НЕВЕЛЬСКИЙ
СБОРНИК
10
АССОЦИАЦИЯ РАБОТНИКОВ МУЗЕЕВ РОССИИ КОМИТЕТ ПО КУЛЬТУРЕ АДМИНИСТРАЦИИ ПСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ АДМИНИСТРАЦИЯ НЕВЕЛЬСКОГО РАЙОНА ЦЕНТР ПРАВОВОЙ ПОМОЩИ ИМ ГАРОЛЬДА И СЕЛЬМЫ ЛАЙТ МУЗЕЙ ИСТОРИИ НЕВЕЛЯ
НЕВЕЛЬСКИЙ СБОРНИК
Статьи, воспоминания
Выпуск 10
По материалам Одиннадцатых Невельских Бахтинских чтений {1-4 августа 2004 г.)
Санкт-Петербург «АКРОПОЛЬ» 2005
Издание осуществлено при поддержке Международного благотворительного фонда имени Д. С. Лихачева
Редакционная коллегия:
М. А. Доммес
Б. Ф. Егоров
А. М. Кузнецов
Л. М. Максимовская (ответственный редактор)
На обложке: Невель. Здание бывшей женской гимназии, в которой работали М. М. Бахтин, М. И. Каган, Л. В. Пумпянский. Фото Л. Кузьменко. 2004 г.
ISBN 5-86585-063-6
© Музей истории Невеля, 2005
© Издательство «Акрополь», 2005
Чтобы не пропало главное...
Выход в свет десятого выпуска Невельского сборника — повод для подведения некоторых итогов и выражения благодарности тем, кто участвовал в издании, и тем, кто поддерживал его.
Сборник оказался нужным и авторам, и читателям. Сколько мы видели за эти десять лет исчезающих изданий и распавшихся издательств! Мы благодарны бессменному директору издательства «Акрополь» Л. Е. Миллеру, работающему с Музеем истории Невеля с 1993 г. и выпускавшему сборники, несмотря на известные всем трудности. Спасала наша общая убежденность в том, что сборник необходим. На его долю выпала честь представить наследие Невельского круга, дать возможность читателю познакомиться с неизвестными страницами российской истории и культуры.
Невельский сборник имеет более двадцати постоянных авторов. Среди них Анатолий Михайлович Кузнецов, который ведает у нас «юдинской частью», Наталия Лазаревна Дунаева, строго придерживающаяся «невельской» тематики; Виталий Львович Махлин, Николай Иванович Николаев, Олег Ефимович Осов-ский, Владимир Иванович Лаптун, Николай Леонидович Васильев, Николай Алексеевич Паньков, Ким Су Кван, Богуслав Жилко, Стефано Гардзонио, Елена Леонидовна Куранда — ведущие «бахтинской темы». Неоценим вклад Бориса Федоровича Егорова, сразу и безоговорочно поддержавшего наши инициативы — проведение Бахтинских чтений и издание ежегодного сборника.
Бесценные архивные находки нашли свое место в работах Марины Александровны Доммес, Александра Александровича Бовкало. М. А. Доммес кроме того ответственный и целеустремленный составитель именных указателей к сборнику. Не всегда удается издать указатели вовремя по разным причинам, но это не означает, что мы не понимаем всей важности этой составной части сборника.
Музыковедческие темы блестяще представлены в работах Константина Владимировича Зенкина, Ирины Александровны Богомоловой, Габриэль Лойпольд и Катарины Раабе, Андрея Федоровича Хитрука, Марины Геннадиевны Долгушиной. Конечно, музыкальное творчество Марии Вениаминовны Юдиной — главный предмет исследований в этой области. Вдохновитель этих трудов, А. М. Кузнецов без устали занимается благородным делом привлечения авторов к исследовательской работе, к писанию воспоминаний. Большинство мемуаристов, чьи работы нашли свое место в Невельских сборниках, были «мобилизованы» именно Анатолием Михайловичем.
5
Невельский сборник предоставил свои страницы для первых публикаций замечательных воспоминаний Юдифи Матвеевны Каган, Веры Вениаминовны Юдиной, Марины Анатольевны Дроздовой, Ольги Сергеевны Никитиной-Трубачевой, Ильи Кирилловича Сафонова, Якова Сергеевича Назарова, Михаила Николаевича Максимовского, Бориса Борисовича Звягина, Олега Николаевича Абакумова, Константина Михайловича Эфрона и многих других. Нам принадлежит и честь первых публикаций эссе Олега Алексеевича Гостева, воспоминаний учеников Эльги Львовны Линецкой, статей Аниса Хабибовича Вафы, Владимира Гитина и наших лондонских авторов Майкла Роуза и Пола Марша.
Невозможно перечислить всех авторов, чьи работы увидели свет на страницах Невельских сборников. Кропотливая работа «невельских» исследователей выносит на поверхность сокровища, о существовании которых мы и не подозревали.
Местом встречи авторов Невельских сборников стали ежегодные Невельские Бахтинские чтения. «Главными героями» статей и публикаций, входивших в состав Невельских сборников, были М. М. Бахтин, М. В. Юдина, Л. В. Пумпянский, М. И. Каган, Э. Л. Липецкая и... Невель. Уютные улочки, меланхолические воды Невельского озера, музей в здании бывшей почтовой станции, наполненные теплой духовностью храмы и великолепные леса в окрестностях. Не правда ли, когда мы слышим «Невель», то звук этот полон для нас и шума истории, и цитат из классической музыки, и любви, которой пронизаны отношения между ним и его бывшими и настоящими жителями? «И город прекрасный...» — говорил М. М. Бахтин.
Наверное, не все в сборниках было удачно — судить читателям.
Мы ничего не обещали и ничего не декларировали, мы даже и не мечтали увидеть десятый выпуск. Сборник сложился благодаря творческому энтузиазму, профессионализму, чувству долга перед российской историей и культурой замечательных исследователей и мемуаристов, которые составили себе труд позаботиться о том, чтоб не пропало главное...
Особая благодарность тем, кто поддерживал издание: комитету по культуре администрации Псковской области, фонду Сороса, фонду развития еврейских общин России и Украины (директор Мартин Хорвиц), Центру правовой помощи имени С. и Г. Лайт (директор Л. А. Львов), Международному благотворительному фонду имени Д. С. Лихачева (директор А. В. Кобак, координатор О. Л. Лейкинд).
Директор Музея истории Невеля Л. Максимовская
К БИОГРАФИИ М. В. ЮДИНОЙ
М. В. ЮДИНА
«Мне и было отмщено...»
Перед нами свидетельство из первых рук того, без преувеличения, трагического факта, как музыканта с мировым именем, М. В. Юдину, отлучили от Ленинграда за 9 лет до ее смерти. Город, который она называла «второй родиной», который боготворила, до самой кончины Марии Вениаминовны больше ни разу не услышал золотую медалистку и лауреата премии Антона Рубинштейна (1921) своей консерватории в больших открытых концертах. Собственно, факт этот давно известен, и даже в деталях, как и имена тех, кто не дал Марии Вениаминовне вернуться в город на Неве, и тех, кто не заступился за нее (а мог бы), но прямые ее слова о том, как всё это случилось тогда, мы встречаем впервые (хотя в письмах Марии Вениаминовны 1961 и 1962 г. жалобы и гнев, разумеется, слышатся). Конечно, и в Москве ее положение было незавидным, с 1963 по 1966 г. она вообще была официально изгнана со всех концертных площадок, но иногда делала доклады (по милости преданных друзей) в научных институтах, домах творчества, музеях и музыкальных школах, но все же до трагедии с переломами и ушибами после того, как попала под машину 19 июня 1969 г., с того же 1966 года, после опять же официального разрешения, смогла дать несколько в полном смысле исторических концертов. В Ленинграде же после 1962 г. (два коллективных концерта, посвященных И. Ф. Стравинскому в январе и октябре (см. о них примечания 4 и 5), она больше не играла. Помнится, какие настойчивые усилия делал в 1965 году композитор и друг М. В. Юдиной С. М. Слонимский, чтобы умилостивить руководство Ленинградской Филармонии, чтобы Мария Вениаминовна непременно была вызвана, приглашена для игры перед ленинградцами (то же пытался делать В. М. Богданов-Березовский и некоторые другие друзья М. В. Юдиной). Нет! Роковая стена не поддалась, исполнительницу «формалистической» музыки и вообще человека «непредсказуемого», Юдину, чванливое музыкальное начальство больше не пустило в Ленинград. Это была, конечно, злая месть за стремление гения к свободе творчества.
Собственно, только год М. В. Юдина показывала в Ленинграде свои новые программы, с осени 1960-го по осень 1961-го. Они запомнились навсегда, и в воспоминаниях о Юдиной, позднее написанных, о них речь идет, да и в воспоминаниях самой Марии Вениаминовны об одном из концертов написано, с объяснением, почему ее не вызывает Ленинград — причем она ссылается на... 66-й сонет Шекспира. А за месяц до смерти, как видим, вспомнила опять о той
9
М. В. Юдина
вопиющей несправедливости, сокрушенно воскликнув: «Каково?!» (подчеркнула этот свой возглас).
Публикуемый этот, совершенно самостоятельный, фрагмент хранится в НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 5, ед. хр. 9, лл. 1-3. Старая орфография и в нем исправлена на современную, все прочие индивидуальные приметы стиля М. В. Юдиной сохранены.
Вступление, публикация и примечания А. М. Кузнецова
11 лет назад1 (подумать только! грозен этот «Бег времени!,.»2 —) состоялись многие мои концерты именно Современной и Новой музыки в Ленинграде в разных залах, в громадном новом зале у Финляндского Вокзала, в Доме Композиторов, что в особняке Монферрана на Морской (— улице Герцена), потом и в залах Филармонии. Чего мы только не играли! ! «Мы» — это я, М. В., мои партнеры на втором фортепьяно — Марина Дроздова и Виктор Деревянко, скрипач Виктор Пикайзен, артисты оркестра на ударных инструментах Валентин Снегирев и Руслан Никулин, — играли Стравинского, Бартока, Хиндемита, Веберна, Берга, Кше-нека, Волконского, Богданова-Березовского, Шостаковича, всё прекрасное, знаменитое, искрящееся, бурное, трагическое, размышляющее — при полных залах и аншлагах... В начале этой серии концертов и появился молодой композитор Борис Тищенко. Я учила его труднейшую и новую 3-ью сонату. [Он] посвятил и подарил мне эту сонату. Мы виделись и музицировали... За это время он, Тищенко, женился на дивной Насте Браудо3, красавице и органистке. Ис[ай] Александрович] Браудо играл в концертах его Прелюдии. Родился сын Митенька. [...] Но года через 2 всё кончилось, сперва в чванной филармонии, затем и в других залах4. Правда, за это время, т. е. позже состоялся и приезд Игоря Федоровича Стравинского с супругой Верой Артуровной и Робертом Крафтом5. [Прошли] обе мною открытые Выставки жизни и творчества Стравинского в «Малеготе» и в Доме Композиторов6... Но когда публика упорно не уходила после одного моего концерта в зале имени Глинки7 и я уже несколько раз играла «на бис», — я снова выхожу — а все сидят!!.. «Вы всё еще сидите», — спрашиваю я; все снова аплодируют! Тогда я говорю: «в таком случае я почитаю Вам стихи», и обращаюсь к директрисе зала, одной из бывших моих слушательниц (лекции «блокадного» лета в ЛГК) Ирине Николаевне Семеновой8 — мол, разрешает ли она; она кивает головой. И я читаю снова Заболоцкого «Вчера о смерти размышляя», а потом Пастернака «Уроки английского», и снова бурная встреча...
10
«Мне и было отмщено...»
Но по чьей-то тупости мне и было отмщено и мои выступления в Ленинграде прекратились... Каково?!
Москва, 21. Х-70, вечером
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Точнее — не 11, а 10 лет «назад», если вести отсчет от даты этой записи (21 октября 1970 г.). Началом исполнения «новой музыки» в Ленинграде следует считать концерт 15 октября 1960 г. в Ленинградском Доме композиторов. В клавирабенде этого дня М. В Юдина исполнила Десять прелюдий из цикла «Портреты друзей» Богданова-Березовского, Третью сонату Хиндемита, Вторую сонату Шостаковича, Вторую сонату Кшенека и Сонату (1924 г.) Стравинского. (Надо учитывать, что Мария Вениаминовна никогда не скрывала, что эти сочинения относятся к «новой музыке»... 30-летней давности. Но очень любила их). В Москве в 1957-1959 гг. прорыв к «новой музыке» был более эффектным — Юдиной был сыгран уже и Концерт для фортепиано, духовых, контрабасов и литавр Стравинского (дирижировал Г. Н. Рождественский), и все сочинения Волконского, в которых она могла участвовать: Квинтет и Альтовая соната, и, разумеется, посвященная ей додекафонная пьеса для фортепиано «Musica stricta. Fantasia ricercata».
Второй, не менее яркий концерт прошел в новом Ленинградском концертном зале у Финляндского вокзала 29 декабря 1960 г. Именно в нем приняли участие любимые ученики М. В. Юдиной М. А. Дроздова (Соната для 2-х фортепиано Хиндемита) и В. П. Деревянко (Концерт для 2-х фортепиано, 1935 г. Стравинского). М. В. Юдина играла также Четвертую сонату Прокофьева. Вторую сонату Шостаковича и Серенаду Стравинского.
В 1961 г. демонстрация «новой музыки» в Ленинграде М. В. Юдиной была продолжена, но оборвалась после концерта 19 ноября того же года, о котором она пишет сама, не называя даты.
2	Скрытое упоминание книги стихов А. А. Ахматовой «Бег времени», изданной в 1965 году. «Бег времени» для М. В. Юдиной — формула «того потока бытия, что Анна Ахматова обозначила “Бегом времени”» (сказано в статье «Шесть интермеццо Иоганнеса Брамса» (см.: «Мария Юдина. Лучи Божественной Любви. Литературное наследие», М.; СПб., 1999. С. 249). Редко вообще цитируя Ахматову, Юдина эту формулу употребляла в письмах все же довольно часто, дав ей новую жизнь, например, в письме к Т. Ф. Фоогд-Стояновой 22 февраля 1964 г. пишет о «все меняющемся беге времени», И. И. Блажкову — о «течении (вернее — беге, беге безумного Presto!..) жизни». (Поразительна эта замена «времени» обозначением музыкального темпа!) Есть и другие примеры. Не имело ли неудержимое, «фаустовское» влечение М. В. Юдиной к «новой музыке» еще одну причину: понять свое место в этом «беге времени», беге, который подхватил с середины XX века все на свете, а музыку, как временное искусство, быть может, более всего. Участвовать для нее и означало — понять и, может быть, попытаться остановить этот бег в сочинениях сакрального типа, обращенных к Вечности — вопреки быстротекущему времени. Но их, так ею ожидаемых, она не встретила у композиторов нового поколения. (Поразивший ее «Реквием» Локшина был написан, что понятно, не для пианиста.)
11
М. В. Юдина
3	Анастасия Исаевна Браудо (р. 1942) — органистка, первая жена композитора Б. И. Тищенко, дочь друга и единомышленника М. В. Юдиной, органиста Исая Александровича Браудо (1896-1970).
4	Произошло это не через два года, а через год. Последний концерт М. В. Юдиной в рамках Ленинградской Филармонии состоялся именно 19 ноября 1961 г. Дважды она играла в Ленинграде в 1962 г. — в сборном концерте, посвященном 80-летию И. Ф. Стравинского, 10 января в Ленинградском Доме композиторов, и там же в концерте 6 октября в честь присутствовавшего Стравинского. Во всех остальных залах концерты М. В. Юдиной прекратились до 19 ноября 1961 г.
5	И. Ф. Стравинский прилетел из Москвы, где он уже находился с 21 сентября 1962 г., в Ленинград 4 октября, вернулся поездом в Москву утром 10 октября. М. В. Юдина все эти дни находилась рядом с ним, кроме 7 октября, когда выехала в Москву, чтобы сыграть в Колонном зале Концерт для фортепиано и духовых Стравинского с дирижером Р. В. Матсовым, жалела, что автор не услышит это исполнение. Той же ночью выехала обратно в Ленинград.
Роберт Крафт (р. 1923) — американский дирижер и музыковед, в те годы секретарь и биограф И. Ф. Стравинского.
6	Объем материалов, собранных М В. Юдиной для выставки «Жизнь и деятельность И. Стравинского», первоначально предполагавшейся только в Малом театре оперы и балета («Малегот» — название, закрепившееся с довоенного времени), был так велик, что основная его часть была показана в Ленинградском Доме композиторов, меньшая в театре. Игорь Стравинский был на выставке в Доме композиторов 6 октября перед концертом в его честь и выразил свое восхищение работой М. В. Юдиной и ее помощников. Посещение Стравинским выставки и концерта, его общение с М. В. Юдиной описаны племянницей композитора Ксений Юрьевной Стравинской в ее книге «О И. Ф. Стравинском и его близких» (Л., 1978. С. 143-146).
М. В. Юдина возвращалась со Стравинскими и Крафтом в Москву вечером 9 октября в одном поезде (с ней ехал и ее друг дирижер И. И. Блажков). Провожала их при отлете из Москвы. Следует привести текст дарственной надписи на фотографии, подаренной композитором М. В. Юдиной в день отъезда из России: «Дорогой, оч[ень] дорогой М. В. Юдиной — до скорого свидания и с поцелуем от И. Стравинского. Окт[ябрь] 11 1962 Москва» (архив Я. С. Назарова).
7	Имеется в виду упоминавшийся концерт 19 ноября 1961 г. в Малом зале имени Глинки (Ленинградской филармонии). Его программа (поистине программа — шедевр): Бетховен — 33 вариации, Стравинский — Соната (1924 г.), была повторена ее I часть, Кшенек — Вторая соната, Веберн — Вариации ор. 27 (были сыграны дважды), Волконский «Musica stricta. Fantasia ricercata» (также сыграна два раза). В заключение М. В. Юдина прочитала названные ею стихотворения Заболоцкого и Пастернака. Концерт был триумфальным.
8	Ирина Николаевна Семенова, пианистка и музыкальный деятель, слушала лекции М. В. Юдиной в блокадном Ленинграде летом 1943 г. Всегда оставалась добрым другом Юдиной.
12
М. В. АЛПАТОВ (Москва)
Отзыв о переводах профессора] М. В. Юдиной с немецкого и французского
Этот документ красноречиво дополняет наши представления об уровне литературной работы Марии Вениаминовны, подтверждает их высокий уровень. Под пером такого авторитета, как Михаил Владимирович Алпатов (1902-1986), историка искусства, академика, блестящего эрудита, отзыв приобретает особую весомость. К М. В. Алпатову Мария Вениаминовна обратилась за такого рода бумагой, готовясь издать свои переводы, законченные (среди них перевод VIII «Элегии из Дуино», выполненный еще в 1949 г.) или же еще только подготавливаемые. Отзыв предназначался для издательств, с которыми ближе к середине 1960-х годов Мария Вениаминовна стала вести переговоры об издании переводов, а позднее и намеченных ею статей и воспоминаний. Она вообще предполагала, что ее «вторая профессия» (переводчика) сможет стать первой, когда ей запретят играть столько, сколько она хотела бы и могла.
Возможно, в архивах музыкальных издательств найдутся машинописные копии с этого рукописного текста М. В. Алпатова, в двух местах слегка выправленного М. В. Юдиной. К сожалению, сама Мария Вениаминовна не дожила до того момента, когда ее переводы вышли в свет, произошло это почти через три десятилетия.
Добавим также, что М. В. Алпатов после смерти М. В. Юдиной написал о ней теплые воспоминания, неоднократно публиковавшиеся. В них речь идет и о литературных занятиях М. В. Юдиной. О ее переводах писал ей и в письмах, когда она просила его совета.
Особо — о переводах с французского. Мария Вениаминовна не знала французского языка так хорошо, как знала немецкий. Она брала уроки французского языка у своего друга Г. И. Семенова, собиралась заниматься и с Н. К. Бруни. Когда приезжал в Москву американский дирижер Леонард Бернстайн, она, не зная английского, говорила с ним по-французски, но с Пьером Булезом говорила не по-французски, а только по-немецки. Что касается литературных текстов, то мы имеем одно точное указание самой М. В. Юдиной, что в конце 1963 — начале 1964 года она переводила с французского труды по хирургии для лечивших ее в I Градской больнице хирургов — «по дружбе», мечтала переводить труды великого хирурга Рене Лериша, но профессионалы-медики сделали это сами... Скорее всего М. В. Алпатов читал именно ее ранние переводы с французского по хирургии.
13
М. В. Алпатов
Напомним, что «Невельский сборник» в 9-м выпуске уже публиковал материалы о переводах М. В. Юдиной с немецкого. Настоящая публикация является их логическим продолжением. Оригинал отзыва М. В. Алпатова находится в архиве М. В. Юдиной — НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 6, ед. хр. 2, л. 1.
Вступление и публикация А. М. Кузнецова
Я имел возможность познакомиться с рядом неизданных переводов М. В. Юдиной с немецкого и французского текстов самого различного характера: стихи Р. М. Рильке, стихотворные строчки «Страстей по Иоанну» Баха, критические очерки по музыке и изобразительному искусству и т. д. Эти работы М. В. Юдиной заслуживают внимания и представляют большой интерес.
В своих переводах М. В. Юдина проявляет не только знание языков (особенно совершенно с немецкого), но уменье глубоко вникнуть в самый предмет, в стилистические особенности текста. Естественно, что М. В. Юдиной, как всякому переводчику одно удается больше, другое меньше, но можно не сомневаться в том, что взявшись за переводческую работу, она и в этой области сумеет сделать очень много ценного и полезного для нашей культуры.
Действительный Член Академии Художеств СССР профессор-доктор М. Алпатов
24 июля 1964 г.
«Но дух сильнее материи...»
Письма М. В. Юдиной к И. Н. Медведевой
Мария Вениаминовна Юдина посвятила несколько, быть может, самых сердечных страниц своих воспоминаний и писем семье Томашевских — ее главе, выдающемуся пушкинисту Борису Викторовичу Томашевскому (1890-1957) и его жене, литератору Ирине Николаевне Медведевой (Томашевской) (1903-1973). Была близко знакома она и с семьей также известного филолога Н. Б. Томашевского (1924-1992), как и с ныне здравствующей мемуаристкой 3. Б. Томашевской... Объединял их тот самый «пир дружбы», на котором так любила бывать Мария Вениаминовна, тем более, что в этот «пир» были вовлечены другие общие друзья, наши выдающиеся современники, скажем, Н. П. Анциферов, которого М. В. Юдина познакомила с Б. В. Томашевским в доме Е. Н. Салтыковой, у которой во время войны, и немного после нее, жила сама, и М. М. Бахтин, на рукопись диссертации которого Борис Викторович написал отзыв, быть может, также решивший судьбу самой защиты во все еще профессионально трудном для Бахтина 1946 году (отзыв опубликован Н. А. Паньковым в его журнале «Диалог. Карнавал. Хронотоп». 1993. № 2-3. С. 118-119). Дружба, духовное общение — главные связующие нити между М. В. Юдиной и Томашевскими, но были и другие... Рассказ о них был бы велик. Сильные отголоски их, этих других связей, находим в письмах М. В. Юдиной к И. Н. Медведевой (НИОР РГБ, Ф. 645, карт. 42, ед. хр. 22). Удивительно, как приближают они к нам самого Б. В. Томашевского, которого М. В. Юдина в письмах к другим своим друзьям называла «поистине дивным человеком», «в высокой степени замечательным человеком», и, конечно же, адресата — И. Н. Медведеву. Впечатляющи и мгновенные зарисовки тех, с кем тогда пересекались пути М. В. Юдиной. И еще, также крайне важное: и в этих письмах царит (и господствует) удивительно цельная, как всегда, непостижимо высокая и прекрасная личность Марии Вениаминовны Юдиной.
Старая орфография, которой обычно пользовалась М. В. Юдина, исправлена на новую, пунктуация — авторская.
Публикация, вступление и примечания А. М. Кузнецова
15
«Но дух сильнее материи...»
19 января 1954 г. Москва, Соломенная Сторожка1.
С Новым Годом!
Дорогая Ирина Николаевна!
Всякие события в литературном мире — грустные и веселые — неизбежно обращают мою мысль к Вам, — да и вообще мне давно хочется и написать Вам и повидать Вас!
Вчера мы хоронили Пришвина — ив смерти всегда видишь все лучшее в ушедшем, неповторимые черты человека и, в данном случае, писателя. — Мне пришлось лишний раз пожалеть о том, что со свойственной мне прямолинейностью, я не приняла от него и Валерии Дмитриевны так радушно предложенной мне дружбы — не приняла — по глупости, а мне казалось, — так надо, ибо многие его сочинения напоминали мне:
«Смотри, вдалеке
Волк и ягненок
Плывут в челноке!..»
Но это все пустяки; природу он воспел и за то — хвала ему.
Как всегда — я играла у гроба; говорили немногие, между прочим — «болонка» (В. Инб[ер]), а хорошо говорил Паустовский. — Вдова его [Пришвина], Валерия Дмитриевна, — женщина красочная и необычайная... Гроб выносили и Тихонов и Пастернак среди других, близких.
У последнего с неделю тому назад была и заново очарована его сверкающим мажором, его внутренней гармонией, его не иссякающей новизной и вечной молодостью; он читал дивные новые стихи. (Скоро я их тоже спишу.) Подарил он мне на Н. год [свой перевод] «Фауста». — Ну, Вы сами с Борисом Викторовичем знаете «цену» сему, — но со мной что-то случилось — для меня ушло это произведение, кроме некоторых — для каждой души — не вычитаемых страниц. И тут я-то, с молодых ногтей выросшая на немецкой культуре, — скажу — если уж воплощать зло -— то — грустно, с тоской о добре, как Лермонтов и Врубель и даже мелковатый Сологуб, а не омерзительно-напыщенно, как здесь. И даже в величайших метафизических концепциях сквозят усмешка и — безверие...
Играла я и на вечере памяти Тынянова — вот кого, певца одиночества (как и Шуберт!) я всегда буду оплакивать.-----
А «на досуге» (коего, пожалуй что и нет!) упиваюсь Диккенсом.
Вот и вся моя жизнь — работа по 10-12 часов в день — или за плохим (другого мне, видно, «не заслужить!»..) роялем, или со студентами, топка печи, редкие «вылазки» куда-либо кроме непосредственных обязанностей — напр[имер] на 10-ую [симфонию] Шост[аковича] или упомяну
16
Письма М. В. Юдиной к И. Н. Медведевой
тые литературные события. Мимолетное добрососедское общение с чудесной семьей родственников Мамина-Сибиряка2, сохранившей самобытное уральское своеобразие, — и радость от снега, звезд, закатов и восходов. — И многое множество забот... <...>
То, что я должна Вам 100 р. — я отнюдь не забыла.
От души кланяюсь Вам и Бор[ису] Викторовичу] и Зое3. —
М. В. Юдина
Ник[олай] Павл[ович] [Анциферов]4 здесь посетил меня однажды!
3 сентября 1957 г.
Ирина Николаевна, дорогая!
Я стою перед Вами на коленях и, обливая слезами, целую Ваши руки, охранявшие Бориса Викторовича, несшие этот редкостный Дар чрез все препятствия и невзгоды жизни. — 3 дня, как до меня дошла эта грозная весть5 (мне написал мой брат из Ленинграда) и я не могу опомниться. Я не сразу Вам телеграфировала, я хотела надеяться, что это неправда, — потом я пыталась узнать — где Вы и не захотели ли Вы везти Бориса Викторовича в Ленинград...
Я не могла даже предполагать, что так буду потрясена, мы последние годы, увы, так редко виделись. Теперь образ Бориса Викторовича стоит неотступно передо мной, я слышу его голос, его слова, я не смею прилагать никаких эпитетов о неповторимом и незаменимом его значении и очаровании... Боже мой, Боже мой, — очевидно, — Вы оба были слишком счастливы и это не могло продолжаться вечно...
Простите меня, если мои слова — лишние, но и я чувствую какую-то осиротелость, —- ибо можно было годами не видеться, но всегда было сознание и чувство нравственной и интеллектуальной опоры в существовании, т. е. бытии такого ума и такой совести, как Борис Викторович, в ощущении близости с Вашим домом, его блеском, юмором, радушием, насыщенностью, в излучении, идущем от Вашего счастья!..
Жить одной для Вас будет величайшим подвигом Памяти, Ирина Николаевна, и Вы его понесете для семьи, для его творческого наследия — и всех нас. Простите меня, повторяю, если я говорю не то, но я абсолютно всем существом с Вами.
Ирина Николаевна, отпели ли Вы его? Была ли в Гурзуфе такая возможность? Разрешите мне с близкими и знающими Бориса Викторовича помолиться о нем хотя бы на Панихиде. Я буду искать Николая Павлови
17
«Но дух сильнее материи...»
ча и Клавдию Николаевну6. Я звонила Реформатским7, их никого нет в Москве. Как убит — я знаю — Михаил Михайлович Б[ахтин]8.
Да хранит Вас Заступница Царица Небесная, Милосердная Матерь Божия.
Ваша М. В. Юдина
Р. S. Только сейчас до меня дошли события кончины. Очевидно — в них есть закономерность — ум, фантазия, поэзия, необычайность, свобода, отрешенность — были последним звучанием его земного пути, всегда ему сопутствовавшие, — они проводили его в Вечность...
Простите это письмо, но я ни о чем и ни о ком другом не могу думать и, м. б., Вам дорого знать, что еще одна душа среди множества любивших и чтивших его и Вас — плачет и горюет с Вами вкупе...---
Москва, 4-1-60 г.
Как я обрадовалась, милая дорогая Ирина Николаевна, Вашему письмецу-поздравлению, — да еще на такой торжественной «грамотке»! Спасибо Вам! Примите от меня аналогичные пожелания: здоровья, сил — переносить все непереносимое, — возможных радостей и именно — не потерять свой облик в окружающем!.. Это очень трудно. От этого-то и бывают инфаркты и «предынфаркты». Вот такой был со мною незадолго до концерта, который пришлось отменить, хотя в нем была сияющая соната Кшенека9, «выторгованная» мною с очередного боя за «новое» искусство (кавычки, ибо написана она 31 год тому назад, но, конечно у нас не играна — «еще!»...) Господи, как хотелось бы всем этим поделиться с дорогим Борисом Викторовичем, Вашим супругом. Вот он бы меня до конца понял... Но надеюсь — и Вы. — Почему я ревновала Вас и ревную к Рихтеру10? <В этом месте М. В. Юдиной, вырезана часть страницы, на которой скорее всего шла речь о Рихтере. —А. К. > Можно было бы сообща ратовать за новое западное искусство; но знаменитостям все равно — что Стравинский, что Рахманинов!.. И Рихтеру и Зандерлин-гу11 — все равно. В этом-то и безнадежность... Арнольд Шёнберг12 и его школа — бранные слова... Ну, а некоторые самые изумительные (в точном, не «затрепанном» значении сего слова!) имена и вовсе официально неудобопроизносимы!..
Нелегко, дорогая Ирина Николаевна, прожить жизнь на моем чердаке, с морозами и вьюгами, и дымом, и несказуемыми авариями, и с никуда негодным прокатным инструментом, и с моими заботами — и ос
18
Письма М. В. Юдиной к И. Н. Медведевой
таться — смею думать, — художником в той или иной мере... — Нынче мне исполнилось 60 лет и меня многие добрые люди побаловали цветами, книгами, добрыми словами. Мои ученики совсем помешались и принесли мне ручные часики (к счастью, все же не золотые!), на коих выгравировано: «дорогой Марии Вениаминовне от всех ее детей». Это, конечно, утешение. Утешение и то, что брат мой ленинградский, Борис, «вышел в люди», ставит сценарий за сценарием, матерьяльно самостоятелен и имеет смысл жизни и самая жизнь его, Слава Богу, протекает хорошо О, Боже, все эти годы! — ведь не всегда был кусок хлеба — в точном смысле слова — и у них, и у Покойной Елены Николаевны13, и у меня... Теперь я учу Верочкиных (моей младшей сестры) девочек — 9-ти и 6-ти лет — английскому! ! Ужасно повезло, что преподавательница, очаровательная особа, согласилась к ним ездить в такую даль. На хороших людей мне, благодарение Богу, — везет всю жизнь!! — Я «расписалась», ибо таким теплом (как «в те баснословные года») повеяло от Ваших строчек, вдобавок столь красиво «оформленных», — как ныне говорят.
Есть у меня еще грандиозное утешение: переписка с разными странами, особенно с Парижем! Часто мне кажется, что и я там живу, среди моих новых друзей, знаменитых и замечательных музыкантов. Мне так интересно и так близко то, чем они сейчас заняты, именно экспериментом, да и многим другим. Самое значительное сейчас — в Париже, Швейцарии и Кёльне... Много мне надо было в моем уединении почитать и подумать, чтобы разобраться — кто и что к чему. Для 99 % моих собратьев здесь — это «Гекуба», вечная «Гекуба»14... Они же в Париже мои письма читают друг другу вслух и шлют мне статьи, партитуры и фотографии15. И в центре — среди них — он сам, Стравинский... Ну, ради этого, конечно, можно переносить многое... Но жить-то осталось мало, а каждая — даже предупреждаемая заранее — отмена концерта, берется филармонией в штыки и ты, лежа почти без пульса — «уголовник»... C’est la vie. Comme toujours...16------Ладно. <...> Я в переписке с Танюшей,
дочерью дорогого Николая Павловича17. Она — такая душка по письмам и фотографиям!
Вижу не часто, но систематически, Бориса Леонидовича. Он все тот же: сияющий, бурный, шумный, неповторимый; увлечен своей новой пьесой. Сын его младший — Лёня, это просто чудо благородства, изящества, скромности, задумчивый. Борис Леонидович и нежный дедушка: это относится к Петеньке, внуку «по старшему сыну», грустному Жене...-----
Видаю иногда и Екатерину Васильевну Заболоцкую со чадами; посылаю книжечку Николая Алексеевича в Париж и даже----в Австралию!!..18
19
«Но дух сильнее материи...»
Простите, если чем не угодила. Еще раз благодарю за прелестный привет. Да хранит Вас Господь. Сердечно целую Вас, Зою и Катеньку (так ведь ее зовут, внучку?). Всегда помню.
Ваша М. В. Юдина
Простите, что отсылаю письмо не переписанным, при переделке его, а «с вырезками», купюрами. Нет сил.
18 января 1966 г.
Милая, дорогая Ирина Николаевна! Мне крайне стыдно, что я не поздравила Вас первая, что даже не отвечаю Вам своевременно! Простите, простите великодушно! Я... «зашилась!»
С Новым Годом, с новыми силами, с новым вдохновением и исполнением желаний! Я так рада была получить весточку от Вас.
Поздравляю также и с Рождеством Христовым и с наступающим Крещением! — С нами Бог и Свет Рождества сияет нам и долго будет сиять — сколько -? Это зависит от нас самих! Мне удалось сравнительно много бывать в Храмах Божиих — хотя надо бы еще больше! — Но работа навалилась с удвоенным напряжением...
На днях сдала в Рукописный Отдел Б-ки Ленина 86 страниц своих воспоминаний, я уже не могу теперь без этого... В основном — это «краткие портреты» тех замечательных людей, гениальных, праведных, простых, знаменитых или безвестных — коих на моем жизненном пути послало мне Провидение... Там есть и страница о Вашем друге Ив. Ив. Толстом19...
Началась эта дружба с Рукописным отделом через мою бедность, я, кажется, говорила Вам об «истории вопроса»... Продала им письма Пастернака, Стравинского, К. И. Чуковского, Митрохина20, «своих» парижан, голландцев, баден-баденцев («Вы живете в Баден-Бадене? — Нет, простите, в Гомель-Гомеле!»...)21 и т. д. Написала к ним небольшой комментарий, он им «приглянулся» и ... пошло... Вам ли не знать, сколь труден всякий такой путь... Мне очень жаль, что я не успела Вам прочесть, а очень хотела... (...Вдруг раздался милый-милый звонок Екатерины Васильевны Заболоцкой; <.„> она сообщила мне, что они мне оставили 2 книжки в подарок! Я счастлива, — все ведь, что у меня было, — я раздарила — в России и заграницу, и они все — это ценят. Также и переписывала без конца — до спазмов в руке (в клинике тогда22) — особенно «Слово»23. — Хотя Борис Викторович относился холодно к сему документу, — мыслить — не только российскому жителю, — но и вообще
20
Письма М. В. Юдиной к И. Н. Медведевой
человеку, пристрастному к «Слову», полагаю, без этого документа свое бытие уже нельзя...)
Но вот «новость» еще более «потрясающая»: выход бахтинского «Раблэ» в тираже... 6 тысяч...24 Заранее — уже книга является библиографической редкостью... Сказал мне это около 3-х недель тому назад Николай Леонидович Степанов25, вернее — нет, не он, а молодые друзья Михал Михалыча — Гачев26, Кожинов27 и жена Бочарова28, была случайная встреча нас на крыльце института этой самой «Мировой литературы»... Я сразу увидела, что купить эту книжку мне, с моими ногами — немыслимо... Кожинов сказал мне: «Мих. Мих. о Вас так говорит, что если у него будет один экземпляр, — он его пришлет Вам». — «Что было — то прошло», — ответила я и, сдерживая набегающие слезы, от-хромала прочь... Эту — как теперь говорят — «травму» — я уже пережила осенью: они снова (Бахтины) были в Малеевке, Слава Богу, Слава Богу, — отдыхали... Останавливались снова у нашего общего друга, великолепного человека, геолога Бориса Владимировича Залеского29; они пробыли в Москве примерно неделю... Они мне не позвонили. Я долго не могла поверить реальности сего факта. Но он таков... Говорить о том, что и сколько было мною для них совершено, кончая тем, что, когда Мих. Мих. наконец положил свой (ранее считаемый им «презренным», но потом, в этом самом Саранске — весьма пригодившимся...) кандидатский диплом (на этом самом «крыльце!!»...) в карман, он мне сказал: «Это сделали Вы»... Я и не спорила... Это так и было,
по Божьей Милости многолетних и неукоснительных хлопот о нем и диссертации... А прежнее... Умолчим... Правда, я теперь должна им некоторые деньги... Но неисчислимые мои древние (ради них) траты я никогда их долгом не считала и не числю. Суть не в том, а в том, что предана пожизненная Дружба 37-ми летней давности, высокая, светлая, насыщенная, многострадальная — без тени «лирики», непререкаемая, семейная.... — Скажу с Солженицыным («Старое ведро») — «Нахлынуло». Вот и я теперь для Б[ахтина], Мих. Мих. «старое ведро», но он-то не воздал должного сему ведру, как воздал и призвал к возданию этому символическому образу наш дорогой писатель... Разумеется, ни в какие свои «Воспоминания» я этой «травмы» помещать не стану, но Вам, Вам, дорогая Ирина Николаевна, не могу не сообщить... Это не то слово — «обида», это:
«Розы в Субиако» (2)
Как вестник мира, ты войдешь в покои, Где прежние твои пируют други,
21
«Но дух сильнее материи...»
И нищего прогонят в шею слуги, И нанесут убогому побои,
— Возвеселись! И не ропщи, что зной Должны палить и стужей веять вьюги! Благослови на воинах кольчуги, На пардах пятна и на соснах хвои!
Мятежных сил не пожелай иными.
Иль ковача ты мнишь умерить горны?
Всем разный путь и подвиг — свой и близкий.
Иль бросился в колючки гость Ассизский, Чтоб укротить пронзительные терны? — Но стали терны розами родными.
([Вяч. Иванов] «Сот Ardens» II)
Полезные стишки, не так-ли? Ничего не скажешь... Я не скажу с автором их, как он сказал Кузмину:
За твой единый галлицизм Я дам своих славизмов десять!
Я обожаю эту церковно-славянскую тяжеловесность (как раз с Чуковским немного мы и «переписались» о Вячеславе Иванове...) А Мих. Мих. Б[ахтин] его по-прежнему тоже (недавно еще) безмерно высоко ставил. А ранее — Вы бы слышали, как он читал, например, «Мэнаду!»... Мм... м! Все прошло...
Простите за длинное письмо, но для меня каждое письмо может явиться последним... Я у предела... Лишь бы еще что-то высказать, а фиксация многого Прекрасного и Светлого (любимое выражение нашего драгоценного золотого Николая Павловича!), виденного мною, — я, надеюсь, что ее мне послал Сам Господь Бог. Там в этих «Воспоминаниях» почти совсем нет меня — там они, люди, служившие мне примером, опорой, — в жизни и работе... (Церковные воспоминания, надеюсь, буду писать отдельно, независимо от Библиотеки). — Сейчас, несмотря на притеснения (коварные, замаскированные...) наличествует расцвет церковноприходской жизни... Народу пропасть; среди руководителей имеются замечательные люди и среди прихожан не менее; иной раз и не знаешь, куда пойти — всюду тянет, всюду благодать и назидание...
22
Письма М. В. Юдиной к И. Н Медведевой
Теперь: я приглашена в... ордена Ленина, имени Чайковского... М. Г. К.30, что на улице Герцена. Вдруг, внезапно, стихийно... имеется «предыстория», но о ней в другой раз. (Надо совесть знать и послание закруглить). Предыстория также стихийна... Но «Бог правду видит, но не скоро скажет» (это любил говорить Нейгаузик31!)... «Пока на 2 месяца», дозволенных пенсионеру! Разумеется, я не стану крохоборствовать и заниматься с какими-то пианистками... всякой мелочью. Я прочту им за эти 2-х-месячные деньги 3 «концерта-лекции» — прочту и поиграю. Предположительно: «Хиндемит», «Барток», «Романтизм» (последний, вероятно, в 2 «заезда!»). — Более современного, даже Альбана Берга32, они «пока»... не благословили; Хиндемита и Бартока отчасти знают, но следует многое синтезировать и неизвестное демонстрировать. «Романтизм» — тема неисчерпаемая, как и игра... Для всех факультетов и со всеми... Вот я, промучившись, зачастую не имея — фактически на хлеб и метро — получу 2 месяца «оклад» при пенсии... Но — главное — они все кой-что услышат и я увижу живых людей.
Есть проекты и моего приезда nach Leningrad33, от них (Дом Композиторов) исходящие... — Вот, очевидно, мне предуказан «белый конь», но «гордиться» я не стану — выдержать бы... Я ведь очень-очень больна тоже...
Но дух сильнее материи...
Я очень дорожу Вами, дорогая Ирина Николаевна, желаю Вам совсем совсем забыть свою болезнь и вновь обрести силы и Радость бытия. Вы гак необходимы семье, друзьям, литературе! Да хранит Вас Царица Небесная, милый, милый друг!
Целую Вас сердечно.
Любящая Вас МВЮ
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Соломенная Сторожка — название дачного кооператива профессоров Тимиря-5евской академии. Здесь с 1953 года, не имея своего жилья, М. В. Юдина на протяжении десяти лет снимала мансарду с печным отоплением в одной из дач.
2	Имеется в виду семья племянника Д. Н. Мамина-Сибиряка Бориса Дмитриевича Удинцева (1891-1973), экономиста и литературоведа, который помог М. В. Юдиной обосноваться на Соломенной Сторожке. Удинцевы дружили с Пришвиными.
3	Зоя Борисовна Томашевская — писательница, дочь И. Н. Медведевой, падчерица Б. В. Томашевского, была хорошо знакома с М. В. Юдиной.
4	Николай Павлович Анциферов (1889-1958) — пожизненный друг М. В. Юдиной, как и она, участник религиозного кружка «Воскресенье» (в Ленинграде), разгромленного в 1928 г. (Анциферов тогда был осужден на три года Соловков).
23
«Но дух сильнее материи...»
5	То есть известие о том, что Б. В. Томашевский утонул в Гурзуфе 24 августа 1957 г., купаясь в море. Смерть наступила от внезапного сердечного приступа.
6	Клавдия Николаевна Бугаева (урожд. Алексеева) (1886-1970) — вторая жена поэта Андрея Белого, знакомая М. В. Юдиной и Томашевских.
7	Реформатские —- слушатели концертов М. В. Юдиной, ее знакомые: Александр Александрович (1900-1978), известный лингвист, и его жена Надежда Васильевна (1901-1985), литературовед, критик, библиограф.
8	Михаил Михайлович Бахтин (1895-1975) — философ и литературовед, пожизненный друг М. В. Юдиной (с 1918 г.), также участник религиозного кружка «Воскресенье», по делу которого был арестован в ночь на 24 декабря 1928 г. Хлопотами Е. А. Бахтиной, М. В. Юдиной, С. И. Каган, Е. П. Пешковой и через нее самого А. М. Горького, как и некоторых других, перед Коллегией ОГПУ пять лет Соловецкого концлагеря ему были заменены на ссылку в Казахстан. Самоотверженная помощь М. В. Юдиной не признанному на протяжении почти всей его жизни ученому выразилась и в ее усилиях по организации в 1946 г. в ИМ ЛИ защиты Бахтиным кандидатской диссертации «Рабле в истории реализма». В конце жизни отношения между Юдиной и Бахтиным были омрачены временной размолвкой, что видно из писем к И. Н. Медведевой, как и из некоторых ранее опубликованных писем М. В. Юдиной к М. М. Бахтину (см. Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1993. № 4. С. 73-76; Лучи Божественной Любви. С. 395-398).
9	Речь идет о переносе сольного концерта М. В. Юдиной 2 января 1960 г. в Концертном зале института им. Гнесиных. Эрнст Кшенек (1900-1991) — австрийский и американский композитор, приверженец додекафонии, с 1930-х годов его сочинения были сочтены «формалистическими» и запрещены в СССР к исполнению. М. В. Юдина была первой, «реабилитировавшей» их.
10	Святослав Теофилович Рихтер (1915-1997) — пианист, отношения между ним и Юдиной можно характеризовать как взаимное уважение на большом расстоянии друг от друга.
11	Курт Игнатьевич Зандерлинг (р. 1912) — немецкий дирижер, почти 20 лет работал в СССР с Е. А. Мравинским в оркестре Ленинградской филармонии, сейчас живет в Берлине. М. В. Юдина неоднократно играла в ансамбле с ним.
12	Арнольд Шёнберг (1874—1951) — австрийский композитор и теоретик, создатель так называемой Новой венской школы, руководствовавшейся созданной Шёнбергом двенадцатитоновой системой композиции (додекафонией). В Советском Союзе — одна из самых одиозных фигур для музыкального официоза, долгие годы его музыка была под запретом.
13	Елена Николаевна Салтыкова (урожд. Куракина) (1885-1956) — мать жениха М. В. Юдиной К. Г. Салтыкова, музыканта и альпиниста. Он погиб в 1939 г. при восхождении на гору Бжедух под Нальчиком. До конца жизни Е. Н. Салтыковой Юдина преданно заботилась о ней.
14	Гекуба — персонаж пьесы «Мышеловка», разыгрываемой бродячими актерами в трагедии Шекспира «Гамлет». Образ верной жены.
15	В Париже М. В. Юдиной заинтересовался Петр Петрович Сувчинский (1892 -1985) — музыковед и литературовед, до 1930 г. один из идеологов Евразийского движения. О Сувчинском М. В. Юдиной рассказал Б. Л. Пастернак, переписывав
24
Письма М. В. Юдиной к И. Н. Медведевой
шийся с ним. В 1959 г. она также вступила в переписку с ним, длившуюся несколько лет (переписка частично опубликована в книге «Петр Сувчинский и его время», М., 1999). Сувчинский посвящал Юдину в события музыкальной жизни на Западе, снабжал ее нотами и партитурами сочинений композиторов — создателей «Новой музыки» (Мессиена, Булеза, Штокгаузена, Ноно и других), сделал ее имя известным в Европе, связал ее с Игорем Стравинским, также писавшим Юдиной письма, пытался в начале 1961 г. организовать ее выступления в Париже (поездку сорвал наш Союз композиторов). Юдина называла Сувчинского «мой Вергилий по кругам современной музыки».
16	Такова жизнь. Как всегда (фр.).
17	Татьяна Николаевна Камендровская, дочь Н. П. Анциферова, — журналистка, одно время сотрудничала на радиостанции «Голос Америки». Попала на Запад как перемещенное лицо, оказавшись на оккупированной немцами территории. Сейчас живет в Вашингтоне.
18	В Австралию М. В. Юдина посылала книги дирижеру Н. А. Малько, с которым се выступления проходили в Ленинграде в 1920-е годы до эмиграции Малько.
19	Иван Иванович Толстой (1880-1954) — филолог-античник, переводчик, его лекции М. В. Юдина слушала в Петроградском университете в 1922 г., будучи вольнослушательницей историко-филологического факультета. Краткое, но весьма яркое воспоминание о нем вошло в ее мемуарный цикл «Немного о людях Ленинграда». И. И. Толстой любил бывать на концертах Юдиной.
20	Дмитрий Исидорович Митрохин (1883-1973) — художник-график, добрый знакомый М. В. Юдиной.
21	В Баден-Бадене (ФРГ) жил музыковед Фред Приберг, писавший тогда преимущественно о «новой музыке». Занимался изучением музыкального процесса в СССР. Его объективистские статьи и книги об этом, выходившие на Западе, были встречены в штыки советским официозом. С ним Юдина нашла общий язык в завязавшейся между ними переписке.
22	В хирургической клинике I Градской больницы М. В. Юдина лежала после операции в ноябре 1963 — январе 1964 г.
23	Имеется в виду перевод Н. А. Заболоцкого «Слова о полку Игореве».
24	Книга М. М. Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья» вышла в издательстве «Советский писатель» в конце 1965 года к 70-летию философа.
25	Николай Леонидович Степанов (1902-1972) — литературовед, старший научный сотрудник ИМЛИ, способствовал защите Бахтиным диссертации, был знаком с М. В. Юдиной.
26	Георгий Дмитриевич Гачев — философ, эссеист, входил в круг молодых друзей М. М. Бахтина, с М. В. Юдиной познакомился в 1961 году.
27	Вадим Валерьянович Кожинов (1930-2001) — литературовед и историк, знакомый М. М. Бахтина, способствовал переизданию первой книги Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского», как и других работ Бахтина, его душеприказчик.
28	Сергей Георгиевич Бочаров — литературовед, знакомый М. М. Бахтина, публикатор и комментатор многих его работ, его душеприказчик.
25
«Но дух сильнее материи...»
29	Борис Владимирович Залеский (1888-1966) — доктор геологических наук, друг М. М. Бахтина и М. В. Юдиной с начала 1920-х гг. В архиве Залеского его внуком Е. Л. Миллером бережно хранятся неизвестные рукописи М. М. Бахтина (подготовлены к печати Н. А. Паньковым), а также письма М. В. Юдиной (подготовлены к печати А. М. Кузнецовым).
30В	1963 г. концерты М. В. Юдиной были запрещены по всей стране после доноса в Москву руководства Хабаровского музыкального училища, в стенах которого Мария Вениаминовна дала мастер-класс, находясь с концертами на Дальнем Востоке (ее пригласил с собой выехавший туда на гастроли в феврале 1963 г. ее преданный друг таллиннский дирижер Р. В. Матсов). Суть доноса — апология Юдиной «новой музыки», включая таких «формалистов», как Пауль Хиндемит, Игорь Стравинский и Андрей Волконский. Только в начале 1966 года после гневного письма самой М. В. Юдиной в ЦК КПСС о скрытой травле и замалчивании, которым она подвергается, и мужественного ходатайства профессора МГК М. Г. Соколова и молодого педагога В. В. Горностаевой, ей разрешили прочитать цикл открытых лекций «Романтизм — истоки и параллели», пользовавшихся необычайным успехом. С осени того же года М. В. Юдиной вновь были разрешены открытые концерты.
31	Генрих Густавович Нейгауз (1888-1964) — пианист, педагог, профессор МГК. Воспитал лучших отечественных пианистов, среди них С. Т. Рихтера и Э. Г. Гилель-са. Отношения с М. В. Юдиной строились на их искреннем взаимном уважении. Один из бесстрашных поступков М. В. Юдиной —- заступничество перед органами безопасности за арестованного Г. Г. Нейгауза (как немца по происхождению) в декабре 1941 года.
32	Альбан Берг (1885-1935) — австрийский композитор-додекафонист, весьма почитавшийся М. В. Юдиной. Ученик А. Шёнберга.
33	В Ленинград (//ей.).
A. M. КУЗНЕЦОВ (Москва)
М. В. Юдина в интернете
В интернете есть вся и всё.
Достаточно набрать слова — Иванов, Петров, Сидоров..., нажать клавишу «пуск» и нам выплескивают искомых в разнообразных сочетаниях. Стихийная забота держателей сайтов превратила интернет в информационную скатерть-самобранку.
Сейчас на этой «скатерти» нас интересует только три слова: Мария Вениаминовна Юдина.
Трудно сказать, с какой интенсивностью насыщалось виртуальное пространство именем М. В. Юдиной, так как всерьез пользоваться интернетом пришлось только с осени 2003 года. Но, очевидно, что на сегодняшний день ее (М. В. Ю.) пространство и обширно, и представительно, хотя будущего пользователя интернетом (с той же целью), сразу предупредим, что большинства масштабных материалов, какими насыщены известные книги о М. В. Юдиной издания 1978 и 1999 годов там не найти, как нет в интернете и монографии М. А. Дроздовой «Уроки Юдиной» (встречаются ссылки на нее)...
Сразу заметим, что исследовались лишь отечественные порталы, хотя, разумеется, приходилось бродить и в зарубежных, но анализ последних еще предстоит. Среди русских порталов (ги) — наиболее емкий Яндех (Yandex), другие, более скромные (их пять) часто его повторяют, что неизбежно, но и в них возможны были открытия.
Меня интересовало, разумеется, все новое о М. В. Юдиной. Но искать неизвестное, минуя известное, невозможно, поэтому интернет напоминал и о последнем, и это было интересно, потому что приоткрывало как «физические» возможности самого интернета, так и направление ума сайтодержателей.
Оговорка: все сайты, содержащие слова «Мария Юдина», не обязательно имеют отношение к великой пианистке. Мария Юдина — не одна в интернете. И все же подавляющее количество сайтов (95 %) в том же Яндексе имеют отношение к Юдиной М. В., именно к ней.
27
A. M. Кузнецов
Среди больших материалов, конечно, выигрышное место занимает уже давно нам известная шестая беседа В.Д. Дувакина с М.М. Бахтиным, посвященная М. В. Юдиной (вся книга бесед размещена в интернете — http ://w ww. chti vo .ru).
Как добрые духи, возникают во всемирной паутине такие родные обложки «Невельского сборника» (на сайте http://petergen.com)... Нежданная встреча со старым другом. Здесь же содержание каждого выпуска. А псковские сайты, которых на удивление много, просто завлекают знакомиться с Невелем, его историей и современностью, и имя М. В. Юдиной естественно здесь присутствует всегда. Знаковая подпись Л. М. Максимовская, разумеется, говорит о качестве виртуальных материалов.
Не забыто и минувшее пять лет назад 100-летие М. В. Юдиной — хотя бы полным воспроизведением юдинских материалов газеты «Культура» от 9 сентября 1999 г. Из приложения «Независимой газеты» «Ex-Libris», тех же дней, помещена статья Т. С. Гамазковой «И музыкой, и словом» (http://www.religion.ng.ru). На разных сайтах встречаем высокие слова о М. В. Юдиной критика-псковича В.Я. Курбатова.
К обобщающим следует отнести обширную статью (по материалам книги «Лучи Божественной Любви») Генриха Нейгауза-младшего «Мария Юдина» — в интернет-журнале «Заметки по еврейской истории»: http://www.berkovich-zametki.com/nomer28. Это не обычный обзор, а попытка спроецировать собственное понимание феномена М. В. Юдиной на панораму ее жизни. Высокий пафос статьи сделает читателя снисходительным к вольностям автора, например, к утверждению, что его отец играл на похоронах Пастернака (не играл), чистая выдумка — реплика М. В. Юдиной о Святославе Рихтере, якобы произнесенная на этих же похоронах...
Насыщенный мыслями и фактами материал «Мыслительница у рояля. Проект биографии Марии Юдиной» представили специалисты из Германии Г. Лойпольд и К. Раабе (http://www.owl.ru). Он многим знаком по публикации в «Невельском сборнике» (Вып. 8. 2003. С. 60-65), а его «интернетная» жизнь привлечет, без сомнения, почитателей искусства М. В. Юдиной во всемирном масштабе. «Проект биографии» М. В. Юдиной, как мы чувствуем, весьма и весьма многообещающий.
Газетными откликами в свое время не мог похвастаться фестиваль «Юдина и Германия», проведенный в Москве Российско-Немецким Домом в 2003 году. Тем приятнее было встретить сейчас в интернете, обстоятельную статью о фестивале, не замеченную нами раньше: Наталья Зимянина. «Сонаты невельской орлицы» (www.gheist.narod.ru — из газеты «Время МН», 12 апреля 2003). (Одно название многого стоит!)
28
М. В. Юдина в интернете
Новых воспоминаний о М. В. Юдиной в интернете встречается мало, но ценно каждое новое слово о «невельской орлице», поэтому и крупица становится на вес золота. Таково краткое воспоминание грузинской пианистки В. Н. Шиукашвили (1905-2001), записанное ее учеником, пианистом Юрием Вачнадзе. (Приводим его ниже).
Духовное учительство М. В. Юдиной всегда подчеркивалось современниками. Так и в интернете: о. Всеволод Шпиллер, о. Александр Мень, Д. С. Лихачев, С. С. Аверинцев (никого из них уже нет в живых...), каждый из них видит М. В. Юдину в первых рядах хранителей нравственного идеала в суровом XX веке.
Любопытные факты находим в частных высказываниях музыкантов на самых разных сайтах. Скажем, в связи с дорогими именами для М. В. Юдиной— именами композиторов А.М. Волконского и И.Ф. Стравинского.
Алексей Любимов, пианист, друг М. В. Юдиной, как и она, — неутомимый пропагандист музыки Волконского. Вот что узнаем мы от него самого благодаря дотошности интернетного журналиста: «Ноты «Musica Stricta», первой советской додекафонной пьесы Андрея Волконского, написанной в 1957 году, Любимов выпросил у первой исполнительницы этого произведения легендарной Марии Юдиной, за ночь переписал их и стал проигрывать на концертах в провинции» (http://supernew,ej .ru).
А Е. Д. Выходцева, бывший директор Ленинградского Дома композиторов рассказывает журналистке О. Воробьевой: «Особенно запомнилась встреча с Игорем Федоровичем Стравинским... Ему тогда было 80 лет, когда он прилетел в Россию. Мы сделали великолепную выставку, посвященную Стравинскому! Нашим консультантом была Мария Вениаминовна Юдина. Она была дружна с композитором, и я уговорила ее дать партитуры Игоря Федоровича. Когда Стравинский выходил из самолета, Мария Вениаминовна упала перед ним на колени, — такое было преклонение перед гением» (http://theart.ru).
Окружение М. В. Юдиной в интернете многообразно, каким оно и было в действительности. Определенная находка — материал Л. Егоровой «Я — непрошеный камень старинных былин...» из газеты «Татьянин день», 2003, № 1 (на сайте http://www.st-tatiana.ru). Мемуарный очерк о писательнице и филологе Марии Ивановне Андреевской (1936-1985). С ней и ее матерью, деятельницей иосифлянского движения (1920-е годы) Е. М. Сосновской Мария Вениаминовна была близко знакома, дружила. Елену Михайловну и Машу с помощью С. Я. Маршака М. В. Юдина сумела вывезти из блокадного Ленинграда на «материк». Об этом она написала в своих воспоминаниях. Об этом же событии, как мы помним, писала и Ю. М. Каган в воспоминаниях о матери С. И. Каган (см.: Невельский
29
A. M. Кузнецов
сборник. Вып. 1. С 125-127). В интернете есть и об этом событии, но, главное, личность М. И. Андреевской дается в каком-то особом свете, приводятся и стихи ее, которые М. В. Юдина могла слышать из уст автора, стихи, к сожалению, до сих пор не изданные.
Трогательно высказывание о М. В. Юдиной, сделанное как бы мимоходом, из уст актрисы Н. П. Медведевой, дочери литературоведа П.Н. Медведева, друга М. М. Бахтина, на фоне зловещей картины блокадного Ленинграда: «Я увидела свой дом... от него остались только внешние стены. Но между вторым и третьим этажами висел рояль, на котором когда-то играла Мария Вениаминовна Юдина... Это была удивительная пианистка ..» (http://www.rgz.ru. Интервью А. Ивченко с Н. П. Медведевой. Ранее в газете «Росшя», 3 апреля 2001 г.).
Из материалов, косвенно затрагивающих нашу тему, отметим острую критику пианиста М. Лидского книги С. Волкова «Культура Петербурга -Ленинграда» (М., 2001), тех ее разделов, которые посвящены музыкальной жизни города, очеркам о В. В. Софроницком и М. В. Юдиной. В основном М. Лидский пишет о Софроницком, но и о Юдиной говорит с большой ответственностью и любовью, которых, к сожалению, не хватает американскому культурологу (см.: М. Лидский. Петербургская повесть Нью-Йоркского уезда: http://www.lebed.com — в портале rambler.ru. Журнал «Музыкальная академия» перепечатал недавно этот материал).
Из объемистых Дневников С.С. Прокофьева в интернет попали некоторые их разделы, в одном — эпизод прослушивания новых сочинений ленинградских композиторов в 1927 году (композитор тогда приехал в СССР), среди исполнителей была М. В. Юдина. Прокофьев не дает ее игре оценки, но сам этот факт и интересен, и свеж(http://www.lebed.com).
Дневники Павла Филонова так же привлекательны, как и записи Прокофьева, они изданы, но и в интернете с интересом перечитываем эти свидетельства великого художника о посещении М В. Юдиной его мастерской в качестве ученицы (http://www. srcc.msu.su).
Еще о редкостях. Отнесем к ним комментарии искусствоведа Н. П. Го-ленкевич к сравнительно недавно впервые показанной картине Т. Глебовой и А. Порет «Дом в разрезе» (1931), на которой среди других персонажей, которыми дирижирует (так!) художник Павел Филонов, есть и М В. Юдина — изображена за роялем. Картину после длительной реставрации показали в апреле 2003 г. в ГНИИ реставрации в Москве... Автор этих строк вместе с Я. С. Назаровым буквально одолевал Н. П. Го-ленкевич, хранительницу из Ярославского художественного музея, где и находится картина, выспрашивая о «подробностях»... Помнится, был с нами и О. А. Гостев, который остался холоден к карнавальной стихии это
30
М. В. Юдина в интернете
го полотна, «по-обериутски» прикрывающей трагедию, переживаемую искусством советской поры. Из первых уст мы получили тогда подробный рассказ об этом все еще не оцененном шедевре учениц Филонова. Теперь, в доступной, но уже строго документированной форме, комментарий Н. П. Голенкевич живет в виртуальном пространстве (материал М Полывяной: http://www.worldart.ru).
И вот, может быть, сенсационная находка — новая проза о М. В. Юдиной. О посмертной книге Михаила Цыпкина «Лето в Бадене» сегодня знают многие; сегодня она в меру раскручена. И вот интернет в скудной информации об авторе сообщает: «Цыпкин... дружил с Марией Вениаминовной, она была его соседкой по дому близ «Парка Культуры». Она стала 1 ероиней (с другим — из деликатности — отчеством) рассказа «Ave Maria». М. Цыпкина занимал выбор [веры] и обожаемого Пастернака, и Юдиной» (информация сайта журнала «Искусство кино»: http://www.kino.art.ru/ file/peaple)... Рассказ, кажется, еще не вышел в свет (в интернете его нет), дождемся того часа, когда волей наследников с ним познакомятся все.
Фотографий М. В. Юдиной в интернете немного. Встретились три — фотокамеры Я. С. Назарова — иллюстрации к литературным материалам, выходившим к 100-летию Марии Вениаминовны. Если вы откроете невесть как возникший и случайный сайт «Юдина в картинках» из пяти (?!) фотографий — только три действительно относятся к М. В. Юдиной, а еще на одной юная топ-модель Мария Юдина, образца 2003 года, на другой почему-то... Пауль Хиндемит (по-видимому, из материала о Юдиной в одном из журналов, где была и фотография почитаемого ею немецкого композитора).
Редкую фотографию М. В. Юдиной в окружении грузинских друзей (1930-е гг.) независимо от нашего поиска, но найденную также в интернете, прислали живущие в Германии друг М. В. Юдиной дирижер Игорь Блажков и его сын пианист Кирилл Блажков. (Сайт с антикварными фото-। рафиями из грузинского портала заслуживает всяческого внимания... Благодарю Блажковых за указание на него).
Интернет забавляется. Так называемые «Питерские байки» (на сайте http://www.piter.nev.ru), строились по принципу, придуманному Даниилом Хармсом: «Пушкин писал стихи и... любил кидаться камнями». Вот и чдесь: Петр I приехал и..., Николай I взглянул и ., Клюев писал стихи и..., товарищ Сталин... «однажды услышал по радио, как Мария Юдина играла фортепьянный концерт и...» (был взволнован) и т. д. (не будем повторять пошловато изложенную известную историю о любви диктатора к сыгранному М. В. Юдиной 20-му концерту Моцарта). Сайт, который явно не дотягивает до Хармса.
31
A. M. Кузнецов
Есть в сети и крик души: «Дорогие друзья! Ищу по всем каналам книжку Марии Юдиной «Лучи Божественной любви. Литературное наследие» (М.; СПб.: Университетская книга, 1999). Буду чрезвычайно благодарна за помощь! Ксения Яснова» (http://telks.mark-itt.ru). К сожалению, остроумной Ксении, назвавший 800-страничный том «книжкой», помочь пока (до переиздания «Лучей...») невозможно.
Подробности VI международного конкурса пианистов, фортепианных дуэтов и камерных ансамблей имени М. В. Юдиной, проводившемся в Ленинграде в начале 2004 г., узнаем на сайте газеты «Музыкальное обозрение» (http: И www.isrgroup.ru).
Да! В интернете дважды встретил одиозные определения М. В. Юдиной: «юродивая», «хулиганка за роялем». Оставим их на совести этих выдумщиков (беззлобных «трепачей»).
Интернет раскрывает нам тайны дискографии М. В. Юдиной. Оценить полноту этих списков следует все же после просмотра и зарубежных порталов, где любители и знатоки юдинских записей демонстрируют свои перечни пластинок и дисков, которых с каждым днем становится все больше.
...Я, разумеется, коснулся не всех упоминаний М. В. Юдиной в интернете, но внимательный просмотр самих сайтов делает очевидным одно: рейтинг М. В. Юдиной в интернете очень высок. За стихийностью виртуального пространства просматривается высокая объективность. Можно считать это торжеством интернета. К тому же делаем еще одно открытие: виртуальный мир наделен моральными качествами, здесь, на Земле, к сожалению, не имеющими уже значения Абсолюта. Хорошо обнаруживать, что интернет может быть порукой Истины. Имя Юдиной оказалось здесь волшебным...
Интернет в каком-то смысле — модель нашей расширяющейся вселенной. Он возник тоже от первотолчка, от взрыва, от первого слова или, может быть, числа, знака. Каким был этот знак, не скажет теперь ни Майкрософт, ни кто-либо из пионеров великого изобретения. Не исключаю, что первым — тут дело случая — мог быть знак J (Y) или сочетание знаков: Ja Jo Ju (Ya Yo Yu). Так это Ю постепенно заселило околоземное пространство.
ПРИЛОЖЕНИЕ
Юрий Вачнадзе. Ванда Шиукашвили — основательница грузинской фортепианной школы [Запись беседы с пианисткой]: http://www.nukri.org.
32
М. В. Юдина в интернете
Юрий Вачнадзе: На протяжении своей долгой жизни Ванда Николаевна общалась со многими выдающимися музыкантами. Среди них и Мария Вениаминовна Юдина, и Константин Николаевич Игумнов, и ученик Бузони знаменитый австрийский пианист Эгон Петри.
Ванда Шиукашвили: Юдина Мария Вениаминовна первое что сделала, сидя за старым роялем — захлопнула крышку рояля и сказала: «Вы будете мне все подражать, так что не рассчитывайте, что я играть буду. Занимайтесь, работайте самостоятельно». И открытые были уроки, кто хотел, мог придти. Я у нее потом под конец выпросила: «один урок дайте мне лично». Она позвала к себе домой и там дала урок. После этого наша дружба сразу выросла, она фотографию подарила, где написала «С надеждой на большое яркое будущее». Она окончила два высших учебных, она была очень религиозная. Очень часто Мария Вениаминовна играла по ночам, чтобы днем ходить в церковь. Возмутила даже своих соседей таким поведением, что она мешала им спать, что на нее стали некоторые соседи жаловаться. Она ходила очень скромно одетая. Никаких материальных больших запросов у нее никогда не бывало. Это был крупный философ, не только музыкант. Выходила очень просто одетая на своих концертах, чуть ли ни подпоясанная ряса была на ней одета. Мы, девушки, ее немножко научили быть кокетливее. Помню, потом и розу большую у нее на новом платье, изменила характер под нашим влиянием. С ней нелегко было общаться, потому что она была значительно ярче своим интеллектом, очень содержательная была. Звучание [ее рояля] было глубокое, виртуозностью она не увлекалась.
Ванда Николаевна Шиукашвили (1905 2001) — грузинская пианистка и педагог, дочь драматурга Нико Шиукашвили. Окончила Тбилисскую консерваторию у А. И. Ту-лашвили, училась в аспирантуре у М. В. Юдиной там же в 1933 г. С 1935 г. почти до конца жизни преподавала в Тбилисской консерватории (с 1952 по 1959 г. — зав. кафедрой специального фортепиано) и в ЦМШ Тбилиси. Концертировала, в том числе с братом скрипачом Л. Н. Шиукашвили, исполняя классические сонаты для скрипки н фортепиано.
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
Вопросы, которые Фонд предложил пианистам, музыкальным и культурным деятелям России и Зарубежья об искусстве М. В. Юдиной, вызвали десятки откликов, из которых мы предлагаем сегодня только часть, обещая в ближайшее время опубликовать все. Читателей же «Невельского сборника» настоятельно просим обратить внимание на них и убедительно просим ответить всех тех, кого хотя бы в малейшей степени тронула игра великой пианистки — в сохранившихся живых впечатлениях или в записях, в радиопередачах, кого привлекла к себе и заинтересовала грандиозная личность нашей современницы, «человека на все времена» — Марии Вениаминовны Юдиной.
1.	Пришлось ли Вам слушать Марию Вениаминовну Юдину (на концертах или в записи)? Какие ее интерпретации запомнились? Находите ли Вы в игре М. В. Юдиной моменты, поучительные для современных пианистов, плодотворные для педагогики, для теории пианизма?
2.	Преимущественный («фанатичный») интерес М. В. Юдиной к «новой музыке» в конце жизни (Стравинский, Штокхаузен, Булез, Мессиен, Барток, Волконский, а также Хиндемит, Нововенская школа)... Чем Вы можете объяснить возникновение его у пианистки, достигшей 60 лет (1959), того возраста, когда музыканты обычно отдают предпочтение высокой классике, дающей на склоне лет «душевный покой», «примирение с жизнью» и т. п.? Вместе с тем:
3.	«Нет истинного искусства без религиозных корней», — говорила Мария Вениаминовна, с юности человек глубокой веры. Чем же была, на Ваш взгляд, религия в практике Юдиной-музыканта? Жаждой достичь абсолютного совершенства как исполнителя? Желанием обратить внимание слушателей на «трансцендентную сущность» музыки? Стремлением пропагандировать религию в атеистическую советскую эпоху?
Или...?
Разумеется, просим Вас рассказать и о других своих впечатлениях от личности и искусства Марии Вениаминовны Юдиной, о встречах с ней, если они были.
34
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
Владимир Ашкенази
Мое знакомство с М. В. Юдиной довольно ограничено: я один раз слышал ее в Большом зале Консерватории, и, если мне память не изменяет, она играла ре-минорный концерт Моцарта; и еще — второй раз — я слышал ее исполнение Сонаты Хиндемита в одном из классов Московской консерватории, куда набралось много приглашенных студентов, среди которых был и я (1956-7-8? год, не помню). Мне довольно трудно сделать какие-то существенные заключения по адресу этой выдающейся пианистки, так как я слишком мало был знаком с ее творчеством. Мое впечатление от ее индивидуальности (если оно имеет вес, ведь мне было только где-то 20 лет!) было таким: необыкновенная сила воли, уверенность в ценности того, что М. В. Юдина делала (и ее уверенность, и наша, слушателей). Мне абсолютно ясно, что духовное начало очень высокого уровня было самым главным фактором и для нее и естественно для нас: она сумела это передать в своей игре. Это ответ на первый пункт анкеты (и немного на 3 й).
Отвечать на 2й и 3й пункты — особенно письменно — гораздо сложнее. Чтобы ответить по существу, я должен был бы знать М. В. Юдину лично, -— гадать я не люблю. Я должен был бы знать ее внутренний мир, чтобы понять ее стремление к незнакомой, современной музыке — это могло быть и протестом против советского конформизма, и просто интересом философского порядка (то есть: куда идет серьезная музыка?) — но как я могу говорить, не зная человека?
Опять же, что касается религии, то, не зная М. В. Юдину, трудно оценивать эту взаимосвязь в ее жизни, но, как я уже выше упомянул, ее духовность была настолько очевидна, что нет сомнения в том, что это было продуктом ее религиозности (но, конечно, это не значит, что религиозность является единственным импульсом духовности в искусстве, просто в ее жизни случилось именно так).
Лично с ней я никогда не встречался — был совсем мальчишкой, жалко, конечно, было бы очень интересно!
Леонид Гаккель
1.	М. В. Юдину я слышал четыре раза: 23 апреля 1955 г. в Малом зале Ленинградской филармонии (в программе — Шуман, Прокофьев, Шопен), 29 декабря 1960 г. в Концертном зале у Финляндского вокзала (Прокофьев, Шостакович, Хиндемит, Стравинский, в концерте участвовали М. А. Дроздова и В. П. Деревянко), 19 ноября 1961 г. в Малом зале
35
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
Филармонии (только второе отделение, где исполнялись Кшенек, Веберн, Волконский), 3 января 1967 г. в Зале у Финляндского вокзала (Бетховен, Шуберт, Мусоргский).
В записях слышал многое, но, возможно, не все, что доступно; я не большой знаток записей.
«Запомнились» ли интерпретации М. В. Юдиной? В моей памяти они не различаются. Есть грандиозное, незабываемое явление — Мария Вениаминовна Юдина за роялем. О «поучительных моментах». Сразу захотелось сказать, что в условиях жесточайшего кризиса современного пианизма, когда непонятно, о чем и зачем играть на рояле, — что в этих условиях едва ли возможны воздействия Юдиной-пианистки. Сейчас всё слишком пусто и прагматично. Но тут же спохватишься и вспомнишь, что духовная энергия не исчезает, как и энергия физическая, и однажды явившийся феномен высокого исполнительства продолжает жить. М. В. Юдина присутствует в бытии нашего искусства, и ее прикосновение ощутит любой отечественный музыкант в тот момент, когда задумается о смысле и предназначении своего дела.
2.	Интерес к «новой музыке»... Мне кажется, — если я вообще в состоянии хоть частично понять М. В. Юдину, — что такой интерес как раз и есть следствие жизненной и творческой усталости. Все было ритуализировано в советском мире, и наступало такое время для художника, когда уже не оставалось сил бесконечно ходить по кругу догм и кодексов, считая (для исполнителей) неписаный кодекс концертного репертуара. Выход за советские пределы — вот что такое «интерес к новой музыке». А возраст — кто знает, каковы ресурсы выдающейся личности? Да и никому народу не написано к старости становиться конформистом. Пример И. Ф. Стравинского не так драматичен, как пример М. В. Юдиной, но эти примеры схожи.
3.	Решительно остерегусь рассуждений о вере — что может об этом знать неверующий? Я только не забываю о начальном смысле слова «религия», «ге-ligio»: «восстановление связи». Но музыкант-исполнитель как раз и служит делу «восстановления связи», обращаясь к композиторскому творчеству в широком историческом горизонте. М. В. Юдина сознательно служила такому делу.
Екатерина Державина
1.	Внутренняя свобода и сила личности Юдиной сразу поразили меня необычайно — это было впечатление от ее исполнения В-биг’ной сонаты Шуберта (мое первое знакомство с ее искусством). И до сей поры ни
36
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
одна из великих интерпретаций этой вещи — ни проникновенность Шнабеля, ни волшебство Горовица, ни медитация Рихтера — не может сравниться для меня с грандиозностью и смелостью юдинской трактовки. С той норы я начала собирать ее записи и, думаю, слышала почти все, что можно было у нас достать.
Среди моих любимых пластинок (и дисков) — весь юдинский Шуберт, неожиданно драматичный, проникнутый, как и все у нее, пафосом борьбы и страдания. Юдина всегда экстремальна — пожалуй, есть только одно исключение. Это «Гольдберг-вариации» Баха, в которых ее абсолютно «речевая» выразительность лишена такой страстности.
Я очень люблю ее Брамса — удивительно трогательные и прозрачные интермеццо и совершенно «античные» Вариации на тему Генделя.
Наверное, наиболее близок ей был Бетховен. По-моему, не существует лучшего исполнения е-то11’ной сонаты (№ 27), чем юдинское. Мужественность и трагизм I части и безграничная нежность второй. (Отчасти огромная сила воздействия этого исполнения кроется в нетрадиционном соотношении темпов; смелость их выбора, помню, поразила меня.)
Этот список примеров можно продолжать бесконечно. «Планета» (выражение Г. Гульда о музыкантах), созданная Юдиной, — одна из самых ярких на небосклоне Музыки.
С канадским пианистом, кстати, Юдину многое связывает. Я думаю, присущий им обоим стиль можно обозначить как экспрессионизм в игре па рояле, который у Гульда носит более интеллектуальный характер, у Юдиной — более романтический.
Мы живем в эпоху исполнительского стандарта, нивелировки, почитания буквы — так часто в ущерб Духу. И мне кажется поучительной — освобождающей — для современного пианиста не только сильнейшая репрессия Юдиной, но и ее, идущая от глубокой убежденности и силы чувства, смелость в интерпретациях, — как и ее поступки в жизни.
2.	Достигшую 60 лет Юдину (тогда началось ее увлечение «новой му-и.1кой»), мне кажется, трудно было назвать человеком «на склоне лет». Нсть люди с внутренним огнем, который не уменьшается с годами. Она до конца осталась «борцом» как в искусстве, так и в жизни. В ее стремлении играть «новую музыку» был и пафос противостояния власти, эту мулл ку не приветствовавшей, и собственная вечная страсть к новому знанию, и понимание того, что исполнительское искусство не должно превращаться в музей. (Классика в ее исполнении — тоже творение «из плоти и крови»). И, наконец, в тех случаях, когда она исполняла музыку молодых композиторов-соотечественников, ею часто руководило желание их просто по-человечески поддержать.
37
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
3.	Мне кажется, в данном случае нельзя разделять религию в практике музыканта и в жизни человека, как и вообще разделить Юдину на музыканта и человека, хотя я не знала ее лично и могу, конечно, ошибаться. Мария Вениаминовна, со своим характером «противленца» (она — личность на самом деле скорее ветхозаветная), наверняка была захвачена и азартом проповедника. Но главным все-таки было не то, что она стремилась обратить внимание слушателя на «трансцендентную сущность» искусства, а то, что она сама строила трактовки, исходя из этой сущности (ведь вне ее Искусства нет). И — одновременно — эта сущность открывалась ей через Искусство (ее известные слова: «Я знаю лишь один путь к Богу: чрез искусство»).
Я думаю, что Юдина, сказав, что «нет истинного искусства без религиозных корней», имела в виду, что подлинное Искусство есть интуитивное подражание Творцу, знамение того, что Он рядом. И творчество Юдиной есть нечто большее, чем игра на рояле; это стремление к разговору с Господом с глазу на глаз.
Марина Дроздова
1.	Отвечаю только на третий подпункт (о «поучительности»), так как много говорила и писала на темы, затронутые в первых двух.
Убеждена, что именно сами творения великих художников, поэтов, писателей, композиторов дают нам наиболее полную информацию о жизни духа, о «взаимоотношениях» художника с высшими идеями, побуждающими их к творчеству. Только через их произведения нам становятся внятны многие наиболее важные моменты творчества, ключевые смыслы, импульсы. Они отверзают нам зеницы, «протирают тусклые стекла наших бескрылых восприятий».
Поэтому, несомненно, исполнительство Юдиной может быть чрезвычайно поучительным, плодотворным для современных пианистов. Тем более, что в минувший век (21-й еще не успел по-настоящему заявить о себе), несмотря на то что технический уровень — в самом лучшем смысле этого слова — вырос неслыханно, все реже можно услышать индивидуальность, которая способна открыть нам действительно новые горизонты, новые, еще не познанные пласты смыслов. В этом отношении искусство Юдиной — неисчерпаемый кладезь.
Рискну прибегнуть к одному опасному, на мой взгляд, методу, поклонницей которого я ни в коей мере не являюсь, — только для того, чтобы показать более наглядно то особенное, что присуще Юдиной и что поможет всем — и молодым музыкантам, и педагогам — удержаться на должной духовной высоте.
38
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
Как правило, когда слушаешь подряд одно и то же сочинение в исполнении Юдиной и других больших пианистов (имена тут не обязательны), Юдина обычно побеждает (во всяком случае для меня и многих моих единомышленников, хотя я не являюсь однолюбом в этой области), оставляя другие интерпретации несколько в тени. В то время как, если вы слушаете каждого из этих великих музыкантов, они восхищают вас, вы естественно вливаетесь в ход их мыслей, отдаетесь потоку их вдохновения.
В чем же дело? Юдина обладала духовной и интеллектуальной энергией редчайшей высоты и силы. Эту энергию, этот магнетизм мы чувствуем, даже слушая несовершенные подчас записи. Она всегда хотела перешагнуть границы музыки или, точнее сказать, всегда стремилась вовлечь в музыку множество внемузыкальных смыслов. (Далеко не каждый исполнитель считает это необходимым, справедливо полагая, что музыка сама по себе более чем самодостаточна.) Она была убежденным художником и умела убеждать других. Если бы она не стала музыкантом, она могла бы быть проповедником. Ее интерпретации воспламеняют наш ум и сердце, рождают массу ассоциаций и параллелей, направляя наше внимание на трансцендентную сущность музыки, заставляя нас зорче всматриваться в музыкальный текст, разгадывать глубинные смыслы музыкального произведения, рассматривать его в более широком культурном контексте. Вот все это может быть чрезвычайно плодотворным для музыканта, действующего в любой области музыкального искусства.
2.	Я не вижу ничего удивительного в том, что на пороге своего 60-летия М. В. Юдина с таким пылким, прямо-таки юношеским энтузиазмом обратилась к изучению, исполнению и пропаганде «новой музыки» (она же — Новая музыка). Более того, убеждена, что для художника такого масштаба и склада это было совершенно естественным и логичным завершением творческого пути. Интерес ко всему новому в искусстве, как известно, отличал ее всегда, с самых ранних лет. Всю жизнь она играла много современной музыки, и русской, и западной. В конце 1950-х ее неодолимо привлекал этот неизведанный мир, закрытый от нее в силу обстоятельств, мир, который ей предстояло изучать. Годы в данном случае не могли быть препятствием. По счастью, Юдину ни в малейшей степени не коснулись ни интеллектуальный консерватизм, ни успокоенность, появляющиеся иногда у людей в пожилом возрасте. Она, конечно же, не искала ни «душевного покоя», ни тем более «примирения с жизнью», то есть с предлагаемыми в те времена условиями жизни. И вот гут-то, как мне кажется, и можно найти еще одно объяснение той настойчивости, с которой Мария Вениаминовна готова была пропаган-
39
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки дировать музыку Стравинского, Хиндемита, Берга, Веберна, Бартока, Волконского и других. Это был ее протест против «предлагаемых условий», которые запрещали изучать и тем более пропагандировать новые музыкальные течения. Она не желала с этим мириться и не хотела, чтобы и другие мирились. Я думаю, что это был гражданский поступок большой смелости и огромной важности, как для нее самой, так и для нашего общества.
Было и еще одно немаловажное, на мой взгляд, обстоятельство, которое в значительной степени усиливало ее интерес к этим новым партитурам и клавирам, хлынувшим к ней от ее новых западных друзей. (Среди них особенно активно откликалась на все просьбы Юдиной Татьяна Филипповна Фоогд-Стоянова, падчерица поэта Пяста, живущая в Голландии.) За всей этой музыкой стояли конкретные, живые люди, ее современники, с которыми она могла, если уж не встретиться лично, то по крайней мере переписываться: Стравинский, Штокгаузен, Булез, Ноно, Ксенакис, Мессиен и другие. Их облик, их внутренний мир открывался ей через их музыку. Они становились ее друзьями, постоянно присутствовали в ее жизни, наполняли ее особым смыслом. (Большую роль здесь сыграл и заочный друг М. В. Юдиной, ее, как она говорила, «Вергилий по кругам современной музыки», близкий человек для Игоря Стравинского, музыкальный философ Петр Петрович Сувчинский, живший в Париже.) Юдина, необыкновенно щедрая по натуре, естественно, хотела поделиться своим богатством с русской публикой. Мечтала и о международной аудитории, но ее не пускали за пределы страны.
И последний, думаю, самый важный момент.
Еще в самом начале своего пути, коснувшись музыкальных творений великих композиторов, юная Мария Юдина безошибочно ощутила присутствие Бога в них, поняла, что каждый творец силой своего гения оказывается поднят в горние миры, там он находит принадлежащие ему сокровища. Каждый творец — «Богов орган живой». Ее путь к Богу лежал через музыку. Вот и в конце жизни, погружаясь в сочинения своих современников, покоренная новизной их музыкального языка, она находила в них те вечные темы, что и у Бетховена, Баха и Шуберта, слушала «горний ангелов полет», чувствовала присутствие Божественного начала.
Ощущая себя «звеном в цепи искусства», чувствуя свою вовлеченность в неостановимый процесс его развития, она обрела равновесие, гармонию лишь тогда, когда охватывала своим творчеством прошедшее, настоящее и будущее. Страшный, безумный мир вокруг становился нереальным. Единственной реальностью было это единение с Музыкой, Вечностью и Богом.
40
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
3.	Вот я уже и почти ответила на третий, последний вопрос анкеты. Думаю, что Музыка и Вера существовали нераздельно в сознании Марии Вениаминовны. Юдина всегда пребывала и в Музыке, и в Боге. Конечно, ни о каком «стремлении пропагандировать религию в атеистическую эпоху», мне кажется, говорить неуместно. Желание обратить внимание слушателей на «трансцендентную сущность» музыки, безусловно, присутствовало. Это было в натуре Марии Вениаминовны — делиться духовными дарами.
Константин Зенкин
1.	К сожалению, не пришлось слышать игру М. В. Юдиной на концертах. С тем большим вниманием вслушиваюсь в сохранившиеся записи, из которых выделить что-то особенно запомнившееся — довольно трудно. Трудно по той причине, что практически каждое юдинское исполнение магически вовлекает слушателя в мир произведения, сосредотачивая внимание на нем и только на нем — как будто ничего иного и нет на свете — никаких других произведений и никакой другой музыки, кроме той, которая рождается в настоящий момент — в момент игры. Данное ощущение (вообще, как известно, свойственное процессу восприятия человеком шедевров искусства) исполнению Юдиной присуще в особой степени. И не потому, что она лучше играет, чем, например, величайшие пианисты Рахманинов и Горовиц. Но ее игре присущи качества, которые в сочетании и приводят к отмеченному эффекту. Попробую назвать хотя бы некоторые из них.
Первое: абсолютная подлинность. Исполнение Юдиной настолько подлинно в самом высоком значении этого слова, что часто вызывает недоумение, неприятие, ощущение спорности. (И в этом — судьба действительно Подлинного!)
Второе: композиторское, «авторское» отношение к чужой исполняемой музыке. Оно — не в том, что Юдина играет «по-своему», а в том, что возникает ощущение сиюминутного рождения музыки — причем, не «возрождения», а именно ее первого появления на свет. (Наверное, поэтому так впечатляет юдинское исполнение современной музыки).
Третье: любое сыгранное Юдиной произведение — это не столько «мир в себе» (наподобие картины в рамке), сколько убеждающая речь, проповедь, «слово» — причем, что особенно важно, не «беседа», не «диалог», а монолог, не допускающий возражений или сомнений.
Лично на меня в исполнении Юдиной (помимо современной музыки — Стравинского, Прокофьева) особо сильное впечатление производят
41
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
немецкие классики: Бах, Бетховен, Шуберт, Брамс. Вероятно, потому, что специфические особенности немецкой музыки оказались на редкость созвучны натуре пианистки. 1) Ощущение музыки прежде всего как напряженно развивающейся мысли, которая заботится прежде всего об Истинности, — через Истину становится красотой (как у Бетховена, Брукнера, Веберна), 2) доведение до предела стихийного, импульсивного, иррационального начала, уравновешивающегося столь же предельным проявлением начала организующего, формостроительного (параллели: Бах, Бетховен, Вагнер, Шёнберг, Штокгаузен), 3) «фаустовский», вечно беспокойный, ищущий дух.
Что поучительного в игре Юдиной для современного пианизма? — Насыщенность смыслом каждой «клеточки» звучания, умное интонирование (не путать с «сухим» и «рассудочным»!). Не могу не отметить феноменальное историко-стилевое «чутье» Юдиной, которая понимала многое из того, к чему музыкальная наука пришла значительно позже.
2.	Отвечая на этот вопрос, я бы сказал, что интерес к «новой музыке» сопровождал Юдину всю ее творческую жизнь: как настоящий композитор, она «слышала» музыку сегодняшнего момента и не могла обойтись без этого (вот, кстати, еще один весьма поучительный момент для современных пианистов!). Просто в конце жизни Юдина стала свидетелем эпохального перелома в музыке: подобно Штокгаузену и Булезу она почувствовала, что мир звуков и ритмов обновился как никогда прежде, и она со всей страстью своей творческой натуры стала осваиваться в этом новом мире.
Что же касается мысли о классике, дающей на склоне лет «душевный покой» и «примирение с жизнью», то, мне кажется, она созвучна отнюдь не юдинскому, а более «обыкновенному», «традиционному» мироощущению. С одной стороны, «душевный покой» — это вряд ли то, что искала Юдина! С другой же стороны, и в музыке XX века Юдина видела не только беспокойство и «крик о помощи» (используя слова Шёнберга), но прежде всего гармонию, красоту, свет и одухотворенность.
3.	Чем могла быть религия в практике Юдиной-пианистки? Я думаю, тем же, чем и в жизни Юдиной-человека, то есть высшим смыслом и оправданием любой деятельности. Сама же Юдина еще в молодые годы фактически дала ответ на иной вопрос (его можно было бы сформулировать так: «Чем была музыка в жизни Юдиной-христианки?»). Ответ Юдиной: «Я знаю лишь один путь к Богу: чрез искусство».
Пропагандировать религию? — Юдина сама говорила (отвечая на вопрос корреспондента еще в 1920-е годы), что пропаганда — совсем не в духе православного христианства — и поэтому она ею не занимает-
42
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной ся. Мне кажется также, что Юдина никогда никого не пыталась обратить в христианство. Но, все же, обладая Истиной среди потерянного и потерявшего центр мира, разве возможно и справедливо было бы умалчивать о ней? Для Юдиной музыка несомненно свидетельствовала о высшей Истине.
Анатолий Кузнецов
1.	Впечатление от личности Марии Вениаминовны Юдиной при первой встрече: сила, независимость и исходящий благодатный свет. Этот ее «портрет» сразу кто-то начертал, едва увидел ее дома (в квартире на Ростовской набережной). На концертах впечатление было более отстраненным.
Сначала штрих — о независимости. Пришел к М. В. Юдиной в один из дней 1964 года, ведомый Г. И. С., ее другом и помощником тех лет. Пришел с коллективным письмом в защиту некоторых диссидентов. Мария Вениаминовна, подписывая, вздохнула: «жаль, что оно не взывает к христианскому милосердию». (Перечитывая его сейчас, тоже вздыхаю, как бездарно оно написано, на уровне каких-нибудь заявлений в ЖЭК с просьбой о мелком ремонте...). Письмо, помнится, не повлияло на прокуроров и «силовые структуры», как их сейчас называют, ни на кого... Впрочем, еще одно прошение, возникшее позднее, в защиту изгоняемого с работы В. С. Непомнящего, также взявшего на себя тяжкий долг заступничества за инакомыслящих, подписанное Марией Вениаминовной, имело эффект: прославленный сегодня пушкинист отделался, помнится, жестокой нервотрепкой на обсуждении в ИМЛИ и исключением из партии... Обливаясь слезами над участью своего знакомого А. Д. Синявского (суд, потом лагерь), поставила она подпись под петицией и в его защиту, одновременно устно самым резким образом осуждая его за передачу рукописей за рубеж (слышал своими ушами)... Писала в защиту Евтушенко, затем и Бродского... За Солженицына просила молиться в двух десятках церквей (в архиве Юдиной есть их перечень, составленный ее рукой).
Припоминаю все это только для того, чтобы подчеркнуть, что во всех общественных поступках М. В. Юдиной не было никакой зависимости от политической конъюнктуры, но было — исполнение нравственного долга, как «веленья Божьего».
Не знаю, сколько всего подписала она тех писем, видно, не три, не четыре, потому что диссиденты-профессионалы бросились к ней с намерением чуть ли не поставить ее в центре какого-то своего «культурно
43
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
го сообщества» (конечно, оказавшегося гипотетическим). Но, встретившись с ней, отшатнулись — политические цели, прикрытые лозунгами о культуре, Юдину, конечно, не заинтересовали. Это документировано: о встрече с М. В. Юдиной писала в своих (опубликованных) воспоминаниях Р. Орлова, правда, не договорив истины — не приведя подлинных слов, а, значит, и позиции М. В. Юдиной, которая никогда ее не скрывала и высказывала вслух (дома) всем, кто этого желал или не желал.
Личная независимость М. В. Юдиной от враждующих партий (государства и протестантов) тогда меня очень поразила и многому научила.
В позиции М. В. Юдиной, христианина, стоящего вне политики, была ее сила.
Бывая у нее дома, то и дело приходилось слышать мимоходом брошенное о Божьем Милосердии, о Покрове Божией Матери, защищающей всех и каждого, о любви и доброте как противовесах несправедливости, без которых нельзя делать ни одного шага в жизни. Приходилось с изумлением выслушивать, беззлобно-иронические в ее устах, общеизвестные анекдоты о Брежневе и тут же читать ее искреннее, слезное, впечатляющих размеров письмо к нему же с просьбой прописать у нее, Юдиной, требующей уже ухода по старости, племянницу Аню. Просила редактировать, но я только разводил руками: не прибавить и не убавить и слова, а убедительность делала его настолько неотразимым, что могла бы разжалобить любого носорога. (Не разжалобила. Подлецы ответили ей отказом, к тому же из какой-то низшей инстанции, возможно, не существовавшей. О том же писала Хренникову, с честным словом: если поможет, она сыграет его фортепианный концерт, даже просила написать для нее таковой. Ответа не было...)
Этот «неанкетный» ход в анкете захотелось ввести, чтобы стало очевидней первое, неизгладимое и после не менявшееся, усиливающееся со временем (надеюсь, до моей смерти), внутреннее восприятие Марии Вениаминовны как человека и музыканта, только живущего с Богом, который руководил ею.
Вот она дома (на той же Ростовской набережной), сама комната виделась мне келией из-за многих икон и иконок на рояле, изображений святых и священнослужителей на письменном столе, лампады и креста на стене. Знаменитая садовая скамья посередине не удивляла, в келии казалась уместной. И рояль был тоже уместной частью обстановки, такой естественный у послушницы, славящей на нем Господа... Вот она что-то делает по хозяйству — все это без суеты, быстрыми, но плавными движениями, пришедшего старается усадить, садится сама (часто искала отдыха себе), говорит ласковым говорком — сначала по делу, из-
44
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной за которого пригласила. Но практический разговор или перемежается, или вдруг перерастает во что-то более важное — о ближайшей церковной службе, вчерашнем ли ее концерте, или здоровье Анны Вениаминовны, или же моих родителей. (Семейный вопрос ее всегда весьма заботил). В сжатой форме высказывалась мысль (часто из разряда очень здравых) или же обобщенное суждение, как правило, энергичное, и обязательно окрашенное каким-то радостным светом, как вскоре стал остро чувствовать, а потом и понимать — именно суждение, наделенное благодатью.
Сила просвещающей благодати и сегодня всегда доходит до нас — не только, когда слушаешь ее игру или внимаешь Слову о М. В. Юдиной о. Николая на ежегодной панихиде 19 ноября, или читаешь духоносные ее тексты, или смотришь на ее бесценные фотографии, сделанные Я. С. Назаровым, на ее изображения в пламенеющих композициях О. А. Гостева или в полных тайного смысла гравюрах В. А. Фаворского, или когда созерцаешь родные ей ландшафты, приезжая в поэтичный Невель...
Но впечатление силы, независимости и струения благодати усиливалось тысячекратно от игры М. В. Юдиной. И оно же усиливается с годами сейчас — поразительно, но возрастает именно от игры в записи, когда сама Мария Вениаминовна незрима (а если видишь ее и говоришь с ней, очень недолго, во сне, то это — общение с ней реальной, с той, как она выглядела в конце жизни, — та же значительность, но никогда во сне она не играет, даже если сидит за роялем, обычно — говорит, одну-две фразы).
Назову сейчас только то, где благодатный эффект игры М. В. Юдиной сегодня, мне кажется, достигает самой высокой степени (а завтра будет еще сильнее): весь Бах (и листовские Вариации на тему Баха), весь Шуберт, все записанные интермеццо Брамса, 32-я соната Бетховена, по-видимому, и 29-я, не во всех разделах (и почему-то мешает врезавшееся в память восхищенное суждение философа Я. С. Друскина: «когда слушаешь, как Юдина играет «Хаммерклавир», будто читаешь Хайдеггера»); некоторые из 33-х вариаций и его же 4-й концерт. Разумеется, «Картинки с выставки» Мусоргского — исконно русское музыкально-философское творение, которое было так близко Марии Вениаминовне; все небольшие пьесы Мусоргского и Бородина.
В еще не раскрытых до конца ее трактовках сонат Моцарта неожиданно, как откровение, прозвучала недавно соната ля мажор — как воспоминание исполнительницы о детстве, о Невеле — слышны голоса родителей, видишь их... и сад, и Еменку, а рондо («турецкое») дает нам идиллическую картинку беспечной детской игры, хоровода, может быть,
45
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
даже «площадку дошкольного воспитания», где работала Юдина, но за идиллией этой и слышишь властное: «Будьте, как дети, ибо их есть Царство Небесное»... А средняя часть, Анданте, из ля-мажорного Концерта Моцарта, воспринимается как одна из самых трагических сцен, начертанных Юдиной (запись 1944 г.): сошествие в Ад — апокрифический, но и лагерно-сталинский... И, разумеется, потрясает Lacrimosa из Реквиема Моцарта в транскрипции Кирилла Салтыкова, где есть всё: оплакивание («Вечная память»), «вагнеровский» скорбный марш и апофеоз — бессмертие и вознесение души в райские кущи. Так играла Юдина...
Обращаясь к прошлому, к игре М. В. Юдиной в 1960-е годы, как «абсолютная» музыка (и выражение молитвенного состояния души) звучали — не в концертном исполнении, а на гражданских панихидах или дома (например, после похорон Анны Вениаминовны), I часть Сонаты до-диез минор Бетховена («Лунной»), как и Анданте из Итальянского концерта Баха.
Не забыть, и как пела Мария Вениаминовна.
О ее исторических концертах тех лет надо писать отдельно...
2.	По поводу увлеченности М. В. Юдиной «новой музыкой» сказано немало такого, с чем, конечно, можно согласиться .. Вместе с тем в последнее время у меня все же возникли некоторые соображения вопреки общему (да и былому своему) оправданию той страсти: стало казаться (я на этом еще не настаиваю), что в середине 1950-х годов в Юдиной заговорило с неодолимой силой «фаустовское» начало, свойственное ее натуре вообще, а на этот раз, когда она столкнулась с музыкальным авангардом, подчинившее себе целиком.
«Фаустовское» — это неутоленная жажда познания (покойный друг М. В. Юдиной, математик Игорь Быстрый метко назвал ее «музыкантомученым») и стремление быть властителем тайн природы (а у Юдиной — тайн музыки). Это и желание, от этой неутоленности, обрести вторую молодость, еще раз пройти жизнь «по кругу». «Новая», «молодая» музыка (Запада и России) нашла в лице М. В. Юдиной своего приверженца и рыцаря-покровителя. Юдина сама как бы помолодела (тогда часто подчеркивала это — вновь обретенную молодость). Помолодела и... стала сама, пожалуй, жертвой соблазна. Да, ее тяготила изоляция России от мировой культуры и отсталость искусства (она, как известно, искала новое не только в музыке). Да, не хотела быть конформистом...
Но все же не хочется забывать, что собственные духовные ресурсы ее были столь грандиозны, что их достаточно было, чтобы нести исключительно миссию духовного просветителя, так необходимого тогда стране и народу.
46
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
У нее «в пальцах» был весь Бах, которого так, как она, и как должно — «с Евангелием в руках», по ее же словам, не играл тогда никто, не играет сейчас и, по-видимому, уже не сыграет никто. Ее Шуберт и Брамс, Мусоргский, которых всем сердцем принимали слушатели, давали им главное — надежду, без которой в Советском Союзе жизнь вообще бы остановилась.. Божья благодать была в этих пальцах. И десять новых концертов с музыкой Баха и Шуберта стали бы духовно ценнее всех, самых ярких исполнений «новой музыки».
Конечно, нельзя было тогда не сыграть «Орфея» Стравинского по клавиру, но это то же, что сыграть Итальянский концерт. Нельзя было обойтись без Сонаты для двух ф-но и ударных Бартока— невозможно забыть это исполнение в ее содружестве с Виктором Деревянко и двумя бесподобными ударниками. (Как и не забыть ансамбля с М А Дроздовой — Хиндемит, Стравинский...). Конечно, без пьес Веберна, Берга и Волконского, которых она нам показала, мы остались бы внутренне беднее... Конечно, надежды на совместное исполнение шедевров музыки XX века с дирижером Игорем Блажковым сулили познавательно и эстетически нам многое (все планы этих концертов были сорваны). Конечно... конечно... Но все же — какая печаль, что просвещающее звучание ее рояля мы слышали уже не так часто, как это могло бы быть...
Здесь много было объективных и субъективных причин, но все же «новая музыка» в каком-то смысле стала внутренней преградой на пути к завершающему духовному подвигу Марии Вениаминовны.
Утешает одно — «Дух дышал, где хотел»: благодать она хотела внести в опусы, написанные новым языком, которым уже призвана была говорить эпоха. Это Юдина-Фауст хорошо знала, но, со страстью отдаваясь им... не встретила ни одного сочинения, осененного благодатью. Вот и прекрасное католическое произведение Мессиена «Двадцать взглядов на младенца Иисуса», казалось бы, написанное о самом драгоценном, не стало для нее откровением.
Осваивала новое, приветствуя его в пьесах молодых мастеров, в нетерпеливом ожидании, что Волконский, Пярт, Каретников, Денисов, Губайдулина, кто еще?... даже немолодой Шостакович, напишут, если не для нее одной, то для многих исполнителей (симфоническое, хоровое) сочинение, славящее Бога. Не дождалась...
3.	Полвека музицирования Юдиной — это непрерывное славословие Господа нашего Иисуса Христа и Пречистой Преблагословенной Матери Божьей — пред всем миром, христианским и нехристианским. И будем слышать его, пока внимаем этим звукам, — до конца света... И, быть может, услышим и в вечном бытии.
47
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
Валентин Курбатов
Я — не музыкант, знаю музыку плохо, слушаю редко и больше в «консервированном» виде, хотя делаю это с радостью, но чаще не с художественной задачей, а с какой-то «терапевтической», заживляющей и укрепляющей «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах Родины», к чему Родина, к сожалению, дает так много поводов.
Я слушаю в исполнении Марии Вениаминовны то, что есть в записях: Бах, Бетховен, Моцарт, Шуберт, Шуман, Лист («Вариации на тему Баха»), Мусоргский. Специально с другими исполнителями не сравнивал, но всегда испытывал странное ощущение, что слышу первое исполнение, когда сочинение еще горячо и тревожно, когда у него еще ни славы, ни авторитета и оно само не защитит себя, а только материнской защитой исполнителя. И еще скажу странность — мне мнится все время как будто высокое косноязычие, платоновская затрудненность речи, выявляющей первома-терию мира, как Адам впервые называет травы, цветы, облака, воды.
Я думаю, в М. В. Юдиной всегда была готовность к этому первовиде-нию, не знанию, а откровению (как произносит свои на глазах складывающиеся проповеди митрополит Антоний). Это дается только Церковью, вечной новизной до звука известной наперед Литургии, единственностью жертвы, всегда преображающей известный текст в Слово Тайной Вечери, совершающейся не там и тогда, а здесь и сейчас.
Думаю, что и интерес Марии Вениаминовны к «новой музыке» объясняется этим же -— новым звуком Божественной полноты мира, расшатывающим «застаивающиеся» гармонии. Так смотришь на юного священника у алтаря в сослужении старым иереям и видишь за его летучей легкостью острое волнение первого присутствия при жертве, когда он приносит к ветхому алтарю шум молодой улицы за окном и этим молодым шумом чудесно подчеркивает вечность основы, ее святую небесную юность. Советская музыка, разорвав с небом, удалялась от вечности в пустоту дня, и Мария Вениаминовна искала желанной литургической юности «на стороне», не смущаясь ни протестантской, ни католической основой, ибо была неодолимо православна и переплавляла «чужое» в Божественное, Христово общее. Она «рукополагала» молодую музыку, прививала ее в себе и через себя к древнему молитвословию.
Тамара Левая
Попытаюсь ответить на предложенные вопросы (оговорив заранее, что собственно проблемами фортепианного исполнительства, в том числе и в связи с Юдиной, я, увы, никогда не занималась).
48
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
1.	Игру М. В. Юдиной приходилось слушать лишь в записях. Очень ценными, среди прочих, нахожу ее интерпретации сравнительно редко исполняемого Н. Метнера. Запись сонатной триады op. 11 для меня — своего рода шедевр: благородство, высота духа, безупречность мастерства, абсолютно точное попадание в стиль. Нечто иное — в исполнении Третьей сонаты Хиндемита: огромная внутренняя энергия и конструктивно-созидательная сила. А кроме того — принцип полифонического высказывания, видимо, имевший для нее некий универсальный смысл (здесь возможны параллели с «полифоническими теориями» М. М. Бахтина). Поучительное в искусстве Юдиной — это и обращение ее к непопулярной, но умной музыке, и волевой импульс в становлении формы, и упомянутое чувство полифонии и многое, многое другое...
2.	Интерес Юдиной к «новой музыке» на склоне лет можно объяснить, по-моему, двумя обстоятельствами. Во-первых, время «оттепели» давало дополнительный импульс ее постоянной оппозиции к официозу — и тут «новая музыка», тогда еще не вполне разрешенная, становилась для нее своего рода девизом. Во-вторых, многое в этом репертуаре (будь то неоклассики или нововенцы) могло отвечать ее изначальным критериям — интеллектуализированного, далекого от чувственной расслабленности, высказывания (сегодняшние «репетитивные» композиции, думается, вряд ли бы ее увлекли).
3.	Справедливы в какой-то мере все предположения, но прежде всего, по-моему, второе: религия для Юдиной была нераздельно связана с убежденностью в трансцендентной природе музыки, с пониманием музыки как части духовного бытия (отсюда, наверное, и чтение ею стихов перед исполнением программы) и как служения Богу.
Габриеле Лойполъд, Катарина Раабе
1.	Особенное впечатление оставляет исполнение М. В. Юдиной Хроматической фантазии и фуги Баха — благодаря ритмической убедительности, аналитической ясности и напоминающей клавесин «сухости» или скорее «прозрачности».
Помимо этого — экспромты Шуберта, благодаря драматичности их интерпретации, выходящей за рамки интимности камерной музыки Шуберта и придающей ей характер античной трагедии.
Важным для педагогики, для подражания молодых пианистов (в хорошем смысле этого слова), представляется то, что в игре Юдиной видно, как она полностью прониклась партитурой, что она очень точно прочитала ноты и вникла в смысл произведения.
49
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
И еще — поражает страстность ее исполнения.
Музыкой невозможно заниматься «вполсилы»; Юдина отдала ей всю себя. Она знала, что музыка требует всех умственных и душевных, всех жизненных сил.
2.	Юдина была открыта всему новому, однако в период с конца 1930-х до середины 1950-х гг. она была отрезана от развития «новой музыки», что было политически обусловлено, и только во время «оттепели» получила возможность получать ноты из Франции, Голландии, Германии и Польши.
3.	Музыка была для Юдиной лишь одной из возможностей познания Абсолюта. Исполнение музыки Баха было для нее Богослужением, как и для самого Баха.
Ее игра имела отчетливый риторический, проповеднический характер, что давало ей возможность привести слушателей к познанию Божественного.
Но тем не менее у таких строгих музыкантов, как она, следует разграничивать музыку и бытовую религиозность.
Перевод с немецкого Анны Нуссбаум
Алексей Любимов
1.	Главное и общее для всех выступлений М. В. Юдиной, впечатление от ее игры и исполнительского облика: властелин музыки, подчиняющий время и пространство музыки своему сверхмузыкальному замыслу, возносящему произведение из звучания рояля в мир идей; сила, властно принуждающая слушателя следовать овеществлению, рождению замысла и наблюдать все детали этих родов, иногда очень болезненных и драматичных.
В рождающееся исполнение вкладывалась столь неимоверная нагрузка смыслами, ассоциациями, параллелями — «концепцией» (как говаривала М. В.), — что обычному «благовоспитанному» слушателю эта интерпретация казалась преувеличенной, неестественной, в то время как другие начинали слышать уже что-то другое, запредельное музыкальному тексту, как если бы аберрация увеличивающих стекол оборачивалась еще более стереоскопическим видением.
Особо памятные исполнения:
Бетховен— 32-я соната, 32 вариации, 33 вариации на тему Диабелли;
Шостакович — 2-я соната;
Берг — Соната, op. 1;
50
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
Стравинский — Серенада;
Брамс — Концерт № 1 (на репетиции; от концерта вечером М. В. отказалась; это было в Москве в Колонном зале с дирижером Р. Матсовым);
Мусоргский — «Картинки с выставки».
2.	Моя попытка объяснения субъективна и отталкивается от сегодняшнего восприятия ситуации. Как мне кажется, внутренних мотивов было несколько'
—	ощущение исчерпанности собственных, доведенных до предела проникновения интерпретаций классических сочинений;
—	желание отмежеваться от академического комфортно-конформистского мира исполнительства, подчеркивающего своим традиционализмом господство над музыкальной ситуацией эпохи, которая признавала только традиционно ориентированные ценности;
—	осознание необходимого движения истории вперед, особенно в условиях мертвящего произвола и ограниченности чиновников в репертуарном отборе;
—	восторг открытия новых миров (непонятное есть лишь еще непознанное: восторг исследователя-ученого);
— новый музыкальный язык, свободный от прежней сковывающей традиции, уподоблялся Новому Завету после исчерпанности Ветхого (об этом не говорилось, может быть, этой мой домысел!).
«Новая музыка» говорила об исчерпанности старой традиции, о путях создания нового музыкального языка, более изощренного, лишенного затертых клише. Она требовала интеллектуальной работы, анализа, большого культурно-исторического багажа, выхода за пределы узко пианистической проблематики, то есть отвечала позиции М. В., противопоставлявшей свою деятельность (и, следовательно, игру) другим пианистам и вообще музыкантам, ее окружавшим и занимавшимся освоением и исполнением традиционного наследия.
«Душевного покоя» у М. В. не могло быть в силу ее неукротимо и безостановочно работавшего творческого духа, в силу самого принципа ее жизни борца-проповедника-учителя, постоянного преодоления «косной материи» (обыденной и мертвящей советской повседневности) «творческим духом» (работой, поиском, интеллектуально-философским осмыслением).
Появление на ее горизонте «новой музыки», равно как и подчеркнуто партнерская игра с молодыми музыкантами, явились стимулами и опорами этого выражения духовной интенсивности, как бы источника шергии, нашедшего наконец свою цель и предметное воплощение (применение)
51
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
3.	И то, и другое, и третье, высказанное в анкете, и кроме того: глубокая вера изменяет и преображает всю жизненную деятельность человека. М. В. попыталась сакральное (интимное) и светское (публичное) не разводить, а совместить, осуществить «концерт» не как выступление артиста, демонстрирующего свое артистическое «эго», а уподобить его (концерт) соборному действу, по структуре события сходному с храмовым (там символ, возносящий людей к умозрению, — слово, здесь — музыка; исполнитель как совершитель, опосредующий духовную передачу).
Яков Назаров
1.	Основное знакомство с игрой М. В. Юдиной произошло в записях. Один вечер, где звучал Моцарт и Брамс в школьном зале, и гражданская панихида по Паустовскому — не в счет.
Выделить какую-либо интерпретацию у М В. довольно трудно, так как все ее творчество — это единый дышащий монолит, но если все же называть, то это — 2-я соната Шостаковича, поздние сонаты Бетховена (29-я и 32-я) и непривычно глубинный Моцарт.
В чем «опасность» знакомства с художником уровня М В.: после этого резко сокращается круг исполнителей, который доставляет радость от общения с ним, и, чтоб впускать в свою душу эти звуки, надо временно забыть, что есть другие, которые входят в тебя даже помимо твоей воли.
2.	Классика, которую М. В. играла на протяжении всей жизни, за исключением максималистского периода увлечения «новой музыкой», мне кажется, ни для нее, ни для слушателей не несла «душевный покой» и умиротворенное примирение с жизнью. Это был пожизненный труд во имя постижения истины, который органически продолжался и в отобранных для исполнения произведениях «новой музыки». А тот небольшой (около пяти лет), но достаточно агрессивный период отрицания классики («кто сейчас играет Брамса!») носил, мне кажется, характер скрытого социального протеста. Но любого крупного художника не могут долго занимать социальные проблемы, и М. В. объединила в единое целое все, отобранное ею из мира музыки.
3.	Для М. В., как музыканта-исполнителя, религиозная трактовка произведения или отдельных его частей была индивидуальным инструментом для внутренней работы, это непостижимо для других и не поддается расшифровке. Оставленные М. В. пометки на нотах (ассоциации с конкретными религиозными текстами и образами) не рассчитаны на посторонний взгляд. Это внутренняя кухня, которая погибает внутри художника.
52
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
В более широком смысле всю свою деятельность музыканта М. В. воспринимала как служение. Вера у М. В. была абсолютной (это совершенно не означало смирения М. В.). Но для нее музыка, как и слово, была инструментом Бога. Искусство М. В. не является религиозной проповедью и тем более пропагандой, но оно приводит слышащего человека к чистоте помыслов и светлой печали, а это, в свою очередь, подготавливает душу к восприятию Бога.
Фред К. Приберг
1.	Мне известна только одна пластинка, которую М. В. Юдина мне прислала; пластинка, однако, была технически несовершенна и не давала возможности объективной оценки, даже если бы я намеревался выступить в роли критика. В целом М. В. Юдина мне представляется сравнимой с Надей Буланже, хотя она протестовала бы против такого сопоставления.
2.	Ее интерес к Новой музыке отражает культурно-политическую ситуацию в СССР в 1960 году. В это время интерес к новому не рассматривался больше как враждебный государству феномен, и Юдина могла, не подвергая себя опасности, принять художественный вызов этих произведений. Я думаю, что на невысказанном уровне для нее это был акт самоосвобождения и противодействия тупым функционерам.
3.	Здесь, возможно, проявился аналогичный мотив. Религиозная идеология была противником политической. Будучи агностиком, я не знаю, как музыка может быть внутренне связана с религией. Всем известны прекрасные нерелигиозные художники. Мысль о «трансцендентной природе» музыки представляется мне опять-таки идеологизацией, хотя, высказанная в то время в СССР, она свидетельствует о характере Юдиной и ее готовности к политической дискуссии.
Так как я не знал М. В. Юдину лично и в нашей переписке мы, ввиду известных обстоятельств, избегали некоторых вопросов, то я, к сожалению, не могу ничего больше добавить.
Перевод с немецкого Анны Нуссбаум
Евгения Пупкова
1.	М. В. Юдину я впервые увидела и услышала в 1956 году, когда поступала в Московскую консерваторию. Нам сказали, что вместо политзанятий состоится встреча с Юдиной. Она показалась мне довольно высо
53
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
кой, несколько грузной, одета была во все черное и длинное. Играла она 2-ю сонату Шостаковича. Впечатление было яркое, но мрачное.
В студенческие годы я больше ходила на Софроницкого, Нейгауза и Рихтера.
В последующие годы слушала записи Юдиной. Особенно запомнились: Соната Моцарта F-dur (№ 18), Соната Бетховена № 29, «Гольдберг-Вариации» Баха и интермеццо Брамса.
У большинства современных пианистов нет главного — ясно выраженного мировоззрения; именно поэтому игра Юдиной поучительна для других.
Я не была на уроках Юдиной и не знаю стиль ее педагогической работы, но, думаю, что она не «натаскивала» своих учеников, как «натаскивают» сейчас профессора своих будущих лауреатов. Она оставляла, несомненно, след своей личности в душах своих учеников.
Что касается теории пианизма, то здесь опять-таки надо начинать с мировидения, ибо оно определяет пианистический стиль или пианизм, а не наоборот. Ее миропонимание было неповторимым, как и ее пианизм.
Меня восхищает ее трогательное отношение к В. В Софроницкому, чему доказательством служит ее статья «Несколько слов о покойном драгоценном художнике Владимире Владимировиче Софроницком». Так мог написать только мастер, искренне страдающий за Искусство, потерявшего одного из своих ярчайших представителей.
Восхищает и ее открытое признание еще молодого тогда Гленна Гульда, покорившего ее, вероятно, в первую очередь, своим невероятно виртуозным мастерством.
2.	Интерес к «новой музыке» у Юдиной я прежде всего объясняю творческим горением, жаждой познания неизведанного. Кроме того, она, вероятно, считала своим долгом развивать просветительскую сторону своей деятельности.
Что касается возраста, то у настоящих художников его нет, ибо они молоды до тех пор, пока творят.
3.	На вопрос о религии мне ответить труднее. Я думаю, что все причины, о которых сказано в вопросах анкеты, имели место. Но может быть, было что-то на подсознательном уровне, что не формулировалось отчетливо, а каким-то непостижимым образом переплавлялось в искусстве Юдиной в нечто, усиливающее воздействие на слушателей.
Вместе с тем также восхищает ее глубокая преданность вере, которую она пронесла через всю жизнь, и которая вне всякого сомнения помогла ей преодолеть все удары судьбы и жизненные невзгоды, которых у нее было немало.
54
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
Отдавая должное масштабу дарования и объему деятельности Юдиной, я ее не идеализирую, так как идеализировать не следует никого и прежде всего выдающихся людей, ибо они в этом не нуждаются, мне кажется.
Я нахожу у нее два недостатка:
1. Чрезмерное пристрастие к слишком быстрым темпам в 1-х и 3-х частях сонат (Моцарта и Бетховена).
2. Некоторая лобовая энергия. Это не лучшее из ее качеств.
Екатерина Ручьевская
1.	Мне неоднократно пришлось слушать Марию Вениаминовну Юдину, в том числе и на концертной эстраде (в Большом и Малом залах Ленинградской филармонии), и в камерной обстановке — М. В. вела семинар со студентами и педагогами в Музыкальном Училище (это было единственное учреждение, в котором в блокаду собрались все оставшиеся в городе музыканты).
До сих пор сохранились в памяти ее интерпретации музыки Моцарта, Бетховена, Шуберта (Соната B-dur), Шумана (Фантазия C-dur), Шопена (24 прелюдии, Фантазия, Скерцо), Листа (Соната «Данте» и Соната h-moll).
А в первый раз я услышала Марию Вениаминовну с концертом Моцарта до войны (она шла к роялю на костылях — нога была в гипсе, — что нисколько не помешало сильному впечатлению от ее исполнения).
Игра М. В. Юдиной совершенна, гениальна и очень своеобразна, нестандартна. Не думаю, что ей следует подражать. Но учить ее игра может многому: глубине проникновения в музыку, свободе и подчиненности технических средств замыслу, умению концентрировать все явления культуры вокруг исполняемого произведения — живопись, архитектуру, литературу (здесь широчайший диапазон примеров, может быть, в особенности — поэзия), — что, конечно, отражается на стиле игры.
У Юдиной стоит учиться (не подражая), как противостоять пианизму стандарта и пианизму салона.
2.	Повышенный интерес к новой музыке был у Марии Вениаминовны всегда. В Ленинграде —- когда она здесь жила — она играла многие новые сочинения современных композиторов. Другое дело, что в 1920-1930-е годы не было Штокгаузена и Булеза, а когда появилась возможность (ноты и пр.), она стала играть Стравинского, Бартока, Хиндемита (это я слышала). Пример М. В. Юдиной показывает, что пианист, — вообще, музыкант, владеющий современной музыкой, — и классику играет и понимает глубже, чем тот, кто играет только XIX век.
55
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
3.	Религиозность Марии Вениаминовны Юдиной была не бытового плана. Религия ее, как мне кажется, была ей не то чтобы необходима, — а это было ее свойством, — но давала ей возможность «воспарить духом», к чему она была склонна. Конечно, это качество возвышенности отразилось в ее игре, как и весь комплекс ее гениальности. А кроме гениальности в ней был еще комплекс героического.
Я глубоко чту память Марии Вениаминовны и, по возможности, читаю все, что публикуется (прежде всего — ее письма).
Сергей Слонимский
1.	Поучительны одухотворенная суровость, линеарная протяженность дыхания (свойство композиторского мышления, редкое у пианистов); удивительно точно найденный темпоритм целого; скульптурная рельефность мотивов, тем, полифонического рисунка; рембрандтовская мощь динамической светотени; чистый горный воздух эмоциональной атмосферы; драматическая мощь, не допускающая чувствительной изнеженности, малейших следов псевдоромантической чувственности фразировки и колорита; могучее пианистическое мастерство, которого не замечаешь; умение вытащить из самых глубоких недр произведения его сокровенную суть, его духовное послание, его тезу и антитезу, его вулканическую взрывчатость и алмазную сердцевину.
2.	Юдина росла вместе с новой музыкой, внутри нее, возвышала и пропагандировала ее уже в 1920-е годы в тогдашнем Петербурге («Ленинграде», как официально обозвали наш многострадальный город). Щерба-чёв, Шостакович были рядом с ее поисками уже тогда, Стравинский звучал в ее исполнении на протяжении полувека, Барток также, Хиндемит был кумиром «современников» (АСМ’а). Поэтому контакты с авангардом 1950-1960-х годов абсолютно органичны для всего пути великой пианистки
3.	Такие люди, как Юдина, — истинно верующие. Их совсем немного. Из ныне живущих назову Софию Губайдулину. Неприятен крест рядом с партбилетом или чиновничьими регалиями. Кощунственны литургические обряды в рамках шоу-бизнеса, святые дары и отпущение грехов рядом с валютой и коммерческими расчетами. Для Юдиной, как для Баха, ее искусство было молитвой, откровением, голосом свыше, нисходящим к людям и к ней самой. Преклоняясь перед Творцом всего сущего, она обращала к Нему все самые огненные вопросы о кричащих язвах грешного мира сего. И находила ответы, укреплялась духом и укрепляла всех вокруг себя. Без веры она не сыграла бы ни одной ноты, не произнесла бы ни одного слова
56
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
Юрий Федорищев
1. Ни в концертах, ни в записях при жизни М. В. слушать ее не пришлось. Первое сильное впечатление от ее игры — это Хроматическая фантазия и фуга Баха, а потом все остальное, ни с кем и ни с чем не сравнимое.
Какие моменты пианизма Юдиной поучительны?
— Отношение к звуку. Такого проникновения в клавиатуру, как у нее, я не встречал ни у кого, включая и великих пианистов. А ведь там скрыто все богатство — и тембры, и краски. Отсюда все разнообразие звучания ее рояля. Вспомним, что писал Шостакович: «Николаев говорил мне: Ты послушай, как играет Маруся фугу Баха! У нее каждый голос имеет свой тембр. — Я понимал, что это невозможно. Но я слушал, и действительно каждый голос имел свой тембр» (цитирую по памяти).
— Следующий момент: что может влиять ассоциативно на звуковую фантазию? Это смежные области искусств: поэзия, живопись, скульптура, архитектура, литература (в широком смысле). Исполнитель должен быть в центре всех веяний в искусстве. И М. В. всегда была в центре их.
— И последнее. Исполнитель всегда должен находиться в высоком нравственном тонусе, обладать возвышенной душой, чтобы через исполнительство передать это возвышенное состояние слушателям.
И здесь я подошел к ответу на 3-й пункт анкеты (пока минуя второй).
3. «Нет истинного искусства без религиозных корней» — слова М. В. Юдиной. И еще, из юношеского дневника: «Я знаю только один путь к Богу: чрез искусство, через одну ветвь его, музыку».
Исполнение М. В. медленных частей в сонатах Бетховена, медленных прелюдий Баха из ХТК и т. п. — уводит слушателей в Горний мир.
Что касается «пропаганды религии», то это для православного человека совершенно невозможная вещь. М. В. подчеркивала сама, что дух пропаганды чужд Православной Церкви. Так считал и мой профессор, замечательный русский баритон Сергей Иванович Мигай. Поэтому у М. В. пропаганды и не было, ни явной, ни скрытой. Ее вера сказывалась в отношении к людям: «Тяготы друг друга носите и тем исполните закон Христов». Вот только один пример служения людям и вытекающего отсюда бесстрашия: лишь два человека, как писала в своих воспоминаниях Н. Я. Мандельштам, не побоялись навестить в Воронеже опального поэта. Это были Юдина и Мигай.
2. Чем объяснить «фанатичный интерес» М. В. к «новой музыке» в конце жизни?
Во-первых, интерес к новой музыке у М. В. был всегда, это видно уже из ее программ 1920-х годов.
57
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
Во-вторых, это естественное состояние творческого человека — движение вперед, желание узнать: «а что там, за горизонтом?» Если за горизонтом что-то интересное, необычное, то, как же, узнав его, не поделиться с другими?
Кто они, создатели этой новой музыки? Все они — ученики классиков. Да и сами классики не стояли на месте. «Весна священная» Стравинского — это продолжение «Кащея» Римского-Корсакова, высшей точки в его творчестве, с которой его ученик Стравинский начал свое восхождение. Получается, что новое вырастает из старого, а старое предсказывает новое. У Баха мы находим принципы серийного мышления, у Бетховена в последних сонатах можно услышать предчувствие Шопена (Adagio sostenuto в 29-й сонате). А чудесные диссонансы в музыке Монтеверди, Джезуальдо или основателя ораториального жанра Кавальери, в его «Плаче Иеремии», слушаются в XXI веке.
То же самое происходит и в других видах искусства. Как писал наш замечательный пушкинист В С. Непомнящий в своей книге «Поэзия и судьба», Пушкиным было засеяно поле, на котором взошла вся последующая русская литература и поэзия. У Пушкина есть предсказания и явлений Некрасова, и Достоевского, и Твардовского, многих поэтов.
А посмотрим на мозаики Равенны (VI век новой эры). Там мы увидим манеру и Пикассо (причем без всяких натяжек), и Боннара, и Леже.
Так что же такое это Новое? Это — хорошо забытое старое?
Вернемся к музыке и исполнительству.
Есть исполнители, по гениальности равные самим творцам музыки. А. Н. Дроздов, хорошо знавший и слышавший много раз Скрябина, сам исполнявший его Пятую сонату при жизни композитора, свидетельствовал, что В. В. Софроницкий играл это сочинение лучше самого автора. И это далеко не единичный пример.
Бывают исполнители, благодаря которым не канули в лету уже почти забытые произведения. Вспомним «Мефистофеля» Бойто, получившего истинное рождение благодаря гению Шаляпина. Эти артисты вскрывают в произведении закрытые дотоле глубинные пласты.
Таким исполнителем была и Мария Вениаминовна. Говорят, что она «осовременила» Баха, что так Баха не играют. Нет! Она вскрыла то, что было заложено в музыке Баха, но до нее никем не было услышано. Она показала, что Бах всегда будет современен для всех поколений. Моды в исполнительстве сменяют друг друга, рождаясь не из уважения к традициям, а из поверхностного подражания тем, кто достиг успеха. Гениальный Фишер-Дискау породил целую плеяду эпигонов, которые поют «под Фишера», а это уже неинтересно.
58
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
Убежден, что М. В. указала путь, по которому должен идти исполнитель — найти себя во что бы то ни стало, сказать свое слово в искусстве.
Сейчас, по прошествии почти пяти десятилетий, в моей памяти вдруг высветилась почти библейская сцена, никогда ранее мне не являвшаяся. Вестибюль Гнесинского института. Шумная компания студентов и педагогов. В центре внимания крупная женщина в ниспадающих темных одеждах. Резонанс в вестибюле усиливает голоса, все обращены к ней с необыкновенным почтением. Взгляд ее серых глаз скользнул по окружающим и на мгновение остановился на мне. Она как бы отметила меня. Сейчас я понял, что это была Мария Вениаминовна.
Андрей Хитрук
1.	Марию Вениаминовну я слышал в концертах несколько раз. Подобно многим другим слушателям, тем более, будучи тогда еще в весьма незрелом возрасте, слушал ее, вероятно, находясь под влиянием всех тех «мифов», которые окружали ее. В таких случаях трудно отделить реально звучащее от того, что тебе внушено заранее. И все-таки: запомнилась ее своеобразная манера игры, глубокое погружение в клавиатуру, суровость и мощь звучания, явная отгороженность от того, что обычно ассоциируется с «красотой», «поэтичностью» и т. д. Она играла, очевидно, «о другом». Наиболее запомнились Соната a-moll Моцарта (на концерте в Малом зале Консерватории, вероятно, в начале 1960-х годов), и, позднее, уже на ее знаменитых «Лекциях о романтизме», исполнение с певицей Лидией Давыдовой вокального цикла «Житие Марии» Хиндемита. Поскольку в последующие годы я слушал очень много ее записей, сейчас, конечно, трудно отделить одни впечатления от других.
Поучительность ее искусства, несомненно, лежит вне сферы чисто пианистических аспектов. Поучительна (и, вероятно, плодотворна для будущего русского искусства) ее эстетика, точнее ее этика, повлиявшая в сильной степени на ее эстетику, о чем уже говорилось многими. С точки зрения «теории пианизма», ее пример — «другим наука» в том смысле, что пианизм развивается в том числе и «выламываясь» из собственных рамок, нарушая свои границы и таким образом завоевывая для себя «новые пространства». Юдина как раз из тех (наряду с Гульдом), кто завоевал для пианизма такие «новые пространства».
2.	Мне кажется, хотя, возможно, это прозвучит для кого-то несколько кощунственно, что в так называемой «новой музыке» М. В. Юдина обрела для себя своеобразный плацдарм для собственной религиозной (или,
59
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
скорее, «парарелигиозной») деятельности. Вспомним параллель с М. Лютером (параллель, которая, по-видимому, приходила ей самой на ум, судя по некоторым ее высказываниям), можно сказать, что в поисках основ для своего рода «протестантизма», для обоснования собственной, более «действенной» религии, она — действительно парадоксальным образом — сплела в своем сознании некоторые догматы православия с «догматикой» западного авангарда, ибо даже у Стравинского, судя по всему, главными были для нее вовсе не сочинения раннего, «русского», периода (вроде «Петрушки» или «Весны священной»), а сочинения позднего, в том числе и серийного его периода.
Мне уже доводилось говорить на одной из юдинских конференций, что, как мне представляется, именно «новая музыка» играла основополагающую роль в том проекте по переустройству мира и человека, который — скорее всего бессознательно — сформировался у Юдиной в последнее десятилетие ее жизни.
3.	Тем самым, я отвечаю сразу и на третий вопрос. Действительно, «нет искусства без религиозных корней», но корни эти могут быть очень разными. Возможно, в том случае, если бы М. В Юдина была не пианисткой, а, скажем, хоровым дирижером, она бы «взяла за основу» фламандскую музыку эпохи Дюфаи или еще что-либо в этом роде. Еще мне кажется, что в ней совершенно непостижимым образом объединялись потребности жертвы и служения с потребностью организации и власти. И как раз «новая музыка» служила мерилом ценности и одновременно инструментом организации некоего нового жизненного порядка.
В этом уникальность личности М. В. Юдиной не только в мировой музыкальной культуре, но и в культуре собственно русской. Как ни странно, единственным крупным представителем русской музыки, кто отчасти напоминает ее своим стремлением создать новую человеческую общность на основе новой музыкально-религиозной концепции, был совершенный ее антипод и сомнительный христианин — А. Н. Скрябин.
Михаил Яновский
1.	В 1979 году после выхода книги «Мария Вениаминовна Юдина» (М.: Советский композитор, 1978), отвечая на мой вопрос о Юдиной, Анна Николаевна Фелицына, моя тетка, пианистка-педагог, в 1920-е годы студентка Ленинградской консерватории, дружившая с В. В. Щербаче-вым, Ю. Н. Тюлиным и другими профессорами — есть их общая фотография того времени, — писала мне в письме в Москву (я постоянно жил в Москве с 1944 по 1993 год, с 1994 года живу в Петербурге), ци
60
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
тирую: «Вечером я обычно читаю книгу о Юдиной, мне ее достал мой бывший ученик, чем меня очень обрадовал. Я хорошо знаю и Аню Артоболевскую (Карпека), и Аллу Маслаковец, и других учеников Юдиной. У нее учился и Чулаки (быв. директор Большого театра в Москве), и Гельбке (математик, кажется, профессор), и Кремлев (музыковед). Я была одной из первых ее учениц, притом ценимых ею. Но она не могла простить мне измены — то, что я бросила консерваторию и уехала в Севастополь. Поэтому, когда я через три года вновь поступила в [Ленинградскую] консерваторию и попросилась к ней, она меня не приняла, объяснив причину отказа. После окончания консерватории я опять пришла к ней заниматься, и она хорошо меня приняла, причем оказалось, что она забыла, почему отказалась меня взять в тот раз... Я бывала у нее на Дворцовой набережной. Комнаты были огромные, заставленные старинной мебелью. Очень хороший вид из окна на Неву. Но интересно, что на маленьком столике в углу стоял череп со скрещенными костями, а перед ним горела лампада. Юдина переменила веру и приняла православие. Каждое воскресенье ходила в церковь и пела на клиросе в хоре. С этим и с мистическим характером исполнения произведений Баха, Бетховена, конечно, не могли примириться тогдашние заправилы консерватории, и ее уволили! Она очень нуждалась, даже однажды пришла к нам на ул. Декабристов и попросила взаймы 25 рублей. Тогда это была крупная сумма. В то же время за уроки она брала не больше, чем все обычные педагоги, и в несколько раз меньше, чем другие профессора.
Помню, когда серьезно заболел ее ученик Юля Кремлев, она дала концерт и деньги передала ему. К сожалению, он так и остался инвалидом, ходил на костылях, но музыкой продолжал заниматься и стал исследователем-музыковедом. Не знаю, жив ли он сейчас. С Аней Артоболевской я училась одновременно в консерватории, а после — в Институте усовершенствования педагогов. Мы были в одном семинаре у проф. Сав-шинского и приводили к нему своих учеников. Муж Ани был известный художественный чтец, а Аня ему аккомпанировала. Она была необыкновенно красива, на фотографии это незаметно (в книге), и очень симпатична. У нее учился известный теперь Наседкин. Она рассказывала о нем, когда он был совсем маленьким, какие необыкновенные способности у него, а после узнаем, что он стал лауреатом».
В 1979 году всё это мне было довольно интересно прочитать, особенно про череп на Дворцовой набережной. Впоследствии я увидел и фотографию М. В. Юдиной с этим черепом (сейчас вышел даже компакт-диск с этой фотографией).
61
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
Правда, я сам узнал о Юдиной задолго до письма и гораздо раньше, чем сам услышал ее в концертах... Помню, мальчиком лет восьми видел афиши на московских улицах «Играет профессор Юдина». А впервые я услышал о Марии Вениаминовне от Елены Михайловны Сосновской, близком друге и ученице Юдиной. Моя семья была дружна с Еленой Михайловной и ее дочерью Машей (Мария Ивановна Андреевская, высоко ценимая М. В. Юдиной и С. С. Аверинцевым, однокурсником Маши по филфаку МГУ, написавшим проникновенный некролог при посмертной публикации ее стихов). Кстати, помню, Елена Михайловна мне рассказывала о приходе А. М. Кузнецова к ним на Зубовский бульвар и просьбе написать воспоминания о Юдиной для готовившейся книги. Впоследствии я с трудом купил два экземпляра сборника «Мария Вениаминовна Юдина», один из которых подарил Елене Михайловне. Е. М. Сосновская с Машей, как теперь многие знают, была вывезена из блокадного Ленинграда на самолете при содействии М. В. Юдиной.
М. В. Юдина изредка бывала у них на Зубовском бульваре, а они не раз бывали у нее в гостях на Соломенной сторожке, да и на Ростовской набережной. Рассказы о Юдиной я слышал от Елены Михайловны и Маши постоянно, видел ее подарки Маше (обыкновенно книги: «Гамлет» Шекспира в переводе Б. Пастернака, впервые вышедший). Были рассказы юмористические и анекдотические (общеизвестные), но было много сказано и серьезного о музыке. Так, помню, Мария Вениаминовна должна была записать на пластинки полностью весь Хорошо темперированный клавир Баха, но, к сожалению, это по каким-то причинам не состоялось, и вышла запись С. Фейнберга... Однажды я воочию увидел Марию Вениаминовну, зайдя домой к Елене Михайловне (телефона у них тогда не было), это было начало 1960-х годов. Тогда весь музыкальный мир взбудоражило «невозвращение» из Англии В. Ашкенази. Запомнилась абсолютно равнодушная реакция на это событие Марии Вениаминовны. Очень удивил меня также ее ответ на какой-то вопрос о Шостаковиче. (Было это еще до написания им 10-й симфонии.) Человеческая теплота, явно сквозившая в ее словах о самом Дмитрии Дмитриевиче, сочеталась с высказыванием о его музыке, как почти устаревшей по языку, ограниченном им самим установленными рамками.
Не один раз видел я Марию Вениаминовну в БЗК как слушатель. Помню приезд Курта Зандерлинга с 10-й симфонией Шостаковича и Юдину, одну сидящую в директорской ложе и одобрительно аплодирующую, и почтительный поклон К. Зандерлинга персонально Юдиной... Приходилось наблюдать Юдину и выходящую из здания консерватории. Как сейчас, вижу ее на улице Герцена у киоска с нотами днем, явно сильно
62
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
возбужденную после репетиции оркестра Нью-Йоркской филармонии под управлением Л. Бернстайна (конец августа 1959 года. Впервые после войны в СССР исполнялась «Весна священная» Стравинского).
И вот, наконец, программы концертов Марии Вениаминовны. Они передо мной, все мною сохраненные.
Впервые я услышал Юдину 16 октября 1956 года. Сразу поразил облик ее, необычный, в длинном одеянии (хитоне), и поза (как у музицирующего ангела из Гентского алтаря). Часто приходится слышать и читать, что Юдина не играла Шопена. Это не так. Помню, со слов Елены Михайловны Сосновской, что Мария Вениаминовна в это время (1950-е годы) «открыла» для себя Шопена. Вот в первый раз я и услышал ее Шопена (24 прелюдии во 2-м отделении), а в 1-м отделении: Бах. Шесть прелюдий и фуг; Моцарт. Соната ля минор. В заключение концерта: Вариации Шимановского.
Затем концерт 24 февраля 1959 года. Вы спрашиваете о самом сильном впечатлении. Это и было, пожалуй, самым сильным впечатлением от всех концертов Юдиной. 4-й концерт Бетховена она играла с Госор-кестром под управлением Натана Рахлина необыкновенно монументально и благородно и — в зале, наполненном наполовину! Столь же сильное впечатление на меня производит и запись 4-го концерта с К. Зандерлингом, также 29-я соната Бетховена и экспромты Шуберта (это тоже записи).
И концерт 16 октября 1956 года и концерт 24 февраля 1959 года состоялись в Большом зале Московской консерватории. Мне посчастливилось побывать и на концерте в БзК 1 декабря 1958 года (сонаты Бетховена №№ 12, 14, 21, 22, 23, 28). Был я и на юбилейном концерте М. В. Юдиной в БзК 22 ноября 1959 г. (к ее 60-летию, прошедшему в сентябре). Оркестр Московской филармонии. Дирижер Г. Рождественский. В 1-м отделении: Концерт № 24 Моцарта; Концерт для двух фортепиано, 1935 г., Стравинского (без оркестра), играла вместе с Геннадием Рождественским; 2-е отделение: 5-й концерт Бетховена. На этот раз зал был полон.
6 мая 1961 года побывал на ее концерте в Зале Института им. Гнесиных с очень интересной программой. Сначала Мария Вениаминовна сыграла две фуги Баха из «Искусства фуги» совместно с Андреем Волконским. Затем исполнила новое сочинение А. Волконского «Musica stricta», соч. 11, причем после исполнения обратилась к залу, заявила: «вы, конечно, ничего не поняли, я сыграю еще раз», и повторила пьесу А. Волконского. После этого Мария Вениаминовна вместе с Мариной Дроздовой исполнила Сонату для 2-х фортепиано Хиндемита, а во втором отделении
63
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
вместе с Виктором Деревянко и замечательными ударниками Госоркест-ра Русланом Никулиным и Валентином Снегиревым она исполнила впервые Сонату Бартока для двух фортепиано и ударных инструментов. Причем на бис повторила 1-ю и 3-ю части. Я взял на концерт фотоаппарат, и мне удалось зафиксировать этот исторический вечер. Кажется, фоторепортеров на этом концерте не было. Передо мною три любительских отпечатка: 1. Юдина и Дроздова за инструментом, ноты переворачивает Деревянко. 2. Юдина приветствует Волконского. 3 Юдина, Снегирев, Никулин, Деревянко у рояля. Впоследствии Юдина записала Сонату Бартока на пластинку с этим составом и исполняла ее в Ленинграде (если мне не изменяет память).
Следующий концерт — 2 февраля 1962 года в Малом зале Московской консерватории, посвященный Д Д. Шостаковичу. Тут во 2-м отделении Г. Вишневская и М. Ростропович исполняли «Сатиры» Шостаковича, а в 1-м отделении квартет им. Большого театра исполнил Квартет № 6 и затем Мария Вениаминовна играла Сонату № 2. Она вышла на эстраду совершенно больная, по-видимому, с высокой температурой и невнятно обратилась к залу, спрашивая, здесь ли Дмитрий Дмитриевич, и извиняясь, что она будет играть в плохом состоянии. Д. Д. Шостаковича в зале не было, зато в двух шагах от меня сидел Максим Шосзакович, весьма живо реагировавший на слова Юдиной.
Еще мне дважды довелось слушать М. В. Юдину. Один раз в Центральном доме литераторов на вечере памяти М. М. Пришвина и последний раз в 1968 или 1969 году. Этот концерт был в актовом зале средней школы на Арбате, в Спасопесковском переулке. Там был музыкальный кружок, и они устроили выступление Марии Вениаминовны. Программ не было. Запомнилось проникновенное исполнение интермеццо Брамса, Бах и замечательный рассказ Марии Вениаминовны о жизни Брамса. Затем она стала читать наизусть Хлебникова, после окончания потребовала от слушателей высказать свои впечатления. Присутствовавший на концерте Май Митурич был сильно смущен.
2.	Интерес к новой музыке у Юдиной был всегда, как у человека в высшей степени живого (помните, в молодости ходила в красноармейской шинели) и как у передового художника. Сейчас здесь, в Петербурге, в фойе Филармонии, на выставке по истории Ленинградской Филармонии висит подлинная афиша с объявлением клавирабендов Юдиной (один из сезонов 1920-х годов ) — уже тогда наряду с Бахом и Бетховеном она исполняла сочинения Щербачева, Кшенека, Хиндемита. Правда, этот интерес, может быть, усиливался в последние годы даже несколько гипертрофированно...
64
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной
3.	Думаю, что религия для Юдиной была всем и в смысле выбора репертуара и трактовок. Вероятно, для нее интерпретатор так же, как и композитор был только передатчик, а Творец был один.
КОРОТКО ОБ АВТОРАХ
Ашкенази Владимир Давидович (р. 1937) — пианист и дирижер, ученик Л. Н. Оборина, лауреат I премии (вместе с Дж. Огдоном) на II Международном конкурсе им. П. И. Чайковского в Москве (1962). С 1963 года выступает главным образом за рубежом. Гастролирует в России. Живет в Швейцарии. М. В. Юдина писала о нем в 1962 году в Париж П. П. Сувчинскому: «Ашкенази еще молод и относительно скромен и симпатичен и даже «почтил» два года тому назад мой доклад о Hindemith’e в научно-студенческом обществе консерватории, что для лауреата поступок редкий!» (Архив А. М. Кузнецова).
Гаккель Леонид Евгеньевич (р. 1936) — музыковед, пианист, педагог, лектор, доктор искусствоведения. Живет в Санкт-Петербурге. Неоднократно писал о М. В. Юдиной, подробнее всего, в обзорно-рецензионном плане, в книге «В концертном зале. Впечатления 1950-1980-х годов» (СПб., 1997), в культурно-философском — в книге «Величие исполнительства. М В. Юдина и В. В Софроницкий» (СПб., 1994). Как весома его фраза в одной из рецензий: «...Публика тем и счастлива, общаясь с Юдиной, что слышит убежденность, бескомпромиссность, сильную и возвышенную индивидуальность!»
Державина Екатерина Владимировна — пианистка, педагог (преподает в Российской Академии музыки имени Гнесиных и в МГК), лауреат Международного конкурса имени Баха в Саарбрюкене (1992). Ее запись «Гольдберг-вариаций» Баха признана одной из лучших в современной дискографии. Исполнитель музыки предромантиков, современных композиторов, малоизвестных произведений Дворжака, Метнера и Станчинского. Постоянно выступает в Восточной и Западной Европе, в Канаде. Незаменимая участница юбилейных концертов памяти М. В. Юдиной. Живет в Москве.
Дроздова Марина Анатольевна — пианистка, музыковед, ученица М. В. Юдиной в Классе камерного ансамбля Института имени Гнесиных (сейчас преподает там же, т. е. в Российской Академии музыки имени Гнесиных, специальное фортепиано). Автор монографии «Уроки Юдиной» (М., 1998) и множества статей, аннотаций к пластинкам и дискам М. В. Юдиной, радиопередач о ней. Играла и записывалась в ансамбле с М. В. Юдиной. Высокоталантливый исполнитель музыки Бетховена, романтиков, Мусоргского (трактовка «Картинок с выставки» в духовном плане конгениальна исполнению М. В. Юдиной). Участвует в Невель
65
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
ских Бахтинских чтениях (в том числе, в концертах, как солистка, а также в ансамбле с мужем певцом Ю. П. Федорищевым или с другими бывшими студентами М. В. Юдиной). Живет в Москве.
Зенкин Константин Владимирович (р. 1958) — музыковед, пианист, доктор искусствоведения, профессор МГК (по кафедре истории зарубежной музыки). Автор книг: Фортепианная миниатюра Шопена (М., 1995); Фортепианная миниатюра и пути музыкального романтизма (М., 1997); Музыка в пространстве культуры (совместно с К. А. Жабинским) (Вып. 1. Ростов-на-Дону, 2001; вып. 2. Там же, 2003), статей, анализирующих искусство М. В. Юдиной, в частности ее интерпретации музыки Баха, Бетховена, Шуберта, а также статей, посвященных духовному миру М В. Юдиной, рассматриваемому в широком контексте культуры. Постоянный участник Невельских Бахтинских чтений (как докладчик и как исполнитель). Живет в Москве.
Курбатов Валентин Яковлевич (р. 1939) — литературовед, критик, в поле зрения которого преобладают нравственно-религиозная проблематика, оправдание и защита современной русской культуры перед натиском бездуховности и нигилизма. В лице М В. Юдиной увидел завершающее звено в отечественном богостроительстве, написал о ней несколько статей, участвовал в создании телефильма о Юдиной для Псковской киностудии. Автор книг: Александр Агин (Л., 1979); Миг и вечность (Красноярск, 1983); Михаил Пришвин (М., 1986); Валентин Распутин (М., 1992); Домовой (Тверь, 2000); Крест бесконечный <переписка с В. Астафьевым> (Иркутск, 2003); Подорожник (Иркутск, 2004) и др. Участник Невельских Бахтинских чтений. Живет в Пскове.
Кузнецов Анатолий Михайлович (р. 1935) — биограф М. В. Юдиной, подготовил и издал два тома литературных работ и писем М. В. Юдиной: «Мария Вениаминовна Юдина. Статьи. Воспоминания. Материалы» (М., 1978) и «Мария Юдина. Лучи Божественной Любви. Литературное наследие» (М., 1999). В эти книги включены также воспоминания о М. В. Юдиной, в первую — ее репертуар и дискография. Автор более 300 публикаций и статей о М В. Юдиной. Им подготовлены два тома (из пяти) переписки М. В. Юдиной (в печати), работает над энциклопедией «Мария Вениаминовна Юдина». Участник Невельских Бахтинских чтений. Живет в Москве.
Левая Тамара Николаевна — музыковед, педагог, доктор искусствоведения, профессор Нижегородской государственной консерватории. Автор (совместно с О. Т. Леонтьевой) основополагающей книги о Пауле Хиндемите (М., 1974), книги «Русская музыка начала XX века в художественном контексте эпохи» (М., 1991) и других работ, посвященных музыке минувшего столетия. Живет в Нижнем Новгороде.
66
Анкета Фонда развития современного искусства имёни М. В. Юдиной
Лойпольд Габриеле — переводчица русской литературы на немецкий язык (классика и современность). Автор статей о М. В. Юдиной. Пишет монографию о М. В. Юдиной (совместно с К. Раабе), выступила с сообщением об этом исследовании на Невельских Бахтинских чтениях. Живет в Берлине. Раабе Катарина — скрипачка и музыковед, критик, автор статей о М. В. Юдиной, работает над монографией о ней. Редактор издательства «Зуркамп». Участница Невельских Бахтинских чтений. Живет в Берлине.
Любимов Алексей Борисович (р. 1944) — пианист, клавесинист, педагог, профессор МГК, декан факультета исторического и современного исполнительского искусства, Народный артист России. Был знаком с М. В. Юдиной, она одной из первых разглядела в нем универсальный дар первооткрывателя, того, кто, как подчеркивала она сама, подхватит эстафету исполнения «новой музыки» в России после ее смерти. Живет в Москве.
Назаров Яков Сергеевич (р. 1942) — кинорежиссер, художник и фотограф-художник, двоюродный племянник М. В. Юдиной. В 1960-е годы создал галерею портретных фотографий М. В. Юдиной (как и композиций), ставших уже «классическими», благодаря публикациям и выставкам. В 1999 году, к 100-летию М. В. Юдиной, снял на телестудии «Alma Mater» документальный фильм «Портрет легендарной пианистки», показанный на канале «Культура». Воспоминания Я. С. Назарова о М. В. Юдиной опубликованы в «Невельском сборнике» (Вып. 3, 1998) и в др. изданиях. Участник Невельских Бахтинских чтений. Живет в Москве.
Приберг Фред К. (р. 1928) — немецкий музыковед, специалист в области современной музыки, в частности советской музыки, о которой объективно и нелицеприятно писал в доперестроечный период (начиная с 1950-х годов), переписывался с М. В. Юдиной, присылал ей свои книги. Живет в Баден-Бадене.
Пупкова Евгения Григорьевна — пианистка, окончила МГК у А.Б. Гольденвейзера. Заслуженная артистка Республики Башкиртостан. Одна из крупнейших современных исполнительниц музыки Баха, а также Моцарта, Гайдна, некоторых романтиков и в необъятном диапазоне сочинения современных композиторов — от Булеза и Буцко до Уствольской и Хиндемита (40 уникальных программ). Живет в Уфе.
Ручьевская Екатерина Александровна — музыковед, педагог, доктор искусствоведения, профессор ЛГК. Живет в Санкт-Петербурге.
Слонимский Сергей Михайлович (р. 1932) — композитор, пианист, музыковед, педагог. Народный артист России. Дружил с М. В. Юдиной. Его воспомина
67
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки
ния о Юдиной опубликованы в «Невельском сборнике» (Вып. 4, 1999). Живет в Санкт-Петербурге.
Федорищев Юрий Павлович (р. 1936) — певец (бас-баритон), солист Московского концертного филармонического объединения. Постоянный участник концертов, посвященных М. В. Юдиной.
Хитрук Андрей Федорович (р. 1944) — музыковед, критик, пианист, педагог (преподает специальное фортепиано в Музыкальном училище Российской Академии музыки имени Гнесиных). Автор статей о М. В. Юдиной, а также о современных пианистах — В. Горовице, Г. Гульде, С. Рихтере, Е. Державиной и др. Участник Невельских Бахтинских чтений.
Яновский Михаил Владимирович (р. 1940) — искусствовед-библиограф, научный сотрудник Государственного музея А. С. Пушкина в Москве. Входил в круг близких друзей М. В. Юдиной. Живет в Санкт-Петербурге.
Публикация А. М. Кузнецова
НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Н. Л. ВАСИЛЬЕВ (Саранск)
Заметки об авторстве «Спорных текстов», вышедших из круга М. М. Бахтина
Автор не дан, а задан...
Проблема, вынесенная в заглавие статьи, — одна из интригующих в бахтиноведении. Нам уже приходилось касаться указанного вопроса в ряде публикаций*. В данном случае мы ставим цель приблизиться к разгадке тайны скрытого соавторства Бахтина и его друзей путем специального рассмотрения двух формальных аспектов стилистики корпуса работ, вышедших из «круга Бахтина», — использования интересующими нас авторами текстовых (графических) выделений и употребления ими нетранс-литерированных слов и выражений (варваризмов).
Указанные стилистические особенности достаточно редко встречаются в научном дискурсе; отличаются они и качественно-количественными параметрами индивидуального варьирования. Это дает основание для выводов относительно творческой манеры того или иного автора и, следовательно, сравнения авторских «почерков», выявления их общности или различий.
I
И сам Бахтин, и В. Н. Волошинов, и П. Н. Медведев прибегают к такому специфическому способу акцентирования повествовательного дискурса, как шрифтовые выделения (курсив, разрядка, в бахтинских рукописях им соответствует подчеркивание)I 2. Причем первые двое используют данный прием не просто постоянно, а чрезвычайно активно, что само по себе уже необычно. Так, во «Фрейдизме» (1927 г.) Волошинова встречается около 300 выделений такого рода, в его «Марксизме и философии языка» (1929 г.) — 235; в соотносительной по объему книге Бахтина «Проблемы творчества Достоевского» (1929 г.) — 84.
Последнее, казалось бы, говорит о несовпадении авторских идиолектов Волошинова и Бахтина; но в «Проблемах поэтики Достоевского»
71
Н. Л. Васильев
(1963 г.) число графических выделений, включая массив текстовых примечаний, составляет уже около 600 случаев3; почти в такой же степени насыщена ими книга о Ф. Рабле (в среднем по полтора выделения на каждой странице). В ранних трудах Бахтина эта черта также обращает на себя внимание: «<К философии поступка>» (между 1918 и 1924 гг.) — 41, («Автор и герой в эстетической деятельности>» (первая пол. 1920-х гг.?) — 409, «Проблема формы, содержания и материала в словесном художественном творчестве» (1924 г.) — 172 выделения4. Однако в опубликованных статьях о Л. Н. Толстом (1929; 1930) подобных явлений гораздо меньше: «Толстой-драматург» — 2, «Идеологический роман Л. Н. Толстого» — 18.
Следовательно, можно с уверенностью сказать, что для авторского стиля Бахтина активное графическое акцентирование является абсолютной нормой и встречается на всем его творческом пути, за исключением отдельных работ, готовившихся к печати в 1929 г.5
В какой степени присуще данное явление Волошинову? В его музыкальной критике этот прием не встречается; единичные графические выделения (2) появляются в рецензии на стихи В. Я. Брюсова (1927 г.), несколько больше их (10) в рецензии на книгу В. В. Виноградова «О художественной прозе» (1930 г.), в работе над которой, впрочем, тоже подозревают Бахтина... Пестрят подобными выделениями волошиновские труды «Слово в жизни и слово в поэзии» (1926 г.), «О границах поэтики и лингвистики» (1929 г.). В статьях из цикла «Стилистика художественной речи» (1930 г.), наиболее далеких от возможного бахтинского влияния, суммарное число таких выделений (разрядкой) исключительно велико — 229.
Судя по данному стилевому признаку, можно думать, что либо философско-филологические работы Волошинова и в самом деле принадлежат Бахтину (так считали многие!), либо оба исследователя обладали сходным авторским почерком, возможно явившимся результатом их длительного биографического и творческого контакта начиная с невельского периода; не исключено и влияние одного на другого в этом отношении...
Однако подобные графические выделения еще чаще, чем Бахтин и Волошинов, использует в те же годы ближайший коллега и наставник последнего в ИЛЯЗВе — Л. П. Якубинский. Например, в статьях цикла «Классовый состав современного русского языка» (1930 г.), написанных им отчасти в соавторстве с А. М. Ивановым для «Литературной учебы», они встречаются в среднем 10 раз на каждой странице текста! При этом интересно, что в предшествующих работах того же автора, например в статье «О диалогической речи» (1923 г.), подобных выделений вообще
72
Заметки об авторстве «Спорных текстов»
нет6. Примечательно, что подобное противоречие присуще и написанной в 1941 г. книге ученого «История древнерусского языка», где системные графические выделения отчетливо бросаются в глаза лишь в ограниченном числе глав: «Глава четвертая. Родство славянских языков (продолжение)», «Глава пятая. К вопросу о происхождении праславян-ского племенного диалекта», «Глава шестая. Восточнославянские племена» и фрагментарно в некоторых других7.
Обращает на себя внимание тот факт, что в книге Медведева «Формальный метод в литературоведении» (1928 г.) число графических выделений минимально — 88. За этим стоит либо непричастность Бахтина к буквальному написанию данной книги, либо волевое решение Медведева убрать графические акценты своего соавтора — т. е. по меньшей мере «мягкое» редактирование им текста книги. (Можно было бы подозревать в этом и штатных редакторов издательства «Прибой», но в таком случае не ясно, почему такая же процедура не коснулась «Марксизма и философии языка» или «Проблем творчества Достоевского».) Медведевские работы, приписываемые некоторыми исследователями Бахтину, например «Ученый сальеризм» (1924 г.), «Социологизм без социологии» (1926 г.), вообще не содержат графических выделений! Незначительно их число и в труде Медведева «Драмы и поэмы Александра Блока» (1928 г.).
Выдвинем гипотезу, что в редактировании книги Бахтина «Проблемы творчества Достоевского» принимал непосредственное участие Медведев, работавший в тот момент в издательстве «Прибой»; как литературовед он был более близок к теме данного исследования, в отличие от лингвиста Волошинова. Во всяком случае частота графических выделений в книге Бахтина является статистически компромиссной между его стилистическими установками и представлением об этом опытного практика Медведева...
Есть разница и в способе графического выделения текстовых фрагментов в интересующих нас трудах: у Бахтина это исключительно разрядка; у Волошинова — преимущественно курсив, что он, между прочим, подчеркивает вербально: «Курсив автора [А. М. Пешковского]», «Курсив А. М. Пешковского», «Курсив наш»9. Принципы выделения текстовых фрагментов у авторов тоже различны10. II
II
Высказывалось мнение, что Бахтин, в отличие от Волошинова, редко прибегал в своей научной речи к нетранслитерированным иноязычным элементам: «Использование «латинизмов» не характерно для работ Бах-
73
Н. Л. Васильев
тина. Так, например, в написанной примерно в это же время работе «Автор и герой в эстетической деятельности» данные слова и выражения не встречаются»11. На основании этого упомянутые исследователи делают логически не безупречный вывод, что первая часть книги «Марксизм и философия языка», где встречаются отдельные варваризмы (par exellence, resp<ecZzve>, medium), «была написана Бахтиным или надиктована Воло-шинову, который и осуществил стилистическую обработку текста», «вторая часть и первые три главы третьей части были, по всей видимости, написаны самим Бахтиным и не подвергались стилистической правке со стороны Волошинова», «Сложнее вопрос об авторстве последней, четвертой главы третьей части. <...> Эта глава, написанная Волошиновым, вероятно, отредактирована Бахтиным, поэтому в ней не встречаются латинизмы, о которых мы говорили выше, кроме par exellence»12.
Вопреки утверждению тверских филологов, Бахтин регулярно, на протяжении всего творческого пути, употреблял нетранслитерированные международные элементы, главным образом из латинского языка. Так еще в ранних философско-филологических работах, включая «<Автор и герой в эстетической деятельности>», им используются варваризмы alibi (3), contradictio in adjecto (2), deus ex machina, en face, ex cathedra (3), homo sapiense (4), hors d ’oeever, nature morte, par excellence, post factum (2),prima philosophia, дшзлт-научный, quaternion terminorum, res nullius и др.13 В «Проблемах творчества Достоевского» — habitus, implicite, NB, medium (4), minimum (2), perpetuum mobile, tercium non daturlA. В статьях о Л. Н. Толстом — quasi-внеклассовый. В работах 1930-1950-х гг., в эпоху борьбы с «космополитизмом», подобные элементы употребляются им, естественно, несколько более сдержанно: contradictio in adjecto, contre-partie, dixi (2), habitus, specificum, sub specie aeternitatis.
Волошинов также регулярно использовал варваризмы в своей письменной речи, причем независимо от Бахтина: curriculum vitae, opus (автобиография 1922 г.)15, a priori, ibidf Встречаются они и в «спорных текстах», подписанных его именем, например, во «Фрейдизме» — a posteriori, a priori, fagon deparler, ibid (4), minimum, postfactum, дшш-объективный, reductio ad absurdum', в рецензии на книгу В. В. Виноградова «О художественной прозе» — medium. Особенно много их в «Марксизме и философии языка»: asylum ignorantiae, consecutio temporum (3), contradictio in adjecto, ergo, homo sapiense, medium (3), incipit philosophia, incipit phi-lologia, minimum, par excellence (4), proton pseudos (2), quaternion terminorum , resp., sic, specificum, urbi et orbi] l. В статьях для журнала «Литературная учеба», вследствие научно-популярной установки издания, они отсутствуют.
74
Заметки об авторстве «Спорных текстов»
В некоторых статьях Медведева, приписываемых отдельными исследователями Бахтину, фигурируют варваризмы facilius estplus facere, ibid (6), plus facere, pro doma sua, quam idem, Sturm und Drang™. В книге «Формальный метод в литературоведении» — ad hos, conditio sine qua non (2), ibid (4), minimum, reductio ad absurdum, sui generic, tertium non datur, usus (2)19.
У все трех указанных авторов встречаются общие, хотя бы для двух подписанных разными именами работ, варваризмы: contradictio in adjecto (Бахтин, Волошинов), ibid (Волошинов, Медведев), medium (Бахтин, Волошинов), minimum (Бахтин, Волошинов, Медведев), par excellence (Бахтин, Волошинов), quasi (Бахтин, Волошинов), reductio ad absurdum (Волошинов, Медведев), specificum (Бахтин, Волошинов), tertium поп datur (Бахтин, Медведев).
Общим для всех из них является слово minimum, использующееся во «Фрейдизме», «Формальном методе в литературоведении», «Марксизме и философии языка» и «Проблемах творчества Достоевского» — т. е. сразу в четырех (!) книгах, вышедших из «круга Бахтина» в течение короткого срока. Проиллюстрируем контексты его употребления: «Фрейдизм — это вовсе не ряд фактов и вовсе не тот minimum рабочей гипотезы, который необходим для предварительного объединения и группировки этих фактов» (Фрейдизм»); «Вот этот чувственный minimum слова они [формалисты] и хотели спасти от переобремененности и полной поглощенности его тем высоким смыслом, который придавали слову символисты» («Формальный метод в литературоведении»); «Мы пользуемся все время термином Гертруды Лерч «uneigentlich direkte Rede», как ин-вольвирующим minimum теории» («Марксизм и философия языка». Ч. 3, гл. 4); «Все в романах Достоевского сводится к диалогу, к диалогическому противостоянию, как к своему центру. <...> Один голос ничего не кончает и ничего не разрешает. Два голоса — minimum жизни, minimum бытия» («Проблемы творчества Достоевского»)20. Во всех указанных контекстах термин используется в семантически и синтагматически сходных условиях.
Общим только для Бахтина и Волошинова является, например, слово medium, трижды встречающееся в частности в «Марксизме и философии языка» и четырежды в «Проблемах творчества Достоевского». Ср.: «Слово — чистейший и тончайший medium социального общения»; «Романтики были первыми филологами родного языка, первыми, попытавшимися радикально перестроить лингвистическое мышление на основе переживаний родного языка, как medium’a становления сознания и мысли»; «В процессе этого овладения материалом, преодоления
75
Н. Л. Васильев
его, превращения его в послушный medium выражения, — само переживаемое и выражаемое видоизменяется и принуждено идти на известный компромисс»21; «Идея же была для него [Достоевского] или пробным камнем для испытания человека в человеке, или формой его обнаружения, или, наконец, — и это главное — тем medium’oM, той средою, в которой раскрывается человеческое сознание в своей глубочайшей сущности»; «Поэтому не жизнь идеи в одиноком сознании и не взаимоотношения идей, а взаимодействие сознаний в medium’е идей (но не только идей) изображал Достоевский», «Если есть в распоряжении данной социальной группы сколько-нибудь авторитетный и отстоявшийся medium преломления, то будет господствовать условное слово в той или иной его разновидности, с тою или иною степенью условности. Если же такого medium’а нет, то будет господствовать разнонаправленное двуголосое слово <...>»22. Обращает на себя внимание разница в употреблении Волошиновым и Бахтиным этого слова: у первого оно использу-ется в конкретно-переносном значении «посредник» , у второго — в более философском, абстрактном смысле... Однако в рецензии на книгу В. В. Виноградова «О художественной прозе» оба указанных семантических компонента не только перекрещиваются, но и фразеологически коррелируют со словоупотреблением как Волошинова («medium социального общения»), так и Бахтина («тем medium’oM, той средою»): «Для метода, видящего в языке литературного произведения лишь «композиционную систему речевых форм» <...> нет и не может быть подхода к историческому становлению языка, как medium’a, как среды социального общения и социальной борьбы»24.
Одновременно мы видим, что точек соприкосновения между Бахтиным и Волошиновым (в данном отношении) опять-таки намного больше, чем между Бахтиным и Медведевым; с последним словоупотребление Бахтина «пересекается» только при участии Волошинова. В свою очередь, Волошинова и Медведева связывает то обстоятельство, что оба, в отличие от Бахтина, активно использовали академическую формулу Ibid в подписанных их именами трудах25. У самого Бахтина она нами не зафиксирована!
Напрашивается вывод, что наличие в «спорных текстах» сразу нескольких общих для Волошинова, Медведева и самого Бахтина нетранс-литерированных слов и выражений подтверждает версию об участии последнего в написании указанных книг и статей. Однако такое умозаключение было бы некорректным. Использование варваризмов, несмотря на своеобразие реализации этого явления в речи конкретного автора, является едва ли не нормой для научного стиля начала XX в.
76
Заметки об авторстве «Спорных текстов»
В качестве подтверждения сказанного приведем результаты проведенного нами экспресс-анализа только одного фрагмента научной прозы идейно близкого к «бахтинскому кругу» философа Г. Г. Шпета, оказавшего, по мнению многих исследователей, сильное влияние философию на Бахтина. В разделе «Современные напоминания структура слова in usum aestheticae» из его «Эстетических фрагментов» философ использует, в частности, следующие варваризмы, причем некоторые неоднократно: ad finitum (2), characteristicum, etc., explicite, fundamentum relationis, id, implicite (3), in abstracto, in actu, in potencia (4), materia circa quam, materia in qua, minimum (3), nomen, prima facie, quasi-логический, resp., signum, silencium, specificum, sui generis (5)26. Легко заметить, что многие из них совпадают с теми, которые мы зафиксировали в «спорных текстах» и трудах подлинного Бахтина. Более того, можно предположить, что Г. Г. Шпет оказал на Бахтина и некоторое стилистическое воздействие. Например, последний употребляет узкоспециальный термин конципирование, в работе же его современника используется глагол конципировать11.
Сделаем выводы. Бахтин активно, причем на протяжении всего творческого пути, прибегает к графическим текстовым выделениям и более сдержанно — к нетранслитерированным словам и выражениям, главным образом из латинского языка. Первую особенность можно считать одной из своеобразнейших черт его авторского стиля, хотя и не дифференцирующую его в данном отношении, например, от Л. П. Якубинско-го; вторую — рассматривать в качестве устойчивой черты метаязыка ученого, но не выделяющей его резко на фоне некоторых других современников, включая и Волошинова, Медведева. Обращают на себя внимание отдельные поразительные стыковки словоупотребления в сочинениях Бахтина и работах его ближайших друзей, что при желании можно трактовать как аргумент в пользу авторского участия Бахтина в «создании общей концепции». Более уверенно можно сказать о том, что Волошинов и Медведев участвовали, по крайней мере, в техническом редактировании «спорных текстов»; что между Бахтиным и Волошиновым было больше общего в рассмотренных стилистических нюансах, чем между Бахтиным и Медведевым; что прослеживается и общность стилистических почерков Волошинова и Медведева, объясняемая, вероятно, академическими требованиями издательской практики ИЛЯЗВа, под грифом которого вышли «Формальный метод в литературоведении» и «Марксизм и философия языка».
77
Н. Л. Васильев
ПРИМЕЧАНИЯ
1	См., например: Васильев Н. Л. М. М. Бахтин или В. Н. Волошинов? (К вопросу об авторстве книг и статей, приписываемых М. М. Бахтину) // Лит. обозрение. 1991. № 9. С. 38-43; Он же. Бахтин и его соавторы: История вопроса об авторстве «спорных текстов» в российской бахтинистике // Лит. Россия. 2003. 18 июля (№ 29). С. 13-14; Он же. История вопроса об авторстве «спорных текстов» в российской бахтинистике (М. М. Бахтин и его соавторы) // Интеграция образования. 2003. № 3. С. 121-129; Он же. XI Международная Бахтинская конференция (г. Куритиба. Бразилия, 21-25 июля 2003 г.) // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. 2004. № 1 (34). С. 247-254.
2	Чтобы понять, насколько это явление необычно, следует иметь в виду, что графические выделения отсутствуют, в частности, в таких знаковых исследованиях того времени, как «Эстетические фрагменты» (1922-1923 гг.) Г. Г. Шпета, «Мышление и речь» (1934 г.) Л. С. Выготского. Однако, например, в более поздней книге Г. Г. Шпета «Внутренняя форма слова» (1927 г.) разрядка встречается уже регулярно.
3	Можно предполагать, что находившийся в 1929 г. под следствием ученый не всегда мог отстаивать свою авторскую волю, шел на уступки редактору или человеку, патронировавшему процесс издания его книги.
4	Отметим также тот факт, что в статье И. И. Канаева «Современный витализм» (1926 г.), по свидетельству формального автора написанной Бахтиным, средняя частота графических выделений составляет 4 раза на страницу текста.
5	В связи с этим интересно обратиться к воспоминаниям редактора бахтинских книг С. Л. Лейбович, которая сообщает о некоторых деталях, касающихся авторской щепетильности ученого: «А вот другая история — в ней еще раз проявилась крайняя заинтересованность М. М. в культуре издания своих трудов. <...> Вопреки установленному стандарту набирать выделения курсивом (в рукописи подбиваются волнистой чертой), М. М. признавал таковой лишь в приводимых им цитатах, а в собственном, авторском тексте допускал только разрядку (обозначавшуюся пунктиром — черточками). С этими черточками и была представлена рукопись сборника «Вопросы литературы и эстетики». Между тем, после ее вычитки в корректорской все черточки (разрядка) в рукописи оказались перечеркнутыми, вернее, перекрытыми жирным зеленым волнистым подчеркиванием (курсив). Отход от стандарта корректоры сочли ляпсусом и, не посоветовшись с редакцией, произвели своего рода “революцию”. Что было делать? По неукоснительному производственному графику, рукопись должна была быть сдана в производство не позже завтрашнего дня. А выделений было много, чуть ли не на каждой странице. О перепечатке всей рукописи в несколько сот страниц и речи быть не могло. Нанести же на жирные волнистые линии еще один слой черточек, — получилась бы только мазня...»; «Узнав о безвыходной ситуации, даже Бочаров, неукоснительный страж авторского кредо, — и тот махнул рукой: мол, что делать, в конце концов обойдемся, объясним М. М., и пусть остается курсив, ничего страшного. Только было мы успокоились, как звонит, кажется, тот же Бочаров и сообщает: М. М. не соглашается ни в какую. <...> Курсив, объяснял М. М., своей резкостью обезображивает текст, мешает его правильному восприятию, и он, автор, требует (требует!) восстановить разрядку» (Лейбович С. Л. Тридцать лет спустя. Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1997. № I. С. 160-161).
78
Заметки об авторстве «Спорных текстов»
6	См., например: Якубинский Л. П. Избранные работы: Язык и его функционирование. М., 1986; Данный парадокс, на наш взгляд, нуждается в дальнейшем осмыслении, поскольку не ясно, вследствие каких именно причин (субъективных и объективных) в научной манере Л. П. Якубинского (и не только его) в конце 1920-х гг. происходит такого рода трансформация. Провоцируется и вопрос: не являлся ли Бахтин исполнителем (или редактором) лингвистических статей не только Волошинова, в чем его подозревают, но и других авторов «Литературной учебы»...
7	См.: Якубинский Л. П. История древнерусского языка. М., 1953.
8	Несколько больше их в книге П. Н. Медведева «Формализм и формалисты» (1934 г.), преемственно связанной с предшествующей монографией.
9	См.: Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. СПб., 1995. С. 342, 343, 348-350, 353, 357. Все указанные реплики содержатся в III части «Марксизма и философии языка», в основу которой легла неопубликованная книга (диссертация) Волошинова «Проблема передачи чужой речи» (1928 г.)
10	См. об этом: Васильев Н. Л. М. М. Бахтин или В. Н. Волошинов? С. 40.
11	Ерохин В. Н., Лужицкий И. В., Строганов М. В. Волошинов или Бахтин? (К вопросу об авторстве «Марксизма и философии языка») // Актуальные проблемы филологии в вузе и школе: Мат. 7-й Тверской межвуз. конф, ученых-филологов и школьных учителей. Тверь, 1993. С. 149.
12	Там же.
13	О значении приводимых варваризмов см. в частности: Бабкин А. М., Шенде-цов В. В. Словарь иноязычных выражений и слов: В 2 т. Л., 1981 -1987. В скобках указывается количество их употреблений в конкретных текстах интересующих нас авторов.
14	В «Проблемах поэтики Достоевского» — habitus, logistoricus, punctum contra punktum, tertium non datur.
13	См.: ВасильевH. Л. В. H. Волошинов: Биогр. очерк//Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. С. 9.
16	Волошинов В. О концертном стиле // Записки передвижного театра. 1923. № 58. С. 1-2; Он же. [Рец.]: Кузнецов К. А. Введение в историю музыки. Ч. 1. Пг.: ГИЗ, 1923 И Там же. 1923. № 67. С. 9.
17	Ср. также в «Плане и некоторых руководящих мыслях работы “Марксизм и философия языка” (основы социологического метода в науке о языке)» — medium, par excellence (2). См.: Личное дело Волошинова / Публ. Н. А. Панькова // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1995. № 2. С. 81-99.
18	См., например: Бахтин под маской. Вып. 5(1). М., 1996.
19	Можно заметить, однако, что в ряде случаев Медведев избегает нарочито академического употребления варваризмов, заменяя их адаптированными синонимами — минимум, преимущественно и др. См., например: Бахтин М. М. (под маской): Фрейдизм. Формальный метод в литературоведении. Марксизм и философия языка. Статьи. М., 2000. С. 195, 274.
20	Цит. по: См.: Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. С. 160, 359; Бахтин М. М. (под маской). С. 240; Бахтин М. М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 2. М., 2000. С. 157.
79
Н. Л. Васильев
21	Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. С. 226, 299, 300.
22	Бахтин М. М. Собрание сочинений. Т. 2. С. 40, 41, 99-100. Примечательно, что в «Проблемах поэтики Достоевского» Бахтин в одном случае упростил свое изложение, заменив словосочетание в medium ’е идей на в сфере идей (см.: Там же. С. 524, прим. 24).
23	Ср. также в «Плане и некоторых руководящих мыслях работы “Марксизм и философия языка”...»: «Слово, как объективный medium сознания» (Личное дело В. Н. Волошинова. С. 81).
24	Бахтин М. М. (под маской). С. 516.
25	Указанный тип ссылки на иноязычный источник присущ, например, и статьям Л. П. Якубинского (1926, 1931 гг.). См.: ЯкубинскийЛ. П. Избранные работы... С. 70, 81.
26	См.: Шпет Г. Г. Сочинения. М., 1989.
27	О лексических особенностях научного дискурса Бахтина см.: Васильев Н. Л. Феномен бахтиноведения в СССР (России), или В поисках утраченного времени И Невельский сборник: Статьи, воспоминания. Вып. 9. СПб., 2004. С. 64.
Е. Л. КУРАНДА
(г. Остров Псковской области)
«Внетекстовый контекст»:
по М. М. Бахтину, Бахтина, под знаком Бахтина
Судьба, судьбы, судьбе, Судьбою, о судьбе.
Б. Ш. Окуджава
Поскольку заявленная тема касается проблем герменевтики, начнем с загадки. Попробуем определить место в русской культуре человека по, так сказать, его «послужному» списку — некоторым биографическим данным. Он родился в один день и год (14 (27) декабря 1862 г.) с поэтом, умершим очень рано, автором широко известных строк:
Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат, Кто б ты ни был, не падай душой: Пусть неправда и зло полновластно царят Над омытой слезами землей, Пусть разбит и поруган святой идеал И струится невинная кровь: — Верь, настанет пора — и погибнет Ваал, И вернется на землю любовь! —
С. Я. Надсоном. Сын настоятеля Архангельского собора Московского Кремля, выпускник (кандидатом) юридического факультета Московского университа (1885 г.), он вдруг в 23 года резко меняет свою жизнь. Партии певца-баритона в популярнейших в то время (1885-1887 гг.) оперных постановках меломаны в Тифлисе и Казани могли слушать в его исполнении. Это Демон в одноименной опере А. Г. Рубинштейна, Мазепа П. И. Чайковского, Амонсаро в «Аиде» Дж. Верди. Первые его две жены обретены были именно в оперно-театральной среде и были оперными певицами. Не менее ярко, но уже не так безобидно по последствиям самоутверждение в политике и радикальных движениях начала века. «Незаписанный эсер», по его собственному определению, дважды высланный по политическим мотивам (Минусинск, Вологда), дважды эмигрант (Италия, Париж — первый раз, 1904-1916 гг.; Гельсингфорс, Берлин, Прага, Леван-
81
Е. Л. Куранда
то — второй). Последний раз — в августе 1921 г. переправлялся в лодке с женой и сыном через Финский залив. В 59 лет!). Важный факт в свете предпринятого, биографического описания — членство в масонской ложе с 1908 г. — таким образом оказалась охвачена и территория сверхреального опыта. В конце жизненного пути — сельскохозяйственные хлопоты в доме на берегу Генуэзского залива, рассылка статей в газеты всех городов мира. Чтобы быть правильно понятыми, сошлемся на сходную топологию жизненного пути, зафиксированную в известных стихах: «...трижды тонул, дважды бывал распорот. / Бросил страну, что меня вскормила...» — и далее по тексту до финальной формулы: «Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной...»1. О том же, как этот загадочный человек, обедал «черт знает с кем во фраке», известно достаточно широко по книге «Россия во мгле» Г. Уэллса2. Из такой позиции логически проистекает лозунг последующей его жизни — «против большевиков хоть с чертом», что приводит к тому, что он принял носителя харизмы нового радикализма — Муссолини. Один из его сыновей состоит в 1922 г. в отряде «Мушкетеров вождя», а он сам, по-видимому, способен в это время организовать для Савинкова тайное свидание с Муссолини3. Переходя на язык социопсихологического описания, мы можем констатировать «пассионарную индукцию», проявляемую повсюду4.
Речь идет об Александре Валентиновиче Амфитеатрове. Авантюрный сюжет его жизни не полон без следующих энциклопедических сведений: «Амфитеатров — ...прозаик, публицист, фельетонист, литературный и театральный критик, драматург, автор сатирических стихов»5.
Себя А. В. Амфитеатров называл «писателем без выдумки». Но его творчество, значительную часть которого составляют масштабные по замыслу и объёмные по листажу романы-хроники, свидетельствует если не об обратном, то, по крайне мере, о писательской стратегии, интеллектуально сответствующей своему времени. Один из проектов, предпринятый им в 1903-1921 гг. составил девять томов; это хроника «Концы и начала». Сама протяженность высказывания, осуществленного писателем, репрезентирует специфическую герменевтическую ситуацию отношения «читатель — писатель». Её нетривиальность, помимо «длины нарратива», касается и времени создания произведения — периода смены культурных парадигм, и феноменальности социального функционирования книг, ставших весьма популярными бестселлерами с большими тиражами и переизданиями (при довольно, кстати, ощутимой цене — 1рубль 50 копеек за том)6. Приведем, в частности, отзыв В. В. Розанова об Амфитеатрове как писателе, «ничего не создающем, кроме заработка бумажным фабрикам»7.
82
«Внетекстовый контекст»
Иными словами хроники А. В. Амфитеатрова нуждаются в целостной интерпретации в духе «Психологической топологии пути», предпринятой М. К. Мамардашвили в отношении современного хроникам цикла М. Пруста «В поисках утраченного времени». Как мы помним, ученый исходил из того, что материалом для его экзистенциального анализа было само произведение, а темой — «время и жизнь».
Чтобы связать все эти факты и первичные впечатления воедино и осознать таким образом эстетический феномен творчества А. В. Амфитеатрова, мы прибегнем к концепции М. М. Бахтина. Во-первых, М. М. Бахтин — младший современник писателя, во-вторых, именно в его работах содержится важное положение. Объединяя этическую и эстетическую сферы человеческого опыта познания, оно касается «преображения слова в контексте»8. При этом контекст может быть и внетекстовым, то есть позиционирующим определенные социоидеологические «интонации»9. Рецептивная функция актуализации смысла романов Амфитеатрова и его личности состоит для нас, в свете предпринятого подхода, в диалогизи-рованном отношении к автору, достаточно маргинальному по своему положению в магистральной истории литературы. Тем самым, выражаясь в манере М. М. Бахтина, обусловливается «чистота эксперимента»: «рационализации смысла» (М. М. Бахтин) хроник А. В. Амфитеатрова не смогут помешать какие-либо другие интерпретации.
Поэтому мы и начали с биографической канвы жизни А. В. Амфитеатрова. Ведь, согласно М. М. Бахтину, «внетекстовый интонационно-ценностный контекст может быть лишь частично реализован при чтении <...> данного текста, но в большей своей части, особенно в своих наиболее существенных и глубинных пластах, остается вне данного текста как диалогизирующий фон его восприятия. К этому в известной степени сводится проблема социальной (внесловесной) обусловленности произведения».
В свете этого формула самопрезентации «писатель без выдумки» обретает игровой амбивалентный смысл. В ней становится очевидным второй план: приоритет событийного смыслопорождения отдается самой жизни. Таким образом, повествовательное сообщение о ней можно определить как мимесис. Писательская стратегия с ее императивом «отказа от выдумки» в данном случае может быть гипотетически реконструирована как интенциональный акт с выраженной модальностью — не нанести ущерба референциальному потенциалу высказывания, то есть «жизни», или, в терминологии раннего М. М. Бахтина, «открытой событийности бытия»10.
Кроме того, релевантной для интерпретации его «длинного нарратива» становится проблема, усмотренная и отрефлексированная М. М. Бахтиным в двадцатые годы прошлого века. Она сформулирована в виде во
83
Е. Л. Куранда
проса: каким образом преодолевается «величайшая для художника трудность — создать из разнородных и глубоко чуждых материалов единое и цельное художественное создание»11. Экстраполируя регулятивные идеи М. М. Бахтина 20-30-х годов на романы-хроники А. В. Амфитеатрова, мы получаем возможность наметить причинно-следственную картину генезиса его творчества. В аспекте намеченных Бахтиным двух тенденций развития эстетического сознания, закрепленных в базовых понятиях «я» и «другой», в отношении «гносеологизма» Амфитеатрова структурируется следующая парадигма. Авторскому сознанию Амфитеатрова присущ монологизм второго типа — тот лик «двуликого Януса», описанного в «Философии поступка», который глядит «в неповторимую единственность реальной жизни». Данному типу эстетической апперцепции присущи горизонтально развернутые временные и аксиологические характеристики. Такой тип сознания в целом материалистичен. Он репрезентирует тенденцию, ориентированную на преобладание «другого» как конвен-1?
ционального авторитета высказывания .
И вот в предисловии ко второму изданию хроники «Восьмидесятники» читаем: «...по поводу моей манеры — говорить о действительных событиях и лицах без псевдонимных масок, с настоящими именами. Многим она не нравится, потому что вводит в беллетристику элемент как бы мемуарный. Но я отстаиваю эту манеру и думаю, что недовольство ею порождает просто непривычка наша к фактическому письму, когда оно касается не Аредовых времен, но эпохи близкой»13. Эти заявления можно интерпретировать как авторскую интенцию воспользоваться маской референта «жизни» = «всеобщности», взглянув на уже отмеченную нами характеристику «писателя без выдумки» в аспекте теории коммуникации.
С этой точки зрения, высказывание автора «Восьмидесятников» представляется как операция деэстетизирования14. Она имплицируется в монологическое письмо, знаменуя попытку «безответственного самоотда-ния бытию»15 — «другости».
Смысл художественного целого можно определить в категориях М. М. Бахтина как «снятие времени посредством погашения его в вечности»16. А. В. Амфитеатров декларативно прописывает его в предисловии: «Ах, — если бы предел романичности определялся границею жизни и смерти, — как часто он переступался бы временем, в роковой независимости от автора и к большому его ужасу и горю!.. Так именно — наглядный и ближайший пример! — случилось с “Восьмидесятниками”. Их первое издание говорило ещё о Чупрове — живом... Второе выходит, когда Чупров покоится на Ваганьковском кладбище. При первом издании он был ещё — жизнь, второе застает его — в истории!»17
84
«Внетекстовый контекст»
В выбранном нами аспекте анализа произведения заслуживает внимания адресат посвящения и институализирующийся в нем смысл. В данном случае он обязан классическому и вполне тривиальному приему — инвертированию в текст знакового образа реального исторического лица. Само высказывание предельно прозрачно и традиционно наполнено апологетическим пафосом: «Александру Ивановичу Чупрову — дяде, учителю, другу». Нетривиальным и смыслопорождающим здесь будет следующий аспект. Возникает своего рода потрясение, когда ретроспективно оцениваешь, что, собственно, А. И. Чупрову посвящено.
Если принять за данность, что в заголовочном комплексе произведения получают импульс смыслопорождения основные позиционные смыслы текста, то, следуя логике «презентации нарратива», имя А. И. Чупрова и кодированный им смысл каким-то образом связаны с такими эпизодами романа, как пикантные подробности любовных похождений Антона Арсеньева, включая сцену его растления в четырнадцатилетием возрасте, или омерзительными натуралистическими описаниями, подобными зарисовке Тихона Постелькина, подглядывающего в женскую купальню и занимающегося рукоблудием. Апроприации смысла поможет бахтинское понимание художественности и всех присущих ей «архитектонических форм» как «диады личности и противостоящего ей внешнего мира»18, то есть расширение контекста читательской рецепции до «внетекстового».
Здесь на первый план выходит фигура автора как самоинтерпретатора осуществленного им высказывания. Она репрезентирована прежде всего в заглавии и отдельного романа, и всего цикла в целом. «Концы и начала» — название всей хроники — имеет явные апокалиптические смысловые коннотации, подкрепленные интертекстуальными аллюзиями и реминисценциями с ницшеанскими формулами: «разрушенные воли», «крах души». Это накладывается на изощренность повествовательной стратегии А. В. Амфитеатрова, которая состоит в том, что двуслойность его письма прикрыта декларациями «говорить о действительных событиях и лицах без псевдонимов и масок»19, то есть интенциональной установкой на «внетекстовый» контекст прочтения произведения. Таким образом, и апологетика А. И. Чупрова, чьё имя вынесено в посвящение, становится поводом к манифестации творческих принципов. Однако как знаковая фигура эпохи, гибель которой предопределена, имя А. И. Чупрова выполняет ещё и медиативную функцию. Шестидесятник, земец, человек чести и правил, он, однако, фигура «конца». Новый век, являя «разрушенные воли» в коммуникативном плане может рассчитывать лишь на репрессивный дискурс, порождаемый, согласно книге В. Н. Волоши-
85
Е. Л. Куранда
нова «Фрейдизм», сексуальным бессознательным. «Эту область частной жизни... легче всего сделать базой для социального отступления»20, — замечает Волошинов.
По сути, перед нами инвариант карнавальной картины мира, то есть «писатель без выдумки» являет себя в «действительно творческом поступке автора»21. Мы только что убедились, что его интенциональный импульс — писать «без выдумки» заставлял, заставлял «двигаться на границах (ценностных границах») эстетического мира, реальности данного <...>, на границах тела, на границе души», двигаться «в духе; духа же нет ещё, для него всё предстоит еще, всё же, что есть, для него уже было»22.
Подведем итог «зоне построения» художественной образности в «Восьмидесятниках» :
—	смешение высокого (образ А. И. Чупрова) и низкого (персонажи: Георгий Брагин, Антон Арсеньев, Тихон Постелькин, — связанные с сексуальным дискурсом);
—	инвертированность аксиологии нарисованной картины недавней эпохи, при которой ориентированные на сакральные тексты (например, Апокалипсис) высказывания уравниваются на уровне повествования с дискурсом, репрезентирующим телесно-сексуальное начало;
—	импульсом подобного смыслопорождения становится обязательная для карнавальной картины миры авторитетная фигура23. Вот почему А И. Чупрову посвящается текст со скандальными подробностями и сексуально-эротическими мотивами. В имплицитной интерпретации А. В. Амфитеатрова это и знаменует «конец».
По сути, перед нами предстал тот феномен текстопорождения, который, вслед за М. М. Бахтиным, можно означить как «театральный хронотоп»; его конечная цель — «овнешнение» бытия, в том числе и с помощью акцентирования семантики «половой и витальной сферы»24. Это помогает многое понять в инновационном проекте «многосерийной», по авторскому замыслу и жанровому определению, хронике А. В. Амфитеатрова. «Театральный хронотоп» — один из способов смыслообра-зования художественного целого, репрезентирующий интенциональный смысл незавершенности современности. Последняя часть хроники вышла уже за границей, в 1921 г., однако её диалогический «внетекстовый контекст», «уходит в безграничное прошлое и безграничное будущее»25, в том числе и самого М. М. Бахтина. Ученый, чьим творчеством вызваны наши размышления, помог произвести анализ художественной реальности, наполненой «живыми социальными оценками»26, и убедиться в её самоценности.
86
«Внетекстовый контекст»
Таким образом, мы вышли на еще один уровень интерпретации — «контекст понимания (апперцептивный фон)27. Это уже, безусловно, более «поздний Бахтин» (как знать, возможно, приведенная выше его собственная формула о статусе авторского духа, для которого «всё уже было», применима к нему самому). Мы проделали операцию «обрамления контекстом чужого высказывания» — А. В. Амфитеатрова. Этот «речевой жест» и вызвал апперцепцию «переживания» эстетического феномена, из которого мы извлекаем знание особого рода. Именно поэтому сейчас, на рубеже совсем иных «концов и начал», чем описанных А. В. Амфитеатровым, мы, как читатели и его, и М. М. Бахтина, привносим свой жизненный опыт в чтение текстов. Сам взгляд на этот сложный многоступенчатый процесс, что-то вроде кантовской «самоапперцепции бытия», дал нам М. М. Бахтин. Как замечает еще один современный интерпретатор русского философа — Г.-Р. Яусс, опыт искусства «заключает в себе особые, единственные в своем роде возможности воспринять и пережить бытие другого как другое Ты (das fremde Du), а в нем — вновь свое я»28.
Эта цитата из работы ученого из Констанца. Мы же вполне отдаем себе отчет, что наши бахтинские штудии происходят в поле так называемого «провинциального бахтиноведения». М. М. Бахтин и его наследие не могут быть для нас символическим капиталом, мы не принадлежим и к тем, кто «сидит на теме», хотя на этой теме вряд ли можно «сидеть»: она требует подвижничества, что видно даже в предпринятом проекте издания полного корпуса работ М. М. Бахтина. Рецептивная направленность «провинциального бахтиноведения», в частности работ, подобной нашей, далека от заявки принять участие в той ситуации размежевания западных и отечественных исследователей М. М. Бахтина и нескольких непримиримых школ еще и в географических рамках последнего. Ветвь «провинциального бахтиноведения», со всеми недостатками его наивного «вчуствования», восходящего к старой доброй герменевтике и рецептивной эстетике, лишено всё-таки монологизма с его прагматикой точных идентификаций. Для нас-то как раз, как ни для кого, актуален «внетекстовый коннтекст» диалога с М. М. Бахтиным. Судя по описанной выше московско-университетской мизансцене, он неведом столичному ученому. Поэтому даю краткий очерк «внетекстового контекста» провинциального бахтиноведения.
Жить, скажем, в Пскове;
Кончить, скажем, пед
И получить, к примеру, направленье В какой-нибудь забытый богом Гдов, В Опочку, в Остров, в Дно, а то и глубже...29
87
Е. Л. Куранда
Не так давно привелось прочесть пространный реферативный обзор в «Новом литературном обозрении» (замечу, что сам журнал достаточно трудно купить в провинции) о состоянии современного бахтиноведе-ния30. Привлек внимание один факт из этой статьи. В 1981 г. четыре основные статьи из книги «Эстетика словесного творчества» были переведены в Америке под названием «The Dialogic Imagination». «Чужое слово» о своем, как всегда, активизировало собственную читательскую самоидентификацию: «диалогическое воображение» — обо мне, как читателе М. М. Бахтина, ведущем постоянный воображаемый диалог с ученым. «Волновала проблема далеких контекстов», — записывает С. Г. Бочаров после разговора с М. М. Бахтиным 28 октября 1970 г.
Такой вот «внетекстовый контекст» восприятия его творчества. В Не-веле мы переживаем ситуацию включенности в него. Вообще, если бы топоним «Невель» не обладал такой мощной семантикой, коннотативной «раннему Бахтину», его здешнему кругу, можно было бы переименовать его в качестве рабочего инструментария бахтиноведения в Контекстск. Или Кантекстск (памятуя о ранних пристрастиях М. М. Бахтина) —- как Вам больше понравится.
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Ср. получившую широкую известность фразу А. А. Ахматовой о И. А. Бродском: «Рыжий делает себе биографию».
2	Имеется в виду неоднократно описанная в мемуарных источниках (К. И. Чуковский, В. Ф. Ходасевич, А. И. Оношкович-Яцына), когда А. В. Амфитеатров пытался раскрыть глаза Г. Уэллсу на истинное трагическое положение писателей в большевистской России». -— См.: Оношкович-Яцына А. И. Дневник 1919-1927 И Минувшее. 13. М„ 1993. С. 385.
3	Амфитеатров А. В. и Савинков Б. В. Переписка 1923-1924. Там же. С. 73-158.
4	См.: Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. Л., 1990. С. 262, 278. Интересно, что в качестве примера «пассионарности повсюду» Л. Н. Гумилев приводит неожиданно дополняющий наше жизнеописание пример: «...когда любители музыки... осаждают подъезды Консерватории. Пусть этот пример микроскопичен по сравнению с явлениями этногенеза, но закономерность тут и там одна и та же». —- Цит. соч. С. 278.
5	Амфитеатров А. В. //Русские писатели: Биографический словарь. Т. 1. М., 1992. С. 60.
6	См. аннексированный издательством «Прометей» прайс-лист за 1908 год. — В кн.: Амфитеатров А. В. Сумерки божков. СПб., б/д. Задний форзац.
7	Из рецензии в газете «Новое время». 1910. 13 мая. №12272. — В кн.: Розанов В. В. О писательстве и писателях. М., 1995. С. 434.
88
«Внетекстовый контекст»
8	Бахтин М. М. К методологии гуманитарных наук // Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 367. В дальнейшем страницы этого издания после сокращения — ЭСТ — указываются в скобках.
9	В категориальном аппарате М. М. Бахтина постулируется конвергенция бытия и голоса. На этом основывается его концепция бесконечного диалогического процесса, отсюда — собственно проблематика Методологии, которую можно определить как вопрос о речевой установке. Курсив всюду, кроме особо оговоренных случаев, М. М. Бахтина.
10	См.: Бахтин М. М. К философии поступка.
11	Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979. С. 17.
12	«Друг(ое)/(ой)>> — трудноопределимое понятие в персонологическом дуализме М. М. Бахтина. В качестве рабочей дефиниции для необходимой нам интерпретации текстов А. В. Амфитеатрова сошлемся на комментарий Г. К. Косикова, трактующего «другого» в «онтических» категориях. Атрибутируя ему план «сущего, а не бытия», где любое сознание подвергается «угрозе постоянного «овнешнения» и «овеществления»», комментатор раннего Бахтина описывает, как «другое» «с его отчуждающим могуществом разрастается до масштабов всей социальной действительности». — См.: Косиков Г. К. От «вненаходимости» к «бунту» // Диалог. Канавал. Хронотоп. Витебск, 1997. №1 (18). С. 8-20.
13	Амфитеатров А. В. Собрание сочинений. Т. 11. СПб., б/д. С. X. Ср. также в предисловии к роману «Сумерки божков»: «Не ищите в них газетного «факта», но каждое обстоятельство романа где-нибудь и когда-нибудь действительно было». — Амфитеатров А. В. Сумерки божков. М., б/д. С. VI.
14	Для прояснения нашей концепции воспользуемся в качестве «доказательства от противного» тезисом М. М. Бахтина из «Слова о романе», где он формулирует способ спасения «единственного», — эстетическим путем.
13	Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 308.
16	Бахтин М. М.
17	Амфитеатров А. В. Восьмидесятники. Ук. изд. С. XVII.
18	Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности // ЭСТ. С. 46.
19	Амфитеатров А. В. Восьмидесятники. Ук. изд. С. X.
20	Волошинов В. Н. Фрейдизм. («Бахтин под маской»), М., 1993. С. 89.
21	Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности И ЭСТ. С. 179.
22	Там же. С. 179.
23	Чупров Александр Иванович (6(18) февраля 1842, Мосальске Калужской губернии — 24 февраля (8 марта) 1908, Москва) — известный экономист и общественный деятель,член-корреспондент Петербургской АН (1887, избран в один год с К. Р.) Вместе с И. В. Вернадским, Ю И. К. Бабстом, А. И. Каблуковым, Н. А. Карышевым, Ю. Э. Янсоном представлял так называемый левый фланг русского либерализма на рубеже веков. Среди учеников Ч. — П. Н. Милюков, оставивший горячий и благодарный отзыв о нем в своих воспоминаниях (см.: Милюков 77. Н. Воспоминания. 1877-1917. Т. 1. М., 1990. С. 146, 154). По окончании курса в семинарии поступил в духовную академию, откуда перешел на юридический факультет Московского университета,
89
Е. Л. Куранда
где и окончил курс в 1866 г. и оставлен стипендиатом по кафедре политической экономии и статистики. В 1872 г. был командирован за границу и, между прочим, слушал в Лейпциге лекции Рошера. По возвращении из-за границы был приглашен, в 1874 г., читать лекции в Московском университете по политической экономии, а в 1876 г. открыл чтения и по статистике и продолжал их до выхода из университета. Вступление Ч. в состав университетских представителей совпало с появлением в Московском университете новых сил и расцветом преподавания политической экономии и науки о финансах. Ч. стал легендой Московского университета; его лекции, собирающие огромную аудиторию, часто кончались овациями, вплоть до студенческих криков: «Качать профессора!» Кстати, Ч. одним из первых ввел в практику университетского преподавания семинары со свободными выступлениями студентов по актуальным вопросам. Достигалось это не только научностью и изяществом изложения, но и доступностью профессора и вниманием его к студентам. Он не только давал обращавшимся к нему советы и указания, но и предоставлял в их пользование книги из своей библиотеки (см: Ковалевский М. М. Московский университет в конце 79-х и начале 80-х годов прошлого века; Щетинин Б. А. Первые шаги И Московский университет в воспоминаниях современников. М., 1989. (По имен. Указ). В 1875 г. Ч. защитил магистерскую диссертацию: «Железнодорожное хозяйство. Его экономические особенности и его отношение к интересам страны». Второй крупные труд Ч., посвященный также железнодорожному хозяйству, представлен им в качестве докторский диссертации: «Условия, определяющие движение и сборы по железным дорогам, валовой доход и его факторы. Количество товарных грузов». Ясность изложения, искусный анализ сложных явлений экономической жизни, умение иллюстрировать выведенные положения рядом цифровых данных, а также указание способа урегулирования отношений путем выкупа в казну железных дорог по строительной их стоимости, сразу выдвинули автора этих исследований и создали ему в ряду экономистов почетное положение. В качестве специалиста по железнодорожным вопросам, Ч. был приглашен к участию в известную комиссию графа Баранова по исследованию железнодорожного хозяйства в России. В 1888 г. он был привлечен к участию в комиссии В. К. Плеве по исследованию причин падения цен на сельскохозяйственные продукты и совместно с М. И. Мусницким издал сочинение об «Упорядочении тарифов по перевозке хлебных грузов» (1889). Университетские чтения Ч. изданы, под названием «Политическая экономия» и «История политической экономии», слушателями Ч., который только редактировал записанное студентами. Нельзя не пожалеть, что автор сам не издал своих лекций; по ясности изложения, по приемам исследования наиболее сложных вопросов политической экономии они заняли бы почетное место в литературе любой страны. В области теории Ч. разделяет воззрения исторической и этической школ политической экономии, а частью также научного социализма. Другие труды Ч.: «О характере и причинах современного промышленного кризиса в Западной Европе» (речь на торжественном собрании Московского университета 12 января 1889 г.); «Демография на лондонском гигиеническом конгрессе» («Юридический Вестник», 1892, № 2); «Характеристика Москвы по переписи 1882 г.»; «Товарные склады и их значение в виду американской конкуренции» (доклад торгово-промышленному съезду, 1882); «Об экономическом значении образовательных и воспитательных учреждений для рабочего класса» (1898). Вместе А. С. Посниковым Ч. редактировал известное издание Министерства финансов: «Влияние урожаев и хлебных цен на некоторые стороны русского народного хозяйства», в котором ему
90
«Внетекстовый контекст»
принадлежит отдел: «Влияние хлебных цен и урожаев на движение земельной собственности». Ч. долго принимал большое участие в газете «Русские Ведомости», поместив в ней немало статей по экономическим вопросам и в особенности по железнодорожному хозяйству. В Словаре Брокгауза и Ефрона ему принадлежит часть статьи «Железные дороги». В 1883 г. был избран председателем статистического отделения московского юридического общества и, сделав его центром земских статистиков, оказал несомненное влияние на развитие земских статистических исследований в России. Принимал деятельное участие в разработке плана переписи Москвы 1882 г. и в ее исполнении. Последние годы жизни ознаменовались для Ч. Борьбой против аграрных реформ Столыпина, таким образом, этот человек ни на йоту не отступился от принципов, проповедуемых им всю жизнь. Сын Ч. — ровесник А. В. Амфитеатрова (5.2.1874, Мосальск — 19.4.1926, Женева) — талантливый ученый-математик, статистик, экономист. Основные биографические данные о Ч. Приведены по Словарю Брокгауза и Ефрона — Энциклопедический словарь. Под ред. Андреевского И. Е., Арсеньева К. К. Т. XXXIX. СПб., 1903. С. 61-62)
24	Ср. отзыв В. В. Розановаю романах Амфитеатрова «с их анекдотами, амуреж-ками, пикантным соусом и обывательской болтовней» — Розанов В. В. Г-н Н. Я. Аб-ромович об «Улице современной литературы» // Розанов В. В. Ук. изд. С. 631.
25	Бахтин М. М. К методологии гуманитарных наук. ЭСТ. С. 212.
26	Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. Цит. по: Бочаров С. Г Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 481.
27	Бахтин М. М. Из архивных записей к «Проблеме речевых жанров» И Бахтин М. М. Собрание сочинений. Т. 5: Работы 1940-1960 гг. М., 1997. С. 242.
28	Яусс Г-P К проблеме диалогического понимания / Пер. В. Л. Махлина // Бахтинский сборник. Ч. III. М., 1997. С. 193.
29	Из стихотворения московского профессора-филолога, поэта Ю. Б. Орлицкого. Электронная версия <http://magazines. russ. ru/arion/orlic. html>
30	Хиршкоп К. Существует ли «западный» подход к Бахтину? И НЛО. 2002, № 57. С. 93-106.
НИКОЛАЙ ПАНЬКОВ (Москва)
Маскарад в Невеле1
У знаменитого французского историка Эмманюэля Леруа Ладюри есть книга «Карнавал в Романе: От сретения до пепельной среды»2. Роман — маленький городок к юго-востоку от Лиона. На исходе зимы 1579-1580 гг. — как раз в период традиционных карнавальных увеселений — в этом городке произошёл мятеж крестьян и ремесленников против привилегированной местной знати. В столкновениях погибли несколько десятков человек, зачинщики и вожаки разгромленного мятежа были либо убиты в боевых схватках, либо потом арестованы и (многие) казнены. Празднество, таким образом, удалось на славу, а потенциальная ассоциативная связка «мятеж (революция) — карнавал» получила прямое воплощение в конкретном историческом событии.
Как известно, карнавал относят к числу ритуалов, построенных на переворачивании социального положения (status reversal): суть их в том, что «в определённые моменты сезонного цикла <...> некоторые группы (или категории) лиц, обычно занимающие низшее положение, должны приобретать ритуальную власть над теми, кто обычно занимает высшее положение. В свою очередь эти последние <„.> должны добровольно претерпевать ритуальное унижение»3. Конечно же, это модель революции, пусть продолжающейся временно, по обоюдному согласованию сторон и, так сказать, не совсем всерьёз. Но и в случае серьёзной попытки перевернуть социальное положение в стране (регионе, провинции и т. п.) всё происходящее очень даже вписывается в фольклорно-этнологическую структуру «карнавала». Независимо от того, кто победит в этой борьбе, найдутся вполне уместные концептуальные аналогии и научные понятия, с помощью которых можно охарактеризовать ситуацию. Самое главное: «Специфику многих весенних праздников, позволяющих видеть в них праздники плодородия, составляют обряды, выражающие идею возрождения через умирание, известную триаду: жизнь—смерть—жизнь»4. Действительно, жизнь продолжается в любом случае, а казнь царя-короля либо казнь лидера повстанцев (временного царя-короля) одинаково «кар
92
Маскарад в Невеле
навальны». По формулировке весьма авторитетного исследователя, «то, что в области права наказание, то в религии праздник»5...
Между прочим, у М. М. Бахтина в диссертации о Франсуа Рабле тоже была небольшая глава «Рабле и Ленин»: «В ней доказывалось что-то насчёт того, что, например, «роды революции» — это у Ленина карнавальный образ в духе и традиции Рабле. <...> В общем, доказывалось, что стилистике Ленина тоже была присуща карнавальность...»6 Глава появилась при переработке диссертации в конце 1940-х гг. — для ублажения ВАКовских рецензентов. Бахтин, вероятно, числил эту главу по разряду «отвратительной вульгарщины в духе того времени»7 и не особенно ею дорожил. При подготовке книги «Творчество Ф. Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» эта «революционная» глава была изъята из текста; потом исчезла и ленинская цитата8.
Однако Леруа Ладюри никакой ВАК не побуждал к тому, чтобы напрямую сближать карнавал и мятеж (революцию); да много было и других авторов, которые вдохновлялись таким сближением9. Древние, по своим истокам, ритуалы, действительно, могут обретать — и порой обретают -— «злободневное» политическое направление, а современность, вполне актуальные для данного момента политические события, наоборот, иногда скрывают под собой весьма неожиданные символико-архаические глубины.
Впрочем, не очень ясно, есть ли смысл в нашем случае рассуждать именно о карнавале. Хотя публикуемые событийные воспоминания связаны с эпохой Октябрьской революции (т. е. в каком-то смысле «карнавальны»), по сути они, пожалуй, далеки от главных особенностей карнавала. Всё же, как ни крути, а здесь нет площади, народа, толпы, и потому скорее уж приходит в голову понятие «маскарад».
В книге Бахтина о Рабле слова «маскарад» и «карнавал» звучат синонимично (о «маскараде» речь идёт при той или иной актуализации мотива переодевания, смены одежды). Однако в последнее время самарский исследователь А. Л. Гринштейн выдвинул и обосновал категорию «маскарада» («маскарадности») как обозначение генетически связанного с карнавалом и во многом похожего на карнавал, но в значительной мере отличающегося от него типа культуры: «Возникнув ещё в недрах карнавальной культуры, элементы маскарада в течение последующих эпох сложились в целостную систему, находящую разнообразные, но типологически родственные проявления в художественном тексте. По-видимому, окончательное оформление маскарада в единый тип культуры и появление маскарадной литературы можно отнести к первым десятилетиям нашего столетия, что, разумеется, не говорит о возможности отождествле
93
Н. Паньков
ния маскарадной литературы с литературой модернизма»10. И далее: «Два основных топоса, определяющих своеобразие и единство маскарадной культуры, — это семантические поля маски и праздника. Именно на пересечении этих векторов и возникает маскарадная культура; они присутствуют и в карнавале, но имеют там иную ценностную иерархию, наполнены иным содержанием и обладают иной структурой»11.
Иосиф Наумович Гурвич (1895-1978) — одна из наиболее ярких и колоритных фигур Невеля 1918-1920 гг. (напомню, что тогда же в Невеле жил и Бахтин). Возглавляя внешкольный подотдел отдела народного образования Невельского уездного исполкома, Гурвич принадлежал к числу официальных лиц, представителей новой власти (а сейчас мы узнаём и о конспиративной составляющей его бурной деятельности). В местной газете «Молот» Гурвич провозглашал необходимость построения пролетарской культуры, разоблачая аполитичность и пассивность «буржуазной» интеллигенции. Например, в статье «Господа интеллигенты» он писал 23 июня 1919 года: «Хотя на протяжении почти двух лет советская рабоче-крестьянская власть на всех перекрёстках приглашала интеллигенцию работать, — интеллигенция всё время высокомерно молчала и тихохонько посмеивалась. <...> Да, мы, взяв культуру, не спрятали её в тайниках наших, а разбросали её на всех перекрёстках, и в деревнях, и в сёлах. И мы ещё понесём культуру и создадим новую культуру, только не ту, которую вы нам несёте, культуру барчат, а новую культуру, пролетарскую»12.
Не удивительно поэтому, что Гурвича не называют среди членов знаменитого «круга Бахтина»13, состоящего из «господ интеллигентов» М. И. Кагана, Л. В. Пумпянского, М. В. Юдиной, В. Н. Волошинова, Б. М. Зубакина. Однако следует отметить, что Гурвич всё-таки постепенно добился участия интеллигенции в культурной работе, которая осуществлялась в те годы советской властью. Конец 1910-х гг. в Невеле — период необычайного расцвета. Этот расцвет в значительной мере был обусловлен тем, что интеллигенция из обеих столиц, спасаясь от голода, уехала в провинцию (в том числе и в Невель). Но и заслуга Гурвича не подлежит сомнению. Он продемонстрировал и блестящие организаторские способности, и незаурядный творческий потенциал. Его любимым детищем был Народный дом имени К. Маркса, о котором газета «Молот» писала 2 августа 1918 года: «Всё помещение перекрашено и разрисовано тов. Гурвичем Огромный портрет Карла Маркса, работы тов. Гурвича, приковывает внимание посетителя своим оригинальным стилем. Революционные надписи на стенах как нельзя лучше соответствуют клубу
94
Маскарад в Невеле
имени К. Маркса» (с. 3). Сам Гурвич в том же «Молоте» отчитывался о сделанном в течение полутора лет: «Кроме Народного дома и организованных при нём внешкольным подотделом библиотеки и различных курсов, открыты были: музыкальная школа с классами по скрипке, виолончели, рояля, духовых инструментов и хорового пения, школа живописи и рисования, курсы актёрского мастерства, курсы грамотности для неграмотных работниц, кружки — по изучению положительных наук, классической философии, педагогических идей, политических вопросов, духовной культуры Европы и основных законов природы, Научное общество. Кроме того, в Невеле организованы оркестры симфонический и великорусский»14.
Из всего перечисленного особо отметим Научное общество. В его деятельности активно участвовал весь «круг Бахтина»15, но и Гурвич всегда был где-то «рядом», вращался в том же интеллектуальном контексте и — играл весьма заметную роль. В 1919 году невельская газета «Молот» несколько раз сообщала о сотрудничестве Бахтина и его круга с подотделом внешкольного образования: «В среду, 18 июня, внешкольным подотделом устраивается вечер памяти Леонардо да Винчи. С речами выступят: Л. Пумпянский (Эпоха Леонардо), И. Гурвич (Леонардо-живописец) и Бахтин (Мировоззрение Леонардо)» (№ 101, с. 3); «[В]о вторник, 19 августа, в Народном доме им. Карла Маркса состоится диспут внешкольного подотдела на тему «О русской культуре». С докладами выступят М. М. Бахтин (Русский национальный характер в литературе и философии), Я. Я. Гутман (Экономическое развитие России), И. Н. Гурвич (Русская культура и революция), И. С. Жив (Место России в культуре) и Г. А. Колюбакин (Биология и медицина России)» (№ 128, с. 1) и т. д. Альманах «День искусства» (1919), знаменательный тем, что в нём появилась первая публикация Бахтина (статья «Искусство и ответственность»), открылся кратким патетическим вступлением Гурвича, в котором говорилось: «Артистам, музыкантам, писателям, поэтам, художникам, глашатаям свободы мирового преобразования, — привет! <...> Привет освобождённому искусству коммуны, порвавшей цепи рабства». В этом альманахе (с. 6) была опубликована ещё и заметка Гурвича о художнике Врубеле.
Гурвич родился в маленьком белорусском городке Лепеле (Витебская губерния) в семье ремесленника. Переехал с матерью в Киев, сапожничал. С 1911 по 1916 гг. учился в рисовальной школе Общества поощрения художеств в Петербурге (Петрограде) у Н. К. Рериха и А. А. Рылова. Принимал участие в выставках с 1912 года16. В 1916 году был мобилизован в армию, через год стал большевиком, погрузился в стихию гражданской
95
Н. Паньков
войны. В публикуемых ниже мемуарах Гурвич передаёт свои слова, адресованные А. В. Луначарскому: «В 1916 году я совсем бросил живопись. И с тех пор я не держал кисти в руке, ушёл в революцию. Когда мы окончательно победим и Октябрьская революция перейдёт на мирное строительство, —тогда я буду иметь право вновь заняться живописью, искусством». К профессии художника Гурвич вернётся ещё не скоро17, а перед этим будет работать в Петроградском областном совете профсоюзов (в 1920-1922 гг.) и на Ленинградском радио (в 1925-1930 гг.), возглавлять Петроградский (Ленинградский) обком Сорабиса, т. е. Профсоюза работников искусств (в 1922-1925 гг.), и Русский музей (в 1932-1933 гг.)18.
В октябре 1932 года Гурвич впервые после долгого перерыва примет участие в выставке, и это будет выставка «Художники РСФСР за 15 лет», организованная Русским музеем. В 1935 году уже состоится его персональная выставка, каталог которой сопроводит своим предисловием известнейший искусствовед И. Э. Грабарь.
Примечательна характеристика творческой манеры Гурвича, сформулированная маститым учёным (и крупным художником): «Гурвич начал не с реализма, ибо его первые вещи были явно экспрессионистичны, но он шёл к реализму и пришёл к нему, хотя его реализм иной природы, чем реализм этюдистов, пленэристов и тем более натуралистов»19. Далее Грабарь развивает мысль о том, что всякое искусство (даже искусство приверженцев реализма и натурализма) «есть не столько изображение, сколько преображение природы»: «Гурвич преображает в плане монументальных форм, давая природу и людей в упрощённых «схемах». Лучше было бы, чтобы эти схемы уступили в дальнейшем место более убедительным монументальным видениям, и я верю, что художник найдёт к ним путь»20.
Однако последующую эволюцию живописи Гурвича Грабарь уже не описывал. Со второй половины 1930-х гг. карьера Гурвича «пошла на убыль, умер он полузабытым художником, подвизавшимся в основном 91 как партийный агитатор в ленинградских жэках» .
Написанные Гурвичем в 1970 году мемуары о первых годах советской власти представляют несомненный интерес. По какой-то причине он не писал о невельском периоде своей жизни ни в одном из автобиографических текстов, хранящихся в Санкт-Петербургском архиве литературы и искусства («Жизнеописание Иосифа Гурвича») или в Пушкинском доме (ещё один экземпляр «Жизнеописания Иосифа Гурвича», «Автобиография»). Только однажды, в официальной автобиографии упомянут Невель. Более того, передавая свои материалы Пушкинскому дому, Гурвич приложил к автобиографическим текстам аккуратно обрезанный снимок, на
96
Маскарад в Невеле
котором осталось только изображение его самого, а изображения Бахтина, Кагана, Гутмана и Пумпянского были удалены22.
Только в публикуемых сейчас мемуарах Гурвич почему-то счёл нужным всё-таки подробно рассказать о Невеле конца 1910-х гг. и о своей деятельности (явной и тайной) там и тогда.
Мемуары написаны достаточно просто, без особых затей и претензий. Однако некоторые мотивы кажутся беллетризованными, преображёнными творческой — пусть, может быть, в какой-то степени реалистической! — фантазией автора. В частности перевозка «неразрезанных листов с напечатанными деньгами» в тёплом кафтане, признаться, трудно представима в качестве реального события. Хотя эпоха была экстремальной и, наверное, всякое случалось, литературную «игру» исключить здесь нельзя. Закономерно, что чтение соответствующих страниц Гурвича вызывает в памяти кое-какие ассоциации и параллели.
В. Б. Шкловским в «Сентиментальном путешествии» красочно описано, как его подвергали обыску под Желобовкой:
«Солдат посмотрел на меня задумчиво и сказал: “Вы, товарищ, переодетый, у вас с собой деньги есть!”
Я вынул деньги и показал, было у меня с собой денег 500 рублей царскими.
“Нет, это не то, у вас деньги крупные, и заклеены они или в голенищах, или...”
Он долго мне объяснял, как прячут деньги, и осматривал мои вещи»23.
Далее солдат осматривает другого арестованного, потом разворачивает вещи, но осматривает их невнимательно, приговаривая: «Ну, в вещах ничего нет, я знаю, что никто в вещах ничего не держит, всё на себе».
Тем не менее Шкловский на последующих страницах, делясь своим «технологическим» секретом перевозки денег, предлагает именно вариант с «вещами». Какая-то дама просит его отвезти, «кажется, тысяч семь» («это были тогда деньги») в Петроград: «Я взял у неё деньги, высверлил толстую ложку и черенок ножа и положил в них тысячерублёвки»24.
Кстати говоря, «Сентиментальное путешествие» — вроде бы тоже мемуары. Однако далеко не случайно это произведение Шкловского считается полным «полуправдивых историй “из пленного фольклора” и о его “приключениях в Турции и Персии”»25. Что же до мотива тайного перемещения денег, то он, под явным влиянием «Сентиментального путешествия», перешёл в рассказ Л. Н. Лунца «Через границу», о котором Шкловский, как всегда немножко «преображая» реальность, писал в статье «Современники и синхронисты», что это «весёлый роман в письмах о том, как едут почтенные люди через границу и везут с собой деньги в платя
97
Н. Паньков
ной щётке»: «Щётку крадут. Тогда начинается бешеная скупка всех щёток на границе. Роман кончается письменным заказом одного лавочника: “Ещё два вагона платяных щёток старого образца”»26. Тут уже совсем недалеко и до «Двенадцати стульев»...
В книге В. В. Ефимова «Луначарский и литературное движение. Хроника: 1917-1933 гг.» зафиксированы многие выступления наркома просвещения по финансовым вопросам. Например: «1919 год, январь, 17. Участвовал в коллегии НКП [Наркомпроса] РСФСР; докладывал по вопросу: “X. Об авансе Обществу художников и литераторов”»2 Об авансе Невельскому уездному исполкому здесь не упоминается, что естественно, поскольку этот аванс не имеет касательства к «литературному движению». Но никаких документов об этом авансе, кажется, не сохранилось и в собраниях «Декретов советской власти», хотя подобные выплаты всё же обычно фиксировались, да и процедура их получения была далеко не такой простой, как её описывает Гурвич. Например: «23 сентября. Постановление об отпуске сметы 2-го полугодия 1919г. в распоряжение Центральной советской школы для выплаты жалованья курсантам школы, согласно постановлению Президиума ВЦИК от 25 августа 1919 г.»28.
Между прочим, сохранились воспоминания ещё одного участника событий в Невеле конца 1910-х гг. — заведующего отделом народного образования Макара Алексеевича Бобкова. Выступая перед молодёжью в 1969 году, Бобков рассказал о своей поездке в Москву и о своих встречах с В. И. Лениным и Луначарским. В этом рассказе тоже фигурируют деньги, но везут их не в кафтане, а в пеньковом мешке и не из Москвы в Невель, а наоборот, из Невеля в Москву.
По словам Бобкова, в феврале 1919 года он ездил в Москву на Всероссийский съезд учителей. Тогда как раз было провозглашено, что советская школа должна стать трудовой, т. е. должна прямо и непосредственно готовить учеников к работе на благо нового общества. Ленин выступал на съезде29, после чего Бобков подошёл к нему и спросил, как сделать трудовой школу в Невеле, если в городе нет машин, станков, инструментов. Ленин ответил: «...когда вы возвратитесь со съезда и будете докладывать партийным и советским организациям о съезде, новой трудовой школе, постарайтесь получить побольше денег и приезжайте в Москву, за наличный расчёт сможете приобрести многое — машины, станки, инструменты. Нарком просвещения А. В. Луначарский даст вам разрешение, я скажу ему об этом»30.
Вернувшись домой, Бобков был командирован в губком партии и губ-исполком. Там его выслушали и выделили упомянутый выше пеньковый мешок денег. И что же было дальше? Продолжим цитирование Бобкова:
98
Маскарад в Невеле
«Через некоторое время я поехал в Москву с этими деньгами, со мной — зав. внешкольным отделом И. Н. Гурвич. Когда мы явились к наркому А. В. Луначарскому и рассказали ему о цели приезда, тот сказал, что ему говорил об этом В. И. Ленин. Нарком дал разрешение на право закупа в Москве за наличный расчёт машин, инструментов. А затем в уездный город пришло несколько вагонов со швейными машинами «Зингер» (ручными и ножными), токарными станками, инструментом».
Как соотносятся эти два мемуарных рассказа — не ясно. Идёт ли речь об одной и той же поездке в Москву или о двух разных поездках? Во всяком случае Гурвич о второй встрече с Луначарским не упоминает. Значит, скорее всего «объект» описания у мемуаристов одинаков. Но почему же эта поездка запомнилась им настолько по-разному?
В своих воспоминаниях об Игоре Грабаре Гурвич несколько раз отметил его «юношеское озорство», сохранившееся, «невзирая на возраст, на общественное положение, на мировую славу»31. Но и самому Гурвичу, кажется, озорство было не вовсе чуждо. В тех же мемуарах описывается эпизод, связанный с «горбатой певицей Зоей Лодий» (которую автор хорошо знал и которая ценила его искусство): «Игорь Грабарь <...> начал мне рассказывать, как Валентин Серов делал карикатуру на Зою Лодий, помещённую И. Грабарём в своей книге о Серове.
Я встал у стола и показал, для смеха, как она стояла у рояля и какие движения у неё были во время своего пения.
Игорь Грабарь от души смеялся, кричал “браво”, и на “бис” я несколько раз повторил свой “номер”.
У Игоря Грабаря была потребность в смехе»32.
Так вот — возможно ли, что Гурвич, движимый собственным озорством («невзирая на возраст»), исполняет ещё один «номер» и, «для смеха», рассказывает нам, будущим читателям, свою «полуправдивую историю» о поездке к Луначарскому? Не знаю. Но уж по крайней мере повествование получилось забавное и интересное.
Гурвич пишет об аскетизме и демократичности главы Наркомпроса, и это в основном соответствует имеющейся информации о Луначарском и вообще о нравах советской элиты конца 1910-1920-х гг. Примерно таким же Луначарский предстаёт, например, в воспоминаниях В. Т. Шаламова «Двадцатые годы. Заметки студента МГУ» («Мне приходилось говорить с ним и по деловым вопросам, и по каким-то пустякам — в те времена попасть к наркомам было просто»)33 и в устных мемуарах Н. Р. Эрдмана, который рассказывал в беседе с В. Д. Дувакиным: «Он [Луначарский] очень интересовался тем, что я делаю, и очень просто мне облегчал жизнь. Это был великолепный человек. Ну, а я ещё... Я встречал его в пивной,
99
Н. Паньков
когда он сидел один за столиком. Я играл с ним на бильярде, но потом, когда он искал... “Вот я кончу, Анатолий Васильевич, тогда мы с вами сыграем”. И он сидел и ждал. Это было другое время и другие люди, и великолепнейшие люди»34.
В мемуарах Гурвича о Грабаре тоже есть похожий момент: «В Кремле Игорь Грабарь был своим человеком. В начале тридцатых годов И. Грабарь, защитник и друг автора этих строк, — приглашал его пойти с ним вместе в гости в Кремль, к известному деятелю партии и советского государства Уншлихту35, одному из помощников Феликса Дзержинского.
Разговор шёл только об искусстве, о живописи, о музыке»36.
Но всё же образ жизни Луначарского, конечно, передан Гурвичем несколько односторонне. Точнее, такой образ жизни был свойствен ему недолго. Советское правительство в годы гражданской войны отнюдь не роскошествовало. А. Б. Мариенгоф вспоминал: «Однажды иду я по Александровскому саду. Навстречу — фельетонист “Правды” Михаил Кольцов. Он прямо от Владимира Ильича из Кремля.
Безобразие! — говорит Кольцов с нежностью в голосе. — Взяли Старика в халтуру. Прихожу, а он примус накачивает, чтобы суп себе подогреть.
Эпоха!»37.
Луначарскому приходилось учитывать колорит «эпохи». Но довольно скоро, уже в начале 1920-х гг., нарком зажил гораздо комфортнее и даже с размахом. Жена только что упоминавшегося Эрдмана, Н. В. Чидсон, через «Танечку», сестру жены Луначарского (Н. А. Сац-Розенель), балерину Большого театра, нашла себе кухарку Наталью. И вот Чидсон сообщает об этой кухарке: «Наташа служила четырнадцать лет у Луначарского и знала все тонкости приёмов. Она любила к слову запросто упомянуть кого-либо из высоких гостей своего прежнего хозяина»38.
Красноречива одна из эпиграмм Д. Бедного — о постановке пьесы Луначарского «Бархат и лохмотья»; в эпиграмме содержится намёк на умение последнего продвигать свои пьесы (и, значит, получать хорошие литературные доходы):
Ценя в искусстве рублики,
Нарком поставил цель: Дарит лохмотья публике, А бархат — Розенель39.
Так что в каком-то смысле Луначарский предстал перед Гурвичем не аскетом, а лишь человеком, оказавшимся в маске скромного аскета40. Это даёт нам повод снова вспомнить противопоставление карнавала и маскарада как двух различных типов культуры: «В маскарадной культуре маска
100
Маскарад в Невеле
обладает несравненно большим значением, нежели в карнавальной, где она была лишь одним из атрибутов праздника <...>»41. Однако сюжетную линию, связанную с поездкой в Москву, Луначарским, деньгами в кафтане, пожалуй, всё-таки можно назвать и карнавальной. Здесь есть весёлые моменты, забавно переодевание Гурвича в толстого буржуя.
А вот то, что описано как происходившее в Невеле, — это, по-моему, уже скорее «маскарад». Вспомним опять же: «В маскарадной литературе праздник изображается как нечто условное, организуемое и уже потому искусственное; праздник имеет чёткие <_..> границы в пространстве и во времени, лишаясь, таким образом, своего универсального значения; праздник не является всеобщим, что, во-первых, кардинально изменяет саму природу и сам характер праздничности и, во-вторых, привносит дополнительные, онтологически чуждые карнавалу мотивы одиночества на чужом празднике, эфемерности и недоступности праздника, неспособности и невозможности полностью раствориться в праздничной стихии и т. п.»42.
Гурвич только вскользь пишет о событиях, частично напоминающих по масштабу «карнавал в Романе» (борьба с бандами, ликвидация «эсеровских организаторов новой войны», т. е. беспорядков43). «Праздничная стихия» ожесточённой политической борьбы приглушена и, увы, свелась к декоративно-двусмысленным мелочам.
Автор мемуаров усиленно цепляет на себя виртуальную «маску» нелегала. Но в чём же заключалась его секретная миссия?!
Большевики Сычёвского уезда Смоленской губернии приняли в 1918 году резолюцию: «Обязать всех партийных товарищей стать негласными осведомителями на лиц контрреволюционных. Всякий такой элемент регистрировать и доставлять начальнику разведки ревкома» (аналогичные резолюции принимались и в других соседних уездах)44. Это значит, что любой партиец мог с полным основанием считать себя немножко нелегалом, тайным агентом революционных спецслужб.
По словам смоленского историка Е. А. Сикорского, «нередко о положении на местах по собственной инициативе докладывали губкому секретные агенты губчека, вернувшиеся из секретной командировки»: «Один из них, побывавший “по своему делу” в Ельнинском уезде, где он, “как коммунист”, попутно “зорко следил за гражданами и их настроением к настоящей власти”, 28-го февраля 1920 года сообщал губернскому парткому о том, что уком “спит, везде проводится поповская агитация да учредилка”»45.
Гурвич очень туманно пишет о том, как ему приходилось «часто <...> пробираться на линию фронта» (зачем?) и как он с помощью нелегального положения «завоёвывал интеллигенцию, врачей, учителей на сторону
10!
Н. Паньков
советской власти». Но разъезды по деревням и чтение лекций, вояж в столицу (предположим!) за отсутствующими дензнаками — всё это вполне вписывается в параметры простого и открытого заведования подотделом. Тайная же деятельность Гурвича скорее всего заключалась в том, что он должен был строчить и отсылать по инстанциям донесения об обитателях Невеля, в особенности о «господах интеллигентах». Едва ли, вспоминая свой «подвиг разведчика», автор мемуаров испытывал приятные чувства (может быть, поэтому и скрывал свою деятельность в Невеле? Стыдился «пикантной» её стороны?).
В такой ситуации никакой «карнавал», ясное дело, невозможен. «Маскарад» невидимой границей отделяет Гурвича и от коллег-чиновников, и от «господ интеллигентов», делает его одиноким «на чужом празднике».
Абсурдность этого «маскарада» особенно очевидна в интриге с Соловьём. Было бы понятно, если нелегала Гурвича использовали бы для поимки главаря банды. Но тот уже пойман вместе со всей бандой. Только после этого к нему подсаживают Гурвича. С какой целью? — для «изучения этого бандита», которое свелось к разговору об искусстве с литературой и картинному саморазоблачению. Воистину «если в карнавале маска была в первую очередь средством обретения нового образа и новой сущности, выражая принципиально важную для карнавальной культуры идею обновления, рождения, то в маскараде она становится средством обмана, инструментом и способом сокрытия истинного лица и истинной сущности, утаивания, забвения <...>»46.
Более того, из мемуаров Бобкова, хранящихся в Музее истории Невеля, явствует, что у Соловья на самом деле фамилия была Воробей и что его вовсе не «поймали» (как пишет Гурвич), а сам он сдался властям. Бобков вспоминает, как вместе с губвоенкомом С. Н. Крыловым ездил в какую-то деревню на переговоры с Воробьём и его бандой: «Договорились, что в такое-то число сентября ровно в 12 часов они явятся на площадь в Невель, против здания уисполкома. В назначенный день я выставил постовых (секретных) в 4-х местах для наблюдения. Дал указание: как появятся воробьёвцы, позвонить мне. Ровно в 12 часов постовые сообщили, что на главной площади стоят человек 50 вооружённых. По условному сигналу на площадь вышла часть карулинского47 батальона, милиция. Был объявлен митинг, на котором с речью выступил я, затем — Воробей. Он сказал, что советская власть протянула руку заблудившимся, что они явились в распоряжение этой власти»48.
О дальнейшей судьбе Соловья-Воробья Бобков напрямую не говорит, только вскользь упоминает, что, по слухам, тот вроде бы потом был расстрелян. Вполне возможно, что главаря банды сразу же после выступле
102
Маскарад в Невеле
ния на митинге определили в тюрьму, где его и «изучал» законспирированный Гурвич. Предположив это, мы немного сгладим расхождения между мемуаристами, хотя смысл описанного Гурвичем психологического эксперимента остаётся по-прежнему неуловимым...
Но, разумеется, далеко не всё на страницах, посвящённых Невелю, сводится лишь к явно нарочитой игре «маской» нелегала. Немалую ценность имеет описание в публикуемых воспоминаниях невельского культурного бума в конце 1910-х гг. (жалко, что Гурвич ничего не пишет о Бахтине, но зато он упоминает Пумпянского и Юдину, приводит многие любопытные детали). Цитируются документы из личного архива самого Гурвича. Создаётся достаточно красочный портрет провинциального российского городка в яркий момент его длительной истории.
Всё это, как я надеюсь, делает публикацию далеко не бесполезной и заслуживающей читательского внимания.
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Публикация подготовлена к печати при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (№ проекта 04-04-00243а).
2	Le Roy Ladurie Е. Le Camaval de Romans: De la Chandeleur au Mercredi des Cendres. 1579-1580. Paris: Gallimard, 1979.
3	Иванов Вяч. Вс. К семиотической теории карнавала как инверсии двоичных представлений И Труды по знаковым системам. Вып. 8. Тарту: Тартуский государственный университет, 1977. С. 45. По словам Э. Лича, во время карнавальных празднеств «индивид вместо того, чтобы подчёркивать свою социальную личность и официальное положение, как бы старается их замаскировать. Мир предстаёт в маске, формальные правила ортодоксальной жизни забыты» (Leach Е. Rethinking anthropology. London, 1961. Р. 135).
4	Покровская Л. В. Земледельческая обрядность И Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Исторические корни и развитие обычаев. М.: Наука, 1983. С. 78.
5	Фрейденберг О. М. Введение в теорию античного фольклора И Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. 2-е изд., испр. и доп. М.: Восточная литература, 1998. С. 212.
6	См.: Тридцать лет спустя. Редактор «Рабле» С. Л. Лейбович вспоминает о подготовке книги к изданию / Публикация и комментарии Н. А. Панькова // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1997. № 1. С. 152.
7	7 июля 1962 года Бахтин писал В. В. Кожинову, что отправил в издательство «рукопись книги во второй редакции» (поскольку другой у него уже «и не осталось»): «Перед отправкой я бегло просмотрел рукопись и пришёл в совершенный ужас. Я дополнял её (около 1950 г.) по «указаниям» экспертной комиссии ВАКа и внёс в неё
103
Н. Паньков
много отвратительной вульгарщины в духе того времени» (Из переписки М. М. Бахтина и В. В. Кожинова (1961-1966) / Публикация и комментарии Н. А. Панькова // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 2000, № 3—4. С. 203).
8	В письме к Кожинову от 4 мая 1965 года (в период, когда «Рабле» проходил последние этапы редактирования перед публикацией) Бахтин соглашался на «отдельные частные изменения» в тексте книги: «В частности, ленинскую цитату и её анализ вполне можно исключить без всякого ущерба для книги» (там же, с. 283. Речь идёт о цитате: «Революцию следует сравнивать с актом родов» — из работы В. И. Ленина «Пророческие слова»). Возможно, кстати, что Лейбович не совсем точна в своих мемуарах и что отдельной главы «Рабле и Ленин» не было, а существовал только какой-то более или менее развёрнутый пассаж (на изъятие которого Бахтин и согласился), посвящённый цитате Ленина и её анализу. К сожалению, я не видел переработанную для ВАКа версию диссертации, которая хранится в личном архиве Бахтина, закрытом для доступа исследователей.
9	См. об этом во введении к известной книге П. Стайлибрасса и А. Уайта «Политика и поэтика отступления от общепринятого» (Stallybrass Р., White A. The Politics and Poetics of Transgression. Ithaca, New York: Cornell University Press, 1986, pp. 1—26).
10	См.: Гринштейн А. Л. Карнавал и маскарад в художественной литературе. Самара: Издательство Академии культуры и искусств, 1999, с. 6. См. также докторскую диссертацию того же автора «Маскарадность и французская литература XX века» (М.: МГУ имени М. В. Ломоносова, 1999).
11	Гринштейн А. Л. Карнавал и маскарад в художественной литературе... С. 6.
12	Ещё несколько высказываний из той же статьи: «Вместо того, чтобы действительно подойти к массам, дать им в популярной форме те духовные богатства, которыми интеллигенция обладает, последняя подходит к массам так, как будто она приносит им величайшую жертву, как будто сподвижницей является она. Да, говорить рабочим и крестьянам, к тому же их языком, спуститься до их понимания, психологически пролетарски подойти к ним, — это ужасно, скажет невельский интеллигент».
13	В последнее время появился целый ряд изданий, специально посвящённых кругу Бахтина: Materializing Bakhtin. The Bakhtin Circle and Social Theory. Oxford: Macmillan Press, 2000; Brandist C. The Bakhtin Circle. Philosophy, Culture and Politics. L., Sterling (Virg.), 2002; The Bakhtin Circle. In the Master’s Absence. Manchester, New York: Manchester University Press, 2004. Гурвич в этих изданиях не упоминается.
14	Молот. № 136. 7 сентября 1919 года. С. 3.
15	См. об этом: Максимовская Л. М. К устным рассказам М. М. Бахтина о Невеле (комментарий краеведа) // Философские науки. 1995. № 1. С. 98-102.
16	Гурвич в собственном жизнеописании отмечает, к примеру, своё участие в выставке картин и этюдов 1912 года вместе с В. В. Маяковским, Д. Д. Бурлюком и скульптором О. Цадкиным, а также в совместной с Рерихом выставке 1915 года в салоне Н. Е. Добычиной на Марсовом поле (см.: РГАЛИ (СПб.), ф. 144, on. 1, д. 19, л. 16. Этот же текст хранится и в личном фонде Гурвича, находящемся в Пушкинском доме: РО ИРЛИ, ф. 738, on. 1, д. 1).
17	Впрочем, во время пребывания в Невеле Гурвич, как мы помним, оформил Народный дом, да и в альманахе «День искусства» (с. 7) сообщалось о скором открытии
104
Маскарад в Невеле
выставки современных художников, на которую Гурвич «послал композицию «Дом вечности» и несколько эскизов».
18	См. обо всём этом на последующих листах упомянутого выше «Жизнеописания Иосифа Гурвича» (РГАЛИ (СПб.), ф. 144, on. 1, д. 19, лл. 17 и далее).
19	См.: Грабарь И. Э. [Предисловие] И Гурвич И. Н. Выставка картин и рисунков. Л.: Издание Ленинградского областного товарищества художников, 1935. С. 6.
20	Там же. В свою очередь Гурвич посвятил Грабарю воспоминания, в которых назвал его «культуртрегером» в русском изобразительном искусстве» («он перенёс на русскую почву передовые живописные идеи Запада, идеи импрессионистов, идеи мирового искусства») и «критиком по призванию»: «Смелость его суждения не знала границ. В разговоре, в споре он был резок, жесток. Откровенен в оценке художника, безжалостен. Во многих случаях, в ущерб себе самому, этим он наживал себе немало врагов. Его боялись» (РГАЛИ (СПб.), ф. 144, on. 1, д. 24, лл. 1, 4).
21	Максимовская Л. М. К устным рассказам М. М. Бахтина о Невеле (комментарий краеведа)... С. 103.
22	Там же, с. 101. Кстати, этот снимок, в полном виде, напечатан в обоих изданиях книги бесед Бахтина с В. Д. Дувакиным (М.: Прогресс, 1996 и М.: Согласие, 2002). См. также: Максимовская Л. М. Из архива Иосифа Гурвича II Невельский сборник. Вып. 2. СПб., 1997. С. 175.
23	Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие. М.: Новости, 1990. С. 164.
24	Там же, с. 176.
2э	См. примечания А. Л. Евстигнеевой к публикации: Переписка Л. Н. Лунца с М. Горьким И Лица. Биографический альманах. Вып. 5. М.: Athencum; СПб.: Феникс, 1992. С. 328.
26	Шкловский В. Б. Современники и синхронисты И Русский современник. 1924, №3. С. 233.
27	Ефимов В. В. Луначарский и литературное движение. Хроника: 1917-1933 гг. Душанбе, 1991. С. 37. Далее следует ссылка на архивные документы Центрального государственного архива РСФСР (ф. 2306, on. 1, д. 180, лл. 16—17об.).
28	Декреты советской власти. Т. VI. 1 августа — 9дскабря 1919 г. М.: Политиздат, 1973, с. 536. Т. е. постановлению об отпуске денег предшествовало другое постановление, в котором, кроме всего прочего, определялся размер жалованья курсантов в 800 руб. Хронологическая дистанция между этими постановлениями — более месяца. И это ещё экстремально быстро! К сожалению, в России правительство никогда не спешило (и, боюсь, не будет спешить) с выплатой жалованья бюджетникам.
29	Выступлений Ленина в феврале 1919 года не зафиксировано, так что датировка событий мемуаристом, по-видимому, не точна. В конце 1910-х гг. Ленин выступал на следующих «мероприятиях», имеющих отношение к учительству: на I Всероссийском съезде по просвещению 28 августа 1918 года, на II Всероссийском съезде учителей-интернационалистов 18 января 1919 года, на II совещании заведующих внешкольными подотделами губернских отделов народного образования 24 января 1919 года, на I Всероссийском съезде по внешкольному образованию 6 мая 1919 года, на I Все
105
Н. Паньков
российском съезде работников просвещения и социалистической культуры 31 июля 1919 года (см.: Справочный том к полному собранию сочинений В. И. Ленина. Ч. 2. М.: Издательство политической литературы, 1970. С. 268, 269).
30	Текст воспоминаний хранится в Музее истории Невеля: МИН НВ №779 (2). Приношу свою благодарность хранителю Музея истории Невеля С. Г. Бершадскому за помощь в работе над этой статьей.
31	См.: РГАЛИ (СПб.), ф. 144, on. 1, д. 24, л. 8.
32	Там же, лл. 16-17.
33	Шаламов В. Т Двадцатые годы. Заметки студента МГУ // Записки очевидца. Воспоминания, дневники. М.: Современник, 1991. С. 552. В 1920-1930-е гг. не только к наркомам, но и к генсеку партии можно было попасть без проблем: В. А. Суты-рин, один из руководителей РАППа, впоследствии (1966) признавался, что они прямо выходили на Сталина. «Мы могли встречаться с ним очень легко» (См.: Михайлов А. А. Точка пули в конце. Жизнь Маяковского. М.: Планета, 1993. С 534).
34	Отдел фонодокументов Научной библиотеки МГУ, ед. хр. 29. Есть, впрочем, и свидетельства о некоторой эгоистичности и авторитарности Луначарского. Например, Е. Р. Эйгес в конце 1920-х гг. разбирала библиотеку Луначарского. Она вспоминала: «Иногда меня оставляли обедать. За столом говорил один Анатолий Васильевич, больше о театре» (Эйгес Е. Р. Воспоминания о Сергее Есенине // Новый мир. 1995. №9. С. 192).
35	Иосиф Станиславович Уншлихт (1879-1938) в 1920-1930-е гг. был заместителем председателя Реввоенсовета, заместителем наркомвоенмора, начальником Главного управления гражданской авиации и т. д. Благодаря своей жене, художнице Стефании Арнольдовне Уншлихт, он проявлял большой интерес к живописи и находился в контакте со многими художниками. Уншлихт «часто присутствовал на собраниях АХРР [Ассоциации художников революционной России], <+> помог создать в Кремле мастерскую, куда, естественно, приходили члены правительства и их семьи» (Хво-стенко Т. В. Вечера на Масловке близ Динамо. За фасадом пролетарского искусства. Воспоминания. Т. 2. М.: Олимпия PRESS, 2003. С. 21). Кроме того, в 1930 году он организовал Международное бюро революционных художников (МБРХ), с помощью которого «проводил нужную ему политику среди художественной общественности других стран» (там же). В 1938 году был расстрелян.
36	РГАЛИ (СПб.), ф. 144, on. 1, д. 24, л. 2.
37	Мариенгоф А. Б. Мой век, мои друзья и подруги // Мой век, мои друзья и подруги. Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича и Грузинова. М.: Московский рабочий, 1990. С. 137. Напомню, что «Старик» — это партийная кличка Ленина.
Необходимо отметить, что есть и другие свидетельства о том, как жило советское правительство в годы гражданской войны. Например, «невозвращенец» Г. А. Соломон (Исецкий), в начале 1920-х гг. работавший в наркомате внешней торговли, вспоминал: «Все голодали <...>. Не бедствовали только высшие слои захватчиков, эта маленькая группа, в руках которой были и власть и оружие. Они жили в условиях широкой масленицы, обжираясь продуктами, отнимаемыми у населения» (Соломон (Исецкий) Г А. Среди красных вождей. М.: Современник; Росинформ, 1995. С. 169).
106
Маскарад в Невеле
38	Чидсон Н. В. Радость горьких лет И Эрдман Н. Р Пьесы. Интермедии. Письма. Документы. Воспоминания современников. М.: Искусство, 1990. С. 353. Если верить словам кухарки, то она служила у Луначарского примерно с 1919 года (поскольку тот скончался в 1933 году).
39	См.: Кузнецов Э. Эпиграммные дуэли // Вопросы литературы. 2002. № 3. С. 273.
40	Ср. вполне карнавальный образ Луначарского в уже цитировавшихся выше мемуарах Соломона: «В Брюсселе [где примерно в 1908 году автора навещал будущий советский нарком] Луначарский отметился гомерическим пьянством. Так, помню, после одного угощения (пьянство и пр.), данного ему поклонниками, мне пришлось в четыре часа утра увозить его к себе домой грязного, пьяного, скверно ругавшегося и всё время лезшего в драку, бившего посуду...» (Соломон (Исецкий) Г. А. Среди красных вождей... С. 470-471. Ленин, которому Соломон пожаловался на Луначарского, сказал по его поводу: «...это совершенно грязный тип, кутила и выпивоха, и развратник <...>» И Там же. С. 471).
41	Гриншпгейн А. Л. Карнавал и маскарад в художественной литературе... С. 7.
42	Там же, с. 7-8.
43	Архивные разыскания показывают, что буквально по соседству с Невелем, в нескольких уездах Западного края (Смоленской губернии), в ноябре 1918 года разгорелся «грандиозный пожар антибольшевистских выступлений»: «По неполным подсчётам количество убитых и расстрелянных “мятежников” исчислялось сотнями. Выявленные документы свидетельствуют о том, что в подготовке этих выступлений активное участие принимали левые эсеры» (Сикорский Е. А. Борьба за власть в Западном крае (1917-1920 гг.). Изд. 2-е, доп. и переработ. Смоленск, 2001. С. 318). Нечто подобное происходило и в Невельском уезде (Витебской губернии); об этом подробно рассказал в своих мемуарах, находящихся в Музее истории Невеля [ед. хр. № 779(5)], коллега Гурвича по партийной работе Бобков.
44	Сикорский Е. А. Борьба за власть в Западном крае (1917-1920 гг.)... С. 384.
43	Там же, с. 390.
46	Гринштейн А. Л. Карнавал и маскарад в художественной литературе... С. 10.
47	Название — от деревни Карулино, расположенной недалеко от Невеля.
48	Музей истории Невеля: ед. хр. №779 (5). Любопытно, что Бобков относит эти события к «лету 1922 года», тогда как Гурвич пишет, что покинул Невель в сентябре 1919 года.
ИОСИФ ГУРВИЧ
Из первых лет Великой Октябрьской революции Товарищ Луначарский
Куда только не забрасывает революция человека!
В 1919 году1 я очутился в небольшом городке Невеле, недалеко от Витебска. Эсеры пытались открыть фронт и начать вновь войну с немцами. В город Невель конспиративно была переброшена небольшая группа большевиков для наблюдения и борьбы с контрреволюционной группой эсеров. Нам, участникам большевистской группы, часто приходилось пробираться на линию фронта.
В одном месте нас всегда обстреливали.
В целях конспирации и для помощи органам власти, молодым советским учреждениям, мы поступили на работу. Я работал в Отделе народного образования. Работа нам давала возможность разъезжать по деревням, по Невельскому уезду. Истлевшее от времени удостоверение свидетельствует о том, что «предъявитель сего, зав<едующий> Внешкольным подотделом Отдела народного образования и член Коллегии Отдела народного образования Иосиф Наумович Гурвич командируется по волостям Невельского уезда для чтения лекций и инструктирования школ, что подписью и приложением печати удостоверяется.
Зав<едующий> Отделом М. Баранов»2.
Нашей группе было вменено в обязанность наблюдать, чтобы в советские учреждения не проникли эсеры; помогать завоёвывать интеллигенцию, врачей, учителей на сторону советской власти. Невель задержал на несколько месяцев зарплату учителям из-за отсутствия денежных знаков. Решено было отправить меня в Москву, в Наркомпрос, для получения денежных знаков, чтобы уплатить зарплату учителям. Я добрался до Москвы, до наркома просвещения товарища Луначарского. Нарком сказал, что его интересует, как работают органы образования в таком уезде, как Невель. Здесь, в Наркомпросе, разговаривать невозможно. Нарком мне предложил часам к 7 утра придти к нему в Кремль<,> и мы спокойно поговорим. Меня устроили на ночлег. Когда начало светать, я отправился
108
Из первых лет Великой Октябрьской революции
к наркому. Мне открыл дверь старый человек, по внешности рабочий. Оказалось, что это, действительно, старый рабочий, ведающий всеми домашними делами товарища Луначарского. Я пришёл на полчаса раньше назначенного мне времени. Старый рабочий пригласил меня на кухню и с горечью рассказал, как много работает нарком и как худо он питается. Вы думаете, что товарищ Луначарский спит. Для того чтобы иметь возможность хоть пару часов пописать свои писательские сочинения, он встаёт очень рано. Из разговора я понял, что этот старик влюблён в товарища Луначарского. Разговор с наркомом начался с самого главного вопроса.
Ознакомившись с документацией о задолженности учителям Невельского уезда, нарком сказал: «Деньги будут немедленно отпущены. Но как доставить их немедленно в город Невель. Транспорт разрушен. Есть один выход: я Вам дам эту кучу бумажных денег на руки. Я Вам верю. В Вашей честности я не сомневаюсь. Но куда Вы деньги спрячете?» Слушая наш разговор, старый рабочий сказал: «Я сошью из старых тряпок товарищу нечто вроде тёплого кафтана. В кафтан я спрячу деньги. Товарищ наденет кафтан на себя. Кому в голову придёт, что этот кафтан наполнен деньгами». Наркому этот план понравился. Я, по распоряжению товарища Луначарского, получил в банке неразрезанные листы с напечатанными деньгами. Я деньги принёс на квартиру наркома. Когда я на следующее утро всё было готово, я надел кафтан на себя. Мы все трое невольно рассмеялись.
Я уже собрался уходить, как товарищ Луначарский меня задержал. Он попросил своего «завхоза» напоить нас чаем. Пока старик хлопотал насчёт завтрака, нарком спросил меня, не брат ли я или не родственник ли художника Иосифа Гурвича. Товарищу Луначарскому среди книг попался первый номер журнала «Богема» за 1915 год3. В журнале на всю страницу был помещён рисунок под названием «Сын человеческий». Я ответил: «Автор этого рисунка — я, грешный. Грешный потому, что с рисунком вышел скандал. Царский цензор, когда прочёл название рисунка «Сын человеческий»4, подумал, что это образ Иисуса Христа<,> и разрешил печатать этот рисунок. Оказалось наоборот, что нарисован не святой, а жизнерадостный молодой человек времён Христа, без всякого даже намёка на святого человека. Рисунок отвечал идеям журнала «Богема», «что красота венчает форму, форму вечно умирающую и вновь рождаемую, так как нет конца исканиям, и вечно в даль уходит божественная недосягаемая идея. Вас, молодых, одиноко ищущих, мы зовём с собой на этот новый путь. Придите к нам, Мы — Богема!» Фактически журналом руководила семья Рейснер. Отец семейства — профессор, юрист Рейснер, его дочь, поэтесса и писательница Лариса Рейснер. Руководящие статьи в журнале писал профессор Рейснер, под псевдонимом Никита Жуков. Худож
109
И. Гурвич
ников в журнале было три: графики А. Гегелло и П. Шиллинговский и живописец Иосиф Гурвич. Журнал сохранился».
Нарком у меня спросил: «Вы и поныне занимаетесь живописью?» — «Нет! В 1916 году я совсем бросил живопись. И с тех пор я не держал кисти в руке, ушёл в революцию. Когда мы окончательно победим и Октябрьская революция перейдёт на мирное строительство, — тогда я буду иметь право вновь заняться живописью, искусством». Тов<арищ> Луначарский сказал: «Мы до этих мирных времён доживём гораздо быстрее, чем Вы думаете, несмотря на то, что положение в стране очень тяжёлое. То, что сделали миллионы пролетариев — народ под руководством большевиков, — дело Ленина уничтожить невозможно: оно непобедимо». Нарком проверил, как выглядит мой кафтан с зашитыми в нём деньгами, и я пешком пошёл на вокзал. С боем взял место в вагоне, и после долгих мытарств возвратился в Невель. Сдал листы с напечатанными деньгами по назначению. Руководитель нашей подпольной группы большевиков товарищ Илья Храпков и председатель ЧК города Невель товарищ Бейлин прозвали меня «Король бумажных денег». Толщина моего кафтана резко бросалась в глаза<,> и на каждой станции я слушал одни и те же ругательства: «Откуда взялся этот жирный, откормленный буржуй. Едят его мухи с комарами!» Я отвечал всеми существующими в русском языке ругательствами, с добавкой слов: «Вам легко ругаться, а я болен сердцем». Деньги прибыли вовремя. Эсеровское подполье узнало о задержке зарплаты учителям. Оно начало готовить беспорядки. Наша конспиративная группа и невельские органы советской власти ликвидировали эсеровских организаторов новой войны.
В Невеле оказался заброшенный войной хороший живописец вывесок из Питера. Я предложил создать на улицах Невеля большие вывески с пропагандой великих людей. Первая огромная вывеска была выставлена на базаре. Она посвящалась Бетховену. «Кто такой Ван Людвиг Бетховен?» На главной улице Невеля была выставлена большая вывеска: «Кто такой Карл Маркс?» У вокзала вывесили длинные плакаты: «Долой эсеров и меньшевиков — предателей рабочего класса!» «Кто за большевиков, тот за правду на земле», «Мир хижинам, война дворцам».
В Невеле оказались без дел и денег высококвалифицированные музыканты гвардейской части царя. Мы из них составили симфонический оркестр. На самом деле это были пятнадцать музыкантов. Оркестр разъезжал по деревням Невельского уезда и давал концерты из произведений Чайковского и других великих музыкантов. В самом Невеле мы составили квартет и по строго составленной программе давали концерты по истории русской классической музыки со вступительной лекцией к концерту
110
Из первых лет Великой Октябрьской революции
бывшего офицера царской армии Пумпянского. Впоследствии он стал профессором университета. По деревням, в виде букетов цветов, крестьяне преподносили музыкантам картошку, репу, огурцы, морковь. Как доказывали учителя сельских школ, больше всего крестьяне полюбили музыку Чайковского и Глинки. Мы устраивали грандиозные диспуты на тему: «Есть ли бог?»5 Бывали случаи, когда диспут продолжался целую ночь. Внешкольный отдел вовлёк местную интеллигенцию в культурно-просветительную работу. Война и голод забросили в город Невель не только музыкантов, но и артистов и других деятелей искусств. Их скопилось столько, что мы организовали Профсоюз работников искусств. Я был избран членом Правления Союза. Сохранилось удостоверение и членский билет за № 76. Из актёров мы создали труппу. Ставили пьесы Горького, Островского, Льва Толстого. Дочь местного врача Юдина, молодая девушка, в качестве пианистки давала концерты. Она играла Баха, Бетховена. Впоследствии она была профессором Московской консерватории.
Эсеровское подполье начало организовывать банды, которые орудовали по деревням. Особенно «отличалась» банда Соловья. ЧК и наша группа поймали Соловья и его банду. Было решено, что меня на ночь посадят в тюремную камеру для изучения этого бандита. Меня снабдили махоркой и спичками. Соловей оказался молодым царским офицером. Помешанный на идеях Раскольникова, из романа Достоевского, Соловей оказался нервным, истерическим человеком. Он обрадовался, что я хорошо знаю Достоевского. Что я петербургский художник. Что я ученик Рериха. Убедившись в том, что я не вру, он был в восторге, что встретил такого человека. Он истосковался по разговорам на такие темы. В искусстве он назвал себя поборником итальянских футуристов. В философии он назвал себя последователем главы идеализма, древнего мыслителя Платона.
Теоретически он требовал власти буржуазии, чтобы революция не развивалась, он требовал введения рабства по античному образцу. Большевиков он считал синонимом безграмотности и невежества, безумцами XX века. «Я воюю против мужиков потому, что мужицкая стихия уничтожит русскую культуру, всё цивилизованное, что есть в России». Соловей был поэтом. Мы оказались с ним единомышленниками. Мы любили с ним стихи французских поэтов Верлена, Бодлера, Рамбо6. Мы декламировали этих поэтов в невельской тюремной камере. Я попросил Соловья продекламировать его стихи. Он охотно согласился. Я хорошо помню начало одного его стихотворения. Называлось оно «Проститутка». «Я закрою её лицо вуалью, и я буду её целовать». Разговор перешёл на темы о музыке. Бетховена он считал композитором рабов. Его любимый композитор Дебюсси и весёлый композитор Оффенбах.
111
И. Гурвич
Я дал условный знак, и в камеру вошли вооружённые чекисты. Я сказал Соловью: «Вы переменили эстетику на роль палача угнетённого человечества. Я большевик из группы, которая вас и вашу банду поймала». Соловей онемел, потом он впал в ярость. От бешенства он рвал на себе волосы, бился о стенку. Пришлось его связать.
Когда я на рассвете 21 сентября 1919 года добрался до Невельского ревкома, где товарищи ожидали результатов моего совместного пребывания с Соловьём, мне от Невельского Военно-революционного комитета вручили удостоверение, что я откомандировываюсь в распоряжение Политического отдела 15-й Красной Армии в г. Полоцк. Приказано: немедленно выехать в Полоцк, явиться в Особый отдел Армии к тов<арищу> Берзину, впоследствии Начальнику контрразведки Советского Союза. Удостоверение об откомандировании меня из Невеля в 15-ю Красную Армию сохранилось в моём архиве в хорошем состоянии. В 15-й Красной Армии я служил Политическим инспектором Политического отдела Армии, вплоть до расформирования армии.
ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
Март 1970, Невская Застава
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Гурвич оказался в Невеле скорее всего весной 1918 года.
2	Заведующим отделом народного образования был М. А. Бобков. Возможно, его фамилия стёрлась (на краю удостоверения), и Гурвич восстановил её по памяти — и неправильно.
Первый номер журнала «Богема» вышел в марте 1915 года; тогда же была объявлена его периодичность — 2 раза в месяц. Однако на самом деле в 1915 и 1916 гг. вышло только шесть номеров (см.: Беляева Л. Н., Зиновьева М. К., Никифоров М. М. Библиография периодических изданий России. 1901-1916. Т. 1. А-3. Л.: ГПБ имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, 1958. С. 92).
4	В журнале (с. 43-44) название рисунка выглядит несколько по-иному: «Сын земли».
5	По-видимому, автор прежде всего имеет в виду диспут «Бог и социализм», состоявшийся в Народном доме 27 ноября 1919 года. В газетном отчёте о диспуте говорилось: «Слушающих было не менее 600 человек. Задача этого вечера состояла в выяснении того, что такое религия, откуда её начало, к чему она вела, кому она была выгодна, нужна ли она и как смотрит на религию партия коммунистов, проводящая в жизнь социализм» (Молот. № 47. 3 декабря 1919 года. С. 3. Среди выступавших на диспуте — Пумпянский, Бахтин и Гурвич). Но в Невеле происходили и другие диспуты на религиозные темы (например, диспут «Христианство и критика», о котором было рассказано в номере газеты «Молот» за 27 мая 1919 года; на диспуте выступали Пумпянский, Гутман, Бахтин, Гурвич и Каган).
6	Так в тексте.
Географический словарь Королевства Польского
и иных краёв славянских
Перевод П. Марша (Лондон)
Невель, уездный город Витебской губернии на озере Невельском и реке Еменке при шоссе из Витебска в Остров (петербургско-киевском), <...> в 95 верстах от Витебска, 485 от Петербурга, 615 от Москвы. В г. Невеле находятся: городское управление, уездное полицейское управление, уездная казна, суд первой инстанции, следователь, камера судей Невельского округа, почтовая контора, станция телеграфа, 2-классная уездная школа, 4 церкви, из которых 1 приходская и 1 мужской монастырь. Костёл католический (единый во всём уезде) св. Георгия мученика, построенный в 1785 г. за счёт ксёндза Казимира Сухоцкого, уничтоженный в результате пожара в 1865 г. и отстроенный в 1866 г. за счёт духовного капитала. Католический приход, насчитывающий 1359 прихожан, принадлежит к дьяконству Витебскому, раньше Велижско-Невельскому, обладает 6 капеллами [в следующих местностях]: Луцково, Гагрынск, Баёво, Коробцово, Игнаполь и Блины; раньше были филиалы [в местностях]: Долыса [так.— 77. М], Ферово, Китково, Мошники, Псово, Страплица и Теодорово. В Невеле проживает 7263 жителей, в том числе 3539 православных, 7 староверов, 153 католика, 34 протестанта и 3530 евреев; 769 домов, из которых 14 каменных. Городу принадлежит 1364 десятин земли. В Невеле отмечаются две ярмарки: 6-го января и 20 июля, на которые в 1867 г. привезено товаров стоимостью в 120 000 рублей, но продано на сумму 45 000 рублей. Городское население христианское занимается сельским хозяйством и рыболовством, а евреи — торговлей и ремеслами. В Невеле находится 232 ремесленника вместе со своими работниками.
Впервые Невель упоминается в русских летописях XV столетия, как пограничная местность, принадлежащая Торопецкой волости. В XVI Невель был уже оборонной крепостью литовской. В 1562 г. гарнизон под руководством гетмана Лесневольслого и Довойны, не будучи в состоянии противостоять превосходящим осаждающим войскам московским, после атаки, продолжавшейся с рассвета до ночи, отдал невельский замок про-
115
Пол Марш
тивнику. По мнению Стрыковского, в данном бою польские войска насчитывали еле 1500 человек, зато неприятель — около 45 000. В 1576 г. невельским воеводой был Вельяминов. В 1580 г. Стефан Баторий во время осады Великих Лук выслал полоцкого воеводу Николая Дорогостай-ского с целью взятия Невельского замка. Дорогостайский вместе с незначительным своим отрядом был поражен гарнизоном невельского замка, о чем осведомил короля, который послал ему на помощь 500 человек из так называемого черного полка и несколько сотен венгерской пехоты с крупногабаритными орудиями, под командованием Яна Борнамиссы. Вскоре прибыл и гетман Ян Замойский, но Борнамисса из огражденного лагеря уже зажег ядрами деревянные стены замка, так что гарнизон, не видя возможности дальнейшего сопротивления, отдал замок осаждающим, несмотря на запрет со стороны своих руководителей Боброва, Колычева и Бибикова, сдаваясь на милость победителей.
В следующем году в Невеле происходили мирные переговоры между королем и посланниками Ивана Васильевича, но по причине чрезмерных требований с обеих сторон не достигнуто никакой договоренности. В силу договора, заключенного в 1582 г. в Яме Запольском, Невель уступлен царю с целым запасом оружия, находившегося в замке при взятии. По заключении Вяземского [скорее Поляновского. — П. М.] договора 1634 г. Невель снова был возвращен Речи Посполитой и включен в Полоцкое воеводство. В 1649 г. Ян Казимир подарил невельское староство вместе с замком и городом гетману Янушу Радзивиллу, который отдал староство дочери Каролине Людвике, жене пфальцграфа нейбургского и рейнского. В то время староство Невельское приносило 21 000 злотых доходу. По словам Балинского (в книге Польская старина), еще в 1634 г. Владислав IV подарил невельские земли Кшистофу Радзивиллу, воеводе вильнюсскому, гетману войска литовского. В то время сюда были введены костёлы католические рядом с церквами, и таким образом в общей сложности появилось восемь святынь обоих вероисповеданий. В 1655 г. Невель опять был взят, на этот раз войсками Алексея Михайловича, которые уничтожили замок. Мирный договор, заключенный в 1678 г., вернул Невель Речи Посполитой.
При первом разделе Польши 1772-го г. Невель был включен в Полоцкую провинцию Псковской губернии, потом в 1777 г. вошел в состав Полоцкой губернии, а в 1802 г. стал уездным городом Витебской губернии. В 1780 г. в Невеле мещан было 835 христиан, а евреев 123.
Невельский уезд граничит на севере с Псковской губернией, на востоке — с Велижским уездом, на юге — с Городецким уездом, а на западе — с уездами Полоцким и Себежским. Общая площадь составляет (по Стрель-
116
Географический словарь Королевства Польского и иных краёв славянских
бицкому) 73,97 квадратных миль или 3578,9 квадратных верст. По исчислениям землемеров, площадь уезда составляет 380 307 десятин, а именно: 110 047 десятин земли пахотной, 28 767 лугов, 33 390 пастбищ, зарослей и под дорогами, 165 862 леса (в том числе 34 280 лесов казенных), 42 097 болот и вод, остальное здания и пустоши. Озер в Невельском уезде свыше 300, из которых самые крупные: Иван (18,3 в. кв.), Невельское (14,1), Ущо (11,5), Серуты (9,4), Неведро (6,5), Долысы [так. —77. М.], (5,3, известно форелями), Усвай (7,0), Плисы [так. —77. М.]; поверхность всех озер в Невельском уезде составляет 183 в. кв.
Из рек самые крупные: Ловать с притоком Еменка, Ущанка, Плиса, Искол, Удрой; из них только Ловать судоходна от деревни Красный Берег. Территория уезда холмиста. Самые крупные возвышенности расположены на севере уезда, на границе с Псковской губернией, а именно около деревень Починка, Плескачево и Сокольникове. Возвышенность, пересекающая дорогу из Полоцка в Невель, около имения Туричино, является водоразделом между притоками с одной стороны Двины, с другой — Ловати <...>. Место это известно под названием Рабщизна. У подножия самой высокой горы Почановская бьют серные ключи, которыми пока никто не пользуется. Болотистые местности находятся главным образом на западной стороне уезда, около границы Себежского уезда; наибольшее болото находится около озер Неведро и Воложно и занимает больше, чем 20 в. кв. Почва в Невельском уезде главным образом песчаная, каменистая и не отличается плодородностью, хотя и есть хорошие хозяйства, например, имение Хржановских Туричино. В Невельском уезде расположено крупное имение Топоры, площадью в 25 590 десятин, принадлежавшее когда-то Радзивиллам, а теперь князю Витгенштейну. Имением этим несколько лет (с 1845 г.) управлял товарищ и приятель Мицкевича Сузин1.
Фабричная промышленность незначительная, ограничивается несколькими винными заводами, кожевнями и свечными мастерскими. В 1880 г. в уезде было: 19 571 лошадь, 35 004 головы крупного рогатого скота, 18 413 овцы, 10 262 свиньи, 2948 козлов. Что касается движения транспорта, то кроме проселочных дорог, уезд пересекают шоссе из Витебска в Остров, по которому в уезде расположено 5 станций: Невель, Долысы, Линец, Заречье и Балашове. Что касается полиции, уезд разделяется на 3 округа (стана), 20 волостей, распределенных среди 3 судов камеры Невельского округа.
Население уезда составляет 73 380 обоего пола, в том числе 1644 дворян и шляхты, 573 духовных лиц всех вероисповеданий, 2276 мещан, 67 258 крестьян, 1528 военных, 28 иностранцев, 73 людей вольных. С точ-
117
Географический словарь Королевства Польского и иных краёв славянских
Пол Марш
ки зрения вероисповеданий есть 69 008 православных, 1359 католиков, 1134 раскольников, 32 протестанта, 1847 евреев Кроме крестьян есть 641 помещик, владеющий 150 671 десятинами земли. Среди них 452 православных владеют 70 579 десятинами, 131 католик владеет — 40 842 д., 21 протестант — 37 639 и 4 еврея — 65 д. С точки зрения костельной, имеется 33 прихода православных, поделенных на три благочиния. В настоящее время в Невельском уезде имеется всего лишь один приход католический. Раньше в деревне Сокольникове, на границе Псковской губернии, были костел и францисканский монастырь, переданный после 1832 г. мирскому (т. е. не монашескому. —П. М.} духовенству католическому. В 1865 г. приход был присоединен к Невельскому, а костел отдан православному духовенству2. Предводителями дворянства Невельского уезда были за годы 1783—1863: Конинский, Богомолец, Вышинский, ТПиш-ко, Хржановский, Дуве, Досовский, Петрыковский, Родзевич.
Много было в то время храбрых, В тот суровый и мрачный час, Но молча сносил заточенье Только Сузин отважный за нас.
2 1865 г. был для католиков Невельского уезда злосчастным: сгорел городской костел, другой — передан православной церкви, может быть, как наказание после восстания 1863 г. (так было, напр., с костелом в местечке Глуск под Люблином, где отобраны земли у костела и переданы крестьянам из Поморья, в том числе семье Бржушкевичей).
ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА
Печ. но.Теографический словарь Королевства Польского и иных краев славянских / Под ред. Бронислава Хлебовского и Владислава Валевского по плану Филиппа Сулимерского. Варшава, 1886.
Оригинал не разделен на абзацы, для большей ясности переводчик ввел такое разделение. В переводе все многочисленные сокращения расшифрованы.
1 Оба поляка были арестованы по делу тайного общества в Вильне. Из всех арестованных Сузин получил наиболее строгое наказание, по этому случаю Мицкевич посвятил ему стихотворение. Переложение данного стихотворения сделано переводчиком при участии Л. Максимовской.
Адаму Сузину
Импровизация
Муза моя еще помнит, Того, кого все забыли. Воспоем же Сузина, братья, — Которого так любили.
Он себе никогда не изменит, Как бы ни был ужасен рок — Вот вам, братья, портрет Адама, Вот Сузина главный урок.
За друзей он принял оковы
И на муки себя обрек,
Все сносить был Сузин готов, За права он бороться смог.
118
МАЙКЛ РОУЗ (Лондон)
Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху
ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
На протяжении девятнадцатого века и начала двадцатого жизнь евреев в Невеле протекала почти без перемен. Невельские евреи сопротивлялись попыткам сочетать религию с жизнью мирской, желая оставаться в рамках еврейской культуры1. Данная статья касается истории невельской еврейской общины в период после революций 1917 г. Всего через несколько дней после Февральской революции еврейской общине довелось пожать первые плоды ее. 16 марта 1917 г. Невельская городская дума под председательством городского головы Григория Никифоровича Мулярчика, «в виду изменившихся основ Государственного строя, желая приблизить свой состав к требованиям демократических начал общественной жизни, постановила: пригласить в состав членов Думы с правом решающего голоса»2 восемь представителей от еврейского населения. Правда, эти восемь представителей составляли всего лишь 27 процентов расширенного состава Думы, тогда как евреи составляли где-то 60-70 процентов общего городского населения3. Однако это был переломный момент большого значения. За ним пошел подъем еврейской политической деятельности. По словам Менахема Ориели, невельчанина, в двадцатые годы двадцатого века выехавшего в Палестину4, «процветали многочисленные фракции, которые можно разделить на три типа»: революционеров, сионистов и явно религиозные группы.
Революционеры
Некоторые еврейские революционеры были меньшевиками, а горсточка — большевиками. Большинство примкнуло к Бунду — марксистскому движению трудящихся-носителей идиша, которое с момента свое
120
Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху
го основания в 1897 г. агитировало среди еврейского пролетариата. Бунд был предан не только социалистической революции, но и идеям укрепления еврейского национального и культурного самосознания. В воспоминаниях большевика и художника Иосифа Гурвича, относящихся к 1927 г., автор рассказывает, что «[с]ама Эстер Фрумкина <...> приезжала в Невель помогать ставить бундовскую работу»5. Эстер Фрумкина слыла самой ярой из агитаторов Бунда. Можно получить впечатление о лихорадочном волнении, о жажде знаний еврейских рабочих, хлынувших на собрания, где выступала Фрумкина, с ее собственных слов: «Вижу их как теперь, изготовителей ящиков, мыловаров, сахароваров — тех, в среде которых я вела кружок... Бледных, худых, красноглазых, битых, ужасно усталых. Собирались они поздно вечером. Мы сидели, бывало, до часа ночи в душной комнате, где горела одна газовая лампа. Часто в комнате спали маленькие дети, а хозяйка ходит, прислушивается, не идет ли полиция... С каким вниманием они вслушивались в беседы об истории культуры, о прибавочной стоимости, о товаре, о зарплате, о жизни в иных краях. А сколько они задавали вопросов! Какая радость блестела у них в глазах, когда руководитель кружка показывал новый номер Иди-шер арбетер, Арбетер штиме, или даже брошюру! Как гордилась девушка, когда ей давали читать черную книгу! Она спрячет за пазуху, прижмет к сильно бьющемуся седрцу и словно полетит домой прочитать как можно скорее»6.
Сионисты
По словам М. Ориели, после Февральской революции «сионистское движение в городе возросло до такой степени, что все остальные движения были по сравнению с ним ничтожны. Процветали «культурные» школы7, где стали слышны звуки языка иврит. Такое сильное пробуждение трудно описать человеку, не видевшему этого собственными глазами». Зная, что британское правительство провозгласило создание национальной родины евреев в Палестине, примерно пятьдесят семей, возглавляемых ремесленниками, кузнецами и другими, подписались на эмиграцию и уже начали продавать свое имущество, когда произошла Октябрьская революция. Сионистское движение запретили как явление империалистическое (за исключением левого крыла партии Поалей Цион, которое — по словам Ориели — «еще несколько лет продолжало жалкое существование, пока не запретили и его»). За последующие годы лишь «тут горсточке и там горсточке», в том числе и молодому Ориели, удалось тайно уехать в Палестину.
121
Майкл Роуз
Религиозные группы
В революционное время политикой заинтересовались и религиозные евреи. Некоторые вступили в новые партии, такие, как Агудас Ис-роел. Но они не бросили активной своей религиозной жизни и не колебались в столетней верности реббе из Любавичей, духовному водителю движения, называемого хабад, интеллектуальной ветви хасидизма8. Невельские евреи оставались верными Любавичам в годы большевистских репрессий.
ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
С наступлением октябрьской революции наступает новый ледниковый период для всех партий, кроме большевистской (хотя еще несколько лет тянулось существование Бунда, левых эсеров, левого крыла Поалей Циона), а также и для еврейской религиозной деятельности. Часто утверждается, что иудаизм — это намного больше, чем просто религия: это образ жизни. Вера и хождение в синагогу на богослужение являются всего лишь двумя элементами такого образа жизни. Учения, ритуалы и традиции иудаизма переплетаются с семейной жизнью и ежегодным циклом еврейских праздников. Шаббат и такие праздники, как Песах, соблюдаются в домашнем кругу со специальными церемониями. Еврейские законы и обычаи действуют при выборе еды, при оценке и праздновании великих событий жизни. Изучение Торы (Библия на древнееврейском языке) считается долгом религиозным, обязывающим всех мальчиков выучить древнееврейский язык и получить религиозное образование, по традиции в небольших хедерах, то есть на занятиях в синагоге или дома у меламеда (учителя)9. Большевики запретили давать детям религиозное образование, предлагать такие услуги, как обрезание или правильный забой скота или птицы на мясо по религиозным законам. Часто реквизировали синагоги под партийные или другие нерелигиозные учреждения. С другой стороны, большевики поощряли и поддерживали использование языка идиш, культурную самодеятельность, например, постановки пьес на идише; установили школы, где преподавание велось на идише. Такая политика привела их к конфликту с религиозной еврейской общиной, которая в свою очередь ухитрялась, насколько это было возможно, тайно продолжать придерживаться еврейских законов. Например, около 1921 г. был закрыт и завален бутом бассейн для ритуального очищения (миквэ) при невельской еврейской бане. Евреи заменили его тайным миквэ, вырытым в подвале частного дома, которым и пользова
122
Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху
лись вплоть до 1935 г., когда власти о нем узнали. «После этого, — рассказывает Ориели, — летом пользовались рекой, а зимой ездили в Ленинград окунаться в подобное миквэ».
В еврейской общине намечалось резкое разделение между молодежью, получившей образование при большевизме, и религиозными представителями старшего поколения. Глава советского государства Калинин как-то отметил, что часто приходилось ему отклонять требования еврейской молодежи о реквизиции синагог и превращения их в клубы °. Такова была судьба синагоги Дворянскер в центре Невеля. Через полвека об этом событии вспоминала в письме к невельским пионерам Антонина Михайловна Самсонова11: «Я — одна из первых пионерок вашего города и была председателем Совета пионеров. Меня звали тогда Моносова Тоня. <...> Организаторами первых пионеров были работники горкома комсомола. <...> Когда организовался наш первый отряд, нам отдали под пионерский клуб синагогу. И мы боялись, чтобы ее не сожгли верующие. И вот мы организовали дежурства, и сами пионеры-активисты дежурили по ночам по секрету даже от своих родителей. Знала только <...> семья Шейниных, т.к. их родители — и отец, и мать — были первыми коммунистами в 17 городе и к ним мы приходили после дежурства» .
ИДЕОЛОГИЯ РЕЛИГИОЗНОГО ПРЕСЛЕДОВАНИЯ
Большевистская политика в отношении евреев велась органами Еврейского Комиссариата ЕвКома, образованного в январе 1918 г., вскоре после Октябрьской революции, и еврейскими секциями партии, известными под названием Евсекций, которые начали образовываться в августе 1918 г. Сотрудниками обоих учреждений были исключительно евреи. Целью ЕвКома являлась забота о срочных практических нуждах еврейской общины в такое смутное время. ЕвКом был призван заменять так называемые кэхиллот, кагалы, являвшиеся, так сказать, нервными центрами еврейской общественной жизни. Они были официально отменены постановлением апреля 1919 г., но на практике в разных формах продолжали свое существование еще долго, ибо на самом деле нечем было их заменить. Миссия Евсекции состояла в том, чтобы, по словам ее же сотрудников, «доставить евреям большевистскую идеологию на доступном им языке» и «установить пролетарскую диктатуру на еврейской улице»13. Поэтому Евсекция следовала политике Бунда, которая заключалась в поощрении светской еврейской культуры, но она приняла крайне антирелигиозную идеологию, не свойственную Бунду14. Крайняя пози
123
Майкл Роуз
ция, занимаемая Евсекцией с 1921 г., отражает больше всего деятельность Эстер Фрумкиной. После роспуска Бунда в марте 1921 г. она стала воинствующей большевичкой. Как член центрального бюро Евсекции, несущий ответственность за народное образование, она прославилась яростью своих выпадов против еврейской религии и ее приверженцев. Цитируем Цви Гительмана: «Она постоянно настаивала на необходимости создания новой еврейской цивилизации, пролетарской еврейской культуры». Сама она являлась внучкой набожного раввина (и бывшей женой раввина, с которым она заключила бракосочетание во время тюремного заключения и которому она родила сына), она не могла питать иллюзий насчет неумолимо враждебного настроения религиозной еврейской общины. Позднее она писала: «Никакая еврейская социалистическая партия не боролась за свои принципы с такой силой, как эти евреи, окутанные в свои талесы»15.
Обыденным оружием большевистской пропаганды являлся антиклерикализм. Духовенство каждого вероисповедания считалось законной мишенью брани. В качестве примера можно привести отчет революционной невельской газеты «Молот» о диспуте на тему «Бог и социализм», имевшем место в Народном доме имени Карла Маркса в декабре 1918 г. Цитируем: «Прежних защитников религии, как своего хорошего куска хлеба, — попов, ксендзов и раввинов на этом интересном диспуте не оказалось ни одного (наверное, совесть заговорила, и эти лжеапостолы побоялись перед лицом большого собрания кривить душой). Но места их заняли недалеко ушедшие от них по идее, быть может, их сынки или близкие родственники гр. гр. Помпянский [так!] и Бахтин».
Автор отчета Макар Бобков сделал вывод, что диспуту удалось просветить многих в тесных рядах слушателей: «Ясно видно было, что у многих навеянная духовенством паутина спала с мысли и что колеблющиеся в вере в социализм плотнее примкнут к нашим рядам, защитники же религии, никому в жизни не нужной, хватающиеся за религию, как утопающий за соломинку, призадумаются покрепче, как бы им «светлым не отстать от темных»16.
Вдохновленные, может быть, этим примером, в 1923 г. сотрудники Невельской Евсекции устроили специфически еврейский религиозный диспут, на который пригласили некоего раввина Эли, известного, как Реббеле (раввинчик). Он, по словам Ориели, «каждый шабат читал в синагоге Юнгер17 проповеди, которые так вдохновляли и завораживали слушателей, что они толпились возле него и заполняли синагогу до дверей»18. К сожалению, Ориели не отмечает аргументов, приведенных на протяжении данного диспута, однако сдается, что он восторжествовал над свои-
124
Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху ми противниками, так как «впоследствии Евсекция бросила диспуты, а свою клевету и преследования продолжала».
Чтобы высмеивать еврейскую религиозную практику, Евсекция применяла демонстрации, шествия, пародии на религиозные церемонии. В таких городах, как Витебск и Киев, Евсекция проводила «факельные шествия [с] клоунами и бесплатным обедом» и при оглушительном гаме-лязге пролетарских топоров и пил подрывала богослужения в День поминовения, самый святой праздник еврейского года19. В 1924 г. сотрудникам Евсекции пришла в голову мысль о «живой синагоге». Целью являлось введение в Библию и еврейскую религиозную практику коммунистической доктрины. «Коммунизм — это тора Моисеева, переведенная Лениным на Большевистский язык», — провозгласили они20. Очевидную мишень таких выпадов представлял собой еврейский праздник Песах. В первый вечер этого праздника евреи садятся за сейдер, любимое семейное пиршество, во время которого читают из книжки Хаггада рассказ об освобождении евреев от египетского рабства. В 1924 г. Евсекция опубликовала «Красную Хаггаду» для применения на «Красных сейде-рах», воспевающую освобождение от капиталистического гнета. Настоящая Хагадда гласит: «Были мы рабами фараона египетского, а Господь наш Бог вывел нас оттуда мощной дланью и протянутой рукою. Если бы Святой Бог, да будет он благословен, не вывел наших предков из Египта, то мы с детьми нашими и с детьми детей наших все еще были бы рабами фараона египетского». Хагадда Красная звучит так: «Были мы рабами капитала, а наступила Октябрьская Революция и спасла нас мощной дланью от земли рабства. Если бы не Октябрьская Революция, то, несомненно, мы с детьми нашими и с детьми детей наших остались бы рабами капитала... Сегодня революция лишь здесь, в будущем году — революция всемирная!»
В 1935 или 1936 г., более, чем за десять лет после издания Красной Хаггады, проводили и в Невеле «красный сейдер». Невельский краевед, бывшая учительница Станислава Викентьевна Марченко21 вспоминает, что он проходил в партийном клубе, в бывшем доме Шапиро на улице Ленина. В то время как молодые коммунисты сидели за столом Красного сейдера, на улице собралось множество религиозных евреев, и они проходили безмолвно перед окнами клуба.
Но мы забежали вперед. В 1927 г. был арестован и приговорен к тюремному заключению харизматический реббе из Любавичей, раввин Иосиф Ицхак, духовный руководитель движения Хабад, впоследствии эмигрировавший в Соединенные Штаты Америки22. Самый важный его проступок заключался в том, что он организовал незаконные религиоз-
125
Майкл Роуз
ные школы и семинарии. Он оставил описание своего ареста. В первом часу ночи в его дом ворвались двое представителей ГПУ, чтобы провести обыск. Один из них, по фамилии Нахманзон, был «еврейским парнем из Невеля, отец которого бывал в Любавичах как хасид, сам он в свое время ходил в школу в Невеле». Сначала оперативники обыскали спальню раввинских дочерей Хаи-Муси и Шайны. Нахманзон спросил: «К какой партии вы принадлежите?» — «Принадлежим к партии нашего отца», — ответили они. «Мы беспартийные дочери Исраеля. Восхищаемся мы привычками патриаршего нашего Исраеля, а новые стремления мы ненавидим»23.
Евсекцию распустили в 1930 г.24, но молодые невельские коммунисты не позабыли ее методов. Где-то в 1935 или 1936 г., приблизительно тогда же, когда проводили красный сейдер, «четыре человека взяли свои талес-ун-тфилн», то есть ритуальные шали и филактерии, применяемые при молении, «и сожгли их на площади Карла Маркса». Эту информацию сообщил в 1985 г. слепой восьмидесятилетний старик Залман-Ейл Мен-делевич Ицелев25. «Такие были революционеры среди евреев, —добавил он. — Сами виноваты».
РЕЛИГИОЗНЫЕ ШКОЛЫ И ИХ СУДЬБА
Преследование Евсекцией религиозных евреев Невеля никак не могло привести к оставлению ими веры, законов, привычек, которые являлись неотъемлемой частью их жизни. Религиозным евреям помогло то, что не всегда последовательно проводились в жизнь партийные постановления и указания, например запрет, наложенный на религиозное образование детей моложе 18 лет26.
Годы НЭПа, и особенно годы с 1924-го по 1926-й, были примечательны «сильным религиозным возрождением, подобия которого нигде в других местах не происходило», как выразился Ориели27. Религиозное училище (ешибот) в Любавичах, перенесенное во время первой мировой войны в Ростов и Харьков, опять перенесли в 1924-м или 1925-м, на этот раз в Невель. Помещалось оно в синагоге Юнгер. А в синагоге Клейнер бейс медреш, расположенной на улице Кагальной (теперешней Интернациональной), человек восемьдесят парней возрастом от шестнадцати до двадцати лет занимались у наиболее уважаемых невельских учителей. Ориели рассказывает, что «вся эта деятельность велась совершенно открыто. У Евсекции как-то получилось впечатление, чтореббе из Любавичей обладает высокой протекцией без ведома местных людей, и поэтому она
126
Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху
боялась вмешиваться. Каждый приезжающий в Невель, будь то еврей или вольнодумец, чуял в воздухе еврейство. Казался город оазисом в пустыне ненависти и преследований, покрывшей всю Россию».
Кончился период относительного спокойствия в 1928 г., когда, по словам Ориели, «щипцы сталинизма начали смыкаться». Молодой еврейский коммунист лет двадцати двух приехал в Невель с приказом ешиботы закрыть. Цитируем: «Милиционеры в сопровождении представителей Евсекции завладели синагогами и запретили всякую деятельность [подразумевается религиозная. —М. Р]». 11 декабря 1928 г. были задержаны трое учителей ешибота; 17 мая 1929 г. всех их судили по статье 58-10 УК РСФСР28. Главную фигуру среди них, раввина Самуила [Шмуэля. —М. Р] Вульфовича Левитина, уроженца Черниговской области, и другого преподавателя, Хоню Моисеевича Гинзбурга, приговорили к трем года высылки в Сибирь. Третьего, Абрама-Гиршу Полоцкого, почему-то наказали строже, приговорив к трем годам лишения свободы. Ориели пишет: «Обвинения были выдвинуты и проведены с большой эффективностью, так как коммунистов постарше, которые иногда были сочувствующими, тоже арестовали, ибо в земле появились “новые короли”, молодые коммунисты и выпускники Комсомола»29.
Религиозные евреи отреагировали «как одна семья». Хотя религиозная деятельность резко сократилась, но они собирались друг у друга дома, чтобы молиться, заниматься и поддерживать друг друга. Община опять ушла в подполье и втайне продолжала делать то, что ей запретили делать открыто. В частных домах дети продолжали учиться в хедерах. Невельча-нин Михаил Николаевич (Мендель Копелевич) М., проживающий теперь в Израиле, вспоминает30: «Я с пяти до шести с половиной лет ходил в хедер. Был реббе Аврам. Он учил нас читать и писать на древнееврейском языке. Школа эта была нелегальной. Уже закрывались понемножку еврейские школы, а это была все-таки религиозная школа. Меламед, который нас учил, очень боялся властей. Не только милиционеров, но, когда почтальон приходил, он нас загонял под стол. Был длинный стол, накрытый длинной скатертью. И, если кто-то входил в дом, он всех мальчиков, а нас было человек одиннадцать, наверное, загонял под стол и требовал, чтобы мы там молчали. Но как одиннадцать пацанов под столом будут молчать? И мы там щипали друг друга, кричали... Что там было! А потом, когда уходил человек, входивший в дом, он нас оттуда выпускал, но держал уже наготове ремень — и... всем по очереди, на всякий случай!»
Хотя не было введено никакого закона ни против обрезания мальчиков в восьмидневном возрасте, ни против убоя скота на кошерное мясо, но оба эти ритуала были фактически запрещены. Однако невельские ев-
127
Майкл Роуз
реи продолжали соблюдать традицию обрезания сыновей — даже коммунисты, а более традиционно настроенные употребляли в пищу кошерные продукты. Ориели рассказывает, что дела дошли до кризиса, когда в 1938 г. был арестован шохет (резник) и мохелъ (обрезатель) Хайм Довид Лин31. Его заменил бухгалтер из колхоза Нацментруд Иосиф Йосфин. Изучив религиозные законы, он приобрел достаточные знания, чтобы производить обрезания. Он приходил в город и ходил к тем, кто нуждался в такой услуге для новорожденных мальчиков; денег за это он не принимал. Ориели пишет: «Ввиду того, что одет он был, как нееврей, власти на него внимания не обращали, и он продолжал эту свою деятельность вплоть до войны».
ВОСПОМИНАНИЯ О ТРИДЦАТЫХ ГОДАХ ДВАДЦАТОГО ВЕКА
Несмотря на аресты Лина и обрезателя Р., за большевистской расправой 1928 г. последовал более спокойный, кажется, период. Проблема «отцов и детей» потеряла остроту. Младшее поколение не только примирилось с тем, что старшие евреи решили и впредь придерживаться веками складывавшегося еврейского образа жизни, но и осознало красоту той жизни, хотя и не разделяло их религиозных взглядов.
Местные жители с добродушным интересом смотрели на колоритную культуру своих соседей. Так Станислава Викентьевна Марченко вспоминает32 : «Да вся моя жизнь была связана с евреями. Я училась в школе с евреями в основном <...>. Всюду я везде встречалась с евреями и даже немножко знала еврейский язык. <„.> Я хорошо помню обычаи еврейские, например, в пятницу все евреи уходили в синагогу, в специальной одежде. Мужчины одевали фрак, обязательно черный фрак — все до одного, шляпу, женщины обязательно надевали кружевную косынку, и носили с собой большие религиозные книги». Маленькой девочкой Станислава Викентьевна из любопытства посещала невельскую Центральную синагогу, сидела среди женщин на балконе, чтобы следить за ритуалом. А по субботам, когда евреям воспрещается зажигать огонь, ее просили: «Девочка, иди, зажги спичку, брось в самовар». Взамен получала она кусок вкусного лэкаха (пирога). Она вспоминает, что «в основном религиозные были люди среднего возраста и пожилые».
Воспоминания Нины Дмитриевны Галактионовой (до замужества Морозовой)33 восходят к еще более раннему периоду, к последним дням того Невельского ешибота, который в свое время был переведен из Люба-
128
Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху
вичей, а в конце двадцатых годов был закрыт. Она и ее подруги дразнили одетых в черное студентов с пейсами, свисавшими из-под широких шляп, тем, что проходили между двумя студентами или же разъединялись так, что студент должен был пройти между двумя девушками. Она, как Марченко и многие другие, помнит, как на улицах длинными рядами плясали хасиды, отмечая либо свадьбу, либо праздник Симхат Торы (радость о Торе, о законе). Григорий Залманович Ицелев34 говорит о том, как «в праздничное время евреи проходили с песнями по городу в синагоги, приплясывая... Милиция не вмешивалась. После праздника евреи проходили по улице в синагоги, шли, танцевали, играли, и никто ни слова не говорил...».
Невельчанин Роман Григорьевич Минц — и он вырос до второй мировой войны — сообщил нам названия и местоположение многих из четырнадцати невельских синагог, как-то: Юнгер, Клейнер бейс медреш, Пес-ковачик, Апризонтас35. Он также помнит имена двух невельских раввинов тридцатых годов, это были Ехмел Коган и Файтл Левин. У этого Файтла был брат Гершон Бер, не раввин, а бедняк и мистик истинно хасидского типа. Минц помнит их голоса, когда они невельским летним вечером пели в хвалу шаббата. «Ведь очень давно дело было —- это как сон, а холен», — говорит он.
Пинхас (он же Павел) Самуилович Игдалов (род. в 1923 г.) маленьким мальчиком провел одну неделю в хедере, где учителем был его дедушка Давид, а потом отвернулся от хедера и присоединился к пионерам. Однако, вспоминая детство, проведенное у религиозных родителей в Невеле, он отмечает: «Я не верующий, но я это очень любил. Это была красивая жизнь»36. Невельчанин Абрам Давидович Березин говорит о том, что он любил певучий голос кантора синагоги на улице Трудовой37. Хотя сам он состоял в пионерах и был, как он сам говорит, «не то, чтоб очень набожный человек», но по праздникам он ходил в синагогу, «потому что традиция». Он помнит, что ходили многие еврейские пионеры, но не все: «Не все, потому что стеснялись: они — пионеры, но некоторые приходили».
Такое улучшение в отношениях между поколениями можно проследить и по истории еврейского колхоза «Нацментруд», основанного в 1928 г. на бывших землях имения Пятино, расположенных по полоцкому шоссе от Невеля до Плисс. В интервью, записанном в 1985 г.38, тогда уже старик Юрий Абрамович Лозовский рассказал о том, как присоединился к колхозу в 1933 г. уже взрослым человеком. Он вспоминал, что среди евреев-членов «Нацментруда» «были в основном бывшие извозчики, но также лавочники и даже кошерный мясник Шайкевич Абрам». При легендарном председателе Квактуне колхоз с самого начала пользовался необыкновенным успехом, стал — как тогда говорилось - колхозом-миллионером.
129
Майкл Роуз
«Нацментруд» снабжал почти весь Невель фруктами, овощами (а капуста «Нацментруда» выигрывала призы на разных выставках), снабжал и молоком, и валенками. Разводили там столько лошадей, что не было нужды в тракторах. Разводили и свиней.
В 1933 г. в «Нацментруд» с родителями еще детьми пришли Бейла Рувимовна Креславская, урожденная Лурье, и Семен Григорьевич Щедринский39. Креславская так характеризует отношение членов колхоза к соблюдению религиозных правил: «Свинину вначале не ели, потом начали есть. Закон соблюдали не очень. Но все праздники справлялись, синагога была <...> на Луначарской улице. Сгорела она 8-го июля 1941 г. По субботам большинство работало. Пост соблюдали. Мацу пекли <...> И пасхальная посуда на чердаке была. Но когда ездили на лесоразработки, брали с собой свинину, сало. А шойхет был — на Кронштадтской был», к нему и шли, когда надо было зарезать курочку на праздник. Щедринский добавил: «Все дело в том, что семьи были крепкие, и кроме колхозников — были старики-родители. Закон соблюдался ради них. Это было как большое почитание родителей. На стол свинину не ставили никогда. Ели все одновременно за одним столом, и если ели свинину (молодые!), то она лежала рядом на табуретке». Далее он так комментирует религиозный вопрос: «Религии мы не знали, но кухню мы любили. Сейдер (на Пасху) любили. Осталась любовь к обычаям, к кухне».
Зато Лозовский в отношении своих родителей был менее тактичным в том, что касается свинины. Отец его, который не проживал в колхозе, знал, что сын держит поросенка, и Лозовский любил подразнить его и «начинал при нем расхваливать поросенка и т. д.». Когда началась война, колхоз отрядил ровесника двадцатого века Лозовского отогнать колхозное стадо, 84 коровы. В сопровождении пяти детей и отца Лозовский на самой лучшей колхозной лошади довел коров до Ивановской области, до города Юрьев-Польский, к северо-востоку от Москвы, недалеко от Иванова-Вознесенска. К сожалению, отец умер в эвакуации. Лозовскому дали отдыхать две недели, а потом забрали на фронт. Заодно на фронт взяли и председателя тамошнего колхоза, и вместо него председателем стал Квактун, который тогда уже был стар для военной службы.
Синагоги в тридцатые годы двадцатого века
К концу тридцатых годов двадцатого века число действующих в Невеле синагог сократилось. Родившийся в 1929 г. Березин утверждает, что к началу немецкого вторжения в Советский Союз число синагог от пятнадцати сократилось до трех. Однако он описывает энергичную религи
130
Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху
озную жизнь. Зато в интервью, записанном в 1995 г.40, бывшая партизанка Татьяна Немизанская заявила, что к началу войны «у нас синагоги не было, у нас была тайная такая синагога в доме в одном». Наиболее правдоподобным объяснением, пожалуй, будет следующее: к концу тридцатых годов численность религиозных евреев сокращалась по мере того, как еврейское население старело. Младшее поколение старшего не сменяло, хотя представители младшего поколения иногда ходили в синагогу из любви к традиции или из уважения к родителям. Некоторые синагоги перестали использоваться. Мало кто возражал, когда их закрыли. «Религиозных [евреев] было очень мало», — объясняет Татьяна (Стерна) Исааковна Немизанская. «Нас переделывала советская власть, нас переделала совершенно»41.
ВОЙНА И ПОСЛЕВОЕННЫЙ ПЕРИОД
По словам Лозовского, «из евреев эвакуировалась, кажется, половина». Те, кто остался в Невеле, были убиты нацистами. Неясно, сколько евреев погибло на Голубой Даче: обычно приводят цифру в восемьсот человек, но настоящая цифра может быть большей. Несомненно то, что хотя по освобождении Невеля евреи вернулись из эвакуации или с фронтов войны, но еврейская религиозная жизнь города так и не вернулась на прежний уровень. Наибольшую часть жертв нацистов составляли старики. С течением времени осталась намного меньшая группа религиозных евреев; группа эта все сокращалась. Все синагоги были уничтожены; ни одна из них не была восстановлена. Образовались два минъяна (группы молящихся): в шаббат и на праздники собиралась горсточка пожилых людей. Однако в течение шестидесятых и эти группы исчезли по мере того, как умерли или состарились их члены. Тем временем многие представители младшего поколения уехали искать новую жизнь в центре, в Ленинграде или Москве. Не сбылась мечта Эстер Фрумкиной о большевистской еврейской культуре: новое поколение забыло идиш, погрузилось в русскую культурную и языковую среду, большей частью женились на русских, выходили за русских. Лишь очередные волны антисемитизма при Сталине и его преемниках заставляли их припоминать свое еврейское происхождение, еврейскую культуру. Вспоминали и тогда, когда речь пошла о памятниках родным, погибшим в 1941 г. Памятники на Голубой Даче были поставлены в результате многолетней кампании. Каждый год поздним летом девятого дня еврейского месяца Ава, в постный день, когда евреи оплакивают бедствия многовекового изгнания, группа невельских евреев
131
Майкл Роуз
собирается на Голубой Даче, чтобы читать молитву по усопшим —Кадиш. Древняя эта молитва по еврейской традиции читается в годовщину смерти родителей и иных родственников. С каждым годом круг становится уже... Читаем ли мы последнюю главу еврейской жизни Невеля? Я отвечу на этот вопрос старой пословицей: «Где жизнь, там и надежда».
КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ ТРУДОВ НА АНГЛИЙСКОМ И НА ИВРИТЕ
Eistrakh, G. Soviet Yiddish: Language Planning and Linguistic Development. Oxford, 1999.
Gitelman, Z. Y. Jewish Nationality and Jewish Politics: to Jewish Sections of the CPSU, 1917-1930. Princeton, 1972.
Jacobe, Louis. Hasidic Thought. New York, 1976.
Jacobs, Louis. DobbBaer of Lubavitch, Tract on Ecstasy. London, 1963.
Jacobs, Louis. The Jewish Religion: a companion. Oxford, 1995.
Loewenthal, N. Communicating the Infinite... Chikago and London, 1990.
Orieli, M. Nevel and Chein, M. M. Memories of Nevel Own my Youth, in B. kjuii ed., Sefer Vitebsk (Tel-Aviv, 1957). Translated by L. Halpern (London, 2001).
Tobias, H. J. The Jewish Bund in Russia. Stanford, 1972.
ИНТЕРВЬЮ
В настоящем сообщении приводятся выдержки из интервью, взятых у жителей Невеля. Интервью эти делятся в основном на две группы:
1	. Интервью, взятые Даниилом Романовским
Родился Д. Романовский в 1952 г. в Ленинграде. В 1985-87 гг. он бывал в городах бывшей черты еврейской оседлости в северной части Белорусской ССР и близлежащих районах РСФСР, в том числе в Невеле, чтобы брать интервью у выживших очевидцев Холокоста. Тексты этих интервью находятся в архиве ЯД ВАШЕМ (Института памяти жертв нацизма и героев сопротивления) в Иерусалиме. Впервые использованы в публикации Л. Максимовской «Голубая дача. Памяти жертв Невельского Холокоста» // Невельский сборник. Вып. 9. СПб., 2004.
2	. Интервью, взятые Майклом Роузом (переводчик — П. Марш) в Невеле за годы 2001-2004.
ПРИМЕЧАНИЯ
Ссылки на источники на английском и на иврите относятся к библиографии, приведенной выше.
1	См.: Майкл Роуз Еврейская община Невеля и ее религиозная жизнь (1772— 1917 гг.) И Невельский сборник. Вып. 9. СПб., 2004. С. 88.
2	Копия данного постановления имеется в Музее истории Невеля.
132
Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху
3	Сведения о росте еврейского населения Невеля можно получить из: Невельская старина: Сборник материалов по истории Невеля XVI — начало XX века (далее — Невельская старина), напр., с. 76 (Городские поселения в Российской Империи, Т. 1. СПб., 1860. С. 228-231); с. 82 (информация составлена по статистическим таблицам, опубликованным в изд.: Города в России в 1910 году. СПб., 1914. С. 71-188). На с. 108 — статья «Выборы» из невельского журнала «Бодрое слово» (Невель, 1916. №№ 9-10. С. 3-8). Автором статьи, подписанной псевдонимом «Жен Сен», был, наверное, редактор журнала Е. П. Сеньковский. Из статьи узнаем, что «в Невеле 20 тысяч постоянных жителей, из них 7 тысяч взрослых, граждан и гражданок». Ниже «Жен Сен» пишет, что «в Невеле 70% населения — евреи».
4	Orieli М., Nevel. Столбец 220 (в книге Сефер Витебск приводятся только номера столбцов (ст.); страницы не нумерованы). Настоящее сообщение широко цитирует воспоминания Менахема Ориели, входящие в главу о Невеле в книге Сефер Витебск, 1957, одной из сотен «изкор» (книг памяти), написанных после Второй Мировой войны выжившими членами бывших еврейских общин восточной Европы. Ориели пишет (там же): «Я здесь изложу указание на несколько еврейских семей и на разные события, известные мне либо по собственной памяти, либо по рассказам других. [Рассказы] будут обязательно отрывочными, неполными, ибо я еще очень молодым человеком выехал оттуда [в 1922-м или 1923-м г. выехал в Палестину. —М. Р.] и располагал скудной информацией. Даже теперь, после попытки собрать у невельчан сведения о нашем крае, не могу похвастаться, что нашел многое». Однако воспоминания Ориели представляют собой самый полный отчет о религиозной жизни невельской еврейской общины после 1917 г.
5	Гурвич И. Из первых лет Великой Октябрьской революции. С. 1. (См. публикацию Н. А. Панькова в настоящем сборнике).
6	Эстер Фрумкин. Ви азой мир хоби амол гелернт Марксизм 1 Либкнехте Дор, 1, № 1 [январь 1923]; цитируется по-английски в публикации Gitelman, с. 29-30.
7	Тарбут представлял собой сионистскую организацию по образованию и культуре. Школы Тарбута вели курсы по ивриту, литературе библейской и современной. Образование ориентировалось на сионизм, поощрялась эмиграция в сельскохозяйственные поселения Палестины. В Советской России Тарбут был запрещен. (См.: Encyclopedia Judaica. Vol. 15. Р. 810, Jerusalem, 1971.)
8	Информацию о хасидизме и о движении хабад можно найти в изданиях: V. Loewenthal, Communicating the Infinite и L. Jacobs, Hasidic Thought, The Jewish Religion и Tract on Ecstasy. О значении хабада для Невеля см. сообщение настоящего автора «Еврейская община Невеля и ее религиозная жизнь (1772-1917)» И Невельский сборник. Вып. 9. СПб., 2004. С. 88.
9	По традиции женщины не получали формального религиозного образования, однако они не хуже мужчин знали еврейские обряды в связи с тем, что несли значительную долю ответственности за кошерность еды, за празднование шаббата, за интимные стороны брачной жизни.
10	Gitelman, с. 304, примечание 195.
11	Копия данного письма, датированного 4 мая 1972 г., находится в Музее истории Невеля (МИН-НВ № 781(3)).
133
Майкл Роуз
12	В интервью, данном автору в 2001 г., невельский художник Казимир Эдуардович Бржушкевнч вспоминал, как они с пионерами пускали самолетики с женского балкона синагоги Дворянскер. Он говорит также, что после войны в бывшей синагоге лет десять помещался Военный коммиссариат. Впоследствии здание использовалось как временное жилье для бездомных; в конце концов оно обветшало и было снесено.
13	Gitelman, с. 145-146 цитирует в английском переводе выдержку из выступления Семена Диманштайна на совместной конференции Евкома и Евсекции, имевшей место в августе 1918 г.
14	Gitelman, с. 292: «В основном Бунд был нейтрально настроен к религии, а враждебно к духовенству, зато Евсекция была враждебно настроена и к религии, и к духовенству».
15	Эстер Фрумкииа. Оригинал был на идише; цитируется на иврите в: А. А. Гер-шуая, Яхадут бе-Руссна Га-Совиетит (Иерусалим, 1971), с. 63, откуда переведен на английский и помещен в: Gitelman, с. 291. Надеемся, что наш русский вариант не так уж далек от первоначальной версии.
16	Молот. № 47. 3 декабря 1918 г. С. 3. Отчет о диспуте на тему «Бог и социализм» за подписью «М. Б-в.» (невельский большевик М. А. Бобков) можно найти в публикации: Газета «Молот» (1918-1920). Составление и комментарии Л. М. Максимовской // Невельский сборник. Вып. 1. СПб., 1996. С. 149.
17	Самая большая невельская синагога, расположенная в свое время около теперешней ул. Комсомольской.
18	Orieli, ст. 224.
19	Gitelman, с. 302.
20	Gitelman, с. 302-303.
21	В интервью, взятом автором в 2002 г.
22	После освобождения этот реббе поселился в Бруклине в США, ставшем впоследствии международным очагом хасидизма течения хабад, возникшего когда-то в Любавичах.
23	Ицхак И. Принц в тюрьме — отчет бывшего реббе из Любавичей о своем заточении в сталинской России в 1927 г. Ле-Хаим, Бруклин, 10.7.1998.
24	Gitelman, с. 473.
25	В интервью, данном Д. Романовскому. Архив Яд Вашем, 03/4620.
26	См. Gitelman, с. 305, где однако не приводится точных данных об этом законе или декрете.
27	Orieli, ст. 223-224
28	См.: Не предать забвению. Книга памяти жертв политических репрессий. Т. 8. Псков, 1999. Там на с. 272 мы находим: «Левитин Самуил [Шмуэль. — М. Р.] Вуль-фович, 1885 г. р., уроженец Черниговской области, еврей, руководитель еврейской духовной школы, арест 11 декабря 1928 г., осужден О[собым] Совещанием] при ОГПУ СССР 17 мая 1929 г. по ст. 58-10 УК РСФСР на 3 года высылки в Сибирь. Реабилитирован 16 декабря 1997 г.». Далее на с. 325: «Полоцкий Абрам-Гирша Менделевич, 1894 г.р., уроженец Витебской губернии, жил в Невеле, еврей, преподаватель еврей
134
Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху
ской духовной школы. Арестован 11 декабря 1928 г., осужден ОС при коллегии ОГПУ 17 мая 1929 по статье 58-10 УК РСФСР на 3 года лишения свободы. Реабилитирован 16 декабря 1997». На с. 164: «Гинзбург Хоня Моисеевич, 1896 г.р., родился в Невеле, еврей, преподаватель еврейской духовной школы. Арестован 11 декабря 1929 г., осужден ОС при коллегии ОГПУ 17 мая 1929 по статье 58-10 УК РСФСР на 3 года высылки в Сибирь. Реабилитирован 16 декабря 1997 г.». Четвертого человека, «торговца» (по определению источника) Волченка Шмуэля Копелевича, арестовали вместе с тремя преподавателями ешибота тогда же, 11 декабря 1928; судили его тоже вместе с ними 17 мая 1929 по статье 58-10, приговорив к трем годам «лишения права проживать в ряде городов» (там же, с. 157). Представляется правдоподобным, что Волченок был как-то связан с одним из невельских ешиботов, например, как казначей.
29	Orieli, ст. 225.
30	Интервью 1999 г.
31	Orieli, ст. 225; ср. Gitelman, с. 304, примечание 194: «Обрезание, обряд, через который мальчик допускается к общине еврейской, выживало дольше, чем многие другие религиозные обычаи. Даже искренние еврейские коммунисты делали абсолютно все возможное, чтобы сыновья были обрезаны. Обрезание считалось негигиеничным, но евреи как по народным, так и по чисто религиозным причинам придерживались его, как обряда введения ребенка в еврейство».
32	В интервью, данном автору в 2002 г.
33	Нина Дмитриевна Галактионова, до замужества Морозова, дала автору интервью в 2002 г.
34	Григорий Залманович Ицелев дал автору интервью в 2002 г.
35	Из интервью, данного автору в 2003 г.
36	Из интервью, данного автору в 2001 г.
37	Из интервью, данного автору в 2001 г.
38	Из интервью, взятого в 1985 г. Д. Романовским (архив Яд Вашем, 0.3/4631).
39	Из совместного интервью, взятого Д. Романовским в 1987 г. (архив Яд Вашем, 0.3/4632).
40	Цитата из интервью (№ 02301), данного Татьяной Исааковной Немизанской (до замужества — Свойской) 20 апреля 1995 г. сотруднице Фонда визуальной истории Кэрен Линде в рамках программы «Уцелевшие от Шоа».
41	Из интервью, данного автору в 2004 г.
Автор выражает свою благодарность сотрудникам Музея истории Невеля Н. М. Волковой и С. Г. Бершадскому за помощь в работе над этой статьей
О. Н. АБАКУМОВ ( Санкт-Пет ер бург)
Усть-Долыссы
И какое это устье, —
— Широко или узко?
Ах, Долыссы, Усть-Долыссы До чего ж вы далеко!
Г. Курилёнок
Если ехать от Невеля по шоссе в сторону С.-Петербурга, то через двадцать два километра вы попадете в Усть-Долыссы, большую деревню, раскинувшуюся по обе стороны шоссе. Здесь родилась и провела свои детские годы моя жена Аля, Алевтина Анатольевна. И здесь же прошли детские годы и юность ее мамы Нины Дмитриевны Галактионовой, урожденной Морозовой.
В первые, еще не регулярные посещения Усть-Долысс, в конце шестидесятых годов, мы жили в доме Морозовых. Главной в доме была бабушка Софья Федоровна, которой шел уже девятый десяток. Ее муж Дмитрий Григорьевич Морозов умер незадолго до моего появления в деревне. Бабушка пользовалась в доме непререкаемым авторитетом. Даже строптивая тетя Галя, ее старшая дочь, не могла ей перечить. Софья Федоровна, несмотря на свой почтенный возраст, имела статную осанку, была деятельна и подвижна. На ней был весь дом: она варила, кормила, шила, ходила за птицей, курами, гусями и индюшками. Такая немалая нагрузка не мешала ей быть всегда приветливой, доброй и любознательной. В конце дня у телевизора азартно переживала перипетии хоккейных баталий. А поздним вечером, когда все уже спали, слушала регулярно «вражеские голоса», вылавливая их на приемнике «Спидола». Аля рассказывала любопытный эпизод из ее жизни. Будучи уже в почтенном возрасте она перенесла серьезную операцию. И когда поправилась, прощаясь с врачом, спросила, а можно ли ей, как и раньше, ездить на мотоцикле, приведя его в полное недоумение. Пришлось объяснять ошеломленному доктору, что своей бани у них в деревне нет, а общественная находится далеко. Поэтому внук Игорь возит ее туда и обратно на заднем сидении своего мотоцикла.
136
Усть-Долыссы
Тетя Галя преподавала в младших классах местной школы. Ее сын Игорь Александрович Ляшкевич с женой Майной преподавали там же в старших классах. А их дети, Евгений и Марина, по окончании этой же школы стали также школьными учителями. Такая вот учительская династия.
Лет десять-двенадцать назад Нина Дмитриевна купила в деревне небольшой домик с участком, и мы стали ездить туда уже каждое лето. Там я занимался строительством и благоустройством, знакомился с окрестностями. В 1993 году мы с Алей впервые посетили Музей истории Не-веля. Из материалов этого музея, я составил некоторое представление об истории возникновения Усть-Долысс, а из рассказов Али и ее мамы — о том, как жила когда-то многочисленная семья Морозовых, о событиях военных лет в Усть-Долыссах.
Деревня эта относительно молода, ей не более ста пятидесяти лет. Окружающие земли еще с XV века переходили то к России, то к Польше, то к Литве, пока, наконец, после первого раздела Польши в конце XVIII века, они окончательно не отошли к России. Это не могло не сказаться на составе населения. Кроме русских, здесь жили евреи, поляки, белорусы. Но так было до Большой войны. Сейчас остались практически только русские, в речи которых иногда слышится белорусский говор.
В конце 1840-х годов через эти края прошло шоссе Санкт-Петербург — Киев. Некоторое время спустя, на 500-й версте от Петербурга, и, не доезжая двадцати верст до уездного города Невеля, у шоссе поставили так называемый Дорожный дом (так его называют местные жители). Он стоит недалеко от места истечения из Долысского озера небольшой речки Рущеры. Рущера с ее чистой водой — такая же достопримечательность Усть-Долысс, как и здание бывшей почтовой станции.
В Дорожном доме останавливались проезжающие, чтобы отдохнуть и сменить лошадей. В те времена он одиноко высился средь чистого поля. Хотя вряд ли в те поры там было поле, скорее всего лес стоял дремучий. Лишь в километре от этого строения и от шоссе была небольшая деревенька Завруи, в которой жил со своими сыновьями Алин прадед Григорий Морозов.
Вскоре рядом с Дорожным домом стали появляться один за другим шинки и лавочки окрестных евреев. Некоторое время спустя у шоссе, метрах в пятистах от Дорожного дома, Григорий Морозов ставит дома для себя и своих сыновей. Выходит, что Алин прадед с семьей были, если не основателями, то определенно первожителями будущих Усть-Долысс.
Постепенно поселения по обеим сторонам шоссе множились, и в конце концов образовалась деревня с названием, довольно точно определяющим ее местоположение — Усть-Долыссы. Жители окрестных деревень иногда
137
О. Н. Абакумов
для краткости называют ее просто Устье. А может быть, так назвали ее, чтобы отличить от расположенного недалеко от Долысского озера обширного имения Трупчинских (о нем писала Н. Л. Дунаева, см. ее статьи в 5 и 7 выпусках Невельского сборника), которое называлось просто Долыссы.
В самом начале XX века младший сын Григория Морозова, Дмитрий, взял в жены красивую статную девушку Софью Федоровну. Она была внебрачной дочерью помещика Лесневского, имение которого находилось недалеко от Невеля. Поскольку своих детей у этого помещика не было, он вырастил девушку и дал ей неплохое образование. Помимо общей грамотности, она шила, знала французский и даже немного могла играть на рояли, как тогда говорили. Вскоре после свадьбы молодые сдали свой дом в Усть-Долыссах местному торговцу-еврею, попросив приглядывать за ним старшего брата, жившего по соседству, и подались в Петербург. Там Дмитрий Морозов стал служить багажным кассиром на Варшавской железной дороге. Большую часть времени молодые жили на разных крупных станциях этой дороги. В 1909 году у них родилась дочь Галина, и через три года — сын Евгений. С началом Первой мировой войны семья вернулась в Петербург, где в 1915 году родилась и Алина мама Нина Дмитриевна. Но вскоре после захвата власти большевиками, в городе наступили голодные времена. Содержать большую семью стало трудно. И тогда Дмитрий уволился со службы, и всей семьей, с нажитым имуществом, вернулся в Усть-Долыссы. Свой дом они обставили невиданной в деревне городской мебелью: обитые бархатом кресла и диван, высокое напольное зеркало и пр. Может быть, именно поэтому во время Польского похода 1920 года, когда через деревню проходили бойцы Красной армии, в их доме два дня квартировал главком Вооруженных сил С. С. Каменев. Об этом вспоминали бабушка Соня и тетя Галя.
Сейчас, как и 150 лет назад, метрах в двадцати от шоссе, стоит высокое одноэтажное здание с готическими стрельчатыми окнами — тот самый Дорожный дом. Добротная кирпичные стены, оштукатуренные и покрашенные светлой краской; солидное крыльцо из монолитных гранитных блоков с козырьком над ним, опирающимся на резные чугунные консоли. К крыльцу ведет от шоссе подъездная полуциркульная дорога, обсаженная могучими тополями и липами. А слева и справа от здания — кирпичные арки давно утраченных ворот, которые ведут в обширный прямоугольный двор с колодцем посредине. Двор обрамляется построенным покоем строением под черепичной крышей (как уж она уцелела после всех перипетий XX века?). В этом строении множество просторных каретных сараев и конюшен, одна к одной. Там же, во дворе, сразу за левыми воротами, можно видеть довольно глубокий котлован строго прямо
138
Уст ъ-Дол ы ссы
угольной формы, стенки которого выложены диким камнем на растворе Похоже, это остатки внушительного ледника для хранения съестных припасов. Скорее всего котлован этот был перекрыт двускатной крышей (по периметру его видны остатки низких каменных опор на равном расстоянии друг от друга). А лед для него заготовлялся зимой, скорее всего на Долысском озере. Разумеется, весь этот комплекс давно уже не используется по назначению.
Похожие здания со стрельчатыми окнами на фасаде встречаются у шоссе на пути от Опочки до Невеля. Музей истории Невеля размещается точно в таком же здании. Но Усть-Долысский комплекс Дорожного дома с прилегающими постройками мне представляется наиболее хорошо сохранившимся.
У здания Дорожного дома есть и своя поздняя история В двадцатых-тридцатых годах XX века в каретных сараях, каждый из которых имел площадь около тридцати квадратных метров и окошко с видом на окрестные поля, были оборудованы комнаты местного Дома отдыха. (Сохранилась фотография тридцатых годов этих конюшен с тыльной стороны, с трогательными белыми занавесками на окнах.) А в самом здании Дорожного дома располагался местный Дом культуры. Примерно в те же годы в нем выступал с чтением молодой актер, а позже известный на всю страну чтец Дм. Журавлев. Его привозила Елизавета Эфрон, актриса одного из Московских театров, наставница многих лучших чтецов-актеров. Подробней о просветительской деятельности Е. Эфрон в Усть-Долыссах и окрестных селах можно прочесть в статье К. М. Эфрона «О театральной самодеятельности 20-х гг. в рассказах родных про Народный театр в Долыссах под Невелем» и в «Заметках на память» Л. Максимовской в 9-м выпуске Невельского сборника.
Через месяц после начала Большой Войны Усть-Долыссы были оккупированы немцами, и вскоре в Дорожном доме они развернули военный госпиталь.
Алечке в это время пошел пятый год, и весь последующий рассказ основан на ее воспоминаниях. Что и как она запомнила в этом, совсем раннем возрасте?
Оккупация мало изменила их быт. Многочисленная семья жила по-прежнему в своем доме, стоящем у шоссе. У них были корова, коза, птица и, конечно, картошка. Самые старшие, уже пожилые — бабушка или, как ее называла Аля — мама-Соня, и дедушка вели хозяйство. Дедушка сеял и убирал хлеб, бабушка варила, пекла хлебы, обшивала. Две молодые женщины — их старшая дочь, тетя Галя и жена ее брата, воевавшего на фронте, тетя Ася (Василиса) — смотрели за детьми и помогали старшим. И при
139
О Н. Абакумов
них — четверо ребят, мал-мала меньше. Самый старший десятилетний Игорь, сын тети Гали, две девочки тети Аси, одна — ровесница Али, а другая — одного года от роду и сама Алечка. Алечкиной мамы не было, она жила в это время на Украине, и у нее была своя история, о ней чуть позже.
Маленькая Аля, как девочка серьезная и исполнительная, тоже была при хозяйстве. Она вместе с двоюродной сестрой-ровесницей Элей пасла бабушкиных гусей. Небольшое стадо, во главе которого выступал важный гусак, надо было перевести через шоссе, дойти до известного лужка и там присматривать за ними. Если надо, браться за хворостину. Главной задачей было не давать гусаку полной воли. И когда он пытался противиться и шел на Алю, низко пригнув голову и шипя, решительная девочка бросала хворостину и ловко хватала его двумя руками за шею. Тогда гусь пребольно бил ее крыльями, но девочка терпела, пока тот не сдавался. Похоже, уже в этом возрасте Аля формировала характер, проявления которого иногда, нет-нет, встречаются теперь в нашей совместной жизни.
Во время оккупации в их доме на постое жил доктор того самого немецкого госпиталя. Это был порядочный человек, прекрасно говоривший по-русски (до Первой мировой войны он с родителями жил в Петербурге). Охотно играл с девочками, приносил им сладкие гостинцы. После него в доме стояли четыре солдата, гамбургские рабочие. Они не говорили по-русски, но были очень расположены к семье, а в церковные праздники (Рождество, Пасха) даже устраивали совместные застолья с танцами под патефон.
Все изменилось к концу 43-го года, когда фронт покатил на запад. Але пошел уже седьмой год, и она помнит все достаточно подробно. Шоссе, по которому шли отступающие немецкие части, а значит и деревню, постоянно бомбили и обстреливали, и жить в ней становилось небезопасно. По примеру многих, все они, собрав необходимые пожитки, с коровой и козой на привязи пошли, как они думали, подальше от фронта, где уже все явственнее стреляли. Здесь верховодила Алина тетка Галина, женщина категоричная и в словах и в поступках, даже деспотичная. Она всегда сама решала, куда надо двигаться дальше, но почти всегда они оказывались не дальше, а ближе к фронту. Приходилось спешно менять маршрут. Вот тут, впервые после звуков взрывов, Алечка услышала, как свистят летящие пули. В наступившие уже осенне-зимние холода, старые и малые, с коровой и козой, мотались они от одной деревни к другой, живя то у дальних родственников, то получая приют у добрых людей. Со временем они выработали, видимо, правильную тактику. Надо уходить от наступавшего фронта наших, за отступающими немцами, но держаться подальше от тех и других. Это удавалось не всегда. На одном из переходов наткнулись-таки на
140
Уст ь-Дол ыссы
группу немцев, которые потребовали отдать им корову Бабушка и тетя Гала шумно запротестовали. Но когда один из них поднял автомат и передернул затвор, женщины смолкли, хотя бабушка не отпускала веревки. Тогда один их них подошел, перерезал веревку, и они увели их главную кормилицу.
Тетя Галя периодически уходила по ночам в Усть-Долыссы к своему дому и приносила картошку и другое съестное из погреба. К концу 43-го года найти кров было все труднее, таких беженцев становилось все больше, и найти место в избе было не всегда возможно. Тогда жили в землянках, устроенных либо отступившими немцами, либо жителями окрестных деревень.
В конце концов, все оказались в довольно большой деревне, в которой скопилось множество таких же горемык. Найти место в каком-нибудь доме здесь было уже совсем невозможно. Только на окраине деревни нашлось место в большой землянке, в которой ютились уже две семьи. Но прожили они в ней недолго. Появился неведомо откуда небольшой отряд немцев, видимо арьергард, которому было поручено поджигать избы. Всех людей из домов и землянок выгнали на улицу, выстроили в колонну и приказали двигаться за направляющим. Наши беженцы с малыми ребятами оказались в хвосте этой колонны. В наступающих сумерках началось движение. Часть немцев конвоировала колонну, другие начали поджигать дома, стреляя из ракетниц по соломенным крышам. В наступившей темноте небольшая часть колонны, в том числе наши женщины с детьми, отстали и спрятались в первой попавшейся баньке. Аля говорит, что они, маленькие, были притиснуты к низкому оконцу взрослыми, которые молча стояли прижатые друг к другу в этом тесном пространстве. А за окошком пылали сплошные пожары. И все находящиеся в этой баньке молили Бога, чтобы не загорелось их убежище. С тех пор Алечка болезненно боится большого открытого пламени. К утру, после короткой перестрелки, неожиданно стало тихо. Алин двоюродный брат Игорь сумел как-то выбраться на улицу. Через несколько минут он с шумом отворил дверь в баню:
— Наши пришли!
Фронт покатился дальше, больше не стреляли. Можно было направиться к родному дому. Но после очередного похода тети Гали к своему погребу, она увидела, что на том месте, где стоял их дом, осталась только полуразрушенная печь с длинной трубой и куча обугленных бревен. И они снова вынуждены были ютиться у добрых людей.
А когда в Усть-Долыссах началась мирная жизнь, то в первую очередь стали организовывать школу. И две тетки — Галина и Василиса — обе до войны учительницы начальных классов местной школы, оказалась востребованы. Бывшая школа сгорела от налетов, и новую организовали в уцелевшем, довольно просторном доме. Тетя Галя стала ее директором.
141
О. Н. Абакумов
Ей выделили комнату в этом же доме, где на время поселилась вся семья. Две молодые женщины получали зарплату, было, на что кормить большую семью. Примерно через год, тетя Галя взяла ссуду в Невельской Сберкассе и начала строить новый дом рядом со сгоревшим Морозовским. Дом этот стоит и поныне. А Алечка поступила в первый класс уже во вновь построенную школу.
Вот история мамы, воспроизведенная по ее рассказам. Примерно еще за три или четыре года до начала войны она жила в Миргороде, недалеко от Полтавы, где служил в армии ее второй муж. Растила маленького сына Женю, которому к началу войны исполнилось три года, и донашивала следующего ребенка. В начале июня 41-го, то есть за пару недель до войны, тетка Галя решила повидаться с сестрой. Прихватив с собой сына Игоря и четырехлетнюю Алечку, отправилась в Миргород. Пожили они там какое-то время. А дальше все, как в военных и послевоенных фильмах. Сообщение о начале войны, замешательство. Решительная тетка Галя собралась немедленно ехать домой, ведь Усть-Долыссы так далеко, до них, полагает она, война не докатится. Настаивает, чтобы и сестра Нина с ребенком ехала с ней. Но офицерским женам обещана немедленная эвакуация в тыл, и та остается. Тетка Галя отправляется в дорогу с Игорем и Алечкой. В пути, на узловой станции в Житомире их бомбили. Но в конце концов, перепуганные и замученные, все добрались до дома.
А Алина мама на исходе беременности, с трехлетним сыном и девочкой-нянькой отправляются в Киргизию. Их эшелон медленно продвигается с длинными остановками непонятно куда, пока, наконец, не поворачивает на восток. И уже где-то под Пензой, на маленькой станции ей приходится выходить. Дальше оставаться в эшелоне невозможно: пришло время рожать. И нет другого выхода, как оставить девочку-няню с трехлетним мальчиком и вещами в эшелоне, продолжающем движение на восток. На станции Башмаково, в местном роддоме Н. Д. разрешилась мальчиком Леней. Младенец долго болел, и только через какое-то время мама с маленьким ребенком смогла продолжить путь. Пункт назначения известен. Это город Фрунзе. И когда они прибывают на место, выясняется, что няня не уберегла отправленного с ней маленького Женю, он скончался от какой-то инфекции... Н. Д с Леней и няней прожили в поселке под Фрунзе почти всю войну. Она работает в городе и в какой-то день получает еще один удар: несчастной женщине вручают повестку о гибели ее мужа. Вскоре после освобождения Усть-Долысс она вернулась туда с маленьким сыном Леней.
Погиб на войне и муж тети Аси, Алин дядя Женя.
Бабушка Софья Федоровна скончалась на девяносто втором году жизни. В таком же примерно возрасте умерла и тетя Галя, а чуть раньше не
142
Усть-Долыссы
стало и тети Аси. И теперь из поколения Алиных родителей осталась только Алина мама, Нина Дмитриевна. Ей исполнилось 89 лет, но она по-прежнему вполне бодра и работоспособна, дай Бог ей держаться на этом уровне. А дети, которые ходили с взрослыми по деревням, спасаясь от немцев, окончили высшие учебные заведения, теперь все они пенсионеры. Игорь с Майной живут в том же родительском доме, а остальные со своими семьями осели в различных городах.
Интересно упомянуть, что лет пятьдесят назад Усть-Долыссы вдруг из обычной, хотя и большой деревни превратились в районный центр. Правда, ненадолго, лет на семь. Но за это время было построено много коммунальных двух- и трехэтажных домов, более чем вдвое выросло здание школы, и, что очень приятно, в Пугачихе, ставшей неотъемлемой частью Усть-Долысс, в Доме культуры была организована прекрасная библиотека. Может быть, наличие телефона и привозного газа в деревне — тоже следствие этого периода.
Сейчас здание Дорожного дома стоит в центре Усть-Долысс, и в нем, как и все послевоенные годы, располагаются волостная администрация, отделение Сбербанка и почта. На крыше дома, над входом висит, как и положено, трехцветный флаг, правда, изрядно выцветший.
А совсем недавно в деревне появилась еще одна заметная архитектурная доминанта. Справа у въезда в Усть-Долыссы со стороны Невеля, на холме воздвигли небольшую, рубленную из аккуратных окоренных бревен церковь под оцинкованной крышей. Это явилось большим событием для жителей. Организатором и спонсором строительства стал бывший житель Усть-Долысс, а ныне врач, сотрудник международной организации Владимир Иванов. Многие местные жители, в основном пожилые уже люди, участвовали в этом мероприятии своими пожертвованиями.
ПРИМЕЧАНИЕ
Небольшая книжечка воспоминаний О. Н. Абакумова, изданная самиздатским способом, хранится в Музее истории Невеля. Данный текст — законченная глава этой очаровательной, живой книжки, наиболее соответствующая «специализации» Невельского сборника. Редактор испытывает большое искушение опубликовать еще и главу об усть-долысских соседях автора, но не делает этого, потому что деревенские люди по сю пору с большим недоверием относятся к печатному слову и не любят видеть свои имена в напечатанном виде («A-а, ены надумают. Вон, слыхала дыру у небе сделали, и в ее увесь воздух уходит», — говорит об ученых людях соседка автора). Олег Николаевич сделал самое главное — записал истории деревенских жителей, записал их речь. Быт с грядками, межами и крепким словом описан мастерски и уже не канет в Лету {Прим. ред.).
М. Г. ДОЛГУШИНА (Вологда)
Русский романс первой половины XIX века как форма музыкально-речевого общения1
Русскому романсу первой половины XIX века посвящена обширная научная литература. Исследователи признают романс ведущим музыкальным жанром эпохи, отмечают его роль в процессе формирования языка отечественной музыкальной классики, констатируют влияние романсо-вого мелоса на водевиль, оперу, камерную инструментальную музыку.
Кратко напомним основные вехи бытования романса в исследуемый период. Первыми из русских композиторов к сочинению в этом жанре обратились Д. С. Бортнянский и О. А. Козловский. В то время, на рубеже XVIII-XIX веков, под романсом («romance») в России подразумевалась куплетная песня с французским текстом. Жанр пользовался огромной популярностью в аристократических кругах, он тиражировался силами служивших в Петербурге и Москве иностранных музыкантов и принадлежащих к дворянскому сословию композиторов-дилетантов.
По окончании Отечественной войны 1812 года стало создаваться все больше вокальных миниатюр на стихи русских авторов. Это привело к переосмыслению термина: примерно с середины 1820-х годов под романсом начали понимать камерную вокальную миниатюру лирического содержания с текстом на родном, русском языке. Переход с французских текстов на русские кардинальным образом повлиял и на расширение аудитории романса (не только слушательской, но также круга композиторов) и на его стилистику: при сохранении внешних параметров структуры и устоявшихся фактурно-гармонических комплексов французского аналога, романсовая мелодика 1820-1840-х годов все более насыщалась интонационными оборотами городской песенной лирики.
Общеизвестно, что с момента появления в России до происшедшего в середине XIX столетия разделения романса на бытовой и профессиональный, жанр существовал в рамках любительской музыкальной традиции и функционировал как форма прикладного, домашнего музицирования. По верному замечанию Т. А. Щербаковой, «Область любительства уникальна (курсив мой. —-М.Д.) как хранилище элементов музыкального
144
Русский романс первой половины XIX века...
быта прошлого»2. Однако романсовый репертуар первой половины XIX века, который исполняется сегодня, можно уподобить лишь надводной части айсберга. Он включает сочинения А. А. Алябьева, А. Е. Варламова, А. Н. Верстовского, А. Л. Гурилева, М. И. Глинки, А. С. Даргомыжского, отдельные опусы И. И. Геништы, А. П. Есаулова, братьев Н. А. и Н. С. Титовых, М. Л. Яковлева. Подавляющая часть вокальной музыки той эпохи (а также — ее авторов), популярной и востребованной в свое время, впоследствии оказалась забытой. Это касается и сочинений композиторов александровской эпохи, и музыкантов времен николаевского царствования — современников названных выше выдающихся «романсистов».
Но именно творчество многочисленных «безвестных сочинителей» (Б. В. Асафьев) — так называемых композиторов «второго ранга», «второго эшелона» — вкупе с наследием «классиков жанра» позволяет судить о быте, нравах, вкусах и художественных пристрастиях русского общества того времени. Написанию настоящей статьи предшествовало проведенное ее автором исследование, направленное на восстановление звучавшего в те годы репертуара и имен забытых авторов вокальных миниатюр3.
И стилистически, и по уровню мастерства камерная вокальная музыка первой половины XIX века являет собой чрезвычайно разнородную и пеструю картину. Многие из создававшихся в те годы произведений далеки от уровня классического совершенства, но, впрочем, никогда не претендовали на этот уровень, будучи нацеленными не более чем на приятное времяпрепровождение, развлечение и отдых. Поэтому, одним из перспективных направлений исследования вокальной лирики эпохи представляется изучение ее в контексте конкретных форм социального общения.
Поскольку романс первой половины XIX века являлся прежде всего формой домашнего (в аристократических кругах — салонного) музицирования, то в плане бытования его нередко можно уподобить скорее «слову в жизни», чем «слову в поэзии» (М. М. Бахтин). По-видимому, именно так он и воспринимался современниками. Известны случаи, когда вокальные сочинения становились частью реальной жизненной ситуации и связывали между собой «участников ситуации как соучастников, одинаково знающих, понимающих и оценивающих эту ситуацию»4.
Графиня В. Н. Головина, в 1790-е годы — близкая подруга великой княгини Елизаветы Алексеевны (супруги Александра I, будущей императрицы) в своих «Воспоминаниях» описала событие, связанное с историей любви графа П. А. Зубова к великой княгине. Головину, славившуюся в аристократических кругах певицу-любительницу, от имени графа
145
М. Г. Долгушина
Зубова попросили спеть французский романс в момент появления Елизаветы Алексеевны на званом вечере5. «Я прочла куплеты и во втором куплете увидела довольно ясно выраженное объяснение в любви. Я... попросила передать Зубову, что я не хочу ни обращать на себя внимание, ни злоупотреблять добротой Ея величества. Он ушел с тем же, с чем пришел...»6 Таким образом, произведение, помещенное в конкретный событийный контекст, было понято как выражение конкретных чувств и стало неотъемлемой составной частью жизненной ситуации.
Иной, гораздо более распространенный тип взаимоотношений с реальной ситуацией демонстрируют вокальные произведения, которые создавались как подарок или подношение конкретному лицу.
Одно из любопытнейших музыкальных сочинений такого рода — «Hommage respectueux offert a Son Altesse le Prince Nicolas Borisowitch Yousoupoff... Mise en musique avec accompagnement de piano-forte par Son tres humble et tres obeissant Serviteur Frederic Satzenhoven» («Почтительная дань уважения его превосходительству князю Николаю Борисовичу Юсупову... Положено на музыку [для пения с фортепиано]... его смиреннейшим и покорнейшим слугой Фредериком Затценховеном». 1824). Заглавные буквы строк текста этого «музыкального приношения», обращенного непосредственно к князю и начинающегося словами —-«Protecteur genereux!» («Великодушный защитник!») — складываются в словосочетание P[rince] N YOUSOUPOFF7. Это редкий, но не единственный пример вокального произведения подобного типа. В московском журнале «Аглая» за 1808 год была опубликована в качестве нотного приложения песня-акростих со словами и музыкой Б. К. Бланка «Дыша к тебе любовью страстной». Первые буквы ее строк составляют обращение: «Друг души моей, милая Олин[ь]ка»8.
Показательным примером музыкального подарка могут служить два сочинения К. А. Кавоса: песнь «Графиня милая младая» и песнь «Доволен я, мой весел дух»9. Первая из них имеет подзаголовок: «Александре Григорьевне Кушелевой посвящает Егор Кушелев», а непосредственно над музыкальным текстом ремарку: «Пето г. Самойловым 9 февраля 1813 года». Титульный лист второй «Песни» содержит еще более развернутую информацию: «Песнь, изъявляющая чувства правые дружбы и благодарности “Доволен я, мой весел дух”. Григорию Григорьевичу Кушелеву от Егора Кушелева»10. Это сочинение было исполнено в тот же день П. В. Зловым, что также зафиксировано над первой нотной строкой. Тексты песен, по-видимому, сочинены самим дарителем, написание музыки заказано известному композитору, исполнение — популярным певцам.
146
Русский романс первой половины XIX века...
Исполнение в аристократических гостиных вокальной музыки, написанной по конкретному поводу, было широко распространенным явлением. Таковы, например, песни графа С. В. Толстого «Верушке во время разлуки» и «Марье Николаевне Шеншиной в день 22 июля 1812 года»11. Опубликованный в журнале «La Harpe du Nord» («Северная арфа») за 1824 год романс Л. А. Горчаковой обращен к матери и так и называется — «Pour maman». Издание chanson russe «Тяжко сердцу без приюту» А. Дурново имеет на титульном листе пояснение: «Composee par Alexis Doumovo et dediee a m-lle Elisabeth Philipovitch 1815 le 10 de mars» («Сочиненно Алексеем Дурново и посвящено Елизавете Филипович 10 марта 1815 года»)12. В фондах Отдела рукописей Российской государственной библиотеки среди личных нот графа Мих. Ю. Виельгорского сохранился автограф его романса на немецкие стихи (автор слов неизвестен), имеющий помету «Composee a Pavlino 18 juin 1845 pour I’arrivee d’Anolite, ecriteur de Papa» (сочинен в Павлино 18 июня 1845 года по случаю приезда Анолит [дочери композитора], написан папой).
Как видим, здесь нет намеков и недомолвок: указан адресат, в ряде случаев — дата, повод, бытовые детали, условия исполнения. Однако иногда имя того (а чаще — той), кому посвящен романс все же оставалось тайной. Изданные в 1813 году «Три романса» Ш. Ф. Лафона, служившего при дворе Александра I скрипача и композитора, имеют посвящение «а Ma [fleur]» «Моему [цветку]», причем в нотах не написано слово «цветку», а выгравировано его изображение13. «Ода Сафо» вокального педагога и композитора Н. Джулиани «Неигеих, qui pres de toi» («Счастлив, кто рядом с тобой»), увидевшая свет в том же 1813 году, посвящена «А LA PLUS BELLE...» («ПРЕКРАСНЕЙШЕЙ»)14. Романс Н. А. Титова «Отдохнешь и ты» на текст стихотворения М. Ю. Лермонтова «Горные вершины» адресован «Очаровательнице Севера»15.
Подобные сочинения обычно публиковались небольшим тиражом и, как правило, на средства дарителя. Однако после издания они продолжали жить «самостоятельной жизнью». И если для адресата сообщения, для его близких и друзей они исполняли прежде всего роль сувенира, напоминания о событии, а достоинства или недостатки самого сочинения имели второстепенное значение, то для лиц, непричастных к акту дарения или подношения, интерес представлял собственно художественный текст, а внетекстовая информация выступала в качестве своеобразной рекламы.
Посвящение вокальных сочинений тому или иному лицу было одной из характерных примет времени. Конкретный адресат имели не менее половины романсов, созданных в течение первой половины XIX столетия. Особенно высок процент посвящений в первые десятилетия века.
147
М. Г Долгушина
Круг лиц, чьи имена запечатлены на страницах нотных изданий, несложно систематизировать в зависимости от социального статуса авторов музыкальных композиций.
Приезжие иностранные музыканты, количество которых в России того времени было весьма велико, как правило, посвящали вокальные опусы своим покровителям, а также ученикам и ученицам. Так А. Буальдье посвятил сборник «Nouveau recueil de douze romances, paroles de divers auteurs» («Новое собрание из двенадцати романсов, стихи разных авторов», [1810-1811]) графине С. В. Строгановой, хозяйке известного в Петербурге салона16, одна из тетрадей «Trois romances» («Три романса», 1808) Ш. Ф. Лафона посвящена императрице Елизавете Алексеевне17. Целая галерея блистательных имен предстает на титульных листах вокальных сочинений Н. Джулиани: Анна и София Вяземские, Екатерина Гагарина, Анастасия Нарышкина, Варвара Бахметева, Агриппина Сабурова, Екатерина Татищева, Агриппина, Екатерина и Елизавета Трубецкие, Николай Борисович Голицын его младшие сестры София и Александра и другие.
Русские композиторы-дилетанты, занимавшиеся сочинением «для души», для удовольствия, для того, чтобы испробовать свои силы, обычно посвящали свои сочинения возлюбленным, друзьям, родственникам и знакомым. Таковы, например, романсы Н. А. Гончарова18 «Six romances avec accompagnement de piano-forte. Paroles de plusieurs auteurs, musique de Gantcharow dediee a sa femme» («Шесть романсов... Стихи разных авторов, музыка Гончарова посвящена его жене», [1804-1805])19; романс «Я помню чудное мгновенье» М. И. Глинки, посвященный Е. Е. Керн; романсы А. А. Алябьева, посвященные сестре — Н. А. Исленьевой, другу и дальнему родственнику В. П. Завадовскому, долгие годы любимой композитором Е. А. Офросимовой (впоследствии — его жене); романсы А. Е. Варламова, посвященные его невесте М. А. Сатиной, и многие другие.
Адресатом произведений как дилетантов, так и профессионалов нередко становились известные в обществе певицы и певцы. «Тге duetti» («Три дуэта») Н. Джулиани посвящены известной итальянской певице Марианне Сесси, гастролировавшей в Петербурге в 1818-1820-х годах20. Канцона «Cosa ё la donna diplomatica: О quanto ё simpatico» («О дипломатичной даме: О, как она приятна», 1840) Д. Н. Кашина на стихи И. П. Мятлева посвящена графине Г Росси, до замужества — Г. Зон-таг — прославленной исполнительнице алябьевского «Соловья»21. Романс «Не пой, красавица» К. А. Гедике посвящен певице-любительнице, фрейлине супруги Николая I Александры Федоровны П. А. Бартеневой, знаменитая элегия И. Геништы «Погасло дневное светило» — княгине 3. А. Волконской. Романс «Горные вершины» А. Е. Варламова посвящен
148
Русский романс первой половины XIX века...
певице-любительнице Е. А. Зубовой. А. А. Алябьев посвятил три вокальных миниатюры В. А. Сабуровой — жене своего однополчанина, любившей музыку и писавшей романсы. Наиболее талантливым из своих учениц — А. Я. Билибиной, Л. И. Беленицыной — посвящал романсы А. С. Даргомыжский.
Любопытна шуточная канцона «Del Sol, ossia la Pigra» («Соль, или Ленивец») служившего в Петербурге итальянского музыканта Дж. Бра-вуры, посвященная любителю музыки князю Г. П. Волконскому, известному своим содействием М. И. Глинке. Канцона представляет собой трехчастную пьесу с развитым фортепианным сопровождением, мелодия которой построена на ритмическом варьировании единственного звука — «соль»22.
Отдельная группа адресатов — собратья по перу. К. Арнольд посвятил романс на стихи Ж.-Ж. Руссо своему другу Н. Джулиани («dediee а son ami Nicolas Giuliani», б. д.)23, сочинение самого Н. Джулиани в «изобретенном» им жанре chanson erotique — «La dormeuse» («Засоня», [1813]) на стихи Дюфрени — посвящено композитору и вокальному педагогу, учителю А. Н. Верстовского [?.] Тарквинио («dediee a son ami Tarquinio par Г auteur»)24, романс A. E. Варламова «Сижу на береге потока» на стихи Д. В. Давыдова, посвящен А. Н. Верстовскому. Примеры можно умножить. Как дань уважения великому маэстро воспринимаются романс И. В. Романуса «Не узнаю тебя!» на слова М. Бибикова [1846-1848]25 и романс А. А. Дерфельдта «Les ames jumelles» («Души скрепленные») на стихи Ш. Сен-Жюльена [1842-1843]26, посвященные М. И. Глинке.
Конечно, даже при наличии конкретного «адреса», композиторы предназначали свои произведения гораздо более широкому кругу заинтересованных лиц. Таким образом, в вокальных сочинениях первой половины XIX века можно наблюдать так называемое «расщепление адресации» (Р. Якобсон): текст посвящен одному, конкретному лицу, а потенциальным адресатом являлся любой любитель музыки, роль которого сравнима с позицией заинтересованного слушателя в разговоре. В связи с этим могла возникать проблема адекватного понимания того или иного сочинения. Очевидно, что она решалась в зависимости оттого, насколько совпадали «горизонты общения» и «культурные горизонты» создателей и потребителей художественных текстов.
В николаевскую эпоху, наряду с посвящениями, постепенно стал складываться иной «способ контакта» вокальных произведений со слушателем. Для своих романсов композиторы все чаще выбирали тексты, способные к пробуждению у человека, их воспринимающего, аффекта сопричастности. Вербальное содержание вокальной миниатюры послед-
149
М. Г. Долгушина
Русский романс первой половины XIX века...
ний соотносил с собственными чувствами и переживаниями, вступая таким образом в ситуацию диалога с исполняемым произведением. При этом слушатель мог соизмерить себя либо с героем, от лица которого идет речь, либо с его партнером, к которому обращено лирическое высказывание.
Диалогичность могла иметь иные, надтекстовые проявления. Так популярный романс А. А. Алябьева на слова А. В. Тимофеева «Выбор жены» («Не женись на умнице...») вызвал к жизни романс Ф. М. Толстого «Выбор мужа» («Не ходи за умницу...») на слова неизвестного автора. Эти сочинения следуют непосредственно друг за другом в Музыкальном альбоме для пения и фортепиано «Лира» (1838)27, образуя своего рода диптих. По-видимому, издатель сборника стремился таким образом привлечь внимание музицирующей публики к новому нотному альбому. Аналогичное «вопросо-ответное» соотношение пьес имеется в недатированном собрании «Три российские песни, переложенные для [голоса с] пиано-форте разных сочинителей»: вторая песня называется «Гулянии водою», третья — «Ответ о гулянии водою»28. Изданы вместе и имеют общий титул два романса А. А. Дерфельдта» — «Забыта я!» и «Не говори: забыта я1»29
Несложно заметить, что практически во всех приведенных примерах речь шла о поэтической составляющей романса, т. е. о вербальной стороне текста. Возникает правомерный вопрос: какова роль музыки в передаче той или иной мысли, посвящения и т. п.?
Во французском романсе и ранних образцах русской вокальной лирики она незначительна. Как правило, эти произведения отличала «объективная» мелодика классицистского типа, твердо опирающаяся на гармонический остов, симметричная по структуре, строго разграниченная кадансовыми построениями.
Однако появление в поэтических текстах романсов личности автора с собственными чувствами, с его отношением к героям, а также стремление поэтов к тонкости и неоднозначности душевных движений не могли не сказаться на романсовой лирике. В русском романсе постепенно сформировался особый тип мелодики, идущей «от сердца к сердцу», «от души к душе». Первые ее ростки появились в вокальных опусах русских дилетантов в 1810-е годы, окончательно она сложилась к 1830 — 1840-м годам. Знаменательно определение, данное этой мелодике академиком Б. В. Асафьевым — «общительная мелодика». В ней широко использованы интонации, которые музыковед назвал «обобщенно-песенным высказыванием массово-привычных чувствований»30.
Эти интонации просты и естественны: «раскачивание» мелодики и восходящие гаммообразные ходы, выражающие чувство любования, восхищения, подъема настроения, гаммообразный спуск — спутник умиро
150
творенных эмоций, нисходящие секвенционные построения, связанные с образами томления и элегической печали. «Всесильной основой жизнеспособности языка популярного бытового романса» В. И. Музалевский называет простейший обертоновый ряд — движение по трезвучию, до-минантсептаккорду, секстовые и квартовые скачки. «Нетрудно заметить, — констатирует исследователь, — что эти звуковые последовательности доступны восприятию даже малоискушенных в музыке людей»31.
Итак, в вокальной музыке первой половины XIX столетия можно выделить два уровня проявления связей с реальной жизненной ситуацией — внешний и внутренний. Внешний уровень, выраженный через посвящение произведения конкретному лицу, характерен прежде всего для так называемой «культуры просвещенного дилетантизма» первых десятилетий века. И только постепенная лиризация языка — как поэтического, так и музыкального — выводит русский романс на внутренний, собственно художественный уровень музыкально-речевого общения со слушателем.
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Исследование осуществлено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Грант № 04-04-00267а.
2	Щербакова Т. А. Музыка быта и русская профессиональная музыкальная культура XIX века. Автореферат диссертации... доктора искусствоведения. М., 1989. С. 1.
3	На сегодняшний день систематизирована и обобщена информация о камерной вокальной музыке александровской эпохи. См : Долгушина М. ГУ истоков русского романса. Вологда, 2004.
4	Волошинов В. Н. Слово в жизни и слово в поэзии // Бахтин под маской. Маска пятая (первая полумаска). М., 1996. С. 68.
5	Судя по приведенному В. Н. Головиной фрагменту текста «признания», речь идет об исполнении романса О. А. Козловского «Пел Трубадур печальный».
6	Головина В. Н. Мемуары. СПб., 1911. С. 98.
7	Сохранившийся экземпляр этого сочинения находится в Отделе нот и звукозаписей РНБ.
8	См.: Аглая. 1808. Ч. 1. Кн. 1. БАН, РГБ.
9	Хранятся в Отделе нот и звукозаписей РНБ.
10	Кушелев Григорий Григорьевич (1754-1833) — граф, адмирал. Поступил на службу и быстро продвигался во время царствования Екатерины. При Павле I был одним из наиболее близких к нему людей, ни разу не подвергшихся опале. По восшествии на трон Александра был немедленно устранен от службы, но расположением императрицы Марии Федоровны пользовался до конца ее дней. Отец Александра Григорьевича Кушелева-Безбородко, известного любителя искусств, в доме которого
151
М. Г. Долгушина
проходили собрания Музыкальной академии, давались публичные концерты. Куше-лев Егор Андреевич (1763-1826) дворянин Псковской губернии. Находился на военной службе, генерал-лейтенант, с 1820 года — сенатор.
11	Включены в сборник «Песни, положенные на музыку графом С. В. Толстым, сочинение второе», № 1 и № 4.
12	Все перечисленные издания сохранились в Отделе нот и звукозаписей РНБ.
13	Издание хранится в Отделе нот и звукозаписей РНБ.
14	Издание хранится в библиотеке Калифорнийского университета. В виде микрофильма имеется в фонде микроформ РНБ.
15	Вероятно, в последнем случае речь идет о Полине Виардо.
16	Экземпляры этого издания имеются в фондах Библиотеки Санкт-Петербургской филармонии, Научной библиотеки Московской государственной консерватории, РГБ и РНБ.
17	Хранится в Отделе нот и звукозаписей РНБ.
18	Отца Н. Н. Пушкиной.
19	Хранится в Отделе нот и звукозаписей РНБ.
20	Марианна Сесси (после замужества — баронесса де Наторп) известна не только как певица, но и как автор вокальных сочинений, в том числе ноктюрна для двух голосов с аккомпанементом фортепиано «Gia la notte s’avvicina», посвященного Наталье и Екатерине Нелидовым, 6 Canzonette italiane и др.
21	Дуэты Джулиани сохранились в библиотеке Калифорнийского университета и имеются в виде микрофильмов в фонде микроформ РНБ; канцона Кашина хранится в Отделе нот и звукозаписей РНБ.
22	Издание хранится в Отделе нот и звукозаписей РНБ.
23	Издание хранится в Отделе нот и звукозаписей РНБ.
24	Издание хранится в библиотеке Калифорнийского университета. В виде микрофильма имеется в фонде микроформ РНБ
25	Экземпляры романса имеются в фондах ГЦММК им. М. И. Глинки и Отдела нот и звукозаписей РНБ.
26	Издание хранится в Музыкально-нотном отделе РГБ.
27	Б. Л. Вольман описывает это издание как несохранившееся (См.: Вольман Б. Л. Русские нотные издания XIX — начала XX века. С. 196-197). Однако экземпляр его удалось обнаружить в ГЦММК им. М. И. Глинки.
28	«Три российские песни» изданы в Санкт-Петербурге у Ф.-А. Дитмара, экземпляр издания хранится в МГК.
29	СПб., Биттнер, 1850. Издание хранится в РГБ.
30	Асафьев Б. В. Евгений Онегин. М., 1944. С. 85-89.
31	Музалевский В. И. Семантика строения популярных вокальных (романсовых) мелодий // ОР РНБ. Фонд 1110. Опись 1. № 81. Л. 6.
А. РЕВЗИНА (Москва)
Воспоминания Ф. Я. Ревзина
«В наше время неприлично было спрашивать, кто твои родители».
А. Ф. Ревзин, 1929 г. р.
Фавел Яковлевич Ревзин, мой дед, согласно документам родился в 1899 г. в «м-ке Бобыничи Полоцкого р-на Витебской губернии». Однако документы не отражают реальной картины, так как Фавел Яковлевич подделал свидетельство о рождении между 1914 и 1917 гг., спасаясь от царской охранки. Настоящая его фамилия — Гуревич, реальный год рождения — 1897. Дед прожил долгую и яркую жизнь и умер в 1987 г, в возрасте 90 лет. Родиной он называет в воспоминаниях местечко Кубличи. «М-ко Кубличи Ушаческого р-на Полоцкой обл.» также указано в свидетельстве о рождении его родной сестры (р. предположительно в 1895 г.) Марии (Махли), которая называла его домашним именем Велвел. (Как ни странно, в воспоминаниях о Махле Гильевне не сказано ни одного слова. Семья её сына живёт сейчас в Смоленске.) Интересно, что упоминание о Кубли-чах встречается в книге «Невельская старина». В 1511 г. великий князь литовский и король польский Сигизмунд I жалует боярам Невельским две службы путных людей в Кубличах Полоцкого повета (Максимовская Л. М. Невельская старина. СПб.: Акрополь, 1993. С. 12-13). Райцентр Ушачи можно увидеть на карте Витебской губернии начала XX в. приблизительно в 40 верстах южнее Полоцка. (В Ушаческом р-не родился Василь Быков.) В свидетельстве о рождении сестры есть также сведения о родителях: отец — Гуревич Гиля Юзович. Мать — Гуревич Муся Авсеевна.
РОДИТЕЛИ
Я себя помню с трёх лет. По еврейским обычаям меня остригли в первый раз, когда мне исполнилось три года, был семейный праздник. Помню, что за длинным и широким столом сидели евреи с бородами, я сидел на столе посередине, и мне через голову бросали конфеты. Гости угощались.
153
А. Ревзина
В 5 лет я пошёл в хедер, но странно — не помню этот первый торжественный день.
Отец был набожным евреем, но не фанатиком. Хотя и занимал в синагоге место у восточной стороны, он не гонялся за почестями, ему было безразлично, когда его призовут к торе — третьим, пятым или седьмым. Не вмешивался в синагогальные дела. Когда позже мне стало 13 лет, и я перестал ходить в синагогу, не одевал «торилин», он меня не упрекал, смотрел сквозь пальцы. Другой бы меня за это избил до полусмерти.
Мама — тихая женщина, трудилась по дому с раннего утра до позднего вечера. Оба — скромные люди, ничем не выдающиеся.
ВШИ
Жили мы бедно. Когда нечем стало платить меламеду (учителю) за обучение меня в хедере меня отправили в Полоцк к брату отца (он был меламед), чтобы он меня учил в своём хедере. Мне было около 9 или 10 лет. А питаться? — У отца было в Полоцке много родственников, и я «ел дни» [приводится оригинальное выражение на идише. —А. Р.]. Это означало, что один день в неделю я ел у одних родственников, а другой — у других. Так все 7 дней. У одних меня принимали сносно, и кушать давали сносно, даже садили за общий со всеми стол. У других, у Шнаера — состоятельная семья, «аристократы» — надо мною издевались, смеялись, особенно дети гимназистки. Меня кормили на кухне, и долго приходилось ждать этой кормёжки. Спал у каких-то чужих людей вместе с мальчиком, у которого была парша. За мной никто не наблюдал. Я овшивел. Они у меня были в голове, на шапке, в одежде и в чулках, их было тысячи, они меня кусали всюду. Так я с ними и ходил. Приехала Двойре (позже Вера), дочь сестры моего отца. Когда она меня увидела, она пришла в ужас, повела меня в уборную на дворе и чистила гребнем. Вычистила мне голову, но это не помогло — надо было сменить всю одежду, сжечь её и одеть новую. Этого никто не мог сделать. Она вызвала отца, меня отвезли домой, и там уже мама меня привела в порядок. Из чулок шерстяных она выгребала вшей целыми пригоршнями. Их было тысячи, всё тело было искусано.
ДЕДУШКА
В эту зиму, когда я жил в Полоцке, пришла весть о смерти дедушки — отец матери, с которым мы жили вместе в его доме. Дедушка был невысокого роста с седой бородой, с одухотворённым лицом. Был он очень набожным. Из библии он признавал только Пятикнижие и пророков, всё остальное он не признавал, относился презрительно и считал, что это не
154
Воспоминания Ф. Я. Ревзина
следует изучать в хедере. Он всё своё время посвящал заботам о бедных, нуждающихся, больных. Для его характеристики: когда начался пожар в местечке, и наш дом был шестым от загоревшегося дома, дед ушёл и стал организовывать защиту от пожара дома, отстающего на 9 домов от загоревшегося. О своём доме и не думал, даже не участвовал в выносе вещей из дома. Наш дом сгорел, а 9-й остался цел. Бабушка говорила, что спасти наш дом было так легко, как выбрать волос из молока. Дедушка скончался скоропостижно: лёг спать, крикнул «Ой!» и умер.
В Полоцк приехал портной-латутник по имени Рахамиэл, пришёл он в синагогу и стал рассказывать о смерти дедушки и его похоронах. Дядя пытался меня услать из синагоги, но я оставался и слушал. Весть о смерти дедушки обошла всё местечко. На кладбище его провожало всё местечко. Стар и млад, мужчины и женщины. И особой почестью, оказанной умершему, было то, что его от дома до кладбища несли на руках в собственной его кровати. Это был небывалый случай с тех пор как существует местечко.
(А этот Рахамиэл, бедняк из бедняков, свой долг перед Богом видел в том, что он каждую субботу в любую погоду обходил по утрам (в 4-5 часов) местечко и громко, нараспев звал евреев встать читать псалмы. Он пел: «Евреи, народ просвещенный, вставайте читать псалмы». После одного такого обхода зимой в морозную ночь он пришёл в синагогу погреться, всунул ноги в валенках в печку и сгорел.)
ОБРАЗЦОВЫЙ ХЕДЕР
Материальное положение в семье не поправилось, и меня отправили в местечко Лукомоль — в 80 верстах от нашего местечка—учиться в образцовом хедере. Этот хедер содержался за счёт средств общества по распространению просвещения среди евреев (центр. Правление в Петербурге). Этот хедер уже был похож на школу: классы, парты, на стенах карты географические и т. д., учителя в большинстве безбородые. Кроме Библии, Талмуда и еврейской истории изучали русский язык, математику, географию. Шефом этого хедера был местный раввин, зять нашего раввина. Жил я и столовался у сестры моего покойного дедушки. Муж её — человек высокого роста с крупным лицом, с седой небольшой бородкой — был резчиком и, кроме того, писцом — он писал свитки Торы. Это была ювелирная работа. Писал гусиным пером, каллиграфически (по-видимому, тушью), каждая буква должна была вписаться на определённом месте свитка, столбцом.
Я в этом хедере отличился своими способностями по всем предметам, и, когда я уезжал на Пасху домой, раввин написал письмо нашему раввину с хвалебным отзывом обо мне. Раввин вызвал моего отца (мы жили в доме напротив раввина) и прочёл ему это письмо. Отец пришёл востор
155
А. Ревзина
женный и гордый за своего сына (мне тогда было около 12 лет). Родители полагали, что из меня будет знаменитый раввин. Но уже в 13 лет я стал безбожником и пошёл совсем по другому пути.
ВЕРА ЯНКЕЛЬЗОН
Вторая встреча с Верой (Двойре, Дебора). Поздним летом пошёл в лес, нарвал много орехов и все их в один приём съел. Засорение желудка, болел. В течение недели врач ничего не мог со мной сделать, меня повезли в Полоцк, привезли в дом к родственникам, не хотели впустить (боялись, я заразный, а дом полон детей). Всё же впустили, положили на диван. Через некоторое время стремительно вошла Вера. Она была одета в чёрном, в шляпке с вуалью на лице, в перчатках, с зонтиком и сумкой в руках. Она сказала -— нечего возить его в Витебск, я возьму его к себе в больницу. Пошла за извозчиком, и мы поехали в еврейскую больницу, где Вера работала сестрой. Фамилию врача не помню. Работал там фельдшером человек по фамилии Брускин, который через много лет стал знаменитым профессором в Москве. Меня поразила чистота в больнице. Крашеные, без соринок, полы, белые кровати, белоснежное постельное бельё, тишина. Через три дня мне очистили желудок, и я уже стал ходячим.
Вера жила при больнице, в чистой опрятной комнатке с окном в сад. Она весь день носилась по больнице, и всё с песнями нараспев. Она всюду поспевала, её энергия кипела, а меня она всячески обхаживала, часто сидел в её комнатке. Как-то раз в субботу, был яркий солнечный день, окно открыто, я взглянул в сад и вижу, что она рвёт цветы. Меня это кольнуло: какой грех! (Я ещё тогда не был безбожником, значит, мне было менее 13 лет.) Вера тогда готовилась в акушерки, на столе у неё лежал учебник акушерства, я его листал и от одного рисунка не мог глаз оторвать. Каждый раз, когда бывал у Веры в комнатке, а её не бывало, я открывал книгу и смотрел рисунок. Я тогда ещё ничего не понимал, но от рисунка не мог глаз оторвать.
Третья встреча. Я направлялся в Ригу работать. Вера уже работала акушеркой. Она мне купила корзину, плетенную из прутьев (тогда чемоданов, по-видимому, ещё не было), байковое одеяло, смену постельного белья и какие-то мелочи. Она меня проводила на вокзал.
Каждый год я на Пасху ездил домой, она меня каждый раз встречала на вокзале, а возвращаясь в Ригу, я останавливался в Полоцке на 2—3 дня и проводил это время с Верой (если она не уходила к роженицам). Когда последний раз я ездил из Риги на Пасху домой, она, как всегда, встретила меня на вокзале и, между прочим, сказала, что выходит замуж. Меня защемило — значит, она уже не уделит мне столько внимания, и не сумею быть всё время с ней. Вере показалось, что у меня были слёзы на глазах
156
Воспоминания Ф. Я. Ревзина
(это было вечером) и полагала, что я был в неё влюблён. Я её любил искренно братской любовью, и вряд ли у меня было к ней какое-то другое чувство, тем более что я тогда переживал первую любовь к Ите в Риге.
Вера мне была настоящим другом, и я был ею пленён. Она была умна и добра сердцем. Она была мастерица на все руки. Она где-то работала чулочницей на вязальной машине, и, когда вернулась в Полоцк (первая со мной встреча), она занялась изготовлением бумажных абажуров и бумажных цветов, и всё у неё получалось. Мы всё время переписывались. Когда она жила в Островке, я из Витебска пошёл туда пешком (25 км), чтобы с нею свидеться. Когда она бывала в Москве, я с особым удовольствием выполнял её просьбы и делал ради неё то, что она хотела.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Наша семья самым непосредственным образом связана с Невелем. В Невеле родилась моя бабушка, Мария Львовна Гуревич, 1895 г. р. В 1917г. Фавел Яковлевич переехал в Нижний Новгород, где в то время жила и Маня, его дальняя родственница. Молодые люди полюбили друг друга и вскоре поженились. (От этого брака родились двое сыновей. Старший, Леонид, 1921 г. р., пропал без вести в начале Великой Отечественной войны. Младший, Анатолий, 1929 г. р., мой отец, доктор химических наук, умер в 1997 г.) Но на этом не заканчивается история о невельских женщинах, членах нашей семьи. Брак Фавела Яковлевича и Марии Львовны не был счастливым. Между ними не было взаимопонимания и душевной близости. Другом и любимой женщиной на всю жизнь становится для Фавела Яковлевича младшая сестра его жены, Елена Львовна (она родилась в 1903 г.) Он никогда не собирался оставлять семью, но роман с Леночкой ни для кого не был тайной. После смерти Марии Львовны в 1939 г., Елена Львовна занимает место жены и хозяйки дома. Мой папа говорил: «Каждая из них была мне матерью». Фавел Яковлевич неизменно вспоминает Елену Львовну как верного и чуткого друга, ласковую и заботливую женщину. Как письма-плач к ней и родилась эта тетрадка после её смерти в 1964 г. Лишь постепенно, через несколько лет, причитания по ушедшей жене перерастают в последовательные воспоминания. Но и в них он обращается только к «своей Леночке». Нигде нет даже намёка на мысль, что в реальном мире его история станет интересна подрастающим внукам.
После смерти Елены Львовны третья сестра, тихая и скромная Нина Львовна, у которой никогда не было своей семьи, стала ухаживать за состарившимся кумиром семьи и через некоторое время стала его женой. Ей досталась радость заботы о маленьких внуках. Фавел Яковлевич пережил Нину Львовну только на две недели.
157
А. Ревзина
В воспоминаниях Невель упоминается один раз: «Любовь с Маней. Поездка с ней в Невель». Далее — несколько туманных фраз о взаимоотношениях. Речь идёт о периоде 1918-1920 гг. В семейном альбоме имеется фото Марии Львовны с надписью: «Дорогому другу на память о незабываемой Пасхе 1918 г.». Кроме того, Фавел Яковлевич пишет, обращаясь к своей второй, любимой жене, Елене Львовне: «Первый раз я тебя увидел, когда тебе было 12 лет. <„.> Потом я опять был у вас дома в 18 году. Ты была единственная, которая меня понимала, которая мне сочувствовала и которая была на моей стороне. Ты была свободна от мещанских предрассудков, тебе были чужды их понятия. Тебе тогда было 16 лет». Видимо, ФАВЕЛ ЯКОВЛЕВИЧ посетил своих родственников в Невеле дважды — в 1914и 1918 гг.
В 1964 г., через полгода после смерти Елены Львовны, Фавел Яковлевич посетил свои родные места Вот что он записал после поездки: «...Мне <давно> хотелось побывать на родине, в Кубличах. Я там был в конце августа. Местечко стёрто с лица земли, нет домов, нет улиц, пустыня. Даже каменной церкви — и той не осталось. Я узнал, что папу моего немцы повесили, он голодал, мучился и погиб от рук палачей. Позже всех евреев увезли в другое местечко — Ушачи — и там расстреляли. Я ходил на еврейское кладбище, хотел найти могилу мамы, но кладбище так запущено, так буйно заросло, что ничего там найти невозможно. Нашлись два смельчака евреев, которые сняли отца с виселицы и похоронили на еврейском кладбище, но где — никто не знает».
Свой трудовой путь Фавел Яковлевич начал в Риге рабочим на фабрике. Он активно интересовался литературой. В рабочем кружке он слушал лекции Шлеймке Вовси — будущего знаменитого Соломона Михоэлса. Здесь же он присутствовал на выступлении Шолом Алейхема. Позднее переписывался с критиком еврейской литературы Самуилом Нигером, работал заведующим еврейской библиотекой в Нижнем Новгороде.
Фавел Яковлевич активно участвовал в рабочем движении, и с 1918г. его продвигают по профсоюзной линии. В 1920 г. его избрали делегатом 3-го Всероссийского съезда профсоюзов, и после этого он работал в ЦК профсоюза кожевников, а с 1922 г. (ему было тогда 25 лет) — в ВЦСПС заведующим тарифной частью. С 1922 по 1927 г. Ревзин написал несколько книг по актуальным вопросам заработной платы.
В 1932 г. Фавел Яковлевич окончил с отличием химический факультет Промышленной Академии им. Сталина и Химико-технологический институт им. Менделеева. После окончания учёбы он работал помощником начальника строительства нынешнего Новомосковского химкомбината, главным инженером проекта Лисичанского химкомбината, а также на руководящих должностях ряда предприятий и организаций химической промышленности.
158
Воспоминания Ф. Я. Ревзина
В 1937 г. Фавел Яковлевич чудом избежал ареста и был на несколько месяцев исключён из партии. В 1950 и 1953 гг. его дважды увольняют с работы и исключают из партии. В 1937 и 1950 гг. ему посчастливилось встретить в партийных комитетах людей, которые дали ему разумные советы и нашли в себе мужество признать выдвинутые обвинения необоснованными и восстановить его в партии. (Один из этих прекрасных людей — Дмитриев, возглавлявший в 1950 г. парт, комиссию МК.)
Однако, меня не может не волновать вопрос, благодаря каким человеческим качествам удавалось выживать в те чудовищные годы самому Фавелу Яковлевичу. Представляю на суд читателя то немногое, что мне известно, не скрывая ни плохого, ни хорошего.
Несколько раз в своей жизни мой дед делал выбор в пользу реального дела: сам попросился из ВЦСПС на более оперативную работу и перешёл в профсоюз химиков; учась в Промакадемии, отказался перейти на партийную работу, позднее — отказался от аспирантуры.
Вот отрывок из воспоминаний: «В 1928 г. я был из первых, кто выступил против правой оппозиции, занятой газетой “Труд”. Тогдашний председатель ЦК химиков Луговой пытался меня уговорить, что лично против Томского не надо выступать. Я не согласился, указав, что надо бороться не вообще против правого уклона, но обязательно против его носителей». Подчеркну, что это был 1928 год.
Ещё один показательный эпизод относится к 1938-39 гг., когда на партийной конференции, посвящённой борьбе с гигантоманией, было принято решение, что мощность ТЭЦ не должна превышать 25 мгВт. Лисичанскому химкомбинату, где Фавел Яковлевич был главным инженером проекта, требовалась ТЭЦ мощностью 50 мгВт. Остановилось проектирование комбината и ТЭЦ. Нарком химической промышленности просто не решался ничего предпринять в этой ситуации. Тогда Ревзин, прекрасно понимая опасность такого поступка, через голову наркома написал письмо в совнарком и сумел доказать необходимость строительства ТЭЦ в 50 мгВт. Фактически он отстоял строительство комбината накануне войны.
Уже выйдя на пенсию, Ф. Я. Ревзин, в соавторстве с А. Л. Леоновым, написал книгу «Автоматизация химических производств и пути её развития» (М.: Химия, 1967), читал лекции в Московском инженерно-экономическом институте им. Орджоникидзе. Ему была назначена персональная пенсия союзного значения. О своей бабушке, Марии Львовне, знаю только, что по анкетным данным она была врачом. Елена Львовна закончила хим. фак МГУ, с 1927 по 1949 гг. работала в ВНИХФИ им Орджоникидзе ст. н. с. В 1949 г. её уволили с работы как еврейку, она получила инсульт и уже не смогла оправиться от этого удара. Мой отец, Анатолий
159
А. Ревзина
Фавелевич, докт. хим. наук, работая в научно-исследовательском институте и воспитывая в одиночку двоих детей, всю жизнь оставался страстным театралом, меломаном, туристом, «паломником» к историческим достопримечательностям и памятникам архитектуры. У себя в институте он возглавлял Общество охраны памятников. Такая неудержимая тяга к культуре вопреки прагматическим жизненным ценностям кажется мне наследством удивительного духа невельской земли.
ПРИМЕЧАНИЯ
Ревзин (урожд. Гуревич) Фавел Яковлевич (1897-1987) — род. в м-ке Кубличи Полоцкого р-на, до революции был рабочим на фабрике, с 1922 по 1929 гг. работал в ЦК профсоюза кожевников, в ВЦСПС и в ЦК профсоюза химиков; окончил с отличием хим. фак-т Пром, академии им. Сталина и Химико-технологический институт им. Менделеева; был помощником начальника строительства Новомосковского химкомбината, главным инженером проекта Лисичанского химкомбината, а также занимал руководящие должности ряда предприятий и организаций химической промышленности. Является автором нескольких книг по вопросам заработной платы (1922-1927 гг.) и по автоматизации химических производств (1967). Был персональным пенсионером союзного значения.
Гуревич Мария Львовна (1895-1939) — род. в г. Невель, врач, от брака с Ф. Я. Ревзиным имела двух сыновей — Леонида и Анатолия.
Гуревич Елена Львовна (1903-1964) — род. в г. Невель, закончила хим. фак МГУ, канд. хим. наук, с 1927 по 1949 гг. — ст. н. с. в ВНИХФИ им. Орджоникидзе. В 1949 г. была уволена с работы как еврейка.
Гуревич Леон (Леонид) Фавелевич (1921-1941) — был призван в армию осенью 1940 г., служил на границе с Германией, последнее письмо от него получено в мае 1941 г. И только в 1992 г. семье удалось получить официальный документ о том, что Леон пропал без вести в июле 1941 г. Он занесён в книгу памяти г. Москвы.
Ревзин Анатолий Фавелевич (1929-1997) — закончил хим. фак. МГУ, докт. хим. наук, ст. н. с. Института нефте-химического синтеза им. Топчиева, отец двоих детей — Леонида, 1968 г. р. и Анны, 1971 г. р.
Гуревичи, дальние родственники и однофамильцы моего деда, были многодетной семьёй. С многочисленными потомками этой семьи я знакома лишь отдалённо, и сведения мои о них довольно расплывчаты. Возможно, история этого невельского семейства станет темой следующего исследования.
Ревзина Анна Анатольевна (1971 г. р.) — закончила хим. фак. МГУ, а также 3 курса Высшей школы изящных искусств по классу академического вокала; работает в издательской компании МАИК Наука/Интерпериодика координатором отдела корректуры.
В. П. РУМЯНЦЕВА (с, Полибино)
История имения Полибино
Судьба русской усадьбы — горькая. Редко какой повезло — не сожгли, не разграбили, как Шахматове, и превратили в музей — как Кусково, или в санаторий для начальников, как Остафьево и Марфино.
Начиная с 1905 года — поджогов и разграблений помещичьих усадеб, — шел угрожающий судьбам русской культуры процесс их разрушения, который катастрофически ускорился после того, как первыми декретами Советского правительства усадьбы были насильственно вырваны у их бывших владельцев
В России было тысячи, а может и десятки тысяч усадеб, которые сейчас уже невозможно как-то учесть, потому что они уничтожены, просто стерты с лица земли. На сегодняшний день уцелело всего 3 процента усадеб, но и они в основном влачат жалкое существование, процесс разрушения продолжается. Очень мало усадеб возвращается к жизни.
Нынче, куда ни приедешь, везде покажут место, где стоял барский дом, покажут руины построенных барином мельниц, школы, больницы, церкви. Той России нет и уже не будет.
И до сих пор до конца не изучена роль «дворянского гнезда» в Российской земле, его влияния на жизнь округа.
Дворянская усадьба — это удивительное явление русской жизни, крупное своеобразное явление в области искусства, явление мало изученное, но очень интересное и замечательное.
Как ни удивительно, но именно в наше нестабильное, разрушительное время интерес к усадьбе, к ее историко-культурному наследию значительно возрос. Или это и есть естественная реакция русской интеллигенции защитить, отстоять ценности своего отечества? В 1993 году было воссоздано «Общество изучения русской усадьбы». Русская историкохудожественная наука получит еще одно направление — усадьбоведе-ние, и это принесет свои плоды в деле практического возрождения старинной усадьбы.
161
В. П. Румянцева
На Руси основным типом поселений было село. Это название появилось на страницах русских летописей в X веке и обозначало «княжеское загородное имение». В селе обязательно имелась церковь. Селишко — плохое село, однако с церковью. Селище — очень большое село, имело более одной церкви. Особый тип поселений: сельцо. Там обычно имелся барский дом, но не было церкви. Примером такого сельца является Поли-бинская усадьба, где сейчас располагается мемориальный музей С. В. Ковалевской. С XVIII века, с первого упоминания в архивных документах, Полибино указывается как сельцо. Там действительно никогда не было церкви, была лишь домашняя часовня. До середины XIX в. Полибино относилось к Поречьевскому приходу, а когда в соседних Клевниках построили церковь, оно отошло к Клевницкому приходу.
Территория, на которой расположено современное Полибино, была окончательно присоединена к России в результате первого раздела Речи Посполитой (Польши) в 1772 г. При последовавшем при этом административном территориальном преобразовании Полибино вошло в состав Невельского уезда Полоцкой, а с 1802 г. — Витебской губернии.
На территории бывшей усадьбы родителей С. В. Ковалевской Корвин-Круковских до наших дней сохранился главный усадебный дом и примыкавший когда-то к нему флигель. Галерея, соединявшая флигель с домом, была разрушена во время Великой Отечественной войны, и теперь это два отдельных строения.
Первое упоминание о сельце Полибино в архивных документах относится ко 2-й половине XVIII века и связано с именем известного генерала Ивана Ивановича Михельсона.
В 1774 году за освобождение Казани от мятежников-пугачевцев И. И. Михельсон был произведен в полковники и награжден орденом Святого Георгия 3 класса. Кроме этого ему были даны 1000 душ крестьян с множеством деревень в Невельском уезде и большая сумма денег. В состав этого громадного имения вошло и Полибино. Центральная усадьба Михельсона, отстроенная им с небывалой роскошью, располагалась недалеко от Невеля в селе Иваново.
В Экономических примечаниях к планам генерального межевания (XVIII в.) дается следующее описание полибинской усадьбы: «Во владения И. И. Михельсона входят сельцы Палибино при озере Палибин-ском и при занятом пруде, Мартьянове при болотном месте и колодезях. В них — по дому господскому деревянному: в первом простой, а во второй средственной архитектуры. Из коих при Палибине на показанном пруде мушная мельница о двух поставах, действие имеет во все годовое время., на которой мелится разный хлеб для городского и крестьянского обиходу.
162
История имения Полибино
Деревни Бардино, Старая Река — при болотистом месте и неподалеку от речки Никифоровки. На правой стороне деревни Миклашова и Малая Крюкова. Озеро Палибино шириною 150 саженей, длиною на 200 саженей. В лесу звери: волки, лисицы, зайцы, белки; птицы: тетерева рябчики, скворцы, дикие утки. Сенные покосы средственные. Крестьяне запахивают на господина 200 десятин, а при сельце новозаведенном Мартьянове — 50. Все остальное время промышляют хлебопашеством. Почему они и радетельны, в хозяйственном отношении состояние имеют хорошее. Женщины сверх полевой работы упражняются в домашнем рукоделии, прядут лен и шерсть, ткут холсты и сукна для себя, а частию и на продажу»1.
Жена Михельсона Шарлотта Ивановна почему-то не жила вместе с мужем и поселилась в Полибине. В 1807 г. И. И. Михельсон умер, и имение со всеми деревнями по наследству перешло его сыну Григорию Ивановичу. О беспутной жизни наследника ходили легенды, имевшие для этого все основания, т. к. сын всего на 10 лет пережил своего отца, но за такой короткий срок успел промотать отцовское состояние. В 1817 году после смерти Григория Ивановича михельсоновское имение было продано с молотка, частью разделено по закладным.
У вдовы генерала осталось Полибино с деревнями Красный Луг, Старая Река, Бардино, Могилки, Миклашеко, Кондратове, Большое Глушне-во, Малое Глушнево, Астрично (Острично), большое Кулакове, Малое Кулакове.
В 1824 году Указом Правительствующего Сената сельцо Полибино было отдано в пожизненное владение вдове генерала от кавалерии Михельсона2. В ее бытность там имением управлял дворянин Антон Красовский. В 1830 г. А. Красовскому было запрещено занимать должности управляющего имениями вообще, а имение Полибино отдано в дворянскую опеку за неуплату казенных недоимок и жестокое обращение с крестьянами3.
С 1834 г. оно находилось в арендном содержании помещика Маньчев-ского, а 30 января 1841 г. с публичных торгов имение приобрел В. В. Корвин — Круковский, за 10610 рублей4.
С приобретением Полибинской усадьбы отцом С. В. Ковалевской в истории ее развития начинается новый период. После окончания военной карьеры В. В. Корвин-Круковский намеревался жить в Полибине постоянно, поэтому оно было полностью реконструировано в соответствии со вкусом нового хозяина.
В середине 40-х годов XIX в. по сути начинается строительство новой усадьбы. В это время были сооружены глинобитные постройки разного рода: жилые дома управляющего и садовника, скотный двор, сараи, гумно и т. д. Тогда же было начато строительство замка.
163
В. П. Румянцева
Поскольку В. В. Корвин-Круковский в те годы был на службе в Москве, а потом в Калуге, возведением всех построек руководил родной брат владельца Семен Васильевич Круковский, живший недалеко от Полибина5.
В конце сороковых — начале пятидесятых годов в Полибине было начато устройство очень красивого цветочного сада, который продолжал формироваться позднее уже новыми его обитателями.
Автор проекта реставрации мемориального дома псковский архитектор Н. А. Петрова после его обследования сделала предположение, что дом мог быть построен по проекту известного русского архитектора и художника А. П. Брюллова, родного брата Карла Брюллова. Это предположение имеет под собой почву, т. к. в альбомах Брюллова был найден чертеж очень похожего дома, к тому же дед С. В. Ковалевской Ф. Ф. Шуберт и А. П. Брюллов были женаты на родных сестрах. Они поддерживали близкие родственные отношения. Известны также два портрета матери С. В. Ковалевской работы А. Брюллова.
В 1858 г. генерал Корвин-Круковский вышел в отставку и переехал с семьей в имение на постоянное жительство. В дальнейшем новый помещик уже лично занимался укреплением и развитием своей усадьбы и всего имения, постепенно скупал михельсоновские деревни.
По архивным данным 1865г. в состав Полибинского имения с фольварком Мартьянове входило 17 небольших деревень: Могилки (10 душ), Кондратове (8 душ), Глазунове (11 душ), Григоркино (15 душ), Кузнецове (8 душ). Курьяково (12 душ), Фенюково (10 душ), Городец (11 душ), Глушнево (15 душ). Бардине (18 душ), красный Луг (33 души), Большое Крюково (13 душ), Малое Крюково (16 душ), Козачково (16 душ), старая Река (27 душ), Максимово (17 душ), Острично (23 души). В самом Полибине крестьянских домов не было6.
По данным 1869 г. в состав имения входило 3549 га. В этом же году в Полибине появляется водяная мельница «в деревянном здании при пруде».
В самом сельце было всего 20 строений: жилых — один дом трехэтажный каменный, три флигеля каменных, один деревянный.
Нежилые строения: один каретный сарай деревянный, две конюшни глинобитные, скотник глиномазный, токовня глиномазная, 4 сарая для складки хлеба глиномазные, ледник деревянный, кузница деревянная, оранжерея глиномазная, оптовый винный склад деревянный, винокуренный каменный завод и водяная мельница7.
Сохранилось довольно много описаний Полибинской усадьбы разного периода самой С. В. Ковалевской и ее современников.
164
История имения Полибино
«Усадьба Полибино примыкала с одной стороны почти к самому лесу, который сначала был редким и походил на парк, а затем постепенно становился все гуще и непроходимее и переходил в огромный государственный бор. Этот лес граничил с одной стороны с усадьбой, с другой был сад, простиравшийся почти до озера, а по ту сторону озера шли поля и луга. Кое-где среди зелени виднелись маленькие невзрачные деревушки, дома которых больше напоминали жилища диких зверей, чем человеческие постройки.
Посередине этого скудного населенного тракта, находясь в резком контрасте с ним возвышалась Полибинская усадьба со своими массивными каменными стенами, башнями и террасами, летом — увитыми розами, и со своими оранжереями.
...Местность очень живописная, красивые, одетые в свежую зелень, так же как и ржаные, поля с их волнующимся морем колосьев. Прелестно выделяются на темном фоне лесов и групп деревьев. Вообще, если есть что возразить против Полибинского “замка”, как его называют соседи, так это его слишком большая величина. Дом так построен, что можно устать, обходя его, и члены семьи всегда рассеяны по самым различным его частям и собираются вместе почти только в часы завтрака».
Приемные покои находятся наверху и отличаются в некотором отношении большой роскошью: комнаты очень большие, с прекрасным паркетом, оконные карнизы из мрамора, и мебель очень нарядна для сельской усадьбы. Вид из балкона восхитительный. Перед домом, стоящим на возвышенности, расстилается довольно большое озеро, ограниченное с одной стороны тенистой аллеей, с другой — обширными лугами и полями.
В нижнем этаже находились комнаты Софьи и ее воспитательницы, рабочий кабинет генерала Круковского, а также несколько помещений для прислуги. К дому примыкал флигель с комнатами для посторонних и помещениями для воспитателя сына и для секретаря Василия Васильевича. В другом флигеле находились кухня и хозяйственные помещения. Спальни для семьи, библиотека и комната, где по вечерам пили чай, находилась на втором этаже. Столовая — в нижнем этаже с большой открытой галереей, полной цветущих растений в горшках.
«...В некотором отдалении от дома по другую сторону сада, находится группа отдельных домиков, которую Лиза (мать С. В.) называет фермой. Там живут управляющий, садовник и другие служащие. Там находятся также каретные сараи. Кучера и семейная прислуга живут во флигеле.
...Благодаря своей величине, а также числу живущих в нем, Полибино — настоящий дворец, и, если бы его владельцы умели внести больше порядка и забот в царящую там роскошь и входили бы во все мелочи,
165
В. П. Румянцева
это было бы действительно княжеское место пребывания, но в теперешнем состоянии — это лишь дом богатого и ленивого барина.
За столом редко бывает меньше 12 человек. Ввиду того, что время обеда здесь строго не соблюдается, и особенно первый завтрак съедается каждым в зависимости оттого, рано или поздно он встает, у бедной экономки с плаксивым сентиментальным лицом, много дела...
...Перед Ивановым днем тетя пишет, что уже накануне приехали молодые девушки, чтобы по старому русском обычаю плести венки к празднику. Их плетут по-особенному — кладут на ночь под подушку и стараются хорошенько запомнить сон, который приснится ночью...
...Мы с Лизой (мать С. В. и ее сестра) провели часть утра в сарае, где обмолочено зерно. Круковский приобрел необыкновенную машину, которую везут четыре вола, и было интересно смотреть, как она работает...
...День рождения матери торжественно отпраздновали спектаклем и живыми картинками.. Со всех сторон устремились посетители в гостеприимное Полибино. Дом был полон гостей, так что за столом было не менее пятидесяти двух человек.
...Полная гуманных стремлений она (мать С. В.) строила школы в своем имении, завела койки для детей, которые, приходя из дальних деревень, не могли зимой ходить так далеко и проявляла материнскую заботу о своих тогда только что освобожденных от крепостного права крестьянах»8.
В 1868 г. в Полибине состоялась свадьба Софьи Васильевны и Владимира Онуфриевича. Немецкая тетушка, присутствовавшая на свадьбе среди гостей, очень подробно описала ее.
«Венчание должно состояться в 12 часов после обедни. Около 11 часов мы длинным потоком экипажей тронулись в церковь. Ввиду того, что свадьба происходила в деревне, в семье, которая не соблюдала так строго древних обычаев, принятых при таких обстоятельствах, Круковские предпочли обойтись без них. Не было даже посаженых матери и отца ни со стороны Софьи, ни со стороны Ковалевского, но перед тем, как ехать в церковь, Лиза с Василием Васильевичем благословили молодую пару иконой, которую Софа получила от деда несколько недель спустя после рождения. После этого Ковалевский со своим шафером сел в экипаж, чтобы ехать вперед, за ними следовали Лиза с Василием Васильевичем и двумя дочерьми и дальше родные и приглашенные.
Дорога в церковь была длинная, но красивая — ландшафт сейчас очень живописен, благодаря красным тонам и яркой зелени озимых. Погода прояснилась, и, когда мы проезжали деревню, крестьянские девушки стали петь в честь невесты свои несколько монотонные песни. Женская прислуга уже за вечер перед этим собралась, чтобы петь у две-
166
История имения Полибино
ри Софьи, когда ее причесывали на ночь и все утро, до того момента, когда мы сели в экипаж, звучали эти песни, слова которых, вероятно, интереснее, чем мелодии.
Венчание было крайне скромным ввиду того, что обручавшиеся желали, чтобы все продолжалось как можно короче, то не пригласили даже певчих из Невеля. И весь обряд был совершен довольно посредственно священником и дьяконом.
Зрителей было также немного и состояли они большей частью из крестьян. Вся церемония продолжалась всего 20 минут, после чего все сели в экипаж: молодожены с Лизой и Анютой, остальные — как приехали. Дома сейчас же было подано шампанское. Потом разделились на группы до обеда. В честь празднества обедали в верхнем зале. Два больших стола были накрыты и богато убраны цветами и вазами, полными фруктами, варенья и конфет. Общество состояло приблизительно из 40 персон...»9
Софья Васильевна прожила в Полибине всего 10 лет. Сразу же после свадьбы она уехала в Петербург, а потом в Германию, чтобы продолжить учебу.
В 1874 г. после блестящей защиты диссертации вместе с мужем она вернулась в Полибино и провела там несколько недель или месяцев.
В 1875 г. вся семья снова собралась в Полибине по трагическому поводу. Умер отец С. В. Ковалевской Василий Васильевич Корвин-Круков-ский, который был похоронен тут же на пригорке при въезде в усадьбу. Сохранилось письмо В. О. Ковалевского к брату из Полибина по поводу смерти В.В. и их устройства: «Милый дружок, как видишь, я опять здесь, куда меня вызвала внезапная смерть Василия Васильевича. У него, по-видимому, лопнула артерия в нижней части желудка, отчего через 20 часов он после не очень сильных страданий умер. К сожалению, с его смертью весь дом превратился в лазарет: Лизавета Федоровна, Нюта и ее сын тоже заболели, а мы с Федей сидим и сводим счеты по хозяйству и строим проекты, как его продолжать в будущем. У него была своя запашка и имение не приносило никакого дохода, напротив, давало убытки. Не знаю, успеем ли мы поправить дело, для сего я предлагаю половину его отдать в аренду. Урожаи очень хороши, но обработка обходится ужасно дорого: всего засевается около 100 десятин ржи и затем, преимущественно овес и немного ячменя, льна не сеется совсем. Скота много, но от него в доход идет одно масло, потому что все молоко съедают наемные рабочие. Вообще я сомневаюсь, чтобы из него можно было извлекать доходы. Распоряжения его еще неизвестны с точностью, но мы знали их и раньше. Елизавета Федоровна останется пожизненной владелицей всего, а по смерти ее имение достанется сыну, а дочери получают по 40 тысяч каждая Мы
167
В. П. Румянцева
все переселяемся в Петербург и будем жить вместе, чему мы все очень рады, т. к. все очень любим Елизавету Федоровну»10.
О похоронах генерала в Полибине и о смерти Елизаветы Федоровны писал в своих воспоминаниях И. И. Малевич, домашний учитель Корвин-Круковских: «По телеграфу вызвали из Петербурга Федора Васильевича (брат С. В.) и Жаклара (муж Анюты) и, по приезде их, похоронили генерала при большом стечении всех родных и знакомых в могиле близ дома, на которой вдова его построила через год хорошенькую часовню...»11
«...В 1877 г. Елизавета Федоровна провела лето в Полибине, занимаясь постройкой часовни на могиле мужа и делами по имению. Чтобы избавить себя от постоянного наблюдения, невозможного при жизни в Петербурге, она отдала Полибино с тремя другими фольварками в арендное содержание, а я (И. Малевич), оставаясь в деревне, принял на себя окончательную постройку и отделку часовни.
В феврале 1879 г. Е. Ф. Корвин-Круковская внезапно скончалась в Петербурге от болезни сердца. Тело ее погребено подле мужа в часовне перед сельцом Полибино в живописной роще. Вблизи проходит почтовая дорога»12.
1879 год — это, вероятно, последняя дата приезда Софьи Васильевны в Полибино. Имение перешло к младшему брату Федору Васильевичу Корвин-Круковскому.
В рукописных записях одного из биографов С. В. Ковалевской академика П. Я. Кочиной есть упоминание о том, что брат Ковалевской вскоре проиграл имение Полибино в карты за 20000 рублей. С 1884 г. Ф. В. Кор-вин-Круковский уже не значится владельцем имения.
С 80-х годов до революции у Полибина было еще несколько владельцев. Об этом пишет в своих воспоминаниях внучка одного из них С. С. Взорова: «Мой дедушка Евгений Осипович Лисовский купил имение Полибино в 80-х годах прошлого столетия, вероятно, у Ф. В. Корвин-Круков-ского. Имение было продано с вещами и мебелью. Дедушка, в свою очередь, продал Полибино в 1897 г. подрядчику Порохову. Мы на лошадях ездили из Полибина в Витебск для свершения купчей крепости о продаже.
Позднее, вероятно, в начале XX столетия, Порохов продал имение Даниловым, которые владели им до революции».
Софья Сергеевна Взорова сделала, также, краткое описание усадьбы: «Двухэтажный дом с башней по архитектуре напоминал Павловский дворец в Гатчине, конечно, в миниатюре. Сходство с Павловской эпохой дополняла часовня, которая стояла в начале аллеи, соединявшей большак с площадкой перед домом. Часовня напоминала храм, построенный на Каменном острове (СПБ) для передачи его Павлом Мальтийскому ры
168
История имения Полибино
царскому ордену. Построена в псевдоготическом стиле. Я помню их островерхие своды и цветные стекла в окнах. Перед домом был кружок из низких кустарников. К дому слева примыкало низкое деревянное строение — в далеком прошлом театр для крепостных актеров. Помещение было использовано для хозяйских нужд. Дом окружал парк, который шел до самого озера»13.
Частая смена владельцев, начиная с Ф. В. Корвин-Круковского, привела к упадку и постепенному разрушению усадьбы. В 1890 г. известный русский историк М. И. Семевский посетил Полибино. Он с грустью пишет о былом расцвете усадьбы и отмечает начало ее разрушения уже к этому году: «Живо воскресают перед нами воспоминания зимы 1862— 1863 гг. Мы подъезжаем к барскому дому, построенному во вкусе барских домов 1830-1840-х годов, с башней, широкими крыльями флигелей; дом этот как бы принимает гостя в свои объятия. Входим, но ...где же объятия дома, где его левое крыло — флигель, некогда местожительсто степенного, прекрасно знающего свое дело, вполне образцового домашнего наставника-гувернера? Там же и театр был. Флигель сломан! В левом — службы, но увы, вместо бывшей здесь чистоты — грязь, битые стекла, вылитые под окнами помои. Вот столовая, вот лестница на террасу — любимое место бывших владельцев Полибина с их неизменным пасьянсом или преферансом. А вот и гостиная или зало, громадная светлая комната, к ней прилегает маленькая комната — это библиотека...
...Скорее в парк! Что за прелесть в его запустении: вот развалины теплиц, жалкие остатки фруктового сада: персики, абрикосы, чудные вишни — все это славилось некогда в Полибине. Теперь груды мусора на месте теплиц. Вот аллеи акаций, тополей, вот весьма длинная аллея прекрасных как стена, по шнуру вытянутых лип; вот рощицы дубов, кленов, вот отдельные дубки и липы, посаженные руками разных лиц из прежних обитателей и обитательниц Полибина...
...А вот знамение времени: поднялась в самом парке на берегу прелестного озера паровая мельница, вот и костры дров, нарубленных увы, в парке»14.
После революции разрушение усадьбы и особенно парка продолжалось более быстрыми темпами. С 1920 по 1924 г в бывшем господском доме располагался детский дом имени III Интернационала. Весь парк и сад поступают в их распоряжение. В акте обследования 1923 г. говорится, что дом окружен великолепным парком: береза, дуб, ели, клен. Густая липовая аллея отделяет парк от фруктового сада, другая, акациевая аллея ведет к озеру. В саду около 300 фруктовых деревьев. Кроме озера недалеко протекает Ловать. Пахотной земли десятин 5. Но дом уже к
169
В. П. Румянцева
1924 году был доведен до такого состояния, что жить там стало невозможно, и детский дом перевели в другую усадьбу под Невель.
До 1927 г. бывший господский дом пустовал, затем был отремонтирован, и вскоре там разместилась Полибинская семилетняя школа, которая просуществовала до начала Великой Отечественной войны. Парк, отведенный школе, состоит из дубовых и липовых насаждений, причем часть из этих насаждений представляют красивые аллеи. Много деревьев вырезано людьми, проживавшими в имении до открытия школы. В начале своего существования школа также заготавливала дрова в парке.
В музее имеются воспоминания одного из бывших учащихся Поли-бинской школы 1932-1935 гг. Капитанова И. Г.: «До сих пор у меня перед глазами стоит березовая аллея, по которой я три года подходил к крыльцу школы. Начиналась она от старой невельской дороги. Слева, когда входил в аллею, видел на возвышенности памятник над склепом бывших владельцев поместья. Плита над склепом была сдвинута, и в глубине видны были два цинковых гроба. Над плитой стоял памятник с нишей, в которой сохранился парафин от оплывших свечей, некогда горевших за стеклом. Справа от аллеи был холм с остатками кирпича: старожилы рассказывали, что при Круковских там была семейная церковь-часовня. Перед домом был полукруглый двор, окаймленный английскими серебристыми тополями. В дом вело высокое застекленное крыльцо.
К дому примыкал буквой “Г” флигель. Там, где сейчас бюст С. Ковалевской, чуть правее, росли высокие каштаны, и весною их запах ощущался во всех классах.
От дома к озеру вела живописная дорога. Она приводила к мостику, с которого открывался чудесный вид на озеро. Там же у озера находился старый сад, за которым уже никто не присматривал.
Все дорожки в парке были грунтовыми, без какого- либо покрытия, но содержались они в чистоте»15.
Еще несколько слов о парке и часовне бывшей ученицы довоенной Полибинской школы Алексеенковой И. П.: «В парке были аллеи: кленовые, дубовые, березовые, липовые. Все они шли к дому. На горке у большой дороги стояла часовня из разных стеклышек. Из часовни был ход по лестнице вниз под землю, где был похоронен генерал. Туда ходили, как на экскурсию, только по воскресеньям»16.
Интересные воспоминания о Полибине начала XX века и его окрестностях прислал уроженец Великих Лук Григорий Аниолович Сулимо-Самуйло. «...Отлично помню тракт из Великих Лук на Полибино и Клевни-ки — торговое село Купуй, далее по дороге с. Сеньково, а там и Полибино. Тогда еще целы были древние «екатерининские березы по тракту до Ку-
170
История имения Полибино
пуя. Считалось, что они были посажены в честь проезда по тракту Екатерины II. Я с моим другом Ю. Гибером вероятно раз пять совершал велосипедные рейсы из Клевников в Великие Луки и не раз заезжал в Полибино, тогда отлично сохранившееся. Нас, 17-летних мальчишек, начинающих охотников, привлекало посмотреть на интересный экспонат. В примыкающем парке близко к дому росло раздвоенное дерево и в его развилку, видимо давно, было положено ружье — охотничья шомпольная одностволка. Дерево, помнится каштан, разрослось и зажало намертво ружье, которое за давностью потеряло всякую ценность, и никто его не тревожил в древесных тисках»17.
Во время В. О войны главный дом и флигель были полуразрушены. Много деревьев погибло в парке. Вымерз фруктовый сад. После войны территория нарка стала постепенно застраиваться. Первый дом появился в 1947 г., а с 1950 г. здесь велась уже интенсивная застройка. Появляются частные дома. В 1958 г. на месте пруда был построен детский дом, в 1961 рядом появилась школа, в 1962 — двухэтажный жилой дом.
В начале шестидесятых годов главный усадебный дом был отремонтирован и за его счет расширился детский дом. При подготовке проекта ремонта этого здания учитывалась его мемориальность, поэтому уцелевшие после войны старые кладки все были сохранены, а новые клались там, где это было необходимо. Но все равно дом претерпел большие изменения. Не сохранились мраморные подоконники, паркет, винтовые лестницы, балконы, печи и камины. Вместо парадной мраморной лестницы на второй этаж сделали железобетонную и в другом месте.
Позднее, с течением времени, количество детей в детском доме сокращалось, и в 1977—1978 г мемориальное здание было освобождено и несколько лет пустовало, пока в 1980 г. не было передано на баланс Псковского музея-заповедника. В 1980 г. было принято решение Министерства Культуры РСФСР о создании в Полибине мемориального музея С. В. Ковалевской, но работа непосредственно над его созданием началась лишь в 1982 г. В 1983 г., чтобы приостановить продолжавшуюся застройку парка, исполком Великолукского районного совета выделил охранную мемориальную зону площадью 15 га. В 1986 г. Министерство культуры РСФСР утвердило паспорт на усадьбу Корвин-Круковских как на памятник истории и культуры местного значения. В соответствии с паспортом площадь памятника составила 18,2 га. В 1987 г. Центральное лесоустроительное предприятие «Леспроект» разработало генеральный план реконструкции усадьбы. В результате проведенной работы в парке было зарегистрировано 3511 деревьев. Из них мемориальных, в возрасте 130-200 лет насчитывается 192 шт.
171
В. П. Румянцева
В 1991 году институтом «Спецпроектреставрация» Министерства Культуры РСФСР был разработан «Генеральный план, проект благоустройства территории мемориального музея-усадьбы С В. Ковалевской в п. Полибино Псковской области и его зоны охраны». По этому плану территория музея составляет 37,8 га, охранная зона 720 га, зона регулирования застройки — 82 га, зона охраняемого ландшафта 2628 га.
БИБЛИОГРАФИЯ
1.	РГАДА. Ф. 1355, оп. 1,ед. хр. 22. Описание селец Полибино и Мартьяново с 22 деревнями.
2.	НАБ. Ф. 1430 on. 1. ед. хр. 50524. О пожизненном владении имением Полибино вдовы Михельсона.
3.	НАБ. Ф. 12967,оп. 1, ед. хр. 4152. Об освобождении дворянина Антона Красовского от управления имением Полибино Невельского уезда Витебской губернии.
4.	РГИА. Ф. 577, оп. 4, ед. хр. 790. Выкупной акт по имению Полибино.
5.	Записки Горыгорецкого земледельческого института. СПб., 1857. Книжка 6.
6.	НАБ. Ф. 2502, on. 1, ед. хр. 433. Вопросные листы о населениях.
7.	Там же, Ф. 1437, on. 1, ед. хр. 3413. Межевая книга дачи сельца Полибино Невельского уезда.
8.	Фонд музея С. В. Ковалевской, on. 1, ед. хр. 73. Воспоминания С. Аделунг. (перевод с немецкого).
9.	Там же. Воспоминания С. Аделунг.
10.	Рукописный отдел РНБ. Ф. 352. ед. хр. 403. письмо В. О. Ковалевского брату из Полибина.
11.	Малевич И. И. С. В. Ковалевская // Русская старина. Т. 68. СПб., 1890.
12.	Там же. Воспоминания И. И. Малевича.
13.	Фонд музея С. В. Ковалевской, on. 1, ед. хр. 90. Воспоминания С. С. Взоровой.
14.	Семевский М. И. Поездка по России в 1890 г. Село Полибино И Русская старина. Т. 68. СПб., 1890. Републикация: Невельская старина. СПб., 1993.
15.	Фонд музея С. В. Ковалевской, on. 1, ед. хр. 82. Воспоминания И. Г. Капитанова.
16.	Там же. Ед. хр. 90. Воспоминания И. П. Алексеенковой.
17.	Там же. Ед. хр. 112. Воспоминания Г. А. Сулимо-Самуйло.
М. А. ДОММЕС
( Санкт-Пет ер бург)
Певица О. Л. Скальковская — примадонна Мариинского театра
На 7-х чтениях в 2000 году я рассказывала об общении некоторых моих предков с М. П. Мусоргским. Среди них шла речь и об Ольге Аполлоновне Скальковской, в замужестве Бертенсон, которая пела под аккомпанемент Мусоргского романсы, исполняла его произведения. Так например, она выступала в «Борисе Годунове» в роли Ксении, дочери Бориса, и в афише было указано: «В 1-й раз будут играть роли: <...> Ксении — г-жа Скальковская», а в афише той же оперы 14 ноября, что она будет исполнять эту роль во 2-й раз1.
Теперь я хочу остановиться на ее жизни и деятельности подробнее, чтобы показать, как уроженка г. Одессы смогла достичь больших высот в искусстве и как она достойно прожила всю свою жизнь.
Родилась Ольга Аполлоновна 21 августа 1850 г. в семье известного одесского историка, археолога, статистика, писателя Аполлона Александровича Скальковского (1808-1898) и Софии Степановны, урожд. Живко-вич (1825-1877), сербки по национальности, отец которой был сподвижником Карагеоргия в борьбе с турками.
Отец Ольги Аполлоновны окончил в 1828 г. юридический факультет Московского университета, в том же году приехал в Одессу и посвятил этому городу всю свою жизнь. Мать окончила в 1840 г. Одесский институт благородных девиц, занималась благотворительностью и главным образом — своей семьей, воспитанием детей.
В семье кроме Ольги до совершеннолетия дожили 3 сына (Александр, Константин и Павел) и 2 дочери (Леонида и Людмила). Родители не имели больших доходов, но всячески старались вырастить детей достойными людьми, дать им хорошее образование.
Детские и юношеские годы Ольга провела в Одессе, окруженная теплом и заботой родителей, и старалась платить им тем же. Из её писем к брату Константину2, который окончил Горный кадетский корпус и потом дослужился до поста директора Горного департамента, мы узнаем много деталей из жизни Одессы — чем жило, как развлекалось население, ка
173
М. А. Доммес
кую роль играл местный театр и приезжавшие в него гастролеры, узнаем и как проходила юность самой Ольги. Она не только успешно училась, но и выполняла много работ по дому — обшивала родных, ремонтировала мебель, всячески помогала по хозяйству. В письмах брату она рассказывает, что много читает русских, французских, немецких писателей, регулярно просматривает газеты, например, «Новое Время», «Санкт-Петербургские Ведомости», журнал «Отечественные записки». В целях самообразования она с интересом посещает лекции по физике и химии, занимается переводами с французского и английского языков и дает уроки французского языка. Выезжая летом в деревню, успешно занимается верховой ездой, ловлей рыбы. Но самым любимым ее занятием было пение, любовь к которому привила ей мать, которая сама имела хороший голос и в свое время училась пению у итальянца Риччи.
В Одессе Ольга с успехом пела в церковном хоре Университета, куда была приглашена членом-учредителем, выступала в концертах. К последнему отец относился неодобрительно, но Ольге хотелось скопить денег для серьезного обучения пению.
Полностью набрать нужную сумму не удалось, но на помощь пришли братья, которые и до этого ей помогали. Так Константин довольно регулярно присылал ей деньги, покупал кое-что из одежды, приобретал ноты.
Приехав в Петербург, Ольга поступила в Консерваторию, где стала учиться пению в классе талантливого педагога профессора Эверарди. Многие слышавшие ее пение еще в ученических концертах, пророчили ей блестящую будущность. Критик П. С. Макаров писал: «Все эти консерваторские спектакли она поразила меня бойкостью игры, хорошей осмысленной декламацией и увлечением, с которым она передавала многие сильные драматические моменты, могущие сделать честь даже очень опытной артистке, бывшей долго на сцене»3.
Закончив Консерваторию в 1875 г. с большой серебряной медалью, Ольга сразу же получила приглашение на сцену Мариинского театра на заглавные роли. В РГИА хранится «Дело об ангажементе певицы русской оперной труппы Ольги Скальковской4, в котором оговаривались условия ее работы, оплата выступлений, право пользоваться казенным экипажем.
Газеты того времени много писали о ее удачном дебюте 3 сентября 1875 года в роли Маргариты в опере Гуно «Фауст». Критика отмечала и ее приятную сценическую внешность, и достоинства голоса — меццо-сопрано. Что же касается недостатков, то они, конечно, были, но их замечали в основном специалисты и приходили к единодушному мнению, что это поправимо, если продолжать настойчиво работать.
174
Певица О. Л. Скальковская — примадонна Мариинского театра
Вот что писала, например, газета «Музыкальный листок»: «Новая Маргарита пленила слушателей чрезвычайно симпатическим своим голосом, симпатическою наружностью и в особенности необыкновенною естественностью и непосредственностью исполнения своей роли. Природное дарование артистки проявлялось на каждом шагу, естественная игра, выразительная мимика, внятное произношение слов, способны были только возвышать и усиливать впечатления от прекрасного голоса артистки, которой предстоит блестящая будущность в качестве драматической певицы и с приобретением которой мы можем поздравить сцену Мариинского театра»5.
Постепенно репертуар певицы расширялся, и остается только удивляться, как за такой короткий срок она могла подготовить столько партий. Она пела Гориславу в «Руслане и Людмиле» (впоследствии за исполнение этой роли она получила от сестры М. И. Глинки Л. И. Шестаковой памятный золотой жетон), Лауру в «Каменном госте» (была первой ее исполнительницей еще при жизни Даргомыжского и заслужила его похвалу), Урбана в «Гугенотах», Мирру в «Сарданапале», Ольгу в «Русалке», Ксению в «Борисе Годунове». Следует учесть, что выступать на сцене Мариинского театра певице довелось практически один сезон. Сначала помешала болезнь, а затем замужество. 14 сентября 1877 года состоялась свадьба — она вышла замуж за известного в Петербурге врача — лейб-медика Льва Бернардовича Бертенсона (1850-1929), который не захотел продолжения её театральной деятельности. Возможно, сыграло роль и то, что ей сначала стал оказывать знаки внимания один из великих князей, а затем и Император Александр II, который, часто бывая в театре, каждый раз заходил к ней за кулисы6.
Муж Ольги Аполлоновны Лев Бернардович Бертенсон пользовался большой популярностью не только в Петербурге, но и за его пределами. Круг его пациентов был обширен, в основном это были представители литературного и театрального мира, причем зачастую пациенты становились его друзьями. Лев Бернардович лечил И. С. Тургенева, Н. С. Лескова, Д. В. Григоровича, С. Я. Надсона, М. И. Пыляева, М. П. Мусоргского, Ф. И. Шаляпина, был у постели умиравшего П. И. Чайковского, консультировал Л. Н. Толстого, художника К. Е. Маковского и др. Его считали прекрасным диагностом, специалистом по внутренним болезням. Он активно занимался и общественной деятельностью. Свои знания он передавал молодежи, около 20 лет проводя занятия в Школе лекарских помощниц и фельдшериц.
Большой популярностью пользовался неоднократно переиздаваемый его труд «Минеральные воды, грязи и морские купания в России и за границей» (СПб., 1874, 1882, 1884 и 1901 гг.).
175
М. А. Доммес
К сожалению, в годы советской власти его знания оказались невостребованными, и сейчас мало кто знает об этом враче, так много сделавшем для развития отечественной медицины.
Выйдя замуж, Ольга Аполлоновна целиком с искусством не порвала. Она занималась музыкально-педагогической деятельностью, участвовала в концертах, в том числе в симфонических собраниях Петербургского отделения Русского музыкального общества, концертах Бесплатной музыкальной школы, с успехом пела в Одессе, Варшаве, Москве, участвовала в благотворительных концертах в пользу Общества Красного Креста, артистов Императорской русской оперы и др.
Репертуар ее и здесь был обширен. Она пела арии из опер и романсы — «Серенаду» Шумана, «Чаруй меня» Даргомыжского, «Бьется сердце беспокойное» Давыдова, «Страшная минута» Чайковского и др. В статье «Русский романс» Цезарь Кюи назвал ее среди выдающихся исполнительниц, а он был довольно строгим критиком.
Она пела на русском, немецком, итальянском языках. Критики отмечали полное музыкальное понимание исполняемого, превосходную интонацию, ясное и отчетливое произношение.
Дом Ольги Аполлоновны и Льва Бернардовича был своего рода салоном, где по воскресеньям собирались многие известные люди — музыканты, композиторы, художники, писатели. Здесь постоянно бывали композиторы «Могучей кучки», Чайковский, братья Рубинштейны, Достоевский, Тургенев, Григорович, Фигнер, Шаляпин, Савина, Станиславский и многие другие. Всех их объединяли интересные беседы, замечательная музыка. Впоследствии об этих встречах написал в книге воспоминаний младший сын Бертенсонов Сергей.
На протяжении всей жизни Ольга Аполлоновна общалась со многими известными людьми того времени. Она переписывалась с поэтом Яковом Петровичем Полонским, юристом Анатолием Федоровичем Кони. Сохранились некоторые письма к ней Модеста Ильича Чайковского, Константина Михайловича Станюковича, Дмитрия Васильевича Григоровича. Все они высоко ценили и уважали Ольгу Аполлоновну. Кони в письме к ней от 28 июля 1895 года писал: «Зуб времени Вас не трогает, и Вы по-прежнему полны жизни, блеска и одушевления»9. Станюкович называл себя почитателем ее таланта и искренне расположенным к ней человеком, а Григорович в письме к ее мужу писал: «Она в отношении ко мне продолжала Ваше доброе дело, и я никогда не забуду этого»10.
Помимо уже упоминавшегося Сергея (1875-1962) у Бертенсонов было еще два сына — Борис (1878-1905) и Михаил (1882-1933) и дочь Татьяна (1879-1944). Д. В. Григорович в письме Л. Б. Бертенсону от
176
Певица О. Л. Скалъковская — примадонна Мариинского театра
3 июля 1899 г. писал: «Славные у Вас дети; наверное выйдут людьми и утешат Вашу старость, вознаградят за труды и заботу о них»11.
Старший сын Борис решил пойти по стопам отца ив 1901 году окончил с отличием Военно-Медицинскую академию. 22 апреля 1904 г. он защитил диссертацию и был утвержден в степени доктора медицины12. Он стал заниматься наукой и подавал как ученый большие надежды.
Михаил в 1903 году окончил Морской корпус, много времени проводил в плавании.
Что же касается Сергея, то он всю жизнь интересовался литературой и театром. Закончив Петербургский университет, он стал театральным деятелем. При Временном правительстве он ведал постановочной частью петроградских театров, затем принял приглашение К. С. Станиславского и 10 лет проработал во МХАТе, особенно много сделав по организации гастролей. С 1928 г. он жил в Голливуде, работал там на киностудиях, писал критические статьи, занимался переводами. Похоронен на кладбище в Лос-Анджелесе. Упоминавшаяся выше его книга «Вокруг искусства» является летописью театральной жизни России, и не только её. Она была очень высоко оценена критикой. А после смерти Сергея его родственник Константин Евгеньевич Аренсбургер (псевдоним «Аренский») издал две книги на основе дневниковых записей и переписки Сергея Львовича13. Для всех, кто интересуется театром, все эти издания дают богатый интереснейший материал.
Дочь Бертенсонов Татьяна в 1908 году вышла замуж за военного — Эдуарда Александровича Верцинского, родного брата моего деда.
Благополучная жизнь семьи была прервана русско-японской войной, в которой приняли самое непосредственное участие старшие сыновья Борис и Михаил. Оба участвовали в Цусимском сражении 14 мая 1905 года Борис был младшим врачом на броненосце «Император Александр III» и погиб вместе со всем экипажем, а Михаил — офицером на крейсере «Аврора». После боя он оказался на Филиппинах и вернулся на родину только в сентябре. После Октябрьской революции он продолжил службу в Адмиралтействе, затем стал работать в редакции журнала «Морской сборник». Он публиковал статьи, занимался переводами (владел английским, французским и немецким языками). Умер он в 1933 году во время прогулки на яхте по Финскому заливу, похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, могила сохранилась14.
Подробнее о судьбе Бориса и Михаила я рассказала в статье, опубликованной в 1996 году в 6-м выпуске «Известий Русского Генеалогического общества».
Ежегодно на крейсере «Аврора» в день Цусимской битвы проходят встречи потомков участников сражения, проводится панихида.
177
М. А. Доммес
После смерти сына Ольга Аполлоновна прекратила всякую музыкальную деятельность и уединилась на даче в Териоках (ныне Зеленогорск). В память погибшего сына она пожертвовала в благотворительный фонд 5 тысяч рублей (по тем временам это была достаточно большая сумма) на образование стипендии его имени15.
Неудачной оказалась судьба дочери Татьяны, муж которой, имевший чин генерал-майора, в первые годы советской власти привлекался для консультаций как специалист своего дела, а затем 22 июля 1940 года был арестован и 17 апреля 1941 года расстрелян, Семья в это время жила в Таллинне, куда и переехала Ольга Аполлоновна, которая стала ухаживать за дочерью, не выдержавшей нервного потрясения после гибели мужа.
Там Ольга Аполлоновна и скончалась 3 июня 1941 года в возрасте 90 лет. Она была похоронена на таллиннском кладбище, на месте которого впоследствии был создан Парк культуры и отдыха, могила не сохранилась.
Представление о внешности Ольги Аполлоновны дают сохранившиеся фотографии, сделанные в разное время, в том числе и в роли Маргариты в «Фаусте», а также портрет, написанный в 1891 году художником Э. К. Л ип-гартом, на котором Ольга Аполлоновна изображена в неполный рост. Этот портрет в настоящее время хранится в Русском музее. Впервые я увидела его в 60-е годы в одном из залов 2-го этажа Павловского дворца, а затем он экспонировался с 1976 по 1990 гг. на выставке «Костюмы и прикладное искусство к. XVIII — нач. XIX вв.» в Камероновой галерее Царского Села.
Устроительница этой выставки Е. Н. Бирюкова в письме к потомку Ольги Аполлоновны в США написала, почему она выбрала для показа именно этот портрет:
«<...> портрет О. А. Бертенсон (ур. Скальковской) настолько хорош, притягателен, изумителен, наконец, настолько гармоничен, настолько веет и от самой модели, и от ее костюма ароматом эпохи модерна, что пройти мимо него в фондах Русского музея было невозможно <...> кокетливый изящный поворот головы, озорные, смеющиеся глаза, выразительные, манящие к себе, лукавая улыбка, черный цвет глаз, контрастирующий с блестящим белым платьем и страусовым боа <...> а все вместе — женственность невероятная, обаяние необыкновенное, так свойственное для женщин давно ушедшей, но блестящей эпохи модерна».
Портрет был передан Ольгой Аполлоновной в Русский музей перед отъездом в Таллинн, принят с благодарностью. В доме правнука Ольги Аполлоновны в США я увидела точную копию этого портрета, выполненную с фотографии художником Виталием Куприяновым. Правнук бережно хранит и некоторые вещи, принадлежавшие его прабабушке.
178
Певица О. Л. Скальковская — примадонна Мариинского театра
В дополнение к сказанному о портрете хочется добавить, что благодаря передаче по радио в цикле «Семейный портрет» в ноябре 1990 года я познакомилась с правнучкой художника Липгарта, рисовавшего портрет — Ниной Николаевной Весниной — и сейчас поддерживаю с нею связь.
Недавно Русский музей обратился к своим посетителям с просьбой написать о впечатлениях от посещения музея, истории картин и т. п. Я написала о портрете и о той, что на нем изображена. Надеюсь, что мой рассказ будет опубликован в сборнике, предполагаемое название которого — «Народная книга».
В ходе поисков по своей родословной мне удалось найти много самых разнообразных сведений и об Ольге Аполлоновне. Это и многочисленные публикации в книгах, журналах, газетах, и архивные документы, которые позволяют раскрыть облик этой удивительной женщины, которой может гордиться русское искусство.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Российский Институт Истории Искусств, ф. 21, on. 1, ед. хр. 502.
2ИРЛИ РО,д. 8144.
3	Музыкальный Свет. 1875. № 15. С. 5.
4	РГИА, ф. 497, оп. 2, ед. хр. 23680, лл. 5-6.
’Музыкальный листок. 1875. 19 окт. № 2. С. 22.
6	Аренский К. Встречи / Возрождение. Париж. 1969. № 211. С. 54.
7	Кюи Ц. А. Избранные статьи. Л., 1952. С. 442.
8	Бертенсон С. Л. Вокруг искусства. Холливуд, 1957.
9	ИРЛИ РО, д. 3065, л. 9.
10	ИРЛИ РО, д. 2979, л. 13.
11	Русская мысль. 1916. № 6. С. 87.
12	Русский врач. 1904. № 18. С. 675.
13	Бертенсон С. Д. В Холливуде с В. И. Немировичем-Данченко (1926-1927). По материалам архива С. Л. Бертенсона составил К. Аренский. Monterey, 1964; Аренский К. Письма в Холливуд. По материалам архива С. Л. Бертенсона. Monterey, 1968.
14	В книге «Исторические кладбища Петербурга. СПб., 1993. С. 203 ошибочно указан год смерти 1938, что теперь переходит и в некоторые другие издания.
15	Отчет благотворительного общества, состоящего под августейшим покровительством Ее Императорского Высочества Великой Княгини Ксении Александровны за 1913 год. СПб., 1914. С. 18, 24.
16	Личный архив Д. К. Аренсбургера (США) — правнука О. А.
А. А. БОВКАЛО {Санкт-Петербург)
Флора Вениаминовна Юдина — студентка психо-неврологического института
Старшая сестра Марии Вениаминовны Юдиной, Флора Вениаминовна, окончила петроградский Психо-Неврологический институт. В фонде этого института в ЦГИА СПб сохранилось личное дело Флоры Вениаминовны, в котором имеется ряд интересных документов и две фотографии. В метрической книге о родившихся евреях в г. Сураже Витебской губернии за 1891 год в записи под № 16 говорилось, что 24 июля у и. д. Суражского Городового врача Вениамина Юдина и жены его Дрей-зы Иосселевны родилась дочь, которой дано имя Флора, т. е. «Фрума»1. Это был первый ребенок в семье Юдиных, поженившихся 14 августа 1890 года. Через несколько лет 25 октября 1894 года В. Г. Юдин был перемещен на должность Невельского городового врача.
Флора Юдина сдавала выпускные экзамены за курс гимназии в 1907 году вместе с ученицами VII класса Великолуцкой женской гимназии. Экзамен по Закону Божию она не сдавала, по математике, естественной истории, французскому и немецкому языкам она получила «5», по географии, истории всемирной и русской — «4», по физической и математической географии — «3». Средний балл оказался «4,2»2. Мария Юдина экзамены сдавала в Витебской гимназии.
Судя по следующему удостоверению, с 1 августа 1907 по 28 мая 1908 Флора Юдина (здесь она названа «Флора-Фрума») занималась в дополнительном классе той же гимназии на словесном и математическом отделениях.
Сдав экзамены по педагогике и дидактике (с оценкой «5»), русскому языку и словесности, методике, арифметике и математике (с оценкой «4»), она получила звание домашней учительницы3.
5 августа 1911 года Флора Вениаминовна почтой отправила Прошение Президенту Петербургского Психо-Неврологического института о принятии на естественно-педагогическое отделение педагогического факультета. На ее прошении 25 августа была наложена резолюция «принять»4 Однако проучилась она на этом факультете лишь один год и опять
180
Ф. В. Юдина — студентка психо-неврологического института
же почтовой карточкой — 4 июня 1912 — просила зачислить ее на медицинский факультет.
О жизни Флоры Вениаминовны в Петербурге сохранилось свидетельство Н. Н. Трегубовой: «Уезжая..., [родители] пристраивали меня в Петербурге жить к одной вдове. И там жила Маруся с сестрой Флорой. Ее родители жили в Витебске. А она с сестрой Флорой жила в Петербурге: были они бедные, очень бедные. Флора утром уходит на занятия и оставляет бутерброды. А Маруся — за роялем. И репетирует все одну и ту же музыкальную фразу. Потом приходит Флора. Бутерброды лежат нетронутыми. А Маруся продолжает играть. Она тогда брала частные уроки у Есиповой. Было это в 1913-14 году. Рояль она брала напрокат. [...] Она (когда мы жили вместе) какую-нибудь музыкальную фразу как начнет — с утра до вечера, и прислушивается. Сидит. Флора придет и отругает меня: Неужели ты, старшая, не могла сказать, чтобы она поела! Ко мне Флора относилась с недоверием, потому что я была из «буржуазной семьи». Но потом ничего... тоже стала ко мне хорошо относиться. [...] В их комнате стояли рояль, диван-кровать и стол. [...] Флора была настроена революционно, а Маруся — музыкально. Когда она ездила в Витебск, привозила оттуда вкусные вещи, и они всегда меня угощали, не скупясь»5.
9 апреля 1918 года Ф. В Юдина-Цейтлина подала прошение в Совет института: «Проведя 7 лет и выполнив все обязательные работы и экзамены, кроме фармацевтической химии и фармакологии, просит, — допустить к государственным экзаменам ввиду того, “что переживаемое нами тяжелое время не дает уверенности в том, что осенью или даже будущей весной я буду иметь возможность приступить беспрепятственно к экзаменам. Кроме того, мои матерьяльные и семейные обстоятельства складываются так, что я должна закончить свои занятия возможно скорее. Право сдачи патологической анатомии уже ранее продлено Советом до 13 мая. Что же касается фармацевтической химии, фармакогнозии и фармакологии, то прошу Совет разрешить мне сдать их в течение государственных экзаменов”. На этом прошении имеется решение Совета: «Допустить при условии сдачи недостающих экзаменов до 18 мая, без чего не будет допущена к экзаменам с этого дня»6.
В апреле и мая Флора Вениаминовна интенсивно сдавала экзамены, — судя по матрикулу иногда по два, а то и больше за один день. Последним, вероятно, был сдан экзамен по патологической анатомии 10 июня, и 12 июня она подала в Канцелярию Психо-Неврологического Института прошение: «Ввиду окончания Государственных Экзаменов прошу выдать мне временное свидетельство на звание лекаря. 12 июня 1918». В тот же день Ф. В. Юдина свидетельство получила7.
181
А. А. Бовкало
ПРИМЕЧАНИЯ
1	ЦГИА СПб. Ф. 115. Оп. 2. Д. 11008. Л. 50.
2	Там же. Л. 49.
3	Там же. Л. 47.
4	Там же. Л. 3.
э	Трегубова Е. Н. «Это была довольно толстенькая девочка...» // Российская музыкальная газета. 1999. № 3. С. 7.
6	ЦГИА СПб. Ф. 115. Оп. 2. Д. 11008. Л. 52.
7	Там же. Л. 51.
ЯН БАРЩЕВСКИЙ
Оборотень (в сокращении)
В одной местности, недалеко от города Невеля жил крестьянин: соседи его знали, и некоторые его помнят, звали его Марко; странной была его жизнь; никогда не видели его счастливым, он всегда грустил и беспокоился, точно что-то потерял; любая компания была ему чужда. Когда идут люди на кирмаш (ярмарка, гулянье. — П. М.) погулять и поплясать, либо в свободные от труда дни собираются в корчме на игрища, он всегда сидит одинехонько дома или же где-нибудь бродит по полю, скучный и задумчивый.
Спрашивали его, почему он такой, и Марко всегда отвечал:
— Я много испытал. Ничто меня уже на свете не занимает.
Умер я для света.
Мой сосед дружил с ним, и Марко ему однажды рассказал про свою жизнь:
— Были времена, когда я был веселым; никакая забава, никакой кирмаш без меня не проходили; смех и танцы были у меня в голове; но это недолго продолжалось. Познакомился я с Аленой. Красавица была, дочь богатых родителей. Нравилась мне больше других девчат, которых я знал; старался чаще я ее видеть, бывать в доме ее родителей, выказывая мою привязанность. Полюбила и она меня. Через это мое несчастье и приключилось.
Многие засматривались на Алену и хотели взять ее в жены, а первым среди них был Илья. Он выведывал все и обо всем доносил пану, за что его ласкали. Пан ему больше позволял, чем другим; в любую пору он имел право ловить рыбу в панских озерах, дешево покупал скот и прибыльно продавал; часто посылали его в город купить кое-что для хозяйства; и каждый раз он что-то откладывал себе в карман. И таким образом обманывая и обкрадывая пана, он разбогател; имел много друзей и ласку от пана, который считал его наипреданнейшим слугой, любил и верил ему больше, чем кому-то другому.
Вот потому послал этот самоуверенный Илья сватов к Алене, но получили сваты гарбуза (гарбуз вручали сватам в случае отказа. — П. М.), потому что она родителям призналась, что не люб ей этот залетник.
183
Ян Барщевский
Илья, узнав об этом, сказал:
— Не Аленина воля, а панская. Чего не хотела сделать по добру, сделает по приказу.
Пошел на панский двор и добился своего; приказали Алене идти за него замуж.
Соседи, зная про мою привязанность к Алене, смеялись надо мной издевательски, труня над моей растерянностью, над моей безрассудной привязанностью и над отвагой, с которой я хотел одолеть всех, особенно богатеев, и увести Алену. И не раз, разозленный такими колкостями, я говорил, что недолго Илья будет в милости у пана, а деньги, собранные обманом и воровством, не пойдут на пользу, счастья не дадут, а Алена была бы счастливее, если бы вышла за человека хоть бедного, но честного.
Услышал Илья, что так про него говорят, и пообещал отомстить, как только выпадет случай.
Наступил день свадьбы; родители Алены, зная о моей любви к их дочери, сказали мне, что волю панскую не переменишь, хотя она и несправедлива и беспощадна; просили, чтобы я смирился с судьбой, был их другом и пришел на свадьбу. Хоть и неохотно, но я согласился на это.
Свадьба была шумной, гостей больше, чем на кирмаше: молодые были оба богаты. Собрался люд со всех окрестностей, в нескольких местах на вольном воздухе пели и под музыку танцевали. Алена была одета богато, все ее поздравляли, желая счастья и радости. Сам пан приехал на свадебное гулянье. Илья его угощал; пан с ним беседовал, прохаживаясь среди веселящихся людей. Новобрачный заметил меня в толпе гостей (я стоял мрачный, ибо меня не только ничто здесь не занимало, а наоборот, все это веселье наводило на меня тоску); он глянул на меня с усмешкой и пошел с паном дальше.
Через некоторое время подходит ко мне дударь Артем, пожилой человек, и говорит:
— Отчего скучаешь? Выпей со мной водки и будешь веселиться, как другие, — берет меня за руку и тянет к столу с полными бутылками и закускою. Не отказался я от приглашения. Мы выпили по две стопки горелки. Тут какой-то незнакомец, глядя на меня сбоку, сказал с усмешкой:
— Ну, теперь-то он попляшет!
Артем меня покинул, взял свою дуду и начал играть, а на меня напала еще пущая тоска.
Прошло немного времени, и ко мне подходит мой сосед и говорит, глядя мне в глаза:
— Что с тобою? Почему твой взгляд такой страшный, как у зверя какого?
И еще кто-то добавил:
184
Оборотень
— Да, в самом деле у него очи, как у волка, светятся.
И другие, что рядом стояли, повторили то же, глядя на меня со страхом.
Не понимаю, что сталось со мной, но я весь дрожал. Казалось, что эти люди желают мне чего-то ужасного.
Алена, стоя неподалеку, беседовала с матерью; взглянула на меня и в ужасе закричала:
— Ах, что делается с ним! Посмотри, мама, какие страшные у него глаза, пусть бы шел себе отсюда.
Услышав эти Аленины слова, я был как громом поражен: потемнело у меня в глазах, и я лишился сознания; ухожу от людей, не ведая, куда идти, бегу по дороге, встречаю женщину, которая ведет за руку маленькое дитя.
— Ах, не смотри на мое дитя, — кричит она мне. —- Ты убьешь его своим страшным взглядом.
Бегу от перепуганной женщины и мчусь домой. Подбежал к своей хате — пес мой не узнал меня. Напрасно хочу его успокоить своим голосом, но уже не могу сказать ни слова; из груди у меня вышел лишь стон, подобный вою; нашла на меня тоска ужасная. Сынок моего соседа поглядел на меня и поразился:
— Почему это, говорит, — твое лицо и руки обросли шерстью?
Глянул я на себя и, не осознавая, что делаю, оставил свой дом и побежал в поле. Скотина, что паслася там, убегала от меня, собаки на меня кидались, и я поскорее укрылся в лесу.
Бегу через боры и пустынные места, падаю в тени густых елей; тут, взглянув на себя, понял, что руки и ноги у меня уже стали волчьими лапами; хотел я заплакать над своим несчастьем — и ужасный вой вырвался из груди моей.
Блуждал я по горам и лесам в обличье страшного зверя.
Мысли и чувства во мне остались человеческими, вспоминая прошлое и задумываясь над своим теперешним житьем, мучился ужасным сожалением, не зная, будет ли когда-нибудь конец этому несчастью. В кустарнике искал я птичьи гнезда; ловил зайцев и других мелких животных.
Это была моя пища. Не приближался я к домам людским, потому что ведал, что все люди — мои враги, что они всегда будут рады убить меня. Однако я им вредить не хотел.
Не раз по воскресеньям я слышал звон костельных колоколов и вытьем просил Бога сжалиться над моей судьбой. Много раз хотел подойти темной ночью к костелу, но собаки, выбегая из деревни, отгоняли меня, а порой я слышал крик людской и выстрелы. Тогда я бежал, как мог, к лесу, только бы спрятаться от опасности. Каждое утро приветствовал я восход солнца, прося у неба хлеба насущного.
185
Ян Барщевский
Осенью, в зимние ночи, от проливных дождей укрывался я, дрожа, где-нибудь под густой елью; шум ветра погружал меня в печальные воспоминания о прошлом. Зимой нередко я несколько дней подряд был голодным; обессиленный, блуждал я в страшнейшие морозы по полю, ища какой бы то ни было еды. Мой отдых всегда был коротким, и неизменно мне снилось прошлое: родительский дом, товарищи молодости моей и соседи, с которыми я жил в дружбе; те времена, когда пришла любовь к Алене, забавы, наши разговоры, ее веселые очи; ее стройная фигура в богатом наряде с цветами на голове являлись мне во сне как будто наяву. Иногда видел я ее неспокойной; она убегала от меня или в ужасной тревоге отталкивала меня прочь от себя, как когда-то на свадьбе, когда подговоренный кем-то Артем напоил меня заколдованной водкою. И после такого ужасного сна я просыпался, весь дрожа. Несколько лет прожил я в таком ужасном состоянии.
Росла моя ненависть к людям, когда я думал об их развращенности, несправедливости, неприязни к равным себе.
Я решил им во всем вредить, как они вредят друг другу на каждом шагу ради своей корысти. Поэтому нападал, когда только можно было, на их скот и домашнюю птицу, уничтожал до последнего цыпленка.
Однажды (как теперь помню: была весна, зеленел лес, дни стояли ясные и долгие) я крался по опушке к деревне, в которой жил Артем. Вижу: по пригорку пастухи ходят за скотом, Артем пахал поле, а неподалеку от кустов маленькая девочка пасла гусей. Он ее позвал к себе, называя ее Ганкою, и послал в хату. Девчонка быстро вернулась и снова подошла к гусям.
Я понял, что это его дочь. Когда я смотрел из зарослей на них, загорелось во мне желание отомстить. Артем — недостойный человек — довел меня до такого состояния, что живу, отовсюду прогнанный, в обличье страшного волка. Пусть и он застонет от потери своего дитяти. Выскакиваю из лесу, хватаю девочку. На крик дочери бежит отец, зовя на помощь. Слышу голоса пастухов. На меня бросились собаки, искусали меня до крови, но ничто не могло меня остановить. Быстро укрылся я в бору, неся свою добычу все дальше и дальше в глубь леса, и там, откуда она уже не могла возвратиться домой, я ее бросил.
Она долго лежала без памяти, а когда очнулась, кричала, блуждая по лесу, отчаянным голосом. Ее стенания и плач терялись среди частых сосен и елей, а я, наслаждаясь местью своей, бросил ее в лесной глуши
Отдалился я от того места, где блуждала эта несчастная жертва моей злости. Только недолго меня удовлетворяла эта месть. Когда прошел гнев, понял я, что Ганка, бедное дитя, потерпела без вины. Вернулся я назад, но нигде ее найти не мог; глухо было в лесу, и голос ее уже не был слышен.
186
Оборотень
Напала на меня тоска ужасная; я понял, что месть не может утолить страдания. Где бы ни был — всюду меня преследовали отчаяние отца, плач заблудившейся дочери и собаки, которые, гоняясь за мной, терзали меня до крови. Казалось, что они всюду преследуют меня. Перебегая из одного леса в другой, нигде не мог найти спокойствия; сон меня оставил, ибо и во время отдыха все время звучали в моих ушах голос отчаявшегося отца, плач дочери, а собаки грызли мое тело.
Однажды встретил я знакомых селян. Скрываясь от полуденной жары, сидели они в тени деревьев, а неподалеку паслись распряженные кони Подкрался к ним и, укрывшись за кустарником, стал слушать их разговор. Слышу, как один из них говорит обо мне так:
— Где же блуждает теперь в волчьей шкуре Марко? Жаль человека. Вот уже который год страдает, бедняга. Эх, если б он нашел дорогу к чаровнице (колдунье. —П. М.) Аксинье! Говорят, что она легко обращает людей в животных и снова возвращает им человеческое обличье. Не знаю, где она живет, но слышал, что недалеко от этих гор и лесов.
Обнадежила меня эта новость: решил обыскать все леса и горы этого края, только бы найти Аксиньино жилье.
Несколько дней и ночей без отдыха блуждал я по диким пущам. С вершин высоких гор осматривал безлюдные места, надеясь, что там скрывается ее одинокая хата.
Выбегаю как-то из лесу в долину. Утро было ясное и тихое! Вижу: кошка на траве: шея и лапки белые, спинка — в полосках, светлых и темно-палевых, глазки быстрые; прыгает кошечка и ловит мотыльков на цветах. Долго глядел из кустов на ее веселые подскоки и игры. Захотелось схватить ее, бросаюсь... но легкая, как ветер, прыгнула она и побежала на пригорок. Догоняю и вот-вот уже схвачу — а она превратилась в сороку и летит над землей. Гонясь за ней, заметил одинокую хатку. Сорока села на стреху и вновь превратилась в кошечку. Вижу: всюду полно кошек разной масти — кошки на крыше, кошки на окнах, на дворе — всюду кошки.
Я понял, что тут живет чаровница Аксинья. Долго стоял я и думал, идти ли к ней. Она меня не примет в волчьем обличье, надо с ней встретиться где-нибудь на прогулке, покорно упасть к ее ногам и просить сжалиться над моей судьбой. Укрылся я в кустарнике и стал ждать счастливой минуты.
Солнце скрылось за лесами и горами; уже край густых боров покрыл вечерний сумрак, а озера, окруженные густою лозою, еще светлели в сумраке. Вижу: все кошки — из хаты, с крыши, со двора — бегут на луг, срывают зубами какую-то травку и мгновенно превращаются в девчат,
187
Ян Барщевский
рассыпаются среди кустов, поют песни, танцуют, некоторые срывают цветы и плетут венки. Бегу и я на луг.
Увидел ту траву с маленькими голубенькими цветочками; как только ее сорвал и проглотил, сразу принял человеческий вид. С несказанной радостью бегу я в толпу ветреных русалок, танцую с ними, бегаю, веселюсь, совсем забываю про свое несчастье.
Эти игры и радости продолжались до поздней ночи. Замолкли все птички в лесу, только серая сова кричала. Прилетела и, сидя на крыше чаровницыного дома, сверкала глазищами и фыркала. Тут неожиданно зашумел лес, и воды озера начали плескаться о берег. Русалки закричали: «Полночь! Полночь!» — и вдруг все превратились в кошек и побежали на Аксиньин двор; некоторые вскарабкались на крышу, а другие через окно скрылись внутри хаты. А я — опять превратившись в волка — скрылся в лесу, лег под густой елью, размышляя об этом событии, жалея, что недолго побыл человеком; я решил здесь и остаться и хотя бы на короткое время забыть о своем несчастье.
Назавтра дождался я вечера, и точно так же, как накануне, кошки обратились в девочек, а я в человека. Я забавлялся с ними: весело и незаметно проходило время. Тут одна из заколдованных девчат, глядя на меня с неприязнью, сказала:
-— Мне он не нравится.
— Отчего же? — спрашиваю я, подходя к ней.
— Потому что видела, как ты превращаешься в волка, а я волков ненавижу, ибо волк — причина моего теперешнего несчастья.
— Как это?
— Когда я жила еще в родительском доме и пасла гусей в поле, волк схватил меня и унес в лесную чащу, бросил меня там, а сам скрылся. Блуждала я по бору, плача и крича, не зная, в какую сторону идти. Вдруг на мой плач прилетела Аксинья в облике черной птицы, превратилась в женщину и, взяв меня за руку, сказала:
— Ты не выйдешь из этой лесной чащобы. Нападут на тебя дикие звери и растерзают. Иди лучше ко мне, у меня жить весело, каждый вечер танцы и песни. Ты же молодая дивчина и, видать, любишь потанцевать?
Не хотела я сначала слушать, но, подумав, что в этих диких лесах никто мне не поможет, согласилась на ее предложение. Не знаю, как я очутилась в хате у этой чаровницы. О, проклятый оборотень! Почему же ты меня не растерзал в лесу? Я бы лучше умерла, чем быть зверем весь день и только на минуту забывать свои страдания.
Слыша жалобы Ганки, задрожал я весь и мгновенно превратился в волка. И отозвались в памяти отчаяние отца, плач несчастной девочки, и
188
Оборотень
собаки начали терзать мое тело. Бросаюсь в лес, бегу всю ночь без отдыха — нигде не могу укрыться от ужасного воспоминания и преследования этих страшных собак.
Невыносимой стала моя жизнь, нигде не нахожу покоя, ношусь в отчаянии по горам и лесам; лишился уже и надежды, что когда-нибудь хоть на минуту покинут меня страдания.
Блуждая так без отдыха, я оказался возле поля, где в тени придорожных берез обедали крестьяне. Вижу: по дороге едет ксендз, останавливается и подходит к своим прихожанам. Начался долгий разговор на разные нравственные темы: ксендз их поучал жить в согласии и дружбе, прощать друг другу проступки и не думать о мести, ибо месть противоречит нравственности и Богу не угодна. Она унижает человека до состояния зверя, тогда как добродетель и кротость вызывают милосердие Божие.
Укрывшись среди густого кустарника, я слышал все, что говорил ксендз, и решил не только не вредить людям, но и всячески стараться им служить и помогать всем, чем можно.
Может быть, и надо мной Бог смилуется, и моя ведь душа бессмертная. Так размышляя, я оставил ксендза и пахарей.
Прошло несколько дней. Блуждая, думал я: что я могу сделать доброго, будучи в таком обличье? Ведь как только я приближаюсь к людскому жилью, все на меня кричат и собаками травят, и мне приходится как можно скорее убегать в лес. Однако я не отказался от своих намерений. Много раз отгонял лисицу, подкрадывавшуюся к гусям или индюшкам, оставленным беспечно в поле. Когда я замечал недалеко от стада коров медведя, то выбегал первым из леса, чтобы отогнать стадо с опасного места раньше пастухов. Не раз отбирал я барана, которого волк похитил у какой-нибудь бедной вдовы.
Живя так, я немножко успокоился, мог уже заснуть, хотя и ненадолго; во сне милые грезы напоминали мне минувшее, когда я был еще человеком.
Дело было в ясный августовский день. Блуждал я вблизи родины моей, когда на полях поспела рожь. Вдруг недалеко от себя вижу Алену. Она жала на своей ниве, а на меже, лежа на снопе, спал маленький хлопчик. Приятно мне было видеть эту сцену, утешался я тем, что Алена счастлива и спокойна. Бог благословил их, доброе жито уродилось на их поле. Пока я наслаждался этим зрелищем, выскочил из лесу волк и схватил хлопчика. Мать бросилась на крик дитяти.
— Спасите дитятко мое! — кричит она и падает без чувств.
Я догоняю волка, отбираю не покусанное еще дитя, отношу матери. Соседи, что прибежали на крик, подивились этому, а я убежал в лес.
189
Ян Барщевский
Какое-то приятное чувство и необычайное спокойствие ощутил я после этого. Я лег под дерево и заснул в сладких грезах. Вернулся во сне в свою счастливую молодость, и так мне было легко, что я, как птица, перелетал с места на место. Вижу перед собой такой прекрасный сад, какого я никогда в жизни не встречал; рощу, полную птичьего щебета, птичье оперение, красивое, как краски весны, чистые родниковые воды струятся тут и там, деревья в благоухающих цветах или созревающих плодах. На пригорке — огромные чаши великолепных лилий, издававших сладкий аромат. Только хотел сорвать несколько цветов — явилась передо мной Ганка (платье на ней белое, как лилия) и говорит мне:
— Не рви моих цветов. Я сажала эти лилии на своей могиле, поливала слезами своими.
И сказав так, исчезла.
Из сада перелетаю вновь в какую-то дикую пустыню; блуждаю среди столетних елей, едва нахожу тропинку, которая ведет меня на какую-то огромную гору; хочу влезть на вершину, осмотреться, увидеть оттуда деревню, где была хата моих родителей, но со всех сторон горы — пропасти, не позволяющие идти дальше. Тут встречаю некоего Болата. Он берет меня за руку и велит идти за ним, выводит из лесу на огромное поле, где пересекаются дороги, много там путешествующих — едущих и идущих пешком. Выходим на пригорок, где была могила. На ней старый деревянный крест, а рядом стоит вбитая в землю лопата. Болат велит мне раскопать могилу и достать оттуда мертвеца. Охваченный страхом, исполняю все приказы Болата, достаю из земли огромный скелет.
— Это будет твое тело, — говорит мне великан. — Будешь мучаться в нем, пока не позовут тебя в новую жизнь...
Я весь дрожал от страха, просил, чтобы он оставил меня, но Болат сильно ударил меня, и я упал на огромную грудь скелета и вместе с ним — в яму. Обнявшись со смертью, я проснулся.
Чувствую: я — человек. Одежда — та же, которую я надел, идя на свадьбу Алены. Не верю, что это наяву. Боюсь стронуться с места-—только бы не покинули меня эти сладкие грезы. Долго пребывал я в задумчивости, подняв очи к небу и благодаря Бога, что спас меня от этого ужаса.
Бстал потом с земли с несказанной радостью. Казалось мне, что все деревья и птицы поздравляли меня с новой жизнью. О, как сладко познать милосердие Божие! Ужасна судьба, которая может превратить человека в зверя.
Перевод с польского Пола Марша
2004 г.
Л. М. МАКСИМОВСКАЯ {Невель)
Ян Барщевский и Невель
Ян Барщевский, выдающийся польско-белорусский писатель родился в 1794 или в 1797 гг. в местечке Муруги под Россонами в семье бедного сельского священника. Образование получил в Полоцком иезуитском коллегиуме. Его первое стихотворение «Девонька» было написано в 1809 г.
Окончил Ян Барщевский уже Полоцкую академию, потому что указом императора Александра I коллегиум в 1812 г. был преобразован в академию.
Бедность помешала Барщевскому осуществить план поступления в Виленский университет. Он вынужден был «гувернерствовать». В 1817 г. покинул Полоцк и отправился в Петербург, где служил по морскому ведомству, что позволило ему много путешествовать.
В 1828 г. в Петербурге Барщевский встретился с Адамом Мицкевичем, который выправил несколько стихотворений молодого поэта. Этим знакомством Барщевский очень гордился, и в самом деле одобрение Мицкевича вдохновило его на дальнейшую литературную работу.
Жизнь Барщевского во второй половине 30-х гг. описана им самим в письмах к Юлии Корсак, сестре невельского помещика Гаудента Шепе-левича. Имение Шепелевичей Рудня находилось недалеко от деревни Изоча Невельского повета. Летом 1838 г. Барщевский познакомился на Невельщине с Юзефой и Аустербертой Буйницкими, которые жили под Изочей в своем имении Игнаполь.
С семьями Шепелевичей, Буйницких, а также невельских помещиков Янковских, владельцев имения Заиванье Барщевского связывали долгие годы дружбы.
В каждом письме к Юлии Корсак Барщевский справляется о своих друзьях, пишет стихи, им посвященные.
В 1840 г. вышел в свет альманах Яна Барщевского «Незабудка». Альманах печатался по-польски. Белорусского книгопечатания еще не было. Вокруг Барщевского собрались белорусские литераторы, увлеченные историей, народным бытом и фольклором родного края.
191
Л. М. Максимовская
Одним из первых подписчиков альманаха был Мицкевич. Подписались на альманах и невельские друзья.
Ян Барщевский все больше склонялся к занятиям прозой. В 1843 г. ксендз Игнат Головинский писал польскому писателю М. Грабовскому: «Начал он <Барщевский. —Л. М> прозой писать повести: не могу тебе передать свой восторг. Все там выписано мастерски и в то же время с великой простотой. Это не сборник народных преданий; у него есть свои размышления по этому поводу. Настоящий белорус, не сейчас, а с самого детства он жил вместе с народом. Его произведение <...> говорит, что это человек действия, а не спекуляции; воспитывался он у иезуитов, но это не лишило его способности чувствовать и простоты. Он полон глубокой веры в то, про что пишет <...>; Беларусь он знает досконально, поскольку раз тридцать обошел всю ее пешком и теперь каждый год наведывается на родину из Петербурга, и всюду его там ждут, всюду его охотно принимают как барда того края <...>» (Тексты Я. Барщевского в нашем переводе с белорусского печатаются по изданию: Ян БаршчэускГ Выбраныя творы. Укладание, прадмова i каментарьп Мжолы Хаустов1ча. Мшск, 1998. С. 12. Далее даны в скобках номера страниц).
В 1844 году вышел в свет первый томик главного труда Яна Барщевского «Шляхтич Завальня, или Беларусь в фантастических повествованиях». Четвертый (последний) том «Шляхтича Завальни» вышел в 1846 г.
Во вступлении Ян Барщевский писал: «Среди белорусского народа встречаются и теперь особенные предания давних времен, которые, переходя от человека к человеку, стали такими же отточенными, как и мифология древних народов. Жители этого края — Полоцкого, Невельского и Себежского поветов — испокон веку обремененные заботами, изменились характером; на их творениях всегда отражается некая печаль и мрачноватая задумчивость. В их фантазиях всегда бродят недобрые духи, которые, однако, служат злым панам, чаровникам и всем неприятелям простого люда» (С. 81).
Начинается повествование с небольшой главки «Описание северной Беларуси». В этой главке речь идет о следующем: «Тот, кто путешествует с севера на запад Беларуси, видит перед собой живописные деревни вроде местечек, белые костелы и каменные дворы, широкие засеянные поля, там-сям небольшие хвойные боры или березовые рощи; слышит протяжный звучный напев селянина, который далеко, насколько хватает ока, разносится по полям или перелетает горы и долины вместе с мелодией пастушеского рожка. Когда солнце клонится к закату, встречает он деревенских девчат в праздничных одеждах, а иногда и в простых нарядах в окружении юношей; водят они хороводы, распевая народные
192
Ян Барщевский и Невель
песни, а старики, сидя на завалинах, рассуждают про минувшее и сегодняшние дни.
Когда он приближается к границам Себежа и Невеля, то видит перед собой густые темные пущи, которые, как тучи, нависают над горизонтом, а среди лесов — соломенные крыши бедных жителей; кое-где взгляд встречает возвышающийся среди сосен железный крест покрытой мохом каплички, перед дверями которой на сосновых бревнах висят два или три колокола, а рядом разбросаны могильные кресты и камни. Редко наткнешься там на хорошо построенный панский дом; нет и костелов таких, где был бы заметен вкус архитектора или использованы средства богатого фундатора; эта земля, сумрачная и дикая, начинающаяся от реки Ловать, простирается до берегов Двины, где кончаются Полота и Дрисса.
На всем этом пространстве узкие каменистые дороги, перерезая гористые места и минуя дикие берега озер, скрываются в пущах. В бедных деревнях в праздничные и будние дни всегда царит некая унылая тишина. Редко отзовется песня жнеца или пахаря, и по этой песне можно понять его хлопоты и заботы, ибо неурожай часто разрушает надежды трудолюбивого хлебороба.
В этих краях прошли детские мои годы. Тут я, после того как расстался с молодыми моими товарищами по Полоцкой академии, не имея при себе других книг, кроме нескольких латинских и греческих классиков, блуждал в сумраке темной пущи или на безлюдном берегу озера; любил читать в книге природы, когда вечерней порой открывается страничка, на которой миллионами сияющих звезд написано Божье всемогущество. На земле, покрытой безличными деревьями и травами, я читал о милосердии и воле Творца. Эта книга природы учила меня настоящей поэзии, настоящим чувствам лучше, чем сегодняшние говорливые критики, которые чужие чувства и судьбы, данные человеку от Бога, хотят, подобно фраку, перешить на свою фигуру» (С. 82-83).
Барщевский искал миф, создавал мифологию, опираясь на народное творчество. Эти поиски рифмуются с аналогичными поисками немецких романтиков —- братьев Шлегелей, Арнима и Брентано, в какой-то степени Тика. Тайна жизни, ее независимое от воли человека течение, жестокость рока занимали его. Дикая природа, одолеть которую цивилизация не в силах, проявляет себя самым неожиданным образом, народный мистицизм выявляет звериную сущность обыкновенного человека, который, оказывается, ближе к природе, чем хотелось бы. Положительный для человека выход зависит от милосердия Божия. Человек доходит до самого края бездны, как это случилось с героем «Оборотня» Марко,
193
Л. М. Максимовская
он должен побывать в могиле с мертвецом, за гранью жизни, на том свете. После этого, познав самый темный ужас, он вновь становится человеком, и читатель получает в награду назидание: плохо быть зверем, плохо мстить и не уметь прощать, но никто не гарантирован от подобного наказания.
Характерно, что в невельском имении Шепелевичей Рудня занимались минералогией, что было модным увлечением того времени. Эта наука должна была открыть тайну самого не поддающегося изменениям природного проявления — камня. Это увлечение было родным для Барщевского, он писал Юлии Корсак, сестре Гаудента Шепелевича: «Ты, сестра, писала, что в Рудне много занимаются минералогией. Что еще есть более приятное, чем занятия природой? Очаровательна она и на земле, и в небе, в цветах, в деревьях и, конечно, в камнях. И очарование это можно наблюдать только в деревне, но не в городе. Дай Бог быстрей дождаться того часу, когда смогу в окрестностях Рудни вести с сестрой наиприятнейшие разговоры про этот предмет, когда природа в летнем расцвете» (С. 417).
Однако, судя по его произведениям, тайна давалась не науке, нужно было художественное постижение мира, миф, в котором страшное и фантастическое как бы раздвигали границы обычного пространства, делая его отчаянно непостижимым. В пространстве такого размера только воля Бога может преодолеть темные силы.
На Творца уповает и любуется им автор, на творца надеются сбившийся с пути герой, причем выход ему подсказывает ксендз, представляющий божественную волю на земле. Таков космос произведений Барщевского, и эта масштабность как бы увеличивает калибр его повестей и придает им удивительную прелесть, которой автор не смог бы достичь, эксплуатируя только couleur local. Автору понадобилось нечто большее, чем письменная фиксация белорусского фольклора — сплав народного мифа и живых сценок народной жизни, образцы народного языка и подробности быта, изображение народного сознания и описания дикой природы.
Закончив издавать «Шляхтича Завальню», Барщевский навсегда покинул полночную столицу. Перед отъездом в имение графини Юлии Ржеву -ской на Волынь, Барщевский последний раз посетил невельских друзей. Скончался Барщевский в 1851 г. в имении Юлии Ржевуской на Волыни.
Он посвящал стихи невелянам Юлии Корсак, пани Буйницкой, ее сыну. Вещественных свидетельств пребывания Барщевского на Невелыцине не сохранилось. Имения были разрушены, сожжены, вещи уничтожены или разворованы. Сохранились стихи. Последние строки сонета, посвященного Аустерберте Буйницкой, звучат так:
194
Ян Барщевский и Невель
Когда суровое предназначенье Меня забросит в край земли чужой, Согреет душу память, не забвенье. И в мыслях восстает тогда былое, И говорю, коль рок прибавит беды: Я дружбу знал и доброту я ведал.
(С. 40)
Главной темой в его творчестве стала тема творческого начала народной жизни. Однако Барщевский не просто фиксировал предания и легенды — он нашел такую художественную форму для «Шляхтича За-вальни», которая позволила ему дать целостную картину белорусской народной жизни начала XIX века. Пейзажи, бытовые сценки, народный язык и народные представления о действительности органично сочетаются в его повестях с фантастическими сюжетами фольклорного происхождения. Это делает «Шляхтича Завальню» выдающимся и неповторимым образцом польско-белорусской литературы.
Читатели Невельского сборника впервые знакомятся с творчеством писателя. Перевод одной из новелл, вошедших в «Шляхтича Завальню», выполнен английским филологом Полом Маршем, участником Невельских Бахтинских чтений, одним из авторов Невельского сборника.
Ю. И. ШМИДТ (Вологда)
Некоторые особенности периодических изданий Вологды начала XX века
(на примере газеты «Вологодский листок»)
Помимо посещения театров, музыкальных и поэтических вечеров, а также знакомства с литературой, одной из важных составляющих жизни культурного человека начала XX века было чтение газет. В конце XIX века в Вологде было только одно популярное издание — «Вологодские губернские ведомости», впервые вышедшие в свет в 1838 году. Являясь официальной газетой, «Ведомости» в числе прочего публиковали официальные документы и отражали скорее точку зрения государства на происходящие события.
Начало XX века ознаменовалось в местной журналистике появлением целого ряда новых газет, в числе которых были и городские. С 1908 по 1917 год в Вологде существовали такие издания, как «Северное эхо», «Северная окраина», «Вологодская жизнь», «Северная земля» и некоторые другие. В основном это были газеты-«однодневки»: только редкие из них просуществовали больше двух лет. Среди исключений оказалось издание «Вологодский справочный листок», впервые вышедшее в 1909 году, впоследствии переименованное в «Вологодский листок». Это информационно-развлекательное издание, рассчитанное на публику, которой интересна жизнь города во всех ее проявлениях, в том числе политическая и культурная.
Характеризуя «Вологодский листок», мы остановимся на номерах, вышедших в 1912 году. Именно тогда черты, свойственные газете, могли проявиться наиболее ярко. Этот год не был годом становления, но не был и последним для данного издания («Вологодский листок» просуществовал до декабря 1917 года), и на наш взгляд являлся наиболее характерным для «Вологодского листка». Кроме того, этот период не был отмечен существенными социальными потрясениями, поэтому мы можем говорить о том, что именно в 1912 году газета была типичным образцом городского издания своего времени.
196
Некоторые особенности периодических изданий Вологды начала XX в.
В 1912 году газета «Вологодский листок» выходила три раза в неделю: по вторникам, четвергам и воскресеньям. Издание стоило 3 копейки и называло себя самым дешевым в городе.
В первом январском номере 1912 года (3 января 1912 года) помещены материалы о встрече Нового года в дворянском клубе, заседании вологодского общества спасения на водах, об экскурсии учащихся в Ярославль, об очередной сессии Вологодского губернского земского собрания, а также о пожарах, произошедших в городе. Кроме того, газета опубликовала сводки происшествий и информацию об основных культурных событиях, произошедших в уездах: Тотьме, Великом Устюге и так далее. Если посмотреть на все остальные номера этого года, несложно заметить, что подобные темы для газеты типичны. Чаще всего около страницы отдается под рубрику «Городская жизнь». К примеру, 26 февраля там вышли материалы о работах по землеустройству в городе, новом агрономе, приглашенном в Вологду, протесте торговцев, а также оповещение об учебной стрельбе и некоторые другие заметки. Остальное заполняют либо рассказы, либо впечатления о других городах (3 января газета публикует «путевые впечатления» об Устьсысольске), либо рубрики развлекательного характера.
Едва ли не наибольшее число материалов, выходивших в «Вологодском листке» в 1912 году, посвящено культурной жизни города. Причем прежде всего жизни театральной и музыкальной — литературных обозрений на страницах газеты не найти. Рассмотрим номер от 3 января.
Главным культурным событием ближайшего будущего издание посчитало студенческий концерт, который должен был проходить на следующий день после выхода номера. Приглашение на него крупным шрифтом газета публикует вверху страницы. Этому событию посвящено и два материала на второй полосе. В одном из них автор пишет следующее: «Сегодня вологодское студенчество справляет свой обычный ежегодный праздник. Много-много лет подряд вологодское общество считает своей обязанностью лично присутствовать на этом празднике... Залы страхового общества наполняются многолюдной шумной толпой и всюду, как обычно, будет весело и, как обычно, оживленно». Второй материал посвящен скорее программе предстоящего праздника: «Сегодняшний студенческий концерт обещает быть очень интересным. В концерте участвуют: известная оперная артистка г-жа Сюзанна Магаки (драматическое сопрано), баритон г. Анненков, пианистка, лауреатка Петербургской консерватории г-жа Вилькорейская-Носкова и виолончелист г. Гейль-перин». Такой концерт являлся довольно крупным событием в культурной жизни города.
197
Ю. И. Шмидт
В этом же номере газеты мы можем прочитать заметку о вечернем спектакле, который прошел в Вологде 1 января, а также о предстоящем бенефисе артистки Л. С. Градской. В рубрику «По уездам» попала рецензия на спектакль по пьесе Островского «Не в свои сани не садись», который поставили в Тотьме, а также на премьеру «Живого трупа» Толстого в Великом Устюге.
Особое внимание издание уделяет реакции публики на те или иные театральные и музыкальные события. Уже в номере от 5 января журналист так напишет о прошедшем бенефисе артистки Л. С. Градской: «Переполненный зал... несколько подарков от публики бенефициантке, бесконечные вызовы и аплодисменты — все это наглядно показывало, что вологодская публика умеет ценить талантливых артистов». Кстати, одна из заметок в том же номере будет полностью посвящена подаркам, которые получила артистка. Это «золотой кубок и серебряный блок-нот». Такого рода рассказы о бенефисах актеров и театральных представлениях типичны для газеты. Так в номере от 7 февраля репортер напишет о бенефисе А. П. Вяхирева: «Переполненный театр, целый ряд ценных подношений, гром аплодисментов по адресу бенефицианта — служили наглядным и вполне заслуженным выражением признательности публики». Следует отметить, что театральная жизнь города постоянно получает оценку на страницах этого издания, и это говорит об определенном уровне художественных вкусов жителей города Вологды, предпочитающих театр другим сферам искусства.
Большое место «Вологодский листок» уделяет различным происшествиям, так как обсуждение их является одной из главных составляющих городской жизни.
В номере от 3 января газета приводит информацию о пожарах: «Убыток от пожара 26 декабря в бюро вологодского о-ва сельского хозяйства определяется в 1350 р. Пострадавшие от пожара товары застрахованы в страховых о-вах «Якорь» и «Саламандра».
Еще один подобный пример — рассказ о взрыве на пароходе «Анна» у одной из пристаней города. В результате этого происшествия погибло пять человек. Катастрофа произошла в Вологде 19 мая 1912 года. Газета вышла на следующий день после трагедии, 20 мая 1912 года. Из материала под названием «Взрыв котла на пароходе» читатели могли узнать, откуда и зачем прибыл пароход, его стоимость, возраст, состав команды. Журналисты рассказали читателям подробности катастрофы, записанные со слов очевидцев, напечатали пофамильный список погибших и кратко рассказали о каждом. Опубликованы цифры ущерба и подробно рассказано о последствиях аварии (разрушена пристань, повреждены стоящие рядом корабли).
198
Некоторые особенности периодических изданий Вологды начала XX в.
Газета публикует материалы о благотворительных акциях, проходивших в городе и даже за его пределами. В мае статьи сразу в нескольких номерах были посвящены дню «Белого цветка»: сначала издание освещало подготовку к нему, а потом количество собранных средств. В номере от 26 февраля «Вологодский листок» рассказывает о проведении дня «Колоса ржи» в Петербурге, на котором побывал специальный корреспондент. Время от времени на страницах издания появляются материалы о заседаниях Городской Думы и Вологодского губернского земского собрания. Статьи экономического содержания в «Вологодском листке» практически не появляются. Чаще всего экономика «заканчивается» обзором цен на хлеб.
Более подробно мы остановились именно на информационных материалах, приведенных в газете. Однако нельзя утверждать, что издание носило сугубо информационный характер. Об этом может свидетельствовать рубрика «Обо всем», появляющаяся на страницах издания. Авторы рубрики рассказывали о влиянии походки на характер человека, знакомили читателя с новинками моды и так далее. 11 марта 1912 года под этой рубрикой вышел материал «Что красивее для мужчины». «Парижская газета Matin произвела анкету среди известных артисток: что предпочитаете вы — бритого мужчину или носящего бороду и усы?». Далее газета приводит реакцию парижанок, а завершается материал следующими строками: «Итак, эстетика парижанок не мирится с бородой и усами. Как отнесутся к этому сами парижане, — узнают, вероятно, парикмахеры».
Еще один развлекательный элемент газеты — анекдоты. Короткие забавные истории газета публикует под рубрикой «Брызги смеха».
Мы рассмотрели основные темы городского провинциального издания. Хотелось бы обратиться к способам подачи материала.
Немаловажную роль играют заголовки информаций в «Вологодском листке». Для начала приведем несколько примеров. В номере за 3 января мы можем встретить такие заголовки, как «Представление к медали», «Студенческий концерт», «Пожарный убыток», «Новый год». Мы можем сделать вывод, что с помощью заголовка, авторы и редакторы не стремятся заинтересовать читателя каким-то непривычным для него понятием. Напротив, в заглавие выносится привычное понятие.
От сводки в две строки до репортажа, печатающегося в нескольких номерах, — ровно настолько могут отличаться материалы, написанные примерно на одну и ту же тему в «Вологодском листке». Особенно ярко это можно проследить на примере информации с сессий окружного суда. Она может подаваться в совершенно «нелитературной» форме сводки. Такими являются заметки, посвященные сессии окружного суда, в номе
199
Ю. И. Шмидт
ре от 13 марта 1912 года. «О крестьянине] Михаиле Василии Фомичеве отв[етственного] по 2 ч[асти] ул[ожения] о наказаниях] (нанесение увечья)». «О кр. Василии Варламове Белове, Петре Львове Маслове и Павле Николаеве Зимине, обв. Белова по 1 ч. 940 ст. ул. (ложный донос), Маслова и Зимина по 1 ч. 943 ст. улож. (ложные показания перед судом)».
Другая «крайность» — судебный репортаж. Таким был рассказ о деле генерал-лейтенанта в отставке Левашова. Отстаивая свою честь, этот человек убил некого Шпанова. В 1912 году этому делу посвящено три материала, каждый порядка половины полосы. «Уже с 9 часов утра 16 декабря зал Череповецкого окружного суда переполнен публикой. Здесь мы видим и местную интеллигенцию, и всклокоченные шевелюры крестьян, и приезжих из Петербурга, Вологды, Тихвина и Грязовца, и учащихся. Заседание назначено с 10 часов. Все в сборе, нет лишь поверенного гражд. истицы, вдовы Шпанова. От последнего получается по телеграфу ходатайство об отсрочке начала заседания. Он едет из Санкт-Петербурга», — так автор начинает свой репортаж. Он стремится не столько рассказать о решении, вынесенном судом, сколько передать атмосферу заседания. Этот факт могут подтвердить и фразы, взятые из части репортажа, которая была опубликована 8 января: «Объяснения подсудимого звучат правдивостью, располагают к себе. Видно, что человек хочет сказать все, что он знает, что помнит, что чувствует». В том же духе 10 января автор рассказывает об оправдании генерал — лейтенанта: «Нет, не виновен!»... Аплодисменты заглушают голос председателя, взывающего к порядку. Все как бы побратались... жмут друг другу руки... поздравляют... Н. К. (Левашов) взволнован. Ему приносят воды. Многие бегут с радостной вестью к супруге Н. К., находящейся в гостинице».
Отметим одну любопытную особенность, присущую газете. Одна и та же информация может повторяться на полосе дважды в различных материалах (скорее всего написанных разными авторами). Подобную ситуацию мы наблюдаем, например, в номере от 27 мая. Там одному событию (лекциям приезжего профессора К. Е. Жакова) посвящены сразу три материала. Первый из них выходит на второй странице, пятой колонке под заголовком «Лекции проф. К. Е. Жакова»: «Сообщаем программы последних двух лекций профессора (по кафедре логики и истории философии) Психо-Неврологического института и лектора СПб курсов ораторского искусства Жакова, имеющих сегодня состояться в вологодском общественном клубе». Второй материал выходит на той же странице, но в четвертой колонке, и называется «Лекция проф. К. Е. Жакова». В ней автор кратко пересказывает содержание лекций, уже прочитанных профес
200
Некоторые особенности периодических изданий Вологды начала XX в.
сором. И, наконец, третий материал под названием «Философы», напечатанный на третьей странице, носит сатирический характер. Автор рассказывает о том, что на лекции столичного профессора вологжане не нашли лучшего занятия, чем играть в карты: «Известный профессор и лектор обратился к вологжанам с любезным предложением побеседовать «О золотом царстве прошлого и грядущих идеалах». Долго уговаривать вологжанина не пришлось — он живо откликнулся на предложение и к назначенному времени явился в условленное место. Однако в самый критический момент, когда надо было уже приступить к делу, на него напала меланхолия. И в конце концов он решил, что беседа о грядущих, а равно как и прошедших идеалах — занятие никудышнее и даже, можно сказать, совсем глупое».
Проанализировав основные темы, освещенные в газете, мы выявили круг интересов провинциального обывателя начала XX века. По-видимому, жителя провинциальной Вологды в равной мере интересовали пожар и театральная премьера, лекция заезжего профессора и сессия окружного суда. Его интересовали подробности тех событий, при которых он не имел возможности присутствовать, поскольку он хотел быть в курсе жизни как города, так и губернии.
Книжная полка
М. И. Каган. О ходе истории. Редактор-составитель В. Л. Махлин / Языки славянской культуры. М., 2004.
Публикуемые статьи и материалы о Матвее Исаевиче Кагане (1889-1937) дают достаточно полное представление о его биографии. Детство философа прошло в Невеле, сюда же он вернулся в 1918 году после учебы в Германии. Философ-неокантианец, он входил в Невельский круг М. М. Бахтина, с которым его связывала «пожизненная дружба» (выражение принадлежавшей к этому кругу М. В. Юдиной).
Почти все работы философа Матвея Исаевича Кагана, вошедшие в этот том, публикуются впервые. Книга включает в себя пять разделов: «Марбургская школа» (статьи о Германе Когене и Пауле Наторпе), «Кризис» (ранние работы философа), «Философия истории» (статьи собственное данному предмету и посвященные), «Философия искусства» (статьи об искусстве), «Историческое недоумение» (включает две статьи — «К вопросу о преодолении исторического идеализма» и «Недоуменные мотивы в творчестве Пушкина»),
В предисловии редактор тома В. Л. Махлин пишет:»Готовя эту книгу к изданию, мы исходили из того, что настоящее, систематическое, свободное от советских <...> предрассудков историко-философское исследование о русском неокантианстве <...> пока еще в самом начале».
Публикация работ М. И. Кагана является, безусловно, важным шагом в этом направлении. Невельский круг постепенно выходит из исторической тени. Дочь Кагана Юдифь Матвеевна в статье «Люди не нашего времени», предваряющей это издание, цитирует высказывание М. К. Поливанова: «Таких людей не было видно в литературно-художественном обществе тех лет, они были незаметны среди посетителей «Бродячей собаки» или кружка около “Мусагета”. Легче представить себе их где-то среди молодого окружения участников сборника “Вехи” или, позднее, в том Невельском кружке, из которого вышли Юдина, Бахтин, Матвей Каган <...> Почти все люди этого рода были уничтожены или прожили свою жизнь незаметно...»
Завершает книгу раздел «Из переписки». Письма Бахтина, Кагана, Пумпянского, Волошинова — яркие свидетельства двух историко-биографических периодов — невельского «ренессанса» и периода тотальных репрессий.
Работа над книгой началась при жизни Юдифи Матвеевны Каган. Ей удалось увидеть напечатанными не многие работы отца, а книга вышла через четыре года после ее смерти. К сожалению.
Л. М.
202
Памяти Веры Вениаминовны Юдиной (1926-2004)
Умерла Вера Вениаминовна Юдина.
Трагический смысл этих слов, заключающих в себе непоправимость события, никак не доходит до глубин сознания... Может быть потому, что скончалась Вера Вениаминовна вдали от нас, в американском городе Кливленде, где прожила последние 10 лет, и мы не видели её в болезни, слабости, не были свидетелями её последних минут. Она по-прежнему для нас та самая Верочка, которую мы знали без малого 35 лет. Родилась она в Невеле 27 января 1926 г. О своем родном городе, о невельчанах она успела написать Ее Невель уникален и своеобразен, он поворачивается к нам теми своими сторонами, которые не видны были другим. Это так характерно для Веры Вениаминовны. Острый взгляд и замечательная память всегда были ей свойственны.
Мы сблизились и подружились вскоре после смерти ее старшей сестры Марии Вениаминовны, в самом начале 1971 года, до этого практически не сталкиваясь и зная друг о друге достаточно детально лишь по рассказам. Вера Вениаминовна была настоящей Юдиной', разносторонне талантливая, с неукротимым темпераментом, сильной волей, твёрдыми и высокими принципами, необычайно энергичная, целеустремлённая и, вместе с тем — добрая, отзывчивая и, когда того требовали обстоятельства, жертвенная.
Она была видным учёным — геологом, ученицей знаменитого в этой области и глубоко чтимого ею М. Н. Годлевского, которого называла своим Учителем в самом широком смысле слова. Свою профессию она обожала, ездила в экспедиции, любила работать в поле и всегда говорила нам, музыкантам, столь далёким от этой сферы: « Вы даже не представляете, как это безумно интересно — прочитывать историю Земли по вековым напластованиям различных пород! Голова кружится от восторга, когда касаешься своими руками тайн мироздания...» А вообще ей всё было интересно, её реакция на окружающий мир, на явления науки, искусства, на людей была всегда ярко эмоциональной: она горячо принимала, страстно отвергала, никогда не оставаясь равнодушной. Она любила и знала музыку, живопись, увлекалась литературой, поэзией, понимала и высоко ценила искусство своей великой сестры.
В декабре 1994 года Вера Вениаминовна вынуждена была поехать в Америку вслед за своей старшей дочерью Аней, чтобы помогать ей растить трёх сыновей — трёх своих внуков, которых безумно любила. Это было нелёгкое решение,
203
потребовавшее и мужества, и жертвенности: ведь в Москве оставались муж, Бо-
рис Аркадьевич Готфрид, и взрослые дочь и сын. Семья разделилась.
Но и на чужбине Вера Вениаминовна не предавалась унынию, жизнь бурлила, кипела, отнюдь не ограниченная только семейными заботами. Прежде всего она выучила язык, которого не знала совсем ( владела только немецким — ещё с детства, как и Мария Вениаминовна). В колледже для иностранцев, где не было никаких возрастных ограничений, она закончила несколько курсов английского языка — последовательно, с возрастающей сложностью, затем курс американской истории, курс истории искусств, ораторского искусства, сидела за книгами, писала доклады — и всё с неослабевающим восторгом, увлечением и неизменными «пятёрками», чем очень гордилась. Нам оставалось только восхищаться её подвигами, её неиссякаемой энергией.
Последние несколько лет Вера Вениаминовна не могла приезжать в Москву из-за постепенно одолевающей её болезни. Болезнь совсем не шла ей, такой молодой, так любившей жизнь, в которой всё ещё было столько интересного и непознанного, а, главное — в которой она была окружена любимыми и любящими её близкими людьми.
В памяти этих близких она и останется навсегда улыбающейся, с искрящимися умом и оптимизмом глазами, несгибаемой, мужественной, нашей дорогой Верой Вениаминовной.
Память преодолевает смерть — Вечная ей Память!
М. А. Дроздова, Ю. П. Федорищев
О Вере Вениаминовне Юдиной
Кому-то это может показаться неожиданным, но Вера Вениаминовна мне очень напоминала свою великую сестру, М. В. Юдину, что, наверное, иногда естественно для сестер — быть похожими. Это даже удивительно: В. В., сводная сестра, обладала чертами (отцовскими?), которые не так ярко проявлялись или даже вовсе не проявлялись в других сестрах (и братьях) М. В. В чем же была эта общность? Та же, что и у М. В., энергия, та же целеустремленность, та же цельность, а потому внутренняя и внешняя независимость (никакого прагматизма при решении личных задач), та же практичность (в необходимых случаях, хотя не мне об этом судить), та же преданность близким и очень уважительное отношение к достойным другим людям, как и нелицеприятное отношение к недостойным, та же беспредельная любовь к своей профессии, самоотверженность в работе, то же стремление к познанию в широком смысле этого слова — как приятно было слышать от В. В., волей судьбы оказавшейся в США, что она не только изучает английский, но и — что, кажется, было для нее важнее всего — изучает историю, нравы, географию и достопримечательности этой страны, познает ее специфику. Это, конечно, было формой и сутью типично российской «всемирной отзывчивости», по Достоевскому... А еще у В. В. и М. В. было хорошее чувство юмора, как и умение смотреть на многое в жизни с оптимизмом или в крайнем случае с надеждой.
При всей разности взглядов на определенные вещи жизненная цель у В. В. и М. В. была одна — благо — одного ли человека, семьи, коллектива или всего человечества. На идее блага, а значит, на доброте и взаимоподдержке, на этой глубоко нравственной основе они обе прочно стояли и потому всегда в жизненно важных вопросах хорошо понимали друг друга. И потому беспредельно любили друг друга. Маруся (М. В.) всегда оставалась существом самым близким, но и особым, ориентированным в мифологию — «дорогая Багира» (по Киплингу), иногда «Лягуся»... К дому «Веркина-кота» М. В. обращалась: «Дорогие Коты, Котищи и Котята...», за этим тоже была, не без улыбки, символика красивого и ласкового мира, теплого и уютного, мифология очага, к которому всегда стремилась М. В., чтобы всегда найти здесь для себя душевное тепло Веры, Бориса Аркадьевича, Ани, Люси и Вени, а когда-то и жар любви Цецилии Яковлевны, Вериной мамы.
В последний приезд домой В. В. запомнилась и так: из окна электрички на станции Новодачная Савеловской ж. д. вижу на противоположной платформе
205
торопящуюся к приближающемуся в другую сторону от меня, к Москве, поезду фигуру В. В. Теплом обдал весь этот знакомый облик уже немолодой, но не беспомощной, энергичной женщины. Каждый раз, проезжая, не один раз в году, мимо станции, где за кущами деревьев скрывается дом Юдиных, в котором так часто бывала М. В., мысленно кланяюсь ему. Савеловская дорога вполне может называться «юдинской», что ни станция, то реальная связь с М. В. и В. В. — Долгопрудная (Новодачная), Лобня, Икша, Морозки, Турист, Яхрома, Савёлово... По-своему историческая дорога. В Савёлове жил М. М. Бахтин. А острая и емкая фраза о нем принадлежит именно Вере Вениаминовне, увидавшей его впервые сразу после войны: «Бахтин был карнавальный человек».
В. В. приезжала в Москву на 100-летие М. В. Юдиной в 1999 г. Книга «Лучи Божественной Любви» (драгоценный труд большой группы тех, кто любитМ. В.) как раз только что вышла, и я вручил В. В. полагающийся ей авторский экземпляр. Помню, как она в ту же минуту достала ручку, написала на титуле: «Дорогому Анатолию Михайловичу Кузнецову с глубокой благодарностью. В. Юдина. 10 сентября 1999 г.» и вернула мне книгу. Жест, который мог сделать только очень большой человек.
Анатолий Кузнецов
Памяти Ильи Кирилловича Сафонова (1937-2004)
В августе 2004 года мы потеряли нашего дорогого друга Илью Сафонова. Он погиб в автомобильной аварии. Событие это ошеломило своей полной неожиданностью, какой-то абсолютной нелепостью и несовместимостью со всеми нашими представлениями о нём. В нашем окружении не было человека, в котором жизненная энергия бурлила бы с такой неослабевающей силой Он хотел еще многое сделать...
На похоронах и поминках в ушах всё время звучало одно из любимых словечек Ильи, произносившееся его характерным голосом, со свойственным ему интонационным нажимом: «Чу-довищно!». Казалось, он вот-вот появится сам, как всегда бодрый, подтянутый, немного ироничный, каким мы видели его ещё вчера, и... кошмарный сон рассеется! Но так не бывает. .
Необычайно обаятельный, умный, одарённый талантом дружить и любить, обладающий редким тактом и чувством меры, он становился необходимым каждому, кто его знал. Людей неодолимо тянуло к нему, друзей у него было много, и их количество постоянно росло, что бывает нечасто. Поражала его отзывчивость, готовность в нужный момент оказаться рядом, поддержать, предостеречь от отчаяния, дать мудрый совет. Он был лёгок на подъём, его хватало на всё и на всех, и никто не чувствовал себя обделённым его вниманием. Было у Ильи ещё одно пленительное качество, делавшее общение с ним лёгким и желанным: в нём не было ни тени консерватизма, он был открыт взглядам собеседника, нередко после беседы корректировал или даже менял свою точку зрения.
Несомненно, Илья выделялся своим воспитанием, достоинством, каким-то внутренним аристократизмом, сквозившими в каждом жесте, в манере говорить, смеяться, слушать, глядя в глаза. Среднего роста, по-юношески тонкий и стройный, он производил впечатление очень сильного, бесстрашного человека. За ним незримо, но ощутимо для всех, стояла его семья, весь сафоновский клан, все — страдальцы и страстотерпцы: и его великий дед Василий Ильич Сафонов, пианист и дирижёр, директор Московской консерватории, не принявший революцию и поэтому забытый на долгие годы; его родители (мать — одна из дочерей Василия Ильича), погибшие в блокаду; тётки — жертвенная Елена Васильевна, известная художница; Анна Васильевна (гражданская жена А. В. Колчака, она большую часть жизни провела в лагерях и ссылках), обе
207
немало испившие из горькой чаши страдания, но вырастившие и воспитавшие Илью; его двоюродный брат Володя Тимирёв, талантливый художник, расстрелянный в 1938 году в возрасте 23-х лет... Илья всегда ощущал свой долг перед всеми ними. Его писательский и исследовательский талант в полной мере раскрылся в работе по восстановлению истории семьи. В 1997 году, когда подошло время идти на пенсию, он оставил успешную карьеру инженера-связиста и целиком посвятил себя воспоминаниям и поискам — труду, который невозможно совершить без любви и душевного напряжения. Трудно перечислить все, что он написал и сделал: эссе, рассказы, книга «Милая, обожаемая моя Анна Васильевна», сборник стихов А. В. Книпер-Тимирёвой, участие в создании фильма, посвящённого Володе Тимирёву, организация вечеров, конференций, выставок...
Золотые россыпи слов в Илюшиной прозе, которая не будет иметь продолжения... Читаешь его с ощущением счастья, заражаешься необыкновенной искренностью и открытостью миру и людям. Это ощущение останется с нами навсегда, пока мы живы, передастся другим, тем, кто найдет эти сокровища в потоке мятущейся, потерявшей себя литературы нашего времени.
Он не противостоял Времени, он принимал его, но с завидным мужеством лишал Время удовольствия видеть его поддавшимся унынию, скепсису, тоске. Он считал, что обязан делать свое дело, несмотря ни на что. Времена меняются, но неизменным остается вопрос: чего же стоим мы сами. Илья был самим собой и тогда, когда это было очень трудно...
С 1999 г. Илья Кириллович был участником и поклонником Невельских чтений. Его эмоциональное, точное, по-доброму ироничное слово звучало в официальной части и в кулуарах. В своих блестящих рассказах он мастерски воссоздавал атмосферу своей семьи, какой она была в конце 50-х — начале 60-х годов, когда частой гостьей его тётушек бывала Мария Вениаминовна Юдина.
Москвич до мозга костей, Илья Кириллович обладал острым чувством истории, натолкнувшим его ещё на одну тему, которой в последние 2 года он увлёкся чрезвычайно. Он занялся историей школы, в которой учился, — знаменитой Алферовской гимназии.
Началась увлекательная работа в архивах, а главное — общение с бывшими соучениками, со многими из которых не виделись целую жизнь. Вокруг Ильи сложилась большая группа энтузиастов, единомышленников, и вместе они читали разворачивающийся перед ними свиток, извлекая из забвения события и людские судьбы. Так возникло общество «Моя Плющиха», осиротевшие члены которого оплакивают Илью, тревожась за будущее так счастливо начавшегося дела... Он работал с наслаждением, заражавшим других, и все, к чему он прикасался, извлекалось из небытия и становилось фактом культуры — стихи или фотографии, живопись или проза, выступления или описания обожаемой им деревни Смыково в Ростовском районе. Туда он и отправился через два дня после окончания Чтений...
Так вышло, что последним местом, которое посетил Илья, стал Невель. Он всегда требовал подробного отчета о Невельских Бахтинских чтениях, всегда
208
был участником, даже если не удавалось приехать. А в августе 2004 г. во время Чтений были не только интересные доклады, общение, поездки в Витебск и по окрестностям Невеля, но и ... дождь — мощный ливень, мгновенно превративший улицы в бурные реки. Вот фото: конечно же, это Илья Кириллович, сняв башмаки, переводит дам через потоки, конечно же, это он оживленно говорит о сюрпризах природы. Казалось, он получал удовольствие от непредсказуемости жизни — так живут те, кто способен доверять бытию, благоволить всем его проявлениям. Илья был полон сил, планов, светился дружелюбием и радостью бытия. Казалось, так будет всегда, вечно... Да так оно и есть: теперь он в обители вечной жизни.
А в наших сердцах будет жить светлая Память о нашем дорогом Илюше, Илье, Илье Кирилловиче.
Друзья
Содержание
Л. Максимовская. Чтобы не пропало главное.......................5
К БИОГРАФИИ М. В. ЮДИНОЙ
М. В. Юдина. «Мне и было отмщено...»............................9
М. В. Алпатов. Отзыв о переводах профессора] М. В. Юдиной с немецкого и французского..............................................13
«Но дух сильнее материи...». Письма М. В. Юдиной к И. Н. Медведевой.
Публикация А. М. Кузнецова..................................15
А. М. Кузнецов. М. В. Юдина в интернете........................27
Властелин, подчиняющий время и пространство музыки.
Анкета Фонда развития современного искусства имени М. В. Юдиной.
На вопросы анкеты отвечают: Ашкенази В. Д., Гаккель Л. Е., Державина Е. В , Дроздова М. А., Зенкин К. В., Курбатов В Я., Кузнецов А. М., Левая Т. Н., Лойпольд Г, Раабе К., Любимов А. Б., Назаров Я. С., Приберг Ф. К., Пупкова Е. Г, Ручьевская Е. А., Слонимский С. М., Федорищев Ю. П., Хитрук А. Ф., Яновский М. В. ... 34
НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Н. Л. Васильев. Заметки об авторстве «Спорных текстов», вышедших из круга М. М. Бахтина ............................71
Е. Л. Куранда. «Внетекстовый контекст»: по М. М. Бахтину, Бахтина, под знаком Бахтина..........................................81
Н. Паньков. Маскарад в Невеле..................................92
И. Гурвич. Из первых лет Великой Октябрьской революции.
Товарищ Луначарский........................................108
ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
Географический словарь Королевства Польского и иных краёв славянских.
Перевод П. Марша.......................................... 115
М. Роуз. Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху.................................120
О. Н. Абакумов. Усть-Долыссы .................................136
Н40 Невельский сборник. Вып. 10 / Отв. ред. Л. М. Максимовская. — СПб.: Акрополь, 2005. — 212 с.
ISBN 5-86585-063-6
По материалам Одиннадцатых Невельских Бахтинских чтений.
НЕВЕЛЬСКИЙ СБОРНИК
Выпуск 10
Подготовка оригинал-макета: А. Б. Левкина
Формат 60 х 90 '/16 Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 13,25.
Тираж 500 экз.
Издательство «Акрополь»
197183, Санкт-Петербург, Приморский пр., 21-10 Лицензия ЛП № 000208 от 07.07.99
Отпечатано с готовых диапозитивов в типографии «Реноме», 192007, Санкт-Петербург, наб. Обводного канала, д. 40