ТАНЪ.
натш
ОЧЕРКЪ.
Цѣна 4 коп.
Изданіе Н. ГЛАГОЛЕВА.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Дозволено цензурою. С .-Петербургъ, 22 Мая 1904 года.
2010512935
Типографія Спб. Т-ва Печатнаго и Изд. дѣла „Трудъ“. Фонт., 86,
2010512935

Кто первый пролилъ на землѣ кровь.
Изъ полярныхъ преданій.
„Бурый въ космахъ“ тяжело тащился по берегу океана,
съ трудомъ переступая своими босыми подошвами по хо­
лодному снѣгу, твердому и острому, какъ толченое стекло.
Было около полудня, но красное грузное солнце медленно
ползло надъ южнымъ краемъ тундры, собираясь нырнуть въ
свою туманную берлогу въ горныхъ ущельяхъ, неясно си-
нѣвшихъ вдали; вѣтеръ лѣниво прилеталъ съ запада, оста­
навливаясь по временамъ надъ однимъ изъ небольшихъ
сѣрыхъ холмовъ, которыми усѣяна приморская тундра, и
взрывая сугробы, наметенные вокругъ каждаго изъ нихъ.
Бурый шелъ и шелъ впередъ. Уже два мѣсяца онъ со-
вершалъ путешествіе по пустынѣ, безъ всякой цѣли и безъ
опредѣленнаго направленія. Онъ родился и выросъ въ лѣсу
и никогда не охотился въ тундрѣ, а теперь очутился среди
бѣлой, гладкой, какъ о зеро , равнины, гдѣ не было ни одного
дерева и гдѣ, повидимому, даже лѣтомъ нельзя было вы­
копать ни одного корня. Всѣ пальцы его ногъ были отмо­
рожены, подошвы изрѣзаны въ кровь, шерсть его шубы сби­
лась клочьями и оледенѣла до такой степени, что ему было
трудно поворачиваться, на всѣхъ четырехъ ногахъ были
язвы, а онъ все шелъ, самъ не зная куда. По временамъ,

4
когда онъ крѣпко закрывалъ глаза, чтобы оттаять сосульки
на рѣсницахъ, отрывокъ дремотнаго сна вдругъ охватывалъ
его голову, и ему казалось, что онъ лежитъ въ теплой и
уютной берлогѣ на берегу того самаго Веркона, гдѣ еще
его прадѣдъ выкопалъ себѣ зимнюю землянку; потомъ ему
мерещилось, что онъ занимается рыбной ловлей на пере-
катахъ рѣчекъ, перетекающихъ между тундренными озерами
взадъ и впередъ, по направленію вѣтра; бѣлая тундра во-
кругъ вдругъ принимала видъ зеленаго кочкарника, густо
поросшаго голубикой, гдѣ сп ѣлыя ягоды висѣли гроздями;
но какой-нибудь неожиданный толчекъ заставлялъ его воз­
вращаться къ дѣйствительности, не сулившей ему ничего,
кромѣ голода, холода и смерти. Уклоняясь отъ прибреж-
наго снѣга, онъ попалъ на обширное поле наноснаго лѣса
и скоро забрался въ самую середину его, путаясь, споты­
каясь и падая на каждомъ шагу. Въ его израненныя подо­
швы вонзались холодныя, острыя щепки. Круглыя, скользкія
бревна предательски скатывались ему на ноги и отдавли­
вали ему пальцы. Вдругъ, поднявшись на одну высокую
груду наносныхъ стволовъ, вышиною почти въ сажень, бу­
рый остановился и повелъ носомъ по вѣтру. Острая струя
знакомаго запаха ударила ему въ голову и на минуту какъ
бы опьянила его.
—
Рыба!— сказалъ онъ, поматывая головою.— Близко!..
И онъ скатился кубаремъ съ груды дровъ такъ же
быстро и проворно, какъ, бывало, скатывался съ взгорья у
рѣчки, гдѣ у него были рыбныя угодья. Прямо подъ грудой
на маленькой расчищенной площадкѣ стояла на высокихъ
ножкахъ песцовая ловушка, съ разинутой пастью и высоко
приподнятой губой *). Изъ этой пасти выходилъ рѣзкій за-
*) Губа— поперечное бревно, на которомъ утвержденъ главный ры-
чагь ловушки.

5
пахъ гніющей рыбы. Передъ самымъ краемъ пасти стоялъ
„лѣсной бродяга“ (песецъ) и, вытянувъ шею, внимательно
заглядывалъ внутрь. Онъ такъ увлекся этимъ занятіемъ, что
сначала даже не услышалъ шаговъ бураго. Бурый недолго
думая, съ чисто медвѣжьимъ лукавствомъ припалъ къ снѣгу
и началъ подкрадываться къ двойной добычѣ, но, когда онъ
уже разсчиты валъ послѣдній прыжокъ, бродяга вдругъ по­
вернулся и, увидѣвъ незванаго гостя, какъ молнія, стрѣль -
нулъ въ сторону. Бурый съ досадой щелкнулъ вслѣдъ ему
зубами, потомъ поднялся на ноги и пошелъ прямо къ ло-
вушкѣ.
Но бродяга, отбѣжавъ съ десятокъ шаговъ, остано­
вился, внимательно осм отрѣлъ пришельца и, презрительно
прищуривъ свои узкіе глазки, усѣлся на сн ѣгу.
—
Драныя космы!— тявкнулъ онъ сердито. — Бабья рваная
шуба! Какъ ты смѣешь приходить з а охотой на мою тундру?
—
Вся охота въ лѣсу и тундрѣ моя!— буркнулъ мед-
вѣдь, оскаливая одинъ уголъ рта, гдѣ показался большой и
острый бѣлый клыкъ. И онъ всунулъ правую лапу въ пасть
ловушки, нам ѣреваясь выдернуть наживу.
—
Не трогай!— фыркнулъ бродяга.— Э то мои амбары! Не
смѣй трогать моихъ запасовъ!— Онъ такъ разозлился, что
на углахъ его рта выступила пѣна и глаза загорѣлись, какъ
пара свѣчей, въ полумглѣ вечера.
—
Твоихъ запасовъ!.. — п ередразнилъ бурый.— Ты кла­
дешь свои запасы подъ падающія бревна?.. Что-жъ, войди,
возьми. Я не буду мѣшать.
Песецъ, дѣйствительно, подбѣжалъ къ ловушкѣ съ зад­
ней стороны и опять внимательно заглянулъ внутрь*
—
Уррр!— фыркнулъ онъ, не осмѣливаясь, однако, сдѣ -
лать ни шагу дальше.— Виситъ, виситъ!
Бурый засунулъ обѣ переднія лапы и могучимъ движе-
ніемъ разбросалъ въ разныя стороны жерди и бревна. Но

6
изъ самой середины ловушки скользнулъ, какъ бѣлая зм ѣя,
длинный чернохвостый горностай, проскользнулъ между но­
гами бураго и взлетѣлъ, какъ птица, на ту самую кучу,
откуда недавно скатился медвѣдь.
—
Что ты здѣсь дѣлаешь, Амчекъ?— спросилъ съ удив-
леніемъ бурый.— Не привязали ли тебя вмѣсто наживки?
—
Нѣтъ!— прошипѣлъ со см ѣхомъ горностай. — Но я
объѣлъ наживку, a тебѣ достанется только кость!
Бурый проворчалъ ругательство, но поспѣшно подобралъ
наживку. Это была кость рыбьей головы, привязанная къ
тонкой ивовой палочкѣ и, несмотря на морозъ, распростра­
нявшая вокругъ рѣзкое зловоніе.
—
Дай кусочекъ!— сказалъ песецъ хриплымъ, внезапно
измѣнившимся голосомъ . Онъ сдѣлалъ н ѣсколько шаговъ
по направленію къ бурому, какъ будто увлекаемый непре­
одолимой силой.
—
Я голоденъ! —повизгивалъ онъ жалобно.— Ц ѣлый день
хожу въ пустынѣ! Ничего нѣту! Ни мышиной головки, ни
стараго оленьяго рога... Снѣгъ, ледъ, холодно!..
Изо рта его потянулась длинная и тонкая струйка слюны
и немедленно замерзла, еще не достигнувъ земли.
Медвѣдь поспѣшно проглотилъ наживку и выразительно
щелкнулъ зубами на встрѣчу песцу. При видѣ этой внуши­
тельной пасти песецъ снова попятился.
—
Драныя космы!— залаялъ онъ, захлебываясь отъ яро­
сти. — Мое брюхо будетъ твоей могилой!..
Но бурый, не обращая на него вниманія, уже доставалъ
наживу изъ другой ловушки, которая стояла не болѣе, какъ
въ полусотнѣ шаговъ.
—
Я пойду сзади!—лаялъ песецъ.— Твой слѣдъ будетъ
моимъ слѣдомъ. Когда ты издохнешь, я накормлю моихъ
дѣтей твоей падалью!..

1
Песцовыя ловушки тянулись одна за другою, то подходя
къ самому берегу океана, то теряясь въ грудахъ наноснаго
лѣса, разбросанныхъ по тундрѣ .
Весь этотъ день и всю
ночь бурый переходилъ отъ ловушки къ ловушкѣ, разбра­
сывая бревна и вынимая наживы, а песецъ слѣдовалъ въ
двадцати шагахъ сзади, поочередно то умоляя о дѣлеж ѣ, то
проклиная своего счастливаго соперника. Впрочемъ, и бу­
рому всѣ эти полусгнившія, объѣденныя горностаями и мы­
шами кости не дали никакой сытости и только раздразнили
колючій голодъ, сжигавшій ему внутренность.
На другой день, къ полудню, они достигли береговъ ве­
ликой рѣки, перерѣзавшей всю тундру съ полудня на
полночь.
Горные отроги, темнѣвшіе на южномъ краю тундры,
здѣсь всл ѣдъ за рѣкой выбѣгали на встрѣчу океану, а въ
хорошо защищенныхъ ущельяхъ темнѣли жидкіе перелѣски,
передніе поселки великаго и многочисленная народа Геу,
лиственницы.
Увидѣвъ л ѣсъ, медвѣдь поспѣшно направился туда,
кстати изломавъ по дорогѣ посл ѣднюю ловушку. Песецъ
упрямо послѣдовалъ за нимъ. Л ѣсъ состоялъ изъ двухъ де-
сятковъ корявыхъ деревьевъ съ полуобломанными верши­
нами и раздувшимися стволами, искривленными въ разныя
стороны и прилегавшими къ зем лѣ .
Тѣмъ не мен ѣе, здѣсь
было больше народу, чѣмъ на тундрѣ .
Изъ маленькой
черной двери стараго дупла выглянула бѣличья голова,
оглядѣла идущаго мимо медвѣдя, по пути посмотрѣла на
большую бѣлую сову, сидѣвшую напротивъ на низко про­
тянутой вѣтви, и спряталась опять. Куропатка Кабеу при
видѣ своего исконнаго врага— песца съ коканьемъ взле-
тѣла вверхъ и помѣстилась на самой верхушкѣ дерева. Бѣ -
лый горностай Амчекъ^ братъ того, котораго бурый встрѣ -

ô
тилъ y первой ловушки, скользнулъ и зъ-по дъ корня, гдѣ,
по всей вѣроятности, отыскивалъ мышиное гнѣздо, и вско-
чилъ на обломанный пень. Даже дикій олень Эльвиль, съ
огромными семивѣтвистыми рогами, возился немного по о ­
даль, разрывая передними копытами снѣгъ, чтобы добраться
до мху.
—
Что ты тутъ дѣлаешь, Тыкиль?— спросилъ медвѣдь,
усаживаясь на огромную корягу подъ тѣм ъ деревомъ, гдѣ
сидѣла сова .
—
Стерегу!— отвѣтила Тыкиль, зажмуривая глаза и втя­
гивая короткій носъ въ самую глубину косматыхъ бѣлыхъ
щекъ.
—
Кого?— спросилъ медвѣдь, принимаясь зализывать
себѣ подошвы.
—
Ее!— кивнула головой сова по направленію къ дуппу
напротивъ.
Бѣлка Оштаки съ храбростью отчаянія высунулась до
половины изъ дупла.
—
Слышите? — обратилась она къ гостямъ. —
Стере-
жетъ меня!..— Скажи, спросила она сову,— что
я тебѣ
сдѣлала?...
—
А ты зачѣмъ хочешь выйти?— спросила, въ свою оче­
редь, сова, оттопыривая щеки.
—
Я хочу ѣстъі—жалобно пискнула бѣлка . Сова дер­
жала ее въ осадѣ уже вторыя сутки, а между тѣмъ въ
дуплѣ не было ни крошки ѣды, и всѣ запасы были размѣ -
щены на сосѣднихъ деревьяхъ, въ различныхъ щеляхъ и
развилинахъ вѣтокъ .
—
Я тоже хочу ѣсть!— упрямо каркнула сова.
—
И я тоже! - сочувственно рявкнулъ медвѣдь, подни­
мая голову.
—
И я!— пискливо тявкнулъ песецъ.

9
—
И я, и я!— фыркнулъ чернохвостый Амчекъ, поднимаясь
на заднія ноги.
Только вѣтвисторогій Эльвиль не сказалъ ничего, но,
выдернувъ изъ-подъ снѣгу длинную полосу свѣтло -зеленаго
мху, придержалъ ее краемъ рта въ воздухѣ , какъ будто для
того, чтобы показать другимъ, что онъ не голоденъ.
—
Я не виновата!— оправдывалась бѣ лк а . — Я хочу ѣсть!
У меня тутъ есть запасы.— Грибы, кедровыя шишки... Я
тебя не трогаю!..
—
А я трогаю! —сказала сова .— Мнѣ нужно крови!..
—
Ахъ!— пискнула бѣлка, падая назадъ въ дупло. При
упоминаніи о крови ей сдѣлалось дурно.
Сова со скучающимъ видомъ почесала носомъ о вѣтку.
—
А ты откуда?—спросила она бураго не очень любез-
нымъ голосомъ.
Жители лѣсовъ и тундръ вообще не любятъ новыхъ
пришельцевъ.
—
Это мой медвѣдь! — посп ѣшно сказалъ песецъ.—
Я гоню его за рѣку моимъ дѣтямъ на
ѣ ду!..
—
Собака! —рявкнулъ медвѣдь, выведенный изъ себя. —
Подбиратель человѣческихъ крохъ! Обнюхиватель чужихъ
мерзостей!.. Подойди сюда, чтобы я тебя убилъ!..
Песецъ отставилъ ногу и выразилъ свое презрѣніе къ
словамъ медвѣдя самымъ нагляднымъ образомъ.
Звѣри засмѣялись . Медвѣдь, несмотря на свою силу,
является обычнымъ посмѣшищемъ сосѣдей, особенно на
лѣсной опушкѣ у предѣловъ тундры.
—
Отчего ты не спишь?— спросила Тыкиль равнодуш-
нымъ тономъ.
—
Яръ обвалился! — сказалъ медвѣдь. Д ѣйствительно,
глинистый прибрежный яръ, гдѣ у бураго было зимнее жи­
лище, подрытый минувшимъ ледоходомъ, внезапно далъ во

10
многихъ мѣстахъ разсѣлины, что заставило медвѣдя выско­
чить вонъ.
Бѣлка Оштаки опять высунула голову- и з ъ дупла.
—
Я буду ждать,— сказала она, бѣгая глазами по сто -
ронамъ, въ тщетной надеждѣ найти какую-нибудь лазейку,—
пока на моихъ костяхъ останется только кожа!..
—
Я съѣмъ и кожу!— возразила сова.
—
Бѣлая пожирательница жизней!— пискнула бѣлка съ
отчаяніемъ.— За что ты преслѣдуешь насъ?..
Сова молчала
—
Всѣ большіе, зубастые, когтистые, носатые,— кричала
бѣлка,— нападаютъ на насъ, маленькихъ, слабыхъ, безза-
щитныхъ!.. З а что?..
—
Выйди сюда!— сказала сова съ. насмѣшкой.— Я тебѣ
разскажу!..
—
Разскажи!— кричала бѣлка.— Разскажи!..
—
Я разскажу! — вдругъ заскрипѣло изъ той самой
вѣтви, на которой сидѣла сова.
Тыкиль испуганно обернулась.
—
Кто это?— спросила она удивленнымъ голосомъ.
—
Это я лиственница, Геу!— раздался тотъ же скрипу-
чій голосъ. Дерево, на которомъ сидѣла Тыкиль, дрогнуло
и закачалось. — Я знаю! Я разскажу!..
—
Я тоже знаю!— сказала сова.
—
Да, да!—скрипѣла лиственница.— Ты знаешь; и во-
ронъ Куркыль тоже знаетъ. Самые старые съ крыльями
знаютъ, но я знаю лучше. Мой средній корень видѣлъ на ­
чало освѣщенія міра. Я старше!..
—
Какъ начало освѣщенія міра?— посп ѣшно пискнула
бѣлка съ любопытствомъ. Любопытство народа Оштаки еще
больше, чѣмъ его страхъ.
—
Да!.. — т я нула лиственница. — Начало освѣщенія міра!..

и
Мы знаемъ, что сначала на землѣ было мало свѣта, и всѣ
быстроногіе натыкались въ темнотѣ другъ на друга. Ши-
рокорогій Гопка, лось , обламывалъ молодыя заросли, про-
лагая се£ѣ дорогу, дикіе бараны сшибались лбами... Только
вотъ эти,— прибавила она, презрительно покачнувъ вѣтку,
на которой сидѣла сова,— мохнатоголовый народъ Тыкиль
были довольны, такъ какъ могли слоняться повсюду безъ
всякой помѣхи, да глупый Илеиль, сурокъ, говорилъ, что
ему незачѣмъ просыпаться, такъ какъ ночь никогда не
оканчивается... Но молодыя лѣсныя женщины, куропатка
Кабеу и сѣрая бѣлка Оштаки, и даже Пычикъ-трясогузка,
и черная жучиха— Тэки, стали жаловаться великому бѣ -
лому ворону, отцу этой земли, что онѣ не могутъ въ тем-
нотѣ показать другъ другу красоты своихъ новыхъ шубъ. —
Мы не можемъ любить другъ друга,— жаловались
онѣ, —
такъ какъ въ темнотѣ даже твои бѣлыя перья, Куркыль,
кажутся черными, какъ уголь!..
Тогда Куркыль полетѣлъ за девять вселенныхъ въ страну
сестеръ своей матери, бѣлыхъ птичьихъ женщинъ, и при-
несъ оттуда солнце, зашитое въ мѣшокъ изъ черненной
моржовой кожи, и унесъ его на макушку неба, гдѣ было
его жилище, и созвалъ всѣхъ съ крыльями и острыми но­
сами взлетѣть туда и помочь ему вылущить солнце изъ
мѣшка, какъ вылущиваютъ мерзлый комъ саламаты изъ
оленьяго сычуга. Три дня подъ рядъ они долбили кожу, и удары
ихъ клювовъ были такъ громки, что зем ля трескалась, какъ
отъ большого мороза.
Куропатка Кабеу изломала себѣ носъ и осталась съ
тѣмъ жалкимъ обломкомъ, который вы у нея видите, а тря­
согузка Пычикъ такъ утомилась, что тѣло ея тряслось, какъ
засохшая осенняя хвоинка и не перестало трястись до сей
поры; но Куркыль продолбилъ-таки кожу въ одномъ мѣст ѣ .

12
Оттуда брызнулъ огонь, который обжогъ ему крылья и бока.
Тогда Куркыль разсердился и сбросилъ солнце на землю.
Солнце ударило о землю, но отъ ударъ мѣшокъ лопнулъ,
солнце отскочило вверхъ, какъ мячъ, остановилось на небѣ,
и стало свѣтло .
Тогда славное время настало на этой землѣ . Тиркетиръ-
солнце было большое, какъ сопка, много больше, чѣмъ т е ­
перь. Оно было бѣлое, какъ перья Куркыля и его тетокъ,
и блестѣло, какъ мерзлый настъ передъ таяніемъ снѣговъ,
и отъ его тепла было постоянное лѣто . Тогда земля эта
была еще ровнѣе, чѣмъ теперь, нигдѣ не было ни одной
горы, ни одной ямы для озера и рытвины для ручья. Суша
лежала до морского берега, прямая и ровная, какъ растя­
нутая кожа, а тамъ начиналось море, такое же ровное и
гладкое, такъ какъ тогда не было ни бурь, ни валовъ, ни
плавучихъ льдовъ. Но по всей землѣ, отъ полночнаго моря
до того, которое лежитъ на разсвѣт ѣ, росли мои старшіе
братья Геу, съ родичами, близкими людьми и подсосѣдками,
въ большихъ поселкахъ по тысячѣ стволом ъ и больше. Мы
тогда были другіе, чѣмъ теперь. Волосы наши были ку­
дрявы, одежда нашей груди была бѣл ѣе бересты, и головы
наши округлялись подъ небомъ, какъ зелен ая головка моло­
дого одуванчика. Въ наши волосы были заплетены большіе
бѣлые цвѣты, которые никогда не увядали, сокъ въ на -
шихъ жилахъ текъ, какъ спиртъ, настоянный на сахарѣ,
корни наши пронизывали черную землю, какъ мягкое сало,
и тянулись, куда хотѣли, такъ какъ въ сердцѣ матери не
было ни одной крупинки льда...
—
А-а!— съ отчаяніемъ закачалась лиственница... Т е­
перь земля не знаетъ лѣта!.. Тамъ внизу постоянно зима,
пальцы моихъ корней озноблены, вѣтеръ валитъ меня съ
ногъ, какъ гнилую колоду!.. Гр! Др!.. — Она яростно за ­

13
трясла головой, какъ будто желая сорваться съ мѣста и
бѣжать, куда глаза глядятъ.
—
Между поселками деревьевъ зеленѣла густая новая
шуба Вейи-травы. На ней не была измята ни одна шер­
стинка. Подъ шубой Вейи, на кожѣ матери-земли зави ­
вался свѣтло -зеленый пухъ Ваттапъ (оленій мохъ), и было
такъ мягко, что ни одна шишка, слетающая внизъ съ са*
мой вершины, не могла ушибиться.
—
И вамъ, всѣ народы, ходящіе на ногахъ, ползающіе
на брюхѣ и летающіе на крыльяхъ, было такъ же хорошо,
какъ и намъ!.. Всѣ маленькія и большія твари увидѣли
красоту чужихъ народовъ и полюбили другъ друга, стали
заодн о и жили братьями. Горностай Амчекъ и мышь Пи-
пекъ вмѣст ѣ обгрызали одинъ травяной корешокъ.
—
Пет!..— фыркнулъ горностай.— Я не сталъ бы!.. Эти
травоѣдки слишкомъ воняютъ!..
Онъ презрительно покрутилъ носомъ, какъ будто желая
отстранить отъ себя непріятный запахъ. Бродяга засмѣялся.
Горностай, какъ извѣстно, очень разборчивъ на знакомства
и считаетъ себя чище всего свѣта, но несмотря на кра­
соту его шубки, отъ него самого очень дурно пахнетъ.
—
А песецъ? — тявкнулъ съ любопытствомъ бродяга,
поднимая острое рыло къ сказочницѣ .
—
Песецъ Рикукъ женился на куропаткѣ Кабеу, и она
искала блохъ въ его бѣленькой шубкѣ!.. — проскрипѣла
лиственница.
—
Слышишь, Кабеу!— сказалъ Рикукъ, оскаливая зубы,—
Сейчасъ спустись внизъ! Я не давалъ тебѣ развода!..
Но К абеу только моргнула своими красными глазками и
перепорхнула повыше.
—
Бурый Кейгинъ, медвѣдь срывалъ для своей возлюб­
ленной, длинноухой зайчихи Милиты, гроздья дикой сморо­

14
дины, росшія слишкомъ высоко,— продолжала лиственн ица,—
и совершилъ съ нею брачное помазаніе сокомъ ягодъ. Не-
лукъ-волкъ няньчилъ молодыхъ телятъ Эльвиля, дикаго
оленя... Весело было внизу и вверху. Духо-вдохновенный
дятелъ, лѣсной шаманъ, звонко стучалъ въ деревянный бу-
бенъ пестрой осины, а маленькая синегрудая плиска напѣ -
вала священные напѣвы въ развалинѣ березовой вѣтки, Всѣ
обросшіе перьями и шерстью, большіе и маленькіе, были
братьями. Камау, гора-звѣрь (мамонтъ), обходилъ въ травѣ
гнѣздо пищухи Вувчекъ, чтобы не затоптать ея дѣтей. Ты-
киль-сова подбирала упавшаго дѣтеныша славки, чтобы по-
ложить его обратно въ гнѣздо.
—
Ахъ! — пискнула бѣлка Оштаки изъ дупла. —
Хо­
рошо!..— И она зажмурилась, чтобы не видѣть совы, сидѣв -
шей напротивъ.
—
Ну-ка, выпади, попробуй!— сказала сова. — Я тебя
подберу!..
—
Говори, деревянная дура! — сердито прибавила она,
начиная точить клювъ о сукъ подъ своими ногами. — Скажи,
кто первый на землѣ попробовалъ теплой крови?..
Геу такъ тряхнула вѣтвями, что цѣлый дождь снѣжныхъ
хлопьевъ посыпался на землю.
—
Я тебѣ не оселокъ!—скрипнула она. — Чтобъ тебѣ
стереть кости твоего топора до самыхъ глазъ!.. Кто про-
лилъ первую кровь, старая бѣлая воровка? Ты, вѣдь, хва-
стала^ что знаешь!..
—
Я знаю!— посп ѣшно сказалъ песецъ. — Долгозубый
Нелукъ, волкъ!..
—
Волкъ?..— повторила лиственница сердито.—Первый
ударъ нанесъ не волкъ, а олень.
—
Олень?— въ свою очередь, съ удивленіемъ повторилъ
бурый.— Чѣмъ? У него нѣтъ ни когтей, ни зубовъ.

15
—
Но у него есть рога! — возразила лиственница.— И
очень острые!.. Ты могъ бы ихъ помнить!..
Всѣ зв ѣри разсмѣялись. На послѣдней весенней охотѣ
бураго старый оленій быкъ, загнанный въ узкое ущелье,
вдругъ повернулся и такъ поподчивалъ его рогами, что
„живущій подъ яром ъ“ со страху заскочилъ въ берлогу и
просидѣлъ тамъ цѣлыя сутки. Разсказъ объ этомъ въ свое
время прокатился до морского берега и заставилъ смѣяться
всѣхъ зв ѣрей на краю лѣсовъ и на тундрѣ.
Олень Эльвиль, стоявшій поодаль, слыша, что о немъ
идетъ рѣчь, хвастливо потрясъ въ воздухѣ рогами и тоже
принялся точить ихъ о стволъ дерева.
—
Слышишь, слышишь?— скрипнула лиственница.— Онъ
еще не угомонился!.. Гоните его, пролейте его кровь, ибо
онъ нанесъ на землѣ первый ударъ!..
—
Въ одинъ лѣтній день,— продолжала Геу,— полевой
бродяга Рикукъ пришелъ съ морского берега и собралъ звѣ -
рей на совѣтъ.
—
Я видѣлъ чудо! — разсказалъ онъ.— Великую красу,
бѣло -блестягцую, какъ огонь!..— Оштаки, бѣлка, будучи лю­
бопытна, тотчасъ же спросила:— Гдѣ это и что это?..— Это
отъ солнца!— сказалъ Рикукъ.— Помните, какъ впервые Кур­
кыль продолбилъ кожу мѣшка?.. Оттуда брызнула искра. Я
видѣлъ ее, она лежитъ на пескѣ, у воды. Маленькая, круг­
лая, блестящая, какъ сухая снѣжинка... — А она не жжется?—
спросила Оштаки.— Н ѣтъ!— сказалъ Рикукъ,— она совс ѣмъ
холодная и твердая и вся свѣтится насквозь, какъ свѣже -
истекшая смола. Я никогда не видалъ такой красоты!— Тогда
мелкія лѣсныя щеголихи, Оштаки - б ѣлка и Кекукъ-сойка
и Тэки-черная жучиха сказали: пойдемъ, найдемъ искру
и сдѣлаемъ себѣ подвѣску на шеѣ!— Это не подвѣска!—
сказалъ Рикукъ,— это медаль! Кто ее возьметъ, тотъ будетъ

16
старостой!,.— Что такое староста?— спросила Пищуха.— Ста­
роста,— сказалъ Рикукъ,— это большое, сильное, не такое,
какъ ты; такое, что можетъ приказывать, а не повинующихся
наказывать!.. И сильнымъ лѣ са понравились слова Рикука,
и сердце ихъ захотѣло обладать блестящей искрой, упавшей
съ неба. — Я буду начальникомъ!— сказалъ косматый Камау,
гора-зв ѣрь,— кто можетъ противиться мнѣ? Я всѣхъ больше
и сильнѣе!— Н ѣтъ, я буду начальникомъ!— проворчалъ Не-
лукъ-волкъ,— ибо мои зубы самые длинные и острые!— А
мои ноги самыя быстрыя!— проревѣлъ олень . — А я умѣю
лазить по деревьямъ!— сказалъ отецъ всѣхъ бурыхъ. — И,
кромѣ того, у меня нѣтъ хвоста!..
Всѣ зв ѣри засмѣялись снова .
—
Ни кусочка!— сказалъ песецъ, распуская свой хвостъ
трубой. — Вырвано съ корнемъ, не вырастетъ опять!..
Преданіе говорить, что отецъ всѣхъ бурыхъ вырвалъ
себѣ хвостъ, чтобы сравняться со своей возлюбленной, без-
хвостой зайчихой Милитой.
-
—
Тогда Рикукъ сказалъ,— продолжала лиственница:—
устроимъ большой бѣгъ! Кто первый добѣжитъ, пусть возь-
метъ солнечную подвѣску! Тогда всѣ живущіе на землѣ
сошли съ ума, и всѣ, большіе и малые, вышли изъ своихъ
жилищъ, чтобы участвовать въ бѣг ѣ, и даже красные черви
выползли изъ подъ земли, и медленныя водяныя ракушки
покинули воду, чтобы состязаться съ другими изъ-з а влады­
чества. Везумнѣе вс ѣхъ были птицы; онѣ не хот ѣли ждать
ни минуты.— Въ какой сторонѣ добыча?— н етерпѣливо спра­
шивали онѣ Рикука.— Скажи, мы полетимъ! Такъ какъ мы
быстрѣе вс ѣхъ, то не хотимъ ждать!— Но Рикукъ указалъ
имъ на югъ, какъ разъ въ противоположную сторону, и такъ
какъ до того времени никто на землѣ не лгалъ, то всѣ
птицы повѣрили и полетѣли на югъ.— Онѣ проворнѣе насъ,—

17
сказалъ Рикукъ,— и я направилъ ихъ по ложному пути. Ну?
теперь начинайте бѣгъ!..— И всѣ ползущіе и бѣгающіе ри­
нулись впередъ. Олень и лось дѣлали большіе прыжки, ли­
сица сѣменкла ногами, червь ползъ, извиваясь своимъ без-
костнымъ краснымъ тѣломъ . И даже мы, неподвижныя де­
ревья, не устояли отъ общаго безумія и, вытаскивая изъ
земли свои длинные пальцы, тянулись за другими.
Но всѣ такъ торопились, что не спросили у Рикука,
куда нужно бѣжать и побѣжали наобумъ. Камау, гора звѣрь,
побѣжалъ направо, но землѣ стало больно подъ тяжестью
его прыжковъ, и она подалась, и дорога его стала длинной
рытвиной; тамъ, гдѣ онъ спотыкался и падалъ, въ землѣ
являлась глубокая и круглая яма, и, когда онъ вставалъ,
ноги его уходили въ сухую землю, какъ въ болото. И уви-
дѣлъ гора-зв ѣрь, что ему не добѣжать первому. Тогда гора-
звѣрь, разсердился и сталъ своими длинными бѣлыми копьями
разрывать въ гнѣв ѣ землю и разбрасывать ее по сторонамъ,
испортилъ и обезобразилъ всю восточную сторону земли,
набросалъ горы на горы, прорѣзалъ ущелья, множество де-
ревьевъ вырвалъ съ корнемъ вонъ.
Гопка-сохатый побѣжалъ на полночь, но корни моего
народа, которые тянулись по дорогѣ, стали путать ему ноги,
и вѣтви задѣвали за рога. Тогда онъ тож е разсердился и
принялся ломать и топтать молодыя деревья и прочищать
просѣки; деревья сбили его съ дороги и заставили проби­
раться изъ лѣса въ л ѣсъ, пока чашки его колѣней не опу­
стились внизъ, и сила его ногъ исчезла, и онъ сталъ хромъ.
Кейгинъ-медвѣдь побѣжалъ на перерѣзъ мамонту и по­
катился черезъ голову въ рытвину его дороги, свихнулъ
себѣ л ѣвую лапу, и такъ испугался, что забился въ расще­
лину яра и не хотѣлъ выходить наружу даже, когда бѣгъ
давно кончился.

18
Но Эльвиль-олень и Нелукъ-волкъ, будучи хитрыми, по-
слѣдовали за Рикукомъ по пути, извѣстном у только песцамъ,
и, когда Рикукъ выбрался изъ лѣса и побѣжалъ по при­
брежному песку, они легко обогнали его и начали со-
стязаніе вдвоемъ. Эльвиль бѣжалъ впереди Нелука, но Н е-
лукъ все набѣгалъ сзади и зубами хваталъ его за косматые
штаны, чтобы замедлить его быстроту, Въ концѣ концовъ,
передъ самой добычей онъ схватилъ его такъ крѣпко, что
Эльвиль присѣлъ на заднія ноги, а Нелукъ проскользнулъ
подъ его шеей и хотѣлъ схватить подвѣску. Тогда разсер­
дился и Эльвиль и, набѣжавъ на Нелука, пробилъ ему ро­
гами бокъ и лѣвымъ копытомъ ударилъ его по головѣ .
Не­
лукъ упалъ. Эльвиль взялъ подвѣску и, закинувъ рога на
спину, сказалъ:— Я начальникъ всѣхъ зв ѣрей!— и повернулся
назадъ, чтобы отнести эту новость народамъ лѣсовъ и по ­
лей. Но, когда онъ пробѣгалъ мимо Нелука, волкъ схватилъ
его за шею, перерѣзалъ ему горло и тоже бросилъ его на
землю. Кровь Эльвиля брызнула изъ перерѣзанной шеи съ
такой силой, что забрызгала небо. Одна капля ея попала на
солнце, и оно съежилось , стало меньше и покраснѣло, какъ
красный огонь. Другія капли стекли по гладкому небу къ
востоку и закату и стали утренней и вечерней зарей. А сол­
нечная подвѣска, упавшая на землю, поднялась вверхъ, до­
стигла макушки неба, пробила всѣ девять небесъ и остано­
вилась на верхушкѣ кола, воткнутаго п ередъ дверью ворона
Куркыля, того самаго кола, который теперь блеститъ на
небѣ, какъ лампа, а мы называемъ его Унпэгэръ (Полярная
звѣ-зда). Тогда Куркыль спустился внизъ на своихъ обож-
женныхъ крыльяхъ. Онъ былъ въ гнѣв ѣ,
и отъ его
крыльевъ родилась первая гроза, а карканье его- горла
было громомъ. Онъ спустился на морской берегъ и увидѣлъ
соперниковъ. Эльвиль лежалъ на землѣ , протянувъ ноги,

19
à ё о л к ъ Нелукъ слизывалъ кровь, чтобъ по возможности
изгладить слѣды.
—
Встань! —сказалъ Куркыль мертвому тѣлу оленя. Т ѣло
поднялось на ноги и, закинувъ по привычкѣ голову назадъ,
обнаружило зіяющую рану на горлѣ.
—
Кто сдѣлалъ это?— спросилъ Куркыль. Олень повер-
нулъ голову и указалъ правымъ рогомъ на Нелука.
—
Но онъ первый ударилъ!— возразилъ Нелукъ, пока­
зывая свой раненый бокъ и ссадину на черепѣ .
—
Эльвиль!— сказалъ Куркыль въ громѣ, и вся вселен­
ная услышала слово.— Эльвиль! Ты, желавшій пріобрѣсти
власть надъ братьями посредствомъ быстроты бѣга, да будетъ
отнынѣ вся твоя жизнь бѣгствомъ! Ѣ>шь и пей, спи и люби
на бѣгу! Кочуй изъ области въ область! На поворотѣ одной
луны пробѣгай отъ моря до моря!.. Будь проклятъ, Эльвиль!
—
Пускай!— сказалъ олень, упрямо тряхнувъ головой.
—
Эльвиль!— сказалъ Куркыль въ громѣ, и вся вселен­
ная услышала слово.— Ты, первый прорѣзавшій дыру въ
чужой кожѣ, да будетъ твоя сила прахомъ, забудь о разумѣ,
пусть твоя душа отъ рожденія до смерти будетъ однимъ
долгимъ страхомъ! Будь вѣчной добычей тѣхъ, кто слабѣе
и медленнѣе тебя! Будь проклятъ, Эльвиль!..
Олень опять упрямо тряхнулъ головой, и багровая
струя вылилась изъ его горла на землю. — А что будетъ
тому, кто сдѣлалъ это?— спросилъ онъ Куркыля.
—
Ему будетъ хуже!— сказалъ Куркыль.— Нелукъ!— ска ­
залъ Куркыль въ громѣ, и вся вселенная услышала слово.—
Ты съ острыми зубами, которые впервые принесли на землю
убійство, будь ты проклятъ!.. Да будетъ твоя жизнь убій-
ствомъ! ѣш ь , пей и люби, убивая!.. Пусть твое брюхо вѣчно
алчетъ и не знаетъ сытости. Пусть твоей пищей будетъ
только та кровь, которую тебѣ удастся пролитъ! И ты,

20
Рикукъ, соблазнившій весь народъ, да будетъ твое имя
срамомъ! Твое тѣло — пища для твоихъ собственны хъ дѣтей.
Питайся нечистотами! У всѣхъ убивающихъ тщетно проси
милостыню!..
Потомъ Куркыль обратился къ другимъ звѣрямъ и
проклялъ ихъ всѣхъ одного за другимъ. — И ты, Камау, гора-
звѣрь!— сказалъ Куркыль въ громѣ.— Зачѣмъ ты испортилъ
мою ровную землю?— Земля не сдержала меня!— сказалъ
Камау. — Если не сдерж ала,— отвѣтилъ Куркыль,— то
про­
вались сквозь землю, и перестань топтать ея бока.
—
И вы всѣ, ходящіе, ползающіе и летающіе!— сказалъ
Куркыль. - - В ы , пожелавшіе власти надъ братьями, будьте
вы прокляты! Пусть половина изъ васъ живетъ въ вѣчномъ
страхѣ вм ѣст ѣ съ Эльвилемъ и будетъ добычей, а поло ­
вина въ вѣчной алчности съ несытымъ Нелукомъ будетъ
пожирателями мяса.
—
И вы, деревья, вынувшія изъ земли корни и потянув-
шіяся на состязаніе изъ-за власти надъ братьями, будьте
вы прокляты! Пусть три четверти изъ васъ засохнутъ и
станутъ кучами мертвыхъ дровъ, а одна четверть потеряетъ
зеленыя кудри и станетъ плѣшивой и стриженой, какъ об-
лѣзлая тюленья шкура. Живите только тамъ, гдѣ Камау
испортилъ мою землю; на ровной и гладкой землѣ умрите
до одного!..
—
И ты, земля, давшая имъ всѣмъ м ѣсто для бѣга,
будь ты проклята! Пусть твое черное сердце оцѣпен ѣетъ и
станетъ льдомъ и не даетъ дороги внутрь ни красному
червю, ни бурому корню дерева.
—
И ты, море, не шелохнувшееся при видѣ перваго
убійства, будь проклято! Пусть тебѣ никогда не будетъ по­
коя и пусть зимній ледъ, заковывая, не сможетъ заковать
тебя!..

21
Тогда звѣри и черви, деревья, земля и море застонали
и сказали!— Пощади, Куркыль!.. Лучше бы намъ жить по-
прежнему въ вѣчной темнотѣ!..
—
Мое слово одно!— сказалъ Куркыль.— Я проклялъ и
не могу отмѣнить назадъ!..
—
Будь же ты тоже проклятъ!— сказала старая земля. —
Ты самый виноватый, ибо ты уронилъ добычу и раздразнилъ
народъ... Уменьшись, какъ уменьшилось солнце, данное
тобой! Стань меньше толстобрюхаго гуся съ растопыренными
лапами! Пусть бѣлизна твоя сойдетъ съ тебя и упадетъ на
самыхъ презрѣнныхъ, на вѣчно лгущаго Рикука-песца, на
сонливую сову, на вонючаго Амчека-горностая!.. Живи въ
вѣчной алчности, но не знай даже убійства! Жаждая крови,
никогда не пей ея, питайся гніющими остатками, сдѣлай изъ
своего брюха могилу для падали!..
И стало такъ.
Тогда земля обнажилась отъ лѣса и стала тундрой,
солнце сдѣлалось краснымъ и холоднымъ, а мы, деревья,
оплѣшив ѣли и стали рости только тамъ, гдѣ Камау, гора-
звѣрь, бросалъ горы на горы. Звѣри разбѣжались во вс ѣ
стороны. Одни ѣли траву и коренья и жили въ сытости, а
другіе жили въ голодѣ и жаждѣ убійства, проливая кровь
и питались мясомъ. Но небо, видя наготу и позоръ земли,
огорчилось и стало плакать, и плакало семь дней и семь
ночей; слезы его наполнили всѣ рытвины, вырытыя Горою-
звѣремъ, и стали рѣками, собрались въ круглыхъ ямахъ и
стали озерами. И, когда небо перестало плакать, настала
весна, и на землѣ стало весел ѣе, но убійство было и весной.
Въ это время крылатые, улетѣвшіе на полдень, вернулись
назадъ. Они долетѣли до полуденнаго края земли и дости­
гали сшибающихся скалъ на ея порогѣ и вернулись обратно,
И стало такъ.

не найдя ничего. Но дружба ихъ не была разрушена и
большіе лебеди несли на спинахъ маленькихъ зуйковъ,
крылья которыхъ слишкомъ скоро устали. На землѣ была
весна, но когда воды стали мерзнуть, птицы вспомнили свой
прошлогодній путь и опять полетѣли на полдень. Зима
погналась за ними и стала догонять ихъ у порога земли
передъ сшибающимися скалами. Птицы слѣпо ринулись
впередъ и пролетѣли благополучно, но скалы хлопнули
сзади и раздавили всѣхъ усталыхъ и отставшихъ. Тогда
зима испугалась и вернулась назадъ. Съ той поры птицы
каждую осень улетаютъ на полдень къ порогу земли и зима
гонится за ними до самыхъ воротъ и со стыдомъ*' воз­
вращается обратно. Но сшибающіяся скалы хлопаютъ и уби-
ваютъ отставшихъ. Кровь брызгаетъ во всѣ стороны, въ
воздухѣ разносится туча сѣраго пуха, какъ туча снѣга ,
толченое мясо превращается въ грязь на зем лѣ .. .
Разсказъ кончился.
—
A медвѣдь?— спросилъ бурый, поднимаясь на свои
израненныя подошвы.
—
Медвѣдь забился въ берлогу и лежалъ, пока не вер­
нулись птицы,— сказала лиственница.— Тогда только онъ
вышелъ наружу!..
—
И что сдѣлалъ?— спросилъ бурый.
—
Тоже убилъ!— сказала лиственница. — Поймалъ гуся
и съѣлъ его вм ѣст ѣ съ перьями!..
—
Отчего ты не разсказала, какъ медвѣдь сталъ вла­
дыкой тундры?.. — в орчалъ медвѣдь.
—
Я разскажу!— дерзко вмѣшался песецъ.— И сказалъ
Куркыль въ громѣ, — поспѣшно началъ онъ, подражая скри­
пучему голосу старой лиственницы:— вы хот ѣли себ ѣ вла ­
стителя!.. Кто у васъ самый глупый и зъ звѣрей?— И звѣри
сказали:— Бурый!..— У кого нѣтъ хвоста? У кого лапы голы,

23
какъ языкъ? Кто самый неуклюжій, кто обжора, кто спитъ
по нѣсколько лунъ сряду?— И звѣри сказали:— Медвѣдь!
Проклятый!— заревѣлъ бурый. — Иди сюда! Пусть я
тебя убью!..
Мое брюхо будетъ твоей могилой!— посп ѣшно возра-
зилъ песецъ, пародируя слова старухи. Полевые бродяги
способны насмѣхаться надъ самыми священными вещами.
Я тоже хочу убить еще разъ!— ревѣлъ бурый.—
Меня выбралъ Куркыль владыкой тундры! Я не хочу изды­
хать въ снѣгу, какъ охромѣвшій олень!.. Я хочу убить!..
И онъ поднялся на ноги и пошелъ изъ лѣса, не обра­
щая вниманія на кровь, которая вытекала изъ ранъ на
подошвахъ и замерзала на снѣгу. А Рикукъ шелъ сзади въ
двадцати шагахъ и подлизывалъ эти мерзлыя капли.
На другое утро бурый изломалъ еще десятокъ песцовыхъ
ловушекъ, потомъ пересѣкъ въ л ѣсу лыжный слѣдъ и,
свернувъ влѣво, пошелъ по слѣду. Но къ полудню лыжный
слѣ дъ повернулъ вправо и вышелъ на прежнюю дорогу
бураго. На перекресткѣ о бѣ ихъ дорогъ, у одной изъ раз-
рушенныхъ имъ ловушекъ, бурый увидѣлъ челов ѣка, ко­
торый складывалъ бревна вмѣст ѣ и ожесточенно ругался.
Это былъ х озяи н ъ ловушки, вышедшій для ихъ осмотра.
—
Баба!— говорилъ человѣкъ . — Корнеѣдъ, мышеубива-
тель, брать сурка!.. Нравятся теб ѣ рыбьи головки малень-
кія!.. Вотъ у меня большая голова! Приди! Сразу наѣшься!..
Бурый вышелъ на дорогу, пол ѣзъ прямо на человѣка
и сломалъ его, несмотря на копье и ружье. Но поваливъ
свою новую добычу на снѣгъ, бурый уже не имѣлъ силы
освѣжевать ее и разстался съ жизнью, растянувшись на
тепломъ трупѣ .
Рикукъ не отставалъ до конца, но восполь­
зоваться даровщинкой и ему не удалось. По дорогѣ проѣз -
жалъ человѣкъ на собакахъ и, увидѣвъ сл ѣды, спустилъ

24
двухъ быстроногихъ псовъ, которые' немедленно доказали
Рикуку, что собачьи зубы гораздо опаснѣе песцовыхъ.
Что касается компаніи, собравшейся въ лѣсу подъ
деревомъ, то бѣлка Оштаки, просидѣвъ еще двое сутокъ
безъ ѣды, выскочила-таки изъ дупла прямо въ когти совѣ,
куропатка Кабеу въ ту-же ночь попалась подъ зубокъ
двоюродному брату своего бывшаго мужа Рикука, и тотъ не
замедлилъ напиться ея кровью, олень попалъ въ петлю,
протянутую поперекъ его тропы тѣмъ самымъ челов ѣкомъ,
котораго убилъ медвѣдь, горностай Амчекъ засунулъ го­
лову въ черканъ и, несмотря на всю свою ловкость, не
могъ вытащить ее обратно. А старая лиственница стоитъ
на томъ-же м ѣст ѣ, и безсмертная бѣлая сова по прежнему
точитъ объ нее свой клювъ.