глубоко тронуло. — А вас, Сыцюань, — продолжал Ань, — в этом году наверняка ждет повышение. — Что вы! Ваш покорный слуга — человек бесталанный и неспособный, — говорил Симэнь. — Смею ли я мечтать о такой чести? Это вы, ваше сиятельство, получили прекрасное назначение, и теперь есть где развернуться вашим высоким талантам. Вся Поднебесная преклоняется перед вашим подвигом — упорядочением Империи. — О, Сыцюань, я никак не достоин таких похвал, — начал Ань. — Я всего-навсего бедный ученый, который незаслуженно вышел победителем на высочайшем экзамене и стал мелким чиновником. Я б им так и остался, если б не повышение, которого удостоил меня его превосходительство господин Цай. Год провел я на ирригационных работах. В усердном служении государю, не зная отдыха, объехал я все реки и озера Империи. И вот опять получил высочайший указ восстановить речные пути. Можете себе представить, сколь нелегкое это дело, когда народ беден, а казна истощена! Видите ли, всюду, где проходили суда с мрамором для государева дворца, снесены дамбы и уничтожены шлюзы. Хлебнули там горя и народ и правители! В Гуачжоу, Наньване, Гутоу, Юйтае, Сюй- пэе, Люйляне, Аньлине, Цзинине, Суцзяни, Линцине и Синьхэ хозяйство полностью разрушено10. В реках Хэбэя и Хэнани воды не осталось — один ил. В крайней нищете живет народ восьми об¬ 106
ластей. Кишмя кишат разбойники. Казна пуста. Так что будь ты хоть семи пядей во лбу, ничего не поделаешь. — Но с такими выдающимися способностями, как у вас, ваше сиятельство, можно скорейшим образом завершить любое начинание, — заверил гостя Симэнь. — А указан ли срок в высочайшем эдикте, позвольте вас спросить? — Да, водный путь предписано восстановить в три года, — пояснил Ань. — По завершении работ государь император намеревается совершить благодарственный молебен духам рек с принесением жертв. Во время разговора Симэнь распорядился накрыть стол. — Прошу прощения, сударь, — обратился гость. — По правде говоря, мне еще предстоит визит к Хуан Тайюю. — Но побудьте хоть немного еще, прошу вас, — уговаривал гостя хозяин и велел угостить сластями сопровождающих Аня лиц. Вскоре на столе появилось обилие весенних яств и вино. В шестнадцати сервизных блюдах подали кушанья — свиные ножки, кур, гусей, уток, свежую рыбу и баранину, требуху и легкое, рыбные бульоны и пр. Поставили чашки с белоснежным отборным рисом нового урожая. В оправленных серебром кубках искрилось вино. По соседству с деликатесами стояли блюдца с обсахаренными орехами. Пенились наполненные до краев небольшие золотые чарки. Сопровождающих Ань Чэня также угощали вином и мясом, деликатесами и сластями. Начальник Ань осушил всего три чарки и стал откланиваться. — Позвольте мне лучше навестить вас еще раз на этих днях, — говорил он. Когда хозяину не удалось удержать гостя, он проводил начальника Аня к воротам, и тот отбыл в паланкине. Симэнь вернулся в залу, снял парадные шапку с поясом и, перевязав голову обыкновенной повязкой, остался в лиловом бархатном халате, который украшала квадратная нашивка — знак отличия с изображением льва11. — Ступай, узнай, не пришел ли учитель Вэнь, — наказал он слуге. — Нет еще, — отвечал Дайань, вернувшись. — Тут вон Чжэн Чунь со слугой дяди Хуана Четвертого, Лайдином, вас заждались, на пир приглашают. Симэнь сел в паланкин. Его сопровождали слуги и солдаты. Когда он прибыл к дому Чжэн Айюэ, толпа зевак расступилась. 107
У ворот стояли навытяжку два сторожа. Чжэн Чунь с Лайдином доложили о госте. Ин Боцзюэ и Ли Чжи, игравшие в двойную шестерку, поспешно отложили игру. Навстречу Симэню вышли Айюэ и Айсян. Причесанные по-ханчжоуски, нарумяненные и подпудренные, украшенные цветами сливы и бирюзой, они в отделанных мягкой выдрой и пушистым зайцем нарядах походили на фей цветов. Встретив гостя у паланкина, они проводили его в гостиную. Симэнь не велел, чтобы его встречали музыкой. Первыми ему отвесили поклоны Ли Чжи и Хуан Четвертый, потом вышла хозяйка дома и, наконец, перед ним грациозно склонились в приветствии сестры Айюэ и Айсян. В гостиной стояли два кресла, в которых разместились Симэнь Цин и Ин Боцзюэ. По бокам уселись Ли Чжи, Хуан Четвертый и обе певицы. — Паланкин прикажете оставить или отправить домой? — спросил Симэня стоявший рядом с ним Дайань. Симэнь распорядился, чтобы солдаты отнесли паланкин, а Циньтуну наказал заглянуть к сюцаю Вэню. — Если учитель дома, оседлай ему каурого, — велел он. Циньтун поклонился и ушел. — Что ж ты, брат, до сих пор не приходил, а? — спрашивал Боцзюэ. Симэнь рассказал ему о визите начальника Ань Чэня. Немного погодя Чжэн Чунь подал чай. Айсян поднесла чашку Боцзюэ. Айюэ ухаживала за Симэнем. — Прошу прощения! А я-то думал, ты меня угостить хочешь, — протянув руки к Айюэ, воскликнул Ин Боцзюэ. — Больно многого ты захотел! — заметила Айюэ. — Вот негодница! — заворчал Боцзюэ. — Только за своим ненаглядным ухаживает, а на гостей ей наплевать. — Какой гость нашелся! — говорила Айюэ. — Тут и без тебя есть за кем поухаживать. После чаю со стола убрали посуду, а немного погодя появились четыре певицы, которые должны были исполнять сцены из «Западного флигеля». Стройные и гибкие, точно цветущие ветки, с развевающимися вышитыми поясами, они приблизились к Симэню и отвесили низкие поклоны. Симэнь спросил каждую, как ее зовут, а потом обратился к Хуану Четвертому: — Когда они будут петь, мне бы хотелось услышать это в сопровождении ударных, а не струнных. — Как прикажете! — отозвался Хуан Четвертый. Появилась хозяйка заведения. 108
— Вам, может, холодно, батюшка? — спросила она Симэня и велела Чжэн Чуню опустить зимние занавеси, подбросить в жаровни лучшего угля и благовоний. В дверях показались головы бездельников-прилипал, прослышавших о прибытии в заведение почтенного Симэня, у которого можно поживиться. Они столпились у дверей, но войти не решались. Один из них, знакомый с Дайанем, отвесил слуге почтительный поклон и попросил замолвить хозяину словечко. Дайань осторожно подошел к Симэню и шепнул на ухо, но стоило тому только раз крикнуть, как ватаги и след простыл. Подали фрукты и вино. В центре стояли два стола. Один из них занял Симэнь, за другим должны были сидеть Боцзюэ и сюцай Вэнь, место которого оставалось пустым. За столом сбоку разместились Ли Чжи и Хуан Четвертый. По правую руку устроились обе сестры. Столы ломились от диковинных яств. В золотых вазах красовались цветы. Тут же расположились певицы. Только налили вино, появился сюцай Вэнь. На нем были высокая шапка, расшитый облаками зеленый халат, белые туфли и бархатные чулки. Он сложенными руками приветствовал собравшихся. — Что так поздно, почтеннейший учитель? — обратился к нему Боцзюэ. — Место ваше давно пустует. — Прошу прощения, господа! — извинялся Вэнь. — У однокашника задержался. Не знал, что меня ищут. Хуан Четвертый поспешно поставил перед сюцаем чарку и положил палочки. Вэнь занял место рядом с Боцзюэ. Подали особый суп из потрохов, заправленный молодым луком и зеленью, а к нему рис и кислый консервированный имбирь. После выступления двоих певцов вино полилось рекой и песням не было конца. Вышли четыре певицы и исполнили два акта «Наслаждаясь искусством на Срединной равнине»12. Вошел Дайань. — Прибыли У Ху эй с Ламэем, — докладывал он. — Принесли чай от барышни Иньэр. У Иньэр, надобно сказать, жила за домом Чжэнов, через переулок. Узнав, что у сестер Чжэн пирует Симэнь, она сразу же велела преподнести ему чаю. Симэнь велел ввести прибывших. — Барышня Иньэр просила поднести вам, батюшка, этот чай, — говорили, отвесив земные поклоны, У Хуэй и Ламэй. 109
Они открыли коробки. В них был ароматный чай с орехами, каштанами, подсоленными ростками бамбука, кунжутом и лепестками розы. — Что делает Иньэр? — спросил Симэнь. — Ничего. Дома сидит, — отвечал Ламэй. Симэнь попробовал чай и наградил принесших тремя цянями серебра, а Дайаню велел пойти вместе с У Хуэем. — Ступай пригласи барышню Иньэр, — сказал он. Не растерялась и Чжэн Айюэ. Она тут же обернулась к Чжэн Чуню. — И ты иди! Позови сестрицу. Скажи: если не придет, товаркой считать перестану. — Ой, уморила! — воскликнул Боцзюэ. — Товарка?! По постельным делам, что ли? — Как вы, почтенный Наньпо, не понимаете человеческую природу! — вставил сюцай Вэнь. — Издревле известно, что подобное тянется к подобному: «Однородные звуки отвечают друг другу, однородные вещи ищут друг друга»13. Рожденное Небом стремится кверху, вышедшее из Земли тяготеет книзу. Вот оттого они друг дружку товарками и считают. — А тебе, Попрошайка, Чжэн Чунь скорее под стать, — заметила Айюэ. — Куда его позовут, там и ты торчишь. — Ах ты, глупышка! — воскликнул Боцзюэ. — Я ведь старый потаскун. Ты еще в утробе была, а я уж с твоей матерью шился. Все засмеялись. Повара подали свиные ножки, а также бараний окорок, украшенный свежей зеленью, поджаренный с луком мясной фарш, суп из легкого, потроха и прочее. Вошли певицы и запели цикл арий «Тьма солдат-бунтовщи- ков»14. Симэнь подозвал певицу, исполняющую партию Инъин, и спросил: — Ты из дома Ханей? — А вы ее не узнали, батюшка? — вмешалась Айсян. — Это Сяочоу, племянница Хань Цзиньчуань. Ей только тринадцать исполнилось. — Да, из нее выйдет толк, — продолжал Симэнь. — Она и теперь смышлена и поет хорошо. Симэнь велел ей наполнить пирующим чарки. Хуан Четвертый, не зная покоя, потчевал гостей. Вскоре прибыла У Иньэр. Ее прическу, украшенную бирюзою и рядом мелких шпилек, стягивал жемчужный ободок, из-под кото¬ 110
рого был выпущен белый гофрированный газовый платок. В ушах красовались золотые серьги-гвоздики. На ней были белая шелковая накидка на застежке, с вышитой каймой, и бледно-зеленая из шаньсийского шелка юбка, отделанная золотой бахромою по подолу. Из-под юбки виднелись черные атласные туфельки, расшитые облаками. Иньэр с веселой улыбкой отвесила земной поклон Симэню, потом поприветствовала сюцая Вэня и остальных. — Уморила да и только! — заметил Боцзюэ. — Ему, видите, земной поклон, а нам? Кивнула и ладно. Что мы, пасынки что ли какие? Так-то вы из «Веселой весны» к гостям относитесь! Будь у меня в руках управа, я б на тебя палок не пожалел. — Вот Попрошайка! — опять вмешалась Айюэ. — Нет у тебя ни стыда ни совести. Больно многого захотел! Неужели тебя почитать, как батюшку?! Только и знает во все свой нос совать. Все уселись. Иньэр посадили за столом рядом с Симэнем и тотчас же подали чарку и палочки. — По ком же ты носишь траур? — спросил ее Симэнь, заметив у нее на голове белый платок. — Как по ком? — удивилась Иньэр. — По вашей супруге, конечно. Польщенный Симэнь подсел к ней поближе, и они разговорились. Подали суп, и Айюэ наполнила Симэню кубок. — Мне еще надо засвидетельствовать почтение матушке Чжэн, — выходя из-за стола, сказала У Иньэр и направилась в покои хозяйки. Когда она вернулась, хозяйка велела Айюэ уступить ей место за столом, а служанке приказала растопить жаровню, чтобы гостья могла согреть руки. Снова накрыли столы и подали горячие блюда. У Иньэр откусила пирожного, попробовала супу и, отложив палочки, разговорилась с Симэнем. — Батюшка, вино порядком остыло, — проговорила она, беря чарку. Вино тотчас же убрали и принесли подогретого. Чжэн Чунь наполнил чарки Боцзюэ и остальным. Когда выпили, Иньэр спросила Симэня: — В седмицу панихиду служили? — Да! — спохватился Симэнь. — Спасибо тебе за чай, который прислала в пятую седмицу. — Что вы, батюшка! — отозвалась Иньэр. — Мы вам послали далеко не лучший. Только хлопот вам прибавили. Премного вам 111
благодарны, батюшка, за щедрые дары! Мамашу они так растрогали. А мы с сестрицами Айюэ и Гуйцзе накануне седьмой седмицы договаривались опять чаю послать. Не знаю, служили у вас панихиду или нет. — Да, звали монахинь, — говорил Симэнь. — Дома молились. Из родных никого не приглашали. Не хотели беспокоить. — Как себя чувствует матушка Старшая и остальные хозяюшки? — поинтересовалась певица. — Спасибо, все живы и здоровы. — Придя домой, вы, должно быть, чувствуете себя таким одиноким, — продолжала Иньэр. — Ведь матушка скончалась так внезапно. Сильно тоскуете? — Еще как! — вздохнул Симэнь. — Не передать словами. Вот тут, позавчера, прилег днем в кабинете и ее во сне увидел, так, право, от слез не мог удержаться. — Еще бы! Умереть так скоропостижно! — Вы там интимной беседой заняты, а мы, выходит, скучай, — не выдержал наконец Боцзюэ. — Чарки вина не поднесут. Хоть бы спели. А то я сейчас уйду. Тут засуетились Ли Чжи и Хуан Четвертый. Сестры Чжэн наполнили чарки и, разместившись у стола близ жаровни, стали настраивать инструменты. К ним присоединилась и У Иньэр. Перед гостями предстали писаные красавицы. Приоткрыв алые уста и слегка обнажив белоснежные зубы, они запели на мотив трехкуплетной арии «Играю со сливы цветком» из цикла «Белая бабочка» в тональности «средней флейты»15, и дивные голоса их слились воедино. Стройное пение, казалось, размягчило бы и камень, разогнало бы и тучи. — Хоть бы чаркой их угостил, а то только петь заставляешь, — обратился к Боцзюэ Симэнь, когда певицы смолкли. — Ничего! — протянул Боцзюэ. — Не помрут, небось. Пусть хоть навзничь лягут или вытянутся в струнку, пристроятся на боку или на одной ноге стоят, как петухи, я дело справлю. Или вот еще штучки-случки: конь ретивый скачет по полю, дикий лис мотает шелк, подносит фрукты обезьяна, а рыжий пес, знай, лапу подымает, бессмертный указует путь, полководец полагается на арьергард, подпорка ночью устремилась к дереву. Вот, брат — свидетель, выбирайте любую16. — Сказала б я тебе, Попрошайка проклятый! — заругалась Айсян.— Чтоб тебе ни дна ни покрышки, болтун несчастный! Боцзюэ поставил на поднос три чарки. 112
— Пейте, дочки! — говорил он. — Сам чарку к губам поднесу. А не будете, вином оболью. — Я нынче не пью, — заявила Айсян. — А я выпью, — сказала Айюэ, — но с одним условием: ты сперва встанешь передо мной на колени и получишь пощечину. — А ты что скажешь, Иньэр? — спросил Боцзюэ. — Мне что-то нездоровится, — отвечала певица. — Ладно, выпью полчарки. — Слушай, Попрошайка! — предупреждала Айюэ. — Если не встанешь на колени, хоть век упрашивай, пить не буду. — Встаньте же, батюшка, ради шутки встаньте, — просил Хуан Четвертый. — Может, она и смилуется. — Простить не прощу, — отвечала Айюэ. — Дам пару пощечин и тогда осушу чарку. — Вот ведь негодница! — ворчал Боцзюэ. — Хоть бы почтенного учителя Вэня постеснялась. Пристала с ножом к горлу. Однако ему ничего не оставалось делать, и он опустился на колени. Айюэ не спеша засучила расшитый рукав, из-под которого показались тонкие, как стрелки лука весной, пальчики. — Попрошайка проклятый! — заругалась она. — Будешь еще мне грубить, а? Дай слово, да во всеуслышание! А то пить не буду. — Нет, я больше не посмею грубить тебе, Айюэ, — громко поклялся припертый к стенке Боцзюэ. Айюэ дала ему две пощечины и осушила кубок. — Вот потаскушка! — вставая, ругался Боцзюэ. — Нет у тебя ни совести, ни сочувствия. Все до дна выпила, хоть бы глоток оставила. — Встань еще на колени! — говорила Айюэ. — Угощу. Она наполнила до краев кубок и со смехом опрокинула его Боцзюэ прямо в рот. — Негодница! — заругался Боцзюэ. — Весь халат залила. Я ж его первый раз надел. Придется с твоего возлюбленного взыскать. После шуток все вернулись на свои места. Пришло время зажигать огни. Угощения кончились. Дайаня, Циньтуна, Хуатуна и Ин Бао угощали горячими кушаньями, вином и сластями в покоях хозяйки. Подали фрукты. Оттеснив сюцая Вэня, Боцзюэ хватал их со стола и отправлял в рот, а потом стал прятать в рукав. Симэнь велел подать кости и предложил сюцаю Вэню начать игру. ИЗ
— Что вы, что вы, почтеннейший сударь! — отказывался сю- цай. — Вы начните. Сели Симэнь и У Иньэр. Под пение четырех певиц было брошено двенадцать костей, и Симэнь выиграл. Все осушили по чарке. Иньэр обернулась к Вэню и Боцзюэ и выиграла у них партию. Айсян поднесла Симэню чарку вина, и они стали играть на пальцах. Потом Айюэ выиграла у Симэня, а Иньэр поднесла Ли Чжи и Хуану Четвертому по чарке. Айюэ удалилась в спальню и вскоре появилась в новом одеянии. В узорной парчовой накидке, на которой красовались пробивающиеся сквозь дымку языки пламени, в бирюзовую крапинку бледно-желтой юбке из ханчжоуского шелка с золотою бахромой по подолу, из-под которой виднелись расшитые цветами панталоны и остроносые, похожие на клюв феникса, ярко-красные туфельки, она выглядела настоящей красавицей. В обрамлении мягкой выдры и пушистого зайца напудренное личико Айюэ казалось при свете огней еще более белым и нежным. Только поглядите: Облик девы беспечной При полночной луне Белизной — безупречный, Словно снег по весне. Глаз сверканье подвижных, Полукружье бровей, Губы пухлые, вишни И сочней, и алей! Так стройна и изящна, Как бамбук молодой, — Изваяние из яшмы, Ножки — лотос златой. Грудь колышется нежно — Сладкий плод налитой... Ночь любви безмятежна, О, продлись, о, постой! Айюэ сразу покорила Симэня. Захмелевший гость вдруг вспомнил Ли Пинъэр, которая, явившись во сне, наказывала ему не пристращаться к ночным пирушкам, встал из-за стола и вышел по нужде. Хозяйка тотчас же кликнула служанку и велела прово¬ 114
дить гостя с фонарем. Айюэ тоже вышла за ним вслед и поднесла тазик с водой. Когда Симэнь вымыл руки, Айюэ взяла его за руку и повела к себе в спальню, где в полуоткрытое окно светила луна, а в серебряных подсвечниках уже ярко горели свечи. Было тепло как весной. Благоухали мускус и орхидеи. Расшитый облаками шелковый полог закрывал постель. Симэнь снял верхний халат и, оставшись в легком белом одеянии, разместился вместе с Айюэ на кровати. — Вы, батюшка, сегодня у нас заночуете, да? — спросила Айюэ и положила ноги ему на колени. — Нет, домой поеду, — отвечал Симэнь. — Во-первых, здесь Иньэр — неудобно, а кроме того, я лицо официальное, чиновное, а мы инспектора ждем. Как бы не нажить неприятностей. Уж я лучше как-нибудь к тебе днем загляну, ладно? Да, от души благодарю тебя за крендельки. Правда, целый день я тогда себе покою не находил. Ведь такие готовила только покойная Шестая. А после нее никто из домашних не умеет. — Но их сделать большого труда не составляет, — заверила его Айюэ. — Надо только составные части правильно положить. Я тогда немного приготовила. Вам они, знаю, нравятся, вот я и велела Чжэн Чуню отнести. А орехи я сама нагрызла и у платка на досуге кисти выделала. Орехи, слыхала, Попрошайка Ин чуть не все съел. — А чего ты хочешь от бесстыжего Попрошайки! — говорил Симэнь. — Не успел я оглянуться, как он сгреб пригоршней. Мне только попробовать удалось. — Ишь какой он ловкий! — негодовала Айюэ. — Только я и мечтала его ублажать! Да! Я вам, батюшка, очень благодарна за сливы в мундире. Видели бы вы, как они понравились нашей матушке. Она как раз простудилась и всю ночь кашляла, нам покоя не давала. Но стоило ей взять в рот эту сливу, как сразу же появилась мокрота, и она успокоилась. Так что нам с сестрицей их немного перепало. Мамаша у нас вместе с банкой забрала, и мы, разумеется, не решились у нее спросить. — Не огорчайся! — успокоил ее Симэнь. — Я вам завтра еще банку пришлю. — Ас Гуйцзе вы на этих днях виделись? — поинтересовалась Айюэ. — Нет, с самых похорон ее не видел. — А в пятую седмицу она что-нибудь вам прислала? — Да, с Ли Мином. 115
— У меня к вам, батюшка, дело есть, — заговорила наконец певица. — Только если вы будете держать в тайне... — Что такое? — спросил Симэнь. Айюэ замялась. — Нет, не скажу, а то сестры попрекать начнут, — после раздумья вымолвила Айюэ. — Скажут, за глаза сплетни распускаю. Неудобно. Симэнь обнял ее. — Ну скажи, в чем дело, — просил он. — Говори уж, болтушка, никому не передам. Когда их разговор зашел довольно далеко, в спальню нежданно-негаданно ворвался Боцзюэ. — Ну и хороши же вы, однако! — громко заговорил он. — Нас бросили, а сами любезничают. — Ой! — воскликнула Айюэ. — До смерти напугал, настырный Попрошайка! Куда тебя занесло?! — Уйди отсюда, пес дурной! — заругался Симэнь. — Что ж ты оставил и Куйсюаня, и Иньэр? Однако Боцзюэ уселся рядом с ними на постель. — Дай руку! — обратился он к Айюэ. — Только поцелую и уйду. Тогда милуйтесь себе сколько влезет. С этими словами он вдруг схватил Айюэ за рукав, из которого показалась белоснежная, мягкая, как лебяжий жир, рука с серебряным браслетом. Рука эта казалась изваянной из прекрасного нефрита. На тонких точеных пальцах, напоминавших стрелки молодого лука, красовались золотые кольца. — Дочка моя! — говорил восхищенный Боцзюэ.—Твои пальчики самим Небом предназначены для занятия, которому ты себя посвятила. — Сгинь, проклятый! — заругалась Айюэ. — Я б тебе сказала. Боцзюэ схватил Айюэ, поцеловал и пошел прочь. — Вот Попрошайка проклятый! — закричала певица. — Гру- биян несчастный! Врывается ни с того ни с сего, только людей пугает. Таохуа! — кликнула она служанку. — Погляди, ушел он или нет, и дверь запри. Тут она стала рассказывать Симэню о Ли Гуйцзе и Ване Третьем с компанией. — Видите ли, — говорила она, — Сунь Молчун, Рябой Чжу, Чжан Лоботряс, бездельники Юй Куань и Не Юэ, игроки в мяч Магометанин Бай и Шан Третий17 за компанию с Ваном Третьим 116
целыми днями у Ли Гуйцзе пропадают. Барич Ван недавно бросил Ци Сян и сошелся с Цинь Юйчжи. В двух домах все состояние спустил. За тридцать лянов меховую шубу заложил, у матери пару золотых браслетов взял и все Гуйцзе отнес. На месяц ее откупил. — Ах она, потаскуха! — негодовал Симэнь. — Я ж запретил ей с этим негодяем шиться, а она все за свое. А ведь как заверяла, клятвы давала. Голову мне, выходит, морочила? — Не гневайтесь, батюшка! — успокаивала его Айюэ. — Я вам скажу, как Вана отвадить. Так проучите, за все отплатите. Симэнь заключил ее в объятия. Обвив ее шею своими белыми шелковыми рукавами, он прижался к ее благоухающим ланитам. Она тем временем достала из жаровни немного ароматов и спрятала к себе в рукав. — Я вас научу, батюшка, — продолжала она. — Только чтобы никто не знал, даже Попрошайка Ин. А то, чего доброго, слухи пойдут. — Ну говори, дорогая! — шептал Симэнь. — Как проучить? Я ж не глупый, никому ни слова не скажу. — Матери Вана Третьего, — начала Айюэ, — госпоже Линь, нет и сорока. А какие манеры! Подведет брови, подкрасит ресницы, нарядится... и собой красавица и умница. Ее сынок у певиц днюет и ночует, а она у себя дома поклонников принимает. Иногда, правда, выезжает — будто в женский монастырь помолиться, а на деле к своей сводне тетушке Вэнь. Все свидания через нее устраивает. Госпожа Линь в любовных делах слывет первой искусницей. Я вам, батюшка, говорю это потому, что свидеться с ней не так уж трудно. А другая зазноба — жена Вана Третьего. Этой только девятнадцать исполнилось. Племянница главнокомандующего Лу Хуана из Восточной столицы. Красавица писаная. Играет в двойную шестерку и шашки. Муженек у нее больше на стороне обретается, а она, как вдова, одна-одинешенька дома сидит и тоска ее снедает прямо смертельная. Руки на себя не раз накладывала — отхаживали. Словом, женщина на редкость. Если вам, батюшка, посчастливится сойтись с госпожой Линь, то вне сомнения и невестка вашей будет. Рассказ Айюэ возбудил в Симэне вожделение. — Милая моя! — говорил он, обнимая Айюэ. — Откуда же ты знаешь все эти подробности, а? Айюэ частенько звали в этот дом петь, но она об этом умолчала. — Один мой знакомый как-то видался с госпожой Линь, — отвечала она уклончиво. — Тоже тетушка Вэнь сосватала. 117
— Так кто ж это? — заинтересовался Симэнь. — Уж не Чжан ли Второй, племянник богача Чжана с Большой улицы? — Конопатый Чжан Маодэ, вы думаете? — переспросила Айюэ. — Ну и грубиян! Глаза сощурит, насильник. До смерти замучает. Пусть уж его девицы от Фаня принимают, да еще Дун Цзиньэр с ним путается. — Тогда не знаю! — заключил Симэнь. — Ну кто же? Скажи! — Так знайте, батюшка. Тот самый южанин, по воле которого я рассталась с девичеством. Он дважды в год наведывается сюда по торговым делам. Всего на день-другой к нам заглядывает, но больше на стороне гуляет. Любитель случайных связей. По душе пришлось Симэню предложение красотки. — Раз ты любишь меня, дорогая, — говорил он на радостях, — я готов платить тридцать лянов в месяц твоей мамаше. Только чтобы никого больше не принимала. А я, как выберу время, буду навещать тебя. — Если вы хоть немного привязаны ко мне, зачем говорить о тридцати лянах? — заверяла его Айюэ. — Дадите мамаше несколько лянов и достаточно. А я была бы рада никого не принимать кроме вас, батюшка. — Ну что ты! — возражал Симэнь. — Я непременно дам мамаше тридцать лянов. Они легли и отдались утехам. На высокой постели лежал толстый тюфяк. — Может, разденетесь, батюшка? — предложила она. -Да нет, одежда не помешает. Может, заждались они там нас, а18? Он подложил подушку. Она разделась и легла на бок. На ней была красная рубашка из шаньсийского тонкого шелка и панталоны. Симэнь взял в руки лотосы-ножки Айюэ и отстегнул ее голубые шелковые панталоны. Его копье поддерживала серебряная подпруга. Красавица нежно прильнула к нему. Только поглядите: Раскрылся цветок — обнажил сердцевину игриво, Колышется стан ее стройный, как гибкая ива. Да, Нежный цветок не терпит грубого обращенья, 118
Гнется он неустанно от знойного дуновенья. Гулко забилось сердце, страсти своей не пряча. Как оно неуемно жаждет любви горячей! Цветок с мотыльком шептался, к себе его призывая, В утехах своих весенних сытости полной не зная. Душа красавицы все еще не насытилась, со страстью ничего нельзя было поделать, и она тихонько звала возлюбленного. Весенним вечером пришло наслажденье во дворец Вэйян19. Но вот семя уже было готово испуститься. Симэнь Цин от усиленной работы задыхался, а раскрасневшаяся женщина непрерывно и нежно щебетала. Ее волосы, как черная туча, упали на подушки. — Мой ненаглядный! — шептала она. — Не торопись, прошу тебя, милый! Игра дождя и тучки, наконец, завершилась, и они привели себя в порядок. Симэнь обмыл в стоявшем у постели тазике руки и стал одеваться. Потом, взявшись за руки, они направились к пирующим. Иньэр, сидевшая рядом с Айсян, сюцай Вэнь и Боцзюэ тем временем бросали кости и играли на пальцах. Пир был в самом разгаре. Когда появился Симэнь, все повставали, предлагая ему место. — Хорош друг! — воскликнул Боцзюэ. — Бросил нас, а теперь выпить пришел? Ну держись! — Да мы только поговорили, ничего особенного, — бросил Симэнь. — Будет тебе оправдываться! — продолжал Боцзюэ. — Видал, как любезничали. Боцзюэ наполнил большой кубок подогретым вином, и все стали пить за компанию с Симэнем. Четыре певицы начали петь. — Паланкин подан, — объявил Симэню стоявший рядом Дай- ань. Симэнь сделал знак слуге, и тот велел солдатам зажечь переносные фонари. Пирующие поняли, что Симэнь не намерен больше оставаться, и окружили его с чарками в руках. 119
— Спойте «Лишь красотку увидал в смущеньи», — заказал он певцам. — Хорошо! — отозвалась Хань Сяочоу и, взяв лютню, запела приятным голоском: Лишь красотку увидал в смущеньи — Мигом одолело вожделенье. Сколько нежности и обаянья! Очарован прелестью я тайной, Очарован и заворожен. Подмигнула дева чуть заметно — Серди,у не сдержать порыв ответный. Шлю письмом ей страстные лобзанья. Сбудутся иль нет мои мечтанья, Станет явью ли волшебный сон? Иньэр поднесла чарку Симэню, Айсян угостила Боцзюэ, Айюэ ухаживала за сюцаем Вэнем. Осушили свои кубки и Ли Чжи с Хуаном Четвертым. Снова полилась песня на тот же мотив: Я твоей наперснице лишь молвил, Что свой золотом рукав наполнил — На рассвете получил посланье, Что к горе любовного свиданья Будет ночью приоткрыт замок. Ждет студента в терему красотка^^. Ночь тиха, бьют стражи гулко, четко... Тучка пролилась дождем на ложе... Даже буря удержать не сможет Рвущего украдкою цветок. Выпили, и Симэнь велел опять наполнить чарки. Айсян ухаживала за Симэнем, Иньэр — за сюцаем Вэнем, Айюэ — за Ин Боцзюэ. Чжэн Чунь подносил фрукты и закуски. Запели на тот же мотив: 120
Очутился я в хоромах пышных. Про затворницу игривую прослышал. Был тот сон пленителен и долог, Я повел красавицу за полог, Был, как феникс, с ней неразлучим. Брызнул рог волшебною струею, Обагрилось теплою волною, Ароматной россыпью жемчужин Покрывало из небесных кружев... Утром все растаяло как дым. Выпили и опять заказали вина. Айюэ поднесла теперь кубок Симэню, Иньэр — Боцзюэ, Айсян — сюцаю Вэню. Опять запели на тот же мотив: Шпильки разлетелись по подушке, Льнули мы, как иволги, друг к дружке. Ароматна ты, нежней нефрита, И постель призывно приоткрыта... Лилия весной упоена! Томно сомкнуты любимой вежды, Страстью сжаты ее брови нежны. Фениксов влюбленных сладко пенье, — Беспредельно наше наслажденье, — Счастия вкусили мы сполна. Осушили чарки, и Симэнь стал откланиваться. Он велел Дайа- ню подать одиннадцать узелков с серебром. Каждая из певиц получила три цяня серебра, повара — пять цяней, У Хуэй, Чжэн Фэн и Чжэн Чунь — по три цяня, слуги и подававшие чай — по два цяня. Тремя цянями была одарена служанка Таохуа. Все награжденные земными поклонами благодарили Симэня. Хуан Четвертый никак не хотел его отпускать. — Дядя Ин! — обращался он к Боцзюэ. — Ну, попросите же батюшку. Батюшка, ведь рано еще. Посидите немного, сделайте великое одолжение. Айюэ! Хоть бы ты уговорила батюшку. — Да я и так уж просила, — отозвалась певица. — Никак не остается. — Если б вы знали, сколько у меня завтра дел! — отвечал Симэнь и, поклонившись Хуану Четвертому и Ли Чжи, сказал: — Прошу прощения за беспокойство! 121
— Должно быть, вас плохо угощали, батюшка, вот вы и торопитесь, — говорил Хуан Четвертый. — Выходит, не угодили мы вам. — Кланяйтесь матушке Старшей и остальным госпожам, — отвешивая Симэню земные поклоны, говорили Айюэ, Айсян и Иньэр. — Мы с Иньэр думаем как-нибудь выбрать время и навестить матушку Старшую. — Будет время, заходите! — пригласил их Симэнь и, сопровождаемый слугами с фонарями, направился к выходу. Мамаша Чжэн обратилась к гостю с поклоном. — Посидели бы немного, батюшка! — говорила она. — Вы так торопитесь. Не по вкусу вам, должно быть, пришлись наши угощения. Сейчас рис подадут. — Нет, я сыт, — отвечал Симэнь. — Благодарствую! Я б остался, если б не дела. Мне завтра утром надо быть в управе. Вон брат Ин посвободнее. Пусть он посидит. Ин Боцзюэ хотел было откланяться вслед за Симэнем, но его удержал Хуан Четвертый. — Если и вы нас покинете, нам совсем скучно будет, — говорил Хуан Четвертый. — Ты попробуй лучше учителя Вэня удержи, — говорил Боцзюэ. — Тогда молодец будешь. Сюцай Вэнь между тем пробрался к воротам и пытался ускользнуть, но его схватил за талию Лайань, слуга Хуана Четвертого. — Учителю Вэню есть на чем добираться? — спросил Циньту- на приблизившийся к воротам Симэнь. — Да, осел ждет, — отвечал слуга. — За ним Хуатун присматривает. — Ну и хорошо! — говорил сюцаю Симэнь. — Я поеду, а вы с братом Ином еще посидите. Все вышли за ворота проводить Симэня. — Так не забудьте, батюшка, что я вам говорила, — незаметно пожимая руку Симэню, напомнила Айюэ и добавила: — Только между нами! — Конечно! — отозвался Симэнь. — Передайте низкий поклон матушкам, — продолжала Айюэ. — А ты, Чжэн Чунь, проводи батюшку до дому. — Низко кланяйтесь матушке Старшей! — вставила Иньэр. — Вот потаскушки проклятые! — ворчал Боцзюэ. — Знаете, у кого руки погреть, к тому и подлизываетесь. Со мной вы приветов не передаете. 122
Ин Боцзюэ игриво кусает нефритовый локоток
Дайанъ тайком посещает пчелу-сваху
— Отстань, Попрошайка! — оборвала его Айюэ. Вслед за Симэнем откланялась и У Иньэр. Ее провожал с фонарем У Хуэй. — Иньэр! — крикнула Айюэ. — Увидишь Шатуна21, не проговорись смотри! — Само собой! Опять все сели за столы. В жаровни подбросили угли. Снова заискрилось вино, полились песни и музыка. Веселый пир затянулся до третьей ночной стражи и обошелся Хуану Четвертому в десять лянов серебра. Три-четыре ляна ушло у Симэня, но не о том пойдет речь. Симэнь сел в паланкин и, сопровождаемый двумя солдатами с фонарями, покинул заведение. Чжэн Чуня он вскоре отпустил. На том этот вечер и кончился. На другой день утром к Симэню прибыл посыльный от надзирателя Ся с приглашением в управу для слушания дела о грабеже. Заседание длилось вплоть до полудня. После обеда к Симэню явился от свояка Шэня слуга Шэнь Дин с письмом, в котором свояк рекомендовал в атласную лавку молодого повара по имени Лю Бао. Симэнь взял Лю Бао, а Шэнь Дину передал в кабинете ответ. Рядом с хозяином оказался Дайань. — Поздно вчера вернулся учитель Вэнь? — спросил его Симэнь. — Я успел в лавке выспаться, — говорил слуга. — Слышу: Хуатун стучится в ворота. Уже, наверно, третья ночная стража шла. Учитель трезвый вернулся, а батюшка Ин, говорит, так захмелел, что его рвало. Время было позднее, и барышня Айюэ велела Чжэн Чуню проводить его до самого дома. Симэнь расхохотался. Потом он подозвал Дайаня поближе и спросил: — Знаешь, где тетушка Вэнь живет, а? Ну та, которая зятюш- ку когда-то сватала. Разыщешь? Мне с ней поговорить надо. Пусть в дом напротив подойдет. — Нет, я не знаю тетушку Вэнь, — отвечал Дайань. — Я у зятюшки спрошу. — Поешь и ступай спроси, да поторапливайся, — наказал Симэнь. Дайань поел и направился прямо в лавку к Чэнь Цзинцзи. — А зачем она тебе? — спросил Цзинцзи. — А я почем знаю, — говорил слуга. — Батюшка спрашивает. 125
— Большую Восточную пройдешь, — начал объяснять Цзин- цзи, — повернешь на юг. За аркой у моста Всеобщей любви повернешь на восток в переулок Ванов. Там примерно на полпути увидишь участок околоточного, а напротив будет Каменный мост. Обойди его и неподалеку от женского монастыря заверни в узенький переулочек. Пройдешь его — и на запад. Рядом с третьим домом — лавкой соевого творога — сразу заметишь на горке двустворчатые красные ворота. Там она и живет. Только крикнешь: «Мамаша Вэнь», она к тебе и выйдет. — Так просто! — вырвалось у Дайаня. — Наговорил с три короба и думаешь, я запомнил? Ну-ка, еще раз объясни. Чэнь Цзинцзи повторил. — Совсем рядом! — воскликнул слуга. — Придется лошадь седлать. Дайань вывел рослого белого коня, оседлал его, взнуздал и, вдев ногу в стремя, ловким движением вскочил в седло. Достаточно оказалось удара хлыста, и конь помчался галопом. Дайань миновал Большую Восточную улицу и помчался на юг. За аркой у моста Всеобщей любви он поскакал по переулку Ванов. Примерно посередине его в самом деле располагался участок околоточного, а напротив, за ветхим Каменным мостом, тянулась красная стена монастыря Великого сострадания. Когда Дайань повернул в узкий переулочек, там на северной стороне ему бросилась в глаза вывеска торговца соевым творогом, а у ворот суетилась пожилая женщина, сушившая конский навоз. — Мамаша! — крикнул Дайань, оставаясь в седле. — Здесь живет сваха тетушка Вэнь? — Вот в доме рядом, — отвечала женщина. Дайань устремился к соседнему дому и очутился, как и говорил Цзинцзи, у двустворчатых красных ворот. Дайань спешился и постучал хлыстом в ворота. — Тетушка Вэнь дома? — крикнул он. Ворота открыл сын хозяйки Вэнь Тан. — Вы откуда будете? — спросил он. — Меня прислал почтенный господин Симэнь, здешний надзиратель, — объявил Дайань. — Желает видеть тетушку Вэнь как можно скорее. Узнав, что перед ним слуга судебного надзирателя Симэнь Цина, Вэнь Тан пригласил его в дом. Дайань привязал коня и пошел за сыном хозяйки. В гостиной были развешены амулеты с по¬ 126
желанием барышей и жертвенники. Несколько человек подводили счета принесенным пожертвованиям. Чай подали нескоро. — Моей матушки сейчас нет дома, — заявил Вэнь Тан. — Я ей передам. Она завтра утром прибудет. — Нечего меня обманывать! — оборвал его Дайань. — Как это ее нет, а осел на дворе? Дайань встал и направился во внутренние комнаты. Тем временем тетушка Вэнь с невесткой и несколькими женщинами как ни в чем ни бывало распивала чай. Спрятаться она не успела, и ее увидал Дайань. — А кто это?! — вопрошал Дайань. — Что ж ты мне голо- ву-то морочишь? А что я батюшке скажу? Ты меня в грех не вводи! Тетушка Вэнь громко рассмеялась и поприветствовала Дайаня поклоном. — Прости, братец! — говорила она. — Скажи батюшке, что у меня гости. Я завтра приду. А зачем он меня, собственно, зовет? — Велел тебя доставить, а зачем, он мне не докладывал, — отвечал слуга, — не знал я, что ты в таком захолустье обитаешь. Замаялся, пока разыскал. — Все эти годы батюшка без меня обходился, — начала Вэнь. — А ведь он и служанок покупал, и личные дела устраивал. Тогда ему Фэн, Сюэ и Ван, выходит, угождали. Во мне он не нуждался. С чего ж это вдруг в холодном котле бобы начали трескаться, а? С чего это вдруг обо мне вспомнил? Впрочем, догадываюсь. Небось, посватать попросит. Ведь со смертью матушки Шестой гнездышко пока пустует. — Да не знаю я! — повторил Дайань. — Батюшка сам скажет. — Устал ты, братец, присаживайся! — предложила Вэнь. — Погоди, вот провожу гостей и пойдем. — А кто ж за конем посмотрит? — спросил слуга. — Батюшка мне приказал доставить тебя без малейшего промедленья. Дело, говорит, неотложное. А ему еще надо на пир к почтенному господину Ло успеть. — Ну ладно! — согласилась наконец сваха. — Я тебя пока сластями угощу, потом пойдем. — Никаких мне сластей не надо. — Да! — продолжала Вэнь. — У молодой госпожи наследник не появился? — Пока нет. 127
Хозяйка угостила Дайаня сластями, а сама пошла переодеваться. — Ты верхом поезжай, а я потихоньку дойду, — сказала она. — У тебя ж, почтенная, осел вон стоит, — заметил слуга. — На нем поедешь. — Какой еще осел? — удивилась сводня. — Это же сосе- да-лавочника. Попросил во дворе попасти. А ты думал — мой, да? — Помнится, ты, бывало, на осле разъезжала, — заметил Дайань. — Куда ж он девался? — Был когда-то! Да у меня ведь служанка руки на себя наложила. Родные жалобу подали, дело затеяли. Пришлось и дом-то продать, а ты про осла толкуешь. — Дом — совсем другое дело, — заметил Дайань. — С домом проститься можно, но как ты с ослом своим рассталась, мамаша, прямо ума не приложу. Ведь ты ему ни днем ни ночью покою не давала. Да, заезживала ты его что надо — от усталости падал. Сводня захохотала. — Ах ты, макака несчастная! — заругалась она. — Чтоб тебе ни дна ни покрышки! Я, старуха, дело тебе говорю, а ты как мне отвечаешь? Какой ты зубастый стал. Гляди, жениться подоспеет, поклонишься еще старухе. — Я ведь быстро скачу, а ты будешь до вечера плестись, — говорил Дайань. — Батюшка из себя выйдет. Садись-ка на коня — вместе поедем. — Да я ж не зазноба твоя! — воскликнула Вэнь. — А люди увидят, что скажут? — Тогда на соседского осла садись, — предложил слуга и добавил: — А лавочнику потом оплатим. — Вот это другой разговор, — согласилась сводня и велела Вэнь Тану седлать осла. Тетушка Вэнь надвинула на глаза пылезащитную повязку, и вместе с Дайанем они направились к Симэнь Цину. Да, Когда взбредет тебе на ум с красоткой в тереме спознаться, Ее наперснице тогда, как свахе, можешь доверяться. 128
Тому свидетельством стихи: Персиковый источник, нету к нему дорог! Радует ветер весенний персика росный цветок. Где-то в горах затерян чудный источник тот. Пусть же рыбак разузнает к влаге волшебной проход. Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз. 129
г л А * А Ш н с т I д Е С Я т д Е В Я т А % Тетушка Вэнъ без труда распознает желание госпожи Линь. Барич Ван Третий, подвергшись вымогательству, находит защиту у распутника.
Он попытать решил судьбу и получил ответ. К небесной фее путь открыт. Ступай, препятствий нет. Она мела крыльцо и вдруг записку подняла, А лунной ночью песнь Сыма^ красотку увлекла. Свиданье в тутах^ гонит прочь тоску, унылый вид, А ласка даже и Люся^ сурового смягчит. Смеркается — бежит иной за полог поскорей, Чтоб отходную заиграть невинности своей. Так вот. Добралась наконец тетушка Вэнь до дома Симэня. — Батюшка напротив, — объявил Пинъань и пошел доложить. Симэнь сидел в кабинете с сюцаем Вэнем. Завидев Дайаня, он прошел в малую гостиную. — Тетушка Вэнь пожаловала, — доложил Дайань. — У ворот ждет. — Зови! — приказал хозяин. Сваха едва слышно приподняла дверную занавеску и принялась бить челом Симэню. — Давненько мы с тобой не видались! — говорил хозяин. — Вот и явилась, — протянула Вэнь. — Где ж ты теперь проживаешь? — Беда у меня стряслась, — говорила сваха. — По судам маялась. Прежний дом потеряла. Теперь в переулке Ванов обретаюсь. Это у Большой Южной. — Ну, встань! Дело есть. Тетушка Вэнь встала рядом с Симэнем. Он приказал слугам выйти. Пинъань с Хуатуном остались в ожидании распоряжений за боковой дверью, а Дайань спрятался за занавесом, чтобы подслушать разговор. 131
— Так к кому же из именитых горожан больше ходишь? — спросил Симэнь. — У императорских родственников с Большой улицы бываю, — начала сваха, — у воеводы Чжоу, императорского родственника Цяо, у почтенных господ Ся и Чжана Второго. Я со многими знакома. — А в дом полководца Вана вхожа? — Постоянно навещаю, — отвечала Вэнь. — Госпожа с невесткой то и дело цветы у меня берут. — Так у меня вот к тебе какое дело будет, — начал Симэнь. — Только не откажи в услуге. Он достал серебряный слиток весом в пять лянов и протянул его свахе Вэнь. — Вот, стало быть, дело какое, — продолжал он шепотом. — Не могла бы ты как-нибудь зазвать госпожу к себе, а? А я бы с ней и встретился. Я тебя за это отблагодарю. Тетушка Вэнь расхохоталась. — Интересно, откуда вы, батюшка, про нее прослышали? Кто же вам мог сказать? — Говорят, дерево тень отбрасывает, за человеком молва бежит, — уклонился от ответа Симэнь. — А почему бы мне не знать?! — А госпожа Линь, скажу вам, батюшка, — серьезно заговорила сваха, — родилась в год свиньи. Тридцать пять, стало быть, вышло4. А на вид — тридцать, никак не больше. И умна, и речиста. Одним словом, другой такой не сыскать. А если она что себе и позволяет, то только в большой тайне. Скажем, во время выездов ее всегда окружает множество сопровождающих, которые криками разгоняют зевак. Но выезжает она только по необходимости и сейчас же спешит назад. Вот сына ее, господина Третьего, что правда, то правда, дома не застанешь, а она по чужим людям не ходит. Это только злые языки, может, наговаривают. Поглядели бы вы, батюшка, какой у нее дом! Целый дворец! Сколько одних дворов! Так что, случится, и придет гость, никто знать не будет. А вы говорите, ко мне! Да разве она пойдет на окраину в убогую лачугу?! Нет, батюшка, я и серебра вашего не решусь взять. Если о намерении вашем госпоже намекнуть, это другое дело. — Стало быть, не возьмешь? — спросил Симэнь. — Отнекиваешься? На зло хочешь навести? Устроишь свиданье, атласу поднесу. 132
— Что вы, батюшка! — взмолилась Вэнь. — При вашем-то достатке я о награде не волнуюсь. Большой человек, говорят, лишь взглядом окинет — счастьем подарит. — Сваха отвесила земной поклон и, принимая серебро, в заключение сказала: — Ладно, поговорю с госпожой и вам ответ принесу. — Ступай, а я ждать буду. Прямо сюда и приходи. Слугу посылать не буду, слышишь? — Хорошо, батюшка! — отозвалась Вэнь. — Или завтра, или послезавтра, либо рано утречком, либо вечерком ждите весточку. С этими словами она и вышла. — Мне твоего не нужно, — обратился к ней Дайань. — Но лян серебра вынь да положь. Я ж за тобой ходил. Не одной тебе пировать. — Ишь ты, макака! Молокосос! — заругалась Вэнь. — Пока на воде вилами писано. Тетушка Вэнь вышла за ворота и взобралась на осла. Ее сопровождал сын Вэнь Тан с фонарем в руке. Симэнь Цин и сюцай Вэнь продолжали в кабинете беседу, когда прибыл надзиратель Ся. Его угостили чаем, и Симэнь в парадном облачении отправился вместе с ним на пир к сослуживцу Ло Ваньсяну. Вернулся Симэнь к вечеру, когда зажгли фонари. Тем временем со слитком серебра, радостная, приехала домой тетушка Вэнь, а к обеду, проводив гостей, поспешила в дом полководца Вана. Она поклоном встретила вышедшую к ней госпожу Линь. — Давно ты ко мне не заглядывала, — проговорила хозяйка. Сваха рассказала ей о чаепитии, во время которого был дан обет совершить в конце года паломничество в горный буддийский монастырь и принести жертвы. — А разве нельзя послать сына? — спросила Линь. — Да где мне?! — подтвердила сваха. — Конечно, Вэнь Тана отправлю. — Я тогда дам ему на дорожные расходы, — пообещала Линь. — Премного вам благодарна, сударыня, за пожертвования. Госпожа Линь пригласила тетушку сесть поближе к огню. Служанка подала чай. — А молодой господин дома? — отпивая чай, спрашивала Вэнь. — Два дня не ночевал, — отвечала хозяйка. — Связался с этими бездельниками — от певиц не выходит. В лугах гуляет. А жену-цветок совсем бросил. Что делать, ума не приложу. 133
— А невестушка где же? — опять спросила гостья. — Она из своих покоев не показывается. Тетушка Вэнь огляделась и, убедившись, что никого нет, сказала: — Не отчаивайтесь, сударыня! Дело поправимое. Я знаю, как избавиться от шалопаев. А молодой господин сразу остепенится и перестанет навещать певиц. Я бы вам сказала, сударыня, как этого добиться, если вы, конечно, позволите. — Да говори же, прошу тебя! — торопила ее хозяйка. — Я ж всегда прислушиваюсь к твоим советам. — Видите ли, сударыня, — начала тетушка Вэнь, — прямо у городской управы проживает почтенный господин Симэнь, тысяцкий. Судебным надзирателем служит, чиновных особ ссужает, до пяти лавок держит: торгует атласом и лекарственными травами, шелком и шерстью. Корабли его бороздят воды всей империи. В Янчжоу соль продает, в Дунпин поставляет воск и благовония. У него приказчиков и управляющих не один десяток. Императорский наставник Цай ему отец приемный, главнокомандующий Чжоу — давнишний покровитель, а дворецкий Чжай сватом доводится. Ревизоры да инспектора с ним дружбу водят, не то что областные или уездные правители. А какими угодьями владеет! От рису закрома ломятся. Все, что желтеет — золото, белеет — серебро, все круглое — жемчуг, а блестящее — самоцветы. Кроме старшей жены, дочери здешнего тысяцкого левого гарнизона, которая заменила покойную супругу, еще не то пять, не то шесть младших жен, а певиц да танцовщиц, приближенных горничных и служанок и не перечесть. Словом, что ни день — весенние празднества Холодной пищи5, что ни ночь — праздник фонарей. А год ему идет тридцать первый — тридцать второй6, не больше. Мужчина, можно сказать, что надо! И ростом взял, и собой красив. И в этих делах знает толк — снадобья принимает, чтобы мощи придать. В двойную шестерку и шашки играет, нет того, чего бы он не постиг! А какие подает мячи! Знает всех философов и ученых, мастер разгадывать шарады, нет того, в чем он не осведомлен! Одно скажу, мастак на все руки. Так все и схватывает на ходу — вот талант. Так вот, сударыня, прослышал он, что род ваш потомственный, знатный, а сынок у вас, господин Третий, в военном заведении обучается, и решил нанести вам визит. Но прийти так сразу не совсем удобно, а тут, как ему стало известно, ваш день рождения подходит. Со всех концов, стало быть, подарки понесут, и так ему захотелось пожелать вам доброго здоровья! Что вы, говорю, батюшка! Как же 134
так? Ни разу не видались и сразу подношения?! Погодите, говорю, я с госпожой посоветуюсь, тогда и нанесете визит. Разговор у нас, сударыня, шел даже не столько о знакомстве или свидании. Просто вы могли бы попросить его оградить молодого господина от этих бездельников, чтобы они не отвлекали его и не порочили репутацию вашего славного рода. Да, читатель! Ох уж эти женщины! Как воду влечет в низину, так и их — в омут. — Но мы даже в глаза друг друга ни разу не видели, — усомнилась госпожа Линь. — Какая может быть встреча? — Не беспокойтесь, сударыня! — заверила ее сваха. — Я поясню господину Симэню что к чему. Скажу, госпожа, мол, обращается к вам за советом. Прежде чем подавать жалобу на бездельников, которые увлекли ее сына, господина Третьего, она очень хотела бы с вами повидаться, так сказать, в частном порядке, с глазу на глаз. Чего тут особенного? Госпоже Линь такое предложение пришлось весьма по душе, и она назначила свидание на вечер через день. Заручившись ее согласием, тетушка Вэнь отбыла восвояси, а на другой день к обеду пожаловала к Симэню. Тот только что вернулся из управы и от нечего делать сидел в кабинете. — Тетушка Вэнь, — неожиданно объявил Дайань. Симэнь тотчас же прошел в малую гостиную и велел слугам опустить занавеси. Немного погодя вошла тетушка Вэнь и земно поклонилась. Дайань знал в чем дело и вышел, оставив их наедине. Сводня рассказала, как она уговаривала госпожу Линь, как расхваливала ей Симэня, который-де и со знатными дружит, и справедлив, и бескорыстен, и в любовных делах большой знаток. — Словом, она согласна, — заключила Вэнь. — Завтра вечером, когда молодого господина не будет дома, она устраивает для вас угощение. Все будет выглядеть как деловой разговор, а в действительности — свидание. Обрадованный Симэнь велел Дайаню принести тетушке Вэнь два куска атласа. — Значит, завтра поедете, — говорила она. — Только не так рано. Когда зажгут огни и будет мало прохожих. Повернете, батюшка, в Пельменный переулок к задним воротам. Там увидите домик мамаши Дуань. Я у нее вас ждать буду. Постучите в ворота, я вас проведу, чтобы соседи не видали. 135
— Ясно, — проговорил Симэнь. — Ты пораньше отправляйся, да никуда не отлучайся. Я точно вовремя приеду. Тетушка Вэнь откланялась и поспешила к госпоже Линь. Симэнь провел ночь у Ли Цзяоэр, но о том вечере говорить больше не будем. Симэнь с нетерпением ожидал свидания и старался быть на нем во всеоружии. В обед он, в парадной чиновничьей шапке, вместе с Боцзюэ отбыл верхом на день рождения к Се Сида. На пиру были две певицы. Симэнь осушил несколько чарок, а с приближением сумерек покинул пирующих. Он ехал верхом. Его сопровождали Дайань и Циньтун. Шел девятый день месяца7. Тускло светила луна. Прикрыв глаза пылезащитной повязкой, Симэнь повернул с Большой улицы в Пельменный переулок и вскоре очутился у задних ворот дома полководца Вана. Только что зажгли фонари, и улицы опустели. Симэнь остановил коня немного поодаль от ворот и велел Дайаню постучаться к мамаше Дуань. Мамаша Дуань, надобно сказать, жила тут в маленьком домике по рекомендации той же тетушки Вэнь и выполняла обязанности сторожихи у задних ворот. У ней-то обыкновенно и останавливались поклонники госпожи Линь, прежде чем проникнуть в господский дом. На стук вышла тетушка Вэнь и поспешно отперла ворота. Симэнь вошел, не снимая повязки, а Дайаню наказал привязать коня под стрехою у дома напротив. Слуга потом стал поджидать хозяина у мамаши Дуань. Сводня пригласила Симэня и, заперев за собою ворота, повела его узкой тропинкой мимо ряда строений, пока они не подошли к пятикомнатному дому, где жила госпожа Линь. Боковая дверь оказалась запертой. Тетушка Вэнь, как было условлено, тихонько стукнула дверным кольцом, и служанка тотчас же распахнула двустворчатую дверь. Сводня подвела Симэня к задней зале, и, отдернув занавеску, они вошли. Ярко горели свечи. Прямо перед ними висел портрет досточтимого предка рода Ван Цзинчуна, князя Биньянского, наместника Тайюаньского8. Одетый в ярко-красный халат, затканный драконами о четырех когтях, с круглым воротом и поясом, украшенным нефритовыми бляхами, он восседал в покрытом тигровой шкурой кресле, погруженный в чтение военного трактата. Всем своим видом он походил на славного князя Гуаня9, только борода и усы у него были немного короче. Рядом с ним стояли копье и кинжал, лук и стрелы. Над входом красовалась ярко-красная лаковая надпись: «Зала верности покойному супругу». По обеим сторонам висели 136
парные надписи, исполненные в древнем каллиграфическом стиле «лишу» на крапленом золотом шелку. Одна гласила: «Да пронесет сей род из поколения в поколение душевную чистоту и постоянство, коими славятся сосна и бамбук». Другая надпись возвещала: «Да прославится Отчизна неувядаемыми подвигами сего рода — высокими, как горы и созвездие Ковш». Кругом висели каллиграфические надписи и редкие картины, лежали арфа и дорогие книги. Только Симэнь окинул взглядом залу, как послышался звон колокольчиков у дверной занавески и появилась тетушка Вэнь с чаем. — Можно почтить госпожу поклоном? — спросил ее Симэнь, отпивая чай. — Откушайте чайку, батюшка, — потчевала Вэнь. — А госпоже я доложила. Хозяйка между тем из-за ширмы украдкой разглядывала Си- мэня, человека солидного, представительного, изъясняющегося языком изысканным, словом, особу необыкновенную. На нем была парадная чиновничья шапка из белого атласа, теплые наушники из соболя, пурпурный халат из козьей шерсти, расшитый журавлями, а на ногах черные сапоги с белой подошвой. Поверх халата была надета зеленая бархатная куртка всадника, украшенная львами и застегнутая на пять золотых пуговиц. В самом деле, Богат он, душитель, злодей, Коварен, лукав блудодей. Обрадованная госпожа Линь подозвала потихоньку сводню. — По ком же это он носит траур? — спросила она. — По Шестой госпоже, — объясняла тетушка Вэнь. — Совсем недавно, в девятой луне скончалась. Правда жен у него и сейчас не меньше, чем пальцев на руке. Вы, может быть, не заметили, сударыня, но он как есть перепел, вырвавшийся из клетки, — так могуч в поединке. Еще больше повеселела госпожа Линь. Сводня стала просить ее выйти к гостю. -Но мне неловко! — отнекивалась хозяйка. — Может, пригласить его ко мне в покои? Тетушка Вэнь вышла к Симэню. — Госпожа просит вас, батюшка, пройти к ней в спальню, — сказала она и отдернула занавес. Симэнь вошел в спальню. 137
Только поглядите: Свисали красные пологи и занавеси. На полу красовался мягкий шерстяной ковер. Веяло ароматами мускуса и орхидей. Было в спальне уютно, точно весной. Постель высокая — на ней узорные накидки, покрывала. На парчовой ширме среди цветов играют лунные лучи. Прическу госпожи Линь держала сетка из золотых нитей10 с бирюзовыми листиками. На ней была белая шелковая кофта с широкими рукавами, поверх которой была надета атласная цвета алоэ накидка с вышитыми золотом цветами и ярко-красная широкая юбка из узорной дворцовой парчи, отделанная бахромою, из-под которой выглядывали расшитые цветами черные, как ворон, шелковые туфельки с белыми каблучками. В самом деле, В роскошных залах у красотки Ярится сладострастья жатва, Во внутренних покоях ходко Блядует эта бодхисаттва^. Тому свидетельством стихи: Белизною нежной кожи Обольстительных ланит, Статью, что всего дороже, Всех пленяет и пьянит, Во хмелю любовном к ложу Устремляется она — И назвать никто не сможет Ей в сравненье имена. При появлении госпожи Линь Симэнь почтительно склонился. — Сделайте одолжение, сударыня, займите подобающее вам место на возвышении, — говорил он, — с тем, чтобы я смог почтить вас земным поклоном. — К чему такие церемонии, сударь? — возразила она. Но Симэнь все же отвесил ей два земных поклона. Хозяйка поклонилась ему в ответ. После взаимных приветствий Симэнь расположился в кресле, а хозяйка присела сбоку пониже его на край кана, так что взгляд ее оказался обращенным не прямо на гостя. 138
Тетушка Вэнь позаботилась заблаговременно запереть внутренние ворота, а также калитку, ведущую к Вану Третьему, поэтому к ним не мог проникнуть ни один слуга. Молоденькая горничная по имени Фужун подала на красном лаковом подносе чай. Когда Симэнь и хозяйка выпили по чашке, горничная с подносом удалилась. Разговор начала тетушка Вэнь. — Зная, что вы, сударь, занимаете пост судебного надзирателя, — обратилась она к Симэню, — сударыня и попросила меня пригласить вас. Дело в том, что сударыня решилась обратиться к вам с одной просьбой. Согласны ли вы будете, сударь, оказать содействие? — Но, что, собственно, у вас случилось, сударыня? — спросил Симэнь. — Готов исполнить все, только прикажите. — Не скрою, почтеннейший сударь, — начала свой рассказ госпожа Линь, — род наш потомственный, титулованный, но после кончины моего мужа, полководца, солидное состояние наше оказалось прожитым. Сын же мой, избалованный с детства, так и не сумев сдать экзаменов, бросил учение, хотя и числился в военном заведении. Он оказался жертвою обмана. Ловкие повесы заманили его в свою компанию и теперь, бросив дом, он пропадает с ними у певиц. Я не раз собиралась подать на них жалобу властям, но как женщина, не покидающая внутренних покоев дома, как верная покойному супругу вдова, я, разумеется, не решилась показаться на людях. Вот почему я и позволила себе побеспокоить вас этим приглашением. Излить вам душевные волнения, надеюсь, все равно что обратиться к властям. Войдите в мое положение, сударь, умоляю вас! Постарайтесь как-нибудь оградить сына от дурной компании, помогите ему исправиться и вернуться на стезю учения, подвигов и славы, коими отмечены деяния наших предков. Я буду вам безгранично благодарна и многим обязана за возрождение сына. — О какой благодарности может быть речь! — заверял ее Симэнь. — Больше не поминайте при мне этого слова! Ваш досточтимый род, прославленный своими полководцами и высокими сановниками, не чета другим. Ваш сын обучается в военном заведении, и он, безусловно, не поддастся на обман бездельников и гуляк, но приложит все силы, чтобы не уронить военной доблести предков, их чести и славы. А дурные увлечения — это обычные грехи молодости. Но если вы просите, сударыня, я без промедления вызову в управу всю эту компанию и накажу как полагается. Такая встряска 139
и вашему сыну послужит предостережением. Тогда он свернет с опасной колеи и остепенится. Выслушав Симэня, госпожа Линь встала и поклонилась ему. — Я непременно отблагодарю вас, сударь, — сказала она. — Ну что вы, сударыня! — прервал ее Симэнь. — Я для вас постараюсь, как для друга. Так, слово за слово, их взгляды становились все более многозначительными. Тетушка Вэнь накрыла стол и поставила вино. — Это мой первый визит, — для вида начал отказываться Симэнь. — Я пришел к вам с пустыми руками и было бы неприлично злоупотреблять вашим гостеприимством. — Я не ожидала, что вы удостоите меня визитом, сударь, — заверяла его хозяйка, — и не приготовилась должным образом к приему. Но выпейте хотя бы чарку простого вина, чтобы разогреться в такой холод. Горничная стала разливать вино. Когда она наклонила золотой кувшин, в нефритовых кубках запенился искристый дорогой напиток. Госпожа Линь поднесла кубок Симэню. — Разрешите прежде мне угостить вас, сударыня, — говорил он, вставая из-за стола. — Вы еще успеете поднести, батюшка, — вставила тетушка Вэнь. — Пятнадцатого будет день рождения хозяюшки, вот тогда поднесете подарки и пожелаете сударыне долгих лет жизни. — О! — воскликнул Симэнь. — Что ж ты раньше не сказала? Сегодня уж девятое. Шесть дней остается. Непременно воспользуюсь случаем засвидетельствовать почтение. — Не стоит, право, так утруждать себя, — говорила, улыбаясь, Линь. — Вы так великодушны, сударь! На столе появились огромные блюда и шестнадцать чаш. От горячих яств шел аппетитный аромат. Были тут разваренный рис, вареные куры и рыба, жаренные в масле гуси и утки, изысканные закуски, свежие фрукты и редкие плоды. Рядом в высоких подсвечниках ярко горели красные свечи. На полу из золотой жаровни вздымались языки пламени. Над столом порхали кубки. Веселым смехом и шутками сопровождались тосты и игра на пальцах. А вино ведь будит чувства и страсти. Шли часы, и в окно заглянула луна. Одним желаньем горели их сердца, одна и та же страсть их волновала. Тетушка Вэнь вовремя удалилась. Ее не раз звали, чтобы принесла вина, но она не откликалась. Оставшись наедине, Симэнь и госпожа Линь сели рядом, их разговор становился все интимнее. Симэнь пожимал ее руку, потом 140
прильнул к плечу и обвил руками ее нежную шею. Госпожа Линь молчала, только улыбалась. Немного погодя она чуть приоткрыла алые губы, и он припал к ним, звучно играя языком в ее устах. Они слились в страстном поцелуе. Нежные ласки приблизили сладостный миг. Госпожа Линь заперла дверь в спальню и, сняв с себя одежды и украшения, слегка приподняла парчовый полог. На узорном покрывале лежали подушки с вышитыми на них неразлучными уточками. От постели пахнуло тонким ароматом. Симэнь прильнул к ее нежному, как яшма, телу, обнял ее пышную грудь. Надобно сказать, что Симэнь, наслышанный об умудренной в любовных делах госпоже Линь, прихватил с собой из дому узелок с приспособлениями для утех и принял снадобье чужеземного монаха. Когда госпожа Линь убедилась в его мощи, а он прикоснулся к ее прелестям, у них от радости еще сильнее разгорелась страсть. Она ждала его на постели под газовым пологом, он же под одеялом готовил свой черенок к делу. Затем он подхватил прекрасные ножки женщины, расправил плечи и, как шальной мотылек или пьяный шмель, вступил в сражение. Да, Копье и щит скрестились в поединке. Рассыпались ковром златые шпильки. Тому свидетельством стихи: В спальне над жаровней вьется ароматный дым. Мой возлюбленный проснется — с ним поговорим. Пробудился — побледнела в небесах луна, Надоело мне без дела мерзнуть и без сна. Равнодушен друг — я тоже с другом холодна. А случится молодого принимать купца — Спасу нет от озорного, ласки без конца. Заманить бы мне Сун Юя на вершину Тан Как ворота распахну я — то-то будет рьян. Окроплен пион росою, ляжет сыт и пьян. Симэнь приложил все умение, чтобы продлить утехи до второй ночной стражи и доставить госпоже Линь полное наслаждение. После все же проистекшего завершения у нее рассыпались волосы и упали шпильки. Она напоминала увядающий цветок или надломленную ветку ивы. Ее голос, нежный, как щебет иволги, над самым 141
ухом Симэнь Цина прерывался. Она едва переводила дыхание. Их тела сплелись, они некоторое время лежали, обняв друг друга, потом встали, чтобы привести себя в порядок. Госпожа Линь поправила серебряный светильник и открыла дверь. Уложив у зеркала прическу, она кликнула горничную и велела подать тазик с водой. Ей удалось заставить Симэня осушить три чарки лучшего вина, и он стал откланиваться. Как ни уговаривала его хозяйка остаться, он низко ей поклонился, обещал навещать и, извинившись за беспокойство, направился за ворота. Она проводила его до калитки. Тетушка Вэнь отперла задние ворота и позвала Дайаня с Цинь- туном. Слуги подвели коня, и Симэнь отбыл домой. Дозорные успели обойти город, и на улицах царила мертвая тишина. Было холодно. Симэнь добрался до дому, но не о том пойдет речь. На другой день Симэнь явился в управу. После заседания он прошел в заднюю залу и подозвал околоточного и сыщиков. — Вот какое дело, — обратился к ним Симэнь. — Разузнайте, кто да кто зазывает к певицам молодого господина Третьего из дома полководца Вана, к кому он ходит. Выясните имена и мне доложите. Потом Симэнь завел разговор с надзирателем Ся Лунси. — Видите ли, — говорил он. — Ван Третий совсем, оказывается, бросил учение. Матушка за него сильно беспокоится. Не раз ко мне посыльного направляла, просит помочь. Виноват тут, конечно, не он, а компания бездельников. Это они его заманивают. Их и наказать надо со всей строгостью, а то, чего доброго, пропадет человек. — Вы совершенно правы, сударь, — поддержал его Ся Лунси. — Надо взять бездельников. Околоточный и сыщики, получив приказ Симэня, пополудни явились к нему на дом и вручили список замешанных лиц. В нем значились Сунь Молчун, Чжу Жинянь, Чжан Лоботряс, Не Юэ, Шан Третий, Юй Куань и Магометанин Бай, а из певиц были названы Ли Гуйцзе и Цинь Юйчжи. Симэнь взял кисть и вычеркнул обеих певиц, а также старину Суня и Чжу Жиняня. — Заберите пятерых: Чжана Лоботряса и оставшуюся компанию, — распорядился Симэнь. — Завтра утром в управу приведете. — Есть! — отозвались сыщики и удалились. 142
К вечеру, когда им стало известно, что Ван Третий с компанией пирует и играет в мяч у Ли Гуйцзе, они засели близ задних ворот заведения. Поздней ночью компания стала расходиться. Тут-то они и схватили пятерых гуляк: Лоботряса Чжана, Не Юэ, Юй Куаня, Магометанина Бая и Шана Третьего. Сунь Молчун с Чжу Жиня- нем улизнули в задний домик Ли Гуйцзе, а Ван Третий забрался к ней под кровать и боялся нос высунуть. Сама Гуйцзе и остальные обитательницы дома покрылись холодным потом с перепугу. Они тщетно пытались разузнать, кто распорядился об облаве. Ван Третий так и пробыл всю ночь под кроватью. Хозяйка заведения, мамаша Ли, опасаясь, не исходил ли приказ из столицы, рано утром, в пятую ночную стражу13, велела Ли Мину переодеться и проводить домой Вана Третьего. Между тем Чжана Лоботряса и остальных задержанных ночь продержали в участке. На другой день, когда Симэнь и надзиратель Ся открыли утреннее присутствие, рядом уже лежали палки и орудия пыток. Ввели задержанных. Им надели на пальцы тиски и всыпали каждому по двадцать ударов, от которых они покрылись кровоточащими шрамами. Их вопли и стоны раздавались в небе и потрясали землю. — Эй вы, бродяги! — строго крикнул Симэнь. — Вас следовало бы сурово наказать. Нечего порядочных людей совращать, в непотребные места заманивать. Но я вас на первый раз щажу, а попадетесь в другой раз, в колодки забью. На позор перед заведением выставлю. Так у меня и знайте! Симэнь велел подручным вытолкать бездельников вон. Очутившись на воле, они бросились наутек, не чуя ног под собою. Надзиратели после заседания прошли в заднюю залу и сели выпить чаю. — Я получил вчера письмо от столичного родственника секретаря Цуя, — заговорил Ся Лунси. — Доклад об инспекции нашей управы, говорит, в столице получен, но пока еще нет решения. Вот я и хотел с вами посоветоваться. Хорошо бы, по-моему, направить посыльного к коллеге Линь Цанфэну в Хуайцин14. Он все же поближе к начальству. Может, что-нибудь слыхал. — Замечательная мысль! — поддержал его Симэнь и подозвал гонца. Когда тот встал перед ними на колени, Симэнь распорядился: — Вот тебе пять цяней серебра на расходы и визитные карточки, поезжай в Наньхэ15 к судебному надзирателю господину Линю. Выясни, заседал ли секретариат редакторов и нет ли решения насчет инспекции управы. Как узнаешь, доложишь нам. 143
Гонец взял серебро, обе визитные карточки и пошел собирать вещи. Он надел на голову войлочную шляпу столичного покроя и, вскочив на коня, пустился в дальний путь. Симэнь и Ся Лунси разошлись по домам. А пока расскажем о Лоботрясе Чжане и его дружках. Выбрались они из управы напуганные и по дороге начали упрекать друг друга. Их мучил один вопрос: кто же все-таки уготовил им такую неприятность. — Что ни говорите, а тут не обошлось без столичного главнокомандующего Лу Хуана, — заявил Лоботряс Чжан. — Это он распорядился. — Будет тебе! — оборвал его Магометанин Бай. — Нам бы тогда так легко не отделаться. А то вышло как в поговорке: нет хитрее певицы, нет ловчее прилипалы. — Нет у вас смекалки! — выпалил Не Юэ. — Я сразу догадался. Ван Третий у Симэня зазнобу отбил, вот Симэнь на нас и отыгрался. Как говорится, волки грызутся, а у овец шерсть летит. Вот отчего тебе, Лоботряс, и досталось. — Да, ты, пожалуй, прав! — говорил Лоботряс Чжан. — Вот Сунь Молчун и Рябой Чжу тоже с нами были, а нам отдуваться пришлось. — Ишь чего захотел! — заметил Юй Куань. — Они ж Си- мэню друзья-приятели. Они, что ж, на коленях должны стоять, а он с ними свысока будет говорить? Неловко получится. — А почему ж девок не взяли? — спрашивал Лоботряс. — Да потому что они зазнобы его, — отвечал Не Юэ. — Особенно Гуйцзе. Неужели он ее забирать будет? Нет уж, как ни кинь, а мы в тенета попали, вот нам и наломали бока. А надзиратель Ся, заметили, хоть бы словом обмолвился. Симэнь тут все свое пристрастие выказал. А ну, пойдем к Ли Гуйцзе! Вана Третьего вытребуем. Что нас, за здорово живешь что ли отодрали, а? Из-за него ни встать ни сесть. Пусть за побои серебром возместит. А то над нами девки смеяться будут. Они повернули и, колеся переулками, добрались до «кривых террас». Ворота дома Гуйцзе были крепко-накрепко заперты, так что сам Фань Куай16 не сумел бы открыть. Долго они стучались. — Кто там? — послышался наконец голосок. — Это мы, — отозвался Лоботряс Чжан. — Нам с Ваном Третьим надо поговорить. 144
— Его у нас нет, — отвечала служанка из-за ворот. — Он тогда же ночью домой ушел. У нас все ушли, и мне не велено открывать. Компания направилась к дому полководца Вана. Они проникли в гостиную и уселись. Когда Ван Третий узнал, что за ним пришли, то со страху забился в спальню и не показывался. Наконец он выслал слугу Юн- дина. — А господина нет дома, — объявил слуга собравшимся в гостиной. — Ишь какой ловкий! — загудели они. — Нет дома! А где же он? — Пускай не отвиливает! — заругался на барича Юй Ку- ань. — Правду сказать, нас только что выпороли, а теперь надзиратель хочет ему допрос учинить. — Юй Куань обхватил колени руками и, уставившись на Юндина, велел так и сказать хозяину. — С какой это стати из-за его милости нас избили, а? Битые повалились на скамейки и застонали от боли. Ван Третий тем более не осмелился к ним выходить. — Мам, а мам! — звал он мать. — Что ж делать? Как мне от них избавиться? — Я женщина, сам посуди, — говорила госпожа Линь. — Куда я пойду, где буду искать заступника? Время шло, и у пришедших лопнуло терпение. Они велели пригласить хозяйку, но и та к ним не показалась, а предпочла вести переговоры из-за ширмы. — Заждались вы, должно быть? — обратилась она. — Он, наверно, в поместье уехал. Нет его. Может, слугу послать? — Быстрее пошлите, сударыня! — говорил Лоботряс Чжан. — А то нарыв зреет-зреет да и прорвется. Плохо будет. Мы ж из-за него пострадали. Вон нас как избили. Сам господин надзиратель распорядился его доставить, а не явится, нам тогда и вовсе не отделаться. Беды не оберешься. Госпожа Линь велела слуге угостить пришельцев чаем, а не на шутку перетрусивший Ван Третий тем временем умолял мать найти защиту. — Ведь тетушка Вэнь знакома с надзирателем Симэнем, — больше не в силах сопротивляться мольбам сына, сказала госпожа Линь. — Она его дочь сватала и к нему в дом вхожа. — Ну так в чем же дело! — ухватился Ван Третий. — Вот и пошли за ней слугу. 145
— Но ты сам ее тогда оговорил, и она перестала к нам заглядывать, — засомневалась мать. — Обиделась, наверно. Вряд ли пойдет. — Мамаша, дорогая! — умолял сын. — Но войди в мое положение! Позови ее, прошу тебя! Я у нее попрошу прощения. Госпожа Линь незаметно провела Юндина через задние ворота. Пришла тетушка Вэнь. — Мамаша! Мамаша! — повторял Ван Третий. — Ты знаешь надзирателя господина Симэня, прошу тебя, спаси человека! Тетушка Вэнь наигранно удивилась. — Верно, я сватала его дочь, — говорила она. — Но это было давно. А больше мне ни разу не приходилось бывать в богатом доме. Да и как решиться солидное лицо беспокоить?! Ван Третий опустился перед свахой на колени. — Спаси меня, мамаша! — просил он. — Век не забуду благодеяния и щедро награжу. Они в гостиной собрались: требуют, чтобы я на допрос явился. А как я пойду? Тетушка Вэнь бросила взгляд на госпожу Линь. — Ладно! — говорила хозяйка. — Уж замолви за него слово. — Но одна я не пойду, — предупреждала Вэнь. — Одевайтесь, батюшка, я вас провожу к господину Симэню. А просить его сами будете. Если надо, я свое слово вставлю. Авось, и сообразуется. — Но они тут, требуют, — говорил Ван Третий. — Что если увидят? — Не волнуйтесь, батюшка! — успокаивала его Вэнь. — Погодите, я их успокою. Подайте им чаю, вина, закусок и сладостей, а мы тем временем в задние ворота выйдем. Так что им не до вас будет. Тетушка Вэнь вышла в гостиную и поклонилась пришельцам. — Меня к вам, братцы дорогие, хозяюшка послала, — заговорила сваха. — Заждались, небось, господина, а? Нет его, в поместье отбыл. За ним послали, вот-вот пожалует. Досталось вам, братцы. Посидите, отдохните. Да и то сказать: кому не достается. Вот прибудет господин, он вас не обидит. А то, выходит, друзьям шишки, а мне пышки? Нет, всем надо умом пошевелить, как беду отвратить. А потом, вы же не по собственной воле пришли — вас начальство послало. Вот придет молодой господин, все и уладит. — Мамаша дело говорит, — в один голос выпалили бездельники. — Давно б тебе, мамаша, выйти да сказать толком, мы бы тихо-мирно обождали, а то, знай, твердят: «дома нет» и весь разговор. 146
Да мы, что ли, кашу заварили? Ведь нас из-за него выпороли. Его в управу требуют, а они заладили свое. Пировать ты первый, а ответ держать? Ты нас поймешь, мамаша. Раз ты вышла, мы тебе откроемся. Попросила бы от нашего имени у хозяйки, пусть немножко подкинет, на том бы и покончили. Тогда он может не показываться, если не желает. В управе быстрее разберутся. Заберут и допросят. — Вот это другой разговор! — подхватила тетушка Вэнь. — Вы, братцы, пока посидите, а я с хозяюшкой потолкую. Пусть насчет закусочек да винца распорядится. Давно ведь ждете, проголодались, небось. — Вот мамаша — душа человек! — воскликнули все. — Точно, после порки глотка в рот не брали. Тетушка Вэнь удалилась в дальние покои и поторопила, чтобы купили на два цяня вина, на один цянь сладостей, а также свинины с бараниной и говядины. Закуски разложили на большие блюда и подали пришельцам. Пока в гостиной шел пир горой, Ван Третий облачился в темный халат, повязал повязку студента и написал прошение. Тетушка Вэнь потихоньку провела его через задние ворота, и они пешком направились прямо к Симэню. Ван Третий на всякий случай укрыл лицо пылезащитной маской. Когда они остановились у парадных ворот, тетушку Вэнь сразу узнал привратник Пинъань. — Батюшка только что направились в залу, — сказал он. — В чем дело, мамаша? Сваха протянула ему визитную карточку. — Будь добр, братец, доложи, — попросила она и, обратившись к Вану, попросила два цяня серебра, которые тотчас же протянула Пинъаню. Привратник только тогда согласился доложить хозяину. Симэнь взял визитную карточку. На ней значилось: « По-род - ственному преданный Ван Цай коленопреклонно бьет челом». Хозяин велел позвать сначала тетушку Вэнь и, расспросив в чем дело, распорядился открыть двери большой залы. Слуги поспешно отдернули тяжелые зимние занавеси и ввели Вана Третьего. На Симэне, вставшем ему навстречу, была парадная чиновничья шапка и домашнее платье. — Что ж ты мне раньше не сказала, мамаша? — деланно воскликнул, обращаясь к свахе, Симэнь, когда увидел вошедшего в парадном облачении. — У меня такой затрапезный вид. Симэнь послал было слугу за халатом, но Ван удержал его. 147
— Зачем это, досточтимый дядюшка? — говорил Ван. — Я ж осмелился нарушить ваш покой. Не извольте беспокоиться, прошу вас! Когда они прошли в залу, гость попросил хозяина занять подобающее место, чтобы отвесить ему земной поклон. — Вы мой гость, — заявил он и поклонился первым. — Как я виноват перед вами, дядюшка, — начал Ван. — Давно собирался засвидетельствовать вам свое почтение, но до сих пор мне не представлялся случай. — К чему церемонии?! — заметил Симэнь. — Разрешите мне попросить прощение за столь запоздалый визит, — продолжал пришедший, — и как племяннику почтить вас глубоким поклоном. Симэнь наконец уступил его просьбам, а когда тот встал, предложил сесть. Ван из почтительности присел на край кресла. Подали чай. Гость глазел на расставленные повсюду узорные ширмы и висевшие на стенах отделанные золотом свитки пейзажной живописи нежно-голубых тонов. Стояли обтянутые зеленой атласной парчою кресла с инкрустацией. Главное из них было накрыто отороченным соболем покрывалом. На полу лежал мягкий шерстяной ковер. Центр залы был выложен медными квадратами, до того начищенными, что от блеска рябило в глазах. Наверху красовалась вывеска, под которой волшебной кистью Ми Юаньчжана17 было начертано: «Удостоенному высочайшей милости». Глядеть было и не наглядеться на эту залу. Возвышенная чистота, ее наполнявшая, помогала всякому обрести душевный покой и блаженство. — У меня к вам просьба, — обратился наконец Ван Третий к хозяину. — Но я никак не решусь утруждать вас, достопочтенный дядюшка. Он достал из рукава бумагу и, протянув ее Симэню, опустился несколько поодаль на колени. — Дорогой друг мой! — воскликнул Симэнв и дал знак рукой, чтобы гость встал. — В чем дело? Говори же! — Ваш племянник так виноват перед вами, — заговорил Ван. — Вся моя надежда только на вас, почтеннейший дядюшка. Может, ради военных заслуг моего родителя, верноподданного сановника его величества, вы сочтете возможным простить меня, бесталанного. Я виноват по неведению. Сделайте милость, избавьте меня от допроса. Я на краю гибели, спасите меня, верните к жизни, умоляю вас! Не знаю, как мне благодарить вас, дядюшка. Я трясусь от страха. 148
Приглашенный в усадьбу Сюаня начинает соблазнять госпожу Линь
Барич Ван Третий испуганно бежит из заведения «Прекрасная весна»
Симэнь развернул бумагу. В ней значились Чжан Лоботряс и компания. — Опять эти бродяги! — недоумевал Симэнь. — Я ж им всыпал сегодня как полагается и отпустил. Чего ж они к тебе пристают? — Видите ли, в чем дело, — объяснял Ван. — Они утверждают, будто их, избитых, вы послали за мной. Меня, говорят, в управу на допрос требуют. Такой они у нас в доме шум подняли, ругались, деньги вымогали. Прямо спасенья нет. И пожаловаться некому. Вот я и пришел, дядюшка, просить у вас прощения. С этими словами он достал лист подношений и вручил Симэню. — Это еще что! — возразил Симэнь. — Вот проклятые бродяги! Я ж их по-хорошему отпустил, так они людям покою не дают. Симэнь вернул Вану Третьему лист и продолжал: — Я тебя, друг мой, больше не задерживаю. Иди себе спокойно домой, а их я сейчас же велю взять под стражу. С тобой же мы, надеюсь, скоро увидимся. — Что вы, дядюшка! — говорил Ван. — Это я обязан к вам явиться и отблагодарить за участие. Рассыпаясь в благодарностях, Ван Третий направился к выходу. Симэнь проводил его до внутренних ворот. — Мне неудобно выходить на улицу в таком виде, — сказал он. Ван, надвинув на глаза пылезащитную повязку, вышел из ворот и, сопровождаемый слугой, направился восвояси. Тетушка Вэнь задержалась у Симэня. — Смотри, не спугни их! — наказал ей Симэнь. — Я сейчас же людей пошлю. Тетушка Вэнь с Ваном Третьим незаметно прошли в дом. Тут же к дому явились сыщик и четверо солдат. Бездельники тем временем справляли веселый пир. Вдруг к ним ворвались сыщик с солдатами и без разговоров всем надели наручники. Перепуганные гуляки со страху побледнели, как полотно. — Вот так Ван Третий! — недоуменно говорили они. — Хорош друг! Подпоил, а сам могилу вырыл. — Не болтайте глупости! — оборвали их посланные Си- мэнем. — Кто вы есть такие?! Припадите лучше к стопам его сиятельства, может, пощадит. — А ты, брат, прав! — опомнился Лоботряс Чжан. Вскоре компанию доставили к воротам Симэня. Солдаты и Пинъань протянули руки, требуя награды. Иначе привратник отказывался доложить о них хозяину. Пришлось вывернуть карманы. Кто протянул головную шпильку, кто кольцо. Их ввели в ворота. 151
Долго не показывался Симэнь. Наконец-то он вышел в залу и сел на возвышении. Подвели задержанных. Они упали на колени. — Я ж вас на все четыре стороны отпустил, бродяги несчастные! — обрушился на них Симэнь. — А вы людей управой запугиваете? Вымогательством занимаетесь, да? Сколько серебра получили? Правду говорите! А то тисков у меня сейчас же отведаете. Стоило Симэню дать знак, как солдаты тотчас принесли новые тиски для зажима пальцев. — Не вымогали мы ничего, — бил челом, каялся Лоботряс Чжан. — Ни гроша не получили. Мы только сказали, что нас в управе наказали. Ну, нас угостили вином и закусками. А вымогательством мы не занимались. — И совсем вам там нечего делать! — продолжал Симэнь. — Вот наглые бродяги! Порядочных людей совращают, деньги выманивают. Признайтесь честно! А то сейчас велю в острог отвести. Я из вас выбью признание! В колодку забью и на позор выставлю. — Сжальтесь, милосердный батюшка! — со слезами умоляли его задержанные. — Мы к его дому близко не подойдем. Окажите милость! Не губите! Не вынести нам зимней стужи в остроге. — Так и быть! — заключил Симэнь. — Прощаю и на сей раз. Но чтоб у меня больше такими делами не заниматься! Чтоб вашей ноги больше не было у певиц, слышите? А будете порядочных людей совращать, деньги вымогать, до смерти запорю, так и знайте! Гоните вон! — крикнул он подручным. Целые и невредимые высыпали от Симэня друзья. Да, Разбита клетка из нефрита — И феникса уж нет. Ключ золотой дракон похитил И свой запутал след. Отпустив компанию, Симэнь проследовал в дальние покои. — Что это за Ван Третий к тебе приходил? — спросила Юэнян. — Сын полководца Вана, — отвечал Симэнь. — Это из-за него, помнишь, Ли Гуйцзе пострадала. Но не вняла советам, потаскуха. Опять с ним шьется. За тридцать лянов на месяц ему продалась, а меня за нос водит. Но ведь мне-то все докладывают. Вчера бездельников приводили. Всыпал я им как полагается, а нынче к Вану Третьему пристали. Заявились в дом, шум подняли, деньги вымогали, совсем запугали 152
человека: в управу, мол, тебя вызывают. Перетрусил он, на допросе не бывал ни разу, ну и к тетушке Вэнь за помощью обратился. Пятьдесят лянов мне предлагал. Просил заступиться. Опять бездельников приводили. Дал я им такую острастку — больше к нему близко не подойдут. Вот не повезло людям. Уродился же вот такой непутевый наследник. Кажется, и род именитый, и отец сановник, да и сам в военном заведении числится, ан нет. Чем бы позаботиться о карьере да славе, он у певиц днюет и ночует с бездельниками, красавицу-жену бросил, а она племянница самого главнокомандующего Лу Хуана из Восточной столицы. Он ее драгоценности закладывает, а ему не больше двадцати. Нет, не выйдет из него проку. — Лампу зажги да на себя лучше погляди! — начала Юэнян. — Сам ведь никудышный. Над свиньей смеется, что в грязи купается, а сам? Ты же с ним из одного болота пьешь. Сам творишь не весть что! Был бы хоть немного почище, тогда б других упрекал. Симэнь ничего ей на это не ответил. Подали кушанья. — Батюшка Ин пожаловали, — доложил Лайань. — Проводи в кабинет, — распорядился Симэнь. — Я сейчас приду. Ван Цзин открыл расположенный рядом с залой кабинет, куда вошел Ин Боцзюэ и уселся в кресло возле натопленного кана. Наконец появился Симэнь Цин. Обменявшись приветствиями, они подсели поближе к теплу, и завязалась беседа. — Что это ты, брат, тогда от Се Сида так рано ушел, а? — спросил Боцзюэ. — С утра надо было в управу, — отвечал Симэнь. — Все дни в делах. А тут инспекция. Надо было в столицу за новостями гонца отправлять. Это ведь ты человек праздный. — А в управе какие дела разбирали? — поинтересовался Боцзюэ. — Без дела дня не проходит. — Говорят, до Вана Третьего добрались. Восьмого вечером Чжана Лоботряса с компанией у Ли Гуйцзе забрали. Говорят, только Сунь Молчун с Рябым Чжу легко отделались, а остальных пороли. Они потом Вана Третьего взяли за бока. Что ж ты, брат, молчишь, а? — Ишь, пес дурной! — заругался Симэнь. — Это кто ж тебе рассказал? Перепутал ты, брат. Мы никого не забирали. Может, начальник Чжоу? — Они такой ерундой не занимаются. — А не уездный начальник? 153
— Да нет, говорю тебе, — не унимался Боцзюэ. — Мне сегодня утром Ли Мин рассказал. До смерти, говорит, все перепугались. Ли Гуйцзе до сих пор в постели — никак в себя не может прийти. Грешным делом думали, из столицы приказано. Только нынче узнали: судебный надзиратель, оказывается, распорядился. — Да я все эти дни и в управу-то не заглядывал, — продолжал отказываться Симэнь. — Первый раз слышу. Ли Гуйцзе ведь слово давала, что с Ваном Третьим покончит, а как власти явились, так, выходит, со страху слегла? — Будь же другом, брат! — приставал Боцзюэ, уловив на лире Симэня едва заметную улыбку. — От меня скрываешь, да? Ты молчишь, а мне приходится от людей узнавать. Скажи, как Сунь и Чжу избежали допросов. Не может быть, чтобы их упустили при аресте. Решил овец наказать, чтобы кони призадумались? Гуйцзе задумал постращать? Твоих это рук дело, знаю. Забрать всех не по-приятельски получится, весь смак пропадает. К каждому должен быть свой подход. А теперь повстречаются тебе Сунь Молчун или Рябой Чжу, им будет перед тобой неловко. Одно скажу: умно, брат, поступил, как говорится, пока открыто горные настилы сооружал, незаметно через кручи Чэньцана прямо в тыл пробрался18. И не удивляйся, если я скажу: превосходнейший план. Что значит, истинносущий человек не обнаруживает свой облик, а обнаруживающий свой облик — не истинносущий человек19. Сделай открыто, у всех на виду, никого бы не удивил. Да, брат, велика мудрость твоя, широки и необъятны замыслы и устремления твои. Симэнь едва удерживался от смеха, пока разглагольствовал Боцзюэ. — В чем ты увидал великую мудрость? — спросил наконец Симэнь. — Сдается мне, тебе кто-то шепнул, а? А то откуда бы тебе знать? Ни демоны, ни духи понятия не имели, а ты раскрыл. — Дурья башка! — заругался Симэнь. — Ежели не хочешь, чтобы знали другие, сам не делай. — Ты бы Вана Третьего-то не тревожил, — предложил Боцзюэ. — Зачем его в управу вызывать? — А кто его вызывает? — недоумевал Симэнь. — Как только ко мне дело поступило, я сразу вычеркнул Вана Третьего, Суня с Чжу и Гуйцзе с Юйчжи. Взял одних болванов. — Тогда чего ж они Вану Третьему покою не дают? — Они его управой стращали, деньги вымогали, потом вот недавно у меня были, прощения просили. Я хотел было их в колодки забить, но они расплакались, обещали людей не тревожить. А Ван Третий меня почтенным дядюшкой называл, пятьдесят лянов хотел 154
поднести, только я не принял. Собирается в знак благодарности в гости позвать. — Он в самом деле у тебя был? — удивился Боцзюэ. — И прощения просил? — Но не буду ж я тебя обманывать! Симэнь кликнул Ван Цзина и велел принести визитную карточку Вана Третьего. Слуга достал карточку. — Вот батюшке Ину покажи! — распорядился хозяин. На карточке было выведено: «По-родственному преданный Ван Цай коленопреклонно бьет челом». Боцзюэ это привело в восторг. — Да, поистине неземной план ты придумал! — повторял он. — Если кого из них увидишь, молчи, будто ничего не знаешь, — наказывал ему Симэнь. — Ясное дело! — заверил его Боцзюэ: — Тайны разглашению не подлежат. Они посидели еще немного, потом пили чай. — Ну, я пойду, брат, — сказал Боцзюэ. — Если старина Сунь с Рябым Чжу случаем прибудут, не говори, что я заходил. — Да я им и не покажусь, — отвечал Симэнь и наказал привратнику: — Если эти двое придут, скажешь, что меня нет дома. С тех пор Симэнь перестал навещать Ли Гуйцзе, а когда устраивал пиры, больше не звал певца Ли Мина. Так их связь и прекратилась. Да, Был некогда пригож Цветов измятых вид, Но дождь прошел — кого ж Теперь он вновь прельстит? Тому свидетельством стихи: Достичь ли фею на заоблачной вершине Незримы Три горы в морской пучине^К Хоромы князя недоступны, словно бездна, — Подходы Сяо-лана бесполезней^. Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз23. 155
г л. А * А С Е М И д Е С л т А Л Симэнъ Цин с завершением срока службы получает повышение в чине. Сослуживцев надзирателей принимает главнокомандующий дворцовой гвардией Чжу Мянъ.
Ночью боем будил боевой барабан, Утром кутаюсь, прячусь от стужи. Дальний путник, от шири бескрайней я пьян, Высь небесная голову кружит. Нет, узорные стены тепла не хранят, На коне верховой леденеет... Государь, будто солнце, лучами богат, Благодатью своей обогреет. Итак, Симэнь Цин с тех пор порвал с Ли Гуйцзе, но не о том пойдет рассказ. Тем временем гонец, посланный за новостями в Хуайцин, доскакал до тысяцкого Линя. Тот достал выпуск «Столичных ведомостей» с указами о повышении в чинах, запечатал его и передал гонцу вместе с пятью цянями серебра на дорогу. Гонец мчался день и ночь, а по возвращении вручил пакет обоим надзирателям. Тут же, в зале присутствия, Ся Лунси вскрыл пакет, и они с Симэнем углубились сперва в чтение официального доклада о результатах инспекции лиц чиновного звания личной гвардии Его Величества, в каковой оба состояли. А напечатано было следующее: «Доклад Военного ведомства. Во исполнение мудрого повеления произвели тщательнейшую инспекцию, дабы выявить достойных и пресечь нерадивых и тем прославить правление Вашего Величества. Считаем первым долгом указать на заслуги Главнокомандующего войсками Вашего Величества телохранителей и карателей, Генерального полицеймейстера Империи, Пестуна Государева и Пестуна Наследника престола1 Чжу Мяня, изложение коих составило особое представление. 157
Исключая высших должностных лиц дворцовой охраны, кои поднесли Вашему Величеству личные доклады, нами была учинена ревизия деятельности всех местных тюремных начальников, глав сыскной полиции и органов следствия, правителей Столичного округа, надзирателей судебно-уголовных управ в Столичном округе и на местах, квартальных надзирателей, тысяцких, сотников и прочих чиновного звания лиц карательной службы. После тщательной проверки всех свидетельств на занимаемые должности, документов о наследовании и дарении постов и рангов, о служебных перемещениях, повышениях в чинах за личную доблесть и заслуги предков и прочего удалось выявить даровитых и неспособных и выдвинуть беспристрастные предложения как о достойных повышения, так и о подлежащих наказанию, о чем доводится до сведения Вашего Императорского Величества и испрашивается Высочайшее повеление. Ниже излагаются предложения относительно перемещения, повышения, понижения и разжалования должностных лиц по вышеуказанному ведомству, кои также представляются на Высочайшее усмотрение.» Удостоились Высочайшего повеления. «К сведению Военного ведомства. Принять к исполнению. Быть по сему! Копии разослать всем органам данного ведомства. Оценку заслуг Главнокомандующего Чжу принять к сведению и действовать сообразно прежним постановлениям, ибо сей муж отдаст поистине всего себя преданному служению Трону, и ревизия, им возглавленная, явила полное беспристрастие. У всех состоящих на службе должностных лиц были проверены свидетельства на занимаемые посты, выявлены личные достоинства, и на основе подлинных фактов, а не сугубых пристрастий было вынесено единодушно согласованное мнение, в чем и обнаружились в полной мере высокие качества сего мужа — лица, нам близкого, о чести и достоинстве Отечества радеющего. Предложения о наградах должностных лиц в зависимости от степеней и рангов, четкое и последовательное выявление усердных и нерадивых — все служит поощрению верноподданнических чувств и достойно широкого обсуждения. О чем бы некоторые ни разглагольствовали, решение о наградах и наказаниях остается исключительной прерогативой Двора и выпускается в форме указа, в ожидании коего все обязаны руководствоваться ныне действующими положениями. Так и будет! Только справедливая ревизия усмиряет страсти, искореняет излишества чиновных лиц и предостерегает от оных. Повелеваю действовать так и впредь. Быть по сему!» 158
В списке значатся: «Ся Яньлин2, старший тысяцкий судебно-уголовной управы в Шаньдуне, умудренный опытом ветеран, приобрел известность незаурядными способностями и превосходной репутацией. Раньше в Столичном округе, когда им правил Ся Яньлин, всюду, в густонаселенных кварталах и в глухих захолустьях, царили мир и покой. Теперь на посту судебного надзирателя в землях Ци^ он снискал еще более широкую славу, а посему в качестве поощрения заслуживает особого повышения и может быть рекомендован в состав эскорта Государева. Симэнь Цин, его помощник, младший тысяцкий, известен своим рвением на служебном поприще и похвальной деловитостью. Бравый и мужественный, Симэнь Цин вместе с тем прост и общителен; состоятельный и процветающий, он тем не менее не алчен и с усердием служит пользе Отечества. Нельзя умолчать о его исключительно бескорыстном содействии возведению Горы4 и государевым перевозкам^. Симэнь Цин строг в соблюдении государственных законов, и жители земель Ци взирают на него с надеждой и почтением, а посему он подлежит возведению в чин старшего тысяцкого с назначением на пост главного судебного надзирателя. Линь Чэнсюнь6, старший тысяцкий судебно-уголовной управы в Хуайцине, хотя и молод годами, но обладает большой ученостью, выдержал экзамен по военным наукам и, наследуя чины от предков, подает большие надежды. Тщательно вникая в дела, несет службу с похвальной исправностью. Линь Чэнсюнь отличается усердием и отзывчивостью, строго пресекает излишества и помогает страждущим, а посему в качестве поощрения заслуживает рекомендации на пост. Се Энь, младший тысяцкий, на прежней службе в войсках еще справлялся с обязанностями, но на посту помощника судебного надзирателя в свои преклонные годы проявлял непростительную мягкотелость, а посему подлежит смещению с поста и увольнению». Возведение в чин старшего тысяцкого и назначение главным судебным надзирателем очень обрадовало Симэня. А Ся Лун- си, узнав, что его переводят в командный состав императорского эскорта, даже побледнел и словно воды в рот набрал. Потом они развернули доклад Ведомства работ и опять углубились в чтение. А напечатано было следующее: 159
«Доклад Ведомства работ. Завершены перевозки, Государев мрамор и лес доставлены в Стольный град, отчего возликовали Небо и живущие на Земле. Ваше Величество, умоляем Вас, явите Высочайшую милость, облегчите тяготы народные и распространите повсюду щедрые благодеяния Мудрого правления. Удостоились Высочайшего повеления. «Возрадовались Мы окончанию перевозок и воздвижению горы Гэньюэ в Нашей обители, чему споспешествовало само Небо. Усердие и почтительность выказали вы, помощники Наши, в сих трудах великих и дивных, Нашему сердцу столь любезных. Да! Пострадал народ Наш, где вы проезжали. Но были посланы в те места военные губернаторы и ревизоры для проведения инспекции, и поземельные подати были снижены в текущем году наполовину. Ваше ведомство поручило особым лицам вместе с ревизорами надзирать за восстановлением разрушенных плотин и шлюзов, а по окончании работ придворный сановник Мэн Чаплин выезжал туда на молебствие с принесением жертв. Наши советники Цай Цзин, Ли Банъянь, Ван Вэй, Чжэн Цзюйчжун и Гао Цю, полностью поддержав Двор, свершили блестящие подвиги, за что Цай Цзин удостаивается почетного титула Наставника Государева, Ли Банъянь — Оплота Империи и Наставника Наследника престола, Ван Вэй — Попечителя Государева, Чжэн Цзюйчжун и Гао Цю — Пестуна Государева, и представляются к награде в размере пятидесяти ляпов серебра и четырех кусков узорной парчи каждый. Один из сыновей Цай Цзина за заслуги отца возводится в чин смотрителя дворцовых зал. Империи Наставник Линь Линсу в неустанных молитвенных бдениях, обращенных к Небу, помог Нам в управлении Империей и распространении просвещения, в успешном завершении дальних перевозок мрамора и леса и в усмирении северных варваров, угрожавших грабежами и разбоем, а посему удостаивается титула графа7 Преданности и сыновней почтительности, содержанием в размере тысячи даней риса, облачением, расшитым драконами о пяти когтях, правом въезда во Дворец в малом паланкине и возводится в сан Патриарха Нефритовой Истины8 с дарованием титулов Истинносущего, исполненного широчайшей благодати и постигшего сокровенные глубины чудесных тайн, Оперенного даоса9 Золотых Врат и Наставника, проникшего в чудесные тайны духа. Чжу Мянь и Хуан Цзинчэнь, руководившие перевозками, проявили преданность Трону и усердие, а посему подлежат поощрению: 160
Чжу Мянъ удостаивается титулов Попечителя Государева и Попечителя Наследника престола, а Хуан Цзинчэнъ — постов Главнокомандующего Дворцовой стражи и Командующего Императорскими сухопутными войсками и флотилией. По одному из сыновей каждого, наследуя их заслуги, возводятся в чин старшего тысяцкого войск Нашей личной охраны. Придворные смотрители Ли Янь, Мэн Чаплин, Цзя С ян, Хэ И и Лань Цунси приглашаются в свиту Дворца Пяти блаженств, награждаются облачениями, расшитыми драконами о четырех когтях, и поясами с нефритовыми бляшками, а один из племянников каждого, состоящий ныне на службе, наследуя их заслуги, возводится в чин помощника тысяцкого. Начальник Ведомства церемоний Чжан Банчан, левый советник и академик Цай Ю, правый советник Бай Шичжун, начальник Военного ведомства Юй Шэнь и начальник Ведомства работ Линь Шу награждаются титулом Пестуна Наследника престола, сорока лянами серебра и двумя кусками узорной парчи каждый. Чжан Гэ, военный губернатор Чжэцзяна, возводится в чин правого советника Ведомства работ; Хоу Мэн, военный губернатор Шаньдуна, — в чин старшего церемониймейстера. Инь Далян и Сун Цяонянъ, ревизоры Чжэцзяна и Шаньдуна, Ань Чэнь и У Сюнъ, начальники Ведомства водного хозяйства, повышаются в ранге и награждаются двадцатью лянами серебра каждый. Вэй Чэнсюнь, Сюй Сян, Ян Тинпэй, Сы Фэнъи, Чжао Юланъ, Фу Тянъцзэ, Симэнъ Цин и Тянъ Цзюгао, тысяцкие, помогавшие в перевозках, повышаются в чине. Придворный смотритель Сун Туй и командир гарнизона Ван Ю награждаются десятью лянами серебра каждый, чиновник управы Сюэ Сянъчжун — пятью лянами серебра и полицейский Чан Юй — двумя кусками шелка, о чем и довести до означенных управ»». Закончив чтение, Симэнь и Ся Лунси разъехались по домам. После обеда от Вана Третьего прибыли слуга Юндин и тетушка Вэнь. Они вручили коробку, в которой лежало крапленное золотом сложенное пополам приглашение, извещавшее, что благодарный Ван устраивает у себя одиннадцатого в честь Симэнь Цина пир. Симэнь принял приглашение с едва скрываемым ликованием, рассчитывая, что ему удастся овладеть женою барича. Десятого к вечеру неожиданно пришло распоряжение столичного секретариата, в котором доводилось до сведения судебных надзирателей на местах, чтобы они без промедления прибыли в сто- 161
липу к Зимним торжествам10 и выразили благодарность императору за оказанные милости. Опоздавшим грозило наказание. На другой же день Симэнь обсудил распоряжение с Ся Лунси, и они отпустили гонца, но не о том пойдет речь. Вернувшись по домам, они стали готовить в дорогу вещи и подарки, с тем чтобы сразу же пуститься в путь. Симэнь наказал Дайаню передать через тетушку Вэнь баричу Вану, что ввиду Высочайшей аудиенции ему не придется быть на пиру. — Раз у почтенного дядюшки такое дело, — сказал Ван, — я пошлю приглашение по его возвращении. Симэнь вызвал Бэнь Дичуаня и, выдав пять лянов серебра на домашние расходы, объявил, что тот будет сопровождать его в столицу. Присматривать за домом оставили Чуньхуна. Сопровождать хозяина должны были также Дайань и Ван Цзин. Воевода Чжоу по просьбе Симэня выделил для эскорта четырех вооруженных всадников. Были готовы вьюки с подношениями, теплый паланкин, кони и носилки с вещами, которые должны были нести солдаты. Ся Лунси сопровождал Ся Шоу. У обоих набралось более двух десятков сопровождающих. Двенадцатого они выступили из уездного города Цинхэ. Стояла зима, и темнело рано. Двигались и днем и ночью. В Хуайци- не узнали, что тысяцкий Линь уже отбыл в столицу. В холодную погоду они садились в паланкины, а когда согревало солнце, ехали верхами. Так, с утра выходили на чуть светлевшую тропу и вечером продвигались в бурой пыли, а ночи коротали либо на почтовых станциях, либо на постоялых дворах. Да, От волненья — в лохмотьях шатер, В спешке плетку о круп перетер. Скоро сказка11 сказывается... Прибыли они, наконец, в Восточную столицу. Когда миновали Ворота Долголетия, у Симэня было намерение остановиться в буддийской обители Поддержки государства12, но Ся Лунси все же удалось зазвать его к своему родственнику, секретарю Цую. Симэнь решил перед встречей послать визитную карточку. Секретарь Цуй оказался дома. Он тотчас же вышел навстречу прибывшим и проводил их в залу. После обмена взаимными приветствиями и дружескими любезностями гости стряхнули с себя дорожную пыль и сели за чай. 162
— Позвольте узнать ваше почтенное прозвание, сударь, — сложив руки, обратился к Симэню хозяин. — Мое скромное прозвание Сыцюань, — отвечал Симэнь и спросил: — А как позволите вас величать, почтеннейший сударь? — Я, видите ли, по самому складу своего характера люблю простоту, — отвечал Цуй, — за пристрастие к жизни безмятежной ношу скромное имя Шоуюй13, а прозываюсь по жилищу обитателем из Кабинета Уединенного. Родич Лунси давно мне говорил о ваших высоких достоинствах, сударь, и он вполне полагается на ваше высокое покровительство. Ведь нет ничего дороже душевного согласия и взаимного доброжелательства! — Что вы, сударь! — возразил Симэнь. — Это мне приходилось постоянно обращаться за наставлениями к моему почтенному начальнику, тем более я обязан его сиятельству теперь, когда он удостоен столь щедрых милостей, чему нельзя не порадоваться. — К чему вы меня так величаете, сударь? — изумился Ся. — Как говорится: «Мотыга — хорошо, но подходящее время еще лучше»14. — Но Сыцюань тоже прав, — заметил Цуй. — Так положено, ежели ваши ранги неравны. Они засмеялись. Немного погодя внесли багаж. Время клонилось к вечеру, и хозяин велел мальчику-слуге накрыть стол. Появились фрукты, вино и всевозможные закуски, описывать которые нет надобности. У секретаря Цуя оба и заночевали, а на другой день, приготовив подношения и визитные карточки, они в сопровождении слуг утром отправились на поклон к императорскому наставнику Цаю. Цай Цзин был еще в императорском дворце, а у его резиденции перед запертыми воротами, как муравейник, копошилась и, как улей, гудела толпа чиновников. Симэнь и Ся Лунси протянули привратнику два узелка с серебром и попросили передать визитные карточки. Вышел дворецкий Чжай и провел их в отдельную постройку снаружи. Первым отвесил поклон Ся Лунси, потом Симэнь поприветствовал Чжая, и они, обменявшись общими фразами, сели. Первым вручил визитную карточку Ся Лунси. В ней перечислялись подношения: два куска золотого атласа, расшитого журавлями15 в облаках, два куска пестрого атласа и десять лянов серебра для дворецкого Чжая. Симэнь подносил кусок ярко-красной ткани с вытканными цветными нитями драконами о четырех когтях, купон черной ткани для халата с круглым воротом и с квадратными нашив¬ 163
ками спереди и сзади, на которых цветными нитями были вытканы драконообразные коровы-доуню16, два куска столичной выработки атласа, а также лично для дворецкого Чжая кусок темно-зеленой расшитой облаками шерстяной ткани и тридцать лянов серебра. Чжай Цянь кликнул слуг. — Отнесите это в резиденцию его превосходительства и зарегистрируйте, — распорядился он, указывая на предназначенные Цай Цзину шелка. Дворецкий принял только шерстяную ткань у Симэня. — Что вы! — воскликнул он, глядя на тридцать лянов Симэня и десять лянов Ся Лунси. — Как можно?! Мы же свои! — Он распорядился накрыть стол и продолжал: — Нынче по завершении Высочайше одобренного сооружения дворца Драгоценных реестров царства Высшей чистоты17 на горе Гэньюэ водружалась вывеска. Молебствие и жертвоприношение возглавлялись его превосходительством Цаем. Вернулись они только после обеда и тотчас же отбыли с его сиятельством Ли к императорскому родственнику Чжэну на пир. Думаю, вам не дождаться. Лишь время потеряете. Как только его превосходительство освободятся, я о вас доложу. Так что прошу вас не волноваться. — Мы вам будем очень признательны, сватушка, — говорил Симэнь. — Это было бы самое лучшее. — А где вы остановились, сватушка? — спросил Чжай. — У родственника Ся Лунси, — отвечал Симэнь. Вскоре был накрыт стол, на котором в огромных блюдах и чашах аппетитно дымились, как и полагается у кравчего, изысканное жаркое и редчайшие яства. После третьего кубка приезжие стали откланиваться, но хозяин уговаривал их остаться. — Наполните кубки! — приказал он слугам. — Не могли бы вы сказать, сватушка, когда мы можем надеяться на Высочайшую аудиенцию? — спросил Симэнь. — Вам, сватушка, придется потерпеть, — заметил Чжай Цянь. — Раньше вас удостоится аудиенции почтеннейший господин Ся. Как придворному его сиятельству Ся теперь оказывается особая честь. Вы же, сватушка, предстанете перед Его Величеством вместе с вашим новым сослуживцем Хэ Юншоу, племянником старшего дворцового евнуха-смотрителя Хэ И, поскольку вы назначаетесь на пост главного судебного надзирателя, а он в чине младшего тысяцкого будет вашим помощником. Его сиятельство Ся обождет вашей аудиенции, и вы вместе получите свидетельства на должности. Так что держите связь с ним. 164
Ся Лунси не проронил ни слова. — А позвольте узнать, — обратился к свату Симэнь. — Как вы думаете, удастся мне получить аудиенцию сразу по возвращении Его Величества после поклонения Небу по случаю Зимних торжеств? — Думаю, нет, — отвечал Чжай Цянь. — Потому что Его Величество по возвращении будут принимать поздравительные адреса от высших особ Поднебесной, а потом устраивают пир Счастливого свершения. Чем ждать, лучше зарегистрируйтесь пока в Церемо- ниймейстерстве, а завтра пойдете на аудиенцию. Домой же отправитесь, как только вам выправят свидетельства. — Как я вам обязан, сватушка, за советы! — проговорил благодарный Симэнь и собрался было откланяться, но Чжай Цянь отвел его в другую комнату. — Сват, я ж тебя предупреждал в письме, чтоб никому ни слова, а особенно сослуживцу! — упрекал он Симэня. — Зачем же ты рассказал Ся Лунси? Он ведь к его высокопреосвященству истин- носущему Линю с просьбой обращался, а тот перед главнокомандующим Чжу ходатайствовал. И вот приходит главнокомандующий к его превосходительству Цаю и докладывает: Ся Лунси, мол, не желает в императорский эскорт, а хочет остаться еще на три года в надзирателях. Хорошо матушка государыня Лю — она же фаворитка двора Ань — поддержала просьбу Хэ И и, лично обратившись к Цай Цзину и Чжу Мяню, объявила Высочайшую волю: младшим надзирателем в Шаньдуне будет назначен Хэ Юншоу, племянник Хэ И. Так недоразумение и уладилось, но его превосходительство Цай оказался в крайне неловком положении, и мне пришлось его долго упрашивать. Если б не я, он наверняка удовлетворил бы ходатайство истинносущего Линя, а ты остался бы без назначения. — О! Я прямо не знаю, как я вам благодарен и обязан, сватушка! — бия челом, лепетал напуганный Симэнь. — Но откуда он мог знать?! Я ж ему не говорил ни слова. — Кто не хранит тайны, тот накликает беду — так исстари ведется, — говорил Чжай, — так что будь впредь осторожней! Симэнь как только мог благодарил свата, а потом они откланялись и вместе с Ся Лунси направились к секретарю Цую. Бэнь Дичуань был отправлен в Церемониймейстерство для регистрации. На другой день предстояла аудиенция. Симэнь Цин в чиновничьей шапке, в темном парадном халате с поясом направился к императорскому дворцу вместе с Ся Лунси. Когда они вручили 165
благодарственные адреса-поздравления перед главными вратами внутренних покоев, у западных ворот им повстречался человек, одетый в темное платье. — Могу я видеть почтеннейшего господина Симэня, судебного надзирателя в Шаньдуне? — приблизившись к ним, спросил незнакомец. — А ты кто будешь? — поинтересовался Бэнь Дичуань. — Я от его сиятельства Хэ, старшего дворцового евнуха-смотрителя, — отвечал подошедший. — Его сиятельство приглашает вас, сударь. Не успел он сказать, как появился сам старший дворцовый евнух-смотритель. На нем были расшитый драконами о четырех когтях ярко-красный халат, шапка придворного с тремя высокими отрогами и черные сапоги на белой подошве. Он следовал по главной дворцовой тропе. — Почтенный господин Симэнь, приветствую и прошу вас! — произнес он решительным голосом. Симэнь отошел от Ся Лунси, и Хэ И, взяв его за руку, ввел в светлое помещение рядом. В жаровнях ярко горел уголь и было совсем тепло. На столе стояло множество коробов с кушаньями. Хэ И отвесил гостю поклон. Смущенный Симэнь тотчас же пал ниц перед придворным. — Вы, сударь, вероятно, не знаете вашего покорного слугу, — заговорил хозяин. — Я старший дворцовый евнух-смотритель Хэ И. Служу в четвертом дворце Вечного Покоя при особе матушки-государыни Ма, фаворитки Дуань Праведной. По окончании строительства дворцовых сооружений был удостоен милостей Его Императорского Величества. Мой племянник Хэ Юншоу возводится в чин младшего тысяцкого левого гарнизона войск Его Величества телохранителей и карателей и будет служить вашим помощником. Так что вы коллеги. — О! — воскликнул Симэнь. — Ваше сиятельство Хэ! Прошу покорно простить, не знал. Симэнь снова поклонился. — Простите, что при Дворе не положено воздавать почести, какие полагаются вашему сиятельству, — заметил Симэнь. — Надеюсь воздать вам должное во время визита в вашу резиденцию. Они обменялись приветствиями и сели. На ярко-красных отделанных золотом подносах подали чай, потом открыли стоявшие на столе короба. Сразу аппетитно запахло горячими кушаньями, рисом и разными яствами. Подали приборы. 166
— Надеюсь, вы не откажетесь от большой чарки? — говорил хозяин. — Не помешает после Двора в такой холодный день. А за скромное угощение не посетуйте! Может, хоть червячка заморите. — Не беспокойтесь, ваше сиятельство, умоляю вас! — упрашивал хозяина гость. Хэ И наполнил большой кубок и поднес его Симэню. — Благодарю за высокую честь, мне оказанную вашим сиятельством, — говорил Симэнь, принимая кубок. — Но мне предстоят еще официальные визиты и встречи... Как бы, чего доброго, не зардеться, неудобно будет. — С холоду чарку-другую пропустить — ничего страшного не случится, — заверил его Хэ И и продолжал: — Мой племянник еще молод и в судебном деле не разбирается. Ради меня, прошу вас, сударь, не оставьте его как коллегу своими наставлениями. — Что вы, ваше сиятельство! — воскликнул Симэнь. — Напрасно вы умаляете достоинства вашего почтенного племянника. Он молод годами, не спорю, но прекрасно воспитан и высоко одарен. Освоить службу при таких способностях, само собою, не составит большого труда. — Так-то оно так, — не унимался хозяин. — Однако, говорят, век учись, а дураком помрешь. Всего на свете не постигнешь. Казусов не меньше, чем на быке шерсти. Сам Учитель Конфуций и тот, говорят, познал только шаг одной ноги. Так что если будут у племянника какие затруднения, прошу вас, почтеннейший, ради меня, будьте настолько добры, пособите ему. — С величайшим удовольствием! — успокоил его Симэнь. — Позвольте узнать, где располагается ваша резиденция, ваше сиятельство. Я бы хотел засвидетельствовать свое почтение коллеге. — Я проживаю в квартале Изящного слога, к востоку от моста Небесной реки, — пояснял Хэ И. — Два льва у подъезда. А где вы изволили остановиться, сударь? Я бы направил к вам племянника, чтобы прежде он воздал своему начальнику положенные почести. — Я остановился пока у секретаря Цуя. Симэнь осушил большой кубок и стал откланиваться. Хэ И вышел его проводить. — Так не забудьте, о чем мы с вами говорили, — сложив руки, просил Хэ. — Прошу вас, сударь. Вы уж вместе с моим племянником ко двору представьтесь, тогда и свидетельства получите, а он вас обождет. 167
— Хорошо, ваше сиятельство! Не беспокойтесь! — заверил его Симэнь. Покинув дворец, Симэнь направился в Военное ведомство, где и встретился с Ся Лунси. Нанеся визиты служащим ведомства, секретариата и чинам своего гарнизона, они до аудиенции у главнокомандующего Чжу подали доклады о прохождении службы, чтобы по ним получить свидетельства на должности. Наступил предвечерний час. Переодетый в парадный халат придворного, Ся Лунси предстал перед Чжу Мянем, и тот не дал ему бить челом. Ся доложил ему о счастливом дне его вступления на новый пост и откланялся. Симэнь ждал его снаружи, но идти рядом с Ся Лунси, как тот ни настаивал, все же не решался. «Ваше сиятельство» не сходило с уст Симэня, все время предлагавшего ему первым сесть на коня. — Ну к чему такое величанье, Сыцюань? — недоумевал Ся. — Ведь мы только что вместе служили... — К чему скромность?! — возражал Симэнь. — Наши ранги неравны, и это естественно. Обретя столь высокий пост, вы, ваше сиятельство, не поедете, конечно, в Шаньдун. Как скоро изволите перевезти ваше драгоценное семейство? — Хотелось бы перевезти, но за домом некому будет присматривать, — отвечал Ся Лунси. — Мне пока придется пожить у родственника, а после Нового года перевезу семью. Попрошу вас, сударь, не посчитайте за труд, не оставьте моих своим вниманием. А найдется покупатель, не могли бы вы устроить сделку? Я был бы вам очень благодарен. — Только распорядитесь, ваше сиятельство! — воскликнул с готовностью Симэнь. — А какую цену вы назначаете? — Видите ли, я в свое время заплатил за дом тысячу триста ляпов серебра, — пояснял Ся. — Потом я сделал пристройку сзади дома сановника Сюя. Она обошлась мне в двести лянов. За первоначальную цену я бы уступил. — Хорошо, что вы мне сказали, ваше сиятельство, а то будут интересоваться, а я и цены не знаю. Это я вам устрою без промедления. — Извините, сударь, что причиняю вам лишние хлопоты, — говорил Ся. Как только они подъехали к дому Цуя, к Симэню обратился слуга Ван Цзин. — А к вам, батюшка, приезжал с визитом только что назначенный господин Хэ младший, — объявил слуга. — Батюшка, го¬ 168
ворю, еще из ведомства не вернулись. Кланяйся, говорит он мне, батюшке и почтенным господам Ся и Цую. Визитную карточку оставил. А в обед слуга привез два куска расшитого золотом атласа. С этими словами Ван Цзин протянул Симэню изящную визитную карточку красного цвета. Симэнь прочитал: «Атласа два куска. С глубоким почтением и преклонением подносит Ваш покорный слуга и ученик Хэ Юншоу». Симэнь тотчас же велел Ван Цзину приготовить два куска пестрой нанкинской ткани для халата с круглым воротом и квадратными нашивками со львом, а также написать визитную карточку. После обеда он поспешил с ответным визитом к Хэ. Из залы навстречу ему вышел в парадном облачении Хэ Юншоу. На нем был черный в облачных узорах шерстяной халат с круглым воротом и квадратными нашивками, на которых цветными нитями был выткан лев; а также оправленный в золото черепаховый пояс, черная креповая парадная шапка и черные туфли. Глядя на нежное, точно напудренное, лицо его, красивый разрез выразительных глаз и алые, как будто подкрашенные помадой, губы, ему нельзя было дать больше двадцати. Юншоу спустился по ступеням и, низко раскланиваясь, вежливо уступил дорогу Симэню. Слуги отдернули занавес и, поклоном встретив гостя, поспешно удалились. В зале гость и хозяин обменялись приветствиями. Симэнь велел Дайаню открыть коробку с подношениями и почтительно протянул их хозяину. — Я весьма польщен вашим вниманием, — говорил Симэнь, — и глубоко сожалею, что не смог из-за отсутствия принять вас. Меня тем более тронул радушный прием, оказанный мне его сиятельством нынче утром. Премного вам благодарен. Тысяцкий Хэ ответил ему низким поклоном. — Будучи удостоен поста, — говорил он, — я бесконечно рад служить рядом с вами, почтеннейший сударь. Считаю, мне выпало редкое счастье, ибо отныне я смогу непрестанно извлекать пользу из ваших наставлений. Я, к сожалению, не застал вас дома, вы же оказались столь великодушны, что снизошли до моего убогого жилья. Хэ велел слугам унести подношения и подвинуть обтянутые оленьей кожей кресла. Когда Симэнь занял почетное место, подали чай. Хэ, низко кланяясь, поднес чашку Симэню. Тот, в свою очередь, поднялся и протянул чашку хозяину. За чаем и состоялось знакомство. 169
— Мое прозвание Сыцюань — Четыре Источника, — представился Симэнь. — А мое Тяньцюань — Небесный Источник, — отвечал Хэ. — Вы уже нанесли визит в Военное ведомство, сударь? — Да, я был там сразу же после угощения, устроенного его сиятельством, вашим дядюшкой, — объяснял Симэнь. — Потом я встретился с чиновниками нашего управления, а по возвращении мне вручили вашу визитную карточку. Мне так неудобно, что не нанес вам визит первым. — А я не знал, что вы изволили прибыть в столицу, — оправдывался со своей стороны Хэ. — Вот почему так задержался. Прошу меня простить, сударь. Вы были во дворце Его Величества вместе с господином Ся? — Да, — подтвердил Симэнь. — Лунси уже произведен в чин командира эскорта Его Величества. Мы вместе подали благодарственные представления государю. Но Лунси получил особую аудиенцию главнокомандующего. — Как вы думаете, сударь, нам лучше поднести подарки его превосходительству Чжу или сначала получить свидетельства на должности? — спрашивал Хэ. — По мнению моего свата, сперва надо поднести подарки, — отвечал Симэнь. — Потом нас представят ко Двору и мы вместе с остальными служащими нашего управления получим свидетельства. — В таком случае, сударь, нам следовало бы завтра же поднести подарки. И они начали договариваться, что поднесет каждый. Тысяцкий Хэ решил поднести два куска расшитой драконами о четырех когтях парчи и пояс с нефритовыми бляхами, а Симэнь — кусок ярко-красного атласа с выделанным на нем золотом единорогом, кусок темной шерстяной ткани, расшитой драконами о четырех когтях, и оправленное в золото нефритовое кольцо для плетеного ритуального фартука. Кроме того, условились, что каждый принесет по четыре жбана цзиньхуаского вина. Когда они уговорились встретиться утром у резиденции главнокомандующего Чжу, им опять подали чай. Симэнь откланялся и вернулся к секретарю Цую, но Ся Лунси не сказал ни слова. На том и кончился день. А на другой день рано утром Симэнь прибыл к Хэ Юншоу. На легкий завтрак были поданы большие блюда и чаши. Стол ломился от яств. Даже слуги наелись досыта. 170
Старший евнух-смотритель приглашает во дворце на угощенье
Два судебных надзирателя на аудиенции у главнокомандующего
Хэ Юншоу и Симэнь Цин отбыли к резиденции главнокомандующего Чжу Мяня, где их давно поджидали с подарками Бэнь Дичуань и слуги Хэ. Главнокомандующий Чжу, награжденный титулом Пестуна Государева, тем временем совершал по распоряжению императора Хуэй-цзуна жертвоприношение перед Южным алтарем и еще не вернулся. А у накрепко запертых ворот его резиденции уже толпились прибывшие с поздравлениями и подарками чиновники. Тысяцкий Хэ и Симэнь спешились неподалеку от резиденции. Хэ провел Симэня к своему знакомому, где они и остановились, наказав слуге сообщить тотчас же, как появится главнокомандующий. Ждать им пришлось долго. Было за полдень, когда к дому галопом прискакал всадник. — Его превосходительство прибывают, — докладывал он. — У Южных ворот. Приказано очистить путь следования. Немного погодя гонец принес новую весть: — Его превосходительство миновали мост Небесной реки. Первыми появились повара, за ними следовали слуги, несшие коробки с чаем и сластями. Прошло много времени. Наконец вдали показался вестовой верхом на коне с развевающимся штандартом. За ним ехали верхом телохранители. Их лица были закрыты железными шлемами со знаком «Богатырь» на каждом. Из-под лиловых лат виднелись расшитые круговыми узорами темные стеганые куртки с узкими рукавами из полушелковой ткани. В красных шелковых набрюшниках и расшитых морскими чудовищами боевых набедренниках из зеленой оленьей кожи, заправленных в черные сапоги с четырьмя швами, телохранители напоминали свирепых тигров, а их кони — летящих драконов. Стоило им только натянуть луки, и тотчас же исчезали птицы. Из золотых колчанов за спиной у каждого торчали резные с оперением стрелы. Над отрядом развевалось голубое знамя с выделанным золотом иероглифом «Указ». Вслед за всадниками с голубым знаменем ехали верхами как на подбор высокие и статные стражники. Держась почти вплотную друг к другу, они так и шарили глазами. На них были темные головные повязки, черные халаты и бледно-желтые сапоги на кожаной подошве. У пояса висели верительные дщицы с изображением тигровой пасти. Вид у них был величественный и грозный. Потом послышалась команда и появились отряды гарнизона Его Величества телохранителей и карателей. В бочкообразных темных шапках и черных сапогах, один к одному могучего сложения, ростом в семь чи, два — в обхвате, они правой рукой приподнимали 173
полу халата, чтобы ускорять чеканный шаг, а в левой несли тростниковые трости. От пронзительного протяжного крика их вестового у стоявших возле дороги с испугу душа ушла в пятки. За этим отрядом, размахивая руками, шествовал второй такой же отряд. За отрядами дворцовой стражи по обеим сторонам дороги двигались два десятка облаченных в черное сыщиков. Это были здоровенные силачи с огромными животами и широкими бородатыми лицами. Со зловеще сверкавшими глазами, бесчеловечные и жестокие, они были алчны и кровожадны, как тигры. За ними шествовали шестнадцать носильщиков. Половина из них была на подхвате, а остальные восемь, подняв на плечи, несли на высоте трех чи над землею открытый, без крыши паланкин, устланный тигровой шкурой. В нем восседал Главнокомандующий Чжу в шапке из черного флера, украшенной соболем и цикадой18, и в черных сапогах. Одет он был в багряно-красный шерстяной халат, с драконообразной коровой доуню на квадратных нашивках, перехваченный поясом в четыре пальца шириною, на котором красовались пластинки из добытого в Цзинских горах белого нефрита, покрытого тончайшею резьбой. С пояса свисала слоновой кости верительная дщица Пестуна Государева и золотой замок-рыба19. По одну сторону от паланкина шли одетые в темные полушелковые одеянья с роговыми поясами слуги главнокомандующего, а сзади ехали шестеро всадников с верительными дщицами и столько же знаменосцев из его ближайшей охраны, готовые исполнить любой приказ господина. На знаменах выделялся иероглиф «Указ». За ними ехали еще несколько десятков всадников на холеных конях. Сверкали дорогие седла, нефритовые уздечки и золотые стремена. Это были близкие ко двору делопроизводители, писцы и секретари — кичливые щеголи-баричи, заносчивый вид которых свидетельствовал об их похотливости и корыстолюбии. Что им до Указов Государя или Уложений Империи! Сильно растянутый эскорт, достигнув ворот резиденции, по команде бесшумно удалился в сторону. Настала гробовая тишина. Никто даже кашлянуть не смел. Прибывшие на аудиенцию черной толпою выступили вперед и пали ниц у обочины. Наконец приблизился и паланкин. «Встать!» — раздалась команда. «Повинуюсь», — хором ответили стоявшие на коленях. Их приветственные возгласы, казалось, достигли самых облаков. Между тем с востока донесся оглушительный барабанный бой. Это, как вскоре выяснилось, прибыли с дорогими подарками все 174
шесть командующих Военного ведомства, чтобы поздравить своего высокого начальника по случаю награждения его титулами Мужа Светлых заслуг20 и Пестуна Государева, а его сына, осененного величием отца21, — чином тысяцкого. По сему случаю должен был состояться пир. Собралось множество певцов, играли музыканты. Но как только главнокомандующий вышел из паланкина, музыка утихла. Командующие приготовились было вносить подарки, но тут раздался клич стражников, разгонявших с дороги зевак. К воротам стремглав примчался одетый в темное гонец с двумя красными визитными карточками в руке, которые он и вручил привратнику. — Его сиятельство Чжан из Ведомства церемоний и его сиятельство академик Цай пожаловали, — объявил он. Привратник немедленно доложил. К воротам прибыли паланкины. Из них вышли в красных праздничных халатах с изображением павлинов на квадратных нашивках начальник Ведомства церемоний Чжан Банчан, препоясанный поясом из носорожьего рога, и украшенный золотым поясом советник Цай Ю. Оба проследовали в резиденцию, где после поздравления хозяина их угощали чаем и проводили до ворот. За ними с поздравлениями прибыли начальник Ведомства чинов Ван Цзудао, левый советник Хань Люй и правый советник Инь Цзин, которые были приняты с теми же почестями. Потом явились облаченные в лиловые узорные халаты с нефритовыми бляхами на поясах императорский родственник князь Любящий страну, член Высшего военного и политического совета Империи Чжэн Цзюйчжун и государев зять, попечитель императорской родни Ван Цзиньцин. Лишь Чжэн Цзюйчжун прибыл в паланкине, двое других — верхом. Наконец настал черед и шестерых командующих Военного ведомства. С приветственным возгласом, в строгом порядке чинно подъехали они к воротам резиденции. Первым восседал на коне полицеймейстер обоих гарнизонов сыскной полиции Сунь Жун, вторым — главный следователь Лян Индун, третьим — старший инспектор и правитель Столичного округа Тун Тяньинь, племянник Главнокомандующего Туна, четвертым — начальник караула тринадцати столичных ворот Хуан Цзинчэнь, пятым — начальник столичного гарнизона полиции и инспектор Императорского города Доу Цзянь и шестым — начальник полиции столицы Чэнь Цзуншань. На них были ярко-красные халаты и шапки, украшенные соболем и цикадой. Кроме Сунь Жуна, которому как Пестуну Наследника престола полагался пояс с нефритовыми бляхами, все 175
остальные были препоясаны золотыми поясами. Они спешились у ворот и проследовали в резиденцию, имея при себе подарки — золото и шелка. Немного погодя из помещения донеслись звуки музыки. Это командующие вместе с золотыми цветами и нефритовым поясом торжественно поднесли главнокомандующему кубок вина. В это время внизу у ступеней заиграли музыканты. Пение струнных и духовых инструментов гармонично слилось в дивную чарующую мелодию. Столы ломились от обилия яств. Казалось, огромными букетами распустились пестрые цветы. А в какой роскоши жил Г лавнокоман дующий! Только поглядите: Он высшего ранга сановник. Один из тех ближайших к Государю. Целые дни в роскошных покоях царит тишина — не услышишь звона бубенца. По ночам стража у хором необъятных стоит с трезубцами наготове. В зеленых рощах и ярких цветниках ликует вечная весна. Переливаясь радугой, горят за шторами огни, не допуская ночи. Льется нежное благоуханье редчайших ароматов и душистых лилий. Тут и там стоят бесценные треножники с затейливым узором иль письменами древних. От жажды роскоши альков из бирюзы, а изголовья из драгоценного коралла. То донесется мелодичный звон нефритовых привесок и брелоков. То, погляди, слепит глаза скопленье золота в сиянии огней. Тигровые мандаты и яшмовые бирки22, грозное оружье и доспехи боевые у дверей — бросают в дрожь. Но звуки серебряных цитр и кастаньет из слоновой кости, представленья марионеток и лицедеев горячат кровь. Все утро на аудиенцию спешат аристократы, потомственная знать. Из года в год прогуливается он в обществе придворных и вельмож. Прикажет петь — и льются тысячи мелодий, одна прелестнее другой. Откроет перламутровую ширму — и явится тотчас дюжина красавиц — шпилек золотых. На покрывале красуются чилимы, лотосы, а в бассейне, людей нисколько не пугаясь, резвятся рыбок стаи. Высоко в клетках пред ширмою узорной щебечут миловидные пташки, веселый ведя разговор. Где ж тут ему постичь тайны гармонии правленья! Одной заботою томим — как еще польстить, чем Государю угодить? И впрямь, он шуткой кровавую битву затеет, а хвастовством взбаламутит горы и моря. Указ фальшивый сочинит — и слышит восторги царедворцев. Его речам лукавым Сын Неба кивает головой. Везет он мрамор в Стольный град — и разоряет жителей по 176
рекам Янцзы и Хуай. Он шлет Государю самшит — и пустеет казна, беднеет народ. Трепещут при Дворе, стенает вся земля. Да, Богатство с роскошью в тот час соединились, Гремела музыка, столы от яств ломились. Угостив высокого начальника вином, командующие сели. Вышли пять музыкантов с цитрой, лютней, ксилофоном, красными костяными кастаньетами и запели так, что звуки их чистых голосов и дивных мелодий устремлялись ввысь и кружились средь балок. В ладотональности «правильного дворца»23 они исполнили арию на мотив «Преисполненный стати»: Они пели: Ты теперь — богатый и знатный И в фаворе у государя, Из низов на вершину поднятый, Ты высоким чином одарен. В страхе держишь столичный округ. Государев любимец, как мог ты, От князей принимая поклоны, Долг забыть и о ближних заботы?! На мотив «Катится расшитый мяч»: Велишь копать пруды и водоемы, Возводишь внукам пышные хоромы, Где только можешь, ты скупаешь земли, Своим корыстным устремленьям внемля. Все блага у тебя давно в избытке, А вот соседа оберешь до нитки. На гибель обрекая непокорных. Талантов людям тоже не прощаешь, Зато льстецов ничтожных приближаешь Да поощряешь подхалимов вздорных. 177
Ты справедливость на земле убил, Ты помутил и Сыну Неба зренье. Все люди четырех морей в смятенье, Ждут: в сети Неба ты бы угодил^. На мотив «Поразительный сюцай»: Государя погружаешь Ты в угодливую лесть Верноподданным мешаешь Дать отечеству расцвесть. И возводишь ты клеветы На достойных, сам — пустой. Кто болезнь излечит эту, Чтобы сохранить устои? На мотив «Катится расшитый мяч»: Идешь тропой кривою Чжао Тао^, Хитришь, коварный интриган, лукаво, Копируя Туань Гу — кровопийцу^ ^, Ты подло подсылаешь пса-убийцу. Уроки лжи берешь ты у Ван Мана^, Двулично лицемеря неустанно. Копируя Дун Чжо28, ведешь игру бесчестно. Оруженосцев окружен ты свитой. Сановников страшит суровый вид твой; Поют свирели сладостно-прелестно. Хитро ульстивший тигра рыжий лис, Ты создал клику подлецов лихую. Карает правду острый меч втихую, А кривды океаном разлились. Заключительная ария: Драгоценные чаши, одни — именные. Другие — безвестные. Век в борьбе добродетельные и дурные. Лиходеи и честные. Что ты знаешь о вечных законах природы, Об истинах жизни? 178
Есть разбойники — целые губят народы В своей же отчизне, Придворные да высокосановные Позорят халаты^\ Награды у них, полномочъя верховные, — Жаль, заслуг маловато. Ты вот власть захватил и на слабых глядишь Так сурово и грозно. А в беде и раскаешься и заюлишь. Только тщетно и поздно... Обличить твои козни не хватит бамбука... Оголи хоть все Южные горы. Даже воды Восточного моря не смоют Злодеяний твоих и позора!.. Осушив по три кубка, командующие выслушали певцов и стали откланиваться. Чжу Мянь проводил их до дверей и вернулся в залу. Музыка утихла, и дворецкий объявил о придворных. Главнокомандующий велел внести большой стол и расположился в покрытом тигровой шкурой кресле. — Первыми просите заслуженных государевых родственников и дворцовых смотрителей-фаворитов, приближенных и писцов, — распорядился он. Они поднесли подарки и немного погодя удалились. За ними начался прием глав пяти управлений и семи подразделений и северных полицейских гарнизонов. С официальными визитными карточками перед Чжу Мянем предстали высшие чины сыскной полиции и полицейского надзора, судебные инспекторы и следователи, начальники дозора, полицеймейстер Столичного округа и командир императорского эскорта, главный тюремный надзиратель и старший полицейский надзиратель над тысяцкими и сотскими. После них стали вызывать по очереди судебно-уголовных надзирателей тринадцати провинциальных управ обоих берегов реки Хуай и двух частей Чжэцзяна30, Шаньдуна и Шаньси, Гуандуна и Гуанси, Хэдуна и Хэбэя, Фуцзяни и Гуаннани, а также Сычуани. Симэнь и Хэ Юншоу оказались в пятой очереди. Дворецкий поспешно положил на стол визитную карточку старшего дворцового евнуха-смотрителя Хэ. Они внесли подарки и стали внизу у ступеней, ожидая вызова. Симэнь поднял голову и огляделся. Его взору предстала огромная зала, окруженная располагающим к прогул¬ 179
кам взгорьем с многочисленными вьющимися тропинками. Крышу залы украшали двойные карнизы и резные водостоки. Были высоко подняты жемчужные занавеси. Зал окружали увитые зеленью балюстрады. Наверху красовалась дарованная Его Величеством Хуэй-цзуном ярко-красная вывеска, на которой рукою императора были начертаны золотом крупные иероглифы: «Зала Личного телохранителя». Да, вот где глава и уши, клыки и когти государя! Сюда водят пытать и сходятся на тайные сговоры. Вот где чаще всего казнят и четвертуют. По обеим сторонам залы были расположены шесть флигелей, отделенных друг от друга обширными дворами. В залу вело высокое крыльцо с широкими ступенями. На возвышении в ярко-красном облачении восседал главнокомандующий Чжу. Когда выкликнули имена обоих тысяцких, они с приветственными возгласами стали подниматься по ступеням и, очутившись под карнизом, оба пали ниц. — Зачем же ваш родственник, старший дворцовый евнух-смотритель, беспокоился о подношении? — спросил их Чжу Мянь и, распорядившись убрать подарки, заключил: — Службу несите ревностно и с усердием. Я все устрою, как и полагается. А вы ждите высочайшей аудиенции. Свидетельства на должность получите потом в ведомстве. — Есть! — в один голос отозвались Симэнь и Хэ. — Встать! Аудиенция окончена! — крикнула стража. Вышли они через боковые двери. Миновав главные ворота, хотели было обождать Бэнь Дичуаня с коромыслами, но тут прискакал с красными визитными карточками гонец. — Их превосходительства Ван и Гао прибыли, — доложил он. Симэнь и Хэ быстро отошли к воротам соседнего дома и стали наблюдать. Послышались крики стражников, разгонявших с дороги зевак. Свита — люди и кони — запрудили всю улицу и переулки. Наконец показались командующий восьмисоттысячным войском дворцовой стражи Ван Е, князь Западной Лун31, и главнокомандующий лейб-гвардии Гао Цю в ярко-красных халатах и нефритовых поясах, восседавшие в паланкинах. Толпившиеся у ворот командующие с мест тотчас же куда-то исчезли. Наконец-то появился Бэнь Дичуань с коромыслами. Им незаметно подвели коней, и Симэнь с Хэ верхом вернулись к себе. Да, Не будь таких у власти паразитов, Беда в стране столь многих не сразила б. 180
Вот, почтенный читатель, бабы в семьи вносят разлад, а ничтожные царедворцы баламутят Империю. Так оно и ведется. Понимавшие тогда уж полагали, что Поднебесную захватят разбойники. И в самом деле, если в третий год под девизом Всеобщего Согласия Хуэй-цзун и Цинь-цзун все еще охотились с собаками на севере Империи, то Гао-цзуну32 уже пришлось перебраться на юг и Поднебесная оказалась плененной. Как это тяжело!!! У летописца не хватает слов, чтоб выразить всю горечь. Тому свидетельством стихи: Сановники нерадивые наносят стране урон. Правитель, как псов шелудивых, Гони их скорее вон. «Разбойников шесть — под корень— Напрасны, увы, заклинанья, Когда два правителя с дворней Томятся в далеком изгнанье Если хотите знать, что случилось потом, приходите в другой раз. 181
Ли Пинъэр во сне является Симэнъ Цину в доме тысяцкого Хэ. Судебные надзиратели удостаиваются высочайшей аудиенции.
Игрой на лютне благозвучной себя не ублажает он. Досуг за чтением проводит и древних познает деянья: То чьим-то ревностным служеньем он справедливо восхищен, То чья-то тупость и бездарность рождают в нем негодованье. В правленье совершенномудрых мир наступает и покой, Придворные льстецы извечно несут лишь смуту да раздоры. Век процветанья, век упадка иль век еще грядет какой?... Познавший тайну жить уходит туда, где воды есть да горы. Итак, выехали Симэнь Цин и тысяцкий Хэ на широкую улицу, и Хэ Юншоу послал гонца предупредить дядю, а сам пригласил Симэня на обед. Симэнь долго отказывался и благодарил за гостеприимство. Тогда Хэ Юншоу велел слуге взять коня Симэня под уздцы. — Мне хотелось бы обо всем посоветоваться с вами, сударь, — сказал он Симэню. Они поехали рядом, а у ворот дома Хэ спешились. Бэнь Дичу- ань понес пустые коромысла к секретарю Цую. А Хэ Ю ншоу, надобно сказать, приготовил сослуживцу богатое угощение. Когда они вошли в залу, Симэнь увидал расставленные кругом ширмы с вышитыми павлинами, на тюфяках кра¬ 183
совались лотосы. В жаровне ярко горел лучший фигурный уголь, из золотых курильниц струился аромат. Посреди залы стоял стол, неподалеку, пониже, — другой, а с восточной стороны — третий. Они ломились от редких яств и диковинных плодов. В золотых вазах стояли цветы. Блистала мебель, ширмы и пологи. — Можно узнать, кто приглашен, сударь? — спросил Симэнь. — Мой почтенный дядюшка нынче оказался свободен, сударь, — пояснил Юншоу, — вот и решился пригласить вас пообедать. — Сколько ж хлопот я причинил вам, сударь? — заметил Симэнь. — Как ваш сослуживец я, разумеется, не заслуживаю столь роскошного приема. — Таково желание моего дядюшки, — говорил Юншоу, улыбаясь. — Это скромное угощение позволит мне выразить вам свое почтение и испросить ваших наставлений. Им подали чай. — Могу я засвидетельствовать почтение его сиятельству? — спросил Симэнь. — Дядюшка скоро выйдет, — отвечал Хэ Юншоу. Немного погодя из дальних покоев появился старший дворцовый евнух-смотритель Хэ. Он был в расшитом драконами о четырех когтях зеленом шерстяном халате, в шапке и черных сапогах. На поясе у него красовалась застежка из драгоценного камня. Симэнь намеревался почтить дворцового смотрителя четырьмя низкими поклонами, но тот решительно воспротивился. — Ни в коем случае! — возразил он. — Мы с Тяньцюанем принадлежим к молодому поколению, — говорил Симэнь, — и долг обязывает нас оказывать вашему сиятельству все положенные почести. Кроме того, вы имеете честь принадлежать к знатнейшим приближенным особам Двора. Они долго упрашивали друг друга. Наконец Хэ И согласился на половину положенного церемониала и пригласил Симэня занять почетное «верхнее» место, а сам сел в кресло хозяина рядом. Хэ Юншоу расположился сбоку. — Но это невозможно, ваше сиятельство! — возразил Симэнь. — Мы с господином Хэ коллеги. Могу ли я допустить, чтобы господин Хэ сидел ниже меня? Вы, ваше сиятельство, ему дядя, вам полагается, но мне нет. — А вы, сударь, отлично знаете этикет, — говорил польщенный Хэ И. — Ну, ладно! Тогда я сяду сбоку, а вы, сударь, будете рядом с вашим новым коллегой. — Тогда и мне будет удобно, — согласился Симэнь. Они обменялись поклонами и расселись. 184
— Слуги! — крикнул Хэ И. — Подбросьте-ка угольку. Похолодало сегодня. Слуги принесли шлифованного угля и подложили его в стоявшие в углах начищенные до блеску медные жаровни, потом опустили утепленные промасленной бумагой занавеси. От зажженных огней в зале стало светло как днем. — Прошу вас, сударь, будьте как дома! — обратился к гостю Хэ И. — Может, снимете парадный халат? — Извините, ваше сиятельство, — говорил смущенно Си- мэнь. — Я без нижнего халата. Я пошлю своего слугу... — Не стоит, — успокоил его Хэ И и обратился к слугам: — Ступайте, принесите господину мой зеленый шерстяной халат с квадратной нашивкой, украшенной летающей рыбой. — Но мне не полагается носить служебное облачение вашего сиятельства, — заметил Симэнь. — Ничего страшного! — продолжал Хэ И. — Вчера император, да продлится его жизнь на десять тысяч лет, пожаловал мне одеяние с драконом о четырех когтях. Этот мне больше не потребуется. И я подарю его вам1. Слуги принесли халат. Симэнь снял с себя пояс и парадный халат и отдал Дайаню, сам же облачился в одеяние придворного сановника и поклонами поблагодарил хозяина. — Прошу и вас, сударь, снять верхний халат, — обратился Симэнь к Хэ Юншоу. Снова подали чай. — Позовите певцов! — распорядился Хэ И. В доме придворного смотрителя, надобно сказать, обучали музыке и пению целую дюжину подростков. Они вышли, возглавляемые двумя учителями, и приветствовали гостя и хозяев земными поклонами. Хэ И велел внести в залу медные гонги и бронзовый барабан. Когда заиграли, могучие звуки свирелей и удары в барабан потрясли небеса и вспугнули рыб и птиц. Музыканты сели на свои места в ожидании распоряжений. Хэ И поднес Симэню кубок. — Не утруждайте себя, прошу вас, ваше сиятельство, — всполошился Симэнь. — Пусть почтенный коллега поднесет. Поставив передо мной кубок и прибор, вы уже оказали мне великую честь. — Нет уж, сударь, позвольте мне поднести вам кубок, — настаивал Хэ И. — Видите ли, племянник только начинает служить и не знает еще всех тонкостей. Не оставьте его своими милостями, сударь, очень вас прошу. Я вам буду весьма обязан. — Не беспокойтесь, ваше сиятельство, разумеется, не оставлю, — заверил его Симэнь. — Говорят, коллеги — что самая 185
близкая родня. Мне, вашему ученику, хотелось бы надеяться на покровительство вашего сиятельства. Я же со своей стороны почту за долг помочь вашему племяннику. — Вот и прекрасно! — воскликнул Хэ И. — Мы обязаны поддерживать друг друга, коль скоро все мы служим Государю. Симэнь не стал дожидаться, пока ему поднесут кубок. Он взял кубки и поднес их сперва придворному евнуху Хэ И, а потом Хэ Юншоу. После взаимных поклонов все сели. К пирующим вышли три подростка с учителем и, взяв в руки серебряную цитру, костяные кастаньеты, трехструнку и лютню, спели цикл романсов. На мотив «Высится статно парадный дворец»: Хрустальный и чистый чертог, Он радуг разливами полон. Внутри — перламутровый полог... Луна озарила восток, Снежинки кружит ветерок, На ложе драконовом^ холод, И сон не глубок и не долог За золотом царских ворот. На мотив «Катится расшитый мяч»: В воздухе цветы-снежинки — Ивы зимние пушинки — То порхают мотыльками, То алмазами сверкают; Я иду, шаг ускоряю, Заслонив лицо руками. Моя шапка вороная, Словно в трауре, седая. Где же феникса палаты Растворились в снежной буре Стен лазурные глазури, Окон кружевное злато... Не найти мне путь обратный — Всюду белые нефриты, Как из серебра отлиты 186
Девять ярусов небесных“^... Миг... и целый мир чудесный, Все стихии и все дали Пудрой белою устлали. мотив «Поразительный сюцай»: На воротах медный зверь оскален страшный^ А замки дворца крепки, неодолимы... Я из спальни выхожу, в ночи незримый, Я — с предгорья долголетья Чжао Старший^. Вновь спешу к Учителю читать Каноны, Познавать вселенские законы. мотив «Застывшая завязь»: Вот ветер морозный отчаянный Все снегом промозглым занес, Пришел обсудить я всерьез С тобой сокровенные тайны. «К чему торопиться? — Не нужно!» Зачем бесполезно тянуть? — Кто ценит не внешность, а суть, Тому церемонии чужды. Во флигеле тихо дворцовом, Три князя® давно на местах, И сам Трипитака-монах^,— Все жаждут заветного слова. От холода пьем кипяток И ждем толкования строк мотив «Поразительный сюцай»: Не подражаю я Ханьскому вану, Ведь наслаждался в покоях Вэйян он Также не чту императора Тан, Что развлекался в хоромах Цзиньян^. Мне покрывало двух фениксов чуждо^, Мне просвещенье единственно нужно. Роскошь отбросив, хочу, чтоб, как встарь, Скромным и мудрым был ваш государь.
На мотив «Катится расшитый мяч»: Меж четырех морей^ Я — первый из людей, Мне долг велит воспитывать народ свой. Твердыни три внедрять, Первейших правил пять — Основы мужества и благородства^. Но отдал я копью Всю молодость свою, К Конфуцию, увы, пришел не сразу В «Преданьяхстолько глав! «Обрядниктолько нрав Людей смирит и просветит их разум. А в «Песняхстолько строф! Причины катастроф И процветаний «Летописьизложит. Мне подражать кому? — То: Юй, Чэн Тан, Вэнь, У^, Как предков чтить мне Яо, Шуня^ должно. Был не один Тай-изун, И Ханьский Тао-цзу: Там — Фан иДу^, там — Сяо, Цао^ рядом. А мне — без вас нельзя. Хочу, чтоб вы, друзья, Постигли тайн небесных мириады. На мотив «Поразительный сюцай»: В «Изреченьях»^, говоришь, Есть правления рецепты, — Знаешь половину лишь — И уже почти мудрец ты — Горы, реки — все в руках! Мудрость древних — неба высь! Пе с красоткой веселись — Истолковывай каноны, Проникай в Ученья лоно — И покинет душу страх. 188
На мотив «Катится расшитый мяч»: Ярко свечи цветные горят, Вьется чудный густой аромат Из курильниц, расставленных в ряд. Не волнуйся, почтенный мой брат, Я не стану невестку^ просить Кубок плещущий мне подносить. «Не бросают в сиротстве жену!» Твою стойкость души я пойму. Не познает позора тот муж, Что жену выбирал по уму. И «влюбленной чете никогда Не забыть про лишений года»^. Не красы ты искал — доброты, Как Лян Хун — Мэн Туанвыбрал ты. Ты — И-инь, я — Тайцзя^. Извини! Пусть счастливо пройдут ваши дни. На мотив «Поразительный сюцай»: Отдохнуть бы, уснуть бы скорей! Биографии прежних царей, Царств подъемы, паденья всю ночь Тонят сон восхитительный прочь. Наш серьезный с тобой разговор... В мире горе и боль с давних пор, Длятся скорби, печали века... Жаль, что ночь, словно миг, коротка. На мотив «Катится расшитый мяч»: Скорблю, если вижу: Как ближнему нечем прикрыть наготу; Скорблю, если вижу: От голода ближнему невмоготу. Скорблю, если вижу: Бедняге постелью — промерзший порог; Скорблю, если вижу: Ученый за книгою ночью продрог. 189
Скорблю, если вижу: Супруги, замерзшие, стонут вдвоем; Скорблю, если вижу: Купец-горемыка оставил свой дом. Скорблю, если вижу: Как в бурю ладью рыбаку не унять; Скорблю, если вижу: Голодные дети свою кличут мать. Скорблю, если вижу: Как голоден, в рубище гордый мудрец; Скорблю, если вижу: Защитника Родины близок конец. Лишь вспомню их всех, бесприютных, — Душа изойдет болью лютой. мотив «Поразительный сюцай»: Скорблю о горестях народа, Судьба его терзает душу мне, Все мыслю, вечерами и во сне, Печаль на сердце и забота. На севере — Лю Су^ атаковал, Он Тайюань уже к рукам прибрал. Разрухи зарево алеет. Я, фениксовы пропилеи Покинув, мчусь под флагом на восток, Шандан отбить, который враг отторг- мотив «Катится расшитый мяч»: Ты вспомнил Цянь-вана, Ли-вана, Жестоких Лю Чана, Мэн Чана^. Народ их страдал беспрестанно Под гнетом развратных тиранов. Возьмут полководцы У, Юэ, Кто сможет отбить их, рискуя Погибнуть, кто, честен и предан, На юге^ одержит победы?
Бандитов сломить мне не скоро — Могучей должна быть опора. Страны чтобы мощь возрастала, Оплот нужен крепче металла. На мотив «Сниму холщовую рубашку»: Спешу через Янцзы, отвоевав Цзиньлин^^, Я в битве стал властителем Цяньтана^^, Пройду мосты я Сычуаньских гор - стремнин^, Не испугаюсь южного дурмана На мотив «Миром и покоем упоен»: Как тигр иль волк, бросаюсь в бой, Мне нипочем мороз любой, Стратегией удержим рубежи. Пусть плеть свистит и стремена Звенят — взнуздайте скакуна, Вперед, солдаты, в битве наша жизнь! Отнимем у врага печать — С победой будут нас встречать — В родной Бянълян^, в обратный путь спеши! Предпоследняя ария: Кто волей Неба покорен, В том — справедливости закон; Кто к праведности возвращен — Тот будет полностью прощен; А кто заносчивый тиран, Сопротивляющийся нам, Того лишь гибель ждет и срам, Былая мощь — лишь ветхий хлам. Не жгите жителей дома, Не отнимайте их корма И не позорьте дев и жен, Обиженных услышьте стон. И помогайте по местам Порядок водворять войскам; Оброк назначьте и законы учредите, Смутьянов вразумив, вы город защитите, 191
Народ воззваньями великими смирите, Амбаров вскройте закрома — Голодных по дорогам тьма. Заключительная ария: Рассеется сражений дым, И ты вернешься невредим. Скорей в величии предстань, Могуч и горд взойди в Линъянь Твоим соратникам хвала! Портреты всех их сохраним, Треножники, колокола Отлиты с именем твоим! Блестящий воинский талант, Бесстрашен и, как вихорь, скор. По звездам составляешь план, По очертаньям рек и гор. Ты земли обозришь, вступая в бой, Хоругви развернешь перед собой, В ночи сразишь атакой огневой; Охраной защитясь береговой, Ты по ветру ведешь корабль свой. Из воинов растишь ты молодцов, За правду стойких преданных борцов; По слуху узнаешь, где вражий стан, Где полководца колесница там. С окраин шлешь депеши; кончен бой. С триумфом в Стольный град несешь ты мир. Земля родная славится тобой, А воинов награды ждут и пир. Певцы допели цикл41 и удалились. Пирующие успели осушить по нескольку кубков, и на столах уже меняли блюда. Вечерело. Зажгли огни. Симэнь крикнул Дайаня. Наградив поваров, певцов и музыкантов, он начал откланиваться. — Мне пора, — говорил он. — Сердечно благодарю за щедрое угощение. Простите, что отнял у вас целый день. — Есть за что благодарить! — воскликнул придворный евнух Хэ, никак не желая расставаться с гостем. — Я нынче свободен и решил побыть с вами, сударь. Посидеть, поговорить. Извините, пожалуйста, за мое скромное угощение. Не проголодались? 192
— Как вы можете так говорить, ваше сиятельство! — воскликнул Симэнь. — За отменные яства я вам крайне признателен. Но мне, простите, пора. Надо отдохнуть. Ведь утром нам с Тяньцюа- нем предстоит визит в Военное ведомство, регистрация и получение мандатов. — В таком случае заночуйте у меня, сударь, — предложил Хэ И. — А завтра вместе с племянником и делами займетесь. Да, позвольте узнать, где вы остановились? — Пока у секретаря Цуя, родственника коллеги Ся Лун- си, — отвечал Симэнь. — У него и вещи лежат. — Дело поправимое, сударь! — заверил его Хэ И. — Чем в людях обретаться, велите слугам перенести вещи и поживите эти дни у нас, а? У меня на заднем дворе все равно помещения пустуют. А какая тишина! И с племянником будет удобнее о делах договориться. — Можно, конечно, и у вас, — согласился Симэнь. — А господин Ся не обидится? Подумает, я пренебрегаю его радушием. — Да что вы! — удивился Хэ И. — В наше-то время?! Да теперь утром выйдет из управы с повышением, а к вечеру встретится — даже не поклонится. Не управа — настоящий балаган! Когда-то вместе служили, а теперь ваши пути разошлись. Какое он имеет к вам отношение? А обидится, значит, без понятия человек. Нет, этот вечер вы должны посвятить мне. Не отпущу я вас, сударь, и весь разговор! — Хэ И обернулся к слугам. — Накройте стол в той комнате и угостите слуг его сиятельства Симэня. А вы ступайте за вещами. Хэ И распорядился, чтобы гостю приготовили западный флигель в заднем саду — накрыли постель и разожгли в жаровне уголь. Стоило хозяину вымолвить слово, как слуги на разные голоса отзывались: «Слушаюсь!» и спешили исполнять приказания. — Вы так добры, ваше сиятельство, — не унимался Симэнь, — но мне, право, неловко перед Ся Лунси. — Будет вам волноваться! — уговаривал его хозяин. — Нисколько он не обидится. Ведь сказано: «Не радей о службе, на которую не уполномочен»42. До вас ли ему?! У него своих забот не оберешься. Одна кладовая государевой свиты чего стоит! И без лишних слов Хэ И отпустил Дайаня и конных всадников выпить и закусить, а солдат за вещами. Те взяли веревки и коромысла и отбыли к секретарю Цую. — У меня вот еще какое к вам дело, сударь, — обратился к гостю Хэ И. — Ежели племяннику придется с вами служить, не мог¬ 193
ли бы как-нибудь подыскать ему дом? Он бы тогда и семью с собой захватил. Пока он один с вами поедет. Простите, что прибавляю вам хлопот. А семья у него небольшая. Два-три десятка человек с прислугой. — А кто же будет присматривать за этим домом после отъезда Тяньцюаня? — поинтересовался Симэнь. — Здесь я поселю моего второго племянника Хэ Юнфу, — пояснил хозяин. — Сейчас он живет в поместье. — Какой же дом, позвольте узнать, вы намерены приобрести для Тяньцюаня? — Думаю, лянов за тысячу подошел бы. — Ся Лунси собирается продать свой дом, — подхватил Симэнь. — Он ведь остается в столице. Вот бы Тяньцюаню подошел. Убили бы сразу двух зайцев. Прекрасный дом! Семь комнат по фасаду, пять построек вглубь. Пройдя через внутренние ворота, сразу попадаешь в громадную залу с двумя флигелями рядом. Их венчают фигурные крыши, а сзади располагаются жилые постройки, обвитые цветами беседки и разные строения, вокруг которых проходят дорожки. Словом, есть где разместиться. Как раз для Тяньцюаня! — И дорого он запрашивает? — спросил Хэ И. — Говорил, тысячу триста платил, — отвечал Симэнь. — Правда, он сзади пристройку возвел и беседки. Вы сами назначьте цену, ваше сиятельство. — Нет уж, я вам доверяю, — отозвался хозяин. — Как вы договоритесь, так и порешим. Может, пока я дома, и направим к нему посыльных, пусть счет напишет, а? Такой случай нельзя упускать. И племяннику сразу будет где остановиться. Немного погодя Дайань со слугами принес вещи Симэня. — А Бэнь Дичуань и Ван Цзин вернулись? — спросил его хозяин. — Ван Цзин пришел, а Дичуань с паланкином задержался, — отвечал Дайань. — Послушай-ка, вот какое дело, — зашептал на ухо слуге Симэнь. — Принеси мою визитную карточку. Надо будет поблагодарить господина Ся и попросить у него счет на дом. Его сиятельству нужно. И Бэня с собой возьми. Слуга удалился. Немного погодя вместе с Дайанем явился и Бэнь Дичуань, в темном одеянии и в шапочке. — Его сиятельство господин Ся вам низко кланяется, — заговорил Бэнь Дичуань и протянул счет. — Раз, говорит, его сиятельство пожелали, ему неловко назначать цену. Вот просили передать 194
первоначальный счет. А насчет пристроек, хотя они и стоили немалых денег, говорит, как батюшка распорядится. Симэнь протянул счет Хэ И. В нем значилась сумма: тысяча двести лянов серебра. — Дом не новый, — заговорил Хэ И. — Наверняка что-то обветшало, потребуется ремонт... Но, доверяя вам, сударь, я готов дать указанную сумму. Тем более по случаю вступления на службу племянника. Бэнь Дичуань тотчас же опустился на колени. — Совершенно верно вы изволили заметить, ваше сиятельство! — говорил он. — Исстари повелось: Кто денег не жалеет — Поместьями владеет. В нем сменится хозяев сто, И всяк по-своему устрой. Слова Бэня привели Хэ И в восторг. — А ты, речистый, кто же будешь? — спросил он. — Да, большому человеку не пристало о малых затратах сожалеть. Что верно — то верно. — Хэ И обернулся к Симэню. — Как его зовут? — Это Бэнь Дичуань, мой приказчик, — отвечал Симэнь. — Так нам незачем и посредника искать, — решил Хэ И. — Ты посредником и выступишь. Раз нынче счастливый день, надо, не откладывая, и расплатиться. — Ваше сиятельство, сегодня поздно, — заметил Симэнь. — Может, завтра утром? — Нет, мне в пятую ночную стражу надлежит быть при дворе, — объяснил придворный. — Завтра ведь торжественный выезд Его Величества. Так что не стоит откладывать. Сегодня и завершим сделку. — А когда, позвольте узнать, выезжает Его Величество? — поинтересовался Симэнь. — К алтарю отбывают в полдень, — объяснил Хэ И. — В третью ночную стражу свершится торжественный обряд принесения жертв, а ровно в предрассветный третий час инь43 в государевом дворе будет устроена трапеза, после чего состоится большая аудиенция, на которой Его Величество соизволит принять благодарность от верноподданных и поздравления с наступлением зимы. На другой день столичные чины гражданской и военной службы при¬ 195
глашены на пир Счастливого Свершения. Вы же как чиновники с мест после большой аудиенции будете свободны. ХэИ велел племяннику принести из дальних покоев двадцать четыре полновесных слитка серебра44. Их уложили в коробы, в которых обыкновенно носят продукты, и двое слуг вместе с Бэнь Ди- чуанем и Дайанем отправились к секретарю Цую, чтобы вручить их Ся Лунси. Обрадованный Ся сам написал купчую и передал ее Бэню. Хэ И тоже остался доволен сделкой и одарил Бэня десятью лянами, а Дайаня и Ван Цзина тремя лянами каждого. — Этих малых не стоило бы баловать, — заметил Симэнь. — Ничего, на сласти пригодятся, — отвечал Хэ И. Приказчик и слуги земными поклонами поблагодарили придворного. Тот велел их угостить. — Я вам очень признателен, сударь! — Хэ И поклонился Си- мэню. — Что вы, ваше сиятельство! — воскликнул Симэнь. — Як вашим услугам. — Надеюсь, вы поговорите с ним, — продолжал Хэ И. — Не мог бы он пораньше освободить дом? Тогда б племянник перевез и семью. — Поговорю, непременно поговорю, — заверил его Симэнь. — Думаю, ждать долго не придется. Пока господин Хэ поживет в управе, а как освободится, так и переедет. А там и семью перевезет. — Уборку и ремонт, думаю, надо будет отложить до нового года, — говорил Хэ И. — Прежде семью переправить. Чего хорошего в управе проживать?! Пока они говорили, настала вторая ночная стража. — Простите, вам, должно быть, пора на отдых, ваше сиятельство, — заметил Симэнь. — Я тоже выпил порядком. Хэ И простился с гостем и направился в дальние покои, а Хэ Юншоу заказал музыку и посидел немного с Симэнем за столом. После метания стрел в вазу они поднялись. Вместе прошли в задний сад, где прямо на северной стороне располагалась библиотека из трех комнат. С одной стороны от нее возвышалась белая стена, с другой стороны к ней примыкала терраса среди стройных ив. Рядом красовалось озерцо с причудливыми камнями по берегам, кругом в больших вазах — цветы и декоративные деревца. 196
В библиотеке ярко горели красные свечи. Парчовые шторы и низкие ширмы с позолотой отделяли ложе. Пышную высокую постель закрывал полог. Кругом царили порядок и тишина. Были низко спущены занавеси. В жаровне горел уголь, всюду стояли дорогие вазы. Из курильниц струилось благоухание ароматных трав и мускуса. Хэ Юншоу все еще беседовал с Симэнем. Мальчик-слуга подал чай, после которого они расстались. Симэнь приблизился к жаровне и, сняв шапку и халат, лег спать. Ван Цзин с Дайанем ушли в пристройку, где устроились накануне. Симэнь разулся и потушил свечи. Он был пьян. Не спалось ему под парчовым одеялом на шелковой постели. Луна заливала крапленую золотом кровать, отделанный собольим мехом узорный полог, освещала жаровню. Симэнь долго ворочался с боку на бок. Слышно было, как где-то вдали падали капли в клепсидре. Безмолвие царило под сенью цветов. Лишь шелестел по оконной бумаге холодный ветер. Давно Симэнь покинул родной дом. Только хотел он кликнуть Ван Цзина, чтоб тот лег с ним рядом, как за окном послышался тихий женский голосок. Симэнь накинул платье и спустился с кровати. Он сунул ноги в туфли и осторожно приоткрыл дверь. Перед ним стояла Ли Пинъэр. Ее так красила высокая прическа и едва заметные следы румян. Столько изящества было в ней, хотя одета она была в старое белое платье, совсем гладкое, без узоров. Когда она неслышно переступала лотосами-ножками, приближаясь к Си- мэню, из-под нижней юбки выглядывали бледно-желтые чулки и малюсенькие туфельки. Она встала, освещенная солнцем, и Симэнь ввел ее в спальню, обнял и заплакал. — Как ты здесь очутилась, нерасстанная моя? — спрашивал он. — Дом подыскивала, — отвечала она. — Пришла сказать: нашла я дом. Давай туда переберемся. — Где ж он? — поспешно спросил Симэнь. — Тут, совсем рядом. С Большой улицы на восток повернуть. Как раз посередине Котельного переулка. Симэнь обнимал и ласкал Пинъэр. Они легли и отдались любви. Когда они вдоволь насладились, Пинъэр стала поправлять платье, потом прическу. Она медлила, отдаляла момент расставания. — Запомни, дорогой мой! — заговорила она поучительно. — Не гуляй по ночам! Раньше домой приходи. Смотри, неровен час, погубит тебя насильник. Гляди, крепко запомни, что я тебе говорю! Предупредив Симэня, Пинъэр опустила руки и пошла, увлекая его за собою. Они вышли на Большую улицу. Было светло как днем — так ярко светила луна. 197
И в самом деле, стоило им свернуть на восток, как за аркой показался небольшой переулок, а пройдя немного, они очутились перед белыми двустворчатыми воротами. — Вот и мой дом, — указывая пальцем, сказала Пинъэр. Она опустила рукава и вошла в ворота. Симэнь поспешил за ней, хотел было удержать ее, но тут же очнулся. То был сон. В окно светила луна, колыхались тени цветов. Симэнь рукою коснулся постели. Она была сыра от любовной влаги. Одеяло еще благоухало. Он еще ощущал сладостное прикосновение ее уст. От одного сознания вечной разлуки его терзала неизбывная скорбь. Да, Все хорошие вещи в этом мире так хрупки, Как игра облаков и глазури на кубке. Тому свидетельством стихи: В дымке яшмовый чертог, в нитях инея халат; Тусклы месяца лучи, душу сонную страшат. Безотрадно одному на холодном ложе спать. Зябнущего петуха на рассвете не слыхать... Симэнь долго ворочался, напрасно ожидая первых петухов. До рассвета, увы, было еще слишком далеко. Наконец он погрузился в сон. С раннего утра поднялся мальчик-слуга и с горячей водою и полотенцем стал дожидаться пробуждения гостя. Ван Цзин с Дай- анем помогли Симэню умыться и причесаться. Заваренный с имбирем чай Симэнь и Хэ Юншоу пили вместе. Потом накрыли стол и принесли рисовый отвар. — А его сиятельство не будут завтракать? — спросил Симэнь. — Дядюшка еще в пятую ночную стражу отбыл ко двору, — пояснил Хэ. Немного погодя на столе появились четыре тарелки с закусками и четыре блюда горячих мясных кушаний. Симэнь и Хэ Юншоу сели за стол, окруженные горящими жаровнями. После рисового отвара подали мясные фрикадельки, пельмени и заправленный яйцом легкий суп. Пока они завтракали, велено было готовить коней. Хэ Юншоу и Симэнь Цин в парадных одеяниях, сопровождаемые свитой слуг, с утра нанесли визит в Военное ведомство, после чего Хэ вернулся домой, а Симэнь направился в буддийскую 198
обитель Поддержки государства с намерением почтить настоятеля Чжиюня. Настоятель пригласил гостя на монашескую трапезу, но Си- мэнь отведал лишь немного сластей, а остальное роздал своим слугам. Дайань достал кусок расшитого золотом атласа, который и был поднесен Чжиюню. С Восточной улицы Симэнь повернул к секретарю Цую, желая повидаться с Ся Лунси. Но когда они проезжали по Котельному переулку, как раз посередине ему предстал дом с двустворчатыми белыми воротами — точь-в-точь какой он видел во сне. — Узнай-ка вон у той торговки соевым творогом, кто живет в этом доме, — наказал потихоньку Дайаню Симэнь. — Это дом командующего Юаня, — отвечала торговка. Симэнь невольно вздохнул от изумления45. Когда добрались до секретаря Цуя, Ся Лунси отправлялся нанести визит и слуги уже вывели ему коня, но, заметив Симэня, Ся велел им привязать коня, а сам провел гостя в залу. После положенных поклонов и приветствий Симэнь велел Дайаню подать лист подношений, в котором значились кусок расшитого золотом темного бархата и кусок узорного атласа. — Простите, сударь, что не поздравил вас первым, — говорил Ся Лунси. — Сердечно благодарю за внимание и за хлопоты с домом. — Его сиятельство Хэ попросил меня подыскать дом племяннику, — объяснил Симэнь. — Ия, памятуя наш разговор, предложил ваш дом. И, представьте себе, он сразу решил, что дом подойдет, и мне ничего не оставалось, как послать за счетом. Он сразу же согласился дать обозначенную сумму. Впрочем, это и похоже на придворного! Им вынь да положь. Тут же и договорились. Так что вам, ваше сиятельство, я считаю, тоже повезло. Они громко рассмеялись. — Да, мне еще надо будет засвидетельствовать почтение Хэ Тяньцюаню, — проговорил Ся. — Он отбывает вместе с вами? — Да, со мной, — отвечал Симэнь. — Семью перевезти собирается немного попозже. Дядюшка его очень меня просил поторопить ваше сиятельство по возможности пораньше освободить дом. Он бы тогда семью перевез. Пока в управе придется остановиться. — Я его не заставлю долго ждать, — заверил Ся Лунси. — Как только найду дом, сразу же возьму семью. Думаю, в следующем месяце, не позднее. 199
Симэнь стал откланиваться и перед уходом оставил секретарю Цую свою визитную карточку. — Посидели бы, сударь, — говорил Ся. — Простите, но я сам тут в гостях... Он проводил Симэня. Тот вскочил на коня и отбыл к Хэ Юн- шоу, где его давно ждал обед. Симэнь рассказал о визите к Ся Лунси. — Дом он в следующем месяце обещал освободить, — заключил Симэнь. — Как я вам признателен за великую услугу! — благодарил его обрадованный Хэ Юншоу. После обеда они остались в зале поиграть в шашки. Вдруг появился слуга и доложил: — От господина Чжая посыльный с подношениями. Их доставили было секретарю Цую, потом сюда. Слуга вручил красную визитную карточку, в которой значилось: «Сим подношу кусок тканного золотом атласа, кусок нанкинского узорного шелка, свиную тушу, барана, два жбана вина придворного изготовления и две коробки сластей. С нижайшим поклоном и почтением сват Чжай». — Доставил же я опять хлопот почтенному господину Чжаю, — заметил Симэнь при виде посыльного и, приняв подарки, вручил ответную карточку с благодарностью. Посыльный был награжден двумя лянами серебра, носильщик с коромыслом — пятью ЦЯНЯМИ. — Я тут не у себя дома, — добавил Симэнь. — Прошу прощения, что не могу должным образом почтить господина дворецкого. — Я не смею принять вашей награды, сударь, — проговорил слуга. — Бери, на чарку вина пригодится, — заключил Симэнь. Слуга отвесил земной поклон и принял серебро. — Сестра просила меня повидаться с племянницей Ай- цзе, — обратился к хозяину стоявший рядом Ван Цзин. — Гостинцы передать наказала. — Что за гостинцы? — поинтересовался Симэнь. — Две пары туфелек собственного изготовления. — Всего-навсего? — удивился Симэнь. — Нет, так идти неудобно. — Симэнь подозвал Дайаня. — Достань из моего чемодана две банки печенья-розочек, положи в разрисованную золотом ко¬ 200
робку и передай с визитной карточкой Ван Цзину. Переоденься в темное платье и ступай с ним навестить Айцзе. Однако не о том пойдет речь. Симэнь написал визитную карточку и послал в знак благодарности секретарю Цую баранью тушу и жбан вина, а присланные ему свиную тушу, жбан вина и две коробки сластей отнес в дальние покои, чтобы отблагодарить Хэ И. — Сударь, мы же как одна семья! — воскликнул благодарный Хэ И. — К чему вы беспокоились?! А теперь расскажем пока о Ван Цзине. Подошел он к дому дворецкого Чжая и сказал о намерении повидаться с Хань Айцзе. Ван Цзина провели во внешнюю залу. Появилась Айцзе. Повзрослевшая и похорошевшая, похожая на стройное деревцо, украшенное яшмой и нефритом, она мало чем напоминала прежнюю Айцзе. По ее распоряжению накрыли стол. Угощая Ван Цзина вином и закусками, она заметила, что дядя слишком легко одет, и поднесла ему отороченный соболем небесно-голубой полотняный халат, а также пять лянов серебра. Ван Цзин, вернувшись, рассказал о встрече Симэню, и тот остался очень доволен. Симэнь и Хэ Юншоу играли в шашки, как вдруг послышались окрики. Свита разгоняла с дороги зевак. — Его сиятельство Ся пожаловали, — доложил привратник и протянул две визитные карточки. Симэнь Цин и Хэ Юншоу поспешно надели халаты и шапки и вышли в залу, где приветствовали Ся Лунси. Хэ благодарил Ся по случаю приобретения дома. Ся поднес Симэню и Хэ Юншоу по куску атласа и жбану вина. Те долго отказывались и благодарили его, но потом приняли подарки. Десять лянов серебра достались Бэнь Дичуаню, Дайаню и Ван Цзину. Они сели. Подали чай. Завязался разговор. — Могу я выразить почтение его сиятельству? — спросил Ся Лунси. — Дядюшка, к сожалению, отбыл во дворец, — отвечал Хэ Юншоу. — Передайте, пожалуйста, мою глубокую признательность его сиятельству, — говорил Ся, оставляя визитную карточку. — Прошу прощения, что не нанес визита раньше. 201
Ся Лунси стал откланиваться. Хэ Юншоу отправил ему с посыльным кусок вытканного золотом атласа, но не о том пойдет наш рассказ. Близился вечер. Хэ Юншоу опять устроил Симэню угощение в теплом павильоне в саду. Пока они пировали, им пели певцы. Разошлись во вторую ночную стражу. Оставаясь под впечатлением сна, Симэнь распорядился, чтобы Ван Цзин перенес свою постель к нему в библиотеку. Слуга устроился на полу, но ночью Симэнь позвал его к себе на кровать. Нагие, они лежали обнявшись. Их уста благоухали. Симэню были сладостны поцелуи слуги. Да, Когда к Инъин приблизиться не в состояньи — То и Хуннян сойдет, чтоб утолить желанье^. Так и кончился тот вечер. На другой день Симэнь встал в пятую ночную стражу, и вместе с Хэ Юншоу они отправились на высочайшую аудиенцию. До открытия Восточных ворот они находились в Зале Ожидания, потом проследовали внутрь. Только поглядите: Редеют звезды, близок час рассвета. Звенит подвесок яшма во дворцах, Угасла первая звезда-комета, Мечи и копья прячутся в цветах. Не высохла роса, а ветки ив Уж шелестят о стяги и знамена. Встает заря, покой благословив, И Государь взирает благосклонно. Чиновники стоят в рассветной дымке, Читая радость на Его челе. Лиловый пар Пэнлая^ вьется зыбкий — Благой эфир заоблачных полей. Немного погодя послышался мелодичный звон колокольчиков. Открывались ведущие к трону Девять ворот. Когда отверзлись Небесные врата, взору предстало в полном величии парадное облачение государя. То было царствие мира и благоденствия, эпоха счастливых знамений. После жертвоприношений Сын Неба воро¬ 202
тился из Южного предместья столицы, и все чины, гражданские и военные, собравшись в правительственном дворе, ожидали аудиенции. Ударили в колокол. Сын Неба вышел из Тронного дворца и проследовал в залу Высокого Правления, чтобы принять поздравления от верноподданных Империи. Взвились благоуханные шары, поднялся занавес. Величественное зрелище открылось взору! Только поглядите: Веет царственный ветер, чист и спокоен. Расстилается жизни тепло над землей. Прекрасное светит на небе солнце. Там, высоко, паров животворных густеют громады. Тут в дымке таятся терем феникса и палата дракона. Мгла рассеется, и разольется повсюду благовещих паров аромат. Когда же хлопьями повалит снег, тысячи жемчужных нитей обовьют дворцы. Вспыхнут ожерелья цветами утренних зорь. Блистают золотом и бирюзою залы Счастья Великого, Полного Счастья, Достоинств Изящного Слова и Собранья Мудрецов. Один другого великолепнее и краше дворцы Яснонебесный и Солнцем Освещенный, Покоя Чистого, Покоя Неземного и Благовещего Соединения Светил. Всеми красками переливаются, слепят глаза. В тени прохладной красуются резные балюстрады и мраморные ступени. Клубится, стелется густой туман. Плотно окутывает золоченые стропила и расписные балки. В желтых дворцах струится из курильниц дорогих благоуханье нежное алоэ и сандала. В красной галерее и на террасе с яшмовым крыльцом светло-светло от ярко горящих узорных свечей. Чу! Три удара громовых большого барабана возвестили о начале дня. В мелодичный колокол ударили сто и восемь раз. Скрестились с лязгом мечи и трезубцы. Драконовы знамена развеваются тут и там со свистом. Телохранители-гвардейцы несут круглые, квадратные зонты. Высоко подняты одни, другие — чуть пониже. В золотой экипаж и нефритовый впряжены слоны. Их эскортируют войска. А поглядите вон туда! Стражи с оружием наготове идут рядами по два, по три. Плывет, качаясь, море опахал драконовых и вееров. Скачут стройные отряды всадников — яшмовая сбруя, седла золотые. Горделива поступь холеных коней. Шествуют парами слоны. Одни с коробками для стрел и луков, другие в колесницы впряжены. Они могучи и страшны. Охранных войск полководцы, силачи и великаны, заткнут за пояс небесных духов. За подвиги облаченные в броню золоченую грозные демоны — личная стража в строгом строю. Расшитая парча, на по